«Первое место работы – точь-в-точь как у Сименона» – вот и все, что смог сказать Вандрий, пустой и ничтожный плейбой. У Сименона… Он имеет в виду желтые, прокуренные кафешки на углу, красную клеенку в цветочек, трубку в пепельнице, завсегдатаев у стойки. И не ошибается. Вот только вряд ли он читал романы про Мегрэ. Хватило фильмов или телесериалов с Жаном Ришаром. Бедняга Вандрий. Как она по нему скучает. По его звучному имени, такому же удачному, как и ее собственное[2]. Пенелопа и Вандрий. Не каждому везет на образованных родителей. Потом расхлебываешь всю оставшуюся жизнь.

На пустой террасе бистро «У барной стойки», рядом с собором, облокотившись о деревянный стол без клеенки, Пенелопа со вздохом развернула свежий номер газеты «Возрождение Бессена»[3]. О поклонниках можно вообще забыть. Тем более здесь… Две башни, обрамляющие портал, – самые суровые, самые монументальные во всей Франции. Серая каменная громада. Неприступное сооружение в романском стиле.

Она даже не смогла толкнуть дверь, чтобы войти в неф. Ей грустно. Эдакая покинутая героиня оперы, Травиата, пьющая микстуру от кашля, бездетная Медея, разочаровавшаяся в любви Кармен, сомнамбула с широко открытыми глазами… Ей кажется, что за одну-единственную поездку из Парижа в Байё она постарела лет на десять. На второй странице газеты под гром фанфар, почти как в «Аиде», сообщалось о вступлении Пенелопы в должность – черно-белая размытая фотография в виньетке, вымученная улыбка скорее похожа на многоточие.

«Я и вправду ужасно некрасивая. Сволочи, могли бы и подождать, пока я сниму очки. Единственное, что можно здесь сделать, – это сбросить восемь килограммов, выписать хорошие контактные линзы – может быть, даже лучше заказать цветные, – попробовать сменить прическу… Нет, для этого стоит поехать в Париж, выбросить все полосатые рубашки времен Школы Лувра, записаться в спортклуб, походить в солярий, если таковой имеется поблизости… В любом случае я не собираюсь надолго застрять в этой дыре. До чего же грустная жизнь, бедная Пенни, три года учебы, самый сложный во Франции конкурс и вот – выпуск: двенадцать хранителей культурного наследия на всю страну, из них всего пять музейщиков, что совсем немного. Если сравнить с тремя сотнями, которые выпускает ежегодно Политехническая школа, вспомнить о диссертации по египтологии, которую нипочем не закончить в такой глухомани, о действительно блестящей стажировке в Лувре (специализация „коптское искусство“)… И после всего этого… угодить сюда!»

Перед ней собор. Пенелопу трясет. Сама не зная почему, она испытывает страх перед этой громадой, которая навевает смутные неприятные воспоминания, погребенные среди колючек и корней. От них разит склепом, сыростью, гнилью. Этот собор или, может, какой-то другой…

Нет, она уверена, именно этот романский фасад, от которого бегут мурашки по коже, вызывает у нее смутную, но ощутимую тревогу. Она допивает кофе и заказывает еще чашку. Нужно признать, кофе здесь хороший, настоящий итальянский кофе; зря умаляют достоинства нашей провинции! Пенелопа берет себя в руки. Выдвинутые доводы можно разбить на три части, как в сочинении на конкурс музейщиков-хранителей: гипотеза, контраргументы и малоубедительные выводы. Требуется доказать, что ее вторая жизнь продолжится в Париже. Достаточно вернуться туда, чтобы вновь стать другой, – а впрочем, здесь о ней почти ничего не знают. Это новое существование – ее шанс. Первая работа, контракт на три года. Она могла бы снять домик на берегу моря. В деревне Сен-Ком. Попалось заманчивое объявление в газете. Десять минут езды до центра города. Утром открываешь ставни и видишь волны, это излечивает от любой хвори.

Байё, возможно, не раскроется ей в первый же день. Придется присмотреться, объехать окрестности, подышать свежим воздухом. Этот журналист из «Возрождения» все понял. «Возрождение», прекрасное название, звучит как доброе предзнаменование. Ее собственное «возрождение Бессена» – гении, которых ей вскоре предстоит открыть, ее Леонардо, Микеланджело, Рафаэль… Она вырывает страницу со статьей и кладет в новенький бумажник – вчерашний подарок Вандрия, в день ее отъезда, но, по сути, уже далекое прошлое – дороманская эпоха, смутные времена, тьма веков, что скрывается за камнями. Она подождет, пока Вандрий приедет навестить ее, и тогда они вдвоем рука об руку войдут в собор Байё.

Пенелопа перечитывает статью еще раз:

Пенелопа внимательно рассматривает свою фотографию. В двадцать девять лет уже намечается второй подбородок, куча веснушек, уродливые очки, почти бифокальные. Лучше мне сразу покончить с собой, не ждать же, пока станешь старой девой и в итоге засунешь голову в духовку и откроешь газ. Представляю себе заметку в газете: «Молодая хранительница найдена мертвой у себя дома. Никто даже не обеспокоился ее недельным отсутствием до тех пор, пока секретарь Музея Гобелена Байё, удивляясь…»

Она вовсе не современная – она осколок древнего коптского Египта; не энергичная – трудно найти человека ленивее; не дружелюбная – она уже возненавидела половину населения этого города. Они еще увидят, что́ тут наворотит молодая дружелюбная хранительница. А «кроссовки»! Имелись в виду ее новые туфли «Кампер» – в местных магазинах такая модель появится лет эдак через десять, не раньше, и уж точно не такого, как у меня, лилового цвета и несерийного производства, завтрашний винтаж. Конечно, нельзя писать для «Возрождения Бессена» и одновременно для Vogue. А в остальном ничего не скажешь, ремесло свое они знают – даже возраст указали правильно, нигде не прокололись.

Теперь, когда всем известно, что ей нет тридцати, как добиться хоть какого-то уважения у старых крыс-смотрительниц, которые вяжут, не спуская глаз с Гобелена? Ничего эти писаки не пропустили, даже позубоскалили по поводу ее имени. В Париже это делали все кому не лень: парни с ее курса, вернее сказать, «мальчишки», все эти сушеные воблы-преподавательницы, а в Вильфранш-де-Руэрге – родители и брат. «Знать бы раньше, назвали бы тебя Нефертити, и место в Лувре обеспечено». «У тебя с Гобеленом много общего – вам обоим не впервой подпирать стену, ему в музее, тебе на дискотеке». Это заявил ее братец-придурок, продавец сотовых телефонов, – что поделаешь, такое с каждым может случиться. Надо отправить этого невежду в Египетский музей в Берлине посмотреть на Нефертити.

Она повесила куртку на спинку стула. Жуткий кабинет в бежево-коричневых тонах, ее уже тошнит от этой обстановки, хотя она провела тут всего одно утро. Поставила на пустую полку открытку – портрет Шампольона[6] из Лувра. Стать Шампольоном или никем: в детстве она хотела заниматься именно этим – расшифровывать загадки, читать тайные письмена, находить решение там, где сдались остальные.

Она молча вышла из кабинета. Теперь пьет кофе в бистро «У барной стойки», единственном приличном заведении, которое ей удалось найти, пока не прошел гипноз от собственного черно-белого изображения. Женщина-сфинкс.

В сувенирном магазинчике, где продаются газеты, ее начинает тошнить – это уже перебор: наклейки, футболки, юмористические открытки, наперстки, пластиковые миски… И повсюду Гобелен. Полный кошмар. Проекция ее собственной невезухи.

Она еще не видела его. Пока разглядывает самые популярные сцены: драккары[7], отплывающие в Англию, предатель Гарольд на троне, решающая битва и наказание изменнику, глаз, пронзенный стрелой. Битва при Гастингсе разворачивается на кухонных полотенцах, взятие Мон-Сен-Мишель[8] – на подставках под тарелки: с грохотом скачут всадники в кольчугах и доспехах, полощутся на ветру флаги. Сколько недель можно продержаться в Байё заместителем хранителя Музея Гобелена, простите, Центра Вильгельма Завоевателя, прежде чем придется глянуть воочию на эту проклятую Telle du Conquest[9], как говорят фанатики-медиевисты? Сколько дней можно выдержать, курсируя между сувенирной лавкой, бистро и кабинетом с бежевым ковролином?

Кабинет. Нужно срочно все продезинфицировать. Дебильная лампа, что-то наподобие старой керосиновой, переделанной в электрическую, в тон ковролину абажур, имитирующий пергамент, – ремесленная монастырская халтура, шедевр восьмидесятых. Вызывает агрессию. Пенелопа тут же разделалась с лампой, поразив цель метким броском сумки. Внезапно на пороге возникла Соланж Фюльжанс:

– Жаль, это была единственная относительно старинная вещь на этаже, основание из местного фарфора, стоит целое состояние у наших антикваров, сами увидите. Ну что ж, что-то теряешь, а что-то находишь, я суеверная – это значит, что больше вы ничего не разобьете. Вы уже задобрили судьбу, моя девочка.

Какая я тебе «моя девочка», старая карга? Пенелопа не стала собирать осколки, ограничилась тем, что подняла один и положила в карман джинсов – от сглаза. Она-то не сомневалась, что ее появление на работе на несколько дней раньше назначенного будет оценено по достоинству. Она должна была приступить 1 сентября, но нужно время, чтобы найти жилье, обустроиться… А хранительницы музеев обычно все как на подбор местные, их брали на работу до того, как ввели конкурс. Знаниями они не обременены, зато, несменяемые и некомпетентные, десяток лет хранят ключи от запасников, дружат с мэром и каноником, знакомы со всеми на свете и знают все ходы и выходы. Как правило, за всю карьеру они пишут один путеводитель и две-три книги, чем полностью исчерпывают тему. Что нового можно сказать о Гобелене из Байё? Пенелопе хочется разорвать все в клочья. Предупреждал ведь Вандрий, чтобы первую неделю она не ходила на работу в джинсах.

Должно быть, директриса Управления музеев Франции от души веселилась, назначая Пенелопу на работу в Музей Гобелена. Как и Миттеран в 1981 году, поручая Эдит Крессон сельское хозяйство, а Пансеку – морское министерство[10]. Первое место работы выбирать обычно не приходится, так или иначе попадаешь в глубинку. Пенелопа имела неосторожность громко произнести «в провинцию». Директор, она же директриса или госпожа директор (уж не знаю, как правильнее), очень элегантная дама, поправила ее довольно мягким тоном.

– Мадам, – отрезала Пенелопа, – я провела восемнадцать лет своей жизни, свои лучшие годы, в провинции и с тех пор называю вещи своими именами. Теперь я живу в Париже и не хотела бы забираться в глушь.

– А Байё вам придется по душе?

– Нет, спасибо! Музей барона Жерара[11] с единственной сто́ящей картиной барона Гро[12] «Сафо, бросающаяся в море с Левкадской скалы», прекрасная сцена самоубийства отлично поднимает настроение по утрам. Я, вообще-то, не лесбиянка, Сафо меня совершенно не волнует, так же как и куча щербатого фарфора. Я проезжала через Байё, когда готовилась к вступительным экзаменам.

Пенелопа на пару с подругой Леопольдиной объездила музеи Франции на старой, одолженной у отца машине, чередуя молодежные хостелы с гостиницами из справочника для путешествующих автостопом. Меньше чем за два месяца она законспектировали почти все содержимое французских музеев, и не только главных. На экзамене можно блеснуть, приведя примеры каких-то не известных никому, даже самому экзаменатору, деталей. Именно благодаря этому беспроигрышному методу обе они прошли по конкурсу.

А директриса даже бровью не повела:

– В вашем возрасте я была такой же. Тоже начинала в регионе, сортировала рамы в запасниках Музея Мальмезона. Знаете, в нашей профессии нужно все испытать. – В ее голосе появились певучие нотки. – Есть вакансия в Музее Гобелена, это гораздо лучше. Музей с мировым именем. Конечно, он муниципальный, но я не стану возражать, если по причинам, o которых вы скоро узнаете, туда назначат государственного хранителя[13].

– То есть?

– Я хочу, чтобы за Гобеленом приглядывали. В любом случае выбор у вас невелик, но советую пообщаться с главной хранительницей. Она работает там уже три десятка лет, ее зовут Соланж Фюльжанс, она муниципальный хранитель, отнюдь не глупа, через три года ей на пенсию. Если вы подумываете о руководящей должности, то наверняка станете ее преемницей. Для девушки с головой на плечах возглавить Музей Байё… На вашем месте я бы не раздумывала… Увидите, там есть простор для деятельности. Я могла бы послать вас в Лимож заместителем в Музей Адриена Дюбуше[14], уже шесть лет не удается никого туда найти, а ведь это, как вы знаете, один из наших национальных музеев. Но не думаю, чтобы вы особенно любили фарфор…

– Благодарю за заботу, госпожа директор.

Назад в свою квартиру-студию. Она нашла объявление в Интернете – хорошие фотографии, – подписала контракт прямо по телефону, улица Метриз, самый центр. Виртуальная картинка быстро обернулась реальностью. В глубине красивого дворика, где царит полная тишина, барельеф девятнадцатого века с изображением странной собачьей головы – Пенелопа оказалась в одном из тех старинных особняков, где впору снимать телесериалы «сделано во Франции» по романам Бальзака, вроде «Турского священника» или «Старой девы». Что и говорить, декорации не хуже древностей Ле-Мана[15], и этим все сказано.

«Ах, сколько вдохновения в провинции…» Пенелопа ногой толкает дверь, вспоминая Сен-Жон Перса[16]. Легкий свет, идеально неровная брусчатка во дворе, поросшая мхом крыша, сквозь шиферные плитки до полудня просачивается приятный солоновато-йодистый запах, из окна вид на шпили собора.

Она распакует свои диски – танго, кантаты Баха, установит стереосистему, построит искусственные декорации счастливого существования. Три года в жизни женщины – не так уж много. Три года назад, еще студенткой, она старалась избежать замужества, вообще не думала о том, что когда-нибудь получит реальную профессию – для искусствоведа нет других возможностей, кроме конкурса на факультет, где готовят хранителей музея, их и берут всего по семь или восемь человек в год. Большинство идет в археологию, в Генеральную инспекцию, в Охрану памятников, все это ей не подходит – она всегда любила только музеи. Конкурс – вещь, конечно, интересная, но тут дело не в выигрыше. А потом мечта, везение, хорошая диссертация, попадаешь в число лучших на вступительных, специализация «музеи», открываются все двери, даже, возможно, отдел египетских древностей Лувра. И вот ты – будущая Кристиана Дерош-Ноблекур[17]. А вместо этого Байё – какой облом! В тот самый момент, когда Пенелопа, уроженка Вильфранш-де-Руэрга, почувствовала, что стала настоящей карикатурой на парижанку-снобку… Ну и что тогда?

Сюрприз! На площадке возле ее двери груда оберточной бумаги. Пять букетов на второе утро, неплохо для девушки, которая только что внушала себе, что она жуткая уродина, что у нее очки с толстыми стеклами и восемь лишних килограммов живого веса. Она подталкивает ногой эту прекрасную композицию – ни дать ни взять алтарь на празднике Тела Господня, – закрывает дверь и принимается распутывать ленты, чтобы извлечь карточки.

Вся семья с тобой. Успехов на твоей первой работе! Гордимся нашей дочуркой. Мама и папа.

Пенелопа помнит вкус жвачки «Малабар», которую покупала в бакалейной лавочке в Вильфранше напротив крытого рынка. Прогулки в горах. Ее любимые мультики по телевизору, Сатанас и Дьяболо[18] преследуют на своих забавных машинах элегантную надменную девицу по имени Пенелопа Жоликёр. Ее так и дразнили в детском саду.

Даже не написал «целую», а что означает это «к нам»? Если хочет меня увидеть, пусть сам приезжает.

Нечасто бывает, чтобы журналист посылал цветы. Нужно ему позвонить. Он похож на вечного студента, который подрабатывает в газете, чтобы платить за жилье. Не представляю его в цветочном магазине. Впрочем, его статейка вполне сносная, можно маме послать, пусть развлечется.

Остался последний, какой-то странный букет. Никакой карточки, пожухлые розы завернуты в газету, все это завязано соломенной тесемкой, но, пожалуй, этот букет самый симпатичный из всех. Какой-то деревенский, настоящий, даже изысканный. Анонимный нормандский поклонник? Наверное, кто-то из местных, потрясенный ее фотографией в газете. Таинственный прекрасный незнакомец. Звучит угрожающе. Пенелопа не просила, чтобы ею интересовались.

По крайней мере, теперь хотя бы ясно, что весь город меня уже знает. Если поместить объявление в этой газетенке: «Пенелопа ищет своего Одиссея», у меня не будет отбоя от искателей легких приключений из Пор-ан-Бессена – нормандского Сен-Тропе, или от пляжных мальчиков из Люк-сюр-Мер – с самого холодного побережья во Франции. Нужно смотреть на вещи позитивно. Главное – купить вазы. Когда в день переезда с одним чемоданом и несколькими коробками получаешь пять букетов, первым делом надо обзавестись вазами. Как же трудно в Байё найти фарфор без рисунков на сюжеты Гобелена; ну ладно, пускай совсем простые вазы – практически никакого дизайна, цветное стекло…

Завтра она обойдет магазинчики на набережных Оры. Это своего рода Пактол[19], который орошает Байё. Хозяйка квартиры уже отпустила расхожую местную шутку: «Вот увидите, у нас тут все купаются в золоте[20]. Полная гарантия». Приятная она, эта дама из Байё, все тут перекрасила перед приездом Пенелопы. И погода не кажется такой уж унылой. Полюбить Байё, его пляжи, Арроманш[21], Вьервиль-сюр-Мер, возвышающийся над Омаха-Бич[22], Сен-Лоран, Вэр-сюр-Мер, ржавые танки через каждые десять километров возле музеев высадки союзников. Лучшая тактика – обосноваться здесь. Во всяком случае, в Париж раньше чем через месяц вырваться не удастся. А о раскопках в Египте в следующие два года нечего даже и думать.

Пенелопа пролистывает газету до последней страницы, сжимая в кармане джинсов кусочек белого фарфора. Увлекательно читать это «Возрождение»: убийство в Прюнуа-ан-Бессен, у трупа вырваны глаза и положены в стакан для зубных щеток, вероятно на умывальнике захудалой гостиницы, а кишки художественно разбросаны по гаражу; священник-педофил в десяти километрах от Байё под защитой епископа, хранящего благочестивое молчание; подросток, которого изнасиловал и задушил тренер по баскетболу в туалете муниципального бассейна, причем инструкторы по плаванию вообще ничего не заметили. Учителя физкультуры если не извращенцы, то идиоты. Иначе зачем им становиться учителями физкультуры?

Вскоре после пяти вечера, когда завсегдатаи отеля «Ритц» пьют чай, принцесса почти в полном одиночестве совершала заплывы в бассейне.

Лежа на спине, она рассматривала на голубом небе потолка фигуры, изображенные в технике тромплёй[23]. Достойное было бы украшение для заведения фастфуда, оформленного в стиле помпейских фресок. Плохо нарисованный искусственный мрамор, силуэты, словно одетые в ночные рубашки. Приезжающие сюда нувориши должны громче возмущаться. Это самый безвкусный декор в мире. Особенно хороши римские матроны, похожие на чучела, набитые соломой. Самая бледная из них напоминает призрак несчастной Памелы Гарриман, посла США в Париже, которая начала свою карьеру, выйдя замуж за моего кузена со стороны Спенсеров, сына Уинстона Черчилля. Бедняжка утонула прямо здесь, в этой самой воде. Что ж, в конце концов, каждый получает то, что заслуживает. Бассейн гостиницы «Ритц» как раз по ней. Недешевая женщина. Это наверняка она слева. В белом платье – призрак из шотландского поместья. А что, если «Ритц» населен призраками? Наверное, так оно и есть, это великие люди: по бару бродит Хемингуэй, по обеденному залу – Марсель Пруст. И я на этих мягчайших коврах, которые так нравятся моим новым друзьям. Решено, скоро мы отправимся в Египет. Здесь под водой постоянно звучат негромкие мелодии, верх роскоши и изыска. По-прежнему все тот же клавесин. Почему в бассейне «Ритца» под водой всегда играет музыка? Могли бы сменить пластинку. Если я попрошу выключить, начнутся комментарии. Будут твердить, что весь персонал должен потакать моим капризам, и разговоров хватит лет на десять вперед. Ну ладно, еще три раза туда и обратно, и довольно.

– Глянь, какие ножки.

– Да не пялься ты на нее, бедняжку! Дай ей хоть часок провести спокойно. Здесь на них никто не обращает внимания, особенно сейчас, в середине дня. Пойдем перекусим где-нибудь на улице, дешевле выйдет. Здесь во дворцах все себя контролируют, делая вид, что якобы не узнают знаменитостей, чтобы не выглядеть зеваками. Все-таки мы в «Ритце»! А вдруг мы сами знаменитости?

– Ты, что ли? На них не обращают внимания? А кто это с ней?

– Брось, Вандрий, ты что, газет не читаешь?

– Нет, с тех пор, как сам для них пишу. Она что, не одна?

– Это было во всех журналах, а ее загар – это солнце Сардинии: Порто-Черво, комфортабельный курорт Ага Хана[24]. Поцелуй, подсмотренный папарацци, несколько размытый, но вполне очевидный. Скандальная свадьба назначена на осень, на подходе сводный братец для будущего короля Уильяма. Знакомы шесть недель, а у нее уже беременность на восемь, у журналистов переизбыток информации. Я жду египтянина, они отбывают завтра.

– Ты хочешь взять у него интервью?

– Нельзя терять времени. Нет, не интервью, кое-что получше. Мне нужно продать ему одну вещицу.

– Ему? Марк!

– Если он придет в бассейн, это лучший способ войти в контакт. Я купил на прошлой неделе абонемент в клуб «Ритц», сразу как стали поговаривать, что после Сардинии они могут приехать сюда.

– Знаешь, я думаю, что, если это тот самый тип, с которым она встречается, у него и так есть все на свете. Ты был на вечеринке у Агаты и Анри?

– Смотри, сюда идет египтянин! Он в куртке, значит, плавать не собирается, а пришел за ней. А кто это сзади с полотенцем? Тоже член клуба, но в отеле не живет. Телохранитель?

– А как ты их распознаешь?

– Цветное полотенце. У членов клуба белые.

– Как и у нас, можем гордиться. А она вытирается желтым.

– Значит, живет в отеле. Старина, какая проницательность!

– Смотри, свалили! Ты только что упустил сделку века!

– А может, пойдут в хаммам?

– Вряд ли, скорее запрутся в своих апартаментах. Представь, если бы у тебя было кольцо со встроенной камерой, как у Джеймса Бонда, какие мы могли бы сделать фотографии! Целое состояние, дружище, ты упустил целое состояние.

– То, что я собираюсь ему предложить, стоит намного дороже. Сенсация, по сравнению с которой их роман – так, ерунда. За это ухватятся все газеты! И английский трон, мой милый, да-да, английский тро-о-он!

Невозможно выйти из «Ритца» через главный вход. С тех пор как около четырех сюда подъехала «машина», поставили ограждения, чтобы сдерживать фотографов. Вандрия и Марка безостановочно снимают на всякий случай – красавчики в стильном прикиде со спортивными сумками, мало ли что. Разговор продолжается в ресторанчике «У Эвы» на улице Даниель Казановы, на углу Вандомской площади. Вандрий сел напротив Марка. Эва, с шиньоном на голове, приносит чай и двойной эспрессо.

– На самом деле, Вандрий, я тебя поздравляю! Теперь тебя читают каждое утро. И к тому же твое телеобозрение сделано совсем неплохо, говорю, что думаю. Кто бы на факультете мог представить, что ты такого добьешься? В смысле, будешь писать так талантливо, с юмором и так тонко, да, именно тонко.

– Э… спасибо, Марк, но знаешь, у меня, вообще-то, другие планы.

– Хочешь что-то сочинять? Знаю тебя как облупленного. Да хватит с тебя твоей колонки в газете. Ты и без того уже, наверное, выдохся. Что ты собираешься оставить потомкам? Разумеется, роман. Что-нибудь автобиографическое?

– Я тут начал исторический роман. Гитлер и его встреча с герцогом Виндзорским, дядей по мужу той малышки из бассейна, его величеством бывшим королем Эдуардом Восьмым. Тридцать седьмой год, Берхтесгаден.

– Спасибо, я в курсе. И эта американка-фашистка Уоллис[25] – она собиралась бросить Англию в объятия фюрера. Стать первой императрицей Индии и носить нарукавную повязку со свастикой. Неплохой сюжетец!!! Любовь, власть, насилие, секретная дипломатия. Вандрий, делаю ставку на твой роман! Переведу тебя на английский.

– А ты можешь?

– Ты забыл, что у меня дед-британец и мое имя, Марк, произносится без этого вашего французского раскатистого «р». Нацизм Виндзоров – это должно понравиться публике.

– Не кричи так, мы совсем рядом с «Ритцем», там полно агентов под прикрытием. Понимаешь, самое удивительное, что так и не известно, о чем они там говорили в Берхтесгадене. Сохранилось одно фото. Гитлер целует ей руку. Остальное я додумал. Считается, что Гитлер хотел объяснить бывшему королю свои планы мирового господства, а я расскажу ровно противоположное. Мне кажется, что герцог туда явился с какой-то вполне конкретной целью. Сделка. Предложение. Что-то колоссальное.

– План туннеля под Ла-Маншем, бриллиант короны величиной с «Ритц», фуражка Петена, выигранная в баккара в казино Монте-Карло, которую герцогиня раздобыла в борделе Марракеша? Дорогой Вандрий, это тебе надо было первым заговорить с египтянином в бассейне, а потом уж познакомить нас.

– Для чего?

– Ему принадлежат декорации твоего будущего романа – парижский дом, который недавно купил его отец Мохаммед: в свое время там жили Эдуард и Уоллис. Вполне комфортабельный! Скрыт от посторонних глаз в Булонском лесу, почти невидимый, незаметный, его нет ни на одном плане Парижа, даже на официальной карте Института географии. Генерал де Голль, этот великий сноб старой закалки, сразу после освобождения предоставил его в распоряжение старого гитлеровского дружка.

– Что за чушь! Дом в Булонском лесу – это позже. После Освобождения Виндзоры жили на бульваре Сюше.

Марк поражен эрудицией Вандрия.

– Я уже два месяца собираю информацию. Я не знал, что дом перепродан. По сути, мы с тобой оба топчемся на одной делянке: у тебя принцесса, у меня старики: дядя и скандальная тетка. Новое поколение принимает эстафету и продлевает аренду. Для продолжения телефильма используется испытанный временем задник. Славный домишко с привидениями.

– Возможно, они снимают его у парижской мэрии – не знаю, нужно проверить. В любом случае они с Дианой собираются там жить, чтобы досадить королеве.

– На этот счет у меня имеется фотография десятилетней давности – ее сделали, когда умерла миссис Уоллис и о них снова заговорили. Я бы хотел взглянуть на дом. Они стремятся повторить историю? Та, которая никогда не станет королевой.

– Одержимость короной! Он скупает все, что напоминает о британской монархии. Он и его папаша – миллиардеры, но неизвестно почему королева отказывает им в британском гражданстве. Хитроумная садистская пытка, которую придумала старая перечница. А они всё скупают и скупают: ветхие колымаги какого-то там принца, чистопородных лошадей из королевских конюшен, любовное гнездышко миссис Уоллис. Даже первая жена этого самонадеянного сорокалетнего типа получила в качестве помолвочного кольца копию кольца Дианы: большой дурацкий цветок – сапфир и бриллианты.

– Ты сообщил нашей пловчихе, что ее Доди – точь-в-точь гламурная дива, помешанная на светской прессе?

– Это она так мстит. Выбрала себе такого ухажера, чтобы достать бывшую свекровь по полной.

– Королеву.

– Но основное орудие мести, о котором голубки еще не знают, – это Немезида во плоти[26], то есть я. Когда он преподнесет ей в качестве свадебного подарка то, что я собираюсь ему продать, королева в ярости выколет себе глаза шляпной булавкой.

– Ну просто греческая трагедия.

В коридоре возле бассейна «Ритца», прямо перед входом в хаммам, готовится королевская вечеринка. Вандрий и Марк не догадываются об этой суете. Немного волнения, капельку тревоги, приправить легким беспокойством со щепоткой фарса – известный рецепт коктейля, все смешать в шейкере бара «Хемингуэй»[27]. Сугубо мужские разговоры вполголоса в полуосвещенном зале со стенами, обшитыми рыжеватыми деревянными панелями. В этот час бар пустеет. Конец дня уже распланирован под усиленным наблюдением: почти незаметная французская полиция, поставленная в известность in extremis[28] об этом сугубо частном визите, охрана отеля, британские спецслужбы и личные телохранители молодого человека. Диана и Доди удалились в свои апартаменты. Недосягаемы.

– Насчет вечера. Нам сказали, что ужин в шикарном ресторане возле Бобура собираются отменить. Не очень понятно почему. Они останутся здесь, но кто будет обслуживать их после ужина? Вам нужно подкрепление?

– Нет, знаете, персонал гостиницы опытный, они всё умеют, даже отгонять журналистов.

– Тогда назначьте лучшего.

– Отличный работник, заместитель начальника службы безопасности отеля собственной персоной, будет их водителем, парень надежный на двести процентов. Возьмем одну из трех представительских машин из гаража «Ритца».

– Мне нужно имя, чтобы выписать служебное удостоверение.

– Поль. Это фамилия. Анри Поль[29].

В лучах заходящего солнца возносится к облакам тонкий силуэт Вандомской колонны. Диана приветствует Наполеона из окна своего номера.

Она никогда не рассматривала эти комиксы, опоясывающие колонну по спирали до самой вершины: сотни персонажей, великая армия. Завиток дыма, отлитый из зеленоватой матовой бронзы, растаявшие мечты. О чем все это может рассказать? О планах завоевания Англии? Для чего? Завоевать Англию нетрудно. Ей самой на это потребовалось меньше года. А потом, в Париже все-таки лучше. Разве не так?

Все же приятнее находиться в кабинете директора Лувра, чем в моей каморке в Байё. Я смогла там продержаться всего сутки. Вернулась вечерним поездом, день в Париже, встреча-сюрприз на высшем уровне. Позвонить Вандрию? Наверняка жарится под ультрафиолетом в «Интералье»[30] или качается в клубе «Ритца», дурачок. Нужно вытащить его сюда посмотреть на Гобелен, он мне это обещал; если понадобится, организуем уик-энд Байё – Довиль. Все-таки я первый заместитель, то есть даже выше по рангу, чем помощник хранителя. Думаю, не пройдет и трех месяцев, как мамаша Фюльжанс на меня за что-нибудь взъестся. Посмею ли я сказать это в глаза господину Лувру? Одно его слово директрисе Музеев Франции, что он отзывает меня в отдел египетских древностей, и я наконец-то смогу вырваться из Байё.

Этот кабинет словно пропитан итальянским шиком: тяжелые шторы, черные деревянные панели эпохи Наполеона Третьего с золотой отделкой, кресла красного дерева с обивкой из зеленого бархата. На стенах несколько картин – не слишком редких, чтобы никто не мог обвинить директора Лувра, что он забирает лучшее из запасников для украшения собственного кабинета. Хрустальная линейка, красивый стаканчик для карандашей, наверное купленный в Венеции, круглая кожаная коробочка – такие делают во Флоренции. Над низким книжным шкафом большое полотно Госсека, его лучшего периода, пейзаж 1970-х годов, написанный в командорстве Маньяк[31], единственный современный штрих – возможно, личная собственность капитана этого огромного корабля. За окнами окаймленная серым камнем Сена. Тишина, порядок, спокойствие, нега в тысяче лье от бежевато-серого декора мамаши Фюльжанс и ее байёнских прелестей, или как правильнее – байёзских, байокасских?

Погруженный в свои бумаги директор, взлохмаченный и смешливый, не поднимая глаз, идет в атаку mezza-voce[32]:

– Дорогая Пенелопа, как я рад видеть вас снова. У меня остались очень хорошие воспоминания о вашей трехмесячной стажировке в Лувре. Знаю, что могу вам доверять.

Невозможно придумать лучшее начало – и это тепло, вспыхнувшее в голубых глазах в тот момент, когда он поднял голову… Его белоснежная шевелюра чуть растрепана, цепочка карманных часов крепится к бутоньерке, но на запястье «Омега», как у Джеймса Бонда. В неугомонном мозгу Пенелопы тут же возникает вопрос: а что там в кармашке, куда уходит цепь, – лупа, медальон, портрет, прядь волос, старинные часы, которые надо заводить через день? Он назвал меня по имени; если он продолжит в таком же духе, я сниму очки. И буду неотрывно смотреть на него. Поиграем в Бельфегора. В Греко[33]. Мне нечего терять. Я в Байё, черт побери!

– Мы готовим к девяносто девятому году выставку, посвященную Доминику Виван-Денону, первому директору Лувра, нашему основателю. Загадочная личность. Все ломаю голову, как бы назвать выставку, – скажем, «Око Наполеона». Как вам?

– Если нужно привлечь публику, то «Наполеон» просто замечательно, но мне еще кажется, что нужно вставить в название слово Египет. – (Молодец, Пенелопа, ввернула это уже во второй фразе, продолжай, девочка.) – «От Египта до Лувра. Денон. Око Наполеона». После успеха последней его биографии Филипа Сметса всем сразу станет понятно, о чем речь.

– Сразу видно, что в Школе сохранения культурного наследия вам читали лекции по маркетингу и рекламе.

– Даже не напоминайте, я закончила этот курс в числе последних.

– Притом что сюда вы поступили второй, если память мне не изменяет, и вам предложили выбор между Байё и Байё.

– Увы! Не так-то много коллекций мы получили из Египта. – (Е-ГИ-ПТА, Вандрий всегда утверждал, что нужно произносить это слово по слогам.) – К счастью, я провожу там каждое лето на раскопках в западных Фивах и в коптских запасниках Каирского музея…

– Я все это помню, вы мне уже говорили. Вы наверняка знаете, что здесь у нас одно из богатейших в мире собраний коптских тканей, и, если в дальнейшем вы не утратите свою страсть к текстилю… А что думает жительница Байё о Виван-Деноне?

– Не думаю, что Денон бывал в Байё…

– Он как раз и распорядился, чтобы Гобелен привезли сюда, в Лувр, и выставили в тысяча восемьсот третьем году в Галерее Аполлона. Наверное, это выглядело грандиозно. Он хотел доказать парижанам и Европе, что Англия уже была завоевана. Узурпатор Наполеон мог повторить подвиг Вильгельма Завоевателя[34]. Гобелен заставил трепетать британскую монархию.

Пенелопа неопределенно кивает. Он продолжает:

– У меня есть неопубликованные документы, которые я вам покажу. Мне следовало позвонить милой Соланж Фюльжанс, но я решил сперва посоветоваться с вами. Она человек выдающихся качеств, но, поскольку это ваша первая должность, я полагаю, что нужно дать вам возможность самой разгадать тайну. Мне хотелось бы выяснить, при каких обстоятельствах Гобелен из Байё оказался в Париже. Это мелочь, но два письма, которые я откопал, вызывают некоторые вопросы; там явственно проступает личность Денона. Поэтому мне нужны люди с живым умом, такие как вы.

Пенелопа достает черный блокнот и ручку. Увидев этот сигнал, господин Лувр устремляется вперед:

– Виван-Денон, какая личность! Великий романист – помните его книгу «Ни завтра, ни потом»?[35] Какое прекрасное начало романа, одно из лучших в истории французской литературы! Достигнув совершенства, он никогда больше ничего не пытался написать.

– Не читала.

– И очень зря. Послушайте: «Я безумно любил графиню де ***; мне было двадцать, и я был простодушен; она обманула меня; я вознегодовал; она меня оставила. Я был простодушен и сокрушался о ней; мне было двадцать лет, она меня простила; и так как мне было двадцать лет, я был простодушен, по-прежнему обманут, но уже не покинут, я почитал себя счастливейшим из любовников, счастливейшим из смертных». Ну как, нравится? Денон был писателем, дипломатом, гравером, рисовальщиком, копиистом и… фальсификатором. Он подделывал гравюры Рембрандта, и совсем недурно. Он стал самым бесстрашным помощником Бонапарта в Египте, создателем величайшего из тогда существовавших и будущих музеев.

Пенелопа понимает все меньше и меньше.

Он продолжает:

– А вам известно, что именно он отбирал батальные сцены, опоясывающие Вандомскую колонну, как на колонне Траяна?[36]

Лицо Пенелопы остается бесстрастным. Ее это не волнует. Она молчит. На всякий случай улыбается. Он продолжает:

– Это был самый гениальный собиратель, в коллекции которого при Людовике Восемнадцатом после Ватерлоо вошли нос пироги из Амазонии, скульптуры таино[37], произведения китайского и японского искусства, статуэтка инка, в ту пору, когда никто не обращал на них никакого внимания… Мари-Франс?

– Господин директор, должна вас прервать. Звонят из Байё, просят передать мадемуазель Пенелопе Брёй, что ей нужно срочно вернуться. Это очень важно.

От Байё не отвязаться! Смирись, о Боль моя![38] Открывается черная лакированная дверь. Секретарша хорошо одета, любезна и на вид неглупа. Для Пенелопы это словно глоток свежего воздуха. Она чувствует себя как золотая рыбка, которую вновь опустили в воду после того, как она чуть не сдохла на ковре. Бежевом.

– Она больше не может обойтись без вас. Поцелуйте за меня милую Соланж в память о нашей студенческой юности.

Две минуты спустя Пенелопа возвращается, с трудом стараясь подавить нервную улыбку:

– Ее только что убили. По крайней мере, у меня есть надежное алиби, господин директор, я в это время беседовала с вами. Полагаю, что рано или поздно я тоже могла бы поддаться искушению.

– Да замолчите вы наконец. Что значит Соланж убили?

Он называет ее по имени. Она его тоже. Пенелопа объясняет:

– Едва не убили. Кажется, она звонила мне из больницы. Говорить она может, так что не стоит слишком волноваться. Такие люди непотопляемы. Медицинские сестры скоро поймут, во что они влипли. Однако состояние тяжелое. Стреляли дважды. В ногу и низ живота, но жизненно важные органы не задеты. По крайней мере у нее. Не знаю, как все это произошло, никаких подробностей… Я все равно ничего не могу сделать…

– В вашей Школе вас готовили к временному исполнению обязанностей директора?

– У меня даже есть свидетельство курсов по оказанию первой помощи. Любые роли: директор по учебной части, хранитель основной коллекции, генератор идей. Беру бразды правления в свои руки, я готова. Первое мое решение: завершить, дорогой мэтр, – она с полной естественностью обращается к новоизбранному академику и любуется собой, – нашу тему. Виван-Денон сближает Байё с Египтом, меня интересует именно это.

– Все сближает Байё с Египтом. Вы видели фильм Жан-Мари Штрауба?[39] Бесконечный. Потрясающий. Камера, установленная на центральной площади Байё, вращается вокруг своей оси не меньше часа. Следующий час – тревеллинг, камера стоит на машине, которая движется по прямой нескончаемой дороге в Египте. Круг и прямая линия. Закадровый голос читает Энгельса. Не видели? Вы слишком молоды, наше поколение обожало подобные эксперименты. Энгельс, Маркс…

– Денон?..

– Я вижу, вам не терпится отправиться исцелять вашу директрису. Я ей позвоню. Как-то мне не по душе, когда начинают стрелять в хранителей… Вероятно, какая-то любовная драма? Денон тоже слыл соблазнителем, но, возможно, недостаточно дерзким, чтобы отважиться покорить Соланж Фюльжанс… Вы не читали путевые заметки Денона о его поездке в Египет? Какой стиль! Вот его письмо Наполеону – Денон хочет вдохновить умы, чтобы подготовить вторжение в Англию. Он не нашел ничего лучшего, чем водрузить в Париже статую Вильгельма Завоевателя. «Поскольку здесь нет ни одной», – пишет он.

Пенелопа несколько лихорадочно записывает:

– Видите, как он учитывал роль газет? В то время! Гений! Должно быть, Наполеон отверг эту довольно очевидную подделку. Неизвестно, что стало с этой статуей, которая вряд ли изображала Вильгельма и, скорее всего, не датировалась одиннадцатым веком. Ну а за неимением статуи Денон распорядился привезти Гобелен. Где он тогда находился?

