Э. Гессе-Вартег

Атмосферу тогдашнего Китая, порой оставляющую сюрреалистическое впечатление, как ни удивительно, неплохо передают известные, скорее всего, большинству читателей китайские или гонконгские фильмы, в которых полуфантастические истории о боевых искусствах и чудесах даосской магии разворачиваются на том самом фоне, который столь ярко и рельефно описывает Гессе-Вартег. По крайней мере, во время подготовки книги, при рассматривании фотографий и многочисленных иллюстраций, подобное ощущение возникало не раз. Вполне возможно, это чисто внешнее впечатление современного читателя, ведь в фильмах перед нами предстают по большей части вымышленные истории, а в книге автор рассказывает о том, что наблюдал при путешествии по реальной стране, но избавиться от такого ощущения непросто.

И все же нельзя не признать, что австрийский путешественник был прав, предрекая, что со временем, когда Китай станет большой проблемой для Европы и Америки, когда перейдет к интенсивному экономическому развитию: «Нельзя слишком умалять политическую силу и устойчивость Китайского царства». Да, это случилось не так, как он, надо полагать, представлял себе, но история сослагательного наклонения не знает.

На дальнейших страницах перед вами разворачивается яркая, пестрая, а часто драматичная картина жизни великой древней страны на переходном этапе ее тысячелетнего существования. С 1861 г. в Китае у власти находилась маньчжурская династия Цин, под властью которой находилось 400 млн человек. Триста лет система управления в стране не претерпевала никаких изменений, но нужда в реформах становилась все сильнее. Китай превращался в отсталую страну, фактически разделенную на зоны влияния между Великобританией, Францией, Германией и Россией. К такому положению привела политика династии Цинь в XIX в., известном как «век унижений». Прошедшая через «революцию Мэйдзи» Япония также уверенно превращалась в хищника и все время норовила поставить Китай под контроль. Это привело к упоминаемой в книге войне Японии и Китая 1895 г., которую Китай проиграл. Попытки начать модернизацию по западному образцу, отказаться от ряда традиций, которые буквально связывали страну по рукам и ногам, всячески тормозились.

Карта Китайской империи

Великие державы жаждали любой ценой закрепиться в Китае, урвать свой кусок колониального пирога и заполучить доступ к дешевым ресурсам и рабочей силе, а также новый огромный рынок. Правители Поднебесной стремились сохранить свою древнюю культуру, а европейцев считали варварами, которыми можно манипулировать. Взаимные высокомерные отношения, конечно, не способствовало решению проблем, но все же Китай со своими устаревшими технологиями, огромной бюрократической системой уже находился, по сути, в полной экономической зависимости. Об этом вы не прочитаете у Гессе-Вартега, равно как и подробностей о непростой политической обстановке, о противостоянии сторонников и противников реформ внутри Китая, которое привело к тому, что в сентябре 1898 г. стремившийся к реформам император Гуансюй был отстранен от власти в результате переворота и помещен фактически под домашний арест. Взяты под стражу и основные сторонники преобразований. К власти вернулась вдовствующая императрица Цыси, которая и правила страной до окончательного свержения монархии. Но до этого события и начала коренных изменений в стране должно было пройти еще немало лет.

Раздел Китая европейскими державами и Японией, 1890‐е гг. Карикатура А. Мейера

С.Э. Ермаков

В русском переводе изложение г. Вартега подверглось некоторым сокращениям; например, выпущена глава о немецких владениях в Китае, рассчитанная на специальный интерес немецких читателей; две же главы – «Европейские колонии в Китае» и «Китайский чай и его метрополии» – дополнены сведениями, представляющими интерес для русского читателя.

Что же касается второй части труда г. Вартега «Япония», то ее мы надеемся выпустить впоследствии отдельной книгой.

С.-Петербург,

декабрь 1900 г.

Пришлось, однако, убедиться, что в Гонконге все интересно. Гонконг – входные ворота, ведущие в обширное китайское царство, написанное на английском языке предисловие к запечатанной семью печатями книге, именуемой Китаем, и лучшее введение в эту книгу. Вместе с тем Гонконг – одно из величайших созданий английской предприимчивости, создавшей здесь на голом гранитном островке в какие-нибудь пять десятков лет один из важнейших торговых портов мира. Здесь еще живы китайские рыбаки, на памяти которых пристал к этому одинокому, Богом забытому острову первый английский корабль. Это событие совершилось в 1845 г. С тех пор остров превратился в сущий рай. По северному берегу его раскинулся, в длину шести километров приблизительно, большой город, насчитывающий 300 000 жителей, а огромная гавань его, пространством в 20 кв. километров, ежегодно дает приют тысячам двадцати кораблей, общая вместимость которых достигает девяти миллионов тонн. Ежедневно в гавань приходит до полусотни кораблей, ежедневно не меньше и уходит, направляясь во все страны Старого и Нового света, и торговый оборот этой самой маленькой из английских колоний достигает тысячи миллионов марок в год.

Находясь в Гонконге, не перестаешь удивляться и невероятным результатам деятельности осевшей здесь горсти англичан, и чуждому нам, европейцам, китайскому миру, который окружает эту горсть. С виду он как будто грозит затопить ее своими волнами, на самом же деле легко управляется и направляется этой горсточкой англичан.

Столь неприятно поражающий, характерный отпечаток английской провинции носит не весь Гонконг, а лишь наименее значительная, упомянутая уже часть города, около Педдар-стрит. Громоздкая, тяжелая архитектура зданий, воздвигнутых торговыми фирмами и представляющих такую противоположность легким, воздушным, обнесенным верандами «бунгало» Сингапура и Коломбо, имеет, однако, свои разумные причины. Гонконг лежит, к несчастью, в центре ужаснейшей области тифонов (водяных столбов, своего рода смерчей. – Ред.), и эти свирепые бури смели бы с лица земли более легкие постройки со всеми их верандами и крышами как игрушки. Город уже много раз испытывал подобные беды. В 1874 г. тифоном в какие-нибудь полчаса было уничтожено свыше тысячи домов; тысячи людей лишились при этом жизни. Так вот зачем здесь эти каменные своды вместо воздушных веранд, вот зачем тяжелые деревянные или железные ставни на окнах, запирающиеся наглухо, как только с физической обсерватории, находящейся на противолежащем полуострове Коулуне, раздастся грозный сигнал – три пушечных выстрела.

Из моего окна на пятом этаже гонконгского отеля, Гонконг показался мне в первое же утро по моем прибытии сюда куда более привлекательным и соответствующим своей славе. Ясное, теплое солнышко освещало обширную бухту, усеянную сотнями всевозможных судов, от небольших туфлеобразных лодок до колоссальнейших океанских пароходов. Оживленнее гавани я не видал за все свое двадцатипятилетнее странствование по всем материкам света. К северу, по ту сторону бухты, имеющей в ширину около двух морских миль, на китайском берегу Коулуна белел длинный ряд белых строений пакгаузов, казарм и проч., окруженных венком пышных садов, а из-за них вздымались голые, крутые, с ущельями и обрывами, высоты своеобразной красноватой окраски. У моих ног лежал город Гонконг, или, согласно его настоящему английскому наименованию, Виктория. Высокая крутая гора, в 600 метров высоты, у подножия которой он расположен, не дает ему простора раздвинуться в ширь. Поэтому вдоль морского берега, называемого здесь Прайей, тянутся лишь две-три длинные улицы, застроенные в два ряда многоэтажными домами из гранита; нижние этажи этих домов представляют массивные сводчатые галереи для пешеходов. От Прайи ведет в гору множество боковых улиц, теряющихся в зелени пышных садов с тропической растительностью. Здесь растут пальмы с красиво закрученными султанами, мощнолистные бананы, высокие араукарии, кактусы и агавы различных видов, и среди этой волшебной флоры возвышаются роскошные дворцы, виллы и церкви с высокими колокольнями. С самой вершины горы (пик Виктория) приветствует вас укрепленный на высокой мачте гордый британский флаг. В самом деле, мало гаваней на земле могут поспорить красотой и грандиозностью с Гонконгом, – разве Рио-де-Жанейро, Сан-Франциско да Неаполь. Расположением Гонконг несколько напоминает Геную, а самая гавань с гордо возвышающимся над ней пиком Виктории, напротив, Гибралтар; Коулун является Альхесирасом Гонконга. И действительно, Гонконг не Гибралтар ли Китая? Как и Джебель-аль-Тарик[2], пик Виктория, господствующий со своим предгорьем и маленькими предлежащими островками над водным путем к югу в Китайское царство, снабжен начиненной пушками крепостью. Кроме того, к услугам Гонконга собственный флот и сухопутный отряд из нескольких тысяч английских солдат, для которых выстроены три большие казармы. О том, какое значение придает Англия этому крайнему посту своей мировой империи на востоке, свидетельствует тот факт, что она истратила на укрепление Гонконга двадцать миллионов марок, да продолжает расходовать на военные надобности этой колонии, вмещающей всего несколько тысяч европейцев, по три миллиона марок ежегодно. Под защитой Гонконгских пушек и штыков пышно расцвела не только английская, но и вообще европейская – главным же образом, немецкая – торговля, и мы за это должны быть благодарны Англии. Не будь Гонконга, никогда бы немецкой торговле, приближающейся здесь по размерам своих оборотов к английской, не достигнуть такого развития. Английский флаг защищает и немецкого купца. Англичане таскали из китайского огня каштаны не только для себя, но и для других наций. Больше того, им обязаны благодарностью даже сами китайцы: около 300 000 сынов Срединного царства нашли здесь, на крохотном клочке английской территории, убежище, безопасность, защиту законов, средства к жизни и даже богатство. Большая часть их сделалась верноподданными королевы Виктории, и день рождения этой государыни празднуется в Гонконге китайцами столь же торжественно, как и англичанами.

Гонконгский отель и клуб в Гонконге

Китайцы составляют главнейшую по численности и интереснейшую часть населения этой английской колонии, в которой имеются многочисленные представители всех европейских наций, а также американцы, малайцы, японцы, арабы и проч. Представители азиатских народностей в Гонконге сохранили свои живописные национальные одеяния, так что, прогуливаясь по главной улице, имеешь перед глазами как бы живую этнографическую карту колонии. Только Педдар-стрит носит специфический английский отпечаток. Стоит же направиться из гонконгского отеля по проходу, ведущему на Куин-стрит, как тотчас очутишься среди самой разноплеменной толпы, какую только можно себе представить. Тут и парсы[3] в своих своеобразных камилавках, и малайцы в похожих на узкие юбки сарангах, и арабы в белых бурнусах, и японцы в халатах, и индусы в огромных тюрбанах. Часть гонконгской полиции набрана из долговязых индусов, да европейские колонисты содержат для личной своей безопасности полк сикхов, которые хоть и облеклись в европейский мундир, но сохранили высокие ярко-красные конусообразные шапки. К этому надо еще прибавить английских солдат и шотландских гохлэндеров с голыми коленями, выглядывающими из-под клетчатых юбок, и матросов с военных кораблей разных наций. Слышатся самые разнообразные языки и наречия, наблюдаются самые разнообразные способы приветствий, но внешняя рамка – улицы, дома, городские учреждения – в высшей степени английская, что лишь усиливает странность общего впечатления.

Даже китайцы живут в многоэтажных домах. Стоит пройти по Куин-стрит всего несколько сотен шагов к востоку или к западу от большой колокольни, и вы уже среди китайского квартала. В английской части этой интересной международной улицы видишь китайцев лишь в качестве служащих при разных торговых домах, да иногда в качестве собственников какого-нибудь шикарного магазина, свидетельствующих своими шелковыми одеяниями, хорошей обувью и неизбежными очками на носу, что они принадлежат к зажиточным классам общества. Вообще же на улицах увидишь лишь кули, служащих белым в качестве носильщиков тяжестей, метельщиков улиц, дженерикшей (рикшей) и носильщиков паланкинов. Движение в экипажах по круто идущим в гору улицам Гонконга невозможно: невозможно оно и по немногим ровным улицам города вследствие невероятного скопления народа и сутолоки. Экипажи заменяются здесь японскими «рикшами», т. е. двухколесными ручными колясочками, для передвижения которых достаточно одного дюжего кули. На углах улиц такие колясочки стоят целыми рядами, и чуть только какой европеец выйдет за порог дома, его тотчас окружает толпа диких на вид, полуголых летом дженерикшей, предлагающих свои услуги за пять центов в полчаса. Если вздумаешь действительно довериться одному из таких людей-лошадей, сев в тележку и сказав только, куда надо ехать, то возница в тот же миг снимется с места в карьер, во весь дух помчит вас в гору, под гору и, наконец, остановится где попало, у любого дома, быть может, находящегося от места вашей цели в расстоянии целого часа. Посещающие Гонконг иностранцы не знают, что в большинстве случаев кули не понимают ни слова по-английски и привыкли, что седоки правят ими посредством палки или тросточки, чуть ли не таким же безмолвным способом, как лошадьми посредством вожжей. Можно также помочь горю, зайдя предварительно в какую-нибудь лавочку с просьбой сказать вашему кули по-китайски, куда вам надо ехать. Без этой предосторожности кули будет возить своего седока без толку целыми часами.

Гораздо лучше этих колясочек носилки, и гонконгские европейцы предпочитают последние. Каждое семейство, каждый торговый дом или отель держит собственную «конюшню», т. е. несколько кули и носилок, иногда отличающихся весьма дорогой отделкой. Кули эти носят особые ливреи; одни щеголяют в синих рубашках и панталонах с белыми кантами, другие в белых с красными кантами, третьи отличаются какими-нибудь значками – кружками, квадратами или монограммами, нашитыми на груди и на спине. Чем богаче и знатнее владельцы, тем большее число носильщиков-кули состоит в их конюшне. Обыкновенно же на каждые носилки полагается от двух до четырех кули. Уличные носилки, стоящие на углу к услугам любого седока, носятся двумя кули. Европейские обитатели Гонконга, вероятно, позаимствовали этот способ передвижение у китайцев. В Кантоне и других городах мандарины и зажиточные китайцы, особенно женщины, пользуются всегда своеобразными закрытыми носилками или паланкинами, покоящимися на бамбуковых шестах, от трех до четырех метров длиною. В Гонконге вместо закрытых паланкинов употребляется род открытых, плетеных из индийского тростника кресел с висячей подножкой. Садишься в такое кресло, кули поднимают шесты на плечи и бегут быстрой, легкой поступью, взимая по 20 центов в час. Люди здесь обходятся дешевле животных. Кули-носильщики весьма облегчают передвижение, так как в жаркие летние месяцы ходьба пешком и вообще всякое физическое усилие чрезвычайно тяжелы для европейцев и сопряжены с утомлением до седьмого пота. Соответственно здешней жаре, и все одеяние носится европейцами – и мужчинами, и дамами, с конца мая до середины сентября, исключительно белое; лишь зимою, которая временами дает себя знать чувствительными холодами, носятся одежды темных цветов. В 1892 г., например, пик Виктория, имеющий, как упомянуто, около 600 метров высоты, был до половины покрыт снегом и льдом. Зато летом широкое плато вершины представляет всегда прохладное, освежающее убежище. По склонам его расположился целый городок роскошных вилл и отелей, окруженных садами и служащих лучшим доказательством господствующего здесь благосостояния и легкости приобретения средств к жизни. Железная дорога с проволочной тягой, устроенная по образцу горных швейцарских, соединяет «деловой» город с этим прелестным предместьем, где проживают семьи коммерсантов, высшего чиновничества и офицерства. Я ежедневно катался по этой железной дороге, пролегающей по чудесному парку, отправляясь в гости по приглашениям одного английского негоцианта или генерала-коменданта, пока мы не перебрались окончательно в очаровательную виллу главы самой крупной торговой фирмы в Китае «Messrs, Butterfield & Squire». Оттуда, сверху, можно было наслаждаться широким, единственным в своем роде видом на землю и море вокруг. Картина лежащей глубоко внизу гавани, с тысячью ярко освещенных вечером судов и лодок, и улиц города, с длинными рядами разноцветных гигантских фонарей, никогда не изгладится из моей памяти. Какой другой большой город с 300 000 жителей обладает с одной стороны такой гаванью, а с другой – такою мощною горой?

Дачное предместье Гонконга на склоне пика Виктории

Интересно бывало также спуститься пешком по хорошо содержимой дороге к Гонконгу, мимо дворцов, выстроенных европейцами на китайские деньги, и роскошных садов, из которых наилучшими являются губернаторский и сад военного коменданта. Посреди этих садов возвышаются одинаковые по роскоши и изяществу дома-резиденции названных сановников. К ним примыкает раскинувшийся на уступе горы очаровательный ботанический сад, являющийся вместе с тем общественным парком, как бы предназначенным служить сборным пунктом для аристократии. Я, однако, встречал там во время своих прогулок лишь приезжих, явившихся взглянуть на этот, словно волшебством вызванный из голой гранитной почвы, роскошный сад. Вообще же любовно взлелеянный, заботливо выхоженный китайскими садовниками, прекрасный сад посещается лишь чахлыми, бледными детьми белых или метисов, которые играют здесь под присмотром нянек-китаянок или индусок камешками или мячиками. Самое большое, если сюда явится иногда отдохнуть в тени роскошных хвойных пород какая-нибудь китайская дама на своих изуродованных наподобие козлиных копыт, ножках. Европейская же аристократия колонии избегает ботанического сада и собирается в известные дни на площади для крикета, расположенной возле претенциозно выстроенной ратуши (City Hall), любоваться матчем, происходящим под звуки военного оркестра. О немцах говорят, что, будто бы стоит сойтись двум немцам хотя бы в Африке или Азии, они сейчас основывают кружок любителей хорового пения. То же самое можно сказать об англичанах, заменив хоровое пение игрой в крикет. На гонконгской крикетной площади, единственном ровном месте в городе, джентльмены торгового мира и офицеры предаются крикету с таким же увлечением, как будто бы находились на площадке St. John’s Wood или Hurlingham club. Дамы в элегантных туалетах сидят под навесами палаток и часами следят за игрой или же прохлаждаются в очаровательной беседке освежающими напитками и мороженым – картина, обычная в Лондоне, но здесь, в Китае, довольно-таки поражающая. Любимыми экскурсиями аристократического мира являются также прогулки по проложенным с невероятными расходами в гранитных породах и обсаженным хвойными деревьями дорогам, которые ведут к Happy Valley (Блаженная долина), где находятся кладбища и ипподром. Дамы отправляются туда по Кеннеди-роад или Боуен-роад после обеда в своих изящных носилках, покрытых в холодное время года коврами и меховыми одеялами, и проводят там, среди чудной растительности, целые часы за чтением или болтовней, тогда как их ливрейные носильщики-кули отдыхают где-нибудь вблизи на травке. Блаженной названа эта долина, самая широкая на всем острове, вероятно, в память крылатых слов, сказанных некогда Крезу Солоном: «Nemo artem mortem beatus» («Никто до смерти не может назваться счастливым»). В самом деле, гонконгские кладбища представляют красивейший уголок на всем острове, и даже красивейший, вообще виденный мной в Китае. Живая бамбуковая изгородь, со стволами более двадцати пяти метров высоты, окружает эти места успокоение мертвых. Каждому вероисповеданию отведено свое отдельное кладбище. Первое по порядку идет магометанское, за ним тщательно содержимое католическое с богатыми памятниками, затем протестантское, самое обширное из всех. В некотором расстоянии от них следуют кладбища: парсов, индусов и, наконец, евреев; китайское же кладбище тянется по противоположной стороне склона. За исключением последнего, все эти места успокоения представляют скорее тщательно выхоженные, тенистые парки, продолжение пальмовых насаждений лежащего перед ними ипподрома. На ипподроме, во время скачек (на китайских пони), царствует такое же оживление, какое бывает в наших главных европейских городах.

Пик Виктории и часть города Гонконга

Широкая проезжая улица ведет оттуда вдоль гавани обратно в Гонконг; со стороны суши улица застроена фабриками, заводами и казармами. Здесь находится военный госпиталь, окруженный садом; к нему примыкает морской арсенал; дальше идет огромное здание, вроде дворца, в котором помещаются офицеры. Каждый, имеющийся в распоряжении клочок земли занят прекрасными сооружениями, которые сделали бы честь любому из больших европейских городов. Рост города идет, однако, из года в год гигантскими шагами, и приходится отвоевывать от моря еще широкую прибрежную полосу вдоль гавани. Перед самым отелем это уже достигнуто, и здесь возвышается большая статуя в честь королевы Виктории, для которой иначе не нашлось бы места.

Да, добрые европейцы, нашедшие себе на этом клочке китайской земли новую родину, умеют жить и вознаграждать себя сторицей за то, что отнято у них разлукой с далекой родиной. Доходы их здесь велики и достаются легко. Деловой день начинается поздно и к пяти часам пополудни уже заканчивается. Только в «пароходные дни», т. е. в дни прихода или отхода почтовых пароходов, занятие бывают продолжительнее. Европейцы – господа острова; весь физический труд несут кули; даже беднейшему ирландцу и во сне не приснится поступить здесь в услужение хотя бы к самому губернатору. У европейцев свои клубы, кружки, общества, концертные залы и театры, в которых дают представление заезжие труппы, а в нижнем этаже ратуши помещается богатый музей, изобилующий разными китайскими редкостями.

Путешественника, конечно, не столько тянет в Гонконг европейская его часть, как китайская. Здесь он, не имея надобности в дальнейших поездках и не поступаясь своими европейскими привычками и удобствами, может увидать воочию всю китайскую культуру в ее наиболее достопримечательных фазах и особенностях. В лавках на Куин-стрит он найдет в изобилии все произведения Китая – и чудеснейший фарфор, и драгоценнейшие чеканные изделия из серебра, и резные и точеные деревянные изделия, и материи, и вышивки. Найдет он в Гонконге и китайскую почту, и банк, и курильни опиума, и китайские игорные дома, и театры, и другие китайские развлечения, увидит китайские свадьбы, процессии, похороны, праздники, и все это не покидая окна своего отеля. А захочет побывать в лабиринте узких, грязных переулков, где находят себе приют последние подонки общества, то и это может позволить себе, не подвергаясь ни малейшей опасности. Повсюду расставлены полицейские из европейцев, индусов и китайцев, которые днем палками, а ночью оружием охраняют безопасность каждого европейца. Китайцы отлично это знают и покоряются; новые господа Гонконга зачастую обходятся с ними в своем высокомерии крайне грубо и жестоко, не вызывая с их стороны ни малейшего протеста. Я не раз видел на улице, как европейцы, в том числе, к сожалению, и немцы, ни с того, ни с сего, может быть, за то лишь, что им недостаточно быстро уступили дорогу, угощали китайцев толчками, пинками и палками. Конечно, Гонконг вообще служит сборным пунктом дурных элементов, убежищем для подонков общества из Кантона, Суатоу, Фучжоу и других портов. Китайские жилища в высоких многоэтажных домах, загромождающих переулки, иногда всего в два метра шириною, запружены грязью. В самых переулках стоит зловоние от массы валяющихся отбросов. Здесь встретится вам самая ужасная нищета и падение. Администрация колонии действует в этом отношении слишком халатно и сильно запустила этот квартал. Во время моего пребывания в Гонконге он представлял благодатное поле жатвы для ужасной эпидемии чумы, занесенной из Кантона и распространившейся по всему Южному Китаю. Как в блестящей, нарядной столице английской мировой империи, Лондоне, есть кварталы, являющиеся позором для европейской культуры, так и рядом с гордым блестящим европейским Гонконгом ютится китайский Гонконг, рассадник пороков, игорных домов и всяких притонов низшего разбора, к сожалению, чересчур часто посещаемых матросами европейских судов. В 1894 г. правительство колонии не могло справиться со свирепствовавшей здесь чумой иначе, как превратив в пепел одну часть квартала и заново перестроив другую. Но к таким мерам следовало бы прибегать до возникновения эпидемий, а не после. Благодаря же легкомыслию и беспечности европейского городского управления, торговля Гонконга понесла временно большие убытки. Свыше 80 000 китайцев бежало из зачумленного города, много тысяч погибло жертвами эпидемии. Бродя по китайскому кварталу Гонконга, вообще диву даешься, каким образом могли сыны Срединного царства дать подобному месту название Благоухающие воды, а таково именно и есть значение китайского название Сян Цзян. Наименование Гонконг получилось благодаря кантонскому произношению, и его-то удержали европейцы.

Небольшой пароход ежедневно совершает длящийся несколько часов рейс из Гонконга в Макао и оттуда обратно на следующий день. Можно было бы совершить эту экскурсию и в один день, если бы между капитаном пароходика и содержателями отелей в Макао не существовало трогательного согласия, благодаря которому приезжим гостям и приходится проводить ночь в Макао. Зато им предоставляется возможность ознакомиться с интереснейшею особенностью Макао, а именно с его игорными домами. Они доставили Макао кличку восточноазиатского Монте-Карло, знаменитой игре в баккара кличку «макао», пароходам кличку «Gambling steamers» (игорные пароходы), а городскому управлению Макао обеспечили богатейшие доходы.

Когда, после нередко очень бурного плаванья, пробираешься к Макао между бесчисленными пароходами, китайскими джонками и рыбачьими лодками, город представляет необычайно живописное, если не величественное зрелище. Дома идут по отлогому склону амфитеатром; над ними возвышаются многочисленные церкви и колокольни; по берегам тянутся ряды палаццо, пожалуй, не имеющих себе равных в Европе. Прайя, защищенная с обоих концов старыми крепостными валами, тянется вдоль берега моря на полтора километра и застроена правительственными учреждениями, ратушей и другими общественными зданиями. К сожалению, пассажиры более крупных пароходов могут любоваться чудной панорамой города в венке из зеленых гор лишь издали, так как мелеющая с каждым годом гавань стала доступной лишь маленьким пароходам да джонкам. Большие океанские пароходы принуждены бросать якорь в шести-восьми километрах от самой гавани, и это обстоятельство, в связи с дурным ведением дел администрацией португальской колонии и конкуренцией Гонконга, вероятно, больше всего и содействовало упадку Макао. Самый упадок сказывается не столько во внешнем виде зданий, сколько в тишине и отсутствии деловой жизни в этих узких, вполне южно-европейских улицах города. Португальское название его – «La Cidade do Santo Nome de Deos in China», и он по характеру своему чисто португальский – с множеством монастырей и церквей. Красивейшая из них сгорела в 1835 г. и, к сожалению, до сегодня остается в развалинах. Посвящение города «Святому Имени Господню в Китае», как о том гласит португальское наименование Макао, к несчастью, не оказало особенно благотворного влияния на жителей. Судя по их житью-бытью, приходится считать их скорее почитателями китайского божества Ама, изображение которого некогда украшало площадь. Из этого имени в соединении с китайским словом као (гавань) составилось Амакао, сократившееся позже в Макао. Тем не менее, это жалкое гнездо, последний остаток былого мирового владычества португальцев, может похвалиться, что дало приют одному из величайших борцов во имя Господне, ревностнейшему миссионеру в Азии, святому Францу Ксаверу. Последний и умер здесь, на крохотном островке близ города, в 1552 г. Современником его был знаменитый поэт Камоэнс, творец Лузиады, проведший здесь в общей сложности восемнадцать месяцев (в 1550 и в 1560 гг.). С благоговением остановился я перед скромным памятником, воздвигнутым португальцами своему величайшему поэту возле грота, в котором он любил предаваться своим поэтическим грезам. Что сказал бы он, живший в период могущества своего отечества, теперь о Макао, в котором в его время дремал зародыш господства португальцев над Китаем! Португалия утратила Китай и вместе с этим величайшим государством на земле выпустила из своих рук и второе – Индию. Как Макао в Китае, так и Гоа в Индии, – памятники неспособности и алчности прежних правителей Португалии.

Подымаясь по живописным высотам, лежащим за городом, я мог наблюдать оригинальное расположение этой крохотной колонии. Оно живо напомнило мне Гибралтар, сидящий на носу у испанцев, как Макао у китайцев; только высоты Макао не могут и сравниться со скалой Джебель-аль-Тарик. Макао также расположен на вытянутом к югу полуострове, соединяющемся с китайским материком лишь плоской, песчаной полосой земли, шириной в семьдесят пять метров. По ту сторону полуострова я заметил стены китайского города Чинган, переименованного португальцами в Казабранку. Как велика в действительности территориальная собственность португальцев, они и сами сказать не умеют. У них, за торговлей невольниками и содержанием китайских игорных домов, верно, не нашлось, в течение трех с половиной столетий их пребывания здесь, досуга заняться выяснением этого вопроса. Они утверждают, что их колония владеет тридцатью одним кв. километром, но китайцы не дают им и этого, а до 1887 г. вообще не хотели признавать за португальцами никаких прав на территорию. Я разузнавал об истинных условиях существования колонии в величественном правительственном учреждении на Прайе. Служивший олицетворением вежливости и учтивости Secretario geral do Governo e Secretario do Legaçao (португальцы охотники до длинных титулов) опровергал утверждение многих путешественников-писателей, что будто бы Макао вовсе не португальская колония. До 1887 г. португальцы во всяком случае ежегодно платили императору китайскому аренду в 500 таэлей. В упомянутом же году полуостров Макао был признан фактическим достоянием португальцев. И, чтобы достигнуть этого, португальцам понадобилось триста пятьдесят лет! Можно ли после того удивляться упадку их прежнего мирового могущества?

Ныне проживающие в Макао португальцы, в числе около 5000 чел., являются, как уже было упомянуто, за малыми исключениями метисами. Китайское или малайское происхождение их по матери сразу выдает себя узкими, косо поставленными глазами и темным цветом кожи. Ни одна из других европейских народностей не отличается такой способностью к ассимиляции, иначе говоря, такой восприимчивостью к обаянию женской половины темнокожей человеческой расы, ни одна не выказывает так мало расовой гордости кавказского племени, как португальская. Я наблюдал это в Африке, в Индии, на Зондских островах, на Малакке и т. д. и еще раз убедился в этом в Китае.

Чем, собственно, живут португальцы в Макао, трудно сказать. В Гонконге и Кантоне кипит торговля и деловая жизнь, а в Макао полный застой. Сохранившаяся еще кое-какая торговля и промышленность всецело в руках 60 000 китайцев, которые составляют куда более богатую, жизненную и зажиточную часть этой европейской колонии, нежели сами европейцы. Цель стремлений каждого португальца из Макао, по-видимому, состоит в том, чтобы пристроиться в каком-нибудь другом порту Восточной Азии или же добиться места чиновника в самом Макао. И просто невероятно, какая понадобилась армия чиновников для заведывания колонией в тридцать один кв. километр! Пословица «Множество поваров портят жаркое» оправдывается и тут.

К европейскому кварталу города примыкает китайский, такой же грязный, шумный, оживленный, как в Гонконге, но состав китайского населения здесь отчасти еще распущеннее, чем там. В прежние времена, несколько десятков лет назад, китайские купцы были здесь заодно с португальцами по части торговли людьми. Безобидные кули тысячью обманов заманивались сюда якобы на службу или просто захватывались пиратами и увозились на продажу в рабство в Перу, Калифорнию или Мексику. До полумиллиона душ стали таким образом жертвами португальцев, пока, наконец, китайскому правительству удалось добиться прекращения этой торговли китайцами. Тогда из рук португальцев ускользнул самый легкий и прибыльный источник наживы, и они в компании со своими друзьями – китайскими купцами кинулись устраивать лотереи. Дело это благодаря необычайной склонности китайцев к азарту также было выгодное, и португальцы лотереями, как прежде торговлею кули, в буквальном смысле слова шутя, составляли себе огромные состояние, а администрация колонии ежегодно получала миллионы от налогов, которыми были обложены лотереи. Ради сохранения денег в стране китайское; правительство отменило запрещение устраивать лотереи в самом Китае, кроме того, лотерейные компании Макао нашли могучих конкурентов во вновь основавшихся компаниях того же рода в Кантоне; таким образом, мало-помалу иссяк для португальцев и этот вновь открытый ими неблаговидный источник доходов. Вместо прежних миллионов лотереи дают теперь администрации едва 200 000 марок в год. Тогда добрые обитатели Макао, этого гнезда пороков, занялись контрабандным ввозом опиума, и китайцы не могли ничего поделать против этого, пока не учредили новой таможни на соседнем острове Луппа. С тех пор португальцам осталось лишь одно дело – держать в самом Макао, где до них не может добраться рука китайской администрации, игорные дома для азартных игр. Последние все-таки приносят правительству ежегодный доход в 600 000 марок. Итак, купцы других европейских наций стараются идти навстречу коммерческим потребностям китайцев, а португальцы, как видно, главным образом бьют на их пороки и страсти. Не диво, что португальцы не пользуются в Азии особым уважением ни со стороны китайцев, ни со стороны европейцев.

В обоих превосходных отелях Макао, в «Boa Vista» и в расположенном на Прайе-Гранде (набережной) отеле «Hingkee», путешественник всегда найдет проводника, который проведет его по китайскому городу и покажет все главные игорные дома. Они далеко не так изящны и привлекательны, как казино в европейском Макао, Монте-Карло, тем не менее в них, кроме китайцев, всегда встретишь и множество европейцев, португальцев и молодых английских клерков, приезжающих сюда на «Gambling Steramers» из Гонконга попытать счастья. Из любопытства я сам поставил несколько раз в «Фань-дань» и выиграл. Игра эта крайне несложна. Игроки садятся у отмеченных цифрами 1, 2, 3, 4 сторон стола и кладут свои ставки на одну из этих цифр. Посреди стола возвышается кучка мелких монет или даже бобов, камешков и т. п., прикрытая металлическим блюдцем. Когда ставки сделаны, держащий банк поднимает блюдечко и начинает отсчитывать из кучки по четыре монеты, боба или камешка. Если в остатке окажется одна, две или три монетки, то выигрывают игроки, поставившие на эти цифры. Если же вся кучка разделится на четыре без остатка, державший банк забирает себе все ставки, или, если были ставки и на 4‐ю сторону стола, делит выигрыш с игроками, поставившими на 4.

Другая игра, монополию на которую администрация предоставила одной компании, взимая за это около 200 000 марок в год, называется «Пак-кап-пиу». Игрокам раздаются бумажки, на которых напечатаны первые восемьдесят букв из заключающихся в школьном учебнике китайцев «Тысяча письмен классиков». Держащий банк продает карты, которыми можно покрыть десять из напечатанных на клочках бумаги восьмидесяти букв. В игре, в которой участвовал я, каждая карта стоила сто рейсов (в Макао ходит португальская монета). Я прикрыл купленной картой первые десять букв на моем клочке бумаги. Тогда державший банк вынул из закрытого блюда двадцать дощечек и положил перед собой на стол, так чтобы все играющие могли их видеть. На каждой дощечке было по одной букве. Мой проводник приподнял мою карту и стал рассматривать, сколько из покрытых мной букв соответствовало буквам на дощечке. Оказалось всего три, и я проиграл. Если б таковых оказалось под моей картой шесть, я выиграл бы сто рейсов, если бы семь – двести, а если бы все десять, то около десяти тысяч.

Эти две игры были в том игорном доме, который я посетил, любимейшими. Кроме того, там играли еще в дюжину других: в кости, в домино, в бамбуковые палочки, и в маленькие, в палец длиною, китайские карты. Карты эти бывают двух сортов. Колода одного сорта с точками на картах, как на домино, состоит из 32 карт; колода другого, для игры в «Ао-бай», известной у китайцев уже в течение тысячелетий, из 36 карт; это, пожалуй, старейшие игральные карты в мире.

Однако ни в Макао, ни где-либо во всем огромном Срединном царстве азартные китайцы не ограничиваются игрой в одних игорных домах. Стар и млад, мужчины и женщины, богатые и бедные – все до последнего кули с ранних лет предаются игре при всяком удобном случае. Китайцев можно видеть играющими и в домах, и в лавках, и в чайных, и даже на передних дворах их храмов, на кораблях, на улицах. Бродя по необычайному богатому фруктовому рынку в Макао, я заметил с полдюжины длиннокосых китайцев, собравшихся около одного торговца фруктами и с напряженным вниманием следивших за тем, как он чистил апельсин. Очистив апельсин, торговец тщательно разделил его на дольки и стал считать находившиеся в них зернышки. Когда он громко провозгласил результат, шестеро из зрителей стали обмениваться монетками. Я не мог понять причины, но проводник объяснил, что эти шестеро бились об заклад относительно числа зернышек в первом попавшемся апельсине.

Сообщение между Гонконгом и Кантоном поддерживают великолепные пароходы, вместимостью в несколько тысяч тонн. В одно прекрасное утро дженерикша, промчав меня с быстротой ветра по грязному китайскому кварталу Гонконга, и доставил меня на один из таких пароходов, «Ханькоу». Взойдя на палубу, я вообразил себя на одном из плавучих дворцов Гудзона, так велики и роскошны пароходы общества «Гонконг – Кантон – Макао». И все устройство этих ослепительно белых судов с просторными роскошными салонами, с их верхней палубой и прекрасными каютами напомнило мне гудзонские пароходы. Здешние пароходы отличаются, однако, еще одной заставляющей задуматься особенностью. В помещении, примыкающем к салону, оказался целый арсенал огнестрельного и холодного оружия, готового к употреблению, и в моей собственной каюте, куда провел меня длиннокосый буфетчик, висели над койкой остро отточенная сабля и заряженный револьвер. У люка, ведущего на среднюю палубу, стояли на вахте вооруженные матросы, не пропускавшие на верхнюю палубу ни одного из тысячи или больше китайцев-пассажиров, которые, таким образом, оставались внизу как бы под караулом.

Зачем эти меры предосторожности? Теперь они, пожалуй, покажутся излишними, но в прежние годы часто случалось, что китайские пираты пробирались под видом пассажиров на пароходы и, когда последние входили в лабиринт островков перед устьем Жемчужной реки, нападали на капитана, европейских офицеров и пассажиров с целью грабежа. Подобный случай был несколько лет тому назад, а вскоре после того, как я уехал из Кантона, в гонконгских газетах сообщалось о нападении в этих водах пиратов на китайский корабль. Пираты убили всю команду, отвели судно к необитаемому острову, а там перекрасили его и пустили в ход для своих разбойничьих целей. Таким образом, в полной безопасности нельзя считать себя в этих водах и поныне, несмотря на военные английские суда и курьезные китайские канонерки, несущие охранную службу на Жемчужной реке. На пассажирских пароходах поэтому поддерживается строгий надзор; часть матросов с револьверами и саблями постоянно держится наготове. Кроме обычного оружия на пароходах есть еще одно средство защиты, не менее действительное. Механик нашего парохода показал мне, как раз напротив железного люка на среднюю палубу, отверстие резинового рукава, соединенного с паровым котлом в машине. В случае бунта вахтенному стоит повернуть кран, и вся длиннокосая толпа будет ошпарена горячим паром.

Пока мы, покинув великолепную гавань Гонконга, направлялись к лабиринту голых островков, расположенных перед настоящим устьем Жемчужной реки Boca Tigris[4], я осматривал устройство нашего парохода. Первый класс во всем похож, как уже сказано, на первый гудзонских пароходов. Железный люк ведет в находящееся на той же палубе помещение второго класса, которое предназначен для китайцев лучшего общества. К этому классу примыкает особая каюта для дам-китаянок. В китайском мире наблюдается такая же обособленность женского общества от мужского, как и в магометанском, с той лишь разницей, что китаянки ходят с открытыми лицами.

Средняя палуба отведена китайцам низших классов. Все это пространство и было заполнено длиннокосыми пассажирами, лежавшими или сидевшими на корточках на своих пожитках, циновках, матах, ящиках или свертках платья. На средней палубе китайских пароходов нет отдельных мест для пассажиров, и каждому предоставляется устраиваться поудобнее самому. Большинство китайцев сидели с трубками табаку или опиума во рту и играли в карты или в домино. Даже нищие полуголые кули, у которых, пожалуй, за душой не было ничего, кроме изодранных панталон до колен да нескольких мелких медных монет, и те, сидя группами на голом полу, предавались игре. Продавцы всякого рода съестного – вареного риса, мелкой вяленой рыбы, морских водорослей, тухлых яиц и тому подобных, отталкивающих своим видом продуктов – переходили от одной группы к другой; другие торговцы продавали кипяток для заварки чаю. Тут услаждали слух китайцев песнями и игрой на дудках и барабанах слепые музыканты, там – сказками и рассказами о разбойниках профессиональные рассказчики. Между пассажирами было также множество женщин. Китайцы очень любят путешествовать, и процент путешествующих у них, наверно, больше, нежели в любой европейской стране. Матери с детьми, молодые девушки, бедные лодочницы и жены кули, расположившись на циновках, покуривали, играли или занимались какой-нибудь работой. Многие спали. Изголовьями служили им оригинальные полые фарфоровые ящички, величиной и формой вроде наших кирпичей. Воздух на средней палубе, несмотря на раскрытые настежь люки-окна, был прямо невыносимый. Маленькие бумажные веера, без которых не обходится ни один китаец, были в непрерывном движении, но запаха съестных припасов, старых платьев и циновок, испарений тысячи человеческих тел и своеобразного odeur de Chine, свойственного всем предметам в этой стране, нельзя было выветрить ни веерами, ни сильными струями свежего морского воздуха.

Поэтому я, несмотря на весь интерес зрелища, который представляла эта пестрая смешанная толпа, поспешил убраться на верхнюю палубу. Оказалось, что мы подходим уже к высоким отвесным скалам Boca Tigris и плывем между двумя рядами грозных батарей, которые соорудили здесь, с помощью немецких инженеров, китайцы для защиты Кантона. И дальше, все горы, островки и прибрежные речные высоты представляли укрепленные пункты, но уже на китайский лад. Высокие ослепительно белые стены лезут от реки вверх по горам и спускаются по ту сторону их. Внутри же этих загороженных, обширных пространств нет ничего, кроме одной или двух каменных построек, венчающих вершины, да каменной лестницы, ведущей к ним с берега. Ни пушек, ни валов, ни оружия, ни солдат эти китайские крепости с виду не имеют. Единственным признаком того, что они не безлюдны, служили бесчисленные треугольные флаги, белые с красными китайскими буквами посреди или красные с белыми. Флаги эти сотнями развевались на стенах и строениях. Мне сказали, что сегодня ждут важного мандарина, который приезжает для осмотра крепостей, оттого их так и разукрасили флагами. Да, если бы китайцам пришлось вести войну одними флагами!

