Книга Парень лучшей подруги Лисаветы Челищевой рассказывает о девушке по имени Нина, которая столкнулась с трудностями личной жизни и эмоциональными проблемами. Она учится в университете, одновременно работая в отеле с не самой хорошей репутацией, чтобы помочь семье справиться с финансовыми трудностями. Нина переживает панические атаки и ночные кошмары, связанные с прошлым опытом и сложными обстоятельствами.

Сюжет начинается с того, что Нина пытается организовать свою жизнь и справиться с внутренними конфликтами. Главным поворотным моментом становится встреча с Женей — парнем её лучшей подруги, с которым у неё складываются непростые отношения. Женя недавно перенёс операцию и находится в больнице. Он предупреждает Нину, что его состояние может быть нестабильным и требует серьёзного ухода. Несмотря на это, Нина решает поддерживать его и остаётся рядом, показывая готовность принять возможные сложности.

Взаимоотношения между Ниной и Женей развиваются на фоне её личных переживаний, семейных проблем и необходимости принимать важные решения о будущем. Женя проявляет заботу и нежность к Нине, несмотря на свою болезнь и слабость. Он боится стать обузой, но Нина утверждает, что не собирается его покидать. В процессе они оба учатся принимать настоящее и смотреть в будущее, учитывая риски и неопределённость.

Главные конфликты связаны с хроническим заболеванием Жени, финансовыми трудностями Нины и её психологическим состоянием, а также проблемами доверия и поддержки в отношениях. Нина сталкивается с необходимостью выбирать между страхами и желанием быть рядом с близким человеком, который нуждается в помощи. Она меняет место жительства, чтобы жить ближе к природе, что способствует улучшению её состояния.

Книга описывает этапы взросления героини, её борьбу с собственными страхами и принятие ответственности за выбор, который влияет на её жизнь и судьбу близких. В итоге сюжет сосредоточен на решении Нины остаться с Женей, несмотря на возможные трудности и неопределённость будущего. Главная тема касается верности и поддержки в сложных ситуациях, когда человек нуждается в заботе и понимании.

Я стянула волосы в небрежный пучок на макушке, даже не глядя в зеркало. В это утро мысли ворочались лениво, как медузы в балтийской воде, и на что-то более сложное, чем пучок, меня бы не хватило. Впереди была универсистетская рутина, которая навевала тоску похлеще калининградского неба в ноябре. В зеркальном шкафу-купе отражалась девушка, которую я знала досконально, но без особого восторга. Джинсы, простая футболка, на плече — видавшая виды сумка с конспектами. Средний рост, нормальная фигура, волосы до лопаток, глаза цвета волны в пасмурный день. Симпатичная. Но не из тех, кто заставляет парней сворачивать шеи. Скорее из тех, кто создан для уютных вечеров с книжкой, а не для бурных вечеринок. Да и какие вечеринки, когда на носу магистерский диплом по гостиничному делу, а в БФУ им. Канта расслабление студентов совсем не одобряют? Я хлебнула остывший кофе, зажевала бубликом и уставилась в календарь на телефоне. До защиты диплома и, надеюсь, путевки в нормальную жизнь оставалось меньше семи месяцев.

Я проглотила маленькую голубую таблетку успокоительного, схватила ключи от старенького «Фольксвагена» и выскользнула из квартиры. Мама уже уехала на работу в свою турфирму. Она вечно крутилась как белка в колесе, поднимая меня на ноги одна. Отец исчез из нашей жизни, даже не попрощавшись, и я его никогда не видела с пяти лет. Мама была для меня всем: лучшей подругой, надежным плечом в моих приступах паники, моим уютом. И я ненавидела её волновать. Но сегодня взволновала меня она. Вчера вечером она позвонила с работы и сообщила новость, от которой у меня внутри всё сжалось. Он вернулся. Женя Верзилов. Женя донимал меня с тех пор, как я себя помню. Он на четыре года старше, живёт в соседнем районе, в Амалиенау, в одном из этих старых домов или особняков, которые его предки отжали ещё в девяностые. Мы никогда не были друзьями. Он был тем красивым, наглым парнем, который дёргал меня за хвостик в детстве, а в подростковом возрасте превратился в исчадие ада. Вечно пьяный, вечно на взводе, вечно в центре скандала и женского внимания. Потом, года три назад, его сослали — то ли в военное училище под Питером, то ли ещё куда-то, подальше от греха и калининградских тусовок. Мама говорила, что его семья решила, что дисциплина пойдёт ему на пользу. И вот он вернулся. А мы сегодня идём на ужин с его семейством. Моя мама и его мать дружат с института, они как сёстры. У меня просто нет выбора. Пары в университете сегодня тянулись бесконечно. Преподаватель по экономике бубнил что-то про рентабельность, а я смотрела в окно на серые крыши и думала о том, как не хочу его видеть. Женя Верзилов... Я надеялась, что он навсегда останется в моём прошлом, как страшный сон. Закончилась последняя лекция, и я, вместо того чтобы ехать домой, просто сидела в машине на парковке, вцепившись в руль. Нужно было ехать. Пересилить себя. Завести мотор. Я сделала крюк, покружила по городу, проехала мимо Кафедрального собора, но всё же припарковалась у нашего дома на Литовском валу. Маминой машины не было — она ещё на работе. Может, успею придумать отмазку? Мигрень? Плохо с утра? Я влетела в квартиру и, даже не разуваясь, рванула в душ. Вода. Ледяная. Чтобы смыть этот день, чтобы смыть чувство тревоги. Холод обжёг кожу, заставил её покрыться мурашками, дыхание перехватило. Я стояла под струями, пока не начала стучать зубами, чувствуя, как уходит напряжение. Выключив воду, я накинула халат и, оставляя мокрые следы на паркете, прошла в спальню. Дверь в ванную осталась открытой. Я скинула халат, оставшись в тонких белых трусиках и таком же лифчике, и потянулась к полотенцу, чтобы промокнуть волосы. И в этот момент краем глаза уловила движение. От письменного стола отделилась тень. Высокая. Широкая. Моё сердце рухнуло в пятки, а потом забилось где-то в ребрах. — Ты кто?!! — выдохнула я, инстинктивно прикрываясь руками. В полумраке блеснули зубы — он усмехнулся. — А я смотрю, ты не сильно изменилась. Всё так же любишь дома голой ходить, как в пять лет? — Голос низкий, с ленцой. Женя Верзилов шагнул в полосу света, и я наконец смогла его рассмотреть. Три года военного училища сделали своё дело. Передо мной стоял не тот тощий подросток, который дёргал меня за волосы. Это был мужчина. Широкие плечи, мощная шея, острая челюсть, короткий ёжик черных волос. Черная футболка обтягивала рельефную грудь и пресс. Джинсы сидели низко на бёдрах. От него исходила тяжёлая, звериная энергия, от которой воздух в комнате стал душным. Его глаза — серые, темные — неторопливо, с наглой медлительностью прошлись по моей фигуре. По голым плечам, по кружевному лифчику, по плоскому животу, по тонкой полоске трусов. Взгляд задержался на бёдрах, на изгибах, и я почувствовала, как под этим взглядом кожа начинает гореть. — Совсем охренел? — выдавила я, чувствуя, как голос срывается. — Выметайся из моей комнаты! Вместо ответа он шагнул ко мне. Один шаг, второй. Я попятилась и уперлась спиной в край письменного стола. Женя подошёл вплотную, нависая надо мной, как скала. От него пахло терпким мужским парфюмом и табаком, от чего низ живота противно заныл. Боже, как можно так охренительно пахнуть! Черт. — Не трогай меня! И выметайся отсюда!! — Не выметусь, — сказал он тихо, почти ласково. Его ладонь легла мне на голое бедро, чуть выше колена. Пальцы — горячие, шершавые — медленно поползли вверх. — А ты ничего, Нина. Раньше я как-то этого не замечал... Зеленым был. — Руки убрал. Зеленый. — прошипела я, пытаясь оттолкнуть его. Но это было всё равно что пытаться сдвинуть стену. Его пальцы уже добрались до края моих трусиков, поглаживая нежную кожу там, где нога переходит в бедро. — Уберу, — кивнул он, но руку не убрал. Наоборот, надавил сильнее, заставляя меня прогнуться назад, сильнее опереться о столешницу. Вторая его рука легла на мою талию, припечатывая к месту. — Когда налюбуюсь.

— Не надо мной любоваться. Тебе здесь смотреть не на что. — Как это не на что? Все передо мной. И мне все нравится. — Женя!.. — мой голос повысился уже не от раздражения. Его пальцы стали рисовать круги на внутренней стороне моего бедра, подбираясь всё ближе, к самому центру. Там уже всё горело и пульсировало, предательски отзываясь на каждое его прикосновение. — Да? — он наклонился, и его губы коснулись моего уха, от этого мурашки посыпались по всему телу. — Скажи ещё раз, чтобы я ушёл. И я уйду. — Его пальцы неожиданно надавили на то самое место, и я почувствовала, как ткань трусиков вжалась в меня. По телу прошла дичайшая судорога, колени резко подогнулись. — Ну? Чего молчишь? Скажи. Что хочешь, чтобы я ушел. Да? Я не могла сказать ни слова. Язык прилип к нёбу. Меня так давно никто не касался. А он… ещё и такой симпатичный. И эти его сильные руки с выступающими венами. Черт! Он усмехнулся, видя мою реакцию, и я возненавидела его за это. И себя — за то, что моё тело отвечало ему так рьяно, плыло в его руках, таяло, как воск. — То-то же, — прошептал он, и его большая ладонь накрыла мою грудь поверх лифчика. Он сжал её — сильно, почти до боли, так, что аж искры из глаз посыпались. Я вцепилась пальцами в край стола, боясь упасть. — Какая же ты податливая. Я три года об этом думал. Представлял, как прижму тебя вот так… — Ты… ты охренел, — выдохнула я, но это прозвучало крайне неубедительно. — Охренел, — легко согласился он, второй рукой сдвигая мои трусы в сторону. Прохладный воздух коснулся горячей, пульсирующей плоти, и я закусила губу, чтобы не замычать. — Охренел от тебя, как увидел в одном белье. Голую, в этих кружевах, так и охренел. Сама виновата. Его пальцы неожиданно скользнули туда, где было жарко и мокро, и я выгнулась дугой, вцепившись ногтями в его плечо. Глаза защипало от стыда и неожиданного, острого удовольствия. Он гладил меня там, уверенно и нагло, находя самые чувствительные точки, а я кусала губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки. — Какая же ты горячая там, — его голос стал хриплым, в нём появились низкие, вибрирующие нотки. — И все из-за меня. Так сильно нравлюсь? — Заткнись, — простонала я, чувствуя, как внутри закручивается тугой, горячий узел. Ноги дрожали, я почти висела на нём, прижатая спиной к столу. — Заткнись, пожалуйста… — Не нравится? — он нажал сильнее, дразня, но не пересекая черту более глубокого ощущения. Комната перед моими глазами поплыла. — А тело твое говорит совсем другое. Оно хочет меня, в отличие от тебя. Он наклонился и впился губами в мою шею, одновременно сжимая мою грудь и продолжая массирующие движения пальцами внизу. Я почувствовала, как его бугор упирается мне в бедро сквозь джинсы — твёрдый, ощутимо огромный. В голове не осталось ни единой мысли, только белый жар, который разливался по венам. — Хочу тебя, — выдохнул он мне в ухо, покусывая мочку. — Прямо сейчас, здесь, на этом столе, среди твоих дурацких конспектов. Хочу трахнуть тебя так, чтобы ты имя своё забыла. Чтобы только моё имя помнила. Чтобы кричала подо мной, царапала мне спину и умоляла не останавливаться. Его слова, грязные и пошлые, вместо того чтобы отрезвить, завели меня ещё сильнее. Я зарылась в его густые волосы, запрокидывая голову, подставляя свою шею под его жадные, кусающие поцелуи. Узел внизу живота затягивался всё туже, дыхание сбилось, я уже почти летела в пропасть… И в этот момент в кармане его джинсов заорал телефон. Резкая, визгливая мелодия разорвала тишину. Женя замер. На секунду. Потом выругался сквозь зубы, но руку из моих трусиков не убрал. Телефон же продолжал истошно орать. — Не бери, — я услышала свой собственный, чужой голос. Неужели это слетело с моих губ? Женя хрипло рассмеялся, уткнувшись лбом в моё плечо. Он вынул руку и тут же накрыл мою талию, притягивая ближе к себе. — Значит, уже "не бери"? — прошептал он. — Так хочешь продолжения? Телефон наконец-то заткнулся. Но уже через секунду зазвонил снова. Упорно, настойчиво. И этот звонок стал холодным душем. Я вдруг увидела нас со стороны: я — полуголая, растрёпанная, раскинутая на столе, и он, нависающий сверху, с потемневшими от желания глазами. До меня вдруг дошёл весь ужасный абсурд ситуации. — Нет, отпусти меня, — мой голос прозвучал уже твёрже. — Не отпущу. Что будешь делать? — Отпусти, я сказала! — я со всей силы толкнула его в грудь. На этот раз он отшатнулся, скорее от неожиданности, чем от силы толчка. Я выскочила из ловушки его рук, кое-как укрывшись обратно полотенцем, что подобрала с пола. Женя стоял, тяжело дыша, сжимая в руке замолчавший телефон. В джинсах у него всё ещё был виден огромный бугор, от которого у меня перехватило дыхание. — Нина, — начал он, делая шаг ко мне. — Не подходи! — выкрикнула я, пятясь к ванной. Глаза щипало от слёз — злых, постыдных, непонятно каких. — Ты… ты просто… скотина, Верзилов! Я влетела в ванную и с грохотом захлопнула дверь, повернув замок. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол, обхватив голову руками. Тело всё ещё горело, пальцы дрожали, между ног неприятно ныло. Я ненавидела его. Ненавидела себя. За то, что позволила собой овладеть. За то, что в какой-то момент захотела, чтобы он не останавливался. За то, что внутри всё ещё ныло от неутолённого желания. Из-за двери донёсся приглушённый мат, а затем тяжёлые шаги, удаляющиеся прочь. А я сидела на холодном кафеле и пыталась отдышаться, чувствуя, как мой мир перевернулся с ног на голову. И как от этого переворота у меня сладко и больно сжимается всё внутри. Я просидела на полу, кажется, целый час, пока дыхание не выровнялось, а дрожь не утихла в коленях. Но ноги были все ещё ватными. — Нина! — голос мамы разнёсся по квартире, вырывая меня из оцепенения. — Что? — отозвалась я хрипло. — Вылезай! Пора собираться в ресторан! Через полчаса выходим из дома! Я кое-как поднялась, натянула первое попавшееся — джинсы и растянутый свитер — и поплелась на кухню. Мама, уже в красивом платье и с укладкой, окинула меня критическим взглядом, полным материнского ужаса. — Нет, Нина, мы о чем с тобой говорили, а? Мы едем в «Балтийскую резиденцию». Приличное заведение. Там будет вся семья Верзиловых при параде. Тётя Наташа, её муж, Женька, — все. — Мам, я в джинсах отлично… — Нина, — она подошла и мягко, но настойчиво развернула меня обратно. — Иди надень то чёрное платье, которое мне нравится. Твое выходное. И туфли. Спорить с ней было бесполезно. Я тяжело вздохнула, вспоминая насмешливый взгляд Жени. Сразу раскрасневшись от этого, поплелась к себе. Стянула свитер, надела короткое чёрное платье, которое подчёркивало стройные ноги, и чёрные лодочки на шпильке. В зеркале отражалась уже другая девушка. Более взрослая. Более… красивая. Когда я вернулась, мама довольно улыбнулась, кивнув: — Вот это моя дочь! Красавица. Я криво усмехнулась. — Вся в маму. Она рассмеялась, и мы вышли в сырой вечер, навстречу ужину, который грозил стать для меня сущим адом после того, что час назад произошло у меня в спальне.