– Он висел в нефе собора Байё с одиннадцатого века.

– Вам известны другие гобелены, которые провисели бы в течение восьми веков на сквозняке и не превратились бы в лохмотья или труху?

– Простите, я египтолог. У наших мумий как раз бинты выдерживают. Я вышла на работу всего два дня назад и еще ничего не знаю. Скорее всего, Гобелен хранился свернутым в сундуке в сокровищнице собора, такое бывало.

– Нужно будет прояснить этот момент. А во время Революции его прятали? Откуда Денон знал про него? Разве в восемнадцатом веке говорили о гобелене из Байё? Я в этом не так уж уверен… Но доверяю вам. Я расскажу вам все, поскольку вот уже пять минут как вы руководите музеем. Хочу понять это второе письмо, обратите внимание на детали:

– Дорогая Пенелопа, вас никогда не поражало сходство между сценами на Вандомской колонне и вышивкой из Байё? Не знаете, что сказать?

– Вы только что сами говорили, что Вандомская колонна представляет собой фриз с батальными сценами, обвивающими ее наподобие столпа Траяна в Риме или его сестры, колонны Антонина[41].

– Стало быть, вы допускаете, что славные нормандцы одиннадцатого века могли видеть колонну Траяна или слышать о ней?

– Я писала диссертацию по искусству коптских монастырей.

– А в Европе одиннадцатого века находили другие образцы этого типа вышивки, таким же петельным стежком?

– Стежком Байё.

– Его так называют с девятнадцатого века, с тех пор как появилась необходимость объяснять посетителям историю этой вышивки, названной Гобеленом. А что было раньше? Вам никогда не приходило в голову, что этот ваш «стежок Байё» мог быть выполнен в Каире вышивальщицами одного из коптских монастырей, владевшими старинной техникой и хранившими старые полотна и шерстяные нитки? И что Денон, восхищенный результатом, несколько лет спустя, когда вторжение в Англию уже не вызывало интереса, создал его современную версию, Вандомскую колонну, увековечившую память об Аустерлицкой кампании?

Стежок Байё, «Ни завтра, ни потом»[42]. Если он сейчас не заметил этого совпадения, думает Пенелопа, я сдаюсь. Гобелен, который можно датировать тысяча восемьсот третьим годом, изготовлен только для того, чтобы доказать, что мы могли завоевать Англию? Неужели это такая же подделка, как статуя Вильгельма Завоевателя, которой никогда не существовало, или как Туринская плащаница, такая подлинная с виду? Может, отрезать кусочек ткани и отдать на радиоуглеродную датировку? Или все это первоапрельская шутка? Если позвонить Соланж Фюльжанс и сообщить ей об этом, она испустит дух, не отходя от телефона. Она написала десять книг про этот проклятый ковер.

Гипотеза, которую только что выдвинул перед ней этот обаятельный и вполне серьезный человек, выглядела как грандиозный розыгрыш… Пенелопа молчала, разглядывая пейзаж Госсека.

– Я все это знаю и догадываюсь, о чем вы думаете. – Голос директора Лувра становился все вкрадчивее. – Прочтите все книги, написанные Соланж, изучите полотно, нить, основу ткани, сплетите мне то же самое, а заодно размотайте эту историю, но не тяните канитель, прошерстите архивы вашего музея. Никому ничего не говорите, иначе вас высмеют, подвергнут научному остракизму на первой же вашей должности. Приезжайте на следующей неделе поговорить об этом со мной, но больше ни с кем. Доверьтесь мне, но я не могу рассказать вам все. Или пока не могу. Если Гобелен из Байё – розыгрыш, устроенный Деноном, поднимется страшный шум. Я вас прикрою. Вам разве не сказали в Управлении музеев Франции, что именно для этого вас назначили? Специалист по коптским тканям посылается как эксперт с секретной миссией исследовать Гобелен Байё. Шито белыми нитками. Шучу, шучу. Не смотрите на меня так. Могу я на вас положиться, Пенелопа? Тогда мотайте отсюда!

Непонятно, а вдруг он смеется над ней… На лестнице павильона Моллиен у Пенелопы сразу же вылетели из головы причудливые идеи директора, этого милейшего человека; впрочем, он мог бы изложить их и по телефону. Он ее проверяет. Копты никогда серьезно не занимались вышивкой, они ткали на станках, это совсем другая техника. Если рисунок, «картон» Гобелена был выполнен около 1800 года, это сразу было бы заметно. Он бы и сам это увидел, у него глаз-алмаз, он за секунду распознает подделку. Проще всего распознать стилизацию под старину. А Гобелен из Байё был широко известен в XVIII веке, он упоминается в труде основоположника археологии Бернара де Монфокона «Памятники французской монархии», который она тщательно прорабатывала, когда готовилась к конкурсу. Не следует принимать ее за полного профана. Пенелопа тоже кое-что знает. Правда, сейчас она все забыла. У нее другие заботы.

Всего шесть вечера. Позвонить Вандрию. Их ждут в Клубе, там его тайная жизнь, его запретный город, его Ксанаду, Элевсинское святилище, Комбур[43], его кибитка, сурдокамера, алтарь, его планета Земля.

Днем Вандрий заскочил к себе в квартирку на последнем этаже дома на площади Вогезов, принадлежащего их семье, чтобы прочесть последние сообщения. Когда-то, еще до реконструкции квартала Марэ, этот дом купил его богатенький папаша, директор крупного предприятия, – мания величия плюс отличный нюх. «Кабинет» Вандрия – просторная мансарда, игровая комната его детства, шале, полное книг и разбросанных повсюду носков.

Вандрий зашел в ванную, открыл окно, выходящее прямо на площадь, нанес на волосы гель и замер перед зеркалом: новый вариант out of bed[44], неплохо. В углу что-то бормотал телевизор. Вандрий надел серый костюм, как у банкира, самый что ни на есть классический, и кроссовки «Пума» – его приятель, законодатель моды, считает, что еще год-два, и они станут последним дизайнерским трендом.

Вандрий не знает, как быть с Пенелопой. Теперь, когда она привязана к Байё, порвать с ней как-то слишком легко, к тому же он не уверен, что она так уж за него держится. Пенни нужен настоящий интеллектуал, молодой историк, а не журналюга, который только сегодня узнаёт то, о чем напишет для завтрашней колонки. Ей нужен книжный червь, а не телезритель, пусть даже довольно способный, но не более того.

Вандрий запирает свой дворец на два оборота и, напевая, идет к мосту через Сену. Она хорошенькая! Он думает о Пенелопе. Она не выходит у него из головы. Нужно будет учесть этот момент при разрыве.

Он встречается со своим другом Марком, все еще возбужденным после эпизода в «Ритце». Марк – антиквар, работает вчерную из дома на улице Севр, неделями пропадает на аукционе «Друо», собирает, перепродает, фотографирует, рассылает в Сети своим клиентам фотографии находок. Его трехкомнатная квартира – настоящая пещера с грудой перевернутых рам, составленных вдоль стен, покрытых деревянными панелями. Обои отражают вкус предыдущего жильца, как и ковровое покрытие в крупную клетку, красивое, слегка продавленное кресло в стиле Людовика Шестнадцатого, разномастные стулья. На кухне склад коробок с фотографиями и страницами, вырезанными из аукционных каталогов. Марк никогда не ужинает дома, днем он неизменно перекусывает в забегаловке напротив «Друо» – три четверти часа езды от дома. Глядя на обращенные к стене рамы, можно подумать, что он прячет шедевры. Жестом фокусника Марк хватает одну из картин и поворачивает, чтобы прокомментировать. По стенам развешено то, что он не хочет продавать. Но в итоге, когда припрет, сбывает. Всякий раз, когда Вандрий приходит к нему, ему кажется, что в квартире все поменялось.

– Кто эта томная одалиска?

– Рисунок Фландрена, ученика Энгра.

– Не удалось толкнуть? Когда пустишь ее под нож? Ad casserolam![45]

– Шутишь, что ли? Это карандашная копия утерянной картины Энгра «Спящая неаполитанка», легендарное полотно, сам мэтр всю жизнь пытался его разыскать. Тот, кто откопает картину на чердаке в Неаполе или в запасниках коллекции Багенфельд – даю наводку, – сможет жить припеваючи до конца своих дней. Это парная картина к «Большой одалиске» из Лувра: блондинка европейского типа, такая же красивая, как восточная брюнетка, те же размеры, тот же стиль, написаны одна за другой. А тем временем я заполучил копию, сделанную Фландреном.

– Так ты ее хочешь продать египтянину? Похоже, он предпочитает блондинок.

– Нет, кое-что покруче. Смотри, что я нашел. Я сделал большую фотографию. А оригинал этой штуки в сейфе.

Марк жестом хирурга или медвежатника, как в старых фильмах, вынимает из плотного конверта снимок на глянцевой бумаге и протягивает Вандрию:

– Прикинь, я раздобыл последнюю сцену гобелена из Байё. Не поверишь, что там изображено: монархия, подорванная на корню, нелегитимная с 1066 года. Ну а в качестве бонуса одна деталь – кстати, гораздо больше, чем деталь, – которая имеет отношение, даже спустя тысячу лет, к несколько сомнительному положению наших голубков из «Ритца». Сейчас объясню. Это просто бомба. Поэтому я спрятал ее в надежном месте. Сперва расскажу, как я на нее напал. До меня не сразу дошло, что это значит и сколько это стоит. А потом я начал искать, кому толкнуть такую сенсацию.

– Хочешь сказать, тому, кто тебе больше заплатит?

– Музей Байё я исключил – они нищие, и королеву Англии тоже, такую скупердяйку еще поискать… Предложи я ей эту сделку, не поручился бы за свою жизнь. Ты же знаешь, как элегантно работает секретная служба ее величества, – прикончат, на кого им укажут. Тогда-то я и вспомнил об этой симпатичной египетской семейке, которая так стремится прорваться в высший свет.

То, что показывает Марк, – фотография не Гобелена, а рисунка. «Прекрасный лист»[46], вставленный в золоченую рамку с пальметтами[47] в стиле ампир. Мгновенно узнается полная развертка Полотна Завоевания – отплытие драккаров. Объективная случайность.

– Забавно, – тотчас откликается Вандрий. – Уже два месяца, как я слышу об этом Гобелене от Пенелопы. Ты знаешь, что ее туда назначила эта, как там ее зовут, директриса Музеев Франции. Похороны по первому разряду.

Лицо Марка мрачнеет. Вандрий тут же жалеет о своих словах.

– Пенни – главный хранитель Гобелена?

– Заместитель. Она ведь здорово прошла конкурс. Хочешь, покажем ей? Она, наверное, купит, если египтянин не клюнет на твое предложение.

– Шутишь? Это государственная тайна. Я даже тебе не должен был показывать это фото. Поклянись, что ничего ей не разболтаешь.

– Знаешь, за копию фрагмента Гобелена, сделанную в девятнадцатом веке, пусть даже очень точный рисунок, акварель в рамке, много не выручишь. Ты действительно собираешься шантажировать этим английскую корону?

– Это копия, ты прав, или, лучше сказать, точная и детальная прорисовка. Понимаешь? Это дает единственную полную версию Гобелена с финальными сценами. Теми, которых недостает в Байё.

– В Гобелене не хватает куска? Обман доверчивых зрителей, которые приезжают целыми автобусами? Это уже чересчур!

– Ну все! Это слишком опасно. Да еще у тебя Пенелопа козырем в рукаве. Больше ничего не могу тебе сказать.

Вандрий все держит в руках большую фотографию. Сканируя ее, как лазером, он острым взглядом разведчика мысленно фиксирует финальную сцену: король на троне, на фоне стилизованного собора. Надпись: «Wilhelmus Coronatus»[48]. Группа персонажей. У всех какие-то косолапые ноги. Новый король пальцем указывает на священника, узнаваемого по облачению и тонзуре. Надпись: «Odo»[49]. Марк вырывает снимок у него из рук. Фильм закончен. Обрыв пленки. Пустой экран.

– Ладно, шутки в сторону. Не смогли размяться в «Ритце» из-за твоих историй. Поплаваем где-нибудь в другом месте? В хорошем муниципальном бассейне, где нет повода для сплетен?

Вандрий ходит плавать как по расписанию, каждые три дня. А сегодня из-за появления Дианы и из-за друга-трепача ему так и не удалось выполнить норму. Долговязые приятели направляются в бассейн возле рынка Сен-Жермен – «Ритц» слишком на виду, кишмя кишит журналистами, даже толком не понять, какой длины там бассейн. Вандрий думает о своем и не прислушивается к болтовне Марка.

Каким образом этот рисунок, спрятанный в сейфе, может сегодня угрожать британской короне? Как это относится к «деликатной», по меньшей мере, ситуации бедных Дианы и Доди, затравленных в Париже? Чтобы вернуть доверие Марка, Вандрий сознательно переводит разговор на другую тему:

– Фотографии в прихожей – это с отдыха в Хорватии?

– Да, на острове Млет, просто сказка. Единственный на свете остров, в центре которого находится озеро, а в нем как бы плавает еще один остров. Остров в острове, представляешь себе, а посередине монастырь, а посередине монастыря двор с галереей, а в центре колодец, а в колодце…

– Что?

– Съезди туда с Пенелопой.

– Если к лету еще не разбежимся, знаешь… А какие у тебя планы?

– Забил одну неделю в Байройте[50].

– Байройт? Уже не модно. Вердюрен. А я и не знал, что ты вагнерианец[51].

– Уже нет. Но убил кучу времени, чтобы заказать билеты.

Эта милая болтовня, которая легкими волнами набегала на хорватские скалы, продолжалась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы спуститься по лестнице, пахнущей хлоркой и мокрыми швабрами. Так, обязательная резиновая шапочка. И через две минуты Вандрий сам пришел к правильному решению: надо завтра же поехать в Байё и все рассказать Пенни. Кстати, будет повод помириться. Вот бы она вдруг приехала сегодня в Париж! Наверное, он по ней скучает. Нет, завтра воскресенье, невозможно отменить визит к родителям: стало быть, двинуться в Байё можно в понедельник утром или вечером или во вторник…

Завтра 31 августа, как в песенке – «В августе, в тридцать первый день, / На море пала чья-то тень». И дальше: «Так сдвинем кружки за столом, / И выпьем вновь, и вновь нальем, /За короля французов выпьем, /А за английского – ни-ни: / Войной на нас пошли они»[52]. Завтра, 31 августа 1997 года, ничего не произойдет. Длинный муторный день. Его плавки от Пола Смита[53] будут сохнуть над ванной. Хороший день, чтобы начать писать что-то новое.

В понедельник утром принцесса демонстрирует свою фирменную улыбку десятилетней давности – этакая раненая лань, чуть поблекшая икона в рамке светлого дерева за стеклом, пожелтевшим от табачного дыма. Слегка несуразный красный костюм с черными лацканами и красная шляпа с широкой лентой, чересчур гармонирующая по цвету, Шанель времен Миттерана, – все это уже нафталин. Под фотографией выцветшими черными чернилами дата: «Байё, 9 сентября 1987 года». Сувенир, за сутки превратившийся в реликвию. Как только, чуть позже восьми утра, открывается магазинчик, где торгуют газетами, Байё окатывает целая волна эмоций, со вчерашнего дня охвативших планету. Неподалеку рыдает побережье высадки союзников.

– Черт побери! Это же я сделала фотографию леди Ди, когда она приезжала в Байё со своим принцем, тогда они еще ладили. Кто мог такое представить? Все смотрели их свадьбу по телевизору, до чего она была хороша в платье с длинным белым шлейфом на красном ковре, господи боже мой! А карета, которая ждала их у церкви! Мы готовились к ее визиту, всюду развесили флаги, весь город вылизали до блеска. Сначала они пожелали посетить Кан, ну, знаете, могилу Гийома[54] в знаменитом аббатстве Сент-Этьен. Здесь-то его знают как Гийома Завоевателя, герцога Нормандии, а для англичан он – их первый король. Слышали историю бомбардировок? Почему все жители Кана в тысяча девятьсот сорок четвертом году укрывались в Сент-Этьене, прихватив одеяла и спиртовки? Кюре, как сейчас помню, его звали месье д’Амо, сказал им тогда, а он знал больше других: английская монархия рухнет, когда исчезнет след герцога Гийома. И это было пророчество. Летчики Королевских ВВС бомбили Кан, но пощадили церковь, а главное, обошли стороной Байё. Никто точно не знал, где прячут Гобелен, – возможно, в каком-то сверхсекретном, сверхзащищенном замке. Его перевезли в бочке из-под сидра – так поговаривали, – но неизвестно куда. Поэтому-то нас и не бомбили! Байё – это святое. Неприкосновенное. Город уцелел. Чарльз и леди Ди (она произносит «ля Диди») приехали посмотреть, все ли по-прежнему в порядке в Кане, – небольшой тур, традиционная инспекция. Потом сделали крюк, заглянули в Байё ради Гобелена, они любят рукоделие; если б вы были там, увидели бы их так же близко, как я вас сейчас. Ваша бедная начальница, мадемуазель Фюльжанс, тоже там была. Сколько же было неудачных снимков, прежде чем получился вот этот, – фотограф из газеты «Уэст», который всегда сюда приезжает, тоже жаловался, что из-за этой шляпы не видно глаз, а она еще все время опускала голову! В любом случае, когда она на обложке, все разлетается в момент. Черт возьми! С ля Диди продажи всегда вдвое выше. Особенно здесь, сплошь англичане, все из-за вашего Гобелена. Но грех жаловаться. Теперь она будет везде, леди Ди. Вы хотите «Уэст» или «Возрождение», мадемуазель? Это вас нужно было поместить на обложку, после той вашей фотографии на днях. У меня многие про вас спрашивали!

Пенелопа платит и уходит. Она не выспалась. Беспокойная ночь с осколками фарфора. Пошел дождь, самый конец августа. Наверное, короткий ливень, а потом прояснится. Она сбегает по лестнице в пассаже Флаша, который ведет вдоль стены собора к красивой площади, где находится музей изящных искусств, вся эта мазня, склеенный фарфор и пожелтевшее кружево, – Музей барона Жерара. Ну это она погорячилась: на самом деле, очень интересный музей с хорошими работами эпохи неоклассицизма; ладно, Пенелопа переводит дух и углубляется в газету: подробное описание смертельной погони, которая свела в могилу бедняжку принцессу. Черт возьми! И чего она так распереживалась, будто это случилось с ней самой?

Она устраивается в тени Дерева Свободы, гигантского платана, посаженного 10 жерминаля V года (30 марта 1797-го). Так высечено внизу, на гранитной табличке. Память Пенелопы натренирована подготовкой к конкурсам, она машинально запоминает все даты, даже самые бесполезные. Приятно сидеть под дождем, который барабанит по крупным листьям. Это почти Ангкор[55]. От стен поднимается запах сырой земли. Огромные корни разрывают камни. Из мобильника доносится «Ода к радости». Это Вандрий.

– Представь, я видел ее в тот день. Позавчера. В ее последний день. В «Ритце». Я встретил ее одним из последних, можешь такое вообразить? Этот показушник Марк назначил мне встречу в бассейне. Она была там. Стройная, великолепная, какие ноги! В черном купальнике. Марк всегда проворачивает какие-то темные делишки. Лучше бы он тогда начал переговоры прямо в бассейне, теперь все полетело к чертям. Он хотел что-то там втюхать Доди, танки… то ли «Леклерк», то ли «AMX-тридцать», чтобы взять штурмом Букингемский дворец, но я поклялся ничего тебе не говорить, моя дорогая. Наверное, мы последние из тех, кто видел ее почти голой. Надо было сфотографировать, это ж миллионы! А ты в Байё? Знаешь, что я готовлю нормандскую высадку? Тут передо мной расписание поездов.

– Ты хочешь приехать? У меня тоже есть для тебя полутруп. Но не такой роскошный. Старая дева, моя шефиня, – слышал, Соланж Фюльжанс? Так вот, в нее всадили две пули – не знаю, кто мог покуситься на ее прелести. Наверное, ее не видели в купальнике с шестого июня сорок четвертого года. Американцы чуть было не высадились обратно.

– Признаюсь сразу во всем, душа моя, это не я пытался ее прикончить – заплатил кому следует. Теперь ты от нее избавилась. Бери на себя руководство этой богадельней, организуй следующий показ Кристиана Лакруа, дефиле перед твоим Гобеленом, пригласи далай-ламу, потом запусти кинофестиваль британской комедии – в общем, вдохни жизнь в свой Гобелен. С мамашей Фюльжанс все впало в спячку, дорогу Пенелопе! Не благодари, я это сделал только ради тебя. Мне пора, нужно заняться моей колонкой, перезвоню попозже. Кстати, должен рассказать тебе об этой странной штуковине, которую мне показал Марк, – полная версия Гобелена, рисунок девятнадцатого века. Тебе интересно? Прости, должен закруглиться, звонят по другой линии.

Если Вандрий собирается приехать, есть отель «Нотр-Дам» на улице Бьенвеню[56], такое нарочно не придумаешь! К тому же недалеко от собора. Здесь все недалеко от собора. Отель чистенький, уютный. Одна звезда, в новинку для нашего мальчика. Или можно поселить его в квартирке на улице Метриз. Но тогда он сам должен об этом попросить! И они отправятся вдвоем поболтать под баобабом Свободы.

В директорском кабинете с клетчатым ковром гробовая тишина. Пенелопа с трудом решается войти: она все-таки должна заняться текущими делами. К тому же ей хочется самой во всем разобраться. Взглянуть на ежедневник мадемуазель Фюльжанс. На столе заседаний на самом видном месте раскрыто нечто наподобие школьного дневника. Пенелопа не надеялась найти его так быстро и теперь читает в изумлении. Программа на завтрашний день обведена красным: «Аукцион в „Друо“. Зал 6. Непременно пойти! Преэмпция»[57].

Подчеркнуто трижды. Пенелопа достает свой блокнот и переписывает, боясь признаться самой себе в том, что видит.

На полях: «Получено согласие от Управления музеев Франции (внеочередная закупочная комиссия августа). Без ограничения бюджета. При необходимости – напрямую из кредитов министерства. Личный тел.: 0699312029».

Позвонить в больницу. Право на покупку чего? Мобильный телефон министра? У этой старой клячи Соланж? Пенелопа садится в бежевое кожаное кресло на колесиках. Пытается пробиться в реанимацию скорой помощи. Отказываются соединить. Весь медперсонал больницы Байё оказывает мощное сопротивление. «Мы не можем соединить с мадам Фюльжанс Соланж. Она только что потеряла сознание. Вы ее родственница?» Пенелопа вешает трубку, оставляя старшую медсестру в недоумении. Она отвечает за все одна. Нужно принять решение. Но сначала попытаться понять, что она должна делать.

Вокзальный газетный киоск, раннее утро. Пенелопа, которая весь вечер боролась с желанием позвонить Вандрию, проходит мимо тридцати шести улыбок Дианы, принцессы сердец, – даже на первой странице «Возрождения». Передозировка глупостей могла бы понравиться дурачку Вандрию.

Она покупает «Бюллетень аукционного дома „Друо“». Назавтра в зале 6 объявлена только одна распродажа – конец лета, рынок застыл; предпродажный просмотр проходил сегодня утром, Пенелопа пролетела. Придется идти прямо на торги, не увидев барахла. В описании нет ничего, что могло бы заинтересовать музей, кроме лота 57: «Набор местных старинных кружев и вышивок». Поскольку этот выпуск бюллетеня оказался бы слишком тонким, издатели дали подробнейший перечень всех лотов, почти целиком для каждого торга, скучнейшее, смехотворное занудство. Чепец. Поношенная одежда. Старая юбка. Ажурный волан. И на́ тебе, неограниченный кредит, особое разрешение министерства, заседание национальной закупочной комиссии в разгар августа, когда весь Париж отдыхает на острове Ре или в горах Люберона? Да нет же, я брежу, преувеличиваю, опять эти мои романтические фантазии. В машину. Париж будет наш! Откуда приехала, туда и возвращаюсь. Устрою сюрприз Вандрию. Вечером никакого Клуба, на этот раз нужно быть разумной, работа и только работа. Разве что пригласить министершу в Клуб, теперь у меня есть ее телефон. Это ее развлечет, бедняжку, а там и повышение не за горами. Все не так уж печально.

Никогда еще у меня не было преэмпции на аукционах. Приятельницы из Школы сохранения культурного наследия говорили, что это жутко возбуждает. Только прозвучал удар молотка аукциониста, ты встаешь и небрежно заявляешь: «Право преэмпции Музеев Франции для Музея…» – и видишь физиономию потенциального покупателя. Приобретаешь по той цене, которую он предложил. Становишься представителем самой Республики.

Прекрасный вокзал. Самое красивое здание города – Пенелопа просто бормочет вслух, но в зале никого еще нет, никто из жителей Байё не услышит эту чушь, – вокзал куда лучше, чем их собор-мастодонт.

– До чего же красиво в Байё, с удовольствием остался бы здесь, и это так бы все упростило. Кстати, очень удобно – в случае убийства станция скорой помощи прямо напротив музея.

Вандрий быстрым шагом вышел из здания вокзала и теперь с восторгом открывает для себя город. Ему нравится все: цвет камня, лестницы, заросшие мхом, двор XVIII века, через который можно войти в Музей Гобелена, гармоничные пропорции огромного классического белокаменного портика. Насколько это красивее, чем Вандомская площадь! Здесь лучше себя чувствуешь. Когда есть деревья, все выглядит настолько иначе…

Пьер Эрар спешил. Он в плаще, солнце пригревало. Убийства в состоянии аффекта, преступления, предумышленные убийства – это не совсем его область. Он еще не закончил собирать информацию про убийство в Прюнуа-ан-Бессен, самого кровавого за последние годы, а теперь мчится в Музей Гобелена. Здесь атмосфера не такая зловещая, но, если умело взяться за дело, можно вызвать огромный читательский интерес: все, что связано с Гобеленом, всегда интригует. Его статья готова, но ему хотелось взглянуть, что написали конкуренты – коллега из «Уэст Франс», чье блестящее перо и громкое имя поднимают продажи; особенно важны хороший заголовок и хлесткие формулировки.

Пьер Эрар позвонил своему племяннику, интерну в больнице: тот легко раскололся и выдал некоторые доступные ему врачебные тайны, чтобы статья в «Возрождении Бессена» появилась раньше других публикаций. Материал о покушении на жизнь главной хранительницы, весьма известной в масштабах города старой стервы, у которой тем не менее отродясь не водилось врагов, займет добрую четверть первой полосы рядом с репортажем-воспоминанием о визите принцессы Дианы десять лет назад. Случай уже сводил эти имена вместе.

Если Пьер Эрар ввязался в это дело, то, несомненно, потому, что ему хочется снова увидеть Пенелопу. Она ужасно ему понравилась. У нее такой серьезно-восторженный вид! А потом чувствуется, что девушка что-то утаивает… Глаза у нее горят ярче, чем у всех этих пресных девиц, синих чулок, с которыми он сталкивался в университете Кана, когда изучал там литературу и мечтал стать писателем. Пенелопа – именно такая девушка, какая ему нужна и какой у него никогда не будет, – молодая продвинутая хранительница музея, необычная, раскованная, а в свободное время еще изображает из себя археолога.

Она рассказывала ему о Египте, о своей страсти – Пьер с детства мечтал там побывать. Было бы здорово поехать вместе, она была бы его гидом в Долине Царей. Два выстрела в Соланж Фюльжанс – просто везение, не нужно дожидаться очередной фотовыставки в мэрии, чтобы на коктейле подкатить со стаканчиком сидра к юной Пенелопе, надежде музеев Байё. Пьер с облегчением забросил другое дело, порученное газетой, – преступление в Прюнуа-ан-Бессен. Эти головорезы вырвали у трупа глаза и положили в стакан для зубных щеток. Есть ли предел варварству в наших деревнях?

На пороге музея столкновение плащей. Вандрий держит свой под мышкой, но плащ выскальзывает и падает на землю. Вечный поединок Франции в темно-синем и Франции в бежевом[58]. Пьер Эрар исчезает в серо-бежевом грязноватом облаке, еще пахнущем мокрой псиной и багажником.

– Эй, поосторожней!

Пьер Эрар смотрит прямо в глаза соперника. Он не узнает в нем никого из известных ему журналистов. Но относительно темно-синего плаща сомнений нет. Очки, вельветовый костюм, ручка, торчащая из кармашка, фотоаппарат «Лейка» через плечо. Журналист пошикарнее, чем местные. Неужто парижская пресса заинтересовалась делом Фюльжанс в разгар шумихи с Дианой?

– Вы приехали из-за покушения?

– Какого покушения? На принцессу?

– На Соланж Фюльжанс, хранительницу музея.

Этим утром творения Соланж Фюльжанс витают в воздухе над пассажирами вагона, как призрак, задрапированный в туманную ученость и расплывчатую педагогику. Никто из горстки заблудших душ, укрывшихся в этом слишком раннем поезде, не пытается сопротивляться сну. Не зная о том, что парижанин Вандрий в это же самое время направляется в Байё, Пенелопа везет в своем портфеле («Теперь буду называть его „моя коровушка“»[70], – думает она с улыбкой), помимо «Возрождения Бессена» и «Уэст-Франс» из Байё, две-три книги с печатью музея: очень подробную монографию Вольфганга Грапе[71], книгу датского археолога Могенса Руда, исследование Люсьена Мюссе[72] – самое лучшее. Три толковые работы, напичканные научными комментариями, – это вам не путеводитель мисс Фюльжанс, ведь не она же изобрела вышивку крестиком. Маленькая красная книжечка, где эта Мао Цзэдун от Гобелена сочла нужным, помимо полного списка соратников Гийома, чьи имена значатся на Мемориале в Фалезе, еще привести полный текст видеогида по музею (собственного сочинения), благодаря которому умудрилась попасть в число победителей среди образовательных программ эпохи попсы. На почтовых штемпелях гордо значится: «Гобелен из Байё – видеогид-экскурсия». Могенс Руд даже воспроизвел один из них в своей книге – наверняка это его позабавило.

Перед взором Пенелопы расплываются заголовки газеты, которую читает монахиня, сидящая через два ряда впереди, – она точно едет в Лизьё. Принцесса и Гобелен. Все сплетается, связывается, распускается. И она тоже засыпает, с комком в горле, убаюканная покачиванием поезда.

Пенелопа приоткрывает глаза. Листает первую книгу из стопки, пробегает взглядом иллюстрации, не задерживаясь на них, и переходит к тексту. Забавно, что сами историки, кажется, не в силах поверить: они считают, что Гобелен слишком прекрасен, чтобы быть подлинным.

Вольфанг Грапе начинает так: «Со времен Раннего Средневековья мы не знаем другого произведения такого размера и такого технического совершенства». И дальше: «Подробное изображение трапезы и подготовки к ней уникально и неизвестно средневековому искусству по крайней мере до XIII века».

Затем он ставит под сомнение некоторые детали и задается вопросом, является ли Гобелен «повествованием или вымыслом»: все сооружения выглядят фантастическими, «нет доказательств, что такой тип кольчуги с кольчужными штанами вообще существовал». По крайней мере, не до Куррежа[73], думает Пенелопа, не отрывая взгляда от ландшафта с зелеными изгородями.

Несколькими строками ниже и того не легче. Говоря о битве, Грапе замечает: «Этот тип изображения является новшеством в средневековом искусстве, аналогов в последующие века не встречается».

Глаза Пенелопы скользят по странице, словно автор книги нашептывает ей со смущенной улыбкой: «Ни одно произведение поздней Античности, ни один саркофаг, покрытый изображениями батальных сцен, не приближается по совершенству к сценам Гобелена; ни всадники, ни их кони никогда не были так эффектно представлены в римском искусстве».

Пенелопа настолько потрясена этими фразами, что переписывает их в свой блокнот: «Каким чудом щиты могли противостоять напору ветра и волн в открытом море?» И так целыми страницами. Она фиксирует самое поразительное.

Можно представить себе, что, если бы этому первоклассному специалисту стало известно, что Гобелен изготовлен при Наполеоне, он бы испытал облегчение. В глазах историка искусства Гобелен выглядит необъяснимой, непредсказуемой и пугающей аномалией. Однако эти его странные, необычные особенности так примелькались, что их попросту перестали замечать.

Пенелопа погружается в свои мысли, слегка отстраняется, чтобы взглянуть на шедевр, словно видит его впервые, словно Гобелен неожиданно возник из небытия. Она смотрит на него взглядом археолога. Она сомневается. Ее внимание привлекает глава, озаглавленная «Лица в профиль», и она начинает читать ее с точки зрения египтолога: «Другое новшество… состоит в массовом воспроизведении профильного изображения лиц, что способствует эффекту ускорения хода повествования. <…> Профиль весьма распространен в самых длинных циклах англо-нормандской миниатюры начала XII века, таких как Сент-Олбанская псалтирь, Житие святого Эдмунда или иллюстрированный Новый Завет. Этот распространенный прием использования профильного изображения ранее встречается лишь в одном произведении – Гобелене». Неужели эта вышивка, не знающая аналогов и украшавшая нормандский собор, была так широко известна в XI и XII веках?

Пенелопа никогда раньше не думала об этом: кто мог видеть Гобелен в конце XI века? В ее сознании возникают другие образы: она входит в Долину Царей. Узнает профиль Нефертари, жены Рамсеса Второго, ласкает взглядом ее загорелые руки, унизанные браслетами. Следует за извилистой линией рисунка, за силуэтом египетской царицы. Толчок. Поезд прибыл в Кан.

«Стоянка поезда две минуты. Ресторан открыт. Следующая остановка – Лизьё, пересадка на Трувиль – Довиль». Лицо представлено в профиль, глаза анфас, корпус анфас, а ноги в профиль. Пассажиры проходят, как нормандцы в битве. В окно не видны башни мужского аббатства, где погребен Гийом, слишком далеко от города. В женском монастыре – могила Матильды, кузины Завоевателя, королевы Англии, герцогини Нормандской и дочери графа Фландрского. В обмен на разрешение выйти замуж за двоюродного брата папа римский или его представитель в Нормандии потребовал возвести эти два аббатства, самые красивые в округе. Двадцать лет назад подняли плиту из черного турнейского[74] мрамора, под которой покоится фламандка, и обнаружили там останки миниатюрной девушки, такой же хрупкой и очаровательной, как Нефертари.

Пенелопа парит над Каном и его колокольнями. Продолжает в полудреме рассматривать фотографии в книгах. Она почти одна в вагоне, – наверное, пассажиры войдут в Эврё. Многие живут там, а работают в Париже. До чего же будничная у них жизнь! Она, по крайней мере, хоть и не богатая, не слишком счастливая (они, наверное, тоже, хотя кто знает…), зато веселится. Она любит неожиданное – то мгновенье, когда перевоплощается в героиню романа. Героиня снова с наслаждением погружается в теплые волны первого сна. Вырисовываются сцены Гобелена: ей чудится, что из морских туманов выплывают корабли, построенные из широких деревянных досок, наложенных одна на другую, – напоминает несущийся по волнам опрокинутый церковный свод.

Пенелопа никогда раньше не замечала красоты этих сцен Гобелена; она представляет, как выглядели краски, когда они были свежими, всполохи синего и оранжевого, желтое рядом с красным, косые штрихи, задающие ритм повествованию, а каждой сцене – гармонию и точность. Морская пена на деревянных корпусах судов, шум прибоя. Соседствуют чистые краски, без полутонов, без рельефа, четкий и ясный рисунок. Никто не говорит, как прекрасна столь знаменитая вещь. Достаточно просто взглянуть на нее свежим взглядом.

Одна из сцен Гобелена, самая странная, тоже происходит как бы во сне. Король Гарольд воссел на английский трон; видно, что это ночь, поскольку по небу пролетает угрожающая ему комета. Могенс Руд, историк Севера, пишет: «Звезда с длинным хвостом». А под изображением – флотилия кораблей без мачт, без оружия, без моряков, словно облако, несущееся навстречу тревогам Гарольда. Он дрожит. Он уже видит, как прямо на него устремляются вооруженные корабли Бастарда.

Берне. Вагон осаждает толпа в стеганых куртках «Барбур» и потертых шерстяных пальто. Антиквары из Берне, разорившиеся владельцы местных замков, все переговариваются друг с другом, все знакомы. Пенелопе приходится убрать с кресла книги в портфель. Рядом с ней садится молодой человек в зеленом: зеленая куртка, зеленые вельветовые брюки, зеленые носки; он не извиняется, не спрашивает, свободно ли место, купил две газетенки, «Диана – разбитая мечта» и «Была ли беременна Диана? Страшная гипотеза».

Пенни удручает не столько ее первое место работы, сколько то, что она теряет почву под ногами. Она знает, чем кончаются любовные истории на расстоянии. Сначала пытаешься сохранить видимость отношений, полгода разговариваешь два раза в день по телефону плюс пылкие встречи. Потом в том же году возникают другие знакомства, Вандрий найдет какую-нибудь светскую идиотку, она сама – мясника с площади Сен-Патрис, молодого и прикинутого господина из Берне, а там уж неизбежный разрыв. Она дорожит Вандрием. С кем могут встречаться ее подружки-коллеги, ученые хранительницы? С архивистом-палеографом, помешанным на пыльных бумагах, студентом-историком в белых носках или, в лучшем случае, с музыкантом, молодым священником, вдовым или разведенным врачом чуть постарше?

С Вандрием она им всем утерла нос: он хорош собой, водит ее по пятницам вечером в ресторан «Максим», как в романах Дриё Ла Рошеля[75], по субботам после обеда – в бар отеля «Ритц» или в парижскую мечеть выпить мятного чая. У нее нет ни малейшего желания говорить с ним о своей профессии, таскать его в Лувр или на выставки. С ним она живет в мире, куда никогда не получит доступ ни одна из ее подружек. У них двоих есть свой Клуб, где они устраивают самые немыслимые вечера, когда души вступают в общение с потусторонним миром, Нефертари и Матильдой Фландрской. Потеряв Вандрия, она поплывет по течению долгой жизни, единственной целью которой будет выйти на пенсию в должности главного хранителя, погребенной под тяжестью каталогов и публикаций. Это будет жизнь, за которую она боролась, но которая не принесет удовлетворения.

Одна-единственная жизнь у Пенелопы, что там ни говори: она любит узоры на тканях и то, как они выглядят с изнанки. Две стороны Гобелена. Персонажи, которых можно увидеть, а с изнанки – непонятные рисунки, образованные переплетающимися и перепутанными шерстяными нитками. Ей нужно и то и другое.

Школьная поездка в Нормандию. Чтобы подготовиться, потребовалось два месяца презентаций и картонных постеров, развешанных в глубине класса. Пенелопа была совсем маленькой. Именно тогда она впервые увидела схему стежка Байё. Странно устроена память: уже больше десяти или пятнадцати лет этот образ хранился где-то очень глубоко, и она ни разу не пыталась его воскресить. И вдруг по ассоциации он возникает сам собой из какого-то дальнего уголка памяти. Что-то прустовское. От этой поездки остались какие-то разрозненные картинки. Она не помнит ни приезда в Байё, ни момента выхода из автобуса. Помнит только красные сапоги, которые мать купила ей на распродаже и над которыми все потешались.

– Ты что, раздобыла сапоги Деда Мороза? Пенелопа – ну полный отстой. Посмотрите на нее, Баба Мороз.

Она слышит голос матери: «Твоя учительница сказала, что ты их здорово напугала. Сбежала от группы».

Она спряталась в темном углу, трудно вспомнить, где именно. Тюремные решетки, может быть подвальное окошко, и ее первая встреча со страхом.

Одна-одинешенька в пещере, в нелепых сапогах, – по крайней мере, здесь никто их не увидит, никто не станет обращать на нее внимания. Потом раздались крики – ее ищут. Она забилась за камни. Невозможно вспомнить, что же произошло в конце. Как случилось, что из огромного собора она попала в эту темную пещеру? Еще только однажды Пенелопа отчетливо вспомнила эту поездку в Байё со школой.

Это случилось во время ее первого путешествия в Египет, в центре Великой пирамиды, в погребальной камере Хеопса перед пустым саркофагом. Когда она прикоснулась к шероховатой поверхности камня в темноте, возникло то же детское ощущение. Вспышка памяти: она вдруг увидела резиновые носы своих красных сапожек и услышала голос экскурсовода, который просил ее не задерживаться, иначе она отстанет от группы. Этот голос, знакомое эхо ее детства, когда она впервые испытала ужас, а также впервые поняла, что любит одиночество. Пусть внешний мир перестанет существовать, пусть ее оставят в покое, раз она никого не интересует и все смеются над ее новыми сапогами. Даже сегодня Пенелопа не решается вспомнить этот эпизод, слегка порыться в памяти, обманывая саму себя. Ей больно услышать и голос учительницы, и смех одноклассников, к ней возвращается желание спрятаться, остаться одной и испытать страх.