Дальше, вверх по реке, берега становятся более отлогими; каждый мало-мальски годный клочок земли превращен прилежными руками длиннокосых земледельцев в рисовое поле. Без всякой одежды, если не считать огромных соломенных шляп на головах, стоят они в илистом болоте и сажают правильными рядами отдельно каждый из сотен тысяч нежных рисовых ростков. Даже илистыя отмели, выброшенные там и сям быстрым течением, представляют такие же засеянные рисом поля. Обширные болотистые равнины обведены земляными окопами, засаженными бананами. Пальмы в этой области встречаются лишь изредка одиночками. Будь же их побольше, деревни, раскинувшиеся по обоим берегам реки, напоминали бы своими темными, мрачными, сбитыми из глины стенами деревни феллахов в долине Нила. Вместо минаретов здесь возвышаются своеобразные пагоды в несколько ярусов, вместо же мечетей не буддийские кумирни, а крепкие четырехугольные каменные башни-ломбарды; в каждой деревне есть хоть одна, а то и несколько таких. После пагод это самые солидные и высокие здания. Замечательно, что даже в деревнях все дома покрыты обожженной черепицей и что все деревни идут параллельно направлению рек. Суеверные китайцы делают это из страха перед злыми духами, которые-де невидимо переносятся по воздуху по направлению течение рек; поставленные поперек их пути крыши домов могли бы, по мнению китайцев, задержать их пролет.

Тщательно возделанные участки земли представляют противоположность жалкому виду самых деревень. Они указывают на тысячелетнюю земледельческую культуру трудолюбивых китайцев. Каждый годный клочок земли обработан; рядом с рисовыми полями видны огороды, фруктовые сады, там и сям отдельные мощные, тенистые деревья, а между ними иногда виднеются вдали парусные лодки, как в Голландии. Река разделяется на множество рукавов, и китайские суда пользуются, сообразно своему назначению, то главным течением, то рукавами. Ах, эти китайские суда! Любое годилось бы в какой-нибудь европейский музей. Наверно, не финикийцы, а китайцы первые изобрели парусные суда, так как пользование парусными судами было развито у них уже тысячи лет назад, и китайские суда посещали самые различные области Восточной Азии и Австралии. С течением времени они значительно улучшились, но все-таки поражают путешественника. Перед ним как бы восстают диковинные суда старой Португалии и Голландии из эпохи великих открытий земель. Да в сравнении с китайскими судами корабли Колумба кажутся еще современными! Число судов в Китае росло, вероятно, в соответствии с численностью населения; все бесчисленные реки, озера и каналы этой огромной страны, куда ни приезжай, кишат тысячами и тысячами судов.

Наиболее многочисленны на Жемчужной реке, пожалуй, рыбачьи лодки, соответственно огромному рыбному богатству этой замечательной реки. Рыбачьи лодки видны здесь повсюду, стоят на якорях посреди реки и вдоль илистых, обросших осокой берегов, колышутся в многочисленных бухтах: все с сетями, удочками и корморанами, этими оригинальными птицами, которых китайцы сумели так приручить, что они день-деньской с бесконечным терпением таскают для своих хозяев из воды рыбу.

В различных местах реки устроены китайцами заграждение на случай обороны против французов и англичан. В грунт поперек речного ложа вбиты, с редкими промежутками, ряды толстых свай; для прохода судов оставлены между рядами свай лишь узкие каналы, которые в случае надобности легко оборонять. Эти черные, высовывающиеся из воды сваи словно нарочно созданы для рыбаков. Нападения белых варваров к чему-нибудь да пригодились! К этим сваям подвешиваются огромные черные как уголь неводы, и, как сваи преграждают путь судам, так эти неводы рыбе. На воде качаются прикрепленные к сваям бечевками, составляющие бесконечную цепь, неуклюжие рыбачьи лодки с рыбаками. Последние позаимствовали способ передвижения от своих жертв – рыб: вместо того, чтобы действовать веслами по нашему способу, они свешивают в воду с кормы лодки одно большое весло, шевеля которым туда и сюда, вроде того, как рыба шевелит хвостом, и двигают лодку. Сотни других лодок стоят на якоре в бухтах, вывесив черные неводы на мачты для просушки.

Следующее место по численности занимают на Жемчужной реке сампаны, плавучие жилые дома, похожие издали формой на туфли; их так и называют лодки-туфли. Десятки тысяч этих лодок покрывают реку, другие десятки тысяч стоят на якоре в Кантоне. Население, ютящееся в этих плавучих домах, надо считать сотнями тысяч; на каждой такой лодке живет по меньшей мере одно, а то и несколько семейств. Корма лодки-туфли открытая; на ней помещаются гребцы; под палубой кормы помещение вроде кладовой для съестных припасов, разной домашней утвари, свиней, уток, гусей, а часто и детей. Если родители на работе, или лодку наймут пассажиры, неудобную, мешающую мелюзгу попросту запирают в этот темный, тесный подпалубный чулан. Передняя часть лодки имеет бочкообразный, открытый со стороны кормы навес, состоящий из обручей, обшитых досками или обтянутых парусиной. Под навесом длинные скамьи, служащие семейству днем для сиденья, а ночью для спанья. Река – весь мир для этих людей. Беспрестанно снуют они со своими лодками-жилищами туда и сюда, не обращая никакого внимания на огромные джонки и европейские пароходы и часто преграждая им путь. Штурманы то и дело подают свистки, чтобы предостеречь лодки, и в узких проходах между заграждающими реку сваями, где на пространстве каких-нибудь сорока метров скучиваются сотни лодок, часто случается, что некоторые из них бывают опрокинуты. Они, словно нарочно, держатся пароходного фарватера и шмыгают шагах в двух-трех перед самым носом парохода, подвергаясь постоянной опасности. Капитан «Ханькоу» рассказал мне, что суеверные китайцы считают счастливым предзнаменованием, если им удастся таким образом проскользнуть перед самым носом парохода. Меня во время этого первого моего плавания по Жемчужной реке особенно поразило то, что мачты, носы и борта всех лодок и джонок были увешаны красными лоскутками материи и бумаги. Кроме того, на носу каждого судна горели во множестве курительные свечки, а у кого был барабан или гонг, тот бил в него беспрерывно, как одержимый. Возжигая курительные свечи и колотя в барабан, суеверные обитатели лодок думают отогнать злых духов. В Кантоне и окружных деревнях и местечках как раз свирепствовала тогда чума, ежедневно уносившая тысячи жертв, и китайцы не знали другого средства борьбы с заразой, как распугивать таким путем злых чумных духов.

Китайские рыбаки

Между рыбачьими лодками и сампанами плавали вверх и вниз по реке сотни джонок. Это большие, неуклюжие ящики с высоко поднятыми носами и еще более высоко вздымающимися над водой кормами, пестро размалеванные, с причудливыми рожами на бортах. Борта этих судов не подогнаны, как у нас, вплотную к корме, но продолжаются за корму по прямой линии на метр и больше. В образовавшемся таким образом узком промежутке за кормой помещается руль с рядом вертикальных прорезов в пере, пропускающих воду. На неуклюжей, увешанной пестрыми лоскутками мачте болтается обыкновенно всего один большой парус, не из парусины, а из плетеной циновки, с веерообразными краями. Когда парус распущен, он и напоминает веер со срезанной ручкой. Бесчисленные дыры и заплаты на парусе указывают не столько на долгую службу, сколько на бури, которым подвергаются в этих водах суда, особенно в период тифонов. Нос некоторых джонок представляет причудливо вырезанную страшную рожу, и у всех джонок намалеваны по обе стороны носа огромные, круглые рыбьи глаза, придающие всему судну вид какого-то ужасного морского чудовища. Я спросил одного китайца в Кантоне о цели такого малеванья, и тот на своеобразном наречии, смеси китайского с английским, каким объясняются между собой европейцы и китайцы на Дальнем Востоке, заявил мне, что «no got see, no can see; no can see, no Can go» (если у лодки нет глаз, она не может видеть, а не может видеть, не может идти).

Многие джонки, называемые по-китайски «чжуан», назначены для пассажирских рейсов между Кантоном и прибрежными городами – Формозой, Тайнаном и даже Сингапуром и Зондскими островами. Другие занимаются только перевозкой грузов или широко развитой здесь контрабандой. Для борьбы с этим злом таможня содержит известное число канонерок, отличающихся быстрым ходом и находящихся под командой европейских офицеров. Много на Жемчужной реке и чисто китайских канонерок. Эти канонерки не что иное, как обыкновенные джонки с пушкой на корме и с командой из какой-нибудь дюжины солдат. Огромные красные с белым флаги, вывешенные на мачте, издалека оповещают китайских разбойников, что им пора навострить лыжи.

По Жемчужной реке плавает до шестидесяти различных видов джонок. Многие, особенно служащие для личного пользования богачей, бывают богато изукрашены резьбой и позолотой и содержатся в большой чистоте. Ничего не может быть живописнее такой курьезно извилистой, огромной посудины, часто разубранной, точно для свадебного торжества, пестрыми флагами и вымпелами. Подобных судов не встретишь нигде в свете, кроме Китая: это одна из достопримечательностей страны.

Пассажирское сообщение между Гонконгом и Кантоном, а также дальше вниз по течению до Шаоцзина, поддерживается, между прочим, и другими своеобразными судами, которые европейцы насмешливо называют «китайскими пароходами». Нам как раз попалось навстречу одно такое, и у нас чуть-чуть не произошло столкновение. Формой это судно напоминало европейские пароходы, но вместо бортовых водяных колес имело всего одно кормовое, подобно пресловутым кормово-колесным пароходам на Миссисипи и Огио, которыми мне часто приходилось пользоваться, когда я путешествовал по Америке. Приводится в движение это единственное колесо не паром, а человеческой силой. Непосредственно под верхней палубой находится соединенное с ним приводом ступенчатое колесо, или топчак, которое приводится в движение ногами дюжин двух обливающихся потом, полуголых кули. В прежние годы такие «пароходы», для вящего обморочения китайской публики, имели еще посреди палубы высокую дымовую трубу, под которой поддерживали огонь сырым топливом для того, чтобы из трубы шел густой, издалека видный дым. В новейшее время трубы исчезли, а колеса остались, благо двигательная сила обходится очень дешево. Каждому пассажиру, взявшемуся вращать колесо, дается даровой проезд, и таких охотников всегда находится более нежели достаточно.

Единственную остановку на пути в Кантон мы сделали у Вампоа, прежней торговой гавани исполинского города Кантона, так как в нее могли заходить огромные океанские пароходы. На соседних высотах возвышались две старые четырехъярусные пагоды, очень живописно расположенные и служащие для Вампоа как бы маяками. Но блеск Вампоа давно померк, богатство минуло, и на месте былого цветущего торгового города осталась жалкая китайская рыбацкая деревушка, насмешливо прозванная таможенными чиновниками «бамбуковым городом». Китайское правительство купило у европейцев прежние доки и верфи, в которых теперь чинятся и снаряжаются китайские канонерки и торпедные лодки; здесь же находится морское училище.

Джонки

Пока наш пароход стоял посреди реки, а несколько лодок принимали с него пассажиров и доставляли на него новых, внимание мое было приковано к в высшей степени живописному зрелищу. Из Кантона плыла по реке флотилия приблизительно из дюжины лодок. Масленицу, что ли, справляли китайцы? Издали лодки эти казались словно выхваченными из кельнской карнавальной процессии: они были самых причудливых контуров, блестели фантастическими красками, пестрели флагами, треугольными и четырехугольными знаменами, вымпелами и красными лоскутками бумаги. Богаче и блестящее всех была первая; на ее мачте развевался желтый императорский флаг с синим драконом, а с палубы раздавались звуки странной музыки и громкие удары в гонг. На палубе стояли солдаты, в синих куртках с красными кружками на груди и спине, и сидел под пестрым балдахином, покуривая трубку, важный мандарин. Лодку мандарина сопровождали канонерки и джонки, также разукрашенные флагами. Один из служащих на пароходе, китаец, объяснил мне, что мандарин этот – начальник провинции, выехавший на обозрение края. Как ни фантастично нарядна была эта флотилия, во время празднеств «лодок драконов», происходящих в больших городах и, главное, в Кантоне, наблюдаются куда более пышные водяные процессии; устраивается нечто вроде карнавала на воде. Начало этих карнавалов восходит к III веку до Р. X., и с тех пор они повторяются ежегодно в течение двух тысяч лет. Во время моего пребывания в Кантоне подобное празднество было устроено наместником провинции ради изгнания чумной заразы. Фантастическое убранство лодок, имеющих вид дракона, длиною от 20 до 30 метров, не поддается никакому описанию. Освещаемые бенгальскими огнями и управляемые полусотней, а иногда и более, гребцов, эти лодки снуют, под звуки ужаснейшей музыки, удары гонга, крики, пение и треск ракет, между тысячами рыбачьих лодок и лодок-жилищ, тоже увешанных фонариками, и вызывают сутолоку, среди которой нередки серьезные столкновения и несчастные случаи.

Вскоре после того, как мы оставили Вампоа, мы миновали и последнее речное заграждение, ежеминутно подвергаясь опасности опрокинуть какую-нибудь из бесчисленных, по-прежнему теснившихся около парохода лодок. И, наконец, я завидел вдали, между бесчисленными мачтами, покрывавшими воды этой оживленнейшей реки в мире, целое море домов двухмиллионного Кантона, над которым выдавались башни высочайшего здания города, католического кафедрального собора. Эта примета христианства невольно отвлекала мое внимание от волнующего живописного зрелища, которое продолжала представлять река; взоры мои все вновь и вновь обращались к зданию, которое так властно напоминало среди этого чуждого языческого мира о далекой христианской культуре.

Прибытие больших гонконгских пароходов доставляет им работы больше, нежели они могут найти где-либо в другом месте. Отсюда и скопление сотен лодок возле пароходов, отсюда и весь этот крик, гам, толкотня и суматоха, на которые вчуже жутко было смотреть. Наконец, после долгого ожидания, последний китаец, последний китайский скарб – изголовья, соломенные маты (китайцы постоянно таскают их за собой в путешествиях) взяты в лодки, и черед дошел до нас. К нам давно уже пристроилась одна из лодочниц, бодрая одноглазая женщина, которая недурно говорила по-английски и вручила нам карточку одного хэнаньского отеля. Капитан наш, тридцать лет живущий в Китае, рекомендовал нам эту женщину как вполне благонадежную переводчицу. Звали ее Сузан, и через ее лодку прошла в течение многих лет большая часть прибывающих в Кантон европейских путешественников.

В книжке лодочницы, в которую большинство их вносило свои имена, мне попалось несколько знаменитых имен. Она знала в Кантоне всех и каждого, и все и каждый знали ее. Муж ее шатался по городу без дела и курил опиум, она же работала день и ночь и сколотила, несмотря на лодыря-мужа, состояние в несколько тысяч долларов. Сильными руками взвалила она на плечи паши тяжелые чемоданы и осторожно перенесла их в лодку. Затем она перевела нас самих по узеньким, качающимся сходням и повела лодку между тысячами других по каналу, к пристани отеля. Повсюду виднелись лодки, управляемые одними женщинами. Даже маленькие девочки лет 6–8 прилежно работали веслами и приносили свою пользу.

Отель, в который мы направились, расположен на небольшом низменном островке Кантонской реки, предоставленном китайцами около двух десятков лет тому назад в распоряжение англичан и французов. Тысячи лет лежала пустынная, песчаная отмель в сердце миллионного, китайского города необитаемой, и двух десятилетий было довольно, чтобы на ней вырос один из лучших, опрятнейших европейских городов Азии. В своем роде город этот, пожалуй, не менее замечателен, чем самый Кантон. Для европейцев, конечно, совершенно немыслимо жить в жалком, грязном превыше всяких описаний лабиринте улиц китайского города, поэтому они выстроили себе на острове Шань-мянь прекрасные одноэтажные дома и создали квартал, который может поспорить с дачными предместьями наших современных европейских городов. Дома эти тянутся длинными рядами, окруженные маленькими, тщательно возделанными садами; на многих домах развеваются на высоких флагштоках национальные флаги, указывающие, что здесь помещается такое-то иностранное консульство. Большинство многочисленных жителей острова – европейцы. Особенно много здесь англичан и немцев, ведущих крупный экспорт. Город не подчинен ни китайскому, ни какому-либо европейскому правительству. Это свободная международная республика в буквальном смысле слова. В городе свой театр, клуб, свои филармонические кружки, парки, сады, площадки для игры в лаун-теннис, но ни единого магазина на европейский лад и ни одной улицы. Управляет городом совет из представителей разных национальностей. Шань-мянь имеет собственную полицию, водопровод и пожарную команду; все это находится в превосходном состоянии и могло бы послужить образцом для соседнего Кантона, где все остается в том же виде, как тысячу лет назад. Обитатели Шань-мяня, живя среди монгольского царства, отрезанные от внешнего мира, однако, вполне довольны; все, что нужно для жизни, они получают частью из Кантона, частью из склада общества потребителей, а в улицах не нуждаются, так как в Южном Китае не знают экипажей – ни карет, ни телег. Единственным средством сообщения служат, как и в Кантоне, носилки.

Островок обособлен от китайского города, как крепость. С одной стороны его отделяет широкая Кантонская река, где обыкновенно стоит на якоре известное число европейских, в том числе и много немецких, пароходов; с другой же стороны канал с крутыми каменистыми берегами. Через канал перекинуты два моста, загороженных крепкими железными решетками и охраняемых шань-мяньскими полицейскими и китайскими солдатами, словно европейцам надо ежеминутно опасаться нападения со стороны монголов.

В былые времена эти нападения и были нередки. Еще в восьмидесятых годах разъяренная кантонская чернь ворвалась на Шань-мянь и сожгла часть европейского города. Согласно описаниям консулов, население Кантона самое ненадежное во всем Китае, легко воспламеняется, фанатично и ненавидит европейцев. Меня поэтому усиленно предостерегали, советовали мне быть осторожнее; такие советы я слышал даже в Шань-мяне, хотя там меньше боятся кантонцев, нежели где-либо. Я, однако, проводил целые дни в скитаньях по самым отдаленнейшим кварталам Кантона в сопровождении всего одного говорившего по-английски китайца, и нигде не встретил ни малейшей враждебности. Население, среди которого многие, может быть, впервые видели европейца, смотрело на меня с любопытством, но ласково отвечало на мои приветствие. Я безо всякой помехи заходил в буддийские кумирни, в тюрьмы, в лавки и частные дома, и невольный страх, тяготевший надо мной в течение первого получаса среди лабиринта узких улиц и переулков этого пользующегося дурной славою города, понемногу уступил место чувству полной безопасности.

Китайцы утверждают, что Кантон – самый большой город в их царстве. Очень может быть, что они правы, хотя суеверные китайцы никогда не производят народных переписей. По их мнению, это приносит несчастье. Приблизительные указания общей цифры населения города колеблются между миллионом и двумя с половиной. Да точная цифра тут и неважна. Во всяком случае в целом Китае больше жителей, чем в огромном английском государстве с колониями, Соединенных Штатах и еще нескольких европейских королевствах вместе взятых; в некоторых провинциях насчитывается от 20 до 30 миллионов населения; множество городов, которых в Европе не знают и по имени, имеют от одного до полутора миллиона жителей, Кантон же наибольший из них.

Вместе с тем он, пожалуй, и наиболее достопримечательный. Не по своим архитектурным постройкам, общественным садам, школам, музеям, фабрикам и т. п., – ничего этого в китайских городах не найдешь. Во всем Китае нет ни единого здания, не исключая и императорских дворцов в Пекине, которое бы величиной или роскошью могло сравняться с каким-нибудь частным европейским домом. Кумирни в большинстве случаев – жалкие, лишенные всякой красоты постройки с заросшими сорной травой дворами. Невзрачны и частные дома богачей. Большое здание, где производятся испытания кандидатов на государственные должности, смахивает на развалину; музеев нет, если не считать за таковые самых городов, фабрик здесь не знают, и во всем Кантоне нет ни одной паровой машины, нигде не встретишь ни газа, ни электричества. Кантон, как и другие города Китая, остается и поныне тем же, чем был пятьсот, тысячу и более лет назад; та же культура, те же обычаи, и нравы, и промышленность; он лишь сильно разросся, но не прогрессировал. И четыре тысячи лет назад ходила здесь подобная же монета, и то, что производилось, выделывалось здесь во времена Иисуса Христа, производится и выделывается и теперь. Все остается неизменным, на прежнем месте; ни шагу вперед, ни шагу назад. Китай не заглядывает вперед, он знает лишь настоящее, а еще лучше свое прошедшее.

Благодаря тому, что в Кантоне нет никаких так называемых достопримечательностей, наши современные «топтатели вселенной» избегают его; лишь самые храбрые из них посвящают ему самое большее день. Из сотен туристов, заглядывающих сюда ежегодно, и десять процентов не проводят здесь больше одного дня, два процента – больше двух дней. А между тем Кантон такой город, в котором в течение месяцев можно находить все новое и новое, – нигде народная жизнь не может быть увлекательнее, интереснее, достойнее внимания, диковиннее, чем здесь. Нигде нельзя глубже заглянуть в чуждую нам суть монгольского мира, который ныне обширнее кавказского, и в то же время настолько не схож с ним, что общего между ними только, кажется, и есть, что и в нем, как в нашем, люди рождаются, живут и умирают. Китай находится только на другом материке, а похоже, что на другой планете.

Кантонский канал

Новый, чужой мир открывается вам уже с моста, ведущего с Шань-мяня в Кантон. В караулках сидят на циновках, покуривая табак или затягиваясь опиумом, китайские солдаты. Перед караулками выставлены щиты с намалеванными на них рожами; внутри стоят трезубые копья, длинные мечи, которые можно поднять лишь двумя руками, ружья с воронкообразным дулом, кремневые самопалы, кортики, сабли с двумя клинками в одних ножнах, красные и белые флаги со странными китайскими знаками. Особого мундира у солдат нет, но все носят синие рубахи с красными кантами и круглые белые бляхи на груди, на которых черным обозначены номер полка и род его оружия. На головах с длинными косами они носят тарелкообразные, с заостренною верхушкою шляпы, на ногах сандалии. При каждой смене караула оглушительно бьют в громадный барабан; этому адскому бою вторят трубы, в два метра длиною, из которых четверо музыкантов-китайцев извлекают протяжные однообразные звуки. Для европейцев железная решетка, преграждающая мост, открывается, для китайцев нет.

Прекрасные, хорошо содержимые дороги Шань-мяня разом обрываются, как только очутишься на том берегу канала. Через несколько минут вы уже в самом лабиринте узких переулков, образующих Кантон. Среди тысячи этих переулков весьма мало найдется таких, в которых нельзя было бы, простирая руки в обе стороны, достать одновременно обеих противоположных стен домов. По целым часам бродил я по этому лабиринту, не в состоянии ориентироваться, не зная, где я, куда надо повернуть. Переулки все тянутся по прямой линии, иногда на целый километр, к ним примыкают бесчисленные боковые переулки, тоже тянущиеся по прямой линии вдаль, насколько хватает глаз; все похожи один на другой, нигде никакой приметы, которая помогла бы ориентироваться. Открытых площадей, бульваров, каналов, садов и в помине нет. Нет и никаких бросающихся в глаза зданий. Сотни тысяч домов, которые здесь скучены, все одинаковой постройки и приблизительно одной величины. Все сложены из серого необожженного кирпича; краеугольные камни входных ворот из гранита; крыши везде крыты обожженной черепицей; связующим цементом служит известняк. Ни дымовых труб, ни печей нигде не видно. Дома большею частью одноэтажные, и весь этаж ограничивается одним помещением, которое отворяется прямо на улицу, заимствуя оттуда и воздух, и свет. Окон не полагается. В центре города дома двухэтажные, причем второй этаж очень низенький; ведет туда из нижнего этажа крутая приставная лестница или обыкновенная деревянная. Лишь некоторые китайские общественные здания – театры, гостиницы – представляют более значительные по величине, высокие и поместительные постройки, но и в них нет ни окон, ни дверей. Ворота или входные двери в таких зданиях бывают в ширину всей стены. Если нужно закрыть их на ночь, в отверстие вставляют крепкие вертикальные столбы, образующие род решетки, и закладывают их поперечными жердями. Только в частных домах увидишь двери на наш образец. В деловом центре города таких мало; чем дальше, однако, от него, тем частные жилища-особняки попадаются чаще, и тем самые улицы становятся тише. К дверям обыкновенно ведут несколько ступенек, самые двери стоят раскрытыми настежь, но за ними, отступя на какой-нибудь метр, возвышается деревянная переборка, закрывающая от глаз прохожих внутреннюю часть дома. На этих деревянных стенках намалеваны обыкновенно пестрые причудливые изображение двух божеств, покровителей дома; на каменном пороге двери сидят несколько женщин, а на скамье перед деревянной переборкой отдыхают слуги-китайцы. Я беспрепятственно проходил мимо этих привратников во двор и в большинстве случаев находил там возле самых дверей известное количество оружия: старых трезубых копий, мечей и старинного огнестрельного оружия. Другие двери ведут со двора в целый лабиринт строений, беседок, храмин предков, кумирен и бассейнов, составляющих жилище богатых китайцев с их семействами и занимающих большое пространство. Снаружи оно бывает обнесено высокой серой стеной без окон; выходит что-то вроде отдельного городка или крепости. Непосредственно к такой стене примыкают новые ряды образующих лабиринт переулков, в которых что ни дом, то лавка.

При достаточном освещении был бы виден каждый уголок в этих тянущихся по прямой линии переулках, но в них господствует вечный полумрак. С крыш домов перекинуты через улицы циновки и доски, а с них спускаются своеобразные китайские вывески, висящие так низко над землею, что можно достать до них рукой. Длина их достигает пяти метров, и они пестреют всевозможными красками золотом и тушью. Горизонтальных вывесок в Китае не знают попросту потому, что пишут китайцы не справа налево, и не слева направо, а сверху вниз, и строчки идут у них вертикально, а не горизонтально. Каждая болтающаяся таким образом вывеска принадлежит одной лавке, находящейся в данном доме и занимающей всегда весь нижний этаж. В Кантоне найдутся сотни переулков, в которых что ни дом, то лавка, и расположены эти лавки так тесно, что отделяются друг от друга лишь стеной. Обыкновенно каждому особому роду торговли или промышленности соответствует особая улица, носящая и соответственное название. Менялы, золотых дел мастера, торговцы редкостями, сапожники, портные, резчики, торговцы бумагой, столяры, медники и пр., все имеют свои собственные улицы, где они не только выставляют готовые изделия, но и изготовляют их на глазах прохожих. Самые роскошные лавки, находящиеся в сравнительно более широких улицах, и являются единственными местами в Кантоне, где можно наблюдать роскошь; обстановка этих лавок возбудила бы внимание и в европейских городах. Великолепные резные украшения, представляющие сцены из отечественной истории, или превосходные подражания разным цветам, деревьям и вьющимся растениям, часто богато вызолоченные и раскрашенные, сгруппированы у входа, развешаны по стенам внутреннего помещения и образуют в глубине его род алтаря, в середине которого возвышается пестро размалеванное, причудливое изображение бога войны в золотой раме. Перед ним горят лампады и красуются букеты бумажных цветов. Под алтарем или у стены в глубине лавки сидит сам владелец за маленьким изукрашенным резьбой столиком, на котором обыкновенно лежат счетоводные книги, весы для взвешивания денег и счеты. Без весов торговцев обманут, так как в Кантоне с звонкой монетой обращаются, как в Англии с банковыми билетами. Каждый, у кого последние побывали в руках, оставляет на них свою подпись, а в Кантоне каждый владелец серебряного доллара ставит на нем свой штемпель. Поэтому обращающиеся в Кантоне доллары чаще всего имеют форму маленьких полукруглых блюдечек; у многих же не хватает и дна, и я видал даже такие доллары, которые состояли из одного крайнего ободка: вся середина была выбита и в виде разной величины кружочков осталась в денежных ящиках торговцев. Принимая из рук покупателя доллар, торговец прежде всего и бросает его о стол, чтобы узнать по звуку, настоящий ли он, а затем прикидывает на весы, и покупатель должен добавить стоимость недостающего веса.

Вывеска башмачника

Счеты также необходимы каждому китайскому купцу или торговцу, – простейшие счета все сводятся на черных костяшках счетов, и, проходя по улице, то и дело слышишь их громкое щелканье. Европейские торговцы в Китае также скоро привыкают к употреблению счетов и, наконец, не могут больше обходиться без них. Китайцы же не расстаются со своими счетами, куда бы ни забросила их судьба. Я видел такие счеты у каждого китайца-торговца и в Сан-Франциско, и в Лиме, и в Батавии, и в Портланде, и в Сингапуре.

Двери на улицу стоят во всех лавках настежь; входи, кто хочет, хоть для покупки, хоть так. Китайский торговец будет донельзя терпеливо показывать все свои товары каждому посетителю и так же терпеливо настаивать на запрошенной цене, хотя под конец и пойдет на такие же уступки, как торговцы кораллами в Неаполе. Лавки здесь как будто составляют часть улиц. При необычайно оживленном уличном движении, происходящем здесь днем, прохожие, носильщики, рабочие не могли бы иной раз разойтись при встрече, если бы не лавки, в которые всегда можно войти и таким образом дать дорогу другим и самому выждать, когда она очистится. Конечно, из за этого многие лавки грязны; содержимое разных посудин для нечистот и корзин, которые носятся обыкновенно на длинных шестах на плечах, часто выплескивается и вываливается на пол в лавках с прекрасными ювелирными или модными изделиями, но люди здесь уже привыкли к этому.

Много страдают владельцы лавок и от нищих. Последние не переходят с протянутой рукой из лавки в лавку, но вымогают подаяние разными орудиями пытки для слуха. Вот женщина, с ребенком на спине, входит в лавку и пронзительно звонит в колокольчик под ухом владельца до тех пор, пока он не подаст ей милостыни; после этого она переходит в следующую лавку. Здоровенный молодой парень, Бог весть с чего попавший в нищие, в свою очередь переходит из лавки в лавку, колотя двумя гладкими твердыми дощечками, словно кастаньетами. Еще один нищий гремит железным листом, другой колотит двумя фарфоровыми черепками. Должно быть, без такого шума милостыни здесь не подают.

Без шума нет и улиц в Кантоне. В темных, узких переулках, таких узких, каких не делают у нас и ворот, день-деньской царит ужасающий шум, крик, гам, трескотня, барабанный бой – словом, настоящая какофония. Молчат лишь собаки, истребители уличных отбросов в Кантоне. Все переулки хорошо вымощены, но поражают грязью и зловонием, благо в Кантоне нет ни клоак, ни водопроводов. Всякий грязный сброд – нищие, прокаженные – так и кишат на улицах. Тяжести и ноши всех сортов, жидкости, тюки, корзины, мебель, разные нечистоты – все проносится на плечах кули по этому полутемному лабиринту, и пешеходу редко удается благополучно добраться до дому незапачканным, необлитым. Я постоянно ходил в Кантоне в полотняной одежде, которую после каждой прогулки отдавал простирывать по два раза. Китайцы лучшего общества, мандарины, офицеры, дамы никогда не показываются в этой составляющей три четверти Кантона части города. Если у них есть там дело, то они отправляются туда в закрытых, обтянутых клеенкой носилках, которые тащат двое, трое или четверо кули. Последние пролагают себе дорогу громким криком; разносчики, торгующие рыбой, овощами, мясом и фруктами, и носильщики тяжестей тоже не жалеют глоток, а нищие производят разными орудиями своего нищенского ремесла еще более ужасающий шум. Из лавок слышится треск, визг пилы, стук молотков, или, как более достойное внимания времяпрепровождение – удары в гонг или в железный котел. Словом, на улицах и в лавках господствует положительно адский шум, слышатся всевозможнейшие звуки, и происходит настоящая давка. Все, что только можно себе представить, творится прямо на улицах и в лавках, на глазах прохожих. Тайны соблюсти в деловом квартале никакой нельзя. Все и каждый могут видеть, как и что ест другой, как одевается и раздевается, как спит, как моется, если вообще делает это, при общем в высшей степени чувствительном недостатке воды. В лавках люди сидят или лежат обыкновенно в одних коротких темно-синих шароварах; многие носят еще что-то вроде темно-синей рубахи, но столь же многие ходят голыми до самого пояса. Меня поразило, что у большинства почти такая же белая кожа на теле, как у представителей англосаксонской расы в Европе. Желтокожесть монголов оказывается мифической; если она и преобладает среди кули, то это лишь результат действие солнца, так как обыкновенно защищенные одеждой части тела остаются белыми. Главное внимание китайцев сосредоточено не на одежде, а на своей прическе. В каждом переулке я постоянно встречал двух-трех бродячих цирюльников, занятых бритьем китайских голов наголо, за исключением макушки, где болталась коса, чисткой носов и ушей и выдергиваньем из них волосков маленькими щипчиками. Первой заботой китайцев поутру является взаимное расчесывание черных, как вороново крыло, доходящих иногда до пят волос и заплетанье их в косу, кончик которой еще удлиняется волочащимся по полу шелковым шнурком. Среди людей, кишащих на улицах, никто не носит шляп, и лишь более зажиточные носят башмаки или сандалии, зато все носят веера, которые при ненадобности засовываются сзади за ворот.

Женщин в этом лабиринте переулков внутреннего города почти не увидишь. Вся промышленность, торговля и уличное сообщение в руках мужчин, и только в корзиночных мастерских я видал за плетеньем корзинок женщин. Даже веера и великолепные кантонские вышивки шелком, пожалуй, лучшие в свете, являются делом мужских рук. Зато женщины, как уже упоминалось, держат в своих руках все огромное сообщение на лодках. Машины, механическое производство в Кантоне совершенно неизвестны. Промышленность здесь исключительно кустарная. Для меня было в высшей степени интересно видеть китайцев за работой; с невероятным терпением, удивительною ловкостью и большою силою выделывали они на моих глазах все те чудеснейшие предметы, которыми славится Кантон и в Китае, и за границей. Без всяких вспомогательных механических инструментов, или машин, вроде наших, китайцы одними руками с поразительной тонкостью и точностью производят не только вышивки, веера, мелкие ювелирные и чеканные работы из серебра, но также выделывают бронзу, фарфор, шьют платья, обувь, производят гравировальные и эмалевые работы.

Общественных рынков, овощных или мясных, как у нас, в Кантоне не существует; вместо них в каждом переулке есть лавки, которые и являются главной причиной ужасающего зловония, отравляющего воздух в городе. Кантонцы не очень-то взыскательны насчет стола!

Этот запах и отбивает у посетителей всякую охоту подольше остаться в Кантоне, тем более что, как упомянуто, во всем городе не найдешь местечка, где отдохнуть. Весь Кантон представляет один сплошной лабиринт переулков, из которых, словно с умыслом, изгнаны и воздух, и дневной свет, и вода. Само собой, что и освещение улиц по вечерам не полагается. Поэтому каждый китаец принужден таскать за собой в вечернее время зажженный фонарь. Впрочем, китайцы и выходят-то вечером из дому лишь в самых крайних случаях, так как после заката солнца улицы с обеих концов заграждаются железными рогатками, решетками или крепкими воротами и охраняются ночными сторожами, вооруженными копьями. Кроме того, сторожа снабжены барабанами и металлическими треугольниками и производят ими время от времени страшный шум, чтобы засвидетельствовать свое бодрствование. Маньчжурский город, где находятся резиденции вице-короля и коменданта и все судебные учреждения, окружен, кроме того, особой стеной, а весь город вообще кольцом крепких стен и валов, на которых стоят сотни старых негодных орудий. Эти стены и есть замечательнейшие сооружение Кантона, так как его кумирни, дворцы и пагоды сравнительно с его величиной прямо жалки и едва достойны быть упомянутыми. Кантон, величайший город Китая, вообще правильнее было бы назвать величайшею деревнею Срединного царства.

Печать автора (древние китайские племена)

И без таких сведений в Кантоне делалось жутко. Самого храброго возьмет страх, если он узнает о близком соседстве этой ужасной гостьи-невидимки, единственное спасение от которой – бегство. Бегство, однако, отняло бы у меня возможность поглубже заглянуть во внутреннюю жизнь китайцев, и я повторял свои посещения, проводя в сердце одного из главных городов Китая, среди этого диковинного народа, все более и более продолжительное время. Я много слышал о ненависти китайцев к европейцам, о постоянных нападениях на последних, о воровских и грабительских шайках в Кантоне. Давно ли кантонская чернь штурмовала самый Шань-мянь и сожгла множество домов европейцев? Самому же мне не довелось испытать этой ненависти. Что защитило меня от ее проявлений? Ужасное, превосходящее всякие представления суеверие китайцев? Быть может, они находились под заглушавшим все другие чувства влиянием страха эпидемии? О числе жертв ее я мог судить по разным мелким приметам, которые другими неопытными посетителями могли быть оставлены без внимание. Китайцы в знак траура по родственникам оставляют в течение семи недель небритыми свои головы и бороды, в косы вместо черного шнурка вплетают белый или синий, вместо черных башмаков носят тоже белые или синие, женщины же и девушки не употребляют за столом ни ножей, ни ложек, ни палочек, а едят прямо пальцами. У входа в дом, где умер кто-нибудь, вместо двух больших красных бумажных фонарей, вывешивались белые, а пока покойник еще не был унесен из дому, двери дома оставались запертыми, и на пороге курились свечки. И сколько наблюдал я таких и других мелочей быта, которые говорили мне больше, чем врачи или городские мандарины!

Знаменитые кантонские «цветочные лодки» с ресторанами и размалеванными, разубранными девушками пустовали по вечерам, – никто не хотел, не мог предаваться веселью в такое тяжелое время. Блестящая, богатая, шумная, речная жизнь Кантона по ночам сменялась мертвой тишиной, словно эти тысячи джонок и лодок были совсем безлюдны. Если мне, во время моих ночных катаний на лодке Шань-мяньского отеля и случалось слышать где-нибудь звуки труб, барабанный бой и треск хлопушек, то причиной их были танцы дракона или льва, которыми китайцы изгоняют из своих домов злых духов. Возвратясь в отель поздно ночью, я видел из своего окна двигавшиеся вдали, по ту сторону канала, фантастические процессии; при мерцающем свете факелов вырисовывались ужасные, огромные рожи и пестро размалеванные драконовы головы с хвостами в несколько метров длиною, которые приводились в движение скрывавшимися в этих головах фанатиками-китайцами; другие участники процессий плясали вокруг чудовищ, потрясая трезубыми вилами и щипцами; за ними несли исполинские медные литавры и барабаны, в которые колотили изо всех сил. Почти всю ночь напролет трещали хлопушки и выстрелы из всевозможного огнестрельного оружия – все, чтобы напугать и прогнать злых духов. О сне при таких обстоятельствах нечего было и думать, тем более что вдобавок Шань-мянь – одно из ужаснейших комариных гнезд Китая. Время от времени комната моя озарялась ярким светом, и, взглянув в окно, я убеждался, что это опять жгли на лодках, проплывавших под моим окном по каналу, листы бумаги с намалеванными на них всевозможными заклинаниями. Когда они сгорали, и ночной сумрак вновь вступал в свои права, я различал на лодках тысячи крохотных красно-огненных точек, – это горели курительные свечки. Как охотно предпринял бы я ночную прогулку по самому городу, лежавшему передо мной подобно какому-то вулкану, в котором то и дело вспыхивало, трещало, грохотало. Но все улицы в Кантоне на ночь бывают забаррикадированы, заперты с обоих концов железными решетками, и ночные сторожа, с ключами за поясом, никого не пропускают. Ранним же утром, когда я проходил по сырым, вонючим улицам, вся мостовая оказывалась усеянной клочками красных бумажек – остатками сожженных ночью заклинательных бумажек и хлопушек; на маленьких уличных жертвенниках курились еще свечки. Кроме этих общественных жертвенников, при каждом доме в центре Кантона есть свой жертвенник, помещающийся на улице у главного входа в дом, и на каждом таком домовом жертвеннике, как и на рабочих столах ремесленников, на прилавках торговцев, курились такие же свечки, воткнутые в небольшие кучки песка. Люди двигались торопливо-испуганно, притом почти исключительно мужчины; у каждого поверх темно-синей рубахи болтался мешочек с амулетами, а в руках был другой мешочек с чем-то пахучим, который беспрестанно подносился к носу. Некоторые вместо таких мешочков носили четки или просто кусочек сандалового дерева. На улицах, около домов, сидели на корточках мальчишки-китайцы, предлагавшие прохожим разные талисманы и заклинательные средства. Продавцы заклинательных бумажек делали отличные дела. Все старались, по мере возможности, скорее миновать зачумленные улицы; только группы прокаженных нищих оставались на своих насиженных местах и, показывая свои язвы и омертвелые, отболевшие члены, выклянчивали подаяние. Иногда я сталкивался с шумной процессией Дракона, сопровождаемой толпами китайских оборванцев, бьющих в тамтам, в литавры или деревянные колотушки. Или мимо меня быстро проходила похоронная процессия: музыканты впереди, затем покойник, великолепные носилки с родословной умершего и в конце несколько родственников. В буддийских кумирнях молились многочисленные жрецы. Бесчувственно, бессмысленно бормотали они свои молитвы перед огромными уродливыми раззолоченными божествами, восседавшими на алтарях, скрестив ноги. Начальник города сам организовал эти общие моления, чтобы изгнать из города злого духа; божествам приносились кроме того умилостивительные жертвы. Другое правительственное мероприятие заключалось в приказании вырыть из речного ила топившиеся обыкновенно по окончании празднеств огромные, причудливые лодки-драконы и устроить водяные процессии, которым приписывается чудодейственная сила по части изгнание злых духов. Как раз во время моего посещение Кантона такие процессии и устраивались в уезде Восточных ворот, разумеется, не принося ровно никакой пользы. Но самою удивительною мерою, изобретенною правительством для изгнания чумы и бросающей яркий луч света на суеверие китайцев и их боязнь духов, явилась редко упоминающаяся даже в летописях Поднебесной империи произвольная смена старого года новым. Китайский год не представляет, как христианский, постоянной, определенной величины; месяцы исчисляются по фазам луны, и в каждом третьем году между обычными двенадцатью лунами произвольно вставляется тринадцатая. Смена годов же производится по солнцу. День нового года падает всегда на первое новолуние после того, как солнце вступит в созвездие Водолея. По нашему счислению времени, это бывает между 21 января и 19 февраля. В 1893 году китайский Новый год пал, например, на 17 февраля. День нового года у китайцев – самый большой годовой праздник, который всюду празднуется с большим шумом и помпой; к этому дню все долги должны быть погашены, богам приносятся жертвы, и гадателей вопрошают о том, что принесет с собой наступающий год. 1894 год до сих пор оказывался несчастным, и правительство обнародовало указ, которым повелевалось повсеместно отпраздновать новый год в первый день наступающего четвертого месяца, чтобы таким образом превратить остающиеся месяцы несчастного года в месяцы нового года, более счастливого. Этот указ, изданный 2 мая 1894 года по христианскому счислению, был перепечатан в гонконгских английских газетах 4 мая того же года. Но люди продолжали умирать, невзирая на произведенную правительством смену года. Мало того, моровая язва все усиливалась, самый Гонконг стал одним из главных очагов ее, и оттуда она была завезена на судах в Африку, Австралию, Индию и даже в порты Средиземного моря. Только благодаря строгим санитарным мерам Европе удалось избежать знакомства с этой ужасной эпидемией.