Я сидел за столом в «Балтийской резиденции», барабаня пальцами по белоснежной скатерти. Ресторан пафосный, с видом на мутную Преголю. Вся эта официальная пара шикарных интерьеров и семейных сборов бесила неимоверно. Мать расстаралась: накрыла поляну в честь моего возвращения, созвала всех, включая троюродных теток, которых я в глаза не видел с первого класса. Отец что-то вещал про курс рубля, другие мужики согласно кивали, цедя коньяк. Моя старшая сестра Лена сидела рядом со своим мужем Игорем, который уже полчаса гипнотизировал взглядом её округлившийся живот. Ну да, Ленка на сносях, вся семья на ушах стоит. Двоюродные братья, мелкие придурки, ржали над мемасами в телефонах, обсуждая очередную популярную игру. А я просто сидел и тупил в окно, на огни набережной. Мысли то и дело сворачивали не туда. К Нине. Три года, блин, прошло. Три года я её не видел. Когда уезжал, она была мелкой пигалицей, тощей, в дурацких брекетах и вечно с книжкой под мышкой. Задротка. Я её дразнил тогда, дергал за хвостик, она постоянно бесилась и кидалась в меня тетрадками. Обычное дело. А сегодня днём... Я зажмурился, прогоняя наваждение. Какого хрена я вообще к ней домой попёрся? А. Вспомнил. Мама ещё утром попросила передать какой-то конверт её маме. Дала мне запасные ключи от их квартиры на всякий. Пригодились. Никто мне не открыл. Я и зашел, не зря же приперся. Дверь в спальню Нины была открыта. Ну, я и завалился в её комнату, как в детстве. Полистал её тетрадки на столе. А потом она вышла из душа. И всё. В голове вырубило свет. Я даже не сразу понял, что это она. Из душа вышла... нет, не Нина. Выплыла женщина. В этих чёртовых тонких кружевах, с мокрыми волосами, разбросанными по голым плечам, с капельками воды на коже... Она стояла ко мне вполоборота, и я видел изгиб её спины, круглую попку, обтянутую белыми трусиками, стройные ноги. У меня тогда дар речи пропал. А потом она повернулась... Сука. У меня до сих пор стояк, как вспомню её лицо в ту секунду, когда она меня заметила. Эти серые глазищи, расширенные от испуга, а потом — от гнева. И то, как она пыталась прикрыться. И её тело... то, что я успел рассмотреть, пока она не заверещала. Оно мерещилось мне весь день потом. И то, как я её трогал... Господи, какая у неё кожа, какая она там горячая и влажная. — Женя, твою дивизию, ты меня вообще слышишь? — Ленка ткнула меня локтем под ребра, вырывая из сладкого плена. — Очнись уже. Я зыркнул на неё. — Не ругайся, ты беременная. — А ты не отключайся, когда отец говорит, — прошипела она. Игорь поглаживал её руку, поглядывая на меня с усмешкой. У моей сестры всегда был такой язык. В приличное общество нас с ней точно не надо было звать. Я ухмыльнулся, переводя взор на стол. Отец действительно смотрел на меня в упор, ожидая ответа. — В аспирантуру уже собрался? — повторил он тоном, не терпящим возражений. — Нет, — отрезал я, чувствуя, как в груди закипает привычное раздражение. Он вздохнул и потер виски. Жест «у меня голова болит из-за тебя, раздолбай», знакомый до оскомины. — Работа у тебя есть, я знаю. Но высшее образование надо бы продолжить... Ты же начинал уже. — Пап, я сейчас получаю больше, чем любой менеджер с аспирантурой. Что мне даст этот диплом? Сраную корочку, которую я положу в стол? — Сраную, потому что ты ей подтереться успеешь? — вклинилась сестра, сразу прыснув со своей же неудачной шутки. За столом воцарилась тишина. — Жень, ты упрямый, как баран, — констатировал отец, но спорить не стал. При людях не хотел скандала. В этот момент в зале раздался цокот каблуков, и я сразу узнал эту походку. Легкую, летящую. Марина Рарина шла к нашему столу, элегантная, как всегда, а за ней, чуть позади... Её дочь. Нина. Я перестал дышать. Объяснить почему — не смогу. На Нине было короткое черное платье, которое открывало ноги — те самые ноги, которые я сегодня гладил. Волосы были уложены волнами, на губах — легкий блеск. Она была нереальная. И она смотрела куда угодно, только не на меня. Впилась взглядом в скатерть, пока её мать здоровалась с моей. Марина Викторовна чмокнула меня в щеку и просияла: — Женечка, возмужал-то как! Красавец какой! Я выдавил улыбку. А сам краем глаза следил за Ниной. Она села напротив и чуть по диагонали. Молодец. Достаточно далеко, чтобы я мог её рассматривать, не привлекая внимания. Она теребила салфетку, неслышно хрустела пальцами — привычка детства, от которой я её когда-то отучал. Сломаешь, мол, кости. А сейчас этот звук отдавался где-то в паху. — Нина, милая, а ты куда поступила в магистратуру? — спросила мама, когда официанты разнесли закуски. — Марина говорила, ты на высший балл идешь там, да? Нина подняла глаза, и на секунду наши взгляды пересеклись. На её лице отразилось много чего — гнев, смущение, желание провалиться сквозь землю. А потом она перевела взгляд на мою мать. — Я сейчас в БФУ, на лингвистике, — ответила она ровно. — А потом, может, в Питер поеду работать в турфирме. — Молодец, умница, — мама согласно закивала. — Для этого же надо быть умной? — ляпнул я, не подумав. За столом повисло молчание. Ленка уставилась на меня, как на идиота. Игорь хмыкнул в кулак. А Нина медленно повернула голову и вперила в меня взгляд, полный ледяного презрения. — Нужно ещё эмоциональным интеллектом обладать, — отчеканила она. — Не знаю, как у тебя с этим после военки, но вроде там учат не только по стойке смирно стоять. Или ты, как всегда, прогуливал? Ленка рядом прыснула. Я тоже нехотя усмехнулся, чувствуя, как внутри что-то загорается азартом. Черт, как же я соскучился по её огрызалкам! — А ты стала острее на язык. Где так наточила-то его? Тренируешься ко взрослой жизни? — прокомментировал я, и тут же её щеки вспыхнули алым. — Нет, — процедила она, вонзаясь вилкой в салат. Остаток ужина прошел под аккомпанемент семейной болтовни, но я почти не слушал. Следил за ней. Как она ест — маленькими кусочками, как нервно облизывает губы, как поправляет выбившуюся прядь. Как её грудь вздымается под тканью платья. Та самая грудь, которую я сегодня сжимал. Вспоминать это сейчас при всех было сущей пыткой. Джинсы снова стали тесны, и я проклинал себя за то, что не могу контролировать свою долбаную реакцию. Когда ужин закончился и все потянулись к выходу, я поймал себя на том, что не хочу, чтобы она уходила. На улице было холодно, ветер с реки хорошо пробирал. Нина вышла в одном платье, передернула плечами, и я буквально увидел, как мурашки побежали по её плечам. У меня зачесались руки накинуть на неё свою куртку, прижать к себе, согреть. Но я не мог. Потому что тогда пришлось бы объяснять, почему меня так волнует её комфорт. — Женя, как же я рада, что ты вернулся к нам! — Марина Викторовна обняла меня, оставляя шлейф приторных духов у моего носа. — Поджарый такой стал, не кормили там вас, что ли? Приходи к нам, я тебя откормлю! — Обязательно приду, — пообещал я, лениво ухмыльнувшись. Марина Викторовна отстранилась и поманила Нину к нам ближе. — Нина, попрощайся. — Мам, — зашипела она, но её мама была непреклонна. Нина подошла ко мне, застыв на расстоянии вытянутой руки. Её глаза метали молнии, но я видел, как дрожат её ресницы. Как пульсирует жилка на шее. Она боялась меня. Или злилась? Или... возбуждалась? Так же, как я. — Пока, — бросила она, резко разворачиваясь на каблуках. Волосы взметнулись, открывая нежную шею, и платье на секунду обтянуло её задницу так, что у меня свело скулы. — До скорой встречи! — крикнул я вслед, не удержавшись. Она что-то пробормотала сквозь зубы и практически залетела в машину, громко хлопнув дверью. Я усмехнулся, глядя, как машина трогается и исчезает в потоке огней на Литовском валу. — Ах, прямо как в старые добрые, — заметил отец, выходя следом. — В смысле? — Ну, ты её дразнишь, потому что она тебе нравится, — встряла Ленка, хитро щурясь. — Только раньше ты за косички её дёргал, а теперь, видать, за другое место хочешь подёргать? — Господи, Лен, — выдохнул я, закатывая глаза. — Эта девчонка меня не волнует. Весело просто на рабочие кнопки терпения жать. — Ага, расскажи это кому-нибудь другому, — хмыкнула сестра, и Игорь увлёк её к машине, бросив на меня понимающий взгляд. Я махнул родителям, сел на свой мотоцикл и вырулил на набережную. Вместо того чтобы ехать к друзьям, как обещал им, я просто гоняю по ночному городу. Мимо Кафедрального собора, через остров, по старым улочкам Амалиенау. Ветер выдувает из головы все дурные мысли, но перед глазами всё равно стоит она. Черт… Что со мной происходит? Три года назад я уезжал отсюда отмороженным подростком, которому было плевать на всё, кроме бухла и тусовок. Но вернулся — и единственное, о чём теперь могу думать, это о девчонке, которую знаю с пелёнок. О девчонке, которую облапал сегодня в её же комнате, как последний извращенец. Но она хотела меня. Я это чувствовал. Видел в её глазах, слышал в её прерывистом дыхании, чувствовал кожей, как она млеет под моими пальцами. Чёрт, да она была мокрая уже через несколько секунд, готовая для меня. Ещё немного, и я бы трахнул её прямо на том столе, среди её конспектов. Я затормозил у старого форта, заглушил мотор и просто сидел там, глядя на тёмную воду. В кармане завибрировал телефон — мама, наверное, волнуется. Но я не ответил. Я думал о том, что будет дальше. Мы неизбежно будем сталкиваться — семьи дружат, праздники общие. И как мне теперь смотреть на неё? Как прикасаться к ней за ужином, передавая блюда, и не вспоминать вкус её кожи? Как не хотеть сорвать с неё это чёрное платье прямо за столом, при всех? Я завёл мотор и рванул домой, в родительский дом. Моя комната была отдельным входом, со стороны сада, и это спасало. Я рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Стояк никуда не делся, наоборот, только усилился от очередных мыслей о ней. Я расстегнул джинсы, сжал член в кулаке и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова была она. Выходит из душа, мокрая, в одних кружевах. Как я прижимаю её к столу, как трогаю там, внизу, как она стонет и выгибается. «Не бери трубку», — прошептала она тогда. Если бы не этот звонок... Сука. Я кончил быстро, только представив, что вхожу в неё, чувствую, как туго и горячо её сжимает изнутри. Выдохнул, открыл глаза, глядя в тёмный потолок. Стало только хуже. Я хочу её. Хочу до скрежета зубов, до зуда в паху. И плевать, что она практически мне как сестра. Плевать, что её мама меня убьёт. Плевать, что я когда-то спал с её лучшей подругой. Нина Рарина станет моей. И я сделаю всё, чтобы она сама пришла к этому. Потому что то, что было сегодня — только начало. И она тоже это знает. Я видел это в её глазах.

Прошла неделя. Целая неделя с того дурацкого ужина, и, к моему глубочайшему облегчению, Женю Верзилова я не видела больше ни разу. Я даже начала надеяться, что тот кошмар в моей комнате мне просто приснился. Но тело, предательница, помнило всё: прикосновения, жар его рук на моих бедрах, этот низкий голос. По ночам я ворочалась, а перед глазами вставали его потемневшие глаза и то, как он сказал: «Я три года об этом думал». Соврал, конечно. Сегодня была суббота, и я отчаянно нуждалась в том, чтобы выкинуть все это из головы и развеяться. Лера, моя лучшая и, по сути, единственная близкая подруга, была для этого идеальным способом. Леггинсы и старый растянутый свитер — любимый гардероб на выходные. Мы планировали просто зависнуть у неё: смотреть дурацкие ужастики, есть всякие вредности и обсуждать всё подряд. Никаких нарядов, никаких каблуков, никаких парней. Лера живёт в огромном частном доме в районе улицы Лесной. Это не рядом со мной — на машине минут пятнадцать. Её семья, можно сказать, элита местного масштаба, но Лера, в отличие от многих, совсем не зазналась. Иначе бы не дружила со мной. Мы дружим с первого курса бакалавриата. В первый же день у меня там случилась дикая паническая атака, а Лера просто села рядом и начала рассказывать какую-то смешную историю про своего кота. С тех пор мы были с ней неразлучны. Мы полные противоположности: она высокая, под метр восемьдесят пять, жгучая брюнетка с огромными карими глазами, вечно в центре внимания. Я — светленькая, ниже её на голову, домоседка, предпочитающая книги всем гулянкам. У Леры всегда была куча друзей, но почему-то именно меня она выбрала своей самой-самой. — Ну ты где там, Нин? — заорала Лера в трубку, стоило мне ответить. — Я тут уже с голоду помираю и от скуки вою! — Выезжаю, выезжаю, — засмеялась я, хватая ключи от своего старенького «Фольксвагена». У её дома я припарковалась прямо у ворот. У них тут солидный коттедж в стиле шале, с большим участком. Лера — младшая из пяти своих братьев. Трое уже разъехались, но дома живут Дима и Рома, близнецы. Дима — тот ещё персонаж: симпатичный, высокий, с такими же, как у Леры, карими глазами и вечной дурацкой ухмылкой. Ко мне он всегда относился с какой-то братской нежностью. А Рома... ну, Рома вечно где-то тусит и появляется дома только когда нужно поесть или поспать. Я вошла без стука, как к себе домой. — Лер, я приехала! — прокричала я в прихожей. Сверху раздался грохот, и Лера кубарем скатилась по лестнице. На ней были смешные пижамные штаны с корги и растянутая футболка. — Ты не представляешь, что я нашла! — завопила она, подпрыгивая на месте. Лера вообще редко бывает спокойной, будто у неё внутри батарейка «Энерджайзер». — Что? — послушно спросила я, проходя за ней в гостиную. Там уже был разложен огромный диван, а на журнальном столике громоздились пакеты с чипсами, сухариками и шоколадками. На огромной плазме горела заставка «Сумерек». — Мы будем пересматривать первый фильм! — радостно провозгласила подруга. — Лучший осенний фильм на свете! Я твой плед уже принесла. — Лучший, — согласилась я, чувствуя, как напряжение отпускает. Мы устроились на диване. Лера включила фильм, и мы с головой ушли в мир вампиров и наивной романтики. Я закинула ноги на журнальный столик, Лера — на меня. Мы орали чайками на каждую смешную реплику (а там их было несчетное количество), грызли сухарики и комментировали события так, будто сидели в режиссёрском кресле. Внезапно входная дверь с грохотом распахнулась, и в дом ворвались мужские голоса. Кто-то громко ржал, кто-то спорил. — Нина! — раздался знакомый голос Димы. Я обернулась. Он стоял в дверях гостиной, лыбясь во все тридцать два зуба. — Привет, Дим, — улыбнулась я в ответ. — Иди сюда, красотка! — он раскинул руки и двинулся ко мне. Я поднялась с дивана и повисла у него на шее. Он закружил меня вокруг себя, как в детстве. — Че происходит? — раздался вдруг глубокий, знакомый голос, от которого у меня внутри всё похолодело и одновременно сжалось от ужаса. Дима аккуратно поставил меня на пол, и я, всё ещё держась за его руку, чтобы унять головокружение, подняла глаза. В дверях, за спиной Димы, стоял Женя Верзилов. Чёрная толстовка, джинсы, взгляд из-под нахмуренных бровей — тяжёлый, прожигающий. Он смотрел на мою руку, лежащую на руке Димы. — Жень, ты знаешь Нину? — удивился Дима, не чувствуя подвоха. — Знаю, — отрезал он. Его глаза наконец встретились с моими. — Привет, Рарина. В груди вспыхнула злость. Рарина. Я всегда просила его не называть меня по фамилии. Слышать свою фамилию — фобия после школы. — Привет, — выдавила я, отдёргивая руку от Димы и делая шаг назад, к дивану, к Лере, к нашему комфортному фильму. — Ну что, скучали тут без нас? — Дима, ничего не замечая, плюхнулся на диван слева от меня, продолжая лыбиться. — Не думаю. Посмотри сколько у них тут интересного, — усмехнулся Женя и, к моему ужасу, сел справа от меня, практически вплотную. — Так, народ, — скомандовала Лера, на секунду оторвавшись от экрана. — Если уж все пришли, давайте по-человечески. — Она схватила огромный плед, который лежал на спинке дивана, и с размаху накрыла им всех нас. — Чтоб тепло было. Не дёргайтесь. Сюда из прихожей дует, поэтому не жалуемся. Под пледом стало странно и как-то... интимно. Я тут же вжалась в подушку спиной, пытаясь создать дистанцию между мной и Женей, но куда там. Он, как ни в чём не бывало, потянулся под пледом и положил свою тяжёлую ладонь мне на бедро. По коже тут же побежали очумевшие мурашки. Лера, увлечённая фильмом, ничего не заметила. Дима тоже смотрел на экран. — Руку убрал, — прошипела я максимально тихо, дёрнув ногой, чтобы сбросить его ладонь. — Потерпишь, — усмехнулся он одними губами, и в глазах сверкнул знакомый опасный вызов. Он не убрал руку, наоборот, пальцы чуть сжались на моём бедре, поглаживая кожу через ткань леггинсов. Я застыла в ступоре. Под пледом этого никто не видел. Лера хохотала над очередной глупостью Беллы, Дима отпускал смешные комментарии. А я сидела, боясь пошевелиться, потому что пальцы Жени выписывали круги на моей ноге, подбираясь всё выше. — Зачем ты это делаешь? — тихонько выдохнула я, косясь на него. — А ты зачем к Диме на шею вешаешься? — вопросом на вопрос ответил он, и его губы почти коснулись моего виска. По спине пробежала приятная дрожь. — Что у вас с ним? — А тебе какое дело? — выдохнула я, поворачивая голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Идиотка. Он был слишком близко. Мои губы буквально скользнули по его щеке. Я дёрнулась, но Женя мгновенно перехватил меня за талию под тем же проклятым пледом, припечатывая к себе. — Потому что ты слишком невинна для него, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. Мне стало нехорошо. В его глазах плясали настоящие черти. Невинна? Я почувствовала, как краска заливает щёки. Он что, издевается? После того, что было в моей комнате, говорить мне о невинности? — Второй фильм будем смотреть? — Дима, кажется, вообще не заметил нашей возни под пледом. Он с интересом пялился в телек. — Да, — жуя чипсы, ответила Лера. — Класс, — кивнул Дима. И тут произошло нечто непостижимое. Дима потянулся под одеялом и тоже положил руку мне на бедро, чуть выше колена. Я чуть не вскрикнула, жутко покраснев при этом. Хватаю воздух ртом и невольно привлекаю внимание Жени. Он кидает на меня резкий взгляд и сжимает челюсть. И в ту же секунду его рука под пледом резко перехватывает руку Димы и буквально отшвыривает её в сторону. Одновременно Женя дёрнул меня за талию, пересаживая так, что я оказалась плотно прижата к его боку, а между мной и Димой теперь был его корпус. — Руки свои убрал, Димон, — лениво, но с убийственным подтекстом бросил Женя. Громко, уже не скрываясь. Дима удивлённо вскинул брови, но спорить не стал, только усмехнулся и переключил внимание на экран. Я посмотрела на Женю снизу вверх. В его взгляде, когда он смотрел на Диму, мелькнуло что-то очень опасное. Очень. Чего он вообще добивается этим?.. Я попыталась отодвинуться, но его рука на моей талии под пледом превратилась в железный обруч. Успокаиваюсь, замирая и он, вроде, ослабляет хватку. — Ты кончил? — вырвалось у меня шёпотом, полным раздражения и непонятного мне самой ожидания. Я имела в виду, конечно, его выходку. Но прозвучало это с двойным смыслом… Ужасно. Он медленно перевёл на меня взгляд. Глаза потемнели, стали почти серыми, как море в шторм. — Замолчи и смотри уже фильм, — так же тихо, но веско ответил Женя. И руку не убрал. Я хотела было огрызнуться, но в этот момент Лера, на секунду оторвавшись от экрана, толкнула меня в бок. — Нин, пойдём, поможешь мне на кухне. Ещё чего принести, — она многозначительно повела бровью в сторону Жени. Я с радостью выскользнула из захвата Верзилова, откинула плед и пошла за Лерой на кухню. — Ну и чего он к тебе так приклеился? — зашипела она, как только мы зашли. — Верзилов. Я думала, вы друг друга терпеть не можете. Он тебя же в детстве задолбал ещё. — Наверное, пытается окончательно задолбать, — пробормотала я, принимаясь рыться в пакетах. — Нин, — Лера вдруг стала серьёзной. Она взяла меня за руку, заставляя посмотреть на неё. — Ты только не бери в голову, ладно? Но я должна тебе сказать кое-что. По-дружески. — Что? — насторожилась я. — Ты знаешь, что мы с Женей... ну, типа... года три назад, перед тем как он уехал в свое это училище, у нас была интрижка. — Она замялась. — Мы не встречались, просто... ну, ты понимаешь. По пьяни, на тусовках. Он был первым, с кем у меня было это... Дура я, что упустила его тогда, конечно. У меня внутри всё похолодело. Нет, я знала, что Женя тот ещё бабник. Знала, что Лера тусуется со всеми подряд. Но чтобы они... Господи. Это было дико. И почему-то неприятно. Очень неприятно. До боли в животе. — И что? — спросила я как можно равнодушнее, хотя пальцы сами собой сжались в кулаки. — А то, что он теперь вернулся, — подруга заговорщицки понизила голос. — И я думаю... ну, может, попробовать снова? Он так возмужал, просто зверь! Я ему сегодня в вотсап написала: «С возвращением!». Хочу его вниманием зацепить. Понимаешь, у нас тогда как-то само собой сошло на нет, он уехал, а сейчас... Вдруг получится? По-настоящему. Я по нему очень скучала. Она мечтательно закатила глаза, а меня будто окатили ледяной водой. Лера и Женя. Женя и Лера. Картинка в голове сложилась мгновенно, и от неё стало тошно. Я вспомнила его руки на своём теле, его шёпот: «Хочу тебя». А он, получается, хотел и мою лучшую подружку тоже. И не просто хотел, а был с ней. Регулярно. Три года назад, конечно. Но разве это меняет дело? — Нин? Ты чего? — Лера удивлённо посмотрела на меня. — А? Всё нормально, — я выдавила улыбку, которая, наверное, была похожа на оскал. — Конечно, пробуй. Почему нет? Он же... свободный парень. — Вот и я так думаю, — Лера просияла. — Только ты ему не говори ничего, ладно? Это пока секрет. Я его сегодня тут окручу, если получится. Сделаю так, чтоб проводил меня. — Куда? Ты же уже дома. — Ну, блин, Нин. Не тупи. Она подмигнула и схватила поднос с закусками. А я стояла посреди кухни, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Ревность?.. Я ревновала Женю Верзилова к собственной лучшей подруге? Нет… От этого хотелось провалиться сквозь землю. Когда мы вернулись в гостиную, я села на диван, но уже не рядом с Женей, а на самый край, поближе к Лере, и не стала натягивать край пледа на себя. Женя посмотрел на меня, прищурившись, но ничего не сказал. Только Лера, усевшись, бросила на него откровенно призывный взгляд и кокетливо поправила волосы. Женя, кажется, даже не заметил. Он был занят. Сверлил взглядом мой профиль. А я смотрела в телевизор, на бледного Эдварда Каллена, и ничего не видела. В груди разрасталась пустота. Мне было паршиво. И я злилась на себя за то, что мне было паршиво из-за него. Из-за этого наглого, самоуверенного верзилы, который сегодня уйдёт отсюда с моей лучшей подругой. Как уже уходил с ней три года назад.

