Дорог и памятен для каждого человека тот день, в который осуществляются его заветные стремления, когда после долгих препятствий он видит наконец достижение цели, давно желанной.

Таким незабвенным днем было для меня 26 мая 1867 года^[1], когда, получив служебную командировку в Уссурийский край и наскоро запасшись всем необходимым для предстоящего путешествия, я выехал из Иркутска по дороге, ведущей к озеру Байкал и далее через все Забайкалье к Амуру.

Миновав небольшое расстояние между Иркутском и Байкалом, я вскоре увидел перед собою громадную водную гладь этого озера, обставленного высокими горами, на вершине которых еще виднелся местами лежащий снег.

Летнее сообщение через Байкал производилось в то время двумя частными купеческими пароходами.

На одном из таких пароходов перебрался и я на противоположную сторону Байкала и тотчас же отправился на почтовых лошадях в дальнейший путь.

Дружно понеслась лихая тройка, и быстро стали мелькать различные ландшафты: горы, речки, долины, русские деревни, бурятские улусы… Без остановок, в несколько дней проехал я больше тысячи километров поперек всего Забайкалья до селения Сретенского на реке Шилке, откуда уже начинается пароходное сообщение с Амуром.

Местность на всем протяжении носит гористый характер, то дикий и угрюмый — там, где горы покрыты дремучими, преимущественно хвойными лесами, то более смягченный — там, где расстилаются безлесные степные пространства. Последние преобладают в восточной части Забайкалья, по Ингоде, Аргуни и, наконец, по Шилке.

В таких степных местностях, представляющих на каждом шагу превосходные пастбища, весьма обширно развито всякое скотоводство как у наших русских крестьян и казаков, так и у кочевых народов — бурят, известных в здешних местах под именем братских.

Однако Забайкалье произвело на меня не совсем благоприятное впечатление. Суровый континентальный климат давал вполне знать о себе, и, несмотря на конец мая, по ночам бывало так холодно, что я едва мог согреться в полушубке, а на рассвете 30 мая даже ударил небольшой мороз, и земля по низменным местам покрылась инеем.

Растительная жизнь также еще мало была развита: деревья и кустарники не вполне развернули свои листья, а трава на песчаной и частью глинистой почве степей едва поднималась на вершок и почти вовсе не прикрывала грязно-серого грунта.

С большой отрадой останавливался взор только на плодородных долинах рек Селенги, Уды, Кыргылея и других, которые уже были покрыты яркой зеленью и пестрым ковром весенних цветов, преимущественно лютика и синего касатика.

Даже птиц по дороге встречалось сравнительно немного, так как время весеннего пролета уже прошло, а оставшиеся по большей части сидели на яйцах.

Только кое-где важно прохаживался одинокий журавль или бегали небольшие стада дроф, а на озерах плавали утки различных пород. Иногда раздавался звонкий голос лебедя-кликуна; знакомый европейский певец, жаворонок, заливался в вышине своей звонкой трелью и сильно оживлял ею безмолвные степи.

С перевалом за Яблоновый хребет, главный кряж которого проходит недалеко от города Читы и имеет здесь до 1200 метров высоты над уровнем моря, характер местности несколько изменился: она сделалась более открытой, степной.

Вместе с тем и самый климат стал как будто теплее, так что на живописных берегах Ингоды были уже в полном цвету боярка, шиповник, черемуха, яблоня, а по лугам красовались касатик, лютик, лапчатка, одуванчик, первоцвет и другие весенние цветы.

Из животного царства характерны для этой степной западной части Забайкалья байбаки, или, по-местному, тарабаганы, небольшие зверьки из отряда грызунов, живущие в норах.

Впрочем, большую часть дня, в особенности утро и вечер, эти зверьки проводят на поверхности земли, добывая себе пищу или просто греясь на солнце возле своих нор. Застигнутый врасплох, тарабаган пускается бежать что есть духу к своей норе и останавливается только у ее отверстия, где считает себя в полной безопасности. Если предмет, возбудивший его страх, например человек или собака, находится еще не слишком близко, то крайне любопытный зверек обыкновенно не прячется в нору, но с удивлением рассматривает своего неприятеля.

Часто он становится при этом на задние лапы и подпускает к себе человека шагов на сто; убить его в таком положении пулей из штуцера для хорошего стрелка довольно легко. Однако смертельно раненный тарабаган обыкновенно успевает заползти в свою нору, откуда его можно только откопать.

Русские вовсе не охотятся за тарабаганами, но буряты и тунгусы промышляют их ради мяса и жира, которого осенью старый самец дает по 2 килограмма.

Добывание тарабаганов производится различными способами: их стреляют из ружей, ловят в петли, наконец, откапывают поздней осенью из нор, где они предаются зимней спячке. Откапывание — дело нелегкое: норы у тарабаганов очень глубокие и на большое расстояние идут извилисто под землей. Зато, напав на целое общество, промышленник сразу собирает иногда до двадцати зверьков.

Утром 5 июня я приехал в селение Сретенское. Здесь нужно было прождать несколько дней, так как пароход не мог отойти из-за мелководья Шилки. Сретенское — крайний пункт, откуда отправляются пароходы, плавающие по Амуру.

В Сретенском устроена гавань для починки и зимовки пароходов.

Водное сообщение по Амуру производится двадцатью четырьмя паровыми судами, но это сообщение далеко нельзя назвать скорым и удобным. Определенных, правильных рейсов не существует до сих пор.

Пассажиры волей или неволей должны иногда сидеть здесь недели две-три в ожидании отходящего парохода. Если число пассажиров велико, то они помещаются как попало: кто в каюте, набитой народом, как сельди в бочке, а кто и на палубе, под открытым небом.

Пароходство в Сретенском начинается, как только Шилка очистится ото льда, обыкновенно в конце апреля или начале мая, и оканчивается в начале октября, то есть продолжается пять месяцев.

Большой помехой пароходству служит мелководье Шилки. При малой глубине и очень быстром течении плавание здесь довольно опасно, и пароходы иногда садятся на мель; даже получаются пробоины.

Последнее удовольствие суждено было испытать и мне, когда наконец 9 июня пароход вышел из Сретенского и направился вниз по Шилке. Не успели мы отойти и сотни километров, как пароход налетел с размаху на камень, получил огромную пробоину в подводной части и должен был остановиться для починки на Шилкинском заводе.

Между тем вода в Шилке начала опять убывать. Пароход после починки мог простоять здесь долгое время; поэтому я решился ехать дальше на лодке.

Пригласив с собой одного из пассажиров, ехавшего на пароходе, и уложив кое-как свои вещи на утлой ладье, мы пустились вниз по реке. Признаюсь, я был отчасти рад такому случаю. Путешествуя в лодке, я мог располагать своим временем и ближе познакомиться с местностями, по которым проезжал.

На всем двухсоткилометровом протяжении берега Шилки носят дикий, мрачный характер. Сжатая в одно русло шириной 150–200 метров, река быстро стремится между горами, которые часто вдвигаются в нее голыми отвесными утесами и только изредка образуют неширокие пади и долины.

Горы покрыты хвойными лесами, состоящими из сосны и лиственницы, а в иных местах, в особенности на россыпях, то есть рассыпавшихся от выветривания горных породах, совершенно обнажены.

Хотя животная жизнь в здешних горных лесах очень обильна и в них водится множество различных зверей (медведей, сохатых, изюбрей, белок, кабарги и отчасти соболей), но все-таки эти леса, как вообще сибирская тайга, характеризуются могильной тишиной и производят на непривычного человека мрачное, подавляющее впечатление. Даже певчую птицу можно услышать только изредка. Как будто птица боится петь в этой пустыне.

Остановишься, бывало, в таком лесу, прислушаешься — ни малейший звук не нарушает тишины. Разве только изредка стукнет дятел или прожужжит насекомое и улетит неизвестно куда. Столетние деревья угрюмо смотрят кругом, густое мелколесье и гниющие пни затрудняют путь на каждом шагу и дают живо чувствовать, что находишься в лесах девственных, до которых не коснулась рука человека…

Замечательно, что, несмотря на половину июня, по берегам Шилки иногда еще попадался лед, пластами метров полтораста длиной, при толщине около метра. Гребцы-казаки говорили мне, что тут можно встретить лед до начала июля.

Во время плавания нам везде попадались различные птицы: кулики, утки, чомги, цапли, черные аисты. Как страстный охотник, я не мог утерпеть, чтобы не выстрелить в ту или другую из них.

Остановки из-за моей охоты задерживали скорость езды; мой товарищ пассажир сто раз каялся, что поехал со мной. Я сам давал себе обещание не вылезать больше из лодки и не ходить в сторону, но через какой-нибудь час вновь замечал орла или аиста, и вновь повторялась та же история.

Однажды мне посчастливилось даже убить кабаргу, которая переплывала через Шилку. Вообще кабарги здесь очень много по скалистым утесам и каменистым россыпям в горах, но это зверь весьма чуткий и осторожный, так что убить его очень трудно.

Местные жители устраивают в лесах завалы из валежника, оставляя в них метров через сто проходы, в которых настораживаются бревна. Встречая на своем пути такой завал, кабарга идет вдоль него, пока не найдет отверстие, в которое старается пролезть. В это время настороженное бревно падает и давит зверя. Такой лов бывает особенно удачен в декабре, когда самец везде следует за самкой, которая идет впереди. Когда упавшее бревно задавит самку, тогда самец еще долго бегает около этого места, попадает на другой проход и бывает задавлен. Кабаргу, так же как и косулю, можно убивать на «пищик», подражая голосу ее детеныша.

Мясо кабарги на вкус неприятно. Главная выгода от этого зверя, кроме шкуры, мешочек мускуса, который находится у самца на брюхе и ценится в здешних местах от одного до двух рублей.

Благодаря быстрому течению Шилки мы успевали, несмотря на частые остановки, проезжать километров по 100 в сутки и 14 июня прибыли к тому месту, где эта река, сливаясь с Аргунью, дает начало великому Амуру.

Амур имеет здесь не более 320 метров в ширину и, почти не изменяя характера берегов Шилки, прорывается через северную часть Хинганского хребта, который, как известно, отделяет Маньчжурию от Монголии. И здесь, и несколько дальше река имеет общее направление к востоку до Албазина — казачьей станицы, выстроенной на месте бывшего городка, знаменитого геройской защитой в конце XVII столетия горстью наших казаков против многочисленного китайского войска, их осаждавшего. В самой станице до сих пор еще видны остатки валов прежнего укрепления, а на острове противоположного берега реки сохранились следы китайской батареи.

Прибыв в Албазин, я застал там совершенно неожиданно пароход, отходивший в город Благовещенск, и, оставив лодку, поплыл дальше опять на пароходе.

Начиная отсюда вместе с поворотом Амура к югу изменяется характер его течения. Взамен этого сжатого русла река разбивается на рукава, образует большие и малые острова, хотя ширина ее увеличивается немного. Быстрота течения все еще очень велика, и часто можно слышать особый дребезжащий шум от мелкой гальки, которую катит река по своему песчаному и каменистому ложу.

Обе стороны Амура по-прежнему обставлены горами, которые здесь уже гораздо ниже и носят более мягкий характер.

Из многих, часто весьма красивых и величественных утесов, образуемых береговыми горами, замечательны скала Корсакова и гора Цагаяни, которая протянулась дугой более чем на километр по левому берегу реки и возвышается до 100 метров над ее уровнем. Желтоватые изборожденные бока этой горы, состоящие из песчаника, представляют красивый вид, и в них заметны прослойки каменного угля, который по временам дымится.

С изменением характера Амура изменяется и характер береговой растительности. В лесах начинает попадаться больше лиственных деревьев и кустарников, несколько пород которых, например дуб и лещина, не встречаются во всей Сибири и в первый раз появляются на Аргуни и на Амуре возле Албазина. Чем дальше к югу, тем больше лиственные деревья замещают собой хвойные и ниже устья Кумары составляют главную массу лесной растительности.

По всему левому берегу Амура, начиная от слияния Шилки с Аргунью до Благовещенска, в станицах занимаются земледелием и ежегодно выставляют на службу около ста пятидесяти человек. Казаки, как я слышал, живут довольно порядочно, по крайней мере круглый год имеют собственный хлеб.

Кроме казаков, на верхнем Амуре встречаются орочены, кочующие по Шилке и Амуру до Албазина, и манегры, обитающие ниже, почти до устья Зеи. Как те, так и другие занимаются исключительно охотой и рыбной ловлей, а потому кочуют с места на место. Для меновой торговли с русскими купцами орочены собираются ежегодно в декабре в долину реки Олдоя, одного из левых притоков верхнего Амура, а манегры в то же время приезжают в устье Кумары, куда являются маньчжуры со своими товарами.

Во время проезда я часто видел по берегам Амура сделанные из бересты юрты этих людей, прикочевавших сюда для ловли рыбы, преимущественно осетров и калуг, которые в это время идут вверх по реке для метания икры.

Услыхав шум пароходных колес, вся эта толпа обыкновенно выбегала на песчаный берег и смотрела на нас с необычайным любопытством. Быстро катил мимо них пароход, и вслед за ним опять водворялась безмолвная тишина, постоянно царствующая в здешних местах и только изредка нарушаемая завыванием ветра в вершинах деревьев, журчанием горного ручья или отрывистым криком какого-нибудь зверя или птицы…

Но по мере того как мы спускались к югу, делались явственно заметны бóльшая теплота климата и большее развитие растительной жизни.

Луга уже везде красовались множеством пионов и лилий, а по мокрым местам — сплошными полосами великолепного синего касатика; желтоголовник, синюха, ломонос, а по лесам ландыш, водосбор и кукушьи сапожки были также в полном цвету.

Мы миновали наконец известную замечательность верхнего Амура — Улус-Модонскую излучину, где река, сделав дугу в 30 километров, снова подходит километра на 2 к прежнему месту, и прибыли 20 июня в Благовещенск.

Этот город вытянут более чем на 2 километра по берегу Амура, так что с первого взгляда кажется довольно обширным. На самом же деле все, что здесь есть лучшего, стоит на берегу реки, отойдя от которой несколько сот шагов, опять встречаешь пустую равнину. Население Благовещенска, простирающееся до трех с половиной тысяч душ, составляют войска и служащие чиновники; кроме того, есть также купцы русские и китайские.

Здесь иногда приходится жить недели две-три в ожидании отходящего парохода. Мне пришлось испытать подобное удовольствие только в течение двух суток. Сюда пришел пароход, остававшийся для починки на Шилкинском заводе и теперь отправлявшийся вниз по Амуру до Николаевска.

Я перебрался на этот пароход и с большой радостью поплыл дальше.

На другой день по выходе из Благовещенска мы достигли Буреинских гор, через которые на протяжении 150 километров проходит Амур ниже устья Буреи.

Узкой, чуть заметной полосой начинают синеть эти горы на горизонте необозримой равнины, которая тянется не прерываясь на левом берегу реки от самого Благовещенска. По мере того как пароход подвигается вперед, очертания хребта и его вершины делаются все яснее, и наконец у станицы Пашковой вы вступаете в горы, сплошь покрытые лиственными лесами. Они придают несравненно больше красоты ландшафту, чем хвойные породы, преобладающие в Шилкинских горах. Притом же здесь начинают попадаться многие виды деревьев и кустарников, свойственные более южным частям амурского бассейна, так что Буреинские горы принимаются границей между верхним и средним течениями Амура.

Прорыв Амура через главный кряж Малого Хингана происходит между станицами Раддевой и Помпеевкой на протяжении 75 километров. Здесь Амур вдруг суживает свое русло метров на 400 и без всяких рукавов быстро и извилисто стремится между горами, представляя на каждом шагу великолепные ландшафты.

Высокой отвесной стеной подходят горы к самому берегу, и вот кажется, что пароход стремится прямо на скалу, как вдруг новый крутой поворот реки открывает иную чудную панораму; но не успеешь достаточно налюбоваться ее красотой, как опять являются еще лучшие картины и так быстро сменяют одна другую, что едва успеваешь удерживать их в своем воображении.

По выходе из Буреинских гор Амур тотчас же разбивается на множество рукавов, и опять неоглядная равнина раскидывается по обе стороны реки. Вскоре Амур принимает справа самый большой из своих притоков — Сунгари. Вслед за тем размер Амура увеличивается почти вдвое: главное русло имеет здесь больше 2 километров, а по принятии реки Уссури — даже до 3 километров ширины.

Оставив позади Буреинские горы, быстро катили мы вниз по широкой реке, и 26 июня, ровно через месяц по выезде из Иркутска, я высадился в селении Хабаровка, лежащем при устье Уссури, по которой мог уже ехать не торопясь и значительную часть времени посвящать по мере своих сил и знаний на изучение страны, ее природы и жителей.

Уссурийский край, приобретенный нами окончательно по Пекинскому договору 1860 года, составляет южную часть Приморской области. Он заключает в себе бассейн правых притоков Уссури и ее верхнего течения; в обширном смысле сюда же можно отнести весь Зауссурийский край до границ с Маньчжурией и Кореей, а также побережье Японского моря до широты устья Уссури. Страна эта лежит между 42° и 48° северной широты, то есть под одной широтой с Северной Испанией, Южной Францией, Северной и Средней Италией и Южной Россией, но под влиянием различных физических условий имеет климат совершенно иного склада, чем эти европейские местности.

С другой стороны, растительный и животный мир Уссурийского края при своем громадном богатстве представляет в высшей степени оригинальную смесь форм, свойственных как далекому северу, так и далекому югу.

Наконец, по отношению к удобству колонизации эта страна, в особенности в своих южных частях, составляет наилучшее место из всех наших земель на берегах Японского моря.

Таким образом, Уссурийский край независимо от научного интереса важнее еще своей будущностью, которую он может иметь при условии правильной колонизации, основанной на данных, выработанных опытом и наукой.

Топографический характер края определяется положением главного хребта Сихотэ-Алинь, который, начинаясь в маньчжурских пределах, тянется до самого устья Амура.

Принадлежащая нам часть уссурийского бассейна представляет собой страну гористую, в которой, однако, горы достигают лишь средней высоты и при мягкости своих форм везде могут быть легкодоступны.

Орошение здесь весьма обильно, и Уссури составляет главную водную жилу всей страны. Небольшим горным ручьем, в несколько десятков сантиметров шириной, река вытекает из южных частей Сихотэ-Алиня, всего километрах в 70 от берега Японского моря. Затем в виде горной речки течет до принятия слева реки Даубихэ.

Отсюда Уссури имеет метров 150 ширины, но вследствие быстроты течения и частых мелей может быть удобна для плавания небольших пароходов только во время высокой воды. Для постоянного пароходного сообщения река делается годной лишь по впадении в нее слева Сунгачи, которая составляет сток озера Ханка. Отсюда Уссури сохраняет постоянное меридиональное направление с юга на север, принимает несколько больших рек, делается многоводной рекой и при своем устье достигает в ширину 2 километров.

К Зауссурийскому краю следует отнести бассейн озера Ханка и южное побережье Японского моря.

Побережная полоса наполнена восточными отрогами Сихотэ-Алиня; они выше западных отрогов, носят более дикий характер и заключают узкие долины быстрых береговых речек.

Море образует здесь несколько больших заливов.

Между заливами Амурский и Уссурийский лежит полуостров Муравьев-Амурский, на южной оконечности которого находится порт Владивосток, выстроенный на берегу прекрасной бухты Золотой Рог.

Растительность страны очень разнообразна по своим формам и в то же время очень однообразна по своему распределению на всем протяжении края, от самых южных его пределов до самых северных. Это особенно резко бросается в глаза путешественнику, который уже на среднем Уссури встречает грецкий орех, пробку и виноград и ожидает дальше найти еще более южную флору. Однако характер флоры не изменяется почти на всем протяжении Уссурийского края; даже возле залива Посьет можно найти тот же хвойный лес, который растет на устье Уссури.

Гораздо бóльшую разницу во флоре можно встретить, направляясь от берегов Уссури на восток, внутрь страны, и далее, на морское побережье.

Здесь горы и неблагоприятное влияние холодных вод Японского моря значительно изменяют условия климата, а вместе с тем и характер растительности. В лесах начинают преобладать хвойные деревья, а лиственные, особенно на главном кряже Сихотэ-Алиня, являются в небольшом числе и никогда не достигают таких больших размеров, как в местностях, ближайших к Уссурийской долине.

Растительность морского побережья вообще беднее, чем внутри страны, заслоненной от Японского моря горами Сихотэ-Алинь.

Растительность Уссурийского края заключает в себе большое разнообразие видов; одни из них свойственны Амуру, Северо-Восточной Азии, даже Камчатке и Северной Америке, другие произрастают в более теплых странах, в Японии и Китае.

Леса Уссурийского края всего роскошнее развиваются по горным склонам, защищенным от ветра, и в невысоких падях, орошаемых быстрыми ручьями. Здесь растительная жизнь является во всей силе, и часто на небольшом пространстве теснятся самые разнообразные породы деревьев и кустарников, которые образуют густейшие заросли, переплетенные различными вьющимися растениями. В особенности бурно развивается в таких местах виноград: он то стелется по земле и покрывает ее сплошным покровом зелени, то обвивает, как лианы тропиков, кустарники и деревья и свешивается с них красивыми гирляндами.

Невозможно забыть впечатления, которое производит, особенно в первый раз, этот лес. Правда, он так же дик и недоступен, как и все прочие сибирские тайги, но там однообразие растительности, топкая тундровая почва, устланная мхами или лишаями, навевают на душу какое-то уныние. Здесь, наоборот, на каждом шагу встречаешь роскошь и разнообразие, не знаешь, на чем остановить свое внимание. То высится перед вами громадный ильм со своей широковетвистой вершиной, то стройный кедр, то дуб и липа с пустыми, дуплистыми от старости стволами, больше 2 метров в обхвате, то орех и пробковое дерево с красивыми перистыми листьями, то пальмовидный диморфант, довольно, впрочем, редкий.

Как-то странно непривычному взору видеть такое смешение форм севера и юга, которые сталкиваются здесь как в растительном, так и в животном мире. Особенно поражает вид ели, обвитой виноградом, или пробковое дерево и грецкий орех, растущие рядом с кедром и пихтой. Охотничья собака отыскивает вам медведя или соболя, но тут же рядом можно встретить тигра, не уступающего в величине и силе обитателю джунглей Бенгалии.

И торжественное величие этих лесов не нарушается присутствием человека; разве изредка пробредет по ним зверолов или раскинет свою юрту кочевник, но тем скорее дополнит, нежели нарушит, картину дикой девственной природы…

Теперь от природы перейдем к людям.

По всему правому берегу Уссури, от низовья до впадения Сунгачи, поселены казаки в двадцати восьми станицах, которые расположены на расстоянии 10–25 километров одна от другой. Все станицы выстроены по одному и тому же плану. Они вытянуты вдоль по берегу Уссури, иногда на километр длины, и большей частью состоят из одной улицы, по которой то в одну линию, то в две, справа и слева, расположены жилые дома.

Дома имеют обыкновенно одну, редко две комнаты, в которых помещается хозяин-казак со своим семейством.

Сзади дворов лежат огороды, но особых хозяйских угодий не имеется, так как казаки держат свой скот постоянно под открытым небом, а хлеб после сбора складывают в скирды на полях.

Наружный вид казацких станиц далеко не привлекателен, но еще более незавидно положение их обитателей.

Казаки были переселены сюда в период 1858–1862 годов из Забайкалья, где они выбирались по жребию; волей или неволей должны были бросить свою родину и идти в новый, неведомый для них край. Только богатые, на долю которых выпадал жребий переселения, могли отделаться от этой ссылки, наняв вместо себя охотников, так как подобный наем был дозволен местными властями.

Разумеется, продавать себя в этом случае соглашались только одни бобыли, голь, которые явились нищими и в новый край.

Живут казаки очень плохо. Бóльшая часть из них не имеет куска хлеба насущного, и каждый год с половины зимы до снятия урожая казна должна кормить большую часть населения, чтобы хотя сколько-нибудь спасти его от голода. Обыкновенно выдают неимущим казакам по 12 килограммов муки в месяц, но так как этого пайка для многих семейств недостаточно, притом он не вдруг выдается всем голодающим, казаки подмешивают к получаемому провианту семена различных сорных трав, а иногда даже глину. Испеченный из этой смеси хлеб имеет цвет засохшей грязи и сильно жжет во рту. Главным подспорьем к этому, но далеко не у всех, служит кирпичный чай, завариваемый с солью, или так называемый бурдук, то есть ржаная мука, разболтанная в теплой воде.

Если нет того и другого, казаки приготовляют из высушенных гнилушек березы и дуба особый напиток, называемый шульта, и пьют в огромном количестве вместо чая.

Рыбную и мясную пищу зимой имеют очень немногие, едва ли двадцатая часть всего населения; остальные же довольствуются шультой и бурдуком, то есть яствами, на которые нельзя без омерзения и взглянуть свежему человеку.

Бледный цвет лица, впалые щеки, выдавшиеся скулы, иногда вывороченные губы, по большей части невысокий рост и общий болезненный вид — характерные черты физиономии этих казаков. Даже дети казаков какие-то вялые, неигривые. Ни разу не слыхал я на Уссури русской песни, которая так часто звучит на берегах Волги; не запоет ямщик, который вас везет, про «не белы снеги» или про что-либо другое в этом роде.

Везде встречаешь грязь, голод, нищету, так что невольно болеет сердце при виде всего этого.

Главный центр местной торговли — селение Хабаровка при слиянии Амура и Уссури. Это селение, живописно раскинувшееся на правом, гористом берегу, имеет сто одиннадцать домов и насчитывает, кроме ста пятидесяти — четырехсот солдат, триста пятьдесят жителей^[2].

Торговля предметами необходимости даже самого неприхотливого быта основана исключительно на спекуляциях различных аферистов, пришедших сюда с десятками рублей и думающих в несколько лет нажить десятки тысяч. Уссурийская торговля зиждется на эксплуатации населения, в особенности туземного, на различных рискованных аферах, а всего более на умении пользоваться обстоятельствами и по пословице «ловить рыбу в мутной воде».

Хабаровские купцы получают свои товары частью из Николаевска, куда они привозятся на иностранных кораблях, частью выписываются из Читы или из Иркутска, редко прямо из Москвы. Все товары — самого низкого качества: и из России, и из-за границы стараются сбыть сюда самую дрянь. Притом же цены непомерные. Уже в Иркутске и Николаевске цены на все по крайней мере двойные; затем хабаровские торговцы берут в полтора или два раза против того, почем они сами покупали; наконец, их приказчики или мелкие купцы, торгующие по станицам Уссури, берут опять в полтора или два раза дороже против хабаровских цен.

В 12 километрах выше станицы Буссе Уссури принимает слева реку Сунгачи, неширокое устье которой трудно даже и заметить в густых зарослях берегового ивняка. Между тем эта река, составляющая сток озера Ханка, приносит значительную массу вод, а по оригинальному характеру своего течения заслуживает особенного внимания и любопытства. Действительно, едва ли можно найти другую реку, которая так прихотливо изломала бы свое русло и образовала столько частых и крутых извилин, как Сунгачи.

По прямому направлению от ее истока до устья только 95 километров, но по самой реке это протяжение увеличивается почти втрое и составляет около 270 километров. Во многих местах Сунгачи поворачивает не только под прямым, но даже под острым углом к своему прежнему направлению, и часто, проехав 3–4 километра, случается вновь подъезжать метров на 20 к тому же месту, откуда началась извилина. Наши солдаты довольно метко прозвали эти излучины «восьмерками». И в самом деле, если взять сряду две большие извилины, то в общем своем очертании они будут сильно походить на цифру 8.

Такая извилистость при незначительной ширине реки (от 40 до 50 метров на всем течении) крайне затрудняет плавание даже небольших пароходов. Они при крутых поворотах часто выскакивают носом на берег или задевают за него своими колесами.

К счастью, на всем протяжении Сунгачи имеет большую глубину — 5–10, даже в иных местах до 20 метров. Глубина начинается у самого берега, так что река течет в глубокой промоине. Скорость течения при самом истоке из озера Ханка довольно велика, но в средних и нижних частях Сунгачи струится медленно.

Местность, орошаемая рекой Сунгачи, представляет равнину. В нижнем течении реки равнина имеет более возвышенное положение и во многих местах покрыта лиственными лесами. Лесные луга замечательны разнообразием травянистой флоры. Вообще в нижнем течении Сунгачи можно найти места, удобные для поселений. Но по мере того как поднимаешься вверх по реке, окрестные равнины мало-помалу переходят в болотистые низменности. Здесь нет ни одного клочка земли, удобного для заселения. Даже в сухую пору года сунгачинские низменности по большей части совершенно непроходимы, а во время дождей они бывают сплошь покрыты водой.

Совершенное безлюдье характеризует эти непригодные для человека равнины. Населения нет на Сунгачи. Только четыре наших пограничных поста, на которых живет по нескольку казаков, стоят одиноко на расстоянии 20–30 километров один от другого.

Но зато если взор путешественника томится однообразием и местности и флоры сунгачинских равнин, то он бывает с избытком вознагражден появлением великолепного цветка нелюмбии, который местами во множестве растет по береговым озерам и заливам Сунгачи. Это водное растение, близкий родственник гвианской царственной виктории, разве только ей и уступает по своей красоте.

Чýдно впечатление, производимое, в особенности в первый раз, озером, сплошь покрытым этими цветами. Огромные (больше 70 сантиметров в диаметре) круглые кожистые листья, немного приподнятые над водой, совершенно закрывают озеро своей яркой зеленью, а над ними высятся на толстых стеблях целые сотни розовых цветов, из которых иные имеют 25 сантиметров в диаметре своих развернутых лепестков. Такой огромной величины достигает здесь цветок этого растения, родина которого далекие теплые страны: Япония, Южный Китай и Бенгалия. Как странная аномалия, оно заходит на север даже до устья Уссури, хотя попадается там гораздо реже, чем в бассейне озера Ханка.

Быстрая и удобная езда на пароходе после утомительного плавания в лодке казалась необыкновенно приятной, тем более что дожди наконец кончились, наступила хорошая погода и солнце ярко светило с безоблачного неба. Плавание по узкой, крайне извилистой реке, текущей среди пустынных равнин, имело особенный, оригинальный и привлекательный характер, которого, конечно, нельзя уже нигде найти в Европе.

Все пернатое население реки, по-видимому, нисколько не боялось шума парохода, а только удивлялось, откуда могло появиться такое невиданное чудовище. Многочисленные утки и цапли вылетали чуть не из-под самых колес; бакланы, эти осторожные птицы, подпускали к себе шагов на пятьдесят и уже тогда тяжело поднимались с воды. Даже белые китайские журавли, изредка ходившие парами по окрестным болотам, несмотря на всю пугливость, только пристально смотрели на пароход, испускали несколько раз свой громкий крик, но не улетали прочь.

Раза два-три случалось увидать дикую козу возле самого берега, куда она приходила напиться речной воды или, возможно, полежать в прохладной тени густого тальника, которым обросли все берега Сунгачи. Увидав пароход, пугливое животное не знало, что делать от удивления и испуга, и стояло неподвижно как вкопанное; только через несколько минут, когда первый страх проходил, оно пускалось быстро скакать по высокой траве. Однажды шагах в двухстах показался даже медведь; поднявшись из травы на задние лапы, он смотрел на нарушителя спокойствия в его владениях.

Через два с половиной дня по выходе из станицы Буссе мы прибыли к истоку Сунгачи, и перед нами открылась обширная водная гладь озера Ханка. Озеро находилось в сильном волнении, поэтому следовало выждать, пока утихнет ветер и можно будет пуститься по широкому водному бассейну на нашем маленьком пароходе.

Вид озера Ханка не имеет ничего привлекательного. Огромная площадь мутной воды, низкие болотистые или песчаные берега и далекие горы, синеющие на противоположной стороне, — вот все, что с первого раза представляется тому, кто видит это озеро от истока Сунгачи.

По своей форме озеро Ханка представляет эллипс, расширенный на севере, суженный к югу. Наибольшая длина его с севера к югу около 100, а ширина с востока к западу — от 40 до 80 километров. Несмотря на такую величину, озеро чрезвычайно мелко, и хотя подробных промеров еще не было сделано, но наибольшая глубина, здесь до сих пор найденная, равняется только 10 метрам, и то около середины озера. Такая малая глубина при сильной бурливости служит большим препятствием к развитию судоходства на озере Ханка.

На северной стороне большого озера Ханка лежит малое озеро, которое отделяется от большого лесистой релкой шириной от 200 метров до полкилометра или немного более.

Вероятно, это озеро составляло некогда часть большого, но господствующие юго-западные ветры образовали мало-помалу наносы, которые составили перешеек, отделивший собою эту часть озера. Местные китайцы говорят слышанное от своих стариков, что на их памяти Малое Ханка было отделено от Большого только рядом островов, которые, увеличиваясь все более и более от наносов, наконец образовали перешеек.

Однако по временам и теперь еще возобновляется сообщение между большим и малым озерами. Сильные дожди, шедшие в июле 1866 года, до того переполнили Малое Ханка, что оно сделало в перешейке прорыв; через него излишняя вода вылилась в большое озеро.

Весь южный и восточный берег большого озера состоит из сплошных болот. На северной стороне они огибают Малое Ханка и, продолжаясь по его западную сторону, переходят в холмистую степь. По болотистым низинам тянутся узкие и невысокие, но иногда очень длинные релки, известные у местных жителей под названием увалов. Судя по направлению увалов, их незначительной ширине и высоте, а также по песчаному наносному грунту, из которого они состоят, можно с достоверностью полагать, что увалы были некогда берегами озера; оно занимало в то время все нынешние сунгачинские равнины и, возможно, простиралось до самой Уссури.

Неглубокие, мутные и сильно нагреваемые воды озера, у которого дно песчано-илистое, а берега или болотистые, или песчаные, представляют выгодные условия для жизни рыбы, особенно для развития икры, какие трудно найти где-либо в другом озере.

Для метания икры ежегодно приходят сюда с Уссури огромные массы рыбы, особенно белой и осетров. Самый сильный ход бывает с начала мая, когда озеро уже совершенно очистится от льда. Вся рыба должна проходить через единственный путь, неширокую Сунгачи; эта река в течение всего лета, особенно в мае, в буквальном смысле кишит рыбой.

Обилие рыбы до того велико, что ее очень часто убивают колеса пароходов. Мало того, выпрыгивающая из воды рыба часто сама заскакивает в лодки и даже иногда на палубу пароходов. Я сам был свидетелем подобного случая и могу, сверх того, представить свидетельство лиц весьма почтенных, как однажды на истоке Сунгачи сазан в 7 килограммов весом вскочил на палубу парохода, прямо под стол, где пассажиры пили вечерний чай. Некоторые рыбы достигают здесь громадных размеров. Правда, осетры попадаются большей частью около 16 килограммов весом, редко в 30 и еще реже в 50–60 килограммов, зато калуга достигает 500 килограммов при длине более 4 метров, а местные китайцы старожилы говорят, что попадаются даже экземпляры и в 800 килограммов. Странно, каким образом такая громадная рыба может привольно жить в таком неглубоком озере.

Однако это баснословное обилие рыбы, это естественное богатство приносит очень малую пользу местному населению. Рыбный промысел существует здесь в самых ничтожных размерах. У крестьян есть невод, которым ловят преимущественно мелкую рыбу, но для ловли больших рыб, осетров и калуг, употребляют железные крючья, которые опускают в воду без всякой приманки.

В озере водится также много черепах, достигающих значительной величины.

До прихода русских озеро было чрезвычайно мало населено по берегам, зато с водворением русских западные берега озера Ханка начали оживляться. В настоящее время там расположились уже три наших деревни — Турий Рог, или Воронежское, Троицкое и Астраханская.

Крестьяне пришли на Амур в 1860 году из губерний Воронежской, Тамбовской и Астраханской и были первоначально поселены на левом его берегу, километрах в 20 ниже устья Уссури. Когда это место оказалось негодным (его заливает водой), тогда через год их перевели на правую сторону Амура; но когда и здесь разлив реки затопил все пашни, в 1862 году этих крестьян поселили на северо-западном берегу озера.

Местность, где расположена лучшая деревня, Турий Рог, образует холмистую степь с суглинистой и черноземной почвой, покрытой невысокой, но чрезвычайно разнообразной травой.

Благодаря такой удобной местности крестьяне уже распахали достаточное количество земли, на ней засевают различные хлеба и получают хороший урожай, так что имеют возможность даже продавать ежегодно небольшой излишек. В самой деревне находятся обширные огороды, а на полях устроены бахчи, где сеются арбузы и дыни. Скотоводство развивается также довольно обширно благодаря степной местности, где на каждом шагу представляется превосходное пастбище.

Быт крестьян здесь, на далекой чужбине, тот же самый, как и в России, откуда переселенцы принесли с собою все родимые привычки, поверья и приметы. Что касается воспоминаний о родине, то теперь крестьяне уже нисколько о ней не тоскуют.

— Что там? Земли мало, теснота, а здесь, видишь, какой простор: живи, где хочешь, паши, где знаешь, лесу тоже вдоволь, рыбы и всякого зверя множество. Чего же еще надо? Пообживемся, поправимся, всего будет вдоволь, так мы и здесь Россию сделаем.

Весь август провел я на берегах озера Ханка, занимаясь переписью крестьян и различными исследованиями.

Несмотря на довольно позднее время года, я нашел в течение этого месяца сто тридцать видов цветущих растений. В то же время и охотничьи экскурсии представляли очень много нового и интересного.

В особенности памятны мне охотничьи экскурсии в пустынные, никем не посещаемые местности на север от устья реки Сиянхэ.

Несколько раз проводил я здесь по целым часам в засадках на песчаных косах, выдающихся среди болотистых берегов, и видел лицом к лицу свободную жизнь пернатых обитателей.

Спугнутые моим приходом различные кулики и утки снова возвращались на прежние места и беззаботно бегали по песку или купались в воде на расстоянии каких-нибудь десяти шагов от засадки, вовсе не подозревая моего присутствия. Появившаяся откуда-то тяжеловесная скопа целых полчаса занималась ловлей рыбы, бросаясь на нее, как камень, сверху, так что от удара об воду брызги летели фонтаном, и все-таки, ничем не поживившись, с досадой улетела прочь.

Сокол сапсан, мелькнув как молния из-за тростника, схватил глупую беззаботную ржанку и быстро помчался к берегу пожирать свою добычу. Из волн озера поднялась черепаха, осторожно оглянулась, медленно проползла несколько шагов по песку и улеглась на нем.

Тут же неподалеку несколько ворон пожирали только что выброшенную на берег мертвую рыбу и, по обыкновению, затевали драку за каждый кусок. Этот пир не укрылся от зорких глаз орлана-белохвоста. Он парил в вышине и по праву сильного вздумал отнять у ворон их вкусную добычу. Большими спиральными кругами начал спускаться он из-под облаков и, сев спокойно на землю, тотчас унял спор и драку, принялся сам доедать остаток рыбы. Обиженные вороны сидели вокруг, каркали, не смея подступить к суровому царю, и только изредка урывали сзади небольшие кусочки.

Эта история происходила недалеко от меня. Налюбовавшись вдоволь, я выстрелил из ружья. Мигом всполошилось все вокруг: утки закрякали и поднялись с воды, кулички с разнообразным писком и свистом полетели на другое место, черепаха опрометью бросилась в воду, и только один орел, в предсмертной агонии бившийся на песке, поплатился своей жизнью за право считаться царем между птицами и привлекать на себя особенное внимание охотника.

В начале сентября я оставил озеро Ханка и направился к побережью Японского моря.

Все пространство между юго-западным берегом Ханки и рекой Суйфун представляет холмистую степь.

Вообще ханкайские степи — самое лучшее во всем Уссурийском крае место для наших будущих поселений. Плодородная черноземная и суглинистая почва, не требующая притом особенного труда для первоначальной разработки, обширные прекрасные пастбища, степи, не подверженные наводнениям, которые везде на Уссури создают огромную помеху земледелию. (Сообщение через степную полосу с побережьем Японского моря производится по почтовой дороге.)

В самой южной части степной полосы расположены две наших деревни — Никольская и Суйфунская.

Вблизи деревни Никольской находятся замечательные остатки двух старинных земляных укреплений, которые, впрочем, попадаются изредка и в других частях нашего Южно-Уссурийского края.

Первое из этих укреплений лежит километрах в трех от деревни и представляет правильный четырехугольник; его бока расположены по сторонам света. Каждый из этих боков имеет около километра длины и состоит из земляного вала метров пять вышины, со рвом впереди.

Внутреннее пространство укрепления представляет местность совершенно ровную, и только с западной стороны здесь сделана небольшая земляная насыпь; метрах в 100 впереди южного бока устроен небольшой земляной квадрат, вероятно для боковой обороны.

Другое укрепление лежит всего в полкилометре от деревни и не представляет правильного четырехугольника, хотя в общем своем очертании все-таки напоминает подобную фигуру. Вал этого укрепления имеет 6 метров вышины, но рва впереди его вовсе нет. Как бы взамен этого рва в самом валу сделано много выдающихся частей для обстреливания и обороны сбоку.

Внутри второго укрепления находится много небольших возвышений вроде курганов, на них иногда лежат остатки кирпичей, а в одном месте стоят две каменные плиты с несколькими проделанными в них отверстиями.

По дороге к дальнему укреплению на небольшом бугорке лежит высеченное из красноватого гранита грубое изображение черепахи двух метров в длину, двух — в ширину и в толщину. Рядом с ней валяется каменная плита, которая, как видно по углублению в спине черепахи, была вставлена сверху Эта плита, сделанная из мрамора, имеет около 3 метров длины. Тут же лежит отбитая ее верхушка с изображением дракона.

В самой деревне стоят найденные в лесу два каменных грубых изображения каких-то животных величиной с большую собаку.

Кому принадлежат все эти отделанные камни и укрепления? Некоторые относят их к XII веку, ко временам династии Нюжчень, которая в то время владычествовала в Южной Маньчжурии, но, мне кажется, такое предположение не более как гадательное. Позднейшие археологические изыскания, вероятно, прольют больший свет на этот предмет и разъяснят нам темную историю этой страны, которая долго была местом кровавых столкновений сначала корейских, а потом маньчжурских племен с китайцами, и здесь несколько раз сменялось владычество тех и других.

Во всяком случае, с большой достоверностью можно предположить, что некогда на этих теперь пустынных местностях были не одни военные лагери, но и пункты постоянной оседлости, быть может даже города.

Иссечения из камня, конечно, не были бы сделаны в местах временной стоянки, тем более что гранит, из которого высечена черепаха, приходилось везти издалека. Этот камень, сколько известно, не встречается в ближайших частях Суйфуна.

Но давно, очень давно совершилось все это! Среди нынешнего населения не осталось даже никаких преданий о тех временах…

В глубоком раздумье бродил я по валам укреплений, поросших кустарником и густой травой, на которой спокойно паслись крестьянские коровы.

Невольно тогда пришла мне на память известная арабская сказка, как некий человек посещал через каждые пятьсот лет одно и то же место, где встречал попеременно то город, то море, то леса и горы, и всякий раз на свой вопрос получал один и тот же ответ, что так было от начала веков.

Оставив деревню Никольскую, я поплыл вниз по реке Суйфун, которая впадает в Амурский залив Японского моря и резко отделяет степную полосу от гористой и лесной, характерной для всего морского побережья.

Узкая долина, сопровождающая среднее течение Суйфуна, километрах в 15 ниже деревни Никольской вдруг сжимается отвесными утесами, которые тянутся на протяжении около километра и известны под именем Медвежьих Щек. Говорят, в расселинах этих скал медведи часто устраивают себе зимние логовища. Сам я могу только засвидетельствовать, что это место очень живописно и замечательно многократным повторением эха: ружейный выстрел долго гремит различными перекатами.

Спустившись на лодке до устья Суйфуна, я отправился отсюда на винтовой шхуне «Алеут» в Новгородскую гавань, лежащую в заливе Посьет, на самой южной оконечности наших владений.

Осень, видимо, приближалась: ночи становились заметно холоднее, желтые листья уже показались на многих деревьях, стрижи и ласточки большими стаями тянули к югу, а другие птицы собирались в стаи и готовились к отлету.

Туземное население Уссурийского края представляют народности: китайцы, гольды^[3], орочи, или тазы, и корейцы.

Проведя около месяца в Новгородской гавани и ее окрестностях, я предпринял вьючную экспедицию в гавань Ольга и оттуда на реку Уссури. Цель моей экспедиции заключалась в том, чтобы ознакомиться с этой малоизвестной частью Южно-Уссурийского края. Кроме того, у меня было служебное поручение — переписать наших крестьян, живущих на Сучане и возле гавани Ольга.

Сборы в дорогу не обошлись без больших хлопот. Нужно было купить шесть лошадей и снарядить их всей вьючной принадлежностью. Это далеко не легко и не дешево в здешних местах, где часто нельзя достать самых обыкновенных вещей: ремней, веревок и т. д. Однако кое-как удалось уладить все для дороги, и 16 октября я выступил из гавани. Кроме товарища, неизменного спутника моих странствований, я взял с собой еще двух солдат для помощи и присмотра за вьючными лошадьми.

Лошади везли кое-какие вещи, бывшие со мной в дороге, продовольствие — несколько десятков килограммов сухарей и мешок проса. Одна лошадь была специально навьючена дробью, свинцом, порохом и другими принадлежностями охоты.

Охота составляла главный источник нашего продовольствия, так как при обилии птиц и зверей в здешнем крае можно было иметь сколько угодно свежего мяса. В течение полутора лет, проведенных мною в экспедициях по Уссурийскому краю, я расстрелял вместе с товарищем 200 килограммов дроби и свинца. Такая цифра наглядно говорит, каково обилие дичи и какова охота в девственных местах Уссурийского края.

От залива Посьет и до гавани Ольга я намеревался следовать, держась морского побережья, которое здесь везде однообразно.

Быстро начали мелькать дни моего путешествия… Обыкновенно, вставши с рассветом, я приказывал вьючить лошадей, которые должны были следовать вместе с солдатами по указанному направлению; сам я отправлялся вперед, иногда вместе с товарищем или чаще один. На случай встречи с каким-нибудь врагом — человеком или зверем — я имел при себе, кроме ружья, кинжал и револьвер, а неизменный друг — легавая собака всегда заранее могла предупредить об опасности.

Особенную заманчивость всегда имели для меня эти одинокие странствования по здешним первобытным лесам. Единственная тропинка, бывало, чуть заметно вьется среди густых зарослей кустарников и травы, иногда вышиной больше 2 метров. Кругом не видно ни малейшего следа руки человека: все дико, пустынно, нетронуто. Только звери то там, то здесь мелькают по сторонам, напоминая путнику, что и эти леса полны жизни, но жизни дикой, своеобразной…

Часто, увлекшись охотой, я заходил далеко в сторону от тропинки и догонял своих спутников уже на ночлеге, который выбирался обыкновенно в лесу или на песчаном берегу быстрой горной речки.

Живо разводили костер, лошадей пускали на пастбище, а мы, покончив свои работы, ложились под великолепным пологом ясного ночного неба и засыпали крепким сном под музыкальные звуки лебединого крика или под шум буруна, если такая ночевка случалась недалеко от берега моря.

Путь из Новгородской гавани лежал к посту Раздольный на реке Суйфун. Здесь идет на протяжении около 180 километров вьючная почтовая тропа. Она проложена довольно хорошо, и в некоторых местах устроены даже мосты через речки.

Несмотря на мелководье береговых речек Японского моря, везде я встречал в них множество красной рыбы, которая заходит сюда для метания икры.

Русские и китайцы ловят красную рыбу большими, плетенными из тальника мордами, которые кладут в реку, загораживая ее поперек, или просто крючьями, привязанными штук по десять к длинной палке, без всякой приманки. Проходящая мимо рыба сама задевает за крючки, дергает палку, и человек, держащий ее в руках, вытаскивает пойманную добычу на берег.

Во время сильного хода морды осматривают утром и вечером и всякий раз обыкновенно находят в них пятьдесят, сто и даже больше рыб. Они иногда до того набьются в эту плетушку, что совсем не оставляют свободного места.

Удивительно, как далеко заходит красная рыба по мелким горным речкам морского побережья. Я видел ее и бил из ружья в таких лесных ручьях, которые имели не более 2 метров ширины и глубину во многих местах меньшую, чем толщина самой рыбы; спинной плавник ее выходил тогда совсем наружу из воды.

Горные хребты, окружающие долины береговых рек, сплошь покрыты дремучими, преимущественно лиственными лесами. Здесь живет множество различных зверей.

Местные жители добывают их посредством ловли в ямы.

В лесу, где, по охотничьим приметам, наиболее любит бродить зверь, устраивается из срубленных деревьев и валежника засека вышиной около 1,5 метра. В такой засеке на расстоянии 200–300 метров выкапывают глубокие ямы с более широким основанием, чем верхушка, то есть с наклонными боками. Отверстие ямы закладывается тонким хворостом или сухой травой, так что предательская ловушка совсем незаметна. Перед ней вбивается ряд колышков, на которые кладется жердь, для того, чтобы животное непременно сделало скачок и, пробив покрышку ямы, свалилось бы в нее.

Так действительно и случается. Олень, коза или какой-либо другой большой зверь, встречая в лесу засеку, направляется вдоль нее, пока не найдет отверстие, куда прыгает через набитые колышки и попадает в ловушку.

Иногда подобные засеки устраиваются на большие расстояния. Поперек всего полуострова Муравьев-Амурский устроена засека, которая имеет в длину 20 километров и около ста пятидесяти ям. Кроме оленей и коз, в них попадают кабаны и волки. Случалось даже, что тигр проваливался в эту западню, но всегда одним прыжком выходил на свободу.

Пойманных в ямы самцов пятнистых оленей и изюбрей китайцы приводят домой живыми, помещают их здесь в особых стойлах и кормят сеном до того времени, пока у них спадут старые рога и заменятся новыми, так называемыми пантами. Тогда оленей убивают и за молодые рога выручают хорошие деньги.

Часто медведи достают из ям попавших зверей и съедают. Иногда мишка сам спускается в яму, часто до половины наполненную водой, и ест там козу или оленя. Замечательно, что, как ни неловок кажется с первого взгляда неуклюжий зверь, всегда он сумеет выбраться благополучно из ямы. Если яма глубока, то, по рассказам промышленников, мишка приносит предварительно толстое бревно, спускается по нему в яму и вылезает из нее.

Кроме того, китайцы и другие местные жители охотятся за зверями с фитильными ружьями. У этих ружей ствол среднего калибра, длиной 180 сантиметров, и короткое ложе вроде ручки у пистолета. Замок состоит только из курка, спуска и пружины, прикрепленной на внешней стороне. Для стрельбы в курок вставляется зажженный фитиль; он, падая при спуске пружины на полку, воспламеняет насыпанный на ней порох.

В дождь из такого ружья совсем нельзя стрелять, да и во всякое другое время чересчур много хлопот.

При охоте за большими зверями китайцы кладут в свое ружье огромный снаряд — раз в пять больше нашего обыкновенного — и загоняют в ствол от пяти до семи пуль, сделанных по калибру ружья, так что заряд по длине иногда занимает больше 30 сантиметров. Можно себе представить, как сильна бывает отдача при выстреле, когда охотник должен еще приложить короткую ручку этого ружья к своей правой щеке. Обыкновенно после выстрела подобным снарядом стрелок получает такой удар в лицо, что делает бог знает какую гримасу. Мне несколько раз случалось видеть ярых охотников, у которых постоянно были вспухшие правые щеки.

Мы спустились наконец в долину реки Сучан и скоро достигли двух наших деревень, где расположились отдохнуть несколько дней.

Долина реки Сучан из всех прибрежных долин Зауссурийского края самая замечательная по плодородию и красоте. Истоки Сучана недалеко от верховьев Уссури. Эта река в своих верхних и средних частях является вполне горной речкой, с малой глубиной и быстрым течением по каменистому ложу. Только в низовьях Сучан делается тихой, спокойной рекой. Гигантский отвесный, как стена, утес метров в 150 высотой обозначает в заливе Америка то место, где находится устье Сучана и откуда начинается его долина, с трех сторон обставленная горами и открытая только к югу. Давнишние обитатели долины — китайцы — говорят, что это самый лучший и плодородный край из всего нашего побережья Японского моря.