Когда ей предложили Байё, воспоминание всплыло лишь на долю секунды. Но это было бы нелепо, взрослая девушка не отказывается от должности из-за детских страхов.

Пассажиры встают. Какая-то женщина говорит дочке:

– Это Пон-Кардине, завяжи скорей кашне.

Вандрий не встретил ее на вокзале. Как она могла позволить этому хаму одурачить себя, она – хрупкая Пенелопа, серьезная, любящая, милая, почти не невротичная, как она могла полюбить это ничтожество, светского хлыща, посредственность, злоязычного сплетника, презренного и презирающего всех и вся, этого урода, который считает себя неотразимым, думает, что знает всех на свете, что он – арбитр элегантности и король гурманов, а заодно и Аполлон Бельведерский, а сам за десять лет не прочитал ни одной книги, разве что когда-то в лицее, готовясь к экзамену на степень бакалавра. Придурок, мог бы по крайней мере позвонить и узнать, когда приходит поезд. Еще хорошо, что она приехала без багажа. Только портфель с книгами.

Вокзал Сен-Лазар не похож на картину Клода Моне, ту, что попалась ей среди четырех, вытянутых наудачу на устном экзамене, которые нужно было прокомментировать. Высокий стеклянный неф для поглощения паровозного дыма. Про вокзалы так же говорят: неф. Пенелопе хочется оказаться у себя в комнате, которой уже больше не существует. Ей пришлось съехать из своей маленькой студии на улице Сервандони, чтобы обосноваться в Байё, пришлось соблюдать правила игры. Где теперь в Париже она может чувствовать себя как дома? У Вандрия? Конечно нет. Возможно, в Лувре, в тех залах, куда она так часто ходила в любое время дня, что знает их практически наизусть. Но в музее невозможно чувствовать себя как дома, там не останешься на ночь. Перед ней на секунду мелькают лица двух женщин, которых она видела в Клубе в последний раз. Одна очень грустная и ее подруга, совершенно подавленная, – Пенелопа запомнила их лица, когда они уходили, и несколько слов, адресованных Вандрию. Эта идея – Клуб, нечто вроде Армии спасения душ, социальная помощь, надо было попросить финансирования у парижской мэрии. В Клубе она чувствует себя дома, поскольку это место вне времени, оно вынесено за рамки истории. Место обмена. А почему бы не пойти туда сегодня вечером после «Друо»?

– Предпоследний лот. Предлагаю вам различные фрагменты гобеленов, вышивка крестом, старинные малинские[76] и брюссельские кружева, все вместе может стать основой интересного лоскутного полотна, три копии сцен Гобелена из Байё, вероятно совсем недавних, судя по цвету, довольно хорошего качества, годятся на абажуры, все вместе пятьсот франков. Все в отличном состоянии, не траченное молью. Помните фильм «Странная драма»?[77] Там действуют епископ и его кузен и, как ни парадоксально, убийца мясников. Оранжерея с кувшинками. А на первом плане – абажур с сюжетами знаменитого Гобелена, в ту пору это было в моде. Мы предлагаем вам уникальный шанс повторить великий кинематографический образ. Есть ли желающие купить эти необычные ткани?

Никакой реакции. Впрочем, зал почти пуст, как и все помещения «Друо» в это время года, даже торговцы железным ломом, в мокасинах из крокодиловой кожи, сейчас в отпуске. Пенелопа сидит в заднем ряду. Она ждет, когда поднимутся ставки. Боится, что не осмелится открыть рот, когда придет ее очередь подать голос.

Аукционист, мэтр Верноше, расхваливает товар. Образцовый представитель профессии: блейзер с золотыми пуговицами – такие носили лет десять назад, – яркий платочек, клубный галстук. Ему ассистирует, как и положено, молодой человек с челкой, в светлом костюме, похож на сына торговца недвижимостью из Турени. Он толком и не учился, а сюда попал по протекции. Аукционист смотрит на него нежно – вероятно, вспоминает себя в молодости. Наверное, прикидывает, что с учетом капиталов отца юноши и средневекового замка, принадлежащего матери, он задорого уступит ему свое место.

Торги продолжаются. Пенни ждет момента, когда она вызовет бурю. Молодой помощник демонстрирует содержимое корзинки сидящим в первом ряду – тем, кто делает ставки, – морщит лоб, стараясь придать себе относительно умный вид. Будущий эксперт, с ехидством думает Пенелопа. Он должен пользоваться бешеным успехом у наивных дурочек на светских вечеринках. До тех пор, пока, к изумлению рассудительных девиц, переставших получать от него весточки, какой-нибудь богатый папик или увешанная драгоценностями американка, ровесница его мамаши, не поселят его в каком-нибудь дворце в Марракеше. Пенелопа знала в школе Лувра не меньше десятка таких субчиков, все скроены по одному шаблону, – она с Леопольдиной посмеивалась над ними, а те не обращали на них внимания. Зато все эти типы дружно провалили конкурс, который обе подружки благополучно прошли и получили работу.

Самое трудное для этих красавчиков – возвращение к реальности, выход из золотой клетки, когда их покровитель или старая хищница, нашпигованная бриллиантами, чувствуя приближение конца, найдет кого-то помоложе. Придется съехать в съемную комнатушку для прислуги. Родной папаша, великий коммерсант, больше не желает выписывать чеки и, кажется, выглядит гораздо бодрее и спортивнее, чем обычно, а материнский замок требует ремонта. И тогда эти мальчики, имеющие на вооружении только голубые, безо всякого огонька, глаза, будут вынуждены столкнуться с реалиями жизни.

Ставки поднимают на пятьдесят франков, мелочевка. Очень медленно. Пенелопа держит на коленях свою сумку, словно там спрятана самодельная бомба.

Время от времени ей попадаются такие юнцы, выжившие после прослушивания курса лекций по истории искусств. Она обычно наталкивается на них в антикварных магазинах или галереях, когда те маются в ожидании несуществующих клиентов перед девственно чистым еженедельником при свете бра в стиле Людовика Пятнадцатого, демонстрируя загар из солярия, слишком ровный, чтобы быть настоящим. Те, что рангом пониже, сидят с улыбкой Джоконды на блошином рынке, подстерегая американок. Для них молодая хранительница из какого-то третьесортного музея – редкая находка, возможность втюхать неосредневековую статуэтку сомнительного Теодора Гештера[78]. Она делает вид, что не узнает никого из них, когда прохаживается под руку с Вандрием, в сто раз более элегантным, более сведущим, более остроумным. Не каждый способен блистать, даже если захочет!

Ставки растут. Больше десяти тысяч франков, это уже дороговато, если собираешься собственноручно смастерить абажур и наволочки на диванные подушки. Пенелопа вжимается в свой складной стул, становится невидимой. Кто так поднимает цену? Она разглядывает публику, но видит только одного мужчину в плаще в третьем ряду, тот поднимает руку всякий раз, как аукционист называет цифру. Соперника у него нет. Единственная гипотеза: аукционист накануне получил заказ с указанием цены. Или сам хочет купить – официально это запрещено, но тем не менее практикуется. До какого предела он готов дойти?

– Вижу, старинные кружева и гобелены пришлись вам по душе. Это модно, вы правы, и придаст шик старому креслу. Так, у нас есть покупатель на двенадцать тысяч. Кто больше?

Публика начинает перешептываться. В дверях появляются новые лица. Ставки растут равномерно, словно аукционист не хочет привлекать внимания. Цена переваливает за двадцать тысяч франков. Невероятно. Раздается шепот:

– Очередная ошибка эксперта. Как обычно. Не удосужился разобраться, что к чему, а его ассистент вряд ли может помочь, вы же знаете этого неоперившегося Себастьяна, он не вредный и уже кой-кого осчастливил по дороге сюда, и это уже что-то. Вы видели эти старые кружева? Что в них особенного? Для дизайнерских платьев? Похоже, к тому идет, кружева снова входят в моду. Или же кто-то хочет вернуть фамильную бабушкину фату, чтобы выдать в ней замуж старшую дочь?

– Ну, семейные кружева дорогого стоят по нынешним ценам.

– Старинные пожелтевшие кружева на платье цвета яичной скорлупы – это, знаете ли, придает невесте значительности! Всегда можно сказать, что эта труха досталась ей от прабабки.

– Тихо, уже перевалило за тридцать тысяч, чистое безумие.

Удар молотка. Тридцать пять тысяч. Ставка человека в плаще. Пенелопа встает, ее голос дрожит. Это ее первый «ход», и она плохо понимает, что делает. Просто подчиняется приказу начальства, и точка, нечего размышлять на эту тему.

Она автоматически произносит какие-то слова, и они звучат так, словно вершится ее судьба:

– Преимущественное право покупки Музеев Франции для Музея Гобелена из Байё.

В таких случаях аукционист воздерживается от комментариев. Он жестом велит прекратить шепот в зале и переходит к следующему лоту. Пенелопа встает. Она сидела с краю. Сразу же заплатит из фондов на приобретения Центра Вильгельма Завоевателя.

Она могла бы подождать, оставить свой лот в аукционном доме на хранение, но ей не терпится посмотреть, что же она только что купила, унести тайну с собой.

Она пойдет в кафе и все рассмотрит. Секретарша, которая берет у нее чек, не выражает никаких эмоций. Зато у Пенелопы возникает странное ощущение, будто она что-то украла: впервые в жизни она купила такую дорогую вещь на чужие деньги.

Пенелопа уходит с большой коробкой. Она напевает: «Пон-Кардине, завяжи скорей кашне». Курс на первое попавшееся кафе, но только не напротив «Друо», там полно торговцев, пришедших что-то выведать; лучше пойти на Большие бульвары, там легко затеряться. Она идет по улице Друо по направлению к метро. Потом возьмет такси для надежности. По крайней мере, не стоит повторять ошибки: в свое время она купила музыкальный центр с колонками, и им с Леопольдиной пришлось тащиться через весь Париж на автобусе с огромными коробками, которые прорывали пакеты.

С коробкой в руках, одна, королева без свиты или охраны; на улице ей как-то не по себе. Перехватывает горло. Пенелопа не успевает осознать, что сваляла дурака, забрав лот с собой. Не успевает ускорить шаг, отгоняя дурные предчувствия.

Она не заметила мужчину на углу улицы. Но вот он уже перед ней. За секунду она успевает рассмотреть его лицо, плащ, ботинки. Он дает ей пощечину. Выхватывает коробку. Убегает. Первая реакция: «Какой хам!» Вторая – заплакать, сломался ноготь. Что за идиотка. Слишком поздно, он уже скрылся из виду, бежит к бульварам. Наконец, она чувствует боль.

Сильнее, чем от пощечины, слабее, чем от удара кулаком, но для Пенелопы вполне достаточно. Она садится на тротуар. Никто не остановился, – кажется, никто ничего не видел, никто не попытался догнать мужчину. Она не кричит. Прохожие не обращают внимания на девушку, сидящую на земле. Она вся сжалась, обхватив руками колени, в позе древнеегипетской статуи-куба, словно цельный базальтовый блок.

Десять секунд оцепенения. Внезапно ее настигает тревога. Она ведь может бегать быстро, правда, не очень долго. Она мчится вперед, терять уже нечего. Ей кажется, что она видит его впереди, на бульварах, чуть поодаль от входа в метро. Она делает рывок, расталкивает прохожих. Нужно кричать, как в кино, «Держите вора!» или что-то в этом духе. Но изо рта не вылетает ни звука. Она спотыкается, все пропало, он скрылся. Может, это был и не он, она ошиблась. Она злится, что потеряла время, пока до нее дошло, в чем дело.

Пенелопа не может пошевелиться. Нелепые красные сапоги. Она снова видит их. Ей хочется забиться в тишину пещеры, в тишину детских воспоминаний – с тех пор как она попала в Байё, они постоянно возвращаются, бередя душу. Она злится на себя. Ей страшно.

В последующие дни Пенни пытается представить себе лицо этого человека, но напрасно. Ничем не примечательный, морщины под глазами, довольно высокий, лет пятидесяти, выражение жестокости на лице, но она не может вспомнить, какого цвета у него глаза или волосы. Если бы она увидела его снова, может быть, узнала бы. Тот, кто делал ставки на аукционе? Вероятно. Это точно не аукционист, не его ассистент с тусклыми глазами. Того, в плаще, кто набавлял цену, она видела только со спины.

Она не помнит, чтобы кто-то хоть раз в жизни поднял на нее руку. Родители никогда ее не били, даже не угрожали шлепнуть. Никто не давал ей пощечин, и она сама никого не хлестала по щекам. Именно от неожиданности, а не от боли она выпустила из рук коробку, которую так крепко держала. Она ужасно зла на себя. Нужно было кусаться, кричать, царапать ему лицо. Пенелопа чувствует себя маленькой обиженной девочкой, брошенной в толпе на бульварах в этот предвечерний час, и заливается горючими слезами.

– Вандрий, помоги, на меня напали.

Она вся дрожит и плачет навзрыд, сжимая телефон. Она застыла посреди улицы. Тем не менее ради собственного удовольствия она описывает немного сомнительного на вид аукциониста и его никчемного протеже. Рассказывает, что заявила в полицию, что ее вежливо выслушали. Нападения на бульварах случаются часто.

Вандрий не смеется. Он слушает серьезно. Впервые или почти впервые. Она тоже слушает. Она чего-то ждет от этого парня, с которым все-таки (она терпеть не может это слово) они уже три года «встречаются». Он ее утешает. Он на высоте, Пенелопа даже не слишком удивлена. Она может ему довериться. Она спрашивает, что ей делать. Он обещает срочно вернуться в Париж. Но она вновь берет себя в руки, находит в себе силы ответить, что не стоит. Она уже вне опасности.

Этот человек покушался не на нее, а на несколько кусочков ткани. Она всегда успеет прояснить эту тайну, понять, связано ли это с попыткой убить старуху Фюльжанс. Она успокаивается, расслабляется, идет к стоянке такси.

– Послушай меня. Есть новости из Байё. Твоя секретарша, которая, кстати, обо всем информирует твоего дорогого месье Эрара, – возможно, он даже ей платит – ворвалась, как фурия, в ресторан, где мы обедали, – вся взлохмаченная, даже бейдж с именем встал дыбом от гнева и ужаса. Кто-то навестил Соланж Фюльжанс, ее палату обыскали. Кажется, ее саму тоже слегка потрясли, но она жива. Все перевернуто вверх дном. Что-то искали. Пойду порасспрашиваю и все тебе сообщу.

– Ты думаешь, тот, кто напал на меня…

– Не мог находиться в то же самое время в Байё, в этом я уверен.

– Я должна срочно вернуться.

– В данный момент лучше оставайся в Париже, тебе нужно прийти в себя. Поспи, а завтра приезжай и все мне расскажешь. У тебя есть ключи от моей квартиры, чувствуй себя как дома. Впрочем, ты и так дома, там есть чистое белье, прими ванну, послушай танго. Представь себе, я, как папа римский, нахожусь в отеле «Нотр-Дам», вижу из окна собор, солнце садится, удивительно красивое освещение сейчас. Кажется, я готов полюбить этот милый городок. У тебя очень славная команда, все друг друга знают, этот Дом Гобелена – как одна дружная семья, сплоченная вокруг видеогида по музею на одиннадцати языках. Когда все наладится, доставь мне удовольствие, позови их на стаканчик долгожданного сидра, чтобы поблагодарить за заботу о Соланж. Похоже, ты поторопилась с выводами. Все ею восторгаются, очень уважают. Она модернизировала музей, дала работу всей этой ученой братии. Я, кстати, обошел все местные кондитерские. Провожу сравнительный анализ, готовлю путеводитель «Кондитерские Байё». Надеюсь посвятить тебе. Как ты думаешь, сможешь протолкнуть его для продажи в музейном магазине? Я уже об этом говорил с дамой из газетного киоска около собора. Черт возьми, вот это темперамент!

Молодая директриса подготовилась к своей первой встрече с Гобеленом. В поезде на обратном пути она уже больше читала, чем дремала. Чтобы окончательно успокоиться и добиться ясности мысли, она пыталась убедить себя, что ничего не произошло и жизнь продолжается, а она снова готовится к конкурсу. Как будто настоящая жизнь еще не началась и нужно нечто большее, чем просто сдать письменные, а потом устные экзамены.

Вандрий без устали критикует музеографию первых залов, шедевр педагогического гения неутомимой Соланж Фюльжанс. Теперь, поясняет Пенелопа, это называется «интерпретационное пространство», очень модно в музеях; нужно признать, сделано довольно неплохо и достаточно информативно. Объявление на трех языках оповещает самых бестолковых: то, что они увидят в этих залах, – вовсе не Гобелен. Те, кто пожелает на него посмотреть, должны следовать по красной стрелке, а те, у кого нет такого желания, – по синей в кинозал.

– Думаешь, в кинозале происходит что-то сомнительное? Детки-школьники лапают друг друга? Мы что, будем смотреть все подряд? И магазин?

– Ты что-то тормозишь. Магазин, кстати, у них образцовый, большой выбор, полный порядок, лучшие книги, приемлемые сувениры, так что, предупреждаю, воздержись от иронических комментариев. Иди за мной – мне кажется, сначала нужно пройти через учебно-педагогические залы.

– Только не это, иначе я за себя не ручаюсь. Опять эти тупые училки вещают с высоты своего величия. Не могут разглядеть шедевр, проявить хоть каплю эмоций, обязательно должны разложить все по полочкам и все опошлить. Мы расскажем совсем простыми словами – пусть ребенок сам совершит открытие, нужен аудиовизуальный образ с опорой на Интернет, используем аудиосопровождение, волшебные телеэкраны, интерфейсы. Учитесь, отсталые старые кошелки. Убогие педагогини. Мы пришли посмотреть на Гобелен из Байё, а вовсе не на эти дурацкие залы для толп умственно отсталых. Взгляни на эти восковые манекены, какая жуть! Вот тот монах – рожа будто вылеплена из камамбера, и чего он так вылупился? Макеты, фотография Чарльза и Дианы! В музее!

– Да, посмотри-ка на эту витрину. Факсимиле самой почитаемой книги в Англии – «Книги Страшного суда»[79]. Здесь перечислены владения, дарованные Вильгельмом соратникам по завоеванию Англии. Ее преподнес принц Уэльский во время их с Дианой визита в музей, если помнишь, в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Очень мило с его стороны; тогда сюда и поместили эту фотографию. Я полностью согласна с коллегой, которая это сделала. Такие залы весьма полезны для приобщения к музею. У тебя элитарный подход к экспозиции, бедняжка Вандрий. Для тех, кто читает только журналы с Дианой на обложке, это прямой ход к Гобелену, это дает представление о том, что произведение не устарело и говорит на понятном им языке. Не могу взять в толк, что ты имеешь против учительниц? Прежде всего, почему ты употребляешь это слово исключительно в женском роде? Кстати, ты в детстве, случайно, не был двоечником? Мстить нехорошо. Посмотрела бы я на тебя в подготовительном классе школы где-нибудь на окраине или здесь, в главном городе кантона, или пусть даже в твоем собственном районе в Париже, тогда у тебя поубавилось бы спеси. Они героини, эти, как ты говоришь, «училки», убогий ты мой, а залы эти прекрасно сделаны, это мои учебные залы!

– Ну ладно, если хочешь, сделаю над собой усилие и войду в ваш педагогический мир. Посмотри, какая Диана была красотка! А для меня… Я-то видел ее за несколько часов до…

– Не кричи так, сейчас сбегутся любопытные…

– Ревнуешь. А где этот ваш Гобелен? Нужно еще тащиться через пятнадцать залов или можно увидеть его сразу? Давай пойдем по красным стрелкам. А куда лучше выйти? Можно было бы начать с собора.

– Собор потом, мне будет приятно, если мы осмотрим его вместе, но не сейчас. Хочу снова кое на что там взглянуть…

– Там? Ты преувеличиваешь, это не другой конец света, здесь все рядом. Твоя безопасность под угрозой, я тебя больше не отпущу одну. Прикончили Соланж, или почти прикончили, но, пока я жив, эти сволочи до тебя не доберутся.

– Ты по-прежнему на связи с Пьером Эраром?

– Это «мой человек в Байё», покуда его не перевели в Гавану[80]. Я поручил ему охранять тебя – он ведь в тебя влюблен, значит, прекрасно справится и останется не внакладе. Я хочу понять, кто стрелял в Соланж и кто пробрался в больницу и отключил ей, бедняге, все аппараты. Какой-нибудь геронтофоб? В сговоре с тем, кто помог тебе освободиться от покупки? Кто мог ополчиться на гобелен тысячелетней давности? А ему что, правда тысяча лет? Ты сама говорила, что в Лувре сомневаются. А вдруг в Байё прознали, что тебя назначили сюда ради секретной и конфиденциальной миссии по проведению экспертизы…

– Гобелен действительно датируется одиннадцатым веком. Вообще-то, я думаю, что единственный человек, кто мог бы нам объяснить, что происходит, это Соланж. Завтра, если она придет в себя…

– Она не выйдет так быстро из комы. Давай возьмем часовую паузу, чтобы прояснить тайну Гобелена. Это мой метод, я перенял его у Арсена Люпена[81] и у Пьера Мендес-Франса[82]: даешь себе какой-то определенный срок для решения трудного вопроса, и это всегда срабатывает. Моя маленькая Пенни, мы все расставим на свои места. Вот увидишь, я не зря приехал из Парижа. Я начеку. Обязательно замечу в Гобелене самую ничтожную погрешность, не пропущу малейшее сходство с Наполеоном у кого-то из персонажей. Нет ничего лучше, чем свежий взгляд. Вперед!

Она отдергивает руку. Недостаточно быстро. На них уставилась смотрительница зала, при их появлении вскочившая со стула. Начнутся пересуды. Мягкий свет льется на длинную полосу ткани. Пока глаза постепенно привыкают к темноте в неосвещенном помещении со сводчатым потолком из дерева теплых тонов, проступают контуры рисунков, первые сцены.

Вестминстерский дворец, борода старого короля Эдуарда, звери. Пещера Ласко[83]. Пенелопа и Вандрий оказываются в другом мире, в средневековом заповеднике, словно в индейской резервации. Когда Пенелопа была маленькой, Гобелен висел в ярко освещенном зале. Она не помнит этого ощущения постижения тайны, невольного приобщения к истокам народов и наций. На несколько секунд ее охватывает блаженство. Именно поэтому она так увлеклась искусством. Со школьных лет она ходила в музеи, чтобы остаться наедине с каким-нибудь экспонатом, и тогда в ней возникало это состояние. Нужно рекламировать музеи, как минеральную воду, – источники благотворного влияния на организм, признанные общественно полезными. Некоторым нужно сидеть в позе лотоса, внимать лекциям телепроповедников или изнурять себя экстремальными диетами. Для Пенелопы с пятнадцати лет лучший способ оставаться в гармонии с окружающим миром, пространством и временем – войти в музей, где можно приобщиться к красоте, уродству, иронии, страсти, ко всему на свете. С другими такое происходит в театре. Однажды она рассказала об этом Вандрию, а он над ней посмеялся: тебе стоит написать книгу «Ключ к благоденствию, или Как любовь к искусству может изменить вашу жизнь». Тем хуже для него. Пусть продолжает отжиматься и растягиваться, чтобы чувствовать себя лучше, а Пенелопа воспользуется результатами. На нее же положительно воздействуют музеи. Она молчит.

– Плохая экспозиция, – ворчит Вандрий, – видишь только половину Гобелена, пока идешь через этот подземный ход. Вышивка складывается пополам; это бессмысленно. Моя милая Пенелопа, посетитель должен наслаждаться полным произведением! Если мне захочется сравнить какую-нибудь сцену в начале Гобелена со сценой в конце, я должен иметь возможность охватить его одним взглядом, как люди Средневековья, когда полотно висело в соборе…

– На сей раз согласна с тобой. Экспозиция, которую я видела, когда мне было десять лет, это позволяла. Но сейчас Гобелен таким образом защищен от слишком яркого света. Этот почти церковный полумрак, будто ты в сокровищнице собора. Ему очень подходит, согласись?

– Давай, продолжай, будто я тупой наклюкавшийся турист и только что вылез из автобуса. Ведь пока тебя не назначили заведовать, ты должна была принимать посетителей. Так вот, перед тобой посетитель, слушаю тебя. Кроме того, что Англия была завоевана, я вообще ничего не знаю. Где тут королева Матильда? Сколько времени она корпела над этой вышивкой? Какой она длины, кстати?

– Семьдесят метров. Королева, урожденная Матильда Фландрская, первая герцогиня Нормандская, жена Гийома, вдохновила историков девятнадцатого века; это от них нам известно, что все это она создала сама, своими белыми ручками. На самом деле нужно представить себе по меньшей мере мастерскую вышивальщиц или вышивальщиков, поскольку, если ты заметил, это не гобелен в полном смысле слова. Историки спорят, где находилась эта мастерская, в Англии или в Нормандии…

– Не посоветовать ли им сразу искать между Каиром и Александрией? Ты видела вереницу персонажей, повернутых в профиль? Поразительно – эти головы животных, эти здания, похожие на сказочные мечети. Гобелен из Байё – смесь росписей Долины Царей и сказок «Тысячи и одной ночи», не находишь? Это коптское, чисто коптское, совершенно коптское, квинтэссенция коптского…

– Все видели эти профили, и я в том числе. Мы всё посмотрим. Но в этом ты прав: в иллюстрированных рукописных книгах одиннадцатого века никогда не встречается столько лиц в профиль. Смотри, что я принесла. Красную книжечку Соланж Фюльжанс, ее библию. Если мы хотим понять не только Гобелен, но все то, что Соланж в нем видит, необходимо ее изучить. Сначала идут цифры, вот посмотри, она все подсчитала: 1515 сюжетов, то есть 626 персонажей, 505 животных и 55 собак, которых она выделяет отдельно, – наверное, очень их любит, наша милая Соланж. 202 лошади и мула, 37 зданий, 41 корабль, 49 деревьев.

– Гийом собирается завоевать Англию, готовит поход, садится на корабль и побеждает. Так?

– Ты недооцениваешь автора или авторов Гобелена. Композиция гораздо сложнее. Сначала мы следим за элегантным Гарольдом, он нам симпатичен. Но по ходу дела обнаруживается, что он предатель.

– Не смотри на меня так.

– Первая сцена: старый английский король, бородатый и коронованный Эдуард Исповедник, отправляет принца Гарольда в Нормандию. Молодой человек с усами – Гарольд, его шурин. Гарольда можно узнать по этим усам, как у героев «Бригады Тигра»[84], – он переходит из сцены в сцену вплоть до середины полотна, а потом сбривает усы. Не совсем понятно почему, так ли это было на самом деле или просто это какой-то символ, будто он уходит в подполье или будто автор Гобелена решил пойти на риск и сделать так, чтобы Гарольда больше не могли узнать, по крайней мере с первого взгляда.

– Наверное, он проиграл пари своим дружкам. Или же вторую половину вышивали другие, такое возможно? Сейчас ты сказала «автор» в единственном числе.

– Если и было много рук, все же вероятно, что рисунок делал один и тот же человек, потому что «картон» выдержан в одном стиле, если можно так выразиться. Ты без конца меня перебиваешь. Так вот, Гарольд отплывает и терпит кораблекрушение у берегов графства Понтье. Поскольку Гийом – герцог Нормандский, его власть распространяется на графа де Понтье. Тому сообщают о случившемся, и он спасает Гарольда. Делая вид, что они друзья, заставляет его принять участие в военной кампании в Бретани. Видишь, здесь взятие Мон-Сен-Мишель…

– Это не в Бретани, должен тут же тебя остановить. Поскольку Куэнон…

– «…В своем безумии сместил Мон-Сен-Мишель в Нормандию», старая песня[85]. Это самое раннее изображение горы, очень реалистичное; рисовальщик понял, что аббатство сливается с горой, окруженной водой. Представь себе, каким необычным все это должно было казаться людям в одиннадцатом веке. Из Мон-Сен-Мишель они ездили верхом в Дол-де-Бретань, и герцог Конан Второй сбежал, повесив ключи на острие копья и передав их торжествующему Гийому. Смотри, Конан выбирается из крепости по веревке. Вот мы уже и на половине рассказа.

– Но о завоевании Англии речь пока еще не идет.

– А вот центральная сцена: Гарольд клянется на двух реликвариях, но мы толком не знаем, что именно он обещает. Возможно, приносит клятву верности герцогу Гийому, но это не точно, об этом нигде ничего не написано. Дальше необъяснимая сцена: под каким-то зданием, не похожим ни на одно другое на Гобелене, священник – это понятно, у него тонзура – дает пощечину молодой женщине. Ее имя известно, оно написано: Эльфгива. Как это связано со всей историей? Что ты думаешь?

– А эта маленькая порносценка, внизу, – о ней твоя Соланж что-то говорит в своей книге?

– Мельком, особо не распространяется. Это не в стиле мадемуазель Фюльжанс.

– А все-таки лежать распростертой ей в итоге довелось…

– На полях есть одна или две достаточно фривольных картинки, – трудно сказать, связаны ли они с центральным сюжетом. Наверху и внизу по полотну проходят два очень интересных фриза с фантастическими зверями, странными персонажами, как на романских капителях, есть несколько сцен – пожалуй, единственные свидетельства порнографии середины одиннадцатого века…

– Ты отдаешь себе отчет? Эксгибиционисты в соборе, пусть даже под самыми сводами! Мы же не знаем, что́ могло шокировать людей в одиннадцатом веке. Этот фриз, вернее, эти два фриза все же имеют хоть какое-то отношение к основному сюжету?

– В конце – да. Словно сама битва стала настолько важной, что вторгается даже на декоративные бордюры полотна. Там есть и вполне реалистическая сцена мародерства. Эти второстепенные эпизоды очень странные, и все историки, которых я читала, толкуют их по-разному. Как будто утерян основной смысл. Ты считаешь, это ставит под сомнение древность цикла? Как ты думаешь? Ты слушаешь меня?

– С восторгом. Первое замечание: полотно действительно выглядит очень старым. Но мне кажется, что его неоднократно подштопывали. Если приглядеться, похоже, что все это было латано-перелатано, как крыша нормандского поместья. Местами переделано, причем шерсть не всегда подобрана тон в тон. Вам не приходило в голову постирать его в машине? Двадцать градусов, щадящий режим для деликатных тканей?

– Ну ты прям-таки эксперт! Один псих уже выдвигал эту идею в восьмидесятых. Он даже убеждал местного мэра, что единственной подходящей по размеру емкостью для стирки шедевра будет городской бассейн, но тут, к счастью, вмешался инспектор по охране памятников! Если бы я была здесь единственной хозяйкой, я бы велела «разреставрировать» Гобелен, и чем больше, тем лучше. Снять укрепляющие полосы ткани, убрать все, относящееся к девятнадцатому веку, в частности в надписях на латыни. Мне кажется, что некоторые из них – выдумка реставраторов. Особенно в конце. Например, надпись против англичан – что точно установлено, это подтверждают серьезные историки – появилась во времена Наполеона. А потом, когда такая работа будет закончена, что заняло бы года два и пришлось бы закрыть музей (уверена, что никто ни в мэрии, ни в отделе туризма на такое не пойдет), нужно выставить Гобелен в горизонтальном положении или разместить на наклонной плоскости, но так, чтобы не было натяжения девятисотлетней ткани. Нужно разложить его на столе длиной семьдесят метров.

– А я нарисую тебе план будущего музея: учебно-информационный зал при входе, один-единственный, потом стометровый коридор, а в конце магазин. Здание из дерева, последний крик моды, с сертификатом «высокое экологическое качество», это подтвердят специалисты. Я обойдусь вам дешевле, чем Бэй Юймин[86], – свои люди, договоримся. Ты, как настоящая Пенелопа, по ночам будешь распускать вышивку девятнадцатого века, и тогда не придется закрывать музей на два года. С женихами, претендующими на тебя, я разберусь, не переживай. А теперь расскажи продолжение истории, только покороче, мне не хочется торчать здесь до скончания веков, а потом я проведу критический разбор услышанного.

– А пощечина? Чего только не придумывали про эту девушку с необычным именем: якобы она сестра или дочь Гийома, обещанная Гарольду. У Гийома было две дочери, одну звали Сесилия, другую – Агата, или Адель, или…

– Од? Это она! Гарольд любит Од.

– Помилуй! Может быть, это ритуальная пощечина, означающая согласие? Какой-то северный обряд? Странно, что оба персонажа – и тот, кто бьет, и та, кого бьют, – стоят под каким-то порталом с роскошной отделкой, таких на Гобелене больше нет. Две колонны, обвитые змеевидными узорами и увенчанные головами драконов, просто шедевр! Наверное, в то время эта сцена была настолько известна, что не нуждалась в пояснении. А теперь ключ утерян. Как ты думаешь?

– Эта девушка – ты, выходящая с аукциона. Аналогичная сцена. Ты – современная Эльфгива. Кстати, после того как ты заявила в полицию, ты не забыла сообщить в Управление музеев, что у тебя украли приобретенное на аукционе? Между прочим, целое состояние, и все куплено на деньги налогоплательщиков. А у твоего музея есть страховка? Тебе не пришло в голову связаться с аукционистом и узнать, что именно было в этом лоте и откуда оно к ним поступило? Ты не пробовала получить от него полное описание содержимого, чтобы напасть на след? Ведь это первое, что следовало предпринять, да? Пенелопа?

Леопольдина отчитала Пенелопу, когда та под строжайшим секретом рассказала ей все утром по телефону. Леопольдина постепенно становится образцовым хранителем. Она объяснила, что после того, как Пенелопа воспользовалась знаменитым «преимущественным правом покупки», с ее стороны было чистым безумием выписать чек и все унести с собой. Доставку всегда осуществляет аукционный дом, а оплата производится через бухгалтерию музея, а отнюдь не чековой книжкой для текущих расходов. Пенелопа пришла в ужас. Насколько Леопольдина умнее ее! Она получила назначение в Эпиналь[87].

– Вандрий, смотри на то, что у тебя перед глазами. Драма одиннадцатого века. Умирает Эдуард Исповедник. Его хоронят в Вестминстере. Там, наверху, с небес простирается рука – перст Божий. Он управляет всей этой толпой персонажей, он же управляет и руками вышивальщиц. Гарольд, не медля, занимает английский трон. Тут наверху – первое изображение кометы Галлея, предвестницы великих катастроф. Знаешь, что она возвращается в следующем году?

– На месте королевы Елизаветы Второй я бы обеспокоился. Что еще может случиться страшного? Сгорит дотла Виндзорский замок, королеву могут заставить платить налоги, ликвидировать наследственную палату лордов, запретить охоту на лис? Нет, все это слишком ужасно.

– Такого никогда не будет. Идем дальше. Вильгельм велит вооружить корабли, они плывут в Гастингс, принц-предатель наказан, происходит битва, но ты же видишь, это не главная тема. В сущности, настоящий герой и одновременно антигерой, центральный персонаж, – это Гарольд. Король Гарольд. В хрониках его называют «самым храбрым человеком в Англии», главой богатейшей и могущественной семьи Годвин. Вильгельм де Пуатье в свое время писал, что Гарольд числится среди самых влиятельных и прославленных англичан. Он был кем-то вроде вице-короля. Именно поэтому он, наверное, так часто фигурирует в сюжетах Гобелена. Должно быть, он был настолько популярен в Англии, что его известность могла дойти до берегов Нормандии. Разбив его при Гастингсе, Вильгельм, должно быть, и уничтожил золотую легенду о Гарольде в сознании людей.

– Хотел бы я посмотреть, на что похожа эта равнина Гастингса.

– Каждый год фанаты проводят реконструкцию битвы в костюмах эпохи и приглашают хранителей из Байё. Соланж их слегка презирала, но, если тебе интересно… Как видишь, в моей вышивке Гарольд играет заметную роль, но, когда они устраивают свой маскарад, никто не хочет его изображать, прославлять врага: былое величие Гарольда должно служить зарождающейся славе герцога-короля. Как и герцог Роберт, отец Вильгельма, Гарольд жил в незаконном браке, more danico[88], – я потом объясню тебе, что это такое, – с красавицей Эдитой Лебединая Шея, которая родила ему как минимум троих детей.

– А что нам говорит красный молитвенник Соланж?

– Она рассматривает Гобелен, что довольно неожиданно…

– Милая Соланж…

– …как пьесу в трех актах. Первый строится вокруг Гарольда, чтобы показать, что этот доблестный и поначалу усатый принц должен был подчиняться герцогу Нормандскому, своему спасителю, сеньору и сюзерену. Все заканчивается сценой клятвы на мощах в соборе Байё. Второй акт. Все кардинально меняется. Гарольд оказывается клятвопреступником. Отсюда сцена, где-то примерно на середине полотна, которая переносит нас в Вестминстерское аббатство. Гарольд, вопреки данному им слову, венчается на царство в Англии.

– Представь себе, он был в своем праве. Ведь Эдуард Исповедник на смертном одре назвал своим единственным преемником этого великого сеньора, прочно обосновавшегося на острове.

– История – это ложь, рассказанная победителями. В конечном счете единственное подлинное доказательство клятвопреступления Гарольда – это полотно, вышитое во славу Вильгельма Бастарда. Впрочем, в латинских надписях, сделанных над каждой сценой, его не называют ни предателем, ни изменником.

– Ну а третий акт?

– Вершится правосудие. Преступление и порок наказаны.

– Редкое зрелище – понятно, что в этом и заключен смысл длинного свитка.

– Здесь Вильгельм держит совет; обрати внимание, что главная роль отводится его сводному брату Одону, епископу Байё, рожденному от брака матери Вильгельма, прекрасной Арлетты де Фалез, с Герлуином де Контевиллем. Его сразу можно узнать по тонзуре. Видимо, в этом третьем акте всем руководит Одон, – возможно, он сам и написал сценарий Гобелена. Вильгельм велит построить флот – довольно забавная сцена, в толковании которой единодушны все историки-бытописатели.

Пенелопа и Вандрий погружаются в созерцание сцены пиршества.

– Великолепно! Первое в мире изображение мешуи – шашлыка на шампурах! Тебе не кажется, что Гобелен был создан после первых дипломатических контактов с Марокко? Небольшая колониальная фантазия девятнадцатого века? А этот котел, в котором что-то варится, – возможно, кускус? Взгляни-ка на этого человека – он достает из печи пирожки и раскладывает их на блюде чем-то вроде щипцов, невероятно. На столе даже лежит нож. Вот уж не знал, что Гобелен из Байё к тому же содержит и кулинарные рецепты.

– Вполне логично, что сюжет попал на кухонные полотенца для сувенирного магазина при соборе. Нам осталось посмотреть самые знаменитые сцены, атаку всадников в широкоэкранном формате против войска Гарольда. Гобелен оживает.

– Но заканчивается все полным крахом. Гарольд ранен стрелой в глаз, собирают убитых, раздевают их… И больше ничего… Полотно оборвано.

– На эту тему существует много гипотез: например, что работа не была закончена.

– Очередной свихнувшийся историк. Когда вышито семьдесят метров, кто ж бросает уже почти завершенную работу? Сколько им оставалось доделать?

– Могу сказать точно: всего существует восемь сшитых вместе полотнищ длиной от восьми до восьми метров двадцати сантиметров. Оставалось вышить что-то между двумя и тремя метрами тридцатью. Если считать иначе, – допустим, если Гобелен предполагалось подвесить между колоннами в нефе собора, – тогда не хватало бы больше десяти метров. В таком случае он был бы намного длиннее. Или его вышивали, скажем, для дворцового зала, как знать… Но история завершена: Вильгельм входит в Лондон и приказывает короновать себя в Вестминстерском аббатстве, на этом рассказ закончен. Наверняка мы увидели бы Вестминстер в третий раз, в последней сцене – истинного коронования, законного наследника престола Эдуарда. Три собора задают ритм повествованию, и каждый раз это яркая сцена демонстрации власти. Недостает двух или трех рисунков, не больше.

Вандрий мысленно воссоздает эти несколько метров в полумраке выставочного зала. По правде сказать, ему трудно их представить. Больше всего его интересует трагедия без катастрофы[89].