Я пристально наблюдал за Ниной. Мы сидели на этом дурацком диване уже, наверное, часа три. В телеке шла третья часть фильма, Лера с Димой давно вырубились. Эти двое накидались пива так, что теперь дрыхли без задних ног на огромном меховом ковре перед теликом, прихватив подушки. Дима по-свойски устроил голову на пузе у Леры, и они оба дышали ровно и глубоко. А Нина… Нина сидела рядом, натянув плед до подбородка, и делала вид, что её дико интересует, как там Эдвард сверкает одним местом на солнце. Но я видел, что это лишь прикрытие. Она слишком напряжена. Слишком часто дышит. Я сидел вплотную к ней. Успел придвинуться, когда вернулся после перекура. Чувствовал тепло её бедра даже сквозь джинсы. В голове шумело, но не от алкоголя — я почти не пил сегодня, был за рулём мотоцикла. В голове шумело от неё. От её запаха. От того, как вздымалась её грудь под этим дурацким растянутым свитером. Я придвинулся ещё ближе. Она дёрнулась, но бежать было некуда — с другой стороны диван кончался. — Чего тебе? — прошипела она, не поворачивая головы. Голос тихий, чтобы не разбудить тех, на ковре. — Скучно, — лениво протянул я, наклоняясь к её уху. — Фильм надоел. — Иди поспи. Вон место есть. — Она мотнула головой в сторону кресла. — Не хочу. Хочу с тобой сидеть. Я положил руку на спинку дивана позади неё. Чисто символически. Пока. Она повела плечом, пытаясь сбросить несуществующее прикосновение. — Верзилов, отвали. Серьёзно. Я устала. — А чего не спишь тогда? — Не могу. Ты мешаешь. — Чем это? — Тем, что ты сидишь и дышишь мне в ухо. Я усмехнулся. Злая — значит, не всё равно. Это хорошо. — …Нина, — позвал я тихо. — Что? — Повернись. — Нет. Я вздохнул и нагло, медленно провёл пальцем по её плечу, по ключице, которые выглядывали из-за выреза свитера. Она дёрнулась, как от удара током, и резко повернула голову. Её глаза сверкнули в полумраке. — Ты охренел? — зашипела она. — Руку убрал! — А то что? — мне было дико весело. — Закричишь? Разбудишь свою подружку? Им будет очень интересно узнать, почему я тебя трогаю. — А почему ты меня трогаешь? — выпалила она и тут же прикусила губу, поняв, что попалась. Я наклонился ещё ближе. Её губы были в паре сантиметров от моих. — Потому что хочу. И буду трогать. Пока ты этого сама не захочешь. — Этого никогда не случится. — Поспорим? — Иди ты. Она попыталась отодвинуться, вжаться в подушку, но я не дал — моя рука на спинке дивана оказалась у неё на плече, придерживая. — Пусти, — выдохнула она. — Не пущу. — Женя, блин… — в её голосе появилось отчаянное придыхание. — Не прикасайся ко мне. Я серьёзно, закричу. Я посмотрел на спящих на ковре. Дима всхрапнул и перевернулся на другой бок. Лера что-то пробормотала во сне. — Хорошо, — кивнул я, и она выдохнула с облегчением. Зря. Я откинулся на спинку дивана и, не сводя с неё взгляда, медленно расстегнул джинсы. Её глаза расширились, когда она поняла, что я делаю. Я приспустил джинсы ровно настолько, чтобы стало видно. Там уже всё стояло колом, от одного её вида, от её запаха, от того, как она кусала эти свои красивые губы. Нина замерла. Смотрела на меня, на мои руки, на то, как я, не торопясь, сжал себя через ткань боксеров. Медленно провёл рукой сверху вниз, сминая, чувствуя, как пульсирует под пальцами. Я смотрел на неё в упор и видел, как расширяются её зрачки, как сбивается дыхание. — Ты… что делаешь? — выдохнула она одними губами. — Сказал же. То, что хочу, — ответил я так же тихо. — А ты смотришь. Значит, тоже этого хочешь. — Ничего я не хочу, — прошипела она, но взгляд не отвела. Смотрела как завороженная. — Хочешь. Иначе не была бы такой мокрой сейчас. Её щёки вспыхнули алым даже в полумраке комнаты. — Заткнись! Я не мокрая! — Тогда докажи, — усмехнулся я. — Не словами. Просто покажи мне. — Что показать? — Что ты чувствуешь, когда смотришь на меня. Она дёрнулась, попыталась встать, но я свободной рукой схватил её за запястье. Не сильно, но достаточно, чтобы удержать. — Не хочешь доказывать? Значит, врунья, — я наклонился к самому её уху. — Ладно. Тогда я разбужу ребят. Покажу им, до какого состояния меня довела их подружка. Дима, думаю, оценит. Он тебя сегодня целый вечер глазами раздевал. — Ты… — выдохнула она, дёргая руку. — Шантажист фигов! — А то, — легко согласился я. — Ну давай, принцесса. Покажи мне. Не надо ничего делать руками. Просто смотри на меня. И дыши. Я хочу видеть, как ты таешь. Я выпустил её запястье и откинулся на спинку, продолжая медленно поглаживать себя. Она сидела, не двигаясь, но я видел, как поднимается и опускается её грудь. Как дрожат её ресницы. — Ты красивая, — сказал я тихо. — Самая красивая из всех, кого я видел. И ты хочешь меня. Она закусила губу, пытаясь сдержать дыхание, но оно срывалось, становилось прерывистым. Её глаза блестели в темноте. — Нина, — прошептал я. — Закрой глаза. Она послушалась. Как завороженная. Умница. — Представь, что я тебя трогаю. Мои руки на твоих бедрах. Мои губы на твоей шее. Я смотрел на неё, не отрываясь, и видел, как её рука дрогнула. Медленно, словно преодолевая невидимую преграду, она опустила пальцы под плед. Я не видел, что именно она делала там, но видел главное — как изменилось её лицо. Как приоткрылись губы, как дрогнули ресницы, как по щекам разлился неровный румянец. — Да, — прошептал я, не отводя взгляда. — Вот так. Чувствуешь, как хорошо? Как тепло разливается внутри? Она прикусила губу, пытаясь сдержать дыхание, но оно срывалось, становилось прерывистым. Её грудь поднималась и опускалась всё быстрее, и я знал — это не от страха. Это от того, что она делала там, под пледом, для себя. И из-за меня. — Ты просто умница. Представь, как я прижимаю тебя к себе, как сжимаю твои бедра. Она застонала. Тихо, сдавленно, но я услышал. Её пальцы под пледом задвигались быстрее, ритмичнее, и я видел, как напряглись мышцы её бёдер, как она подалась вперёд, навстречу собственным рукам. — Да, малышка. Не останавливайся. Я хочу видеть, как ты кончаешь. Как твоё тело выгибается от удовольствия. Ты заслуживаешь этого. Её дыхание сбилось окончательно. Она зажмурилась, запрокинула голову, выдыхая. Губы приоткрылись в беззвучном крике, пальцы вцепились в плед, и я понял — всё. — Женя… — Да? — Я не могу так… — Можешь. Просто дыши. Просто будь здесь. Со мной. Я смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. На то, как разглаживается её лицо, как расслабляются плечи, как она прикусывает распухшую губу. Это было охрененно красиво. Когда она приоткрыла глаза, в них стояли слёзы. Не от боли — от накативших эмоций. Она смотрела на меня растерянно, испуганно. — Теперь иди спать, принцесса, — выдохнул я хрипло, чувствуя, что ещё минута — и я сорвусь. — Иди, пока я не передумал. Она сидела, тяжело дыша. Смотрела на меня. А потом резко встала и, спотыкаясь, почти побежала в сторону коридора, где были спальни. Я слышал, как хлопнула дверь. А потом — тишина. Я сидел и смотрел в потолок, пытаясь успокоиться и свести скулы от дикого, неутолённого желания. Нина Рарина. Чёрт бы тебя побрал. Ты даже не представляешь, во что ввязалась.

Я влетела в гостевую спальню и с силой захлопнула дверь. Руки тряслись так, что я едва попала пальцем в выключатель. Зажгла тусклый ночник у кровати и прислонилась спиной к двери, пытаясь отдышаться. Сердце неистово билось в горле. Между ног всё горело, ноги были ватными. Я опустила взгляд на свою руку — ту самую, которой только что трогала себя, — и меня передёрнуло. Я до сих пор чувствовала его темный взгляд на себе. — Господи, — прошептала я, зажмурившись. — Что я творю?.. Лера. Перед глазами встало счастливое лицо подруги, когда она говорила про Женю на кухне. «Я его сегодня окручу». А я там, в одной с ней комнате, позволила этому придурку вытворять со мной такое. Предательница. Я отлепилась от двери и, шатаясь, побрела в маленькую ванную, смежную со спальней. Там, не зажигая света, сунула лицо под холодную воду. Ледяные струи стекали по щекам, затекали за шиворот, но жар внутри никак не унимался. Я выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало. Из полумрака на меня смотрела растрёпанная, раскрасневшаяся девчонка с дикими глазами и припухшими губами. Я кусала их, чтобы не застонать, пока он… пока он смотрел, как я трогаю себя. — Дура, — выдохнула я. — Какая же я дура. Я стянула с себя свитер, джинсы, бросила их на стул. Осталась в лифчике и трусиках. Они были влажные. Я стянула и их, наскоро обтёрлась полотенцем, пытаясь стереть с себя его присутствие, его запах, его взгляд. Натянула чистые сухие трусики из сумки, надела длинную футболку, в которой обычно спала. В комнате было немного душно. Я подошла к окну, отдёрнула штору. За окном — ночь, сырая и тёмная. Где-то вдалеке светились окна соседних коттеджей, шумели верхушки старых сосен. Я приоткрыла окно и прижалась лбом к холодному стеклу и стояла так, пока дыхание не выровнялось. Потом задернула штору, выключила ночник и нырнула под одеяло. В комнате стало темно и тихо. Слышно было только, как за стеной тикают старинные часы. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась убедить себя, что всё это было ошибкой, просто помутнением рассудка. Что завтра утром я проснусь, и всё будет по-прежнему. Лера будет строить глазки Верзилову, а он, может быть, даже клюнет, и это будет правильно, потому что они подходят друг другу — оба красивые, оба из одной тусовки. А я останусь в стороне. И так будет лучше. Для всех. Я наконец закрыла глаза. Веки тяжелели, тело наливалось усталостью после этого безумного вечера. Я уже почти провалилась в сон, когда услышала щелчок. Щелчок дверной ручки. Я распахнула глаза. В темноте было ничего не видно, но я поняла — дверь открывается. Медленно, бесшумно. Я вся похолодела. Забыла закрыться на ключ! Я же никогда не закрывалась здесь, в доме Леры, всегда чувствовала себя в безопасности. А сейчас… Дверь приоткрылась, и в проёме возник тёмный силуэт. Широкие плечи, мощная фигура. Я узнала бы эту фигуру из тысячи. — Ты? — выдохнула я, садясь на кровати и натягивая одеяло до подбородка. — Ты что тут забыл??? — Тебя. Верзилов вошёл, прикрыл за собой дверь и повернул ключ в замке. Я нервно сглотнула от этого финального звука. — Выметайся из моей комнаты, — прошипела я, хотя голос предательски сорвался. — Не выметусь, — ответил он тихо, делая шаг ко мне. В темноте я не видела его лица, только слышала его дыхание и чувствовала его присутствие — тяжёлое, заполняющее всю комнату. — Женя, не надо, — страдальчески прошептала я. — Пожалуйста. Уходи. Пока Лера… она же… — Что Лера? — он подошёл к кровати и сел на край, прямо рядом со мной. Матрас прогнулся под его весом. — Она спит. Её братец тоже. Никто здесь нас не услышит. — Но это неправильно, — я вжалась в спинку кровати. — Она моя лучшая подруга. Она хочет быть с тобой. Она мне сама сказала. — А я хочу быть с тобой, — его голос прозвучал так просто, будто это было самым логичным выводом. Почему-то от этого признания у меня ещё больше помутнело в голове. Странное тепло разлилось в груди, заставляя меня краснеть. Хорошо, что он не видел этого в темноте. — Ты не можешь хотеть быть со мной, Верзилов. Ты просто… просто хочешь меня использовать, как и всех остальных своих подружек. — Не как всех, — он качнул головой, и даже в темноте я почувствовала его взгляд. — Нина, я три года о тебе думал. Не о Лере, не о других. Только о тебе. — Врёшь, — выдохнула я. — Ты даже не замечал меня, пока не вернулся. А теперь… просто используешь. — Использую? — он усмехнулся. — А кто на диване пальцы себе в трусы добровольно запускал под моим взглядом? Кто стонал, когда я сказал представить, что это я? Я закусила губу, чувствуя, как краска заливает щёки. Воспоминания накрыли с головой. — Ты меня заставил, — прошептала я. — Шантажом. — Ты сама этого хотела. И сейчас хочешь. Иначе бы давно закричала. Он протянул руку и нащупал в темноте моё лицо. Пальцы скользнули по щеке, по губам. Я дёрнулась, но не отстранилась. — У тебя губы горячие, — сказал он хрипло. — И пахнет от тебя так, что у меня крышу сносит. Ты чувствуешь, что со мной делаешь? — Ничего я не делаю, — выдохнула я ему в пальцы. — Делаешь. Ещё как. Одним лишь своим нахождением рядом. Он убрал руку, и я услышала, как он возится с джинсами. Щелчок пряжки, шорох ткани. Моё сердце пропустило удар и лихорадочно зашлось. — Не надо, Жень, — прошептала я. — Пожалуйста. — Надо. Мне надо. Он взял мою руку и потянул к себе. Я сопротивлялась, но он был сильнее. Мои пальцы коснулись горячей, мягкой кожи, и я ахнула. Его достоинство. Я тут же попыталась отдернуть пальцы, но он не отпустил, снова прижал мою ладонь к себе. — Потрогай меня, — тихо попросил он. Не приказал, а именно попросил. — Просто потрогай. Хочу почувствовать твои руки на себе. Большего не попрошу. Обещаю. — Жень… — Пожалуйста, Нин. Это «пожалуйста» сломало во мне что-то. Я сама не поняла, как мои пальцы опустились на его член и слегка сжались на нём, как я провела по его длине, чувствуя, какой он горячий и твёрдый. Женя зашипел сквозь зубы и откинул голову. — Да, — выдохнул он. — Вот так. Умничка моя. Я водила рукой, неумело, но он направлял, показывал, как ему нравится. Я чувствовала, как нарастает его возбуждение, как он пульсирует под моей ладонью, как напряглись мышцы его живота. И это пьянило меня сильнее любого алкоголя. Я смотрела на его силуэт в темноте, слушала его прерывистое дыхание и чувствовала себя такой… могущественной? Желанной? Я стала водить рукой чуть быстрее, чувствуя, как головка становится влажной. Он застонал — глухо, сдавленно, и этот звук поразил меня током прямо между ног. — Нина… — прохрипел он. — Ещё немного… Я сжала его крепче, ускорилась, чувствуя, как он уже на грани. Ещё минута — и он кончит мне в руку, я это понимала, и от этого внутри всё горело огнём. Но он вдруг перехватил моё запястье и остановил. — Всё, — просипел он, отстраняясь. — Хватит. Я замерла в немом оцепенении, ничего не понимая. Я слышала, как он возится с джинсами, застёгивая их. — Ты… уходишь? — мой голос прозвучал растерянно, почти жалобно. Я не верила в происходящее. Почему уходит? Сам же пришел и так хотел этого? В темноте раздался его тихий смешок — усталый, какой-то даже невесёлый. — Я же обещание дал, — сказал он, и я буквально увидела сквозь тьму, как он качает головой. — Что большего не попрошу. Я всегда держу свое слово. Я услышала, как поворачивается ключ в замке, как открывается дверь. — Спи, принцесса… Если сможешь. Дверь мягко закрылась. Я осталась одна в полной темноте. Сидела какое-то время, прижимая к груди одеяло, и не могла никак пошевелиться. В голове была полная пустота, тело горело, пребывая в пространственном шоке. Он ушёл. Просто взял и ушёл. После того, что я делала с ним. После того, как я трогала его, чувствовала его твёрдым и горячим в своей руке. После того, как он стонал от моих прикосновений. Он просто… сдержал свое обещание и ушёл. Я медленно опустила руку под одеяло. Между ног всё горело так, что трусики снова стали влажными. Я прикоснулась к себе — и чуть не застонала в голос. Там было жарко, мокро, и каждое прикосновение отзывалось судорогой во всём теле. Чёртов Верзилов! Чёртов, бесячий, невыносимый Верзилов. Я откинулась на подушку, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри разгорается дикое, неутолённое желание. Он завёл меня своими просьбами, своими взглядами, своим «пожалуйста». Он заставил меня трогать себя на диване под его взглядом. Он пришёл сюда, дал мне потрогать себя — и ушёл. Оставил меня вот так — разгорячённую, мокрую, готовую. Скотина. Я полежала ещё минуту, пытаясь успокоиться, но тело не хотело этого. Низ живота ныл, и я понимала — этой ночью я не усну. Не смогу. Я резко села, скинула одеяло и, спотыкаясь в темноте, побрела в ванную. Свет включать не стала. Рванула на себя дверцу душевой кабины. Вода. Холодная. Чтобы сбить этот пожар. Я встала под ледяные струи, зашипев от неожиданности, когда вода обожгла кожу. Стояла так, прижавшись лбом к прохладному кафелю стенки, и пыталась дышать ровно. Но холод не помогал. Потому что перед глазами стоял он. Как сидел на краю кровати. Как его пальцы касались моего лица. Как он выдохнул «пожалуйста». Как он откинул голову, когда я сжала его в руке. Каким огромным и горячим он был. Моя рука скользнула вниз сама собой. Я прикоснулась к клитору — и чуть не задохнулась. Он был такой чувствительный, набухший, что даже лёгкое прикосновение отдалось вспышкой в животе. Я закрыла глаза и представила, что это не мои пальцы. Что это его пальцы — уверенные, наглые. Я водила пальцами быстрее, ритмичнее, кусая губы, чтобы не застонать в голос. Вода стекала по лицу, по телу, смешивалась со слезами — я не понимала, откуда они, от возбуждения или от отчаяния. Я вспоминала его глаза на диване, когда он смотрел, как я трогаю себя. Как он говорил: «Ты умница». Как он просил не останавливаться. Я нажала сильнее, представив, что это он упирается в меня. Разрядка накрыла меня волной — горячей, острой, вышибающей воздух из лёгких. Я закусила костяшки пальцев, вжимаясь в стену душевой, чувствуя, как тело содрогается в конвульсиях, как пульсирует внутри, как разливается по венам сладкое, томное тепло. Я сползла по стенке на пол, подставив лицо под воду. Дышала рвано, прерывисто, чувствуя, как слёзы смешиваются с водой. Что он со мной делает? Нет… Что я позволяю ему с собой делать? И почему мне плевать на Леру, на приличия, на всё на свете, когда он рядом? Я просидела в душе, пока вода не стала совсем ледяной. Потом кое-как выползла, закуталась в полотенце и рухнула на кровать, даже не вытираясь. И уже после этого, я провалилась в темноту, как в омут.