В Сучанской долине два наших небольших селения: Александровка и Владимировка, километрах в 12 от берега моря.

Сучанская долина замечательна необыкновенным обилием фазанов. Птицы большими стаями бегали по китайским полям или без церемонии отправлялись к скирдам хлеба, сложенным возле фанз.

Мне пришлось здесь поохотиться даже на тигра, к сожалению неудачно.

Утром 23 ноября является ко мне один из крестьян деревни Александровки, где я тогда жил, и объявляет, что по всей деревне видны свежие следы тигра, который, вероятно, гулял здесь ночью. Наскоро одевшись, я вышел во двор и действительно увидал возле самых своих окон знакомый круглый след: сантиметров 17 в длину и более 12 в ширину, так что, судя по такой лапке, зверек был не маленький. След, направляясь далее по деревне, показывает, как тигр несколько раз обходил вокруг высокой и толстой изгороди, в которой содержались мои лошади, даже лежал здесь под забором и наконец отправился в поле.

Мне представлялся отличный случай выследить зверя, который, вероятно, не ушел далеко от деревни. Осмотрев хорошенько свой двуствольный штуцер, заткнув за пояс кинжал, я взял с собой солдата, вооруженного рогатиной в виде пики, и пустился по следу.

Тигр, переходя от одной фанзы к другой, наконец поймал собаку и, направившись со своей добычей в горы, зашел в густой тростник, росший на берегу небольшого озера и по окрестному болоту.

Идя следом, мы также вошли в этот тростник и осторожно подвигались вперед. Каждую минуту можно было опасаться, что лютый зверь бросится из засады. Мы таким образом прошли шагов триста и вдруг наткнулись на то место, где тигр изволил завтракать собакой, которую съел всю дочиста, с костями и внутренностями. Невольно приостановившись, я увидел кровавую площадку, где тигр разорвал собаку. Вот-вот мог броситься он на нас, а потому, держа палец на спуске курка своего штуцера и весь превратившись в зрение, я осторожно и тихо продвигался вперед вместе с солдатом. Вообще трудно передать чувство, которое овладело мной в эту минуту. Охотничья страсть, с одной стороны, сознание опасности — с другой, — все это перемешалось и заставило сердце биться чаще обыкновенного.

Однако тигра не оказалось на этом месте, и мы пустились дальше. Скоро след вышел из тростника и направился в горы. Мы не теряли надежды догнать зверя, продолжали следить и раза три находили места, где он отдыхал, сидя или лежа. Вдруг на небольшом холме, шагов за триста впереди, что-то замелькало по кустам, и — увы!.. Это был тигр, который, заметив приближение людей, решил лучше убраться подобру-поздорову и, пробежав крупной рысью, скрылся за горой. Напрасно, удвоив шаг, пустились мы вдогонку: зверь был далеко впереди, да притом бежал довольно скоро, так что мы более его не видали и, пройдя еще километра два по следу, вернулись домой.

В тот же самый день у меня издохла одна лошадь, которую я приказал положить на ночь возле бани, а сам сел туда караулить тигра; но он, напуганный днем, не приходил в эту ночь.

И здесь дело кончилось неудачей.

Подобные посещения деревень на Сучане тигры совершают зимой почти каждую ночь, так что, по рассказам крестьян, после сумерек опасно выходить из избы.

25 ноября я оставил долину Сучана и направился в гавань Ольга, держась по-прежнему берега моря.

Тропинка, по которой мы шли, часто выходила на самый берег моря, где в тихих пустынных заливах удавалось видеть китов, пускающих фонтаны. Здесь же на песчаных низменных берегах часто валялись выброшенные кости этих великанов, а иногда целые черепа, прекрасно сохранившиеся, рядом с множеством водорослей и раковин, среди которых попадались морские звезды и великолепного малинового цвета медузы. Но несравненно величественнее являлись морские берега там, где над самыми волнами угрюмо висели высокие отвесные утесы, у подошвы которых вечно бьет бурун сердитого океана. Присядешь, бывало, на вершине такого утеса, заглядишься на синеющую даль моря, и сколько различных мыслей зароится в голове! Воображению рисуются далекие страны, с иными людьми и с иной природой, те страны, где царствует вечная весна, где волны того же самого океана омывают берега, окаймленные пальмовыми лесами. Казалось, так бы и полетел туда стрелою посмотреть на все эти чудеса, на этот храм природы, полный жизни и гармонии…

Погрузится затем мысль в туманную глубину прошедших веков, и океан является перед ней еще в большем величии. Ведь он существовал и тогда, когда еще ни одна растительная или животная форма не появлялись на нашей планете, когда и самой суши еще было немного! На его глазах и, вероятно, в его же недрах возникло первое органическое существо! Он питал его своей влагой, убаюкивал своими волнами! Он — давнишний старожил Земли; он лучше всякого геолога знает ее историю, и разве только немногие горные породы старее маститого океана!..

Зов товарища заставит, бывало, вдруг очнуться от этих мечтаний и спешить к своим спутникам, которые уже достаточно заждались меня.

Ровно пять суток мы употребили на переход от Тауху до гавани Ольга и все ночи сряду должны были ночевать в лесу.

Обыкновенно за час или полтора до заката солнца сильно уставшие ноги начинают напоминать, что время отдохнуть. Притом желудок также давно уже заявляет о своей пустоте, и все это настолько сильные побуждения, что мы начинаем выискивать по сторонам дороги место, удобное для ночлега. Обыкновенно выбираем лесную лужайку на берегу какого-нибудь ручья, чтобы иметь под боком дрова, воду и пастбище для лошадей. Здесь все это нетрудно отыскать: ручьи текут в каждой пади, и вода в них не хуже знаменитой невской, трава растет везде и всюду, а в лесу столько сухого валежника, что нетрудно добыть сколько угодно дров.

Выпадает, бывало, такое удобное место, хочется отдохнуть, соблазнителен костер на морозе, но солнце стоит еще высоко, целый час до заката, так что можно успеть сделать километра три, — и с досадой идешь дальше.

Тут мой юный спутник обыкновенно начинает ворчать:

— Надо остановиться, сегодня и так уже много прошли, а тебе бы все больше и больше; другого такого места не будет, а здесь, посмотри, как хорошо.

По большей части я оставался глух к этим просьбам, но иногда соблазн был так велик, что по слабости, присущей каждому человеку, останавливался на ночлег раньше обыкновенного времени.

И как магически действует надежда! Уставшие солдаты и лошади идут молча, шаг за шагом, повесив головы, но как только я скажу: «Сейчас остановимся ночевать», — все мигом ободрится, даже кони пойдут скорее, завидя огонек, который мой товарищ уже успел разложить, уйдя вперед.

Пришли на место, остановились… Солдаты развьючивают лошадей, привязывают их за деревья, чтобы дать остынуть, а сами рубят и таскают, пока светло, дрова на костер, который необходимо держать целую ночь, иначе нет возможности хотя сколько-нибудь заснуть на морозе. Я отправляюсь нарубить кинжалом веток или сухой травы, чтобы сидеть, по крайней мере, не на голом снегу, а товарищ варит кирпичный чай, вкусом и запахом мало чем отличающийся от настоя обыкновенного сена. Однако в это время и такой согревающий напиток кажется слаще нектара олимпийского, особенно если, в приложение к нему, жарятся на палочках тонко нарезанные куски козы или оленя.

Закусив немного, я достаю дневник и сажусь писать заметки дня, разогрев предварительно на огне замерзшие чернила. Я всегда предпочитал писать свои заметки чернилами, а не карандашом, который скоро стирается, так что потом трудно, а иногда даже невозможно разобрать рукопись.

Между тем солдаты уже натаскали дров, пустили на траву лошадей и варят для себя и для нас ужин. Часа через два все готово, дневник написан, и мы ужинаем чем случится: фазаном, убитым днем, куском козы или рыбы, а иногда и просто кашей из проса.

После ужина посидишь еще немного у костра, поболтаешь или погрызешь кедровых орехов, а затем укладываешься спать, конечно не раздеваясь и только подостлав под себя побольше травы, а сверху укрывшись какой-нибудь шкурой, в которую закутаешься герметически. Но, несмотря на усталость, спишь далеко не спокойно, потому что со стороны, противоположной огню, ночной мороз сильно холодит бок и заставляет беспрестанно поворачиваться.

Наконец все уснули, и кругом водворилась тишина… Только изредка трещит костер, фантастически освещая своим пламенем окрестные деревья, да звенят бубенчики пасущихся невдалеке лошадей. Широким пологом раскинулось над нами усеянное звездами небо, а луна сквозь ветви деревьев украдкой бросает свои бледные лучи и еще более дополняет впечатление оригинальной картины…

Часа за два до рассвета встают солдаты, собирают лошадей, дают им овес или ячмень, затем варят для себя и для нас завтрак. Когда он готов, поднимаемся и мы, часто дрожа от холода, как в лихорадке, но горячий чай хорошо и скоро согревает.

Позавтракали, а еще только начинает светать. Тогда я велю вьючить лошадей, сам же, по обыкновению, отправляюсь вперед, и только в полдень останавливаемся мы на полчаса немного закусить и произвести метеорологические наблюдения.

К вечеру 7 декабря мы пришли в гавань Ольга, где я расположился в доме начальника поста. После ночевок под открытым небом, на снегу и на морозе, невыразимо отрадно было заснуть в теплой, уютной комнате, предложенной мне радушным хозяином. Сильная усталость, в лохмотья изношенные сапоги, сбитые спины у четырех лошадей — все это красноречиво говорило в пользу того, чтобы прожить здесь хотя бы с неделю, отдохнуть, переменить сбитых лошадей на здоровых, — словом, снарядиться как следует к дальнейшему пути.

Замечательно, что на следующие сутки после моего прибытия в гавань Ольга выдался такой теплый день, какого никак нельзя было ожидать в декабре. В полдень термометр в тени показывал почти 4° тепла, на солнце поднимался до +11 °C, и снег таял, как весной. Вообще в течение всего ноября погода на побережье стояла большей частью ясная, и хотя по утрам бывали морозы, но в полдень термометр обыкновенно поднимался выше нуля, и делалось довольно тепло. Впрочем, теплота бывает здесь только во время безветрия; когда же поднимается ветер, преимущественно северный или северо-западный в это время года, то и при небольшом морозе всегда делается холодно.

14 декабря я вышел из гавани Ольга с намерением идти уже на Уссури. Я выбрал путь по-прежнему берегом моря до реки Тазуши и вверх по этой реке, откуда идет перевал через горы Сихотэ-Алинь в долину реки Лифудин.

Километрах в 30 севернее гавани Ольга лежит залив Владимира. На пустынных берегах этого залива я видел в первый раз великолепного морского орлана. Он живет в большом числе на берегах Охотского моря, на Курильских островах и на Камчатке, но залетает к югу до Японии. Эта огромная, сильная и красивая хищная птица питается преимущественно рыбой, иногда даже нападает на молодых тюленей и таскает их из моря. Старинный исследователь Камчатки Стеллер рассказывает, что видел однажды, как этот орлан схватил полярную лисицу, поднялся с ней на воздух и бросил оттуда вниз на камни, после чего начал пожирать свою убившуюся добычу.

Красивый орлан, более осторожный, чем его товарищи, не допустил меня шагов на двести и, описывая круги, поднялся сначала высоко вверх, а потом совсем улетел. Однако я не терял надежды, что он возвратится. Было уже не рано, я приказал остановиться на ночлег и развьючивать лошадей, а сам устроил засадку, повесив для приманки незадолго перед тем убитую козу. Не прошло и получаса, как прилетели орланы белохвостые и, усевшись на деревьях, сладко поглядывали на приманку, но желанный гость не являлся, так что я напрасно прождал его до вечера.

На другой день чуть свет я опять уже был в засадке и просидел в ней часов до девяти утра, но все-таки неудачно: морской орлан хотя и прилетел на этот раз вместе с другими, но, как будто чуя опасность, держался вдали и садился там на деревья, не подлетая к приманке.

Наконец мы сделали перевал через главную ось Сихотэ-Алиня и спустились в верховья реки Лифудин.

Первая ночь захватила нас в нескольких километрах ниже перевала, в тайге, где не было даже воды. Однако, нечего делать, надо было останавливаться ночевать. Прежде всего разгребли снег, который лежал везде толстым слоем, в 60 сантиметров, и развели костер, чтобы сначала немного отогреться. Потом развьючили лошадей, которых некуда было отпускать кормиться (в тайге нет и клочка травы); поэтому я велел дать им ячменя и привязать на ночь к деревьям.

Холод был страшный (–20 °C), и еще счастье, что здесь в лесу не хватал нас ветер, который дул целый день, не стих и к вечеру. За неимением воды мы натаяли сначала снегу, а потом сварили чай и ужин. Ни до одной железной вещи нельзя было дотронуться, чтобы не пристали к ней руки. Около полуночи я улегся вместе с товарищем и собакой возле самого костра на нарубленных еловых ветках и велел закрыть нас сложенной палаткой. Скоро сон отогнал мрачные думы; но этот сон на морозе какой-то особенный — тяжелый и не успокаивающий человека. От дыхания обыкновенно намерзают сосульки на усах и бороде и часто, растаяв, страшно неприятными каплями катятся через рубашку на тело.

Другая и третья ночи были проведены так же, как и первая, на снегу и морозе, который не только не уменьшился, но даже еще увеличился на несколько градусов.

7 января мы прибыли в станицу Буссе, чем и кончилась наша зимняя экспедиция, продолжавшаяся почти три месяца. В течение их я сделал 1130 километров.

Не узнал я теперь знакомые места на Уссури; здесь снег везде лежал на полметра глубины, и намело такие сугробы, которые можно видеть только на далеком севере. В тех местах, где летом нельзя было пробраться по травянистым зарослям, теперь только кое-где торчали засохшие стебли. Даже виноград, переплетавшийся такой густой стеной, теперь казался чем-то вроде веревок, безобразно обвивавшихся вокруг кустарников и деревьев. На островах реки густые, непроходимые заросли тальника выглядели довольно редкими, а луга, пестревшие летом ярким ковром различных цветов, теперь белели, как снеговая тундра. Даже птиц почти совсем не было видно, кроме тетеревов да изредка дятлов и синиц.

Лучшими, незабвенными днями моего пребывания в Уссурийском крае были две весны, 1868 и 1869 годов, проведенные на озере Ханка при истоке из него Сунгачи.

…Уже конец февраля. Было несколько хороших, теплых дней. По выжженным с осени местам кое-где показались проталины, но еще уныло и безжизненно смотрят берега Ханки и громадные травянистые равнины, раскинувшиеся по восточную его сторону. Даже Сунгачи (она не замерзает при своем истоке целую зиму и теперь уже очистилась от льда километров на 100) и та безмолвно струит в снежных берегах свои мутные воды, по ним плывет то небольшая льдинка, то обломок дерева, то пучок сухой прошлогодней травы, принесенной ветром.

Мертвая тишина царит кругом, и только изредка покажется стадо тетеревов, или раздастся в береговых кустах стук дятла и писк болотной синицы, или, наконец, высоко в воздухе сначала с громким и явственным, но потом с все более и более замирающим свистом пролетит несколько уток-гоголей, зимовавших на незамерзающих частях реки.

Здесь обыкновенно можно встретить стадо снежных стренаток и даже белую сову, которая зимой спускается из родных тундр севера до таких низких широт. Если присоединить к этому несколько зверьков: енота, барсука, лисицу, ласку, хорька, то получим полный перечень тех немногих животных видов, которые держатся зимой на Сунгачи.

Наступает март; хотя холода все еще не уменьшаются, однако весна уже недалеко. Первыми ее вестниками прилетают лебеди-кликуны, и своим громким гармоническим звуком они немного оживляют безмолвные равнины.

Затем появилось небольшое стадо бакланов, великих мастеров в рыбной ловле. Мне самому много раз случалось наблюдать, как долго может оставаться под водой нырнувший баклан, который обыкновенно редко возвращается на поверхность без добычи. Баклан — очень хитрая и осторожная птица. При виде опасности он тотчас же погружается всем телом в воду, оставляя на поверхности только длинную шею и голову, которой вертит во все стороны, и зорко следит за движениями своего неприятеля. Он спасается или быстрым нырянием, или чаще улетает, тяжело захлопав сначала крыльями по воде, как лебедь, но потом летит скоро и сильно.

Вслед за первыми водяными птицами начали появляться и голенастые, несмотря на то что холода продолжали стоять по-прежнему и по болотам нигде не было еще оттаявших мест. Самыми нетерпеливыми выскочками из голенастых, несмотря на всю свою флегматичность, оказались журавли — японский и китайский.

Японский журавль, по нраву очень схожий с европейским малым журавлем, весной устраивает забавные пляски для развлечения и удовольствия своих любимых подруг. Общество этих журавлей, обыкновенно от трех до пяти пар, выбирает среди болота сухое гладкое место, в значительном расстоянии от всяких кустов, оврагов и других подобных местностей, где может скрываться враг. Ранним утром и особенно перед вечером журавли слетаются на такое условное место и, покричав немного, принимаются за пляску; они образуют круг, внутри которого находится арена, предназначенная для танцев. Сюда выходят один или два из присутствующих, прыгают, кивают головой, приседают, подскакивают вверх, машут крыльями и вообще всякими манерами стараются показать свою ловкость и искусство. Остальные в это время смотрят на них, но немного погодя сменяют усталых, которые в свою очередь становятся зрителями.

Такая пляска продолжается иногда часа два, пока наконец с наступлением сумерек утомленные танцоры не закричат целым хором во все горло и не разлетятся на ночь по своим владениям.

Независимо от общих танцев самец этого вида, один из самых любезных кавалеров между своими длинноногими собратьями, не упускает ни одного случая выказать любезность перед самкою и, бродя с нею по болоту, часто делает самые смешные движения, между тем как его более положительная супруга занимается в это время проглатыванием пойманных лягушек.

Вслед за первыми прилетными птицами, несмотря на постоянные холода, начинают показываться другие виды. 9 марта, к дню, с которого, собственно, считается начало весны, в прилете было уже двадцать два вида.

Наконец 13 марта появилась самая замечательная и редкая птица здешних стран — японский ибис. Родной брат знаменитой священной птицы древних египтян, этот ибис чрезвычайно красив. Достигая в размахе крыльев до 120 сантиметров, он имеет спину, верхнюю часть шеи и хохол пепельно-голубоватого цвета, низ тела бледно-розовый, а крылья огненно-красные, передняя голая часть головы и ноги кирпично-красные, длинный же согнутый клюв черный, с ржавчинно-красным концом.

Появление этого ибиса на озере Ханка в такую раннюю весеннюю пору, когда все болота и озера еще закованы льдом, а ртутный столбик термометра по ночам падает до –13°, составляет замечательный факт географии птиц.

Странно сказать, что в то время, когда эта южная птица прилетает на снежные сунгачинские равнины, еще в продолжение почти целого месяца живет здесь белая сова, гнездящаяся, как известно, в тундрах Крайнего Севера. Я сам онемел от удивления, когда однажды выстрелом, направленным в пролетавшего мимо меня ибиса, вспугнул эту сову.

Несмотря на начавшийся с 25 марта валовой прилет клоктунов и серых цапель, постоянные, нисколько не уменьшавшиеся холода задержали на целую неделю появление в больших массах других пород птиц. Вообще весна на озере Ханка, и в особенности март, характеризуется постоянными и сильными холодами, которых, по-видимому, никак нельзя ожидать при таком южном положении этого края. Здесь в иную зиму снег выпадает около метра толщиною, и первые разливы показываются только в последних числах марта; даже в апреле случаются, и довольно часто, снежные метели.

С приближением апреля весна начала наконец сильнее вступать в свои права, и несколько теплых дней, бывших в конце марта, окончательно распустили болота. Везде показались разливы; сюда откочевали теперь все водные и голенастые птицы, по Сунгачи держится их очень немного, и охота там кончилась. Зато везде на болотах стоит пир горой, и тысячи самых разнообразных голосов оживляют еще так недавно совершенно безмолвные равнины. Громкий крик журавлей, кряканье уток, гоготанье гусей, свист куликов, песнь жаворонков, токованье тетеревов, писк чибисов — все это сливается в один общий неясный шум, свидетельствующий о полном разгаре и приволье здешней весенней жизни.

Валовой пролет уток и гусей усиливался с каждым днем, но особенно он был велик в первых числах апреля. Обыкновенно такой лет начинается с восходом солнца, всего сильнее бывает с шести — восьми часов утра, а затем уменьшается и наконец вовсе прекращается около одиннадцати часов дня. В это время пролетные стаи садятся отдыхать где попало: на льду озера, на лужах, на разливах, на выжженных местах — словом, везде и всюду.

Но вот солнце спускается к западу, и часов с четырех пополудни снова начинается лет и продолжается уже до поздних сумерек. Тогда утомленные путники рассыпаются по речкам и разливам, проводя там ночь, а утром снова пускаются в путь, спеша без оглядки к обетованным местам, где будут выводить детей.

После 10 апреля вдруг наступили теплые, даже очень теплые дни, хотя по ночам термометр все-таки продолжал падать на несколько градусов ниже нуля.

После нескольких теплых дней на озере Ханка показались забереги, а по Сунгачи начало нести из озера лед и шугу, то есть тот же самый лед, но только распавшийся от действия солнечных лучей и воды на тонкие длинные палочки вроде сосулек. То и другое служило знаком, что вскоре на самом озере взломает лед, который теперь совершенно посинел от просачивающейся в него воды.

С наступлением апреля начался валовой пролет многих видов пташек, которые до сих пор появлялись единичными экземплярами или небольшими обществами.

Тогда же или несколько раньше начинается здесь ход диких коз; они ежегодно, осенью и весной, совершают периодические переселения из бассейна Уссури далее к югу и обратно. Самый лучший ход бывает обыкновенно с половины апреля и продолжается с неделю. Тогда-то наступает здесь время баснословной оригинальной охоты, когда коз можно бить целыми десятками из засадок, устраиваемых на пути следования зверей.

Засадки обыкновенно делаются в виде шалашей из хвороста или из старой травы, но нет особенной надобности устраивать их очень аккуратно: коза со своим плохим зрением не скоро разглядит даже и открыто стоящего человека. Зато необходимо, чтобы ветер был не от охотника, иначе осторожный зверь почует его за несколько сот шагов и уже ни за что не пойдет в ту сторону.

Самое лучшее время для охоты за козами — по утрам и вечерам, особенно на ранней заре, так что в засадку надо приходить еще в потемках.

Бывало, еще совершенно темно, а я уже сижу в своей засадке и с нетерпением жду рассвета. Далеко впереди изредка раздается глухой отрывистый голос козла-самца — гурана, как его называют в Сибири, а на ближайшем болоте не умолкая гукает выпь. Все еще спит, кругом полная тишина. Но лишь только станет заниматься заря и мало-помалу начнут просыпаться лесные и болотные птицы, каждая по-своему приветствуя наступление дня, как показывается первая коза или чаще целое стадо. Шагом или тихой рысью идет оно, беспрестанно останавливаясь, прислушиваясь или пощипывая траву.

Вот уже приблизились шагов на двести… «Далеко», — думаю я и подпускаю еще ближе. Наконец раздается выстрел и громким эхом с различными перекатами гремит в тишине раннего утра.

Испуганное такой неожиданностью, не зная притом, откуда опасность, все стадо делает несколько прыжков, толпится в кучу и стоит неподвижно, так что можно иногда зарядить и выстрелить в другой раз.

Только после вторичного выстрела или разузнав наконец врага, козы пускаются скакать что есть духу и вскоре исчезают из глаз охотника. Но это не большая беда. Через полчаса, а иногда и того менее показывается другое стадо, потом третье, четвертое, десятое, и с каждым из них повторяется та же самая история.

Часам к девяти или десяти утра ход оканчивается. Тогда встаешь и отправляешься собирать свои трофеи — убитых коз. Их оказывается всегда меньше, чем ожидаешь, потому что сгоряча не рассмотришь хорошо, убил или нет. Кроме того, раненые часто уходят далеко. Наконец, несмотря на такую, по-видимому, легкую стрельбу, промахов всегда бывает множество, вероятно от излишнего волнения. По крайней мере, у меня всегда тряслись руки и сильно билось сердце, когда я еще издали замечал коз, которые должны были проходить мимо засадки.

С половины апреля картина весенней жизни сильно изменилась.

По выжженным и мокрым местам начала показываться первая зелень, разливов почти совсем уже не стало, но в то же время с окончанием валового полета водяных и голенастых птиц опустели болотистые равнины, на которых теперь не осталось и двадцатой доли прежнего обилия.

Многие птицы приступили уже к постройке гнезд; они были заняты очень важным делом и, удалившись на избранные места, старались вести уединенную жизнь.

Белые аисты и орланы вместе с коршунами, ястребами и соколами — словом, со всей разбойничьей братией — разместились по лесистым увалам, где вдали от всяких треволнений спокойно предались семейной жизни.

Гнезда белохвостых орланов устроены обыкновенно на высоких столетних дубах, всего чаще на их вершинах, иногда же и посредине дерева, в развилине толстого сука. Обыкновенно гнездо у них метра полтора в поперечнике и делается из довольно толстых сухих сучьев. Их иногда натаскивается целый воз. Внутреннее пространство, шириною более полуметра, выстилается сухой травой, служащей подстилкой сперва для яиц, потом для молодых.

Высиживание начинается обыкновенно к концу апреля, реже в его середине. Молодые выходят из яиц в середине мая и совершенно оперяются по истечении месяцев двух, к середине июля.

Постоянная борьба между холодом и теплом, длившаяся в течение всего апреля и начала мая, заявлявшая о себе то метелями, то ночными морозами, не стихла даже к середине этого лучшего и так много воспетого весеннего месяца. Только 16–17 мая наступило совершенное тепло, и погода сделалась в полном смысле майской.

Одной недели такой погоды было достаточно, чтобы пробудить к жизни всякую растительность и вызвать ее из полудремлющего состояния, в котором она находилась до сих пор. Деревья начали быстро распускаться, яблоня и черемуха вскоре покрылись душистыми цветами, а трава, особенно по мокрым местам, поднялась на полметра в вышину. И все это появилось вдруг, как будто май по праву принес с собою настоящую весну. Даже вечно бушующее озеро Ханка в тихие вечера иногда совершенно успокаивалось и делалось гладким как зеркало.

Водные обитатели также почуяли наступление полной весны, и лишь только озеро очистилось от льда, по Сунгачи начался сильный ход белой рыбы, осетров и калуг. Эти породы живут в озере круглый год, но, сверх того, каждую весну они приходят сюда в огромном количестве с Амура и Уссури для метания икры.

Невольно удивляешься: какой инстинкт побуждает эту рыбу подниматься сначала по Амуру, а потом вверх по Уссури и, отыскав устье Сунгачи, которое среди других рукавов трудно заметить даже человеку, приходить к озеру Ханка в то время, когда его поверхность только что очистится от льда? Какой голос внушает ей, что за 2 тысячи километров от устья великого Амура есть место, удобное для метания и развития икры?

Между тем пролет и прилет птиц продолжались, хотя и не особенно сильно, всю первую половину мая. 15 мая появилась красивая китайская иволга, которая прилетела сюда из далеких стран юга, из пальмовых лесов Индокитая, и своим громким мелодическим свистом возвестила об окончании весеннего пролета и о начале летней трудовой жизни всех пернатых гостей ханкайского бассейна.

Последним, заключительным актом моего пребывания в Уссурийском крае была экспедиция, совершенная летом 1869 года в западной и южной частях ханкайского бассейна, для отыскания там новых путей сообщения, водных и сухопутных. Три месяца странствовал я по лесам, горам и долинам или в лодке по воде и никогда не забуду это время, проведенное среди дикой, нетронутой природы, дышавшей всей прелестью сначала весенней, потом летней жизни. По целым неделям сряду я не знал иного крова, кроме широкого полога неба, иной обстановки, кроме свежей зелени и цветов, иных звуков, кроме пения птиц, оживлявших луга, болота и леса.

Это была чудная, обаятельная жизнь, полная свободы и наслаждений! Часто, очень часто теперь я вспоминаю ее и утвердительно могу сказать, что человеку, раз нюхнувшему этой дикой свободы, нет возможности позабыть о ней даже при самых лучших условиях дальнейшей жизни.

Но оставим увлечения и начнем по порядку.

Я обождал наступления совершенно теплой погоды, а вместе с ней и подножного корма для вьючных лошадей и 8 мая по берегу озера Ханка направился в западную сторону его, в бассейн реки Сиянхэ.

После однообразных сунгачинских болот отрадно было увидать лесистые горы и сухие долины, одетые в самый пышный майский наряд. Здесь благодаря более защищенному положению растительность развивается скорее, чем на восточной стороне озера Ханка.

Уже не редкими, как бы боязливо выглядывающими экземплярами, а целыми полосами цветущих ландышей, желтых лилий, касатика, первоцвета и других весенних цветов красовалась живописная долина Сиянхэ, достигающая в средних частях реки от трех до четырех километров ширины, а далее вверх суживающаяся на половину, иногда на одну треть этого расстояния.

Весь май и начало июня пробыл я в бассейне Сиянхэ и день за днем проходил то в экскурсиях и охотах, то в передвижениях с места на место. Хотя здесь довольно много тропинок, проложенных китайцами от одной фанзы до другой, но я пользовался этими тропинками только для перехода через горные перевалы, а затем обыкновенно шел напрямик по долине самой Сиянхэ и боковых ее притоков, для того чтобы лучше ознакомиться с характером этих долин.

Но подобные хождения напрямик возможны только в сухую пору года, да и то по пути встречается много затруднений для вьючных лошадей: им приходится часто переправляться вброд через быстрые речки, или лазить через крутые горные отроги, упирающиеся в реку, или, наконец, тонуть в болотах, рассыпанных по долинам. Однако здешние привычные лошади умеют благополучно справляться со всеми этими невзгодами и, неся на спине вьюк в 50–60 килограммов, идут напрямик как ни в чем не бывало. Один человек обыкновенно ведет за повод передовую, другой подгоняет заднюю, средние же идут сами по себе, и, таким образом, все пять лошадей, бывших у меня в экспедиции, управлялись только двумя солдатами.

Обычный порядок наших хождений был всегда один и тот же.

Мы поднимались с восходом солнца. Я указывал направление, по которому нужно идти. Мы с товарищем отправлялись вперед, собирали попадавшиеся на пути растения и охотились. Между тем солдаты, завьючив лошадей, отправлялись вслед за нами и шли не торопясь, выбирая по возможности сухие и лучшие места. Впрочем, иногда какая-нибудь небольшая речонка с топкими берегами или узкий залив, которого нельзя было обойти, заставляли снимать с лошадей вьюки, переносить их на себе и затем уже переводить свободных от тяжести лошадей. Однако такие препятствия встречались редко, чаще лошади шли напрямик через речку или через болото, если только здесь не было уж чересчур большой топи.

Мы шли таким образом до полудня. В полдень мы останавливались, выбирая для этого удобное место на берегу реки, чаще всего лужайку среди высоких деревьев, доставлявших прекрасную тень своими густыми вершинами.

Здесь обычным порядком сначала развьючивали лошадей и пускали их после небольшого отдыха пастись на сочную траву, потом разводился костер, и один из солдат, исполнявший должность повара, принимался готовить обед из добычи нашей вчерашней или сегодняшней охоты. Мы с товарищем сушили прежние и вновь собранные растения и делали чучела птиц.

Эта работа во время беспрестанных передвижений с места на место составляет крайне затруднительную процедуру: каждый день необходимо развешивать собранные экземпляры для просушки, строго наблюдать, чтобы их не смочило дождем или росою и не попортило бы перьев сильным ветром.

Кроме того, всякий раз необходимо, завернув в бумагу, тщательно уложить все экземпляры в деревянные ящики, которые сильно портят спины лошадей и очень неудобны для вьючной перевозки вообще.

Часов около четырех пополудни мы снова отправлялись на экскурсию или на охоту в окрестностях нашей стоянки и возвращались сюда уже с наступлением сумерек. На следующий день шли дальше, но иногда, встретив особенно хорошее для экскурсии место или для того, чтобы дать отдых лошадям, я проводил день или два на одном и том же месте.

Днем и ночью стояла великолепная погода, но в особенности хороши бывали ночи, в полном смысле весенние, майские. Бывало, лишь только солнце станет приближаться к западу, как присмиревшие в дневной жаре различные пташки начинают петь не умолкая, а между их голосами дольше других выдается чистый, прекрасный свист камышевки; журавли перекликаются между собою, по временам крякает утка или токует фазан; на болоте беспрестанно раздается дребезжащий голос водяной курочки, и неутомимый летун японский бекас кружится в вышине, издавая крыльями громкий свистящий звук.

Заходит солнце, и сумерки ложатся быстро. Один за другим смолкают певуны; только долго еще раздаются голоса бекаса, курочки и камышевки, к которым присоединяется теперь однообразное постукивание японского козодоя.

Обаятельная прелесть ночи еще более увеличивается дикостью и безлюдьем окрестных местностей. Далеко вокруг здесь нет ни души человеческой, и природа еще настолько девственна, что даже след, оставленный на береговом песке, сохраняется надолго, пока его не замоют дожди и речные волны. Густые травянистые или кустарниковые заросли не измяты ничьей ногой, и только кое-где след на грязи или клочок сорванной травы указывают, что здесь прошел какой-либо зверь, свободный обитатель окрестных лесов.

Между тем последние лучи погасли на западе, а полная луна, поднявшись с востока, льет тихий свет на окрестные горы и долины. Мертвая тишина воцарилась кругом, и только тихо журчат волны реки, да изредка стукнет полуночник или гукнет дикий козел. Приближается полночь, и все спит сном тихим, спокойным.

Солдаты давно уже улеглись вокруг костра, который чуть тлеет в темноте деревьев, но сон бежит от моих глаз… Казалось, так бы все смотрел и любовался чудной ночью…

Однако дневная усталость берет свое, сон мало-помалу смыкает глаза, и только холод раннего утра заставляет вновь очнуться. На востоке уже занимается заря нового дня, и одна за другой просыпаются птицы: бекас раньше всех закружился опять в вышине, камышевка и камчатский соловей начали еще в полусвете свои песни, закуковала кукушка, журавли кричат не умолкая, задребезжала курочка, токует фазан… И все эти певцы вместе с другими пташками, которые мало-помалу просыпаются, общим хором приветствуют восход солнца и начало весеннего, радостного дня…

Я кончил исследование бассейна Сиянхэ и в середине июня приступил к съемке и промеру реки Лэфу, которая впадает в южную оконечность озера Ханка. Шесть гребцов-солдат и лодка были к моим услугам на посту Камень-Рыболов. Я оставил здесь своих вьючных животных и, выбрав тихий день, отправился напрямик через южную оконечность озера Ханка к устью Лэфу.

Я посвящал промеру и съемке реки Лэфу одну половину дня, а другую занимался охотой, собирал растения, делал чучела и т. д.

В великолепных рощах, которые окаймляли берега среднего течения реки, гнездилось множество различных птиц; они имели в это время уже молодых; яйца случалось находить редко, и то обыкновенно уже насиженные.

В обрывистых берегах реки гнездилось множество зимородков; они устраивают свои гнезда в земле, выкапывая в отвесе берега горизонтальную дыру длиной от 50 до 100 сантиметров. В самом конце эта дыра расширяется, и здесь устроено гнездо. Подстилкой сначала для яиц, а потом для молодых служат мелкие косточки рыб, поедаемых этой красивой птичкой. На такой подстилке лежит обыкновенно семь ярко-белых круглых яиц; их высиживают самец и самка, поочередно сменяя друг друга. Кажется, самка сидит больше по вечерам и ночью, а самец — по утрам и днем.

Другой замечательной птицей, довольно часто попадавшейся мне на Лэфу, была китайская иволга, которая гораздо больше и красивее обыкновенной европейской. Ее любимое местопребывание — высокие рощи на островах и по берегам рек. Свое гнездо иволга устраивает так же хитро, как и европейская, — в развилине двух тонких, далеко выдающихся ветвей. В высиживании яиц и воспитании молодых принимают участие оба супруга.

В рощах и густых зарослях кустарников, окаймлявших берега Лэфу, гнездились и другие виды птиц: скворцы, шрикуны, дятлы, мухоловки, реже белохвостые орланы, белые аисты и голубые сороки. Эта сорока обыкновенно устраивает свое гнездо невысоко над землей и делает его из прутьев, но без покрышки сверху, как у обыкновенной сороки.

Однако на Лэфу, где мне удалось найти только одно гнездо голубой сороки, оно было устроено совершенно иначе: внутри пустого, расколотого с одной стороны дуба, дупло которого имело только 20 сантиметров в поперечнике, так что высиживающая сорока принуждена была сидеть на нем, поднявши вертикально свой длинный хвост. В гнезде лежало восемь почти совершенно уже насиженных яиц на подстилке, сделанной из горсти изюбриной шерсти. Мне случалось несколько раз находить ее, и в весьма изрядном количестве, также в гнездах скворцов, шрикунов и даже голубых синиц.

Долго я недоумевал, откуда все эти птицы могут набрать столько шерсти, которую изюбрь, да и всякое другое животное, теряет исподволь, притом где попало, так что собрать ее в достаточном количестве нет никакой возможности. Однако один из здешних старых охотников разрешил мое недоумение и объяснил, что однажды весной он сам видел, как несколько сорок сидели на спине пасшейся самки изюбря и рвали из нее шерсть клочьями. Не зная, каким образом избавиться от таких неожиданных услуг, изюбрь брыкался, мотал головой.

Кроме птиц, на Лэфу летом много держится различных зверей, которые приходят сюда главным образом для вывода молодых.

Плывя на лодке, беспрестанно видишь на грязи или на песке у берега то небольшой аккуратный след козули, то схожий с ним, только несравненно больший след изюбря, то неуклюжую ступню медведя, который иногда целой тушей скатывался с крутого берега в воду, то, наконец, круглый, явственно отпечатавшийся след тигра. Кроме того, здесь встречаются кабаны, лисицы, волки, а в самой реке очень часто выдры.

Все эти звери держатся и по береговым зарослям, и по самой долине, там, где места посуше и где вместе с травой растет хотя и невысокий, но густой кустарник — шиповник, тальник, таволга или мелкий дубняк.

Закончив промер Лэфу, я отправился вновь с вьючными лошадьми для изучения бассейна реки Mo, где провел также около месяца. Это было мое последнее странствование в Уссурийском крае.

С наступлением летней жары вьючные хождения сделались далеко не так заманчивы, как весной. Высокая, страшно густая трава в рост человека сильно затрудняет путь, особенно там, где приходится идти напрямик. Притом мириады насекомых, не прекращающих свои нападения круглые сутки, делают решительно невозможным переходы в продолжение большей части дня, а заставляют выбирать для них раннее утро или поздний вечер.

Обыкновенно, лишь только высохнет утренняя роса, часов с девяти утра появляются оводы; число их вскоре возрастает до того, что, без всякого преувеличения, они летают, словно самый сильный рой пчел, вокруг человека, собаки и особенно лошадей. Оводы быстро разъедают в кровь преимущественно задние части тела животных, так что бедные животные, мучимые целыми тысячами этих кровопийц, брыкаются, мотают головой, машут хвостом, даже бросаются на землю и все-таки не имеют возможности освободиться от своих мучителей. Ко всему этому присоединяется все усиливающаяся жара. Поневоле приходится останавливаться где-нибудь в тени и, развьючив животных, разложить вокруг них дымокуры, которые только и спасают бедняг. Они даже перестают думать о еде, стоят целый день в дыму и только с наступлением сумерек, когда наконец угомонятся оводы, отправляются на пастбище.

Но не подумайте, чтобы мучения от насекомых кончились. Нет! Только происходит смена, и часов с шести или семи вечера, как только стихнет дневной ветер, появляются целые тучи мошек и комаров, которые кусают нестерпимо часов до восьми или девяти следующего дня, то есть аккуратно до новой смены оводами. Не только спать ночью, но и выкупаться днем невозможно, потому что в антрактах надевания или снимания рубашки целый десяток оводов успеет укусить за голое тело.

Рассказ о млекопитающих Уссурийского края я начну с самого замечательного животного здешних мест — тигра. Он водится по всему Уссурийскому краю и далеко заходит в область Амура.

По силе и величине уссурийский тигр не уступает тигру бенгальскому. Я видел однажды шкуру самца, которая имела с хвостом 3,5 метра длины; из этой общей цифры на долю туловища приходилось 2,5 метра и 1 метр — на хвост. Конечно, снятая и выделанная шкура была вытянута против своей нормальной величины, но, отбросив даже на это 30 сантиметров, мы имеем длину туловища более 2 метров.

Уссурийский тигр отличается от своих собратий, обитающих в тропиках, несравненно более густой и длинной шерстью; это, конечно, находится в прямой связи с суровостью климата здешних мест.

Тигр гораздо чаще встречается в южных частях Уссурийского края, чем в северных. Особенно много тигров в бассейне Ханки, в области верхней Уссури и на морском побережье между заливом Посьет и гаванью Ольга.

Тигр не является заходным гостем Уссурийского края, он коренной его обитатель. Он живет здесь круглый год и выводит молодых. Главная пища тигра — изюбри, пятнистые олени и кабаны. Эти, впрочем, особенно старые самцы, нелегко достаются тигру и иногда клыками распарывают брюхо своему врагу.

С медведем тигр живет также не в особенной дружбе. Охотники рассказывали мне, что однажды они нашли место, где дрались два этих зверя. Они схватились близ вершины горы и покатились вниз, оставляя по траве и кустам широкий след и клоки шерсти; нельзя было сомневаться, что это дрались именно тигр и медведь. Так катились эти звери несколько сот шагов. Наконец тигр задавил медведя, но, вероятно, и мишка порядком помял бока своему врагу, потому что в иных местах лежали большие клочья тигровой шерсти.

Когда зимой выпадут в Уссурийском крае большие снега и добыча зверей сделается очень затруднительной, тогда тигры приближаются к казачьим станицам, деревням и китайским фанзам. Здесь они таскают собак, коров, но при случае не прочь полакомиться и человеком.

Наглость этих зверей иногда доходит до того, что они прямо врываются ночью в фанзы и таскают спящих китайцев.

В верховьях реки Mo один китаец показывал мне раненую, уже зажившую руку и подробно рассказал о том, как случилось с ним такое несчастье.

Тигр забрался в ограду фанзы, где жил рассказчик. Сначала он задавил лошадь, а затем, не удовлетворившись этим, вырвал заклеенное бумагой окно в самой фанзе, схватил за руку китайца, спавшего как раз возле этого окна, и потащил его наружу. К счастью, китаец спал поперек окна, застрял в проходе и, проснувшись, поднял страшный крик. Другие китайцы вскочили и отбили своего товарища, который отделался только ранами на руке да смертельным страхом.

В свою очередь китайцы отплачивают тигру за его проделки, и хотя не отваживаются вступать в открытый бой со страшным зверем, но устраивают особые западни, в которые ловят своего врага.

Для этого китаец пристраивает сбоку фанзы из толстых кольев длинную и узкую загородку, сверху накрывает ее потолком. С одной стороны этой загородки делается небольшой вход, плотно закрываемый рамой, которая может подниматься вверх и опускаться вниз, наподобие окошек в наших крестьянских избах. В противоположной от входа стороне устраивается внутри загородки особое отделение, где помещается свинья или собака для приманки. Каждую ночь раму настораживают так, что как только зверь войдет внутрь загородки, рама опускается и закрывает выход.

Рыская ночью вокруг фанзы, тигр вдруг слышит хрюканье свиней или писк поросят — такие соблазнительные звуки. Тигру не терпится хорошенько поужинать, но сколько он ни ходит возле загородки, ничего не может достать сквозь толстый частокол. Вдруг перед ним отверстие и вход прямо внутрь. Этого только и нужно зверю. Он одним прыжком влезает в загородь, но настороженная рама тотчас же закрывается, и тигр пойман. Напрасно употребляет он все усилия, чтобы выбраться из ловушки, напрасно могучими лапами скребет загородь — толстые колья не поддаются, а между тем в узком пространстве негде повернуться и пустить в дело всю силу.

По страшному реву китаец тотчас же узнает, что тигр попался в западню, и совершенно безопасно убивает его из ружья сквозь отверстие в загороди.

На Уссури тигры также каждую зиму творят различные проделки. Так, в 1866 году тигр, поселившись около станицы Козловской, начал очень часто посещать эту и другие соседние станицы, перетаскал из них около двадцати пяти собак и задавил трех коров. Он нагнал такой страх на жителей, что ночью все боялись выходить из домов.

Наконец на Масленой неделе шестнадцать казаков отправились по свежему следу за зверем, только что задавившим в станице собаку. Придя в соседний лес, охотники разделились попарно, чтобы лучше выследить и окружить тигра, который залег километрах в трех от станицы. Одна такая пара немного выдалась вперед, рассматривая, куда направился след, как вдруг притаившийся в кустах зверь неожиданно выскочил оттуда и бросился на ближайшего казака так быстро, что тот не успел даже выстрелить. Свалив своим прыжком казака на землю, тигр принялся грызть его правую руку и раздробил всю кость. Между тем другой казак, который также был сбит с ног первым прыжком тигра, до того испугался, что не мог даже стрелять в упор в то время, когда зверь грыз его товарища. Казак, лежавший на земле, как только тигр оставил его, схватил заряженное ружье своего товарища и выстрелил, но сгоряча промахнулся и тем еще более раздразнил рассвирепевшего тигра. С диким рычанием бросился он вторично на смельчака и схватил его за другую руку; нанес несколько ран, но, к счастью, как-то не успел сломать кость.

На крик и суматоху подоспели ближайшие охотники, и один из них, у которого осеклось ружье, вонзил тигру штык меж челюстей. Могучий зверь, давнув зубами, сломал штык пополам и вместе с увязшим во рту его обломком скрылся в лесу.

Казаки подобрали раненого товарища и вернулись в станицу. Они знали обычай тигра приходить вторично к оставленной добыче и насторожили несколько ружей возле задавленной собаки. Действительно, в следующую ночь тигр пришел к этой приманке, задел за привод; тогда одно ружье выстрелило и ранило его в ляжку.

На рассвете двадцать шесть казаков вновь отправились за раненым зверем. Он перешел через Уссури и залег в густом ивняке на противоположной стороне реки. Наученные горьким опытом, охотники шли теперь уже вместе и притом взяли с собою несколько собак, которые вскоре открыли зверя. Тигр сначала пустился на уход, но потом, когда его стали преследовать собаки, обернулся и начал ловить их. Между тем казаки подвигались всей гурьбой, и когда тигр очутился довольно близко, один из них, отличный стрелок, выдвинулся вперед шагов на десять и выстрелил, но дал промах. В то же мгновение, невзирая на стоявших перед ним людей, тигр бросился на стрелявшего и схватил его за руку. Зверь не мог исправно действовать челюстями, между которыми все еще сидел увязший обломок штыка. Он не изломал руку, а только сильно ее изранил. Казаки бросились выручать товарища, и человек десять сразу вонзили штыки в тигра и едва смогли его уложить.

Барс водится по всему Уссурийскому краю, но встречается несравненно реже, нежели тигр. Притом он держится в самых глухих местах и даже зимой не приближается к жилищам людей, кроме редких исключений.

Местные жители боятся барса больше, нежели тигра, потому что от него нельзя спастись на дереве, так как этот зверь превосходно лазает.

Рысь и дикая кошка встречаются редко и только в глухих местах.

Водятся здесь драгоценный зверек соболь, барсук, волки, лисицы и другие звери, а в реках много выдры.

Бурый медведь распространен по всему Уссурийскому краю и достигает громадных размеров.

В июне 1868 года мне удалось убить на реке Сучан взрослого самца, который имел 2,5 метра длины и весил приблизительно около 3,5 центнеров. Когти на передних лапах равнялись пальцам большой человеческой руки. Цвет уссурийского черно-бурого медведя сильно изменчив и представляет все переходы от совершенно черного до светло-бурого.

Несмотря на свою огромную величину, здешние медведи чрезвычайно миролюбивого нрава: сами не нападают на человека и, раненные, обыкновенно уходят от охотника.

Однако нет правил без исключения. Случается иногда, что раненый мишка, остервенев, бросается на стрелка, и если тот потеряет присутствие духа или, по несчастью, не будет иметь никакого другого оружия, кроме разряженного ружья, тогда судьба стрелка решена.

Во время путешествия по Уссурийскому краю я много раз охотился за медведями и стрелял их, но только один раненый зверь вздумал разделаться со мной. Пробитый первой пулей на расстоянии сорока шагов в грудь навылет, медведь пришел в ярость и с ревом бросился на меня. К счастью, в штуцере оставался заряженным другой ствол. Быстро вскинув к плечу свое ружье, я решился подпустить чудовище как можно ближе, так как здесь стоял вопрос: быть или не быть?

Конечно, это было делом нескольких мгновений, но эти мгновения не изгладятся из моей памяти целую жизнь, и через много лет все так же ясно, как в ту минуту, я буду помнить эту оскаленную пасть, кровавого цвета язык и громадные зубы… Когда зверь приблизился на расстояние четырех шагов, я спустил курок, и разъяренный зверь с простреленным черепом, словно сноп, рухнул на землю.

В начале ноября 1870 года я и мой молодой спутник Михаил Александрович Пыльцов, прокатив на почтовых через Сибирь, прибыли в Кяхту, откуда должно было начаться наше путешествие по Монголии и сопредельным ей странам Внутренней Азии.

Близость чужих краев почуялась для нас в Кяхте с первого же раза. Вереницы верблюдов на улицах города, загорелые скуластые лица монголов, длиннокосые китайцы, чуждая, непонятная речь — все это ясно говорило, что мы стоим накануне того шага, который должен надолго разлучить нас с родиной и всем, что только есть там дорогого. Тяжело было мириться с такою мыслью, но ее суровый гнет смягчался радостным ожиданием близкого начала путешествия, о котором я мечтал с самых ранних лет своей юности…

Мы были совершенно незнакомы с условиями предстоящего путешествия. Решили ехать прежде всего в Пекин, чтобы получить там паспорт от китайского правительства, и затем уже отправиться в застойные владения Небесной империи^[5].

Переезды из Кяхты до Пекина производятся европейцами двумя способами: на почтовых лошадях или на проходных монгольских верблюдах, по уговору с их хозяином. В первом случае сам путешественник обыкновенно помещается в китайской телеге, представляющей собою большой квадратный ящик, установленный на двух колесах и закрытый со всех сторон. В переднем конце такого кузова делаются с боков отверстия, закрываемые небольшими дверцами. Эти лазейки служат проезжающему входом и выходом в его дорожный экипаж, в котором необходимо помещаться в лежачем положении и притом задом к переду, чтобы ноги не были выше головы. Тряска в такой телеге невообразимая даже при езде шагом. Малейший камушек или кочка, если на них попадет одно из колес, заставляют сильно тряхнуться всю эту посудину, а вместе с нею, конечно, и пассажира.

В подобном экипаже решили мы двинуться на наемных верблюдах через Монголию в Калган. Срок переезда был назначен сорок суток — сравнительно очень длинный, так как монголы доставляют проезжающих из Кяхты в Калган даже в двадцать пять суток. Мне хотелось возможно подробнее познакомиться со страной, по которой буду проезжать, так что медленность движения была мне на руку.

Перед вечером 17 ноября мы двинулись в путь. Зашагал верблюд, запряженный в телегу, в которой поместились мы с товарищем и нашим общим другом легавым сеттером Фаустом, привезенным из России. Немного спустя осталась позади Кяхта, и мы ступили на монгольскую землю. Прощай, родина! Прощай надолго! Придется ли еще тебя увидеть? Или нам суждено не вернуться из чужой далекой стороны?..