Все судебное разбирательство ведется публично, так сказать, разыгрывается на улице, и приезжему, бродящему по улицам, почти ежедневно представляется случай увидеть какой-нибудь акт судопроизводства, заключение в тюрьму, телесное наказание, заседание суда или пытку. Чем больше город, тем чаще эти, далеко, впрочем, не желанные случаи. Мне в первый же день моего пребывания в Кантоне пришлось быть свидетелем публичного наказания осужденного. Вблизи ямэня (резиденции) маньчжурского генерала внимание мое было привлечено громкими ударами в гонг; я осмотрелся и увидел странное шествие, какого не увидишь, пожалуй, ни в какой другой стране. За полицейским, бившим в гонг, выступал человек со связанными за спиною руками. В окровавленные мочки его ушей были продеты палочки, около 30 сантиметров длиною, на которых были прилеплены бумажки с письменами. За ним шли двое солдат-стражей. На мои вопросы сопровождавший меня переводчик отвечал, что это вор. «На бумажках, – продолжал он, – отмечено имя преступника, его вина и род наказания. Он присужден к пятидесяти ударам палками. Вероятно, его ведут теперь к мандарину. Хотите поглядеть?» Мы примкнули к толпе народа, сопровождавшей шествие, и скоро достигли ямэня. Солдаты оттеснили от входа длиннокосый сброд, а мы, благодаря «кумше» в несколько мелких монет, приобрели себе право входа. Кумша в Китае имеет то же значение, что у нас в Европе входной билет, а на всем Востоке бакшиш. Едва стража почувствовала в руках кумшу, все двери были для нас открыты. Мы очутились на первом дворе ямэня, по трем сторонам которого тянулись темницы; затем через другие ворота прошли на второй двор, в глубине которого находилась открытая со стороны двора судебная зала.

Сюда-то и привели вора. В глубине залы сидел за длинным столом мандарин с огромными, круглыми очками на носу и в китайской чиновничьей шапке с пуговкой и конским хвостом. За маленькими столиками по обе стороны его сидели чиновники, выводившие на клочках бумаги длинными кисточками разные знаки. Полицейские с палками, вроде весел, стояли позади. Стены были увешаны листами картона, вроде японских какемоно. Мой переводчик объяснил мне, что крупные китайские надписи, которыми были покрыты картоны, содержали перечень титулов и должностей мандарина, а также разные подходящие к месту изречения.

На суде у мандарина

У входа вору развязали руки, и он бросился на колени перед мандарином, стукнувшись лбом оземь. Затем, по слову мандарина, полицейские растянули его на длинной низенькой скамье, спустили ему шаровары до колен, и один из полицейских схватил его за косу, а другой за ноги. Мандарин подал знак, вышел палач и принялся бить распростертого преступника тонкой бамбуковой тростью. Как объяснил мне переводчик, в Китае существует два рода орудий наказания; здесь употребляются не розги или палки, как я видел на востоке, но тонкие, необычайно упругие и эластичные трости, нащепленные из бамбукового тростника в руку толщиной; одни трости бывают шириной в руку и длиной в метр, другие ýже и короче.

Удары сыпались чрезвычайно часто, и шум этих коротких, сухих ударов, своеобразное бормотанье отсчитывавшего их и стоны извивавшегося под ударами преступника скоро выгнали нас из душного помещения. Как я узнал после, за более важные проступки назначают до трехсот ударов. Но обыкновенно и ста хороших ударов довольно, чтобы вызвать серьезные последствия, и сам провинившийся или друзья его заранее стараются по возможности «смазать» руку палача, чтобы он бил полегче или «обсчитался» в пользу преступника. Я сам видел в Чжэньцзяне подобную экзекуцию. Виновный кричал под ударами, как резаный, но я заметил, что большая часть ударов приходилась по скамье, а не по телу. И как раз при таких-то ударах хитрец кричал всего сильнее.

Если по каким-либо причинам нельзя подкупить судью и палача, или если виновный вообще желает избегнуть позора наказания, то можно нанять заместителя, который принял бы на себя наказание вместо самого приговоренного. Наймом заместителя можно избавиться не только от экзекуции, но и от тюрьмы, от виселицы, от плахи. В Китае есть тысячи бедняков, печальный удел и ремесло которых – быть битыми и отсиживать в тюрьмах за чужие вины. Да разве не случается того же в Европе? Стоит вспомнить о подставных редакторах. С течением времени обреченные искупать чужие вины, части тела становятся довольно нечувствительными, и для профессионального заместителя экзекуция – вещь вовсе уж не столь ужасная. Но часто, как сказано, заместитель идет не только на экзекуцию, а и прямо на смерть; вынуждают к этому безвыходная нужда, отчаяние и желание купить хоть ценою жизни избавление своей семьи от нищеты и голода. Подобное заместительство освящено в Китае обычаем и допускается законом. Женщины весьма редко подвергаются наказанию лично; за них всегда находятся заместители в лице их мужей или сыновей. Наказание женщин на теле обыкновенно заменяется ударами крепким эластичным ремнем по губам и по щекам. Сами виновные, однако, предпочли бы, пожалуй, описанный выше род экзекуции.

Китайские тюрьмы не высокие, солидные постройки с решетчатыми окнами и крепкими стенами, как у нас, но одноэтажные жалкие помещения, открывающиеся на четырехугольный двор. Бегство заключенных предупреждается тем, что их обыкновенно сковывают между собой по рукам или ногам. Кроме того, все улицы вблизи тюрьмы охраняются сильной стражей. Когда мы покинули судебную камеру Кантонского ямэня, тюремный сторож, в надежде на кумшу, ухмыляясь, предложил нам осмотреть места заключения. Они оказались не так дурны, как можно было ожидать. Конечно, эти помещения, рассчитанные на 8—12 человек каждое, лишены всяких удобств: заключенные спят на циновках на полу и варят свой рис на открытом очаге во дворе. Грязь и вонь в тюрьмах, однако, не сильнее, нежели в жалких жилищах кули в Гонконге, этой прославленной колонии англичан. Зато сами заключенные, по крайней мере, судя по их внешности, принадлежали к самому последнему сброду, хуже которого я не видывал. Грязные, вонючие, с всклокоченными, распущенными волосами, изголодавшиеся, покрытые паразитами, эти несчастные окружили нас, назойливо выпрашивая кумшу, и мы поторопились поскорее откупиться от них.

От сторожей оказалось не так легко отделаться. Пришлось еще посетить темницу с приговоренными к смерти, и никогда я не забуду ужасного зрелища, которое представилось нам в этом темном, сыром, вонючем помещении, где сидело с десяток пиратов, разбойников и отцеубийц. Это были настоящие звери не только по своим преступлениям, но и по наружному виду и поведению. Гиены в человеческом образе! Их грязные, вонючие, покрытые струпьями проказы тела были чуть прикрыты истлевшими лохмотьями; едва мы вошли, как они с ужасным воем вскочили с сырого, грязного пола и кинулись к нам – страшные, с всклокоченными волосами, дикими, блуждающими глазами – чтобы вырвать из наших рук несколько медяков. С каким облегчением вздохнули мы, когда тяжелая дверь вновь отделила нас от них.

Казнь

Какая крайняя степень человеческого бедствия и падения! Целые месяцы томятся эти несчастные тут в ожидании утверждения их смертного приговора. Лишь во время восстаний, на войне и в некоторых чрезвычайных случаях губернаторы провинций могут обходиться без такого утверждения, исходящего из Пекина, т. е. казнить собственной властью. Во всех остальных случаях, а таких бывает несколько тысяч в год, окончательное решение постановляется самим императором; последний же занимается рассмотрением смертных списков обыкновенно раз в год, осенью. Имена тех, кого он желает помиловать, Сын Неба обводит своей красной кисточкой (император пишет лишь таковой), все остальные же подлежат смерти. Как только губернаторы получат списки обратно, приговоры немедленно приводятся в исполнение. Дорога к месту казни недлинна, осужденных одевают в новые платья, и без дальних проволочек вешают или обезглавливают.

Из тюрьмы толмач мой повел меня на пресловутый горшечный базар, где земля напоена кровью тысяч несчастных казненных. Специальных лобных мест в Китае не существует. В Пекине казни производятся публично поблизости овощного базара, в Кантоне же на горшечном базаре. Горшечники прерывают на несколько часов свою работу, очищают от горшков и всякой другой глиняной посуды небольшое местечко, а когда казнь совершена, все опять принимает свой обычный вид. Повешенье считается менее позорной казнью и предпочитается осужденными еще потому, что в этом случае они являются на тот свет целыми. Самая смерть ничуть не пугает стоиков-китайцев, но обезглавленным приходится ведь явиться к своим предкам без головы, и как же будут доходить до них на тот свет молитвы и жертвы их потомков, если их там и узнать нельзя? Поэтому друзья или родственники обезглавленного, прежде чем предать тело последнего земле, обыкновенно приставляют голову к туловищу. И если суд желает усугубить наказание осужденных на смерть, им объявляют, что головы их будут выставлены напоказ, на страх другим, т. е. навсегда отделены от их тела.

Казнь пиратов

На горшечном базаре проводник показал мне крест, на котором недавно пытали одного преступника. Рядом лежал какой-то предмет, прикрытый циновкой. Проводник приподнял циновку, и я с ужасом увидел окровавленную человеческую голову. Тут же валялась деревянная плаха, в фут высоты, вся в кровавых пятнах и бесчисленных глубоких зарубинах. Обезглавливаются преступники коленопреклоненными, и я не мог объяснить себе назначения плахи. Проводник на мой вопрос ответил словом «лэй-чжэ», сделав при этом правой рукой жест, как будто рубил сечкой. Тогда я вспомнил, что видел на одной ужасной фотографии такую же плаху. Лэй-чжэ – установленная законом казнь для отце- и матереубийц: осужденного, прежде чем отрубить ему голову, рассекают на тысячу кусков. Прежде всего палачи отрубают мягкие части тела… но лучше не продолжать описания этих ужаснейших жестокостей. Довольно сказать, что лэй-чжэ продолжает применяться до сегодня в десятках случаев ежегодно.

Три упомянутые рода казни: повешенье, обезглавливание и рассеченье на части – еще не худшие из практикующихся в Китае. Эти три рода казни являются, правда, единственными установленными законом смертными казнями, но применяются и еще более жестокие казни, хотя не столь кровавые. В большом городе Фучжоу европейский квартал соединяется с китайским знаменитым мостом Ван-шань-цзян (Мост десяти тысяч веков). Среди множества ларьков и лотков вдоль перил моста, над которыми часто высятся шесты с воткнутыми на них головами преступников, прохожий увидит иногда клетку из бамбуковых прутьев с изнывающим в ней под палящими лучами солнца преступником. На шею его надета колодка, укрепленная так, что высоко оттягивает его голову кверху, и несчастный едва может опираться на пол ногами, стоя на цыпочках. Наклеенные на клетке полоски бумаги извещают прохожих о роде его преступления. И такой пытке несчастного подвергают изо дня в день, пока смерть не положит конец его мучениям. В течение моего путешествия по Китаю я видал подобные клетки почти во всех городах, преимущественно в наиболее людных пунктах – на мостах, перед ямэнями мандаринов и перед городскими воротами.

Обезглавленные пираты

Но это еще не все. Когда в северных провинциях свирепствовал в 1870‐х годах сильнейший голод, тысячам голодающих из сельского населения не оставалось иного средства пропитания, кроме каннибализма, и перо отказывается изобразить все ужасы того времени, ставшего достоянием истории. Схваченных на месте преступления людоедов выставляли в клетках в Тяньцзине и морили голодною смертью или пригвождали к городским стенам, а женщин, уличенных в употреблении в пищу мяса их собственных детей, живыми закапывали в землю.

В Коулуне мне указали место, где несколько лет тому назад были обезглавлены один за другим пятнадцать пиратов, напавших на европейское судно и истребивших экипаж. При казни присутствовали представители европейских консульств из Гонконга. Я приобрел в Гонконге несколько фотографий, изображающих различные моменты этой казни.

Головы были отделены от туловищ с поразительной меткостью, одним ударом начисто. По словам китайцев, казнь редко совершается рукой самого палача; обыкновенно за него справляет дело какой-нибудь преступник, который предварительно практикуется… на огурцах. Напрактиковаться же ему необходимо, так как, ошибись он, не отдели голову осужденного сразу от тела, он не смеет повторить удара, а должен прибегнуть к пиле.

Если китайским мандаринам не дано законом права жизни и смерти, то на деле они все-таки пользуются этим правом. Дело в том, что в Китае узаконена пытка. Ни один преступник не может быть осужден, пока сам не признается в своем преступлении; как бы ни были тяжки и явны улики, на основании их одних приговор не может быть постановлен, – требуется собственноручная подпись обвиняемого под протоколом его сознания в преступлении, и сколько несчастных подписывают такой протокол лишь во избежание пыток. Китайские пытки довольно жестоки, но все-таки не могут сравниться с теми, какие были в старину в ходу в самой Европе и о каких свидетельствуют сохраняющиеся в некоторых старинных замках и в музеях орудия пыток.

Наиболее употребляемой пыткой в Китае является защемление рук и ног в тиски; часто также обвиняемых ставят на колени на железные цепи или на битое стекло, смешанное с солью. Хуже всего то, что пыткам подвергают не только обвиняемых, но и истцов и свидетелей, чтоб вынудить у них более подробные показания. При особенном скоплении дел и обвиняемых, и свидетелей бросают в тюрьму, где они остаются, пока мандарин не удосужится заняться разбором их дел.

Одно это обстоятельство легко объясняет священный страх китайцев перед законом и судом. Если результатом жестокой пытки явится смерть кого-нибудь из подвергнутых ей, то дело это стараются замять. Вообще же мандарины очень сговорчивы, и та из сторон, которая сумеет лучше задобрить судью, всегда и остается правой. Подкупность судей вошла в Китае в поговорку; ею объясняется и доходность чиновничьих мест, и стремление китайских ученых добиться подобных мест. Конечно, произвол мандаринов несколько обуздывается, с одной стороны, боязнью ответственности перед высшим начальством, а с другой – боязнью общественного мнения. Если населению приходится уж очень солоно от своего мандарина, местные старшины вежливым образом приглашают его оставить город или местечко: ставят перед его дверью паланкин, приглашают сесть и выносят за городские ворота. В таких случаях правым признается обыкновенно население, и губернатор или вице-король провинции присылает на вакантное место нового мандарина.

Еще в большем ходу, нежели бамбуковые трости, другое орудие наказания – «канги». Во время моего путешествия по Китаю мне почти во всех городах – особенно же в тюрьмах – попадались несчастные носители канги. Канга – шейная колодка, род воротника из двух досок с полукруглыми вырезами для шеи; доски эти скрепляются вместе болтами или цепями. Величиной колодки бывают от 60 до 80 кв. см, а толщиной приблизительно в два пальца. Срок их ношения от одного до трех месяцев. Само по себе наказание это было бы уж не так ужасно, несмотря даже на тяжесть канги от пятнадцати до двадцати килограммов, если бы преступник не был обречен носить эту колодку, не снимая ни днем, ни ночью; в канге же человеку нельзя прилечь, и он принужден спать стоя или сидя; не имеет он и возможности поднести рук ко рту и, если не умирает с голоду, то лишь благодаря сострадательности друзей или прохожих, которые кормят его. На бумажках, налепленных на кангах, обозначается имя преступника, род его проступка и срок наказания.

Преступники в канге

Во многих сочинениях о Китае утверждается, что будто бы женщины не присуждаются к ношению канги; но я сам видел женщин в кангах и даже приобрел фотографию, изображающую целых трех женщин в одной общей канге с тремя отверстиями. Несмотря на все мои расспросы, мне так и не удалось узнать, как велико вообще в Китае число женщин-преступниц и присужденных к тому или другому наказанию. Мало того, в тюрьмах больших городов мне даже не могли точно определить числа перебывавших в них в течение года заключенных. Вообще статистика в Китае очень и очень хромает, но все-таки не подлежат сомнению, что число судебных дел в Срединном царстве значительно меньше, пожалуй, вполовину, таковых же дел в цивилизованных странах. Желание императора Кан-Си, таким образом, сбылось.

Женщины-преступницы в канге

Как и во многих городах Европы, каждая отрасль промышленности сосредоточивается в китайских городах в особых кварталах. Вот улица, длиною от одного до двух километров, вся занятая лавками-мастерскими золотых дел мастеров; лавки вообще теснятся так близко одна к другой, что я часто не знал, которой из них принадлежит та или иная витрина. Завернув за угол, я попал бы в квартал веерных мастеров, еще дальше – в квартал мебельщиков и т. д.

Один дом похож на другой. Нижние этажи заняты лавками-мастерскими; передних стен в них нет, ради лучшего доступа в помещение вообще скудного в этих улицах дневного света. В верхних этажах самые жилища. Перед каждым домом болтается множество красных, желтых, золотых и черных вывесок – целый лес вывесок, застилающий вид и свет, погружающий улицы в вечный полумрак, в котором проблескивают золотом и яркими красками эти самые вывески. Можно себе представить, что получилось бы, если бы в каком-нибудь большом европейском городе все вывески, прикрепленные горизонтально по стенам домов, оказались бы повешенными вдоль, на палках и шестах, и болтались бы по воздуху? В этих улицах вечная сутолока, шум и гам; десятки тысяч безбородых, длиннокосых, полуголых фигур лезут из кожи в погоне за работой, в борьбе за существование. Направо и налево в маленьких, полутемных сводчатых помещениях беспрерывно раздается с самого раннего утра до позднего вечера стук молотка, визг пилы, удары топора, свист рубанка и пр. Везде работают так усердно, словно торопятся окончить самый спешный заказ, который должен быть готов в тот же день. Какое трудолюбие! Какая неутомимость в работе и в творчестве!

В этих ремесленных кварталах Кантона я никогда не видал людей праздными или отдыхающими – за исключением тех случаев, когда они лежали неподвижными, холодными трупами под белым полотном в той же мастерской-лавке, где провели в работе всю жизнь. А в окружающих лавках продолжалась та же кипучая деятельность, хотя ни один из работников не знал, не будет ли данная работа последнею в его жизни, не отмечен ли уже он коварной смертью как ближайшая жертва. Зрелище этого усердного, кипучего труда заставляло меня забывать об ужасных условиях времени, вынуждающих меня ходить по этим улицам, держа во рту кусочек камфары и прикрыв нос платком, пропитанным камфорным спиртом. Я был единственным гуляющим, единственным праздношатающимся среди всех этих десятков тысяч трудящихся людей, и меня самого тянуло сесть за работу вместе с ними. Рассматривая теперь десятки вещиц, приобретенных мной во время прогулок по Кантону, я так и вижу перед собой этих полуголых, обливающихся потом тружеников, молча, сосредоточенно сидевших на сыром полу, вполне уйдя в свою работу. Своеобразный запах, свойственный всем предметам в Китае, и до сих пор не выдохся из моих вееров, вышивок, тканей и разных мелочей домашнего обихода. Стоит мне развернуть одну из этих чудесных вышивок, как меня обдает острым, затхлым запахом – смесью опиума, чая и сандального дерева. Запах этот неприятен, удушлив, я готов сказать – страшен; он напоминает могильный. Да и в самом деле, большая часть китайцев работает словно в могилах, и самая работа их вызывает жуткое чувство. Что, если бы эти сотни миллионов трудолюбивых людей побросали свои допотопные орудия и взялись за наши современные инструменты и машины? Что, если бы в сфере китайской промышленности явился свой Ли Хунчжан, который сумел бы обратить это неутомимое трудолюбие, эти богатые способности величайшей армии работников в мире против нас, европейцев? Что, если бы в Китае завелись сотни своих фабрик, доменных печей и литейных заводов? Что сталось бы с нами?

В лавке

Эта мысль не шла у меня из головы, когда я видел китайцев за работой, и, в качестве европейца, белого, я втихомолку благодарил Провидение, которое, одарив китайцев прилежанием, воздержанностью, силой, способностью и ловкостью в работе, лишило их стремления к прогрессу. Они доднесь продолжают работать так же, как работали тысячи лет назад, подобными же несовершенными, грубыми инструментами. Я покупал в Китае такие же фляжки, какие находят в древних египетских гробницах в пирамидах; эти фляжки Китай поставлял в свое время всему свету, пока народы Запада с их новой культурой не выступили его соперниками и не вытеснили его со всемирного рынка. Но не грозит ли монгольское море снова хлынуть на Запад?

Не так скоро! Консерватизм китайцев, их уважение к заветам старины долго еще будут служить нам защитой. Знают же китайцы европейцев уже столетия, знакомы с их орудиями, машинами, практическим устройством мастерских десятки лет: белые варвары познакомили китайцев со своими облегчающими труд и удваивающими производство ремесленными орудиями и машинами, но монголы оставляют их без внимания, по-прежнему работают своими старыми, неуклюжими, тяжелыми орудиями, и работы их выходят, пожалуй, лучше, тщательнее наших со всем нашим прикладным знанием и практическими орудиями. Стоит взглянуть на китайскую бронзу, резьбу по дереву, китайские лакированные изделия, фарфор, мебель! Каждая вещь – дело рук одной семьи, может быть, даже одного человека, так как китайцы еще не знают разделения труда. Какой-нибудь Сян-Чжин или Хан-Шань, пожалуй, сам вылепил модель для своей бронзы, сам же приготовил сплав и сам отлил вещь, сам прошелся по отдельным фигурам гравировальной иглой и сам же покрыл эмалью, вызолотил, закончил вполне. Другой Сян-Чжин, пожалуй, не только заготовил дерево для мебели, но и составил узор, выткал по нему материю для обивки, сделал мебель, обил, украсил искусной резьбой, покрыл лаком. Правда, причудливо странные формы некоторых изделий часто вызывают у нас, европейцев, улыбку, зато каждая вещь отличается известным стилем, выказывает индивидуальный вкус.

Машины ввозятся в Китай уже пять десятков лет, и англичане приложили все старания к их распространению, но китайцы приобретают лишь такие, которые увеличивают ручную силу, и отвергают те, которые заменяют или совершенствуют ручной труд, как, например, швейные машины. Тысячи вееров, похожих один на другой, как две капли воды, выделываются кусочек за кусочком, пластинка за пластинкой, скрепляются, раскрашиваются и продаются все тем же работником-одиночкой. Если при больших работах у него не хватает рук, он пускает в ход ноги, и многие китайцы действуют ножными пальцами с большею ловкостью, нежели многие белые руками. Ловкость китайцев в работе прямо поразительна; каждый ремесленник у них положительно мастер на все руки. В некоторых китайских деревнях я не находил никаких лавок, и на мой вопрос, откуда берут жители материи, обувь, домашнюю утварь, мне отвечали: сами выделывают. В хижинах крестьян я видел старинные ткацкие станки, перед хижинами сидели женщины за шитьем одежд, или торчали на корточках мужчины за плетеньем сандалий. В тех же случаях, когда для выполнения какой-нибудь работы нужны особые орудия, которых в деревне не имеется, деревенские жители прибегают к услугам странствующих ремесленников. В Китае и Корее существуют бродячие кузнецы, портные, башмачники, цирюльники. Найдется где для такого ремесленника работа – мешок с плеч долой, вынул инструменты, и за дело. На пути в Сучжоу мне случилось встретить кузнеца, который как раз готовился расположиться на дороге со своей походной кузницей. Пожитки свои китайские бродячие ремесленники возят не в ручных тележках, как наши, европейские, а в неуклюжих тачках, или носят – не на спине в котомках и мешках, а в двух неглубоких корзинах, на длинном бамбуковом коромысле. Мы не протащили бы такой тяжести и сотни шагов, а они шагают себе с ними десятки миль как ни в чем не бывало. Встреченный мной кузнец нес на одном конце коромысла кузнечные мехи и бесформенную глыбу железа, служившую наковальней; на другом же конце – тяжелую корзину с старым железом и инструментами, угольным мешком, жаровней и глиняным горшком, который венчал всю корзину. Отдыхая и закусывая, я наблюдал за работой кузнеца. Он положил наковальню на камень, посыпав его предварительно сырой землей, достал жаровню, наложил в нее угольев, подложил огня и стал раздувать уголья мехами. Затем он налил свой глиняный горшок водой из ближней канавки и бросил туда горсть спрессованных морских водорослей и вареного риса. Тогда только я догадался, что он собирается сначала пообедать. Месиво это было съедено им с таким аппетитом, как будто это было рагу из трюфелей. Тот же горшок с водой послужил затем кузнецу при работе: в него погружались для охлаждения разные железные предметы, которые предварительно кузнец раскалял в огне.

Китайские ремесленники

В городах эти странствующие ремесленники остаются подольше, приютившись где-нибудь у стенки и поджидая заказчиков. В Чинцзяне я однажды присутствовал при очень забавной сцене. Был как раз большой праздник, торжество в честь какого-то местного святого, и в город стеклось много народа из окружных деревень и местечек. По главной улице шел оборванный, растрепанный китаец, увидал на теневой стороне улицы бродячего цирюльника, присел возле на корточки, стащил с себя рубаху, бросил ее чинить бродячей уличной швейке, а голову подставил цирюльнику. Немного погодя, явился бродячий чеботарь и, как в Англии уличные чистильщики сапог, принялся упорно тыкать пальцем на войлочную обувь китайца. После долгого крика и переговоров они, наконец, сторговались, китаец скинул башмаки, и чеботарь, усевшись рядом с уличной швейкой, принялся ставить на обувь заплаты.

Кожа у китайцев далеко не в таком ходу, как у других народов. Кожаной обуви почти не видно: бедные носят большею частью соломенные сандалии, а зажиточные – шелковую обувь на войлочной подошве.

Во многих отраслях промышленности китайцы, как сказано, несмотря на свои примитивные инструменты, не уступают европейцам, если не превосходят их. Серебряные изделия китайцев прямо восхитительны: ремесленники-одиночки сами создают модели, выковывают и золотят великолепные вазы, чаши и подставки для цветов с сотнями чеканных фигурок, величиной в один-два сантиметра, но так тонко сработанных, что можно различить каждую черту лица, каждую складку одежды.

Еще тоньше, художественнее исполнение чудесных вышивок. Изготовлением их заняты в Кантоне много тысяч мужчин и женщин, так как вышивки эти в массе вывозятся в Европу, где находят отличный сбыт. Какой-нибудь кусок вышивки работается иногда месяцами; с поразительным искусством вышивают китайцы по шелку разных птиц, бабочек, цветы и пр. прямо от руки, лишь глядя на рисунок, причем самая вышивка выходит одинаково как с правой, так и с левой стороны, и нигде не видно ни узелков, ни кончиков шелковых нитей, которые все искусно прячутся. Чудеснейшие узорные шелковые материи ткутся на самых простых станках. Китайцам до тонкости известны также все тайны окраски тканей, и даром что они не имеют понятия о химии как науке, их собственные китайские краски оказываются куда более прочными, чем получаемые из Европы.

По части тонкой резьбы по дереву, слоновой кости и камню китайцы положительно не имеют соперников. С какой ловкостью пользуются они в своих работах из пестрого мрамора темными или светлыми жилками, в работах из дерева – каждым сучком или наростом; из какого-нибудь узловатого корня они мигом вырежут длиннобородого божка, из многогранного жировика – курьезного старичка; наросты и выступы материала служат скорее в пользу, нежели на помеху мастеру. Подобные скульптурные изображения находят себе место над фронтонами домов, над воротами, дверями и по стенам жилищ. Китайцы с большим искусством вырезывают и отдельные фигуры, и цельные группы, так же искусно полируют их, золотят и окрашивают в разные цвета; одного лишь не умеют китайцы – соблюдать пропорций в изображении отдельных фигур и перспективы в сценах и группах. В Кантоне я видел тысячи рисовальщиков на тонкой рисовой бумаге, составляющей особенность китайской промышленности. Эта так называемая «рисовая бумага», ослепительно-белая, нежная и хрупкая – отнюдь не бумага, а сердцевина разновидности хлебного дерева, которая осторожно извлекается из дерева и режется тонкими широкими ножами на тончайшие пласты. На этих пластинках китайцы рисуют акварелью всевозможные картинки: ландшафты, сцены из народной жизни, портреты, птиц, зверей и пр. Но они совсем не умеют класть теней, и даже в портретах считают ретушь недостатком: изображая какой-нибудь вид, они не держатся известной определенной точки зрения, но изменяют ее по произволу и рисуют дальние предметы в таком же масштабе, с такою же подробностью деталей, как ближние, только располагая дальние на рисунке повыше. а ближние пониже.

Китайцы-христиане (портные)

Выделка шелковых тканей производится в большинстве городов, не исключая и самых маленьких, но нигде не найдется ни одной ткацкой фабрики наподобие наших. Выделка шелковых тканей всюду кустарная: неуклюжие ткацкие станки являются величайшею драгоценностью домашней обстановки в каждой семье. И все-таки бедные, невежественные китайцы умеют выделывать шелк куда лучше, нежели мы. Слова: шелк (цзе), сатин (сетум), чичунча (цз’инща), приобретшие право гражданства во всем мире, взяты из китайского языка. В Нанкине я отправился осматривать знаменитую императорскую шелковую фабрику, где шелк выделывается в огромном количестве для надобностей императорского Пекинского двора и для жертвоприношений предкам и богам. Требуется его немало, так как в одном Пекине ежегодно сжигается при жертвоприношениях до 30 000 кусков шелковой материи. Вместо фабрики я, однако, нашел целый ряд грязных помещений с одним неуклюжим ткацким станком в каждом, и на этих-то станках выделывались на моих глазах чудеснейшие штофные ткани и камки, которые возбуждают такое удивление иностранцев, присутствующих на приемах при Пекинском дворе.

Об артистическом производстве фарфора в Китае известно всем и каждому: из Китая искусство это перешло в Корею и Японию, и теперь в последней производится фарфор, пожалуй, еще более тонкий и нежный, нежели на самой родине его производства.

Бумага была известна китайцам еще в первом веке до Р. X., но и тогда, как теперь, они выделывали ее из волокон бамбука, которые толкутся в ступке и смешиваются с волокнами хлопчатника. Сами китайцы считают корейскую бумагу наилучшею, и до последнего времени часть дани, взимаемой китайским императором с вассальной Кореи, получалась бумагою. Столь же древнего происхождения китайская тушь, изготовляемая не из каракатиц, как предполагают некоторые европейцы, но все из одних и тех же материалов: масла и сажи соснового угля.

Европейцы много раз пытались приучить китайцев к более дешевым способам выделки различных предметов – главным образом играющих видную роль в вывозе в Европу, но китайцы с трогательным упорством остаются при своих старых приемах, бывших известными, пожалуй, еще во времена Конфуция. Можно было бы вообще отчаяться в возможности расшевелить китайцев, вывести их из их закоснелости в устарелых приемах производства, если бы не наплыв дешевых европейских изделий, которые, вытесняя своей дешевизною предметы ручного производства, поневоле заставляют китайцев взяться за ум.

Китаец слишком расчетлив, слишком хороший купец, чтобы держаться старых традиций, если они бьют его по карману. Производство некоторых предметов он поэтому совсем оставил, заменив их европейскими, другие стал выделывать по европейским образцам. Так, например, китайцы издавна занимались изготовлением швейных иголок, но благодаря ручному способу изготовления иголки эти, конечно, не могли ни качеством, ни дешевизной сравниться с европейскими. Как известно, наши иголки укладываются в маленькие черные бумажки, и это сначала мешало их распространению в Китае. Добрых китайских дам отталкивал печальный черный цвет; будь же иголки завернуты в красные бумажки, они были бы не прочь испробовать их. Бирмингемцы, конечно, поспешили уложить свой хрупкий товар в красные бумажки, и скоро китайцы так привыкли к английским иголкам, что стали брать их и в черных бумажках. Китайскому производству иголок нанесен был, таким образом, сильный удар, но в отдаленных провинциях китайцы все еще продолжают сами ковать свои неуклюжие иголки. Не замедлили китайцы научиться также ценить стекло, которого совсем не знали до начала торговых сношений с европейцами. Оконные стекла заменялись у них бумагой; зеркала употреблялись исключительно металлические. Мало-помалу они научились плавить стекло, и в Китай стали вывозить из Европы ежегодно тысячи тонн стеклянных осколков и битых бутылок. Теперь же китайцы выучились плавить самый кремнезем и выделывать стеклянную массу, почему ввоз стекла в Китай почти совсем прекратился. Китайцы только не умеют еще выделывать зеркального стекла, зато так отполировывают свои металлические зеркала, что они вполне заменяют им стеклянные.

Очки также нашли широкий сбыт в Китае. Пока еще их по-прежнему во множестве привозят из Европы, но китайцы уже начинают изготовлять их и сами, тем более что требования, предъявляемые китайцами к очкам, совсем иные, нежели у нас в Европе; по мнению китайцев, чем стекла толще и крупнее, тем лучше. Вообще в Китае считается признаком хорошего тона носить очки больших размеров, и мандарины, чиновники, богатые купцы и китайские доверенные (компрадоры) иностранных торговых домов – все щеголяют в непомерно больших очках с хрустальными стеклами, прикрывающими чуть не половину лица. Наши европейские оптические стекла поэтому для них не годятся – чересчур малы, и в Китае возникло собственное производство таких стекол, причем вместо нечистого китайского стекла берется всегда хрусталь, который и шлифуется по глазам заказчика в его же присутствии. Во время моей поездки вверх по Янцзы-цзяну, пароход наш пристал в Вуху, и там на прогулке я встретил одного знакомого моему проводнику китайца, только что назначенного секретарем местного даотая. Господин секретарь и не замедлил сообщить нам, что как раз собрался к оптику заказать очки для своих слабых глаз. Ему, очевидно, было неловко показаться нам, в своем новом звании чиновника, без очков. И в самом деле мы видели, как он остановился у лавочки одного заготовщика очков, а когда два часа спустя мы опять столкнулись с вновь испеченным секретарем, на носу его уже красовались огромные очки. Он с улыбкой окликнул нас и поделился сообщением, что очки ему как раз по глазам. Я полюбопытствовал взглянуть через эти колоссальные круглые стекла, и что же? Они оказались плоскими, как оконные стекла.

Вообще, приглядываясь к промышленной жизни китайцев, я по всему замечал, что они упорно держатся своих старинных приемов и что чрезвычайно трудно заставить их усвоить себе наши. Даже перебравшись за границу, например, в Сан-Франциско, где им приходится жить и работать среди американцев, китайцы упорно держатся в ремеслах своих старокитайских приемов и продолжают выписывать с родины все необходимое из платья, домашней утвари и инструментов, вместо того чтобы покупать более дешевые и практичные предметы американского производства. Охотно приобретают они лишь такие предметы, употребления которых не знали до знакомства с европейцами и в пользе которых успели убедиться. Таким образом, не составило большого труда ввести в Китае употребление керосина и керосиновых ламп; последние стали теперь выделываться уже в самом Кантоне и расходиться тысячами по всей стране. Неизвестна была в Китае и наша железная промышленность с ее литейными заводами и машинами всех сортов, но прошло несколько времени, и китайское правительство открыло в разных местах страны арсеналы и машинные мастерские под управлением иностранцев, которых, однако, понемногу стараются заменить туземными техниками. В настоящее время китайцы стремятся изучить у европейцев железнодорожное дело, чтобы впоследствии строить собственные железные дороги.

Невзирая на крупные изобретения, приписываемые историей древним китайцам, современные китайцы отнюдь не отличаются изобретательностью. Зато в них замечается необычайная способность к подражанию. Стоит им запастись образцами и проникнуть в тайну выделки предметов, в пользе которых они успели убедиться, для них нет ничего легче, как начать выделывать точно такие же самим – в ущерб европейской промышленности и торговле.

В Гонконге, Шанхае, Сингапуре и других больших городах Восточной Азии мелкая промышленность почти целиком перешла в руки китайцев, так как европейцы не могут с ними конкурировать. Даже одевают и обувают европейцев в этих городах по большей части китайцы, являющиеся весьма способными, добросовестными и крайне скромными в своих требованиях мастерами. Снимать мерки и по ним изготовлять белье или платье китайцы не умеют, но, как только я давал китайцу-портному на образец мое европейское платье, он в кратчайший срок и за поразительно дешевую цену изготовлял мне точь-в-точь такое же. В Шанхае и Сингапуре мне в течение суток шили полные костюмы из очень хорошего европейского материала за 10–12 серебряных долларов. Надо только остерегаться давать на образец длиннокосым артистам в маленьких местечках одежду, чиненную или с заплатами, не то вы, наверное, получите вновь сшитый предмет одеяния с точно такими же заплатами, в тех же самых местах.

Последний урок был письменный. Перед каждым учеником на столике лежали тетрадочки из прозрачной бумаги, волосяная кисточка с бамбуковой ручкой и стояло блюдечко с тушью. Учитель раздал прописи, ученики подложили их под последний листочек в тетрадке (китайцы не только пишут вертикально, сверху вниз, но и начинают с последней страницы, а не с первой) и принялись обводить тушью контуры знаков-слов, просвечивавшие сквозь прозрачную бумагу. При этом они очень ловко держали все время руки на весу, не кладя локтей на стол. Исписав одну страницу, дети принимались за другую, а учитель все время переходил от одного столика к другому, объясняя порядок черточек и значков. Каждый из бесчисленного множества знаков-слов китайского языка состоит из нескольких отдельных черточек и значков, числом до тридцати и более, и неправильное начертание хотя бы единого из последних может изменить смысл всего знака. Точно так же не все равно, откуда начать выводить знак – сверху, снизу или с середины. Стоит начать неправильно, и начертание всего знака осложняется, точно так же, как осложнилось бы для нас начертание какого-нибудь слова, если бы мы начали его с буквы, находящейся в середине или в конце. Около десяти часов утра ученье было прервано на час. Мальчуганы собрали свои пожитки и разошлись по домам чинно, серьезно, а не с веселым шумом и гамом, как наши школьники. Опять шиворот навыворот!

Школьное помещение опустело, и проводник мой повел меня туда. Столы и сиденья не были запачканы, исцарапаны, изрезаны, как в наших школах, но поражали опрятностью и порядком. На столе учителя лежала книжка, из которой он черпал свою мудрость: ту же самую книжку я видел затем во всех школах в Шанхае, в Нанкине, во всех китайских городах. В течение тысячелетия неизменно переходит она из поколения в поколение в качестве первоисточника всей китайской премудрости; автор ее был современником Карла Великого. Я взял книжку в руки с некоторым благоговением. В китайском письменном языке, как известно, нет букв, но каждое слово, каждое понятие выражается особым знаком. И просто нельзя надивиться, что тысячи миллионов китайских школьников, обучавшихся с девятого столетия по этой книжке, начинали прямо с философского учение Конфуция вместо азбуки. Первая фраза в этом учебнике, называемом Сянцзы-цзян, читалась так:

Чжэнь чжи цзу, син бу шань

Син сянь цзинь, си сян етэн.

Изображено это было странными иероглифами, начертание которых напоминало ход шахматного коня; каждый иероглиф состоял из разных точек и черточек, толстых и тонких, клинообразных и выгнутых, квадратиков, треугольников, в которых и не разобраться было. Переводчик сообщал мне смысл знаков, даже не глядя на них; как и все китайцы от императора до последнего ремесленника, и он выучил в детстве наизусть всю эту азбуку китайской грамоты. Смысл иероглифов сводился к следующему:

Как китайцы пишут и растирают тушь

Люди от рожденья по природе своей хороши,

В практической же жизни они сильно рознятся друг от друга.

Затем следовали ученые глубокомысленные рассуждения о необходимости детского воспитания и о способах успешного его ведения и, наконец, некоторые основные поучения. Например:

Существуют три основные силы – небо, земля, человек.