Ночь накрыла меня вязкой, душной темнотой. Я проваливалась в сон нехотя, но тело, измотанное бессонницей и ледяным душем, взяло своё. Сначала была просто темнота. А потом проявились звуки. Очередной кошмар из моего прошлого. Ритмичный, тяжёлый бит, от которого вибрирует пол под ногами. Чужой, гортанный смех. Звяканье бокалов. И запах — приторный, сладкий запах перегара, парфюма и виски, которым здесь поливали всё подряд. Я открыла глаза и поняла, что опять нахожусь в своем прошлом. Самый страшный кошмар, который преследовал меня каждый год. Я снова была там. В Сеуле. Неоновая вывеска клуба «Aura» пульсировала фиолетовым прямо перед глазами. Я стояла в узком коридоре, прижавшись спиной к шершавой стене, обитой кожзамом. Короткое чёрное платье слишком сдавливало талию, чулки со швами врезались в бёдра, а туфли на шпильке невыносимо жали. В ушах стоял звон — от музыки, от криков, от собственного страха. — Нин, иди сюда. Голос менеджера мистера Квона, старого корейца с вечно потным лицом и сальными глазками, раздался справа от меня. Он махнул мне рукой, и я, как заведённая кукла, пошла за ним. В вип-ложе за низким столиком сидели трое. Корейцы. Возраст я определяла с трудом, но эти были точно не из тех, кто приходит просто выпить. Дорогие часы блестели на запястьях, взгляды — масляные, тяжёлые, раздевающие. — Это Нина из России, — представил меня Квон, подталкивая вперёд. — Лучшая девочка этим летом. Отлично говорит по-английски. Самый старший из них, лысеющий, с толстыми губами и цепкими маленькими глазками, окинул меня взглядом, задержавшись на вырезе платья, на ногах. — Садись сюда, — сказал он по-корейски, но я поняла его. Сесть рядом с ним. Я села. — Меня зовут мистер Пак, — он перешёл на ломаный английский, наливая мне виски в стакан. Я сделала глоток, обжигая горло. — Ты очень красивая. Сколько тебе лет? — Двадцать пять, — соврала я, глядя прямо в его маленькие глазки. Мне было двадцать. Он одобрительно кивнул. Его рука легла мне на колено. Я заставила себя не дёрнуться. Не сегодня. Эту игру я вела уже третий месяц. Его пальцы поползли вверх по внутренней стороне бедра, задирая край и без того короткого платья. Я смотрела прямо перед собой, на блестящую столешницу, и считала про себя. Раз, два, три, четыре... Он коснулся края чулок, провёл пальцем по голой коже выше. — Ты напряжена, — фыркнул он, довольно улыбаясь. — Не надо. Расслабься. Ты здесь, чтобы всем было хорошо. Я заплачу. — Конечно, — мой голос прозвучал спокойно. Я научилась этому за эти месяцы. Он наклонился и поцеловал меня в плечо. От него пахло табаком и чем-то приторно-сладким, от чего к горлу подкатывала тошнота. Его рука скользнула ещё выше. Я закусила губу, чувствуя, как от отвращения сводит живот. — Какая ты... — прошептал он. — Вкусная. Он что-то сказал своим друзьям по-корейски, и те рассмеялись. Один из них, помоложе, с наглыми глазами и тонкими губами, раздевал меня взглядом, облизываясь. — Мистер Пак, — тихо сказала я, заставляя голос звучать мягко, игриво. — Может, выпьем ещё? Я хочу познакомиться с вами поближе. Он довольно улыбнулся. Ему нравилось, когда с ним так разговаривали. Нравилось чувствовать власть. Я налила ему виски, поднесла стакан к губам, глядя прямо в глаза. Его рука не убиралась с моего бедра, пальцы гладили всё дальше. Я пила виски и чувствовала, как по щеке течёт слеза. Слеза отвращения. Он не заметил. В темноте было не видно. Потом была комната. Отель. Огромная кровать с бельём, пахнущим химозой. Мистер Пак стоял передо мной, расстёгивая ремень. — На колени, — коротко приказал он. Я опустилась на колени на мягкий ковёр. Он взял меня за волосы — больно, дёргая, заставляя запрокинуть голову. В нос ударил запах пота и дешёвого лосьона после бритья. Я зажмурилась. Я ненавидела это. Каждый раз. Но я делала. Сжимала зубы, терпела, как меня научили другие девчонки в клубе, чтобы быстрее закончить. В этот раз все закончилось гораздо быстрее. — Иди. Пришли ко мне Чжиюн. Я выскочила в коридор, сдерживая рвоту. В висках стучало, перед глазами плыло. В душевой, которую мы делили на всех девочек, меня вывернуло наизнанку. Я стояла на коленях перед унитазом и рыдала, смывая с лица косметику вместе со слезами. А через два часа я снова сидела в вип-ложе, улыбалась и наливала виски новому гостю. Воспоминания сменились другими. Я в своей съёмной квартирке-гостинке на окраине Сеула, которая больше напоминала клетушку. На столе — пачка долларов, которые я получила за неделю. Я пересчитываю их в сотый раз. Хватит. Хватит, чтобы мама смогла расплатиться с долгами турфирмы, чтобы не потерять квартиру. Я набираю её номер. — Мам? — голос звучит бодро, почти радостно. — Привет! Как ты? Я тут... на съёмках, всё отлично. Платят хорошо. Ты не представляешь, какие здесь интересные проекты. — Ниночка, малышка, — мамин голос в трубке счастливый. — Ты даже не представляешь, как ты нас выручаешь. Я так переживаю за тебя... ты там одна, в чужой стране... — Мам, всё хорошо. Честно. Я справляюсь. Это просто моделинг, всё чисто, всё прилично. Не переживай, пожалуйста. Я вешаю трубку и давлюсь беззвучными рыданиями, уткнувшись лицом в подушку. *** — Нина! Нина, блин, проснись! Чей-то голос врезался в мой кошмар. Я дёрнулась, забилась, пытаясь вырваться из чьих-то рук, сжимающих мои плечи. В горле застрял крик. — Тише, тише! Это я! Проснись же! Я распахнула глаза. Надо мной склонилась Лера — растрёпанная, в своей ночной рубашке, с дикими от испуга глазами. Её пальцы больно сжимали мне плечи, трясли меня. — Ты орала как резаная, — выдохнула она. — Я через стенку услышала. Что случилось? Кошмар? Я села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось, как бешеное, грудь сдавило так, что, казалось, рёбра сейчас треснут. Тело было мокрым от пота, футболка тоже. Сеул. Мистер Пак. Комната в отеле. Грязные доллары на столе. — Воды... — прохрипела я. Лера метнулась к столу, принесла стакан. Я пила жадно, давясь, проливая на футболку. — Что тебе приснилось? — спросила она, садясь рядом. В её глазах плескалась тревога. — Не помню, — соврала я, отдавая стакан. — Чушь какая-то. Извини, что разбудила. — Да ладно, — она погладила меня по плечу. — Ты зелёная вся. Может, таблетку? У мамы в аптечке есть успокоительное. — Не надо. Я в порядке. Правда. Иди спи. Лера с сомнением посмотрела на меня, но кивнула и ушла, прикрыв дверь. Я осталась одна в темноте. Спать больше не хотелось. Хотелось выть от ужаса, который накрывал меня каждый раз, когда прошлое поднималось из глубин памяти. Паническая атака накатывала волнами — сердце ускорялось, в груди разрастался тошнотворный ком, руки начинали дрожать, а перед глазами плыли разноцветные круги. Я сжалась в комок, обхватив колени руками, и принялась дышать, как учил психотерапевт, к которому я ходила полгода после возвращения из Кореи. Глубокий вдох — раз, два, три. Задержка. Медленный выдох. Ещё раз. Ещё. Постепенно сердце успокаивалось, дрожь отступала, ком в груди таял. Я смотрела в стену и видела не обои в цветочек, а неоновые вывески Сеула. Слышала не тиканье часов, а тяжёлый бит клубной музыки. Корея. Лето, которое перепахало мне всю душу. Я поехала туда не за приключениями. Мамина турфирма, которую она с таким трудом поднимала десять лет, рухнула в одночасье. Партнёры-мошенники, кредиты, долги, угроза потерять квартиру. Я видела, как мама стареет на глазах, как она не спит ночами, как выплачивает проценты, зажимая каждую копейку. А потом однокурсница рассказала про знакомую, которая ездила в Корею «моделью» на лето. «Там платят бешеные деньги просто за то, что ты красивая и сидишь в клубах с богатыми мужиками. Просто пьёшь с ними, улыбаешься, и всё. Никакого секса, если не хочешь. Чисто общение». Я соврала маме. Сказала, что нашла агентство, которое организует съёмки для русских моделей в Азии. Что это полностью легально и безопасно. Она поверила. Она всегда мне верила. Но реальность оказалась другой. Консумация в клубах — это когда тебя нанимают, чтобы ты сидела с клиентами, заказывала самые дорогие напитки (с которых клуб получает процент), улыбалась, слушала, позволяла себя трогать. За это платили. Хорошо платили. Но границы дозволенного каждый клиент определял сам. А администрации клуба было плевать, если «модель» потом уходила с клиентом в отель. Это даже поощрялось — постоянные клиенты платили больше. Я держалась там два месяца. Просто сидела, пила виски, разбавленное водой, позволяла трогать себя за коленки, за талию, иногда за грудь. Улыбалась, флиртовала, слушала пьяные признания и сальные шуточки. Деньги капали на счёт. Мамины долги таяли на глазах. Но потом пришёл мистер Чой. Он был моложе других, симпатичнее, с дорогими часами и холодными, как у змеи, глазами. Ему не нужны были разговоры. Ему нужно было другое. Он заплатил менеджеру втридорога, чтобы я ушла с ним в тот же вечер. Я не хотела. Я пыталась отказаться. Но Квон, мой менеджер, прижал меня в подсобке и прошипел: «Или ты идёшь с ним, или увольняешься прямо сейчас. И не получишь ни копейки за этот месяц. Выбирай». Выбор? У меня не было выбора. В ту ночь в отеле мистер Чой не был жесток со мной. Все оказалось хуже — он был изобретателен. Он заставлял меня делать такие вещи, о которых я даже не подозревала, что они существуют. Он использовал меня как куклу, как игрушку, как вещь. А когда всё закончилось, бросил на кровать пачку денег и ушёл. Я пролежала тогда в душе три часа. Смывала с себя его прикосновения, его слюну, его запах. А потом взяла деньги и перевела маме на карту. Через месяц я вернулась в Калининград. Мама обнимала меня и плакала от счастья. «Моя девочка, моя умница, моя спасительница». А я не могла смотреть ей в глаза. Потому что знала цену этих денег. И вот теперь панические атаки. Страх скопления людей. Ненависть к чужим прикосновениям. И постоянное, въевшееся в подкорку чувство, что я — грязная. Что та, другая Нина, из Сеула, навсегда останется частью меня. Что я не имею права на нормальную жизнь, на чистые отношения, на любовь. А Верзилов называет меня «невинной». И почему-то только его руки мне не противны… Я горько усмехнулась. Если бы он только знал. Если бы Лера знала. Они бы смотрели на меня с отвращением… Я посмотрела на часы на телефоне — половина шестого утра. За окном начинал брезжить балтийский рассвет и кричали чайки. Прошлое не смывается. Оно въедается в кожу, в память, в душу. И остаётся с тобой навсегда.

— Нина! Ты уже проснулась? — Лера сияла, как начищенный самовар. На ней было то самое струящееся цветочное платье без бретелек, волосы идеально выпрямлены, глаза горят предвкушением. — Почему ты ещё в таком виде? Я посмотрела на себя в зеркало: мокрые волосы, никакой косметики, круги под глазами. — А что такое? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. — Мы устраиваем вечеринку! — объявила она, хватая меня за руку и вытаскивая из комнаты. — Дима устраивает сегодня у нас. Там будут все! Представляешь, почти весь универ соберётся. Я уже всё распланировала. — Лера, я не хочу, — простонала я, упираясь. — Там будет много людей, ты же знаешь, как я это ненавижу... — Знаю, знаю, — перебила она, закатывая глаза. — Но ты же не оставишь меня одну в такой ответственный момент? Я должна сегодня быть в форме. Верзилов придёт. Я его приручу, ты же знаешь мой план. Сегодня или никогда! При этих словах у меня внутри всё оборвалось. Женя. Он будет там. А Лера будет к нему подкатывать, строить глазки, трогать его. И я должна буду на это смотреть и улыбаться. И делать вид, что ничего не было прошлой ночью. — Давай, быстро суши волосы, а я пока выберу тебе наряд, — скомандовала Лера, подталкивая меня к ванной. Я послушно поплелась обратно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вечером, когда я стояла перед зеркалом в одолженной у Леры джинсовой юбке, которая была мне слегка маловата, и своей чёрной майке, с ярким макияжем, который она мне сделала, я чувствовала себя не в своей тарелке. Глаза подведены чёрным, губы блестят — слишком вызывающе для меня. Но Лера осталась довольна: «Ну вот, сразу видно, что не с полей пришла! Сразу видно — красотка!». — Идем уже! — скомандовала она, и мы вышли. У её дома творилось что-то невообразимое. Вдоль забора громоздились машины — от старых Жигулей до новеньких Мерседесов. Из окон долбила музыка так, что, наверное, в соседнем посёлке было слышно. На лужайке и внутри мелькали силуэты, слышались пьяные крики и смех. Моё сердце непривычно сжалось, дыхание перехватило. — Лер, только не отходи от меня, пожалуйста, — попросила я, цепляясь за её руку. — Хорошо, — пообещала она, но как только мы вошли в прихожую, забитую народом, её взгляд зашарил по толпе в поисках своей цели. И я точно знала какой. — Подожди меня здесь, кошечка. Я сейчас. Мне надо найти Диму! — вдруг взвизгнула Лера и, прежде чем я успела возразить, выдернула руку и исчезла в толпе в поисках своего брата. Я осталась одна. Совершенно одна посреди орущей, танцующей, пьяной массы людей. Меня толкали, задевали, кто-то пролил пиво мне на ноги, кто-то пьяно заорал прямо мне в ухо. Сердце ухнуло в пятки. Комната поплыла перед глазами. Я начала задыхаться, ища глазами хоть одно знакомое лицо, но все лица сливались в одноцветное пятно. — Нина? Чей-то голос пробился сквозь гул. Я обернулась и уткнулась носом в твёрдую грудь, обтянутую чёрной футболкой. Подняла глаза. Верзилов смотрел на меня сверху вниз. В его взгляде читалось беспокойство? Нет, не может быть. — Ты чего одна? — спросил он, нахмурившись. — Где твоя подружка? — Лера убежала... искать Диму, — выдохнула я, чувствуя, как от его близости дыхание выравнивается, сердце перестаёт бешено колотиться. Удивительно, но факт. Но тут тело предательски вспомнило прошлую ночь и сердце опять зашлось. Я мотнула головой, отгоняя мысли. — Пойдём, — он бесцеремонно обнял меня за талию и прижал к себе. Я была такой маленькой рядом с ним, хотя рост у меня был не маленький. — Найдем место потише. Поговорить надо. Он повёл меня сквозь толпу, расталкивая локтями пьяных, и я почему-то почувствовала себя в безопасности рядом с ним. Как за каменной стеной. Его ладонь на моей талии жгла кожу, будто майки на мне и не было вовсе. Я старалась не думать о том, как это прикосновение отзывается внизу живота. Мы вышли из гостиной и попали в поток гостей в коридоре. Женя выпустил меня из рук всего на секунду, расталкивая толпу. Неожиданно чья-то рука схватила меня за локоть и дёрнула в сторону. — Нина! Ты где? Я тебя потеряла! — выдохнула Лера, запыхавшаяся и счастливая. — Мы должны танцевать! Она потащила меня в гостиную, освобождённую от мебели, где уже дёргались тела в такт тяжёлому биту. Я сопротивлялась, но она была сильнее. Оглянулась назад — Верзилова нигде не было. — Лера, я не хочу! — крикнула я, но музыка перекрывала голос. — Расслабься! — заорала она и начала двигаться в ритме, увлекая меня за собой. Я закрыла глаза и попыталась представить, что я одна, что вокруг никого. Медленно, скованно я начала двигаться, подчиняясь ритму, позволяя музыке заполнить голову и заглушить мысли. Вдруг чьи-то руки легли мне на бёдра. Я распахнула глаза и обернулась. Какой-то незнакомый парень, светловолосый, с наглой ухмылкой, стоял слишком близко. От него разило перегаром. — Ты очень красивая! Потанцуем? — прокричал он, наклоняясь ко мне слишком близко. — Я не… Но он уже прижался ко мне сзади, его руки поползли по моему животу вверх, к груди. Я замерла, не зная, что делать. Лера танцевала в отдалении, увлечённая какой-то компанией своих знакомых, не замечая меня. — Отвали от неё. Чей-то голос прозвучал как гром среди ясного неба. Блондина оторвало от меня с такой силой, что он отлетел на метр и врезался в стену. По его губе стекала струйка крови. Я в ужасе обернулась. Верзилов стоял надо мной, глаза горели, кулаки сжаты, на костяшках выступила кровь. — Ты в порядке? — спросил он, не сводя с меня глаз. Его грудь тяжело вздымалась. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он схватил меня за руку и потащил прочь. Сквозь толпу, на кухню, где было чуть свободнее и не так оглушительно громко. — С-спасибо, — выдохнула я, когда мы остановились у стены. — Не за что, — буркнул он, но взгляд оставался тяжёлым. Он смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но не решался. Его глаза скользнули по моим губам, задержались на шее, и я почувствовала, как по коже побежали приятные мурашки. — Ты же хотел о чем-то поговорить, да? — напомнила я. В этот момент на кухню влетела Лера. — Вот вы где! — воскликнула она, тяжело дыша. — Женя, пойдём с нами, там ребята в правду или действие играют! Гоу-гоу, обещаю, будет весело! — Она схватила его под руку, собственнически прижимаясь к нему всем телом. Женя бросил на меня быстрый взгляд, но позволил себя увести. Я осталась одна, прислонившись к стене. Смотрела, как Лера уводит его, как она смеётся, как он наклоняется к ней, чтобы расслышать её слова в шуме. И мне хотелось провалиться сквозь землю. Или закричать. Или убежать домой и закрыться в своей комнате на месяц. *** Я пила уже третий или четвёртый бокал разбавленной газировки, которая обжигала горло и притупляла чувства. Ко мне периодически подходили какие-то парни, что-то говорили, но я их не слушала. Я смотрела в сторону гостиной, откуда доносились взрывы смеха сквозь музыку. Там, в кругу, сидела Лера рядом с Женей. Я не могла побороть себя и посмотреть на них. Наоборот, я всячески старалась мысленно отстраниться от этого, понимая, что эмоции мне сейчас только навредят. Через полчаса меня замутило. От выпитого, от досады, от всего сразу. Я решила, что надо уйти, спрятаться в комнате Леры, переждать этот кошмар. Но едва я сделала шаг, как передо мной вырос тот самый светловолосый, что приставал на танцполе. С ним были ещё двое — такие же пьяные и наглые. — Приветик, а ты куда это? — ухмыльнулся он, преграждая путь. — Мы с тобой же не договорили. Ты мне должна танец. За моральный ущерб. Я уж не говорю про разбитую губу. Кто это был, кстати? Брат твой? — Отойди, — буркнула я, стараясь избежать этого разговора. Я попятилась, но упёрлась спиной в стену. — Блин. Ну ты что? Не хочешь по-хорошему? — блондин схватил меня за руку выше локтя, сжал до легкой боли. — Не упирайся так, я не обижу. Пойдём, пообщаемся. Найдём место потише. Его пальцы впились мне в кожу, и меня передёрнуло от омерзения. Я вспомнила, как совсем недавно другие руки — руки Жени — касались меня, и это было совсем иначе. А эти... эти были мерзкими, чужими, противными. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли тёмные точки. Паническая атака накатывала. Впервые за полгода. «Нет, только не сейчас, — приказала я себе, сжимая кулаки. — Только не здесь, не перед ними. Дыши. Раз, два, три...». Я глубоко вздохнула, прогоняя темноту. Блондин наклонился ко мне, его пьяное лицо оказалось в сантиметрах от моего. Изо рта разило перегаром и пивом. — Слушай, красотка, — прошептал он, обдавая меня вонью. — Тот чувак разбил мне губу. Теперь придётся тебе отрабатывать. Своими губками. Умеешь уже ртом работать? Внутри всё взорвалось злостью. Страх отступил, уступая место ярости. Я со всей силы толкнула его в грудь. — Пошёл ты, урод! — выкрикнула я и рванула в сторону, пытаясь прорваться к лестнице. Он отшатнулся, но быстро пришёл в себя и бросился за мной. Я неслась сквозь толпу, расталкивая пьяные тела, и влетела в проход гостиной, где на диванах и полу сидела компания. Там играли в правду или действие. Музыка здесь орала чуть тише, и я замерла в дверях, тяжело дыша. На меня уставились десяток пар глаз. Кто-то пьяно засмеялся, кто-то удивлённо поднял брови. Я лихорадочно шарила взглядом по лицам, и наконец наткнулась на нужное. Женя сидел на диване, откинувшись на спинку, с бутылкой пива в руке. Рядом с ним прижималась какая-то незнакомая девчонка, но он смотрел уже только на меня. Я выдержала пару секунд, смотря лишь на него. И прошептала беззвучно: — Помоги.