На всем протяжении от Кяхты до Урги^[6] (около 300 километров) местность носит характер лучших частей нашего Забайкалья; здесь то же обилие леса и воды, те же превосходные луга на пологих горных скатах — словом, путнику еще ничто не возвещает о близости пустыни.

Гористая полоса, залегающая между Кяхтой и Ургой, довольно богата лесами, но эти леса далеко не представляют такого богатства, как наши сибирские. Из деревьев здесь преобладают сосна, лиственница и белая береза. По долинам и открытым склонам гор растет превосходная густая трава, доставляющая пищу монгольскому скоту, который круглый год пасется на подножном корму.

В животном царстве зимою было не много разнообразия. Всего чаще встречались серые куропатки, зайцы и пищухи; зимующие жаворонки и чечетки большими стадами держались на дороге.

Через неделю по выезде из Кяхты мы добрались до Урги.

Город Урга, главный пункт Северной Монголии, лежит на реке Тола.

Этот город состоит из двух частей: монгольской и китайской. Жителей во всей Урге считается до тридцати тысяч. Население китайского города, выстроенного из глиняных фанз, состоит исключительно из китайцев — чиновников и торговцев.

В монгольском городе на первом плане кумирни со своими позолоченными куполами и дворец Кутухты — земного представителя божества. Впрочем, этот дворец по своей наружности почти не отличается от кумирен, между которыми самая замечательная по величине и архитектуре — храм Майдари, будущего правителя мира. Это высокое квадратное здание с плоскою крышею и зубчатыми стенами; внутри его на возвышении помещается статуя Майдари в образе сидящего и улыбающегося человека. Эта статуя имеет до 10,5 метра вышины и весит, как говорят, около 130 тонн. Она сделана из вызолоченной меди в городе Долонноре, а затем по частям перевезена в Ургу.

Перед статуею Майдари находится стол с различными приношениями, в числе которых не последнее место занимает стеклянная пробка от нашего обыкновенного графина; кругом же стен здания размещено множество других мелких божков, а также различных священных картин.

Кроме кумирен и небольшого числа китайских фанз, остальные обиталища монгольского города состоят из войлочных юрт и маленьких китайских мазанок.

В середине города находится базарная площадь.

Самою употребительною единицею ценности как в Урге, так и во всей Северной Монголии служит кирпичный чай, который для подобной цели часто распиливается на более мелкие кусочки. Желающие купить что-либо на базаре непременно должны тащить с собою целый мешок, а иногда даже воз чайных кирпичей.

Население монгольской части Урги состоит главным образом из лам, то есть из лиц, принадлежащих к духовному сословию. Число их простирается до десяти тысяч. Такая цифра может показаться преувеличенною, но читатель помирится с нею, когда узнает, что из всего мужского населения Монголии по крайней мере одна треть принадлежит ламскому сословию.

Китайское правительство, хорошо понимая, какое громадное влияние имеет духовенство на невежественных кочевников, широко покровительствует духовенству в Монголии. Таким способом китайцы упрочивают здесь свою власть и хотя немного парализуют общую ненависть монголов к своим угнетателям.

Наружный вид монгольской части Урги грязен до отвращения. Все нечистоты выбрасываются на улицы. На базарной площади ко всему этому прибавляются еще толпы голодных нищих.

Отвратительные сцены встречает путешественник на кладбище, которое лежит возле самой Урги. Здесь трупы умерших не зарываются в землю, но прямо выбрасываются на съедение собакам и хищным птицам. Потрясающее впечатление производит подобное место, усеянное грудами костей, по которым, как тени, бродят стаи собак, исключительно питающиеся человеческим мясом.

Во время нашего пребывания в Урге везде ходили страшные слухи о дунганах, то есть магометанских инсургентах, которые только что разграбили Улясутай и грозили тем же самым Урге^[7].

Возле Урги оканчивается сибирский характер местности с ее горами, лесами и обильным орошением, и отсюда к югу начинается уже чисто монгольская природа.

Безграничная степь, то слегка волнистая, то прорезанная грядами скалистых холмов, убегает в синеющую неясную даль горизонта и нигде не нарушает своего однообразного характера. То там, то здесь пасутся многочисленные монгольские стада. Юрты монголов встречаются довольно часто, особенно вблизи дороги.

Собственно Гоби еще не начиналась, а степная полоса с глинисто-песчаной почвой, покрытой прекрасной травой, служит переходом к ней. Эта полоса тянется от Урги к юго-западу по Калганской дороге километров на 210 и затем незаметно переходит в бесплодные равнины собственно Гоби.

Впрочем, и в Гоби местность носит более волнистый, чем равнинный характер, хотя совершенно гладкие площади расстилаются иногда на целые десятки километров. Чаще всего эти места попадаются около середины Гоби, тогда как в ее северной и южной частях встречается довольно много невысоких гор, правильнее — холмов. Они стоят то отдельными островками, то вытягиваются в продольные хребты. Холмы возвышаются на сотню и более метров над окрестными равнинами и изобилуют голыми скалами. Их ущелья и долины всегда заняты сухими руслами потоков, в которых вода бывает только во время сильного дождя, и то лишь на несколько часов. По таким сухим руслам расположены колодцы, доставляющие воду местному населению.

Текучей воды не встречается нигде на всем протяжении от реки Толы до окраины собственно Китая (почти на 1000 километров). Летом во время дождей здесь на глинистых площадях образуются временные озера, которые потом высыхают в период жары.

Почва в собственно Гоби состоит из крупнозернистого красноватого гравия и мелкой гальки, к которой примешаны различные камни. Местами встречаются полосы желтого сыпучего песка, впрочем далеко не такие обширные, как в южной части пустыни.

Подобная почва, конечно, не способна производить хорошую растительность, а потому Гоби очень бедна даже травой. По Калганской дороге совершенно оголенные пространства, правда, встречаются довольно редко, но зато везде трава едва достигает 30 сантиметров вышины и почти не прикрывает красновато-серого грунта. Только иногда там, где глина сменяет гравий, или по горным долинам, где летняя влага более задерживается почвой, является злак, который монголы называют дырисун. Он растет всегда кустами, 120–130 сантиметров в вышину, твердый, как проволока. Иногда здесь же приютится какой-нибудь одинокий цветок, а если почва солонцевата, то является бударгана, любимый корм верблюдов. Во всех других местах лук, мелкая полынь, несколько других сложноцветных и злаков составляют преобладающую растительность пустыни. Деревьев и кустарников нет вовсе, да и возможно ли им развиться, когда, помимо всех других неблагоприятных физических условий, зимние и весенние ветры бушуют здесь изо дня в день с такой силой, что даже вырывают с корнем низкорослую полынь и, скручивая ее в большие снопы, катают их по пустынным равнинам.

Население в собственно Гоби попадается несравненно реже, чем в степной полосе. Действительно, только монгол да его вечный спутник верблюд могут свободно обитать в этих местностях, лишенных воды и леса, накаляемых летом до тропической жары, а зимой охлаждающихся чуть не до полярной стужи.

Вообще Гоби своей пустынностью и однообразием производит на путешественника тяжелое, подавляющее впечатление. По целым неделям сряду перед его глазами являются одни и те же образы: то неоглядные равнины, отливающие зимой желтоватым цветом иссохшей прошлогодней травы, то черноватые, изборожденные гряды скал, то пологие холмы, на вершине которых иногда рисуется силуэт быстроногого дзерена.

Мерно шагают тяжело нагруженные верблюды, идут десятки, сотни километров, но степь не изменяет своего характера, а остается по-прежнему угрюмой и неприветливой… Закатится солнце, ляжет темный полог ночи, безоблачное небо заискрится миллионами звезд, и караван, пройдя еще немного, останавливается на ночевку. Радуются верблюды, освободившиеся из-под своих тяжелых вьюков, и тотчас же улягутся вокруг палатки погонщиков, которые тем временем варят свой неприхотливый ужин. Прошел еще час, заснули люди и животные, и кругом опять воцарилась мертвая тишина пустыни, как будто в ней вовсе нет живого существа.

Поперек всей Гоби, кроме почтового тракта, проходит еще несколько караванных путей, где обыкновенно следуют караваны с чаем. На почтовом тракте через известное расстояние выкопаны колодцы и поставлены юрты, заменяющие наши станции, по караванному же пути монгольские стойбища сообразуются с качеством и количеством подножного корма.

Впрочем, на такие пути прикочевывает обыкновенно лишь бедное население, зарабатывающее от проходящих караванов то милостынею, то пастьбою верблюдов, то продажею сушеного скотского помета, так называемого аргала. Последний имеет громадную ценность как в домашнем быту кочевника, так и для путешественника, потому что составляет единственное топливо во всей Гоби.

Однообразно потянулись дни нашего путешествия. Мы направились средним караванным путем и обыкновенно выходили в полдень и шли до полуночи, средним числом делали ежедневно 40–50 километров. Днем мы с товарищем большей частью шли пешком впереди каравана и стреляли попадавшихся птиц. Между последними вороны вскоре сделались нашими отъявленными врагами за свое нестерпимое нахальство. Еще вскоре после выезда из Кяхты я заметил, что несколько этих птиц подлетали к вьючным верблюдам, шедшим позади нашей телеги, садились на вьюк и затем что-то тащили в клюве, улетая в сторону. Подробное исследование показало, что нахальные птицы расклевали один из наших мешков с провизией и таскали оттуда сухари. Спрятав добычу в стороне, вороны снова являлись за поживою.

Вороны, а летом коршуны были нашими заклятыми врагами во все время экспедиции. Сколько раз они воровали у нас даже препарированные шкурки, не только что мясо, но зато сколько же этих птиц поплатилось жизнью за свое бесцеремонное нахальство!

Из других пернатых в Гоби нам встречались часто лишь пустынники и монгольские жаворонки.

Пустынник (открытый и описанный в конце прошлого, XVIII века знаменитым Палласом) распространен во всей Средней Азии до Каспийского моря, а на юге встречается до Тибета. Эта птица держится исключительно в пустыне, где питается семенами нескольких видов трав — мелкой полыни, сульхира и др. Летом часть этих птиц является в наше Забайкалье и выводит там детей.

Полет пустынника замечательно быстрый. Когда несется целая стая, то еще издали слышен особый дребезжащий звук, как бы от сильного вихря; при этом птицы издают короткий, довольно тихий звук.

Монгольский жаворонок — лучший певун азиатской пустыни. В этом искусстве он почти не уступает своему европейскому собрату; кроме того, он обладает замечательной способностью передразнивать голоса других птиц и часто вклеивает их в строфы своей собственной песни.

Из млекопитающих, свойственных этой пустыне, можно назвать пока только два характерных вида: пищуху и дзерена.

Пищуха (оготоно, то есть «куцый», как называют ее монголы) принадлежит к тому роду грызунов, который по устройству своих зубов считается близким родственником зайца. Зверек достигает величины обыкновенной крысы и живет в норах, которые выкапывает в земле. Норы свои эти зверьки обыкновенно устраивают обществом, так что где встретится одна такая нора, там, наверное, найдутся их десятки, сотни, иногда даже тысячи. У бедного оготоно множество врагов: лисицы корсаки, волки, а всего более сарычи, ястребы, соколы и даже орлы ежедневно уничтожают бесчисленное множество зверьков. Я сам много раз видел, как сарыч бросался сверху на оготоно так быстро, что зверек даже не успевал юркнуть в свою нору.

На зиму оготоно заготовляют себе запасы сена и складывают их у входа в норы. Сено припасается зверьками обыкновенно в конце лета, тщательно просушивается и складывается в стожки весом от 1–2, а иногда даже до 4 килограммов. Сено служит пищухе для подстилки логовища в норе и для пищи зимой.

Дзерен — вид антилопы, достигающей величины обыкновенной косули (свойственный нагорью Гоби, восточной, менее пустынной его части). Дзерен живет исключительно на степной равнине и тщательно избегает гористых местностей.

Внешние чувства у дзерена развиты превосходно. Он одарен отличным зрением, слухом и превосходным обонянием. Быстрота его бега удивительная, умственные способности достигают значительной степени совершенства. Дзерены не так легко даются своим врагам — человеку и волку. Охота за дзеренами очень трудна: зверь крайне осторожен и к тому же чрезвычайно крепок на рану.

Несмотря на все бесплодие и пустынность Гоби, дорога, по которой мы шли в Калган, была сильно оживлена чайными караванами, которые встречались нам ежедневно по нескольку десятков раз.

Миновав после Халхи аймак монголов, а вместе с ним и самую бесплодную часть Гоби, мы вступили снова в более плодородную степную полосу, которая на юго-востоке окаймляет дикую и пустынную середину Монгольского нагорья.

Почва снова делается шероховатее и покрыта превосходною травою, на которой пасутся многочисленные стада, принадлежащие монголам цахарам.

Последние считаются пограничною стражею Китая, состоят поочередно на государственной службе и разделены на восемь знамен. Район цахаров занимает в ширину 215 километров, но вдоль нагорья, то есть с востока на запад, он почти втрое больше.

Наконец далеко впереди на горизонте показываются очертания хребта, который служит резкой границей между высоким холодным нагорьем Монголии и теплыми равнинами собственно Китая. Хребет имеет вполне альпийский характер. Крутые боковые скаты, глубокие ущелья и пропасти, остроконечные вершины, иногда увенчанные отвесными скалами, наконец, вид бесплодия и дикости — вот общий характер этих гор, по главному хребту которых тянется знаменитая Великая стена.

Этот хребет, подобно многим другим горам Внутренней Азии, окаймляющим с одной стороны высокое плато, а с другой — более низкие равнины, вовсе не имеет подъема со стороны нагорья. До последнего шага путешественник идет между холмами волнистого плато, а затем перед его глазами вдруг раскрывается удивительнейшая панорама. Внизу, под ногами очарованного зрителя, встают, словно в причудливом сне, гряды высоких гор, отвесных скал, пропастей и ущелий, прихотливо перепутанных между собой, а за ними расстилаются густонаселенные долины, по которым серебристыми змеями вьются многочисленные речки. Контраст между тем, что осталось позади, и тем, что лежит впереди, поразительный.

Не менее велика и перемена климата. До сих пор, во все время нашего перехода через Монгольское нагорье, ежедневно стояли морозы, доходившие до –37 °C, сопровождаемые сильными северо-западными ветрами. Снегу было очень мало, а местами он и вовсе не покрывал землю.

Теперь с каждым шагом спуска мы чувствовали, как делалось теплее, а в Калгане оказалась, несмотря на конец декабря, совершенно весенняя погода.

Такова климатическая перемена на расстоянии всего 25 километров, лежащих между названным городом и высшею точкою спуска с нагорья.

Калган^[8] запирает собой проход через Великую стену, которую мы увидели здесь в первый раз.

Она сложена из больших камней, связанных известковым цементом. Впрочем, вес каждого камня не превосходит нескольких десятков килограммов, так что, вероятно, работники собирали их в тех же самых горах и таскали сюда на своих руках.

Стена имеет в разрезе форму пирамиды при высоте до 6 метров и около 8 метров в основании. На более выдающихся пунктах, иногда не далее километра одна от другой, выстроены квадратные башни. Они сделаны из глиняных кирпичей, положенных вперемежку по длине и по ширине и проклеенных известью. Величина башен различна; наибольшие из них имеют по 12 метров в основании боков и столько же в вышину.

Стена извивается по гребню окраинного хребта и, спускаясь в его поперечные ущелья, запирает их укреплениями. В подобных проходах только и годится к чему-либо вся эта постройка. В горах же самый характер местности делает их недоступными для неприятеля; между тем здесь также сложена стена, и всё в одинаковых размерах. Мне случалось даже видеть, как эта постройка, примыкая к совершенно отвесной скале, не довольствовалась такою естественною преградою, но, оставляя узкий проход, обходила скалу по всей ее длине, иногда весьма значительной. И к чему творилась вся эта гигантская работа? Сколько миллионов рук работало над нею! Сколько народных сил потрачено даром! История гласит нам, что описываемую стену выстроили за два с лишком века до нашей эры китайские владыки, с целью оградить государство от вторжения соседних кочевников. Но та же самая история говорит, что периодические напоры варваров никогда не разбивались об эту искусственную преграду.

Впрочем, Великая стена, длину которой китайцы считают в 5300 с лишним километров и которая протянулась с одной стороны в глубь Маньчжурии, а с другой — далеко за верхнее течение Желтой реки, вовсе не такова в местностях, удаленных от Пекина. Здесь она строилась на глазах богдыхана и потому представляет действительно гигантскую работу; в местах же, удаленных от надзора высшей администрации, знаменитая Китайская стена представляет собою не более как разрушенный временем глиняный вал метров шести вышиною^[9].

Пять дней провели мы в Калгане. Для переезда в Пекин наняли у китайцев двух верховых лошадей и несколько мулов под багаж. Европейцы обыкновенно ездят здесь на носилках, которые везут два мула, но мы взяли верховых лошадей, потому что при верховой езде могли лучше познакомиться со страною, нежели из закрытых носилок.

Расстояние от Калгана до Пекина (около 215 километров) проезжают обыкновенно в четверо суток.

С выходом из Калгана перед нашими глазами открылась широкая равнина, густо заселенная и превосходно обработанная. Дорога сильно оживлена: по ней тянутся вереницы ослов, нагруженных каменным углем, телеги, запряженные мулами, носильщики, наконец, собиратели помета — аргала, который так ценится в Китае как удобрение для полей и как топливо.

Недалеко от Пекина местность представляет собою равнину, немного приподнятую над уровнем моря. Наносная почва равнины, глина и песок, везде превосходно обработана. Деревни встречаются на каждом шагу. Климат делается еще теплее, так что здесь в период наших январских морозов термометр в полдень иногда поднимается в тени выше нуля. О снеге нет и помину; если он изредка выпадает ночью, то обыкновенно стаивает на следующий же день.

С приближением же к столице Китая густота населения увеличивается все больше и больше. Сплошные деревни образуют целый город, так что путешественник совершенно незаметно подъезжает к пекинской стене и вступает в знаменитую столицу Востока.

Если начать с описания наружности, то за образец коренного монгола, бесспорно, следует взять обитателя Халхи, где всего более сохранилась чистокровная монгольская порода. Широкое плоское лицо с выдающимися скулами, приплюснутый нос, небольшие, узко прорезанные глаза, угловатый череп, черные жесткие волосы, очень редкие на усах и бороде, смуглый, загорелый цвет кожи, наконец, плотное, коренастое сложение при среднем или даже большом росте — вот характерные черты наружности каждого халхасца. В других частях своей родины монголы далеко не везде сохранили столь чистокровный тип.

Подобно китайцам, монголы бреют голову, оставляя только небольшой пучок волос на затылке и сплетая их в длинную косу. Усов и бороды они не носят, да они и растут крайне плохо.

Монголки сплетают волосы в две косы, которые украшают лентами, кораллами или бисером и носят спереди, по обеим сторонам груди. Замужние женщины часто носят одну косу сзади. Сверху волос накладываются серебряные бляхи с красными кораллами, которые в Монголии ценятся очень дорого. Бедные заменяют кораллы бусами, но сами бляхи обыкновенно делаются из серебра или, как редкое исключение, из меди. Этот наряд надвигается на верхнюю часть лба; кроме того, в уши вдеваются большие серебряные серьги, а на руках носят кольца и браслеты.

Одежда монголов состоит из кафтана вроде халата, китайских сапог и плоской шляпы с отвороченными вверх полями; рубашек и нижнего платья кочевники большей частью не носят. Зимой они надевают теплые панталоны, бараньи шубы и теплые шапки. Халат и шуба подвязаны поясом, за которым повешены на спине или сбоку неизменные принадлежности каждого монгола: кисет с табаком, трубка и огниво. Женщины носят халат, несколько отличный от мужского и без пояса; сверху обыкновенно надевают род фуфайки без рукавов.

Жилище монгола — войлочная юрта, одна и та же во всех закоулках его родины. Юрта имеет круглую форму с конической вершиной, где находится отверстие для выхода дыма и для света. Бока юрты делаются из деревянных палок, скрепленных таким образом, что, будучи раздвинуты, они образуют квадратные клетки. Эта решетка состоит из нескольких частей, которые при установке жилья связываются между собой веревками. С одной стороны оставляется место для деревянной двери около метра в вышину.

Когда бока, дверь — словом, весь остов юрты установлен и закреплен веревками, тогда он обтягивается со всех сторон войлоками, зимой обыкновенно двойными, на дверь и трубу накладываются войлочные покрышки — и жилище готово. Внутри его, на середине, помещается очаг, на стороне, противоположной входу, ставятся бурханы (боги), а по бокам различный домашний скарб. В очаге целый день горит огонь, около него раскладываются войлоки, а в зажиточных юртах даже ковры для сидения и спанья.

Для неприхотливого кочевника юрта — незаменимое жилище. Ее можно быстро разбирать и переносить на другое место, в то же время она служит достаточной защитой от холода, зноя и непогоды. Действительно, в юрте, когда горит огонь, довольно тепло даже в самый сильный мороз. Летом войлочная оболочка отлично защищает от жары и дождей, хотя бы самых проливных.

Постоянная пища монголов — кирпичный чай, причем для более существенной еды в него насыпают сухое жареное просо и кладут масло или сырой курдючный жир. Наряду с чаем пищу монголов составляет молоко в различных видах. Из него приготовляются масло, пенки, арека и кумыс (из кобыльего или овечьего молока). Арека приготовляется из кислого снятого молока; из него же делают арел, наподобие сухих и мелких кусочков сыра.

Очень важным подспорьем к чаю и молоку служит, особенно зимой, баранье мясо. Это такое лакомое кушанье для каждого кочевника, что, желая похвалить что-либо съедобное, он всегда говорит: «Так вкусно, как баранина».

За один присест монгол может съесть более 4 килограммов баранины, но выдаются и такие гастрономы, которые в течение суток съедают целого барана средней величины! Во время пути баранья ляжка составляет обыкновенную ежедневную порцию одного человека при экономном расходовании запасов. Зато монгол может пробыть целые сутки без пищи.

Кроме баранины, монголы едят также козлов, лошадей, в меньшем количестве рогатый скот и еще реже верблюдов.

Птиц и рыбу монголы, за весьма немногими исключениями, вовсе не едят и считают такую пищу поганою. Отвращение их в этом случае до того велико, что однажды на озере Кукунор с нашим проводником сделалась рвота в то время, когда он смотрел, как мы ели вареную утку.

Исключительное занятие монголов и единственный источник их благосостояния составляет скотоводство; количеством домашних животных здесь измеряется богатство человека.

Умение кочевника обращаться со своими животными и его терпение достойны удивления. Упрямый верблюд делается в руках этого человека покорным носильщиком, а полудикий степной конь — послушной и смирной верховой лошадью. Кроме того, кочевник любит и жалеет своих животных. Он ни за что на свете не заседлает верблюда или лошадь ранее известного возраста, ни за какие деньги не продаст барашка или теленка, считая грехом убивать их в детском возрасте.

Доение скота, сбор молока и масла, приготовление пищи рядом с другими работами по хозяйству — все это лежит почти исключительно на женщинах. Мужчины обыкновенно ничего не делают и только с утра до вечера скачут из одной юрты в другую, чтобы напиться чаю или кумыса и поболтать с соседом.

Ленивый характер кочевника заставляет его всегда ездить верхом и тщательно избегать пешей ходьбы. Самые ничтожные расстояния, хотя бы только в несколько сот шагов, монгол никогда не пройдет пешком, но непременно усядется на лошадь, которая для этого постоянно привязана возле юрты. Стадо свое кочевник также пасет, сидя на коне. От постоянного пребывания на коне даже ноги кочевника немного выгнуты наружу, и он охватывает ими седло так крепко, как будто прирос к лошади. Самый дикий степной конь ничего не поделает с таким наездником, каков каждый монгол. Верхом на скакуне кочевник действительно в своей сфере; он никогда не ездит шагом, редко даже рысью, но всегда как ветер мчится по пустыне.

Одаренные от природы сильным телосложением и прирученные сызмала ко всем невзгодам своей родины, монголы пользуются вообще отличным здоровьем. Они необыкновенно выносливы ко всем трудностям пустыни. Целый месяц сряду, без отдыха, идет монгол в самую глубокую зиму с караваном верблюдов, нагруженных чаем. День за днем стоят тридцатиградусные морозы, а монгол по пятнадцати часов в сутки сидит, не слезая со своего верблюда. Нужно быть действительно железным человеком, чтобы вынести такой переход; монгол же делает в продолжение зимы взад и вперед четыре конца, которые в общей сложности составляют более 5300 километров.

В умственном отношении у монголов нельзя отнять большой сметливости, рядом с которою идут хитрость, лицемерие и обман; впрочем, последние качества развиты преимущественно у жителей окраин Монголии, соседних с Китаем. Среди же чистого монгольского населения нравственная испорченность принадлежит главным образом ламам. Простые монголы, или, как они называются, «харахун», то есть черные люди, не испорченные ни китайским соседством, ни ламскими нравоучениями, большею частью добрые, простодушные люди.

Из обычаев монголов путешественнику резко бросается в глаза их обыкновение всегда ориентироваться по странам света, никогда не употребляя слов «право» или «лево», словно эти понятия не существуют для кочевников. Даже в юрте монгол никогда не скажет: с правой или с левой руки, а всегда на восток или на запад от него лежит какая-либо вещь. При этом следует заметить, что лицевою стороною у кочевников считается юг, но не север, как у европейцев, так что восток приходится левою, а не правою стороною горизонта.

Все расстояния у монголов измеряются временем езды на верблюдах или лошадях. При вопросе, далеко ли до такого места, монгол всегда отвечает: столько-то суток ходу на верблюдах, столько-то верхом на коне. При этом кочевник никогда не преминет добавить: «Если хорошо будешь ехать» или «Если тихо поедешь».

Единицею измерения времени у монголов служат сутки; более дробной меры, например наших часов, кочевники не знают.

Все вообще монголы, не исключая и женщин, чрезвычайно словоохотливы. Потолковать с кем-нибудь за чашкою чаю составляет первое удовольствие кочевника. При встрече он тотчас же спрашивает: «Что нового?» — и не поленится съездить сообщить какую-нибудь новость своему приятелю, живущему за 20 или 30 километров. Через это различные вести и слухи разносятся по Монголии с непонятною для европейца быстротою, словно по телеграфу.

Судьба женщины у монголов незавидная. Находясь в полном подчинении у своего мужа, монголка весь век проводит в юрте, занимаясь уходом за детьми и различными работами по хозяйству.

Ламское сословие составляет самую страшную язву Монголии, так как занимает лучшую часть мужского населения, живет паразитом за счет остальных собратий и своим безграничным на них влиянием мешает народу выйти из того глубокого невежества, в которое он погружен.

Пекин был исходным пунктом нашего путешествия. Здесь мы нашли радушное гостеприимство со стороны наших соотечественников и прожили почти два месяца, снаряжаясь в предстоящую экспедицию. Мое знакомство с Пекином было очень невелико. Обширность города, чуждый европейцу и оригинальный быт китайцев, наконец, незнание их языка — все это было причиной того, что я не мог познакомиться в подробности со столицей Китайской империи.

Нелегко было снаряжаться в предстоящий путь. Советоваться было не с кем, так как никто из живших тогда в Пекине европейцев не переступал за Великую стену в западном направлении. Мы стремились попасть на северный изгиб Желтой реки, в Ордос, и дальше, к озеру Кукунор, — в страны, почти совершенно неведомые для европейцев. При таких обстоятельствах пришлось самим угадывать чутьем обстановку экспедиции и самый способ путешествия.

Напрасно мы искали в Пекине монгола или китайца, который согласился бы сопутствовать нам в предстоящем путешествии. Мы решили купить верблюдов и управляться с ними сами с двумя казаками, которые должны были сопутствовать нам.

На первый раз мы приобрели семь вьючных верблюдов и двух верховых лошадей. Далее следовало снарядить багаж и запастись всем необходимым хотя бы на год, так как мы не надеялись попасть прямо на Кукунор, а рассчитывали в течение первого года исследовать местности по среднему течению Желтой реки и затем возвратиться в Пекин. Заготовленный багаж состоял главным образом из оружия и охотничьих снарядов.

Охота должна была служить — и действительно служила — единственным источником нашего пропитания там, где население не хотело продавать нам съестных припасов, думая выпроводить непрошеных гостей голодом.

Вторую половину багажа составляли все необходимые принадлежности для препарирования чучел и сушения растений: пропускная бумага, доски для прессования, пакля для набивки чучел, гипс, квасцы и прочее и прочее. Все это мы уложили в четыре больших ящика, которые сильно давили спину нашим верблюдам. Наконец, я купил рублей на 300 различных мелочных товаров с тем, чтобы разыгрывать роль купца.

Наша экспедиция располагала очень скудными средствами. Я платил каждому из своих казаков по 200 рублей в год на готовом содержании и потому не мог взять с собою более двух человек. Из-за этого я должен был вместе с товарищем вьючить верблюдов, пасти их, собирать на топливо аргал — словом, исполнять все черные работы экспедиции. При лучших условиях это время могло быть посвящено научным исследованиям. Я не мог взять переводчика монгольского языка. Мой казак-переводчик был в то же время и работник, и пастух, и повар, беспрестанно исполнял то ту, то другую работу и только урывками мог служить своему прямому назначению.

Наше нищенство было причиной того, что во время путешествия мы не один раз голодали.

По возвращении в Пекин после первого года путешествия я с улыбкою слушал вопрос одного из членов иностранных посольств, когда он интересовался знать, каким образом мы перевозим с собою в экспедиции большой груз серебра, так как золото вовсе не ходит в Монголии. Что бы подумал этот самый господин, если бы он знал, что, уходя из Пекина на целый год, мы имели в наличности только 230 лан, то есть 460 рублей.

25 февраля мы выступили из Пекина. Оба казака могли оставаться при нас только временно и должны были замениться двумя другими казаками, еще не прибывшими из Кяхты. При таких обстоятельствах мы не могли сразу пуститься в глубь Монголии, а решили сначала исследовать местности на север от Пекина по направлению к городу Долоннор. Мне хотелось ознакомиться с характером горной окраины, окаймляющей Монгольское плато, а также наблюдать весенний пролет птиц. Удобным пунктом для этого могло служить озеро Далайнор на Монгольском нагорье, в 160 километрах к северу от Долоннора. С берегов этого озера мы предполагали спуститься опять на юг до Калгана, заменить здесь своих казаков новыми и затем уже двинуться в западном направлении, к северному изгибу Хуанхэ (Желтой реки).

17 марта мы пришли в город Долоннор. По сделанному мною наблюдению над высотой Полярной звезды он лежит под 42°16′ северной широты.

Долоннор вместе с Калганом и Куку-Хото — важный пункт торговли Китая с Монголией. Монголы гонят сюда на продажу скот, везут шерсть и шкуры, а китайцы привозят сюда кирпичный чай, табак, бумажные и шелковые материи. Город не имеет стен и расположен в бесплодной песчаной равнине, на берегу небольшой речки Уртын-Гол. Отсюда мы направились к озеру Далайнор и пришли туда 25 марта.

Лишь только мы пришли на берег этого озера, как в ту же ночь перед нами явилось великолепное зрелище травяного пожара.

Еще с вечера замелькал огонек далеко на горизонте, но спустя часа два-три он разросся громадною огненною линией, быстро продвигавшейся по широкой степной равнине. Небольшая гора, пришедшаяся как раз в середине пожара, вся залилась огнем, словно громадное освещенное здание, выдвигающееся из общей иллюминации. Затем представьте себе небо, окутанное облаками, но освещенное багровым заревом, бросающим вдаль свой красноватый полусвет. Столбы дыма, извиваясь прихотливыми зигзагами и также освещенные пожаром, высоко поднимаются кверху и теряются там в неясных очертаниях.

На озере слышатся громкие крики птиц, встревоженных пожаром, но на горящей равнине все тихо и спокойно… Расположенное среди безводных степей, озеро Далайнор по своей величине занимает первое место среди других озер Юго-Восточной Монголии. Озеро служит великой станцией для пролетных птиц, водяных и голенастых. Больше всего там было уток, гусей и лебедей, меньше — крохалей, чаек, бакланов, журавлей, цапель и др. Хищных птиц и мелких пташек было мало. В холодные бурные дни на Далайноре скоплялись огромнейшие стада гусей и уток, но лишь только наступала хорошая погода, озеро пустело — до нового наплыва пернатых странников.

Мы пробыли здесь тринадцать дней и направились прежним путем в город Долоннор, чтобы следовать отсюда в Калган. По дороге нам пришлось слышать великолепное пение бланжевого чекана. Этот певун Средней Азии не только исполняет строфы собственной песни, но много заимствует от других птиц и очень мило их передразнивает. Нам случалось слышать, как чекан пищал коршуном, трещал сорокой, свистал куликом, пел жаворонком и даже пытался подражать ржанию лошади.

Миновав город Долоннор, мы пошли далее по дороге, ведущей в Калган. Местность представляет обширные холмистые степи, с почвой супесчаной и частью солонцеватой, но везде покрытой превосходной густой травой. Деревьев и кустарников нигде нет, зато чаще, чем в других местах Монголии, встречаются ручьи и небольшие озера. Вода в озерах гадка до отвращения. Если желаете иметь понятие об ее свойствах, то возьмите стакан чистой воды, положите туда чайную ложку грязи, щепотку соли для вкуса, извести для цвета, а гусиного помета для запаха — и вы как раз получите ту жидкость, которая наполняет большую часть монгольских озер. Однако монголы нисколько не гнушаются подобным нектаром и круглый год варят на нем свой чай. Мы сами в течение экспедиции не один десяток раз пивали подобную воду за неимением лучшей.

Обширные и привольные степи, по которым мы проходили от Долоннора, служат пастбищами для табунов самого владыки Китая.

Почти без всякого присмотра бродят огромные табуны лошадей на привольных пастбищах Северной Халхи, круглый год питаясь подножным кормом. Табуны обыкновенно разбиваются на косяки из десяти — тридцати кобыл под охраной жеребца.

Монголы, как известно, страстные любители лошадей и отличные их знатоки. По одному взгляду на лошадь кочевник верно оценит ее качества. Конские скачки также очень любимы монголами. Самые знаменитые скачки бывают в Урге. Соревнователи приезжают туда за многие сотни километров, назначаются призы, и выигравший первую награду получает значительное количество скота, одежды и денег.

Постоянные холода и ветры, господствующие весной в Юго-Восточной Монголии, — большая помеха для пролета птиц и развития растительности. Пролетные птицы бегут без оглядки из этих мест, где нет ни пищи, ни питья, ни крова. Изредка на берегах степного соленого озерка присядет пролетное стадо, отдохнет немного и тотчас же пускается дальше на север, в страны более привольные…

Самое характерное, самое замечательное животное Монголии — верблюд. Он вечный спутник кочевника, часто главный источник его благополучия и незаменимое животное для путешествий по пустыне.

Монголии свойствен исключительно двугорбый верблюд. Его одногорбый собрат, обыкновенный в туркестанских степях, здесь вовсе не известен. Наружные признаки хорошего верблюда — плотное сложение, широкие ступни, широкий, не срезанный косо зад и высокие, прямо стоящие горбы с большим промежутком между ними. Первые три качества показывают силу животного, последнее — что верблюд жирен и потому долго может выносить все невзгоды караванного путешествия в пустыне.

Степь или пустыня со своим безграничным простором — коренное место жительства верблюда. Здесь он чувствует себя вполне счастливым, подобно своему хозяину — монголу; оба они бегут от оседлой жизни, как от величайшего врага. Верблюд до того любит широкую свободу, что поставленный в загон, хотя бы на самую лучшую пищу, он быстро худеет и наконец издыхает.

Вообще верблюд — очень своеобразное животное. Он может служить образцом неразборчивости и умеренности в пище, но это верно только в пустыне. Приведите верблюда на хорошие пастбища, какие мы привыкли видеть в своих странах, он, вместо того чтобы отъедаться и жиреть, станет худеть с каждым днем. Верблюды худеют, если они лишены пищи, которую имели в пустыне. Здесь их любимые кушанья — лук и бударгана, дырисун, низкая полынь, зак, или саксаул (в Алашане), и хармык, особенно когда поспеют его сладко-соленые ягоды.

Соль, безусловно, необходима для верблюда, и он с величайшим удовольствием ест белый соляной налет, называемый гуджир, обильно покрывающий солончаки и часто выступающий из почвы даже в травяных степях Монголии. Если нет гуджира, то верблюды едят, хотя с меньшей для себя пользой, чистую соль, которую им необходимо давать раза два или три в месяц. Если нет соли, животные начинают худеть, хотя бы пища была в изобилии.

Многие из верблюдов едят решительно все: старые побелевшие кости, собственные седла, набитые соломой, ремни, кожу и т. п. У наших казаков они съели рукавицы и кожаное седло. Некоторые верблюды едят даже мясо и рыбу. У нас самих некоторые верблюды воровали повешенную для просушки говядину.

На пастбище верблюды наедаются вообще скоро, часа в два-три, а потом или ложатся отдыхать, или бродят по степи. Монгольский верблюд может пробыть без пищи дней восемь или десять, а без питья осенью и весной дней семь. Летом же в жар, мне кажется, верблюд не выдержит без воды более трех или четырех суток. Нам лично в течение всей экспедиции только однажды, в ноябре 1870 года, пришлось не поить своих верблюдов шесть суток сряду, и они все-таки шли бодро. Зимой верблюды довольствуются снегом, и их никогда не поят.

Верблюд — животное глупое и в высшей степени трусливое. Иногда достаточно выскочить из-под ног зайцу, и целый караван бросается в сторону. Большой черный камень или куча костей также наводят немалое смущение. Свалившееся седло или вьюк так пугают верблюда, что он как сумасшедший бежит куда глаза глядят, а за ним часто следуют и остальные товарищи. Если нападает волк, верблюд не думает о защите, хотя одним ударом ноги мог бы убить своего врага; он только плюет на него и кричит во все горло. Даже вороны и сороки обижают глупое животное. Они садятся ему на спину и расклевывают ссадины от седла, а иногда прямо клюют горбы. Верблюд и в этом случае только кричит да плюет.

Для переноски тяжестей верблюда предварительно седлают, а затем уже кладут на него вьюк. Хорошее вьючение — вопрос первостепенной важности для караванной езды. Плохо завьюченный верблюд скоро сбивает себе спину и становится негодным к службе, пока рана не заживет.

Осенью, перед отправлением в караван, монголы предварительно выдерживают своих откормившихся летом верблюдов в течение десяти и более дней. Пищи им не дают вовсе и только через два дня на третий водят на водопой. Этот пост перед работой необходим для верблюда. По словам монголов, у него тогда спадает брюхо и делается прочнее запасенный летом жир. С обыкновенным вьюком весом 170–190 килограммов верблюд легко проходит километров 40 в сутки и может идти так без перерывов целый месяц. Затем, отдохнув дней десять — четырнадцать, он опять готов для подобного путешествия и работает таким образом целую зиму, месяцев шесть-семь. Зато к концу подобного сезона верблюд страшно худеет, и монгол отпускает его на целое лето в степь для поправки.

С верблюдами возможно ходить по горам, даже самым высоким. Мы сами испытали это, сделав два раза по 530 километров через Ганьсу и пройдя здесь в каждый конец по восемь перевалов не ниже 4 тысяч метров над уровнем моря. Правда, наши верблюды сильно попортились в этих горах, но все-таки показали, что с ними можно ходить через любые горы. При следовании в Лхасу через Северный Тибет верблюды поднимаются на перевалы в 5 тысяч метров над уровнем моря и даже более, хотя часто гибнут здесь от разреженного воздуха.

Кроме переноски вьюков, верблюд годится для верховой езды; его даже можно запрягать в телегу. Под верх верблюда седлают тем же седлом, что и лошадь, затем садится всадник и заставляет животное встать. Для слезания обыкновенно кладут верблюда, хотя при поспешности можно и прямо спрыгнуть со стремени. Под верхом верблюд идет шагом или бежит рысью; галопом или вскачь он не пускается. Зато рысь у животного такова, что его догонит разве только отличный скаковой конь. В сутки на верховом верблюде можно сделать километров 100 и ехать таким образом на одном и том же животном целую неделю.

Несмотря на свое железное здоровье, верблюд, привыкший жить постоянно в сухом воздухе пустыни, чрезвычайно боится сырости. Когда наши верблюды пролежали несколько ночей на сырой почве гор Ганьсу, все они простудились и начали кашлять, а на теле у них появились какие-то гнойные нарывы.

…24 апреля утром мы вновь стояли на той точке Монгольского хребта, откуда начинается спуск к Калгану. Опять под нашими ногами раскинулась величественная панорама гор, за которыми виднелись зеленые, как изумруд, равнины Китая. Там уже царила полная весна, между тем как сзади, на нагорье, природа только что начинала просыпаться от зимнего оцепенения.

По мере спуска по ущелью сильно ощущалось близкое влияние теплых равнин; в самом же Калгане мы нашли деревья, уже покрытые листьями, а в окрестных горах собрали до тридцати видов цветущих растений.

В Калгане наш караван переформировался. Сюда прибыли из Кяхты два новых казака, назначенные в нашу экспедицию, а бывшие спутники вернулись домой. Один из новых казаков был бурят, а другой — русский. Первый должен был служить переводчиком, а второй заправлять хозяйством.

Всего у нас в караване было восемь верблюдов и две лошади; на лошадях ехали мы с М. А. Пыльцовым; два верблюда были под верхом у казаков, а остальные шесть тащили вьюки, всего весом, я думаю, килограммов 800. Легавая собака Фауст довершала состав нашего небольшого каравана.

Когда все сборы были окончены, мы с товарищем написали в последний раз несколько писем на родину и 3 мая вновь поднялись на Монгольское нагорье. На следующий же день свернули с кяхтинского пути влево и направились к западу по почтовой дороге, ведущей к городу Куку-Хото.

В продолжение трех дней наш путь лежал по холмистой степи, занятой кочевьями монголов, а потом появилось китайское население, которое местами встречается по всей юго-восточной окраине Монголии.

После расспросов мы решили направиться, минуя Куку-Хото, прямо на большие лесные горы, которые, как говорили китайцы, стоят на самом берегу Желтой реки.

Мы вышли к озеру Кырынор и свернули здесь вправо с почтовой дороги. На противоположной стороне обширной равнины, раскинувшейся теперь перед нами, ясно виднелся горный кряж, который монголы зовут Шара-Хада.

На юго-восточной окраине Шара-Хада в неширокой скалистой полосе появился кустарник. В кустарнике мы в первый раз в Монголии встретили довольно много насекомых. Мой товарищ, собиравший энтомологическую коллекцию, нашел здесь хорошую поживу.

Параллельно горам Шара-Хада на расстоянии более 50 километров от них тянется другой хребет, Сума-Хада.

Здесь мы в первый раз встретили самое замечательное животное высоких нагорий Средней Азии — горного барана, или аргали. Этот зверь достигает величины лани, живет в горах, там, где много скал. Впрочем, весной, когда появляется молодая зелень на луговых скатах гор, аргали иногда встречается здесь вместе с дзеренами.

Здешние монголы и китайцы почти вовсе не имеют оружия и очень плохие охотники. Однако аргали так привыкли к людям, что часто пасутся с монгольским скотом и приходят на водопой к самым монгольским юртам.

С первого раза мы не хотели верить своим глазам, когда увидали не далее полукилометра от нашей палатки стадо красивых животных, которые спокойно паслись по зеленому скату горы. Аргали превосходно видит, слышит и чует по ветру. Если бы это животное не было так доверчиво, то охота за ним была бы очень трудна.

Выстрел поражает стадо ужасом; оно со всех ног бросается в противоположную сторону, но, отбежав немного, останавливается рассмотреть, в чем опасность. Иногда аргали продолжают стоять так долго, что спрятавшийся охотник успевает вновь зарядить даже и не скорострельное ружье.

У нас не было проводника; мы шли по дороге к Желтой реке, расспрашивая местных жителей. Тут-то и являлись большие затруднения. Мы не знали китайского языка, а население относилось к нам подозрительно и недружелюбно. Мы блуждали почти на каждом переходе и иногда делали понапрасну десяток или более километров.

Как назло, приходилось часто идти по густому китайскому населению, где всякие затруднения еще более увеличивались. Обыкновенно при нашем проходе через деревню поднималась суматоха; все, старые и малые, выбегали на улицу, лезли на заборы или на крыши и смотрели на нас с тупым любопытством. Собаки лаяли целой стаей и бросались драться к нашему Фаусту. Испуганные лошади брыкались, коровы мычали, свиньи визжали, куры с криком бежали куда попало. Словом, поднимался страшный шум и хаос.

Пропустив верблюдов, один из нас оставался, чтобы расспросить дорогу. Тут подходили к нему китайцы, но вместо прямого ответа на вопрос они начинали осматривать и щупать седло или сапоги, удивляться ружью. Рассказ же о дороге откладывался в сторону, и только в лучших случаях китаец указывал рукою направление пути. При множестве пересекающихся дорог между деревьями такое указание, конечно, не могло служить достаточным руководством, так что мы шли наугад до другой деревни, где повторялась та же самая история.

Превосходные пастбища, которые мы везде встречали в земле цахаров, кончились хребтом Сума-Хада, так что далее наши лошади и верблюды начали быстро худеть на плохом корме.

Высота местности над уровнем моря к западу от Сума-Хада по-прежнему очень значительна, но орошение здесь еще скуднее, особенно с приближением к горам, которые стоят на берегу Желтой реки и известны географам под именем Инь-Шаня.

Этот хребет возникает на Монгольском нагорье возле города Куку-Хото и тянется отсюда высокой отвесной стеной по берегу северного изгиба Желтой реки.

Мы подошли к Инь-Шаню. После унылых и безлесных степей было невыразимо отрадно увидеть горный лес и отдохнуть в зеленой чаще деревьев.

В тот же день мы отправились на охоту и, взобравшись на высокую вершину, в первый раз увидали отсюда Желтую реку, которая извивалась по обширным равнинам Ордоса.

Мы направились в горы Муни-Ула, составляющие западную оконечность Инь-Шаня. Растительность этих гор напоминает сибирскую флору, но леса носят совершенно другой характер, чем наши сибирские. Здесь не видно роскошной растительности, которая так поражает путешественника на берегах Амура и Уссури. Деревья обыкновенно невысоки и с тонким стволом, кустарники низки и корявы, а иссохшие сучья ив, торчащие на живых экземплярах, выступают крайне непривлекательно на общем зеленом фоне. Горные ручьи, текущие почти везде по лесным ущельям, тотчас исчезают под землей, как только выходят в более широкие долины или за окраину хребта, так что дальше вьется сухое русло, в котором вода бывает только час или два во время сильного ливня.

Вслед за полосой лесов лежит область альпийских лугов, занимающих самые верхние части хребта. После однообразного и бедного нижнего пояса, где преобладают редкие корявые кустарники, после сырых зарослей лиственных лесов, одевших все средние скаты гор, взор с отрадой останавливается на яркой зелени и пестром ковре цветов роскошного горного луга. Невысокая густая трава покрывает здесь все скаты и ложбины, оставляя голыми только скалы и отдельные горы, которые своим желтовато-серым цветом резко контрастируют с очаровательною зеленью лугов, испестренных самыми разнообразными цветами.

Цветы заливают луга то желтым, то белым, то коричнево-красным, то синим колерами, частью перемешанными отдельными полосами.

Еще восхитительнее становятся эти луга ранним утром, когда взошедшее солнце играет цветами радуги в каплях сильной ночной росы, а окрестная тишина нарушается только пением чекана или горной щеврицы; в то же время отсюда открывается чудный вид на Хуанхэ и раскинувшиеся за нею равнины Ордоса.

Животные в горах Муни-Ула встречаются далеко не в обилии. Из крупных млекопитающих здесь водятся олени, косули, горная антилопа, волк и лисица. Среди птиц больше разнообразия, но все-таки орнитологическая фауна бедна. Вероятно, резкие переходы от холода к жаре, от затишья к буре, от чрезвычайной сухости к сильной влажности мешают многим китайским видам проникать даже в лучшие места Монгольского нагорья.

Целых три дня употребили мы на то, чтобы ощупью забраться в горы Муни-Ула, куда ни китайцы, ни монголы не хотели показать нам истинной дороги. Мы сами пробовали идти то по той, то по другой долине, и сначала крайне неудачно. Узкая долина превращалась вскоре в ущелье, запиравшее дальнейший путь; мы возвращались обратно и повторяли то же самое в следующей пади. Наконец, на третий день своих поисков, мы нашли маленькую речку, по которой дошли почти до ее истока близ главного гребня гор, и здесь в лесу, на небольшой лужайке, разбили свою палатку.

Добыча птиц на чучела была здесь невелика, как и вообще от самого Калгана. Птиц было мало, к тому же теперь наступил период их линьки, и большая часть экземпляров не годилась для препарирования. Гораздо больше поживы нашли мы среди насекомых и еще более среди растений, так как теперь настала пора цветения многих трав. Дожди, обыкновенно сопровождаемые грозами, в течение всего июня перепадали очень часто, и прежняя сухость воздуха сменилась теперь большой сыростью. В то же время кончились сильные, почти постоянные бури, и наступили затишье и жара.

Степи Юго-Восточной Монголии далеко нельзя сравнить по красоте с лугами наших стран. Здесь нигде не встретишь сплошного ковра цветов или мягкой блестящей зелени нашего лугового дерна. Наоборот, эти степи в самую лучшую пору растительной жизни носят унылый характер; в них все монотонно, все как будто выкроено по одной мерке. Трава, растущая кустиками, везде одинаковой вышины и лишена яркой зелени, а цветы не имеют блестящих колеров.

Только возле редких ключей изменяется такой характер растительности и более яркая зелень, а иногда полоса цветущего касатика свидетельствует о лучших условиях растительной жизни.

В горах Муни-Ула нам в первый раз пришлось познакомиться вполне со всеми трудностями горной охоты. Могу сказать по опыту, что для нее нужен человек закаленного здоровья и физически крепкий. Много раз приходится быть на краю опасности, еще более переносить трудностей, о которых житель равнины не имеет понятия. Не буду говорить про ходьбу по крутым, чуть не отвесным скалам, которая до того утомляет человека, что иногда он не в состоянии сделать, не отдохнув, еще десятка шагов.

Иногда один неверный шаг, один оборвавшийся под ногами камень — и поминай как звали охотника.

Но горы доставляют и много отрадных минут. Взобравшись на высокую вершину, с которой открывается далекий горизонт во все стороны, чувствуешь себя свободнее и целый час любуешься панорамой, которая расстилается под ногами. Громадные отвесные скалы, запирающие мрачные ущелья или увенчивающие вершины гор, также имеют много прелести в своей оригинальной дикости.

Я часто останавливался в таких местах, садился на камень и прислушивался к окружающей меня тишине. Она не нарушалась здесь ни говором людских речей, ни суматохой обыденной жизни. Лишь изредка раздается воркование каменного голубя и пискливый крик клушицы, проползет по отвесной стене краснокрылый стенолаз или, наконец, высоко из-под облаков с шумом спустится к своему гнезду гриф, и затем по-прежнему кругом все станет тихо и спокойно…

Чтобы попасть на противоположную сторону Муни-Ула, необходимо было перевалить через эти горы; мы пошли на перевал, через который обыкновенно ездят на мулах или ослах местные жители. Перевал здесь нетруден, тропинка очень хороша и делается несколько круче только на южном склоне.

Далее она направляется по ущелью, где течет небольшая, но быстрая речка, и, пройдя 16 километров, выходит вниз, в долину Хуанхэ.

Здесь характер местности и природы совершенно иной: горы круто спускаются в долину, леса, горные ручьи, цветущие луга — все сразу кончилось, а взамен того явилась песчаная степь, безводная и гладкая, как пол. Исчезли звери и птицы, обитающие в горах; не стало слышно гуканья дикого козла, клохтанья куропаток, стуканья дятла и пения мелких пташек. Взамен всего этого явились дзерены, жаворонки и мириады кузнечиков, которые своей неумолкаемой трескотней наполняли дневную тишину во время сильной жары.