Существуют три источника света – солнце, месяц и звезды.

Существуют три рода уз: между государем и чиновниками – справедливость, между сыном и отцом – любовь, между мужем и женою – согласие.

Человечность, справедливость, приличие, мудрость, истина; этих пяти главных добродетелей надо держаться.

Рис, просо, стручковые плоды, пшеница, рожь и ячмень – вот шесть жизненных продуктов, которыми люди питаются.

Обоюдная любовь между сыном и отцом, согласие между мужем и женою.

Со стороны старшего брата доброта, со стороны младшего уважение; чинопочитание между старшими и младшими, дружба между товарищами, со стороны государя снисхождение, со стороны министра верность.

Вот обязанности всех людей.

Вот каковы изречения, которые всем китайским мальчикам приходится зубрить наизусть, не понимая из них не единого слова, так как написаны они на древнем китайском языке, который разбился теперь на многие наречия, различающиеся между собой настолько же, насколько немецкий язык отличается от латинского. Словом, обучение грамоте ведется у китайцев так, как если бы обучение наших детей, не знающих еще грамоты, велось по одному из латинских классиков, например Цицерону, причем ребенка, не умеющего даже различать букв, заставили бы прежде всего твердить: «Homo sum; humani nihil a me alienum puto» и т. д., лишь объяснив ему, как выговариваются отдельные слова. Правда, подобным образом поступал английский поэт Мильтон, заставлявший своих дочерей читать себе вслух по-латыни, хотя они не понимали ни единого латинского слова. Но они хоть знали буквы и умели составлять из них слова, китайские же дети должны знать и произносить слова по общему виду знака, не имея никакого понятия о смысле и значении составных его элементов. Что за мученье было бы для европейского наборщика, никогда не видавшего ни единого китайского знака, если бы ему поручили набрать китайскую книгу. И все-таки его можно было бы считать счастливцем в сравнении с юными сынами Срединного царства, которые, кроме того, обязаны еще знать и произношение каждого из этих тысяч знаков.

Тысячи знаков! Дело ведь не кончается книгой Сянцзы-цзян. За этим первым учебником следует второй, подобного же содержания, с новыми тысячами знаков, из которых нет двух одинакового произношения или значения. Эта вторая книга составлена в 502 г. по Р. X., т. е. во времена перехода лангобардов через Альпы. Когда же китайчата одолеют и ее, наступает очередь «четырехкнижия» и «пятикнижия», содержащих величайшие сокровища китайской литературы.

Китайская азбука

Третий том пяти классиков Лунь-юй заключает важнейшие изречения Конфуция и между прочим столь известную в Германии поговорку: «Не делай другому того, чего не хочешь себе самому».

В этих так называемых Девяти священных книгах заключается 4601 различных значков-слов, состоящих в свою очередь, как уже упомянуто, из множества мелких значков – числом до тридцати и более. Всего в китайском письменном языке насчитывается около 200 000 различных значков-слов, из которых, однако, большая часть устарелых. Большой словарь Кан-си заключает 44 449 наиболее употребительных из них.

Только после того, как китайский мальчик выучил наизусть эти книги одну за другой, учитель объясняет ему смысл выученного, причем сам пользуется комментариями, Чу-фу-цзя, составленными во времена крестовых походов. Вот альфа и омега знаний, сообщаемых в Китае подрастающему поколению. Математика, географии, история, религия, собственный разговорный язык и какие бы то ни было прикладные науки безусловно исключены из китайской воспитательно-образовательной программы, и даже люди, считающиеся у китайцев за величайших ученых, часто не имеют ни малейшего представления о материках, не говоря уже об отдельных странах. Все, что находится за пределами Поднебесной империи, считается областью варваров, и только тем из мандаринов, которые живут в открытых для европейцев торговых гаванях, известно если не местоположение, то хоть значение Германии, Англии и России. В отношении всех самых обыкновенных предметов знания, которые знают как свои пять пальцев, наши школьники самых младших классов, в Китае царит полнейшее невежество, каким наши школьники отличаются, например, по части конфуцианской мудрости. Китай не знает государственного обучения, никаких государственных или городских школ, принудительного обучения, курсов, дипломов, каникул и экзаменов, исключая государственные конкурсные экзамены на звание чиновника. Но в каждом городе, в каждой деревне есть известное число частных школ; содержатся они, по большей части, провалившимися на государственном экзамене кандидатами в чиновники. Они получают с учеников от двух до пяти таэлей в год (около 6—15 марок) с каждого, что дает им, при наличности двадцати-сорока учеников, от ста до полутораста таэлей годового дохода, а часто и меньше. Словом, и в Китае положение школьного учителя незавидно, как и в более близких к нам странах. В больших городах часто случается, что более зажиточные родители, живущие на одной улице или в одном квартале, в складчину нанимают своим детям домашнего учителя; случается, что это делает и отдельное богатое семейство, целый ремесленный цех, купеческая гильдия, которые и отводят для учебных занятий помещение в своем цеховом доме или клубе. Распространенная в Китае благотворительность также поддерживает немало школ, но обучение во всех случаях ведется по одной и той же программе. В высших школах, открывшихся за последнее десятилетие в некоторых больших городах, например в Кантоне, Шанхае, Тяньцзине, тоже не водится других учебников; самыми важными предметами считаются там изящный стиль, стихосложение и корреспонденция. Обучение последней сводится, однако, не к искусству легко и ясно выражать свои мысли, но к заучиванью наизусть возможно большого числа стереотипных оборотов и фраз, в которых пишущий всячески унижает себя и свою семью, адресата же возвеличивает елико возможно. Вновь открытые высшие учебные заведения и университеты в Пекине, Тяньцзине и Нанкине также нельзя рассматривать, как таковые, но все же в них обучают кое-чему побольше, нежели в обыкновенных китайских школах: математике, географии, истории и прежде всего новым языкам. Если хотят, чтобы юноша усовершенствовался в арифметике, в разных мастерствах и искусствах, то его, после нескольких лет обучения в одной из вышеописанных школ, отдают в ученье к купцу или промышленнику. Единственным же умственным багажом, с каким он вступает в жизнь из школы, является уменье читать и писать, и то в ограниченных размерах, зависящих от числа лет ученья. Низшие сословия довольствуются тем, что посылают своих сыновей в школу в течение двух, трех лет; рабочие – садовники, лодочники, кули, носильщики тяжестей – не делают и того. Вообще можно утверждать, что около 30 процентов населения умеют по крайней мере подписать свое имя и прочесть простейшие надписи и вывески, от 10 до 20 процентов, глядя по провинции, в состоянии написать простое письмо, и только каких-нибудь 5 процентов кое-что смыслят в языке и литературе. Зато эти люди и пользуются величайшим уважением своих сограждан.

На седьмом году жизни мальчик должен научиться по книге обычаев, или «Обряднику», указаний которого китайцы по возможности придерживаются в течение нескольких веков, главнейшим правилам жизни. С этих пор ему уже не позволят сидеть на одной циновке с родителями или есть с ними за одним столом. На восьмом году он должен научиться услуживать близким и отдавать предпочтение другим перед собой. Десяти лет мальчика посылают в школу или к учителю; там он должен проводить дни и ночи, чтобы научиться писать и считать. В это время он обязан носить самую простую одежду и вести себя прилично, чистосердечно и разумно. Тринадцати лет мальчик приступает к изучению музыки и стихосложения, пятнадцати обучается стрельбе из лука и военному искусству. В двадцать лет юноша готов вступить в жизнь, чтобы научиться еще некоторым правилам общежития и выполнить свои сыновние и братские обязанности. Тридцати лет ему пора жениться и принять на себя заведывание делами. Сорока лет он может вступить на государственную службу и служить верою и правдою правителю страны – если последний мудро исполняет свой долг, в противном же случае – нет. Пятидесяти лет китайский гражданин может достигнуть звания министра, а семидесяти удалиться на покой.

Все эти правила жизни хороши на бумаге, но не так-то точно выполняются на деле. Тем не менее, в общественной жизни китаец, несмотря на свое одностороннее школьное обучение, стоит на высшей ступени, нежели это вообще думают. Благодаря доброму и строгому домашнему воспитанию и собственной наблюдательности, китайцы пропитываются дома практической мудростью, пожалуй, не меньше, чем в школе древними классиками, а самая метода обучения последним замечательно укрепляет в китайцах память. Какие огромные способности дремлют в молодом поколении Китая и ждут только пробуждения, показывают поражающие успехи и быстрое развитие юных китайцев, обучающихся в многочисленных миссионерских школах или в школах, находящихся под руководством европейцев, в открытых торговых гаванях и в восточноазиатских европейских колониях. Я посещал такие школы в Шанхае, Гонконге, Батавии и, главное, в Сингапуре, и везде учителя не могли нахвалиться любознательностью и быстрой сметкой китайских учеников. Особенно богатое поле для таких наблюдений представляет грандиозный, богато обставленный институт Рафля в Сингапуре, где я сам провел несколько дней в различных классах, между сотнями учеников-китайцев. Молодые китайцы, воспитывавшиеся в европейских и американских учебных заведениях, приводили своих учителей в удивление и на испытаниях затыкали за пояс лучших учеников кавказской расы.

Столовая оказалась просторным, высоким помещением. Одна из стен вся была резная из черного дерева, с большими круглыми отверстиями, сквозь которые виднелись прекрасный сад и пруд, покрытый лотосами. Обеденный стол стоял ближе к противоположной стене и имел выгнутую форму. Сиденья огибали лишь одну его сторону, причем внутренняя сторона оставалась свободной. За китайскими обедами часто даются представления фокусников, певиц, музыкантов и пр., и при обычном порядке рассаживанья гостей вокруг стола им не видно было бы представление. С потолка комнаты спускались на шелковых шнурах большие разноцветные фонари; стены были увешаны полосами бумаги с разными надписями-изречениями, а вокруг всей комнаты стояли по стенам маленькие столики черного дерева с такими же украшенными резьбой стульями по обе стороны. На одном из столиков стояла жаровня для подогреванья водки; другой стол, побольше, был весь уставлен закусками в чашечках, мисочках и на блюдечках.

Забавно было смотреть, с какими церемониями и поклонами занимали гости свои места. Мне хозяин немедленно указал почетное место по левую руку от себя, но вежливость требовала подождать, пока хозяин сам займет место, последний же все упрашивал садиться гостей, таким образом прошло несколько минут прежде, чем эти поклоны и упрашиванья окончились. По левую руку от меня села одна из дамочек, которая все время хихикала и обменивалась со своими подругами замечаньями – вероятно, насчет нас, иностранцев. Стол ломился под тяжестью украшенных цветами блюд с утками, ветчиной, зеленью и фруктами. Чудные цветочные вазы, блюда, маленькие чайные и водочные чашечки, поставленные перед каждым гостем, были из тончайшего фарфора. К ужасу своему, я заметил, что возле моей тарелки не было ни ножа, ни вилки, а лежали лишь палочки, служащие китайцам при еде. Китайцы, как и японцы, пользуются за столом, вместо наших ножей и вилок, двумя палочками, около двадцати сантиметров длиною, похожими на вязальные спицы наших дам. Обыкновенно они бывают деревянные, перед нами же лежали палочки из слоновой кости с серебряными головками, богато украшенными чеканкой. Но к чему мне была вся эта роскошь, если я не умел с ними обращаться? Китайцы берут обе палочки одной рукой таким образом, что средний палец приходится между ними, и так ловко действуют ими, что могут брать рис по зернышку. Китайцы ели своими палочками уже тысячи лет тому назад, тогда как наши предки еще в семнадцатом столетии ели пальцами и не знали даже тарелок. Как тут не вспомнить знаменитое наставление императрицы Марии Терезии своим офицерам: не есть за придворным столом пальцами и не утирать носов рукавами мундира? И все-таки я на этот раз упрекал про себя китайцев за то, что они до сих пор не додумались до вилок. Ну как я стану теперь есть все эти вкусные вещи? Иль и мне, как Людовику XIII французскому, прибегнуть к пальцам? Ответ на эти вопросы дал мне сам хозяин. Он взял в руки свою маленькую фарфоровую чашечку с теплою рисовою водкой «самсу» (т. е. трижды вареная) и сказал, что устроил этот пир, согласно моему желанию, чтобы дать мне случай познакомиться с китайской кухней. К ней же относятся и палочки, и он надеется, что я еще не раз буду пользоваться ими в его доме. После этого он опорожнил свою чашечку и, обратясь с поклоном ко мне, опрокинул ее себе на ладонь. Таким же образом показали мне и остальные гости, что их чашечки пусты, и мне, разумеется, оставалось только последовать их примеру. Вкусом водка напоминала тепловатый, крепкий херес.

В мужском обществе

Рядом с самой крохотной тарелочкой лежала, к счастью, еще ложка из фарфора с серебром, формой похожая на небольшую поварешку. Вместо салфеток перед гостями лежали отпечатанные в несколько красок листочки бумаги, известные, благодаря японцам, и у нас в Европе, только поменьше, так как назначение их было несколько иное: они служили для обтиранья палочек, которые не менялись во время всего обеда. Грязные бумажки попросту бросались под стол. Кроме того перед каждым гостем стояла серебряная мисочка с пряностями и другая, из прекрасного голубого фарфора, с соей; редкий обед обходится у китайцев без этой приправы.

Я было опасался, что отличные окорока и утки, так заманчиво красовавшиеся на столе, и составят весь обед; опасался потому, что у меня не было ножа, чем резать их. Но скоро я был выведен из заблуждения: слуги стали приносить из кухни каждому гостю отдельные фарфоровые мисочки с мелко нарезанным мясом. Какого оно было сорта, я не мог догадаться из-за густого разноцветного соуса, в котором кусочки плавали. Напрасно старался я, к величайшей потехе дамочек, выловить с помощью моей пары палочек хоть один кусочек. Наконец хозяин сжалился надо мной, выловил своими палочками кусочек из своей мисочки и положил мне прямо в рот. Сделал он это не только из желания помочь мне, но и потому, что у китайцев это считается особым знаком внимания. Нельзя сказать, чтобы такой способ угощения был особенно аппетитным, но «с волками жить, по волчьи выть»! Мясо оказалось сладковатым, жирным и до того противным на вкус, что я с удовольствием выплюнул бы почетный кусок. Но не мог же я оскорбить радушного хозяина! Пришлось проглотить. И хоть бы водой запить! С тоской глядел я на груды чудесных апельсинов и других фруктов. Я был голоден как волк, и все-таки не мог принудить себя проглотить второй такой же кусок. Быть может, следующее блюдо будет получше? Но опять кусочки мяса, опять соус, да еще так обильно приправленный чесноком, что я удовольствовался первым ловко схваченным кусочком. Я и полагал отделаться от этого второго блюда тем, что буду безуспешно шарить в нем своими палочками. Да, если б не было у меня моей милой соседки! Она, хихикая, следила за моими попытками, затем сжалилась надо мной, хотя я вовсе не просил ее жалеть меня, взяла кусочек из своей миски и сунула мне в рот. И таким образом меня кормили во время всего обеда то справа, то слева; наполовину опорожненная чашечка с водкой при перемене блюд убиралась и заменялась полной. Теперь только я заметил, как это делалось. На отдельном столике стояли на жаровне два сосуда с водкой. Наполовину опорожненные чашечки убирались с нашего стола при каждой новой перемене блюд и остаток водки выливался из них в один из сосудов, вслед за чем чашечка наполнялась вновь из другого сосуда. Когда же последний был опорожнен, виночерпий принялся наливать из первого сосуда, в который сливались остатки, успевшие за это время снова разогреться.

Семья моего хозяина в Кантоне

Девять часов. Блюда продолжали сменяться одно за другим; было, кажется, уже двенадцать или четырнадцать перемен, а обеду все конца не предвиделось. История становилась довольно скучной. Мой сосед справа с вежливыми поклонами совал мне в рот все новые и новые куски, соседка слева весело хихикала и пила со мной. Другие гости выражали свою полную удовлетворенность лакомыми блюдами на таком языке, для понимания которого не нужно знание китайской грамматики. Эти громкие, откровенные природные звуки исходили у них точно из самой глубины души. Да иначе и быть не могло после принятия такого количества лука, чеснока, разных масел, жира, кореньев, соусов, мяса, рыбы и горячей водки. Моя красавица занимала меня разговором. Она задавала мне самые удивительные вопросы, которые ее сосед слева, мой переводчик, передавал мне на ломаном английском языке. Я старался больше отвечать кивками головы и разными жестами, чтобы не смущать моего переводчика английским разговором; стоило мне начать говорить с ним, все дамочки громко хохотали и во все горло кричали: «Уез, уез!» Кларк тем временем, прикрываясь носовым платком, незаметно опоражнивал рот от сунутых туда кусочков. Весь его обед очутился, должно быть, таким образом под столом.

Жара, odeur chinois[5], наполнявший комнату, запах горячей водки, кушаний сделали для нас, европейцев, пребывание в комнате положительно нестерпимым, и мы стали взаимно подбодрять друг друга знаками – выйти из-за стола на несколько минут. Хозяин, видно, понял эти знаки, потому что сам встал и с поклоном сказал мне несколько слов, после которых встали и все остальные гости. Наконец! У нас словно камень свалился с сердца, так мы вскочили, полагая, что отделались совсем. Но переводчик мой церемониально подошел ко мне и заявил, что хозяин пожелал доставить нам случай послушать этих молодых дам, лучших певиц в Кантоне, и выкурить трубочку-другую табаку, после чего можно будет продолжать обед. О, ужас! Итак, нам опять предстояло иметь дело со всем этим чесноком, луком, маслом и жиром! Мы перешли в соседнее помещение, где служанки дамочек подали нам кальяны, а длиннокосые слуги поставили перед каждым из нас по маленькой чайной чашечке без ручки; вдобавок, словно в подтверждение того, что в Китае все шиворот-навыворот, не чашечка стояла на блюдечке, а блюдечко прикрывало чашечку. Слуги приподняли блюдечки, бросили в чашечки по щепотке сереньких чайных листочков, обдали кипятком и опять прикрыли блюдечками. Гости брали чашечку в руки, слегка отодвинув блюдечко в сторону и, придерживая его пальцем, выпивали в образовавшуюся щелочку весь чай одним духом. Блюдечко удерживало чайные листочки в чашке. Ни сливок, ни сахару к чаю в Китае не полагается, да в них нет и надобности при превосходном качестве самого чая.

Домашний концерт

После того как певицы пропели под аккомпанемент гитары свои монотонные модуляции из мажорного тона в минорный, явился фокусник, который проделал перед нами ряд поистине изумительных фокусов. Мы очень были рады этой перемене, – нам стало уже невмочь треньканье гитары. Охотно простились бы мы после представления фокусника и с самим хозяином, чтобы спастись от продолжения обеда, но хозяин сообщил нам через переводчика, что как раз заказал для второй части обеда китайские деликатесы – ласточкины гнезда и плавники акулы. Пришлось опять последовать за длиннокосым обществом в столовую. Было десять часов, и до одиннадцати нас все обносили блюдами самых различных сортов; в числе их фигурировали и утиные языки, и свиные головы, и раки в чесноке с сахаром, и маленькие рыбки с маринованными сосновыми шишками, и поджаренные луковицы лилий, и рыбьи мозги с грибками и пр. Когда у моего переводчика не хватало запаса английских слов для объяснения всех этих блюд, он рисовал мне упомянутые предметы на бумажной салфеточке. Безвкусное блюдо, с виду похожее на суп à la tortue из телячьей головки, оказалось знаменитым супом из ласточкиных гнезд. Следующим блюдом явился поданный в маленьких блюдцах черноватый студень с застывшими в нем красноватыми яичными желтками; студень этот, однако, так сильно отзывался сернистым водородом, что я немедленно вынул изо рта подцепленный мной на палочки кусочек. Сосед мой удивленно поднял брови, а переводчик скорчил важную мину, говоря: «vely good; that vely old egg» (очень хорошо, очень старые яйца). Пишу «vely», а не «vеrу», так как китайцы не произносят «р», заменяя этот звук звуком «л». Очень старые яйца! Я узнал потом способ приготовления этих яиц из китайской поваренной книги. Пожалуй, рецепт этот может пригодиться нашим поварихам; вот он: из древесной золы, извести, соли, воды и разных ароматических трав изготовляется густая каша, в которую кладут свежие яйца и держат их в ней герметически закупоренными в течение сорока дней. Тогда яйца считаются уже годными для употребления в пищу, но вообще, чем дольше их держать так, тем лучше они становятся по китайским вкусам, все равно как наши вина. Яйцо, выдержанное в течение нескольких лет, считается наивысшим лакомством. Такими-то яйцами нас и угостили!

Впрочем, и все на свете ведь дело вкуса. Я спросил у переводчика, что такое сказал наш хозяин по поводу того, что я не оценил предложенного мне лакомства. Оказалось, что хозяин слыхал об употреблении европейцами в пищу сыра, изготовленного из коровьего, ослиного и овечьего молока; слыхал также, что европейцы дают сыру вылежаться, пока он покроется плесенью и протухнет еще хуже этих яиц; как же тогда объяснить, что мы брезгуем старыми яйцами? Что мне было отвечать ему на это?

После нескольких супов, приправленных благовонным маслом и лапшой, подано было блюдо, на вид из тонких мягких хрящей, оказавшихся довольно вкусными. Это и были знаменитые плавники акул; в пищу идет не мясо их, а лишь сваренные до мягкости хрящи. В промежутках между переменами блюд гости, все еще не успевшие, должно быть, заморить червячка, грызли сушеные семечки дыни, которые стояли перед каждым в маленьких блюдцах. Дынные семечки играли здесь роль жареного с солью миндаля, который грызется за обедами у нас. К счастью, на этот раз мы обошлись без блюда, составляющего вообще, по свидетельству путешественников по Китаю, принадлежность каждого парадного обеда, – без рыбы, зажаренной в касторовом масле. Четыре года спустя меня угостили в Цзи-хо, на южной границе Печжи-ли, на Хуанхэ, пирожными на касторовом масле.

И на этом обеде оправдалась поговорка «конец венчает дело». Обед закончился блюдом горячего вареного риса, который показался нам превкусным. Было уже 11 часов, и мы распростились, обменявшись с хозяином и прочими гостями сердечными «чжин-чжин» (хвала, хвала)! Вернувшись в отель, мы угостили себя еще бутылкой пива и куском рокфора, сыра, который так бракуют китайцы. Иные страны, иные вкусы!

Как я убедился впоследствии, побывав и в других городах, все парадные обеды, даже у высших сановников государства в Пекине, бывают похожи на только что описанный. Если же китаец обедает один со своей семьей или в обществе коротких друзей, обед его, разумеется, бывает гораздо проще. Даже в Восточной Азии едва ли найдется народ, который был бы в этом отношении умереннее и проще китайцев. Лишь зажиточные купцы и мандарины позволяют себе иногда роскошь задавать пиры, на которых подается зараз столько блюд, сколько обыкновенно хватает на целый месяц.

В ходу у китайцев и разные овощи, зелень, бамбуковые побеги и даже простые водоросли, которые во множестве вылавливаются из моря – главным образом между Японскими островами и корейским берегом – и ввозятся в Китай. Я часто встречал в китайских водах целые флотилии джонок, нагруженных такими водорослями. Еще большую роль в питании китайцев, особенно в северных провинциях, играют стручковые растения – бобы и горох, которые взращиваются и приготовляются на разные лады. Везде найдешь в Китае и все наши огородные продукты – от капусты и салата до сельдерея и шпината; в том числе, увы, и лук и чеснок! По величине и вкусу эти продукты, однако, нельзя сравнивать с европейскими. На севере Китая разводят также наш картофель, на юге же вместо него в ходу сладкий картофель. На рынках Кантона, Суатоу и Тяньцзиня найдешь еще бесчисленное множество разных идущих в пищу полевых злаков, водяных растений, кореньев, листочков, стебельков, иногда крайне странного вида и вкуса. Словом, можно с уверенностью утверждать, что китаец, коли пожелает, может ежедневно в течение целого года иметь за столом новое растительное блюдо.

Столь же разнообразен и список мясных блюд, не составляющих, однако, как уже сказано, главной пищи, но играющих лишь роль приправы, особенно у бедных классов. У нас больше всего в ходу бычачье мясо; в Китае, наоборот, оно употребляется в пищу очень редко, и откармливание рогатого скота на убой совсем там не применяется. Быки, как и буйволы, слишком полезные животные, чтобы их истреблять, да надо принять во внимание и законы буддийской религии. По крайней мере, в случаях наводнений и засухи часто совсем воспрещается убивать этих животных, чтобы умилостивить разгневанных богов. Редко едят китайцы и козлятину и баранину, хотя в Монголии и разводят великолепных курдючных овец. Чаще встретишь на рынках лошадиное мясо, а на севере верблюжье; любимейшим же мясом во всем Китае и Тибете, вплоть до самой Маньчжурии, является свинина. На многих южнокитайских наречиях под словом «мясо» и разумеется вообще одна свинина. «Свинья» по-китайски обозначается тем же словом, что «господин», а именно «чжу», но в этом не надо видеть никакого намека. Даже беднейшие семьи держат, по меньшей мере, одну свинью. На Жемчужной реке я видел джонки и плоты со свиньями, свободно бегавшими по палубе и подбиравшими всякие объедки и отбросы, а на рынках в больших городах сотни коричневых, лоснящихся, готовых лопнуть от жиру живых свиней, и сотни аппетитных окороков, вывешенных в мясных лавках или нанизанных на длинные бамбуковые шесты, которые носят разносчики. Но забавнее всего было видеть разносчиков с клетками, в которых сидели котята или жирные мопсики. Покупатели подходили, вытаскивали такую собачонку или котенка и начинали вертеть и щупать визжащих животных точь-в-точь, как у нас кухарки ощупывают гусей или кур, желая убедиться, достаточно ли они откормлены. Мопсиков этих откармливают на убой особым образом, как страсбургских гусей; только вместо маиса здесь играет главную роль рис.

Я посетил в Кантоне харчевню, где кормили кошачьим и собачьим мясом, но встретил там посетителей лишь из самых бедных классов. Над дверями висели рядом с тушками названных животных целые связки сушеных и копченых жирных крыс, которые также потребляются в пищу лишь беднейшими из бедных, а вовсе не считаются, как полагают в Европе, любимейшим кушаньем китайцев. Когда я заговаривал об этом с мандаринами или зажиточными торговыми людьми, одна мысль об употреблении в пищу крыс и мышей вызывала в них такое же отвращение, как и в нас, европейцах. С заливным из собачьей головки или супом из собачьих хвостов они, однако, видимо примирялись. И почему же нет? Нежные, откормленные рисом собачки должны быть, по меньшей мере, так же вкусны, как питающиеся всякой гадостью свиньи.

Птица потребляется китайцами во множестве, особенно гуси и утки. На пути из Гонконга в Кантон и дальше вверх по течению реки, я встретил много лодок, хозяева и обитатели которых занимались исключительно разведением и откармливанием гусей. Эти «guten Gaben Gottes» (добрые дары Божьи) выводятся в Китае почти исключительно искусственно, в особых заведениях, встречающихся во множестве по берегам многих рукавов Жемчужной реки. После приблизительно четырехнедельного пребывания яиц в равномерно согреваемых корзинах, молоденькие гусята вылупляются, и «гусиные лодки» медленно плывут с ними но реке, выпуская их на кормежку в наиболее подходящих местах илистого берега. При наступлении темноты гуси сами аккуратно возвращаются к лодкам. В Северном Китае, например в Тяньцзине и Пекине, разводят преимущественно уток, которые по величине и весу почти не уступают гусям; китайцы приготовляют из них в высшей степени вкусное жаркое. Всякая дичь – дикие утки, куропатки, перепела, бекасы, фазаны, овсянки – тоже водится на хорошо возделанных равнинах Китая в изобилии; китайцы ловят ее силками или бьют из старинных ружей дробью.

Китайцы, как и мы, едят лягушачьи ножки. В низменностях около больших рек лягушки кишат кишмя. Ловят их особым образом. На прогулке по направлению к Вампоа я встретил китайца, шлепавшего по прибрежному илу между кустами осоки и забрасывавшего удочки не в воду, а в траву. Подойдя поближе, я заметил, что на конце лесы болтался крохотный лягушонок, крепко привязанный тонким шнурочком. Едва приманка эта была замечена жирной старой квакушкой, как последняя одним прыжком очутилась возле нее и проглотила лягушонка. В то же мгновение «рыбак» подсек, схватил лягушку в руки и потихоньку вытащил у нее из глотки проглоченную добычу, а самое лягушку положил в корзинку. Затем он снова забросил удочку с приманкой. Таким путем он в течение четверти часа наловил на моих глазах с десяток жирных квакушек, лишившихся за свою жадность не только завтрака, но и свободы и жизни.

Пожалуй, нигде в свете реки не изобилуют так рыбой, как в Китае, и, пожалуй, нигде так же усердно не охотятся за рыбой и всякими амфибиями. Реки, за исключением узких проходов-каналов, оставленных для судов, сплошь покрыты сетями и неводами; всякая стоячая вода, даже затопляющая рисовые поля, служит рыбным садком, а в южнокитайских городах я даже на улицах видал бассейны или чаны, служившие садками для лососей и карпов, иногда до того крупных и жирных, что они едва могли ворочаться в этих тесных резервуарах. В других чанах лежали водяные змеи и угри всевозможных величин и цветов; китайцы охотно едят водяных змей, главным образом в супах.

В Амое разносчики продают коричневых змей в несколько метров длины, подвешенных головами к бамбуковым тросточкам. Рыба составляет общее достояние, и так как рыболовство – самый легкий и доступный способ заработать себе кусок хлеба, то все реки и озера обыкновенно переполнены рыбаками, которые всячески охотятся на водяных жителей. Они ловко бьют их острогами, удят, ловят сетями, выгребают из тины решетом, заманивают в западни или ловят корморанами. Последний способ ловли, пожалуй, наиболее интересный для европейцев, и я в Китае и в Японии по целым часам наблюдал, как эти умные птицы, по команде хозяина, ныряли в воду и через несколько минут снова возвращались в лодку. Зоб их бывал битком набит рыбой, которую они одну за другой и выбрасывали обратно; хозяин вознаграждал их за улов куском рыбы. Чтобы кормораны не могли проглотить пойманную рыбу и оставить рыбака с носом, шея пеликанообразных некрасивых птиц туго перетянута веревкой, позволяющей им проглатывать лишь самую мелкую рыбешку. Выдрессированные смолоду птицы эти вообще несут свою службу с примерным усердием. Но самый своеобразный способ рыбной ловли можно наблюдать в Ханькоу, на верховье Янцзы-цзяна. Матросы китайских пароходов обеспечивают себе во время стоянки в гавани вкусный рыбный стол таким путем: спускают в воду на веревках большие железные котлы, служащие для варки риса, смазав предварительно их внутренние стенки жиром; через час котлы вытаскивают наполненными до половины мелкой рыбешкой вроде нашей салаки. Жир притягивает рыбок, и мало-помалу их скапливаются внутри и около котлов целые стаи. При быстром вытаскиванье котла рыба, находящаяся внутри, не успевает выскользнуть из-за находящейся сверху массы рыбы и остается в добычу матросам.

Я видел, как индейские племена Аризоны лакомились лепешками из жареной саранчи. Блюдо это любят и китайцы, но все-таки предпочитают жареных шелковичных червей, которых истребляют великое множество. Английский писатель Уильямс утверждает в своем превосходном сочинении о Китае, что китайцы едят и дождевых червяков; но китайцы, у которых я осведомлялся насчет этого, решительно протестовали, хотя и признавали лакомством шелковичных червей. Первое же место среди лакомых блюд китайцев занимают упоминавшиеся уже ласточкины гнезда, затем плавники акул и трепанги; но ласточкины гнезда настолько дороги, что ими лакомятся только очень богатые люди. Одна тарелка супу из ласточкиных гнезд обходится в шесть марок.

Известно, что гнезда эти добываются на Зондских островах, особенно на Яве, но, пожалуй, неизвестно, что в один Кантон их ежегодно ввозится свыше восьми миллионов штук. Внутри страны килограмм ласточкиных гнезд стоит от пятидесяти до ста марок. Ценятся эти гнезда так высоко не столько потому, что китайцы считают их такими уж вкусными, сколько потому, что блюду этому приписываются особые возбудительные свойства. За те же свойства ценятся и противные на вид кожеподобные трепанги и плавники акул.

Ласточкины гнезда бывают величиною с дамскую руку и состоят, главным образом, из слюны ласточек, волокон морской травы и перышек, которые надо тщательно удалять. В китайской поваренной книге я нашел и способ приготовление гнезд:

«Тщательно удалите все перышки. Варите гнезда в супе или в воде до тех пор, пока они размягчатся и приобретут цвет нефрита (беловато-прозрачный). Положите их на подстилку из голубиных яиц, покройте ломтиками ветчины и сварите еще раз. Кто любит их сладкими, пусть прибавит толченого леденцового сахару. Готовьте их тщательно и без масла. Проваривайте хорошенько, ибо если их есть не проваренными, можно получить понос».

Плавники акул тоже потребляются китайцами в огромном количестве, и в южной корейской гавани Фуцане я видел целую японскую колонию, жители которой были заняты исключительно ловлей акул. Судорожно дергавшиеся тела акул представляли не особенно привлекательное зрелище; но маленькие юркие японцы шмыгали себе между ними и отрубали у еще живых животных плавники и хвосты. Вот способ приготовление плавников, тоже извлеченный из китайской поваренной книги:

«Положите их в горшок, прибавьте древесной золы и кипятите несколько раз. Затем тщательно очистите кожу. Если она трудно отделяется, проварите еще раз и тогда очистите. Проварите еще раз, снимите все мясо и оставьте лишь плавательные перья. Проварите их еще раз и положите мокнуть в ключевую воду, которую нужно менять несколько раз, чтобы отбить от них известковый вкус. Затем положите плавательные перья в суп и прокипятите несколько раз до мягкости. Приправьте суп раковыми шейками и ветчиной и кушайте».

Рецепт этот так ясно изложен, что любая кухарка может изготовить по нему суп из плавников акулы. Лучшим поставщиком плавников акул считается Чен-Мин и K^o в Кантоне.

Напитки китайцев куда проще кушаний, из которых упомянуты здесь наиболее употребительные и замечательные. Воды китайцы пьют мало; ее заменяет чай, который они пьют без сахара и без сливок, так как одинаково пренебрегают всеми молочными продуктами. Лишь в Маньчжурии приготовляют плохого качества масло и сыр; пьют иногда маньчжуры и молоко.

Спиртные напитки не в чести у китайцев; ни разу я не видал в Китае пьяного. Хотя в Китае и произрастают некоторые вкусные сорта винограда, вина из них не выделывают. Зато китайцы изготовляют «саки» – род рисовой водки, без которой не обходится ни одно пиршество. В последнее же время в дома мандаринов, даже проживающих внутри страны, нашел себе доступ еще другой, прежде не известный китайцам, напиток, который пришелся им очень по вкусу и зовется у них сянбинь, т. е. благовонный напиток гостей. У нас в Европе он известен под именем шампанского.

Пораженный странным, неожиданным зрелищем, я смешался с толпой и стал приглядываться к отдельным группам. Нигде и никогда не приходилось мне, в пределах такого небольшого пространства и в течение каких-нибудь нескольких минут, слышать столько различных языков. Пока я закурил и докурил сигаретку, я успел наслушаться и английских, и немецких, и французских, и итальянских, и испанских, и датских, и португальских фраз.

Преобладали, впрочем, языки английский и немецкий, хороший гамбургский немецкий. Случалось также, что говорившие переходили с одного языка на другой и на третий, одинаково свободно говоря на всех. Куда же я попал? Неужели этот сад, где я теперь находился и где с восхищеньем вновь ощутил узы, связывающие меня с родиной, неужели этот сад в Китае? Да где же китайцы-то?.. Они шмыгали в тени кустов и дерев, за домиками, туша догоравшие свечки в фонарях, заменяя их новыми, таская стулья, нося за дамами пальто и легкие шелковые манто. И неужели все это было в Китае, в Срединном царстве, запертом для европейцев, управляемом Сыном Неба и наглухо застегнутыми, недоверчивыми, подозрительными мандаринами?

В кафе и на эстрадах царило веселье. Аршинные афиши были заполнены всякой чепухой, и дамы, увешанные драгоценностями, шурша шелковыми платьями, спешили от одной эстрады к другой, чтобы насладиться и концертом, и драмой, и балетом, и штуками фокусника – все в исполнении любителей-джентльменов. Когда же все эти развлечения под открытым небом были исчерпаны, посетители устремились в большую, украшенную колоннами, залитую огнями танцевальную залу. Превосходный оркестр заиграл веселые мотивы, а элегантные парочки закружились по паркету. Неужели это в Китае?

На другое утро мне представилось в окно моей комнаты в отеле поразительное зрелище: мощная река, в половину английской мили шириною, покрытая десятками огромных океанских пароходов, военных кораблей, грузовых судов и лодок. На мачтах весело развевались флаги всех цветов – английские, австрийские, бельгийские, французские, датские, испанские, кое-где голубые флаги английских морских резервов, японские – красный мяч на белом поле, китайские – голубой дракон на желтом поле, больше же всего черно-бело-красных немецких торговых флагов. Самые крупные и гордые корабли, стоявшие на якоре на этой широкой мутной реке, тоже были немецкие; между ними находился и колосс «Пруссия» северогерманского Ллойда, на котором я прибыл. По левому берегу реки, вдоль моего отеля, тянулся прекрасный бульвар с чудесными куртинами и тенистыми купами деревьев. По другую сторону бульвара шли огромные каменные дворцы с балконами и арками, решетками и монументальными сводчатыми воротами. На крышах дворцов развевались флаги всех наций, приветствуя приходящие корабли. Всюду, куда только хватало глаз, замечалась такая кипучая торговая жизнь, такое движение, какие только можно наблюдать в торговых портах нашего собственного старого материка. И вся эта жизнь, это движение носили отпечаток чисто европейской культуры. Неужели же это Китай?

Европейский город у входа в Янцзы-цзян, величайшую реку Азии и главную водную артерию Срединного царства, является одним из замечательнейших созданий нашего века. Охваченный, как кольцом, монгольской культурой, удаленный на тысячи миль к востоку от Европы, на столько же к западу от Америки, этот отдаленнейший окраинный пост европейской всемирной торговли и промышленности является не искусственно питаемой и лелеемой колонией, но крепким замком, который бесстрашные купцы последних поколений отвоевали у монгольского колосса, на диво увеличили и укрепили. Шанхай называют «Парижем Ост-Азии», и он действительно таков.

В сравнении с Шанхаем все остальные оевропеившиеся города Восточной Азии: Сингапур, Гонконг, Батавия, Манила, Иокогама, Кобе, Нагасаки – отступают на задний план. Многие из них красивее, обширнее, приятное, но ни один не ведет такой огромной сухопутной и морской торговли, не отличается таким развитым, свободолюбивым, энергичным и добродушно веселым населением.

Европейский квартал и гавань в Шанхае

Здесь не придется, конечно, любоваться какими-нибудь архитектурными или другими подобными чудесами на наш лад, – нельзя забывать, что Шанхай в Китае. Но все-таки люди, переселившиеся из разных стран и частей света на жительство в эту болотистую, нездоровую низменность, при устье Янцзы, сумели устроиться на своей новой родине, в этом европейско-китайском Вавилоне, поразительно хорошо, приятно и целесообразно.

Поразительно – здесь как раз подходящее выражение. Я представлял себе торговую столицу Китая оживленным, шумным деловым городом с огромными товарными складами, набережными и конторами пароходных обществ, с китайцами-кули и китайской грязью – словом, чем-то вроде Гонконга. Но на первой же прогулке по шанхайской набережной я почувствовал себя словно в европейском курорте, в какой-то северной Ницце, – таким изящным, роскошным, аристократическим и, главное, европейским городом казался Шанхай со стороны реки. Тянущаяся вдоль берега на два километра приблизительно, обсаженная высокими, тенистыми деревьями набережная является превосходно содержимым проспектом, с дорогами для экипажей по обе стороны. Пространство между крайнею к реке дорогой и самой рекой занято широкими дерновыми лужайками, купами дерев и упомянутым раньше городским бульваром; другая же дорога пролегает мимо обращенных к реке фасадами торговых дворцов. Не будь на их воротах дощечек с надписями: «Butterfield & Swire», «Yardine Matthison & С°», «Siemssen & С°», «Melchers & С°», «Sasson & С°», «Немецко-азиатский банк», «Гонконгский и Шанхайский банк» и пр. скорее можно было бы принять эти дворцы за роскошные особняки частных лиц, так они красивы и приветливы, такие перед ними уютные садики. И нигде ни малейших признаков, неприятно отмечающих обыкновенно центры оптовой торговли! Я часто прогуливался по набережной в течение моего двухнедельного пребывания в Шанхае, иногда по нескольку раз в день, и ни разу не видал на этой удивительной улице ни единого тюка, ни одной ломовой телеги, ни одного крючника. А между тем ежегодный торговый оборот Шанхая выражается в сотнях тысяч тонн разных товаров, привозимых и увозимых каждую неделю на бесчисленных судах. Куда, куда только ни направляются эти суда! И в Индию, и в Японию, и на Филиппинские и на Зондские острова, и в Европу, и в Америку, и в Северный Китай, и в Корею, и в Восточную Сибирь, и по течению Янцзы-цзяна, и чуть не до самого Тибета. И все идет в Шанхае так чинно, гладко. В крупных деловых конторах царят самый изысканный тон, светские и изящные манеры, совершенно не похожие на то, к чему мы привыкли у себя дома. Имея дело со здешними деловыми людьми, выносишь впечатление, как будто все это очень богатые, отлично обставленные джентльмены, занимающиеся делами так лишь, в виде спорта. Биржи в Шанхае нет, хотя Шанхай и является не только торговым, но и денежным центром в Китае, и здесь имеется несколько банков; все биржевые сделки заключаются за чашкой послеобеденного чая в Шанхайском клубе. Раньше десяти часов утра открываются лишь немногие конторы, а в полдень к большинству из них уже подкатывают шикарные экипажи, чтобы отвезти принципалов в клуб или домой обедать; после обеда в конторах занимаются еще часика два, и – деловой день закончен.