В ту же секунду сзади на мою спину обрушилась тяжёлая рука блондина. Он грубо развернул меня, закидывая руку мне на плечи, и потащил в сторону. — Никуда ты не денешься, — прошипел он мне в ухо. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Краем глаза я успела увидеть, как Женя вскочил с дивана, перепрыгивая через журнальный столик. — Ты с первого раза не понял, урод? — рявкнул Женя, выросший за спинами придурков. Даже в полумраке было видно, как заострились его скулы, как вздулись желваки. — Да ты задолбал около неё прыгать, чувак! Кто она тебе? Сестра? Подруга? — начал было светловолосый, но не договорил. Женя молниеносно вывернул ему руку, так что тот взвыл и выпустил меня. Второй попытался замахнуться, но получил короткий удар в челюсть и осел на пол, заливая кровью чью-то куртку. Третий благоразумно смылся в толпу. Женя отшвырнул от себя светловолосого, который, согнувшись, держался за вывихнутую руку. В комнате повисла тишина. Музыка продолжала долбить где-то внизу, но здесь, в проходе, все замерли, глядя на нас. Люди расступались, освобождая дорогу. Я заметила, как из соседней комнаты выглянула Лера. Её глаза расширились, на лице застыл шок. Она смотрела то на меня, то на Женю, и в её взгляде читалось непонимание и зарождающееся подозрение. — Идём, — сказал Женя коротко, взял меня за руку и повёл наверх, подальше от всего этого. В коридоре второго этажа было тихо. Музыка доносилась приглушённо. Он остановился у какой-то двери, открыл — это оказалась гостевая спальня. Та самая, где мы были ночью. — Заходи, — кивнул он. — Нет, — мотнула я головой, чувствуя, как страх и выпитое смешиваются в голове в коктейль. — Мне надо к Лере... она будет волноваться там... — Блять, какая ещё Лера? Ей глубоко насрать на тебя! — перебил он жёстко. — Если бы это было не так, она бы не бросила тебя одну там в компании пьяных соседей. — Она просто отвлеклась. — Ты настолько наивная? — Отстань, — прошептала я, глядя в пол. Я обняла себя руками, закусывая губу. Верзилов шагнул ко мне, приподнял моё лицо за подбородок, заставляя смотреть на него. — Ты пьяна, — сказал он с лёгким упрёком. — Немного, — призналась я. Наверное, даже больше, чем немного. — Это плохо? — Ты меня спрашиваешь? Сама не знаешь? Я коротко выдохнула. И тут мой взгляд упал на его руки. Точнее — на его стёртые костяшки. Они кровоточили. Моё сердце сжалось — это он пострадал из-за меня. — Идём, посидишь в комнате, пока не протрезвеешь, — он открыл дверь и почти втолкнул меня внутрь. Я прошла на несгибаемых ногах и остановилась у кровати. В комнате было темно, только свет от уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задёрнутую штору. Моё дыхание участилось, когда нахлынули воспоминания прошлой ночи. Нервно выдохнув, я обернулась. Женя стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. В его взгляде было что-то такое, от чего внутри начинало закипать знакомое, запретное тепло. — Тебе надо обработать раны, — сказала я, кивая на его разбитые костяшки. — Кровь так и течёт. Он усмехнулся, оглядывая свои руки, будто только сейчас их заметил. Потом, не спрашивая разрешения, закрыл дверь — щелчок замка прозвучал слишком громко — и медленно двинулся ко мне. Я инстинктивно попятилась, но кровать упёрлась мне в ноги. Он заметил мой манёвр, и его усмешка стала шире. — Не ссы, — сказал он, останавливаясь в шаге от меня. — Не трону. Пока. — Чего тебе? — спросила я, хмурясь. — Обработай, — он протянул мне правую руку. — Аптечка должна быть в ванной. Там, за зеркалом. — Откуда ты знаешь? — Просто знаю, — пожал он плечами. — Часто дрался раньше. Привык. Я кивнула и, обогнув его, пошла в ванную. Открыла зеркальный шкафчик — действительно, там лежала зелёная коробка с аптечкой. Я взяла её и замерла. «Часто дрался раньше». Раньше — это когда они с Лерой были вместе? Значит, она обрабатывала ему раны. Здесь, в этом доме. Может быть, даже в этой комнате. Или в её спальне. От этой мысли внутри кольнуло. Я разозлилась на себя — ну что за дура, ревную его к прошлому, которого даже не застала. Тем более к Лере, моей лучшей подруге. Вернувшись в комнату, я села на кровать и похлопала рядом с собой. — Давай руку. Он сел, протянул мне израненную ладонь. Я взяла её осторожно, стараясь не касаться ссадин. Открыла перекись, смочила ватный диск. — Будет больно, — предупредила я. — Делай, — кивнул он. Я прикоснулась диском к его костяшкам, и он даже не дрогнул. Только смотрел на мои руки, на то, как я аккуратно вожу ватой, счищая запёкшуюся кровь. Я дула на ранки, стараясь уменьшить жжение от перекиси, и вдруг заметила, что он улыбается. — Чего лыбишься? — буркнула я, не поднимая глаз. — Смотрю на тебя, — ответил он. — Ты такая домашняя, когда заботишься. — Я не забочусь, я просто помогаю, — поправила я, но щёки предательски заалели. Закончив с одной рукой, я взяла его вторую ладонь. Он вдруг освободил пальцы и поймал мой подбородок, поворачивая моё лицо влево-вправо, рассматривая. — Женя... — Что? — Не мешай мне обрабатывать твои ссадины. — Ты уже закончила, — усмехнулся он. Его большой палец скользнул по моей нижней губе, чуть оттягивая её, сминая. По телу пробежала дрожь. Я резко отстранилась, решив сорвать этот момент. — Раньше тебе Лера здесь раны лечила после драк? Поэтому ты знаешь, где аптечка? Его рука замерла в воздухе, челюсть напряглась. — Специально это спрашиваешь? — голос стал ниже, опаснее. — Да. Он убрал руку, приподнимая брови. В глазах мелькнуло что-то — то ли злость, то ли азарт. — Хорошо. Хочешь подробностей? Я кивнула, убирая перекись обратно в аптечку. Ватный диск зажала в кулаке. — Дрался я не из-за неё, — начал он, глядя мне прямо в глаза. — Но она каждый раз парилась, чтобы я не ехал домой с разбитыми руками. Тащила меня сюда, доставала эту аптечку из ванной. Усаживала на эту кровать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Лечила меня, а потом в благодарность я её так трахал, что она неделю потом ходила и улыбалась. Любила жёстко. Я выронила ватный диск. Он упал на пол, покатился под кровать. В ушах зашумело. Перед глазами поплыла картинка: Лера, стоящая на коленях перед ним, обрабатывающая его руки, а потом... Потом он делает с ней то, что хочет. — На, забирай, — я с силой сунула ему в грудь коробку с аптечкой. — Трахайся и дальше! Иди к ней, она тебя уже заждалась! И руки свои сам мой, я не прислуга! Я вскочила и рванула к двери, но он оказался быстрее. Метнулся следом, развернул меня за плечо и прижал к стене. Коробка с грохотом упала на пол, рассыпая бинты и пластыри. — А ну стоять, — прорычал он, нависая надо мной. — Пусти! — я упёрлась руками ему в грудь, но он даже не шелохнулся. — Ревнуешь? — усмехнулся он, и в этой усмешке было столько довольства, что меня затрясло от злости. — Ничего я не ревную! — Ревнуешь, — повторил он, и его глаза потемнели. — И это охрененно заводит. — Отвали, Верзилов! — я попыталась вывернуться, но он лишь сильнее прижал меня к стене, вжимая своим телом. Я чувствовала каждую мышцу его груди, жар, исходящий от него. Низ живота предательски отозвался знакомой тянущей болью. — Посмотри на меня, — приказал он. Я подняла глаза. Он любовался моим лицом, скользя взглядом по щекам, по губам. — Ты охрененно сексуальная, когда злишься, — сказал он тихо. Его большие пальцы легли мне на скулы, поглаживая, чуть приподнимая моё лицо выше. — Глаза горят, щёки красные. Смотреть приятно. — Прекрати, — прошипела я, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Ты мне даже не нравишься. — Врёшь, — он качнул головой. — Твоё тело говорит за тебя. Я чувствую, как ты реагируешь, когда я рядом. — Естественно, тело будет хотеть, — выпалила я, не подумав. — У меня не было близости уже очень давно. Любой симпатичный парень с руками и ногами сойдёт. Просто совпало, что ты тут крутишься! Его глаза вспыхнули. Пальцы на моей талии сжались до боли. — Любой парень, говоришь? — опасно переспросил он. — Давай, повтори. — Любой, — выдохнула я, глядя ему в глаза, хотя внутри всё сжималось от страха. — Абсолютно. Он придвинулся так близко, что наши губы почти соприкасались. Я чувствовала его дыхание, терпкий запах парфюма и табака. И не могла не вспомнить, как это было ночью. Как его руки касались меня, как его губы... От этих воспоминаний низ живота сладко заныл, ноги подкосились. — Ты врешь. Я вижу. — Отпусти, — попросила я, но это прозвучало как стон. — Не отпущу, — он чуть отстранился, но руки не убрал. — Пока не признаешь. Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверь постучали. — Нин? Ты там? Лера. Я оттолкнулась от него как ошпаренная. Отбежала к кровати, поправляя растрёпанную майку, приглаживая волосы. Женя стоял у стены, скрестив руки на груди, и выглядел абсолютно спокойным, только желваки ходили на скулах. Дверь открылась. Лера вошла и замерла, окидывая нас долгим, подозрительным взглядом. Её глаза метались от меня к Жене, от него — к разбросанной на полу аптечке. — Ребят? — голос звенел. — Вы что тут делаете? Вдвоём. — Конечно, вдвоём, — ответил Женя ровно. — А как ещё? Мне нравится, когда за моими ранами ухаживают красивые девушки. Но если ты хочешь присоединиться — милости просим. Люблю, знаешь, когда обо мне заботятся сразу двое. Тройнички — это прекрасно. — Чего? — Лера медленно сглотнула, уставившись на него. Он усмехнулся, оттолкнулся от стены и, не глядя больше ни на кого, вышел, с силой захлопнув за собой дверь. Я осталась одна с Лерой. В комнате повисла тяжёлая тишина. Я слышала, как стучит моё сердце. Как стучит её каблуками по паркету, когда она подходит ближе. — Нина, — начала она тихо, но так, что мурашки побежали по спине. — Что между вами происходит? — Ничего, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Лера, честно, ничего. — А почему он на тебя так смотрит? И ты на него? Я видела, как вы переглядывались на кухне. И сейчас... ты краснеешь, когда он рядом. И что вообще он тут делал? Какие ещё, блин, тройнички? — Я не знаю, — я почти простонала, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Лер, он просто помог мне. Ты же сама видела, что там было. Если бы не он, эти уроды... Я даже думать боюсь. — Да никто бы тебя не тронул тут. — Уже трогали. Поэтому Женя и помог. Потому что меня трогали и хотели продолжить. Лера замолчала, переваривая. Потом выдохнула, закатывая глаза. — Ладно, прости. У меня просто нервы. Секса давно не было. А Верзилов перед носом ходит, своим задом крутит. — Она провела рукой по волосам, явно пытаясь успокоиться. — Из-за этого и злюсь. Он стал более недоступный почему-то. Раньше стоило только пальчиком поманить — и он сразу меня в постель тащил, а сейчас... Я сглотнула, не зная, что сказать. Проще было бы провалиться сквозь землю. — Слушай, Нин, — Лера вздохнула, подходя ближе. — Я тебя знаю много лет. Ты моя лучшая подруга. Я доверяю тебе как себе. Поэтому всё тебе и рассказываю. Но Женя... — она сделала шаг ко мне, и в полумраке блеснули её длинные нарощенные ногти. — Я очень хочу его вернуть. Ты же понимаешь? Я сегодня столько сил вложила, чтобы он обратил на меня внимание. Если ты встанешь у меня на пути... — Не встану, — перебила я, чувствуя, как сердце разрывается на части. — Лера, клянусь, я не буду тебе мешать. — Мне? А ему? — …И ему тоже. — Хорошо. — Лера приторно улыбнулась, хлопнув в ладоши. — Знаешь, если бы ты мне сказала, что между вами уже что-то есть, я бы... не знаю даже, что сделала. Но я знаю, что ты не способна на подлость. Ты же бы не стала мутить с бывшим своей лучшей подруги? — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Конечно, нет, — ответила я, и это слово обожгло горло, как кислота. — Никогда. Лера улыбнулась и обняла меня. Крепко, по-настоящему. — Вот и хорошо. Я так и знала. Ты же у меня самая лучшая подруга на свете. А донашивают за подругами только падальщицы. Были у меня и такие в школе. Но это другая история. — Не помню, чтобы ты мне об этом рассказывала. — Ты тогда болела, кошечка. А чего рассказывать-то потом? Мне было стыдно. Не захочешь рассказывать, как нос сломала своей однокласснице. Я нервно сжалась, переваривая её скрытую угрозу. — Прости, что так дико наезжаю, Нин, просто... Верзилов мне правда нравится. Очень. Она погладила меня по плечу и снова обняла. Я обняла её в ответ, прижалась щекой к её плечу, но внутри всё леденело. Я только что предала её. Предала нашу дружбу. И саму себя. И ничего не могла с этим поделать, потому что стоило мне закрыть глаза, как передо мной вставало лицо Жени, его руки, его шёпот. — Пойдём, — сказала Лера, отстраняясь. — Пойдём вниз, я тебя провожу домой.