По выходе из гор мы направились к востоку долиною, лежащей между Инь-Шанем и левым берегом Хуанхэ. Эта долина густо населена китайцами, обширные поля везде превосходно обработаны.

На другой день пути мы пришли в город Баотоу, обнесенный квадратной глиняной стеной. Население здесь велико, ведет обширную торговлю с соседними частями Монголии. Здесь находится даже чугунный завод для изготовления больших котлов, в которых китайцы и монголы варят свою пищу.

Здесь мы с большим трудом выхлопотали у местных китайских властей свободный пропуск в Ордос и с немалыми усилиями погрузили наших верблюдов на плоскодонный баркас.

После двухчасовой работы укладка нашего каравана кончилась, и нас потащили на веревках вверх по реке. Заведя таким образом около километра, баркас пустили вниз по течению на веслах, и мы пристали к противоположному берегу. Здесь вскоре все было выгружено — и мы очутились в Ордосе.

Ордосом называется страна, лежащая в северном изгибе Хуанхэ и ограниченная с трех сторон — запада, севера и востока — названною рекой, а с юга прилегающая к провинциям Шэньси и Ганьсу. Южная граница обозначается Великой стеной, с которой мы ознакомились у Калгана. Как там, так и здесь эта стена отделяет культуру и оседлую жизнь собственно Китая от пустынь высокого нагорья, где возможно лишь кочевое, пастушеское состояние народа.

Ордос представляет степную равнину, прорезанную иногда, по окраинам, невысокими горами. Почва везде песчаная или глинисто-соленая, неудобная для земледелия. Исключение составляет только долина Хуанхэ, где живет оседлое китайское население. Ордос представляет переходный уступ к Китаю со стороны Гоби. От последней он отделяется горами, стоящими по северную и восточную сторону Желтой реки.

В древние времена Ордос был добычею различных завоеваний, попеременно сменявших друг друга. В половине XV века нашей эры здесь впервые явились монголы, а затем, в конце XVI или в начале XVII века, описываемая страна подпала под власть цахаров, которые вскоре признали над собою господство вновь возникшего на китайском престоле маньчжурского дома.

Как сказано выше, Ордос лежит полуостровом в колене, образуемом изгибами среднего течения Хуанхэ. Эта река, одна из величайших в Восточной Азии, вытекает из альпийской страны, к югу от озера Кукунор, долго извивается здесь между исполинскими цепями гор и наконец при городе Хэчжоу входит в пределы собственно Китая. Отсюда Хуанхэ течет прямо на север, с небольшим уклонением к востоку, и сохраняет такое направление на протяжении пяти градусов широты. Далее она круто поворачивает к востоку, течет таким образом около 50 географических миль^[10], а затем вдруг изменяет это направление и стремится к югу, даже южнее параллели своих истоков. Отсюда река снова поворачивает к востоку, и близ города Кайфын-Фу главное русло ее уходит в Печилийский залив.

Мы решили двигаться дальше по Ордосу не кратчайшим, диагональным, путем, как делали прежние путешественники, а по самой долине Желтой реки. Путь этот представлял больше интереса для зоологических и ботанических изысканий, чем пустынная внутренность Ордоса. Кроме того, нам хотелось разрешить вопрос о разветвлении Хуанхэ на ее северном изгибе.

Мы прошли по берегу Желтой реки 450 километров — от переправы против города Баотоу до города Дын-Ху. В результате изысканий, которые я производил, выяснилось, что разветвлений Хуанхэ не существует в том виде, как изображали на картах, и река в этом месте переменила свое русло. Это изменение русла реки произошло, вероятно, не особенно давно.

Долина Хуанхэ в описываемой части ее течения имеет ширину от 35 до 70 километров и наносную глинистую почву. На северной стороне реки эта долина расширяется западнее гор Муни-Ула, тогда как на южном берегу она сильно суживается песками Кузупчи, близко подходящими к самой Хуанхэ.

Пески Кузупчи не прямо подходят к долине Хуанхэ, а отделяются от нее песчано-глинистою окраиной, которая везде обрывается отвесною стеною метров 15, иногда даже 30 вышины и, по всему вероятию, некогда составляла берег самой реки.

Вышеупомянутая окраина покрыта небольшими буграми. Здесь встречается в большом количестве одно из характерных растений Ордоса — лакричный корень. Это растение, принадлежащее к семейству бобовые, имеет корень длиною 1 метр и более при толщине до 5 сантиметров у основания.

Этот корень в большом количестве выкапывают лопатами монголы и монголки и, связывая в пучки, продают скупщикам, которые отправляют его в Южный Китай. Китайцы уверяли нас, что в Южном Китае из него приготовляют особенное прохладительное питье^[11].

Пески Кузупчи состоят из невысоких (12–15, редко 30 метров) холмов, расположенных один возле другого и образовавшихся из мелкого желтого песка. Верхний слой этого песка сдувается ветром то на одну, то на другую сторону холмов и образует рыхлые насыпи вроде снежных сугробов.

Неприятное, подавляющее впечатление производят эти оголенные желтые холмы, когда заберешься в их середину, откуда не видно ничего, кроме неба и песка, где нет ни растения, ни животного, за исключением лишь желто-серых ящериц. Тяжело становится человеку в этом в полном смысле песчаном море, лишенном всякой жизни. Не слышно здесь никаких звуков, ни даже трещания кузнечика — кругом тишина могильная…

Животная жизнь в долине Хуанхэ не особенно богата. Здесь водятся чернохвостые антилопы, зайцы, лисицы, волки и мелкие грызуны. Из птиц чаще всего попадаются фазаны, жаворонки, чеканы и удоды. По болотам и озерам водятся гуси, утки, луни, крачки и прочее. По самой реке носятся чайки, а на обрывистых берегах нередко можно видеть неподвижно сидящего орлана. В долине Хуанхэ и в оазисах песков Кузупчи мы нашли только сто четыре вида пернатых.

Породы рыб в Желтой реке, вероятно, также не слишком разнообразны.

От Желтой реки мы двинулись к озеру Цайдеминнор. На берегах этого озера, обильного, как нам говорили монголы, дичью и хорошими пастбищами, мы надеялись провести недели две, с тем чтобы дать отдохнуть нашим верблюдам, сильно изнуренным постоянными переходами. Мы сами также нуждались в отдыхе и притом, живя на месте, могли полнее изучить флору и фауну долины Желтой реки. Наконец, в течение всего июля каждый день стояла такая жара, что было почти невозможно идти с вьючными животными, хотя бы небольшими переходами. Правда, в тени термометр не показывал более +37 °C, но зато солнце жгло невыносимо и иногда накаляло не только песок, но даже глину на +70 °C.

Верблюды не могли ступать своей голой подошвой и беспрестанно трясли ногами, обжигаемыми раскаленной почвой. Вода в Желтой реке нагревалась до +24,5 °C, а в озерах и болотах доходила до +32,3 °C. Хотя дожди, обыкновенно сопровождаемые грозами, выпадали часто, но они только временно освежали атмосферу. Лишь только небо прояснялось, солнце начинало жечь по-прежнему, и жара становилась тем чувствительнее, что в это время стояло затишье или дул слабый юго-восточный ветер.

Наши ожидания относительно озера действительно исполнились. Это болотистое озеро было битком набито утками и гусями. На окрестных лугах хорошо могли пастись верблюды, а у соседних монголов можно было доставать сколько угодно масла и молока. К довершению благ, мы разбили свою палатку на берегу светлого ручья, впадающего в озеро, и, таким образом, имели превосходное место для купания. Словом, теперь нам выпала такая стоянка, какой ни прежде, ни после мы не находили во всей Монголии.

Около озера Цайдеминнор мы простояли десять дней и направились вверх по долине Хуанхэ.

На ее притоке, реке Хурайхунды, мы пробыли три дня и все время охотились за чернохвостыми антилопами — харасульта, как зовут их монголы. По своей величине и наружному виду они очень походят на дзеренов, но отличаются от них небольшими черными хвостами. Они обыкновенно держат хвост кверху и часто им помахивают.

Харасульта для жилья выбирает самые дикие, бесплодные части пустыни или небольшие оазисы в голых сыпучих песках. Она избегает хороших пастбищ и довольствуется самым скудным кормом, только бы жить подальше от человека. Для нас всегда было загадкой, что пьет в таких местах харасульта.

Правда, судя по следам, она не отказывается приходить ночью к ключам и даже к колодцам, но иногда мы встречали зверя в такой пустыне, где на сотню километров нет капли воды. Вероятно, эта антилопа может долго пробыть без питья, питаясь некоторыми сочными растениями из семейства солянковые. Харасульта гораздо осторожнее дзерена; обладая превосходным зрением, слухом и обонянием, она легко избегает хитростей охотника.

Двигаясь по долине Желтой реки, мы через несколько дней встретили остатки старинного города времен Чингисхана. Эти развалины находятся среди песков Кузупчи, в 30 километрах от Желтой реки, откуда они видны довольно хорошо. По словам монголов, это был укрепленный и весьма обширный город. Его квадратная стена имела в каждом фасе около 8 километров при вышине и толщине в 15 метров. Внутри были выкопаны колодцы более 100 метров глубиной. Теперь все занесено песком, и только одни стены местами еще хорошо сохранились.

Летняя жара, уменьшившаяся было в половине августа, в последней трети месяца возобновилась с прежней силой и опять страшно томила нас в пути. Хотя мы всегда вставали с рассветом, но укладка вещей и вьючение верблюдов вместе с питьем чая — без него ни монголы, ни казаки ни за что на свете не шли в дорогу — отнимали часа два и даже более времени, так что мы трогались в путь, когда солнце уже порядочно поднималось на горизонте. Зачастую не видно было ни одного облачка, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, и все это обыкновенно служило для нас нерадостным предзнаменованием жаркого дня.

Идешь, бывало, часа два-три по утренней прохладе; наконец солнце поднимается высоко и начинает жечь невыносимо. Раскаленная почва пустыни пышет жаром, как из печи. Становится очень тяжело: голова болит и кружится, пот ручьем льет с лица и со всего тела, чувствуешь полное расслабление и сильную усталость. Животные страдают не меньше нас. Верблюды идут, разинув рты и облитые потом, словно водой; даже наш неутомимый Фауст бредет шагом, понурив голову и опустив хвост. Казаки, которые обыкновенно поют песни, теперь смолкли, и весь караван тащится молча, шаг за шагом, словно не решаясь передавать друг другу и без того тяжелые впечатления.

Если, на счастье, попадется дорогой монгольская юрта или китайская фанза, то спешишь туда со всех ног, намочишь голову и фуражку, напьешься воды, а также напоишь лошадей и собаку; разгоряченным же верблюдам воды давать нельзя. Однако такая отрада продолжается недолго; через полчаса или меньше все сухо по-прежнему, и опять жжет тебя палящий зной.

Наконец приближается полдень — надо подумать об остановке.

— Далеко ли до воды? — спрашиваешь у встречного монгола и с досадой услышишь, что нужно пройти еще 5 или 6 километров.

Наконец добрались до колодца и выбрали место для палатки. Начинаем класть и развьючивать верблюдов. Привычные животные уже знают, в чем дело, и сами поскорее ложатся на землю.

Затем ставится палатка, и в нее стаскиваются необходимые вещи и раскладываются по бокам; в середине расстилается войлок, служащий нам постелью.

Далее собирается аргал, и варится кирпичный чай. Зимой и летом он был нашим обычным питьем, особенно там, где была плохая вода. После чая, в ожидании обеда, мы с товарищем укладываем собранные дорогой растения, делаем чучела птиц, или, улучив удобную минуту, я переношу на план сделанную сегодня съемку пути.

Между тем пустой желудок сильно напоминает, что время обеда уже наступило, но нужно ждать, пока сварится суп из зайцев или куропаток, убитых дорогой, или из барана, купленного у монголов.

Часа через два по прибытии на место обед готов, и мы принимаемся за еду с волчьим аппетитом; сервировка у нас простая, вполне гармонирующая с прочей обстановкой: крышка с котла, где варится суп, служит блюдом, деревянные чашки, из которых пьем чай, — тарелками, а собственные пальцы заменяют вилки. Скатерти и салфеток вовсе не полагается. Обед оканчивается очень скоро; после него мы снова пьем кирпичный чай, затем идем на экскурсию или на охоту, а наши казаки и монгол-проводник поочередно пасут верблюдов.

Наступает вечер. Потухший огонь снова разводится, на нем варится каша и чай. Лошади и верблюды пригоняются к палатке; первых привязывают, вторых, сверх того, укладывают возле наших вещей или неподалеку в стороне.

Ночь спускается на землю, дневной жар спал и сменился вечерней прохладой. Отрадно вдыхаешь в себя освеженный воздух и, утомленный трудами дня, засыпаешь спокойным, богатырским сном…

Километрах в 85 выше города Дын-Ху пески Кузупчи переходят на противоположную сторону Хуанхэ, и ее долина с восточной стороны делается крайне бесплодной. Взамен песчаной каймы появляются здесь пологие холмы; они, постепенно повышаясь, превращаются в высокий скалистый хребет. По монгольскому преданию, одна из скалистых вершин хребта, столовидной формы, служила наковальней кузнецу Чингис-Хана; этот кузнец был необыкновенного роста: сидя на земле, далеко превышал гору и ковал на ней различное оружие для великого завоевателя.

2 сентября мы пришли к городу Дын-Ху, на западном берегу Желтой реки. Мы должны были переправиться туда, чтобы следовать дальше по Алашаню.

Южная часть высокого нагорья Гоби, к западу от среднего течения Хуанхэ, представляет дикую, бесплодную пустыню, населенную монголами олютами и известную под именем Алашаня или За-Ордоса.

Алашань представляет собою совершенную равнину. По всему вероятию, она некогда была, подобно Ордосу, дном обширного озера или внутреннего моря. На этот факт указывают равнинная площадь всей страны, твердая глинисто-соленая почва, сверху которой насыпан песок, и, наконец, озера осадочной соли, образовавшиеся в самых низких местах, там, где скопились последние остатки прежних вод.

Алашаньская пустыня на многие десятки, даже сотни километров представляет голые сыпучие пески, всегда готовые задушить путника своим палящим зноем или засыпать песчаным ураганом. Иногда эти пески так обширны, что называются монголами Тынгери, то есть небо. В них нет ни капли воды, не видно ни зверя, ни птицы, и мертвое запустение наполняет невольным ужасом забредшего сюда человека.

Здесь нет никаких оазисов; желтый песок тянется на необозримое пространство или сменяется обширными площадями соленой глины, а ближе к горам — голой гальки. Растительность там, где она есть, крайне бедна, лишь несколько видов уродливых кустарников и несколько десятков пород трав. Между кустарниками и травами на первом плане нужно поставить саксаул и траву сульхир.

На Алашане саксаул является деревом 3–4 метров вышиной при толщине 15 сантиметров и растет редкими экземплярами, всего чаще на голом песке. Это дерево негодно на поделки: оно хрупко и дрябло, зато горит оно превосходно. Безлистные, но сочные и торчащие, как щетка, ветви саксаула составляют главное питание алашаньских верблюдов. Под защитой этих деревьев монголы ставят свои юрты и укрываются здесь от зимних холодов.

Распространение саксаула в Алашане очень ограниченно. Он встречается только в северной части. В Гоби это дерево растет приблизительно до 42° северной широты; впрочем, оно встречается только там, где залегают голые пески.

Трава сульхир для обитателей Алашаня еще важнее, чем саксаул, и без преувеличения может быть названа «даром пустыни». Она достигает 50–60 сантиметров высоты, растет на голом песке, обыкновенно по окраинам островов растительности песчаных площадей. Это колючее солянковое растение цветет в августе, а мелкие его семена, доставляющие вкусную и питательную пищу, созревают в конце сентября. Урожай сульхира бывает хорош в дождливое лето, в засуху же он пропадает, и тогда алашаньские монголы голодают круглый год.

Для добывания семян сульхира монголы собирают эту траву и обмолачивают ее на голых глинистых площадях. Семена сначала поджаривают на медленном огне, потом толкут в ступе и получают довольно вкусную муку; едят ее, заваривая чаем. Мы сами питались сульхирной мукой в Алашане и даже взяли ее на обратный путь. Сульхир служит отличной пищей для домашних животных; его любят не только верблюды, но даже лошади и овцы. Кроме Алашаня, сульхир растет в Ордосе и в средине Гоби, там, где встречается голый песок.

Вообще растительность пустыни, крайне бедная, корявая, едва поднимающаяся над землей, производит впечатление чрезвычайно неприятное. Здесь нигде нет энергичной жизни, на всем лежит печать вялости и апатии; все растет как будто нехотя, по принуждению, получая от бедной почвы лишь настолько, чтобы не погибнуть совершенно.

Как бедна флора Алашаня, так небогата и его фауна. Крупных млекопитающих в пустыне нет никаких, кроме харасульты. Встречаются здесь волк, лисица, заяц, а в зарослях зака изредка еж. Из мелких грызунов в обилии попадаются только два вида песчанок; один живет исключительно в зарослях зака и до того дырявит землю своими норами, что часто совершенно нельзя ехать верхом. Целый день слышится писк этих зверьков, столь же скучный и однообразный, как вся вообще природа Алашаня.

Самая замечательная из птиц — холо-джора, величиной почти с нашу сойку, а на лету напоминает удода. Это в полном смысле птица пустыни и встречается исключительно в самых диких ее частях. Чуть только местность принимает лучший характер, птица исчезает; поэтому она вместе с харасультою служит для путешественника всегда нерадостным явлением.

Из других птиц чаще попадаются пустынники, жаворонки, чеканы, в зарослях зака — воробьи; летом здесь держатся малые журавли; они питаются ящерицами, которые в бесчисленном множестве водятся в пустыне.

Пролетные стада здесь несутся высоко, не останавливаясь. По крайней мере, мы только по вечерам видали здесь иногда стаи журавлей, садившихся на песок, чтобы провести ночь и ранним утром лететь дальше. Даже сороки и вороны не летают над палаткой путешественника, надеясь поживиться остатками обеда.

Население Алашаня — монголы олюты, к которым также принадлежит часть обитателей Кукунора, тургоуты и наши калмыки. По своему наружному виду алашаньские монголы сильно отличаются от халхасцев и представляют что-то среднее между ними и китайцами.

Из Дын-Ху мы пошли в город Диньюаньин, единственный город в описываемой стране. До него считается 200 километров. Дорога представляет собою тропинку, иногда совершенно теряющуюся в песках, так что нужно отлично знать местность, чтобы не заблудиться. Населения мы вовсе не видали, но на расстоянии 25 или 30 километров здесь выкопаны колодцы, и при них стоят почтовые юрты.

На втором переходе мы встретили небольшое озерко Цыганнор и возле него великую редкость здешних стран — родник чистой холодной воды. Две большие ивы осеняли это место, которое считается святым у монголов. Мы несказанно обрадовались такой находке, так как уже более месяца не пили хорошей воды, и ради такого открытия учинили дневку. Светлые струйки родника бегут всего несколько десятков сажен, но орошаемая ими площадка представляет ярко-зеленый луг, покрытый травами, какие нигде не встречаются в пустыне.

Пролет птиц, начавшийся в конце августа, усилился в сентябре. Но пролетные птицы следуют главным образом по долине Хуанхэ и только в небольшом числе перелетают Алашаньскую пустыню. Жутко иногда приходится здесь этим крылатым странникам. Многие из них, истомленные жаждой или голодом, погибают в пустыне. Я несколько раз находил здесь мертвых дроздов; у них по вскрытии желудок оказывался совершенно пустым. Мой товарищ однажды встретил в сухом ущелье, почти близ самого гребня высоких Алашаньских гор, кряковую утку, до того обессилевшую, что ее можно было поймать руками.

Летняя жара теперь кончилась, мы делали свои переходы без особенного утомления. Сыпучие пески небольшими холмами, как в Ордосе, расстилались вокруг нас безграничной желтой площадью, убегавшей за горизонт. Тропинка вилась между ними по зарослям зака. Беда заблудиться, гибель тогда путнику верная, особенно летом, когда пустыня накаляется, словно печь.

Километров за 75 до города Диньюаньин голые пески уходят вправо от дороги, а взамен их расстилается глинисто-песчаная равнина, покрытая главным образом редкими кустами полевого чернобыльника (монголы употребляют его на топливо).

14 сентября мы пришли в город Диньюаньин и в первый раз за все время экспедиции встретили радушный прием у местного князя. Он разрешил нам поохотиться в соседних горах. Мы отправились туда и разбили свою палатку в вершине ущелья, почти близ самого гребня хребта.

Горы составляют границу между Алашанем и провинцией Ганьсу. Алашаньский хребет поднимается от самого берега Хуанхэ, в том месте, где с противоположной стороны в нее упирается ордосский Арбус-Ула. Отсюда хребет тянется с севера на юг вдоль левого берега Хуанхэ, но постепенно удаляется от нее. Общая длина всего хребта, по словам монголов, 210–220 километров, но ширина крайне незначительна, в средних частях не превосходит 27 километров. Между тем эти горы со всех сторон круто поднимаются из долины и носят вполне дикий, альпийский характер. Особенно восточный их склон изборожден громадными скалами, глубокими ущельями и пропастями.

Из оседлых птиц Алашаньских гор самая замечательная — ушастый фазан (монголы его зовут хара-такя — черная курица). Ушастый фазан ростом гораздо больше обыкновенного, у него сильные ноги и большой крышевидный хвост. Общий цвет перьев свинцово-голубой, перья хвоста имеют стальной отлив и белое основание, удлиненные ушные перья и горло белого цвета, голые щеки, как и ноги, красные.

Олени в Алашаньских горах встречаются в значительном количестве. Самые интересные звери здесь горные бараны (куку-яманы), они живут на диких скалах верхнего пояса гор.

Зверь ростом немного более обыкновенного барана; цвет шерсти буровато-серый или буровато-коричневый; верх морды, грудь, передняя сторона ног, полоса, отграничивающая бока от брюха, и самый кончик хвоста — черные, брюхо белое, задняя сторона ног изжелта-белая. Рога пропорционально велики, подняты от основания немного кверху, а концами загнуты назад.

Охота за куку-яманами очень затруднительна из-за особенной их осторожности и удивительного чутья. Не зная местности, я брал с собою в проводники охотника-монгола, до тонкости изучившего горы и характер зверей. Ранней зарей выходили мы из палатки и поднимались на гребень хребта, лишь только солнце показывалось из-за горизонта. В ясное и тихое утро панорама, расстилавшаяся отсюда перед нами по обе стороны гор, была очаровательная. На востоке узкой лентой блестела Хуанхэ и, словно алмазы, сверкали многочисленные озера. К западу широкой полосой уходили из глаз сыпучие пески пустыни; на их желтом фоне, подобно островам, блестели зеленеющие оазисы глинистой почвы. Вокруг нас царила полная тишина, изредка нарушаемая голосом оленя, зовущего свою самку.

Отдохнув немного, мы шли осторожно в ближайшие скалы восточного склона гор, где было больше куку-яманов. Подойдя к отвесному обрыву, мой проводник, а за ним и я высовывали сначала одну лишь голову и смотрели вниз. Оглядев самым тщательным образом все выступы и кусты, мы выползали вперед на несколько вершков и продолжали осмотр. Так происходило на каждой скале, или, лучше сказать, на каждом отвесном ее обрыве.

Часто мы не довольствовались осмотром и слушали, нет ли шороха от шагов зверя, не скатится ли где сброшенный им камень. Иногда мы сами спускали большие камни в лесистые ущелья, чтобы выгнать оттуда куку-яманов. Полет такого камня всегда бывает великолепный. Едва держась, лежит выветрившаяся глыба. Достаточно небольшого усилия, чтобы столкнуть ее вниз. Медленно отделяется она от родной скалы и медленно начинает катиться, но с каждой секундой скорость движения возрастает, так что наконец камень несется в ущелье со свистом и быстротой ядра, ломая на пути деревья. Вслед за главной глыбой летят другие, меньшие камни, сброшенные со своего места, и в конце концов на дно ущелья прилетает с глухим дребезжащим гулом целая куча обломков. Эхо долины вторит общему шуму, спугнутые звери и птицы несутся в другие части ущелья, но через несколько минут по-прежнему все станет тихо и спокойно.

Иногда целых полдня проводили мы, высматривая баранов, и все-таки не находили их. Нужно иметь соколиное зрение, чтобы отличить на большом расстоянии серую шкуру куку-ямана от такого же цвета камней или, что еще хуже, разглядеть животное, лежащее в кустах. Мой проводник видел удивительно далеко; случалось, что он за несколько сот шагов замечал одни рога животного, а я не скоро мог разглядеть их даже в бинокль.

Затем мы начинали подкрадываться к замеченному зверю. Иногда нужно было обходить очень далеко, спускаться почти в отвесные пропасти, прыгать с камня на камень или через широкие трещины, лепиться по карнизам утесов — словом, с каждым шагом быть на краю опасности. Руки царапались в кровь, сапоги и платье рвались немилосердно, но все это забывалось в надежде выстрелить по желанному зверю. Эти надежды часто разрушались самым неожиданным образом. Случалось, во время подкрадывания нас замечал другой куку-яман и свистом давал знать об опасности своему собрату или оборвавшийся под ногами камень предупреждал осторожного зверя — и он в одно мгновение скрывался из глаз.

Все труды пропадали даром, и снова начинали мы прежнюю историю: высматривали и выслушивали других куку-яманов.

Но когда дело поворачивало в лучшую сторону, нам удавалось подкрасться к барану шагов на двести или сто пятьдесят, а иногда и того ближе. Тогда с замирающим сердцем высовывал я свой штуцер из-за обрыва скалы, прицеливался — и через мгновение выстрел уже гремел отрывистыми перекатами по ущельям диких гор, а простреленный куку-яман падал на колени или катился вниз, оставляя широкий кровавый след.

Когда весенняя засуха выжжет всю траву на горах, тогда куку-яманы питаются листьями и не отказываются для этого даже залезать на деревья. Конечно, такой случай, может быть, исключение, но я сам видел в мае 1871 года на окраинном хребте долины левого берега Хуанхэ двух зверей на развесистом ильме, метров четырех вышиной. Когда я заметил баранов на дереве, я сначала не поверил глазам и опомнился только тогда, когда животные соскочили на землю и пустились на уход; один из них тут же поплатился жизнью.

Мы пробыли четырнадцать дней в Алашаньских горах и вернулись в Диньюаньин. Мы решили отсюда идти обратно в Пекин, запастись там деньгами и всем необходимым для нового путешествия. Как ни тяжело было отказаться от намерения идти на озеро Кукунор, до которого оставалось только около 640 километров, менее месяца пути, но иначе поступить было невозможно.

Несмотря на бережливость, доходившую до скряжничества, у нас по приходе в Алашань осталось менее 100 рублей денег, так что только продажею товаров и двух ружей мы могли добыть средства на обратный путь.

С тяжелой грустью, понятною лишь для человека, достигшего порога своих стремлений и не имеющего возможности переступить через этот порог, я должен был покориться необходимости и — повернул в обратный путь.

Как раз накануне нового, 1872 года поздно вечером мы явились к своим калганским соотечественникам и по-прежнему встретили у них самый радушный прием.

Первый акт экспедиции был окончен. Результаты путешествия, копившиеся понемногу, теперь обрисовались яснее. Мы могли смело сказать, что выполнили свою первую задачу, и этот успех еще более разжигал страстное желание пуститься вновь в глубь Азии, к далеким берегам озера Кукунор.

Через несколько дней по возвращении в Калган я отправился в Пекин, чтобы запастись деньгами и всем необходимым для нового путешествия.

Личный состав нашей экспедиции теперь переформировался. На этот раз выбор был чрезвычайно удачен, и вновь прибывшие казаки оказались самыми усердными и преданными людьми во все время нашего долгого путешествия; один из них — русский, девятнадцатилетний юноша Панфил Чебаев, а другой — родом бурят, назывался Дондок Иринчинов. Мы с товарищем вскоре сблизились с этими добрыми людьми самой тесной дружбой, и это был важный залог для успеха дела. В страшной дали от родины, среди людей, чуждых нам во всем, мы жили родными братьями, вместе делили труды и опасности, горе и радости. До гроба сохраню я благодарное воспоминание о своих спутниках: безграничной отвагой и преданностью делу они обусловили как нельзя более весь успех экспедиции.

Кроме нашего неизменного Фауста, мы приобрели теперь для караула по ночам большую и очень злую монгольскую собаку, называвшуюся Карза. Этот пес выходил с нами всю вторую экспедицию и оказал много услуг.

Фауст возненавидел Карзу с первого знакомства, и оба они были заклятыми врагами до самого конца экспедиции.

Наученные горьким опытом, мы теперь позаботились о посуде для воды и вообще снарядились гораздо лучше, чем в первый раз. Зато багаж наш весил значительно больше тонны и едва умещался на девяти вьючных верблюдах.

5 марта утром выступили из Калгана и направились тем же самым путем, по которому в прошедшем году шли на Желтую реку и возвращались из Алашаня. В продолжение месяца с небольшим мы прошли до хребта Муни-Ула и решили пробыть здесь некоторое время, чтобы наблюдать пролет мелких пташек и собрать весеннюю флору этих гор.

22 апреля мы оставили Муни-Ула и отправились в Алашань по долине левого берега Хуанхэ, тем же путем, каким шли зимою в Калган.

26 мая мы добрались до города Диньюаньин и поместились в заранее приготовленной для нас фанзе.

Между тем нам выпал великолепный случай пройти на озеро Кукунор. В Диньюаньине мы застали недавно пришедший из Пекина караван тангутов и монголов. Они вскоре отправлялись в Чейбсен, в провинцию Ганьсу, в пяти днях пути от озера Кукунор. На наше предложение следовать вместе тангуты согласились с великой радостью, надеясь найти в нас хороших защитников против дунган.

Проход до Чейбсена с тангутским караваном был для нас чистый клад, так как без этого случая мы едва ли смогли бы достать себе проводника.

Состав каравана был самый пестрый. Всего в караване считалось, кроме нас четверых, тридцать семь человек. В караване было семьдесят два верблюда и около сорока лошадей и мулов вместе с нашими животными. Начальниками каравана были два тангута, очень хорошие и услужливые люди.

Все участники каравана были вооружены фитильными ружьями, частью пиками и саблями. Вообще они слыли за чрезвычайно храбрых, просто отчаянных людей, решившихся в такое страшное время^[12] идти в места, где живут и разбойничают дунгане. Однако впоследствии опыт показал, что смелость наших сотоварищей была не особенно велика даже при опасности, только воображаемой.

Самой замечательной личностью всего каравана был тангут Рандземба. Этот человек, лет сорока, откровенный и добродушный, вместе с тем был страшный говорун, любил помочь каждому и вмешиваться во всякое дело.

Главною страстью его была охота и стрельба в цель. Стрельба составляла любимое занятие и всего каравана. Почти каждый день по приходе на место тот или другой из наших спутников, улучив свободную минуту, начинал стрелять в мишень. Являлись зрители, сначала безучастные, но потом, раззадорившись мало-помалу, приносили свои ружья, и начиналась общая пальба. Рандземба был главным действующим лицом этих упражнений в стрельбе. Достаточно было ему услыхать выстрел, и, несмотря ни на какое занятие, даже сон после большого перехода и сильной усталости, Рандземба прибегал босой, с заспанными глазами и тотчас же начинал давать советы: как нужно поставить мишень, какой положить заряд, чем исправить ружье и т. д.

Дорогой мы со своими верблюдами шли в хвосте каравана, чтобы не задерживать остальных спутников при случайных остановках для поправки вьюка и т. д.

Обыкновенно мы вставали около полуночи, чтобы избежать дневного жара, и, сделав переход километров в 30, а иногда и 40, останавливались около колодца или, если его не было, сами копали яму, куда набиралась соленая вода. Наши товарищи, из которых иные ходили несколько раз взад и вперед по здешним пустыням, превосходно знали дорогу и чутьем угадывали места, где можно было достать воду, иногда на глубине не более метра. В колодцах (они изредка попадались по пути) вода была большей частью очень дурна, да притом в эти колодцы дунгане бросали убитых монголов.

На местах остановок отдохнуть было невозможно. Раскаленная почва пустыни дышала жаром, как из печи; в воздухе часто не колыхал ни малейший ветерок, а тут нужно было ежедневно расседлывать и заседлывать верблюдов, у которых в противном случае во время жары тотчас же сбиваются спины. Водопой наших животных также занимал больше часа времени, так как воду приходилось таскать маленьким черпаком, а каждый верблюд выпивает зараз два-три ведра. Поить же верблюдов летом в сильную жару необходимо каждый день.

Даже ночью в течение нескольких часов, улученных для отдыха, мы спали вследствие крайнего физического истощения самым тревожным сном.

В первые дни шествия с тангутским караваном наша палатка была постоянно наполнена любопытными: их интересовало все, до мельчайших подробностей, не говоря уже об оружии. Расспросам не было конца. Самая ничтожная вещица осматривалась и обнюхивалась по нескольку десятков раз; при этом нужно было рассказывать об одном и том же то одному, то другому посетителю.

Собирание растений, производство метеорологических наблюдений, писание дневника возбуждали также немало любопытства, даже подозрения. Чтобы отклонить от себя последнее, я объяснил своим спутникам, что записываю в книгу то, что видел, чтобы не забыть об этом по возвращении на родину, где с меня потребуют отчета, растения собираю на лекарства, чучела зверей и птиц везу на показ, а метеорологические наблюдения произвожу для того, чтобы узнать вперед про погоду. В последнем все были твердо уверены после того, как я предсказал однажды дождь вследствие понижения барометра.

Собирание растений дорогой представляло также немало затруднений. Не успевали мы, бывало, сорвать какую-нибудь травку, как уже нас окружала целая толпа спутников с неизменными вопросами:

— Ямур эм (какое это лекарство)?

— Цицык сейхэн бэй-ка (цветок хорош ли)?

Если же случалось убивать птичку, то, без преувеличения, все наличные люди каравана подъезжали, каждый с одними и теми же вопросами: какая это птица? хорошо ли ее мясо? как я убил?

От Диньюаньина наш путь лежал сначала на юг, а потом мы повернули почти прямо к западу, на город Даджин.

По своему физическому характеру Южный Алашань ничем не отличается от северных и средних частей этой страны; только сыпучие пески здесь обширнее и недаром заслужили свое монгольское название Тынгери, то есть небо.

Как и другие части Алашаня, Тынгери представляют собой бесчисленные холмы, разбросанные без всякого порядка и тесно стоящие один возле другого. Эти холмы, достигающие 15–20 и изредка даже 35 метров вышины, состояли из мелкого желтого песка, насыпанного на твердую глинистую почву, местами оголенную на несколько метров. Изредка на таких глинистых площадках, а иногда и на самом песке торчит несколько кустиков тростника, полевого чернобыльника или, еще реже, какое-то невысокое деревцо из семейства бобовые. Скудная растительность нисколько не нарушает мертвого характера здешней пустыни, в которой из живых существ можно встретить лишь ящерицу и небольшого черного жучка.

Голый песок, страшно накаляемый солнцем, беспрестанно переносится ветром с одного холма на другой, а в промежутках этих холмов образуются то воронкообразные, то продольные ложбины. Эти ямы чрезвычайно затрудняют ходьбу, в особенности для вьючных животных, которым приходится беспрестанно лазить с одного холма на другой и вязнуть глубоко в рыхлой почве.

Тропинок здесь нет, и только кое-где валяющийся сухой помет верблюдов, а иногда и их скелеты указывают направление пути; обыкновенно же в таких местах идут напрямик, ориентируясь по солнцу. Беда, если путников застигнет буря. Тогда вершины песчаных холмов закурятся сначала словно дымом, а затем воздух наполнится тучами песка, который затемняет солнце.

Самое лучшее идти по таким местам вскоре после дождя, когда песчаная почва делается довольно твердой, верблюды вязнут неглубоко и в случае ветра воздух не наполняется песком, пока его не просушит солнце.

Миновав пески Тынгери, мы направились вдоль их южной окраины по глинистой бесплодной равнине, покрытой исключительно двумя видами солончаковых растений, и вскоре увидали впереди величественную цепь гор Ганьсу. Словно стена поднимались эти горы над равнинами Алашаня. Далеко на горизонте, пока в неясных очертаниях, выплывали снеговые гряды. Еще переход, и эти величественные громады предстали перед нами во всем блеске своей красы.

Пустыня кончилась также чрезвычайно резко. Всего на расстоянии двух километров от голых песков, которые потянулись далеко к западу, расстилались обработанные поля, пестрели цветами луга и густо рассыпались китайские фанзы. Культура и пустыня, жизнь и смерть граничили здесь так близко между собой, что удивленный путник едва верил собственным глазам…

Такая резкая физическая граница обозначается той самой Великой стеной, с которой мы ознакомились возле Калгана. Стена тянется к западу по горам, окаймляющим Монгольское нагорье, обходит с юга весь Ордос и примыкает к Алашаньскому хребту, составляющему естественную преграду со стороны пустыни.

Утром 20 июня мы поднялись на горы Ганьсу, где сразу встретили иной климат и иную природу.

Большая высота над уровнем моря, огромные горы, иногда достигающие пределов вечного снега, черноземная почва, чрезвычайная сырость климата и как ее следствие обилие воды — вот что нашли мы с первым шагом на гористое плато Ганьсу, всего в 40 километрах от пустынь Алашаня.

Флора и фауна также изменились чрезвычайно резко: богатейшая травянистая растительность покрыла собою плодородные степи и долины, а густые леса осенили высокие и крутые горные склоны; животная жизнь явилась также в богатом разнообразии.

Мы перевалили через окраинный хребет и пошли напрямик по холмистой степи. Она раскинулась также за окраинным хребтом, отделяя его от других гор, потянувшихся высоким гребнем впереди нас.

Теперь нам уже не нужно было заботиться ни о пастбищах, ни о воде: ручьи текли в каждой ложбине, а сама степь была покрыта превосходной травой и совершенно напоминала луга наших стран. Здесь снова появились, даже в большом количестве, дзерены, которых нет в Алашане.

Деревни, попадавшиеся очень часто, были все разорены, везде валялись человеческие скелеты, и нигде не было видно ни одной человеческой души.

Наши спутники трусили ужасным образом. Ночью они даже не раскладывали огня и постоянно просили нас ехать впереди.

Перейдя порядочную речку Чагрын-Гол, мы двинулись к перевалу через хребет и, миновав перевал, остановились ночевать в горах. Здесь случилась история.

Наши казаки, ходившие перед вечером за дровами, заметили в одном из ближайших ущелий огонь и возле него каких-то людей. Тотчас об этом было дано знать в лагерь, и здесь все зашевелилось. Мы предположили, что эти люди — разбойники, дожидающиеся ночи, чтобы напасть на нас, и решили идти к ним, пока еще совершенно не стемнело. Из людей каравана к нам присоединились восемь человек, в том числе и приятель Рандземба.

Мы вошли в ущелье и начали осторожно подкрадываться к огню, но сидевшие около него люди заметили нас и пустились на уход. Наши спутники с криком бросились за убегавшими, но погоня оказалась невозможной в густых кустах, при наступивших уже сумерках, при сильном дожде… Мы все собрались возле огня; на нем варилась в чугунной чаше какая-то еда, тут же лежал мешок с различными пожитками. Судя по костру, людей при нем было очень немного; полагая, что это, быть может, и не разбойники, наши товарищи стали кричать ушедшим по-монгольски, по-тангутски и по-китайски, приглашая их вернуться к костру.

В ответ на это из кустов, которые росли по скату горы, раздался выстрел, и пуля просвистела возле нас. За такую дерзость мы решили проучить стрелявшего и пустили десятка полтора пуль по направлению дыма, клубившегося на месте выстрела с горы; наши спутники также принялись стрелять, и Рандземба был, конечно, главным действующим лицом.

Ночью решено было караулить, и мы легли спать, как обыкновенно, с оружием под изголовьем. Не успел я еще задремать, как возле самой нашей палатки раздался выстрел и крик. Схватив штуцеры и револьверы, мы выскочили на двор, но оказалось, это стрелял наш караульный в воздух.

— Для чего ты делал это? — спросил я у него.

— А для того, чтобы разбойники знали, что мы караулим.

Утром следующего дня вся история разъяснилась. Лишь только рассвело, как пришли два охотника-тангута и объявили, что они и есть те, которые убежали вчера от костра. Были они с двумя другими товарищами, из них один стрелял, приняв нас за мятежников дунган.

Что сделалось затем с ним после наших ответных выстрелов, они не знают.

Озеро Кукунор^[13] лежит к западу от города Синина, на высоте 3150 метров над уровнем моря. По своей форме оно представляет эллипс, вытянутый большой осью с запада на восток. Окружность озера 320–370 километров; точной меры узнать было невозможно, но местные жители говорили нам, что нужно четырнадцать дней для обхода озера пешком и до семи-восьми дней для объезда его на верховой лошади.

Берега Кукунора не извилисты и очень мелки; вода соленая, негодная для питья. Но эта соленость придает поверхности озера превосходный темно-голубой цвет, и монголы удачно сравнивают его с цветом голубого шелка. Вообще Кукунор чрезвычайно красив, особенно поздней осенью, когда окрестные горы, уже покрытые снегом, стоят как белая рамка широких бархатно-голубых вод, убегающих к востоку.

В западной части Кукунора, километрах в 20 от его южного берега, лежит скалистый остров с окружностью 8–10 километров.

Озеро обильно рыбой, но рыболовством занимаются здесь только несколько десятков монголов. Снарядами для рыбной ловли служат небольшие сети.

Северный и южный берега Кукунора близко окаймлены горами; на восточной и западной сторонах озера они несколько отодвинуты от него. В узком пространстве, оставляемом окраинными горами, расстилаются превосходные степи, носящие характер лучших частей Гоби и отличающиеся от нее только обилием воды.

Контраст климата, флоры и фауны этих степей с соседними горами Ганьсу удивительный. Постоянные дожди, снега и чрезвычайная сырость, преследовавшие нас все время в горах, заменились теперь прекрасной осенней погодой, стоявшей изо дня в день.

В то же время вместо альпийских лугов, лесов и влажной черноземной почвы перед нами раскинулись глинисто-соленые равнины, покрытые превосходной степной травой и высоким дырисуном. Явились также всегдашние обитатели монгольской степи; дзерены и пищухи вместе с жаворонками и пустынниками. Среди птиц и среди млекопитающих мы встретили в степях Кукунора новые, незнакомые еще виды, свойственные уже тибетским пустыням.

Самое замечательное животное здесь хулан, или дикий осел (тангуты называют его джаю). Этот зверь по величине и наружности очень походит на мула; цвет его шерсти сверху тела светло-коричневый, снизу — чисто-белый.

Хуланы обыкновенно держатся стадами в десять — пятьдесят голов; табуны в несколько сот экземпляров встретились нам лишь в степях Кукунора. Внешние чувства хулана развиты превосходно: он видит и чует удивительно. Убить это животное очень трудно, особенно на равнине. Изредка на пересеченной местности удается подкрасться к хулану шагов на двести или ближе, но и в таком случае он не будет убит наповал, если пуля не попадет в мозг, сердце или позвоночный столб.

По выходе из гор Ганьсу наши верблюды, истомленные трудной горной дорогой, сделались окончательно негодными к дальнейшему пути. К счастью, на Кукуноре было много верблюдов, и мы без труда променяли своих усталых животных. Теперь у нас было одиннадцать свежих верблюдов, но очень мало денег, чтобы добраться до Лхасы, хотя обстоятельства вполне благоприятствовали этому путешествию.

Через несколько дней по нашем прибытии на Кукунор к нам приехал тибетский посланник, который еще в 1862 году был отправлен из Тибета к китайскому владыке с подарками, но попал сюда, как раз когда началось восстание дунган. Целых десять лет этот посланник жил на Кукуноре или в городе Донкыр, не мог пробраться в Пекин и не смел вернуться назад в Лхасу. Услышав, что четверо русских прошли через страну, которую он не решается пройти с сотнями своих конвойных, тибетский посланник приехал «посмотреть на таких людей», как он сам выразился.

Посланник, по имени Камбы-Нансу, оказался очень любезным, предупредительным человеком и предлагал нам свои услуги в Лхасе. Он уверял, что владыка Тибета, далай-лама, будет очень рад видеть у себя русских, что мы встретим самый радушный прием в столице Тибета. С грустью слушали мы такие рассказы, зная, что только один недостаток материальных средств мешает нам пробраться в глубь Тибета.

Таким образом, мы были вынуждены отказаться от намерения пройти до столицы Тибета, но тем не менее решили идти вперед до крайней возможности, зная, насколько ценно для науки исследование каждого лишнего шага в этом неведомом уголке Азии.

Тангуты одноплеменны тибетцам. По наружному виду тангуты резко отличаются от китайцев и монголов, а отчасти напоминают цыган. Рост их средний, частью даже высокий; сложение коренастое, плечи широкие; волосы, брови, усы и борода у всех без исключения черные; глаза черные, обыкновенно большой или средней величины, но не узко прорезанные, как у монголов. Скулы хотя отчасти и выдаются, но не резко, как у монголов. Лицо вообще продолговатое, но не плоское; общий цвет кожи и лица смуглый, у женщин иногда матовый. В противоположность монголам и китайцам у тангутов сильно растут усы и борода, но они всегда их бреют. Волосы на голове также бреют, оставляя косу на затылке.

Женщины носят длинные волосы, разделяя их посредине и сплетая по бокам головы в мелкие косички, пятнадцать — двадцать на каждой стороне.

Одежда тангутов делается из сукна или бараньих шкур, что обусловлено местным климатом, чрезвычайно сырым летом и холодным зимой. Рубашек и панталон тангуты никогда не носят. Одежда и мужчин и женщин — серый суконный халат, который достает только до колен, сапоги и войлочная, обыкновенно серая, низкая шляпа с широкими полями. Зимою шубы надеваются прямо на голое тело.

Жилище тангутов — черная палатка, сделанная из грубой и редкой, как сито, шерстяной ткани. Палатка прикрепляется к четырем кольям по углам, а бока ее притягиваются на петлях к земле; в середине почти плоской верхушки продольный разрез шириной около 30 сантиметров для выхода дыма. Внутри палатки, в середине ее, сделан из глины очаг. На стороне, противоположной входу, сложен разный домашний скарб, а по бокам устроены логовища самих обитателей из хвороста, брошенного прямо на землю, размокшую в грязь от дождя и сырости. В черном шатре тангутов то мочит летний дождь, то морозит зимний холод; без преувеличения можно сказать, что нора сурка, живущего рядом с тангутом, вдесятеро комфортабельнее обиталища тангута.

Главное занятие тангутов — скотоводство, которое доставляет все необходимое для их незатейливой жизни. Больше всего они разводят яков и баранов, меньше держат лошадей и коров.

Характер и привычки монголов и тангутов совершенно противоположны.

Монголы привязаны к сухой бесплодной пустыне и боятся сырости больше всех других невзгод своей родины. Тангута, наоборот, манит влажность климата, горы, роскошные пастбища; он ненавидит пустыню и боится ее, как смертельного врага.

Население Цайдама составляют те же самые монголы, что на Кукуноре, и хара-тангуты.

Хребет Бурхан-Будда окаймляет собой высокое нагорье Северного Тибета. Он тянется с востока к западу и имеет в длину, по словам местных жителей, около 210 километров. Хребет стоит резко очерченной полосой как с востока, так и с запада, а всего более с севера, где он вздымается вдруг на совершенно гладких равнинах Цайдама. На всем своем протяжении эти горы не имеют особенно выдающихся точек, но стоят одним непрерывным гребнем.

Бурхан-Будда составляет резкую физическую границу стран, лежащих по северную и южную его сторону. С южной стороны местность поднимается на страшную высоту, до 4000–4500 метров над уровнем моря. Такое высокое плато мы нашли на всем пространстве от хребта до верховьев Голубой реки, но оно тянется гораздо дальше, до хребта Тан-Ла, и, вероятно, повышается здесь еще более.

Если от равнин Цайдама подниматься на хребет Бурхан-Будда, то от подошвы до гребня гор около 30 километров. Подъем довольно пологий и делается крутым лишь у самого перевала. Его высота над уровнем моря 4600 метров.

Несмотря на свою огромную высоту, Бурхан-Будда нигде не достигает снежной линии. Общая характерная особенность хребта — его крайнее бесплодие. Горные склоны состоят здесь из глины, галечника, россыпей или обнаженных скал. Растительности почти нет вовсе, за исключением редких уродливых кустов бударганы да желтого курильского чая; зверей и птиц также немного.

Несмотря на пологое возвышение, подъем на Бурхан-Будда чрезвычайно труден вследствие огромной высоты местности и разреженного вследствие этого воздуха. Силы здесь изменяют и вьючным животным, и человеку: чувствуется сильная слабость, делается одышка, голова болит и кружится; часто верблюды падают мертвыми. Из нашего каравана один издох мгновенно, а остальные едва-едва взошли на перевал.

Спуск с Бурхан-Будда положе, чем подъем, и идет на протяжении 25 километров до речки Номохун-Гол, узкая долина которой имеет 3400 метров высоты над уровнем моря. Это было самое низкое место, найденное нами на всем плоскогорье Северного Тибета. От Номохун-Гола местность начинает снова повышаться к другому горному хребту, Шуга, который тянется параллельно Бурхан-Будца и также резко оканчивается на западе, упираясь в равнины Цайдама.

Хребет Шуга по своему характеру совершенно походит на Бурхан-Будда. Здесь та же мертвенность, те же голые скалы, отливающие то красным, то бурым, то синеватым или желтоватым цветом.

Начиная от Бурхан-Будда, по тибетскому пути вплоть до южного спуска с гор Танла, на протяжении почти 850 километров вовсе нет населения. Монголы называют это место Гуресу-Гадзыр, то есть «звериная страна», по чрезвычайному обилию здесь диких животных.

На расстоянии около 105 километров к югу от Шуга стоит третий хребет, который монголы зовут Баян-Хара-Ула («богатые черные горы»). Горы расположены на левом берегу верхнего течения Голубой реки (ее здесь монголы называют Мур-Усу) и служат водоразделом между ее бассейном и истоками Хуанхэ.

Пространство между хребтами Шуга и Баян-Хара-Ула представляет страшную пустыню, поднятую до 4350 метров над уровнем моря. В общем, вся эта площадь представляет волнистое плато, где повсюду разбросаны невысокие группы гор, правильнее, холмов, едва ли возвышающихся более 300 метров над окрестной местностью. Только в северо-западной части плато вздымаются громадные вечноснеговые горы, составляющие восточное начало великой системы Куэнь-Луня. Такими, по крайней мере, считают их цайдамские монголы, которые говорят, что отсюда далеко к западу тянется непрерывная цепь гор, то поднимающаяся выше снеговой линии, то опускающаяся ниже ее.

Высокое плато между хребтами Шуга и Баян-Хара-Ула представляет общий тип пустынь Северного Тибета. Климат и природа имеют ужасный характер. Почва состоит из глины с примесью песка или гальки и почти вовсе лишена растительности. Только кое-где торчит кустик травки в несколько сантиметров шириной, да изредка желто-серый лишай прикроет собой на 30–50 сантиметров оголенную почву. Почва местами покрыта, словно снегом, белым налетом соли и везде изрыта бороздами или ямами, которые выдули постоянные бури.

Только там, где текут ключи или образуются кочковатые болота, травянистая растительность встречается в большем изобилии; является что-то похожее на луга; но даже и в подобных оазисах видна мертвая печать пустыни. Луговой покров состоит почти исключительно из одного вида злака вышиною в 15 сантиметров, твердого, как проволока, и до того высушенного ветром, что под ногами он хрустит, как хворост, и рассыпается пылью.

Высота местности над уровнем моря и разрежение воздуха здесь так велики, что небольшой переход и восхождение на незначительную горку сильно утомляют даже крепкого человека. Развести огонь очень трудно, и аргал горит крайне плохо вследствие малого количества кислорода в разреженном воздухе. Вода закипает на 12° Реомюра^[14] скорее, чем на уровне моря.