Я было надеялся увидать хоть в боковых улицах какие-нибудь признаки происходящей здесь мелочной и оптовой торговли, но и тут их почти незаметно. Эти боковые улицы, тянущиеся на сотню метров, являются как бы продолжением набережной. Дальше же начинается китайский квартал, но не такой грязный и отталкивающий, как китайский квартал в Гонконге. Улицы и в китайском квартале сохраняют свою ширину и удивительную чистоту. За китайским кварталом опять тянутся красивые, опрятные, тенистые проспекты с изящными современными виллами в тени густых садов. Лишь в собственном китайском городе, обнесенном стеной, а также во французской концессии можно увидеть узкие, грязные улицы, составляющие характерную особенность китайских городов. Кому желательно видеть китайский Шанхай, тот должен отправиться туда, так как европейский квартал ничуть не похож на него. Самих китайцев увидишь в европейской части города лишь в качестве кучеров, дженерикшей или служащих при торговых домах. Японские дженерикши получили право гражданства и в Шанхае; я думаю, что их там до тысячи. Иногда же на набережной неожиданно очутится и еще более странный экипаж, попавший сюда из китайского города, а именно – тачка с одним большим колесом и сидениями по обеим его сторонам. Удовольствие прокатиться в такой тачке обходится в несколько мелких монеток. Дюжие кули быстро катят своего седока, словно груду камней, на место назначения. Иногда случается, что на тачку усядутся двое – особенно женщины, – и надо только удивляться силе возниц-кули. Понадобится ли слуге-китайцу доставить куда-нибудь какую-нибудь поклажу, крестьянину свезти на рынок свинью, матери отвезти больного ребенка в госпиталь, сейчас на сцену является тачка; поклажу, свинью или ребенка привязывают к одному сиденью, на другое садится сам пассажир, и тачка катится стремглав. Европейцы никогда не пользуются этими тачками, да и столь любимые в Японии колясочки дженерикшей тоже, по-видимому, не в особом фаворе у высших слоев здешнего европейского общества. Европейские дамы почти вовсе не пользуются ими, зато китаянки очень охотно. Однажды мне случилось увидеть двух китайских дам, едущих в таких колясочках; всмотревшись в них, я, однако, с удивлением различил кавказский тип: белое овальное лицо, обрамленное пышными, белокурыми волосами, и голубые глаза. Белокурые китаянки! Но чудо это скоро объяснилось: протестантские миссионерки-шведки предпочитают одеваться здесь по-китайски. Впоследствии я видел таких же окитаившихся с виду европеек и в других торговых городах. Миссионеры также почти все, без исключения, носят китайское платье.

Увеселительный «чайный дом» в Шанхае

Весь служащий люд в банках, конторах, и прислуга в домах, в садах, в кухне, в детской – исключительно китайцы. Не думаю, чтобы во всем Шанхае нашлось и с полдюжины белых слуг. Европейцы здесь все джентльмены да леди, а китайцы – слуги и подчиненные, которые своей преданностью, добросовестностью, усердием, трудолюбием и скромностью действительно облегчают жизнь европейцев. Домашним хозяйством белые вовсе не занимаются; все в доме, от покупки провизии до уборки комнат и чистки сапогов, исполняется китайцами; экономы, горничные, кухарки, лакеи, кучеры – все китайцы. У европейцев вследствие этого пропасть свободного времени, которое они и убивают самым приятным образом. Даже в больших европейских городах навряд ли найдется большее число клубов, кружков, обществ и увеселительных зрелищ всякого рода; всю зиму и весну здешнее общество вращается в каком-то беспрерывном вихре удовольствий. Шанхай, пожалуй, даже чересчур богат удовольствиями, и лучше бы молодым джентльменам откладывать известные суммы из получаемых ими, отнюдь не чрезмерных по нынешним временам, доходов, вместо того, чтобы тратить их на великолепные экипажи, лошадей, клубы и охоты.

Во главе европейского общества стоят члены консульств и чиновники европейских государств, так как, само собой разумеется, шанхайские европейцы не подсудны китайским законам, а подлежат особому смешанному европейскому суду. Английское, германское и французское консульства занимают настоящие дворцы, и главы консульств представительствуют здесь от имени своих стран с большим тактом и умом. Английский и французский генеральные консулы стоят вместе с тем во главе городской администрации Шанхая. Англия и Франция получили несколько десятков лет тому назад концессии на том участке земли, на котором выстроился европейский Шанхай. Соединенные Штаты также получили концессию, но американцы давно уже примкнули к англичанам и не имеют своих отдельных представителей в Шанхае, как англичане и французы. Географической границей между английской и французской концессиями служит небольшой канал, национально-общественного же разграничения между ними давно нет. Многие французские колонисты, утомленные диктаторской придирчивостью своих консулов, перешли в английскую концессию, мелкие английские купцы во французскую, и все европейцы вообще составляют в Шанхае одну дружную семью; о расовой ненависти и национальной вражде нет и помину. Существуют, правда, отдельные клубы – французский, английский, немецкий, но разные музыкальные вечера, торжественные собрания и празднества объединяют все шанхайское общество без различия национальностей. Вскоре по моем прибытии в Шанхай, на великолепном ипподроме рядом с Бабблинг-Вей-роад, состоялись большие скачки, на которых присутствовал весь Шанхай. Несколько дней спустя, Sociètè dramatique française устроило в прелестном маленьком театре восхитительный любительский спектакль, на который были приглашены и англичане, и немцы. Последние же, в отплату за английский праздник Св. Георга и французский спектакль, устроили через несколько дней вечер в честь одной приезжей знаменитой артистки, и большие залы немецкого клуба «Конкордия» собрали столь же многочисленное блестящее интернациональное общество; шампанское лилось рекой. То же самое наблюдается на охотах, концертах, состязаниях в лаун-теннис и лодочных гонках.

И хорошо, что европейцы живут здесь так дружно, – Шанхай лишен всякой национальной государственной организации, и неизвестно даже, кому, в сущности, принадлежит. Таможня здесь китайская, в городском управлении заседают англичане и французы, а почта у каждой нации своя, со своими чиновниками и почтовыми марками. Есть почта французская, английская, немецкая, японская, китайская, а для местных нужд существует еще особая шанхайская. Китайцы держат в Шанхае собственное войско, и вблизи города находится большой, превосходный китайский арсенал. Полиция в европейской части по большой части также китайская, но подчинена городскому управлению, а с китайской администрацией не имеет никакого дела. Кроме трехсот полицейских китайцев, городское управление содержит еще полсотни европейцев и полсотни индусов. Эта смешанная полиция поддерживает в Шанхае образцовый порядок, в случае же серьезных беспорядков или мятежа, как, например, случилось четверть века тому назад, жители Шанхая выставляют собственное войско. Состоит оно из трех европейских добровольческих отрядов, а именно: одного эскадрона кавалерии, одной полевой батареи и трех рот пехоты; все эти отряды составляются из шанхайских граждан. Разные телеграфные компании поддерживают связь Шанхая с внешним миром, и коммерческие люди ежедневно читают за завтраком в превосходно редактируемых английских газетах телеграммы из Лондона, Парижа, Берлина, Нью-Йорка и проч. В Шанхае выходят четыре английские ежедневные газеты, из которых лучшая «North-China Daily News» («Северо-китайские ежедневные известия»), затем несколько еженедельных журналов; между ними заслуживает похвалы немецкий «Osyasiatische Lloyd».

Говорите после этого, что Шанхай не европейский город! Европейский в истинном смысле слова. Китайцы в количестве четверти миллиона душ живут сами по себе и, если не считать слуг-китайцев, совсем не смешиваются с европейцами. И не диво ли, что европейцы столь различных рас, национальностей, общественного положения и призвания могли создать такой большой, прекрасный город и жить в нем так согласно? Меня, верно, спросят, сколько же собственно в Шанхае жителей европейцев? Ответ на этот вопрос, пожалуй, покажется удивительнее всего. В Шанхае жителей-европейцев не больше и не меньше, чем обитателей в больших солдатских казармах в каком-нибудь из наших европейских столичных городов – шесть тысяч. Сильнее всего представлена английская нация, а к ней приближается не только по численности, но и по влиятельности, зажиточности, торговым оборотам и общественному положению, немецкая.

В общественном отношении Шанхай развивается не по дням, а по часам. Город, и китайский и европейский, видимо, увеличивается. В десятилетие с 1870 г. по 1880 г. число европейцев убыло, в следующее пятилетие увеличилось наполовину, с тех пор увеличилось еще вдвое, и теперь составляет, как сказано, шесть тысяч душ. Из них свыше 2000 англичан, 450 немцев, 380 американцев и только 300 французов, затем 800 так называемых португальцев – большею частью мулатов из Макао. В гавани перебывает за год до 6000 кораблей вместимостью в восемь миллионов тонн, а ежегодный торговый оборот Шанхая достигает тысячи миллионов марок.

Промышленность в Шанхае также быстро развивается со времени Симоносекского договора, главным образом, потому, что у китайцев вырвано согласие на свободный ввоз машин в открытые торговые порты. В одном 1896 г. в Шанхае возникли двадцать четыре новые фабрики для сученья органсины, или шелковой основы, причем участниками предприятий являются и многие капиталисты-катайцы. Открытие постоянного водного сообщения по верхнему Янцзы-цзяну, связывающему Шанхай с внутренними провинциями, обеспечивает Шанхаю блестящее развитие, которое может быть прервано лишь на время войной или мятежами.

В Пекине, внутри заповедного дворцового города, находится посвященная ей кумирня, в которой богине раз в год приносится особая жертва первой супругой императора и ее придворными дамами. Устраивается пышная процессия, императрица и придворные дамы собственноручно срезывают – она золотыми, а дамы серебряными ножницами – листочки с тутовых деревьев, растущих в саду кумирни, входят в кумирню и кормят этими листочками шелковичных червей, содержащихся в святилище. Затем жрецы подносят императрице и придворным дамам шелковичные коконы, которые они и стараются размотать. Нежные пальчики их навряд ли в состоянии успешно довести до конца эту трудную, требующую большого навыка работу, но, по крайней мере, они подают населению добрый пример, которому повсюду и следуют. Коконный праздник принадлежит к числу главнейших годовых китайских праздников, и справляется, как в Пекине, так и в провинциях, самым торжественным образом.

В такой чести добрая Юань-фи и ее фавориты – шелковичные черви находятся, однако, всего в течение трех веков. В 1260 году, в правление династии Юань, в Китае впервые появился хлопок, родиной которого была Индия, и употребление этого более дешевого материала быстро вытеснило дорогой шелк. Производство шелка совсем упало, и в начале XVII столетия в Китае шелк выделывался лишь как раз в количестве, нужном для одежд мандаринов и для жертвоприношений; снова вошел он в честь лишь благодаря европейцам; европейские дамы, как известно, очень любят одеваться в дорогие шелковые ткани, и так как спрос на такие ткани не мог быть удовлетворен европейскими шелковыми мануфактурами, пришлось обратиться за шелком в Китай.

Производство шелка стало развиваться все больше и больше. Европейское серебро, лившееся в Китай в обмен на шелковые изделия, подняло благосостояние китайцев, и они сами снова стали наряжаться в шелк. Итак, вместо императрицы Юань-фи китайцам следовало бы скорее почитать европейских модниц, поставив их изображение в храмах; уж, наверно, прелестные европейские дамы могли бы померяться красотой с допотопной императрицей, да и права их на благодарность длиннокосых, несомненно, бесспорнее. Теперь производством шелка снова заняты все провинции Собственного Китая, преимущественно Саньдун, и даже далекая Маньчжурия. Побывав в Корее, я убедился, что производство шелка процветает и там. Наилучший китайский шелк производит провинция Чжэцзян, и главный город ее, Ханчжоу, подобно Лиону, является центром китайской шелковой промышленности.

Не подумайте, однако, чтобы в Китае существовали обширные тутовые плантации, огромные червеводни и крупные прядильные и ткацкие фабрики с машинами. Китайская промышленность идет иными путями, и поныне, как во времена супруги императора Хуан-Ди, шелководство сосредоточено в руках сельского населения. Разделение труда, упрощение работы посредством машин и тому подобных нововведений и улучшений мало доступны китайским крестьянам. Как у каждого нашего крестьянина найдешь огород с картофелем, капустой, репой и проч., так у каждого китайского крестьянина в провинции Чжэцзян найдешь, кроме рисового поля, маленькую чайную и шелковичную плантацию с червями, которых он разводит не только ради добычи шелка, но и для употребления в пищу. Когда коконы размотаны, личинки съедаются как лакомство.

Деревенские жители

Без тутовых деревьев при червеводстве не обойдешься, и китайцы сажают их на всяком свободном клочке земли, где нельзя посеять ни риса, ни насадить чайных кустов. Но существуют и крупные плантации, где тутовые деревца сажают (в декабре месяце) правильными рядами, в расстоянии приблизительно двух метров одно от другого. Деревьям не дают расти выше 50 сантиметров, и, благодаря постоянному подрезыванью, они становятся похожими на наши ивы с толстоголовыми стволами, от которых идут новые побеги. Тутовые деревья достигают 50–60‐летнего возраста и достигали бы 20–25 метров высоты, если бы дать им волю расти.

Для разведения шелковичных червей пользуются, конечно, лишь самыми крупными и совершенными коконами. Бабочка-шелковница начинает класть яички с образцовой точностью в первый же день своего появления на свет. Сажают ее для этой цели на лист простой толстой бумаги, – в северных же, более холодных провинциях на лоскуток материи – и на нем скоро появляется до пяти сот крохотных яичек. Листы с яичками осторожно погружают в чистую воду и затем вывешивают на бамбуковых палочках для просушки. Так они остаются все лето и осень вплоть до декабря, когда их кладут на пол в безукоризненно чистом, залитом солнцем помещении. В феврале листы с яичками еще несколько раз поливают теплой водой. Делается это для того, чтобы достигнуть по возможности одновременного вылупления личинок. В некоторых местностях китаянки носят листы с яичками на теле или кладут между постельными подстилками, чтобы держать их в равномерно теплой температуре.

Когда приближается время вылупления червячков, листы раскладывают на чистых бамбуковых циновках, а циновки кладут на полки, идущие по стенам помещения червеводни. Самые полки тоже из бамбука, так как бамбук не имеет запаха, а шелковичные черви, по мнению китайцев, не выносят никаких запахов. Ах, если б сами длиннокосые сыны Поднебесной империи отличались таким свойством! Куда приятнее было бы тогда путешествовать по Китаю!

Только что вылупившиеся червячки поразительно прожорливы; длина их едва достигает четверти сантиметра, толщиной они с человеческий волос, а пожирают тутовые листья так, что любо-дорого смотреть! Первоначально они бывают черного цвета, но, постепенно светлея, становятся к концу своего тридцатидвухдневного срока пребывания гусеницами грязновато-белого цвета и вырастают в длину человеческого мизинца. Вся задача их жизни, по-видимому, в том, чтобы съесть возможно больше, и китайцы утверждают, что вес тутовых листьев, пожираемых червячками в течение одного дня, превышает в двадцать раз собственный вес червяков. Каждые пять дней червячки делают паузы в еде, обмирают и меняют кожу. На тридцать второй день в червеводне подвешиваются к потолку слабо связанные пучки соломы, и на каждый пучок сажают от шестидесяти до семидесяти червячков. Соломинки служат червячкам точкой опоры для прикрепления кокона. Этот саркофаг из тончайших шелковых нитей прядется ими в течение пяти дней, и если дать червячкам мирно пролежать в коконах девять дней, то на десятый из них вылетают на свет Божий бабочки.

Но, конечно, это не входит в расчеты шелководов. Едва коконы готовы, их снимают с соломинок, раскладывают на циновках и подвергают, сжигая древесный уголь, такой жаре, что личинки умирают в коконах. Затем последние кладут в горячую воду, чтобы распарить шелковые нити, после чего можно уже приступить к размотке. Самая размотка производится самым первобытным способом. Только в Шанхае, Макао, Кантоне и Чжи-фу применяются европейские машины для размотки и сучения шелковых нитей. Если бы машины эти были так же распространены в Китае, как в Европе и идущей по ее следам Японии, то спрос на китайский шелк еще увеличился бы, так как он обладал бы тогда большею ценностью, но с китайцами ничего не поделаешь. Они чуждаются всех подобных нововведений европейских варваров и остаются верны приемам своих отцов и дедов. Я посещал многие крестьянские дома, обитатели которых не только выращивали на своей земле тутовые деревья и разводили шелковичных червей, но, с помощью жен, и разматывали коконы, и пряли, и ткали шелк на первобытных станках, переходящих по наследству от поколения к поколению, пожалуй, в течение столетий.

Материи ручной выделки выходят крепче, прочнее европейских машинных, но последние красивее, приятнее для глаза и потому успешно конкурируют с первыми даже в самом Китае. Во всем же огромном отечестве шелка до сих пор нет ни единой китайской шелковой фабрики на европейский образец. Даже императорская шелковая фабрика в Нанкине, которую я посетил во время плаванья по Янцзы-цзяну, обходится без машин и без пара; тяжелые, великолепные, затканные узорами шелковые материи для членов императорского дома, возбуждающие такое восхищение иностранных послов в Пекине, изготовляются на тех же неуклюжих китайских станках, как и в начале христианской эры.

В Китае существует, однако, город, который в самом деле дает право говорить о грандиозной шелковой промышленности; в этом городе из года в год ткут шелковые материи сотни тысяч людей, да столько же кормятся этим в его окрестностях; это город Ханчжоу. Отстоит он от большого торгового порта Нинбо всего на два дня пути, и самый путь к нему нетруден, тем не менее иностранцы заглядывают в него редко. И напрасно! Ханчжоу, главный город провинции Чжэцзян, один из значительнейших и интереснейших городов Срединного царства. У китайцев он с незапамятных времен пользуется большой славой, да и в Европе некоторое время был знаменит благодаря преувеличенному описанию всемирного путешественника Марко Поло. «Город имеет сто миль в окружности, – пишет он, – и в нем сто шестьдесят тысяч домов, три тысячи бань, двенадцать тысяч каменных мостов; каждый из них охраняется десятью солдатами и такой высоты, что под ним пройдет целый флот; каждый из двенадцати ремесленных цехов владеет двенадцатью тысячами домов». Нигде не видал Марко Поло ничего такого, как этот «благороднейший из городов, грандиознейший и прекраснейший в свете». И позднейшие путешественники, между ними арабский Агасфер, Ибн-Батута, выражали столь же преувеличенное восхищение городом. Китайцы же говорят: «Чтобы счастливым быть, надо в Сучжоу родиться и в Ханчжоу жить». Другая подобная же поговорка гласит: «Небо над нами, Сучжоу и Ханчжоу на земле».

Действительно, Ханчжоу уже в начале христианской эры был большим городом, а с 1127 по 1278 г. и столицей китайского государства, вмещая два миллиона жителей. Теперь он далеко не соответствует ни своему прошлому, ни восторженным описаниям прежних путешественников, но во всяком случае это один из достойнейших обозрения городов в Китае. Посещающий его путешественник не должен, конечно, претендовать ни на пароходное сообщение, ни на отели, ни на какие другие европейские удобства, которые можно найти на протяжении тысячи километров по течению Янцзы-цзяна в сердце Китая. Самую поездку придется ему предпринять в китайской лодке, если он не хочет трястись по жалкой дороге на костлявой спине мула и ночевать по пути на китайских постоялых дворах, что тоже не принадлежит к числу приятностей жизни. Ханчжоу расположен на северном берегу широкой реки Цзянь-тан, близ ее впадения в бухту Ханчжоу. Перевоз через реку совершается на джонках, которые к услугам каждого желающего – от мандарина первого класса до последнего нищего – бесплатно. Эти джонки особенность Ханчжоу и пример китайской благотворительности. При огромном движении между Ханчжоу, насчитывающим еще четверть миллиона жителей, и его большим торговым портом Нинбо даже ничтожная перевозная плата давала бы огромный доход содержателю перевоза, будь то частное лицо или само правительство, но богатейшие купцы Ханчжоу и Нинбо пожертвовали капитал, на проценты с которого содержится до тридцати джонок, бесплатно перевозящих каждого желающего.

Пагода в Ханьчжоу

Еще с реки, известной внезапными сильными подъемами воды, Ханчжоу имеет гораздо более внушительный вид, нежели многие другие китайские города с более значительным населением. Мощные стены и валы с высокими воротами, усаженные пушками, окружают город; из-за стен выглядывают многочисленные пагоды и кумирни, красивее, величественнее которых не найдется в Китае. Они являются единственными памятниками того цветущего периода, со времени которого прошло несколько столетий. Тогда эти здания находились в самом центре города, ныне же некоторые из них возвышаются среди рисовых полей и тутовых плантаций, далеко за пределами нынешней городской стены. Прежняя, охватывавшая громадную площадь, городская стена и тысячи домов и дворцов сделались добычей времени. Китайцы строят не из камня, как греки, римляне и египтяне, а из глины, и лишь для сооружения пагод и почетных ворот употребляют плитняк. Если бы не это, какие великолепные древние города можно было бы найти в Китае! Какие Афины и Римы могли бы сохраниться в Срединном царстве! Больше всего пострадал Ханчжоу от страшного восстания тайпинов в середине нашего столетия; печальные следы этой пагубнейшей из всех междоусобиц в Китае не стерлись до сих пор, даже в центре города.

При постройке домов китайцы выводят из камней или кирпичей только фундамент, приблизительно в метр высоты над землей, стены же возводятся глинобитные или земляные, на которых укрепляются деревянные стропила крыши. Такие стены, конечно, не могут долго противостоять ливням и другим атмосферным влияниям. Городские стены возводятся таким же способом. Как ни грозны они бывают на вид, на самом-то деле все-таки сбиты из глины и лишь облицованы плитняком, да и то без следа цемента. Многочисленные древние кумирни, пагоды, императорские дворцы и башни, виднеющиеся ныне на пространстве нескольких километров в окрестностях Ханчжоу, говорят, однако, что Ханчжоу некогда, может быть, и заслуживал преувеличенных похвал Марко Поло и Ибн-Батуты. На островах большого озера Си-ху, лежащего к западу от города, высятся среди пышной растительности подобные же полуразвалины зданий, по которым еще можно судить о воздушной, изящной архитектуре тогдашнего времени. На берегу Цзяньтана стоит мощная «пагода шести гармоний», древность которой восходит к двенадцатому веку, а на северном берегу Сиху – стройная пагода Бао-шоу, построенная около тысячи лет назад. Самой же грандиозной постройкой является, пожалуй, возведенная целиком из обожженного кирпича Люйфынь-да, т. е. «пагода гремящих скал», достигающая высоты семидесяти метров и относящаяся к десятому веку.

Благодаря своей шелковой промышленности, Ханчжоу теперь на пути к новому расцвету; в последние десятилетия город снова стал разрастаться, и между городскими воротами и рекой уже возникло новое, густо населенное предместье. В немногих городах Китая замечается такое оживленное движение, какое господствует в прямых, сравнительно широких, улицах Ханчжоу; магазины и лавки здесь красивее, богаче, чем в других китайских городах, люди одеты лучше, и весь город носит отпечаток особого благосостояния. И то сказать, в Ханчжоу проживает много богатых мандаринов, купцов, ученых и промышленников. Целые кварталы заселены ткачами и прядильщиками шелка, которые работают без перерыва изо дня в день, с единственным роздыхом в десяток дней перед наступлением нового года. Здесь, как и в Кантоне, кустари-работники выделывают шелк «понже», головные платки и шелковые материи превосходного качества, но в Кантоне много работают для вывоза в Европу, вырабатываемый же в Ханчжоу шелк идет, главным образом, на внутренний рынок; весь экспорт из провинции Чжэцзян составляет только 400 пикулей (25 000 кг) в год, на сумму четверти миллиона таэлей.

Наибольшее количество шелка вывозится из Ханькоу, расположенного в сердце Китая на реке Янцзы-цзяне, а именно на сумму приблизительно 24 миллиона марок ежегодно. Почти столько же экспортирует Кантон, потом идут по порядку Чжифу и Ичан. В 1891 г. экспорт китайского шелка в Европу достигал 200 000 пикулей, в 1893 г. его было вывезено на сумму 37 миллионов таэлей, или 140 миллионов марок приблизительно.

В северных провинциях, как и в Маньчжурии, шелковичных червей выкармливают также дубовой листвой. Держат там червей прямо на дубах, где они питаются сами и остаются без особого ухода до тех пор, пока не завьются в коконы. Весенние коконы не собирают, и бабочки свободно выходят на свет Божий; осенние же коконы составляют жатву шелководов. В северных провинциях, как и в бассейне Янцзы-цзянь, неизвестны еще болезни шелковичных червей, которые производят такие опустошение на шелковичных плантациях Франции и Италии, но в провинции Чжэцзяне они уже появлялись. Без сомнения, Китай доставляет наилучшее шелковое сырье, а если бы китайцы согласились, наконец, применить к делу испытанные европейские приемы, им легко было бы вытеснить с рынка японских конкурентов и еще удвоить свои и без того огромные доходы по шелководству.

Город Ичан на реке Янцзы-цзянь

«В беседе женщина не должна быть ни смелой, ни болтливой, но строго держаться того, что предписывает благопристойность. Дает ли она своему супругу совет или упрекает его, учит ли уму разуму детей, она постоянно должна сообразовываться с приличиями и высказывать свое мнение смиренно… Жена должна всегда вести себя строго, серьезно, здравомысляще – в мере, соответственной различным обстоятельствам, как-то, услуживая родителям, встречая и приветствуя супруга, вставая и садясь на место. Находясь в интересном положении, в трауре, в бегах во время войны, она так же безусловно должна блюсти правила приличия. Важнейшие занятия женщины – шелководство и тканье шелковых материй, приготовление и раздача пищи в семье, изготовление предметов для жертвоприношения, и, наконец, чтение и занятие науками».

Эта выдержка из Лиу-чжоу говорит в немногих словах очень многое, и, что главное, его предписаниям строго следует огромная масса китайских женщин. Едва ли можно найти жен нравственнее, целомудреннее, добродетельнее китаянок – и в поведении, и в одежде. В противоположность японке китаянка всегда, при всех обстоятельствах, показывается вполне одетой, закутанной с ног до головы. Даже у низших слоев населения, кантонских лодочниц и работниц на чайных плантациях Ханькоу, много-много увидишь обнаженными ступни ног и руки до локтя.

Как одевается китаянка? Для европейских дам это исследование, верно, представит особый интерес как раз теперь, когда жрецы дамских мод готовы истощить всю свою изобретательность в погоне за новым, небывалым в этой области. Но откуда его взять? Свое все старо, перепробовано сотни раз; о туалетах негритянок и краснокожих индейских женщин не стоит говорить, одеяния индусок и японок не соответствуют европейским вкусам, итак, разве поискать в Китае? Не думаю, однако, чтобы нашим дамам особенно пришлись по вкусу наряды китаянок, как и им не пришлись по вкусу наши наряды. Если население Китая действительно достигает 400 миллионов, то дочерей Евиных там, верно, не меньше половины, следовательно, на 40 миллионов больше, чем во всей Европе. Но из этих двухсот миллионов женщин не нашлось пока ни одной, которая переняла бы моды европейских женщин; мало того, я не видал в Китае ни одной китаянки, которая надела бы хоть шляпу, башмаки, чулки, перчатки европейского образца. Подобной упорной приверженности к старинным костюмам, подобной стойкости я еще не замечал ни в одном народе. В своих путешествиях я видал и негритянок, и малаек, и сиамок, и японок, и бирманок, и даже арабок в европейских костюмах. Еще многочисленнее были женщины, перенявшие хоть некоторые предметы европейского одеяния, например, чулки, башмаки, шляпки. Нельзя, впрочем, сказать, чтобы европейский костюм шел им; напротив, окидывая мысленно взором всю эту пеструю галерею женских типов, я не вижу ни одного, который бы выигрывал от такого заимствованного из Европы костюма. С другой стороны, можно утверждать, что европейские женщины могут, без всякого ущерба для себя, перенять костюм любой расы и применить его так, что он только ярче выставит все их прелести. Лишь один костюм оказался бы для них камнем преткновения – именно китайский, самый некрасивый из всех виденных мной национальных женских костюмов. Творцы европейских дамских мод едва ли когда извлекут что-либо из него. Нельзя не пожалеть об этом, как и о том, что китаянки так упорно держатся своего старинного образца. Так одевались их прапрабабушки, так, по всей вероятности, будут одеваться и их праправнучки. Зато китаянки имеют возможность изнашивать свои платья, а не откладывать их в сторону, поносив какой-нибудь год, по случаю изменения моды; кроме того, они имеют возможность тратить свой ум, свои средства и время на что-нибудь получше жалкой моды.

Типы китаянок

Во всем великом Срединном царстве наблюдается полное однообразие женской одежды, выступающее так резко, как нигде. От Маньчжурии до Тонкина, от Тибета до Желтого моря – везде господствует почти один и тот же покрой женской одежды и для высших, и для низших классов. Пожалуй, проще всего одеваются сотни тысяч женщин, живущих на Жемчужной реке близ Кантона. Их крайняя бедность не дозволяет им носить никакой другой одежды, кроме синей доходящей до колен рубахи, застегивающейся сбоку, и синих доходящих до щиколоток панталон. Они не знают никаких головных уборов и ходят босыми. Также мало известно им и употребление нижнего белья. Единственное кокетство, которое позволяют себе китайские женщины, – необычайно тщательная прическа, украшенная живыми цветами; китаянки не заплетают волос в косы, но гладко зачесывают назад со лба и укладывают на голове в виде руло, или бантов, которые прикалываются большими шпильками-булавками. Из украшений китаянки носят серьги из зеленовато-молочного нефрита, а кто позажиточнее и такие же браслеты. Более бедные носят серьги и браслеты из зеленовато-молочного стекла.

Кроме рубах и панталон, женщины и девушки низших городских сословий не знают никакой одежды. Сельские работницы южных провинций тоже носят этот костюм бессменно, днем и ночью. Но голову они прикрывают от палящих лучей солнца широкополыми соломенными шляпами, и в таком виде их издали почти не отличить от мужчин, особенно если последние обмотают ради удобства свои косы вокруг головы. В Китае, этой стране, где все шиворот-навыворот, и косы носят мужчины, а не женщины.

На ногах женщин, встречающихся на улицах Кантона, Суатоу, Фучжоу, видишь сандалии или башмаки; кроме того, ноги бывают забинтованы белыми узкими полосками бумажной материи, которые иногда прихватывают и края панталон. По большим, вернее, естественной величины ногам этих женщин сразу узнаешь в них простых работниц, переходящих с места на место в поисках труда, ради куска хлеба. Следующую ступень занимают жены ремесленников и мелочных торговцев, которых узнаешь по их более богатой одежде и обуви; последняя никогда не изготовляется у китайцев из кожи, но всегда из материи, с толстыми войлочными подошвами, без каблуков. Общеупотребительный цвет обуви черный; если увидишь на китайце синюю обувь, это значит, что он в легком трауре; белый же цвет обуви и платья означает глубокий траур. Лишь исподнее платье бывает белого цвета и служит признаком принадлежности к среднему сословию. Женщин среднего класса еще издали узнаешь по их шаткой, ковыляющей походке; кажется, что они на низеньких ходулях, но, подойдя поближе, видишь, в чем дело; ноги их напоминают копыта пони, обмотаны белыми полосками бумажной материи и сунуты в крохотные башмачки, богато украшенные пестрой вышивкой.

Многие путешественники, мимоходом заглянувшие в Кантон или Шанхай, сообщают, что безобразное уродование ног в Китае понемногу выводится. Им, однако, приходилось видеть на улицах этих городов лишь женщин низших классов, которые действительно не уродуют ног; женщины же средних и высших классов по-прежнему поголовно держатся этого варварского обычая. А в северных провинциях я не видал нигде, даже в деревнях, на полевых работах, ни одной женщины или девушки старше двенадцати лет, у которой бы ноги не были изуродованы. И чем выше общественное положение женщины, тем раньше и туже начинают ей бинтовать ноги, чтобы они были как можно меньше. Мне случалось видеть в Китае как новые, так и поношенные дамские башмаки, длиною от 9 до 12 сантиметров. Увидав подобные башмаки в первый раз, в башмачном магазине в Кантоне, я принял их за детские башмаки, да еще предназначенные для двух-трехлетних детей, но потом я видел точно такие же башмаки на взрослых женщинах. Если бы мне рассказали что-либо подобное еще в Европе, я бы просто не поверил. Эти крохотные ножки в красивых, пестрых шелковых башмачках кажутся чрезвычайно изящными и хорошенькими, когда обладательницы их сидят или стоят. Но видя, как они ходят, понимаешь, каких мучений стоит им такая красота; увидав же ножку китаянки обнаженною, придешь в настоящий ужас. Дежурный врач (европеец) в одной китайской больнице в Гонконге показал мне раз ноги одной больной. Четыре меньших пальца были подогнуты внутрь и притянуты к подошве так, что ногти их казались вросшими в мясо подошвы; пятка в свою очередь была так притянута к пальцам, что расстояние между мясистой ее частью и кончиком большого пальца равнялось не больше, как двенадцати сантиметрам; сильно выпяченный подъем ноги был совершенно лишен мясистого покрова и только обтянут сморщенной красноватой кожей.

Дамский башмачок из Шаньдуна

Итак, вот в чем заключается главная красота китаянки, наиболее ценимая мужчинами. Вот прелесть, которою непременно должна обладать китайская девушка, если желает найти себе мужа. И ничто из виденного и слышанного мною в Китае не говорило о том, чтобы этот ужасный обычай хоть сколько-нибудь выводился; и в деревнях, и в городах «цзинь-лянь», т. е. «золотые лилии», как называются у китайцев изуродованные женские ноги, по-прежнему считаются главной красотой женщины, и лишь в Ханчжоу я узнал, что многие из тамошних мужчин перестали упоминать «золотые лилии» в свадебных контрактах и, следовательно, требовать от своих невест крохотных изуродованных ножек. Я много раз заговаривал с китайцами об ужасных мучениях женщин, следующих этому варварскому обычаю, но они только посмеивались, говоря, что «таков обычай». Один же просвещенный шанхайский купец, вместо всяких возражений, задал мне встречный вопрос: «А ваши женщины будто не коверкают своих ног, не стягивают себе талии, как наши женщины ноги?»

Маньчжурские женщины поставлены в этом отношении куда лучше. Они не уродуют своих от природы маленьких, красивой формы ножек, обутых обыкновенно в изящные туфельки, и это нисколько не мешает им находить себе мужа. Царствующая династия в Китае маньчжурского происхождения, и поэтому императрица китайская обладает естественными ногами, и вообще обычай уродования ног совершенно неизвестен при дворе.

У китайцев обычай этот – дело моды, истинное происхождение которой никем еще не объяснено. К каким же последствиям приводит эта мода, можно видеть из следующего. В Нанкине я видел однажды, как одна дама была вынута из паланкина и отнесена во внутренние покои служанкой таким же способом, как носят своих детей феллашки, т. е. на спине. В Цзиньцзяне я также много раз видал, как служанки таким же способом переносили своих разряженных госпож через улицу, в гости к близким соседям. Дамы обхватывали служанок обеими руками за шею, а служанки подхватывали своих госпож сзади под ляжки. «Золотые лилии» высовывались из-под платья и беспомощно болтались по обе стороны спины служанки.

Многие китаянки, впрочем, несмотря ни на что, отлично работают ножками. Мне случилось разговориться на эту тему с одним миссионером, давно живущим в Китае и близко знающим быт китайцев, так он рассказал мне, что знавал многих китаянок, которые могли без боли проходить на своих изуродованных ногах значительные расстояния. Одна из таких женщин каждое воскресенье ходила в церковь за несколько километров от своего дома и возвращалась обратно тоже пешком. Да немало женщинам-хозяйкам приходится ходить и дома: жилище богатого китайца представляет целый городок со множеством покоев, беседок, дворов и садов. Наконец, можно вывести заключение, что уродование ног вовсе не так уж мешает женщинам двигаться, и из того, что мне в моих странствованиях по Китаю часто приходилось видеть женщин с такими ногами на полевых работах. Мало того, совершая восхождение на священную гору Тайшань высотою в 6000 футов, я был свидетелем такого же подвига со стороны множества женщин с изуродованными ногами – и молодых, и старых.

Ножки китаянок

Чем выше общественное положение китаянки, тем сложнее и богаче ее наряд, хотя покроем и цветом он и схож с одеждой простых женщин. Главное украшение его – пестрая отделка и великолепные вышивки. Рукава у знатных дам делаются шире и длиннее настолько, что при опущенных руках закрывают всю кисть. Высокий стоячий воротник с богатой вышивкой поддерживает складки одеяния. На груди такие же вышивки, изображающие медведей, драконов, журавлей, павлинов и тому подобных животных и птиц, соответствующих сану мандаринов – супругов дам. Поверх синих шаровар знатные китаянки носят еще длинные синие юбки, доходящие до подъема ног. Свободная вышитая верхняя рубашка-кофта падает поверх юбки, доходя до колен. Боковые полотнища юбок бывают заложены шестью продольными двойными складками, а на переднем и заднем нашиты четырехугольники из тяжелых шелковых материй, украшенные такими тонкими искусными вышивками, которые привели бы в восторг наших дам. Эти вышивки, прическа и ножки и составляют всю гордость китайских дам. Украшения из камней или благородных металлов, за исключением упоминавшихся уже серег и браслет, у китаянок не особенно ценятся. Шляп не знают даже самые знатные дамы; не носят они также ни платков, ни кружевных шарфов, но ходят всегда с непокрытыми головами. Лишь на торжественных, придворных приемах жены мандаринов обязаны являться в шапочках с теми же знаками отличия, какие носят на шапках их мужья.

Изуродованная нога китаянки

Многим дамам нравится отращивать на третьем и четвертом пальце, а иногда и на мизинце левой руки ногти длиною в несколько сантиметров. В домашней обстановке эти ногти оберегаются золотыми или серебряными футлярчиками-наперстками. Для меня так и осталось загадкой, как могут китайские дамы умываться и на что употребляют свой досуг? Заниматься рукоделием с такими когтями невозможно, а по части романов в Китае плохо.

Наиболее ценные украшения дамы носят в волосах. Вообще мне лично больше всего нравилась в китаянках именно прическа; самые лица их бывают покрыты густым слоем белил, поверх которого наведен такой же слой румян, захватывающих обе щеки до самых бровей. Мажутся китайские дамы вполне откровенно, без всяких стеснений, отнюдь не подделываясь под природу, и, конечно, ни один мужчина не может похвалиться, чтобы ему когда-нибудь удалось заставить китайскую даму покраснеть. Брови китаянки иногда выщипывают или бреют, но затем наводят себе жженой пробкой настоящие полумесяцы. Что же удивительного, если мне при таких обстоятельствах больше всего нравились прически! Китаянки, впрочем, прибегают иногда и к накладным волосам, но по этой части, говорят, не безгрешны и дамы более близких нам стран. Только китаянкам легче подобрать шиньон под цвет своих волос: они у них у всех черны, как вороново крыло. Блондинка или рыжеволосая китаянка показалась бы, пожалуй, еще большим чудом, чем сиамские близнецы. Молодые девушки носят волосы распущенными, замужние сооружают затейливые прически, причем стараются придать своим густым волосам еще больший блеск, смачивая их смолистой жидкостью; головных щеток восточные народы не знают, так что китаянкам приходится обходиться одними гребенками.

Скелет ноги китаянки

Случайно мне довелось однажды наблюдать в бинокль за причесываньем одной дамы, – нескромность вполне простительная, если принять во внимание, что подвигли меня на нее интересы этнографии и желание сообщить европейским дамам нечто новое и полезное. Рябая красавица сидела на полу на корточках: гладко зачесав все волосы назад, она разделила их на три пряди и из одной, поддерживая ее сзади пальцем, свернула руло на темени, а из двух остальных большие оттопыривающиеся руло по бокам головы и пришпилила их длинными шпильками-булавками. Затем она еще украсила прическу драгоценностями и живыми цветами, причем наиболее красивые цветы были воткнуты в крохотные бутоньерки, которые красавица искусно скрыла в волосах. Во внутренних провинциях Китая волосы зачесываются с затылка и высоко закалываются на темени.

Если бы наши дамы на опыте узнали положение своих сестер, принадлежащих к другим расам, они, наверное, были бы благодарнее за то положение, которое представили им – конечно, по праву – мы. Положение женщины по отношению к мужчине приравнивается китайцами к положению земли относительно солнца, причем под солнцем разумеется сильный пол. В древнем Срединном царстве оба пола далеко не равноправны. Китаец не преклоняется перед женской красотой и женскими добродетелями, как мы, не считает женских желаний и капризов законом, и рыцарская учтивость, которая оказывается нашим дамам, – по их мнению, все в недостаточной мере – совершенно не известна у китайцев. В Китае мужчина – царь и владыка, женщина – его служанка; общественная жизнь вся для мужчины, женщины сидят дома; мужчина вполне свободен в своих поступках, женщина подчинена ему во всем. Женщина вообще не появляется на арене общественной жизни и считается низшим существом. Рождение сына – радостное событие для всей семьи, рожденье дочери проходит как бы незамеченным. Если спросить у китайца, есть ли у него дети, он ответит так, как будто дело шло об одних сыновьях, и бесспорный факт, что тысячи новорожденных девочек в Китае безжалостно предаются смерти. Бедность и чрезмерная плодовитость являются главными причинами этого варварского обычая.