Сознание возвращалось медленно, будто я выныривала из глубокого омута. Первым пришло тепло. Оно разливалось по телу, концентрируясь там, где к чему-то прижимался мой бок. Потом — запах. Терпкий, мужской, с нотками дорогого парфюма и едва уловимого сигаретного дыма. Он показался мне до отвращения знакомым и… приятным. Я вздохнула и машинально потянулась ближе к источнику тепла, зарываясь носом во что-то. Моя рука скользнула по гладкой коже, ощущая под пальцами рельефные мышцы. Нога, закинутая сверху, тоже чувствовала это тепло. По телу пробежала приятная, тягучая истома, как после долгого пребывания в горячей ванне. — Ммм, — выдохнула я, когда большая, шершавая ладонь легла мне на поясницу, поглаживая кожу под задравшейся футболкой. Эти прикосновения были такими умелыми, такими интимными, что низ живота тут же отозвался сладкой, тянущей болью. Я невольно подалась навстречу этой руке, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Тише, — раздался низкий, хриплый от сна голос прямо над моим ухом, и я замерла. Этот голос я узнала бы из тысячи. Распахнув глаза, я уставилась на широкую, смуглую грудь, покрытую татуировками. Медленно, с замирающим сердцем, подняла взгляд выше — мощная шея, волевой подбородок с темной щетиной, чувственные губы, и… темные глаза, которые смотрели на меня с ленивой, сонной усмешкой. — Доброе утро, — прохрипел Женя. На секунду мой мозг завис, переваривая картинку. Я лежала, обнимая Женю Верзилова. В кровати. Под одним одеялом. — Нет! — заорала я, отталкивая его с такой силой, на которую была способна. Он, не ожидавший подвоха, с глухим стуком слетел на пол, запутавшись в простыне. — Да твою ж мать, Рарина! — взвыл он, пытаясь подняться. — Совсем с катушек слетела?! Я в ужасе огляделась. Это была не моя комната. Большая, светлая спальня в стиле лофт, с панорамным окном, за которым шумели верхушки старых дубов. Массивная деревянная кровать, на которой я сидела, сбитое белье, мои джинсы, небрежно брошенные на кресле… И моя футболка, валяющаяся на полу. Я опустила глаза вниз. На мне были только трусики и его черная футболка, которую я, видимо, напялила вместо пижамы. Она была мне велика, сползала с плеча, открывая кружево белого лифчика. Женя, чертыхаясь, поднялся с пола. Он был в одних черных боксерах. Я отвела взгляд, но было поздно — в памяти уже отпечатался его поджарый торс, игра мышц на прессе, татуировки в виде змей, что обвивала ребра и уходила куда-то вниз. — Отвернись! — пискнула я, натягивая одеяло до подбородка. — Слушай, ты сама меня только что обнимала, как родного, — хмыкнул он, потирая ушибленный локоть. — Я, между прочим, спал. А теперь, — он обвел рукой комнату, — твоими стараниями я окончательно проснулся. Впечатляет. Лучше любого будильника! — Где мы?.. Что случилось? — выпалила я, пытаясь собрать остатки вчерашнего вечера в голове. Картинка была смазанной. Помню, как Лера ушла вниз, оставив меня одну после разговора про Верзилова. Помню, как выпила еще бокал, потом еще. Голова раскалывалась, перед глазами плыло. Помню, как достала из сумки свое мощное успокоительное, выпила сразу две, чтобы унять подступающую панику. А дальше — провал. — Где? В моем доме. В поселке под Зеленоградском, — ответил он, садясь на край кровати. — А что случилось — это я у тебя хотел спросить. Ты вчера ночью столько СМС мне накидала. Писала, что тебе плохо, что ты одна, и умоляла приехать. — Я? Писала тебе??? — я недоверчиво уставилась на него. — Хочешь, скрины покажу? — усмехнулся он, но усмешка вышла какой-то кривой. — Я вернулся. Вечеринка шла ещё полным ходом. А ты сидела на крыльце, в одной футболке, замерзшая, и тебя конкретно так вырубало. Еле объяснила, где твои вещи. Я тебя собрал, загрузил в машину и привез сюда. Ты по дороге отрубилась окончательно. — Почему сюда? Почему не отвез меня домой? — Думаешь, твоя бы мама оценила твой вид? Я сглотнула. Внутри все похолодело от стыда. Я помнила этот ужас, когда паника накатывает так, что не видишь ничего вокруг. Помнила, как хотелось спрятаться, исчезнуть. И, видимо, в этом помутнении я написала ему. Ему, из всех людей. — Я… Прости, — выдавила я, пряча глаза. — Не хотела тебя беспокоить. Я тогда выпила таблетки, они смешались с алкоголем. Я даже не подумала об этом… — Ты поэтому так крепко спала? — он нахмурился. — Нина, это опасно. Ты могла вообще не проснуться. — …Я знаю, — прошептала я. — Я случайно. Не рассчитала. Повисла тишина. Я чувствовала на себе его тяжелый взгляд. Беспокоился за меня? Или это такая вежливость, чтобы снять неловкость?.. Потом он вздохнул. — Ладно. Жива — и ладно. Но больше так не делай. Поняла? Я кивнула, не в силах говорить. — А теперь, — он подался ближе, и я инстинктивно вжалась в спинку кровати. — Насчет секса. Ты что думаешь? — Что?.. А что насчет него? — переспросила я, чувствуя, как щеки заливает краской. — Ну, мы с тобой в одной постели, ты в моей футболке, я в боксерах, — он растягивал слова, играя интонацией. — Обычно после этого спрашивают: «Это было?». — Нет! — выпалила я слишком поспешно и слишком громко. — Откуда такая уверенность? — он усмехнулся, в глазах мелькнуло что-то острое. — Ты спала как убитая. Я мог делать с тобой все, что угодно. Понимаешь? От его слов внутри все сжалось. Я посмотрела на него в упор. — Ты бы не стал. Ты наглый, самовлюбленный, но не насильник. Я в этом уверена. На секунду в его глазах вспыхнуло замешательство, а потом — что-то другое, глубокое и темное, от чего я сразу пожалела о сказанном. — Откуда тебе знать, на что я способен? — спросил он тихо. — Мы с тобой три года не виделись. Откуда ты знаешь, кем я стал за это время? — …Знаю, — выдохнула я, глядя в его потемневшие глаза. — Потому что ты… хороший. Признание сорвалось с губ раньше, чем я успела его остановить. Мы замерли, глядя друг на друга. Воздух между нами накалился до предела. Он медленно поднял руку и заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо. Его пальцы задержались на моей шее, поглаживая чувствительную кожу за ухом. Я замерла, чувствуя, как по телу разливается жар. — Я не хороший. Знаешь почему? — …Почему? — Если бы я хотел тебя трахнуть, — процедил он, сдерживая злорадную ухмылку, — ты бы не задавала вопросов утром. Ты бы все помнила. Каждую секунду. Потому что, когда я беру женщину, она это запоминает надолго. От его слов низ живота пронзило острой, сладкой болью. Я судорожно сглотнула, боясь пошевелиться. Его большой палец скользнул по моей нижней губе, чуть надавил, приоткрывая рот. — Жень… — мой голос прозвучал как сдавленный хрип. — Что? — Не надо. — Чего не надо? — он провел пальцем по моей губе, дразня. — Этого всего. Не играй со мной. Пожалуйста. У меня голова болит. Я соврала. Специально. Он нехотя отстранился, убирая руку, и я выдохнула, сама не понимая — с облегчением или с разочарованием. — Иди умойся, — он прочистил горло, вставая с кровати. — Я отвезу тебя домой. Только сначала позавтракаем. — Я не голодна, спасибо. — Я не спрашивал, — бросил он через плечо, выходя из комнаты. — Ванная направо по коридору. Вещи найдешь внизу. Я осталась одна, глядя на закрытую дверь. Прикоснулась пальцами к губам, которые только что трогал он, и по телу снова пробежала дрожь. Спустившись вниз через двадцать минут, умытая, переодевшись (мои вещи нашлись аккуратно сложенными на стиральной машине), я замерла на пороге огромной кухни-гостиной. Женя стоял у плиты, переворачивая яичницу на сковороде. Он успел надеть джинсы и серую футболку, но от этого его фигура не стала менее впечатляющей. За панорамным окном шумел сосновый лес. Солнце заливало комнату золотистым светом. Обстановка была уютной — темное дерево, кожаный диван, гитара в углу, стопка книг на журнальном столике. — Садись, — кивнул он на высокий стул у островка. — Ешь давай. Тебе надо. Я молча села, принимая тарелку с яичницей, поджаренными помидорами и тостами. Рядом он поставил чашку с кофе. Кофе оказался именно таким, как я люблю — терпким, с лимоном и сахаром. — Откуда ты знаешь, как я пью кофе? — вырвалось у меня. — Твоя мама говорила моей, а моя — мне. В детстве. Что ты вредная, кофе пьешь только с лимоном и терпеть не можешь манную кашу, — усмехнулся он, садясь напротив со своей кружкой. — Мамы… — вздохнула я, отпивая ещё этого божественного напитка. Мы ели в тишине, которая, к моему удивлению, не была напряженной. Я украдкой рассматривала его. Он жевал, уткнувшись в телефон, но я чувствовала, что он тоже следит за мной краем глаза. — Красивый дом, — похвалила я, чтобы нарушить тишину. — Ты тут один живешь? — Сейчас да. Предки в городе. А этот дом отец для меня построил, когда я… уезжал на три года. Теперь тут живу. Не хочу под родительским крылом. — Я тебя понимаю, — кивнула я. — Хотя мы с мамой живем вдвоем, я бы тоже хотела свое жилье. Но пока не потяну аренду. Платят не очень. — Где работаешь? — В отеле, на ресепшене. Он кивнул, не комментируя. Я доела, чувствуя, как еда постепенно возвращает меня к жизни. — Спасибо, — поблагодарила я, вставая и убирая тарелку в мойку. — За то, что забрал меня вчера. И за завтрак. — Пожалуйста, — он тоже встал, оказавшись рядом. Мы стояли лицом друг к другу в маленьком пространстве кухни, ничего не говоря. — Нина. — Да? Он смотрел на меня долгим, потеплевшим взглядом, будто решал что-то. — Ты очень красивая. Это признание прозвучало как-то по-другому, не так, как его обычные подколы. Серьезно. — Спасибо. — За правду не благодарят. — Мне приятно это слышать. — Я рад. — он вздохнул, скользя взглядом по моему лицу. — Я знаю, что Лерка тебе мозг выносит на тему меня. Она вчера мне много чего написала. Я знаю, что она хочет вернуть наши отношения. — А ты?.. Что думаешь по этому поводу? — Ничего. Я хочу тебя. Не как подружку на ночь, не как способ позлить тебя. А по-настоящему. У меня замерло сердце. — Женя, я… — начала я, но он приложил палец к моим губам, останавливая. — Не говори ничего сейчас. Просто знай. А теперь одевайся, отвезу тебя в город. *** Женя запер дом, и мы сели в его черный джип, припаркованный у ворот. Всю дорогу до Калининграда играла тихая музыка, и мы молчали. Я смотрела в окно на проносящиеся сосны, на Куршский залив, блестящий на солнце, и пыталась уложить в голове все, что произошло. Он остановил машину у моего дома на Литовском валу. Я потянулась к ручке двери, но он заблокировал ее. — Жень?.. — Подожди. В пятницу вечером ты свободна? — Смотря для чего, — осторожно ответила я. — Для меня, — усмехнулся он. — Я заеду за тобой в семь. Мы пойдем в одно место. — А если у меня уже планы? — Отменишь, — отрезал он, в глазах плясали чертики. — Не зли меня, Рарина. Я вчера ночью тебя спас, между прочим. Ты мне должна свидание. — Шантажист. — Еще какой, — он разблокировал двери. — До пятницы. Я вышла из машины и, не оборачиваясь, пошла к подъезду. Только закрыв за собой дверь квартиры, я позволила себе выдохнуть и сползти по стене на пол. — Что я творю? — прошептала я, глядя в пол. — Он же… Женя Верзилов. Плохая компания. Нахал. И… единственный, от кого у меня подкашиваются ноги.

Всю неделю я жила как в тумане. Университет, работа в отеле, домашние дела — всё делалось на автопилоте. Мысли то и дело возвращались к субботнему утру. К его кухне с видом на сосны. К его пальцам на моей губе. К его словам: «Я хочу тебя по-настоящему». Я перечитывала нашу переписку по сто раз на дню. Он писал редко, но это и делало его сообщения долгожданными: утром в понедельник — «Не скучай», во вторник вечером — фотка заката над Преголей с подписью «Красиво, да?», в среду — «Не забудь про пятницу». Лера звонила каждый день. Рассказывала, что Женя ей не отвечает, что он какой-то странный стал, и спрашивала, не замечала ли я чего. Я врала. С каждым разом всё увереннее. И ненавидела себя за это. К пятнице я извелась так, что к обеду позвонила маме и сказала, что останусь ночевать у Леры (первая ложь ей за много лет). Надела то самое чёрное платье — то, в котором была на ужине в ресторане. Джинсовая куртка была следующей. Распустила волосы, сделала лёгкий макияж. Смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Когда я успела так похорошеть? Это из-за него все? Ровно в семь — звонок в домофон. — Выходи, — его голос в динамике заставил сердце пропустить удар. Я выскочила на улицу. Женя стоял, облокотившись на свой черный джип, в тёмных джинсах и кожаной куртке поверх белой футболки. Короткие волосы были слегка растрепаны, на лице — лёгкая усмешка. Увидев меня, он присвистнул. — Ничего так. Для свидания с шантажистом сойдёшь. — Перестань, — буркнула я, но улыбку сдержать не смогла. — Куда мы едем? — Сюрприз. Он открыл передо мной дверь, и через полчаса мы уже въезжали на парковку у Рыбной деревни. Вечерний Калининград сиял огнями. Фонари отражались в тёмной воде, а на другом берегу горели окна собора. — Идём, — он взял меня за руку, и мы пошли к причалу. — Мы куда? На теплоход? В ноябре? — Увидишь. На причале нас ждал небольшой катер. Женя помог мне спуститься, и через пару минут мы уже плыли по реке. В катере было тепло, играла тихая музыка, на столике стояло шампанское в ведёрке со льдом и две тарелки с чем-то вкусным под крышками. — Жень... — выдохнула я. — Это... откуда всё? — Договорился, — он пожал плечами, разливая шампанское по бокалам. — Не смотри так. Я не бандит, всё официально. Знакомый катер сдаёт для таких покатушек. Мы медленно плыли по реке, миновали музей океана, проплыли под разводным мостом. Я смотрела на огни города, на тёмную воду, на Женю, который сидел напротив и просто смотрел на меня. — Спасибо, — сказала я тихо. — Очень красиво. — Тут красиво летом, — ответил он. — Но я подумал... осенью как-то особенно. Меланхолично. Подходит тебе. — Почему мне? — Потому что ты грустная часто. Даже когда улыбаешься, в глазах грусть. Я отвернулась, чтобы он не видел моего лица. — Нин, почему так? — он наклонился ближе. — Я тебя с детства знаю. Ты всегда была такая. У тебя все на лице написано. Я сглотнула ком в горле. Попал в точку. Будто в душу залез. — Ты не думай. Я не поэтому позвал тебя сюда, — продолжил он. — Не чтобы копаться в твоей голове. Хотя если захочешь рассказать — я послушаю. Я позвал, потому что хочу быть с тобой. И мне плевать на всех. — Жень... — Подожди. Я скажу честно и прямо. — Он взял мою руку в свою. — Я хочу тебя. И если ты скажешь «нет» — я отстану. Слово даю. Но если скажешь «да»... я сделаю всё, чтобы ты не пожалела. В его глазах не было обычной наглости. Только серьёзность и... неуверенность? Он боялся моего отказа. Женя Верзилов, который никогда и ничего не боялся. — Я не знаю, — прошептала я. — Я боюсь. — Чего? — Всего. Тебя. Себя. Леру. Того, что будет потом. — А ты не думай о потом. Думай о сейчас. Он подался ближе, и я не отстранилась. Его губы коснулись моих — сначала осторожно, будто спрашивая разрешения. Я выдохнула и ответила. Это был не тот наглый, требовательный поцелуй, как тогда в моей комнате. Этот был другим — нежным, тягучим. Его рука легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. Я прильнула к нему, чувствуя, как внутри разгорается жар. — Нина, — выдохнул он мне в губы. — Я с ума схожу по тебе. — Не надо сходить, — прошептала я в ответ. — Мы друг друга очень давно знаем. Катер тем временем причалил к пустынному берегу где-то за городом. Женя помог мне выйти, и мы оказались на пустом пляже. Вокруг — тёмный лес, чёрная вода залива, и миллион звёзд над головой. — Где мы? — На косе, — усмехнулся он. — Если точнее, почти на ней. Тут никто не живёт, никто не ходит. Только мы. Он достал из катера плед, расстелил на песке. Мы сели рядом, глядя на воду. Было прохладно, и Женя накинул мне на плечи свою куртку. Мы сидели молча. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло его тела. И вдруг поняла, что не хочу больше ждать. Не хочу бояться. Надоело. Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони и поцеловала сама. Он удивлённо замер на секунду, а потом ответил — жадно, требовательно, с той самой энергией, от которой у меня мутнел рассудок. — Ты уверена? — выдохнул он, отрываясь от моих губ. — Да. Только... не здесь. Здесь холодно. — Домой? Ко мне? Он сжал края моей куртки, притягивая меня ближе. — К тебе. Обратный путь в посёлок под Зеленоградском пролетел как одно мгновение. Мы почти не говорили, только держались за руки. В доме он сразу включил отопление, зажёг камин в гостиной. Я стояла у окна, глядя на тёмный лес, и не сразу услышала, как он подходит сзади. — Не передумала? — его голос у самого уха. — Нет. Он развернул меня к себе. Я приподняла голову, разглядывая его. — Умница. Смотри на меня, — произнес он тихо. — И ничего не бойся. Медленно, глядя мне в глаза, он расстегнул молнию на моём платье. Ткань скользнула вниз, открывая кружевное бельё. Я поежилась, но не от холода. — Красивая, — выдохнул он, обводя пальцем край лифчика. — Очень. Его губы коснулись моей шеи, спустились к ключице, к плечу. Я запрокинула голову, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки. Его руки расстегнули лифчик, и он упал на пол. — Какая же ты... — прошептал он, глядя на мою грудь. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. — Так возьми. Он подхватил меня на руки и отнёс на диван перед камином. Встал на колени, глядя на меня сверху вниз. — Скажи, если что-то не понравится. Если будет больно. Если захочешь остановиться. Хорошо? — Хорошо. Он наклонился и поцеловал меня в живот. Потом ещё ниже. Его пальцы скользнули под кружево трусиков, и я выгнулась, чувствуя знакомый жар. — Ты уже мокрая, — прошептал он, поглаживая меня там. — Не передумала? — Слишком много вопросов, — выдохнула я. Он улыбнулся. Не снимая трусиков, отодвинул их в сторону и наклонился к самому центру. Я ахнула, когда его язык коснулся клитора. Он делал это медленно, со знанием дела, дразня и доводя до исступления. — Женя... — простонала я, вцепившись в его волосы. — Пожалуйста... — Что пожалуйста? — он поднял голову, и в свете камина блеснула его довольная ухмылка. — Скажи. — Я не хочу говорить… Просто не спрашивай меня ни о чем. Пожалуйста. Он встал, быстро стянул с себя футболку, джинсы. Я смотрела на него — широкие плечи, твёрдый пресс, татуировка змеи, уходящая вниз. — Не бойся, — сказал он, наклоняясь ко мне и стягивая с меня трусики. — Всё будет хорошо. Он нагнулся, заставляя меня опуститься на подушки совсем. Его руки заперли меня по обе стороны. Я прикрыла глаза и ощутила, как он упирается в меня. Не сильно, но даже от этого по телу прокатился электрический разряд. Женя опустил голову и скользнул губами по моему лбу. И тут я почувствовала жгучую боль и сразу распахнула глаза. Он вошёл медленно, глядя мне в глаза. Я закусила губу, чувствуя, как растягивает изнутри. Было неприятно сначала, но не больно — он был слишком умелым, чтобы сделать больно. — Всё нормально? — выдохнул он, замерев. — Да... — прошептала я. — Двигайся. И он начал двигаться. Медленно, глубоко, каждый толчок отдавался во мне горячей вспышкой. Я обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже. Его губы нашли мои, и мы целовались, не в силах оторваться друг от друга. — Ты невероятная, — прохрипел он, ускоряясь. — Моя. Слышишь? Только моя. — Мммм, — простонала я, чувствуя, как приближается разрядка. Он накрыл рукой клитор, нажимая в такт толчкам, и меня тут же накрыло — горячей, мощной волной, от которой потемнело в глазах. Я закричала, выгибаясь, чувствуя, как пульсирует внутри. Женя застонал и кончил следом, уткнувшись лицом в мою шею. Мы лежали, тяжело дыша. Его вес прижимал меня к дивану, но мне было хорошо. Спокойно. Наконец-то. — Нин, — прошептал он, поднимая голову. — Я... — Мм? — Ничего. Потом. Он поцеловал меня в губы и перевернулся на спину, притягивая к себе. Я уткнулась носом в его грудь, слушая, как бьётся его сердце. — Останешься на ночь? — спросил он. — Останусь. Мы пролежали так весь вечер. Говорили редко и тихо. Он рассказывал про военное училище — без прикрас, просто как было. Про то, как понял, что хочет вернуться и всё изменить. Я молчала о своём. Не могла. Не сейчас. Утром я проснулась от запаха кофе. Женя стоял у кровати с подносом — сырники, яйца пашот, кофе. — Доброе утро, — улыбнулся он. — Доброе. Ты что, готовил? — Заказывал. В смысле, доставку. Но я разогрел. Сам. Горжусь собой. Я рассмеялась и села в кровати, прикрываясь простынёй. Он поставил поднос и сел рядом. — Как ты? — Лучше всех. — Точно? Я удивлённо посмотрела на него. — А что? По мне не скажешь? — …Ты когда просыпаешься, у тебя лицо такое... будто тебе снился кошмар. И глаза красные. Ты плачешь во сне? Я отвернулась. — Нет. — Эй. — Он взял меня за подбородок, поворачивая к себе. — Если ты не расскажешь, я не смогу помочь. А я хочу помочь. Я смотрела в его глаза и тонула. — Не сейчас. Это утро слишком прекрасное, чтобы его омрачать прошлым. — Все настолько плохо?.. Не пугай меня. Я только пожала плечами. Мы провалялись в постели до обеда. А когда я наконец оделась и вышла на кухню, где Женя жарил яичницу (уже сам, без доставки), в кармане моей куртки зазвонил телефон. — Мам? — ответила я, отходя в другую комнату. — Нина! — голос мамы был взволнованным, но каким-то радостным. — Ты где сейчас? У Леры? — Я... — я замялась, — Уже нет. Сейчас в парке. Гуляю. — Одна? — Нет. С парнем тут познакомилась. Из университета. На эту мою фразу лопатка в руке Жени мгновенно опустилась на доску. Он обернулся, вскинув бровь. — Ого! Ладно, потом расскажешь. — протараторила мама. — Слушай, Нин, тут такое дело. Наташа, мама Жени, пригласила нас сегодня на ужин к ним. Семейное застолье. Я уже согласилась. Ты как? — …Сегодня? — Да, в семь. Наташа говорит, хочет объявить что-то важное. Наверное, про Женю и его планы. Ты же придёшь? Я посмотрела на Женю. Он стоял у плиты, переворачивая яичницу, и листал что-то в телефоне. — Да, мам. Обязательно приду. — Отлично! Тогда до вечера, доча! Я нажала отбой и медленно опустила телефон. — Кто звонил? — сразу осведомился Женя, не оборачиваясь. — Моя мама. — Что хочет? — Твоя мама зовёт всех на ужин. Сегодня вечером. Он замер. Медленно повернулся. — И ты пойдёшь? — Придётся. Там будет твоя семья, моя мама... Он выключил плиту и подошёл ко мне. — Мы же им скажем? — Что скажем? — Что мы вместе. — Женя, нет! — я вскочила. — Не сейчас! Лера... моя мама... они не поймут. Нам надо подождать. — Сколько ждать? — в его глазах вспыхнуло раздражение. — Неделю? Месяц? Пока Лера не найдёт себе другого и не успокоится? — Я не знаю, — прошептала я. — Но не сегодня. Пожалуйста. Он смотрел на меня долго, тяжело. Потом выдохнул. — Ладно. Тогда сегодня просто ужин. Но завтра мы с тобой серьёзно поговорим. Идёт? — Идёт. Он притянул меня к себе, поцеловал в макушку. — Всё будет хорошо, слышишь? — Слышу. Но внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия. Что-то подсказывало мне — этот ужин просто так не закончится.