Климат плато, подобно всем пустыням Северного Тибета, вполне гармонирует с его дикой природой. Страшные холода и бури господствуют здесь всю зиму. Весна характеризуется также бурями и сильными метелями, лето — постоянными дождями, часто с крупным градом. Только осенью погода стоит ясная, тихая и довольно теплая. В это время обыкновенно отправляются в Лхасу караваны из Монголии.

Сборным пунктом для них служит Кукунор, на привольных пастбищах которого откармливаются пришедшие с севера верблюды для нового, более трудного пути.

С верблюдами для перехода от города Донкыр до Лхасы, на расстояние 1600–1700 километров, требуется почти два месяца, делая ежедневно около 30 километров; вьючные яки идут гораздо тише, и чтобы пройти с ними то же расстояние, необходимо до четырех месяцев.

Собственно, дороги в тибетских пустынях нигде нет, хотя везде множество тропинок, протоптанных зверями. Караваны ходят здесь напрямик, по известным приметам местности.

Из Кукунора или Донкыра караваны всегда отправляются в начале сентября и приходят в Лхасу в начале ноября. Здесь они проводят два-три месяца и в феврале пускаются в обратный путь. Иногда к ним присоединяются тибетские купцы.

Осеннее и особенно весеннее путешествие караванов через Северный Тибет никогда не обходится благополучно: много людей, а особенно верблюдов и яков, гибнет в этих страшных пустынях. Потери здесь так обыкновенны, что караваны всегда берут в запас четверть, а иногда даже треть наличного состава вьючных животных. Иногда случается, что люди бросают все вещи и думают только о собственном спасении.

Несмотря на бесплодие и неблагоприятный климат, эти пустыни чрезвычайно богаты животной жизнью. Не видав собственными глазами, невозможно поверить, чтобы в этих обиженных природою местностях могло существовать такое громадное количество зверей; они иногда скопляются в тысячные стада.

Только бродя с места на место, эти сборища могут находить достаточно для себя корма на скудных пастбищах пустыни.

Наиболее характерные млекопитающие тибетских пустынь: белогрудый аргали, куку-яман, антилопы оронго и ада, хулан, желтовато-белый волк, медведь, лисица, заяц, сурок.

Одно из самых замечательных животных — дикий як, или длинношерстый бык.

Это великолепное животное поражает своей громадностью и высотой. Старый самец достигает более 3 метров длины без хвоста; на него вместе с густыми волнистыми и длинными волосами, его украшающими, приходится еще почти метр. Вес яка приблизительно от 500–600 килограммов. Голова яка украшена огромными рогами, длиной до 80 сантиметров.

Тело животного покрыто густой и грубой черной шерстью; у старых самцов она принимает коричневый оттенок на спине и верхней части боков. Низ тела, подобно хвосту, снабжен длинными черными волосами; они свешиваются в виде широкой бахромы. Шерсть на морде с проседью, которая у молодых экземпляров на всей верхней части тела. Вдоль спины у них тянется узкая серебристая полоса. Кроме того, у молодых яков шерсть гораздо мягче и не имеет коричневого оттенка, но совершенно черная.

Физические качества яка далеко не так совершенны, как у других диких животных. Правда, этот зверь обладает громадной силой и превосходным обонянием, зато зрение и слух у него развиты довольно слабо. Даже на ровной местности в ясный день як едва ли различит на тысячу шагов человека от других предметов; в сумрачную же погоду он различает охотника на половинном расстоянии. Точно так же шорох шагов или какой-нибудь другой шум возбуждает внимание зверя лишь тогда, когда достигнет крайней степени; зато як одарен превосходным обонянием и по ветру чует человека за полкилометра, если не более.

Умственные способности яка, как и у других быков, стоят на очень низкой ступени; об этом можно судить по чрезвычайно малому количеству головного мозга у зверя.

По горам, самым высоким и скалистым, як лазает превосходно. Мы видели его на таких крутизнах, куда взобраться в пору лишь куку-яману.

Большие стада яков зимой держатся в местах, обильных пастбищами. Вода составляет необходимое условие для жизни яка. Самая крупная черта дикого яка — лень; утром и перед вечером зверь идет на пастбище, а остальную часть дня проводит в нерушимом покое, предается ему лежа, а иногда стоя; одно пережевывание жвачки говорит в это время, что як жив, во всем остальном он походит на истукана; даже голова остается в одном и том же положении по целым часам.

Охота за яком настолько заманчива, насколько и опасна. Раненый зверь, особенно старый самец, часто бросается на охотника. И тем страшнее становится это животное, что нельзя рассчитывать убить его наверное даже при самом полном искусстве и хладнокровии стрелка. Пуля из превосходного штуцера не пробивает кости черепа, если только не попадет прямо в мозг, количество которого ничтожно по сравнению с громадной головой. Выстрел, направленный в туловище зверя, только в самом редком случае может убить его наповал. Понятно, что при таких условиях невозможно рассчитывать на верный выстрел, хотя бы даже в упор, и поэтому нельзя ручаться за благоприятный исход борьбы с гигантом тибетских пустынь. Стрелка выручают только глупость и нерешительность зверя, который чувствует, несмотря на свою свирепость, непреодолимый страх перед смелым человеком. Но будь як немного поумнее, он был бы для охотника страшнее тигра.

С каким увлечением мы с товарищем предавались охоте за яками, особенно сначала, когда впервые встретили этих животных! Вооруженные скорострельными штуцерами, мы выходили ранним утром из своей юрты и отправлялись на поиски за желанным зверем. Заметить его нетрудно простым глазом на расстоянии нескольких километров. В бинокль черную громаду видно очень далеко. Иногда, впрочем, случается обманываться, принимая большой черный камень за лежащего яка.

Подкрасться к яку на выстрел легче, чем ко всякому другому зверю. К нему, даже на открытом месте, почти всегда можно подойти шагов на триста; в горах иногда удается приблизиться к зверю на полсотни шагов, если ветер не от охотника. Если як находился на местности открытой и я желал подойти к нему поближе, то употреблял особенный способ. Именно, приблизившись к зверю шагов на триста, я полз дальше на коленях, подняв над своей головой штуцер с приделанными к нему для меткости стрельбы сошками таким образом, чтобы сошки образовали подобие рогов. На охоте я всегда был одет в сибирскую кухлянку, сделанную из молодых оленьих шкур, шерстью вверх; подобное одеяние также сильно обманывало близорукого зверя, и он всегда подпускал шагов на двести или даже на сто пятьдесят.

Приблизившись на такое расстояние, я ставил штуцер на сошки, поспешно доставал патроны, клал их возле себя на снятую шапку и, стоя на коленях, начинал стрелять. Случалось, после первой же пули зверь пускался на уход, тогда я провожал его выстрелами шагов до шестисот, иногда дальше.

Если як был старый самец, то гораздо чаще, вместо того чтобы уходить, он бросался в мою сторону, нагнув вперед рога, забросив хвост на спину. При нападении всего сильнее обнаруживалась глупость животного: вместо того чтобы или уходить, или смело нападать, як, сделав несколько шагов в сторону выстрела, останавливался в нерешимости, вертел хвостом и тотчас получал новую пулю. Тогда он вновь бросался вперед, и снова повторялась прежняя история. В конце концов зверь падал мертвым, получив с десяток, иногда даже более пуль и все-таки не добежав до меня еще целую сотню шагов. Случалось также, после двух-трех выстрелов як пускался на уход, но, получив еще пулю вдогонку, он вновь поворачивал ко мне и опять напрашивался на выстрел.

Другой замечательный зверь Северного Тибета — белогрудый аргали. По величине он равен своему монгольскому собрату, но отличается от него извилистыми рогами и белой грудью, покрытой удлиненными волосами; они образуют подобие манишки.

Я несколько раз задавал себе вопрос, кто красивее: як или белогрудый аргали? И лучшего ответа дать не мог, что каждый из этих зверей хорош по-своему. Мощное туловище яка, громадные рога, длинная бахрома волос, свешивающихся почти до земли, густой хвост, наконец, черная окраска зверя, бесспорно, делают его очень красивым, но, с другой стороны, стройный аргали с большими, крупно изогнутыми рогами, ярко-белой грудью и гордой походкой имеет также полное право считаться великолепным животным тибетских пустынь.

Характерными животными являются здесь еще антилопа, называемая монголами и тангутами оронго, и другая, небольшого роста, прозванная монголами ададзерен, то есть малютка-дзерен. Длина ее только 1 метр, 85 сантиметров в вышину и вес не более 16 килограммов. Рога у нее довольно большие, слегка изогнутые, немного откинуты назад и спереди покрыты мелкими частыми зубцами.

Два с половиной месяца, проведенные нами в пустынях Северного Тибета, были одним из самых трудных периодов во всей нашей экспедиции. Глубокая зима с сильными морозами и бурями, полное лишение всего, даже самого необходимого, наконец, всякие другие трудности — все это изо дня в день изнуряло наши силы. Жизнь наша была в полном смысле борьбой за существование. Только сознание научной важности предпринятого дела давало нам энергию и силы для успешного выполнения своей задачи.

Для большей защиты от зимних холодов высокого Тибетского нагорья мы запаслись юртой. Правда, возня с этой юртой при ее установке на месте или укладке на вьюк прибавляла немало работы, но зато в своем новом жилище мы несравненно лучше были укрыты от бурь и морозов, нежели в летней палатке.

Юрта имела 3,5 метра в диаметре основания и 2,5 метра до верхнего отверстия, заменявшего окно и трубу для дыма.

Небольшая дверь служила лазейкой в это жилище, остов которого обтягивался тремя войлоками с боков и двумя сверху. Сверх того, для большего тепла мы впоследствии обкладывали боковые войлоки шкурами оронго.

Внутреннее убранство нашего обиталища не отличалось комфортабельностью. Два походных сундука (с записными книгами, инструментами и другими необходимыми вещами), войлоки и другие принадлежности для спанья, оружие и прочее размещались по бокам юрты, в середине которой устанавливался железный таган, и в нем зажигался аргал.

Аргал, за исключением ночи, горел постоянно и для приготовления чая или обеда, и для теплоты. Мало-помалу за деревянные клетки боков и под колья крыши подсовывалось то то, то другое, так что к вечеру, особенно после раздевания на ночь, весь потолок юрты увешивался сапогами, чулками, подвертками и тому подобными украшениями.

Утром, часа за два до рассвета, мы вставали, зажигали аргал и варили на нем кирпичный чай, который вместе с дзамбой служил нам завтраком. С рассветом начинались сборы в дальнейший путь. Юрта разбиралась и вьючилась вместе с другими вещами на верблюдов.

Все это занимало часа полтора. В дорогу мы выходили уже порядочно уставшими; между тем мороз стоит трескучий, да вдобавок к нему прямо навстречу дует сильный ветер. Сидеть на лошади невозможно от холода; идти пешком также тяжело, тем более что несешь на себе ружье, сумку и патронташ. Это все вместе составляет вьюк около 8 килограммов. На высоком нагорье, в разреженном воздухе каждый лишний килограмм убавляет немало сил.

Наше теплое одеяние за два года предшествовавших странствований так износилось, что все было покрыто заплатами и не могло достаточно защищать от холода; но лучшего взять было негде, мы волей-неволей должны были довольствоваться дырявыми полушубками и такими же теплыми панталонами. Сапог не стало вовсе, мы подшивали к старым голенищам куски шкуры с убитых яков и щеголяли в подобных ботинках во время самых сильных морозов.

Очень часто случалось, к полудню поднималась сильная буря и наполняла воздух тучами пыли и песка. Тогда идти было уже невозможно, и мы останавливались, сделав иногда переход километров в 10 или того менее. Но даже в благоприятном случае, когда погода была хороша, и тогда переход в 20 километров утомлял здесь сильнее, чем вдвое большее расстояние в местностях с меньшим поднятием над уровнем моря.

На месте остановки необходимо развьючить верблюдов и поставить юрту. Эта процедура опять занимает почти час времени. Потом нужно идти собирать аргал, рубить лед для воды и, усталому, голодному, ждать, пока наконец сварится чай. С жадностью ешь тогда отвратительное месиво из дзамбы с маслом и рад-радехонек, что хотя подобным кушаньем можно утолить свой голод.

После такого завтрака мы с товарищем обыкновенно идем на охоту, если только позволяет погода, или я пишу свои заметки, а казаки приготовляют обед. Для него снова рубится лед и замерзшее камнем мясо. То и другое кладется в чашу; в ней предварительно залепляются дырки кусочками сырой шкуры, смоченной дзамбой. Наша единственная посуда, чаша и чайник, от времени продырявились в нескольких местах, так что ежедневно приходилось заклеивать дырки. Впоследствии мы починили их более прочным образом, употребив несколько медных гильз от патронов Бердана.

Обед обыкновенно поспевал часам к шести или семи вечера и был самой роскошной трапезой. Теперь мы могли есть вдоволь мяса, но мы не всегда могли зажарить его или сварить.

Затем наступало самое тяжелое для нас время — долгая зимняя ночь. Казалось, после всех дневных трудов ее можно было бы провести спокойно и хорошенько отдохнуть, но далеко не так выходило на деле. Наша усталость обыкновенно переходила границы и являлась истомлением всего организма. При таком полуболезненном состоянии спокойный отдых невозможен. Притом вследствие сильной разреженности и сухости воздуха во время сна всегда являлось удушье, вроде тяжелого кошмара. Спать возможно только с самым высоким изголовьем или в полусидячем положении. Рот и губы очень сохли.

Прибавьте к этому: наша постель состояла из одного войлока, насквозь пропитанного пылью и постланного прямо на мерзлую землю. В таком-то логовище и при сильном холоде, без огня в юрте мы должны были валяться по десять часов сряду, не имея возможности спокойно заснуть и хотя на это время позабыть трудность своего положения.

Дни, посвященные охоте, проходили более отрадным образом. К сожалению, морозы и частые бури сильно затрудняли охоту, а иногда делали ее совершенно невозможной. Холод заставлял охотиться в наушниках, рукавицах, кухлянках или полушубках. Все это сильно затрудняло свободное движение. От действия встречного ветра глаза постоянно были полны слез, а это, конечно, чрезвычайно портило меткость и быстроту выстрела. Руки иногда так мерзли, что даже в скорострельный штуцер трудно было вложить патрон, не отогрев предварительно окоченевших пальцев.

Два зимних месяца, декабрь и январь, проведенные на нагорье Северного Тибета, характеризовались морозами, бесснежьем и сильными бурями; по ночам морозы стояли без перерыва, достигая до 31 °C. Только изредка в облачную погоду холод спадал до 12 °C. Впрочем, после восхода солнца температура повышалась всегда быстро, и четыре раза термометр в полдень поднимался даже выше нуля.

Пыльные бури были очень часто, притом исключительно с запада или северо-запада. Они всегда случались днем и обыкновенно начинались умеренным ветром, который мало-помалу усиливался, к полдню достигал страшной напряженности и дул таким образом до заката солнца. Мало-помалу небо начинало сереть от поднятой в воздух пыли, она густела все более и более; солнце, тускло светившее, как сквозь дым, делалось совсем невидным.

Наступало что-то похожее на сумерки. На расстоянии нескольких сот шагов не было видно даже высоких гор. Пыль, песок и мелкие камешки неслись в воздухе грядами, словно снег в сильную метель.

Против ветра невозможно было открыть глаза или перевести дух, тем более что воздух вследствие мелкой пыли делался чрезвычайно тяжелым для дыхания. Даже верблюды, отпущенные на покормку, несмотря на голод, тотчас же ложились на землю. Однако термометр во время бури чаще показывал лишь немного ниже нуля, а иногда даже поднимался выше точки замерзания. Это явление можно объяснить тем, что пыль и песок, нагретые солнцем, в свою очередь нагревали атмосферу, проносясь в ней с силой урагана.

К закату солнца буря обыкновенно стихала вдруг, отрывисто, но пыль продолжала стоять в воздухе.

Перейдя через невысокий хребет Баян-Хара-Ула, мы достигли наконец 10 января 1873 года берегов Янцзыцзяна, или Голубой реки (монголы звали ее в верхнем течении Мур-Усу, а тангуты — Дичю). Река вытекает из гор Танла и, пройдя по высокому нагорью Северного Тибета, стремится в пределы собственно Китая, где вскоре принимает исполинские размеры.

Берега Голубой реки были пределом наших странствований во Внутренней Азии. Хотя до Лхасы оставалось только двадцать семь дней пути, то есть около 850 километров, но попасть туда нам было невозможно. Страшные трудности тибетской пустыни так истомили вьючных животных, что из одиннадцати верблюдов трое издохли, а остальные едва волочили ноги; истощились и наши материальные средства, а впереди лежали целые тысячи километров пути.

Мы решили идти обратно на Кукунор, провести там весну, а потом двинуться на Алашань по старой, знакомой дороге. Хотя такой возврат был решен гораздо ранее, но все-таки мы с грустью покинули берега Янцзыцзяна, зная, что не природа и не люди, а один только недостаток средств помешал нам пробраться до столицы Тибета.

В первой трети февраля мы закончили странствования по пустыням Северного Тибета и вернулись в равнины Цайдама.

Весна в Цайдаме наступает вообще очень рано, но в то же время характеризуется большими контрастами континентального климата: в половине февраля ночные морозы доходили еще до 20 °C, между тем как днем термометр показывал иногда +13 °C в тени. На солнечном пригреве лед везде таял, и 10 февраля явились первые прилетные птицы, но не прерывавшиеся ночные холодные ветры сильно задерживали дальнейший ход весенней жизни. В начале марта мы пришли на берега Кукунора и встретили здесь еще меньшее пробуждение природы, чем в Цайдаме чуть не целым месяцем раньше: озеро оказалось сплошь замерзшим; пролетных птиц было меньше, чем в Цайдаме.

Мы решили пробыть на берегах Кукунора до половины апреля, чтобы наблюдать пролет птиц, и выбрали для стоянки устье Бухайн-Гола; здесь поставили свою юрту возле небольшого болота, вблизи реки и берега самого озера. Окрестности представляли степь, поросшую хорошей травой; она доставляла корм нашим лошадям и верблюдам.

Кукунор теперь представлял иную картину, чем прошедшей осенью. Ослепительно белая ледяная поверхность заменила темно-голубой цвет его соленых вод; словно исполинское зеркало, лежало скованное озеро в темной рамке окрестных гор и степей. Ни полыней, ни торосов не было видно на громадной ледяной площади, гладкой как пол и лишь немного засыпанной снегом; там же, где лед не был накрыт такой скатертью, он блестел на солнце прихотливыми переливами и обманчиво представлял издали незамерзшую воду.

Береговые степи отливали желтоватым цветом иссохшей травы, часто совершенно выбитой хуланами, дзеренами и тангутским скотом. Однообразие общей картины нарушалось только миражами, которые являлись очень часто и иногда бывали так сильны, что на большие расстояния трудно было стрелять из штуцера в дзеренов или хуланов — звери казались плавающими в воздухе и вдвое большего роста.

Мы начали каждодневные экскурсии по берегу Кукунора и по Бухайн-Голу. Но увы! День за днем проходил в напрасном ожидании дружного прилета птиц: они появлялись в самом ограниченном числе видов и в скудном количестве экземпляров.

Вообще весна на этом озере не оправдала наших ожиданий, и мы не нашли здесь того количества птиц, какое встретили два года тому назад на озере Далайнор. Поэтому мы покинули 1 апреля свою стоянку и направились в Чейбсен по той же дороге, по которой шли осенью.

С первым шагом в горы Ганьсу климат и природа изменились чрезвычайно резко. Сухость воздуха заменилась ежедневным снегом, а почва, как и прошедшей осенью, была пропитана водой, словно губка.

15 апреля прибыли мы в Чейбсен, а оттуда направились в горы Ганьсу, где занимались охотничьими экскурсиями. В конце мая мы распрощались с горной областью Ганьсу, испытав на самый последок суровость и непостоянство ее климата. Тем не менее пребывание в этой стране было лучшим временем нашей экспедиции по тому обилию научной добычи, какое нашли мы здесь и в растительном и животном мире.

В конце мая мы вышли из горной области Ганьсу и очутились у порога Алашаньской пустыни; пятнадцать дней употребили на переход от Даджина до города Диньюаньин.

По предположенному заранее плану мы должны были направиться из Диньюаньина прямо на Ургу срединою Гоби. Этот путь еще не был пройден ни одним европейцем и, конечно, представлял большой интерес в научном отношении. Но прежде чем пуститься вновь в пустыню, мы решили немного отдохнуть и одновременно исследовать более подробно Алашаньские горы. Мы провели здесь три недели, и результатом исследования оказалось, что эти горы вообще небогаты как растительностью, так и фауной.

Утром 14 июля мы двинулись в путь. Опять начался для нас длинный ряд трудных дней.

Всего более приходилось терпеть от июльской жары, доходившей в полдень до +45 °C в тени да и ночью никогда не падавшей ниже +23,5 °C. Утром, лишь только солнце показывалось из-за горизонта, как уже начинало жечь невыносимо. Днем жара обдавала со всех сторон — сверху от солнца, снизу от раскаленной почвы. Если поднимался ветер, то он не прохлаждал атмосферу, а, наоборот, взбалтывая нижний раскаленный слой воздуха, еще более усиливал жар. На небе в такие дни не было видно ни одного облачка, да и само оно казалось какого-то грязного цвета.

Наше путешествие началось теперь не совсем благополучно. На шестой день по выходе из Диньюаньина мы лишились своего неизменного друга Фауста, да и сами едва не погибли в песках.

Утром 19 июля мы вышли от озера Джаратай-Дабасу и направились к хребту Хан-Ула. По словам проводника, переход предстоял в 25 километров, но по пути должны были встретиться два колодца, километрах в восьми один от другого.

Пройдя такое расстояние, мы действительно нашли первый колодец, где напоили своих верблюдов и двинулись дальше, в полной надежде встретить еще через восемь километров другой колодец и остановиться возле него, так как жара становилась невыносимой, а еще не было семи часов утра. Уверенность найти второй колодец была так велика, что наши казаки предлагали вылить из бочонков запасную воду, чтобы не возить ее даром, но я, к счастью, не велел этого делать.

Пройдя километров десять, мы не встретили колодца; тогда проводник объявил, что мы зашли в сторону, и поехал на ближайшие песчаные холмы осмотреть с них окрестности. Немного спустя монгол подал нам знак следовать туда же; когда мы пришли, он начал уверять, что, правда, мы пропустили второй колодец, но до третьего, где первоначально предполагалась наша ночевка, не более 5–6 километров.

Мы пошли в указанном направлении. Между тем время подвигалось к полудню, и жара становилась невыносимой. Страшно трудно было идти нашим животным, особенно собакам, которые должны были бежать по почве, раскаленной до +63 °C. Видя муки наших верных псов, мы несколько раз останавливались, поили их, мочили им головы. Наконец воды осталось меньше полуведра. И ее нужно было беречь на самый критический случай.

— Далеко ли до колодца? — много раз спрашивали мы у проводника и всегда получали ответ, что близко, за тем или другим песчаным холмиком.

Так прошли мы 10 километров, а воды нет как нет. Между тем наш бедный Фауст, не получая больше питья, начал ложиться и выть, давая тем знать, что он истомился окончательно. Тогда я решил послать вперед к колодцу своего товарища и монгола-проводника. Вместе с ними был отправлен Фауст, который уже не мог бежать, а потому я велел монголу взять его к себе на верблюда.

Проводник не переставал уверять, что до воды близко, но когда, отъехав километра 2 от каравана, он указал моему товарищу с вершины холма место колодца, то оказалось, что до него еще добрых 5 километров. Судьба нашего Фауста была решена; с ним начали делаться припадки, а между тем доехать скоро до колодца не было возможности, и до каравана было также неблизко, чтобы взять хотя стакан воды. Тогда мой товарищ остановился подождать нас, а между тем Фауста положили под куст зака, сделав покрышку из седельного войлока. Бедная собака теряла чувства с каждой минутой, наконец завыла, зевнула раза два-три и издохла.

Положив на вьюк труп несчастного Фауста, мы двинулись дальше, не уверенные в том, есть колодец или нет в том месте, на которое указывал проводник, обманувший нас уже несколько раз сряду. Положение наше в это время было действительно страшное. Воды оставалось не больше нескольких стаканов; мы брали в рот по одному глотку, чтобы хотя немного промочить засохший язык; все тело горело как в огне; голова кружилась чуть не до обморока.

Я ухватился за последнее средство. Велел одному казаку взять котелок и вместе с проводником скакать к колодцу.

Быстро скрылись в пыли, наполнявшей воздух, посланные вперед за водой, а мы брели по их следу в томительном ожидании решения своей участи. Наконец через полчаса показался казак, скачущий обратно, но что он вез нам: весть о спасении или о гибели? Пришпорив своих лошадей, которые уже едва волокли ноги, мы поехали навстречу казаку и с радостью, доступной человеку, бывшему на волосок от смерти, но теперь спасенному, услышали, что колодец действительно есть, и получили котелок свежей воды.

Напившись и намочив головы, мы пошли в указанном направлении и вскоре достигли колодца Боро-Сонджи. Это уже было в два часа пополудни; по страшной жаре мы шли девять часов сряду и сделали 36 километров.

Развьючив верблюдов, я отправил казака с монголом за брошенным по дороге вьюком; возле него осталась другая наша монгольская собака, сопутствовавшая нам уже почти два года. Улегшись под брошенным вьюком, она осталась жива и, освежившись привезенной водой, возвратилась к стоянке вместе с посланными людьми.

Несмотря на все истомление, физическое и нравственное, мы были так огорчены смертью Фауста, что ничего не могли есть и почти не спали целую ночь. Утром следующего дня мы выкопали небольшую могилу и похоронили в ней своего верного друга. Отдавая ему последний долг, мы с товарищем плакали, как дети. Фауст был нашим другом в полном смысле слова. Много раз, в тяжелые минуты различных невзгод, мы ласкали его, играли с ним и наполовину забывали свое горе. Почти три года этот верный пес служил нам, и его не сокрушили ни морозы и бури Тибета, ни дожди и снега Ганьсу, ни трудности дальних хождений по целым тысячам километров. Наконец его убил палящий зной Алашаньской пустыни, и как назло всего за два месяца до окончания экспедиции.

Мы избрали прямое направление к северу и, перейдя через западные отроги Хара-Нарин-Ула, вступили в землю уротов, которая небольшим клином вдается между Алашанем и Халхой. Мы прошли через хребет Хурху, который в пройденном нами направлении составляет северную границу наиболее дикой и пустынной части Гоби. К северу от Хурху характер пустыни довольно значительно изменяется: вместо голых сыпучих песков — глинистая почва, засыпанная то мелкой, то более крупной галькой.

Мы усиленными переходами следовали теперь к Урге; уже не месяцами, даже не неделями, а только днями считали мы близость желанной минуты.

Наконец 5 сентября мы явились в Ургу. Не берусь описывать впечатления, когда мы впервые услышали родную речь, увидали родные лица. С жадностью мы расспрашивали о том, что делается в мире, читали полученные письма и, как дети, не знали границ своей радости.

Отдохнув целую неделю в Урге, мы поехали отсюда в Кяхту, куда и прибыли 19 сентября 1873 года.

Путешествие наше кончилось! Его успех превзошел даже те надежды, которые мы имели, переступая в первый раз границу Монголии. Тогда впереди нас лежало будущее, которое нельзя было предугадать; теперь же, мысленно пробегая все пережитое прошлое, все невзгоды трудного странствования, мы невольно удивлялись тому счастью, которое везде сопутствовало нам. Будучи нищими в материальном отношении, мы только рядом постоянных удач обеспечивали успех своего дела. Много раз оно висело на волоске, но счастливая судьба выручала нас и дала возможность совершить посильное исследование наименее известных и наиболее недоступных стран Внутренней Азии.

Мое второе путешествие в Центральную Азию закончилось исследованием Лобнора и Западной Джунгарии. Болезнь в результате чрезмерного напряжения сил, различных лишений и неблагоприятных климатических условий заставила меня отказаться от намерения пройти из Кульджи в Тибет через Хами, и в конце 1877 года я возвратился в наш пограничный пост Зайсан. Здесь в течение трех месяцев мое здоровье достаточно восстановилось. Можно было выступать, но неожиданно пришло распоряжение отложить экспедицию ввиду серьезных осложнений в отношениях между Россией и Китаем. Пришлось ждать. Только в начале 1879 года удалось начать работу по организации экспедиции.

Я наметил целью своего путешествия далекий, малоизвестный Тибет и избрал направление из Зайсана через Хами, Сачжоу и Цайдам — по местностям, которые сами по себе представляли высокий научный интерес.

Ближайшими помощниками у меня были Ф. Л. Эклон, сопутствовавший мне на Лобнор, и В. И. Роборовский, впервые отправлявшийся в Азию.

Эклону было поручено заведование всеми коллекциями. Роборовский же рисовал и собирал гербарий. Кроме того, в состав экспедиции входили три солдата и пять казаков. Среди них Дондок Иринчинов, мой неизменный спутник во всех трех путешествиях в Центральной Азии. Еще с нами были препаратор Коломейцев и переводчик с тюркского и китайского языков Абдул Юсупов. Таким образом, экспедиция состояла из тринадцати человек.

В конце февраля 1879 года мы все собрались в посту Зайсан. Продовольственные запасы составляли предмет первостепенной важности. У нас, как и в караванах туземцев, они состояли из трех главных предметов: баранов, кирпичного чая и дзамбы, то есть поджаренной ячменной или пшеничной муки. Сверх того, взяли 110 килограммов сахару, 15 килограммов сухих прессованных овощей, по ящику коньяку и хересу и два ведра спирта для коллекций.

Наша кухонная посуда состояла из большой медной чаши, в которой варились суп и чай, медного котелка, двух небольших, также медных чайников, кастрюли, сковороды, железной миски и двух железных ведер для черпания воды. Запас последней летом мы всегда возили в двух плоских деревянных бочонках, вмещавших по девять ведер.

У каждого из нас была деревянная чашка, в которую попеременно наливали то суп, то чай. Складные ножи служили для разрезывания мяса, а пальцы рук заменяли вилки. Ложки имелись вначале, но потом поломались и растерялись и были заменены самодельными деревянными лопаточками.

Один из казаков назначался поочередно на месяц поваром — умение готовить в расчет не принималось, тем более что наш обед и ужин всегда состояли из одного и того же бараньего супа с приложением жареной или вареной дичины, если ее удавалось добыть на охоте. Продовольствовались мы вместе с казаками из общей чаши, одной и той же пищей.

На случай заболевания была взята небольшая аптека. Но так как никто из нас не знал медицины, то в дороге мы не прибегали ни к каким другим средствам, кроме хины и желудочных капель, да притом и не заболевали серьезно.

Боевое и охотничье снаряжение экспедиции было вполне удовлетворительное. Каждый из нас имел винтовку Бердана за плечами и два револьвера Смита и Бессона у седла; за поясом — штык к винтовке и два небольших патронташа с двадцатью патронами в каждом. Охотничьих ружей имелось семь. К ним было взято 50 килограммов пороха и 200 килограммов дроби.

Для научных работ имелись: два хронометра, небольшой универсальный инструмент для определения географических широт, барометр с запасными трубками и ртутью, три буссоли^[17] несколько компасов, шесть термометров Цельсия, гипсометр^[18] и психрометр^[19].

Сверх того, сделаны запасы материалов для препарировки зверей и птиц. Для сбора рыб и пресмыкающихся были уложены в особый ящик с гнездами стеклянные квадратные банки с притертыми пробками, наливались они спиртом. Впоследствии его заменяли китайской водкой. Для гербария запасено полторы тысячи листов пропускной бумаги; ее, впрочем, не хватило на два летних сбора, и пришлось добавить весьма плохой китайской бумаги.

Во время самого пути мы, как и казаки, носили ситцевое белье, летом — парусиновые блузы и панталоны, зимой — панталоны суконные или теплые, из бараньего меха, и полушубки. Обувью служили охотничьи сапоги. Постелью всем нам служили войлоки, постилавшиеся на землю; в изголовьях клались кожаные подушки. Летом покрывались байковыми одеялами, зимой — теплыми одеялами из бараньих шкур.

Наше походное жилище — две парусинные, монгольского образца палатки. Впоследствии зимой в Тибете одна из таких палаток была заменена войлочной юртой.

Наконец, чтобы довершить перечисление нашего экспедиционного багажа, скажу, что в нем находилось еще 160 килограммов серебра, купленного в Семипалатинске, в больших и маленьких слитках. Серебро это, принимаемое на вес, заменяет собою ценную монету на всем обширном пространстве Китайской империи.

Как ни старались мы ограничиться в своих запасах только самым необходимым, и притом в умеренном количестве, все-таки наш багаж с укупоркой весил более 3 тонн. Все это было распределено на сорок шесть вьюков; ими предполагалось завьючить двадцать три верблюда.

Ни на каких других животных, кроме верблюдов, нельзя пройти по местностям, которые иногда представляют на протяжении сотен километров бесплодную пустыню. В этой пустыне, на своей родине, верблюд действительно представляет собою для путешественника самую надежную движущую силу, пожалуй, даже более удобную, чем сила любой машины. Для машины необходимы вода и топливо, не говоря уже о других приспособлениях, верблюд же разыщет себе корм в самой бесплодной местности и обойдется без воды в течение нескольких суток.

Нашему выступлению в путь мешала поздняя весна. До половины марта не показывалось даже проталин. Наконец потеплело, снег быстро начал таять, и мы могли двинуться в путь. Он был избран мимо озера Улюнгур через город Булун-Тохой и вверх по реке Урунгу, а отсюда прямо на города Баркуль и Хами. Этим мы выгадывали себе несколько сот километров движения вдоль реки и проходили по неизвестной местности между Алтаем и Тянь-Шанем.

Проводником на первое время взят был нами киргиз Мирзаш Алдиааров. Мирзаш отлично знал прилегающую к нашей границе западную часть Джунгарии, где много лет занимался барантою, то есть воровством лошадей. Как известно, подобный промысел нисколько не презирается у киргизов; наоборот, искусный барантач считается удальцом, заслуживающим удивления и похвалы. Мирзаш своими подвигами снискал себе даже почетное прозвище батырь, то есть богатырь. Этот богатырь сам сознавался нам, что в продолжение своей жизни (ему тогда было пятьдесят три года) украл более тысячи лошадей; неоднократно бывал в самом трудном положении, но обыкновенно выпутывался из беды. Впрочем, большой шрам на лбу, нанесенный топором хозяина украденной лошади, ясно свидетельствовал, что не всегда благополучно проходили нашему герою его воровские похождения. Как проводник, Мирзаш был очень полезен; только необходимо было держать его, как говорится, в ежовых рукавицах.

На восходе солнца 21 марта караван наш был готов к выступлению. Длинной вереницей вытянулись завьюченные верблюды, привязанные один к другому и разделенные для удобства движения на три эшелона. Казаки восседали также на верблюдах. Остальные члены экспедиции ехали верхом на лошадях. Каждый эшелон сопровождали два казака, один из них вел передового верблюда, а другой подгонял самого заднего. Впереди всего каравана ехал я с Эклоном, проводником и иногда одним из казаков. Роборовский следовал в арьергарде, где также находились переводчик Абдул Юсупов, препаратор Коломейцев и остальные казаки. Здесь же, под присмотром казака, то шагом, то рысью, не забывая о покормке, двигалось небольшое стадо баранов, предназначенных для еды.

Наконец, волонтерами (добровольцами) из Зайсана с нами отправились несколько собак.

Выстроившись по дороге, караван остановился.

Я объехал его и велел двигаться.

Итак, мне опять пришлось идти в глубь азиатских пустынь! Опять передо мною раскрывался совершенно иной мир, ни в чем не похожий на нашу Европу. Да, природа Центральной Азии действительно иная! Оригинальная и дикая, она почти везде является враждебною для цивилизованной жизни. Но кочевник свободно обитает в этих местах и не страшится пустыни; наоборот, она его кормилица и защитница. И, по всему вероятию, люди живут здесь с незапамятных времен, так как пастушеская жизнь, не требующая особого напряжения ни физических, ни умственных сил, конечно, была всего пригоднее для младенчествующего человечества…

Сменялись народы пустыни, вытесняя один другого; сменялась их религия, но самый быт кочевников оставался неизменяемым. И надолго останется такою большая часть Центральной Азии! Природа пустыни едва ли будет вполне побеждена даже при помощи науки. Конечно, со временем местности, пригодные для культуры, оседло населятся и артезианские колодцы отнимут еще несколько клочков у пустыни. Быть может, ее прорежет железная дорога, хотя бы сибирско-китайская. Вообще район кочевой жизни в будущем значительно сократится, но все-таки бóльшая часть Центральной Азии останется пустынею навсегда.

Стада домашнего скота, антилопы, хуланы, а на Тибетском нагорье дикие яки еще долго-долго будут бродить по пустыням Центральной Азии…

Выступив из Зайсана, мы сделали первый переход в 26 километров до небольшого и весьма бедного казачьего селения Кендерлык, за которым невдалеке проходила государственная наша граница с Китаем. От Кендерлыка колесная дорога ведет через урочище Май-Хабцагай, Улюнгур и дальше в город Булун-Тохой.

26 марта нас угостило таким снежным бураном, какой в пору было видеть лишь в глубокую зиму. При сильнейшей буре с запада и морозе в 9 °C снег, разбиваемый в мелкую пыль, залеплял глаза, а ветер сшибал с ног. Едва-едва мы могли добраться до места ночлега и поставить свои палатки. К утру снег сплошь покрыл землю и грянул мороз в 16 °C; зима явилась настоящая, по крайней мере на этот день. Впрочем, в Центральной Азии подобные сюрпризы весной довольно обыкновенны.

Местность по пути от Зайсана до озера Улюнгур довольно рельефно обрисована. На юге высокой стеной стоит хребет Саур, достигающий в вечноснеговой группе Мустау 3700 метров высоты над уровнем моря. На севере вдали виден Алтай. Между этими хребтами расстилается обширная долина Черного Иртыша, изобилующая вблизи реки бугристыми сыпучими песками. На восток от снеговой группы хребет Саур начинает быстро понижаться и с поворотом к северо-востоку под именем Кара-Адыр небольшими возвышениями заканчивается возле западного берега озера Улюнгур.

Это озеро, по берегам которого в 1253 году проходил монах Рубруквис, посланный французским королем Людовиком IX к великому хану монголов в Каракорум, имеет около 140 километров в окружности и лежит, по моему барометрическому определению, на высоте 480 метров. С востока оно принимает довольно большую реку Урунгу, стока не имеет вовсе.

Вода в озере светлая, лишь слегка солоноватая, вполне пригодная для питья. На восточном берегу, особенно при устье реки Урунгу, — болота, покрытые высоким густым тростником. Болота, мешаясь с песчаными буграми и солончаками, тянутся к юго-востоку на 15 километров до другого, несравненно меньшего озера Ваганор. Когда-то это озеро было частью теперешнего Улюнгура, но, отделившись от него в замкнутый резервуар, сделалось соленым.

Мы пришли на Улюнгур 31 марта. Озеро еще сплошь было покрыто льдом, хотя уже непрочным. Сверх ожидания, пролетных птиц, даже водяных, оказалось немного, хотя валовой пролет уток начался близ Зайсана еще в половине марта. На Улюнгуре же мы встретили валовой пролет только лебедей, обыкновенно стадами в несколько сот экземпляров.

Мы прошли по западному и южному берегам Улюнгура и направились к реке Урунгу, которая является единственной рекой, принимаемой Улюнгуром. Истоки Урунгу лежат в Южном Алтае. Длина ее около 500 километров. В среднем и нижнем течении Урунгу проходит по северной окраине Джунгарской пустыни и не имеет ни одного хотя бы маленького притока. Хотя, конечно, лесные и кустарниковые заросли по Урунгу производили отрадное впечатление сравнительно с дикостью и бесплодием окрестной пустыни, но все-таки в этих рощах весенняя жизнь проявлялась далеко не в том изобилии и прелести, какие мы привыкли встречать в это время в лесах наших стран. Певчих птиц было немного, да и те не могли вдоволь петь при частых и сильных северо-западных ветрах, господствовавших здесь в апреле. Растительная жизнь развивалась также туго, несмотря на перепадавшую сильную жару. Вообще всюду заметно было, что только благодаря влаге, приносимой рекою, на узком пространстве ее берегов приютилась небогатая органическая жизнь среди мертвого царства окрестной пустыни.

Эта пустыня залегала по обе стороны реки — к северу до Алтая, к югу до Тянь-Шаня. Поблизости от берегов Урунгу она носит один и тот же характер: то раскидывается необозримой гладью, то волнуется пологими увалами; лишь далее, вверх по реке, в ее среднем течении, начинают появляться невысокие глинистые горки и каменистые холмы. Почва пустыни почти везде усыпана острым щебнем и нередко прорезана оврагами с сухими в них руслами дождевых потоков. Из растений только кое-где торчит уродливый кустик саксаула или бударганы. Впрочем, весною растительная жизнь, правда очень бедная, пробуждается даже и в пустыне: по каменистым скатам холмов тогда нередко встречаются ревень и дикий лук. В пологих ложбинах, где более задерживается влаги, цветут молочай и тюльпаны; но и весенние травы встречаются лишь врассыпную или небольшими кучками и нисколько не изменяют однообразного грязно-серо-желтого фона пустыни. Общий пейзаж здесь одинаков как весной, летом, так и поздней осенью, пока не выпадет снег. Только крайности климата отмечают собою времена года: страшные зимние морозы заменяются страшной летней жарой, и подобный переход весной делается быстро, почти без промежутка. Да, много нужно жизненной энергии, чтобы в таком климате и на такой почве не погибнуть окончательно даже той злосчастной растительности, которая развивается в пустыне весной на несколько недель. Недаром многие здешние травы до того упорны в сохранении влаги, что их очень трудно высушить для гербария.

Бедна растительность пустыни; еще беднее ее животная жизнь. Даже весной здесь, пройдя целый десяток километров, только кое-где встретишь маленькую ящерицу, окрашенную как раз под цвет почвы, или непоседливого чекана. Иногда плавно пролетит коршун, высматривая добычу. Мертво, тихо кругом днем и ночью. Только частые бури завывают на безграничных равнинах и еще более дополняют картину здешних местностей…

В пространстве между Алтаем на севере и Тянь-Шанем на юге расстилается обширная пустыня, для которой по общему имени этой части Центральной Азии может быть приурочено название пустыни Джунгарской. На западе она резко ограничивается Сауром и горными хребтами, которые тянутся от Тарабагатая к Тянь-Шаню. На востоке пустыня непосредственно соединяется со степями и пустынями Центральной Азии, известными под общим именем Гоби. Эта связь существовала и в те далекие времена, когда вся площадь нынешней Гоби была покрыта морем. Тогда пустыня Джунгарская представляла собою огромный залив этого моря, сообщавшийся, в свою очередь, с другим обширным морем — Арало-Каспийским. Но в позднейшую, геологическую эпоху внутреннее азиатское море высохло, взамен же явились или маловодные степи, или бесплодные пустыни. Джунгарское море превратилось также в пустыню, притом в одну из самых диких и неприветливых во всей Центральной Азии.

Поверхность пустыни, особенно на севере и западе, представляет, в общем, обширную волнистую равнину.

В северной и восточной частях пустыни почва состоит из острого щебня и гравия — продуктов разложения местных горных пород. На западе же и особенно на северо-западе преобладают залежи лёссовой глины, на юге раскидываются сыпучие пески, которые в окрестностях озера Аярнор мешаются с мелкими солеными озерками и обширными солончаками.

Орошение Джунгарской пустыни крайне бедное, да и то только на окраинах. Внутри пустыни очень редки даже ключи, и они большей частью соленые. Еще реже колодцы. Только во время случайных летних ливней или весной, при быстром таянии снегов, образуются кратковременные потоки, вырывающие себе глубокие русла и разливающиеся иногда небольшими озерами на глинистых площадях.

По климату Джунгарская пустыня не отличается от всей Гоби вообще. Как там, так и здесь огромная сухость воздуха при малом количестве атмосферных осадков в течение всего года; резкие контрасты летнего жара и зимнего холода; наконец, обилие бурь, особенно весной. Но в то же время Джунгарская пустыня находится под более близким влиянием Сибири и потому, вероятно, обильнее осадками, чем средние части Гоби под одной с ней широтой.

Самая характерная черта весеннего климата Джунгарии, как и всей Центральной Азии, от Сибири до Гималаев, частые и сильные бури. Они приходят почти исключительно с запада или северо-запада. Зимой бури также обыкновенны, но редки летом и особенно осенью.

Появление бурь наблюдается исключительно днем, в определенные часы, в одинаковом направлении.

Правильная смена воздушных течений и атмосферных осадков, словом, область муссонов, захватывает огромное пространство Восточной Азии, от Южной Кохинхины до северных частей Охотского моря. Вне влияния муссонов остаются нагорье Тибета и почти вся Гоби. Причина решительного преобладания западных и северо-западных ветров, мне кажется, местная и заключается в разности температур всех выдающихся предметов пустыни на стороне, освещенной солнцем, и теневой. В разреженном воздухе высоких плоскогорий охлаждение ночью происходит очень быстро. Восточная сторона каждого предмета быстро нагревается, а на западной, теневой, остается все еще низкая ночная температура, отсюда в тысяче тысяч пунктов является стремление воздуха уравновеситься, и образуется ветер. Раз возникнув, ветер не имеет препятствий на безграничных равнинах пустыни и, постоянно усиливаясь, скоро обращается в бурю.

Растительностью Джунгарская пустыня очень бедна и мало отличается от наиболее бесплодных частей Гоби. Деревьев нигде нет; встречается только ряд кустарников. Из них особенно замечательны саксаул и дырисун.

Животное царство пустыни так же бедно, как и ее флора. Млекопитающих мы нашли двадцать семь видов (кроме домашних): харасульта, дикий верблюд, кулан, дикая лошадь и другие. Птиц найдено около ста шестидесяти видов, считая пролетных, гнездящихся и оседлых.

Дикая лошадь, единственный экземпляр которой находится в Музее Академии наук, недавно описана зоологом И. С. Поляковым и названа моим именем — лошадь Пржевальского.

Новооткрытый вид, по исследованию Полякова, представляет промежуточную форму между ослом и лошадью домашней. Весьма вероятно, что дикая лошадь представляет собою уцелевшего еще родоначальника некоторых пород домашней лошади, которая много уклонилась от первоначального типа под влиянием давнишнего приручения человеком.

По своей наружности эта лошадь роста небольшого, голова сравнительно велика, с ушами более короткими, чем у ослов. Грива у нее короткая, прямостоящая, темно-бурого цвета, без челки; спинного ремня нет; хвост на верхней половине мохнатый, но без длинных волос и только в нижней половине покрыт черными, длинными, как у домашних лошадей, волосами. Цвет туловища чалый, на нижних частях тела почти белый, голова рыжеватая, конец морды белый; шерсть довольно длинная, слегка волнистая; ноги сравнительно толстые. Передние ноги снаружи в верхней половине беловатые, над коленями рыжеватые, задние беловатые, возле копыт черные. Копыта круглые и довольно широкие.

Лошадь эта (киргизы зовут ее кэртаг, а монголы — такэ) обитает в самых диких частях пустыни, очень осторожна, одарена превосходным обонянием, слухом и зрением.

Мне лично удалось встретить только два стада диких лошадей. К одному из стад можно было подкрасться на меткий выстрел, но звери почуяли охотника по ветру по крайней мере за километр и пустились на уход.

Простояв четыре дня на озере Гашуннор, мы направились прямым путем к городу Баркуль. 2 мая мы выступили в путь и в тот же день оставили позади себя Южный Алтай. Впереди нас раскинулась необозримая равнина, ограниченная на юге довольно высоким хребтом Байтык.

18 мая наш караван вышел в обширную равнину и расположился бивуаком в 20 километрах от города Баркуль.

Настоящую главу начнем с рассказа о нашей обыденной жизни во время путешествия.

Как ни разнообразна, по-видимому, ежедневно почти изменяющаяся обстановка путешественника во время его движения с караваном, но все-таки, несмотря на частую новизну в том или другом отношении, на постоянную смену впечатлений, общее течение жизни принимает однообразный характер.

Перенеситесь теперь, читатель, мысленно в центральноазиатскую пустыню к нашему бивуаку и проведите с нами одни сутки — тогда вы будете иметь полное понятие о нашей походной жизни во все время путешествия.

…Ночь. Караван наш приютился возле небольшого ключа в пустыне. Две палатки стоят невдалеке друг от друга; между ними помещается вьючной багаж, возле которого попарно спят казаки. Впереди уложены верблюды и привязана кучка баранов; несколько в стороне наарканены верховые лошади. Утомившись днем, все отдыхают. Только изредка всхрапнет лошадь, тяжело вздохнет верблюд или бредит сонный человек.

В сухой, прозрачной атмосфере ярко, словно алмазы, мерцают бесчисленные звезды; созвездия резко бросаются в глаза; Млечный Путь отливает фосфористым светом; там и здесь промелькнет по нему падучая звезда и исчезнет бесследно… А кругом — дикая необъятная пустыня. Ни один звук не нарушает там ночной тишины. Словно в этих сыпучих песках и в этих безграничных равнинах нет ни одного живого существа…

Но вот забрезжила заря на востоке. Встает дежурный казак и прежде всего вешает в стороне на железном треножнике термометр, затем разводит огонь и варит чай. Когда он готов, встают и другие казаки, поднимаемся и мы. В прохладной утренней атмосфере сначала немного пробирает дрожь, но чашка горячего чая хорошо и быстро согревает. Завтрак же, обыкновенно в виде оставшегося с вечера куска вареной баранины или уцелевшей лепешки, тщательно прячется в карман на дорогу; но казаки теперь наедаются дзамбы с чаем, зная, что следующая еда будет только на следующем бивуаке.

Затем начинается седлание верховых лошадей и вьючение верблюдов.

Караван выстраивается и двигается в путь. Выходим мы обыкновенно на восходе солнца. В среднем переход занимает около 25 километров. Едем шагом вперемежку с пешим хождением. Нередко приходится слезать с лошади для засечек буссолью главного пути и важных боковых предметов. Вся съемка заносится сейчас же в небольшую записную книжечку; ее постоянно имеешь в кармане и отмечаешь все наиболее интересное и важное — ввиду самого предмета. По приходе на бивуак из таких заметок составляется дневник, записывается, что нужно, в отделах специальных исследований, а съемка переносится на чистый планшет.

Дорогой мы также собираем для коллекций растения, ловим ящериц, а иногда и змей, стреляем в попадающихся зверей и птиц; все это делается мимоходом: долго медлить нельзя.

Первый десяток километров пути всегда проходит как-то незаметно, но на втором десятке, особенно к его концу, начинает уже чувствоваться небольшая усталость, тем более что в это время обыкновенно наступает жара или поднимается буря. Разговоры в караване также смолкают; даже верблюды и лошади идут лениво, апатично.

Вот наконец показывается вдали желанное место — колодец или ключ; возле него иногда бродит монгольское стадо, ожидая водопоя. Оживляются тогда силы каравана: быстрее пойдут верблюды, вскачь побегут собаки к воде, рысью еду и я туда — выбирать место для бивуака. Дело это привычное, тем более что и выбирать в пустыне обыкновенно не из чего. Смотришь только, чтобы место остановки не было каменисто или не чересчур загрязнено скотом и чтобы поблизости нашлось хоть сколько-нибудь травы для наарканенных на ночь верховых лошадей.

Через несколько минут является к колодцу весь караван. В три ряда укладывают три эшелона вьючных верблюдов. Их быстро развьючивают. Затем отводят немного в сторону и связывают попарно, чтобы перед покормкою дать выстояться часа полтора или два. Тем же способом связываются и верховые лошади. Затем устанавливаются две палатки. Если жарко, то палатки покрываются сверху войлоком, а задняя их половина приподнимается, чтобы продувал ветерок.