Замужняя китаянка в парадном одеянии

Детоубийство редко, однако совершается самими родителями; обреченных на смерть малюток обыкновенно сдают на руки повивальным бабкам, относят в полицейские участки или просто оставляют на перекрестке. Если дитя найдут прежде, чем оно успеет погибнуть от голода и холода, его доставляют в один из детских питомников, которые существуют во множестве в каждом городе. Детоубийство осуждено многими указами правительства, и за него даже установлено наказание; да случаи его не так уж и часты, как это полагают, и лишь в Саньдуне и Хэнане оно, по-видимому, начинает принимать все большие размеры. Незаконнорожденных детей постоянно бросают. Избавляются иногда и от мальчиков, если они страдают какими-нибудь физическими недостатками, или если суеверные родители заподозрят, что ребенок одержим злыми духами. Так, в Цзинине на Императорском канале мне рассказывали, что недавно в тамошний воспитательный дом доставили мальчика, у которого вся грудь была исклевана воронами. Нашел малютку один старый китаец-христианин в поле за городскими воротами. В Цзинине и Цзячжоу-фу особенно часты случаи выкидывания новорожденных дочерей в голодные годы. Обыкновенно эти несчастные малютки лишаются жизни еще в родительском доме, а затем их выбрасывают в поле на съедение собакам и воронам. Китайская поговорка гласит: «Дочка – полсына». Если в семействе родится подряд несколько дочерей, то часто, даже в лучших семействах, приносят в жертву одну дочь, надеясь, что ее душа переселится в тело мальчика.

В большинстве крупных городов существуют особые «детские башни», т. е. сложенные из кирпичей гробницы, куда бросаются трупы новорожденных детей, чтобы не тратиться на их погребение. Предположение, будто бы башни эти служат также местом свалки живых детей, ошибочно.

Во многих семьях жизнь девушек и замужних женщин сводится – конечно, по европейским понятиям – к медленной смерти; женщины прикованы к дому; жена не смеет выйти за порог без разрешения мужа, а если решится на это, муж вправе продать ее в наложницы другому. Мне говорили о многих женах, по годам не выходивших из дому. Конечно, надо иметь в виду, что дома богатых китайцев устроены совсем не по-нашему. В Китае живут большими семьями, вернее, целыми родами, в состав которых входит много женатых и замужних членов с чадами и домочадцами, и такая семья занимает целый городок из строений, садов, беседок, прудов и кумирен, обнесенный высокой стеной. Вот за пределами этой-то стены женщинам почти и не приходится бывать. У женщин свои особые покои и сады, и их еще в самом раннем детстве стараются по возможности держать отдельно от родных братьев, двоюродных и прочих родственников мужского пола. Даже у бедных людей мальчикам и девочкам не позволяют сидеть на одной циновке или есть вместе. Согласно старинным обычаям, даже одеяния женские не должны висеть на одном гвозде с мужскими. Женщины не должны купаться в тех местах, где обыкновенно купаются мужчины, и жене не подобает кушать вместе с мужем; сперва он утолит свой голод, потом она. В низших слоях народа все эти правила, конечно, не могут соблюдаться особенно строго, но в высших им следуют неукоснительно.

Когда девушке исполнится 12–15 лет, родители просватывают ее; иногда это делается и раньше, на шестом, седьмом году ее жизни. О самостоятельном выборе супруга со стороны девушки не может быть и речи. Лишь в редких случаях девушка лучших сословий имеет возможность видеть посторонних мужчин хоть мельком, но если бы даже молодые люди и успели почувствовать друг к другу склонность, без согласия родителей им не обойтись. На этот счет существует китайская поговорка: «Хочешь посвататься, обратись к родителям». Родители являются неограниченными властелинами своих детей; мнение последних никогда и не спрашивают, и самое сватовство может исходить только со стороны жениха, но никогда со стороны невесты. Родители будущего жениха начинают с помощью свах подыскивать своему сыну невесту, когда мальчику еще только 7–8 лет. Без свах вообще дело никогда не обходится. Китайская поговорка гласит: «Как дождю не пролиться с неба без облаков, так браку не состояться без свах».

Обе семьи наводят предварительно обстоятельные справки одна о другой, и если полученные сведения вполне удовлетворяют требованием обеих сторон, то родители жениха и родители невесты договариваются относительно суммы выкупа за невесту, – брак в Китае, в сущности, сводится к покупке жены мужем. В случае неточных или заведомо неверных сведений, данных родителями жениха или невесты, виновный отец приговаривается судом к ста ударам бамбуковыми прутьями, а подарки, полученные невестой при сговоре, возвращаются, и сватовство считается расстроенным. Воспрещено также при сватовстве прибегать к насилию или принуждению; если окажется, что кто-либо взял девушку замуж за своего сына или родственника против воли ее родителей или опекунов, то его осуждают к повешению. Согласие дочерей на замужество никогда не спрашивается, хотя и у китаянок есть сердце. Их долг – слепо повиноваться родителям и навек связать свою судьбу с тем, кого выбрали ей в супруги родители, хоть бы сердце ее и разорвалось от этого. Оттого в Китае так и нередки любовные трагедии. Если молодая девушка желает избегнуть брака с ненавистным человеком, ей остается лишь самоубийство.

В случае, если полученные сведения оказались вполне удовлетворительными и брачный договор подписан, жених посылает своей совершенно неизвестной ему невесте подарки; важнейшим из них считается весьма полезная, хоть и не особенно почитаемая домашняя птица – гусь. В Китае, как и в Корее, гусь считается символом супружеской верности. Раз девушка приняла гуся, она считается просватанной, хотя бы по ее возрасту ей и предстояло еще целые годы ждать счастья, весьма, впрочем, сомнительного, сделаться супругой своего нареченного. Что бы ни рассказывали путешественники, случаи вступления в брак мужчиною ранее двадцатилетнего, а девушкой ранее пятнадцатилетнего возраста все-таки очень редки.

Можно представить себе, что должна испытывать только что расцветшая китайская девушка, получая китайское обручальное кольцо – гуся. Она не имеет ни малейшего представление ни о наружности, ни о характере того человека, с которым готова связать ее судьба. Она не может ничего узнать о нем ни от родителей, ни от братьев, ни от знакомых; держат ее со дня просватанья еще строже прежнего. Она не смеет видеться ни с кем чужим, и при появлении гостей должна немедленно удаляться из комнаты. Все существо китайской девушки, все ее чувства и желания подвергаются такой же беспощадной ломке и гнету, как ее ножки – «золотые лилии», и было бы непостижимо, каким образом китайские девушки могут быть еще веселыми, шутить и резвиться, если бы мы не знали, что они даже не подозревают о иных счастливых условиях жизни своих белых сестер в Европе и в Америке. Их кругозор ограничен стенами их дома, мышление сковано старинными нравами и обычаями; все чтение их, если они выучились грамоте, составляют скучные китайские классики, театральные пьески да рассказы. Книг по географии, истории существует на китайском языке весьма мало.

В день свадьбы за невестой является ближайший друг жениха и доставляет ее в красном паланкине в ее новое жилище. Но самое положение ее не меняется от перемены жилища; дома она была покорной служанкой своих родителей и старших братьев; выйдя замуж, становится покорной служанкой свекра, свекрови и своего мужа. Всякая связь с родительским домом считается порванной, родители мужа становятся теперь ее родителями, и, даже в случае смерти мужа, она остается в его семье, не смея вернуться к своим родителям. То же самое если смерть унесет жениха до брака. Незавидная доля! Очутившись среди чужих, которые не всегда встречают ее радушно, молодая женщина должна беспрекословно исполнять все приказание своей новой матери, госпожи дома; у мужа своего она едва ли может рассчитывать найти какую поддержку, так как первый долг китайца – повиновение родителям. За непокорность или строптивость муж может побить жену; помощи ей ждать неоткуда. Только рабской угодливостью и покорностью может она снискать расположение своих новых родных. С рождением сына положение ее упрочивается, и она может рассчитывать на уважение и любовь.

В течение первого месяца после родов женщина является жертвой целого ряда своеобразных обычаев. Мать, отец, даже собственный муж избегают того покоя, где лежит роженица. Никто не смеет входить туда, кроме ее служанок; висящий над входной дверью жилища пучок барвинка предостерегает всех посетителей. В этот дом не только не следует входить, но нельзя даже оставить хозяевам своей визитной карточки. Все живущие в одном доме с роженицей, и даже чужие, которым приходится бывать в нем, считаются нечистыми и не смеют в течение первого месяца посещать кумирни. Душа умершей роженицы попадает, по китайским понятиям, в чистилище, и нужны особые предписанные религиозными законами очистительные жертвы, чтобы высвободить ее оттуда.

Если у молодой женщины родится дочка, положение ее становится еще хуже; она не только падает во мнении своих родителей и родственников, но и супруг ее, если только позволяют средства, торопится обзавестись новой женой или, скорее, наложницей. По китайским законам законной супругой признается лишь одна жена и притом первая, но мужу разрешается брать себе столько наложниц, сколько он может прокормить. Такое многоженство и наблюдается, главным образом, среди богатых купцов и мандаринов, среди беднейших же классов очень редко. Однако я знаю и подобные примеры. Моя кантонская лодочница, энергичная, работящая, бережливая женщина, сама рассказывала мне, что ее муж обзавелся наложницей, и жаловалась только на то, что он вымогает у нее для прокормления наложницы заработанные ею тяжелым трудом деньги. И сколько раз она ни перевозила меня в лодке, она всякий раз сводила разговор на своего лодыря-мужа и его вторую жену, которую пришлось ей взять в дом, и в каждом ее слове сквозила ревность. Да и разве китаянки не женщины? У моего кантонского переводчика было три жены, у чжэнцзянского две. Случайно мы встретили двух последних на улице; это были некрасивые, бедно одетые существа; одна работала на шелковичной плантации, другая торговала на лодочной пристани съестными припасами. Я узнал потом от одного таможенного чиновника, что почтенный мой Линь-дун-фын и взял себе вторую жену для того, чтобы увеличить ее заработком свои доходы.

Как бы покорна и терпелива ни была китайская женщина, появление в доме соперницы не может не доставлять ей жестоких мучений, и нередки случаи, когда она прибегает к разным маленьким уловкам, чтобы свести своего мужа с своей сестрой или другой своей близкой родственницей, – родная наложница в доме лучше чужой! Несколько наложниц кажутся ей также менее опасными, нежели одна. Ради сохранения домашнего мира, муж обыкновенно заводит для второй жены отдельное хозяйство. Недаром китайская поговорка гласит: «Один ключ не звенит, а два вместе – бренчат». Китайцы охотно обзаводятся второй женою и тогда, если имеют сыновей от первой, особенно же люди торговые, моряки и лодочники, часто бывающие в разъездах и путешествиях, а также зажиточные чиновники, отправляющиеся на купанья. Первую жену нельзя брать с собой, – она ведет весь дом и хозяйство, вот и заводят себе «дорожных жен».

Почетные ворота в Цзиньчжоу-фу

Выражение: вторая жена, третья жена и т. д. поэтому не точны; законная жена лишь одна первая, и при жизни ее китаец не имеет права вступать в брак с другой, не может также и отнять у первой ее места хозяйки в доме. Все остальные жены лишь наложницы и подчинены законной супруге. Подобные союзы не освящаются также теми церемониями, какими сопровождаются законные браки; дело сводится к простой покупке женщины у ее родителей. Зато в этом случае мужчина может, по крайней мере, следовать влечению сердца и ввести в свой дом, кого хочет.

Как сказано, наложницы подчинены первой жене. Она одна считается хозяйкой дома, и это, пожалуй, единственное удовлетворение, которое остается ей в ее уничиженной доле. Девушки из знатных семейств поэтому не отдаются родителями в наложницы; последние набираются обыкновенно из беднейших сословий, а иногда и из домашних рабынь и служанок. Дети наложниц считаются детьми законной жены, которая признается матерью всех детей своего мужа и вместе с ним распоряжается всей их судьбой. Настоящие матери теряют в данном случае всякие права на своих детей.

В трудах, воспитании детей и занятиях семейством проходят годы, и чем старше становится женщина-хозяйка, тем больше ей почета. Если муж ее был старшим сыном в семье и родители его умерли, она достигает наивысшего положения женщины-госпожи, окруженной целым штатом почтительных, преданных жен младших братьев, детей и внуков, принадлежащих к семье и живущих вместе. Лишись женщина мужа еще при жизни его родителей, и хотя бы даже в молодых летах, выйти замуж вторично считается для нее неприличным. Вообще случаи вторичного замужества вдов мандаринов никогда не наблюдаются, а вдов из других лучших сословий лишь очень редко. Но китайская пословица гласит: «Если небо вздумает пролить дождь или твоя мать выйти замуж во второй раз – ничего не поделаешь». Ради поддержания старинных обычаев и избавления уважаемых фамилий от срама видеть переселение вдовы из их дома в чужую семью, верным вдовам воздают особую честь. Мне часто приходилось видеть и в городах, и в деревнях китайских отдельно возвышающиеся каменные арки, вроде ворот, покрытые письменами. Я сначала полагал, что это триумфальные ворота, воздвигнутые в память какого-нибудь военного событие или в честь храброго генерала. Но такими храбрыми генералами оказываются обыкновенно стойкие вдовушки или особенно почтительные, благородные дочери. Мне, с моими европейскими взглядами, невдомек было, что за особенная стойкость такая отклонить, после первого – обыкновенно, печального – брачного опыта, домогание новых женихов? Но в Китае на это смотрят иначе, и о такой мужественной стойкости докладывается даотаю (уездному мандарину), последний сообщает губернатору провинции, а последний доводит это сведение до самого императора в Пекине. И я сам видел напечатанные в правительственной «Столичной газете» указы его величества относительно сооружения почетной арки в честь вдовы такого-то или честной дочери такого-то в ее родном городе. Опять шиворот-навыворот! У нас подобные почести оказываются великим государственным деятелям и доблестным воинам, а в Китае вдовам и девушкам.

В случае смерти законной супруги китаец может обзавестись новой или возвести в сан законной жены одну из наложниц, которая и становится тогда хозяйкой дома. Овдовей женщина уже после того, как заняла такое высокое положение, главой семьи становится не старший сын покойного, а она, и остается таковой до самой смерти. Китаец говорит, что законная жена – месяц, наложницы – звезды, и как первая, так и последние, вращаются вокруг солнца – мужа.

По китайским законам брак не считается нерасторжимым; законных поводов для развода семь. Поводы эти, ярко рисующие общественные условия в Срединном царстве, следующие: нарушение женой супружеской верности, бездетность ее, ревность, непокорность, воровство, проказа и болтливость. Затем развод может состояться и по взаимному соглашению супругов. Если муж не захочет требовать развода по поводу нарушения женою супружеской верности, то может наказать ее палкой. Если же женщина во время отсутствия мужа вступит в новый брак, ее присуждают к повешенью. Только трехлетняя отлучка мужа дает ей право искать свободы законным порядком через суд.

Женщина-маньчжурка

Словом, китаянкам высших классов едва ли живется лучше, чем затворницам гаремов. Жребий китайских женщин из низших сословий, пожалуй, лучше доли их щеголяющих в богатых нарядах, набеленных, разубранных сестер. Женщины из простонародья, по крайней мере, не прикованы к дому и пользуются некоторой свободой. Они занимаются – особенно в Кантоне и в южных провинциях – всевозможными профессиями. Уличные швейки ждут работы на углах улиц; служанки выходят из дому по поручениям своей госпожи; лодочницы и подавно свободно плавают с места на место; беднейшие женщины бродят по улицам, собирая всякие отбросы на корм своим свиньям; деревенские женщины занимаются шелководством или работают на рисовых полях, косят траву или собирают по склонам гор коренья, злаки и хворост; сотни простых женщин ощипывают чайные кусты на обширных плантациях. Да где только, за какой работой ни увидишь этих мускулистых, крепко сложенных женщин, куда более высоких и сильных, нежели их сестры в Японии или Индокитае. Дальше к северу, в окрестностях Суатоу или Амоя, они попадаются уже реже; женщины, живущие по течению Янцзы-цзян или Императорского канала, уже не пользуются такой свободой, как женщины, живущие по течению Жемчужной реки.

Китайцы лишены лучшего украшения мужчины – бороды и усов; лишь в более зрелом возрасте у них на губах и на щеках появляются отдельные жесткие волосы, которыми они очень гордятся и которые тщательно холят. Вообще же на лице у китайцев растут волосы разве только на бородавках, и эти волоса являются предметом таких же забот. Этот недостаток растительности на лице природа с избытком возмещает богатой растительностью на черепе, на котором растут густые, всегда черные волосы. Китайским мальчикам бреют голову лет до 12–14 самым своеобразным образом, оставляя там и сям на висках, на темени и на затылке маленькие чубы. Выходит презабавно. Лишь в указанном возрасте им бреют наголо весь череп за исключением макушки, на которой запускается чуб для косы. Конечно, вырастает этот чуб настолько, чтобы его можно было заплести в косу, лишь с годами. У возмужалых китайцев длина собственных волос достигает половины спины, у некоторых доходит даже до метра и больше, но для того, чтобы иметь установленную обычаями косу до самых пят, китайцам приходится все-таки прибегать к хитростям. В собственную косу вплетается прядь чужих человеческих или конских волос; самая коса, чем дальше от макушки, становится тоньше, и от поясницы спускается уже только тоненькая плетешка из шелковых шнурочков черного или красного цвета, с кисточкой на конце.

Во время траура по близким родственникам китайцам воспрещено в течение семи недель не только плести, но и чесать свои волосы. По смерти же императора такой траур носится в течение целых ста дней.

Можно представить себе тогда вид этих миллионов людей! Целая нация Степок-растрепок! Бедным же цирюльникам приходится во время таких невольных каникул класть зубы на полку, и, конечно, никто в Срединном царстве не молится так горячо о здравии «отца народа», как эти рыцари бритвы.

По миновании срока глубокого траура китайцы вплетают в косы вместо черных шнурков белые – в знак легкого траура. На улице и в путешествиях белые шнурки часто заменяются синими, не столь маркими. Ради же чистоты самой косы, ее при поездках или во время грязной работы свертывают на затылке. Предстать с завернутой косой перед высокопоставленными лицами считается, однако, таким же нарушением благопристойности, как у нас, например, принять почетного посетителя в шапке или в одной рубашке, без сюртука и жилета. Никакой части своего туалета китаец не уделяет столько внимания, как своей косе, и не только живя на родине, но куда бы он ни заехал, хоть в Америку. Я видал десятки тысяч китайцев, принадлежащих к беднейшим классам, но как ни плоха была их одежда, пища, как ни жалко жилище, косы у всех были в наилучшем порядке. Для китайца нет худшего позора, как лишиться косы. Они относятся к ней с какой-то суеверной заботливостью, и когда несколько лет тому назад вегетарианская секта – тайное общество, стремившееся к низвержению чужой маньчжурской династии – объявила войну введенным этой династией косам, и невидимые руки стали отрезать последние в уличной толпе, в театрах, в чайных домах и пр., вся страна застонала стоном. Начальство отдало приказ всем китайцам сидеть по вечерам дома, тщательно закрывать все двери и окна, а некоторые городские власти принялись оповещать население посредством «плакатов» о разных чудесных мерах охранение кос. Так, например, даотай Пекина рекомендовал вплетать в косы по красной и желтой нитке, что должно было явиться самым верным средством сохранить косу в целости. Городские власти в Хаичжоу придумали еще лучшее средство: трижды изобразить на лоскутках желтой бумаги черной тушью три известных китайских знака-слова, затем один такой лоскуток сжечь и пепел выпить в чашке чая, другой вплести в косу, а третий наклеить над входной дверью. Во время подобных народных смут обыкновенно прежде всего приходится пострадать белому населению; подозрение в сношениях со злыми духами падает преимущественно на миссионеров и купцов-иностранцев, и довольно неосторожного слова, малейшего повода, подозрительной мины, чтоб навлечь на белых слепую ярость толпы. Итак, честь и место китайской косе!

Цирюльник

Между двумя этими холмами пестрело флагами море домов Чжэньцзяна. Каждый дом, каждая кумирня, мачты тысяч лодок, теснившихся в большом канале и по берегам Янцзы-цзяна, даже деревья были убраны красными и белыми флагами. Все население, казалось, было на ногах, а с широкой набережной несся страшный шум и гам. Компрадор нашего парохода, сам длиннокосый китаец, объяснил мне, что в этот день был праздник Дю-дю, на который обыкновенно стекаются многие тысячи людей изнутри страны, и что в такой день нельзя советовать мне забираться в город слишком далеко. Но этот языческий праздник возбудил мое любопытство; механик нашего парохода вызвался меня сопровождать, мы перекинули через плечо бинокли, сунули в карманы револьверы и пустились в путь-дорогу.

Вследствие сильного размыва берегов, которое наблюдается по всему нижнему течению Янцзы-цзяна, пароходы не могут здесь приставать прямо к берегу, а пристают к стоящей на якоре барже, которая соединена с берегом мостками. Каждое из трех пароходных обществ на Янцзы-цзяне имеет собственную баржу-пристань, и все прибрежное водное пространство между пристанями битком бывает набито бесчисленными джонками, парусными лодками, сампанами, транспортными судами и канонерками. Чжэньцзян не только большой торговый порт Янцзы-цзяна, но и узловой пункт целой сети каналов, наибольший из которых – Императорский канал – как раз пересекает здесь реку Янцзы-цзян. На этом скрещении двух главнейших водных путей Китая и не могло не возникнуть большого города, который все развивается и богатеет, несмотря на постигшие его в последнюю половину нашего столетие погромы. В 1842 г. город после долгого сопротивления был взят штурмом англичанами, но рыжеволосые варвары нашли внутри городских стен одни трупы. Осажденные, в большинстве маньчжуры, вырезали сначала всех женщин и детей, а потом убили и себя, чтобы не достаться в руки столь им ненавистного врага. Тринадцать лет спустя, когда город снова заселился и обстроился, он был взят свирепыми ордами тайпингов и наполовину разорен. Четыре года спустя, в 1859 г., город был отнят у них императорскими войсками, которые и принялись свирепствовать здесь не хуже, чем в близлежащем Нанкине. Все население было истреблено, самый город, за исключением стен, сровнен с землей. Еще в 1894 г. я видел в городе развалины с того времени.

Но все эти невзгоды лишь на время останавливали развитие города, и теперь он опять насчитывает до двухсот тысяч жителей. Внутри его стен давно нет ни единого свободного местечка, и жителям пришлось выдвинуться за пределы стен. Обширное западное предместье города и является средоточием торговли и оживленных внешних сношений; в него входят богатейшие кварталы. Восточная же часть Чжэньцзяна всецело посвящена огромной жизни и движению по Императорскому каналу. К западному предместью примыкают, со стороны суши, беднейшие кварталы, которые тянутся вплоть до низких, увенчанных крепостными валами холмов за городом и заканчиваются обширными кладбищами с маленькими, зелеными могильными холмиками конической формы.

Колония иностранцев расположена по берегу Янцзы-цзяна, и, хотя в ней проживает всего-навсего семьдесят европейцев, там имеется и прекрасная набережная с великолепными каменными складами и красивыми особняками, и такие же прекрасно вымощенные, освещаемые и обсаженные тенистыми деревьями боковые улицы. От разразившегося в 1889 г. в городе народного бунта, во время которого была уничтожена в иностранной колонии добрая половина домов, не осталось и следов. Горсточка европейцев, живущая среди двухсоттысячного китайского населения, имеет свое собственное городское управление, собственную пожарную команду, полицию, две церкви и клуб. Недостает только ежедневной газеты, но и это скоро явится.

Дачное место на скале близ г. Чжэньцзяна

Мы застали большинство европейских жителей Чжэньцзяна в саду таможенного комиссара. Угол высокой садовой стены, выходящей на набережную, был превращен посредством земляной насыпи в род террасы, с которой местные европейские дамы, числом с полдюжины, и могли вполне безопасно любоваться уличным движением. Я говорю «вполне безопасно», так как тут стоял еще целый кордон полицейских с длинными иззубренными копьями, саблями и красными палицами. На улицах не было ни одного европейца, кроме нас с механиком.

Если уж на набережной шум и гам толпы, барабанный бой и звуки китайской музыки производили такой адский концерт, что хоть беги, то в собственном китайском городе было еще куда хуже. Каждую минуту нам под ноги летели с треском разрывающиеся хлопушки, большинство гуляющих и толкающихся вокруг китайцев держали в руках курящиеся свечки, гремели длинными, волочащимися по земле цепями или колотили об землю железными посохами. Все дома без исключения, даже самые беднейшие, пестрели флагами, и перед каждым из них было воздвигнуто по жертвеннику или, по крайней мере, выставлено по столику, покрытому полотном. Посредине таких жертвенников или столиков стояли песочницы с дымящимися курительными свечками, а по обе стороны песочниц горели еще в оловянных подсвечниках свечи красного воску. На улице попадались только мужчины и мальчики; женщинам было предоставлено смотреть на редкое зрелище из домов, и они вовсю пользовались столь редким случаем. Все окна, балконы, крыши и садовые стены были заняты стоящими и сидящими женщинами в праздничных нарядах, преимущественно голубого цвета, изредка зеленого, черного или белого; желтого же или красного платья я не видал ни единого. Лица женщин, иногда положительно хорошенькие, были густо набелены и нарумянены; затейливые прически у богатых были украшены драгоценными нитками жемчуга, крупными камнями нефрита, у бедных же мишурой и бумажными цветами. Женщин богатых классов можно было отличить еще по их крохотным ножкам, которые они кокетливо просовывали сквозь решетки балконов.

Сначала я просто разобраться не мог во всей этой уличной сумятице; казалось, каждый задался целью отпраздновать день, посвященный языческому патрону города, по-своему. Богатые купцы города пожертвовали на праздник большие суммы денег, и из окрестностей привалили в город огромные толпы, в том числе всякий сброд, в надежде повеселиться на славу. Эти толпы еще увеличивались тысячами лодочников с судов, плавающих по Императорскому каналу.

Длинные живописные процессии протискивались по улицам сквозь густые толпы народа. Многие из участников процессий были в фантастических одеяниях. Некоторые носили длинные ярко-красные талары и высокие конические шапки, с воткнутыми в них горизонтально фазаньими перьями; другие сверкали золотой и серебряной мишурой; третьи щеголяли обнаженными до пояса, в ужасных звериных масках, и все были вооружены причудливым оружием: трезубцами, зигзагообразными мечами, шестоперами, копьями и посохами, обмотанными гремящими цепями.

Впереди некоторых процессий несли пестро разодетых детей, восседавших на высоких, в три-четыре метра высоты, шестах и, казалось, немало гордившихся своими украшениями – бумажными розами и всякой мишурой. В каждой процессии участвовало также несколько роскошных паланкинов, украшенных резьбой и позолотой, а иногда даже прямо кованых серебряных; в оконные отверстия паланкинов я видел страшные длиннобородые рожи деревянных богов. Перед каждой процессией двигался, кроме того, целый лес знамен, флагов, значков, зонтиков и дощечек с надписями, обозначавшими, к какому городскому цеху или гильдии принадлежала процессия.

Конные солдаты едва могли сдерживать напор толпы, окружавшей процессии. Многочисленные нищие с зачем-то наклеенными на лоб белыми бумажками положительно не давали нам прохода, бросаясь перед нами на колени. Вдруг из боковой улицы ринулась с криком и воем, размахивая оружием, новая фантастическая процессия – настоящая толпа бесноватых, бежавших из сумасшедшего дома. Между ними находилось несколько всадников. Мы не могли двинуться ни взад, ни вперед. Густая толпа скоро так стеснила нас со всех сторон, что меня оттерли от моего спутника; я попытался пробиться к нему, но мне преградили дорогу крупы лошадей конной полиции. В то же время какой-то человек дикого вида, размахивая посохом с железной цепью, принялся кричать на меня, видимо, науськивая на меня толпу. Я заметил, как брови окружающих насупились, в воздухе замелькали угрожающе поднятые кулаки. Наконец, разъяренный человек плюнул в меня и замахнулся посохом, чтобы сбить меня с ног. Теперь надо было держать ухо востро. Я был один среди тысяч фанатично настроенных китайцев, воспламеняемость которых достаточно известна из частых, внезапных избиений иностранцев, и одна минута колебания, замешательства, пожалуй, стоила бы мне жизни. Быстро решившись, я схватился за револьвер, лежавший в правом боковом кармане, но задел при этом рукой футляр с биноклем и, повинуясь какому-то внезапному наитию, выхватил вместо револьвера бинокль и приставил его к глазам. На всех лицах выразилось изумление, крики и вой смолкли, и тот же бешеный, который собирался смять меня, вырвал бинокль из моих рук. Едва он приставил его к своим глазам, как начал смеяться и затем стал поочередно давать смотреть в бинокль соседям. Удивление смотревших в бинокль так подействовало на остальных, что один из всадников в свою очередь отнял бинокль у моего недавнего врага, со смехом поглядел в стекла, и передал бинокль товарищу. Восклицание всадников вызвали величайшее веселье в толпе, все громко смеялись, и я счел за лучшее вторить их смеху. Переходя из рук в руки, бинокль мой, наконец, попал к человеку, стоявшему на углу поворота в узкий переулок. Я протискался к нему, со смехом взял у него из рук бинокль и без оглядки скрылся в переулке, который был как раз настолько широк, чтобы пропустить одного человека. В этот же переулок спасся мой спутник, и я, к своему величайшему удовольствию, нашел его у другого конца этого темного прохода.

Теперь довольно было с нас! Мы всласть насладились китайским празднеством и направились вон из города, чтобы подняться на холм, на вершине которого возвышались крепостные стены, а из за них выглядывали крыши пагод интересной архитектуры. На крепостных стенах тоже развевались сотни флагов, красного и белого цвета. Дорога вела через обширное кладбище с тысячами маленьких могильных холмиков, иногда перемежавшихся лужайками и купами деревьев. В тени одной из таких древесных куп сидели на каменной скамье четыре китаянки, по-видимому, погруженные в созерцание дивно прекрасной речной долины, расстилавшейся в обе стороны на много-много миль. Только подойдя поближе, мы разглядели, что предполагаемые китаянки отличались светлыми волосами, голубыми глазами и такими большими ногами, которые вряд ли могли принадлежать истинным дщерям Срединного царства. Эти четыре дамы были членами какой-то шведской миссионерской общины, приютившейся тут же, под защитою форта. Рядом с этим миссионерским домом, а также по ту сторону холма, расположены были другие миссионерские дома, преимущественно американских общин. Миссионеры живут тут со своими женами довольно-таки уютно и приятно, уча китайцев, как спасти свою душу. Здесь действуют и миссионеры Американско-баптистской общины, и Американско-методистско-епископальной и Американско-южно-пресвитерианской, и Китайской-внутренней, но все эти десятки миссионеров с их женами вкупе и богатыми средствами не имеют и четвертой доли того успеха, какого достигают два французских католических патера с их скромными денежными средствами. И хоть бы эти многочисленные американские миссии приносили какую-нибудь пользу иностранцам в Китае! Как хорошо было бы, например, если бы в их госпитали принимали больных европейцев. К сожалению, этого нет; европейцам отказывают и принимают лишь больных китайцев.

Укрепление, возвышавшееся на вершине холма, охранялось скорее собаками, чем солдатами. Первые при нашем приближении подняли тревогу, последние же, в дамских соломенных шляпах на длиннокосых головах, преспокойно остались лежать на травке, лишь искоса поглядывая на нас. Но когда я выказал намерение пройти в ворота укрепления, один из солдат вскочил и загородил мне путь. Нам было объявлено, что без письменного разрешения мандарина нельзя проникнуть в крепость. Чудесный вид на Янцзы-цзян вознаградил нас за это разочарование. Отсюда мы могли ясно проследить прежние береговые линии этой капризной, вечно меняющей свое русло реки. Она то отрывает от одного берега целые участки, иногда в несколько кв. километров, и присоединяет их к другому, то прокладывает себе новый путь по пышным хлебным полям, то смывает острова, образовавшиеся было в ее русле, то наносит новые. Мы рассматривали в бинокль противоположный берег огромной мутной реки, на котором еще в середине XIX столетия находился большой город Гуачжоу, являвшийся одним из важнейших соляных депо Китая. Бывало, что на реке перед ним стояли на якорях до двух тысяч джонок и лодок, нагруженных солью. Теперь от былого города осталось лишь несколько жалких хижин, одиноко торчащих среди болот. Янцзы-цзян проглотил город. Точно так же лишился своего прежнего значения Янчжоу, расположенный в каких-нибудь двадцати километрах к северу от Чжэньцзяна и бывший столицей династии Ян. Шестьсот лет назад, задолго до того как европейцы проникли в Китай, Янчжоу имел губернатором европейца; это был не кто иной, как знаменитый Марко Поло, проживший здесь три года.

От тех времен, пожалуй, не сохранилось никаких следов ни там, ни в Чжэньцзяне, и даже старые пагоды Золотого острова едва ли настолько древнего происхождения.

Вернувшись с прогулки, мы велели отвезти себя на лодке к святыне буддийского мира, в стенах которой ожидает поклонения своих длиннокосых почитателей колоссальная статуя Будды, окруженная изображениями его учеников и апостолов. Кипучая жизнь и движение на набережной, главной улице иностранной колонии, однако, показались нам интереснее пагод, и я часами готов был бы смотреть на толкотню в съестных лавочках, вокруг переносных кухонь, возле игорных столов и лотков торговцев фруктами и яйцами, если бы не ужасный, оглушительный шум и гам. Китайцы, по-видимому, ничего не могут делать без крика; даже носильщики тяжестей кричат на каждом шагу свое «ха-хе» тем громче, чем тяжелее их ноша, словно думают, что крик-то их и вывозит в работе. Слушать с раннего утра до наступления ночи беспрерывные крики «ха-хе», вырывающиеся из тысяч здоровенных глоток, конечно, плохое удовольствие для европейских обывателей колонии. Несколько лет тому назад они и обращались к чжэнь-цзянскому даотаю с просьбой воспретить эти крики. Тот исполнил просьбу, но на следующий день кули орали свое «ха-хе», пожалуй, еще громче, и так с тем и остались.

Очутившись на противоположном берегу, вонючие, обливающиеся потом кули снова подхватили паланкин на плечи и тащили меня еще с четверть часа по какому-то пустырю, прежде чем мы достигли мощных городских стен. При бледном свете месяца они казались еще массивнее, чем были на самом деле. Тянутся они на протяжении нескольких миль, и облицовка их из крупных каменных плит настолько хорошо сохранилась, что они все еще могут считаться одним из грандиознейших созданий рук человеческих. В общем они охватывают окружность в 34 километра, высота их достигает от 15 до 30 метров, а толщина от 8 до 14. Сооружение их стоило не менее 7 миллионов куб. метров каменных работ и 30 миллионов куб. метров земляных работ, иными словами, в шесть раз больше, нежели сооружение величайшей из египетских пирамид. Сотни тысяч людей годами работали над этим чудовищным сооружением, так немудрено, что оно устояло против разрушительной силы времени и ужасных междоусобиц, самой гибельной из которых по своим последствиям было восстание тайпинов. Лишь после долгих усилий удалось императорским войскам в 1864 г. пробить брешь в этой громаде. Повреждение было впоследствии исправлено, причем вице-король провинции истратил на это, а также на ремонт башен городских ворот, с их красиво изогнутыми крышами, миллион марок. Такую сумму можно было бы израсходовать с большей пользой для города!

Огромные городские ворота, через которыя нам предстояло проникнуть в город, были наглухо заперты. Долго пришлось моим кули барабанить в них шестами от паланкина, прежде чем послышалось отодвигание тяжелых железных засовов, и стража приотворила одну половинку ворот настолько, чтобы впустить нас. Солдат в туфлях, совершенно безоружный, глядел на меня заспанными глазами, не задавая никаких вопросов моим спутникам и не требуя от меня паспорта. И это в такое время, когда японцы усиленно готовились к войне, которая действительно и вспыхнула вскоре.

Миновав ворота, под сводами которых нам пришлось пройти, пожалуй, не менее ста метров, кули мои шли еще порядочное время, пока наконец достигли ворот морского училища. Улицы были хорошо вымощены, но застроены какими-то жалкими мазанками, вроде тех, какие я видал в беднейших китайских деревнях. Единственными встречными, попадавшимися нам во время этого ночного странствование, были ночные сторожа, которые разгуливали по пустынным улицам, на каждом шагу постукивая оземь железными пиками или трубя в трубы и тем сообщая о своем приближении случавшимся поблизости ворам и грабителям. В караульне, напротив морского училища, храпели на голом жестком полу полдесятка солдат. При нашем приближении один из этих охранителей общественной безопасности изо всей мочи забил в барабан, на что откликнулись вблизи и вдали десятки других барабанов. Несмотря на громкую барабанную тревогу, остальные сонные солдаты даже не пошевелились. Да и зачем? Они давно привыкли к такому ночному шуму. Барабанный бой продолжался и тогда, когда я, час спустя, уже лежал в постели в жилище моих европейских хозяев. Вначале он поминутно будил меня ото сна, но со временем и я привык к этому. Во всех китайских городах по ночам бьют в барабаны, в гонги или трубят в трубы; без такого шума эти сотни миллионов спящих китайцев, пожалуй, чувствовали бы себя не в своей тарелке.

Предприняв на другое утро мою первую прогулку по Нанкину верхом, я не мог надивиться, зачем вице-король, кстати проживавший в весьма скромном ямэне, потратил на исправление городских стен такую уйму денег? Где же был в сущности сам столь прославленный город Нанкин? Я находился внутри городских стен, но сколько ни ездил взад и вперед, так и не нашел ничего, сколько-нибудь похожего на город. Обширные пространства были заняты рисовыми, ячменными и ржаными полями, бесплодными болотами, кустарниками и перелесками. Там и сям среди этих пространств виднелись жалкие, крытые соломой лачуги, в которых копошились бедные женщины, в то время как мужчины пасли в поле буйволов, на которых здесь пашут. Дальше тянулись пространства, покрытые поросшими сорной травой развалинами. Я хоть и слыхал о страшных опустошениях, произведенных здесь во время усмирение грандиозного восстания тайпинов в 60‐х годах, но все-таки не думал, чтобы они были столь ужасны. Неужели из тысяч дворцов, кумирен, пагод и общественных зданий, украшавших в прежние времена этот миллионный город, так-таки и не осталось ничего? Где «Пурпуровый» город, где императорский дворец, резиденции императоров из династии Мин, где дворец последнего тайпинского императора-мятежника? Я велел показать себе маньчжурский город, обнесенный особой стеной и находящийся в восточной части Нанкина, но и там не нашел ничего, кроме груд камней и мусора, напомнивших мне развалины в Каире или в Карфагене, виденные мною несколько лет тому назад; только эти производили еще более тяжелое впечатление, так как были свежее, говорили о недавних временах. Я ожидал, по крайней мере, увидать развалины вроде тех, какие в свое время представляли в Париже Тюильри, здание государственного совета, ратуша; ничего подобного. Наконец, я не вытерпел, спросил у проводника, где же древний императорский дворец, и проводник ответил, что я как раз стою на том самом месте, где дворец этот находился до усмирения тайпинского восстания. А где же развалины дворца? Да вот эти самые бесформенные груды камней, среди которых с трудом пробиралась моя лошадь!

Тут буквально не осталось камня на камне! Нанкина больше нет. Его во время усмирения тайпинов попросту стерли с лица земли, как стирают пыль с зеркала. Ни землетрясения, ни пожары, ни наводнения не могли бы произвести худших опустошений, нежели произведенные здесь руками человеческими во время этой междоусобицы. Я был в Токио как раз в то время, когда землетрясение разрушило и повредило там до четырех тысяч домов. Я видал Чикаго вскоре после великого пожара, уничтожившего город чуть не целиком; видал Сан-Клод в Миннесоте после ужасного торнадо, превратившего город в развалины. Нигде, однако, я не видал картины такого полного, окончательного разрушения, как здесь; ничто, кроме полей, усеянных грудами камней, не указывает места, где еще в середине нашего столетия красовался богатый многолюднейший город. В стенах Нанкина действительно разыгралось одно из самых замечательных, и, к сожалению, слишком мало известных событий всемирной истории. Здесь знаменитый Хун Сюцюань из бедного школьного учителя поднялся, благодаря своей твердости и решимости, до сана мощного полководца, а затем и императора, который одиннадцать лет царствовал над половиной Китайской империи, ведя такую упорную борьбу с пекинским правительством. Его войска всюду одерживали победы над войсками законного императора, и долгое время сами китайцы верили в то, что «император великого мира», – как он называет себя, – находился под покровительством самого неба. Но когда китайцы призвали на помощь европейцев, настал конец сказочной непобедимости предводителя тайпинов. Кроме того, среди их полководцев возникли разногласия; многие из них повели борьбу на свой страх, некоторые пали в битвах, другие передались со своими войсками на сторону правительства. Измученные своеволием, поджогами, грабежами и убийствами бродячих шаек тайпинов, целые провинции отпали от императора-мятежника, и последнему остался, наконец, от всего его великого царства один Нанкин, бывший его резиденцией. Долго он держался там, главным образом, благодаря мощным стенам города. Но 30 июня 1864 г. артиллерии регулярной императорской армии, осаждавшей город, удалось пробить брешь в стене, и после этого дальнейшая борьба мятежников сделалась бесполезною. Но последние, зная, какая ужасная участь ожидает их в случае сдачи города, решились сопротивляться до последней крайности. Только сам император мятежников пал духом. Давно уже ум его вследствие быстро следовавших один за другим ударов судьбы начал мутиться, известие о падении великой стены окончательно доконало его, и он отравился. Военачальники тайпинов провозгласили императором его сына, и во главе осажденных войск очутился шестнадцатилетний юноша. Еще восемнадцать дней продержались мятежники против императорских войск, но 19 июля 1864 г. последние ворвались в город через брешь. Верный слуга Хун Сюцюаня спас молодого императора, уступив ему своего коня, но позже оба, и спаситель, и спасенный, попались-таки в руки победоносного врага и были обезглавлены.