– Есть ли еще какие-нибудь гипотезы на закуску, госпожа хранительница?

– Говорили, что Гобелен не был закончен потому, что епископ Одон де Контевилль, сводный брат Вильгельма, который везде изображен на почетном месте рядом с ним, впал в немилость.

– Полный абсурд. Они закончили бы работу без него, а если бы захотели скрыть его присутствие в истории, просто распороли бы вышивку. Распороть и вышить заново проще простого, когда тебя зовут королева Матильда. Еще гипотеза?

– Последняя часть полотна утеряна то ли во время Революции, то ли при Империи, то ли раньше, когда Гобелен был свернут в рулон и финальные сцены пострадали больше, чем остальные.

– Вот это уже интереснее. Где же конец Гобелена из Байё? Он стоил бы дорого?

– Целое состояние.

– А на твоем аукционе? Ты видела эти куски ткани, которые мамаша Фюльжанс хотела приобрести по преимущественному праву покупки? Нельзя ли получить у аукциониста их фотографии? А может, у тебя стащили именно последнюю сцену?

– Знаешь, я тоже об этом подумала.

Они стоят одни в свете изогнутой витрины. Глаза привыкли к темноте. Вандрий не отрываясь смотрит на Пенелопу, словно хочет ее поцеловать. Он произносит, как фокусник:

– Абракадабра! А теперь, поскольку ты была паинькой, раскрою тебе тайну из тайн: я видел финальную сцену, она действительно существует. Я говорил тебе, что даю себе час на разгадку тайны, – ну вот, готово. Я схитрил, я с самого начала знал этот секрет. Мне показали последнюю сцену. Вернее, ее копию девятнадцатого века, прекрасный рисунок в рамке стиля ампир, который Марк купил на блошином рынке.

– Значит, копия должна датироваться временем, когда Гобелен переправляли через Париж при Наполеоне. Представь себе, что директор Лувра как раз сейчас проводит расследование по этому поводу, Марк знает об этом?

– Вряд ли. Известны старинные копии Гобелена. Они есть у вас в запасниках?

– Англичане хотели сделать копию в девятнадцатом веке, я узнала об этом вчера из книги Могенса Руда. Некто Чарльз Стотард, член Лондонского общества антикваров, обосновался в Байё в тысяча восемьсот восемнадцатом году. У него ушло два года на полную и точную зарисовку. Именно он, тщательно рассмотрев ткань вблизи и обнаружив почти невидимые крохотные следы, дырочки, оставленные иглой, смог восстановить много исчезнувших контуров, которые потом были реставрированы и воспроизведены на оригинале, в частности в буквах латинских надписей. Но уже в его время Гобелен завершался теми же сценами, что и сегодня. Подозревали, что жена Стотарда украла небольшой кусок оригинала, который попал на аукцион и был куплен Музеем Виктории и Альберта. Другие утверждают, что она невиновна, но так ничего и не было доказано.

– Очередной удар со стороны англичан. Ты хочешь сказать, что Музей Виктории и Альберта владеет фрагментом Гобелена?

– Его вернули в Байё в тысяча восемьсот семьдесят первом году, но, поскольку к тому времени Гобелен уже был отреставрирован, его оставили в коробке, которая действительно находится в запасниках.

– Запасники? Любимое место журналистов в музее. Покажешь?

Дверь, которую Пенелопа открывает взмахом своего электронного пропуска, соединяет «выставочное пространство» с кабинетами хранителей. На третьем этаже комната, заставленная стеллажами с выдвижными ящиками: запасники.

– Здесь в основном хранятся документы: ничего особенного, я приходила сюда в первый же день, чтобы разобраться, что к чему. Подожди, я найду номер – вот, на этой полке…

С величайшими предосторожностями Пенелопа, надев белые перчатки, достает картонную коробку. Внутри две реликвии размером несколько сантиметров. Вандрий молчит. Она рада, что может произвести на него впечатление.

– Это потрясающе. Можно прикоснуться к подлинной ткани Гобелена, не отключая сигнализацию нашей огромной витрины. Посмотри на основу, сравни лицевую сторону и изнанку. Крошечные узелки, чтобы закрепить кончик шерстяной нитки, дорогой мой, им тысяча лет! Тревожит то, что кусок, отрезанный вором или воровкой, был выбран не случайно. С виду это самый заурядный фрагмент, часть декоративной каймы, но интересен тем, что дает образец двух стежков, известных в искусстве вышивания: один – для простых тонких линий, другой – для покрытия большого пространства. Отсылаю тебя к книге Соланж, она блестяще объясняет эти две техники.

– Имея в распоряжении образец, спрятанный в корзинке для рукоделия, и подробный рисунок, сделанный ее нежным супругом, миссис Стотард могла темными вечерами, вернувшись в свой холодный дом в Девоне…

– Ну да, сыграть в королеву Матильду, если хочешь, и вышить другой гобелен, но, мне кажется, она этого не делала. В Британском музее или в собрании Виктории и Альберта такая вышивка была бы предметом гордости. Гобелен – с одной стороны, Панафинейский фриз, снятый с Парфенона[90], – с другой, прекрасная симметрия! Две самые знаменитые вереницы в истории искусств. Но Байё сумел защитить свое наследие лучше, чем Афины.

Пенелопа открывает стоящий в углу деревянный ящик, обитый внутри жестью, где лежат два больших цилиндра, похожие на катушки для ниток. Вандрий даже не представляет, для чего понадобилась эта современная конструкция. Система, обеспечивавшая сохранность Гобелена во время Второй мировой войны, оказалась в запасниках случайно, на ней еще остались адрес и клеймо Годфруа, столяра из Байё, которой ее изготовил. Пенелопа в восторге от произведенного эффекта.

Вандрий и Пенелопа выходят из запасников и, миновав кабинеты, приближаются к билетным стойкам. Там толпятся две группы и человек тридцать одиночных посетителей. Пенелопа начинает развивать свою идею бронирования билетов через Интернет, но Вандрий перебивает ее:

– А во время Революции?

– У Гобелена нашелся великий защитник, некто Ламбер-Леонар Лефорестье, адвокат из Байё, который оказался там в тот момент, когда эту старую тряпку хотели использовать, чтобы накрыть какой-то военный груз. Лефорестье поднял такой шум и так успешно, что Гобелен перенесли в его контору; по окончании Террора он передал его в руки властей. А потом, при Наполеоне, этот рулон отправили в Париж. Вероятно, в это же время был сделан рисунок, который купил Марк. А как он хочет с ним поступить? Центр Вильгельма Завоевателя мог бы предложить ему…

– Он сказал, что у вас нет денег.

– Ошибается. Ты считаешь, рисунок вышивки действительно полный, ты уверен?

– Клянусь, я видел его своими глазами, но Марк вырвал у меня из рук фотографию. Он хотел продать это Доди аль-Файеду, утверждает, что это бомба, от которой Букингемский дворец может взлететь на воздух. Ты в это веришь?

– Продать Гарольда владельцам «Харродса»[91], неслабо. Если бы мы с ним объединились, на этот раз я заняла бы первую полосу «Возрождения». Мы бы накануне предупредили Пьера Эрара… Но ты же видел этот последний кусок, расскажи.

– Выйдем отсюда. Целая стая старых грымз все как одна навострили уши.

– Ты преувеличиваешь – это мои милые посетительницы, моя публика! Ты вечером вернешься в отель «Нотр-Дам» или довольствуешься моим скромным жилищем?

– Я, наверное, поеду…

– Ты же обещал охранять меня.

– Вернусь, как только смогу. Мне все-таки завтра нужно довольно рано быть в Париже, я должен присутствовать на редколлегии газеты, я уже пропустил два предыдущих заседания. Неплохо бы показаться, ты ведь знаешь наше ремесло – иначе они вместо меня наймут того, кто начнет набивать себе цену. В Байё тебе особо нечего бояться. Если что, позовешь на помощь, через два часа я буду с тобой, не волнуйся.

Они идут к паперти собора. Улица носит имя Ламбера-Леонара Лефорестье, спасителя Гобелена. В магазинчике продаются трафареты Гобелена для самостоятельного вышивания.

– Посмотри, Пенни, это не дело… Гобелен для вышивки крестиком! Просто скандал! Все равно что вышивать «Анжелюса»[92] Милле. Вот миссис Стотард, наша похитительница, никогда бы не допустила такой оплошности. Если эти дамы-туристки любят орудовать иглой, даже после сорока лет вышивания крестиком им придется изменить свои привычки. Не такая уж это премудрость – освоить два стежка одиннадцатого века. Посмотри на те дома – я обожаю этот город, до чего хороша твоя пресловутая улица ля Метриз[93]. Не делай такое лицо. Она упирается в улицу Кикангронь[94]. Идеально подходит для тебя, им не придется ее переименовывать, когда ты станешь местной знаменитостью.

Вандрий в целом доволен этим началом. Вообще, он доволен всем: собственным видом, банковским счетом отца, своей квартирой на площади Вогезов, новым ноутбуком, своим телеобозрением для новомодной газеты, которое публикует каждый вечер. Эта небольшая статейка облегчает его совесть, когда он проводит перед ящиком по восемь часов кряду. Он бился как лев за собственное, подписанное его именем обозрение, за эту жалкую финтифлюшку, крохотную колонку, над которой, как Наполеон над Вандомской площадью, красуется его физиономия, но эта колонка обеспечивает его репутацию и в свете, и в городе.

Он также доволен тем, что приобрел три десятка книг – полная документация по «его теме». Если леди Пенелопа думает, что он проводит время в бассейне или, самодовольно улыбаясь, разглядывает свое отражение в зеркале, она будет удивлена. Все свалено в большой комнате – иногда он называет ее гостиной – на столе, который больше не служит для дружеских застолий, за ним он пишет – с полным ощущением собственной социальной значимости.

Его принтер продал свою черную душу дьяволу, он не может объективно судить о результате. Особенно хороша первая фраза. Может быть, добавить «в кальсонах»? Тогда получится так: «В своем орлином гнезде в Берхтесгадене Адольф Гитлер, стоя в одних кальсонах, не может решить, что ему надеть». Нет, это чересчур. Слишком банально. Придаст ему какое-то чаплинское обаяние. И Вандрий стирает последние слова. Следующий абзац.

Он отключил и домашний телефон, и мобильник, бросил два кубика льда в стакан виски «Лагавулин». Он очень любит этот виски со слегка торфяным ароматом и резким привкусом дымного чая.

После тайной встречи в 1937 году Гитлер разработал план: завоевать Британию, свергнуть короля и Queen Cookie[95] (очаровательное прозвище будущей упитанной королевы-матери в ту пору, когда она еще была герцогиней Йоркской и страдала из-за недотепы-мужа), восстановить на троне Эдуарда Восьмого с его американкой, соблазнить англичан и янки. Унять страсти. Управлять Англией с помощью марионеточной четы снобов, популярной в народе. Запустить на полную мощность лагеря уничтожения. Все было готово. Невозможно написать об этом открыто, но читатель должен понять.

У Вандрия есть толстая папка, где собраны карточки с выписками и газетные статьи, сотни фотографий герцога и герцогини, есть все книги, написанные о них, от кастрированной автобиографии под заглавием «История одного короля» до самых мерзких пасквилей, где утверждается, что будущая герцогиня набралась познаний в шанхайских борделях, и приводятся всевозможные подробности, которые невозможно проверить.

Среди фотографий – свадьба в замке Канде из французских волшебных сказок; медовый месяц на островах Далматинского побережья; герцог в молодости, еще до брака, на встрече с уэльскими шахтерами; размытый снимок, сделанный в Монте-Карло и выплывший в Сети, без указания источника. Вандрий черпает отовсюду понемножку, ему нужно чем-то наполнить каждую главу. Когда он пишет, у него всегда перед глазами лежит несколько фотографий, чтобы придать рассказу наибольшую достоверность, словно сам он был тому свидетелем. На этот раз он достает из обувной коробки общеизвестный снимок, разглядывает. Он чувствует, что сейчас рождается новая страница, и снова садится за компьютер.

Ставит фотографию на видное место, прямо перед собой: почти официальное изображение четы в шестидесятые годы в Париже, в их доме в Булонском лесу. Они позируют, сидя на диване в гостиной в благословенные времена Café-Society[96]. Почти официальный портрет, поскольку за их спиной что-то вроде полога, расшитого гербами английской короны, на нем белая гербовая связка принцев Уэльских, горизонтальная полоса с опущенными книзу тремя вертикальными зубцами, – еще со времен Средневековья она изображалась на гербах наследника престола. В серии фотографий, где запечатлен интерьер дома, эта роскошная расшитая ткань обычно служит покрывалом на кровати в спальне герцога, которому не откажешь в чувстве юмора. Но на сей раз для фотосъемки они повесили ее в гостиной для фона.

Британский дуче улыбается, на лице ни единой морщинки, поскольку снимок отретуширован по его просьбе, герцогине на вид лет двадцать пять, чудеса! Они смотрят друг на друга. Все идеально: ее голубое платье, брошь от «Картье» – свадебный подарок, его туфли, отполированные, как зеркало.

Вандрий пристально рассматривает чужеродный элемент декора. Это светло-серый диван с пятью или шестью подушками в английском стиле, уютный шик Виндзоров. И вдруг – какая неожиданность! Он вскрикивает, включает телефон, набирает Пенелопу. Доходит до последней цифры. Сбрасывает. Позвонит потом. Снова отключает домашний телефон, проверяет, что мобильник, выключенный десять минут назад, по-прежнему бездействует.

Одна из подушек, на которую облокотилась про́клятая пара, – из тех многочисленных диковинок, которые можно приобрести в Байё в сувенирном магазине на площади у собора. Подушка со сценой из Гобелена – значит, они туда ездили? Когда именно? Нужно будет уточнить. Подарок со вкусом – возможно, выбран королевой-матерью? Пенелопа потребует подробностей.

Вандрий пытается угадать мотив, содержание сцены. Если коронация предателя, это было бы забавно. Очередная проказа того, кто любил в изгнании начинать свои фразы так: «В те времена, когда я еще был Императором Британских Индий…»

Ну да, именно так, ироническая подоплека, коронация Гарольда, «короля саксов», в Вестминстере. То, что могло бы осуществиться при поддержке люфтваффе, поскольку церемония коронации Эдуарда Восьмого не успела состояться во время его короткого официального царствования. Вандрий выуживает из стопки на низком столике книгу «Гобелен из Байё» Люсьена Мюссе, недавно приобретенную в музейном магазине. Второе потрясение, еще сильнее.

Ни одна репродукция в книге не соответствует сцене на подушке. Да, это Вестминстер, как и в эпизоде погребения Эдуарда Исповедника, в первой сцене Гобелена; узнаваем неф, но персонажи совершенно другие.

Под ягодицами миссис Уоллис, американки, из-за которой и разгорелся весь этот скандал, лежит подушка, как бы оттененная голубизной ее платья, и оттуда выглядывают крошечные ножки XI века, которых нет в этой сцене на Гобелене.

Немедленно сравнить: Вандрий, который ощущает себя все увереннее, приходит в крайнее возбуждение, будто уже понял и не сомневается в своем открытии. Он идет искать старые журналы по оформлению интерьеров, где с маниакальной тщательностью, комната за комнатой, сфотографирован дом в Булонском лесу: «Герцог и герцогиня Виндзорские открыли нам двери своего дома». Вторая страница, в ярком солнечном свете, – на виду у всех, но уже не одна, а целых три подушки на жемчужно-сером диване, сложенные аккуратной горкой – одна на другую, но чуть отступя, так, чтобы был виден рисунок на каждой из них. Три сцены с Гобелена из Байё, которых нет в самом Байё. Недостающие сцены. Трудно разглядеть детали, но общая гамма цветов не обманывает. Вандрий исследует эпизод за эпизодом. Нужно будет увеличить эту деталь. Перспектива не позволяет рассмотреть, что именно изображают сцены, но они существуют.

На парадном фотопортрете в собственной гостиной, перед несколькими сотнями восхищенных и потрясенных гостей, представителей родовитой элиты, которые в течение трех десятков лет были завсегдатаями его парижского дома, герцог Виндзорский разместил под чреслами своей жены, тем самым выставив напоказ, бесценное сокровище, дороже всех сокровищ лондонского Тауэра, унесенное при расставании с троном… Вандрий мгновение обдумывает только что родившуюся мысль и снова издает торжествующий вопль. Теперь у него есть все: его роман, Пенелопа, тайна Байё! Эти три сцены!

Три изображения, которые герцог, отвергнутый братом и невесткой, пытался продать Адольфу Гитлеру! Да, это наделает шуму! Основополагающий образ британской монархии, три заключительные сцены, которые все считали утраченными во тьме времен, завершение Bayeux Tapestry[97]: победа в битве при Гастингсе, вступление Вильгельма в Лондон, коронация Бастарда-Завоевателя в Вестминстерском аббатстве.

Тысячи глаз рассматривали эту фотографию, обошедшую весь мир, снобы со всего света, преклонив колено, придирчиво изучали этот репортаж из дома Виндзоров, и ни один из них, кроме Вандрия, не заметил этой детали. Никто, вероятно, кроме Елизаветы, королевы-матери, и королевы Елизаветы Второй, пришедших в бессильную ярость. Миссис Уоллис и Эдуард хранили в своем парижском доме последние метры Гобелена из Байё, ключевой образ английской монархии. И пустили их на диванные подушки.

Вандрий уже сам не понимал: то, что он вслух рассказывает себе последние две минуты, – это выдумка или реальность? Он крикнул, чтобы услышать звук собственного голоса:

– Невероятно, немыслимо, я открыл это первым!

Остается узнать, как англичане заполучили нормандское полотно. Почему никто об этом не упомянул, почему ни один историк, похоже, не был допущен к их осмотру. И еще одна, самая главная загадка: что именно заставило Эдуарда Восьмого захватить с собой эти фрагменты после отречения от престола?

После смерти своего дяди, герцога Виндзорского, Елизавета, нынешняя королева, приехала в Париж. Эти снимки тоже есть. Вандрий достает их из конверта. В газетах писали, что наутро после кончины герцога Филипп Эдинбургский, муж королевы, тоже приехал и стал жечь какие-то письма. Может быть, переписку с Гитлером? Вероятно, но, главное, Вандрий ничуть не сомневается: Филипп прибыл, чтобы забрать и увезти с собой в Лондон три диванные подушки, которые ставили под сомнение законность английской монархии.

Последняя проверка. Вандрий ищет обложку немного потрепанного журнала «Пуэн де вю – Имаж дю монд»[98]. В восьмидесятые годы, сразу после смерти миссис Уоллис, там напечатали репортаж с фотографиями дома. Опустевшие помещения. Диван стоит на том же месте, но на нем другие, уродливые подушки: герцогиня собственноручно вышила портреты своих пятерых мопсов – подушки с собачками, это очаровательно, не правда ли? – а самая младшая высунула язычок.

Остаются два вопроса, говорит себе Вандрий: почему Эдуард Восьмой после отречения завладел историческим сокровищем? А главное – и это существенно, – почему эти три изображения были столь секретными? Что в них такого компрометирующего, что их никогда не выставляли ни в одном музее: ни в Национальной галерее, ни в Музее Виктории и Альберта, ни в Британском музее вместе с фризами Парфенона? Почему их не обменяли на «Джоконду», от которой Франция могла бы таким образом избавиться, почему не передали на временное хранение в Музей Байё?

Коронация 1066 года – это важно, это история Франции, как и крещение Хлодвига, но в этом нет политической подоплеки. Это не интересовало нацистов. А также консерваторов, лейбористов, ирландских автономистов и кого бы то ни было.

В этой истории чего-то не хватает. Пенелопа вряд ли знает больше. Разве что про эти вышивки на подушках. Возможно, она даже держала их в руках.

Эти три куска ткани – как могли они оказаться на заурядном аукционе в «Друо» в конце августа, хотя должны были находиться в Букингемском дворце, украденные самим принцем-консортом Филиппом? Или они остались во Франции? Может, их спрятала герцогиня? И кто же тогда вырвал их из слабых рук бедняжки Пенни? Кто до сих пор придает им такую ценность, что готов стрелять в Соланж Фюльжанс, потому что у нее наверняка есть ответы на все эти вопросы? Филипп, герцог Эдинбургский, образцовый супруг Елизаветы Второй, да храни ее Бог, – неужели это был он, в бежевом плаще с поднятым воротником?

Вандрий включает телефон и мобильник.

Вандрий только что разложил свои утренние покупки напротив письменного стола на подоконнике окна, выходящего во двор. Он почти опустошил магазин товаров для рукоделия. Выпросил у матери самое старое кухонное полотенце, удостоверившись, что оно льняное. Теперь такое чисто льняное полотно, какими пользовались в старину, стало редкостью.

В глубине души, когда Вандрий пытается определить свою жизненную философию и собственную сущность, он ощущает себя воинствующим феминистом и борцом за равенство. Почему рукоделие – удел женщин? Моряки всегда вышивали крестиком, а в начале романа «Капут» Малапарте[99] описывает шведского короля, любителя вышивания. Северные монархи-викинги любили нити и ткани, корабельные паруса, мешки для снеди.

Сам герцог Виндзорский во время одного из давних юношеских путешествий вышил крестиком подушку для табурета, который до сих пор стоит в покоях королевы в замке Балморал. Редкое уродство, фотографий почти не сохранилось. Он разделял эту страсть, несомненно унаследованную от предков, со своим братом, отцом Елизаветы, еще одним интеллектуалом. Елизавета Вторая играет на скачках, делает ставки на лошадей, охотится и рыбачит, хорошо разбирается в устройстве автомобилей, но, кажется, никому не удавалось застать ее с иголкой и наперстком. Шитье – это мужское дело.

Хорошенько поразмыслив, Вандрий чувствует себя также защитником прав мужчин от тех женщин, которые захватили замечательные сферы деятельности – готовку, игры с детьми, шитье и починку одежды. Вандрий, больший роялист, чем все члены королевской семьи, вместе взятые, ни разу не вменял никому в обязанность пришивать пуговицы к своей рубашке. Он даже способен сам укоротить и подшить себе брюки, если приспичит. Но никогда не мог честно себе признаться, что ему это нравится. До сегодняшнего дня. Просто не решался.

Вдохновение снизошло на него в поезде. Никогда не знаешь, пока сам не попробуешь. Вернувшись домой, он освободил оконную нишу от пачек старых газет, поставил стул так, чтобы свет падал слева, а правая рука не заслоняла работу, и, полный энтузиазма, отправился в магазин товаров для рукоделия. Впервые в жизни.

Трудно представить себе эту пещеру Али-Бабы для любителей кройки и шитья. Она притягивает к себе вышивками – гладью и крестиком, разумеется, но также и стилем «бути»[100], всевозможными видами ткачества, бесконечным разнообразием пряжи, выкройками, лекалами и трафаретами для вышивок. Стопки приглашений на выставку «Праздник иглы» в Большом павильоне у Порт-де-Версаль: перед ним открывался совершенно новый, доселе неведомый мир.

Вандрий выписал на карточку несколько цитат из книги Соланж, которые снабдил собственными примечаниями. Купил пяльцы, вернее, «тамбур», чтобы плотно натянуть ткань, эдакий двойной деревянный круг большого диаметра, куда можно зажать полотенце. Они проще и удобнее, чем вышивальный станок, каким пользовались в XI веке. На деревянных пяльцах (он отказался от гораздо более дешевых пластиковых, которые продавщица ему тоже предлагала) он сможет работать в поезде. В XI веке, разумеется, никто не брал с собой в дорогу тяжеленный станок для вышивания в чисто романском стиле.

Потом он стал подбирать цвета. Первое сомнение: должен ли он стремиться к реконструкции более ярких первоначальных оттенков или отдать предпочтение скорее приглушенным, приближенным к нынешним тонам Гобелена? Трудно сделать выбор. Ради общего эффекта он склонился ко второму решению.

Ему понадобятся пять основных цветов: красный с кирпичным оттенком, он помнит его точно; сине-зеленый, как блестящее оперение утки; зеленоватый, цвета морской волны, слегка выцветший; затем желтый, как охра; и серо-голубой. Ему еще нужно подобрать более насыщенный зеленый, сильно поблекший золотисто-желтый и темно-синий, почти черный, который используется, в частности, для изображения некоторых лошадей. В магазине все это имелось. Продавщица улыбалась.

Краски Гобелена далеки от реальности. На нем еще до Гогена можно было встретить синих или красных лошадей, лошадь цвета охры, чьи ноги на втором плане кажутся темно-синими, создавая некую – кстати, довольно хитроумную – иллюзию перспективы. Или, наоборот, темно-синяя, почти черная лошадь, на которой восседает герцог, две ноги у нее светло-коричневые, а копыта зеленые и красные. Чтобы увидеть и хорошо рассмотреть такие детали, должно возникнуть желание вышить их самому, а для этого нужно пойти в магазин.

Дома Вандрий начинает рисовать, сперва на бумаге, простой сюжет: мужчина и женщина, без лошадей и архитектурных деталей, без кораблей или сказочных зверей. Он не копирует, а старается создать правдоподобный пастиш. Он хочет понять, осуществимо ли это, можно ли воскресить такую иллюзию. Трудно ли воспроизвести Гобелен из Байё.

Он набрасывает контуры всадника в кольчуге и дамы под покрывалом, похожей на прекрасную и загадочную Эльфгиву. Потом несет к окну и на просвет переносит рисунок через стекло на свое полотенце, туго натянутое на деревянные пяльцы. На Гобелене не осталось первоначальной карандашной разметки, она стерлась от времени, но должна была существовать изначально.

Ему хочется слегка поразить Пенелопу. Конечно, она успешно прошла один из самых трудных национальных конкурсов, но у нее такой вид, будто это ее забавляет, и свое назначение в Байё она воспринимает с юмором. А он хочет заставить ее полюбить этот красивый город, и ему для этого не придется делать над собой усилие, потому что ему и так все там нравится, даже больше, чем в деревнях графства Кент или в Тоскане. В один прекрасный день агенты по недвижимости и туроператоры откроют заново этот золотой треугольник между Байё, Каном и Фалезом. Вандрий пытается сконцентрироваться, держа в руках иголку.

Два стежка могут сосуществовать, так считает Соланж.

Нужно вернуться к красной книжечке. Объяснения там слегка путаные, но Вандрий нашел иллюстрацию крупным планом и довольно понятную схему.

Он склоняется над тканью. На самом деле техника довольно простая. Первый стежок называется «стебельчатый шов», очень традиционный, его мог бы придумать любой новичок, желающий попробовать себя на поприще вышивания. Вандрий получает удовольствие от возможности щеголять этой профессиональной терминологией, он сможет блеснуть перед потрясенной Пенелопой. Стебельчатым швом вышивают лица, руки, буквы в надписях, а также используют для окантовки поверхностей, для обрисовки контуров.

Самое трудное – большие цветовые плоскости. И вот тут – Вандрий, соберись-ка – появляется знаменитый «стежок Байё».

Сначала нужно протягивать нитку горизонтально, покрывая небольшое пространство из одного конца в другой: все должно быть очень плотно и строго параллельно, как штриховка. Соланж рекомендует делать по десять стежков на сантиметр, не отдавая себя отчета в том, что этот анахронизм, связанный с десятичной метрической системой, вызывает наибольшее подозрение. Потом шерстяные нити протягивают в обратном направлении, на этот раз на расстоянии примерно трех миллиметров одну от другой; остается только зафиксировать эту сетку, этот своего рода мелкий узор, на полотне. Вот тут действительно требуется сноровка. Все эти прямоугольники шерстяных линий нужно скрепить легким стежком по диагонали, который придает им объем и подвижность. Мелкие, почти незаметные ритмичные акценты, но они бросаются в глаза, когда смотришь вблизи. Именно благодаря этой сложности исполнения Гобелен из Байё производит такой эффект. Остается напоследок обвести эти цветовые пятна тонким заключительным стебельчатым швом, который воспроизводит очертания первоначального рисунка. Это напоминает свинцовую оправу витражей, если воспользоваться смелым сравнением Соланж.

Вандрий считает, что вышивка гораздо красивее витража. В витражах раннего Средневековья цветовые поверхности монохромны и окрашены в массе стекла; в гобелене же можно создавать оттенки, смешивая нити разных цветов. Главное, очевидно, что эта техника направлена на создание рельефа, более насыщенных участков с весьма яркими зрелищными эффектами фактуры, способными сотворить настоящие шедевры мастерства. Должно быть, полотно производило на зрителей очень сильное впечатление, но, несомненно, оно отличается от того, что мы видим сегодня. Наверняка усердные монахини по многу раз стирали и гладили Гобелен и из-за этого расплющили его, он потерял объемность. Изначально вышивка должна была создавать на свету иллюзию движения.

Вандрий принимается за дело; его пальцами водит рука архангела Михаила, покровителя нормандских рыцарей. За окном угадывается знакомый пейзаж, квадратная площадь, крики резвящихся там ребятишек, деревья вокруг статуи Людовика Тринадцатого, а в глубине – табличка у входа в его любимый музей, Дом Виктора Гюго. Там его завораживают рисунки, сделанные чернилами и кофе, эти кошмарные видения, галлюцинации, порожденные манией величия писателя в изгнании. Каждый раз, посещая этот музей, Вандрий дает себе слово как-нибудь съездить посмотреть на дом с привидениями на острове Гернси – еще один музей Гюго: идеальный предлог, чтобы вытащить Пенелопу из Байё.

Он прихватил мамин наперсток. Очень скоро оказывается, что работа требует гораздо большей сноровки, чем на рисунках красной книжечки-руководства, но нужно приспособиться, и через несколько часов тренировки на старых носовых платках он должен освоить эту премудрость. Вандрий вскоре отказывается от наперстка. Он очень счастлив. Прекрасно себя чувствует. Думает о своем открытии, о том, как он это все подаст. Начинает рассказывать самому себе. Эдакий маленький король, который довольствуется вышиванием собственного герцогства.

Он ликует. Солнце потихоньку садится, он потерял представление о времени. Он старается соблюдать простые правила: не выходить за карандашную разметку, правильно располагать стежки, не путать нитки. Он встает, зажигает лампу, потом выключает телевизор, чтобы не отвлекаться.

Родился новый человек, думает он в полном восторге.

А что, если изменить сюжет книги? Эта история с Гобеленом гораздо интереснее. Он откладывает в сторону пяльцы, набрасывает то, что могло бы стать началом нового романа или его описанием на четвертой стороне обложки.

«Гобелену из Байё недостает трех метров. Куда они делись? Что на них изображено? А вдруг финальные куски еще где-то существуют? Почему их прячут? Какое значение могут иметь сегодня эти несколько кусков льна, расшитых шерстью, чтобы из-за них дрались и убивали?»

Он еще не готов звонить Пенелопе. Он в одиночестве смакует свое открытие. Сохранился ли этот кусок ткани, отделенный от семидесяти метров Гобелена… когда? Кем? Для чего? До или после парижского вояжа Гобелена при Наполеоне? Эдуард Восьмой забирает с собой, когда отрекается от престола и становится герцогом Виндзорским, говоря себе, что, возможно, однажды Гобелен ему пригодится, а потом пытается продать его Гитлеру или обменять на свое возвращение или на что-то там еще, это я уже фантазирую, ладно, хватит, нужно вышивать. Эти священные полотна еще существуют, их превратили в подушки в шестидесятые годы. Их след теряется после смерти герцога. На прошлой неделе они всплыли снова. И их снова вырвали из рук.

Толкнув ногой дверь в спальню, он разворачивает гармошку открыток, на которых воспроизведен весь Гобелен, и прикалывает к стене. Вот он и попал в оцепление. Он смотрит, запоминает. Ложится на кровать, окруженный персонажами 1066 года.

А что, если спросить совета у Марка? После гибели Дианы тот не подавал признаков жизни. Вероятно, подавлен. Теряет «клиентов»; не исключено, что ему известно, где находится товар, эти три наволочки, точные копии которых есть только у него. Вандрий не слишком отчетливо помнит рисунок и не понимает, соответствует ли он фотографии, сделанной в доме Виндзоров. Возможно, Марк знает, почему эти три сцены имеют такое значение.

Если они найдутся, он в опасности. Вандрий встает, роняет иголку и клубок темно-синей шерсти. Это все забавно, но это всего лишь игра для взрослых мальчиков. Он звонит на улицу Метриз. Пенелопа не отвечает.

Взгляд Пенелопы блуждает по вышивке: тонкая ручная работа иглой, печатные буквы синим хлопком тон в тон – на груди, в нужном месте, согласно правилам искусства, «на уровне удара кинжалом», думает она с дрожью.

Она отступает на несколько шагов. Директор Лувра – один из самых шикарных мужчин Парижа, он отдает вышить свои инициалы на рубашках – правда, проявляя при этом некоторую скромность: чтобы их увидели, он должен снять пиджак. А этот человек редко его снимает. Воротничок потерт, ровно насколько нужно, шедевр высокого искусства изготовления рубашек; скоро он сможет передать одну из них в дар своей коллеге, директрисе дворца Гальера, Музея моды и костюма. Галстук, правда, немного подкачал, но галстук – это образец ложной элегантности; истинный дендизм – это рубашка, галстук не должен бросаться в глаза. Он говорит:

– Я потрясен. Скажите, сможет ли Соланж выкарабкаться, и поделитесь всем, что узнали о Виван-Деноне и Байё.

– Все хранится здесь, господин директор, в библиотеке Лувра и в библиотеке искусства и археологии Жака Дусе[101] в Сорбонне. Я все нашла утром буквально за час.

– Расскажите подробно, не упуская ни малейших деталей, все это очень подозрительно.

– Доминик Виван-Денон – «око Наполеона», как вы говорите, – задумал привезти Гобелен в Париж для временной выставки. Он приказал разместить его в самом центре музея, в Галерее Аполлона, чтобы убедить, как он пишет в письме, «истинных друзей национальной славы» в реальной возможности вторжения в коварный Альбион. Более того, он заказывает весьма известному в то время итальянскому ученому Эннио Квирино Висконти, хранителю античных древностей музея, разъяснительную брошюру, двенадцать франков за экземпляр, с комментариями к Гобелену. Я даже нашла письмо Денона будущим маршалам Сульту и Даву́ с требованием распространять ее среди офицеров их дивизий для просвещения солдат.

– Речь действительно идет о пропаганде, о дезинформации. Видите, он ничем не гнушается, все продумывает, потрясающе! А эта брошюра иллюстрирована?

– Да, но наверняка все было сделано наспех. Денон велел воспроизвести семь таблиц, которые уже использовались для первого большого текста, посвященного Гобелену и опубликованного в тысяча семьсот двадцать девятом и тридцать третьем годах Антуаном Ланселотом в «Мемуарах по литературе», извлеченных из «Регистров Королевской академии надписей и изящной словесности». По мнению Брауна, лучшего историка Гобелена…

Пенелопа слишком углубляется в детали, цитирует свои карточки, и директор перебивает:

– Лучшего историка Гобелена наравне с Соланж Фюльжанс, не забывайте! Мне сказали, что ей полегче.

– По мнению Брауна, – продолжает Пенелопа, пропустив мимо ушей это замечание, – Антуан Ланселот ограничился воспроизведением цветной копии, найденной среди бумаг Николя-Жозефа Фуко, бывшего интенданта Кана. Вероятно, он даже не видел самого оригинала. Отсюда многочисленные различия между Гобеленом и этими гравюрами, опубликованными при Империи. На самом деле никто уже давным-давно не рисовал с натуры и вообще не видел этого знаменитого Гобелена. У Денона на столе, вероятно, лежали тексты Ланселота и два первых тома тысяча семьсот двадцать девятого и тридцатого годов «Памятников французской монархии» Монфокона, когда он решил привезти Гобелен из Байё в Париж. Это были все существовавшие в то время документы о Полотне Завоевания, которое лежало в особом сундуке в сокровищнице собора, и о его существовании никто в Европе даже не подозревал, за исключением нескольких чудаков-эрудитов. Именно чудаков, потому что на волне увлечения греками и римлянами странно было интересоваться этим темным Средневековьем. Денон, поскольку он политик, а вовсе не из любви к искусству одиннадцатого века, потребовал, чтобы сундук доставили в его парижский кабинет, кабинет директора Лувра. Он разворачивает рулон, восхищается и решает выставить Гобелен. Это вас устраивает? Таково начало официальной истории нашей вышивки…

– Или же он констатирует, что Гобелен съела моль, и решает заказать в Египте новый, более соответствующий моменту, более политизированный, на основе оригинала – то ли испорченного, то ли вообще утраченного во время революционных бурь. Поскольку нет никаких свидетельств того, что сундук, как вы утверждаете, был доставлен в Париж.

– Вы все-таки настаиваете. Что Гобелен вышит в Египте. Негоже смеяться над таким честным исследователем, как я.

– Не будем больше об этом. Поразмыслите еще.

Директор встает, чтобы закрыть окно. По набережной Лувра проезжает полицейская машина.

– Забыл спросить, есть ли последние новости о состоянии бедной Соланж Фюльжанс. Простите за назойливость. Я говорил по телефону с ее секретаршей, – с лукавым видом заключает разговор этот Хеопс Лувра, фараон последней пирамиды. – Соланж по-прежнему в коме. Подумать только, она так радовалась вашему назначению, так ждала появления единомышленника! Как смогли ограбить ее палату? Это невероятно. Расскажите, я не знаю никаких подробностей. Если так будет продолжаться, я обращусь к министру внутренних дел.

– Мне кажется, в больницы заходят все кому не лень, особенно через отделение неотложной помощи. А с наплывом туристов несчастные врачи и медсестры круглые сутки на ногах. Достаточно взять в руки белую трость, нацепить темные очки и сказать, что идешь навещать больного. Никто потом и не вспомнит, кто заходил. Преступник знал, где находится палата, и долго не раздумывал. Вся операция, если так можно выразиться, продолжалась меньше пяти минут. Соланж Фюльжанс не кричала, но, когда медсестра, дежурившая по этажу, вышла передать результаты анализов врачу, а потом почти сразу же вернулась в палату за забытой там ручкой, она обнаружила Соланж на полу возле кровати, аппараты с капельницами были опрокинуты. На полу также валялись две или три папки, которые лежали у нее на тумбочке, страницы разлетелись во все стороны. Эти папки она несла в портфеле, когда выходила из своего кабинета и на нее напали.

– Так почему же эти папки оказались в палате?

– Именно этот вопрос я задавала себе. По настоятельной просьбе мадам Фюльжанс санитары «скорой помощи», которые доставили ее в больницу, захватили их с собой. Они не знали, куда их деть, думали, что там важные документы, положили на тумбочку и забыли про них.

– Кто об этом знал?

– Сотрудники больницы, которые никак с этим делом не связаны.

– В маленьких городках все обо всем знают. А где эти документы сейчас? Относятся ли все они к Гобелену – хотя бы те, которые преступник соблаговолил нам оставить?

– Еще не знаю. Я попросила, чтобы всё отнесли в кабинеты хранителей. Но оказалось, это невозможно. Папки забрала полиция.

Пенелопа больше ничего не говорит. Ни про нападение на нее, ни про преимущественное право покупки, ответственность за которую она несла. Директор Лувра к этому не имеет никакого отношения. Она просто доложит об этом инциденте в Управление музеев Франции. Поскольку расследование она пока ведет в одиночку, промедление недопустимо. Особенно если придется начать писать отчеты в двух экземплярах, чтобы объяснить, почему она оказалась не на высоте и допустила если не профессиональную ошибку, то, по крайней мере, типичную оплошность новичка. У нее в ушах еще звучат советы Леопольдины.

Вандрий с зонтиком ждет перед выходом у небольшой лестницы, ведущей в павильон Моллиен около двери в дирекцию Лувра. Ему наконец удалось дозвониться до Пенелопы in extremis, прорвавшись на десятый раз на мобильный. Они вместе бегут к его машине, он галантно открывает дверцу:

– Завтра суббота, моя милая Пенни, а что ты скажешь насчет блицвизита в Нормандию? Через два часа будешь в Байё. Я поведу машину, мне надо рассказать тебе много нового. Я стал другим человеком, я открыл для себя новый вид спорта. Ни за что не угадаешь какой. А главное, мне удалось раскрыть историческую тайну. Мне известно, что именно у тебя украли и откуда оно взялось. Так с чего начнем?

– Выключи свет.

– Я читаю. Подожди немного. Я скупила все журналы на заправке в Бёзвиле. Теперь, когда я выучила наизусть книжку Соланж…

– Ты же знаешь, я люблю разговаривать в темноте.

– Слушаю.

– Я люблю тебя.