В нашу палатку вносятся ружья, револьверы, постель, а также два ящика с дневниками, инструментами и другими ценными или необходимыми вещами. Все это раскладывается известным, раз определенным образом: постельный войлок расстилается посредине палатки меж двух вертикальных стоек, которые ее поддерживают; к задней из стоек, где у нас изголовье, складываются подушки и одеяла; в самой задней половине палатки, также на разостланном войлоке, оружие, охотничьи сумки, вынутые из ящиков дневники. Тут обыкновенно просушиваются и препарированные птицы; растения для гербария сушатся на войлоках вне палатки.

Пока устанавливается бивуак, казак, заведующий кухней, наскоро разводит огонь и варит чай.

Едва ли какой-нибудь гастроном ест с таким аппетитом разные тонкости европейской кухни, с каким мы пьем теперь кирпичный чай и едим дзамбу с маслом, а за неимением его — с бараньим салом. Растопленное сало издает противный запах сальных свечей, но путешественнику в азиатских пустынях необходимо оставить дома всякую брезгливость, иначе лучше не путешествовать. Цивилизованный комфорт, даже при больших материальных средствах, здесь невозможен: никакие деньги не переменят соленой воды пустыни на пресную, не уберегут от жары, морозов и пыльных бурь, от грязи, а иногда и паразитов. В самом себе должен искать путешественник сил для борьбы со всеми этими невзгодами.

Окончив чаепитие, утолив голод, все принимаются за работы. Одни казаки идут собирать аргал, другие возятся около верблюдов, третьи обдирают зарезанного на обед барана. В нашей палатке также все заняты: я перевожу на чистый планшет сегодняшнюю съемку и пишу на свежую память дневник, Роборовский рисует, Эклон и Коломейцев препарируют убитых дорогой птиц. В час пополудни делаем третье метеорологическое наблюдение^[21], а затем можно, в ожидании обеда, отдохнуть, если не слишком жарко.

Наконец обед готов. Он всегда один и тот же: суп из баранины с рисом или просом. Иногда казак-повар, желая устроить сюрприз, сделает лапшу из запасной пшеничной муки или напечет в золе лепешек из той же муки; случается, обыкновенно на дневках, сделать себе пирожков или сварить рисовую кашу. После удачной охоты обыкновенно жарится дичь.

Обед мы завершали чаем и потом отправлялись на экскурсии и на охоту.

Возвратившись перед закатом солнца к стойбищу, мы укладывали в листы пропускной бумаги собранные растения, клали в спирт пойманных ящериц или змей и наскоро обдирали убитых птиц, если случалось добыть более редкие экземпляры.

Наступают сумерки, и караванные животные пригоняются к бивуаку, здесь их поят; затем лошадей привязывают для покормки на длинных арканах; верблюдов вновь седлают и, уложив в два ряда, мордами друг к другу, привязывают бурундуками^[22] к общей веревке. На кухне разводится потухший очаг, и снова варится чай. Этим чаем с приложением дзамбы и жареной дичины или чаще оставшейся от обеда баранины мы ужинаем. Потом вывешивается для вечернего наблюдения термометр.

Наконец в нашей палатке зажигается стеариновая свечка, записываются по раз принятой форме метеорологические наблюдения — и день кончен.

После того как все улягутся, несколько времени еще слышатся разговоры и смех; но мало-помалу они стихают, и через полчаса все уже спят здоровым, крепким сном.

На дневках или при более продолжительных остановках в удобных для естественноисторических исследований местностях порядок нашей жизни несколько изменялся. Мы вставали с рассветом и, напившись чаю, отправлялись на экскурсии или на охоту и проводили так время до десяти часов утра; затем обедали, час или два отдыхали; потом каждый принимался за работу до вечера: обыкновенно окончательно укладывались препарированные птицы и высушенные растения, писались специальные заметки — вообще очищались все накопившиеся работы. Казаки занимались починкой одежды и обуви, верблюжьих седел и вьючных принадлежностей, иногда подковывали и расковывали лошадей или подшивали кожей протершиеся пятки верблюдов. Одним словом, в течение путешествия для всех нас вдоволь было работы.

Знаменитый с глубокой древности оазис Хами, или Комул, составляет крайний восточный пункт группы оазисов, которые тянутся вдоль северной и южной подошвы Тянь-Шаня. Такие же оазисы сопровождают западное подножие Памира и прерывчатой цепью являются вдоль Куэнь-Луня, Алтын-Тага и Нань-Шаня — словом, вдоль всей северной ограды Тибетского нагорья. Эти разбросанные уголки намечают собой в громадной центральноазиатской пустыне те места, где возможна оседлая, земледельческая жизнь, которая действительно водворилась здесь с незапамятных времен.

Горные хребты, вдоль которых исключительно расположены оазисы Центральной Азии, обусловливают их происхождение и дальнейшее существование. Со снеговых вершин хребтов бегут более или менее значительные речки, которые выносят к подошвам своих родных гор вымытую с них же плодородную землю и, осаждая ее здесь в течение веков, накопляют пригодную для культуры почву.

Этим путем, а также орошением уже готовых подгорных лёссовых залежей образовались все оазисы, которые и ныне продолжают орошаться и оплодотворяться теми же горными речками. Эти речки обыкновенно разводятся жителями на множество мелких канав (арыков) и не выходят за пределы оазиса; только более крупные реки выбегают дальше в пустыню.

Но везде в оазисах, как и во всей Внутренней Азии, только щедрое орошение пробуждает на здешнем жгучем солнце богатую растительную жизнь. Сплошь и рядом можно видеть по одной стороне оросительного арыка прекрасное хлебное поле или фруктовый сад, а по другой, тут же рядом, оголенную почву, которая протянулась иногда на целые десятки километров.

Таким образом, центральноазиатские оазисы (их площадь, даже всех вместе взятых, слишком невелика сравнительно с пространством всей Гоби) являются как бы островами в обширном море пустыни. Эта пустыня непрерывно грозит им гибелью от своих сыпучих песков, от своей страшной засухи. Только заботливая рука человека бережет, да и то не всегда успешно, те плодородные зеленеющие уголки, которые словно иной, отрадный мир являются перед истомленным путником…

К таким счастливым уголкам пустыни принадлежит и оазис Хами. Он расположен в 40 километрах от южной оконечности Тянь-Шаня и орошается стекающей с него небольшой речкой.

Собственно Хамийский оазис, то есть местность, орошенная и удобная для возделывания, занимает небольшое пространство — километров на 12–15 с востока на запад и еще меньше того с севера на юг. Почва здесь глинисто-песчаная, очень плодородная. Очень хорошо родятся хлеба, огородные овощи, арбузы и дыни. В конце мая хлеба уже колосились; арбузы и дыни начинали цвести.

Деревьев и садов здесь теперь нет.

Коренные жители Хами — потомки древних уйгуров, смешавшихся впоследствии частью с монголами, частью с выходцами из Туркестана. По наружности весьма напоминают казанских татар. Одежда хамийцев — широкий цветной халат и особенная, имеющая форму митры шапка; ее надевают на затылок. Шапка шьется из сукна или бархата и украшается вышивными цветами, сверху ее прикрепляется черная кисть. Женщины носят длинный балахон, а поверх — кофту без рукавов. Сами себя жители называют «таранча», что означает «земледелец».

По своему положению Хамийский оазис очень важен как в военном, так и в торговом отношении. Через него пролегает главный и единственный путь сообщения из Западного Китая в Восточный Туркестан и Джунгарию. Других путей в этом направлении нет и быть не может. Пустыня пересекается проложенной дорогой в самом узком месте, на протяжении 400 километров от Аньси до Хами, да и здесь путь очень труден из-за почти совершенного бесплодия местности. Справа и слева от него расстилаются самые дикие части Гоби; к востоку песчаная пустыня уходит через Алашань до Желтой реки, к западу также недоступная пустыня протянулась через Лобнор до верховьев Тарима.

Хами составляет, таким образом, с востока, со стороны Китая, ключ ко всему Восточному Туркестану и землям около Тянь-Шаня. Раз этот пункт будет занят неприятелем, вся китайская армия, находящаяся к западу, будет отрезана от источников своего снабжения, то есть от собственно Китая.

Значение Хами в торговом отношении не менее важно. Через него направляются товары, следующие из Западного Китая в Восточный Туркестан и Джунгарию, а также идущие отсюда в Западный Китай. Этот транзит еще более усилится, если только упрочится и разовьется наша торговля в застойных владениях Китая.

Оазис Сачжоу, один из лучших в Центральной Азии, лежит на южной окраине Хамийской пустыни, у северной подошвы громадного хребта Нань-Шань. Его орошает быстро бегущая с хребта речка Данхэ.

Оазис занимает площадь протяжением километров 25 с севера на юг и километров 20 с востока на запад. Все это пространство почти сплошь заселено китайцами, фанзы которых укрыты в тени высоких ив, ильмов и пирамидальных тополей.

В южной части оазиса — многочисленные сады. Здесь много яблок, груш и абрикосов; персиков же и винограда совсем нет. В промежутках между фанзами помещаются поля, разбитые красивыми, тщательно обработанными квадратными площадками. Площадки обсажены кругом деревьями по берегам арыков. В половине июня посеянные хлеба уже выколосились и наливали зерна. Урожай, как говорили местные жители, всегда бывает прекрасный.

Вообще оазис Сачжоу, после Илийского края, самый плодородный из всех, какие я видел в Центральной Азии. Обилие деревьев придает местности чрезвычайно красивый вид.

Сам город Сачжоу больше Хами; снаружи обнесен зубчатою стеною; внутри состоит из скученных фанз и грязных тесных улиц; словом, похож на все китайские города.

Мы занялись в городе покупкой и заготовлением продовольствия на весь дальнейший путь в Тибет. Но сначала я решил идти в соседние с Сачжоу части Нань-Шаня и провести там месяц или полтора. Необходимо было исследовать горы, дать отдохнуть и перелинять верблюдам, отдохнуть самим и подыскать за это время проводников в Тибет или, по крайней мере, в Цайдам.

Ранним утром 21 июня мы направились к Нань-Шаню. Как и везде в Центральной Азии, культура и пустыня резко граничили между собой: не дальше пятидесяти шагов от последнего засеянного поля и орошающего его арыка не было уже никакой растительности — пустыня являлась в полной наготе. Кайма деревьев и зелени, убегавшая вправо и влево от нас, рельефно намечала благодатный островок, который мы покидали.

Впереди высокой стеной стояли сыпучие пески, а к востоку, на их продолжении, тянулась гряда бесплодных гор — передовой барьер Нань-Шаня. Снеговые группы резко белели на ярком летнем солнце и темно-голубом фоне неба. Особенно грандиозной представлялась обширная восточная снеговая группа. Мы направились теперь к ней и с лихорадочным нетерпением ждали той минуты, когда подойдем к самому подножию гигантов.

Перед нами стояли горы, которые протянулись к востоку до Желтой реки, а к западу — мимо Лобнора к Хотану и Памиру, образуя гигантскую ограду всего Тибетского нагорья с северной стороны.

Мне вспомнилось, что я впервые увидал эту ограду в июне 1872 года из пустыни Алашаньской, а затем — четыре с половиной года спустя, с берегов нижнего Тарима. Теперь мы вступали в средину между этими пунктами. Хотелось поскорее забраться в горы, взглянуть на их флору и фауну.

Скоро мы добрались до реки Данхэ, которая орошает оазис Сачжоу. После трудных скитаний по ущелью Данхэ мы достигли наконец того места, где эта река выходит из высоких гор.

После переправы через Данхэ мы пошли вверх по речке Кук-Усу, ее левому притоку. Отойдя меньше 3 километров, встретили довольно обширное луговое место, обильное ключами и превосходным кормом. Здесь же рос тамариск, годный на топливо; даже солонцы и те нашлись для верблюдов. Словом, место выпало такое, лучше которого нельзя было бы найти в здешних горах. Конечно, мы остановились в этом благодатном уголке: здесь мы могли спокойно отдохнуть и поправить своих животных, а между тем исследовать окрестные горы.

Двое казаков были посланы дальше с провожатыми монголами узнать дорогу на Цайдам. Посланные вернулись на следующий день и объявили, что монголы указали им желанную тропинку, которая вела на южную сторону Нань-Шаня.

Теперь, на радостях, решено было сначала хорошенько отдохнуть, а затем уже отправиться в ближайшие снеговые горы.

Давно мы не видали такой благодати вокруг нас: наша палатка стояла на зеленом лугу, мы пили ключевую воду, купались в светлой речной воде, отдыхали в прохладе ночи. Наши животные могли каждый день наедаться сочной зеленой травы: их не беспокоили ни мошки, ни оводы. Одно нас печалило — окрестные горы имели совершенно пустынный характер и не предвещали обильной добычи ни в растительном, ни в животном мире; мы очень рассчитывали на леса, а их не оказалось вовсе.

Открытием мной в конце 1876 года громадного хребта Алтын-Таг близ Лобнора определилась неизвестная до сих пор связь между Куэнь-Лунем и Нань-Шанем и выяснилось положение северной ограды всего Тибетского нагорья, которое на меридиане Лобнора обогатилось придатком почти в три градуса широты. Цайдам оказался замкнутой высокой котловиной.

Непрерывная гигантская стена гор от верховьев Желтой реки до Памира огораживает с севера самое высокое поднятие Центральной Азии и разделяет его на две резко различающиеся между собой части: Монгольскую пустыню — на севере и Тибетское нагорье — на юге.

Нигде более на земном шаре нельзя встретить на таком обширном пространстве столь резкого различия двух рядом лежащих стран. Горная гряда, их разделяющая, часто не превосходит нескольких десятков километров в ширину, а между тем по одну и по другую ее сторону лежат местности, совершенно различные по своему геологическому образованию, климату, по флоре и фауне, наконец, по происхождению и историческим судьбам народов, здесь обитающих.

Забравшись в горы, мы расположили свой бивуак в прелестном ключевом оазисе. Устроились здесь даже с известным комфортом. Обе палатки были поставлены на зеленой лужайке, войлоки, насквозь пропитанные соленой пылью пустыни, тщательно выколочены, вьючной багаж приведен в порядок.

Ели мы сытно, спали вдоволь и спокойно, в прохладе ночи. Далеких экскурсий по окрестным горам вначале не предпринимали. Словом, отлично отдыхали и запасались новыми силами.

Спустя несколько дней переводчик Абдул и два казака с семью верблюдами были посланы обратно в Сачжоу забрать остальные запасы. Для нас было необходимо запастись продовольствием по крайней мере на четыре месяца, то есть на все время пребывания в Нань-Шане и на весь путь через Северный Тибет. Посланные вернулись через семь дней и привезли все в исправности.

Почти две недели мы провели в благодатном уголке, и мирное течение нашей жизни в это время ничем не нарушалось. Окрестности были бедны и флорой и фауной; экскурсии мало давали научной добычи. Только один раз казак Калмынин убил двух маралов, оказавшихся новым видом. Ночью волки испортили шкуру молодого экземпляра, но другой, взрослый самец, уцелел и красуется ныне в Академии наук.

Добытый марал отличается от других своих собратий белым концом морды и всего подбородка до горла, почему и может быть назван маралом беломордым.

Покинув описанное выше место стоянки, мы перебрались повыше, в альпийскую область гор. Наша новая стоянка оказалась на высоте 3550 метров над уровнем моря.

На седьмой день пребывания здесь я вместе с Роборовским, Коломейцевым и одним казаком отправился посмотреть поближе на вечные снега и ледники. Поехали верхом рано утром и, сделав километров 10 к востоку от нашей стоянки, увидели вправо от себя снеговое поле. Мы оставили лошадей под присмотром казака на высоте 3800 метров и втроем отправились пешком вверх по небольшой речке, бежавшей от снегов. До них, по-видимому, было очень недалеко, но в действительности расстояние оказалось почти в четыре километра. Подъем по ущелью был довольно пологий, только сплошные груды камней сильно затрудняли ходьбу.

На высоте 4100 метров исчезла растительность, а еще через 300 метров вертикального подъема мы достигли нижнего края самого ледника. Он составлял только малую часть обширных масс вечных льдов хребта Гумбольдта.

Погода стояла отличная — теплая, тихая и ясная; однако само восхождение было сопряжено с большим трудом: помимо предварительного пути, четыре километра по каменистому ущелью, на самом леднике пришлось подниматься зигзагами, беспрестанно проваливаясь в глубокий снег. Для отдыха необходимо было садиться на тот же снег. Наше платье вскоре сделалось совершенно мокрым.

Правда, для облегчения мы оставили свои ружья внизу ледника и взяли с собою только барометр, однако едва-едва могли взойти на самую высшую точку горы, покрытой ледником. Барометр показал здесь 5 тысяч метров высоты.

На самом леднике мы не видали ни птиц, ни зверей, не было даже никаких следов; заметили только несколько торопливо пролетавших бабочек и поймали обыкновенную комнатную муху, неведомо каким образом забравшуюся в такое неподходящее для нее место.

Приближавшийся вечер заставил нас пробыть не более получаса на вершине горы, однако это время навсегда запечатлелось в моей памяти. Никогда еще до сих пор я не поднимался так высоко, никогда в жизни не оглядывал такого обширного горизонта, притом открытие разом двух снеговых хребтов наполняло душу радостью, вполне понятной страстному путешественнику.

Обратный путь по леднику был довольно удобен; мы только старались удерживать излишнюю скорость движения. Незаметно очутились мы опять у подножия ледника, забрали здесь свои ружья и сначала в сумерках, а потом в темноте продолжали путь по каменистому ущелью. К своим лошадям вернулись в девять часов вечера. Здесь нас ожидал казак. Он варил чай и приготовил скромный ужин, но, сильно усталые, мы вовсе не ощущали голода, напились только чаю и крепко заснули на разостланных войлоках. На другой день мы вернулись к бивуаку.

Подходило время подумать и о дальнейшем пути к Тибету. Я решил вернуться к прежней стоянке на «ключе благодатном», пооткормить еще несколько дней верблюдов, а тем временем послать за горы к монголам разведать насчет проводников.

Мы вернулись к «ключу благодатному». На следующий день я командировал Коломейцева и Иринчинова за горы, в равнину, где жили монголы Цайдама (по сведениям наших первых проводников-монголов).

На пятый день посланные вернулись и привезли радостную весть, что монголы приняли их хорошо, обещали дать проводника, продали баранов и масла. Равнина, по крайней мере в своей западной части, носит название Сыртан.

На следующий день мы покинули свой «благодатный ключ» и двинулись вверх по реке Кук-Усу. По ущелью, которое образует глубокий прорыв речки, мы совершили переход через главный кряж Нань-Шаня. Тотчас за ущельем горы вдруг оборвались, и раскрылась довольно широкая (4–5 километров) долина, где мы опять остановились возле хорошего ключа. Отсюда мы совершили новую экскурсию к леднику, чтобы определить на южном склоне Нань-Шаня пределы растительности и высоту снежной линии; здесь казак Калмынин убил пару тибетских уларов.

Нежданно-негаданно на нас грянула беда: чуть было не погиб один из участников нашей экспедиции, казак Егоров.

В тот самый день, когда Калмынин убил тибетских уларов, он встретил в горах дикого яка и выстрелил по нему из винтовки четыре раза. Сильно раненный зверь убежал, но Калмынин не стал за ним следить. Время уже близилось к вечеру. На другой день (30 июля) я послал Калмынина и вместе с ним Егорова искать раненого яка. Посланным было велено для безопасности идти вместе, так как зверь иногда бросается на охотника.

Калмынин и охотившийся с ним тогда Коломейцев рассказывали мне о лужах крови, натекавших в следах яка. Поэтому я был вполне уверен, что зверь не уйдет далеко, и велел охотникам ехать до ущелья на верблюдах и на них привезти часть мяса, а главное — часть шкуры яка. Шкура была необходима на подметки всем казакам, сильно износившим свою обувь.

Два казака отправились утром с бивуака, проехали километров 8–9 до входа в ущелье, привязали там верблюдов, а сами направились в горы. Здесь вскоре отыскали след раненого яка и пошли этим следом. Оказалось, вопреки рассказам, что зверь был не слишком ранен, он поднялся на гребень окраинного к Сыртану хребта и спустился на южную сторону этих гор. Наши охотники увлеклись и также пошли за ним. Они сделали километра два или три от перевала, встретили стадо архаров и выстрелили по ним залпом. Калмынин пошел смотреть следы, рассчитывая, что какой-нибудь из архаров ранен, а Егоров снова отправился за яком. Он сказал, что пройдет лишь немного и вернется на это место.

Калмынин осмотрел следы архаров, убил здесь случайно кулана, а потом начал криком звать Егорова, но ответа не было. Солнце уже склонялось к закату. Калмынин рассчитал, что Егоров пошел к верблюдам прямым путем, поднялся снова на перевал и спустился к тому месту, где дожидались привязанные верблюды. Егорова здесь также не оказалось, а уже стало темнеть. Тогда Калмынин предположил, что Егоров, возможно, прямо пешком пошел к бивуаку, отправился с верблюдами туда же и приехал на наше стойбище часов в десять вечера.

Сначала я не слишком беспокоился, думая, что Егоров вернется ночью, как то не раз случалось с нашими казаками, ходившими на охоту. Но наступило утро, а Егоров не возвращался. Между тем погода стояла холодная и слишком ветреная, а Егоров отправился на охоту в одной рубашке, оставив свой сюртук при верблюдах. Огня с собою у Егорова не было: он не курил.

Дело становилось серьезным; нельзя было медлить ни минуты.

Тотчас же я снарядил Эклона, Коломейцева и трех казаков в поиски за Егоровым. Все пятеро поехали верхами до ущелья, где вчера дожидались верблюды. Здесь Эклон и казак Телешов должны были искать в ближайших окрестностях, остальным было велено идти на то место, где Егоров расстался с Калмыниным, и отсюда начать поиски. Сам я остался на бивуаке и в тревожном ожидании провел целый день.

Поздно вечером вернулись Коломейцев с Телешовым и объявили, что поиски оказались неудачны, поэтому Эклон с двумя казаками остался ночевать в горах в ожидании моих распоряжений на завтра.

Коломейцев рассказал мне о поисках сегодняшнего дня. Они пришли втроем на то место, где Егоров разошелся с Калмыниным, и направились по следам яка; рядом с ними кое-где на глине неясно были видны и следы Егорова, обутого в то время в самодельные чирки — сапоги без каблуков. Километра через четыре они встретили место, где лежал раненый як; к нему Егоров, вероятно, неожиданно подошел близко, потому что зверь огромными прыжками бросился с места лёжки. Егоров пустился за ним и начал переходить из одного ущелья в другое. Окраинный хребет пускает к стороне Сыртанской равнины частые и довольно длинные гривы, каменистые и крутые; между этими отрогами лежат глубокие узкие ущелья; вся местность изборождена. Заблудиться здесь человеку, непривычному к горам, очень легко, тем более что Егоров, преследуя яка по горячим следам, конечно, не обращал внимания на местность и не старался ориентироваться.

Посланные продолжали идти по следам яка, встречали кое-где и следы Егорова, но километра за три от того места, где вскочил як, эти следы пропали окончательно. Вероятно, Егоров здесь бросил преследовать зверя и решил вернуться к верблюдам или прямо к бивуаку, но, видя перед собой дикие скалистые хребты, все похожие друг на друга, не попал на истинный путь, а пошел, всего вероятнее, или поперек боковых горных отрогов, или к стороне Сыртанской равнины. Между тем наступила холодная ночь. Егоров, щеголявший в одной рубашке, поневоле должен был проплутать всю эту ночь и, вероятно, зашел куда-нибудь далеко.

Потеряв след Егорова, посланные до вечера лазили наудачу по ущельям, стреляли там для сигналов, но ничего не нашли. Не было даже никаких признаков — жив ли Егоров или нет, в горах ли он или на Сыртанской равнине. Уже после заката солнца все трое, сильно усталые, вернулись к Эклону и Телешову, которые также ничего не нашли.

С рассветом следующего дня я сам с пятью казаками отправился продолжать поиски.

Мы отъехали километров 12 от бивуака и неожиданно встретили в горах нескольких монголов. Они гнали из Цайдама в Сачжоу стадо баранов на продажу. Мы тотчас стали спрашивать монголов, не видали ли они где-нибудь Егорова. Они отвечали, что никого не видали; однако мы узнали, что километрах в 25–30 от южной подошвы окраинного хребта в Сыртанской равнине кое-где встречаются монгольские стойбища. У меня тогда мелькнула мысль: не зашел ли туда заблудившийся Егоров? Сейчас же два казака были отправлены за горы в монгольские кочевья по тропинке, которую указали встреченные монголы. Сам я с двумя казаками отправился пешком продолжать поиски с того места, откуда вчера вернулись Коломейцев и казаки. Один казак остался при лошадях.

До вечера мы бродили по горам, стреляли в каждом ущелье, но ничего не нашли. Мы убедились, что если Егоров заболел, или оборвался со скалы, или, наконец, погиб как-либо иначе, то его невозможно отыскать в этих гигантских горах, сплошь усеянных каменными россыпями. На расстоянии нескольких сот шагов мы сами с трудом замечали здесь друг друга даже в движении. Умаялись мы сильно и, переночевав в горах, на следующий день вернулись к бивуаку.

Таким образом, в течение двух дней горы были обшарены насколько возможно километров на 30 от нашей стоянки до того места, где окраинный хребет соединяется со снеговым. Дальше Егорову, если бы даже со страху он окончательно потерял голову, ни в каком случае нельзя было идти. Думалось нам одно из двух: или Егоров, выбившись из сил, погиб в горах, или ушел в Сыртанскую равнину и, возможно, отыскал там монголов.

В тягостном ожидании возвращения казаков, посланных в Сыртанскую равнину, мы провели еще трое суток на прежнем стойбище.

Поздно вечером 4 августа посланные за горы казаки возвратились и рассказали, что они объездили километров 170, отыскали кочевья монголов, но о Егорове нигде ничего не слыхали. Участь несчастного теперь, по-видимому, выяснилась: его гибель казалась несомненной, тем более что прошло уже пять суток с тех пор, как Егоров потерялся.

Тяжелым камнем легло на сердце каждого из нас такое неожиданное горе, и еще сильнее чувствовалось оно при мысли, что погиб совершенно бесцельно и безвинно один из членов той дружной семьи, какой мог назваться наш экспедиционный отряд.

На следующий день мы покинули роковое место и направились к западу по высокой долине между главным и окраинным хребтами. Прошли километров 28, встретили ключ, отдохнули на нем часа два, а затем пошли опять.

Спустя час после того, как мы вышли с привала, Иринчинов, по обыкновению ехавший впереди первого эшелона, заметил своими зоркими глазами, что вдали, вправо от нас, кто-то спускается с гор по направлению нашего каравана. Сначала мы подумали, что это какой-нибудь зверь, но вслед за тем я рассмотрел в бинокль, что это был человек, и не кто иной, как наш считавшийся уже в мертвых Егоров. Мигом Эклон и один из казаков поскакали к нему, и через полчаса Егоров был возле нашей кучки. В эту минуту мы почти все плакали от волнения и радости…

Страшно переменился за эти дни наш несчастный товарищ, едва державшийся на ногах! Лицо у него было исхудалое и почти черное, глаза воспаленные, губы и нос распухшие, покрытые болячками, взгляд какой-то дикий… С подобной наружностью гармонировал и костюм, или, вернее сказать, остатки костюма, в котором Егоров отправился на охоту: одна злосчастная рубашка прикрывала теперь наготу; фуражки и панталон не было, ноги же были обернуты в изорванные тряпки.

Тотчас мы дали Егорову немного водки для возбуждения сил, наскоро одели, обули в войлочные сапоги и, посадив на верблюда, пошли дальше.

Через три километра встретился ключ. Около него мы разбили свой бивуак. Здесь напоили Егорова чаем и покормили немного бараньим супом, затем обмыли теплой водой израненные ноги и приложили корпию, намоченную в растворе арники из нашей походной аптечки. Наконец больному дали пять гранов хины и уложили спать.

Немного отдохнув, Егоров вкратце рассказал нам о своих несчастьях.

Когда 30 июля он разошелся в горах с Калмыниным и пошел по следу раненого яка, то вскоре отыскал зверя, выстрелил в него и ранил. Як пустился на уход. Егоров — за ним и следил зверя до самой темноты. Затем повернул домой, но ошибся и пошел в другую сторону. Между тем наступила холодная и ветреная ночь; всю ночь напролет шел Егоров, и когда настало утро, то очутился далеко от гор, в Сыртанской равнине. Видя, что зашел не туда, Егоров повернул обратно к горам, пришел в них, но никак не мог опознать местность, тем более что как назло целых трое суток в воздухе стояла густая пыль. Егоров решился идти наугад и направился к западу (вместо севера, как следовало бы), поперек южных отрогов окраинного хребта. Здесь блуждал он трое суток и все это время ничего не ел, только жевал кислые листья ревеня и часто пил воду.

— Есть нисколько не хотелось, — говорил Егоров, — бегал по горам легко, как зверь, и даже мало уставал.

Между тем плохие, самодельные чирки износились в двое суток; Егоров остался босым. Тогда он разорвал свои парусиновые панталоны, обвернул тряпками ноги и обвязал изрезанным на узкие пластинки поясным ремнем; но подобная обувь, конечно, очень мало защищала от острых камней, и вскоре обе пятки Егорова покрылись ранами. А между тем ходить и ходить было необходимо — в этом только и заключалась возможность спасения. Егоров застрелил из винтовки зайца, содрал с него шкуру и подложил ее вместе с клочками случайно найденной бараньей шерсти под свои израненные, обернутые в тряпки ноги. Болели они сильно, особенно по утрам, после ночи. Невозможно было даже встать, так что Егоров выбирал себе ночное логовище на скате горы, чтобы утром ползти сначала на четвереньках, «размять свои ноги», как он выражался.

Не меньше мýки приносили и ночные морозы, доходившие в горах по крайней мере до –10 °C, да еще иногда с ветром. Забравшись где-нибудь под большой камень, Егоров с вечера разводил огонь, добывая его посредством выстрела холостым зарядом, в который вкладывал вместо ваты или трута оторванный кусок фуражки. При выстреле этот кусок загорался, потом тлел, и Егоров раздувал огонь, собирая для него помет диких яков. Но поддерживать огонь всю ночь было невозможно — одолевали усталость и дремота. Вот тут-то и начинались вдобавок к страданиям от израненных ног новые муки от холода. Чтобы не замерзнуть совершенно, Егоров ухитрялся туго набивать себе за пазуху и вокруг спины сухого помета диких яков и, свернувшись клубком, тревожно, страдальчески засыпал.

В это же время пропотевшая днем рубашка обыкновенно примерзала к наложенному помету, зато, по крайней мере, не касалась своей ледяной корой голого тела.

На четвертые сутки своего блуждания Егоров почувствовал сильную усталость и голод. С голодом можно было еще справиться: в горах водились зайцы и улары. Егоров застрелил по экземпляру того и другого, съел сырой часть уллара, а зайца, также сырого, носил с собою и ел по маленькому кусочку, когда пересыхало горло.

В это время Егоров блуждал возле тропинки, которая ведет из Сыртана в Сачжоу. Несколько раз он пускался в безводную степь, но начинала мучить жажда, и он снова возвращался в горы. Здесь на пятые сутки своего блуждания Егоров встретил небольшое стадо коров. Оно, несомненно, принадлежало кочевавшим где-либо поблизости монголам, но пастухов при коровах не оказалось. Вероятно, они издали заметили незнакомого странного человека и спрятались в горы. Конечно, Егорову следовало застрелить одну из коров, добыть таким образом себе мяса, а кожей обернуть израненные ноги, однако он не решился на это; хотел только взять от коров молока, но и тут неудача — коровы оказались недойными.

Оставив в покое соблазнительных коров, Егоров опять побрел по горам и переночевал здесь шестую по счету ночь. Между тем силы заметно убывали… Еще день-другой таких страданий, и несчастный погиб бы от истощения. Он сам уже чувствовал это, но решил ходить до последней возможности; затем собирался вымыть где-нибудь в ключе свою рубашку и в ней умереть. Но… Егоров случайно встретил наш караван и был спасен.

Как не говорить об удивительном счастье! Опоздай мы выйти днем с роковой стоянки или выступи днем позже, наконец, пройди часом раньше или позже по долине, где встретили Егорова, — несчастный, конечно, погиб бы наверное…

Двое суток простояли мы опять на одном месте: все ухаживали за Егоровым. К общей радости, у него не сделалось ни горячки, ни лихорадки, только сильно болели ноги. На них мы по-прежнему клали корпию, намоченную в растворе арники. Аппетит у больного был хороший, но сначала мы кормили его понемногу. Через двое суток Егоров уже мог, хотя с трудом, сидеть на верблюде, и мы пошли дальше.

Цайдамом называется страна, лежащая на передовом северном уступе Тибетского нагорья, невдалеке к западу от озера Кукунор. С севера ее ограждают хребты, принадлежащие к системам Нань-Шаня и Алтын-Тага. С юга еще более рельефной границей служит громадная стена гор; они тянутся от Бурхан-Будда на востоке, под различными названиями, далеко к западу. Здесь граница Цайдама неизвестна. На востоке его окаймляют горы — крайнее западное продолжение некоторых хребтов верхней Хуанхэ.

С востока на запад Цайдам тянется на 850 километров; ширина, не превосходящая 105 километров в восточной части, значительно увеличивается к середине. Южный Цайдам (к нему, собственно, приурочено это название), несомненно, был недавно дном обширного соленого озера, поэтому он более низок, совершенно ровен, изобилует ключевыми болотами, почти сплошь покрыт солончаками. Северный Цайдам более возвышен, состоит из местностей гористых или из бесплодных глинистых, галечных и частью солончаковых пространств, изборожденных невысокими горами. Немало здесь и болот. Наиболее обширное из этих болот раскидывается в равнине Сыртан, представляющей собою лучшее место во всем Северном Цайдаме.

Грандиозная природа Азии, проявляющаяся то в виде бесконечных лесов и тундр Сибири, то безводных пустынь, то громадных горных хребтов внутри материка, то тысячекилометровых рек, стекающих во все стороны, ознаменовала себя тем же духом подавляющей массивности и в обширном нагорье, наполняющем южную половину центральной части континента и известном под именем Тибета.

Резко ограниченная со всех сторон первостепенными горными хребтами, эта страна представляет собою грандиозную, нигде более на земном шаре в таких размерах не повторяющуюся столовидную массу. Она поднята над уровнем моря на страшную высоту — 3500–4500 метров.

На этом гигантском пьедестале громоздятся, сверх того, обширные горные хребты, правда, относительно невысокие внутри страны, но зато на ее окраинах развивающиеся самыми могучими формами диких Альп. Словно стерегут здесь эти великаны труднодоступный мир заоблачных нагорий, неприветливых для человека по своей природе и климату, в большей части еще совершенно неведомых для науки.

Вся северная площадь Тибетского нагорья, приблизительно между 30–36°, а с прибавлением придатка, ограниченного Алтын-Тагом, до 39° северной широты, и от 52° до 72° восточной долготы от Пулкова^[24], представляет совершенно неисследованную землю. В деталях топографии она менее известна, чем видимая поверхность спутника нашей планеты (Луны).

Только поперек восточной части этого пространства удалось начиная с половины XVII века проехать нескольким европейцам; в 1871–1872 годах и в 1873 году двум ученым индусам (пундитам^[25]) удалось пробраться в Лхасу. В промежутке между странствованиями этих пундитов удалось и мне в конце 1872 и начале 1873 года пройти из Цайдама по Северному Тибету, по пути из города Синина в Лхасу, около 320 километров до впадения реки Напчитай-Удан-Мурень в реку Мур-Усу, которая составляет верхнее течение знаменитой Янцзыцзян.

При вторичном посещении Центральной Азии в 1876–1877 годах я только коснулся северо-тибетской окраины — хребта Алтын-Таг близ Лобнора. Наконец, в 1879–1880 годах мне удалось прорезать Тибетское нагорье от оазиса Сачжоу по Северному и Восточному Цайдаму, а отсюда за верховья Янцзыцзяна, за хребет Танла, а сверх того, исследовать часть местности на верхнем течении Желтой реки к югу от Кукунора.

Легко видеть, что громадная площадь Тибета остается почти совершенно неведомой и настоятельно ждет своих исследователей.

Но много различных невзгод поджидает здесь европейского путешественника. Против него встанут и люди и природа.

Огромная высота над уровнем моря и вследствие того разреженный воздух, в котором мускулы человека и вьючных животных отказываются служить как следует. Крайности климата, то слишком сухого, то слишком влажного; холода и бури; отсутствие топлива, скудный подножный корм; наконец, гигантские ущелья и горы в восточной части страны — вот препятствия, с которыми придется бороться на каждом шагу.

Местность Северного Тибета, как и во всей Азии, отличается отсутствием мелкой мозаики, а построена по широко размашистому плану.

Тибет по различию своего топографического характера и органической природы можно разделить на три резко отличающиеся друг от друга части: южную, куда относятся высокие долины верховьев Инда, верхнего Сетледжа и Брамапутры, северную, которая представляет сплошное столовидное плато, и восточную, которая заключает в себе альпийскую страну переходных уступов, далеко вдающуюся внутрь собственно Китая.

В дальнейшем я буду говорить только о Северно-Тибетском плато.

Все существующие до сих пор измерения по окраинам плато в один голос говорят о большом, и притом почти одинаковом, поднятии над уровнем моря громадной страны; но ее поверхность не представляет беспрерывной равнины, хотя бы и волнистой, как во многих частях Гоби. Наоборот, здесь равнины являются только более или менее обширными долинами между горными хребтами, разбросанными по всему нагорью.

В самых больших хребтах высокие, обыкновенно вечноснеговые вершины расположены лишь отдельными группами.

Формы гор, за исключением вечноснеговых, мягкие, с пологими скатами. Все хребты очень доступны.

В свободных между горами пространствах раскинулись равнины.

Почва этих равнин глинистая, реже глинисто-песчаная, вообще очень скудная растительностью. Сыпучий песок попадается довольно редко, но солончаков много.

Тибет не имеет, исключая небольшой восточной части, вод, стекающих к океану. Вся выпадающая влага остается на месте и, помимо испарения, образует многочисленные озера. Вода в них вследствие замкнутости, а также большого испарения соленая. Климат Северного Тибета характеризуется низкой температурой во все времена года, несмотря на столь южное положение страны, господством сильных бурь, особенно весной, крайней сухостью атмосферы осенью, зимой и весной, наоборот, обилием влаги во время лета.

Флора и фауна Северного Тибета представляют странное явление: бедный растительный мир и рядом с тем изобилие крупных млекопитающих. Вряд ли где-либо в другом месте земного шара, разве в недоступных европейцам землях Внутренней Африки и Австралии, можно найти такое количество зверей, исчисляемое, вероятно, миллионами.

Крайняя невыгодность климатических и вообще физико-географических условий делает Северный Тибет непригодным для человека. Не говоря уже про жизнь оседлую, здесь чрезвычайно трудно жить даже кочевникам.

Здесь не найдется достаточно корма для их стад; трудно и самим кочевникам свыкнуться с разреженным воздухом, крайностями тепла и холода. Отсутствие летом топлива доставит немало затруднений^[26].

Однако абсолютного отсутствия человека в Северном Тибете нет. Внутри Северно-Тибетского плато кочуют небольшие орды.

Пундит Наин Синг встречал на пути из Ладака в Лхасу кочевья народа кампа. На берегах озера Дангра-Юм-Чо тот же пундит нашел даже оседлые поселения на высоте 4500 метров.

На восходе солнца 12 сентября 1879 года наш бивуак в Южном Цайдаме был снят, и мы направились в Тибет. Караван состоял из тридцати четырех верблюдов и пяти верховых лошадей.

Чтобы избавиться от высокого перевала через хребет Бурхан-Будда, мы решили обойти его по ущелью Номохун-Гол.

Передневав на Номохун-Голе, направились вверх по реке в горы Бурхан-Будда.

18 сентября мы оставили позади себя этот хребет и пришли в урочище Дынсы-Обо, попав на Тибетское плато, вернее, на последнюю к нему ступень со стороны Цайдама.

Характер местности и всей природы круто изменился: мы вступали словно в иной мир, где прежде всего поражало обилие крупных зверей, мало или почти вовсе не страшившихся человека. Невдалеке от нашего стойбища паслись табуны куланов, лежали и в одиночку расхаживали дикие яки, в грациозных позах стояли самцы оронго. Быстро, словно резиновые мячики, скакали маленькие антилопы ада. Не было конца удивлению и восторгу моих спутников: они в первый раз увидели такое количество диких животных.

Мы провели двое суток в Дынсы-Обо и направились прежним своим путем 1872–1873 годов.

Огромная высота местности над уровнем моря уже давала себя чувствовать, как всегда, одышкой, сердцебиением, скорой усталостью при ходьбе, особенно быстрой, когда шли в гору, наконец общим ослаблением сил. Все это сильнее проявлялось вначале, пока не выработалась привычка. К тому же и погода круто переменилась: начались бури, иногда со снегом или мелким градом.

Незаметно, поднимаясь пологими долинами, мы достигли перевала через хребет Шуга.

Этот хребет тянется до среднего течения реки Шуги. Выйдя на эту реку, мы продолжали движение не прежним путем к реке Мур-Усу, но взяли более западное направление и двинулись сначала вниз по реке Шуге.

Хорошие пастбища в долине среднего течения реки Шуги привлекают сюда массу травоядных зверей. С удивлением и любопытством смотрели доверчивые животные на караван, почти не пугаясь его. Табуны куланов отходили немного в сторону и, повернувшись всею кучей, пропускали нас мимо себя, а иногда даже некоторое время следовали сзади верблюдов. Антилопы оронго и ада спокойно паслись и резвились по сторонам или перебегали дорогу перед нашими верховыми лошадьми. Лежавшие после покормки дикие яки даже не трудились вставать, если караван проходил мимо них на расстоянии четверти километра.

Сделав двойной переход вниз по реке, мы выбрали удобное место и остались здесь дневать, с исключительной целью добыть здесь шкуры для коллекций. Излишняя бойня, ради одной охотничьей потехи, не дозволялась.

Мы спустились вниз по реке Шуге до начала ее прорыва через горную окраину к Цайдаму и прошли еще километров 10 в прежнем, западном направлении по узкой долине. С обоих концов равнины ведут перевалы на юг через хребет Марко Поло. Мы прошли теперь восточным перевалом, попали на высокое Северно-Тибетское плато и во все время дальнейшего пути по Тибету ни разу не спускались ниже 4200 метров над уровнем моря.

Неприветливо встретило нас могучее нагорье! Как теперь, помню я пронизывавшую до костей бурю и грозные снеговые тучи, висевшие над широким горизонтом. Наш проводник объяснил, что дальше он плохо знает дорогу, потому что ходил по ней пятнадцать лет назад.

Пришла еще новая беда: в ночь на 3 октября выпал снег толстым слоем 15 сантиметров, а на следующий день подбавил вдвое более. Мороз стал в 9 °C. Наши караванные животные почти совсем не могли добывать себе корма. Голодные верблюды съели друг на друге несколько вьючных седел, набитых соломой; лошадям было дано по две пригоршни ячменя; его необходимо было беречь, как драгоценность. Весь аргал покрыло снегом, трудно было его отыскать, да и горел он крайне плохо. Приходилось сидеть в дыму или в холодной юрте без огня. С великим трудом сварили чай и мясо для еды. Идти вперед нечего было и думать. Целых двое суток мы провели на одном месте в ожидании лучшей погоды.

На третий день немного разъяснило, но лишь только мы двинулись вперед, снова поднялась метель, и мы вынуждены были остановиться, сделав 8 километров от прежнего бивуака. К счастью, новое место оказалось обильнее травой, и мы, по крайней мере, перестали сильно тревожиться за участь своих караванных животных.

Однако положение наше становилось очень серьезным: выпавший снег не таял, а ночью мороз вдруг хватил в 23 °C. Трудно было надеяться, что все это скоро кончится. Наоборот, следовало ожидать еще худшего в будущем, тем более что ежедневно мимо нашего стойбища проходили большие стада зверей, особенно яков. Они направлялись на юго-восток, в более низкую и теплую долину Мур-Усу.

Проводник по-прежнему постоянно давал один совет — возвратиться в Цайдам, но об этом я не хотел и слышать.

— Что будет, то и будет, а мы пойдем далее, — говорил я своим спутникам, и, к величайшей их чести, все, как один, рвались вперед. С такими товарищами можно было сделать многое!

Еще двое суток провели мы в невольной стоянке, ожидая лучшей погоды, но морозы не прекращались. Между тем наши верблюды и лошади стали худеть от бескормицы. Нужно было двигаться вперед, хотя наугад. Сначала, соблазняясь примером зверей, которые продолжали по-прежнему идти к юго-востоку, я хотел направиться туда же, выйти к устью реки Напчитай-Улан-Мурень, где мы были в 1873 году, и отсюда следовать вверх по реке Мур-Усу, но этим кружным путем пришлось бы сделать лишнюю сотню километров и, возможно, ничего не выиграть относительно удобства движения. Поэтому мы направились по-прежнему на юго-запад, к горам Кукушили, которые длинным белым валом виднелись на горизонте впереди нас.

День был ясный, снег блестел нестерпимо. От этого блеска сразу заболели глаза не только у всех нас, но даже у верблюдов и нескольких баранов, которых мы гнали с собой из Цайдама. Один из баранов даже ослеп, и мы принуждены были зарезать его без нужды в мясе. Воспаленные глаза верблюдов пришлось промывать крепким настоем чая и спринцевать свинцовой примочкой; те же лекарства служили и для нас. Синие очки, которые я надел, мало помогали: отраженный снегом свет попадал в глаза с боков; необходимы были очки с боковыми сетками, а таких не было. Казаки вместо очков завязывали свои глаза синими тряпками, а монголы — прядью волос из черного хвоста дикого яка. Этот способ, употребляемый монголами и тангутами, очень практичен, но необходима привычка к такой волосяной повязке.

Небольшими переходами мы в три дня добрались до гор Кукушили. Погода стояла ясная; по ночам морозы переходили за 20 °C, но днем, когда стихал ветер, солнце грело довольно сильно. Во время движения с караваном передней части тела, обращенной к югу, нередко было жарко, тогда как спине — холодно.

Но нас донимали не столько холода, сколько трудности непривычным верблюдам добывать себе корм из-под снега, хотя и мелкого; невыносимый блеск снега, все сильнее портивший нам глаза; наконец, не было для топлива хорошего, сухого аргала. Он сырел все больше с каждым днем.

В горах Кукушили нас ожидали еще большие, чем до сих пор, невзгоды. Мы забрались на окраину этих гор, но не знали, где их переваливать. Сплошной снег покрывал северный склон гор и маскировал всякие приметы, по которым можно было бы ориентироваться.

Проводник был послан на поиски перевала, но, как оказалось впоследствии, повел нас наугад трудным ущельем, по которому верблюды едва взобрались на гребень Кукушили. Здесь, к великому огорчению, мы увидели впереди себя лишь неширокую болотисто-кочковатую равнину, а за ней опять сплошные горы.

Я решил окончательно прогнать никуда не годного вожака-монгола. Ему дали немного продовольствия. Сами мы решили ехать вперед, отыскивая путь при помощи разъездов.

Итак, мы остались одни в пустыне Северного Тибета. На сотни километров вокруг нас расстилалась необитаемая пустыня. Нечего было поэтому и думать о том, чтобы добыть нового проводника. Разъезды были единственным средством кое-что узнать про путь впереди и избавиться от напрасных хождений со всем караваном по неудобным местам.

Поразмыслив хорошенько, я решил прежде всего идти прямо на юг, чтобы попасть на реку Мур-Усу. Вверх по ней, как я узнал еще в 1873 году, идет в Лхасу караванная дорога монголов. По этой дороге мы рассчитывали держать свой дальнейший путь.

Прежде всего необходимо было выбраться из гор Кукушили, куда завел нас проводник. К общей радости, эта беда разрешилась скоро и удачно. На следующий день мы угадали направиться одним из поперечных ущелий хребта и без всякого труда вышли на его южную окраину. Здесь перед нами раскинулась широкая равнина, а за ней стояли новые горы. Как оказалось впоследствии, это был хребет Думбуре. Нужно было определить направление дальнейшего пути. Поэтому я послал в разъезд двух казаков на один переход вперед. Сами мы остались дневать, дожидаться результатов разъезда, познакомиться с характером южного склона гор Кукушили и просушить звериные шкуры, собранные в последнее время для коллекций.

Казаки вернулись из разъезда и рассказали, что ездили километров на 20 вперед и что везде местность удобна для движения каравана. С большим вероятием можно было рассчитывать на такой же характер равнины и по всему ее поперечнику. Поэтому мы решили идти прямо к горам Думбуре и там уже поискать перевала через этот хребет. Переход был сделан в два дня совершенно благополучно.

Двое суток стояли мы в долине Мур-Усу, затем пошли вверх по этой реке довольно торной тропой, пробитой караванами из города Синина в Лхасу. Мы надеялись, что дорога теперь не потеряется и что дальнейший путь будет сделан не наугад, но надежды эти скоро разрушились: через 30 километров от Думбуре-Гола соблазнительная дорога исчезла — ее замело песком и пылью. В то же время и Мур-Усу круто повернула к югу и вошла в горы.

Пришлось снова посылать разъезды. К счастью, мы теперь уже научились разбираться в местности и по самым ничтожным приметам могли довольно верно определить направление пути.

Трудности пути начали отзываться на всех нас. Я уже говорил про обыденные явления огромных высот. Сверх того, то тот, то другой из казаков заболевал, чаще всего простудой или головной болью. К счастью, болезнь сильно не развивалась и обыкновенно проходила после нескольких приемов хины. Грязны все мы были до крайности; на сильном холоде часто невозможно было умыть хотя бы лицо и руки, притом наши постели состояли из войлоков, насквозь пропитанных соленой пылью. На этих войлоках мы валялись в холодной юрте по одиннадцать часов в сутки — иным способом невозможно было коротать длинные зимние ночи. Днем, когда зажигали в юрте аргал, она почти всегда была полна дыма, особенно в облачную погоду или при ветре. На каждом переходе, даже небольшом, все мы сильно уставали: помимо того, что нам приходилось вьючить и развьючивать верблюдов, мы должны были нести на себе ружья, патронташи и прочее, всего чуть не по десятку килограммов клади. Во время переходов часто приходилось идти пешком. На холоде, особенно при буре, ехать долго шагом на верховой лошади или верблюде невозможно.

Мы разыскали вновь истинное направление пути, кое-где обозначаемое полосками незадутой караванной дороги, прошли мимо двух довольно порядочных соленых озер и вышли на берег реки Тонтонай-Улан-Мурень; небольшой переход отсюда привел опять к берегам Мур-Усу, в семи километрах выше того места, где переправляются караваны.

Здесь опять появилась потерявшаяся было дорога и встретилось недавнее стойбище какого-то каравана. Этот караван случайно оказал нам огромную услугу, протоптав тропинку через покрытое снегом плато Танла. Посылать разъезд на такое расстояние по снегу и на измученных лошадях было невозможно.

Плато Танла могучим вздутием раскинулось теперь перед нами. С вершины горы Бугу-Магнай, невдалеке от нашего стойбища, долго любовался я великолепным видом на громадную, сплошным снегом укрытую покатость, которую венчала на горизонте длинная цепь вечноснеговых вершин.

Мы переправились через Мур-Усу по не замерзшему еще броду. Подъем здесь, с северной стороны, и спуск с южной — очень пологи, хотя самый перевал имеет 5 тысяч метров высоты над уровнем моря.

На самом хребте Танла, в части, которую мы видели, снеговые вершины имеют, судя на глаз, не меньше 5700–6000 метров высоты над уровнем моря. Бури господствуют здесь круглый год. Зимой — страшные морозы, летом беспрестанно падают дождь, снег и град.

Как ни невыгодно плато Танла для жительства человека, однако здесь мы впервые после Цайдама встретили людей. То были еграи^[27].

Еграи постоянно кочуют на Танла, передвигаясь с востока на запад и обратно. Мы встретили их на подъеме на Танла, а потом даже воевали с ними за перевалом через этот хребет.