Городские ворота в Нанкине

Волосы становятся дыбом при чтении официального сообщения о взятии Нанкина. До ста тысяч человек было умерщвлено в течение трех дней; от множества гниющих трупов развилась чума, в свою очередь унесшая тысячи жертв. Весь город был предан разрушению, уничтожен с неописанной яростью. Не пощадили даже тела умершего императора-мятежника. Солдаты отыскали и разрыли его могилу, оторвали голову от разложившегося трупа, бросили последний собакам, а голову, воткнув ее на кол, носили по мятежным провинциям. Вот чем кончилось восстание тайпинов, пожалуй, самое ужасное и кровавое из восстаний всех времен. Не один Нанкин был обращен в развалины; по всей долине Янцзы-цзяна и в провинциях, расположенных к югу от нее, не уцелело почти ни одного города, и пройдут целые десятки лет, прежде чем полуторастамиллионное население этих провинций оправится; Нанкин же, пожалуй, не поднимется вновь и в течение столетия.

По распоряжению правительства в Нанкин переселены жители из других провинций, и делаются попытки воскресить некогда знаменитые отрасли местной промышленности: шелководство, выделку хлопчатобумажной ткани, известной под названием нанки, и производство фарфора. Кроме того, за стеной города воздвигнут новый арсенал. По китайским данным, в Нанкине теперь до четверти миллиона жителей. Я этому не верю. По моим расчетам, в немногочисленных улицах, возникших там и сям на обширном поле разрушения, не может поместиться более ста тысяч жителей. Все они ютятся в жалких лачугах, по большей части построенных из остатков и обломков прежнего города; по торговле же и промышленности нынешний Нанкин лишь слабая тень прежнего, а также таких городов, как Шанхай, Чжэньцзян и Ву-ху. В Нанкине царят бедность и невежество. В жалких лавчонках висят нанизанные на длинных шнурках «хэсы», т. е. поддельные серебряные слитки из фольги, которые китайцы приносят в жертву на могилах предков или в кумирнях. Перед входами в немногие дома позажиточнее воздвигнуты невысокие перегородки с намалеванными на них страшными рожами – для отогнания злых духов. По возвращении с первой моей прогулки назад в морское училище, я обратил внимание на то, что главные ворота здания шли не параллельно с окружающей здание стеной, а наискось. Я обратился с расспросами к моим хозяевам-профессорам, и они объяснили мне, что китайцы при постройках всегда советуются с учеными и предсказателями относительно наиболее благоприятного расположения дома по отношению к добрым и злым духам. Предсказатели объявили, что ворота должны быть обращены на юг, отсюда и кривое их положение. Только в одном случае европейские профессора, руководившие постройкой, позволили себе преступить правила: возвели здание в два этажа. Китайские ученые подняли страшный шум, не желая допустить, чтобы новое здание было выше жилища начальника училища, китайского генерала. К счастью, дом последнего стоял на холме, и профессора объявили, что отнюдь не забыли должного уважения к начальству, так как крыша нового здания приходится всё-таки ниже уровня крыши генеральского дома. Ученые, прикинув глазом, убедились, что это действительно так, и дом благополучно остался стоять. Не то, пожалуй, пришлось бы снести верхний этаж.

В курильне опиума в Нанкине

Сравнительная новизна построек в разбросанных по огромной площади кварталах города придает ему более чистый, опрятный вид, нежели каким отличаются другие китайские города. И народ на улицах попадается все как-то более чисто и опрятно одетый; объясняется это тем, что здесь проживает много чиновников и служащих, Нанкин – средоточие провинциальной администрации, – которые приходят в частое соприкосновение с иностранными христианскими общинами, что и не остается на них без влияния. Улицы здесь шире, и пред многими из скромных лавок устроены еще палисадники со скамейками, служащие в течение дня местопребыванием и хозяев, и покупателей.

Большие расстояния, конечно, затрудняют сообщение, и вместо «тачек», которые в употреблении в других китайских городах, в Нанкине пользуются ослами, причем здешние «ишаки» смотрят куда более сытыми и сильными, чем жалкие худые ослики в Италии и Леванте. И не диво. Этот удивительный город занят, пожалуй, на три четверти тучными хлебными полями и лугами, и только одна четверть его представляет ядро вновь возникающего города.

Христианские миссионерские дома в Нанкине многочисленнее кумирен, которых здесь всего три, выстроенные уже после тайпинского восстания. Наиболее красивая из них, пожалуй, состоящая из нескольких дворов и храмин Конфуцианская, мирно расположившаяся между кумирней буддистов и кумирней даосистов, вблизи французской католической миссионерской общины. Никакой жрец или фанатический служитель великого китайского мудреца не препятствует европейцу проникнуть в святилище и свободно разгуливать по всем храминам с красиво изогнутыми крышами. В кумирнях даосистов и буддистов выставлены изображения уродливых длиннобородых божков, в храме же Конфуция находятся лишь доски с золотыми надписями, одна посредине с именем самого великого мудреца, а другие с именами его апостолов.

На холме, в середине Нанкина, возвышается деревянная пагода с огромным бронзовым колоколом, в который звонят, как у японцев, посредством отдельного горизонтально подвешенного, деревянного бруса. Когда я подъехал к этой видной со всех концов города колокольне, навстречу мне бросилась толпа нищих, отвешивая мне земные поклоны. Я едва пробрался между ними со своей лошадью. Близ пагоды я заметил несколько миссионерских зданий, а также стены китайской крепости. В бойницы грозно смотрели жерла пушек. Но, когда я пригляделся к ним поближе, оказалось, что и бойницы, и жерла пушек были лишь нарисованы на стене. Внутри крепостных стен маршировали и упражнялись в стрельбе из лука китайские солдаты, вооруженные, кроме того, трехгранными пиками. Лишь немногие солдаты были вооружены огнестрельным оружием. И вот такие-то войска отправили китайцы несколько месяцев спустя против японской армии, обученной по-европейски и снабженной новейшими орудиями.

Главная достопримечательность Нанкина находится на восток от него, за городскими стенами; это усыпальница знаменитых императоров из династии Мин. Однажды утром я отправился туда в сопровождении профессора морского училища, г. Гирсона. Так как дорога туда пролегает по болотистым рисовым полям, то мы предпочли ехать по городской стене до Тайпинских ворот, находящихся в десяти километрах от училища. Под прохладным темным сводом ворот сидели на корточках сотни китайцев, покуривая трубки и играя в домино. За воротами расстилалось огромное болотистое озеро, а за ним виднелась голая холмистая равнина, на которой выделялись гигантские каменные изваяния, указывавшие путь к могилам Минов (т. е. властителей династии Мин), как подобные же изваяния указывают путь к императорским гробницам в Пекине. Расположена усыпальница очень оригинально. На фоне горного кряжа, находящегося на севере, возвышается густо поросший лесом холм, в шестьдесят метров высоты, и перед ним расположилась кумирня, обнесенная высокой стеной из обожженного кирпича. Крышу кумирни поддерживает колонна, базисом которой служит огромная каменная черепаха, около четырех метров длиной и трех шириной. От этой кумирни идет к югу широкая аллея, длиной в пятьсот метров, заканчивающаяся двумя высокими колоннами; здесь к этой аллее примыкает под прямым углом вторая, ведущая к востоку, и в конце ее, в расстоянии километра от каменных колонн, стоит открытая храмина. Первая аллея, идущая к югу, окаймлена по обе стороны огромными каменными изваяниями древних императоров, другая же, идущая к востоку – парными каменными изваяниями животных, вытесанных из цельнаго камня, вроде тех, какие я видел в Египте. Изваяния эти размещены с промежутками в тридцать метров, а ширина самой аллеи равняется десяти метрам. Первая пара животных, обращенных друг к другу головами, изображает, по-видимому, тапиров, вторая тоже тапиров, но в лежачем положении, третья двух стоящих львов, четвертая двух лежащих, пятая и шестая – слонов в стоячем и лежачем положении, седьмая и восьмая – таких же верблюдов и девятая и последняя – лошадей. Изваяны все животные довольно хорошо; высота их равняется приблизительно четырем метрам; длина соразмерная. Одно только: китайские ваятели, видно, не особенно были сильны в анатомии. Так, например, передние ноги лежащих слонов не подогнуты внутрь, как у лошадей, а вытянуты, как у львов.

На спине у стоящих слонов я заметил кучу мелких камешков, попавших туда благодаря суеверному обычаю китайцев. Профессор Гирсон объяснил мне, что длиннокосые сыны Небесной (так у автора. – Ред.) империи, собираясь вступить в брак, являются сюда перед свадьбой и бросают камешки на спину слонов; если камешек удержится на спине, значит, небо в течение первого же года благословит брак китайца сыном, а если нет, у него родится дочь. Чтобы предотвратить такое несчастье, брак иногда откладывается на год, или, если и совершается, то молодой супруг воздерживается воспользоваться своими правами в течение этого первого года, а затем вновь идет вопрошать оракула-слона. Желанный результат достигается иногда и какой-нибудь уловкой кудесника или прорицателя, к которым прибегают в таких случаях будущие отцы.

Постоянная театральная труппа существует в Китае также лишь при дворе; все остальные – бродячие, дающие свои представление то здесь, то там, в зависимости от происходящих в данных местностях ярмарок, религиозных или светских празднеств. Очень мало в Китае и театральных зданий на наш образец. Лишь в Гонконге, Шанхае, Кантоне и нескольких других городах успели понять целесообразность постоянных театров, и капиталисты возвели таковые для отдачи в наем бродячим труппам. Внутри же страны таких театров нет и в помине. По прибытии бродячей труппы в какой-нибудь город или местечко, особый цех ремесленников на скорую руку в какой-нибудь день-два сколачивает балаган с открытой сценой. Остов делается из крепких бамбуковых шестов, к ним крепко привязываются, посредством стеблей индийского тростника, доски и – театр готов. Гвозди редко употребляются в дело. Перед сценой сооружают подобным же образом род навеса, под которым ставятся стулья для зрителей, платящих подороже, а остальные могут располагаться вокруг подмостков прямо под открытым небом. Если труппа через несколько дней или недель поедет дальше, то балаган разбирают по частям и сохраняют до следующего приезда труппы.

Подобные театры я видал и в больших городах, даже в самом большом, в Кантоне. Здесь предстояло какое-то религиозное торжество, и, чтобы хорошенько почтить и умилостивить богов, жрецы решили включить в программу празднества и театральное представление. Нужная сумма была собрана с зажиточных граждан, которые вместо расписок получили удовольствие зреть свои имена с обозначением размера пожертвованных сумм на красных бумажках, которые жрецы наклеили на наружных стенах кумирни. Когда нужная сумма была собрана, жрецы пригласили театральную труппу и соорудили на дворе кумирни балаган. Сцена была обращена к входным дверям кумирни, чтобы пестро размалеванные и вызолоченные боги, гримасничавшие, сидя на корточках на своих возвышениях, могли свободно созерцать представление. И вот, в течение нескольких дней на этой сцене давались представления, собиравшие огромные толпы народа. Ради увеличения доходов, жрецы отвели остальные свободные места во дворе под съестные лавки, игорные столы и кое-что еще похуже – все во славу богов. Цель оправдывает средства!

Бродячие труппы часто приглашаются также в богатые частные дома, чтобы доставить удовольствие женщинам, которым благопристойность вообще воспрещает показываться в публике. Свадьбы, дни рождения и другие подобные семейные праздники тоже нередко празднуются устройством таких представлений в домах. Хозяева, однако, строго следят за тем, чтобы между членами семьи и актерами не произошло какого-либо сближения, так как последние считаются в Китае своего рода париями, и вместе со своими потомками вплоть до третьего поколения не могут поступать на государственную службу.

Представления начинаются обыкновенно утром и длятся до наступления сумерек. Ночной жизни в китайских городах не существует; городские ворота на ночь запираются, и отдельные кварталы и улицы даже загораживаются рогатками и решетками, так что ночным посетителям театров и не попасть было бы домой. Исключением являются портовые города, открытые для европейцев; там китайские «син-сун», как называется по-китайски театр, бывают открыты наравне с английскими и в вечернее время. То же самое наблюдал я в Сан-Франциско и в Сингапуре. Большое заблуждение предполагать, будто китайские театральные пьесы, как это описывают скользящие по всему взглядом торопливые топтатели вселенной, тянутся днями или неделями. У китайцев существуют такие же одноактные и многоактные пьесы, как у нас, только у них нет занавеса, вследствие чего конец одной пьесы не отделяется от начала другой паденьем занавеса, и одна пьеса непосредственно следует за другой. Если кому из богатых зрителей захочется посмотреть известную пьесу, ему стоит только распорядиться и заплатить несколько лишних таэлей.

Почти все театральные представления китайцев сопровождаются музыкой, почти во все пьесы входит пение. Сколько ни старался я, во время своих частых посещений разных театров, уловить хоть какую-либо мелодию, ритм, гармонию в ужаснейшей какофонии, производимой помещающимися на самой сцене музыкантами, – мне это ни разу не удалось. Я обратился однажды по этому поводу с расспросами к одному говорившему по-английски шанхайцу, и он, смеясь, ответил мне, что на него такое же впечатление производит европейская музыка. То же и относительно пения. Мы, европейцы, не можем представить себе пение без мелодии, а говорим приблизительно все в одном тоне; китайцы же в разговоре придают каждому слову особое ударение, вследствие чего разговор у них выходит певучим, зато пение их, по нашим понятиям, необычайно монотонно. Переложить китайские песни на наши ноты мы можем лишь приблизительно, так как китайская гамма состоит не из восьми тонов, как наша, а из семи. Кроме того китайцы не знают пиано, никаких модуляций, придающих нашей музыке такую прелесть, поют в нос и обыкновенно во все горло. А между тем Конфуций выразился о музыке, что она «квинтэссенция гармонии, витающей между небом, землей и людьми»! И китайцы просто обожают музыку; у них существуют свои музыкальные общества, оркестры, и ни один праздник, ни одно богослужение или погребение, ни одна процессия или свадьба не обходятся без музыки. Большинство китайцев и китаянок умеют играть на каком-нибудь инструменте. Музыка известна им в течение почти пяти тысяч лет, со времен императора Фуси. Китайцы же являются первыми изобретателями органа, по-китайски чжэн; вообще музыкальных инструментов у китайцев множество; между ними есть и сделанные из камня. При такой любви к музыке понятно, что без музыки не обходится и театр, да большая часть публики и посещает театр только ради нее, так как из разговоров, которые, надрываясь изо всех сил, ведут актеры высокой фистулой, мало что можно понять, как последние ни стараются. Впрочем, содержание большинства китайских пьес уже заранее известно зрителям. Сюжеты по большей части исторические, почерпнутые из событий минувших эпох; эпохи царствования нынешней династии драматургам воспрещено касаться. Заучивают актеры свои роли не по письменному тексту, а со слов; таким образом, традиции исполнения ролей передаются из поколения в поколение и, благодаря этому, китайские театральные представления дают возможность поглубже заглянуть в высшей степени любопытное прошлое китайцев, в жизнь, нравы и обычаи прошлых столетий. Современные сюжеты позволено почерпать лишь из простонародной и семейной жизни, и из таких-то пьес я, с помощью объяснений переводчика, узнал много подробностей внутренней, интимной жизни этого интересного народа, которые иначе, наверно, так и ускользнули бы от меня.

Театральные зрители

Сценическая обстановка у китайцев проста до смешного и напоминает условия, царившие у нас на сцене во времена Шекспира. На заднем плане помещается раскрашенная полотняная стена с двумя дверями, ведущими в уборную актеров; из одной двери выскакивают все действующие лица с причудливо размалеванными лицами и в столь же причудливых костюмах, выкрикивают свои реплики и скрываются в другую дверь. Музыка все это время не прекращается ни на минуту. Музыканты сидят в глубине сцены сбоку и дудят себе в трубы, колотят в барабаны и гонги и пилят на скрипках, по-видимому, вне всякой связи с пением актеров. Несколько стульев, сундуков и ящиков довершают сценическую обстановку. По мере надобности эти бутафорские предметы переносятся и переставляются во время самого действия на глазах зрителей служителями. Предполагается, что последние остаются невидимыми публике. Вообще фантазии зрителей задается порядочная работа. Я припоминаю, как одна актриса, т. е. одетый в женское платье актер, едва вскарабкалась на пирамиду из стульев и сундуков, которая должна была изображать гору, причем жесты и мимика актрисы имели в виду пояснить зрителям, что она прокладывает себе путь через лес. В другой раз шестеро молодцов улеглись друг на друга посредине сцены. Затем из дверей выскочили две партии воинов в фантастических костюмах; одна партия откатила лежащих молодцов в сторону, и после того обе партии вступили врукопашную. Переводчик объяснил мне, что первые шестеро молодцов изображали крепостную стену. Еще однажды я видел, как актер, изображавший воина, прогалопировал через сцену, как бы сидя верхом на лошади, и затем сделал вид, как будто передал кому-то письмо. Оказалось, что воин изображал гонца, посланного одним из действующих лиц в Монголию. Для вящего вразумления публики гонец, остановившись в углу сцены, сам рассказал, что вот-де прибыл теперь в Монголию и исполняет свою миссию.

Наряду с обыкновенными персонажами выводятся в пьесах и добрые и злые духи, без которых китаец, по-видимому, никак не может обойтись. Чтобы оттенить сверхъестественный характер этих последних персонажей, игравшие духов актеры выходят не из дверей, а подымаются из подполья сцены. Однажды, во время забавной сцены между тремя действующими лицами, из подполья высунулась голова духа, но выбраться оттуда он, несмотря на все усилия, по-видимому, никак не мог и принялся звать на помощь других актеров. Те тотчас же подбежали и вытащили его из люка, после чего он стал в позу, а остальные актеры тотчас же принялись проявлять все признаки сильнейшего ужаса.

Меня подобные сценические курьезы очень забавляли, но тысячи зрителей, сидевших вокруг меня, грызя тыквенные семечки, – обычное занятие театральной публики, – оставались невозмутимо серьезными и с напряженным вниманием следили за ходом действия. Во время особенно захватывающих сцен они выражали свое волнение не аплодисментами, а криками вроде: хау-хау, эй, хай, вау, бу, я-а и т. п. Настоящий зверинец! Впрочем, говорят, китайские драмы отличаются – даже по нашим понятиям – прекрасным языком и чисто классическим построением. Сэр Джон Дэвис, пожалуй, лучший знаток китайского театра, в восхищении от некоторых трагедий, которые и перевел на английский язык. Меня же, как, вероятно, и большинство иностранцев, особенно восхитили в китайском театре уменье актеров бесподобно-естественно изображать женщин, а также богатство костюмов. Даже самые плохенькие труппы, странствующие по деревням, обладают роскошным гардеробом. И больших денег стоят, должно быть, все эти драгоценные шляпы, перья, оружие, парчи, шелк и вышивки!

Актеры охотно принимают посетителя в своих уборных и с гордостью показывают все свои сокровища. Набираются труппы из беднейших сословий народа. Актеры берут в выучку или даже покупают детей у бедных родителей. В течение первых трех лет ученики обязаны исполнять всякие поручения и изучать роли с голоса старших актеров. По книгам не учится никто, и благодаря разным изменениям, вносимым в роль самими актерами, часто случается, что одни и те же пьесы играются различными труппами по-разному. Раз выученная роль никогда не забывается актерами, так что каждая из двадцати-тридцати пьес, составляющих репертуар труппы, может быть сыграна когда угодно, без всякой репетиции. Ни суфлеров, ни режиссеров, ни инспекторов в китайских труппах нет.

Китайские актеры составляют особый цех и, подобно своим европейским товарищам, имеют свои кружки и товарищества, но пользуются куда большей независимостью от своих директоров, нежели европейские актеры. У китайских актеров имеется также свой бог-покровитель с уродливой рожей, которому они приносят жертвы и в честь которого ежегодно устраивают большие торжества. Вот он, главный директор-распорядитель всех китайских театров!

Одним сбором свежих чайных листьев дело далеко еще не заканчивается. Конечно, чайный куст не требует особого ухода или удобрения почвы; глинисто-песчаная почва, солнце и умеренная влага – вот все, что ему нужно. Но, несмотря на это, чайный плантатор занят круглый год. Выращенные из семян ростки в возрасте двух-трех месяцев пересаживаются на плантации, где их располагают длинными рядами с промежутками в полтора метра один от другого. В этих промежутках сажают еще разные душистые растения. Во многих местностях[7] снимают первый сбор уже с двухгодовалых кустов, но полного развития кусты достигают лишь на шестом году и вплоть до восемнадцатого-двадцатого года дают от двух до четырех сборов чая в год. Если дать им волю роста, они могут достигнуть трех-пяти метров высоты; для облегчения ощипывания листьев кусты поэтому ежегодно подрезаются.

Сам сбор можно производить только в теплые солнечные дни, поэтому-то девушки и дети так и спешили с работой, пользуясь хорошей погодой. Переводчик сообщил мне, что они работают так с утренней зари, едва дают себе время проглотить в обед несколько горстей вареного риса и овощей и затем опять работают, работают с лихорадочным усердием, стирая руки в кровь и время от времени боязливо поглядывая на небо – нет ли где облачка. Когда корзина полна блестящими мясистыми листочками, одна из девушек вскакивает на нее и начинает утаптывать листья голыми ногами; когда же плотнее утоптать нельзя, в ручки корзины продевается бамбуковый шест, концы которого вскидываются на плечи двумя девушками или мужчинами, и корзина быстро уносится домой.

Женщины и мужчины, оставшиеся дома, заняты обработкой уже собранных листьев, а с наступлением сумерек и все остальные спешат домой, чтобы успеть высушить все собранные листья, чем занимаются до полуночи. Затем работницы соснут часа два и с первыми лучами зари снова идут на работу. Единственным орудием работниц служат их собственные руки и ноги. Как только корзина с листьями на дворе, женщины и дети принимаются за дело, ловко отбирают увядшие, пожелтевшие листья, а хорошие высыпают на тонкие решетчатые бамбуковые циновки; листья быстро вянут и становятся мягкими, так что их уже нетрудно свертывать в трубочки, катая между ладонями. Работа эта длится до тех пор, пока на листьях не появятся красные пятнышки. Скатыванье листьев называется по-китайски «кун-фу», из чего европейцы сделали «конгу» или «конго». Название «конго» происходит таким образом вовсе не от африканского Конго, а обозначает попросту «скатанные в трубочку чайные листья».

Затем листья ссыпают в мешочки из бумажной ткани, которые бросают в ящики или бочки с просверленными в них дырочками, после чего работники начинают топтать и мять мешочки голыми ногами, как мнут виноград итальянцы и испанцы. Так мнутся листья до тех пор, пока из них не потечет сок, клейкая маслянистая жидкость. Этим путем из листьев удаляется большая часть содержащегося в них горького, вяжущего танина, и листья теряют в весе почти на одну четверть.

Теперь листья готовы для поджариванья, которое производится или самими чайными плантаторами, или скупщиками, которым листья продаются после того, как их подвергли «замариванью», или броженью в корзинах. Скупщики эти, являющиеся агентами оптовых торговцев, объезжают чайные плантации в конце апреля или в начале мая. Крупные землевладельцы в Китае редкость; каждый крестьянин владеет лишь небольшим клочком земли, на котором возделывает для своих потребностей и чай, и рис, и ячмень, и бобы, и разную зелень; излишек всего этого и поступает в продажу. Скупщики чая отправляют его в склады или товарные депо оптовых торговцев, и там он уже подвергается дальнейшей обработке. Полуголые работники-китайцы ссыпают листья на горячие железные сковороды и слегка поджаривают. Затем их рассыпают на бамбуковых столах и, катая листья по столу ладонями, выжимают из них остатки влаги. Такое поджариванье, катанье и просушка повторяется несколько раз, пока листья не высохнут окончательно и приобретут темный цвет. В складах листья с разных плантаций смешиваются. Кроме того, для образования различных сортов чая, к ним прибавляют сушеных душистых цветов, а так называемый зеленый чай получается посредством обработки листьев берлинской лазурью и мелко истолченным гипсом, отчего и зависит красивый зеленый цвет этого сорта.

В описании все эти манипуляции с чаем кажутся очень нехитрыми, но мы, потребители чая, едва ли можем представить себе, каких забот и хлопот стоит приготовление его на самом деле. Правда, у длиннокосых обитателей Срединного царства имеется вековой опыт, но тем не менее обработка чая остается наитруднейшею отраслью китайской промышленности. Ведется она все по тому же старинному способу, передаваемому из рода в род, без всяких нововведений. Индусы и японцы применяют практичные, превосходно действующие машины; под чайные плантации отводятся у них крупные участки земли, принадлежащие отдельным лицам или товариществам, и вообще соперничество Индии и Японии угрожает китайскому чайному рынку наичувствительнейшим образом. Но длиннокосые слишком привержены старине, чтобы дать себя сдвинуть со старых колей. К китайцам не применишь поговорку «Нужда научит калачи есть». Цены на чай так сбиты конкуренцией Индии и Японии, что, при всей бережливости и непритязательности китайцев, чайное дело едва оправдывает расчеты. Но тут-то и сказывается характерная черта китайцев: вместо того чтобы стараться подняться на один уровень с другими народами, переняв у них машины, товарищеские начала, разделение труда и т. п., они попросту сокращают свои и без того скромные потребности и продолжают применять те же отнимающие массу времени и дорогостоящие способы обработки.

Единственное, что вывозит их в этой борьбе с конкуренцией индийского и японского чая, – это превосходные качества китайского чая. Такие сорта, как олун, сухон и пекое, до сих пор еще первенствуют на европейском рынке, особенно же на русском. Упомянутые названия происходят, однако, не от названия городов или областей, где возделывается чай. Олун – китайское слово, означающее «черный дракон»; под этим названием идет один сорт черного чая. Сухон значит «маленькое растение», а пекое – «белый пушок». Последнее название дано лучшему сорту чая за пушок, которым бывают покрыты листья первого сбора, идущие на приготовление данного сорта.

В Европе все еще довольно распространено мнение, что черный чай и зеленый чай – продукты двух различных растений и что родина черного – Ханькоу, Индия и Цейлон, а зеленого – Китай и Япония. Это заблуждение. Оба сорта чая одинакового происхождения. Зеленый чай попросту менее поджарен, нежели черный, и подвергнут обработке берлинской лазурью и гипсом.

Из рук оптовых китайских торговцев чай поступает в склады европейских купцов, находящиеся в больших торговых портах, и перед отправкой за границу просушивается еще несколько раз и укладывается в ящики или цыбики, выложенные внутри свинцом. Из ста двадцати миллионов кило чая, ежегодно вывозимых из Китая за границу, около трех с половиной миллионов вывозится из Цзюцзяна на Янцзы-цзяне, около двух миллионов из Нинбо и Тамсуя (главного порта острова Формоза), полмиллиона из Луппы и Кантона и четверть миллиона из Амоя; главное же место по экспорту чая занимает Ханькоу, который и может считаться столицей китайской чайной торговли. Из Ханькоу ежегодно вывозится во все части света свыше ста миллионов кило чая.

В Европе этот один из важнейших и крупнейших городов Срединного царства мало кому известен даже по имени. Лежит он в тысяче километров от устья Янцзы-цзяна, в сердце Китая, в центре огромной области чайного производства, и заключает вместе с окрестностями до миллиона с половиной жителей.

Плывя из Шанхая вверх по течению мощной реки, я узнал из пассажирского журнала, что все мои спутники по пароходу направлялись в Ханькоу. Тюки с товарами, погруженные на пароход в Шанхае, тоже были предназначены для Ханькоу. Только и разговору было, что о Ханькоу. И не диво. Чем является Шанхай для всего Китая, тем Ханькоу является для центральной его части. Шанхай расположен в начале, Ханькоу в конце пароходной линии, пролегающей по исполинскому водному пути Китая – Янцзы-цзяну. Правда, некоторые пароходы совершают теперь рейсы еще на несколько сот километров дальше, до Ичана, но для больших океанских пароходов, военных судов и бесчисленных пассажирских судов, плавающих по Янцзы-цзяну, Ханькоу остается конечной станцией.

Расположен Ханькоу на левом берегу берущей начало на плоскогорье Шаньси громадной реки Хань, как раз при впадении ее в Янцзы-цзян. На правом берегу той же реки Хань находится древний китайский город Хань-ян, а на южном берегу Янцзы-цзяна, как раз напротив двух названных городов, расположен Вучан – крепость и главный город провинции Хубэй. Взаимное расположение этих трех городов живо напомнило мне расположение Нью-Йорка с его соседями Бруклином и Джерси-Сити. Но в то время как в Америке упомянутое трио городов связано между собой исполинскими мостами и правильными пароходными рейсами, расположенные в бассейне Янцзы-цзяна три соседа города знать не знают друг друга. С реки, необычайно мощной, в несколько миль шириною, видны лишь крепостные стены Вучана, за которыми прячется самый город, живое изображение китайской предприимчивости, ограждающей себя от влияния извне такой же неприступной стеной. Хань-ян, некогда куда более значительный город, нежели Ханькоу, теперь не представляющее для иностранцев никакого интереса, жалкое, грязное гнездо, в котором влачат безрадостное существование несколько сотен тысяч длиннокосых. Единственная достопримечательность этого города, с прямыми тянущимися чуть не на целые мили улицами, пожалуй, увенчанный пагодой и находящийся за городом холм, приблизительно в сто метров высотою. С него открывается чудный вид на обе реки и все три города при слиянии рек. Ханькоу с его бесчисленными низенькими, крытыми черепицей домами совсем не живописен. С севера его отделяет от окрестных рисовых полей высокая стена; в центре этого моря однообразных крыш вздымается несколько желто-зеленых, как лимоны, фарфоровых крыш, отмечающих резиденцию губернатора; со стороны же берега мощного желтовато-мутного Янцзы-цзяна скучная картина города несколько скрашивается длинным парком с высокими деревьями, между вершинами которых проглядывают большие здания. Там находится европейская концессия, резиденция горсти европейцев, сделавших Ханькоу тем, что он теперь есть, – центром чайной торговли Китая.

Очутившись в небольшой европейской колонии Ханькоу, сначала не замечаешь никаких признаков этой огромной торговли. Все здания кажутся просторными двухэтажными частными домами; широкие веранды и галереи, во вкусе индийских бунгало, напоминают аристократические кварталы Бомбея и Сингапура. Парк отделяет эти дома от вымощенной камнем набережной Янцзы-цзян, на волнах которой вблизи берега качается несколько барж, служащих пристанями для огромных белоснежных речных пароходов, напомнивших мне своей величиной и устройством пароходы Гудзона и Миссисипи. Дальше, на середине реки, стоят на якоре несколько океанских пароходов. Среди красивых особняков европейской колонии расположены два здания клубов и две церкви, дальше к востоку монастырь, а за ним обширный скаковой круг. Горсть европейцев устраивает скачки даже в сердце Китая! Скаковой круг со всеми его сооружениями находится собственно в пределах французской концессии, а самые жилища европейцев – главным образом, русских, англичан и немцев – в пределах английской. Французов в Ханькоу пока не поселилось ни единого, кроме чинов французского консульства. За этим своеобразным европейским городком возвышаются две чайные фабрики, а к ним уже примыкает грязный, вонючий лабиринт улиц китайского города. Вот вам и Ханькоу.

Ханькоу

И вот в этот-то клочок европейских владений в сердце Китая и свозится со всех концов области бассейна Янцзы-цзяна бесчисленное количество тонн чая. Доставляют его сюда и на спинах китайских кули, и на спинах ослов, и на уродливых китайских джонках и на лодках, и на больших европейских пароходах. Раннею весною здесь бывает съезд чайных торговцев и оценщиков чая из Европы, Сингапура и Шанхая, и в течение нескольких недель Ханькоу живет лихорадочной деловой жизнью. Европейские оптовые чайные торговцы, их агенты, оценщики, барышники, китайские компрадоры (поверенные), казначеи, коммивояжеры и кули заняты с утренней зари до ночи. Такая кипучая деятельность продолжается, как сказано, лишь короткое время, с начала мая до начала июня. Затем жизнь в Ханькоу опять стихает.

Зачем эта спешка? Эта напряженная деятельность в течение нескольких недель? Дело в том, что как раз в это время определяется первый важнейший в году сбор чая, и европейские торговые чайные фирмы торопятся запастись лучшими сортами, притом, конечно, по наиболее низким ценам. Для того же, чтобы произвести расценку чаев, надо запробовать чай из каждого ящика, из каждого мешка, и это определение качеств чая является важнейшим моментом во всей чайной торговле, так как от заключений оценщика зависят крупные суммы денег. Проворные кули откупоривают ящики один за другим, и чай подвергается испытанию. Сначала исследуется его окраска, затем из каждого ящика берется проба, т. е. щепотка чая, которая заваривается в чашечке.

В складе, где работают кули, идет крик, толкотня и суетня, а в полумраке помещений оценщиков происходит своего рода молчаливое священнодействие. Каждая щепотка чая, взятая на пробу, взвешивается с такой же тщательностью и точностью, с какой аптекарь взвешивает ядовитые вещества для составления какого-нибудь лекарства, засыпается в чашку, заваривается кипятком и настаивается, причем за продолжительностью последнего процесса следят по песочным часам. Когда чай готов, оценщик медленно цедит сквозь зубы глоток и по одному этому глотку определяет данный сорт чая. Колебаний, медлительности, вторичной пробы не допускается. Узнав, что такой оценщик иногда в одно утро опробует от полутораста до двухсот сортов чая, легко представить себе, какая ответственная задача возложена на нёбо оценщика!

Наибольшая часть всего огромного количества чая отправляется из Ханькоу на пароходах в Европу – непосредственно или через Шанхай; некоторая часть направляется также по Тихому океану и Канадской железной дороге для перегрузки на трансатлантические пароходы в Монреале или Нью-Йорке. Английские оптовые чайные торговцы предпочитают переправлять чай в Европу именно по этому пути (Тихий океан и Канада), так как перевозка по Сингапурскому проливу и Индийскому океану подвергает чай опасности своего рода броженья, что, конечно, не может служить к улучшению вкуса столь дорогого груза.

Оценка чайных сортов, доставляемых менее ценными вторым и третьим сборами в году, производится обыкновенно местными оценщиками в Ханькоу или Шанхае.

Торговый дом в Ханькоу

Во время вальцовки и поджариванья чая, а также во время перевозки часть листочков крошится и стирается в порошок; все эти чайные крошки тщательно собираются и употребляются для изготовление кирпичного чая, производством которого занимаются упомянутые выше фабрики в Ханькоу. В Германии кирпичный чай почти неизвестен, но в России и в Сибири принадлежит к любимейшим сортам так называемого караванного чая. Твердые, как камень, плитки кирпичного чая служат в Сибири, где часто ощущается недостаток в мелкой монете, и меновыми знаками.

В больших, темных, пыльных помещеньях фабрик стоят бесчисленные бочки с чайной пылью и крошками листьев; последние также тщательно измельчаются и просеиваются сквозь сито. Сотни полуголых, обливающихся потом кули с длинными косами, обмотанными вокруг бритых голов, развешивают этот желтый чайный порошок и ссыпают в мешочки из бумажной материи, по килограмму в каждый; другие кули бросают мешочки в большие металлические просверленные дырочками цилиндры и подвергают действию горячего пара. Время от времени один из рабочих нагибается над дымящимся цилиндром, достает мешочки и сдает в пресс, откуда мешочки выходят уже в форме кирпичиков. Самый пресс не имеет ничего общего с нашими железными или стальными прессовальными машинами. Это просто длинный бамбуковый брус, укрепленный на стержне; близ стержня на нижней стороне бруса имеется штамп, соответствующий кирпичной форме. Когда форма заполнена положенным туда мешочком, один кули прыгает и виснет на другом конце бруса, последний опускается, и на него наваливаются еще несколько кули. После того как брус снова подымается, спрессовавшийся в твердый кирпичик мешочек вынимается, и в форму вкладывается новый. Готовые кирпичики, формой и величиной похожие на обыкновенные строительные кирпичи, только почти черного цвета, еще сушатся, завертываются в бумагу, и тогда – они готовы к отправке караванным путем.

В Европе склонны предполагать, что караванный чай, идущий в Россию, везется все эти несколько тысяч километров на спинах верблюдов, но такое предположение ошибочно. Лишь незначительная часть этого огромного протяжения действительно делается на верблюдах. Весь транспорт чая отправляется сначала по Янцзы-цзян в Шанхай, откуда небольшая часть его отправляется водой в Тяньцзинь и Пекин, где его перегружают на верблюдов и везут через Монголию в Кяхту. Из Кяхты транспорты чая идут опять водой до Иркутска. Наибольшая же часть караванного чая отправляется из Шанхая морем в Николаевск, стоящий при впадении Амура в Охотское море. Здесь чай перегружают на амурские пароходы, доставляющие его по Амуру и Шилке в Сретенск. Оттуда чай идет уже караванным путем через Читу в Верхнеудинск на реке Селенге, по которой на пароходах везется в тот же Иркутск. Настоящий караванный путь начинается лишь от этого последнего города и ведет на Томск. Там чай снова перегружают на пароходы и везут через Тобольск в Тюмень; отсюда пользуются железной дорогой, ведущей через Екатеринбург в Пермь. Из Перми чай отправляют на пароходах вниз по Каме и вверх по Волге в Нижний Новгород, а оттуда по железной дороге в Москву.

Невольно возникает вопрос, что за расчет направлять таким сложным, дорогостоящим путем, через такие огромные пространства простые, дешевые сорта чая? Почему именно лучшие сорта его отправляются прямо из Ханькоу морем в Одессу? Провоз из Ханькоу морем в Одессу ведь куда дешевле сухопутного провоза через Сибирь. Причина в русских ввозных пошлинах. В Одессе взимают их в двойном размере против взимаемых в Николаевске. Вот почему чай, идущий в Москву через Сибирь, несмотря на дороговизну провоза, обходится дешевле идущего через Одессу. В последнем случае килограмм чая, включая провоз и пошлину, обходится приблизительно в 3 марки, в первом же только 2½ марки. Вот в чем и нужно искать главные побудительные причины караванной доставки чаев. Столь же распространенные рассказы будто чай, доставляемый сухим караванным путем, лучше сохраняет свои качества, нежели перевозимый морем, надо отнести к области басен. Лишь небольшая часть лучших сортов чая направляется в Россию караванным путем; большая же часть идет именно морским путем.

Вот некоторые добавления к вышеизложенному, касающиеся чайной торговли.

При обычных условиях ³/₄ всего чая, назначенного для России, идет караванным путем (на верблюдах и телегах) через Китай, Монголию и Калган-Кяхту, и только ¹/₄ через Николаевск-на-Амуре.

От Сретенска через Верхнеудинск до оз. Байкал уже пользуются железной дорогой, а через Байкал до Иркутска зимой – ледоколом, летом – пароходом.

Путь Томск – Челябинск – Москва также совершается по железной дороге.

Разница в размере таможенных пошлин на чай объясняется необходимостью уравновесить стоимость доставки чаев морским и сухим путями; по мере же удешевления последнего, благодаря прокладке рельсовых путей, понижаются и пошлины на товары, привозимые морским путем.

Мнение, что чай, идущий сухим путем, лучше сохраняет все свои качества, нежели идущий морем, берет свое начало с того времени, когда еще не было пароходов; парусные суда шли очень долго, заходили для разгрузки и нагрузки в разные порты и, кроме чаев, брали еще грузы всевозможных товаров, соседство которых часто и отражалось на легко воспринимающем всякие посторонние запахи чайном грузе; кроме того во время продолжительного перехода под тропиками в чае легко развивалось брожение. В настоящее же время, при быстроте пароходных сообщений, эти соображения уже утратили значение.

Главным предметом вывозной торговли Ханькоу является чай, которого вывозится приблизительно на сто миллионов марок в год. Затем следуют: табак, шелк, аптекарские товары, деревянное масло, конопля, шкуры, воск, чернильный орешек и рис.

Главными предметами ввоза служат:

хлопч. – бумажн. товары

(шертинг и пряжа) на сумму приблиз. 30 мил. мар.

шерстяные 4 мил. мар.

металлические 3 мил. мар.

опиум 7 мил. мар.

сахар 7 мил. мар.

керосин 5 мил. мар.

краски 1 ¹/₂ мил. мар.

Затем идут стеклянные изделия, иголки, зонтики и т. п.

Транспортом товаров до сих пор занимались преимущественно английские пароходы; так, из 1500 судов, приблизительно перебывавших в Ханькоу за 1896 г. и вмещавших в общей сложности до полутора миллионов тонн, английских было свыше 1000, китайских 400, норвежских около 38 и немецких только 10. Франция, несмотря на то, что владеет земельным участком в Ханькоу, совсем не принимает участия в этой торговле.

Рейс между Шанхаем и Ханькоу на великолепных речных пароходах длится четыре дня, и так как пароходы эти уходят из Шанхая и из Ханькоу почти ежедневно, то по части сообщения с внешним миром и Европой Ханькоу поставлен вполне удовлетворительно. Самая жизнь в Ханькоу довольно приятна; климат соответствует среднеевропейскому с той лишь разницей, что летом в течение нескольких недель здесь бывает жарче и сырее. Развлечений в Ханькоу хоть отбавляй; есть два клуба с биллиардами, игорными и читальными залами, с множеством газет и журналов; кроме того, масса разных спортсменских кружков. Зимою устраиваются балы, весною скачки и матчи в крикет. Недостатка во врачебном персонале и в магазинах также нет; обе католические миссионерские общины имеют свои госпитали, и в одном отведено отделение для европейцев.