– Я тоже.

– Пенелопа, что ты предпочитаешь – Париж или Байё?

– Что?

– Ты предпочитаешь Байё?

– Байё не так уж плох, я бы смогла привыкнуть. Хорошая погода. Мне кажется, в соборе холодновато. Мне там страшно, ну почти страшно.

– Я без ума от этого города, просто влюбился с первого взгляда. Ты видела, сколько здесь антикварных лавок? Я нашел фарфоровый молочник, потом покажу, в форме бегущей коровы, а на боку нарисован один из кораблей с Гобелена, молоко вытекает из ноздрей, просто сокровище! А твой Байё – это настоящее чудо: эти дома в Бессене куда красивее всех этих фахверковых[102] построек, этой жуткой Нормандии для парижан, этой поддельной страны д’Ож[103] с ее красными яблоками, надраенными до блеска воском, как мокасины! Да здравствуют дички, матовые, помятые, с легкой кислинкой, которые хрустят под ножом. В нескольких километрах отсюда Кабур, виллы, садики, «Гранд-отель», перекрашенный в режущий глаз белый цвет, тьфу! А здесь… Взгляни на эти прекрасные камни, гостеприимные порталы, скульптуры, покрытые мхом, деревья и море совсем рядом – его не видно, но им пахнет. Повсюду. Если распахнуть окно, я вдохну воздух, пропитанный йодом, солью, горизонтом и ночью.

– Ты с ума сошел, я простужусь. Ты выглядишь на редкость бодрым.

– Мы пойдем навестить Соланж? А, Пенелопа?

– Ты слышал вечером по телевизору выступление королевы? Растерянное лицо, уродская блузка, на фоне приспущенного флага: «Мы должны извлечь урок не только из ее жизни, но и из реакции на ее смерть».

– Но Соланж-то не умерла!

– Думаю, королева все-таки говорила о Диане. Соланж все еще в больнице, я должна продолжать играть роль директора. Правда, я плохо понимаю, в чем она заключается, – все, что я делаю, это прошу секретаршу узнать расписание поездов. Ты заметил мою секретаршу – ее можно даже назвать хорошенькой. И выглядит неглупой. Она думает, что Лувр поручил мне важную миссию. Впрочем, в какой-то степени так оно и есть. Необходимо поговорить с Соланж, узнать, зачем нужно было использовать преимущественное право покупки на эту кучу старья. Поверь мне, она много чего знает.

– Поэтому ее и пытались прикончить. У нее были фотографии. А следующей будешь ты, если ничего не предпримешь…

– Все эти годы она болталась в своем любимом городке, вникала в его бесконечные истории, в своем Бессене.

– Я вижу, ты полностью отвергаешь гипотезу о международном заговоре. А вот тот, кто хорошо знает все местные сюжеты и пересуды… Это Пьер, человек в бежевом плаще.

– Похоже, тебе очень нравится этот Пьер Эрар – универсальный человек из «Возрождения». Забавно, что вы с ним столкнулись. Знаешь, это он послал мне цветы, вон те, на камине. Ты видел, я купила вазы, нравятся?

– Справа или слева на камине?

– Букет слева – от неизвестного поклонника, они были перевязаны соломенной тесемкой, вполне изящной, – явно от человека со вкусом, хотя своей визитки он не приложил. Еще одна тайна, которую предстоит разгадать, и это вовсе не твой дорогой господин Эрар…

– Пьер Эрар не из трусливых, он проводит расследование покушения на Соланж, в то время как вся планета занята гибелью Дианы. А здесь заголовки мелким шрифтом, полная свобода, которую позволяет себе «Возрождение». Шикарно.

– Он забавный в этом плаще – мне кажется, он слегка на меня запал.

– Кто бы не запал?

– Он жаждет опубликовать главную новость дня. Оставляет кучу сообщений. Хочет встретиться.

– Уступи. Неплохая задача. Вынести Соланж на первую полосу! Затмить покойную принцессу.

– Боже, храни Соланж! Хранительницу сердец[104], посланницу доброй воли, видеогида обездоленных и аудиогида заблудших душ. Соланж – борца с противопехотными минами и наследственными болезнями, крестную благотворительного телемарафона. Соланж – выступающую против жестокого обращения с детьми[105].

Вандрий молчит, вслушиваясь в глубокую тишину, какой никогда не бывает в Париже. Он закрывает глаза, вдыхает воздух полной грудью:

– Ты знаешь, милая моя Пенелопа, думаю, что в Париже у тебя украли те самые три куска ткани, которые принадлежали герцогу Виндзорскому, – те, что я тебе показывал на фотографии сегодня в кафе: вышитые узоры под ягодицами герцогини. Ты должна зайти к аукционисту и узнать, нет ли у него фотографий и совпадают ли они… Готов побиться об заклад, моя интуиция…

– Женская сторона твоей натуры?

– Потом нужно будет вытянуть из него информацию о происхождении этого проданного лота и, если потребуется, подключить полицию.

– Ну а потом?

– Потом я продолжу свое расследование. Хочу сравнить и внимательно сопоставить заключительные сцены, нарисованные при Империи, которые я видел в большой раме у Марка, с этими подушками на фотографии Виндзоров.

– Тебе удалось связаться с Марком?

– Он либо прячется, либо исчез. Он нам никогда ничего не покажет. Ты представитель государства, и он боится…

– Да, я государственный хранитель, но успокой его, скажи, что я согласилась на первую же предложенную мне работу в муниципальном музее…

– Ему на это наплевать, он хочет продать товар тому, кто больше заплатит… Он постарается войти в контакт с отцом Доди.

– Нужно заставить заговорить и Марка, и Соланж…

– Ты сообщила директору Лувра о краже и нападении?

– Немного подожду. Мне нужно его поразить. Довести до готовности.

– Ты знаешь, что рискуешь жизнью из-за того, что никого не поставила в известность? На тебя напали. А кто твое высшее начальство? Министерство культуры? Они пришлют полицию охранять улицу Метриз.

– У меня есть личный телохранитель, Вандрий.

– Я работаю на тебя двадцать четыре часа в сутки, в ущерб своей газетной колонке…

– Хам!

– Я уже по крайней мере двенадцать часов не смотрел телевизор. Можешь себе представить? Я забросил Клуб. В конце концов клиенты начнут жаловаться.

– Этим занимается месье Ришар. Он убедит их подождать. Мы правильно сделали, что подключили его к нашим делам, он сможет все держать под контролем. Завтра суббота, вряд ли кто-то решит, что я утром вернулась из Парижа, чтобы провести уик-энд в Байё. Я должна посидеть у одра бедняжки Соланж. Мне нужен покой, тишина, душевное равновесие и гармония.

Вандрий встает, приоткрывает окно. Ложится снова, Пенелопа не протестует, потому что в комнату проникает легкий прохладный ветерок.

– Ты спишь, Пенелопа?

– Молюсь. Помолчи. Я знаю, что сегодня умерла мать Тереза. Она была святой.

– Ты время от времени становишься верующей? Лучше помолись святому Вандрию, все забыли о бедном старом брате Вандрии.

– Лучше помолюсь матери Терезе. Не нужно быть верующим, чтобы понять, что она была святой. Очень здорово – молиться новой святой. Другие – святая Женевьева, святая Рита, святая Тереза – уже не могли выносить моих стенаний и страданий. Я от них больше ничего не получала.

Пенелопе на ее подушке с льняной наволочкой снятся фигурки с Гобелена. Шампольон Младший видел сны в виде иероглифов. Какие-то неотчетливые мысли вторглись в ее сновидения, потом она приоткрыла глаза. Она обожает это похожее на гипноз промежуточное состояние, которое всякий раз настигает ее в поезде. Скоро ей надоест мотаться по маршруту Байё – Париж. Идеи приходят во сне. Как Наполеону, который выигрывал свои битвы ночью, пока его солдаты спали свинцовым сном оловянных солдатиков. Она видит, не размыкая век, маленьких персонажей в профиль. Они суетятся, образуют невиданные доселе сцены, потешаются над ней.

Вандрий тихо похрапывает, но ей это не мешает, даже слегка успокаивает. Она думает, что, по сути, они почти ничего не знают об этом средневековом рулоне ткани, запечатленном во всех учебниках истории и, кажется, хорошо всем известном.

Она слышит, как скачут галопом синие и красные кони. Слышит крики солдат, бросающихся на песчаный берег Англии. Снова видит сцену с пощечиной, которой наградили Эльфгиву.

Ставни закрыты, новые занавески, которые она только что повесила, – откуда у нее нашлось время? До чего же она современная молодая женщина! – не пропускают ни света, ни звуков с улицы Метриз, ни из Байё, ни из Парижа, ни из Лондона, музыки клавесина, которая, наверное, еще продолжает звучать под водой бассейна в «Ритце», куда Вандрий время от времени приглашает ее поплавать с ним, он такой милый. Ничто не проникает сюда из внешнего мира, который бурлит, как никогда, после гибели Дианы. Диана удаляется, Эльфгива приближается – молодая женщина, о которой ничего не известно, далекая сестра почившей принцессы.

Вильгельм удачно женился. Ему это было крайне важно. Его называют Вильгельм Бастард, Незаконнорожденный. Все его предки, герцоги Нормандские, были бастардами. Повившись на свет от more danico, полигамных браков «по северному обычаю», дети, рожденные от наложниц, могли претендовать на корону. Вильгельм был сыном герцога Роберта и Арлетты, красивой девушки из Фалеза, дочери кожевника, а вдобавок и бальзамировщика, на которой его отец не женился. История герцогов до Вильгельма полна страстей. Его отец Роберт Великолепный, по прозвищу Роберт Дьявол, победил соперников, отплыл на Святую землю, учредил там герцогский двор, окружив себя вассалами и легендами.

Роберт заметил Арлетту с высокой крепостной стены, когда она шла к фонтану за водой. Прелестная романтическая сцена, увековеченная отвратительным барельефом в Фалезе, возле фонтана, который и ныне называют «фонтаном Арлетты». На открытке это выглядит очаровательно – надо будет как-нибудь съездить туда на денек, посетить замок и город, похоже, редкой красоты.

Поскольку герцог, должно быть, боялся умереть от жажды рядом с фонтаном, он попросил Арлетту подняться в замок.

После Вильгельма у Арлетты родились другие дети от аристократа по имени Герлуин де Контевилль, за которого она вышла замуж. Их сын Одон де Контевилль был епископом Байё, а после завоевания – архиепископом Кентерберийским, примасом Англии. Кровь Арлетты обладала способностью передавать власть.

Пенелопа открывает глаза. Возникает неясная, еще не оформившаяся мысль. Нужно будет завтра все обдумать. Зацепка. Кровь Арлетты… А кровь Дианы? Если бы у ее детей от Чарльза появились сводные братья или сестры, какой статус имели бы эти дети? Почти аналогичная история… Вандрий храпит громче, она толкает его локтем. Он замолкает на две минуты, она пользуется этим, снова закрывает глаза и продолжает рассказывать себе историю герцогов Нормандии.

Вильгельм решил покончить с мезальянсами, которые подрывали престиж нормандских герцогов. Сам он женился на дочери графа Фландрского, в жилах которой текла кровь французских королей. Дружная пара, таких никогда не встретишь в аристократических семьях.

Вильгельм и Матильда полюбили друг друга любовью XI века, непохожей на то, что подразумевают под этим словом сегодня. Альянс власти и богатства, страсть к завоеванию.

Матильда и Вильгельм аннексировали Англию. Вместе. Чета завоевателей. Почему же тогда королева Матильда вообще отсутствует на «Гобелене королевы Матильды»? К прежним кусочкам головоломки добавляется новый… Пенелопа ухватила нить… Нужно записать все это, даже самые нелепые идеи, чтобы не забыть, когда проснешься утром… Не зажигая лампу, она нашаривает блокнот и ручку на полу возле кровати. Надо записать все это на открытой наугад странице, она потом поймет свою мысль, достаточно всего двух слов, чтобы восстановить ход рассуждений… Поздно, она уже спит.

Уже несколько дней, как полиция покинула место преступления в Прюнуа-ан-Бессен. Пьер Эрар любит приезжать на свои репортажи последним. Когда уже больше ничего не происходит, но каждый еще помнит главное, то, что накануне никто не осмеливался произнести.

Тут ему нет равных – расположить к себе, вызвать жалость. В своем грязном плаще и съехавших набок очках он просто располагает к откровениям. Инспектор Коломбо из Бокажа.

Сейчас, после преступления, Прюнуа снова превратился в красивую деревню. Вандрий прав, самое замечательное в Бессене – это блестящие камни цвета светлой охры. Пьер Эрар не любит кирпичные, красно-розовые города, не любит и города гранитные – серые и темно-зеленые. Он любит нарциссы и сухие мхи оттенков старого золота. Это свет моря задает тон, который сочетается со свежим воздухом, небом, напоенным ветром. Когда встает солнце, свет играет на камнях между яркой зеленью травы и синевой неба. Пьер оставляет плащ в машине и отправляется выведывать и вынюхивать. Время от времени ему удается из множества мелких сюжетов состряпать большую статью на целую полосу, которую можно продать своей редакции. Пьер любит эту землю, где родился, ему нравится вызывать к ней любовь. Он задумал написать летнюю серию – очерки о самых красивых, но никому не известных деревнях.

Однако Пьер Эрар пока не знает ни что ему делать здесь, ни о чем он сможет рассказать. Не всегда легко разговорить людей. Особенно в краю, где все болтливы от природы. Своим простодушным видом он притягивает краснобаев, жаждущих публичности. В здешних кафе почти не встретишь «немногословных»…

Он использует свой обычный, не слишком оригинальный прием: идет в деревенское бистро. В Прюнуа оно расположено на площади возле церкви, между двумя жилыми домами. Называется «Каю».

Преступление чудовищное и необъяснимое. Редкое, из разряда ужасов, на фоне терриконов – такие новости обычно смакуют его собратья из «Голоса Севера». Стены кафе недавно покрасили, – наверное, в начале лета. Хозяйка выбрала красный и желтый; сейчас она радостно приветствует нового клиента, который осторожно прикрывает за собой деревянную дверь. В кафе также продаются бакалейные товары, в углу громоздятся упаковки пива, сидр в бутылках, но без этикеток, батарейки, газовые баллоны. Пьер Эрар заказывает кофе, мамаша Каю не скрывает разочарования.

Он думает о Пенелопе. Он все время о ней думает. Без нее ему скучно. Пьер Эрар весь во власти бодлеровского сплина, который распространяется на изгороди, на деревья Прюнуа. На тропинку, ведущую в поля, которая открывается перед ним из окна. Дом Абера.

Преступление произошло не в старой деревне – это объяснила ему хозяйка кафе, – а на хуторе Уш, в большом доме, построенном в 1860 году, Пьер прекрасно его помнит. Он предпочел раскрыть карты и сразу же объявил, что представляет «Возрождение» – это любимая местная газета.

– Тихий ужас, что они сотворили. А бедный месье Шарль – он приходил к нам каждый день, такой славный человек, ветеринар, не считался со временем, всегда был готов сесть за руль и мчаться на помощь, даже ночью. Жил в свое удовольствие в красивом доме, знаете, сам его отделал, но не зазнавался. Тосковал после смерти жены – она умерла в прошлом году, – но, знаете, вся деревня пришла на похороны. Такой человек… у него были деньги, мог заново устроить свою жизнь.

– Шарль, о котором вы говорите, – это Шарль Абер, ветеринар, который долго жил в Байё? Я так и подумал, когда увидел его имя…

– Вы его знали? У него повсюду были друзья. У вас есть домашние питомцы, собака?

– Нет-нет, я познакомился с ним, когда делал репортаж. Мы не дружили. Просто кошмар, что с ним расправились…

– Я не могла смотреть. Даже на фотографии… Жан-Юг, жандарм, самый храбрый из здешних, рассказал мне, как сумел. Он был потрясен, а ведь он немало повидал на своем веку. Они нашли бедного месье Абера на кровати, будто он спал, а все лицо в крови. Они не сразу заметили, что у него нет глаз. Когда увидели два стакана на комоде, только тогда и поняли. Такие же стаканы, как у меня, да и у всех такие, марки «Дюралекс». И в них будто разбили яйца, красные яйца… Не нужно это придавать широкой огласке, подсказывать извращенцам, которые тут водятся… Не хватало только отпугнуть посетителей. Не пишите про это, я вам рассказываю не для печати. Летом туристы, которые хотят осмотреть мемориал и военные кладбища, проезжают через Прюнуа – это для них приятная остановка, у нас все бывают: американцы, канадцы, англичане… Зря я вам рассказала об этих стаканах…

Одно только ясно. Глаза в стакане. Это всем ясно, в любой стране, где водятся преступники. Жертва видела то, чего не должна была увидеть.

Пьер дает мадам Каю выговориться, но больше ей сказать нечего. В руках у нее бутылка домашнего кальвадоса, и она предлагает ему промочить горло, от такого нельзя отказаться. Доктор Абер входил в состав «Сынов 1066 года», его имя легко запомнить, оно стоит первым в списке.

Пьер встретил Шарля Абера на последнем банкете. Жизнелюб лет шестидесяти, пришел туда с женой, приятная суперэнергичная бой-баба, пару часов еще терпимо, но дольше выдержать трудно. Она буквально фонтанировала идеями: как придать больший блеск их собраниям, как привлечь англичан, как разнообразить пиршества, как освещать их в прессе. Пьер объяснил ей, что в данный момент он вряд ли сможет быть им полезен.

Поговаривали, что при следующем обновлении состава правления этой паре суждено выиграть выборы и стать во главе когорты потомков или самозванцев – участников битвы при Гастингсе. Но разве это повод для убийства? Вряд ли. Хотя в то же самое время напали на Соланж Фюльжанс.

В этом году ассоциация готовила большие торжества, к вящей радости тех зануд, которые корчили из себя важных персон во время «совещаний». Возникла идея всей компанией отправиться в Гастингс на встречу с английской делегацией, готовящей костюмированную реконструкцию битвы с лошадьми и оружием. Чтобы осуществить этот проект, нужно было заключить союз с группой одержимых той же идей, что рядятся в исторические одеяния в Кане, в Фалезе и в окрестностях. Некоторые члены ассоциации, мнившие себя аристократами, неохотно шли на альянс с «Соратниками Вильгельма». Это волонтеры – учителя истории, студенты, патриоты Нормандии, в целом довольно симпатичные и, главное, способны носить кольчугу, что уже не по силам респектабельным, но немолодым «сынам 1066 года». Предложенное новшество, подробно изложенное в «Информационном бюллетене», заключалось в том, чтобы посадить этих людей в один автобус и погрузить на паром в Уистреаме. Дело государственной важности, которое завершится в Гастингсе вечером после сражения за кружкой пива в компании журналистов. На сей раз обязательно подключится телевидение. Шарль Абер был бы доволен таким поворотом событий в память о жене.

Звонок Вандрия.

– Пьер, я тебя не отвлекаю?

– Вовсе нет. Просто нужно привыкнуть, что мы на «ты».

– После всего, что мы пережили вместе, мой дорогой, – дело Фюльжанс, больница Байё… Кстати, красавице Соланж лучше? Она ведь у вас кремень…

– Состояние стабильное, больше ничего не говорят. Сейчас занимаюсь другим делом: жестокое убийство в Прюнуа-ан-Бессен, это должно увлечь моих читателей. Ветеринар Шарль Абер – я как-то встречал его, такой и мухи не обидит… Я тебе рассказывал: изуродованный труп, глаза в стаканах марки «Дюралекс». У полиции ни одного подозреваемого, никаких следов, можно грешить на кого угодно, дело обещает быть интересным.

– Ты же обожаешь такие истории! Есть чем надолго заинтриговать читателей. Когда появишься в Париже?

– Пока не планирую, у меня куча работы – обхожу свои угодья. Ничего, знаешь ли, нельзя упустить: фотографии, интервью, гребной клуб, общество седовласых матрон, регаты, канадские торжества, реконструкция колонны Паттона[107] с бронетехникой того времени, праздники в соборе Нотр-Дам-де-Деливран, летом всего этого не счесть. Уже не знают, что бы еще им придумать. А если к тому же начинают убивать…

– Как я тебе завидую! Вести телеобозрение куда скучнее! А ты хотя бы на свежем воздухе!

– Сегодня днем в Уистреаме рыбный рынок.

– Дарю заголовок для твоей статьи: «Снимаю! Улыбочку! Скажите Уистреам». Сойдет вместо «сыр»?

Пьер с радостью снова повидался бы с этим симпатичным парижанином. И если это действительно бойфренд Пенелопы, лучше сразу же свыкнуться с этой мыслью и ориентироваться на вариант «друг семьи», и прощай, личное счастье! Это вовсе не помешает общаться с Пенелопой длинными вечерами в Байё, и будь что будет!

Пьер идет на окраину деревни к дому Аберов. Ему немного не по себе. Два деревянных барьера, выкрашенных в белый цвет, преграждают подъезд: большой для машин, поменьше, с медным, начищенным до блеска колокольчиком, – для посетителей. Типичный красивый деревенский дом. Ряд окон на первом этаже, ставни закрыты. Наследников у супругов не осталось. Войти нельзя. Он делает навскидку несколько фотографий и поворачивает назад.

Пьер составил перечень версий относительно нападения на Соланж, которые разрабатывает полиция Байё. Уместилось в три строчки. Напоминает дело в Прюнуа – никто ничего не видел, на все ушло не больше минуты. Мотив преступления практически не прослеживается.

Соланж никому не желала зла. Непохоже, чтобы она была вовлечена в местные дела, нормандские интриги, связанные с культурным наследием, в протестные движения. Она не покупала ферму, не получала наследства от матери, город предоставил ей хорошую служебную квартиру, которую, кстати, не взламывали. Пьер Эрар хорошо потрудился, расспросил всех, от завсегдатаев бистро до продавщицы газетного киоска у собора. Доктор Ле Культе принял его очень любезно, но в палату не пустил: больная нуждается в покое. Такая же пациентка, как и остальные, но доктор не жаждет рекламы для больницы. Пьер пообещал ничего пока не писать. Он улыбнулся, вспомнив слова своего племянника, хирурга-интерна: «Бандиты из пригородов Лизьё ориентируются в больнице лучше санитаров…» – но нет, это было бы нечестно. Очень славный этот врач, можно будет к нему обратиться, если возникнут сложности. Больная вторично получила травму, шансы, что выкарабкается, – пятьдесят на пятьдесят. Осторожный прогноз, как говорится. Доктор Ле Культе из любезности, а может быть, из уважения к наследию старины время от времени консультировал Соланж при простудах и ангинах: старая дева, живет с котом, ее мирок – коллекция старой медной утвари, фарфора и книг по истории. Единственный враг – время; она с ужасом ждала приближения пенсии.

Встречала ли она Шарля Абера? Конечно! Пьер помнит: на последнем банкете «Сынов 1066 года» эти двое сидели рядом. Пьер даже подумал, что ветеринар готовится к выборам. О чем они могли тогда говорить?

– Добрый день, мадам или мадемуазель, – прошелестел далекий и какой-то бесцветный голос.

– Мадемуазель, не важно.

– Мадемуазель Брёй. Я осмелился послать вам букет в день вашего приезда в Байё. Вы не могли догадаться, от кого он. Мы не знакомы.

Она думает: «Человек с букетом, перевязанным соломенной тесемкой, наконец-то».

По голосу ей трудно представить себе его лицо. Немолодой. Некоторые тайны раскрываются сами собой, без всяких усилий с нашей стороны, так же как потерянные вещи вдруг находятся сами, когда они уже больше не нужны. Пенни думает об этом и теряет нить беседы, в то время как странный голос продолжает говорить.

Утро. Ей пришлось пожертвовать завтраком, чтобы показать, что она рано приходит в свой кабинет, – директриса учреждения, которое терпит крах, капитан тонущего корабля.

Она концентрируется, слушает.

– Я видел ваше лицо, мадемуазель. Я одинок и выписываю «Возрождение», представьте себе. Люблю быть в курсе всех новостей региона Байё, моя семья оттуда родом, это наша колыбель, вы скоро это поймете… Одна знакомая сообщила мне о вашем назначении. Знаю, это чересчур галантно – букет без визитки, но человек моего возраста может позволить себе некоторую, как вы говорите, вольность. «Audaces fortuna juvat», фортуна улыбается смелым. Я никогда не мог поладить с вашей коллегой, мадам Фюльжанс. Должен сказать это прямо. Когда я увидел в нашей превосходной газете, что у меня может появиться новый собеседник в Музее Гобелена… Или как вы его называете? В Центре Вильгельма Завоевателя, дорогого Вильгельма… Прежде чем смерть придет за мной, я должен успеть поговорить с вами о Гобелене. Я последний из смертных, кто посвящен в тайну, которую вы должны знать. Особенно сегодня, вы понимаете, что я имею в виду… Позвольте представиться, я маркиз де Варанвиль, а мое полное имя, которое, несомненно, скажет вам обо мне больше, лорд Артур Джон Контевил, второй маркиз де Варанвиль.

По утрам, с тех пор как Пенелопа пытается изображать из себя директрису, она соображает медленнее, чем обычно. Она обосновалась в кабинете Соланж, оснащенном телевизором, – хозяйка Гобелена, вышитого памятника планетарного значения, должна быть информирована о том, что каждую минуту происходит в мире. Незнакомец говорит по телефону с сильным акцентом, не совсем английским, скорее у него двойной, незнакомый ей акцент, произношение одной из стран Содружества. Чуть тягучее, но вдруг резко, будто ударом хлыста, обрывающее окончания отдельных слов. Старомодные обороты, от них веет родовой аристократией, бывалым воякой, который в последнюю войну командовал взводом, а теперь диктует мемуары. Она никак не реагирует на его имя: Артур, Джон…

Она убавляет звук в телевизоре. В Лондоне начались государственные похороны. Кортеж движется по опустевшим улицам, толпа сознает исторический момент; впрочем, Англия знавала и другие такие дни скорбного молчания. В это утро в воздухе витает тайна: возведение в ранг святых этой молодой женщины, которая еще неделю назад была на первых полосах желтой прессы. Смерть превратила ее в трагическую героиню.

Чарльз с сыновьями и Чарльзом Спенсером, братом Дианы, проходят под аркой Адмиралтейства. Трогательный кадр: пользуясь кратким мигом уединения, вдали от взглядов рыдающей толпы, принц Уэльский кладет руку на плечо старшего сына. Пенелопа не отрывает глаз от экрана.

– Я решил наконец открыться, сделать первый шаг, доверить вам секрет нашей семьи. Мы таили его веками, но теперь я надеюсь, что британская монархия, эта старая потаскуха, скоро отдаст концы; сам я старею, и мой долг – поведать вам то, во что я посвящен. Я не стану говорить об этом с королевой, она слишком хорошо осведомлена о том, что я могу ей поведать. Я хочу довериться только вам, если вы соизволите меня выслушать.

Королева… Только о ней зашла речь, как она появилась на экране, но не крупным планом – нельзя вторгаться в личную жизнь этой семьи. Пенелопа смотрит, слушая при этом незнакомца, который излагает ей по телефону какую-то абракадабру, словно специально выбрал этот момент общего переживания.

– Вы, британец благородного происхождения, называете монархию старой потаскухой. Вы что, республиканец?

– Знаете, вся наша семья – исконные нормандцы. Все мы женились только на нормандках с континента – де Турнебю, де Гуве, д’Ашар, де Карбонель де Канизи. Здесь мы породнились с лучшими семьями, которые обосновались в Англии после Гастингса. Мони, Шевриль, Перси… Я отнюдь не верю в чистоту крови и подобный вздор, я сейчас не об этом, не поймите меня превратно… Я всего-навсего настоящий викинг – не все могут этим похвалиться. Те, кто именует себя Виндзорами, присвоили себе эту фамилию в тысяча девятьсот семнадцатом году, поскольку их истинное имя звучало на германский манер. Вы это знаете, ведь вы историк; на самом деле они немцы, боши, как говорим мы здесь, в Нормандии, – Баттенберги, Саксен-Кобург-Гота, полу-Вюртемберги, полу-Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургские, своего рода узурпаторы, смешанные с Мекленбург-Стрелицами! Почему бы и не Гольштейн-Готторпы! Von und zu[108], сплошные боши, Фридолиненберги! Эдакие бароны Вермут фон Глинтвейн, словно персонажи «Великой герцогини Герольштейнской»![109] Саксы на английском престоле! Люди без роду и племени, тогда как за нами уже стояли поколения благородных предков, и в октябре 1066 года мы высадились с оружием в руках как победители, как освободители, как носители права и священных обрядов. Они же – кузены предателя и клятвопреступника Гарольда, иуды Гобелена. И теперь они правят в Тауэре!

– Не знаю, что и сказать, но понимаю вас.

Никогда нельзя спорить с пророками. Она достаточно повидала таких вечерами в Клубе. Пенелопа устраивается поудобнее и продолжает разговор.

– Вот так, по телефону, вы готовы доверить мне семейную тайну? Слушаю. Сначала позвольте сделать вам комплимент по поводу вашего французского.

– Единственный истинный международный язык, милая барышня, – это нормандский, не так ли? Очевидно, что я не могу говорить об этом по телефону. Я был бы счастлив, если бы вы сумели посетить меня. Я уже давно не выхожу из дома.

– А что, ваша тайна имеет ко мне отношение?

– Она касается Гобелена. Меня зовут Артур Контевил. Я уже называл свое имя, но, похоже, вы не поняли. По-английски оно пишется с одним «л», но это имя должно быть вам известно. Я последний из де Контевиллей, понимаете?

– Я не знала, что у Одона де Контевилля были потомки в Англии, – я думала, что он был епископом Байё и архиепископом…

– Приезжайте, я вам все расскажу. Я действительно последний потомок Одона, вашего епископа, – так уж случилось, с этим ничего не поделаешь. Кроме того, это легко проверить. Приезжайте сегодня вечером, и я покажу вам последние сцены Гобелена, но поспешите… Я неподалеку от вас – уверен, что и мой дом, и окрестности вам придутся по вкусу. Я живу на острове Варанвиль, самом маленьком из Нормандских островов. Вы читали «Ламаншский архипелаг» Виктора Гюго… Нужно сесть на корабль в Гранвиле, там красивый порт. Последний отходит сегодня в пять вечера, можете успеть…

Варанвиль – почти незаметная точка на карте среди Нормандских островов, удивительной россыпи земель, принадлежащих столько же герцогской Нормандии, сколько и Соединенному Королевству, и так мало – республиканской Франции. Там по-прежнему практикуют обычное право[110], там вяжут на спицах лучшие в мире красные или синие свитера, Виктор Гюго занимался там спиритизмом, вертя столик и призывая духи усопших, что завораживает Пенелопу, не чуждую оккультизму. Изгнанник призывал по ночам тени предков и писал под диктовку Океана или Уильяма Шекспира. Грозы вспыхивают здесь без предупреждения. Пенелопа уже давно мечтала там побывать. Варанвиль – это еще дальше, еще экзотичнее, маленький серый камешек.

Чтобы попасть туда, нужно перескочить с парома на пароходик и проехать через Джерси – «Нормандский остров, коронное владение Британии», – говорит, улыбаясь, приятный полноватый и невысокий паренек из турагентства на улице Леканпион в Гранвиле. Блондин с красноватой кожей и серо-голубыми глазами, лет через пять потянет эдак на центнер – настоящий нормандец, достойный носить синюю блузу в дни костюмированных праздников или работать букмекером в Лондоне, облачившись в рубашку в розовую полоску и строгий костюм на трех пуговицах.

Пенелопе кажется, что она в Англии. Она чувствует себя девочкой в стране призраков, спиритических сеансов и тайн. Гранвиль со своим жемчужным небом – именно та декорация, которой ей так недоставало. Она решила не сообщать Вандрию, что перехватила инициативу и теперь сама будет вести расследование, что ей не нужна его помощь, – пусть подумает о том, что мог бы быть с ней и так было бы намного лучше.

Пенелопа гуляет по порту, под окутанной дымкой колокольней Нотр-Дам, по крепостной стене. Профессиональным взглядом рассматривает стены старого Гранвиля – в них проступают трещины. Не пора ли подумать о реставрации, чтобы все это не рухнуло? Для музейных хранителей жизненная реальность лишена стабильности: Пенелопа не может находиться в музее и не думать о возможности ограбления, в замке – и не волноваться, что он вот-вот развалится, во дворце – и не беспокоиться о том, что, если нахлынет слишком много посетителей, они наконец одолеют старинные балки и паркетные полы. Гранвиль держит удар, но она вспоминает о бомбардировках Сен-Мало, которые практически стерли с лица земли один из самых старых укрепленных городов на побережье Ла-Манша. Когда ее ум вот так блуждает в прошлом, Пенелопа совсем не думает о Вандрии. Ей очень повезло, что история, самая большая страсть ее жизни, стала ее повседневной работой. А остальное ее мало волнует.

В киоске в двух минутах ходьбы от порта она успевает прихватить «Возрождение Бессена» – забавно, что газета продается и здесь, в Манше, – вообще-то, довольно далеко… Котантен[111] – это уже остров. Она смотрит на материал Пьера Эрара и улыбается, думая о своем любезном поклоннике. Ну что ж, помучаем его немного, он того заслуживает. И в некотором возбуждении она оставляет ему голосовое сообщение на телефоне:

«Очень хорошая, обстоятельная статья у вас получилась – обзор выставки свиней и соревнования по ловле форели в Монсо-ан-Бессен, читаю с восторгом! Это Пенелопа, отправляюсь на остров Варанвиль, вотчину последнего Контевила, потом расскажу, до скорого!»

Она приедет вечером, как и договорились. Она позвонила милорду Контевилу, и он обещал быть на месте и ждать ее. Пенелопа говорит себе, что идет на свидание с прошлым и что все это выглядит совершенно невероятным, разве что этот господин являет собой мозговой центр всей организации, возглавляет преступную банду, держит в руках все нити и точно знает, что́ ему нужно от хранительницы Гобелена. Кто он такой? Почему вызывает ее вот так, сразу после аукциона и нападения? Может быть, он заполучил украденные у нее фрагменты Гобелена? Нет, она в это не верит. Интуиция подсказывает ей, что этот странный затворник не нападал на нее. Он хранит какой-то секрет, но это уже из другой оперы… По крайней мере, он немного расскажет о Соланж Фюльжанс, – похоже, он ее не слишком жалует. Он первый отзывается о ней негативно. Никогда не знаешь – порой приятно послушать и такое…

Узнав, что она едет одна, Вандрий слегка разволновался. Пенелопа успокаивает его. Она прекрасно сама справится, вдвоем они будут заметнее, а Вандрий уже и так задержал свою хронику на четыре дня. Это предел. Обычно благодаря резюме программ и кассетам, которые посылают ему заранее телеканалы, у него есть четыре дня форы. Позже его колонка уже не может быть напечатана, это математическое правило, которым он связан и с главным редактором, и с секретарем редакции, и с верстальщиком. Чтобы делать вид, будто идешь в ногу с живым телевидением, нужно опережать его на четыре дня, ничего не поделаешь, а на этой неделе из-за всего случившегося программа вообще непредсказуема. Телевидение всего мира транслировало похороны принцессы, которые, как утверждалось в «Возрождении», смотрело больше зрителей, чем коронацию королевы в 1953 году. Пенелопе пришлось прибегнуть ко всем этим аргументам, чтобы Вандрий остался в Париже и позволил ей отправиться на остров Варанвиль. «Единственное, что интересует моих врагов, раз они у меня есть, – это Гобелен, отсутствующие куски. Сама по себе я мишенью не являюсь. Ты же знаешь, я такая безобидная недотепа…»

На причале Пенелопа, с облегчением покинув небольшое суденышко-челнок Джерси – Варанвиль, который направился к другим островкам, завязывает платок в духе пятидесятых годов, выбранный, чтобы соответствовать стилю Хичкока, и понимает, как разумно было с ее стороны надеть джинсы, а не юбку. Уже холодает. Она представляла себе старого дворецкого, который будет стоять на причале с табличкой с ее именем, или индуса в тюрбане, но ей в голову не приходило, что встречать будет только один человек, а она окажется единственным пассажиром, сошедшим на берег.

Прием теплый, лорд Контевил собственной персоной ведет ее к машине – это красный грузовичок, который прежде, вероятно, был зеленым, если судить по краске на слегка помятом крыле.

– Больше мне вам нечего предложить – ни карет по случаю коронации, ни старомодных «роллс-ройсов», как у нашей Лилибет[112], но главное – машина на ходу… Я не стал украшать дверцы гербами. Подождите, я сам открою, тут есть некий фокус…

У лорда Контевила улыбка слегка постаревшего Мефистофеля. Потертое бархатное пальто цвета перезрелой вишни, шарф рубинового оттенка, коричневато-красные сапоги – элегантность денди в деревне, где, вероятно, не обязательно так выпендриваться, чтобы тебя узнавали. С первого же взгляда Пенелопа поняла, что это не он напал на нее в Париже, а значит, вечер обещает быть спокойным.

– Остров с некоторых пор принадлежит моей семье, представьте себе, но не с глубокой древности. Нас сюда сослали в четырнадцатом веке – уже тогда наше присутствие кому-то мешало! Мы такие нежданные провинциальные родственники, понимаете ли… Нет, вам не избежать подробного рассказа о нашей семье…

Грузовичок с трудом набирает обороты, чего нельзя сказать о водителе. Начинается сильный дождь.

– Не бывает плохой погоды, есть только плохая обувь. Официальная история гласит, что Вильгельм, обосновавшись в Англии, через несколько лет подверг опале своего сводного брата Одона, чье влияние в новом королевстве усиливалось.

– А на самом деле было не так?

– Одон был епископом, но прежде всего – солдатом. Это должно было поразить вас на Гобелене в многочисленных сценах, где он изображен в кольчуге. Он даже принимал участие в битве, что не типично для духовного лица. Сидя на боевом коне, он держит в руке жезл: историки утверждают, что это означает, что он не воюет с оружием в руках и не проливает ничьей крови. Никто так и не осмелился написать правду: речь идет о жезле военачальника, жезле главнокомандующего. Одон был военачальником Вильгельма, который выиграл битву при Гастингсе и сделал его королем.

– И жезл мог бы превратиться в скипетр…

– Вижу, дорогая Пенелопа, вы проницательны, как я и надеялся. Вы не возражаете, если я буду величать вас по имени? Чувствую, вам не нужно долго объяснять, вы схватываете на лету. Приехали. Дом не очень большой, для вас приготовлена самая красивая комната. Комната Одона.

– Как вам удалось затащить эту глыбу в гостиную? Она весит несколько тонн. Спустилась с небес? На летающей тарелке?

– Сами догадайтесь, вы же историк.

Несколько ступеней – разумеется, по винтовой лестнице, – не слишком высоких, не слишком крутых, а затем спускаешься по небольшой лесенке из красного дерева и оказываешься перед криптой с изящными капителями, стилизованными под бургундские, – еще одна хронологическая, географическая и архитектурная фантазия. В крипте настелен паркетный пол, чтобы дамы не испортили здесь свои бальные платья. В средневековом подземелье, как и в египетских катакомбах, паркет «елочкой» выглядит непомерной роскошью. Искусство сооружения склепов, каким его понимали при славном короле Эдуарде Седьмом.

Грандиозная мизансцена, думает Пенелопа, силясь улыбнуться. Надо будет завтра рассказать Вандрию. Почему Соланж Фюльжанс отказывала себе в удовольствии навещать этого милого чудака из семейства с явными странностями? На страницах почтенной «Книги пэров» таких должно значиться немало. Она могла бы даже сочетаться с ним браком под дольменом – из них вышла бы неплохая парочка. Да, вот так и проходишь мимо своего счастья… Она бы подписывалась Соланж Фюльжанс-Контевил. Могла бы стать маркизой. На рояль поставили бы ее фотографию, и сегодня они как единое целое восседали бы в обветшалых разлапистых креслах с потрепанной бахромой перед украшенным гербами камином.

В глубине помещения расставлены винные стеллажи, закрывающие всю заднюю стену, – наверняка дополнение XX века, вклад нынешнего владельца, который поддался вполне достойному для британца желанию коллекционировать лучшие вина. Люстра, как в соборе, подвешена к своду на позолоченной цепи. В центре Пенелопа останавливается перед тремя низкими витринами, покрытыми красным ковром. Все, что ее интересует, находится здесь.