Длинные, косматые, на плечи падающие волосы, плохо растущие усы и борода, угловатая физиономия и голова, темно-смуглый цвет кожи, грязная одежда, сабля за поясом, фитильное ружье за плечами, пика в руках и вечный верховой конь — так выглядели еграи при встрече с нами. Они живут, как тибетцы, в черных палатках, сделанных из грубой шерстяной ткани. Грабежи караванов, следующих в Лхасу и обратно, составляют специальное и весьма выгодное занятие еграев. Кроме грабежей, еграи занимаются охотой и скотоводством.

Наш подъем на Танла продолжался восемь суток. Мы шли так медленно потому, что наши усталые животные чувствовали себя еще хуже на этой огромной высоте; притом нужно было двигаться по обледенелой большей частью тропинке. Немало доставалось и лично всем нам. В особенности трудно было делать съемку: у меня поморозились концы нескольких пальцев обеих рук.

Двигаясь ежедневно средним числом километров по 15, но поднимаясь лишь на 600–800 метров по отвесу, мы разбили на восьмые сутки свой бивуак близ перевала Танла. Справа и слева от нас стояли громадные горы, поднимавшиеся приблизительно на 700–900 метров над перевалом, то есть имевшие 6000–6500 метров высоты над уровнем моря. Обширные ледники, особенно к западу от нашего бивуака, укрывали ущелья и частью северные склоны этих гор. До ближайшего из ледников расстояние было менее километра, но сильная буря и наша усталость не давали возможности сходить туда и сделать барометрическое определение.

На перевале мы сделали залп из берданок и трижды прокричали «ура». Эти звуки впервые разбудили здесь эхо пустынных гор. Действительно, нам можно было радоваться своему успеху. Семь с лишним месяцев минуло с тех пор, как мы вышли из Зайсана, и за все это время не имели сряду нескольких отрадных дней: против нас были постоянно то безводная пустыня с ее невыносимой жарой, то гигантские горы, то морозы и бури, то вражда людская. Мы удачно побороли все это. Нам не давали проводников, мы шли без них, разъездами отыскивая путь.

День нашего перевала через Танла ознаменовался событием, очень для нас памятным, — нападением еграев.

7 ноября 1879 года человек семь или восемь еграев все время следовали верхом издали за нашим караваном и наконец куда-то исчезли.

Немного погодя те же еграи явились к нашему стойбищу в числе пятнадцати или семнадцати человек. Для предлога они привезли на продажу масло. Пока шла торговля, один из еграев украл складной нож, висевший на поясе нашего переводчика Абдула. Абдул начал требовать свою вещь обратно, но еграй выхватил саблю и ударил его по левой руке. Плохим клинком еграй прорубил лишь шубу и халат, не нанеся значительной раны; другой еграй в ту же минуту бросился на Абдула с копьем. По счастью, стоявший вблизи Роборовский успел схватить это копье и сломать его, прежде чем был нанесен удар. Тогда еграи взялись за свои копья, сабли и пращи. Двое зажгли фитили у ружей и бросились за ближайшую скалу, чтобы оттуда удобнее стрелять в нас. Несколько человек схватились с казаками врукопашную. Все это было делом одной минуты, мы едва успели схватить свои винтовки. Однако сначала я не велел стрелять, хотя в нас и летели камни: еграи очень искусно бросали их из своих пращей; но вот из-за ближайшей скалы раздался выстрел, потом другой, и пули пролетели мимо нас. Медлить больше было невозможно: я скомандовал пальбу казакам. Загремели скорострелки, и после первого же залпа еграи бросились на уход. Я велел прекратить стрельбу. Четверо разбойников были убиты и несколько ранены, а остальные удрали в горы.

Вслед за этим мы перенесли свой бивуак, расположенный под скалами, на более открытое место и здесь к ночи устроили укрепление в виде квадрата из уложенных верблюдов и багажа. Поочередно два казака караулили; все остальные спали не раздеваясь, с ружьями в руках и револьверами за поясом.

Остальное время дня после неудачного нападения еграи ездили взад и вперед по гребням ближайших гор, вероятно, наблюдали за нами и собирались с силами. Всю ночь были слышны дикие крики из окрестных аулов — там для нас готовилось отмщение…

Незавидно, но в высшей степени интересно было в это время наше положение: с одной стороны, наша маленькая кучка, всего двенадцать человек, а с другой — целая орда дикарей, нам враждебная. Там — грубая физическая сила, здесь — сила нравственная, которая должна была победить, и победила…

Утром следующего дня, лишь только взошло солнце, мы убрали свой бивуак. Три эшелона нашего каравана были поставлены рядом друг с другом, впереди них собрались мы всей кучей, с винтовками в руках, с револьверами у пояса. В сумке у каждого было по сто патронов.

В таком боевом порядке двинулись мы вперед к ущелью, которое лежало недалеко впереди нас. Еграи заняли это ущелье конной партией у входа, несколько стрелков уселись с ружьями на скалах. Другая конная партия расположилась на скате горы против нашей ночевки. Наконец, третья собралась немного сзади — вероятно, чтобы атаковать нас с тыла или, возможно, задержать наше отступление; но отступать для нас было совершенно невозможно.

Куда мы могли отступить?

Назад за Танла, но там мы встретили бы тех же еграев, ободренных притом нашей трусостью; до Цайдама было более 740 километров, быстро пройти их было невозможно с нашими верблюдами. Оставалось одно — пробиваться вперед.

Лишь только наш караван тронулся с места, еграи, которых собралось шестьдесят — семьдесят человек, пришли в движение. Передняя партия выстроилась при входе в ущелье; задняя осталась наблюдать, средняя же поехала шагом на одной высоте с нами, только по противоположному скату гор, которые окаймляли долину.

Так мы прошли около двух километров. Разбойники наблюдали и сопровождали нас; в это время их средняя партия приблизилась к нам шагов на семьсот, недалеко оставалось и до той кучи, которая заслонила вход в ущелье. Сократить еще расстояние не было расчета: еграи на своих отличных конях в несколько мгновений могли прискакать к нам, и наш главный шанс — дальнобойные скорострельные ружья — нельзя было бы пустить в дело как следует. Поэтому я решил палить отсюда.

— На семьсот шагов поставь прицелы, — скомандовал я своим спутникам, и затем при слове «пли» двенадцать пуль ударили в ближайшую кучу еграев. Не успели они опомниться, как прилетел другой залп, а за ним — третий. Разбойники бросились на уход врассыпную в горы и слезли с коней, вероятно для того, чтобы изображать меньшую цель или даже отчасти прикрывать себя туловищами лошадей.

Тем временем мы подняли прицелы у берданок на тысячу двести шагов и послали залп в партию при входе в ущелье; однако пули не долетели до еграев. Я велел казакам взять самый верхний прицел, и следующий залп был удачнее первого. Разбойники заволновались и после двух залпов пустились врассыпную на уход.

Так мы отделались от конных врагов. Были ли убитые или раненые, мы не могли видеть на пересеченной местности; притом, пользуясь благоприятными минутами, нужно было спешить пройти ущелье. Людей, которые сидели здесь на скалах с ружьями, уже не было видно. Тем не менее я отрядил двух солдат вверх на гору для осмотра местности; сами мы шли по-прежнему кучей впереди верблюдов и держали ружья наготове. К крайнему удивлению, в ущелье никого не оказалось, хотя видно было место, где только что ночевали еграи, караулившие важный для них пункт. Вероятно, защитники ущелья увидали, как далеко бьют наши ружья, и убрались подобру-поздорову, пока мы стреляли в конные партии. Задняя партия также исчезла неизвестно куда. Две другие, разогнанные нашими выстрелами, собрались, возможно, вместе с защитниками ущелий на вершине горы и оттуда, вероятно, глазами грифов провожали наш караван.

Мы миновали короткое ущелье и вышли на широкую равнину, где со своими скорострелками могли считать себя почти в безопасности.

На пятый день от перевала через Танла мы спустились до 4400 метров высоты над уровнем моря и вышли на реку Санчу. Здесь мы встретили впервые кочевья тибетцев. Их черные палатки виднелись врассыпную здесь и там по долине. Между ними паслись многочисленные стада яков и баранов.

На втором переходе от Санчу нас встретили трое монголов. Один из них, Дадай, оказался старинным знакомцем из Цайдама. Монголы принесли нам нерадостные вести: тибетцы решили не пускать нас к себе. Еще задолго до нашего прибытия разнесся нелепый слух, что мы идем с тем, чтобы похитить владыку Тибета, далай-ламу.

В сопровождении монголов мы сделали переход и уже перед остановкой встретили тибетских чиновников с их конвоем.

Посланцы держали себя вежливо и вошли в юрту только по приглашению. Они обратились к нам с расспросами, кто мы такие и зачем идем в Тибет.

Я объяснил, что все мы русские и идем в Тибет посмотреть эту неизвестную для нас страну, узнать, какие живут в ней люди, какие водятся звери и птицы, какая здесь растительность, — словом, цель наша исключительно научная.

Тибетцы ответили на это, что русские никогда еще не были в Лхасе и что тибетское правительство решило не пускать нас дальше.

Я показал свой пекинский паспорт, заявил, что самовольно мы никогда не пошли бы в Тибет, что не пускать нас дальше никто не имеет права, что мы ни за что не вернемся без окончательного разъяснения дела.

Тогда чиновники попросили нас обождать на этом месте до получения ответа из Лхасы. Нас уверяли, что ответ будет получен через двенадцать дней.

Я согласился на это условие, как наиболее подходящее в данном случае. Тибетцы записали наши фамилии и число казаков, а также откуда выдан паспорт, и поспешно уехали в Напчу.

Через день после отъезда чиновников к нам прибыли пять тибетских солдат из Напчу и просили перенести нашу стоянку на другое, более удобное место. Мы охотно согласились, продвинулись пять километров по дороге, которая вела в Напчу. Невольная остановка эта отчасти была нам кстати и, во всяком случае, неизбежна. И мы, и все наши животные очень устали, особенно после того, как тринадцать суток, от самой Мурусу, шли без дневок. Двое из нас простудились, а один, Телешов, даже потерял голос и почти не мог говорить больше месяца.

Гора Бумзá приобрела неожиданную известность, сделавшись крайним южным пунктом нашего путешествия по Тибету.

В окрестностях нашей стоянки везде кочевали тибетцы, с которыми мы теперь и познакомились.

По наружному виду тибетцы, которых мы видели, много походили на своих сородичей — тангутов. В общем и те и другие не похожи ни на монголов, ни на китайцев, но отчасти напоминают наших цыган. Рост мужчин средний, лишь изредка высокий, грудь впалая, сложение вообще несильное, цвет кожи темно-смуглый или даже светло-кофейный. Череп у них продолговатый, сжатый с боков, поэтому лицо вытянутое. Усы и борода растут плохо, да притом еще обыкновенно выдергиваются. Волосы на голове черные, длинные, сбитые клочковатыми прядями. Волосы никогда не стригутся, не бреются, не чешутся и в беспорядке падают на плечи, сзади же иногда заплетаются в косу. Коса обыкновенно надставляется шелковыми нитями и украшается костяными кольцами, красными кораллами, бирюзой или медными и костяными бляхами. Нередко тибетцы носят в левом ухе серебряные, иногда очень большие серьги, на пальцы надевают серебряные перстни.

Зимняя одежда тибетцев, мужчин и женщин, — длинная баранья шуба. Шуба подпоясывается так, что образует на пояснице мешок. Правый рукав у мужчин обыкновенно спущен, и рука остается голой, иногда даже в холод. Рубашек и панталон не носят, вместо последних иногда надевают овчинные наколенники. Сапоги шьются из грубой шерстяной материи.

Жилище тибетца — черная палатка, сделанная из грубой, сотканной из волос яка материи. Форма палатки почти квадратная, вышина — в большой рост человека. Вверху сделано продольное отверстие для света и выхода дыма. На земле под этой щелью устроен квадратный глиняный очаг. Здесь днем, по крайней мере зимой, постоянно горит аргал. Здесь же в плоском железном котле варится чай и еда. Возле очага разостланы для сиденья бараньи, иногда волчьи шкуры; на них, вероятно, и спят ночью.

Главная пища тибетцев — баранье мясо или реже мясо яков. Его они едят довольно часто сырым.

Исключительное занятие этих тибетцев — скотоводство. Из скота больше всего содержатся яки и бараны, в меньшем числе лошади и козы.

Родившись и выросши на громадной высоте над уровнем моря, тибетские лошади не чувствуют усталости в здешнем разреженном воздухе и с седоком на спине быстро взбираются даже по крутым горам.

К такому лазанью вполне приспособлены ступовидные, не знающие подков копыта лошадей.

Вообще скотоводство у тибетцев идет очень хорошо, чему трудно даже поверить, зная скудость здешних пастбищ и неблагоприятный климат. Но в Тибете, как и во всех пустынях Центральной Азии, существуют три великих блага для скота: обилие соли в почве, отсутствие летом кусающих насекомых и простор выгонов, по которым животные гуляют круглый год, не зная неволи наших стран.

Для загона скота, в особенности баранов, тибетские пастухи употребляют кожаные пращи, которыми очень ловко бросают небольшие камни.

Из всех кочевников, виденных мною в Азии, тибетцы в нравственном отношении были худшими. Чуждые гостеприимства и добродушия, столь присущего монголам, обитатели Северного Тибета, несмотря на свой пастушеский быт, могут поспорить относительно хитрости, жадности к деньгам, плутовства и лицемерия с опытными проходимцами любого европейского города.

Любопытство и словоохотливость составляют также весьма заметные черты в характере описываемого народа. Однако тибетцы в общем энергичнее монголов.

На бивуаке близ горы Бумзá нам суждено было провести восемнадцать суток в тревожном ожидании ответа из Лхасы. От этого ответа зависела участь нашего дальнейшего путешествия. Если нам откажут, я решил тотчас же пойти назад в Цайдам и посвятить предстоящую весну, а если будет возможно, то и лето исследованию верховьев Желтой реки, где, как известно, не бывали еще европейцы.

Первые дни невольной нашей остановки посвящены были экскурсиям по окрестностям и писанию различных заметок; казаки в это время были заняты починкой износившейся одежды и вьючных принадлежностей. Вскоре со всем этим было покончено, и мы не знали, куда деваться от скуки, проводя целые дни и ночи в дымной холодной юрте. Бездействие тяготило, пожалуй, хуже, чем все труды предшествовавшего перехода по Тибету.

Единственным нашим развлечением была охота за ягнятниками и снежными грифами, которые беспрестанно прилетали к нашему бивуаку в надежде поживиться куском бараньего мяса.

30 ноября, на шестнадцатый день нашей стоянки, к нам приехали двое чиновников из Лхасы и объявили, что в деревню Напчу прибыл посланник правителя Тибета. Чиновники объявили нам, что по решению правителя и других высших чиновников нас не велено пускать в Лхасу.

После долгих переговоров я объявил тибетскому посланнику, что, ввиду нежелания тибетцев пустить нас к себе, я соглашаюсь возвратиться, только просил, чтобы посланец выдал мне от себя бумагу, почему нас не пустили в столицу далай-ламы.

После переговоров нам привезли бумагу, которую мы требовали. Тогда скрепя сердце я объявил, что возвращаюсь назад, и велел снимать наш бивуак.

Итак, нам не удалось дойти до Лхасы! Невыносимо тяжело было мириться с подобной мыслью, и именно в то время, когда все трудности далекого пути были счастливо преодолены, а вероятность достижения цели превратилась уже в уверенность успеха. Тем более что это была четвертая с моей стороны попытка пробраться в Лхасу: в 1873 году я должен был по случаю падежа верблюдов и окончательного истощения денежных средств вернуться от верховья Голубой реки; в 1877 году, не имея проводников, встречая препятствия со стороны владыки Восточного Туркестана Якуб-бека, вернулся из гор Алтын-Таг за Лобнором; в конце 1877 года принужден был по болезни возвратиться из Гучена в Зайсан; наконец, теперь, когда всего дальше удалось проникнуть в глубь Центральной Азии, мы должны были вернуться, не дойдя лишь 260 километров до столицы Тибета.

Необычайно скучными показались нам особенно первые дни нашего обратного движения в Цайдам.

Главная причина общего уныния — недостигнутая Лхаса. Невесело было думать и о будущем: перед нами опять лежали многие сотни километров трудного пути по Северному Тибету, с морозами и бурями глубокой зимы. С большим вероятием можно было рассчитывать, что на Танла нас снова встретят еграи. У них было достаточно времени, чтобы собраться с силами. Наконец, самое снаряжение нашего каравана нельзя было назвать удовлетворительным: верблюдов, годных для пути, осталось только двадцать шесть, из них почти половина была слаба, безнадежна.

Наше здоровье, в общем, также нельзя было похвалить, несмотря на долгий отдых, которым мы только что пользовались. Между тем необходимо было держаться настороже, поэтому по ночам дежурили попарно в три смены, спали не раздеваясь.

Новый, 1880 год мы встретили на северной окраине Думбуре. Оттуда сделали переход в 25 километров и добрались до Кукушили, а на следующий день перевалили через хребет.

Отсюда нынешний наш путь сильно уклонился от старого: теперь мы пошли к северо-северо-востоку поперек громадной равнины, раскинувшейся до хребта, который я назвал именем знаменитого венецианского путешественника Марко Поло. Этот хребет принадлежит к системе собственно Куэнь-Луня.

Миновав хребет Марко Поло, мы попали на западный край долины между этим хребтом и хребтом Гурбу-Найд-Жи, пересекли эту долину и подошли к названному хребту.

Отсюда мы спустились на реку Найджин-Гол. Здесь местность понизилась; стало гораздо теплее, ходить сделалось легче; юрту свою мы могли топить теперь дровами и спать без удушья, столь обыкновенного на высотах Тибета.

В день выхода на Найджин-Гол казакам была роздана последняя порция дзамбы; рису осталось также лишь несколько горстей. Поэтому я отправил вперед двух казаков разыскивать монголов, а вслед за ними поплелись и мы вниз по Найджин-Голу. Наконец мы встретили стойбище из пяти юрт тайджинерских монголов.

Место, где жили монголы, было отличное — обильное ключами, кормом и топливом. Здесь мы и расположились немного отдохнуть после всех передряг Тибета. Прежде всего купили у своих новых знакомых дзамбы, масла, молока, несколько баранов и домашнего яка. Затем мы постриглись, побрились и вымыли свои грязные физиономии и головы; помыть все тело было невозможно из-за опасения простуды. Между тем от спанья на пыльных войлоках и постоянной нечистоты везде и во всем наши тела покрылись таким слоем грязи, что ее можно было соскабливать ногтями.

Назад на Тибет страшно было посмотреть. Там постоянно стояли теперь тучи и, вероятно, бушевала непогода.

Здесь, на Найджин-Голе, было довольно тепло, хотя изредка моросил снег.

31 января 1880 года мы прибыли наконец к стоянке Дзун-Засака, откуда четыре с половиной месяца тому назад отправились в Тибет. Мы прошли взад и вперед 1800 километров. Из тридцати четырех взятых тогда верблюдов теперь вернулись только тринадцать, остальные погибли от трудностей пути. Мы сами, хотя счастливо вынесли эти трудности, чувствовали себя истомленными.

Возвращением из Тибета закончился второй период нашего путешествия. Район будущих исследований должен был обнимать местности уже не столь дикие, хотя и очень малоизвестные.

Мы провели у стоянки Дзун-Засака два дня, занимались просушкой и окончательной укладкой собранных в Тибете звериных шкур, наймом вьючных верблюдов на дальнейший путь.

Восточный край Цайдама, где должен был лежать наш дальнейший путь, представляет в южной половине все те же солончаковые болота, только травянистая растительность несколько лучше. В северной части местность становится возвышеннее, волнистее и в то же время бесплоднее.

Несколько переходов — и Цайдам остался позади. Мы перевалили затем через южнокукунорские горы и вошли в обширную солончаковую и частью степную равнину, покатую от гор к своей средине, где лежит соленое озеро Дабасуннор.

Мы переночевали километрах в десяти за перевалом этого хребта и пошли дальше широкой степной долиной реки Цайза-Гол. Прекрасные пастбища долины свидетельствовали уже о близости плодородных степей Кукунора. В тот же день с гор, ближайших к нашему бивуаку, мы увидали озеро, сплошь еще покрытое льдом. К сожалению, этот лед казался серым от пыли, нанесенной недавней бурей, так что Кукунор явился мне теперь далеко не таким нарядным, как весной 1873 года.

Пройдя широким поперечным ущельем небольшую горную гряду, замыкающую с севера долину реки Цайза-Гол, мы вошли в обширную долину реки Бухайн-Гол, самого большого из притоков Кукунора.

На Бухайн-Голе мы поместились как раз в том месте, где провели неделю в марте 1873 года. От того времени еще до сих пор валялись здесь старые каблуки наших сапог. Иринчинов даже припомнил, чьи именно сапоги переделывал он здесь на сибирские ичиги, для которых каблуков не полагается.

Знаменитая Желтая река, или Хуанхэ, исследование истоков которой еще в глубокой древности составляло предмет заботливости правителей Китая, до сих пор скрывает эти истоки от любознательности европейцев^[28].

Это объясняется, во-первых, общей малоизвестностью этой части Центральной Азии, а затем труднодоступностью местности в верховьях реки.

Местность эта лежит к югу от Кукунора, в северо-восточном углу Тибетского нагорья. Впрочем, самые истоки Хуанхэ находятся еще на плато Тибета, но вслед за тем новорожденная река вступает в область исполинских гор. Здесь, стесняемая или преграждаемая этими горами, она часто и прихотливо ломает направление на всем протяжении своего верхнего течения. Мы могли исследовать это течение на 265 километров вверх от города Гуйдэ. Побывать на самом истоке Желтой реки нам не удалось.

В районе верхней Хуанхэ местность имеет тройной характер: высокие, труднодоступные горы, степные плато между ними и лабиринт глубоких ущелий, изрезывающих это плато.

Горные хребты, расположенные здесь, принадлежат к системе центрального Куэнь-Луня и носят дикий, альпийский характер.

Степные плато в промежутках параллельных горных хребтов занимают теперь места прежних озер, которые выливались по мере того, как нынешняя Желтая река прорывала себе путь через поперечные горные гряды. В период многих веков существования озер в них отлагались приносимые речками с соседних гор массы валунов, гальки и песка, образовавшие громадные толщи.

И речные наносы, и лёссовые толщи везде прорезываются здесь чрезвычайно глубокими, наподобие коридоров или траншей, ущельями. Они сопровождают течение каждой речки, хотя бы небольшой, и придают местности совершенно оригинальный и в то же время почти недоступный характер.

В горах бока ущелий обставлены или чрезвычайно крутыми горными скатами, или отвесными, пробитыми водой скалами. Речки здесь несутся со страшной быстротой по громадным валунам и нередко образуют водопады. Затем по выходе на соседнее плато эти речки текут спокойнее, а их ущелья, вырытые в наносной почве, делаются шире и достигают страшной глубины, не менее как в 300 метров, а иногда и более.

Все эти ущелья носят одинаковый характер: со стороны лугового плато подобная пропасть часто незаметна, пока не подойдешь к самому ее берегу. Здесь, сначала на несколько десятков метров, а иногда и больше, идет довольно пологий наклон, за ним следуют отвесные обрывы, изборожденные поперечными трещинами.

Часто случаются обвалы, довольно большие, и вследствие этого береговые обрывы ущелий представляют причудливые формы башен, столов, стен, пирамид и т. п. Боковые трещины или балки обыкновенно очень узки и недоступны. Только изредка по более широким или пологим из них проложены местными тангутами тропинки. Они ведут на дно ущелий. Здесь по широкой полосе голых валунов с шумом бегут речки; на их берегах, то справа, то слева, являются островки лесов из тополя, облепихи и лозы.

Там, где верхняя Хуанхэ, притекая с юга, упирается в горный массив Кукунора и делает большой крутой изгиб к востоку, лежит крайний пункт оседлого населения Желтой реки — урочище Балекун-Гоми. Здесь река имеет при малой воде 150–180 метров ширины; глубина значительная, так что бродов нигде нет. Летом, в период дождей, когда вода в реке сильно прибывает, увеличиваются и размеры самой реки, и скорость ее течения. Тогда вода становится почти желтой от лёссовой глины, которая характерными клубами мутится в волнах Хуанхэ.

От Балекун-Гоми Желтая река круто поворачивает прямо к востоку.

Мы проследили восточное течение Хуанхэ лишь на протяжении 70 километров, от Балекун-Гоми до оазиса Гуй-Дуй. На таком коротком расстоянии уровень реки спадает на 400 метров, и она бешено мчится, словно в траншее, по глубокому ущелью.

У истоков Желтой реки обширных снеговых гор нет; река, насколько мы ее видели в верхнем течении, даже летом, в июне, периодически имела малую воду и прибывала только после дождей.

Здесь живут хара-тангуты. По наружному виду они резко отличаются от других своих собратий и от виденных нами тибетцев: лицо шире, уши более оттопырены, глаза, особенно у молодых, посажены вкось — словом, больше характерных признаков монгольской расы. Жилищами им служат черные палатки, такие же, как и у тибетцев.

Стада — их единственное богатство. Они разводят больше всего яков и баранов, немного лошадей. Обыкновенных коров и верблюдов не имеют вовсе.

20 марта с южного склона гор Балекун мы увидели Желтую реку. Она широкой лентой извивалась в темной кайме кустарниковых зарослей и была обставлена гигантскими обрывами на противоположном берегу. Сама Хуанхэ, сопровождаемая с востока высокой стеной обрывов, а с запада — горами желтого сыпучего песка, открывала далеко на юг свою глубокую котловину, врезанную в обширное степное плато, терявшееся в мутной атмосфере далекого горизонта.

Мы разбили бивуак в кустарниковых зарослях долины Желтой реки, спустились теперь на 2500 метров высоты над уровнем моря — так низко не были еще ни разу от самого Нань-Шаня в течение восьми месяцев. Я не говорю уже про широкую, вольную реку — мы не видали ее от самой Урунгу. Лесные и кустарниковые заросли по долине казались теперь особенно привлекательными после однообразия пустынь Тибета, Цайдама и Кукунора. Холода заменились теплой, по временам даже жаркой погодой. Словом, стоянка выпала великолепная во всех отношениях, и мы пробыли на ней десять дней. Каждое утро мы отправлялись на охотничьи экскурсии и иногда ловили рыбу в рукавах Желтой реки.

Наши надежды на богатую здесь флору и фауну не оправдались; вся растительность и животная жизнь скучивается к реке, но и здесь она далеко не в обилии.

30 марта мы двинулись вверх по Хуанхэ.

Первоначально наш путь лежал почти возле самого берега реки. Здесь вскоре встретились прекрасные тополевые рощи; там были в изобилии фазаны и мелкие пташки. На ключевых, поросших тростником болотах гнездились черношеие журавли и серые гуси.

Всего только 30 километров мы могли пользоваться хорошей, удобной дорогой по береговой долине Желтой реки; затем долина сузилась, а река стала подходить отвесными обрывами и песками. Пришлось тащиться по этим пескам; ноги вьючных мулов глубоко вязли в сыпучей почве; наконец, еще через 20 километров и это кончилось: отвесные обрывы берега, а выше их горы сыпучего песка совсем преградили нам путь. С большим трудом разыскали мы подъем на плато и взобрались туда с вьючными мулами.

Нам предстоял теперь большой безводный переход, но воды взять с собою мы не могли: вьючные мулы и без того едва взобрались вверх по сыпучему песку. Между тем, выйдя на торный путь вдоль крутого гребня к Желтой реке, мы заметили внизу зеленеющие кучки тополей. Они обозначали присутствие ключевой воды, которую необходимо было добыть во что бы то ни стало. Поэтому, лишь только встретили ключ поближе других, мы решили действовать: развьючили мулов и оставили при багаже двух казаков, а сами спустились с мулами и лошадьми вниз, на замеченный ключ. Вода оказалась прелестной, место — тенистым, прохладным. Мы напоили своих животных, напились сами чаю, а затем, завьючив немного воды, опять поднялись к своему багажу и успели пройти километров десять.

Переночевали в безводном, но обильном хорошим подножным кормом месте и с восходом солнца двинулись дальше.

На другой день по прибытии на реку Бага-Горги к нашему стойбищу подъехал верховой туземец, что-то прокричал нашему вожаку и скрылся. Пока его слова переводили с тангутского языка на монгольский, а с монгольского на русский, незнакомец уже скрылся. Оказалось, что это был посланец от хара-тангутов; он объявил, что все мы будем вскоре убиты.

Пришлось быть настороже и перейти на военное положение. Устроен был строгий ночной караул, куда посменно становились солдаты и казаки, а все остальные люди спали с оружием. Днем мулов и лошадей мы пасли не дальше выстрела из винтовки от своего бивуака; на охоту ходили с револьверами на поясе. Половина наличного числа людей должна была находиться дома, на стойбище. Вся эта гроза разрешилась ничем: тангуты на нас не нападали, а мы продолжали по-прежнему заниматься своим делом.

Проводник знал дорогу только до Бага-Горги, а отсюда опять пришлось начать разъезды, в надежде хотя ощупью пробраться на истоки Хуанхэ.

Мы достаточно обшарили леса на Бага-Горги и перекочевали отсюда километров на десять южнее.

Через шесть дней мы подошли к реке Уму.

Отсюда снова были посланы разъезды; казаки ездили километров за 40 или больше вверх по Желтой реке, но пройти здесь с вьючными мулами и вообще с караваном оказалось невозможным: глубокие ущелья, громадные скалы, всюду бескормица.

На Хуанхэ мы провели четыре дня, тщетно разыскивая переправу через реку: брода нигде не оказалось; необходимо было выстроить плот, но для него, помимо большой потери времени и труда, не было достаточно материалов. Сама местность на противоположном берегу не обещала ничего хорошего для нас: вся она была изрезана ущельями, а с юга по-прежнему загромождена высокими горами.

Таким образом, дальнейший путь в прежнем направлении был невозможен; все другие пути, без проводника, при крайней усталости наших мулов, были очень рискованны.

Пришлось с горестью отказаться от заманчивого выполнения намеченной цели и посвятить наступившее лето исследованию окрестностей оазиса Гуй-Дуй, озера Кукунор и восточной части Нань-Шаня.

В этих местах мы нашли богатую естественно-историческую, особенно ботаническую, добычу, которая хотя отчасти вознаградила нас за неудачную попытку попасть на истоки Хуанхэ.

Мы решили вернуться от устья реки Чурмын в Балекун-Гоми. 11 мая завьючили своих мулов и двинулись в обратный путь. Побывали в оазисе Гуй-Дуй, к югу от Желтой реки, собирали здесь растения для коллекций, предпринимали охотничьи экскурсии.

23 июня выбрались из глубоких ущелий Хуанхэ и взошли на Кукунорское плато. Этим подъемом закончилось наше трехмесячное исследование бассейна верхней Хуанхэ — тех местностей северо-восточного угла тибетского бассейна, которые прилегают к собственно Китаю.

В конце июня мы были уже на берегу Кукунора.

На этот раз мы обнаружили здесь огромное количество дичи и успешно охотились на горных гусей и на других птиц.

На устье реки Балем мы завершили съемку Кукунора. Неснятой осталась только часть береговой полосы на протяжении 25 километров, от теперешней нашей стоянки до устья реки Уланхошун, где заканчивалась съемка 1873 года.

Нужно было решить вопрос, каким путем возвращаться домой: тем ли, каким мы теперь сюда пришли (через Сачжоу, Хами и по Джунгарии в Зайсан), или выбрать направление через Алашань на Ургу, по которому мы возвращались с Кукунора в 1873 году. Первый путь был сравнительно легче и притом представлял возможность сделать повторительные наблюдения. Но и при направлении через Алашань, а затем среднюю Гоби мы также дополняли свои прежние здесь исследования. Для того и другого возвратного пути необходимы были верблюды. При следовании на Сачжоу и Хами верблюды нашлись бы только в цайдамском Сыртане, но неизвестно, продали бы нам их там или нет.

Со своими мулами и тремя уцелевшими верблюдами мы могли бы дойти до Алашаня и там, наверное, достать верблюдов.

Таким образом, шансы расчета сильно склонялись на сторону алашаньского пути, и он был избран окончательно.

7 июля мы совсем распрощались с Кукунором. Восемь дней употребили на переход от устья Балема до кумирни Чейбсена, которая в 1872–1873 годах служила базисом наших исследований в провинции Ганьсу.

Все здесь живо помнилось, несмотря на то что минуло более семи лет после нашего пребывания в этих местах. Нашлись старые знакомые. Все они с непритворным радушием, даже большою радостью встречали теперь нас.

Новостью в Чейбсене было несколько водяных молелен — хурд, устроенных на ближайшей речке. Эти молельни, весьма обыкновенные в Тибете, состоят из большого железного цилиндра, укрепленного на деревянном столбе около метра вышиною. Столб утвержден вертикально в обыкновенном мельничном колесе небольших размеров, положенном горизонтально. Струя воды, направленная на колесо, приводит его в быстрое вращательное движение, которое при помощи столба сообщается и железному цилиндру. Последний снаружи выкрашен почти всегда в красный цвет и испещрен какими-то надписями, вероятно священными.

Внутрь цилиндра кладутся верующими написанные на листочках бумаги или на тряпках молитвы, которые, находясь без перерыва в движении, тем самым как бы постоянно взывают к богу.

Подобная машина в верхней своей части помещается в деревянном ящике, поддерживаемом на углах четырьмя столбиками. Один из боков этого ящика делается решетчатым, три остальные сплошь забираются досками; сверху устраивается крыша, покатая на две стороны.

С приходом в Чейбсен окончилась маршрутно-глазомерная съемка, которую я вел от самой реки Урунгу. Всего в течение теперешней экспедиции было снято мной 4080 километров. Если приложить сюда 5620 километров, снятых при первом путешествии по Монголии и Северному Тибету, да 2460 километров моей же съемки на Лобноре и в Джунгарии, то в общем получится 12 160 километров, проложенных вновь на карту Центральной Азии.

Мы в подробностях исследовали флору и фауну знакомых по первому путешествию южнотэтунгских гор и дошли до Чертынтона. Отсюда направились в северно-тэтунгские горы; на перевале через эти горы нам пришлось проститься с грандиозными горами, где мы так часто бродили всю нынешнюю весну и почти целое лето. Впереди уже не предстояло видеть подобных гигантов — взамен их утомительно однообразная пустыня залегла более чем на 1000 километров в поперечнике.

Мы прошли в окраинный к стороне Алашаня хребет и 9 августа спустились с него; местность понизилась на 2100 метров. Недавняя прохлада гор заменилась теперь жарой и крайней сухостью атмосферы. Вся природа совершенно изменилась, словно мы перенеслись на неизвестно какое расстояние. Лишь только мы разбили свой бивуак, как поднялась сильная западная буря, наполнившая воздух тучами удушливой пыли.

То был привет нам от пустыни…

Мы двинулись поперек самого широкого места всей Гоби, по пути, по которому прошли еще в 1873 году от города Даджин до Урги.

24 августа прибыли в город Диньюаньин, хорошо знакомый по первому путешествию, и отсюда двинулись через Гоби.

День 19 октября длился невыносимо долго, особенно в первой половине. Как нарочно местность здесь холмистая, не открывающая далекого горизонта. Наконец, с последнего перевала перед нами раскрылась широкая долина реки Толы, а в глубине долины на белом фоне недавно выпавшего снега чернелась Урга.

Обстановка пустыни круто изменилась. Мы попадали словно в другой мир. Близился конец девятнадцатимесячным трудам и различным невзгодам… Нетерпение наше росло с каждым часом, ежеминутно подгонялись усталые лошади и верблюды.

Но вот мы, наконец, и в воротах знакомого дома, видим родные лица, слышим родную речь… Радушная встреча соотечественников, обоюдные расспросы, письма от друзей и родных. Теплая комната взамен грязной холодной юрты, разнообразные яства, чистое белье и платье. Все это сразу настолько обновило нас, что прошлое, даже очень недавнее, казалось грезами обманчивого сна.

В Урге наш караван был расформирован.

Так закончилось третье для меня по счету путешествие по Центральной Азии.

За все три путешествия здесь нами пройдено по местностям, большей частью малоизвестным, а нередко и вовсе не известным, 23 600 километров, из них 12 160 километров сняты глазомерно; астрономически определена широта сорока восьми пунктов; ежедневно три раза в продолжение всех путешествий производились метеорологические наблюдения, иногда измерялась температура не только воздуха, но и воды; психрометром по временам определялась влажность воздуха, постоянно велся общий дневник и по мере возможности производились этнографические исследования.

В области естествознания мы производили специальные исследования над птицами и млекопитающими, а затем составляли коллекции.

Кроме того, собирались образчики горных пород во всех попутных хребтах.

Но если мне и выпала счастливая доля совершить удачно три путешествия по Центральной Азии, то успех этих путешествий — я обязан громко признать — обусловливался энергией и беззаветной преданностью своему делу моих спутников. Их не пугали ни страшная жара и бури пустыни, ни тысячекилометровые переходы, ни громадные, уходящие за облака горы Тибета, ни леденящие там холода. Отчужденные на целые годы от своей родины, от всего близкого и дорогого, среди различных невзгод и опасностей, мои спутники свято исполняли свой долг, никогда не падали духом и вели себя поистине героями.

Пусть же эти немногие строки будут хотя слабым указанием на заслуги, оказанные русскими людьми делу науки, как равно и ничтожным выражением той глубокой признательности, которую я навсегда сохраню о своих бывших сотоварищах.

В заключение да позволено мне будет еще раз вернуться к своим личным впечатлениям.

Грустное, тоскливое чувство всегда овладевает мной, лишь только пройдут первые порывы радости по возвращении на родину. И чем далее бежит время среди обыденной жизни, тем более и более растет эта тоска, словно в далеких пустынях Азии покинуто что-то незабвенное, дорогое, чего не найти в Европе. Да, в тех пустынях действительно имеется исключительное благо — свобода, правда дикая, но зато ничем не стесняемая, чуть не абсолютная.

Путешественник становится там цивилизованным дикарем и пользуется простотой и широким привольем жизни дикой, наукой и знанием — из жизни цивилизованной. Притом самое дело путешествия для человека, искренне ему преданного, представляет величайшую заманчивость ежедневной сменой впечатлений, обилием новизны, сознанием пользы для науки. Трудности же физические, раз они миновали, легко забываются и только еще сильнее оттеняют в воспоминаниях радостные минуты удач и счастья.

Вот почему истому путешественнику невозможно позабыть о своих странствованиях даже при самых лучших условиях дальнейшего существования. День и ночь неминуемо будут ему грезиться картины счастливого прошлого и манить променять вновь удобства и покой цивилизованной обстановки на трудную, по временам неприветливую, но зато свободную и славную странническую жизнь.

В феврале 1883 года я представил Российскому географическому обществу план нового, четвертого путешествия по Центральной Азии, задачей которого ставилось исследование Северного Тибета от истоков Желтой реки до Лобнора и Хотана с побочными, если будет возможность, путями, даже до столицы далай-ламы.

Моими помощниками были В. И. Роборовский и П. К. Козлов. Конвоем руководил неизменный мой спутник во всех путешествиях по Центральной Азии Иринчинов. Всего нас было двадцать один человек.

Мы выступили из Кяхты 21 октября и через девять дней дошли до Урги. Здесь были закуплены вьючные животные и некоторые предметы снаряжения и продовольствия.

Накануне выступления я прочел своему маленькому отряду следующий приказ:

«Товарищи! Дело, которое мы теперь начинаем, — великое дело. Мы идем исследовать неведомый Тибет, сделать его достоянием науки. Вся Россия, мало того, весь образованный мир с доверием и надеждой смотрит на нас. Не пощадим же ни сил, ни здоровья, ни самой жизни, если то потребуется, чтобы выполнить нашу задачу и сослужить тем службу как для науки, так и для славы дорогого отечества».

Будущая деятельность моих спутников оправдала такие надежды.

8 ноября утром мы с пекинским паспортом двинулись из Урги. В караване было сорок завьюченных верблюдов, четырнадцать под верхом у казаков, три запасных и семь верховых лошадей. Багажа набралось больше пяти тонн.

Мы направлялись теперь поперек Гоби, тем самым путем через Алашань, где я проходил уже дважды: в 1873 году, при возвращении из первого путешествия, и в 1880 году, возвращаясь из третьей своей экспедиции. Да и далее из Алашаня, вплоть до Тибета, наш путь должен был пролегать по местам, пройденным три раза во время прежних путешествий.

Мы достигли города Диньюаньин 3 января 1884 года, затем прошли через Южный Алашань к пределам Ганьсу, провели пять дней в северно-тэтунгском хребте. 13 февраля вышли на реку Тэтунг-Гол.

Перед выходом из южнотэтунгских гор нас посетил мой старинный приятель, тангут Рандземба, тот самый, с которым в 1872 году впервые мы шли из Алашаня в Чейбсен. Этот прекрасный человек живет по-прежнему в Тэтунгских горах, но охотою уже не занимается, ибо получил довольно высокий духовный сан.

Придя к Чейбсену, мы расположили свой бивуак в расстоянии около километра от кумирни, на знакомом лугу, где и прежде много раз бивуакировали. Старые знакомцы, в том числе монгол Джигджит, встретили нас очень радушно.

Кумирня Чейбсена стоит по-прежнему — ни лучше, ни хуже. Число лам более двухсот, и они живут, как во всех кумирнях, словно трутни в пчелиных ульях. Жаль только, что отношение рабочих пчел к своим дармоедам гораздо умнее, нежели отношение людей к подобным же субъектам.

Простояв четверо суток у Чейбсена, мы отправились отсюда на Кукунор тем самым путем, которым шли в июле 1880 года.

Наконец, вышли к самому берегу Кукунора, на устье реки Балем. К немалому нашему удивлению, устье этой реки оказалось совершенно без воды.

1 мая подошли к стоянке князя Дзун-Засака, которая уже два раза (в 1872 и 1879 годах) служила базисом для наших путешествий по Северному Тибету. Мы прошли от Кяхты 2540 километров в течение более чем шести месяцев времени.

Я поставил целью предстоящей летней экскурсии исследование истоков Желтой реки и местности далее к югу.

Исследование неведомых местностей Тибета должно было вестись по заранее составленному плану посредством непродолжительных экскурсий от опорных складочных пунктов.

Мы устроили складочный пункт у князя Барун-Засака, соседа Дзун-Засака. Для караула оставили шесть казаков во главе с Иринчиновым. Казакам были даны книжки для чтения и семена кое-каких овощей на посев; впрочем, казаки оказались плохими огородниками, но читать книжки очень любили во всякое свободное время путешествия. Несколько человек неграмотных в нашем экспедиционном отряде выучились во время путешествия читать, а некоторые и писать.

Другие участники экспедиции, четырнадцать человек, должны были отправиться в предстоящую экскурсию сроком на три-четыре месяца.

Тронулись в путь 10 мая, перевалили через хребет Бурхан-Будда и пошли от его южного склона к истокам Желтой реки.

Миновав высокую столовидную гору Урундуши и перейдя затем неширокую гряду в беспорядке насыпанных горок, мы вышли к восточному устью обширной болотистой котловины Одонь-Тала^[29], где лежат истоки знаменитой Желтой реки. Это был первый крупный успех нашего нынешнего путешествия, и вообще прибавилось для нас решение еще одной важной географической задачи.

Котловина Одонь-Тала некогда была дном обширного озера, а теперь покрыта множеством мото-шириков (кочковатых болот), ключей и маленьких озер. В общем, Одонь-Тала представляет, только в увеличенных размерах, то же самое, что и бесчисленные мото-ширики, разбросанные по всему Северо-Восточному Тибету в высоких горных долинах и на северных склонах гор.

Вечноснеговых гор в области истоков Желтой реки нет вовсе. Кроме озерков и мото-шириков, вьются небольшие речки, которые сливаются в два главных потока, равных по величине. Оба потока соединяются в северо-восточном углу Одонь-Тала, у подошвы горного отрога, вдающегося клином с юго-востока.

Отсюда, собственно от слияния всей воды Одонь-Тала, и зарождается знаменитая Желтая река, получающая у своей колыбели монгольское название Солома.

По выходе из Одонь-Тала Желтая река тотчас принимает с севера небольшую речку, направляется к востоку и километров через 25 впадает в большое озеро. Рядом с ним, дальше к востоку, лежит другое обширное озеро; через него также проходит Желтая река. От истока до впадения в западное озеро река разделяется на несколько рукавов, которые быстро бегут невдалеке друг от друга и нередко между собой соединяются; поблизости нашей переправы таких рукавов было два-три, местами четыре; ширина всего русла реки, покрытого галькой, простиралась до половины километра.

На северо-восточной окраине Одонь-Тала стоит невысокая гора. На вершине этой горы сложен маленький «обо», и здесь ежегодно приносятся жертвы духам, питающим истоки великой китайской реки.

Для этой цели наряжается из города Синин, по распоряжению тамошнего губернатора чиновник в ранге генерала с несколькими меньшими чинами. Они приезжают в Цайдам, где к ним присоединяются цайдамские князья или их поверенные, и в седьмом месяце, то есть в конце нашего июля или в начале августа, отправляются на Одонь-Тала. Сюда же, к жертвенной горе, стекаются в это время монголы Цайдама и еще более тангутов из ближайших местностей.

Посольство восходит на гору, становится возле «обо» и читает присланную из Пекина на желтой бумаге за подписью богдыхана молитву, в которой духи Одонь-Тала упрашиваются давать воду Желтой реке, питающей около сотни миллионов населения Китая. Затем приносится жертва — из одной белой лошади, белой коровы, девяти белых баранов, трех свиней и нескольких белых же куриц. Все животные закалываются, и мясо раздается богомольцам.

На Одонь-Тала посольство проводит двое или трое суток и возвращается обратно. На путевые издержки его высылается из Пекина 1300 лан серебра.

Утром 17 мая мы перешли вброд несколько мелких рукавов новорожденной Хуанхэ и разбили бивуак на правом ее берегу, в трех километрах ниже выхода ее из Одонь-Тала. Таким образом, давнишние наши стремления увенчались, наконец, успехом: мы видели теперь воочию таинственную колыбель великой китайской реки и пили воду из ее истоков; радости нашей не имелось конца…

Перед вечером я взошел на эту гору вместе с Роборовским. Широкий горизонт раскинулся тогда перед нами. К западу как на ладони видна была котловина Одонь-Тала, усеянная ключевыми озерками, ярко блестевшими под лучами заходившего солнца. К востоку широкой гладью уходила болотистая долина Желтой реки, а за ней величаво лежала огромная зеркальная поверхность западного озера. Около часа провели мы на вершине горы, наслаждаясь открывшимися перед нами панорамами и стараясь запечатлеть в памяти их мельчайшие детали.

На другой день я отправился с двумя казаками в разъезд для обследования озер. Провизии мы взяли на трое суток, захватили также с собою и шубы на случай столь обыденной в Тибете непогоды.

До полудня мы проехали 18 километров вниз по левому берегу Желтой реки и, встретив хорошее, кормное для лошадей местечко, остановились здесь на привал. Живо были расседланы лошади и отпущены на траву; сами же мы вскипятили чай и хорошо закусили привезенною с собою бараниной. Затем, пока накормятся лошади, двое из нас задремали, а один остался на карауле.

Вскоре караульный разбудил меня и указал на двух медведей, спокойно прогуливавшихся в расстоянии от нас немного более километра. Сон мой как рукой сняло. Живо забросил я на плечи свой штуцер и вместе с казаком Телешовым отправился к заманчивым зверям.

Придя на место, где они были, мы встретили вместо двух четырех медведей и, постреляв довольно по ним, убили самца и самку; другой самец, набежавший с испугу на наш бивуак, был убит оставшимся там казаком. Таким образом, мы добыли в коллекцию сразу трех редкостных тибетских медведей.

Мы провозились до наступления сумерек. Пришлось остаться ночевать на месте привала, но такая задержка оказалась к нашему благополучию.

После хорошей и теплой в течение целого дня погоды к вечеру заоблачнело, а когда совсем стемнело, неожиданно разразилась гроза с сильной метелью. Гром скоро перестал, но метель вместе с бурей не унималась в течение целой ночи. К утру снег выпал в 30 сантиметров толщиною. Я спал на войлоке в ложбинке, и меня совершенно занесло снегом. Под такою покрышкою было тепло, хотя и не совсем приятно, когда таявший от дыхания снег начинал пускать капли воды под бок, иногда и за шею.

С большим трудом, увязая в грязи и в снегу, мы к двум часам дня вернулись к бивуаку.

Метель стихла лишь к вечеру; затем небо разъяснело, и к утру грянул мороз в 23 °C. И это случилось 20 мая под 35° северной широты! Весьма красноречивый факт для характеристики климата Тибетского нагорья.

Весь следующий день зима вокруг нас была полная — все бело, ни одной проталины, санный путь отличный. Несладко приходилось теперь зверям, в особенности антилопам оронго, которые, пробегая по обледеневшему ночью снегу, резали себе в кровь ноги и, вероятно, легко доставались в добычу волкам. От холода и недостатка пищи погибло также много птиц, в особенности мелких пташек.

Мы вышли из Одонь-Тала и на седьмой день перешли через водораздел области истоков Хуанхэ к бассейну верхнего течения Янцзыцзяна, или Дичю (так называют здесь эту реку тангуты).

На месте нашего перехода не встретилось значительных гор, но этот водораздел резко разграничивал характер лежащих около местностей: к северу залегает плато, общее для всего Северного Тибета, к югу тотчас является горная альпийская страна. Горы сразу становятся высоки, круты и труднодоступны.

Мы миновали водораздел двух великих китайских рек и через 20 километров пути вошли в настоящую альпийскую область гор. Резко изменился характер местности. Вместо однообразного утомительного плато встали горы с изборожденным рельефом, мото-ширики исчезли; на смену им явились зеленеющие по дну ущелий лужайки, показались цветы, насекомые, иные птицы. От самых южно-кукунорских гор мы ничего подобного не видали. В гербарий сразу прибавилось более тридцати видов цветов, тогда как за весь апрель и май мы нашли только сорок пять видов цветущих растений.

Мы дневали здесь на берегу маленькой речки Дичю. Вода в речке в это время стояла довольно высоко и была совершенно красного цвета от размываемой в верховье красной глины. Мы пошли наугад вниз по этой речке, но через 15 километров пути пришлось остановиться, потому что наша речка впала в другую, гораздо большую; через нее мы едва переправились. Впереди виднелись скалы и теснины — предстояла еще худшая местность для верблюдов.

Нам удалось найти проводника-тангута. Он уверял, что через Дичю переправиться с верблюдами при теперешней большой воде будет невозможно. Эту горькую истину мы и сами предугадывали: даже небольшие горные речки трудно было переходить при большой воде. Никто и никогда на верблюдах здесь еще не ходил. Многие из тангутов вовсе не видали этих животных и даже брали их помет на показ своим домочадцам.

Мы пошли к реке Дичю обходным путем, перевалили через два хребта и утром 10 июня вышли на берег Дичю, то есть к верховью знаменитой Янцзыцзян, или Голубой реки, как назвали ее французы.

На бивуаке, где мы провели семь дней, наши занятия потекли обычным чередом: ежедневно производили экскурсии по ближайшим окрестностям, собирали растения, иногда охотились за зверями и ловили рыбу в Дичю. Сравнительно с Тибетским плато научная добыча была во много раз лучше.

Двинуться вниз по Дичю, ее берегом, было нельзя: этот путь не дальше километра от нашего бивуака преграждали высокие скалы. Следование вверх по реке было бесцельно, ибо оно приводило нас к ранее обследованной части Тибетского плато. Переправиться также было невозможно, так как верблюды не смогли бы перейти реку.

Я решил поэтому отложить попытку переправиться через Дичю или двигаться вверх по ней. Взамен того я наметил вернуться прежним путем к истокам Желтой реки и заняться исследованием больших озер ее верхнего течения.

Дичю здесь стеснена горами и имеет при большой летней воде 170–190 метров ширины; течение очень быстрое, хотя большей частью ровное; лишь местами вода бешено скачет по камням, загромождающим русло. Вода летом совершенно мутная и желтая.