Я подъехала к дому Верзиловых в Амалиенау ровно в семь. Мама уже ждала меня у входа в своём любимом изумрудном платье, с укладкой и улыбкой. — Опоздала, — шепнула она, поправляя мои волосы. — Выглядишь хорошо. Тот парень, с которым ты гуляла сегодня... он серьёзный? — Мам, не сейчас, — я взяла её под руку, и мы вошли внутрь. Дом Верзиловых я помнила с детства — старинный особняк в Амалиенау, с лепниной на потолках, массивной дубовой мебелью и запахом дорогого дерева. В гостиной, помимо Натальи Александровны — мамы Жени, его отца и сестры Лены с мужем, сидели... — Лера? — вырвалось у меня. Лера сидела на диване рядом с высокой женщиной с такими же, как у неё, карими глазами — её мамой, Ириной Владимировной. На коленях у Леры лежала сумочка, лицо было напряжённым. Увидев меня, она улыбнулась, махнув рукой. Рядом с ней пристроился её отец — Сергей Петрович, крупный мужчина с сединой на висках. — Ниночка! Марина! — Наталья Александровна засуетилась, обнимая нас. — Проходите, проходите! Какая же ты красавица стала, Нина! Женя! Выйди уже, поздоровайся! Женя появился из кухни с бокалом в руке. Чёрная рубашка, закатанные рукава открывали сильные руки. Взгляд скользнул по гостиной, задержался на Лере, на её родителях, потом — на мне. На долю секунды наши глаза встретились, и я прочитала в его взгляде то же, что чувствовала сама: замешательство и раздражение. — Здравствуйте, — обобщив, кивнул он, подходя к матери. — Нина. Марина Викторовна. — Он чмокнул Лерину маму в щеку, Лере просто кивнул. — Женя, ты почему такой нелюдимый? — пропела Лера, вставая и поправляя своё облегающее платье. — Мы же старые друзья. Можно и поцеловать при встрече. Она подошла к нему и демонстративно чмокнула в щеку. Женя не отстранился, но и не ответил. Просто отошёл к дивану, сел в кресло и уставился в телефон. — Садитесь, садитесь! — Наталья Александровна хлопотала вокруг стола. — У нас сегодня двойной праздник! И Женя дома, и Ирина с Сергеем наконец выбрались к нам! Давно не виделись! — Давно, — кивнул Сергей Петрович, поглядывая на Леру. — Наши-то дети совсем выросли. Помнишь, как они в песочнице дрались? Женя у тебя вечно Леркины косички дёргал. — Это Нину он дёргал, пап, — вставила Лера, бросив на меня быстрый взгляд. — Нину он вообще больше всех любил доводить. — Ещё бы, — усмехнулся отец Жени, Аркадий Сергеевич, отрываясь от планшета. — Женька все детство за ней бегал. Как хвостик. — Не бегал я, — буркнул Женя, не поднимая головы. — Бегал-бегал, — махнула рукой Наталья Александровна. — Мы с Мариной твоей мамой, Ниночка, ещё шутили: вырастут — поженятся. Такая шутка у нас была. Мама рассмеялась, но как-то нервно. Я сидела, сложив руки на коленях, и чувствовала, как под ребрами становится тесно. Ужин начался размеренно, как и положено в таких домах. Салаты, горячее, тосты «за встречу». Лера села рядом с Женей, то и дело касалась его локтя, что-то шептала на ухо. Он кивал, не глядя на неё. Я старалась не смотреть в их сторону. Разговаривала с Леной, сестрой Жени, которая рассказывала про беременность и планы на расширение дома. — А вы с Женей как ладите сейчас? — спросила она невзначай, поглаживая свой круглый живот. — Раньше вы вечно ссорились. — Нормально, — ответила я, пряча глаза. — Взрослые же люди. — Ага, — хмыкнула Лена и перевела взгляд на брата. — Я таких взрослых знаю. Особенно если один в другого с детства влюблён. — Что? — я чуть не поперхнулась вином. — Шучу. Или нет? — она подмигнула и переключилась на разговор с мамой. Через час я не выдержала. Встала из-за стола, извинилась и вышла в коридор. Туалет был на втором этаже — маленькая комнатка с зеркалом во всю стену и живыми цветами на подоконнике. Я закрылась, прислонилась к двери и выдохнула. — Спокойно, — прошептала я своему отражению. — Просто ужин. Просто семья. Просто... Дверь за моей спиной резко открылась, и я, не удержав равновесия, упала назад, прямо в чьи-то руки. — Поймал, — знакомый голос прозвучал у самого уха. — Женя! — Я дёрнулась, но он уже занёс меня внутрь и захлопнул дверь. Прозвучал щелчок замка. — Ты что? Наше совместное отсутствие заметят! — Не заметят. Я подождал, пока все отвлеклись. — А если Лера... — Плевать на неё, — он развернул меня к себе, прижимая к дверям. — Я целый час на тебя смотрел урывками. Ты как? Как себя чувствуешь? После вчерашнего? Я хотела ответить, но он уже целовал меня. Жадно, требовательно, вжимая в дверь своим телом. Его руки скользнули по моей талии, по бёдрам. Я выдохнула ему в губы, чувствуя, как внутри нарастает знакомый жар. — Женя... здесь не надо... — Знаю, — прохрипел он, отрываясь от моих губ и утыкаясь лбом в мой лоб. — Просто... сил нет. Смотреть на тебя и не трогать. Пытка. Я провела пальцами по его щеке, по легкой щетине, которая ему так шла. — Нам надо потерпеть. Ещё немного. — Я не хочу терпеть, — он поцеловал меня в шею, в ключицу, туда, где начинался вырез платья. — Давай сбежим? Прямо сейчас. Пока они не хватились. Уедем к морю, ко мне, куда угодно. Плюнем на всех. Что скажешь? — Нельзя, — прошептала я, хотя внутри всё кричало «да». — Моя мама... твои родители... Лера... — Да плевать на них, — повторил он. — Мы не для них живем же. У нас свои жизни. Я сказал, что хочу быть с тобой. Я серьёзно. — Давай поговорим после ужина, — попросила я. — Дай мне немного времени. Женя вздохнул, прижался губами к моему виску. — Хорошо. Как скажешь. Он выпустил меня, поправил моё платье, заправил выбившуюся прядь. — Иди первая. Я через минуту. Я выскользнула в коридор, чувствуя, как горят щёки. Прошла до лестницы и замерла. На верхней ступеньке, скрестив руки на груди, стояла Лера. — Лера? Что ты тут... — начала я. — Не надо, — перебила она тихо. — Я видела. Когда ты выходила. И как он зашёл за тобой. Вы были там вместе. — …Прости. — Ты обещала, Нин! Ты смотрела мне в глаза и обещала, что не встанешь у меня на пути. Что не будешь мутить с парнем своей лучшей подруги! — Бывшим парнем. — Это не имеет значения! — Я не хотела, чтобы ты узнала так... — А что ты хотела? Черт, неважно. Лучше скажи, он уже тебя трахнул? А? Или вы только целовались? — Она спустилась на одну ступеньку, и я инстинктивно отступила. — Отвечай! — Лера, давай поговорим потом, более спокойно... — Нет, сейчас! Из коридора вынырнул Женя. Увидел нас, замер, потом подошёл и встал между мной и Лерой. — Отойди от неё, — ровным тоном произнес он. — Ты издеваешься? — Лера засмеялась, смех вышел истеричным. — Жень, ты с кем сейчас разговариваешь? Я тебя три года ждала! А ты с моей лучшей подругой... — Лера, прекрати это. — Нет, это вы прекратите! Вы оба! — она шагнула к Жене, но он не двинулся с места. — Нина, ты предательница! Ты знаешь, что я сделаю, если ты... если вы... — Ты ничего ей не сделаешь, — голос Жени стал тихим, опасным. — Слышишь? Ничего. И пальцем её не тронешь. Если тебе есть что сказать — скажи при всех. После ужина. Лера смотрела на него расширенными глазами. — Ты... угрожаешь мне? — Предупреждаю, — поправил он. — Есть разница. Она перевела взгляд на меня. Я стояла, вцепившись в перила, и чувствовала, как слезы подступают к глазам. — Значит, так, да? — прошептала Лера. — Выбираешь его, а не меня? Подругу детства? Лучшую подругу? — Лера, я... — Всё, — она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Я всё поняла! Она развернулась и побежала вниз по лестнице, громко цокая каблуками. Я слышала, как хлопнула входная дверь. — Жень... — начала я. — Всё нормально, — он взял меня за руку. — Пойдём. Пора заканчивать этот фарс. Мы спустились в гостиную. За столом повисла тишина. Родители Леры растерянно переглядывались. Лена с Игорем замерли с вилками в руках. Моя мама удивленно перевела взгляд на меня. — Что случилось? — спросила Наталья Александровна, поднимаясь. — Лера выбежала со слезами, сказала, что уезжает. Ирина, вы с ней? — Я не знаю, — Ирина Владимировна растерянно пожала плечами. — Она ничего не сказала. — Она всё видела, — сказал Женя громко. Все повернулись к нему. — Мы с Ниной вместе. Лера это узнала и обиделась. — Что? — тишина взорвалась голосами. — Как это вместе? — моя мама подалась вперёд. — Нина, что это значит? — Мам, — я выдохнула и взяла Женю за руку. Сильно сжала его пальцы, чувствуя, как дрожит собственная рука. — Мы правда вместе. Мама побледнела на глазах. — Это шутка какая-то? Нина, ты с ума сошла? Вы же с детства дружите! — Именно, — встрял Аркадий Сергеевич, откладывая телефон. — А что в этом такого? Выросли дети, влюбились. Нормально. — Ничего нормального! — мама повысила голос, и я увидела, как покраснела её шея. — Моя дочь не будет встречаться с... с... Она запнулась, но было поздно. Все смотрели на неё. — С кем? — спросила Наталья Александровна тихо. Мама зажала рот рукой, но слова уже сорвались с губ. — С парнем, который сидел! Воцарилась тишина. Я повернулась к Жене. Он не отводил взгляда, но я заметила, как напряглись его плечи. — Что? Жень? Ты... ты был в тюрьме? Он молчал. Медленно перевел взгляд на меня, оглядев мое лицо. — Женя, ответь хоть что-нибудь. — Был, — наконец сказал он. — Полтора года. Я собирался тебе рассказать. Сегодня хотел. — Полтора года? — я отпустила его руку, сделала шаг назад. — А как же военное училище? А как же... — Это прикрытие, — вклинилась моя мама. — Нина, его семья всё скрыла. Я сама узнала случайно, неделю назад. Я хотела тебе сказать, но не знала как. — Мама, хватит! — выкрикнула я. — Нет, я не замолчу! Ты должна знать, за что он сидел! Он... — Я сказала, не надо! — мой голос сорвался, и я почувствовала, как по щекам текут слёзы. — Женя, увези меня отсюда. Пожалуйста. — Никуда ты с ним не поедешь! — мама вскочила, её стул с грохотом отъехал назад. — С ним тебе небезопасно! Одной! — Мам, с ним я чувствую себя в безопасности больше, чем с кем-либо ещё! — я выкрикнула это на одном дыхании, глядя ей прямо в глаза. — Я уже взрослая. Мне двадцать три! И я сама решу, с кем мне быть. — Нина! Она схватила меня за локоть. Вцепилась так, что ногти впились в кожу. Я дёрнулась, но она не отпускала. — Отпусти, больно! — Ты поедешь домой со мной! Прямо сейчас! Я заплакала. От боли, от стыда, от того, что весь этот кошмар происходит при всех. — Мам, пожалуйста... Рядом вырос Женя. Он мягко, но уверенно взял маму за запястье и отвёл её руку от моей. — Не надо так с ней, — сказал он тихо. — Она не виновата. Потом повернулся ко мне, взял за плечи, заглянул в глаза. — Всё будет хорошо, слышишь? — прошептал он, чтобы слышала только я. — Я заберу тебя вечером. Ты только скажи, где. Я кивнула, не в силах говорить. Женя отпустил меня, и мама тут же схватила меня за другую руку, потянула к выходу. — Идём. Быстро. Я послушно пошла, обернувшись на пороге. Женя стоял в окружении родителей, смотря мне вслед. Наталья Александровна говорила что-то моей маме, но та только отмахивалась. — В машину, — приказала мама, открывая дверь. Я села на пассажирское сиденье, пристегнулась. Пока она заводила двигатель, я смотрела на особняк Верзиловых. В окне второго этажа мелькнул силуэт. Я узнала бы его из тысячи. Мама вырулила на дорогу. Молчала минуту, сжимая руль. Потом заговорила — размеренно, как учительница на уроке. — Не было никакого военного училища у него. Он убил человека, Нина. Полтора года назад. Сбил насмерть на мотоцикле и скрылся с места преступления. Его посадили, но выпустили досрочно за хорошее поведение и потому что семья заплатила пострадавшим. Ты понимаешь, с кем связалась? Я смотрела в боковое стекло на огни ночного города. — Не хочу слушать. — Что? — Я не хочу слушать это от тебя. Он сам мне все расскажет. — Нина! — мама стукнула ладонью по рулю. — Ты вообще слышишь себя? Он уголовник! — А я — проститутка, — прошептала я, мысленно поджигая все мосты между нами. — Бывшая. Машина резко вильнула, мама едва успела выровнять руль. Она посмотрела на меня, в её глазах появился ужас. — …Ч-что ты сказала? — В Корее. Я не на съёмках была, мам. Я была консуматоршей в клубе. А потом уходила с клиентами в отель. За деньги. Чтобы ты могла расплатиться с долгами. — Нина... это неправда... — Правда. И если ты сейчас скажешь ещё одно слово против Жени, я выйду из машины на ходу. Я не шучу. Мама замолчала. Я смотрела на дорогу и чувствовала, как слёзы холодят кожу на ветру из приоткрытого окна. Когда мы подъехали к дому, я вышла, не дожидаясь, пока она заглушит двигатель. — Нина, подожди! Но я уже забежала в подъезд, влетела в квартиру, проскочила в свою комнату и достала с антресолей чемодан. Мама застала меня за сбором вещей. — Ты куда собралась?! — Поживу у Лены. У неё есть свободная комната. — Нина, нет! — она попыталась выхватить чемодан, но я не отпустила. — Я не пущу тебя к нему! — Я не к нему. К Лене. Его сестре. Ты же не запретишь мне дружить с ней? — Я запрещу тебе всё, что касается этой семьи! Ты слышишь? — Нет, — я подняла на неё глаза. — Не слышу. И не услышу. Я запихнула в чемодан джинсы, свитера, бельё. Мама стояла в дверях и смотрела. — Ты не можешь... — Могу. Я работаю, учусь, плачу налоги. И я хочу побыть одна. Без твоей гиперопеки. Я застегнула чемодан, поставила его вертикально. Подошла к маме, обняла. — Прости, что не сказала про Корею раньше. Прости, что врала. Но я больше не хочу врать. Ни тебе, ни себе. — Дочка... — мама заплакала, прижимая меня к себе. — Зачем ты это сделала? Зачем? — Чтобы ты могла спать спокойно. Чтобы у нас была крыша над головой. Чтобы я могла учиться. Я не жалею. Но я хочу, чтобы ты знала: я не святая. И Женя... он тоже не святой. Но он единственный, от чьих прикосновений меня не сковывает паника. Мама молчала. Тихо плакала в моё плечо. — Я люблю тебя, мам. Очень. Но сейчас мне надо уйти. — Прости меня, Нин. За все… — Ты не виновата, мам. Она кивнула. Отступила, вытирая слёзы. — Позвони, когда... когда устроишься. — Обязательно. Я выкатила чемодан в коридор, обулась и, не оглядываясь, вышла за дверь. Я не поехала к Лене. Села в свою машину, завела и поехала к морю. Дальше, по пустынной ночной дороге. Я оставила машину у обрыва и спустилась на дикий пляж. Вокруг — ни души. Только ветер и чайки. Я скинула куртку, стянула джинсы, свитер. Осталась в одном белье. Зашла в воду — и меня обожгло холодом. Глубже. Ещё глубже. Вода дошла до пояса, до груди. Я глубоко вздохнула и нырнула. Под водой было тихо. Слышно только, как стучит сердце. Как накатывают волны на берег. Я закричала под водой. Кричала, пока не закончился воздух. А потом просто стояла по грудь в чёрной воде, смотрела на звёзды и слушала, как вдалеке перекликаются чайки. Слёзы смешались с морской водой. Холод сковал тело, но мне было всё равно. Я вышла на берег, натянула свитер, закуталась в куртку. Села на песок и уставилась на горизонт. Здесь, у моря, ложь теряла силу. Здесь можно было просто быть.