У лорда Контевила ухватки старого фокусника, из года в год демонстрирующего трюк с женщиной, спрятанной в сундуке. Жестом тореадора он сдергивает покрывала. Три пурпурных всполоха в воздухе, он кричит: «Оле! Оле! Оле!» – и разражается мефистофельским смехом; до чего же забавный малый!

– Это самое ценное из того, что у нас есть. Это наш бриллиант Кохинор, наша императорская корона Индии, наш скипетр Оттокара[121]. Хотите, я откупорю бутылку? Тут где-то должны быть красивые бокалы… «Монраше»? Это вино присылает мне моя приятельница Марилиз.

Пенелопа склоняется над витринами. В них три фрагмента Гобелена. Недостающие финальные сцены. Она не отвечает старому джентльмену, который вооружился пластиковым оранжево-белым штопором, непременным атрибутом любого кемпинга.

Такое впечатление, что эти прямоугольники холста покоятся здесь уже давно: замочные скважины покрыты пылью. Если это те самые фрагменты, которые у нее украли во вторник, значит их снова бережно поместили в футляры, специально для них изготовленные уже добрую сотню лет назад.

Или же эти три куска – вовсе не те, что лежали в коробке на аукционе «Друо»?

Значит, имеются два конкурирующих комплекта, два вероятных завершения Полотна Завоевания… Два варианта, но с каких пор?

Пенелопа вынимает блокнот. Контевил ликует. Хранительница рисует очень быстро, как будто боится, что у нее снова похитят добычу.

Первая сцена, первая витрина: Гийом на поле боя возвещает победу. Рядом Одон, легко узнаваемый по тонзуре, держит в руках жезл главнокомандующего, провозглашает брата королем. Латинская надпись подчеркивает триумф: «Rex vincit», король победил. Он больше не велит называть себя Dux (герцогом).

Затем второй фрагмент, центральная сцена: Вильгельма коронуют в Вестминстере, Одон по-прежнему рядом с ним в облачении – новое одеяние архиепископа Кентерберийского, митра и палий[122]. Это логическое продолжение, кульминация Гобелена. Пенелопа не может ничего понять. Вот бы отвезти эти реликвии в Байё, разместить финал этой симфонии в большом выставочном зале…

Почему Соланж, которая наверняка знала о существовании этих фрагментов, не переправила их туда? Что она имела против лорда Контевила? Что она о нем знала? Об этом дьяволе, потягивающем коллекционное вино из хрустальных богемских бокалов?

Пенелопа хмурит брови, разглядывая третий кусок вышитого льна: Вильгельм с высоты своего трона указывает рукой на Одона де Контевилля. Одон уже не в облачении священника – он в доспехах, в кольчуге. Суть дела в этом изображении. И если оно датируется XI веком, то это настоящая бомба.

Перед всем двором Вильгельм провозглашает Одона, сводного брата, своим преемником. Лорд Контевил комментирует:

– Это он, мой предок Одон, заказал вышивку Гобелена. И вовсе не для украшения собора и не для восхваления соратников – он взял на себя этот труд, чтобы доказать свое право на престол. Одон был самым толковым из братьев Вильгельма, помог ему одержать победу, а потом – с помощью епископов и приходов – удержать в руках Англию. И вполне естественно, что Завоеватель счел его подходящим наследником. Лучшим, чем его безмозглые сыновья-солдафоны. Одон сумел бы не дробить наследство, а объединить Англию и Нормандию в одно государство, исполнить мечту Бастарда…

– Но он же был епископом.

– Он был бы не единственным князем-епископом[123] в истории Средневековья. Они встречаются вплоть до восемнадцатого века.

– Он не был королевской крови.

– Вы не знаете право викингов. Его мать была принцессой, поскольку ее выбрал герцог, только и всего. Она de facto стала такой же значительной фигурой, как и урожденная принцесса, с теми же правами, той же властью. Арлетта из Фалеза смогла дать жизнь принцам. Ее союз наделил ее княжеским достоинством, и она могла передавать его при условии, что глава рода признает это династическое право за теми из своих родных или сводных братьев, кого выберет сам.

– Клановая система, как в некоторых первобытных обществах.

– Основы подлинного английского права. Оно, как и все северные своды законов, поддерживало женщин. Мы плохо себе представляем, какое место занимала женщина в обществе одиннадцатого века, но я не стану читать вам лекции по истории, дорогая Пенелопа. Согласно неписаным, но широко известным в ту пору правилам викингов Одон был лишь сводным братом герцога; его отец Герлуин, сир де Контевилль, не был принцем. Но если бы его мать и старший брат решили назвать Одона наследником, династом, это стало бы возможно. Нужно забыть наше сегодняшнее право и систему наследования, установленные в тринадцатом–четырнадцатом веках. Эти принципы были усвоены не без труда: посмотрите на ученые споры во время Столетней войны о том, кто является законным наследником французского престола. Это суверенное решение герцога-короля, который выбирает самого способного среди принцев своего рода, – именно это и происходит в последней сцене.

– А историки права согласятся с вами?

– Не все! Даже если все они признали бы, что нельзя применять современные юридические принципы к одиннадцатому веку, к сообществам, вышедшим с кораблей викингов. На этих основаниях сам Вильгельм никогда не смог бы стать правителем, о чем прекрасно свидетельствует его прозвище Бастард.

– Вот поэтому, вы полагаете, Одон и заказал Гобелен? Чтобы сыновья Вильгельма подчинились знамени, поняли силой примера, что такова была воля их отца, Завоевателя?

– Вы быстро схватываете, дорогая Пенелопа. История предателя, узурпировавшего трон, имеет двойной смысл. Гарольд, который незаконно наследовал Эдуарду Исповеднику, утверждая, что он больше «принц», чем Вильгельм. А главное – сыновья Вильгельма, которые хотели царствовать после отца, вопреки законному праву династии, происходящей от Одона де Контевилля, сводного брата Бастарда. Гобелен обращен к ним, к следующему поколению: он сулит им судьбу Гарольда.

Пенелопа молчит. Но не может подавить мысль: а что, если он прав?.. Артур Контевил с гордостью заключает:

– Контевилли, ныне низведенные в свою цитадель на острове Варанвиль, наш утес, наш укрепленный порт, наше секретное пристанище, уже девять веков презирают королей Англии и угрожают им. У нас нет пергамента, чтобы это доказать, нет историков, готовых нас поддержать, нет войска, чтобы нас приветствовать, но мы обладаем неопровержимым свидетельством: несколькими метрами холста, подлинность которого я попрошу вас подвергнуть экспертизе. Мы владеем заключительной частью саги, которая и придает весь смысл Гобелену из Байё.

Вандрий, как же нужно, чтобы ты был здесь! Пенелопе выпала честь исследовать доказательства законных прав этого семейства слегка двинутых египтологов, сиров де Контевилль, они же Контевилы, уже тысячу лет отстраненных от власти и хранящих как доказательство эти вышивки, которые свидетельствуют о том, что их истории, сотни раз пересказанные от поколения к поколению, – вовсе не досужая болтовня. Военный трофей. Финальные сцены Гобелена, которые отсутствуют в Байё и которые тщетно пытались заполучить английские короли. Короли Англии и, возможно, не только они во время последней войны и, несомненно, после нее.

Пенелопа выпрямляется, гордая собой, слегка волнуясь, что может оказаться не на высоте. На фоне винных бутылок, скрывающих стену, на нее смотрит лорд Контевил, и в его глазах вспыхивают красные отблески камзола.

– Месье, если вы хотите услышать мое мнение об этих трех кусках вышитого полотна, вы должны открыть витрины и позволить мне извлечь их оттуда, чтобы рассмотреть поближе. Надеюсь, эта просьба вас не удивит.

– Прошу вас. Витрины не заперты на ключ – я в этой пещере никого не боюсь и на острове тоже. Ворам некуда скрыться. Ни им, ни кому-либо другому, ни даже мне самому… Чтобы открыть их, достаточно приподнять эти резные щитки.

Религиозная тишина. Без аккомпанемента кельтской арфы.

«Все же хорошее освещение, – думает Пенелопа. – Этот склеп с сокровищами, должно быть, используется время от времени».

Куски ткани с сохранившимися инскриптами, доказывающими права де Контевиллей на наследование Вильгельму, лежат перед ней. «Rex vincit – Wilhelmus Rex Angliae – Odo designatus – Odo Princeps»[124]. Одон принц, Одон, изображенный в последней сцене среди ближайшего окружения Вильгельма, главнокомандующий, наследник герцогства Нормандского и английской короны. Все предыдущие эпизоды, где он появлялся военачальником, готовили этот апофеоз, это явление славы.

Артур Контевил в своем пламенеющем камзоле выглядит как фокусник, поигрывающий дужками очков в черепашьей оправе. Пенелопа с нетерпением ждет продолжения и не замечает, как в его глазах в это мгновение загорается слегка безумный блеск.

Она слушает его.

– Вы понимаете, что именно связывало герцога Виндзорского с моим отцом в ту пору, когда, став Эдуардом Восьмым, он искал изящное решение, чтобы жениться на миссис Симпсон, а главное – царствовать вместе с ней? Царствовать – вот чего она жаждала больше всего.

– Я-то думала, наоборот…

– Затем, когда игра была проиграна, они уединились и, за неимением лучшего, отдались романтическим чувствам… как это говорится по-французски? «Гламуру».

– Уоллис Симпсон не могла стать королевой Англии…

– Из-за развода? Вовсе нет. А разве Арлетта из Фалеза не вышла замуж за сира де Контевилля до или после своей связи с герцогом Робертом, Робертом Дьяволом? У Арлетты были и другие дети, но это не помешало Роберту занять престол, как, впрочем, и их сыну Вильгельму. Вот великолепный прецедент для Эдуарда Восьмого! Наши три куска ткани оправдывали его брак. Они также оправдывали – так думал в глубине души мой отец – его отречение в нашу пользу. Отказавшись от отречения по политическим мотивам, к чему его склонял Болдуин, Эдуард Восьмой мог бы также поставить королевство в затруднительное положение: отречься не в пользу своего брата, а в пользу незнакомого лорда с Нормандских островов.

– Невероятно.

– Мой отец в это верил. Было смутное время, потом разразилась война, все стало возможным… Гобелен доказывал, что неравный брак не влияет на порядок престолонаследования. Эдуард Восьмой, женившись на Уоллис Симпсон, хотел, как истинно северный король, заключить брак more danico, как и его предшественники герцоги Нормандские. Он не упускал возможности фотографироваться на кораблях, в море, он видел себя принцем-викингом – со своими белокурыми волосами и голубыми глазами, в сандалиях на босу ногу, купленных в Сен-Тропе еще до того, как они вошли в моду… Если уж Арлетта из Фалеза, дочь кожевенника, мать короля, смогла дать начало роду государей, то уж миссис Симпсон, разведенная американка… Это был первый период, когда мой отец ладил с Дэвидом… вы знаете, что так звали в детстве герцога Виндзорского? Эдуард – его парадное, официальное имя. Он даже приезжал тайно сюда, в Варанвиль. Он не побоялся подарить моему отцу запонки с британским флагом, я потерял одну. Он играл на рояле в гостиной, на нашем стареньком «Плейеле» французской работы, я им очень дорожу! Никаких «Стейнвеев» или, того хуже, «Бёзендорферов» в нашем доме!

Пенелопа на секунду подумала о Пьере Эраре[125], улыбнулась и польстила хозяину:

– Дополненный благодаря вам Гобелен смог бы до войны найти новое политическое применение.

– Да, если признать неравный брак. В противоборстве с премьер-министром мы обладали весомым оружием. Дэвид планировал провести коронацию в Вестминстере вместе с Уоллис Симпсон и вывесить три фрагмента моего гобелена в нефе, рядом с королевскими регалиями… Потом мы предложили бы их в дар лондонскому Тауэру, а мой отец стал бы королевским коннетаблем[126], восстановленным во всех правах, которые должны были быть нашими уже тысячу лет, – королевское высочество, принц крови, единственный из всех герцогов и пэров с титулом «кузен короля».

– Это важно? Это было важно для вашего отца?

– Бедная девочка, это же самое главное. Меня бы величали не «ваша милость», а «монсеньор». Я вижу, у вас совсем нет понятия о том, что действительно имеет значение.

– Это опасно – я хочу сказать, для него было опасно играть в эти игры. Разве он этого не понимал? Ваш отец примкнул к Виндзорам? Он отказался восстанавливать свои собственные права? Неужели этот светский обольститель Виндзор заманил его в свои сети?

– Разумеется, нет. В этом-то и заключается опереточная сторона дела. Ни тот ни другой не могли соперничать с профессиональными политиками и военными того времени. Представьте себе эти салонные интриги во времена Гитлера! Дэвид, «король Эдуард», видел лишь подтверждение прав девушки из народа, равных правам королевской дочери… «Народная принцесса», как только что изрек мистер Тони Блэр, появилась слишком рано… Отец был сентиментальным и наивным романтиком, оставаясь при этом восторженным и пылким исследователем, выросшим в тени пирамид на рассказах своего отца. Полная противоположность мне. Гобелен воспевает славу, равенство, двух сыновей Арлетты, дочери кожевника, Вильгельма и Одона; мой отец и Дэвид идентифицировали себя с этими персонажами. От Эдуарда Исповедника до Эдуарда Отреченца…

– Однако Вильгельм женился на наследнице высокого рода, Матильде, дочери графа Фландрского, одного из самых влиятельных его соседей.

– Разумеется! Но это возражение лишь подтверждает нашу трактовку событий, удостоверяет подлинность заключительных эпизодов, которыми мы владеем. Впрочем, это никогда не поражало ваших специалистов по Гобелену. И прежде всего эту старую ведьму Соланж Фюльжанс. Королева Матильда не изображена ни в одной сцене вышивки, однако невежды уже много лет именуют его «Гобеленом королевы Матильды».

Он подчеркивает слова «ни в одной», грозя в воздухе указательным пальцем, прежде чем сделать окончательное заключение:

– Если бы Гобелен был изготовлен по приказанию Вильгельма, ради его собственной славы, он велел бы включить туда дочь этого могущественного сеньора, которая стала его королевой. На Гобелене изображено великое множество женщин. Посмотрите на Эдиту, сестру короля Эдуарда, или на загадочную Эльфгиву, чье имя вышито полностью! Но Матильда Фландрская не фигурирует нигде. Единственная женщина, вплетенная в канву этой истории, умершая в 1066 году, но все еще столь живая, которую следовало принимать в расчет, – это не королева Матильда, а крестьяночка, чья жизнь к этому времени продолжилась в двух ее сыновьях. Арлетта из Фалеза, мать Вильгельма и Одона. Герцогиня Арлетта, дочь земли, эта миссис Уоллис Симпсон одиннадцатого века.

Они садятся рядом с витриной. Пенелопа представляет себе, как Диана выходит замуж за Доди и рожает ему детей… Крипта довольно комфортабельная, обставлена копиями погребальной мебели Тутанхамона, которые изготавливали в Англии после открытия гробницы. Эти предметы пользуются сегодня большим спросом у антикваров.

Расположившись в кресле фараона, лорд Контевил принял позу доброго дедушки, излагающего внучке историю их рода. Пенелопа сидит на табурете, украшенном орнаментом из цветов лотоса. Росписи, на которых изображен Рамсес Второй, входящий в поля Иалу[127], египетский рай, придают рассказу налет легендарной эпопеи. Стена веков.

Пенелопа еде сдерживает возбуждение оттого, что она вслед за спутниками лорда Карнарвона входит в еще почти не разграбленную гробницу, более труднодоступную, чем погребальная камера фараона, в исторические развалины тысячелетней древности, в подлинную могилу короля-воина XI века. Гобелен – это священные повязки нецарствовавшего властителя, Одона, брата Вильгельма, с которым безжалостно расправились сыновья Бастарда. Гобелен был настолько красив, что они не уничтожили его, а только слегка ампутировали финальные сцены, всего несколько метров, и лишили смысла.

Если бы Вандрий был здесь, он был бы бдительным, он бы велел Пенни быть начеку, не увлекаться. Конечно, она бы заявила, что он ошибается, и велела бы ему заткнуться.

– Вы хотите сказать, месье… – Она не знает, как его называть.

– Артур.

– Вы хотите сказать, что Одон, заказавший Гобелен, не был заинтересован в том, чтобы там изобразили Матильду, которая влила королевскую кровь в жилы сыновей Бастарда. Ваш предок Одон был женат?

– До того как стать епископом, он женился на благородной нормандской девушке, дочери рыцаря. В ней не было королевской крови, но она была из хорошего дворянского рода. От них происходит моя семья…

– Кто она такая?

– Вы не догадываетесь?

– Вовсе нет, – отвечает Пенелопа, чувствуя себя полной дурой.

– Эту девушку звали Эльфгива, и она была хороша, как эльф в кристалликах инея. Юная северянка с необычным именем.

– Пощечина!

– Сцена с пощечиной, которую никто так и не понял, – это ее история. Священник с тонзурой, который прикасается к ней, – это Одон, в то время еще мирянин, но уже возведенный в младший церковный сан, прошедший первую ступень воцерковления. На ней длинное платье с рукавами, на голове накидка: она отрекается от мира. Соединяющая их арка в стиле архитектуры викингов – это монастырские врата: они расстаются, каждый из них посвятил себя Богу, как это случалось в те времена. Это не пощечина, а ритуальный жест обета и добровольного обязательства. Он станет епископом, как того требует политика, а она монахиней. Такова воля Вильгельма, брата Одона. Но это уже другая история.

– Наша тема – двадцатый век, Виндзоры. И день сегодняшний.

Контевил резко встает. Пенелопа чувствует, как на ее щеке проступает след от полученной пощечины: знак договора, который свяжет ее с неизвестным ей человеком, ритуальная печать тайного союза?

Пенелопа хотела бы выбраться из этой ямы, продолжить разговор в саду, почувствовать свежесть ветра, полюбоваться морем и звездами. Контевил преграждает путь к двери и лестнице. Он говорит с воодушевлением, как оратор на трибуне, пытаясь убедить аудиторию. Пенелопа сидит напротив, стараясь внутренне собраться.

– Герцог Виндзорский поссорился с моим отцом. Дэвид перестал навещать его, однако прежде присвоил ему титул маркиза – слишком запоздалое искупление со стороны официальной монархии. Отец принял этот титул – наверное, напрасно. За несколько дней до того, как Эдуард Восьмой отошел от дел, он подписал документ, который дает нам право носить эту корону; просто смеху подобно. Для моего отца значиться в палате лордов в качестве маркиза означало уйти в подполье, сопротивляться, делая вид, что примкнул к врагу. Хотите узнать последнюю тайну? Ее не удалось тщательно сохранить; многие из тех, кто посещал приемы у Дэвида и миссис Уоллис на протяжении долгих лет, имели возможность убедиться в этом, но никто, кроме американских хроникеров, ни о чем не упоминал и не писал. Вы читали мемуары Гора Видала?[128]

– Продолжайте.

– Виндзор был невероятно глуп. Ни мыслей, ни умения вести разговор, я уж не говорю о политике и дипломатии. Он бы не смог даже работать кондуктором автобуса. Не был способен одолеть целиком газету. А закрыв ее, не помнил ничего из прочитанного, разве что прогноз погоды. И при этом был человеком превосходного воспитания, редкого такта, с самой обаятельной в мире улыбкой, окруженный людьми, в чьих глазах видел свое отражение – себя в полном великолепии. Ни с того ни с сего, как избалованный ребенок, коим он и являлся, он не захотел больше видеть моего отца, когда наконец осознал, что, хотя наш Гобелен несомненно восхваляет браки more danico, прежде всего он дискредитирует все последующие династии, которые правили в Лондоне, – Плантагенетов, Тюдоров и его собственную. Тех, кто именует себя Виндзорами, а в действительности это фрицы.

Контевил уже почти кричал. Пенелопа с тревогой наблюдала, как он все больше и больше распаляется. Но не прерывала его.

– Аргумент, который мы предложили милейшему Дэвиду, обернулся против него самого: он мог сколько угодно жениться на своей американке, но царствовать он не мог! Единственным законным правителем с безупречной генеалогией был мой отец, король Англии по полному праву, праву Вильгельма и Одона.

– Вы хотите сказать, что в действительности именно из щепетильности, весьма похвальной по отношению к вам, герцог Виндзорский почувствовал себя самозванцем и пожелал отречься от престола, поскольку ваш отец предельно учтиво объяснил ему всю историю?

– Не смейтесь; он отрекся, поступая как Вильгельм на «моем» Гобелене, – указав на своего брата. А должен был указать на моего отца. Мы упустили прекрасную возможность, которая открывалась нам после стольких веков! А я здесь, перед вами, милая девочка, заявляю: я – король Англии!

Весь красный, до предела возбужденный маркиз берет на октаву выше: он доволен, что обрел наконец слушательницу. Он мог бы добавить, что является по совместительству и герцогом Нормандским.

Пенелопа колеблется. Это правда, что нордическая традиция в начале Средних веков была феминистической. То есть скрытый смысл Гобелена – прославить Одона де Контевилля, своего рода генерал-епископа; почему бы и нет? Это вовсе не глупо… Для Пенни все эти династические склоки не имеют значения. Она все расскажет Вандрию. Главное здесь – три фрагмента холста.

Подлинные или нет? Она еще не осмелилась извлечь их из витрины. Ее мучает один вопрос: кто стоит за нападением на нее, за той оплеухой? А также к ней помимо ее воли возвращаются образы – неф Вестминстерского собора сегодня утром, «Прощай, английская роза…».

Она бросается в атаку, гадая, заставит ли маркиз ее замолчать. Возможно, с самого начала именно Контевил держал в руках все нити; возможно, именно он заказал покушение на Соланж Фюльжанс, именно он спровоцировал нападение, чтобы украсть куски полотна, – но, кажется, не эти. В рассказах лорда Контевила древняя история выглядит логично, возможно… Зато история недавних дней – страшно запутанно.

– В эти последние недели вас кто-нибудь навещал? Произошло ли что-то новое? – спрашивает Пенелопа: на нее внезапно снисходит вдохновение, и ей хочется перехватить инициативу.

– Вы знали?

– По поводу фрагментов Гобелена? Кто-то приезжал и предлагал их у вас купить?

– Поскольку вы девушка умная и к тому же читаете бульварную прессу, вы все угадали. Не стану утруждать себя приличиями. Принцесса Уэльская несколько недель назад обнаружила, что беременна…

– Если у вас есть тому доказательства, дорогой Артур, вами очень заинтересуются таблоиды и вы сможете провести кое-какие ремонтные работы в этой гробнице. Советую обратиться к Тадао Андо или Жану Нувелю[129]. Тогда ваш дом станет гораздо комфортабельнее.

– Говорю вполне серьезно. Если вокруг этих историй крутятся такие деньги, если люди готовы убивать ради информации или фотографии, значит это все не игрушки. Это государственные тайны, слышите? Тайны, из-за которых в другое время многие оказались бы за решеткой или незаметно ушли бы из жизни. Никто не сможет представить вам доказательств моих утверждений. И очень жаль. Одна приятельница, из тех, кто принадлежит к высшему лондонскому кругу, еще вчера подтвердила мне по телефону: «принцесса» Диана недавно обнаружила, что беременна, все об этом говорят. У будущего короля Англии Вильгельма, сына Чарльза, «принца Уэльского» и Дианы Спенсер, должен был появиться сводный брат. Та же ситуация, что и тысячу лет назад, – маленький Одон двадцатого века, наполовину Спенсер, наполовину египтянин, представляете? А объяви я во всеуслышание в момент его рождения, что, если возродят древний наследственный обычай королей-викингов и нормандцев, этот ребенок вдобавок тоже будет иметь право на трон… Наравне с другими, с теми, кто уверен, что только они – единственные законные преемники. Женщина, ставшая принцессой, может передать монархический принцип правления! Посмотрите начало Гобелена: там Гарольд претендует на трон, потому что взял в жены сестру Эдуарда Исповедника. По крови он не родственник короля, но надеется стать его преемником. И хотя для нас это звучит абсурдно, мы должны это признать. Королева или Чарльз, ставший королем, могли бы назначить детей Дианы наследовать английский престол в том случае, если бы их сочли более пригодными для этой «работы», чем остальные братья и сестры… А к тому же мой Гобелен доказывает, что их мать не имела никаких оснований терять свои собственные права и свой королевский статус из-за этих новых детей.

– Но Англия не откажется от своих законов, чтобы возродить пресловутые обычаи викингов, забытые уже тысячу лет назад.

– Вы не принимаете в расчет феминистское лобби, популярность Дианы. А сама мысль, что через тридцать-сорок лет в Англии, которая делается все более смешанной в расовом отношении, англо-египетский претендент на трон мог бы показаться идеальным наследником, что он сможет спасти монархию в двадцать первом веке… Каждая эпоха выбирает из законов прошлого как раз те, что лучше всего соответствуют состоянию общественного мнения. Именно так поступили во Франции в начале Столетней войны: извлекли на свет Салический закон[130], о котором никто не слышал со времен салических франков[131] и который, возможно, был чистым вымыслом! Сегодня мы готовы вновь применить закон викингов! Все принцы вступают в неравные браки, more danico, и никто не пытается их в этом ограничивать. Король Норвегии женился на стюардессе, а король Швеции – на переводчице на Олимпийских играх, на изумительных женщинах, которых никто никогда не критиковал! Теперь властители не теряют своих прав, если выбирают плебеев! А северные монархии, всегда более развитые, чем остальные, сейчас стараются положить конец престолонаследию исключительно по мужской линии. Посмотрите на Швецию: парламент постановил, что преемником короля станет не сын, принц Карл-Филипп, а дочь Виктория, по праву старшинства. Эти правила, которые казались незыблемыми испокон веков, меняются, и притом довольно стремительно…

Пенелопа, мало сведущая в личной жизни монархов, думает о том, что рассказал ей Вандрий: у Марка была та же идея. Продать финальные фрагменты Гобелена Диане и Доди. Как орудие. Только у него был просто рисунок. Копия сцен, находящихся здесь?

Нужно будет срочно проверить это в Париже. Уже несколько дней ни она, ни Вандрий не имели никаких известий от Марка. Лорд Контевил переходит к своей излюбленной теме, – кажется, он неиссякаем:

– Династическое право трансформируется, оно лишь с виду выглядит неизменным… Теперь к женщинам нельзя относиться как к существам второго сорта или как к наследницам на экстренный случай.

– Так кто же к вам приезжал? – прерывает его Пенелопа, и вопрос этот, похоже, приводит Артура Контевила в замешательство.

– А вы любопытны… – Он смотрит ей прямо в глаза и говорит изысканным тоном джентльмена-душителя викторианской эпохи: – Прежде я хочу знать, что вы думаете о моем Гобелене, – именно поэтому я добивался, чтобы вы во что бы то ни стало посетили мои владения. Смотрите. Давайте я поднесу лампу. Можете вынуть их из витрин – полотно крепкое, я стараюсь как можно реже к нему прикасаться…

Пенелопе трудно скрыть изумление. Стиль сцен выдержан безукоризненно, во всем соответствует циклу из Байё. История Одона, пожелавшего создать этот памятник, чтобы восславить себя, вполне правдоподобна. Влияние этой истории на современные события выглядит спорным, скорее это бред Контевила, но не важно. У нее перед глазами несколько метров, которых не хватает Гобелену из Байё. Адская машина Средневековья. Пенелопа не решается потрогать первый кусок вышивки. Хранительнице хотелось бы надеть перчатки. Прикоснуться к ткани, разложенной на красном фетре витрины. Она позволяет себе на долю секунды погрузиться в эту историю, которая уносит ее в глубь веков.

Пенелопа переворачивает ткань. Никакой укрепляющей основы, пришитой с обратной стороны. Видны нитки первоначального цвета. Она мгновенно все понимает, и кровь отливает от ее лица.

Она старается не показать виду, но Контевил сверлит ее взглядом, словно пытается прочесть ее мысли или, скорее, – она в этом уверена – точно знает, о чем она думает.

Она делает вид, будто подносит один из фрагментов к лампе, чтобы при ярком свете убедиться в том, что заметила сразу же.

– Вы ничего не говорите, мадемуазель Пенелопа.

У него изменился тон. Он снова садится в кресло на львиных лапах. Правитель Верхнего и Нижнего Египта. Соединенное Королевство древностей. Если она скажет ему, что не может признать подлинными эти куски ткани, он способен на все – может запереть ее в домашней пещере или убить. Сначала выбраться наружу, потом обсуждать все остальное.

– Плохо видно. Я бы хотела отнести ткани наверх и разложить на столе под лампой.

– Я попрошу Олава принести еще один канделябр – я предпочитаю, чтобы эти реликвии не покидали крипту. Понимаете, здесь поддерживается постоянная температура, идеальная для хранения. Наверху мы слишком сильно топим…

– Вы рассуждаете как профессиональный музейщик-консерватор…

– А вы думали, я лейборист? Этот Гобелен – все мое наследство, мое состояние, моя надежда, мое удостоверение личности…

– Зачем же тогда вы идете на риск и хотите отдать их на экспертизу?

– Чтобы знать, знать наверняка и понять, что́ я могу с ними сделать.

Его тон звучит почти угрожающе. Выиграть время, говорит себе Пенелопа, и выбраться из этой крысиной норы. Она снова надевает очки, выпрямляется, говорит официально, словно на собрании:

– Я бы предпочла подождать до завтра, сделать все по правилам, сфотографировать…

– Даже не подлежит обсуждению. Вы уже достаточно насмотрелись на них. Так вы верите в их подлинность или нет?

Соврать? Для того, чтобы выбраться отсюда, – запросто, и Пенелопа начинает нести невесть что:

– При изучении сцен все выглядит прекрасно, полное совпадение с темами Гобелена, который хранится в Байё… Мне кажется, вы можете гордиться.

Она не умеет врать.

Она боится, что он поймет то, о чем она старается умолчать: изнанка не соответствует лицевой стороне. Она выявляет стежок, которого не может быть у подлинного Гобелена. Копты были не вышивальщиками, а ткачами. На обороте вышивки они наделали толстых узлов, чтобы придать ей объемность, как это делают на ковре или гобелене. Это создает иллюзию стежка Байё. Глядя на лицевую сторону, еще можно ошибиться, но на изнанке подделка становится очевидной. Полотно не древнее – по крайней мере, не такое древнее, как куски, к которым недавно они с Вандрием могли прикоснуться в запасниках. Пенелопа привыкла иметь дело с тканями. Она может датировать их с закрытыми глазами, кончиками пальцев, она любит и чувствует их мягкость, хрупкость старинной материи. Это полотно еще немного жесткое, ломкое, так быть не должно. Цвета неправильные, пигменты слишком яркие, наверняка сделаны из средиземноморских ракушек.

Пенелопа думает о Лувре, о Виван-Деноне, о письме к Гражданину Первому консулу, которое показал ей директор. Кто еще мог заказать коптам вышивку сцен, навеянных рисунками из Байё? Денон – единственное связующее звено между Египтом и Гобеленом. Результат письма Денона Бонапарту лежит перед ней.

Подделка, изготовленная в Каире.

Быть может, фрагменты, принадлежащие Контевилу, – это отравленный подарок, пастиш, который заказал Денон для дестабилизации английской монархии, франко-египетская махинация, заговор против Лондона? Так же как любовь Дианы и Доди – очередная интрига, подготовленная в Египте против британской монархии! В Египте… Все нити в этой истории ведут туда… Пенелопа улыбается про себя. Ось Байё – Каир! Значит, она оказалась здесь не случайно!

Но это не подсказывает ей, как надо действовать.

– Вы считаете меня идиотом? У вас дрожит голос! – рычит Артур Контевил. – Вы не смотрите мне в глаза. Мне нужно, чтобы вы всего лишь подписали сертификат, где признаете подлинность этих кусков ткани, я не требую от вас ничего невозможного. А в ответ я преподнесу вам хороший подарок. Предлагаю стать владелицей квартиры в моем лондонском доме. Я заплачу налог на дарение. Если вы согласны, квартира ваша. Я сразу же передам вам расчеты по арендной плате, вам будет на что жить в Париже в полной роскоши всю оставшуюся жизнь и даже завести семью, если пожелаете, и баловать многочисленное потомство… Это роскошная квартира. Мой нотариус уже подготовил документы.

– Я не ждала, что подвергнусь оскорблению. Я не продаюсь. Я скажу вам только правду.

– Вы лишь в начале пути. Думаете, ваши коллеги живут на зарплату? Это гроши по сравнению со стоимостью того, что отдано вам на хранение, и доходами от атрибуции произведений, которые вы можете сделать.

– Хранители не имеют права делать экспертизу, вы это знаете.

– Это вопрос формулировки. Они могут давать «заключение». А что касается мошенничества, всегда существует сеть знакомств: приятель-торговец в Нью-Йорке, другой – крупный издатель книг по искусству, который к нужной дате публикует нереальный и невиданный «каталог с научными комментариями», третий – хранитель, который устраивает выставку, и вот все произведения некогда забытого художника мгновенно расходятся. Навар делят между собой – все вместе отправляются отдыхать на солнышке по приглашению американского хранителя, который получает щедрую зарплату от попечительского совета. Назвать имена?

Артур Контевил продолжает, теперь уже прекрасно владея собой:

– По сравнению с этими широко известными махинациями то, что я хочу получить от вас, – сущий пустяк. Вы публикуете в научном журнале статью с описанием фрагментов Гобелена, которые только что увидели, и даете положительное заключение относительно их подлинности. Упомянутые документы о праве собственности на квартиру будут занесены в актив анонимного общества, о котором вы…

– Меня потрясает апломб, с которым вы это предлагаете… Вы выпили? Пойдемте наверх. Обещаю вам забыть то, что вы только что мне наговорили, и помочь вам, если смогу, по мере своих возможностей, передав фрагменты на исследование в лабораторию Музеев Франции.

– Вы так просто отсюда не выйдете. Я знаю, что́ вы сейчас увидели и о чем не осмеливаетесь мне сказать, потому что начали меня бояться. Вы говорите себе, что Олав там наверху, у двери. Что вы одна и пароход будет только завтра, что вы без машины, а на нашем острове ваш мобильный не работает. Ужасно глупо, я давно прошу, чтобы здесь установили ретранслятор.

«Черт побери, вот я и попалась в лапы! И чьи? Этого старого негодяя, вот дура! Нофретари – в плену у Носферату»[132]. Она мысленно переносится в магазинчик на соборной площади. Наверняка завтра или послезавтра, когда объявят о ее исчезновении, а потом рыбаки выловят ее останки где-нибудь между Сен-Пэр-сюр-Мэр и Жюлувиль-ле-Пин, на очаровательном песчаном пляже Котантена, ее фотография станет сенсацией дня. На пляже, где заходит солнце, где уединяются влюбленные, чтобы полюбоваться зеленым лучом[133]. Но она уже будет далеко.

Артур Контевил захлопнул люк. Пенелопа не заметила, что, пока она вновь всматривалась в куски ткани, надеясь отыскать хоть какую-то деталь, которая могла бы оправдать ее ложь, помочь ей выбраться отсюда, он легким волчьим шагом отступал к выходу. Пенелопа не умеет блефовать. Она должна была согласиться на его предложение. А потом у нее было бы время отказаться. Сделать вид. Она не сумела. Он оставил свет. Пенелопа в плену, этот дольмен не откроется.

– Когда я прочел в «Возрождении», что в Байё назначена новая хранительница и что она специалистка по коптскому Египту, в основном по тканям, не осталось сомнений, что «они» поняли.

– «Они»?

– Музеи Франции, ваше Министерство культуры, а вовсе не хранительница Байё, представьте себе, эта старая карга!

– У вас потрясающий французский.

– Тогда я сказал себе, что у меня больше нет шансов. Соланж Фюльжанс всегда считала мою историю полной ерундой, не отвечала на мои письма и звонки, но знаю, что сохранила все фотографии, которые я ей посылал. Мои фрагменты вышивки существуют. Они старинные. У нее нет возможности проследить их происхождение. Они ей мешают. Она не упоминает о них ни в одной из своих книг. Она знает, что мы владеем завершающими сценами Гобелена. С вашей помощью она может заткнуть мне рот. Я был даже рад, что она мне не отвечает. Я подумал, что правительство теперь приняло решение расправиться со мной, поскольку мой Гобелен мог снова стать орудием. Времена меняются. Придется снова с нами считаться. События у моста Альма, увы, подтвердили мою правоту. Вы – шпионка Музеев Франции, получившая назначение в Байё, чтобы уничтожить меня. Поэтому я и захотел вызвать вас сюда. По собственной инициативе и с вашего согласия.

– Но я с первого же взгляда вижу, что ваши притязания необоснованны. Безусловно, это превосходная работа, но это подделка девятнадцатого века. Лувр в настоящий момент занимается изучением одной из весьма романтических личностей, Доминика Виван-Денона, директора музея времен Империи, авантюриста, последовавшего за Бонапартом в Египет и исколесившего всю Европу в поисках всевозможных произведений искусства…

Хотя они опять вернулись в гостиную, Пенелопа не теряет бдительности. Она хочет выторговать возможность уехать на первом же пароходе. Тон Контевила снова стал ледяным.

– Мне кажется, я все еще вас пугаю. Мы только что заключили пакт, я вас не предам.

– Это Денон заказал в Египте те три фрагмента, которыми вы владеете.

– Мой отец, один из первооткрывателей гробницы Тутанхамона, всегда знал правду. Он несколько лет прожил в Египте. Ему было известно, что целые монастыри коптских вышивальщиц работают по льну древними техниками, слегка напоминающими техники нормандских мастерских одиннадцатого века. Три сцены Гобелена из Байё, которые вы только что видели, тем не менее являются подлинным историческим памятником, они были заказаны Наполеоном. Одно это уже немаловажно. После тысяча восемьсот пятнадцатого года они перешли в распоряжение семьи Контевил.

– Вы надеялись продать их Диане и Доди, как ваш отец – герцогу и герцогине Виндзорским. Показать свою силу. Единственным реальным противником была я.

– Я никогда не желал вам зла. Даже сейчас – просто старался немного произвести на вас впечатление. Сегодня Диана и Доди, эти экзальтированные ничтожества с птичьими мозгами, ушли в мир иной; они единственные, кого я мог заставить поверить в эту историю… Я вызвал вас сюда, чтобы попросить о помощи.

– Заперев меня в подвале?

– Вы правы, у нас схожие интересы. Не знаю, у кого второй комплект, который ходит по рукам, каким временем он датируется, но я хочу знать, сколько он стоит.

– Вы уверены, что вы этого не знаете?

– Клянусь вам на этом дольмене – это самое святое, чем я владею. Могу рассказать вам нашу историю, если хотите получить последнее свидетельство моих благих намерений.

– Слушаю вас.

– Во времена Французской революции мой предок Джон Контевил жил между Нормандией и нашим островом. Он купил ферму в совершенно новом департаменте Кальвадос, в деревушке под названием Контевиль, хотя трудно сказать, имеет ли она к нам отношение. В первые годы Империи он процветал благодаря контрабанде тканями…

– Уже тогда!

– Еще нет. Речь идет об индийском кашемире, от которого были без ума модницы начала девятнадцатого века, но ввоз его во Францию был невозможен из-за знаменитой континентальной блокады, запрещавшей торговлю с Англией. Не имея никаких средств, мой предок начинал с создания сети, связавшей все нормандские ярмарки в Кане, а главным образом – в Гибре, возле Фалеза, куда приезжала за покупками вся провинция. У меня на чердаке лежат его учетные книги, довольно любопытно. Тюки кашемира проходили через Варанвиль, а продавали их в Гибре. Это было своего рода тайное общество, на котором мы и сколотили состояние. И мы не собирались останавливаться на полпути.

– Как к вам попали эти фрагменты?

– Самым что ни на есть естественным образом. Мериме уехал с постоялого двора, не заподозрив, что этот бродяга хотел продать ему полосы холста, которые могли иметь отношение к Гобелену из Байё. Гобелен, впрочем, был ему известен, поскольку Мериме сам добился его классификации как «исторического памятника». Он уехал, полагая, что моего предка ограбили…

– А разве не так?