За семь дней нашего пребывания на Дичю и при обратном переходе к плато Тибета во второй половине июня флора горной области быстро подвинулась вперед в своем летнем развитии. Недавно бывшие изжелта-серыми горные склоны, от глубоких долин вплоть до бесплодных россыпей верхнего пояса, теперь всюду позеленели.

Тангуты горной области Дичю значительно отличаются от своих собратий, живущих в Ганьсу и на Кукуноре: они гораздо ближе стоят к монгольским племенам, обитающим в Танла и на верхней Хуанхэ. Эти тангуты носят общее название «кам»; китайцы называют тангутов-кам «хун-морл», то есть краснокожие. Некоторые из них своими физиономиями с длинными, рассыпанными по плечам волосами напомнили мне краснокожих индейцев Северной Америки, которых я видал когда-то на картинках; но всего больше они походят на цыган с примесью монгольского типа.

Для пищи тангутам-кам служит главным образом молоко в разных видах, затем чай, дзамба и реже мясо. Дзамба, приготовленная из ячменя, составляет единственную и весьма любимую мучную пищу. Заваривают ее горячим чаем с солью. Подобная еда в Тибете до того во всеобщем употреблении, что, например, тангут, желая укорить подростка, обыкновенно говорит: «Дзамбы еще замесить не умеешь».

Исключительное занятие описываемых тангутов — скотоводство, главным образом разведение яков и баранов. Кроме скотоводства, кое-где возле кумирен те же тангуты засевают в небольшом количестве ячмень для собственного пропитания. Затем некоторые из них копают золото, вообще изобильное в Тибете.

Во время приветствия важного лица тангуты-кам, так же как и тибетцы, высовывают язык, при прощании же с приятелем стукают друг друга головами.

18 июня мы покинули берега Дичю и направились прежним путем к истокам Желтой реки. Постоянные сильные дожди крайне затрудняли движение каравана. Притом воды в речках прибыло так много, что нечего было и думать о переправах вброд. Пришлось местами обходить броды по горам или ожидать временного спада воды; тогда наудалую мы лезли в быстрину и кое-как переправлялись.

На одной из таких переправ чуть было не приключилось великое для нас несчастье — В. И. Роборовский едва не утонул в реке Дичю.

Вода в речке в этот памятный нам день к утру немного сбыла, и верховые казаки отыскали брод глубиною около метра при ширине русла приблизительно 30 метров. Течение было очень быстрое; дно усыпано крупными валунами. Однако караван прошел благополучно. Остались на той стороне реки лишь наши бараны. Казаки вскоре также согнали их в воду, но здесь их понесло вниз по течению. Тогда Роборовский и несколько казаков бросились в реку, чтобы схватить переплывавших баранов; два из них с размаху ударились в лошадь Роборовского, и та вместе с седоком повалилась в воду. Быстрое течение подхватило и понесло. К счастью, Роборовский успел высвободить свои ноги из стремян, иначе он наверное бы захлебнулся.

Лошадь вскоре справилась и вышла на берег; Роборовский же, барахтаясь изо всех сил, никак не мог совладать с быстриной, тем более что винтовка, висевшая у него через плечо, сползла ремнем на руки и мешала плыть. Раза два-три Роборовский прятался с головой в мутную воду и срывался с валунов, за которые хотел уцепиться. Все это было делом одной-двух минут. Казаки, бывшие на той и на этой стороне реки, бросились на помощь, но испуганные лошади не лезли теперь в воду, а веревки или чего другого на первых порах ни у кого не оказалось. Между тем Роборовский значительно приблизился к берегу, где глубина поменьше. Тогда один из казаков вскочил в воду и вытащил Всеволода Ивановича. Тот сначала немного отдохнул, затем переехал прежним бродом на нашу сторону, переоделся здесь и, отделавшись лишь ушибом колена, как ни в чем не бывало продолжал путь с караваном. Так в путешествии, подобном нашему, беда может грянуть во всякую минуту нежданно-негаданно…

Утром 15 июля мы поднялись прежним путем на водораздел Желтой и Голубой реки и взошли опять на плато Тибета.

Здесь мало что напоминало летнюю пору года: трава на мото-шириках едва отросла на 2,5 сантиметра. Дожди нередко сменялись снегом, по ночам порядочно морозило. Болота, топи, разлившиеся речки встречались чуть не на каждом шагу и сильно тормозили движение каравана. Особенно труден был для нас переход от перевала до реки Джагын-Гол. Расстояние здесь только 16 километров, но мы шли их семь часов и измучились ужасно: все попутные мото-ширики сплошь были залиты водой, оголенные площади рыхлой глины с щебнем размочены в топкую грязь. Словом, пришлось идти по почти сплошному болоту.

Затем, лишь только мы тронулись с места, как пошел снег; вскоре он при сильном северо-западном ветре превратился в метель, залеплявшую глаза. Холод пронизывал до костей не только нас, но и облинявших теперь верблюдов. Они беспрестанно спотыкались, падали и вязли в грязи; приходилось их развьючивать и вытаскивать. Намокшие седла и вьюки делались значительно тяжелее, верблюды выбивались из сил. Едва-едва добрались мы вечером до Джагын-Гола. Здесь должны были удовольствоваться скромным даже для экспедиции ужином — намокший аргал вовсе не горел. Ночью небо разъяснело, и к утру мороз в 4 °C не только закрепил выпавший накануне снег, но даже покрыл стоячую воду довольно прочной ледяной коркой.

Выйдя на Джагын-Гол, мы решили следовать по ней до самого устья.

У нас не было проводника, и мы должны были прибегнуть к средству, которое уже не раз нами практиковалось, — к предварительной разведке местности посредством разъездов. В такие разъезды отправлялись обыкновенно втроем — я или один из помощников и двое казаков. Ввиду ненастной погоды и крайней необходимости быть настороже теперь наши разъезды не отдалялись от бивуака более чем на один караванный переход. Отправившись утром, к вечеру того же дня возвращались обратно.

Вниз по Джагын-Голу путь был довольно удобный, но передвигались мы медленно. Наши верблюды за последнее время очень устали и испортились; пять из них были уже брошены. Нелегко теперь было и всем нам: сырость всюду была ужасная, спали мы на мокрых войлоках, носили мокрое платье; наше оружие постоянно ржавело; растения, собираемые в гербарий, невозможно было просушить. Вьюки, войлочные седла верблюдов также не переставали мокнуть и через это значительно прибавлялись в своей тяжести.

Еще сильнее отзывались все эти невзгоды на казаках. На бивуаке двое из них ежедневно пасли караванных животных, нередко под проливным дождем или сильной метелью. Дежурный повар под таким же дождем или снегом варил чай и обед. Наконец, после всех дневных трудов, измокшие, озябшие и усталые казаки становились поочередно на две смены ночного караула.

Достаточно мучений приносила казакам возня с аргалом, единственным топливом здешней местности. Аргал, смачиваемый постоянными дождями, вовсе не горел; приходилось разламывать его на куски и урывками просушивать на солнце: изредка проглядывая, оно жгло довольно сильно. Такой полусухой аргал собирали потом в мешок и сохраняли, как драгоценность; его подбавляли в сырой аргал и раздували огонь кожаным мехом. Обыкновенно при подобной процедуре требовалось более часа времени, чтобы вскипятить чай; когда же падал дождь или снег, то приходилось иногда делать из войлока навес над очагом и возиться вдвое дольше с раздуванием того же аргала. Случалось, на такую работу ночные караульные употребляли почти целую ночь. Словом, служба казаков была теперь до крайности тяжелая, но они, как и прежде, держали себя молодцами и честно выполняли свой долг.

Желтая река, образовавшись из ключей и речек Одонь-Тала, вскоре затем проходит через два больших озера; в них скопляются воды значительной площади верховьев новорожденной реки и сразу увеличивают ее размер. Оба озера известны с древних времен китайцам под именами: западное — Цзярыннор и восточное — Н’ориннор. Но положение этих озер на географических картах правильно установлено не было, никто из европейцев их не посещал.

Оба озера лежат на высоте 4200 метров над уровнем моря и разделяются лишь горным перешейком шириною километров десять, местами, возможно, и меньше; то и другое озеро почти одинаковы, каждое имеет около 140 километров в окружности.

Желтая река окончательно выходит из озер в северо-восточной части озера Н’ориннор; дальше эту реку тангуты называют Мачю. Она стремится к востоку, делает крутую дугу, обходя вечноснеговой хребет, прорывает поперечные гряды Куэнь-Луня и направляется в пределы собственно Китая.

Неизвестные части реки лежат от выхода ее из озера Н’ориннор до устья реки Чурмын, где мы были в 1880 году. На этом протяжении, вероятно около 420 километров, Хуанхэ спадает на 1400 метров; большая часть такого падения, несомненно, приходится на прорывы горных хребтов, где течение Желтой реки чрезвычайно стремительное.

Мы пробрались вниз по Джагын-Голу и 23 июля разбили бивуак на правом берегу реки. Необходимо было осмотреть местность. На такую разведку отправился на следующий день Роборовский с двумя казаками. Перед вечером Роборовский вернулся и сообщил, что видел большую партию тангутов: они расположились на ночлег километрах в 12 от нашего бивуака. Я предположил, что это был проходящий караван, и не обратил на известие особенного внимания, тем более что по ночам мы имели возле себя оружие наготове, казаки держали караул и обе наши собаки отлично караулили.

Наступила ночь; она была облачная и очень темная; прошла она благополучно, только собаки сильно лаяли. Наши часовые этим не тревожились, они предполагали, что кругом бродят дикие яки: вчера днем их много паслось по окрестным долинам.

На рассвете дежурный казак разбудил Козлова посмотреть показание термометра и разбудил также своих товарищей, а сам пошел к огню и начал раздувать его ручным мехом.

В эту минуту вдруг послышался лошадиный топот, и тотчас же часовой увидел большую партию всадников, которые скакали прямо на наш бивуак. Другая куча неслась на нас сзади.

— Нападение! — крикнул казак и выстрелил.

Тангуты громко, но как-то пискливо загикали и пришпорили своих лошадей.

В один миг выскочили мы из обеих палаток и открыли учащенную пальбу по разбойникам. Расстояние до них в это время было около полутораста шагов. Тангуты не ожидали подобной встречи, вероятно рассчитывали застать нас врасплох спящими, и круто повернули в стороны и назад от нашего бивуака. Мы провожали разбойников частой пальбой. Утро стояло серое, и еще слабо рассвело, нельзя было метко прицелиться, особенно вдаль, однако возле нашего бивуака валялись две убитые лошади и один убитый тангут. Кроме того, видно было, как падали и другие разбойники, но их ловко подхватывали с собою товарищи. Во время стрельбы и суматохи восемь наших верховых лошадей, купленных именно в бассейне Дичю, услыхав знакомое гиканье и испугавшись стрельбы, сорвались с привязи и удрали к тангутам.

Разбойники выбрались из сферы наших выстрелов, разделились на несколько куч и стали наблюдать за нами с вершины ближайших холмов.

Мы прочистили свои винтовки, напились чаю, завьючили верблюдов и решили теперь сами напасть на тангутский бивуак. Это было необходимо сделать, чтобы отогнать разбойников и отбить у них охоту к дальнейшим нападениям.

Лишь только наш караван двинулся в направлении тангутского бивуака, все до единого разбойники поскакали на свое стойбище. Мы продолжали медленно туда подвигаться с винтовками в руках, с револьверами на поясе и с сотней боевых патронов у каждого в запасе. Вьючные верблюды и уцелевшие верховые лошади шли плотной кучей; таким образом мы приблизились к стойбищу разбойников километра на два, и в бинокль было видно, что вся их ватага, человек около трехсот, выстроилась впереди бивуака верхом в линию; сзади стояли кучей запасные и вьючные лошади. Казалось, что тангуты решили дать нам теперь отпор, но не тут-то было! Разбойники подпустили нас еще немного, повернули своих коней — и ну удирать.

Вскоре мы вышли на сухое место, где и раскинули бивуак. Грозная беда миновала удачно.

На следующий день мы пошли дальше, спустились немного к югу, переправились вброд через реку, которая впадает в озеро Н’ориннор близ устья Джагын-Гола.

Встретившиеся нам тангуты сообщили важную вещь: теперь, в большую воду, на верблюдах невозможно переправиться через Желтую реку. Поэтому мы решили отказаться от прежнего намерения — пройти северным берегом обоих озер, завьючили своих верблюдов и пошли обратно южным берегом озера Н’ориннор. До нашего склада в Цайдаме оставалось еще 320 километров, но, раз мы повернули в эту сторону, такое расстояние не казалось слишком далеким: надежда на отдых подкрепляла наши силы.

На пятый день мы вышли к южному берегу озера Цзярыннор и прежним путем направились в Цайдам. Ночные дежурства всем отрядом были отменены, ставились только парные часовые.

Спустившись по Номохун-Голу до выхода его из гор, мы перекочевали в соседнее ущелье, где паслись оставленные верблюды. Место здесь было довольно прохладное и кормное, воды и топлива было в изобилии.

На нашем складе все оказалось благополучно. На этом стойбище провели мы четырнадцать дней. Просушивали собранные в Тибете коллекции, пополняли заметки о пройденном пути, казаки чинили износившиеся вьючные принадлежности, одежду и обувь; потом мы отдыхали, запасаясь силами на предстоящий путь. Великим наслаждением для нас было чтение книг. Казаки также читали книжки; вечером утешались гармонией, песнями и даже иногда пляской. По утрам мы обыкновенно ходили на охоту и собирали растения.

Исследованием северо-восточного угла Тибета закончился первый период нашего теперешнего путешествия. Теперь мы намечали путь к западу, в таинственное урочище Гас. О нем мы часто слышали в наши прежние странствования.

Часть предстоящего пути по Южному Цайдаму, от стоянки Дзун-Засака до реки Найджин-Гола, мы прошли в 1880 году при возвращении из Тибета; теперь было решено дойти до Гаса, устроить там новый склад, в течение зимы исследовать окрестные местности, а к весне перекочевать на Лобнор.

8 сентября мы двинулись в новый путь; на Номохун-Голе пришлось сделать невольную остановку в восемнадцать дней. В нашем караване пятьдесят четыре верблюда заболели хасой — опухолью ступни и нижних частей голени всех четырех ног. Даже при благоприятном исходе болезни верблюдов мы теряли более полумесяца лучшего для путешественника осеннего времени и опаздывали приходом в Гас.

Наконец заболевшие верблюды стали выздоравливать: однако большую часть верблюдов еще нельзя было вьючить, пока они совсем не окрепнут. Пришлось нанять сорок пять лошадей перевезти багаж на болотистое урочище Галмык. Отсюда лежал наш путь к реке Уту-Мурень. По новым сведениям, кажется более достоверным, она вытекает из снеговой группы Харза в хребте Марко Поло на Тибетском нагорье.

7 октября мы пришли к Уту-Мурени, в урочище Улан-Гаджир; 13 октября выступили отсюда в Гас. По дороге, в урочище Гансы, 19 октября мы праздновали годовщину своего путешествия: со дня выхода из Кяхты пройдено было 4218 километров караванного пути; в общем, дело экспедиции шло удачно.

Мы сделали отсюда безводный переход до восточного угла урочища Гас в 60 километров и здесь поставили свой бивуак.

Урочище Гас лежит в северо-западном углу Цайдама, там, где северные и южные окраины Цайдама, Алтын-Таг и главный кряж среднего Куэнь-Луня значительно сближены между собой. Гас представляет собою солончаковую равнину, вернее, впадину около 3 тысяч метров над уровнем моря; солончаки тянутся здесь километров на 70 с востока на запад при ширине километров 20 или больше. В северной части, в средине солончаков, лежит озеро Гас, более 45 километров в окружности, напоминающее формой зерно фасоли. Вода здесь чрезвычайно соленая, так что озеро не замерзает и зимой.

Единственная впадающая в Гас речка образуется подземными ключами. Речка, пополняя притоком своей воды сильное летнее испарение, поддерживает существование озера. Там, где соль сплошь лежит на поверхности почвы иногда толстым слоем, места совершенно бесплодны и издали кажутся покрытыми снегом или льдом; где соли поменьше, особенно около ключей, растет в изобилии хармык, иногда дырисун. Здесь водятся в большом числе куланы и зайцы.

Сам по себе Гас ничуть не лучше других местностей Цайдама, но монголы Цайдама почему-то особенно им восхищаются.

Мы решили устроить здесь наш новый склад на время зимней экскурсии к Тибету, но предварительно необходимо было разведать дорогу к Лобнору. До него, если судить по проложенному по карте новому нашему пути, оставалось немного.

Необходимо было ощупью разыскать удобный для вьючных верблюдов переход через Алтын-Таг — заброшенный калмыцкий путь в Тибет (я слышал о нем еще во время лобнорского путешествия). На такое важное для нашей экспедиции дело я послал своего верного сподвижника Иринчинова и казака Хлебникова. Посланные отправились на верблюдах, взяли продовольствия на четырнадцать дней, ночевать должны были под открытым небом.

На двенадцатый день после отправления казаки вернулись из дальнего разъезда и принесли радостную весть: путь к Лобнору найден.

На протяжении 50 километров по гребню Алтын-Тага казаки лазили во все ущелья, нередко спускались по ним на другую сторону хребта; встретив непроходимую местность, возвращались обратно, пока наконец не напали на истинный путь.

Судя по приметам, этот путь лежал ущельем реки Кургансай, где я проходил в 1877 году. Это подтвердилось впоследствии. Случайно найденная тропа через Алтын-Таг отворяла теперь для нас двери в бассейн Тарима, притом в ту его часть, где не бывали еще европейцы со времен знаменитого Марко Поло.

Знаменитый Куэнь-Лунь, «позвоночный столб Азии», как называет его крупный географ Рихтгофен^[30], до нашего последнего путешествия оставался совершенно неизвестен на 12° по долготе, считая от меридиана цайдамской реки Найджин-Гол почти до меридиана оазиса Керия в Восточном Туркестане. Теперь нам удалось пройти вдоль неведомой полосы древнейшего из хребтов Азии и до некоторой степени выяснить рельеф его главного кряжа. Он в рассматриваемом нами районе представляет дугообразный выгиб; его восточная и западная оконечности лежат почти на одинаковой широте, около 36-й параллели, а поднятая северная часть касается как раз 38° северной широты; немного западнее отсюда, на 87° восточной долготы (от Гринвича), там, где от главной цепи хребта отделяется еще севернее лежащий Алтын-Таг, можно провести западную границу средней части Куэнь-Луня. Она, по изысканиям Рихтгофена, простирается к востоку приблизительно до 104° восточной долготы и характеризуется широким разветвлением на систему параллельных цепей.

Главная из них, собственно Куэнь-Лунь, служит гигантской оградой высокого нагорья Северного Тибета, на этот раз к стороне пустынь и солончаковых равнин Цайдама, затем прорезывает верховья Желтой реки и далеко уходит к востоку внутрь Китая. Главная цепь имеет непрерывное протяжение, в связи с восточной и западной частями того же Куэнь-Луня, более чем на 40° по долготе.

Главный кряж среднего Куэнь-Луня везде двойной, местами даже тройной; к стороне Цайдамской котловины стоят наружные хребты: Бурхан-Будда, Гошили и др.

Параллельно передовой ограде, в той же восточной части среднего Куэнь-Луня, стоят хребты Шуга, Гурбу-Гундзуга и Гурбу-Найджи. Наконец, третью параллельную цепь составляет хребет Марко Поло.

К югу от Джин-Ри высится обширный снеговой хребет, который уходит отсюда к западу. Я первоначально назвал его Загадочным, но по инициативе некоторых членов Русского географического общества и по решению его совета этот хребет назван моим именем.

Севернее хребтов Колумба и Гарынга, параллельно им, стоит хребет Цайдамский. Дальше, на продолжении хребта Колумба, встает новый, опять-таки снеговой хребет, который я назвал Московским, а высшую его точку — горою Кремль. Этот хребет тянется к западу километров на сто.

На складе в урочище Чон-Яр я оставил, под заведованием Иринчинова, шесть казаков и переводчика Абдула. Несмотря на относительно большое спокойствие, оставляемые казаки сильно завидовали своим товарищам, которые шли теперь в поход. Там предстояла ежедневная новизна и разные приключения, словом, более активная жизнь, а на складе изо дня в день все шло раз заведенным порядком.

Мы брали с собой только двадцать пять верблюдов, четыре верховых лошади и десятка полтора баранов для еды. Все запасы были рассчитаны только на два месяца.

19 ноября мы тронулись в путь. Первоначально решили пройти к западу по обширной, уходившей из глаз долине; я впоследствии назвал ее Долиной ветров. Скоро мы пришли к реке Зайсан-Сайту и направились вверх по ее течению.

Ущелье реки Зайсан-Сайту оказалось очень удобным для прохода даже с верблюдами.

Через два маленьких перехода, к югу от ущелья Зайсан-Сайту, мы взошли на плато Тибета. Обширная широкая равнина раскинулась перед нами и уходила к востоку за горизонт. С севера ее резко окаймлял хребет Колумба; на юго-востоке и юге виднелись в беспорядке набросанные холмы и гряды невысоких гор. За ними выглядывал снеговыми вершинами громадный хребет, впоследствии названный моим именем; наконец, среди равнины, вдоль по ней, раскидывалось большое озеро. Это озеро я тут же назвал Незамерзающим. К нему мы и направились по бесплодной полого-покатой равнине. Я отправился с Роборовским на рекогносцировку окрестной местности, взобрался на вершину одного из глиняных холмов, откуда расстилался обширный горизонт. Но мало для себя утешительного мы здесь увидели: насколько хватал глаз к юго-востоку и югу сплошь тянулись лёссовые холмы; они были совершенно бесплодны.

Мы осмотрели тщательно в подзорную трубу все окрестности и пришли к убеждению, что дальше идти нам нельзя. Необходимо было спешить, пока не устали верблюды, с осмотром западной половины Долины ветров и ее окрестных гор. Поэтому мы решили вернуться с плато Тибета и продолжать путь к западу от реки Зайсан-Сайту.

Берега озера Незамерзающего представляют пустыню, только не тибетского, а скорее западно-наньшаньского характера. Полная бедность во флоре и фауне.

Немного более десяти лет назад местности Лобнора и Нижнего Тарима представляли один из самых неведомых уголков Центральной Азии. Мне лично выпала счастливая доля быть первым, после венецианца Марко Поло, европейцем — очевидцем и исследователем таинственного Лобнора с нижним Таримом, а также неведомых местностей, лежащих отсюда к юго-западу до Хотана. Последний путь пройден в наше нынешнее путешествие. На Лобноре и Тариме я был впервые в конце 1876 года и в первой трети 1877 года, во время второго путешествия по Центральной Азии.

Почти на меридиане города Карашар Тарим меняет свое прежнее западно-восточное направление на юго-восточное, а потом на южное и пробегает таким образом еще около 260 километров. Потом Тарим круто поворачивает к востоко-северо-востоку и тотчас образует своими разливами сначала озеро Кара-Буран, а немного далее Лобнор.

Лобнор представляет широкое тростниковое болото, образовавшееся разливом воды Тарима. Этому способствуют боковые канавы, которые прорывают от берегов реки местные жители для удобства рыбной ловли. Многие из канав выкопаны недавно, другие же существуют от старых времен. Таким образом, почти вся западная половина Лобнора образована более или менее искусственно, рукой человека; иначе, очень вероятно, Тарим не расплывался бы еще некоторое время и в своем устье образовал бы озеро менее обширное.

Нынешний Лобнор тянется с юго-запада к северо-востоку километров на сто или немного менее. Западный край озера возле деревни Старый Абдал лежит на 39°31′ северной широты и 88°59′ восточной долготы от Гринвича. Как говорят туземцы, наибольшая ширина Лобнора до 20 километров. Здесь Тарим как река исчезает, но образует в направлении к северо-востоку обширный разлив очень мелкой воды, сплошь поросший огромным тростником. Эта вода — застоявшаяся, красноватого цвета и очень соленая. В западной половине Лобнора, постоянно освежаемого водой Тарима, вода совершенно пресная, немного солоноватая в отмелях возле берегов.

Вообще воды в Лобноре при теперешнем нашем посещении было значительно меньше, чем восемь лет назад. Туземцы объясняют это явление тем, что благодаря увеличению земледелия в оазисах под Тянь-Шанем и Куэнь-Лунем больше требуется верховой таримской воды. Впрочем, здешними стариками замечена периодическая прибыль и убыль воды в Тариме и Лобноре. Наконец, озеро усыхает и постепенно уменьшается.

Немного найдется во всей Центральной Азии местностей, столь заманчивых для путешественника издали и, в сущности, так мало оправдывающих его надежды, как Лобнор. Казалось бы, что масса воды, приносимой сюда Таримом, должна была образовать обширное и глубокое озеро, отрадный оазис среди пустыни, но далеко не то вышло в действительности. Остановленный в своем стремлении к югу вздутием Алтын-Тага, Тарим круто поворачивает к востоку, воды реки разливаются на много десятков километров, образуя громадные отмели. Озеро Лобнор тянется к северо-востоку до тех пор, пока просачивающаяся почва и испарение не поглотят окончательно доставляемую сюда влагу. Тогда снова является безводная пустыня. И не только в этой пустыне, но даже на ее площадях, покрытых водою, органическая жизнь, в особенности растительная, встречает крайне неблагоприятные условия для своего существования. Соленая лёссовая почва или голый песок вместе с крайнею сухостью атмосферы в течение круглого года, сильными бурями, в особенности весною, и необычайной жарой летом — все это противодействует развитию даже скудной флоры.

Животная жизнь описываемой местности много разнообразнее растительной, но в общем все-таки бедная, за исключением лишь краткого периода весеннего и осеннего перелета птиц. Наконец, человек обитает здесь лишь по горькой нужде, хотя и свыкся со своею злосчастной судьбой. Таков общий вид и характер Лобнора. Для полноты следует еще указать на постоянно пыльную, словно наполненную дымом атмосферу, окрашенную солнцем в буровато-желтый цвет; во время же бури здесь наступает совершенная пыльная мгла.

Еще более унылый характер имеет описываемое озеро зимою, когда холод угонит на юг всех гнездящихся и перелетных птиц, зеленеющий же летом тростник пожелтеет и засохнет. Покроется тогда и вода Лобнора льдом более 30 сантиметров толщиною, уйдет на свои становища вся здешняя рыба. Словом, не только в окрестной пустыне, но даже и на самом озере в это время водворяется подавляющая тишина и безжизненность. Правда, в густом тростнике по-прежнему бродят кабаны, за которыми нередко охотится тигр. Лисица и волк подкарауливают зайцев и мелких грызунов, но все эти проблески животной жизни весьма скрытны, мимолетны и случайны.

Даже туземцы зимою на Лобноре как-то мало заметны. Лишь поднимающийся по временам из тростника озера дым свидетельствует о присутствии здесь человеческого жилья, которое без проводника весьма трудно и отыскать.

В нынешнее посещение Лобнора туземцы приняли нас весьма радушно, совершенно противоположно тому, как вели они себя при первом моем путешествии. Тогда, по наивному признанию самих лобнорцев, «им было велено ничего нам не рассказывать или сообщать ложь». Под влиянием такого приказа от своих властей туземцы и сами смотрели на нас как на людей подозрительных. Ныне же мы явились на Лобнор совершенно неожиданно, так что китайские власти не успели по-своему настроить местных жителей, да притом эти последние на опыте убедились, что ничего дурного мы не делаем. Лобнорцы, в особенности жители деревни Абдал и ближайших к ней, постоянно посещали наш бивуак, дружились с казаками, приносили им хлеб или рыбу и не отказывались от нашего угощения. Мы старались ласково обходиться с добродушными лобнорцами, не скупясь за все им платили и делали подарки старшинам. Так, Кунчикан-беку были подарены карманные часы и стереоскоп. Старик был в восторге и, похвастав этими подарками перед своими приближенными, живо шмыгнул в маленькой лодочке вверх по Тариму, где в укромном месте закопал в песок полученные вещи.

Однако не беспечально продолжались искренние, доброжелательные к нам отношения лобнорцев. Один из них, совсем еще молодой, украл у нас для изготовления капкана три железных колышка от палатки и был пойман казаком на месте преступления. Не только Кунчикан-бек, но и вся деревня Абдал, родина виноватого, до крайности были возмущены подобным поступком. Тотчас собрался суд старшин и единогласно приговорил воришку к смертной казни. Только мое заступничество спасло несчастного.

Мы пробыли пятьдесят дней на Лобноре среди добрых, приветливых туземцев, отлично подкрепили свои силы для дальнейшего пути. Теперь открывался третий период нашего странствования — движение по Восточному Туркестану до самого конца экспедиции.

20 марта 1885 года мы двинулись с Лобнора. Наш путь лежал к селению Чахарлык, до которого от озера приблизительно 100 километров. Мы прошли это расстояние в три с небольшим дня.

От Чахарлыка дошли до урочища Вашшари. Вслед за ним перед нами явились сыпучие пески. Они до сих пор тянулись по левому берегу реки Черчен, а теперь перешли и на правую сторону и залегли здесь до Алтын-Тага. Как и в других частях Центральной Азии, таримские пески насыпаны то удлиненными увалами, или грядами, то невысокими (5–20 метров) холмами (барханами).

Нечего и говорить, что сыпучие пески таримского бассейна представляют, как и везде, страшного врага культуры. Здесь, как и в Западном Туркестане, много местностей, процветавших в древности, теперь уничтожено. Вообще район культурных площадей стесняется все более и более, а область сыпучего песка расширяется. Причина этого рокового для туземцев явления — всеобщее усыхание Средней Азии. Усыхание началось с той геологической эпохи, когда оба здешних бассейна — ханхайский и туранский — были покрыты водами внутреннего азиатского моря; с тех пор усыхание продолжается до наших дней и, возможно, теперь идет в таримском бассейне еще быстрее. Ничтожные атмосферные осадки далеко не уравновешивают здесь сильного испарения из-за высокой температуры и сухих ветров. Еще красноречивее говорят путешественнику о том же уменьшении живительной влаги, о росте мертвящих сил пустыни засыпанные песком некогда цветущие оазисы и города. Еще и теперь жители уцелевших оазисов ежегодно осенью и зимой ходят на пески искать оголенные бурями остатки древних поселений.

14 апреля мы пришли в оазис Черчен. Здесь нет города или вообще места, обнесенного стеной. Глиняные сакли туземцев расположены, как обыкновенно в оазисах, небольшими фермами, неподалеку одна от другой. В промежутках — поля маленькими площадками, отлично обработанными. Все это орошено сетью арыков; они, как и сакли, обсажены деревьями. Кроме того, разведены сады, где растут яблоки, абрикосы, персики, шелковица, груши, виноград и гранаты. Зерновые хлеба родятся хорошо, хотя весенние морозы и бури (они заметают песком поля) вредят немало.

На другой день нашего прихода в Черчен поднялась сильная буря и продолжалась с небольшими перерывами семь дней; особенно напряженна была буря на третий день, когда после отрывистого часового затишья ветер подул со страшной силой в противоположном направлении — с юго-запада. Тучи песка и пыли густо наполнили атмосферу. На восходе солнца она несколько времени была окрашена как бы мутным заревом пожара; затем на целый день наступила полная мгла. Палатки наши едва держались, несмотря на все крепления. Против ветра нельзя было ни двигаться, ни дышать, ни открыть глаза. Пыль и песок засыпали довольно толстым слоем наш бивуак, не исключая и верблюдов. Они лежали целые сутки привязанными на месте.

Рядом с обитаемым ныне Черченским оазисом среди пустыни видны следы древней культурной площади. Здесь встречаются остатки башен, саклей и места прежних арыков.

По туземному преданию, здесь разновременно существовало два города. Один из них был разорен полчищами Чингисхана в XIII веке, а другой — в VIII веке нашей эры, когда арабы силою вводили магометанство в Восточном Туркестане.

Нынешние жители Черчена производят иногда раскопки на месте разрушенных городов, но чаще ходят туда после сильной бури, выдувающей местами песок на значительную глубину.

Случается находить медные и золотые монеты, серебряные слитки, золотые украшения одежды, драгоценные камни, кузнечный шлак, медную посуду и, что замечательно, битое стекло в самом древнем городе; в более же новом черченцы добывают для своих надобностей жженый кирпич.

При раскопках встречаются склепы и отдельные деревянные гробы. В тех и других трупы обыкновенно сохранились очень хорошо, конечно благодаря чрезвычайной сухости почвы и воздуха. Мужчины весьма большого роста и с длинными волосами, женщины же с одной или с двумя косами. Однажды открыт был склеп с двенадцатью мужскими трупами в сидячем положении. В другой раз найдена была в гробу молодая девушка. У ней глаза были закрыты золотыми кружками, а голова связана от подбородка через темя золотой пластинкой.

Даже дерево гробов так хорошо сохранилось, что черченцы употребляют его на кое-какие поделки.

Из Черчена мы двинулись в оазис Ния. На значительном протяжении наш путь лежал у хребта, который принадлежит Западному Куэнь-Луню и составляет непосредственное продолжение гигантских хребтов главного кряжа этой системы. Пользуясь правом первого исследователя, я назвал вновь открытую цепь гор Русским хребтом.

Оазис Ния расположен по обе стороны реки того же имени, километрах в 50 по выходе ее из хребта Русского. За исключением лета, Ниядарья бедна водой. Жители главным образом пользовались водой из колодцев; они здесь выкопаны почти при каждой сакле. Кроме того, во многих садах имеются небольшие пруды (бостаны); как и в других оазисах, главное занятие жителей Нии — земледелие. Сорта хлеба и других посевов те же, что и в Черчене. Прибавился здесь только рис; в садах те же фрукты.

В оазисе Ния мы провели целую неделю. Стоянка была отличная, возле одной из запруд на Ниядарье. Здесь мы купались и ловили рыбу; корм для караванных животных был в изобилии, продовольствовались мы отлично; мальчишки постоянно таскали на продажу ягоды шелковицы — белые и черные. Сначала они нам не нравились, но потом мы вошли во вкус и объедались этими ягодами.

Ния начинает собою на юго-востоке таримского бассейна длинный ряд таких же оазисов, которые с большими или меньшими промежутками тянутся вдоль подошвы Куэнь-Луня, Памира и Тянь-Шаня. Все они лежат на окраине Таримской котловины, там, где протекающая с гор вода доставляет необходимую влагу для орошения очень плодородной лёссовой почвы. Поэтому величина каждого оазиса зависит прежде всего от местного количества воды. На главных реках Восточного Туркестана расположены и наиболее обширные оазисы; на малых речках или ручьях лежат оазисы поменьше.

Общий вид и характер всех оазисов одинаковый; главное занятие жителей — земледелие и садоводство. Благодаря обилию рабочих рук, теплому климату и необыкновенному плодородию лёссовой почвы при достаточном ее орошении обработка земли достигла здесь еще в глубокой древности высокой степени совершенства. Нужда заставила туземцев до крайности изощряться в проведении оросительных канав (арыков). Они, разветвляясь, словно вены и артерии в животном организме, оплодотворяют каждый клочок обрабатываемой земли. Непривычному глазу удивительно, как перекрещиваются и распределяются эти арыки по оазису. Они то текут рядом, только на разной высоте, то пробегают по деревянным желобкам один над другим, то, наконец, струятся по тем же желобам через плоские крыши саклей.

Всюду вода приносит жизнь — она не только поит почву, но и оплодотворяет ее лёссовым илом. Главные арыки, от которых отделяются меньшие, нередко проводятся в оазис издалека, за много километров от реки. Река если потом и течет по оазису, то уже на гораздо низшем уровне, чем поля и сады, которые орошает ее вода.

Самая обработка полей, не говоря про сады и огороды, удивительная: земля разрыхлена так, что в ней нет ни малейшего комочка, притом все поле разделено на небольшие грядки. На них сеется зерно, а бороздки наполняются водой. Когда напустить эту воду, когда запереть ее — зависит от усмотрения хозяина, который до тонкости знает свое дело. Поля, обыкновенно небольшие, нередко расположены террасами — одно над другим — для удобства поливки.

В каждую саклю, в каждый садик и огород, мало того, к каждому большому дереву, если только оно стоит в стороне, — всюду проведены арыки, то запирающиеся, то отворяющиеся для воды, смотря по надобности. Берега арыков обыкновенно обсажены тополями, ивою, джидой и шелковицей; эти деревья доставляют тень и служат для топлива. Обращаются с ними ласковым, если так можно выразиться, образом; зато деревья растут быстро и вольно: в течение семи-восьми лет тополь дает строевое бревно, а через тридцать — тридцать пять лет достигает двух обхватов в толщину при вышине около 30 метров. Иву и тополь срубают метра на четыре от земли и самый сруб замазывают глиной, чтобы предотвратить высыхание. Такой ствол скоро пускает новые побеги. Они быстро разрастаются густой красивой шапкой, особенно у ивы. Одни только засохшие деревья срубают под корень.

В большинстве оазисов бедность и нужда царят на каждом шагу. Главная причина — теснота вследствие многолюдства; здесь на семью в пять-шесть душ едва ли придется полтора-два гектара земли. Обыкновенно земельный надел еще меньше.

Мы видали, как хозяева задолго до жатвы собирают на своих крошечных полях более зрелые колосья ячменя. Собирают их горсть или две и несут на продовольствие семье. Часто можно видеть привязанными под шелковичными деревьями ослов или коз. Они целый день подбирают изредка падающие на землю ягоды. Сплошь и рядом встречаются даже наарканенные на самой малой площадке чуть заметного корма ослы и одиночные бараны. Нередко туземец держит в руках аркан и целый день переводит свое животное с места на место. Иногда встречается хозяин, который сбивает палкой листья с ивы, переходя от одного дерева к другим, а сзади следуют несколько его баранов и осел, поедая эти листья.

От Нии до Керии 98 километров. Дорога по-прежнему вьючная; хотя с трудом, пожалуй, можно проехать здесь и на двухколесной арбе. Мы сделали несколько переходов и добрались до деревни Ясулгун. Здесь пробыли несколько дней, ожидая прибытия из Черчена оставленного больным переводчика Абдула; без него трудно было бы обойтись в Керии.

Ясулгун — отрадный уголок среди дикой пустыни. Здесь всего восемь дворов, скученных возле довольно большого и глубокого пруда. Он обсажен ивами и несколькими тополями; вода в этот пруд напускается в то время, когда приходит сюда из гор по сухому руслу.

Оазис Керия лежит на высоте 1400 метров над уровнем моря; с севера к югу оазис простирается на 15 километров при небольшой ширине, около 8,5 километра.

Садоводство в Керии не обширно; шелководство и разведение хлопка теперь также незначительны.

В Керии мы провели шесть дней, и все это время ушло на суетливые хлопоты по снаряжению в дальнейший путь. Мы думали пробраться на два-три месяца на соседнее плато Тибета, а в случае неудачи заняться в течение летних месяцев обследованием ближайших гор. Наши истомленные верблюды были непригодны и для той, и для другой цели; мы их оставили на пастьбу в окрестностях Керии, где собирались устроить новый склад. Для предстоящей экскурсии необходимо было нанять тридцать лошадей и устроиться налегке.

У меня не было возможности узнать достоверно насчет проходов в Тибет. Поэтому я решил сначала поискать поперечной тропы в западной окраине Русского хребта и кстати познакомиться с характером этой его части. Мы направились из Керии к юго-юго-востоку и на третий день пришли к подножию высоких снеговых гор.

С приближением к горам местность сделалась холмистой, и здесь на небольшой речке Ачане мы встретили деревню того же имени. Пришлось отправить разъезд — узнать, возможно или невозможно пробраться отсюда в Тибет. Поехали я, Козлов и два казака вверх по ущелью реки Ачан. Рассчитывали проездить два или три дня, но вернулись в тот же день. Наша поездка принесла отрицательный результат. Теперь можно было почти наверное сказать, что нет проходов в Тибет и во всей западной снеговой части Русского хребта. Необходимо было искать такой проход еще западнее.

16 июня мы двинулись в путь с новым своим караваном. Мало было порядка при хождении с непривычными к вьюкам лошадьми; не один раз нам приходилось вспоминать про своих верблюдов. Мы прошли теперь из Ачана по предгорью Русского хребта до реки Керийской.

Керийская река течет в глубоком ущелье, местами вырытом в виде узкой траншеи иногда в два-три яруса.

Дойдя до устья реки Курай, мы свернули в ее ущелье; в 5 километрах отсюда мы встретили небольшую колонию магометан — Полý. Здесь мы провели пять дней и скоро подружились с туземцами.

Они два раза устраивали для нас танцевальный вечер с музыкой и скоморохами. Местом для залы был избран просторный двор сакли, устланный войлоками. Музыка состояла из инструментов вроде гитары, бубна и простого русского подноса, в который колотили по временам. Все гости сидели по бокам помещения, для нас были отведены почетные места. На середину выходили танцующие — мужчина и женщина; последняя приглашается кавалером вежливо, с поклоном. Пляска состоит из довольно вялых движений руками и ногами в такт музыке. Зрители выражают свое одобрение криком во все горло, иногда же вдобавок к музыке поют песни.

Наши казаки также принимали участие в общем веселье и лихо отплясывали по-своему под звуки гармонии. Этот инструмент приводил слушателей в восторг.

В антрактах между танцами появлялись скоморохи: один наряженный обезьяной, другой — козлом, третий — женщиной верхом на лошади. Выделывали они очень искусные штуки. Сначала наше присутствие стесняло немного туземцев, потом все освоились и веселились от души.

Мы расспрашивали жителей Полу и узнали, что вверх по ущелью реки Курай существует проход в Тибет, что дорога эта трудная, недавно еще умышленно испорченная китайцами. Чтобы окончательно убедиться в недоступности пути, я с двумя казаками отправился в разъезд вверх по Кураю. Спустя 10 километров от Полу начинается дикое и узкое ущелье; перейти вброд Курай невозможно. Я решил отказаться от намерения пройти в Тибет по Кураю. Взамен этого по заранее намеченному плану решено было направиться к западу от снеговых гор и поискать там, по правде сказать с малой надеждой на успех, более доступный проход. Во всяком случае, мы должны были провести наступивший июль в Керийских горах.

Жители в Керийских горах принадлежат исключительно к племени мачин, или мальчи, как иногда их здесь называют. Это племя считает себя давнишним коренным населением Восточного Туркестана, обитает в юго-восточной его части — в оазисах и горах.

Наша экскурсия в этих горах продолжалась без малого месяц, но ее результаты далеко не оправдали наших ожиданий. Весь путь лежал в верхнем поясе предгорий, возле самой подошвы хребта, который высился громадной недоступной стеной. Мы следовали по местности, покрытой холмами или горами, увалами, падями и глубоко врезанными в почву речными ущельями. Почти беспрерывные дожди во много раз увеличивали трудности пути: постоянная мокрота, сырость, вьюки становились более тяжелыми, крутые спуски скользкими, вода в речках сильно прибывала, намокший аргал не горел. Дожди мешали экскурсиям и съемке, иногда удерживали нас на одном месте по нескольку суток. В течение двадцати восьми суток мы прошли только 143 километра.

Лошади, нанятые в Керии, никогда раньше не ходили под вьюками. Они то брыкались во время завьючивания, то ложились с вьюком на землю, то во время пути бегали в сторону щипать траву, то, не привыкнув лазить по горам, нередко обрывались с кручи. Несколько лучше шли только те кони, которых вели под уздцы, но для всего каравана набрать вожаков было невозможно.

Всего более трудны были переходы ущелий, которые сопровождают здесь течение каждой горной речки, а при наиболее значительных достигают страшной глубины — в 300 и более метров. Боковые скаты везде очень круты и очень часто совершенно недоступны.

По грудам всюду наметанных крупных валунов можно заключить, какое гигантское разрушение творит здесь вода, та самая, которая, пробежав несколько десятков километров вниз, мирно орошает хлебное поле или фруктовый сад туземца.

Невзгоды трудного теперь пути не окупались хотя бы посредственной научной добычей: птиц в горах было мало, и они большей частью уже линяли и не годились для чучел. Немногие звери днем держались на недоступном, верхнем поясе гор. Цветущих растений, несмотря на лучшую для них пору года, встречалось также очень мало.

Крайне трудно было делать съемку даже в том случае, когда дождь стихал на короткий срок: в это время со стороны пустыни обыкновенно являлась довольно густая пыль, высокие же горы оставались по-прежнему закутанными в облака. Если случайно открывались эти горы, то со дна глубоких ущелий иногда нельзя было видеть и засечь нужные вершины или, раз засекши их, приходилось тотчас терять.

23 июля мы достигли урочища, которое было крайним, западным пунктом нашего движения вдоль Керийских гор. Общее направление хребта уже было определено, его топографический характер, флора и фауна достаточно обследованы. Притом мы узнали, что проходов в Тибет здесь нет.

Было решено спуститься с гор на керийско-хотанскую дорогу, в оазис Чира, привести туда из Керии верблюдов с оставшимся багажом и двинуться к Хотану.

Мы передневали на урочище Улук-Ачик и вышли отсюда в оазис Чира; двинулись вниз по реке Кара-Таш и 2 августа пришли в оазис Чира.

По приходе в Чира устроили бивуак в западной части оазиса в тени абрикосовых деревьев. Летняя наша экскурсия была теперь закончена. В июне и в июле мы прошли 480 километров.

Роборовский и Козлов с переводчиком и двумя казаками были отправлены в Керию за нашим складом и верблюдами. Через восемь дней наши посланцы вернулись; с ними прибыли в исправности верблюды и оставшийся на лето багаж. Роборовский сделал компасную съемку пройденного пути: от Чира до Керии оказалось 90 километров.

В оазисе Чира экспедиция наша опять собралась воедино. Вместе с тем близился конец путешествия. По давнишнему плану мы должны были теперь идти в Хотан, потом на Аксу и дальше на Тянь-Шань, в родные пределы.

16 августа мы двинулись в путь. Почти все верблюды шли под вьюком; для казаков были наняты до Хотана верховые лошади.

Мы миновали пустынную к западу от Чира полосу, кое-где поросшую тамариском и совершенно безводную, и пришли в оазис Сампула. Ввиду сильной жары мы не могли идти вниз по хотанской реке и провели целую неделю на восточной окраине этого оазиса, на болотистом урочище Кутас. Там можно было с удобством наблюдать усилившийся теперь осенний пролет птиц.

Из урочища Кутас мы направились в Хотан. До него оставалось только 20 километров. Весь путь лежал сплошными оазисами — сначала Сампула, а потом Юрункаш; наружный их вид — тот же, что и у всех здешних оазисов: глиняные сакли, малозаметные в сплошной зелени, глиняные возле них заборы, арыки, обсаженные деревьями, сады, огороды, наконец, миниатюрные поля, засеянные кукурузой, изредка хлопком.

Оазис Юрункаш считается городом; здесь довольно большой базар, почти на километр вдоль большой керийско-хотанской дороги. По обе стороны дороги, или улицы шириной не более как 3–4, реже 6 метров, тянутся два ряда тесно скученных маленьких глиняных саклей, или, вернее, конур. Это лавки. Впереди каждой из них, под небольшим навесом, возвышается из лёссовой глины небольшой прилавок. На нем собственно продаются товары. Торговля на таких базарах крайне мелочная: в одной лавчонке сидит продавец с десятком дынь и арбузов, маленькой кучкой персиков или каких-либо овощей; в другой насыпано в мешках по 15–16 килограммов или того менее пшеницы, риса, кукурузы; в третьей продаются пирожки, пельмени, суп, жареное мясо. Все это тут же и стряпают. В четвертой — несколько килограммов белого сахара; рядом стручковый перец, табак и зажигательные спички; в пятой — кучка железного лома, и при нем работает кузнец; в шестой продают и тут же шьют сапоги; в седьмой висит баранья туша; в восьмой торгуют меховыми шапками, халатами и другой одеждой. Дальше идет ряд других мелочных лавок; по базару снуют разносчики с разными мелочами и выкрикивают о своих товарах. Торгуют в Восточном Туркестане не одни мужчины, но и женщины. Для туземцев базары представляют настоящий клуб, где передаются все новости; многие приходят даже издалека исключительно затем, чтобы поболтать и узнать что-нибудь новенькое.

Хотан — обширный оазис, знаменитый еще в глубокой древности по своему торговому и политическому значению. Здесь очень развито земледелие; хлопка сеют немного; шелководство процветает больше, нежели в других местностях Восточного Туркестана; развито шерстяное производство, выделка мелкой посуды и туземных музыкальных инструментов.

Хотанская торговля, как и во всем Восточном Туркестане, производится главным образом с Россией и через Ладак с Индией; с Внутренним Китаем торговля ничтожна.

Выйдя на Хотандарью, мы направились вниз по ней береговой тропинкой, то довольно наезженной, то чуть заметной, где эта тропинка вновь проложена для обхода береговых размывов при высокой летней воде. Мы миновали горную гряду Мазар-Таг; ниже его Хотандарья, еще струившаяся до сих пор малым ручейком, окончательно пересохла. Теперь до самого Тарима нам не предстояло видеть текучей воды. Пить воду приходилось из глубоких луж, которые оставались кое-где под берегами после летнего разлива. В низовье Хотандарьи даже эти лужи стали очень редки; зато мы имели отличную дорогу по сухому широкому плесу реки и потому могли идти быстрее.

В окрестностях Мазар-Тага и дальше вниз по Хотандарье часто попадались нам следы маралов, а также тигров и реже кабанов. Нечего говорить, с каким увлечением старались мы убить какого-либо из этих зверей, особенно тигра, но — увы! — даже выстрелить по нему не пришлось, а между тем он шлялся вокруг нашего бивуака. Случалось, и днем мы находили совершенно свежие его лежбища. Мне лично при многократной охоте, как в Восточном Туркестане, так и в Уссурийском крае, ни разу не удалось даже выстрелить по этому зверю. Приходилось мне несколько раз караулить тигра ночью, но опять-таки безуспешно.

От урочища Зиль, в низовье Хотандарьи, путь на Аксу сворачивает к северо-западу, на переправу через Тарим.

7 октября мы вышли на берег Тарима и тотчас же переправились в несколько приемов на другую его сторону; переправа находится как раз возле того места, где сливаются между собой реки Яркенд и Аксуй, давая начало Тариму (туземцы здесь зовут его Аксударья, по имени более крупной из слившихся рек).

В Аксу мы пришли 16 октября, передневали и двинулись дальше. 23 октября прошли через оазис Уч-Турфан и двинулись к западу, по дороге, которая ведет в Кашгар.

Мы перешли реку Таушкандарью и направились в ущелье, по которому лежит дорога на перевал Бедель через Тянь-Шань. 29 октября утром начали восхождение на Бедель, где, как известно, пролегает теперь пограничная черта России с Китаем.

Перевалом через Бедель закончилось наше теперешнее путешествие по Центральной Азии. В тот же день я отдал по своему маленькому отряду следующий прощальный приказ:

«Сегодня для нас знаменательный день: мы перешли китайскую границу и вступили на родную землю. Более двух лет минуло с тех пор, как мы начали из Кяхты свое путешествие. Мы пустились тогда в глубь азиатских пустынь, имея с собою лишь одного союзника — отвагу; все остальное стояло против нас: и природа и люди. Вспомните, — мы ходили то по сыпучим пескам Алашаня и Тарима, то по болотам Цайдама и Тибета, то по громадным горным хребтам, перевалы через которые лежат на заоблачной высоте. Мы жили два года, как дикари, под открытым небом, в палатках и юртах и переносили то сорокаградусные морозы, то еще большие жары, то ужасные бури пустыни.

Но ни трудности дикой природы, ни препятствия со стороны враждебного населения — ничто не могло остановить нас. Мы выполнили свою задачу до конца — прошли и исследовали те местности Центральной Азии, в большей части которых еще не ступала нога европейца. Честь и слава вам, товарищи! О ваших подвигах я поведаю всему свету. Теперь же обнимаю каждого из вас и благодарю за службу верную от имени науки, которой мы служили, и от имени родины, которую мы прославили».