Отель, где я работаю, называется «Балтийская жемчужина». Пафосное имя для места, где текут краны и половину номеров сдают почасово. Я стою у стойки ресепшена, смотрю на сменщицу Настю — она красит губы, глядя в зеркальце. — Мне нужна комната. На пару дней. Настя отрывается от помады. — Ты же знаешь, для сотрудников только по предоплате. — Вычтите из зарплаты. Она пожимает плечами, щёлкает клавишами. Даёт ключ-карту. — Сто двенадцатый. Поднимаюсь в комнату и включаю свет — не горит. Ну и ладно. Закрываю дверь на цепочку. Ставлю чемодан в угол. Снимаю куртку, свитер, джинсы и ложусь на кровать. Пружина впивается в спину. Я даже не укрываюсь. В голове нет кричащих мыслей. Пустота. Не медитативная, нет. Такая, когда мозг устал настолько, что перестал обслуживать мысли. Только картинки: лицо мамы в изумрудном платье. Лицо Леры, когда она увидела нас. Лицо Жени, когда я узнала о его прошлом… Я засыпаю. Или теряю сознание. Разница сейчас невелика. *** Телефон орёт. Я не понимаю, где я. Потолок низкий, воздух затхлый. — Да? — Нина? Это Лена. Сестра Жени. Я сажусь. Голова слегка кружится. — Что случилось? — Женя в больнице. Ему стало плохо. Он собирался к тебе, пошел к машине и рухнул. В обморок. Скорая увезла. Слава богу, что не за рулем потерял сознание. Я уже натягиваю джинсы, поспешно хватая сумку. — Какая больница? — Городская. Седьмая. — Еду! *** Седьмая больница — серое здание, похожее на советскую школу. Я влетаю в приёмный покой, кое-как натягиваю бахилы. Лена сидит на пластиковом стуле, поглаживая живот. Глаза красные. — Что с Женей?! — Врач сказал — стабилизировали. Он спит сейчас. — Она сжимает мою руку. — Нина, я побоялась маме звонить, у неё сердце. Они с отцом уехали на дачу. По коридору идёт мужчина в белом халате и папкой в руках. Останавливается перед Леной, вопросительно взглянув на меня. — Родственники? — Да. — Пройдёмте. Я остаюсь в коридоре. Вижу, как Лена входит в кабинет. Стеклянная дверь приоткрыта, слышны обрывки: «...нестабильность... контроль... оперативное вмешательство...» Лена выходит через пару минут и плачет. Слёзы текут по щекам, а она даже не вытирает их. — Лен, что сказал врач? — Он болен, — выдыхает. — Сильно. Я обнимаю её, поглаживая по волосам. — Он сильный. Он справится. — Ты не понимаешь. Это серьёзно. — Понимаю. Но сейчас он жив. И это главное. Мы будем думать о завтра, когда завтра наступит. Лена кивает, всхлипывая. Я веду её к стулу, усаживаю. — Можно к нему? — Доктор сказал, по одному. Недолго. Он спит. *** Палата — на втором этаже, в конце коридора. Белые стены, капельница, пикает монитор. Женя лежит на кровати, глаза закрыты, на нем серый спортивный костюм. На руке — внутривенный катетер, заклеен пластырем. Я сажусь на стул рядом. Беру его руку. Мне кажется, что он слегка сжимает мои пальцы. Правда? Нет, это у меня мозги едут. — Привет, — шепчу я. — Я здесь. Ты слышишь? Он не отвечает. Только грудная клетка плавно поднимается и опускается. Я ложусь головой рядом с его плечом, на край кровати. Обнимаю его за талию, осторожно, чтобы не задеть трубки. — Я не оставлю тебя, — говорю в его шею. — Даже если ты захочешь, чтобы я ушла. Не оставлю. Слышишь? Я не плачу. Не хочу, чтобы он проснулся и увидел мое заплаканное лицо. Просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по голове. Мне кажется, что я дома. Мама приготовила завтрак и пришла разбудить меня. — Маленькая, — голос осипший, мужской. — Как ты здесь оказалась? Я поднимаю голову. Женя смотрит на меня. Глаза сонные, волосы взъерошены. — Ты меня напугал, — говорю я. — Прости. — Он улыбается, прикрывая глаза. — Я не хотел. Хотел поехать к тебе. Я прижимаюсь щекой к его груди. Мы молчим. Не знаю о чем он думает. Ему, наверное, неловко. Как и мне. Никто из нас не знает как начать разговор. Потом он садится — медленно, морщась. — Я хочу на воздух. Пойдём? Здесь есть сад, за корпусом. — Тебе можно? — Доктор сказал — двигаться можно. Но не бегать. Я поднимаюсь и иду за ним. Сад больницы — три скамейки, чахлые берёзы и асфальтовая дорожка. Ничего не цветёт. Ноябрь. Женя садится на ступеньки, я рядом. Он смотрит на свои руки. На катетер, который отсоединил сам. Выглядит жутко и эта картинка пугает меня, но я не подаю виду. — Я болен, Нина. Серьёзно. — Знаю. — Откуда? — Лена сказала. И врач. Он кивает. — Опухоль. В голове. Доброкачественная, но растёт. Если не убрать — придавит центры, отвечающие за дыхание. Короче, задушусь сам в себе. Я сжимаю его руку, вглядываясь в его лицо. Он не смотрит на меня, прожигая одну точку в траве. — В тюрьме узнал. Упал в обморок — думали, сердце. Сделали МРТ, нашли это. Срок смягчили из-за этого, выпустили под подписку о невыезде для лечения. Родители возили полгода по разным врачам. Сказали нужна операция в Германии. — Но ты не поехал. Почему? — Не поехал. — Он усмехается, откидывая челку назад. — Думал: какой смысл? Жизнь всё равно пошла под откос. Тюрьма, человек погиб из-за меня. Не специально, но какая разница? Это уже никак не исправить. Я выехал на встречку в темноте, думал никого нет. Не заметил его. Велосипедист. Пенсионер. — Он замолкает и становится холодно. — Я не хотел лечиться. Думал: пусть. Так будет правильно. Возможно, карма существует. Хоть я и не верю в такое. — А теперь? Он поворачивается ко мне. В глаза не смотрит. Мои губы, щеки и подбородок — единственное, на чем он фокусируется. — Теперь?.. Теперь я нашёл смысл. — Затягивается пауза. Хмыкает. — Но это глупо. — Что именно? — Что я взрослый парень, но говорю с тобой как герой дешёвого романа. Но ты. — Что — я? — Ты — этот смысл. И не смейся над этим. Я не смеюсь. — Сначала я просто играл с тобой. Без стыда, без тормозов. Думал: всё равно скоро конец, какая разница? Наговорил тебе при первой встрече всякого, потом на диване у Леры — просто потому что мог. Думал, что руки развязаны, если… — Он мнёт пальцы, вздыхая. — Неважно. Потом это в какой-то момент перестало быть игрой. Ты... зашла мне под кожу. И всё стало другим. Бессмысленное — осмысленным. Я смотрю в его глаза. Они блестят в уголках. Или мне кажется? — Ты как ангел, — тихо произносит Женя. — Слишком невинная для такого, как я. Я обнимаю его. Утыкаюсь ему в шею и плачу. — Нин? Ты чего? Я что-то не то сказал? — Я не ангел, — шепчу я. — …Далеко не ангел. — Что это значит? — Он отстраняется, берет меня за плечи. — …Я тебе не рассказала. Думала, ты возненавидишь меня за мое прошлое. Он молчит. Я собираю себя по кусочкам самообладания — как тогда на кухне у Леры, когда паника накатывала. — В Корее у меня была работа, после которой мне хотелось часами стоять под душем. Потому что каждый раз я ощущала себя грязной, испорченной. Я сидела с клиентами в клубах, позволяла себя трогать. Иногда уходила с ними в отели. За деньги. Они были нам очень нужны тогда и срочно. Мамины долги, квартира, моя учёба — всё это было оплачено теми грязными деньгами. Женя не отводит взгляда. Кажется, он даже не моргает. — Я убила себя ту, которая была до, — продолжаю я. — Уверена, что та девочка, которая читала книжки и верила в любовь, умерла в Сеуле. А та, что приехала обратно — это уже кто-то другой. С паническими атаками и ночными кошмарами. — Можно я тебя поцелую? — неожиданно спрашивает он. — …Жень, ты слышал, что я только что сказала? — Слышал. И сейчас смотрю на тебя иначе, чем раньше. Я отшатываюсь — инстинкт. Я открыла ему всю правду. — Не надо, Жень. — Нина. — Он берёт мои руки. Целует каждую — в пальцы, в костяшки, в запястья, где видны тонкие вены. — Я смотрю на тебя теперь только с восхищением. Ты прошла через дерьмо и выжила. Ты помогла своей семье. Ты не сломалась. Никто не наденет на тебя венок святости — но для меня ты ангел. Тот, который вышел из ада. — …Ты не понимаешь? Я… Он целует меня. Не дает возразить ничего. У него солёные губы — от моих слёз. *** Мы возвращаемся в палату. Лена уже ушла — оставила сообщение: «Позвоню завтра». Я ложусь рядом с Женей на узкую койку. Он обнимает меня, я кладу голову ему на плечо. — Нина. — Ммм? — Мне надо тебя спросить кое-что. Обещай, что ответишь честно. — Обещаю. — Ты точно хочешь быть с человеком, который может не проснуться после операции? Или операция может не помочь. И я останусь инвалидом. Я не могу тебя держать рядом. Понимаешь? Это будет эгоистично. Я сажусь. Долго смотрю на него. — Никогда, слышишь? Никогда не задавай мне больше этот вопрос. — Но... — Нет. — Я переплетаю наши пальцы. — Ты назвал меня своим ангелом. Ангелы не бросают своих людей. Даже если те сами хотят быть брошенными. Я никуда не уйду. Женя сосредоточенно смотрит на меня. Потом закрывает глаза. — Хорошо. — Делает паузу. — Ангел. — Спи, — шепчу я. — Завтра будем думать, как тебя отправлять в Германию. Он усмехается. — Со мной отправишься, надеюсь? — А ты бы хотел? — А ты как думаешь? — Думаю, уже очень поздно. Женя вздыхает и притягивает меня к своей груди. Я прижимаюсь к нему спиной. Чувствую его тепло — это потрясающее чувство, оно приносит мне спокойствие. Но я не сплю. Смотрю в потолок и считаю часы до рассвета. Ангелы не спят. Ангелы караулят своих людей. Теперь я буду караулить своего.

Балтийское море в апреле — бескрайняя гладь под низким небом. Ни шторма, ни штиля. Большая вода, которая дышит, и солоноватый ветер, который несет с собой запах водорослей. Я иду по мокрому песку босиком. Куртка расстёгнута, под ней лишь тонкий свитер. Волосы у меня теперь короткие, чуть выше плеч. Мама сначала все причитала, когда я отрезала. «Ты такая красивая была с длинными, зачем себя так оболванила?». А мне нравится прическа. Легче. И голову мыть быстрее. Рядом носится Верзила. Помесь корги с неизвестно кем, рыжий, ушастый, вечно счастливый. Я назвала его так в память кое о ком. Пёс не знает, почему носит эту кличку. Для него это просто имя. — Верзила, ко мне! Он прибегает, сбрасывает скорость в последний момент, окатывая меня песком. Лизнул в руку и умчался к чайкам. Я смотрю на горизонт. Там, где небо встречается с водой, — Куршская коса. Мы любили туда ездить. До его операции. Смотрю на ту часть косы, где мы раньше любили гулять детьми с Лерой. Лера… Мы больше никогда не разговаривали. Она уехала в Москву через месяц после того ужина. Говорят, вышла замуж. Иногда лайкает мои фото — выборочно. Я тоже ставлю сердечки под её постами. Дружба, которая длилась годами, закончилась на неприятной ноте. Но сейчас это уже в прошлом. Все пошли своими путями и нашли свое счастье. С мамой мы помирились. Не сразу. Первые полгода она звонила каждый день и мы говорили. Старались не затрагивать болезненные для нас обеих темы, это помогало восстанавливать наше общение. Нам удалось сблизиться снова. Сделать вид, что прошлого не существует. Есть только будущее. С родителями Жени мы тоже не потерялись. Наталья Александровна присылает мне открытки на день рождения. Аркадий Сергеевич однажды, через год после всего, позвонил мне и сказал: «Ты была для него светом. Спасибо, что не ушла, когда было совсем трудно». Я тогда разрыдалась в трубку, как маленькая. Как это было давно… Я наклоняюсь, поднимаю с песка ракушку. Маленькую, перламутровую. Кладу в карман куртки. У меня их дома целая коллекция. Каждый раз, когда прихожу на пляж, беру одну. Чтобы помнить. Каждую прогулку. Каждый новый день. Верзила приносит в зубах палку. Больше него в два раза. Волочит, спотыкаясь на своих коротких лапках, ушами загребает песок. — Малыш, давай мне, — говорю я, пытаясь забрать у него ношу. Он не отдаёт. Приседает на передние лапы, хвостом виляет. Хочет играть. — Верзила, она же слишком большая для тебя. Он носится кругом, а я стою и смеюсь. Ветер треплет короткие волосы, песчинки попадают в лицо. Иногда мне кажется, что я всё ещё там. В больничной палате, где пикал монитор и время текло слишком медленно. Что эти три года — мираж, который я себе придумала сама, чтобы не сойти с ума. А на самом деле я всё ещё сижу у его кровати и жду, когда он откроет глаза. Подзываю Верзилу и беру его на руки, чтобы посадить в машину. Сажусь сама и еду домой. Дорога до посёлка занимает двадцать минут. Сосновый лес по бокам, потом зеленое поле, потом знакомый поворот. Дом — тот самый, где мы были в первый раз. После всего я не смогла больше жить в городе. Хотелось тишины и уединения. Благодаря такому переезду, у меня прошли панические атаки и даже улучшился сон. Жизнь на природе, оказывается, лучше любого психолога. Я паркуюсь у ворот, выпускаю Верзилу во двор. Он несётся к крыльцу, скребётся в дверь, будто ему кто-то сразу обязан открыть. Захожу. Тишина. Скидываю кроссовки, куртку вешаю на крючок. Верзила тут же бежит к своей миске, я насыпаю корм. Иду в ванную на втором этаже. Ванная большая, с каменной душевой и окном под потолком, в которое видно кроны сосен. Стягиваю свитер, джинсы, бросаю в корзину. Включаю воду. Жду, пока она станет горячей. Захожу под струи. Терпеть не могу холодный душ — с того раза, в доме Леры. Холод ассоциируется у меня с чем-то плохим. Теперь только горячий, расслабляющий мышцы душ. Вода стекает по лицу, я закрываю глаза. Пар быстро наполняет кабинку. — Сегодня на море было особенно хорошо, — шепчу я. — Много чаек летало. Верзила набегался в свое удовольствие… Странно ли разговаривать с собой? А кто меня осудит, если никого нет. Правильно. Я открываю глаза. Выхожу из душа. Заворачиваюсь в полотенце — пушистое, белое. Прохожу в спальню. Здесь темно, только фонарь в саду светит сквозь щель в шторах. Включаю ночник на тумбочке. Кровать большая. Пустая. Сажусь на край, провожу рукой по простыне. С его стороны. — Жень, — шепчу. — Я скучаю. Ничего. Только тишина. Вздыхаю, поднимаюсь, чтобы достать пижаму. Подхожу к шкафу и уже тянусь к полке, когда чувствую чьи-то руки. Тёплые, сильные. Они обнимают меня сзади за талию. Прижимают к твердой груди. Я замираю. Сердце пропускает удар, потом несется галопом. — Ты что, без меня в душ ходила? — раздается сонный голос у моей макушки. Я разворачиваюсь. Женя смотрит на меня и улыбается. Той самой улыбкой — наглой, тёплой, которая только для меня. — Ты был дома все это время? — Спал в мастерской. Устал за ночь. Очень долго провозился с заказом. Верзила меня разбудил, лапой в дверь постучал. — Он кивает на дверь. Пёс сидит на пороге, радостно виляет хвостом. — Три года вместе, а я до сих пор никак не привыкну, что ты всегда появляешься бесшумно. — Не привыкай. — Женя проводит большим пальцем по моей щеке. — Я люблю, когда ты вздрагиваешь, а потом понимаешь, что это я, и расплываешься в улыбке. Мило выглядишь. — Я так поседею раньше тебя. Этого добиваешься? — А я тебя меньше любить не стану. — Нет уж, седой я не хочу быть раньше времени. Не пугай меня больше. Тем более, мне нельзя нервничать. Забыл? Он наклоняется и целует меня. В висок. В щёку. В уголок губ. — Кажется, что-то припоминаю. — Кстати, Жень, а ты сказал своим родителям, что мы приедем на выходные? — спрашиваю я, когда он снова прижимается к моим губам. — Серьёзно? Ты об этом сейчас думаешь? — его рот касается моего, и меня словно миллион мурашек пронзает. Спина выгибается ему навстречу — естественный рефлекс. Я прикусываю нижнюю губу, когда он прижимает меня к себе сильнее. — Что ты делаешь? — шепчу я, а он улыбается, глядя сверху вниз. — Ничего, — бормочет он мне в шею, в то самое место, которое любит целовать. — Жень, — ворчу я. — Я только из душа. — Значит, надо идти обратно. Мы идём в ванную. Вместе. Он несёт меня на руках, я обвиваю ногами его торс. Включает воду, ставит меня на ноги. Стягивает через голову свою футболку — под ней всё то же, что три года назад. Мышцы, шрамы, татуировка — змея, обвивающая пион. Цветок, который он переделал после операции. Сказал: «Старая жизнь кончилась. Пусть на рисунке тоже будет по-новому». Он снимает штаны, остаётся в чёрных боксерах. Смотрит на меня — мокрую, в одном полотенце. — Можно? — спрашивает, касаясь моего плеча. — Только тебе. Он распускает полотенце, бросает на пол. Я стою перед ним голая, под струями воды. Короткие волосы прилипают к вискам и лбу. А он смотрит — медленно, с головы до ног, задерживаясь на шраме на моём левом колене и на родинке под правой грудью. С этого взгляда все и начиналось. Мне достаточно было лишь его, чтобы уже еле стоять на ногах и здраво мыслить. — Ты так красива. — Ты каждый раз будешь мне напоминать об этом? — Буду. Вдруг забудешь когда-нибудь. Женя шагает ко мне, наклоняется, целует. Мягко, неторопливо. Я запускаю пальцы в его влажные волосы — чувствую под ними край шрама, глажу привычно. Он когда-то не давал даже трогать, отворачивался. Теперь сам прижимает мою ладонь, если я убираю. — Садись, — просит он, усаживаясь на каменную скамью и притягивая меня к себе на колени. Его руки на моей талии. Мои — у него на груди, там, где бьётся сердце. Которое почти остановилось несколько лет назад. Которое врачи запустили заново. — Кстати, а где мой обещанный ужин? — вспомнила я, когда он наклонился к моим губам. — Ты вчера обещал. — Опять отвлекаешься? Я сглотнула, глядя, как двигаются его мышцы, какое у него рельефное тело и татуировки на груди и ребрах. — Больше не буду. Обещаю. Его голодный взгляд скользнул по мне, заставляя покраснеть. Женя помог мне слезть и шагнул в душевую кабину из камня. Я вошла следом, он включил горячую воду, и я взвизгнула, когда она коснулась кожи. Он рассмеялся, приближаясь ко мне. Протянул мне бутылку темно-синего шампуня. — Я буду пахнуть как парень, — простонала я, заставив его рассмеяться. — Нет, как мужчина. — У тебя еще есть краска в волосах, — сказала я, когда он снова провел по волосам. — Опять весь испачкался в мастерской. — Где? — Сзади, — указала я, заставляя его застонать в попытках смыть, но ничего не выходило. — Все еще там. Он снова провел пальцами по волосам, но сзади так и не достал. — Дай я, — я встала на цыпочки, потянувшись к его затылку. Провела пальцами по его темным густым волосам, смывая краску. Я чувствовала его руки на своих бедрах, поддерживающие меня. Я медленно опустила руки с его волос на шею, затем вниз по его сильной груди, оставив их там. — Боже, ты совершенство, — пробормотал Женя и прижал меня к каменной стене душа. По инстинкту я обвила ногами его торс, притягивая ближе. Он держал меня обеими руками. Приподнял так, что мы оказались на одном уровне. Левую руку я обвила вокруг его шеи, правая все еще лежала у него на груди. Он мягко коснулся моих губ своими. Я подалась вперед, желая большего, но он опустил губы к моей челюсти, оставляя легкие поцелуи. Мое дыхание сбилось, когда он начал посасывать кожу. Я притянула его обратно к лицу, оторвав от шеи. Его губы были в сантиметрах от моих. Я смотрела в его потемневшие глаза. Словно прочитав мои мысли, он чуть наклонился, и наши губы соединились. Три года назад я бы ни за что не подумала, что буду целоваться с Женей Верзиловым. Спроси меня тогда, я бы сказала, что это чья-то больная фантазия. А теперь вот я тут, целуюсь с ним в нашем душе. Целовать его было так хорошо, я хотела больше. Я обвила рукой его шею, притягивая еще ближе. Моя спина уже почти не касалась стены, потому что я вся прильнула к нему. Я прикусила его нижнюю губу и потянула, заставив застонать. Почувствовала, как его рука скользнула по моему голому боку и остановилась под грудью, на ребрах, большой палец выводил узоры на коже. Я почувствовала, как его язык надавил на мои губы, требуя впустить. Если впущу, то мы уже не остановимся. А сегодня надо было выспаться. Я отстранилась, тяжело дыша. Почувствовала, как он медленно опускает меня, и я все еще держалась за него, зная, что если отпущу, то, наверное, упаду. Женя решил, что нам надо продолжить. И я уже не могла возразить. Его рот скользнул ниже, на мою шею, на ключицы, на грудь, что сразу покрылась мурашками. Я застонала, когда его губы сомкнулись на соске. Он ласкал его языком, покусывал, а рукой сжимал вторую грудь. По телу разливался жар, низ живота сладко ныл. Он спускался всё ниже. Я чувствовала его губы на своем животе, на бедрах. А потом он резко усадил меня на выступ душевой кабинки и развел мои ноги. Все пропало. Я знала, что больше не смогу его остановить. — Мы опять не выспимся и… — начала я, но договорить не успела. Его рот оказался там. Я выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи. Это было невероятно. Никто никогда не делал мне этого. А он работал языком так, будто знал мое тело всю жизнь. Находил самые чувствительные места, дразнил, проникал внутрь, а потом снова ласкал. — Женя… — простонала я, не в силах сдерживаться. — О боже… Только не останавливайся. Он не останавливался. Его руки держали мои бедра, не давая ерзать, а язык творил что-то невообразимое. Я чувствовала, как внутри закручивается тугой узел, как напряжение растет, заполняя каждую часть тела. — Давай, ангел, — услышала я его хриплый шепот между поцелуями. — Ради меня. Жаркая волна накрыла с головой тут же, выгнула мое тело, вырвала из горла громкий стон, который я едва успела заглушить, закусив губу. Мир взорвался миллионом искр, и я провалилась в сладкую пустоту. Когда я пришла в себя, Женя уже лежал рядом в кровати, гладил меня по животу и целовал в висок. — Какая же ты нежная, — прошептал он. — Мой ангел. Я всегда буду благодарен Богу за тебя.