– Нет. Его только убили. Покушались на его жизнь, но не на его пожитки. Документы этого бедолаги были в порядке. Королевская полиция без труда отыскала его сына. Ему было двадцать лет, и он жил на ферме в Контевиле в Кальвадосе. Он по-прежнему владел островом в Манше, отданном в «вечную» собственность нашей семьи, как говорится в одном пергаменте четырнадцатого века, – островом, где мы сейчас находимся, где не было ничего, кроме рыбацкой хижины и груды камней. Тележку отдали единственному наследнику Альфонсу Контевилу, доброму нормандцу, который не замедлил снова сколотить состояние и обосноваться на Варанвиле. В старье, сваленном на тележке, находились и три куска Гобелена – дворянские грамоты нашего рода, наше сокровище. Альфонс начал процесс, чтобы вернуть огромный лондонский дом, которым мы владели в восемнадцатом веке, и выиграл. Внук Альфонса стал египтологом. Ну вот, теперь вы знаете все. Может, вы хотите сесть на пароход? Придется подождать до полудня. Комната наверху по-прежнему в вашем распоряжении. Был очень рад с вами познакомиться.

Пошатываясь, Пенелопа устремляется в «спальню Одона».

«Позаимствую отсюда идеи для оформления студии на улице Метриз! Священные коровы, благородные дочери Хатхор, богини с длинными рогами! Это мне вполне подходит».

Она закутывается в голубую парчу, расписанную сфинксами и солнечными дисками. В этой комнате торжествует неоегипетский стиль. Одон де Контевилль с его тонзурой и нормандским профилем принял облик Осириса, который изображен на стене напротив. Она с удивлением расшифровывает имя, написанное по алфавитной системе позднего Египта, на царском картуше[137]. Эти буквы составляют имя заказчика Гобелена. Еще одна проделка этих Контевилов.

На шторах цветы лотоса и стилизованные кобры. Кровать напоминает папирусную лодку на Ниле. Пенелопа засыпает, не раздевшись, с мыслью, что, проснувшись, она окажется на раскопках в Фивах ранним, еще прохладным утром. Она чувствует себя расхитительницей гробниц, отчаянной, жадной, безнаказанной.

Около полудня, раздвинув лотосы, она видит в окне Ла-Манш под дождем, пейзаж в серых тонах, блеклое небо – в общем, рисунок Виктора Гюго. Деревня посреди моря.

Она забирается в ванну. Весов на виду нет, но она уверена, что немного похудела. Она чувствует, что готова завоевать… нет, не только Англию, но весь мир. Начиная с самого крошечного – с Варанвиля.

Она сразу замечает глаз с голубой обводкой, нарисованный под большим зеркалом. Погружает ручной душ в воду, чтобы шум от него не заглушал другие звуки, – а вдруг кто-то воспользуется этим и войдет? Вчера, ложась спать, она даже не проверила, заперта ли дверь. Она инстинктивно доверилась дьяволу в красном.

Во дворе слышен звук мотора. Она садится в ванной, грудь в пене, невольно вспоминает об Элизабет Тейлор в «Клеопатре»[138]. Но и высунуться из окна в одеянии Исиды тоже невозможно, а халата под рукой нет.

Кто-то приехал. Сюда? Хлопают двери. Шум внизу, голоса.

Шаги на лестнице. Стучат. Это голос Пьера Эрара. Пенелопа готова. Она открывает. Ей хочется броситься ему в объятия. Она вспоминает о Вандрии, сдерживается, целует в обе щеки этого удивительного верного рыцаря, который сел на первый же корабль, чтобы примчаться к ней. Может быть, это как в фильме Манкевича, когда Клеопатра колеблется между Цезарем и Антонием?

– Пьер, вы получили мое сообщение. Я была уверена…

– Я хорошо знаю лорда Контевила. Я делал репортаж о последних феодалах с Нормандских островов, когда Джон Майкл Бомон, нынешний владелец острова Сарк, продал свой островок Бреку хозяевам лондонского отеля «Ритц». Вот это истории! Он заявлял свои права на ловлю креветок.

– Конечно, для ловли креветок больше подходит «Ритц». Контевилу остается только продать кусочек своей скалы владельцу парижского «Ритца»! Или продать на вес золота реликвии своего славного прошлого!

Пенелопа настороженно умолкает. Что известно Пьеру? Он добавляет:

– Несколько дней назад все узнали, что «Ритцем» владеет египтянин! Мебелью, что стоит здесь в подвале, можно было бы обставить прекрасный номер люкс на Вандомской площади.

– А Контевил готов выступить в роли продавца?

– Предложите ему вы, так будет лучше. Видите, дождь перестал.

– Пьер, переходим на ты?

– Я… я думаю, что маркиз ждет тебя внизу. Он позволил мне подняться одному, я хотел сделать тебе сюрприз.

Контевил угостил их приготовленным на скорую руку блюдом из рубцов по-кански[139] – хорошая месть… Будь он шотландцем, на законном основании нанес бы им удар в виде хаггиса[140]. Пароход уходит рано, в середине дня. Но Пенелопу не испугаешь, и она берет добавку. Ей хотелось бы задать новые вопросы Контевилу, но в присутствии Пьера это невозможно. Продолжал ли герцог Виндзорский интересоваться Гобеленом после отречения от престола? Владел ли он когда-либо до войны фрагментами Гобелена, пытался ли продать их, хотя они ему не принадлежали? Знал ли он о существовании другой версии сцен, отличной от этой? Пенелопа ничего не хочет говорить об «открытии» Вандрия, о подушках на фотографии парижского дома Виндзоров. Контевилов вряд ли туда приглашали. Интересно, что именно знал отец маркиза, оставил ли он воспоминания, напутствия своему наследнику? Что станет с этим «сокровищем», которое на самом деле не представляет большой ценности, после кончины лорда Контевила?

В столовой, украшенной какими-то фантастическими, слегка выцветшими знаменами и турнирными копьями из светлого дерева, никто не задает никаких вопросов. Красные драконы с серебряными зубами и когтями бегут под фризами потолка. Пьер даже не делает вид, что готовит репортаж, – он беседует, как будто ничего не происходит, как будто Пенелопа назначила ему здесь встречу. Забавный и славный Контевил не удивлен вторжению Пьера и разыгрывает хорошо отработанную роль старого добродушного аристократа. Они говорят о следующей встрече «Сынов 1066 года», которая состоится в Гастингсе. Что-то вроде международной реконструкции, организованной любителями из Бельгии, Германии, Швейцарии и плохо соединенных королевств Англии, не считая, разумеется, нормандцев. На крыльце Олав в белой куртке держит сумку Пенелопы и кланяется. Его бульдожий профиль при этом не озаряется улыбкой.

На пароходе Пенелопа заставляет Пьера рассказать ей историю сеньоров Сарка. Она борется с желанием открыться ему.

Но она упорно следит, чтобы он не коснулся ее руки на скамейке в носовой части катера. Он настоял, чтобы они сели впереди, романтика… Она настороже. И не без оснований.

Пьер – настоящий журналист, он ищет и находит. Нужно бы вытащить его из этого захолустья, пусть Вандрий познакомит его с какими-нибудь влиятельными главными редакторами, но именно этого флегматичный нормандец не жаждет. Вандрий со своей колонкой – пустозвон. Бездельник, он ведь не приехал в Варанвиль спасать ее. А Пьер вмешался. Пенелопа дает себе клятву, что не забудет этого и отблагодарит его. В любом случае на суденышке без кают нет никакой возможности сделать это немедленно.

Она никогда ничего не обещала Вандрию. Но, несмотря на увещевания Леопольдины, не помнит, чтобы когда-нибудь ему изменяла. Пьер мог бы стать ее первым «любовником». Нужно рассмотреть такую возможность. Это не любовь с первого взгляда, скорее приятный опыт, его стоит испытать с тем, кто заслуживает привязанности. А почему бы не познакомить Пьера с Леопольдиной? В Клубе? Внутренний мариводаж[141] в форме диалога с самой собой всегда шел Пенелопе на пользу. Она и не заметила, что они уже прибыли в Гранвиль и что Пьеру в конце концов удалось положить руку на спинку деревянной скамейки, за ее спиной, в нескольких миллиметрах от ее плеч.

Из порта Гранвиля Пенелопа звонит в Лувр. Уже поздно, секретари и ассистенты ушли домой. К ее великому удивлению, большой начальник сам снимает трубку. Она лепечет:

– Я наконец нашла недостающие куски. На нормандском острове. Расскажу. Английское продолжение нашего Гобелена. Вы были правы, эти три метра явно были вышиты в Египте в старинной технике, которая только внешне напоминает стежок Байё. Изнанка даже невооруженным глазом сомнений не оставляет. Они исполнили приказ Денона.

– Остается узнать, дорогая Пенелопа, представлял ли этот финал какой-то политический интерес для императора…

– Думаю, да. Хотела бы написать вам небольшую статью на эту тему.

– Мы с радостью опубликуем ее в «Ревю дю Лувр» – это будет ваша первая статья, не связанная с египтологией. Но вы должны рассказать мне все прежде, чем она будет опубликована…

– Это заговор времен Империи.

– Но это не объясняет, почему стреляли в Соланж, а также не указывает на подлинную дату шедевра, выставленного в Центре Вильгельма Завоевателя. Вы продолжите расследование? Возможно, у нас скоро освободится место – досрочный уход на пенсию в отделе египетских древностей…

Бар, открытый по вечерам на берегу канала Сен-Мартен, – тайная штаб-квартира Пенелопы и Вандрия. Они превратили его в Клуб белой магии и гаданий. Это общая страсть, которая их сблизила. Первый такого рода клуб в Париже. Хозяин, месье Ришар, поначалу немного сердился на них за вторжение в его владения. У него-то был план превратить это место, которое он только что выкупил, в бистро с ландской[142] кухней. Но он быстро сориентировался. Благодаря друзьям Пенелопы и Вандрия его заведение никогда не будет пустовать. Все началось с небольшой группы студентов из Школы Лувра, где кое-кто (во главе с Пенелопой) пристрастился к карточным гаданиям во время подготовки к конкурсам. В первый год с помощью карт Таро мадемуазель Ленорман[143] Пенелопа угадала тему экзамена. Сарафанное радио заработало.

Все пришедшие в смятение маги, ясновидящие с застрявшими в дороге кибитками, любители карточных игр, потерявшие четвертого игрока, фанатики метания иголок в паркет и верчения хрустальных шаров незамедлительно решили, что эта «нейтральная территория» внушает доверие простофилям и привлекает новых клиентов. Специалистка по картам Таро каждый четверг держала там свой салон, а по пятницам несколько вышедшая из моды светская гадалка, не сумевшая предсказать войну в Персидском заливе и падение рынка современного искусства, вместо клиентов принимала там своих друзей. Пенелопе лично удавалось заниматься верчением столов, точнее, всегда одного и того же столика в глубине зала – этот спорт она практиковала с детства. Она обучила Вандрия некоторым азам магии, а он приобщил ее к Старшим и Младшим арканам[144]. На протяжении года весь этот мирок становился все более и более профессиональным, и многие неприкаянные души, уставшие от блужданий по тому свету, приходили сюда облокотиться о стойку. Исторические персонажи и забытые мертвецы принялись стучать в пол, писать спиритические поэмы руками невинных душ в состоянии каталепсии[145]. Один журнал даже опубликовал про них статью. Все виды прорицателей назначали свидание в Клубе, но, внимание: ни ведьм, ни черных месс тут не привечают. Добро пожаловать, добрые предсказатели, мадам Ирма с пышной завивкой, магнетизеры[146], колдуны-целители, костоправы, гипнотизеры, сидящие на барных табуретах напротив последних пифий неоклассицизма. Никаких отравителей или колдунов, насылающих порчу, – так было указано в вывешенной над кофемашиной «Хартии хорошего поведения», которую составила Пенелопа.

Клуб открыт уже больше года. Действие переместилось в заднюю комнату, и сменяющие друг друга медиумы отдают небольшую дань месье Ришару. Мать Вандрия сказала: «Знаешь, когда вы с Пенелопой рассказывали мне о Клубе, я воображала худшее. Лучше уж пусть будет это, я читала разворот в газете „Ле Паризьен“, – похоже, вы полностью затмили все эти философские кафе и народные университеты. Я горжусь вами и непременно загляну!»

Чего, разумеется, следовало избежать любой ценой.

В этот вечер Вандрий устроился в задней комнате в одиночестве. Гадалки шуршали картами в большом зале, все толпились вокруг. Мария-Антуанетта давала интервью с помощью белых и черных камешков, по-африкански. Вандрий старался бывать в Клубе как можно чаще. Он здесь хозяин. Но сегодня ему трудно было отрешиться от Гобелена.

Он снял со стены в своей спальне бумажную гармошку, на которой было представлено все произведение целиком, сунул ее в карман пиджака и, направляясь пешком от площади Вогезов к каналу, думал только о битве при Гастингсе.

Он сделал крюк, зашел на площадь Бастилии – купить газету в открытом допоздна киоске.

И остановился как вкопанный.

Перед ним освещенная Июльская колонна, этот бронзовый монумент, который Виктор Гюго сравнивал с печной трубой. На вершине сияла золотая статуя: Гений Свободы. Казалось, она обращается прямо к нему.

Озарение. Он никогда не замечал, чем отличается Июльская колонна от Вандомской.

Колонна Гения Бастилии торжествует без украшений и персонажей, а вокруг наполеоновской колонны, которую будто обмотали длинной лентой, битвы поднимаются до самой вершины.

Он мчится в Клуб. Просит Ришара принести клей, ножницы, пылесос. В ящике стойки находит даже рулон скотча – ему все удается сегодня. Нужно аккуратно обрезать белые поля буклета-гармошки. Он это старательно проделывает. Затем нужно его скатать, превратить гармошку в спираль…

Жаль, что он не подумал об этом раньше. Вот что значит пристраститься к ручному труду!

Вандрий обращает внимание на вышитые бордюры, подчеркнутые довольно широкими диагональными полосами, шевроны, характерные для нормандской архитектуры. Что это – метки, предусмотренные для монтажа? Маленькие кольца, пришитые через равные промежутки, позволяли подвешивать Гобелен – об этом писали все историки, но они предполагали, что он был развернут в одну линию, по прямой, в большом зале дворца, тронном зале, или, как бывало в конце Средневековья, в соборе. Об этом говорится в книгах, которые Вандрий привез из Байё.

Гобелен медленно наматывается вокруг трубы пылесоса. Вандрий понимает, почему первая сцена, Эдуард Исповедник на троне в своем дворце, так явно заштопана и отреставрирована. Без сомнения, в Средние века потребовалось переделать прямой угол, добавить вертикальное украшение: оригинальная вышивка должна была сужаться под острым углом. В начале Полотну Завоевания недоставало длинного треугольника, которым, видимо, пришлось пожертвовать, когда отказались от первоначальной формы размещения Гобелена. Вандрий наматывает бумажную ленту, как льняное полотно.

Нужно срочно предупредить Пенни. Он соединяет два первых диагональных бордюра почти наугад. То, что он видит, превосходит его ожидания. Диаметр свитка, тоже выбранный произвольно, вероятно, не совсем подходит. Некоторые наклонные полосы на кромке состыковываются, другие – нет. Нужно было бы взять другой пылесос, может быть, тубус для афиш, картонный рулон или карниз для штор. Использовать указания, которые есть на самом Гобелене, – калибр цилиндра должен обязательно быть указан так или иначе. Вандрий восхищен. Лошади и корабли устремились по спирали к вершине. Ослепительный хоровод.

Это он, невежда, ничтожество, регбист-любитель, телехроникер, арбитр элегантности, только что обнаружил то, чего не заметил ни один медиевист, ни один архивист-палеограф, ни один хранитель государственного наследия. Истинное лицо Гобелена из Байё.

Колонна Вильгельма Бастарда.

Противоположность ленты, которую следует читать слева направо.

Триумфальная колонна, читаемая также вертикально.

Пенелопа выдохлась. Первое, на что она смотрит, вернувшись на улицу Метриз, – это ее кровать. Она ставит любимый диск – танго из Буэнос-Айреса, ритмы тридцатых годов. Как только начинается повтор темы, звонит телефон, ему вторят резкие звуки бандонеона. Это доктор Ле Культе, врач из больницы, достойный человек с приятным голосом:

– Мадемуазель Фюльжанс пришла в себя. Она хочет вас видеть. Она может говорить, мыслит очень ясно для человека, который только что вышел из комы. Разумеется, она устала, но состояние вполне приемлемое. Мне кажется, вам стоит приехать. Сможете?

Пенелопа вскакивает и уже на лестнице слышит через дубовую дверь удаляющиеся звуки танго с пластинки, которую она забыла снять. Она приходит в больницу с блокнотом в руке. Ее никто не останавливает, не спрашивает, куда она идет, – это заведение действительно как проходной двор, несмотря на все происшедшее. В палате номер двадцать восемь Соланж одета в халат из настоящей пиренейской шерсти, который, видимо, ей принесли из дома. Вот это стиль – решимость жить во что бы то ни стало.

– Мадемуазель Брёй…

– Называйте меня Пенелопа.

– Должна сказать вам правду. Меня хотели убить. И я не знаю кто. Я не успела рассмотреть, кто на меня напал. Я шла через музейный двор, одна. Я ничего не поняла. Только боль, потом пустота. Наверное, он прятался где-то за каменной оградой. Выстрела я не слышала, я закричала, сразу же прибежали люди – так говорят. Никто не видел, как скрылся мой… как сказать правильно… убийца? Я хотела воспользоваться преимущественным правом и купить на аукционе фрагменты вышивки, – похоже, именно те, которых недостает нам в Байё. Я поняла это с первого взгляда, по фотографии. Я так хорошо знаю мой Гобелен после стольких лет… В меня стреляли, чтобы помешать мне пойти в «Друо», а из палаты у меня украли снимки, переданные мне аукционным домом «Верноше – Дюбуа – Буйи». Но вы это и так знаете, бедная девочка…

Пенелопа предпочитает не рассказывать директрисе про эпизод в «Друо». В ее состоянии лучше подольше не знать, что ее заместительница, на которую возлагается столько надежд, просто бестолочь.

– Пенелопа, преступник, который нам угрожает, может снова попытаться заставить меня замолчать. Они также могут нацелиться на вас. Мы храним очень важную тайну. Вдвоем мы будем сильнее. Я расскажу вам, что мне известно, и хочу попросить вас вести это дело вместо меня. У нас не было времени познакомиться поближе, но я бы предпочла действовать так, словно мы с вами давние друзья.

– Разумеется.

– Я попросила, чтобы вас назначили на этот пост, как только увидела список тем диссертаций молодых хранителей, которые участвовали в конкурсе. Мне нужен был специалист по восточным тканям. Скоро я смогу сообщить мировому ученому сообществу сенсационную новость: выставленный у нас Гобелен – не тот, который описал дон Монфокон в своих «Памятниках французской монархии», и не тот, сцены из которого интендант Николя-Жозеф Фуко заказал изобразить в виде гравюр во времена Старого режима. Настоящий Гобелен, вероятно, погиб во время Революции. Я нашла доказательство: письмо Денона мэру Байё, хранящееся в Кане, в архиве Кальвадоса. Директор Лувра, мой старый, знаете ли, друг, попросил меня посмотреть, нет ли каких-нибудь материалов об этом великом человеке. Удручающее послание, я вам покажу. В нем говорится об экспедиции в Египет, предпринятой в период Консулата, чтобы заказать в коптском монастыре в предместье Каира вышивку по льняному полотну. Увы, боюсь, что именно ее-то мы и демонстрируем нашим посетителям.

– Гобелен реставрирован. Некоторые куски ткани явно добавлены позже, но считать весь ансамбль подделкой…

– Гипотеза отнюдь не абсурдна. Я первая была ошеломлена. Я посвятила Гобелену всю свою жизнь. Мы апокриф, бедная моя Пенелопа…

– Но кому выгодно, чтобы это не стало достоянием гласности? Настолько, чтобы в вас стреляли… Туристическому агентству?

– Как вы знаете, Гобелен привлекает не только историков. Научные споры, которые известны по книгам и материалам конференций, безобидны. Они в основном касаются места изготовления Гобелена – Нормандия, юг Англии… Бесконечно обсуждается, какова основная идея этой истории: нормандская песнь славы или более или менее зашифрованное проанглийское послание, которое следует читать между строк? Заказ Вильгельма или Одона? А может быть, графа Эсташа Булонского?

– Вы полагаете, что наряду с этой полемикой эрудитов вокруг Гобелена ведутся другие игры? – спрашивает Пенелопа, опасаясь, что Соланж будет бесконечно ходить вокруг да около того, о чем старается умолчать.

– Все выяснилось во время последней войны.

Главой «Аненербе» был некто Вольфрам Зиверс, зловещая фигура, потрепанный денди, лжеученый, достойный тюремной камеры. Он велел переправить Гобелен в Париж, но очень поздно, к концу июня 1944 года, уже после высадки союзников. Почему это было так срочно? Почему стало приоритетной задачей, когда американцы только что закрепились в Европе?

На сей раз приказ исходил по меньшей мере от Гиммлера или с его прямого согласия. Уже 7 июня 1944 года Байё стал первым освобожденным городом Франции. Генерал де Голль вкусил там первый народный триумф. Наиболее осведомленные жители Байё, среди них и родители Соланж, полагали, что шедевр еще находится в Сурше. Из всех бесценных произведений искусства, для которых старинная герцогская резиденция XVIII века, расположенная среди полей, служила бронированным сейфом, только Гобелен был вывезен в Париж якобы в срочном порядке. В замке Сурш оставались великие полотна Рубенса из Лувра, «Сабинянки» и «Леонид при Фермопилах» Давида, «Плот „Медузы“» Жерико…

Рассказывая Вандрию про эту авантюру, Пенелопа приходит в возбуждение:

– Пятнадцатого августа сорок четвертого года директор Национальных музеев Жак Жожар, старый знакомый Соланж, который и сообщил ей обо всем этом в мельчайших подробностях, был весьма заинтригован: к нему явились два нацистских офицера в форме, я даже записала их имена, чтобы ты мог их привести. Доктор фон Тишовиц, глава так называемого Kunstschutz[151], которому была поручена эта миссия, – после войны французы наградят его орденом. И второй, ты никогда не угадаешь, кто именно, – генерал фон Хольтиц собственной персоной, губернатор «Большого Парижа».

Вандрий лег на пол, приготовившись слушать продолжение, и прикрыл глаза. Он чувствовал, что ему вообще не хочется разлучаться с Пенелопой. Это даже не обсуждается. Он приподнялся на локте и привел контраргумент:

– Может, действительно, когда битва была уже проиграна и союзники должны были вот-вот войти в Париж, Хольтиц не нашел ничего лучшего, чем пойти к директору Лувра и попросить срочно показать ему Гобелен из Байё, кто его знает. Бедная моя Пенелопа, думаю, что твоя Соланж на больничной койке…

– Она в ясном уме. Я проверяла свидетельства того времени, вся документация хранится в музее. Соланж, может быть, слегка приукрашивает реальность, но не фантазирует. Это исторические факты. Однако ни один историк не смог их объяснить. Приказ исходил от Гиммлера. Жожару пришлось показать Гобелен и начать готовить его к новому путешествию. Продолжение истории изложил сам генерал фон Хольтиц, а Жак Жожар подтвердил эту версию устно нашей бедной Соланж.

В понедельник, двадцать первого августа тысяча девятьсот сорок четвертого года, двое эсэсовцев в полевой форме были приглашены без очереди в кабинет военного коменданта Парижа в отеле «Морис». В тот день Гитлер отдал приказ сровнять Париж с землей. Это должен был привести в исполнение тот же Хольтиц. Тот колебался. Он, наверное, еще не знал, что ослушается приказа. Два офицера, чьи имена не назывались, приехали прямо из Германии на двух грузовиках. И это в то время, когда бензина было не сыскать, – а у них его было предостаточно, чтобы, не мешкая, вернуться в Берлин. Их задача была вывезти в Германию Гобелен из Байё.

Хольтиц пригласил их выйти на балкон и указал на темную громаду Лувра, павильон Моллиен по другую сторону сада. Они услышали пулеметную очередь: батарея была спрятана под аркадами дворца, со стороны улицы Риволи. Начались бои. Никто в те дни не осмеливался пересечь Тюильри, чтобы попасть в подвалы музея…

Гобелен из Байё уцелел, потому что Хольтиц впервые в жизни не подчинился приказу – стереть Париж с лица земли.

– Если я правильно тебя понял, Пенелопа, нацисты хотели добиться только одного: любой ценой спасти в разрушенном городе единственное французское сокровище, которое имело ценность в их глазах, – твой Гобелен. Непонятно почему.

– Есть идеи?

– Последнее украшение для свадебного банкета фройляйн Евы Браун в бункере канцелярии? Я хорошо представляю себе, как трясущийся от Паркинсона Гитлер все путает и кричит: «Горит ли Байё?» А у Соланж есть гипотеза на этот счет? Если я опишу все как есть в своем романе, мне никто не поверит. Разве известно, что нацисты собирались делать с Гобеленом?

– Это загадка истории, которую историки Гобелена и медиевисты старательно обходят. Для немцев в августе сорок четвертого было важно лишь одно, и все должно было служить этой цели – выиграть войну. Говорили, что Гобелен должен был украсить музей на родине фюрера, в Линце, как шедевр саксонского духа. На самом деле никто не знает правду. Кто в это время мог беспокоиться о новых музеях Рейха? Если в августе сорок четвертого они хотели заполучить Гобелен, значит он был своего рода оружием.

– Оружием, которое, вероятно, и сегодня может выстрелить.

– После Освобождения Гобелен выставили в Лувре во второй раз, как при Наполеоне. И только в марте сорок пятого под звуки флейт и барабанов он вернулся в Байё. Началась его мирная жизнь в ожидании, пока им снова не заинтересуются чокнутые.

Больше ей нечего рассказать Вандрию об откровениях, услышанных в больничной палате. За этим рассказом последовал лишь легкий храп. Поведав об Освобождении, Соланж успокоилась и заснула у нее на глазах.

Пенелопа обнаружила Вандрия у своей двери с зонтом в руке. Рассказ о визите в больницу занял около часа. Как Соланж могла подозревать, что Гобелен – подделка XIX века, но при этом прослеживать его злоключения во время последней войны? Вот что пока не укладывалось в голове Пенелопы. Приключения Гобелена во времена оккупации были известны Соланж давным-давно. Сама же она только что узнала про аферу Денона; от усталости и шока в ее сознании две эти истории, в которых она и не пыталась разобраться, сплелись воедино.

Вандрию это тоже непонятно. Ему кажется, что роман ускользает от него, принимает другое направление; герцог и герцогиня Виндзорские превращаются во второстепенных персонажей. Пенелопа замолкает и идет поставить чайник.

– Смотри внимательно, я покажу тебе памятник, которого ты никогда не видела, хотя и являешься его хранителем.

– Не говори мне больше об этом. Даже Соланж перестала в него верить. На нее напали, потому что она собиралась рассказать граду и миру, что Гобелен – абсолютная подделка. Он такой же ненастоящий, как и фрагменты Контевила. Вышиты в то же время, в начале девятнадцатого века.

– Надо проверить. Только мы с тобой можем это сделать. Ты – потому что держала в руках эти куски холста из Варанвиля, я – потому что стал асом вышивки образца одиннадцатого века.

– Ты?!

– Да. Несмотря на то что мои познания почерпнуты из брошюры Соланж и одной шикарной книги из библиотеки моей бабушки. Учебник тысяча восемьсот восемьдесят шестого года некоей Терезы де Дильмон. «Энциклопедия дамского рукоделия», библия для женщин, где описывается твой стежок, стежок Байё, под названием «восточный стежок», представляешь?

– Книга Соланж была написана в то время, когда она безоговорочно верила в свой Гобелен. Она тщательнейшим образом описала эти два вида вышивки, которые, возможно, были придуманы в Египте… Покажи-ка, что ты сделал? Ты что – сам вышил этого маленького всадника?..

– Один день работы – и можно перепутать, да? Если оставить его на солнце, чтобы краски слегка выцвели… Видишь, я не хочу преуменьшать свои заслуги, но скопировать Гобелен вполне реально. Думаешь, что сможешь определить, подлинный ли тот, что в музее? Если посмотреть на изнанку?

– Это легко проверить. Дожидаемся, пока уйдут последние посетители, отключаем сигнализацию и смотрим. Ты просто гений иглы! Знаешь, в Байё есть школа кружевоплетения, – кажется, там проводят летние курсы, у них очень длинный лист ожидания, но думаю, что сумею тебя туда пристроить.

– Идем? В музей?

– Но ты же не об этом хотел со мной поговорить? Ты сказал, что сделал открытие…

– Терпение!

Пенелопа признается Вандрию, что полюбила этот город. Чтобы попасть в музей, она выбирает самый длинный путь – она хочет показать ему старинные фасады: особняк Морель де ла Карбоньер в конце улицы, на углу площади де Голля, особняк губернатора с необычной рустовкой XVII века на ренессансном фасаде, дом настоятеля кафедрального собора с садом, который примыкает к боковому фасаду, первый Музей Гобелена, до того, как его перенесли в начале 1980-х годов на улицу Немон в здание бывшей семинарии.

Пенелопа останавливается на углу улицы Немон, чтобы показать Вандрию старую мельницу:

– Посмотри, в восемнадцатом веке здесь была деревня.

Эта неожиданная экскурсия волнует и слегка интригует Вандрия. Возможно, Пенелопа гуляла тут с кем-то другим.

В музее, куда они заходят за пять минут до закрытия, Пенелопа включает все прожекторы «выставочного пространства». Посетители ушли; Пенни, как настоящий профессионал, просит главного смотрителя остаться с ними еще на четверть часа перед включением сигнализации. Собираясь сделать то, что она задумала, она не имеет права находиться здесь одна. По крайней мере еще один смотритель должен присутствовать во время работ, требующих открытия огромной витрины.

Она отвинчивает люк доступа: внутрь витрины можно войти, это цельный блок, внутри которого поддерживается постоянная температура и влажность. Пенелопа останавливается перед сценой смерти Эдуарда Исповедника. Вандрий проскальзывает на несколько метров дальше, поскольку первая сцена, подвергнутая значительной реставрации, может создать обманчивое впечатление. Он решает внимательно рассмотреть церквушку с двумя крестами на крыше, одну из немногих, которая узнаваема на Гобелене и существует по сей день, наряду с Мон-Сен-Мишель, собором Байё и Вестминстером. Бозем в Суссексе.

Ее название вышито черными буквами – «Bosham: Ecclesia», над очень характерной аркой, открытой в неф. Вандрий рассматривает хитроумную, скрытую каменной кладкой систему рельсов, по которым Гобелен мог двигаться, как электропоезд, целиком разворачиваться за несколько секунд и входить в огнеупорный кессон при первых сигналах пожарной тревоги. Вандрий выбрал такой участок, где почти нет следов реставрации или современных методов консервации, которые хорошо видны при боковом освещении. Пенелопа присоединяется к нему, осторожно приподнимает ткань, не снимая с колечек, которые соединяют полотно с шарикоподшипниками опоры. Этого достаточно, чтобы посмотреть и потрогать изнанку.

– Какое облегчение. Смотри, Вандрий, все замечательно. Состояние ниток, цвет шерсти, два типа стежков – ничего общего с фрагментами Контевила, у которых путаница узелков на изнанке. Это определенно не девятнадцатый век и не египетская шерсть на египетском льне. Не нужен лабораторный анализ, достаточно судить по цвету и весу полотна, когда берешь его в руки. Если бы Соланж потрудилась лично, de visu, осмотреть фрагменты, хранящиеся в крипте Варанвиля, она не стала бы выдвигать эту абсурдную теорию. Надеюсь, она скоро поправится и восстановит истину. Нет, в нее стреляли совсем не из-за этого.

– Выпьем чаю в твоем кабинете?

Вандрий в директорском кресле, водрузив ноги на стол, вынимает из кармана своего ярко-синего бархатного пиджака бумажную гармошку, которую еще свернул в спираль. Он чувствует, что должен был позвонить Пенелопе в воскресенье вечером, но был слишком увлечен своим открытием. Он не решился звонить после часа ночи, когда вернулся на площадь Вогезов. Она провела вечер с одним из жителей Байё – можно не спрашивать, с кем именно. Он мысленно прокручивает перед глазами эпизоды их романтической прогулки: задрав голову, они рассматривают фасады, заходят во внутренние дворики, сады на берегу Ор, Пьер нежно провожает ее домой.

– Ты не знаешь, тут, случайно, нет пылесоса?

– В стенном шкафу в конце коридора. Ты собираешься что-то сломать? Предупреждаю…

Вандрий приступает к потрясающей демонстрации. На глазах Пенелопы поднимается колонна, похожая на Троянскую, на Вандомскую, на колонну Антонина в Риме. Колонна! Гобелен, «портативный» памятник, уникальный в своем роде!

– Я многое прочел в эти выходные, чтобы сэкономить тебе время. Представить себе, что Гобелен постоянно висит в нефе собора Байё, как-то нелепо, – это чистая гипотеза, которая ничем не подтверждается. В некоторых книгах, еще более сумбурных, чем другие, даже говорится, что на уровне хора неф был разделен амвоном, что объясняет, как Гобелен мог попасть с левой стороны на правую, без необходимости распарывать два полотнища посередине, но это чистая выдумка. Я не спорю, что там действительно стояло, перегораживая неф, одно из этих архитектурных излишеств, называемых амвоном, но доказательств, что к нему крепили Гобелен, нет. Разве на колоннах нефа остались следы гвоздей, доказывающие, что туда вешали это украшение церкви? Я сходил туда, представь себе, я ведь тоже люблю гулять по городу, но ничего не обнаружил…

– Знаешь, собор ведь перестраивался в девятнадцатом веке. И если в Средние века там были гвозди или крепления…

Пенелопа становится задумчивой. Вандрий продолжает:

– Мое открытие все объясняет! Гобелен обвивал мемориальную колонну, легкую, деревянную, в виде трубы.

– Колонны со спиральными витками… Ты прав, такие существовали в Европе в одиннадцатом веке. Но никто не сопоставлял их с Байё. Существует одна такая в Германии, бронзовая колонна в Хильдесхайме, ее обвивает лента с изображением сцен из жизни Христа. Замечательное произведение.

– И эти колонны вышиты на самом Гобелене! Ты смотрела вблизи на портик, под которым твоя древняя подружка получает пощечину? Там ясно видно две стилизованные колонны, украшенные спиралями. Сам Гобелен указывает на то, каким образом его можно было использовать…

– А может быть, колонна из Байё вдохновила Виван-Денона на сооружение Вандомской? Или же, – заключает Пенелопа, одновременно воодушевленная и подавленная, – Соланж права, у обоих «памятников» общий автор времен Империи, гениальный фальсификатор и распространитель идей Наполеона, Доминик Виван-Денон!

– Мы открыли витрину, ты сама сказала, что история с фальсификацией безосновательна. Я, вернее, мы только что сделали крупное открытие. Разрешаю тебе опубликовать его в следующем томе «Англо-нормандских исследований».

– Ты и об этом знаешь?

– Я работаю, пока ты гуляешь. Ты посвятишь мне свою статью. До сих пор я указывал тебе только общий замысел, пролегомены[152] к введению. Хочешь знать продолжение? Гобелен, намотанный таким образом на Вандомскую колонну, может читаться не только по горизонтали, но и по вертикали. Тогда становится понятен смысл… Я умолкаю. Твоя очередь. Слушаю тебя. Ты же хранительница.

– Должна сначала тебе сказать…

– Когда ты училась в лицее, Пенелопа, ты фантазировала, как будешь заниматься любовью в кабинете директрисы? Расскажи мне все, – заключает Вандрий, целуя ее.

По возвращении в Париж Пенелопа и Вандрий несколько раз пытались дозвониться до Марка. Рисунок, которым он владеет, – это главный козырь. Конец истории, нарисованный при Наполеоне, такой же, что и в Варанвиле? Или это другая версия?

А остальные рисунки – если с облегчением исключить, что они были только подготовительными для каирской вышивки около 1800 года, – соответствуют ли они шедевру из Байё? Этот последний вопрос не интересует только хранительницу: Вандрий, прочитав пять книг на эту тему, возомнил себя специалистом.

Марк исчез уже несколько дней назад. Его не видели ни в бассейне, ни в кафе, ни на обеде у Эвы, ни на встречах у метро «Севр – Бабилон». Никаких признаков жизни. Никаких следов недавней деятельности в Интернете, где он одним из первых начал продавать онлайн диваны эпохи Директории, серебряные шоколадницы, старинные рисунки и прочие часы в рабочем состоянии, «идущие в ногу со временем». Последний ответ одному из клиентов в «зоне диалога» был дан несколько дней назад.

Приехав в Париж, Пенелопа и Вандрий бросились на улицу Севр. Вандрий настолько очаровал консьержку, что она впустила их в квартиру Марка. Она сказала, что Марка не видела уже несколько дней и думала, что он куда-то уехал. Они входят.

Трудно сказать, грабили квартиру Марка или нет. Они, конечно, подозревали, что не застанут его дома, но надеялись, что он оставил где-то в углу большой самодельный конверт с пресловутой фотографией. Осмотр квартиры, слишком короткий из-за присутствия консьержки, ничего не дает. Из них троих Марку, наверное, угрожает самая серьезная опасность – это же был его план пойти в «Ритц», продать свой секрет; этому человеку как будто все нипочем.

Вандрий спрашивает себя, не стоит ли заявить в полицию. Он не знаком с семьей Марка, они живут в Испании, нет смысла их волновать. Его последняя подружка, кажется, не видела его уже три недели – она явно ничего не знает. Если он в отпуске, не стоит поднимать шум. Марк часто ездит поживиться в провинцию, на «сбор винограда»: на распродажи антикваров в Ле-Манили, на торги старинных фотографий в Шартр. Лучше выждать еще день-другой, оставить ему новое сообщение: «Мы у тебя дома, мы тебя грабим, опустошаем твои запасы»… На первом этаже здания расположено ландское бистро. Настоящее! Они садятся там. Им тут же приходит в голову идея превратить его в филиал Клуба. Нужно будет когда-нибудь создать целую сеть. Для Байё идеально подойдет бистро «У барной стойки». В городе, несомненно, есть потенциальная клиентура, колдуны и гадалки, – нужно только подать им сигнал, и они ринутся навстречу.

Они шутят, оттягивая момент, когда придется принимать решение о Марке. Они решительно не знают, как поступить. Два дилетанта.

Вандрий идет в атаку, смотрит ей прямо в глаза:

– Ты спала с Пьером Эраром?

– Я бы не отказалась.

– Так ты с ним не спала?

– Он примчался в Варанвиль, как истинный белый рыцарь времен нормандского завоевания. Он вырвал меня из когтей Контевила. Именно он. Он взял меня за руку на пароходе. Я не возражала. Мы поужинали в Гранвиле тет-а-тет, ели только что выловленные дары моря. Затем вернулись в Байё; прежде чем проводить домой, он потащил меня гулять, и мы прошлись по городу. Ты мне не звонил. Тебя со мной не было. Он довел меня до самой двери. Не поцеловал. Я спросила, не хочет ли он взглянуть на мою студию.

– Ты просто шлюха.

– Он ответил, что предпочитает пойти спать, что ему нужно готовить репортаж.

– Вот болван! Но отличный парень. Настоящий друг. Ты мне за это заплатишь. Ты, наверное, разозлилась.

– Твоя гипотеза о колонне герцога Вильгельма очень шаткая.

– Это еще почему?

– Потому что ты вообразил, будто эту вышитую ткань могли выставить под открытым небом, с нормандскими дождями, английскими грозами…

– Но ведь она сильно выцвела? Ведь так? Почти везде пятна… Если ее использовали только в тот период, когда власть принадлежала Одону де Контевиллю, это пребывание под открытым небом длилось недолго, сводный брат Бастарда быстро впал в немилость. Вышивка вернулась в сундук. А кто, впрочем, сказал тебе, что она была на улице? По моим расчетам, высота колонны должна была составлять около десяти метров, не больше. Ее легко было установить в нефе большой церкви, как Сент-Этьен в Кане или Вестминстерский собор.

– А как можно было тогда рассмотреть крошечные фигурки на самом верху?

– В церквях есть хоры, кафедры… Вспомни, что ты сказала мне, когда вернулась с реставрационных работ портала Амьенского собора? «Я карабкалась вверх по лесам, советую тебе заняться этим видом спорта, хоть немного утихомиришься».

– Ты прав, в Амьене под слоем коричневой краски обнаружили полихромную роспись, она меня просто заворожила. На центральном фронтоне у статуи «Доброго пастыря», которого я видела лицом к лицу, раскрашены зрачки и радужная оболочка глаз, и это на высоте пятнадцати метров от земли. Мы не знаем, как на самом деле осматривали соборы и церкви в Средние века. Они были окружены домами, деревянными постройками. Те, кто их расписывал, трудились для взора Божьего.

– Ты же не будешь читать мне лекцию, объясняя то, что я тебе только что сказал?

– Вандрий, может быть, заявим в полицию?

– Это будет не смешно. Нападение на опытную хранительницу музея, которая попадает в больницу, затем второе нападение и ограбление ее палаты, нападение на начинающую хранительницу и ее ограбление в самом центре Парижа, убийство в Прюнуа-ан-Бессен. И исчезновение Марка. Все связано, но мы одни это поняли. Полиции не нужно знать слишком много. Подождем еще чуть-чуть? Они уже взрослые. У них в руках все кусочки головоломки – ты ведь сразу сообщила им о том, что на тебя слегка напали, хотя, кажется, ты полностью оклемалась. Шлюха.

– Повтори это слово еще раз, и между нами все будет кончено. Ты этого добиваешься?

– А, опять вы, месье Эрар! Вы от «Возрождения»? Великая битва состоится через месяц. Все уже страшно взбудоражены. Говорят, вы тоже поедете в Англию с телевизионной группой? Это правда?

– С региональным телевидением.

– Будем смотреть. Мой муж установит телевизор в зале. Хорошо, что выбрали Прюнуа для подготовки и проведения всех этих репетиций. Костюмы почти готовы, щиты докрасили вчера, они сушатся в хлеву. Как был бы доволен бедный месье Абер. Это которого убили. Президент «Соратников Вильгельма» постановил, что в память о месье Абере все будут собираться здесь и готовиться к поездке в Англию. Ну, я имею в виду, только те, кто выступает в роли норманнов. А пока они свалили у меня в сарае все эти копья, топоры, луки, кольчуги и всю свою амуницию.

– Но зато у вас будет много посетителей, мадам Каю. Если мне понадобятся три исторических костюма, один для меня и два для членов моей группы, как вы думаете, они успеют нам их сделать? Режиссер считает, что было бы лучше вести репортажи с места событий в костюме пехотинца. Меня это не вдохновляет.

– Спросите сами. Костюмеры обедают у меня каждый день. Если это для репортажа, они сделают все, что вы попросите, нужно только дать им ваши размеры. Иногда у меня в зале не хватает мест. Приезжала группа шведских студентов и даже немцы! Вот уж не ожидали увидеть их здесь, переодетых солдатами Гийома, – наконец-то они высадятся в Англии. Они хуже всех стреляют из лука! А уж верхом вообще ездить не умеют, ну просто позор!

Пятнадцатилетний подросток заходит в кафе, с певучим бельгийским акцентом просит у мадам Каю «Книгу ругательств», и она продает ему ксерокопированную брошюру за двенадцать франков. Пьер тоже покупает экземпляр. Настоящее сокровище, он не преминет сразу же ею воспользоваться. Это развеселит двух его парижских друзей. Он предложит им вести репортаж вместе с ним. Организаторы составили список средневековых ругательств, которые можно отнести к XI веку. Пьер отмечает особо понравившиеся: бастардон, раззепай, недяглый, сикелина, патрать, блудня, парх, уемище, шанява, оховальщик, швылка. Очень хорош взбздун или еще лучше взбудубуз, вестоперд и серуны для нуворишей XI века.

Согнувшись под залпами этих оскорблений, Пьер опирается о стойку, обхватив голову руками. Несколько месяцев назад это рассмешило бы его, но не сейчас… У Пьера нет никакого желания сопровождать в Англию это сборище чокнутых в карнавальных костюмах. Год назад он бы изо всех сил дрался за репортаж в прямом эфире из гущи битвы в Гастингсе. Он старательно улыбается матушке Каю и пьет свой кальвадос, чтобы ее не обидеть.

Пьер не должен был возвращаться в Прюнуа. Он не может больше видеть снимки убитого ветеринара Абера. Выпотрошенный труп на кровати, эта бойня. С тех пор как он побывал на месте преступления, эти картины преследуют его. Он поклялся, что ноги его больше не будет в Прюнуа, тем хуже для мадам Каю и ее всегда первоклассной информации. Он вернулся сюда, не подумав. Припарковался перед церковью. Он знает, что скоро его снова потянет к дому ветеринара.

Президент общества «Сыны 1066 года» или, как говорит Вандрий, «Ветераны Гастингса», граф де Сартийи, большое трепло, решил следовать замыслу покойного Шарля Абера буквально (возможно, он сам метил на его место) и организовать самую большую за все времена реконструкцию битвы с привлечением добровольцев из Канского университета, свежих сил из Центра исследований средневековой археологии. Они также заручились согласием владельца конного завода в Этреаме. Впервые в истории на праздновании в Гастингсе будут участвовать всадники. В сбруе, как на Гобелене. Лошадей уже год приучают к этим странным тяжелым и массивным норманнским седлам с высокой передней лукой.

Целых два года в этом проекте «экспериментальной археологии» участвуют студенты. Они даже в Норвегию ездили встретиться с другими энтузиастами, которые реконструировали корабль викингов. Неужто щиты могли удержаться на борту корабля? Можно ли верить тому, как на Гобелене показана высадка на берег лошадей? Все ответы утвердительные. Конская упряжь, представленная в Байё, не только датируется XI или началом XII века, но вдобавок пригодна к использованию. Отплытие шнеков, длинных, узких кораблей викингов, происходит так же, как изображено на Гобелене: лошади смело перешагивают через борт. Все эти люди через несколько недель тоже отправятся в путь, сядут на паром в Уистреаме в полном снаряжении – и воины, и их скакуны.

Пьер последует за ними с тяжелым сердцем.

Он хотел бы забыть про эти истории. Он будет вынужден сесть на судно. Он последует на поле брани, потом в церковь Бозема на встречу.

Он хотел бы позвонить Пенелопе, увидеться с ней. Объяснить ей, что происходит, что он чувствует. То, в чем он чуть было не признался, когда они стояли перед ее дверью по возвращении из Варанвиля.

Но он предпочел промолчать.

Пенелопа торопливо идет под дождем. Спокойный вечер в Клубе с Вандрием, как в прежние времена. Месяц она почти не покидала Байё. Куча работы. Соланж медленно поправлялась, Пенелопе все приходилось делать самой: тендер на установку новой входной двери, покупка огнетушителя, переговоры с двумя профсоюзами, к которым принадлежат смотрители и секретари, прием на работу трех новых экскурсоводов… Изучение истории искусств дало ей возможность занять директорскую должность, но она не уверена, придется ли ей это по вкусу. К ее удивлению, Пьер Эрар проявился только раз или два и при этом ничего не сказал, словно хотел деликатно исчезнуть из жизни Пенелопы. Позавчера он позвонил и предложил им с Вандрием одну авантюру – нарядиться в кольчуги и принять участие в реконструкции битвы при Гастингсе. Она, не раздумывая, согласилась за них обоих. Пьер, сама тактичность, даже приготовил для них необходимое снаряжение. Пенелопа пришла в возбуждение, как ребенок, и тут же сообщила Вандрию, который сделает из этой поездки сногсшибательную хронику «от нашего специального корреспондента в XI веке, аккредитованного на поле битвы при Гастингсе».

Вандрий в конце концов позвонил родителям Марка в Испанию, которые уверили его, что их сын отправился отдыхать и не стоит беспокоиться. Ради многих часов, проведенных в бассейне и на ужинах у Эвы, Вандрий великодушно даровал их другу презумпцию невиновности. На берегу канала Сен-Мартен Пенелопа улыбается матери Терезе, которая смотрит на нее с витрины бутика.

Хозяин, месье Ришар, ликует:

– Единственное бистро, где кофейная гуща стоит дороже, чем чашка кофе! Если так пойдет дальше, дорогие друзья, мы станем миллионерами. На следующей неделе можно включить в меню новые названия. Например, свинец, расплавленный в воде, это в новинку, а также – я все записал – рабдомантия, лампадомантия, каптромантия, тефрамантия[153]. Они звонили утром, я просил произнести по буквам, это вам что-то говорит? Они еще спрашивали, принимаем ли мы френологов, – не знал, что ответить! Они все придут сюда лично вам представиться.

Вандрий встречает Пенелопу с распростертыми объятиями. Она надеялась на другую реакцию, какое-то замечание, когда он увидит ее, но его не последовало. Вандрий даже не удосужился толком на нее посмотреть. Он занят переселением графолога из задней комнаты и на ее столе уже начал раскладывать свои иголки, пяльцы, тряпки и вырезанные из бумаги гобелены. Пенелопа привезла ему доказательство заказа коптским вышивальщицам. Текст, найденный в архивах Лувра, дополняющий документ, раздобытый Соланж. Подписан Деноном.

Гобелен действительно был заказан каирскому монастырю Домиником Виван-Деноном, человеком коварным и двуличным, затеявшим «двойную игру» с вышивкой. Поскольку не все офицеры египетской армии вернулись из похода, приказы без труда передавались французскому контингенту, находившемуся на другом конце Средиземноморья. Вандрий удивляется, узнав про эти две версии. Может быть, это сделано из предосторожности, потому что на месте было невозможно контролировать работу мастерской? Две версии, «различные», как пишет Денон, и обе они – это подтверждается в ответном письме – были направлены в Париж. Одна нашла приют у Контевилов, чуть не исчезнув в XIX веке на глазах у инспектора Охраны исторических памятников, которого звали Проспер Мериме. Это версия, провозглашавшая существование подменной нормандской династии, готовой взойти на трон в Лондоне при поддержке французской армии, вместе с золотыми орлами и старой гвардией.

Другая версия, вышитая в Египте, стала собственностью герцога Виндзорского. Как она к нему попала? Из тайной сокровищницы королевской семьи? А может быть, это была военная хитрость Наполеона: он отправил в Лондон финал этой истории, показывающий поражение Альбиона, чтобы подорвать моральный дух врага? Его купили для королевской коллекции, чтобы там и спрятать. Герцог показал фрагменты Гитлеру и Гиммлеру, которые поняли их значение.

Эти три главные сцены дают ключ к скрытому прочтению полотна.

Вандрий берет рулон картона, на который после десятка малоубедительных попыток он приклеил репродукцию Гобелена. Диаметр ему кажется правильным: чтобы определить его, он высчитал среднюю ширину «эпизодов», сцен Гобелена, часто разделенных между собой сооружениями или группами деревьев; ширину основы «картонов» – трафаретов, которые должны были служить образцами для вышивальщиц XI века. Выбрав рулон такого же диаметра, он обнаружил, что две первые штриховки на бордюре над сценой, изображающей короля Эдуарда в своем дворце, точно совпадают с нижними штриховками, расположенными под кораблем Гарольда с надписью «navigavit»[154]. Углы, образованные с краями ткани, стыкуются. По мнению Вандрия, это простой и удобный ориентир, благодаря которому можно правильно установить весь Гобелен. Как только эти две диагональные линии совпадают, можно наматывать оставшуюся часть на колонну, вплотную пригоняя края.

Пенелопа у себя в кабинете пыталась повторить это упражнение, но у нее ничего не получилось. Все путалось, и терялся весь смысл. Она склеила фотокопии, купив и разрезав все существующие свитки. Вандрий обнаружил много вертикальных отметок, вероятных точек отсчета. Он поместил перед своей колонной бумажный вариант такой же высоты и шириной в одну сцену: можно увидеть, как они перекликаются между собой, поднимаясь снизу вверх.

Перст Божий, вышитый в облаках над Вестминстером, оказывается на оси ключевой сцены клятвы Гарольда: смысл ясен. Пенелопа ликует: вот почему, без сомнения, погребение короля предшествуют сцене его смерти – тревожащая деталь, отмеченная всеми историками, которые и по сей день объясняют ее, за неимением лучшего, ошибкой вышивальщиц, перепутавших порядок картонов.

Смерть Гарольда, лишившегося глаза в битве при Гастингсе, находится точно по вертикали его дворца и церкви в Боземе. На этой линии расположены ключевые сцены: пощечина Эльфгивы, коронация и угрожающее появление кометы.

Но недостает куска, чтобы конец ленты по вертикали совпадал с ее началом наверху, из чего видно, что в Байё отсутствуют три последних метра льняного полотна.

Денон, несомненно, разгадал тайну этого прочтения по вертикали и поместил ключ к отгадке – Вандомскую колонну – на виду у всех, в сердце Парижа.

Три финальные сцены содержали скрытый смысл, придуманный Деноном. Они были главными. Игра с целью запутать, навести на ложный след, фрагменты Контевила, другой…

Считал ли герцог Виндзор, что владеет подлинным финалом Гобелена? Убедил ли он в этом нацистов? Или это свихнувшиеся ученые из «Аненербе» поставили задачу изучения Гобелена и возложили миссию на Янкуна, догадавшись о том, что принц, сам того не ведая, владеет бесценным ключом к этой тайне? Нацистам нужно было узнать, являются ли фрагменты Виндзоров настоящими, совместимы ли они с основным полотном. Затем нужно было завладеть сокровищем Байё и пришить к полотну новый конец.

Это должно было произойти тайно в Берлине летом 1944 года. Но высадка нарушила все планы. Гобелен срочно переправили в Париж, в подвалы Лувра. Вот почему, отдав приказ сжечь город, Гитлер принял меры предосторожности, так удивившие историков, чтобы Полотно Завоевания пережило поражение Германии. Гитлер знал, что Виндзор в ожидании трона всегда будет готов отдать ему свое сокровище.

– Нужно отыскать второй комплект, посмотреть, как он разъясняет эту историю – когда Гобелен, как Медный змей[155], обвился вокруг его души.

– Именно это хотели понять те, кто стрелял в Соланж, которая слишком много знала и почти все угадала, те, кто напал на меня на выходе из «Друо». Они уже месяц как завладели этим вторым комплектом.

– Первый вопрос: был ли Гобелен изначально намотан на колонну? Ответ утвердительный, презумпция вероятности, но я осознаю – никаких доказательств.

– Второй вопрос: интересно, эта гениальная мысль пришла Денону до тебя?

– Ответ: наверняка. Что он сделал? Для каких целей должно было служить это открытие?

– Узнаем, когда увидим полотна. Можно я задам третий вопрос?

– Давай.

– Почему герцог Виндзорский хотел во что бы то ни стало заключить пакт с отцом лорда Контевила? Почему он как будто бы верил в эти незамысловатые подделки, хранящиеся на острове Варанвиль, если у него на руках был подлинный комплект?

– Чтобы устранить конкурента. Остаться единственным участником переговоров с Гитлером. Нам-то известно, что обе концовки поддельные, обе заказаны Деноном. Мог ли об этом знать Виндзор? Понял ли он, что, по сути, из всего существующего оружия ему досталась лишь отсыревшая петарда? Так можно поднимать ставки, но недолго. Хорошо ли удалось Виндзору скрывать свою игру? Отец лорда Контевила считал Виндзора дураком, а тот, похоже, был умнее их всех…

– Смотри, кто идет! Спрячь рулоны. Быстрее. По коням!

Входит Марк. Пенелопа и Вандрий набрасываются на него. Он все понимает, садится, смотрит на них:

– Это не я напал на Пенелопу. Ты бы меня узнала, Пенни, если бы я атаковал тебя на бульварах. Это глупо. И не я стрелял в хранительницу Байё, за кого вы меня принимаете?

– А фотографии у аукциониста тоже, может быть, украл не ты?

– Новый помощник Верноше выглядел таким растяпой, что я не мог не воспользоваться случаем. Хотите честно? У меня дома есть эти снимки. У Гобелена, вероятно, два финала. Фрагменты, вырванные из рук Пенелопы, – не те, что изображены на купленном мною рисунке. Показать вам?

В квартире Марка рядом с корзиной для грязного белья и смокингом в чехле лежит большой рисунок, который Марк забрал из банка. Он прикрепляет рисунок к стене; Пенелопа и Вандрий сравнивают его с тремя фотографиями со штампом аукционного дома Верноше на обороте.

Марк, улыбаясь, объясняет Пенелопе:

– Хотелось бы иметь квартиру побольше, но теперь ты увидишь, что вряд ли мне стоит возлагать на эту штуку слишком большие надежды…

На фотографиях изображены три сцены – неизвестная версия, неслыханный финал оперы. Вандрий не может оторвать глаз. Пенелопа, босая, стоя на кровати Марка, подтверждает:

– Рисунок соответствует тому, что я видела в Варанвиле, – та же сцена с надписью, которая недвусмысленно говорит в пользу лорда Контевила: «Odo designatus – Odo Princeps».

На кусках, проданных в «Друо», история имеет другой конец. Гийом коронован в Вестминстере в одиночестве, рядом с ним никого нет, затем герцог-король в короне гордо восседает перед порталом, раздавая боевые штандарты солдатам, а третья часть вышивки показывает их отбытие. Последний фрагмент – горделивые всадники, закованные в доспехи. Направления указаны наверху: Italia, Sicilia, Scotia[156], Francia, Germania, основа норманнской Империи, которая возникнет после 1066 года. Паннормандизм, идеология объединения всех нормандских территорий и всех потомков норманнов, в которой нацисты, возможно, усматривали предвестие пангерманизма. Знамена с широкой черной каймой и крестом такой же ширины напоминают даже один более поздний символ. Достаточно было бы отпороть по половине темной каймы с каждой стороны, чтобы возникла самая ненавистная из эмблем.

Вандрий хочет их сфотографировать, уменьшить в размере и приделать к концу своего свитка. Чтобы понять. Но и без этого смысл уже ясен, бросаются в глаза исторические несуразности, намеренно допущенные на рисунке Денона. Достаточно сравнить эти две картины с великими композициями Жака-Луи Давида, написанными для прославления коронации Наполеона Бонапарта: «Коронация Наполеона» и «Раздача орлов».

Пенелопа взрывается:

– Почему ты исчез?

– Потому что влюбился и не хотел, чтобы об этом узнали…

– Это что-то новенькое, – неуклюже вмешивается Вандрий. – Ты? Ты ведь и без того всегда гордился своими успехами у женщин. Кто такая?

– Боюсь, вы ее знаете. Опасался, вы сочтете, что мы не пара… Мы улетели на Сицилию. Норманнский поход! На обратном пути проехали через Апулию, изумительный край. Вы знаете собор в Отранто с мозаичными полами двенадцатого века?

– Не уходи от темы.

– Стиль точно такой же, как на Гобелене. Та же манера изображения персонажей, типичный художник нормандского стиля той эпохи.

– Зачем ты нам это рассказываешь?

– Потому что нужно повторить то, что уже известно: невозможно даже представить себе, что вышивка, сохранившаяся в Байё, может быть не англо-нормандской работы одиннадцатого века, это полный абсурд. А я понял, что мой рисунок был точно сделан в девятнадцатом веке.

– Кто посмел построить бетонный бункер посреди средневекового донжона?

– Конечно, главный архитектор Охраны исторических памятников. Его зовут Бруно Декари. Он подписал свое творение, этот скандал года. Ты, Вандрий, не любишь соединять благородство необработанного бетона с тесаным камнем?

– Не думали о том, чтобы содрать с него кожу, посыпая при этом раны солью?

– Предлагаю пройтись по городу, а потом примерим эти проклятые скафандры, кольчуги и подлатники. Они выставлены на стенде «Сыны 1066 года» на площади Гибре – довольно красочное зрелище.

В это воскресенье в Фалезе праздник. Колокола трезвонят во всю мощь, прямо «Фламандская ярмарка»[157]. Войска, направляющиеся в Гастингс, облачились в костюмы, улицы напоминают высокобюджетный телефильм, престижный сериал Би-би-си. По просьбе Пенелопы Пьер ведет их к фонтану Арлетты и к статуе Роберта Великолепного. Нормандские герцоги, изваянные в полный рост, окружили бронзового всадника, который для Фалеза значит примерно то же, что Петр Великий на берегах Невы для Санкт-Петербурга. Первые герцоги стоят с пустыми руками, их бронзовые мечи давно украдены. У Роберта больше нет почетной свиты.

Пьер заводит друзей в городскую мэрию. На одной из стен недавно установили Мемориал Фалеза, который раньше находился в центре донжона, но главный архитектор решил убрать его из своего нелепого постмодернистского ансамбля. На камне начертаны священные имена соратников 1066 года. Два венка из живых цветов возложены к основанию монумента. На одном лента «Сыны 1066 года» – его каждый год ассоциация возлагает накануне годовщины сражения. На другом написано: «Колыбель Вильгельма Завоевателя».

Пьер объясняет:

– Это новое. Ассоциация «Колыбель Вильгельма» впервые осмелилась выступить открыто. Речь идет о группе жителей Фалеза, которая существует уже давно, – наши их недолюбливают, расскажу почему. Но сначала нужно, чтобы вы поняли другие мелкие повороты сюжета. Второй венок – это объявление войны. Хотите узнать, на кого похожи эти сподвижники герцога разлива тысяча девятьсот девяносто седьмого года? Я хочу сказать, официальные лица, группа моих друзей, организовавших завтрашние торжества?

Минут через десять они приходят в предместье Гибре. На площади перед церковью ярмарка костюмов, в палатке, установленной ассоциацией, разместились члены оргкомитета. Пьера здесь ждут. Тут разложены знаменитые военные доспехи, которые предлагают примерить завтрашним участникам. Ярмарка Гибре проводится на этом месте со Средних веков. Она была одной из самых крупных во Франции; сегодня на этой площади, вымощенной брусчаткой, находится рынок региональных продуктов. Вандрию хочется купить все: завтра бой, нужно запастись провиантом. Его внимание привлекает стенд «Поросенок из Байё» – там рийеты, окорока, кровяная колбаса и паштеты в тесте. Рядом андуи – колбаски из свиных потрохов из Вильдьё, которые испокон веков пытаются скопировать в Вире и Гемне, карамель из Тиншебре – почти так же тает во рту, как карамель из Изиньи, – разные сорта рисового пудинга «тергуль». Вандрий покупает. Одним взглядом он окидывает открытые фургоны, припаркованные чуть дальше, чтобы не нарушать исторический вид площади, проверяет содержимое своих пакетов, читает надписи на оберточной бумаге и на рекламных листовках.

Он застывает, хмурит брови:

– Пенни, все эти колбасные изделия ждут нас целую вечность. Гульдеброк! Посмотри на эти имена – это невероятно, настоящий Мемориал! Я не шучу, они здесь, солдаты Гастингса, ставшие молочниками и колбасниками: масло Фромантена, ферма Кенеля и Мюзара. Поншардоны из поколения в поколение готовят андуй (Вильдьё-ле-Поэль, Манш), «Дом Равено», Тинель – фермерская свинина, сидр из поместья Пистр… Это галлюцинация, уверяю тебя. Все эти имена без исключения – я только что прочел их на камне в мэрии. Скажи, Пенни, ты находишь это нормальным? Одно-два куда ни шло…

– Вон там! Это он, не оборачивайся!

Вандрий тут же оборачивается:

– Торговец свининой?

– Это не торговец свининой. Это он, молчи, я уверена.

– Кто?

– Тот, кто напал на меня на выходе из «Друо». Это точно он.

Вандрий кидается к нему. Человек срывается с места. Вандрий почти настигает его. Две женщины преграждают ему путь. Пенелопа кричит. Вандрий хочет увернуться, делает рывок в сторону, оступается и падает в грязь. Пенелопа во второй раз теряет из виду своего грабителя. Зато Пьер, застывший по стойке смирно, как один из герцогов нормандских с пьедестала статуи Роберта Дьявола на вставшем на дыбы коне, даже не шелохнулся.

Пьер Эрар мало что рассказал на пароме. Ему было явно не по себе. Продавцы на ярмарке в Гибре – все члены довольно сомнительной, хорошо известной ему организации «Колыбель Вильгельма Завоевателя», экзальтированные жители Фалеза, собираются, чтобы бороться за присоединение Нормандии к Англии. Эта секта сепаратистов – одна из древнейших во Франции, о ней сообщалось еще во времена Наполеона. Возможно, напавший в Париже на Пенелопу был одним из них?

Они не имеют ничего общего с «Сынами 1066 года», безобидными устроителями банкетов. Эти – настоящие бандиты, склонные к жестокости. Торговцы, переезжающие с места на место, балаганщики, сыновья толстых бритоголовых фермеров…

Ландшафт Гастингса забавляет Пенелопу, которая по мере приближения сигнала к атаке постепенно расслабляется среди всего этого гвалта: с одной стороны средневековый донжон, похожий на гнилой коренной зуб, с другой – остов корабля без крыши, открытый всем ветрам, развалины аббатства Баттл, построенного Вильгельмом в знак благодарности. Нормандские войска, рассеянные среди этого ленд-арта на лугу, достойном служить полем для гольфа, образовывали извилистую линию, стоя лицом к лицу с выстроенными как по линейке саксами: пехотинцы в кольчугах, которые сверкают на солнце, словно только что отлитые оловянные солдатики. Для правдоподобия не хватает лошадей и заметный переизбыток лучников, излишне озабоченных соблюдением правил безопасности; две трибуны, как на стадионе, полны зрителей, выкрикивающих оскорбления на старонормандском, средневерхненемецком и древнедатском. За деревянными барьерами дети, фанаты кельтских фестивалей и прочих валлийских турниров. Царит некоторая путаница: английские болельщики, которые должны были бы поддерживать солдат Гарольда, восторженно провозглашают, что они потомки соратников Вильгельма.

Пьер появился в сопровождении оруженосцев, которые несут за ним его высокотехнологичное оборудование, – звукооператора, переодетого жонглером, и ассистентки в красном спортивном костюме (нужно постараться, чтобы она не попала в кадр). Эрар замешкался и пропустил момент, когда следовало обуться и облачиться в доспехи ad hoc[158]. Провода, соединявшие его с фургоном телевидения, с виду ничем не уступают конской сбруе. Если найдут его труп, археологи 2900 года будут заинтригованы. Серьезный, как архиепископ Кентерберийский, он стоит перед камерами в шлеме с наносником, хмурится, отдавая распоряжения, и ставит ударение исключительно на первый слог. Гастингс, «который ценится туристами начиная с 1066 года», как говорится в брошюре турагентства, сегодня являет собой столицу британского безумия, где у французов есть шанс захватить пальму первенства. Лошади несутся вперед галопом, заглушая выкрики. Пенелопа в кольчуге, грудь перетянута, хохочет, чувствуя себя в Гастингсе, как Фабрицио дель Донго[159] в Ватерлоо.

Час спустя саксы бросаются в последнюю атаку, нормандцы стучат по щитам и отступают – это военная хитрость.

– Видела, как они осторожничают? – кричит Вандрий, перехваченный перевязью.

– Никто не выиграет сражение, пока лучники не начнут стрелять, шпаги останутся в резиновых ножнах, а лошади по-прежнему будут старательно объезжать пехоту.

– Посмотрим! Ложись на землю, они снова бросаются в бой. Как на Гобелене.

– Это последняя атака Гастингса.

– На что в конце концов даже клюнул Эркюль Пуаро?[160]

– Дурак, ничего святого. Смотри, герцог размахивает флагом.

Герцог – неуклюжий толстяк, студент исторического факультета Канского университета, который побрил себе затылок – нормандский стиль, о чем прекрасно свидетельствует вышивка из Байё. Он срывает свой шлем, чтобы его узнали.

У всех солдат на Гобелене стройные силуэты; здесь же в обязательных для безопасности поддоспешниках, надетых под кольчугу, все участники напоминают бочонки, которые можно скатить вниз по склону. Два десятка лошадей с диким шумом устремляются в овраг.

И вот среди всех этих воплей звонит мобильник Пенелопы – это мама.

– Я не помешала?

Трудно ответить правду, когда ты в кольчуге со щитом в руке среди воинов, которые кричат «Да поможет нам Бог!» и «Телефон!». Устав от борьбы, Пенелопа приникает к земле, прижав ухо к трубке. Мать кричит:

– Ты могла бы, по крайней мере, дать о себе знать! Ты оставила нам на днях какое-то кошмарное сообщение – наверное, ошиблась номером. Я пыталась дозвониться до тебя раньше, но у тебя без конца занято. Ты поздравила меня, свою мать, с победой в конкурсе свиней и в соревновании по ловле форели в какой-то там деревне, такого нарочно не придумаешь

– Прости, ошиблась.

– Плохо тебя слышу. Ты что, в кафе? Выйди на улицу, могу перезвонить, если хочешь.

Теперь Пенелопа сообразила, что произошло. Пытаясь связаться с Пьером Эраром из порта Гранвиля, она машинально набрала номер родителей, номер своего детства. Автоответчик у них допотопный, без наговоренного приветствия. Она послала крик о помощи в свой родной Вильфранш-де-Руэрг.

Пенелопа все поняла. Пьер Эрар появился в Варанвиле вовсе не потому, что ринулся на ее призыв, как она тогда подумала, не усомнившись ни на секунду. Он вовсе не собирался спасать ее. Он приехал к Контевилу. Они знакомы гораздо ближе, чем утверждал Пьер.

Монументальная арка церкви Бозема – одна из красивейших в Англии и к тому же одна из самых старинных. Триумфальная арка в романском стиле. Церковь освещена лишь свечами, которые Пьер зажег на алтаре. Алтарь покрыт тканью с посредственной, по мнению Вандрия, вышивкой по мотивам Полотна Завоевания. На этой лоскутной композиции встречаются элементы, заимствованные из оригинала: изображение церкви с ее узнаваемой полукруглой аркой и крышей, увенчанной двумя небольшими крестами.

– Это символы, – объясняет Пьер Эрар, все еще не выпуская из рук ключ от часовни, который недавно носил на поясе, на глазах у всех, перед камерами. – Провокация. Признание. Кресты здесь на двух надгробиях. Под одной из плит недалеко от лестницы на хоры погребен мужчина, рядом – маленькая девочка, его сестра.

В Боземе у Гарольда был свой дворец, семья – именно сюда перенесли его тело, найденное среди убитых вечером после сражения. Почести были возданы ему тайно.

Вандрий теперь понимает, почему смерть Гарольда, изображенная в конце полотна, находится точно по вертикали над эпизодами в Боземе. Крестик, вышитый над кровлей в начале байёнского повествования, был предвестником близкой смерти. А второй крест – для невинной девочки, чье имя не упоминается ни в одной из книг и даже не названо летописцами. Она была найдена археологами XX столетия.

Пьер во всем им признался. Он попал в руки Контевила, этого старого безумца. Тот выплатил его долги, поскольку журналисту никогда не удавалось прожить на свои гонорары. Купил ему дом в Байё. Заключил с ним контракт. Контевил действительно очень богат. Он использовал Пьера, чтобы попытаться ввести в заблуждение Пенелопу, только что назначенную в Байё. Ей Артур Контевил тоже предлагал деньги.

Он не предвидел, что Пенелопа понравится Пьеру. Журналист открыто признается в этом прерывающимся голосом, закрыв глаза.

Контевил пришел в ярость, когда Пьер нагрянул в Варанвиль без предупреждения. В тот день Пьер раз десять пытался все рассказать Пенелопе. Но каждый раз трусил. Он приехал, чтобы предложить маркизу расторгнуть их пакт, вернуть деньги, а обнаружил там Пенелопу и промолчал, чтобы защитить ее. И уехал вместе с ней.

Артур Контевил продолжал требовать от Пьера сообщать новые сведения, использовать информаторов, членов секты «Колыбель Вильгельма Завоевателя», которых он также содержит. Сборище озлобленных неудачников, бедных наивных людей, которые грезят о высокой судьбе, поскольку носят имена, похожие на те, что начертаны на Мемориале, – Пьер подтверждает, что почти ни одно из них не имеет никакого исторического веса. Их двенадцать, членов этой секты. И этого достаточно. Они убивают. Нападают. Прячут у себя оружие. Они видят в Артуре Контевиле будущего короля Англии, способного свергнуть королеву и принца Уэльского, если монархия, как в случае с принцессой Дианой, пошатнется.

Вандрий слушает, он потрясен. Пенелопа за рулем на тот короткий час, пока они добираются до Бозема, проехав через Брайтон и Чичестер, а Пьер изливает им душу. Неужели Пьер Эрар и лорд Контевил – два статиста? А кто приводит все в исполнение? Кто мозг этого предприятия? Неужели Пьер все еще лжет? Кто вырывает глаза и кладет их в стакан? Респектабельный маркиз с острова Варанвиль или симпатичный журналист из «Возрождения Бессена»?

Пьер отвечает на незаданные вопросы, оправдывается. Потрошил тело мясник, член группы. Пьер хорошо его знает. Фанатик, психически больной, мечтает только о войне и реванше. Он обслуживает с десяток коммун возле Фалеза. Шарль Абер был устранен, поскольку стал совать нос в дела группы и хотел возглавить «Сынов 1066 года». Сценарий убийства предложил Контевил: так поступили с его собственным предком около 1840 года.

В Соланж стрелял глава небольшого охотничьего сообщества неподалеку от Версенвиля, в окрестностях Фалеза, тоже один из двенадцати. Она собиралась опубликовать статью о Деноне и об изготовлении в Египте фрагментов Гобелена; еще немного – и она датировала бы фрагменты, хранящиеся у Контевила. Соланж сделала глупость – написала и предупредила его, что скоро обнародует тот факт, что реликвии, на которых его «бароны» клялись маркизу в верности, поддельные.

Пьер знает все это из первых рук.

Он один из этих двенадцати. Один из злых крестных, склонившихся над колыбелью Гийома. Он принес клятву в крипте Варанвиля шесть лет назад. Он осведомлен обо всем, что творится в Центре Вильгельма Завоевателя – его информирует секретарша Соланж Фюльжанс. Он знал, что аукцион состоится в «Друо», что всплывет вариант Виндзоров. Он ездил в Варанвиль предупредить маркиза. Контевил выпустил Пенелопу из склепа, поскольку она убедила его, что никто другой не сможет провести экспертизу его нового оружия – второго комплекта финала Гобелена.

С момента обустройства в Байё Пенелопа обходила собор стороной. Наутро после битвы она попросила Вандрия пойти туда вместе с ней. Одна только мысль войти с ним в церковь навевала на нее ужас, как перед венчанием. Орган мурлычет мелодию Перголези, которая не вяжется с архитектурой. Это уже не церковь, основанная в 1077 году епископом Одоном, – та сгорела в XII веке. Только высокие башни портала остаются свидетелями ее первоначального облика, исправленного в XIX веке. Пенелопа знает, куда нужно идти, чтобы почувствовать дух времен, пройти по земле, которая знала Вильгельма и Матильду. Слева от хоров вход в нижнюю церковь.

Она боялась, что это случится.

Она теряет силы у подножия лестницы. Между колоннами и красными росписями на стенах. На сводах нарисованы ангелы. На капителях примостились чудовища. Пустой саркофаг. Пенелопу сотрясает дрожь. Она отпускает руку Вандрия. Садится прямо на землю, на холодные плиты. Огромные белые камни – как зеркала.

Вандрий смеется:

– Кончай свое кино! Это музицирующие ангелы, очень доброжелательные, написаны в конце Средневековья. Ты уже не в том возрасте, чтобы дрожать в крипте.

– Я уже была здесь раньше.

– Прекрати. Создается впечатление, что я смотрю триллер. Тебя что, избивали в этом склепе? Связывали? В детстве? Ты не отдаешь себе отчета в том, что эти клише надоели? Конкурс, который ты блестяще прошла, намного страшнее, вот от него могла поехать крыша. Ты даже не осознаешь, что превратилась в сильную женщину. Сколько тебе тогда было, помнишь?

– Поездка с классом в конце начальной школы. Мне было десять.

– Нужно в этом до конца разобраться. Я позвоню твоей матери.

– Ни за что!

– Поднимаемся.

Вандрию очень нравятся родители Пенелопы, он познакомился с ними этим летом в Вильфранш-де-Руэрге. Он хочет знать, помнят ли они об этой поездке маленькой Пенелопы в Байё. Та смотрит, как он набирает номер, на улице около старой епископской резиденции. Он заливисто хохочет, садится на край бордюра, чтобы спокойно поговорить. Она слышит, как Вандрий говорит, что обнимает их, и разъединяется. Правда ужасает.

– Пенелопа, они помнят твою школьную поездку! До сих пор над этим потешаются! Она стала притчей во языцех и в твоей семье, и в школе. Учительница отлучилась на десять минут, группа вышла из собора, а ты осталась в этой крипте. Потом бегом их догнала. Нужно добавить, что в то время, дорогая, ты была первой ученицей в классе и тебя уважали, – видишь, все возвращается на круги своя! А ты бежала и вопила: «Я чуть не потерялась в заборе!» И при этом весь год считалась лучшей по французскому и в упражнениях по развитию интеллекта – именно ты подготовила доклад о Гобелене из Байё! Вот было веселье – двоечники ликовали, распевали эту твою фразу в автобусе, и добрый месяц ты была в школе посмешищем. Это первое, что учительница рассказала твоим родителям, как только ребятня вернулась в Вильфранш. Я думаю, эта милая песенка стала для тебя первым настоящим унижением в жизни. Ты что, все забыла?

– Какой ты мерзкий.

– Так нужно. Я делаю это для тебя. Видишь, все повторяется. Я избавил тебя от двух или трех лет визитов к психоаналитику. Представь себе, сколько бы ушло времени, чтобы откопать подобное воспоминание, да еще с твоим гонором. Не хочу лезть не в свое дело, но, мне кажется, вы в семье мало между собой общаетесь. У тебя ведь такие милые родители.

Пенелопе удалось заставить Вандрия замолчать. Они огибают апсиду собора. Хорошо, что мама не рассказала ему о красных сапогах. Нужно не забыть позвонить в Лувр относительно того места, которое, возможно, освободится в будущем году в отделе египетских древностей…

Она снова и снова видит, как проносятся кони Гастингса, синие, оранжевые и зеленые, встают на дыбы, устремляются в бой, пускаются во весь опор, лошади, которые, упав в овраг, поднимаются на ноги.

Настоящий конец Гобелена существует. Пенелопа в этом уверена. Они с Вандрием решили посидеть под Деревом Свободы.

Последняя сцена Полотна Завоевания находится не в Варанвиле и не в Боземе. Она никогда не попадала в Берхтесгаден, в Берлин, в замок Сурш или в подвалы Лувра в дни Освобождения, и, уж конечно, ее не было в парижском жилище Виндзоров. Все те, кто полагал, что владеет этими фрагментами, тешили себя напрасными иллюзиями. Они защищали химер, за которые были готовы стоять насмерть. Вплоть до убийства.

Внезапно ее ослепляет озарение. Она могла бы догадаться в первый же день, когда ступила на корабль этой истории тысячелетней давности, ранним августовским утром, в кабинете директора Лувра.

Если коптские вышивальщицы сумели по просьбе Виван-Денона отказаться от своего стиля, чтобы имитировать технику Гобелена – по крайней мере, его лицевой стороны, – значит им дали его образец. А что могло быть нагляднее настоящего финала, который нужно было заменить другим – или другими – во имя политических интересов? Отсюда этот разрыв, которым заканчивается полотно, выставленное в музейном зале. Рану ткани, возможно, нанесли случайно, в последние годы Революции, когда Гобеленом собирались прикрыть телегу. Оставалось только отделить испорченный кусок, который Ламбер-Леонар Лефорестье спас вместе со всем остальным, и дать его «починить», «отреставрировать», «восстановить», так же как на следующий год Наполеон собирался «восстановить» империю Карла Великого. Сцены Коронации: одна создана по просьбе Денона, другую, в шитых золотом туниках и тяжелых мантиях из красного бархата, нарисует Давид. Подлинный финал Гобелена, должно быть, отплыл в сторону Египта примерно в 1804 году.

То, что потрясает Пенелопу в этот момент, от чего она плачет, похоже на вспышку чистого счастья. Она чувствует на своей щеке жар песка и ветра пустыни, холод пробуждения в палатке, раскопки на берегу Нила. А что, если конец полотна все еще там, в ее любимой стране? Египетские монастыри – закрытый мир, многие из них мало изменились за последние два века. Лабиринты келий и чердаков, которые никто никогда не осматривал, сундуки, где хранятся старые образцы вышивок, восточных, а иногда и западных тканей – слишком новые, чтобы заинтересовать историков и музеи, пожелтевшие холсты, уже давно не нужные монахиням, холсты, про которые все забыли.

Именно поэтому неделю спустя Пенелопа и Вандрий, прижавшись друг к другу, бродили без гида и карты по базару в Эль-Фустате. Одни в этом мире, затерянные в собственных грезах среди других потерянных детей, счастливые, они блуждали наугад в центре коптского квартала старого Каира по этим коричневато-розовым улочкам, окружающим висячую церковь аль-Муаллака[161], белое пятнышко пред солнечным ликом.