Пагода в Вучане

Китайское население ведет себя иногда не совсем спокойно, и несколько раз дело доходило до настоящих волнений и мятежей против европейцев. Но на Янцзы-цзяне против Ханькоу всегда стоит на якоре какое-нибудь иностранное военное судно, которое в случае надобности легко может принять все население европейской колонии. Кроме того, и сами колонисты умеют постоять за себя. В колонии имеется целый арсенал ружей, пушек и всякого холодного оружия; к этим орудиям защиты надо присоединить еще рогатки, которыми баррикадируются улицы. Народные волнения в 1891 г. вызвали со стороны английского консула в Ханькоу преинтересное воззвание к европейским обитателям колонии. Я приведу его здесь дословно в качестве редкого характерного и курьезного исторического документа:

«I. Комиссия по защите Ханькоу постановила, что товарные склады гг. Молчанова, Пещанова и К°, а также гг. Жардин, Маттисона и К^о обращаются в случае надобности в убежища, куда могут спасаться женщины и дети; обязанность доставления их в убежища по первой тревоге лежит на отцах семейств.

Тревога подается днем: тремя быстро следующими один за другим пушечными выстрелами; ночью: выстрелами, ракетами и синими сигнальными огнями.

II. Нижеподписавшийся консул не имеет никаких сведений, согласно которым можно было бы опасаться скорого нападения на европейцев. Да кроме того, у нас на реке стоят две канонерские лодки, которые могут защитить нас.

Нижеподписавшийся вполне верит также, что администрация (читай: китайская) сумеет и захочет вовремя подавить всякое волнение. Нижеподписавшемуся известно по тридцатилетнему опыту, что в Китае всегда существовали тайные общества, но, по его мнению, они ныне менее опасны, чем прежде; вместе с тем и в отношениях к нам китайских властей замечается поворот к лучшему.

Нижеподписавшийся одобряет все предпринятые европейцами меры защиты… Он обладает также некоторою опытностью, чтобы судить о поведении китайской черни; восстания последней всегда без труда могут быть подавлены несколькими энергичными людьми, которые будут действовать дружно, не теряя времени, объединенные одною волей.

Королевский великобританский консул Ч.Т. Гарднер».

В большинстве китайских городов наиболее значительным и достопримечательным архитектурным сооружением и является именно городская стена. Обыкновенно такая стена имеет 10–15 метров высоты, облицована плитняком и словно кольцом охватывает весь город, пряча его от глаз подъезжающих путешественников. Видны бывают из-за нее лишь крыши некоторых наиболее высоких пагод. По гребню стены тянется бруствер с бойницами, из которых иногда выглядывают жерла старых орудий. Перед стеной идет обыкновенно широкий ров, местами наполненный стоячей водой или вонючими отбросами. В китайских городах нет ни водопроводов, ни канализации; нечистоты попросту выносятся в бадьях за город и сваливаются за городской стеной, если не утилизируются иными путями. В Пекине, например, нечистоты служат для поливки улиц от пыли.

Наиболее грозный несокрушимый вид представляют городские стены поблизости ворот; в этом отношении с ними не сравниться, пожалуй, стенам любых европейских крепостей, исключая разве сарацинские сооружения в Южной Испании. Помещающиеся над воротами сторожевые башни с их двухъярусными изогнутыми крышами, бойницами и пушками чрезвычайно живописны.

Пройдя ворота, очутишься в небольшом крепостном дворе, в конце которого иногда возвышаются вторые такие же ворота. На верхнюю платформу стены можно подняться по ступенькам; ширина самой платформы, обыкновенно вымощенной камнем, доходит до 3–5 метров. Но как ни грозны кажутся эти стены с первого взгляда снизу, при более близком осмотре выступает наружу их крайняя заброшенность и обветшалость. Каменные брустверы с бойницами в большинстве случаев представляют одни развалины, каменная облицовка стен местами отвалилась и выдает, что мощное сооружение попросту сбито из земли. Пушки везде ржавые, иногда даже без лафетов, валяются как попало, опутанные стеблями сорных трав. На всем протяжении городской стены Нанкина (50 км) я вообще не видал ни одного орудия, а среди сотен орудий, защищающих стены Кантона, нет ни единого, которое не грозило бы, в случае стрельбы из него, большею опасностью самим защитникам крепости, нежели неприятелю. Грозные жерла пушек над городскими воротами Пекина только нарисованы на черных деревянных кружках, изображающих бойницы. Словом, вас везде встречает картина полного запущения и обветшалости; городская стража в рваных мундирах сонно бродит у ворот; пики, флаги, мечи и щиты самого странного вида мирно висят на стенах – ржавые, негодные в дело. Принесется в город весть о каких-нибудь смутах в стране, или назначат в провинцию нового губернатора, или оповестят о приезде какого-нибудь мандарина-инспектора, и начнется суматоха и замазывание кое-как, на скорую руку, всех дыр и прорех, да на том дело и кончается до следующего подобного же повода. Лишь в одном отношении стены эти являются небесполезными, служа местом гулянья для лучшей части населения. В теплые летние вечера на верхней платформе стены увидишь сотни гуляющих – ученых, писателей, купцов и молодых франтов в длинных синих одеяниях; некоторые разгуливают, держа в левой руке небольшие клеточки с певчими птицами или перепелами. Как видно, роль, которую играют у нас комнатные собачки, исполняют в Китае птицы.

За городскими воротами вне городских стен расположены обыкновенно городские предместья, в жалких лачугах которых ютятся беднейшие классы населения, а в улицах господствуют еще сильнейшие суетня, толкотня, давка, шум и гам, чем в самом городе. Весь этот оборванный, грязный люд день-деньской проводит на улице. Даже женщинам, верно, невмоготу оставаться внутри грязных, вонючих лачуг. Во многих городах и эти предместья окружены стеною, так что приходится миновать двое ворот, чтобы добраться до города. На улицах последнего также царит большое оживление, но все же более степенное, умеренное, нежели в предместьях.

Уличные сети отличаются в китайских городах большею правильностью планировки, нежели в старых европейских городах; в Китае все улицы перекрещиваются под прямыми углами; через каналы и реки переброшены многочисленные мосты, поднятые настолько высоко, чтобы под ними могли проходить суда, и вообще, если бы все на самом деле шло так, как имели в виду строители городов, то пребывание в китайских городах отнюдь не было бы неприятным. К сожалению, китайцы разделяют с большинством других народов Востока одну характерную черту: раз возведенные и устроенные общественные здания, сооружения, парки и проч. редко удостаиваются впоследствии какого-нибудь ремонта, а по большей части оставляются на произвол судьбы до полного разрушения. Разрушение же идет тем скорее, что камень идет в дело лишь при сооружении пагод, императорских дворцов, некоторых кумирен и почетных ворот, остальные же постройки в Китае все деревянные, глинобитные, или в лучшем случае кирпичные из кирпича-сырца. В Ханьчжоу, Сучжоу, Нинбо, Чжэньцзяне и многих других городах еще возводят из камня или кирпича хоть фундаменты обыкновенных жилищ, высотою приблизительно в метр от поверхности земли. На такой фундамент ставятся двойные деревянные стенки в высоту одноэтажного дома, и промежуток между ними плотно набивается сырой землей, смешанной с глиной. Когда последняя затвердеет, деревянные стенки убираются прочь. На глинобитных стенах укрепляются деревянные стропила, самая крыша делается черепичная, и дом готов. Окна затягивают бумагой, но в некоторых городах, особенно в прибрежных, увидишь и много окон со стеклами. Печей в домах не бывает. На юге в них вовсе нет нужды, в области Янцзы-цзяна, как и на магометанском Востоке, люди согревают зимою свои жилища жаровнями с горящими угольями, а на севере, до самой Кореи, жилища согреваются трубами, проведенными от кухонных очагов под полом дома. Если дом с мезонином, то этот верхний этаж собственно и служит жилым помещением, в которое подымаются по крутой приставной или обыкновенной деревянной лесенке с прямыми перекладинами вместо ступеней.

Гуляющие с певчими птицами

Ясно, что подобные дома недолго могут противостоять разрушительному влиянию погоды и времени. И вот почему в китайских городах встречается всегда так много развалин и груд мусора, вот отчего также в этой самой старейшей из культурных стран не сохранилось никаких памятников седой древности, сохраняющихся даже от таких давно переставших существовать государств, как Вавилон, Ассирия, Древняя Греция и Древний Египет. Культура последних умерла вместе с ними, но память о ней живет в колоссальных каменных сооружениях; китайская культура жива, но каменных памятников себе не воздвигает. Сохранившиеся еще пагоды из камня или кирпича, почетные ворота, крепостные стены и т. п. относятся не далее, как к восьмому, девятому веку, да и то близки уже к разрушению. Торговля и промышленность сосредоточены в немногих главных улицах, если вообще эти узкие, в какие-нибудь три-четыре метра шириною, переулки заслуживают такого названия. В северных городах улицы шире и рассчитаны на движение в телегах и экипажах; лавки, мастерские группируются по большей части по роду торговли или профессии; тут ютятся лавки золотых дел мастеров, там бумажные или книжные лавки, здесь шляпные, портняжные, веерные, мебельные и проч. Так прежде было и во многих городах Европы. Боковые улицы гораздо тише, малолюднее главных, наибольшая же тишина царит в улицах, где находятся ямэни мандаринов и окруженные высокими стенами жилища-городки богатых горожан. Внутри этого квартала или рядом с ним во многих провинциальных городах помещается еще особый обнесенный стеной город, где проживают маньчжурские воины; это так называемый маньчжурский, или татарский город.

Подобно магометанским городам, китайские отличаются прежде всего грязью и вонью. Правда, во многих имеются подземные стоки для нечистот, отверстия которых, находящиеся в центре главных улиц, бывают прикрыты каменными плитами, а вдоль домов идут узенькие сточные канавки, но никто не заботится ни о починке мостовой, ни о содержании в порядке стоков, поэтому часто и не разберешь, где начинается и кончается одна, где начинаются и кончаются другие. Ступишь на качающийся камень мостовой, попадешь в сток для нечистот; спасешься от давки на улице поближе к домам, тоже угодишь в лужу нечистот или споткнешься о вывороченный камень. Там и сям стоки для нечистот нашли себе дорогу в городские каналы, где заботливые хозяйки моют по утрам рис и овощи, идущие в кушанья. Жилища богатых, конечно, обставлены лучше. В китайских городах все отрасли деятельности распределены по цехам; существуют цехи носильщиков, цирюльников и нищих, существует и цех золотарей, которые за ничтожную плату ежедневно выбирают из домов богатых все отбросы и нечистоты и уносят их в ведрах или бадьях, прикрепленных к коромыслам, за город или прямо сваливают на открытых площадях возле главных улиц. Пусть себе сохнут на солнышке! Каким запахом обдает поэтому путника в китайских городах, легче представить себе, нежели описать.

Рынок в Вейсяне между городом и предместьем

О подходящих помещениях для европейцев-путешественников, разумеется, не может быть и речи; конечно, во всех городах имеются китайские гостиницы, но, право, каждый европеец предпочел бы переночевать в нашем хлеву, чем в подобном жалком, переполненном грязью, нечистотами и паразитами логовище, расположенном обыкновенно в первом надземном этаже. Вся обстановка состоит из деревянных нар, да и те приходится делить с заезжими китайцами. Нары устланы грязными циновками, а зимою покрываются, пожалуй, еще более грязными шерстяными одеялами. Ни о каких удобствах по части совершения туалета нет и речи. В помещении нет даже окон, и воздух в нем всегда отвратительный, насыщенный запахом опиума. Всю ночь не стихают шум, крик и гам, а если и стихнут люди, не даст покоя лай собак на дворе, да грызня крыс под полом. Вставать приходится с рассветом, и тут еще, пожалуй, ждет путника новый сюрприз: дорожная сумка с деньгами и вещами, оказывается, исчезла! К счастью, теперь в большинстве городов завелись миссионерские общины, и в них-то путешественники могут найти себе пристанище.

После многоэтажных пагод и буддистских кумирен, наиболее заметными зданиями в провинциальных городах являются ямэни. Ямэни главных мандаринов, имеющих обыкновенно звание даотая, отмечаются двумя высокими шестами перед главным входом. Если же город служит резиденцией самого губернатора, то перед его ямэнем водружают четыре таких шеста, а крыши жилища этого сановника бывают выложены желтой глазурованной черепицей, подобно крышам императорского дворца в Пекине. Все ямэни в Китае построены по одному образцу. Кто побывал в одном из таковых, тот сразу ориентируется во всяком другом. У нас учреждения разных ведомств часто бывают разбросаны по городу в очень далеких расстояниях друг от друга, в китайских же городах все они помещаются внутри стен ямэня. Тут и гауптвахта, и тюрьма, и суд, и полицейское управление, и казначейство, и, наконец, тут же жилища чиновников. Отдельные строения примыкают друг к другу под прямыми углами и образуют несколько четырехугольных дворов; самый дальний из них принадлежит к частным покоям самого даотая.

Пагода в Цюсяне

Передний двор ямэня служит днем местопребыванием для беднейших классов народа и местом для игр детей. Несмотря на величайшее почтение китайца к представителям закона и власти, он сушит на переднем дворе правительственного дворца свой рис, выстиранное белье и занимается разными работами. Трое ворот, всегда обращенных к югу, ведут с этого двора во внутренний. Средние ворота открываются лишь в особо торжественных случаях; на их тяжелых черных половинках намалеваны две громадные рожи, цель которых отгонять злых духов. Ворота налево также бывают обыкновенно закрыты и отворяются лишь для пропуска осужденных на смерть. Ворота же направо служат постоянными входными воротами. Ворота бывают увенчаны маленькой черепичной крышей, к которой прикреплены большие деревянные доски с надписями золотыми буквами. В этих надписях перечисляются все чины и должности главного мандарина. По ту сторону входных ворот висит большой барабан, в который может ударить каждый, требующий защиты и суда у мандарина. Последний, заслышав бой барабана, обязан немедленно принять и удовлетворить жалобщика. Такие барабаны я видал и в Северном Китае и даже в Корее. Только немногие, я думаю, могут похвастаться, что слышали когда-нибудь подобный барабанный бой – не потому, что бы некому было в Китае жаловаться на несправедливости и обиды, а скорее всего потому, что китайцы приучены алчностью своих мандаринов улаживать свои несогласия иными путями, не отдаваясь в лапы мандаринов.

Первое из трех замыкающих первый внутренний двор низеньких строений, с изогнутыми выступающими крышами, которое помещается налево – тюрьма, а второе направо – гауптвахта, на стене которой красуется целая коллекция старинного оружия: обоюдоострых и двухклинковых мечей разных видов, копий, трезубцев, щитов, знамен и т. п. Третье же, находящееся прямо против ворот, представляет что-то вроде колоннады с запертой дверью в конце, ведущею во второй двор. Эта колоннада служит залой суда; в одном углу ее висит гонг, в который ночная стража бьет каждый час.

Ворота на Тайшаньской дороге в городе Тай-ань-фу

По ту сторону колоннады расположен второй двор; два боковых здания этого двора отведены под канцелярии, а в среднем находится большая приемная мандарина. Стены последней покрыты прекрасной резьбой по черному дереву, рисунками и надписями. С потолка спускаются фонари, а у задней стены возвышается на два фута от полу эстрада с маленьким чайным столиком и несколькими красными подушками, которые служат сиденьями для мандарина и посетителей. Вдоль боковых стен стоят вперемежку маленькие резные ча-ки (чайные столики) и такие же кресла. Две боковые двери соединяют эту приемную с частным жилищем мандарина, под которое отведены строения третьего двора.

Чиновники ямэня являются лишь представителями императорского правительства, его ставленниками, и не имеют ничего общего с местной, городской администрацией. Управление городскими делами находится в руках выборных из горожан, как и у нас; только маньчжурским или татарским кварталом некоторых городов ведают непосредственно сами представители императорской власти. Число кварталов в городе зависит от его величины: в каждом квартале проживает от шестидесяти до ста семей. Слово «семья» нельзя, однако, понять в нашем европейском смысле. В Китае в состав одной семьи часто входит несколько сот человек, занимающих целый городок строений, окруженных одной общей стеной. Тут найдутся и деды, и родители, и дети, и внуки; словом, такая семейная группа состоит иногда из двадцати-сорока семей. Старейшие члены каждой такой семейной группы, называемой по-китайски «цзя-чжан», и составляют нечто вроде отделения городского совета для данного квартала, во главе которого становится выбираемый ими из своей среды старшина, или бао-чжэн; последний назначает в своем квартале чиновников и следит за исполнением определений совета по части порядка и безопасности в данном квартале. Для соблюдения же общих интересов города городской совет выбирает из своих членов особых представителей, которые и подчиняются уже непосредственно самому главному мандарину или даотаю.

Нельзя, однако, думать, чтобы мандаринам всегда легко сходило с рук их лихоимство и самоуправство. Если мандарин зайдет уж слишком далеко, население попросту спроваживает его, и губернатор провинции или даже само правительство в Пекине не возражают против этого. Если же население, напротив, довольно управлением даотая, то выражает ему свою благодарность весьма своеобразным образом. По истечении срока полномочий последнего, к нему являются члены городского совета и на своем цветистом языке просят его подарить городу на память пару своих башмаков. Если мандарин удовлетворяет столь лестную для него просьбу, башмаки торжественно, с музыкой, со знаменами выносятся из южных ворот города, и вешаются в клетке на городскую стену, где их и оставляют висеть, пока они не истлеют.

В обсуждении некоторых общественных дел принимает иногда участие и простой народ. Для таких собраний отводят в городах особые помещения с большими дворами, на которых также разбивают свои балаганы странствующие труппы актеров, и устраиваются петушиные и перепелиные бои. Крайне невежественная, суеверная чернь легко поддается влиянию разных агитаторов, особенно если дело идет о каком-нибудь нарушении «фэн-шуй». «Фэн-шуй» означает дословно «ветер-вода», подразумеваются же под этим меры защиты против влияния злых духов, которые кишмя кишат в воздухе и в земле, и в воде всячески стремятся напакостить добрым китайцам. Юг считается наиболее счастливой страной горизонта, поэтому все казенные здания в Китае обращены фасадом к югу; перед входами же в частные жилища ставят особые перегородки, чтобы загородить путь злым духам. Ни одно строение не должно также быть выше другого; исключению подлежат лишь пагоды и кумирни. Иностранцам, особенно миссионерам, и приходится при постройке своих домов прибегать ко всевозможных уловкам, чтобы успокоить китайцев. Даже шесты для флагов и телеграфные столбы нарушают фэн-шуй. Большинство народных волнений и гонений на иностранцев и возникли именно на этой почве суеверий китайцев. Американский консул в Нинбо пожелал водрузить перед своим домом высокий флагшток и добился своего при поддержке американских военных судов. Тогда китайцы в противовес воздвигли еще более высокий шест и укрепили на его вершине маленькую бесовскую рожицу. Длинные, прямые каналы в китайских городах редкость, так как представляли бы слишком торные дороги для злых духов. Поэтому каналы то и дело прерываются искусственными островами, или перекинутыми через них бесчисленными, разной высоты мостами. Прямые улицы также служили бы чересчур торными путями для злых духов, если бы не перекинутые с крыш на крыши через улицу доски с висящими перпендикулярно вывесками, которые и мешают пролету бесов.

Сапоги мандаринов, вывешенные на городской стене в Цзяочжоу

Как нет в китайских городах водопроводов и канализации, так нет и уличного освещения. До девяти, десяти часов вечера жизнь в главных улицах еще кипит, и маленькие масляные фонарики, висящие в открытых настежь лавках и мастерских, бросают достаточно света и на улицу. Но затем все двери и ворота запираются, входные отверстия лавок закрываются деревянными ставнями, фонари тушатся, и всюду воцаряются мрак и тишина. Лишь там и сям на перекрестках улиц, или у мостов мигают жалкие огоньки фонариков, повешенных в складчину обитателями улицы или каким-нибудь щедрым богачом. Запоздалые прохожие, пробирающиеся домой, всегда запасаются ручными фонарями, чтобы не споткнуться на скверной мостовой или не свалиться в отверстие клоак. К полуночи улицы словно вымирают; слышны лишь шаги сторожей, постукиванье их бамбуковых или железных посохов о мостовую, да каждые две минуты удары в гонг, доказывающие, что сторожа не дремлют. Ничто так не злило меня по ночам, как эти глухие, торжественные удары, каждый раз нарушавшие мой сон. А то еще пройдет по улице какой-нибудь одинокий путник, разбудит нечаянно одну собаку, и скоро к ее лаю присоединяется лай сотни, тысячи псов; подымается чисто адский концерт на целые полчаса, – какой уж тут сон!

От воров и грабителей ночные сторожа, конечно, нисколько не охраняют жителей, так как сами же предупреждают первых о своем приближении шумом шагов, стуками и ударами в гонг. Часто, впрочем, за шумящим, стучащим сторожем крадутся в расстоянии сотни шагов другие, которым иногда и удается поймать воров или грабителей на месте преступления.

Часа в два-три пополуночи начинают перекликаться петухи, занимается заря, и скоро весь город просыпается. Слышится стук и грохот отпираемых дверей и ставень, низкие трубы начинают дымить, обитатели домов варят рис для утреннего завтрака и готовятся начать обычный трудовой день. Как ни велика общая нужда в китайских городах, даже нищие в состоянии иметь ежедневно определенные трапезы из риса, зелени и рыбы, исключая, конечно, периодов голодовок. Дары счастья распределены в Китае далеко не так неровно, как у нас, и если в Срединном царстве не встретишь такой бьющей в глаза роскоши и великолепия, как у нас, то не встретишь зато и такой вопиющей, голой нужды и нищеты.

Пагода

В холодный, дождливый мартовский день я, в сопровождение моих китайских слуг и фотографа, покинул Циндао на жалкой джонке, чтобы направиться через обширную бухту Цзяочжоу в город того же имени. Другого средства сообщение с Цзяочжоу не представлялось, если я не желал огибать бухты сухим путем и на спине лошади достигнуть цели своих стремлений, приобретшей недавно столь громкую известность в Европе. Город Цзяочжоу был уже, впрочем, знаменит и в давние времена, когда бухта, примыкающая к его северной части, не была еще так занесена илом и мелководна, как теперь. Десятки раз маленькая, управляемая пятью тупоголовыми китайцами джонка наша садилась на мель; наконец, течение принесло ее в какой-то канал, шириною едва ли в четыре шага, где она прочно и засела в виду жалкой китайской деревушки Да баодао. Там, согласно моей просьбе, посланной накануне мандарину Цзяочжоу, поджидали нас три запряженные клячами двухколесные арбы для багажа и моих людей и верховая лошадь для меня. Таким-то караваном я и путешествовал в течение целых двух месяцев.

Некогда цветущий торговый город Цзяочжоу удален теперь от бухты на несколько часов пути, и никак уж не может назваться приморским городом. Вообще, говоря о немецких владениях в Китае, нечего и упоминать Цзяочжоу; немецким портом Саньдуна является вовсе не этот город, а Циндао, удаленный от Цзяочжоу на полтора дня пути. Последний же, хоть и был в 1897 г. на короткое время занят матросами немецких военных судов, остался в полном владении «Сына Неба», и правит городом от имени последнего старый мандарин Ло. Правда, Цзяочжоу находится в сфере так называемого «немецкого влияния», и никакие важные государственные мероприятия не могут там совершаться без согласия немцев, но самый город и весь уезд, бесспорно, китайские.

Визитная карточка мандарина г. Цзяочжоу

Хотя, по европейским понятиям, Цзяочжоу и едва ли заслуживает название города, – это скорее просто местечко, окруженное наподобие города стенами, – китайцы все еще считают его значительным городом, на что указывает словечко «чжоу». Города первой величины обозначаются у китайцев словечком «фу», так, напр., главный город провинции Саньдун называется Цзинань-фу; города второй величины именуются «чжоу», как, напр., Цзяочжоу, Цзиньчжоу; города третьей величины – «сянь», как, например, Вэйсянь, Бошаньсянь.

Не без некоторого волнения въехал я в городские ворота, над которыми некоторое время развевался немецкий флаг. Здесь встретили меня посланные мандарина, чтобы проводить меня через прерываемые обширными зелеными полями и тенистыми кладбищами жалкие предместья в самый город. Скоро мы достигли мощной внутренней стены города и, пройдя совершенно не охраняемые ворота, очутились в настоящем лабиринте узеньких улиц, окаймленных низенькими домишками. Перед одним из них шествие наше остановилось. В открытые настежь половинки входных дверей я увидал двор, в глубине которого ютилась глиняная мазанка, крытая соломой. Это была моя «гостиница», служившая также во время оккупации города немцами главной квартирой немецкого десанта. Шаткая дверь, с грехом пополам запирающаяся деревянными щеколдами, вела в темное помещение, где стояли стол да пара стульев. По обе стороны этого помещения находилось по коморке с деревянными нарами. Пол был глинобитный, крохотные оконца затянуты тонкой разорванной бумагой; о печках, кроватях, умывальниках и т. п. не было и помину. Все это путешествующим по Китаю, претендующим на такие удобства, приходится возить с собой; поэтому слугам моим во время моих скитаний по Саньдуну было порядочно возни с ежедневной распаковкой и запаковкой багажа. В Саньдуне все «гостиницы» вообще оказались такими же, как эта первая, и только далеко уступали исторической главной квартире немцев в Цзяочжоу чистотой и относительным отсутствием насекомых.

Визитная карточка мандарина г. Бошаня

Так как я путешествовал, покровительствуемый официальными рекомендательными грамотами китайского правительства, то, вскоре по моем прибытии, ко мне явился чиновник из ямэня с большой красной визитной карточкой мандарина. Китайский этикет требовал, чтобы я, в свою очередь, вручил посланному чиновнику мою карточку с моим именем и званием, обозначенными по-китайски, и затем явился с визитом к мандарину. Этот первый мой визит к «его чести» мандарину Ло вышел довольно интересным, но вообще я с сожалением вспоминаю, сколько дорогого времени было потрачено во всех городах и местечках Саньдуна на подобные и ответные визиты мандаринов. Ведь я через каждые два-три дня прибывал в новый город и, вместо того, чтобы сразу заняться обозрением его, принужден был тратить несколько часов на выполнение этих требований вежливости. Как и старик Ло, все мандарины принимали меня в полной парадной форме, окруженные свитой секретарей, чиновников и телохранителей. Самый прием происходил в большой официальной приемной зале ямэня. Все три двора, которыми мне приходилось проходить туда, бывали битком набиты любопытными; большинство из них в первый раз видели европейца. В приемной все присутствующие приветствовали меня обычным «гаодао», т. е. прикладываньем сложенных рук ко лбу и почти земным поклоном. Затем мандарин подводил меня к одному из двух стульев в глубине приемной, брал из рук слуги чашку чая, ставил ее на столик, стоявший между этими двумя стульями, и сам занимал свое место, после чего начиналась беседа через переводчика. К сожалению, вежливость не позволяет посетителю откланяться прежде, чем мандарин поднесет ко рту свою чашку с чаем, поэтому беседа иногда длилась очень долго; ведь, насколько я любопытствовал узнать поближе Саньдун, настолько же мандарины любопытствовали насчет Германии, которую знают лишь по имени. Географии в китайских школах не обучают!

Автограф и печать мандарина г. Цзинина

Едва же я возвращался после такого визита восвояси, ко мне являлся с ответным визитом мандарин, а в некоторых городах и трое, четверо мандаринов, один за другим. Во главе процессии шли солдаты и слуги ямэня, вооруженные самым фантастическим образом, затем четверо слуг несли осененный большим красным парадным зонтиком паланкин с мандарином. И снова начинались церемониальные приветствия, и скучные, всюду одни и те же, разговоры, которые я, наконец, прерывал, поднося к губам свою чашку.

Цзяочжоу сохранил еще кое-что от своего бывшего величия и теперь еще может считаться довольно богатым промышленным пунктом, да и торговлю ведет с внутренней провинцией оживленную. В городе есть восхитительные кумирни и много каменных памятников в виде триумфальных ворот; по главным улицам тянутся ряды лавок, в которых прилежные длиннокосые на глазах прохожих выделывают трубки, красивые металлические вещи, подсвечники, лампочки для куренья опиума, выдавливают на обоях оригинальные узоры, прядут, ткут, стучат, колотят – с раннего утра до поздней ночи. В немногих городах встречал я столь разнообразную по своим отраслям и развитую промышленность, и город, без сомнения, еще выиграет, когда его соединят проектируемой железной дорогой с Цзинтао и с Цзинань-фу, главным городом провинции. Саньдуну вообще прежде всего недостает рельсового пути. Выступив, после двухдневного пребывания, из Цзяочжоу в Вэйсянь, я впервые вкусил на этом пути через обширную равнину все прелести современных китайских путей сообщение. Местным мандаринам и в голову никогда не приходит проложить какие-либо проезжие или проселочные дороги, которые бы связывали между собой города и селение провинции, и проезжие пли прохожие сами прокладывают себе любые пути к цели по кратчайшему расстоянию; их следов придерживаются следующие проезжие и прохожие, и сама собой создается широкая, намеченная глубокими колеями дорога, осенью и ранней весной покрытая слоем пыли в поларшина, зимою обледенелая, а летом во время дождей залитая водой по колено. Даже важнейшие пути сообщение, как например связывающий единственную торговую гавань Саньдуна Чжи-фу с главным городом провинции, и большая Императорская дорога, ведущая от Янцзы-цзяна через Саньдун в Пекин, немногим лучше, так что легко можно представить себе, с какими приятностями сопряжено путешествие по Саньдуну. Измученный, голодный, покрытый слоем пыли в палец толщиною, прибывал я после продолжительных дневных переходов на ночлег в каком-нибудь жалком селении, где вдобавок вода оказывалась иногда настолько загрязненной и вонючей, что мне приходилось для мытья жертвовать парою бутылок из взятого мною в дорогу запаса минеральной воды. Большинство мандаринов и почти все купцы, с которыми мне приходилось говорить, приветствовали проект прокладки железной дороги с радостью, считая ее настоящим благодеянием для края. Притом самое сооружение полотна не представляет нигде особых затруднений, в чем я убедился собственными глазами. От Цзяочжоу тянется к северу через весь Саньдун и Чжи-ли до самого Пекина огромная почти сплошная равнина; гор, нанесенных на многие карты этой местности, на самом деле не существует, исключая гор, находящихся в средней части Саньдуна, и, для того, чтобы избежать их, проектируемой железной дороге не придется делать даже обходов. Большинство помеченных на этих картах больших рек пересыхает на целые месяцы и также не требует каких-либо сложных железнодорожных сооружений. Нет оснований тревожиться и относительно доходности будущей дороги. Во время моей поездки по Саньдуну меня поразило большое число многолюдных городов и деревень; через каждые полчаса я встречал селение с несколькими сотнями жителей; на горизонте часто виднелись целые десятки деревень, местоположение которых отмечали высокие ивы и ясени, при этом особенной нищеты я не видал нигде. Если Хуанхэ, эта великая бедовая река, часто и затопляет громадные пространства, если сильные ливни или продолжительные засухи и губят жатвы в некоторых частях провинции, то в других все-таки урожаи пшеницы, проса, бобов, риса и пр. бывают настолько обильны, что можно было бы вовсе не допускать жителей до нужды, существуй только средства сообщение, которые позволяли бы быстро перемещать излишки хлеба из одной местности в другую. К сожалению, средства я сводятся по большей части к ручным тачкам, в которых и перевозятся все многочисленные продукты необычайно плодородной и густонаселенной провинции: уголь, железо, хлеб, шелк, шерсть, ткани, стекло и гончарные изделия; да ими же пользуются и люди.

Запряжка в Восточном Саньдуне

Любопытно, что Саньдунские кули снабжают свои тачки парусами. Впереди тачки, по обе стороны колеса, прикрепляются шесты в рост человека, между которыми при благоприятном ветре и натягиваются синие или серые паруса.

При подобном отсутствии всяких правильных путей и средств сообщение, возможность возникновение стольких зажиточных цветущих городов и общего относительного благосостояния этого многочисленного население надо отнести на счет естественных богатств провинции и прилежание, умеренности и бережливости самого населения. В Вэйсяне, Цзиньчжоу-фу, Цзинань-фу, Цзинине и других городах насчитывается немало миллионеров, и главный город провинции прямо следует причислить к богатейшим городам Китая. Конечно, такое заключение может вывести лишь очень опытный наблюдатель, так как по внешнему виду города Саньдун не отличаются от других китайских городов; и здесь жилища богачей так же прячутся за невзрачными, серыми стенами, и здесь не увидишь ни дворцов, ни памятников, ни музеев и пр., и единственными замечательными сооружениями являются мощные, увенчанные башнями городские стены да буддийские кумирни, возвышающиеся среди кипарисовых и сосновых рощ. Фабричной промышленности здесь также не существует; даже разработка угля в шахтах и выделка стеклянных и гончарных изделий в большом промышленном городе Бошане ведутся, так сказать, кустарным способом; паровые машины во всей этой области с населением в 35 млн найдешь лишь в оружейном заводе в Цзинань-фу.

Но за отсутствие так называемых достопримечательностей я был с избытком вознагражден картинами народной жизни в городах и в деревнях; провинция не связана с внешним миром, нравы и обычаи народные сохранились во всей своей оригинальной первобытности, и каждая деревня, каждый город представляли для меня своего рода музей. Вэйсянь с его крупными рынками, Цзиньчжоу-фу с великолепными буддийскими кумирнями и интересными мусульманскими мечетями, Линьчжи с его тысячелетними древностями, богатый промышленный Бошань, затем Чаншань, Чайцин и прежде всего насчитывающий до четырехсот тысяч жителей Цзинань-фу подарили меня целым рядом картин, обыкновенно редко видимых путешественниками по Китаю. Вдобавок я путешествовал в самое прекрасное время года, весной, климат же этой провинции сходен с нашим среднеевропейским, только солнце здесь греет вообще сильнее, а в приморских областях бывает гораздо сырее, чем у нас. Китайцы, большие любители природы, выбирают для своих городов красивейшие местоположения, и самые ландшафты здесь прелестны. Правда, в Саньдуне совсем нет лесов, зато все местечки утопают в больших фруктовых садах, а в полях вздымаются темные рощи кипарисов и кедров, в тени которых мирно почивают под могильными холмами мертвые; китаец лишь в самом крайнем случае решится потревожить могилы своих предков. В Саньдуне есть и императорские гробницы, имеющие форму высоких пирамид, о существовании которых европейцы до сих пор не знали. Они вздымаются из зеленых волн холмистой равнины на запад от Цзиньчжоу-фу, и смотрят еще загадочнее, таинственнее, нежели пирамиды в стране фараонов. Хотя время многое уничтожило и смешало в этих остатках седой древности, я мог все-таки заключить, что кладбище это было некогда еще обширнее и величественнее кладбищ династии Мин, виденных мной в Пекине и Нанкине. В общем оно занимает плато пространством приблизительно в один квадратный километр, возвышающееся над равниной на 3–4 метра. Судя по местами еще сохранившейся, сложенной из огромных плит стене, некогда окружавшей все кладбище, и по общему виду самого кладбища, обширное плато это должно являться искусственным сооружением. Работа поистине сверхчеловеческая. Пять больших и несколько меньших пирамид лежат к северу от дороги, шесть больших – к югу. Высота больших, считая от поверхности плато, равняется 40–60 метрам. Ряд самых высоких пирамид расположен к юго-западу от деревни, напротив высокой известковой скалы, на вершине которой возвышается несколько кумирен, жертвенников и каменных памятников.

Тачки с парусами

Как и все могильные холмы в Саньдуне, эти императорские гробницы-пирамиды также земляные, и удивительно, как могли до сих пор так хорошо сохраниться все их очертания. Даже стены, окружавшие кладбище, еще гладки и пострадали от дождя весьма мало. По размытым местам видно, что фундамент стен сооружен из глины, смешанной со щебнем и осколками черепицы, а самые стены сбиты прямо из глины. Основанием каждой пирамиды служит широкая терраса, имеющая от 200 до 400 шагов в окружности и от 26 до 30 метров в высоту, а на ней уже возвышается обложенная каменными плитами с надписями уступчатая пирамида меньших размеров. Самая же северная из пирамид иной постройки; она прямо от поверхности земли подымается пятью мощными, одинаковой высоты уступами и всего живее напоминает знаменитую уступчатую пирамиду Сахары. К сожалению, невозможно с точностью определить древность и назначение этих пирамид, так как первый император династии Цинь, этот китайский Наполеон, которому удалось снова покорить и соединить под своей властью все отдельные княжества и царства, приказал сжечь все летописи и архивы разных мелких династий.

Самой интересной частью Саньдуна является, однако, горная страна к югу от Цзинань-фу. Пребывание мое в этом городе, резиденции нескольких мандаринов, было связано со множеством официальных визитов, обедов и общественных развлечений китайского характера, от которых я был рад-радешенек избавиться и снова очутиться с моим караваном на лоне природы. Теперь путь мой лежал в святую землю Китая, и через полтора дня мы и достигли существующей четыре тысячи лет китайской святой земли – города Тайаня. Еще издали местоположение города указывала мощная, достигающая почти двух тысяч метров в высоту гора Тайшань, окутанная облаками. С напряженным любопытством въехал я в ворота города, обнесенного высокой стеной, – здесь, наконец, я увижу настоящие древности, памятники великого, давно минувшего былого Китая, какие я тщетно искал до сих пор, путешествуя по этой старейшей из культурных стран. В тысячелетних городах Китая я не мог найти никаких замков, старых стен, живописных развалин, которые в изобилии встречаются в древних городах Запада; но вот теперь передо мной самый древнейший город на всем Земном шаре, относящийся ко временам сооружения египетских пирамид. Однако и здесь ждало меня жестокое разочарование. Развалин я, правда, увидал много, – огромное предместье и целые кварталы города лежали в развалинах, – да развалины-то эти были недавнего происхождения, являясь печальными следами ужасной тайпинской междоусобицы. Эта междоусобная война, разразившаяся в Китае в середине прошлого столетия, была, пожалуй, самой крупной, кровавой и жестокой, когда-либо происходившей на земле; во время ее были разорены дотла целые провинции, равнявшиеся по величине европейским государствам, умерщвлены двадцать миллионов людей. И в немногих местах война эта свирепствовала с такою яростью, как именно здесь; семь раз вторгались мятежники в Тайань, грабили и разрушали город безо всякой пощады, так что в настоящее время Тайань не лучше, не интереснее любого провинциального города. Тайпины, однако, пощадили большой храм Тайшань, занимающий со своей тысячелетней рощей из кедров и кипарисов почти всю северную половину города. Этот-то храм и является целью, к которой стремятся ежегодно тысячи паломников изо всех частей и областей Китайского царства. Все они идут принести жертвы «святой матери» Тайшаня и молить ее милостей. Войдя в сопровождении нескольких солдат в священную рощу, я застал там до десяти тысяч паломников. Большинство из них никогда не видело европейца, и, разумеется, меня скоро окружила толпа любопытных. Когда же я с помощью моего китайца-фотографа установил аппарат, чтобы снять грандиозное сооружение, древние памятники и всю эту толпу, суеверные длиннокосые перепугались, думая, что я хочу их заколдовать. Еще бы! Они сроду не видывали такой трехногой штуки с блестящими металлическими и стеклянными пластинками. Скоро в меня полетели камни, а некоторые более храбрые длиннокосые угрожали перейти и в настоящее наступление. Я гневно схватил палку, и в тот же миг толпа рассеялась. Тут спохватился и мой конвой и погнал десятитысячную толпу, словно стадо овец, к выходу. Через несколько минут место было очищено, ворота заперты, и я мог без помехи приняться за свое дело.

Китайские пирамиды

Храм Тайшань – один из грандиознейших во всей Восточной Азии. Губернатор провинции прислал мандарину Тайаня приказ открыть для меня этот храм, вообще открывающийся для посторонних лишь раз в год, и я был, пожалуй, первым европейцем, имевшим возможность рассмотреть храм подробно и сделать с него фотографические снимки. В храме особенно поразила меня не столько восседающая на троне, художественно исполненная из дерева и вызолоченная статуя «святой матери», сколько чудная стенная живопись, относящаяся к XVII веку и представляющая, пожалуй, прекраснейшие образцы китайского искусства. Целый ряд фресок изображает восхождение на Тайшань первого императора нынешней династии, и по богатству красок, перспективе и группировке многочисленных фигур я не видал ничего красивее даже в Японии.

Принеся жертвы «святой матери», паломники обыкновенно предпринимают восхождение на гору Тайшань, вершина которой, удаленная от города на 25 километров, представляет наивысшую точку всей горной области Саньдуна. На другое утро моего пребывания в Тайане и я выступил в сопровождении моего фотографа из северных ворот города, чтобы взобраться по тысяче ступеней, ведущих, начиная от трети подъема, на вершину горы. Лишь около полудня я достиг верхнего плато, увенчанного многочисленными огромными кумирнями. Предоставив моему фотографу делать снимки, я прошел между драгоценными бронзовыми памятниками и каменными скрижалями, воздвигнутыми разными императорами, к самой священной из кумирен – кумирне «святой матери». Статуя последней, облеченная в шелковые одеяния, украшенные богатейшими вышивками, восседает на красном лакированном деревянном алтаре, и весь пол перед нею завален монетами на высоту целого метра; все это приношение паломников. Среди миллионов медных монет попадаются и серебряные различной величины, и общая сумма их достигает нескольких сот тысяч марок в год. Раз в год сюда и является забрать их посланный от губернатора провинции. Большая часть всей суммы поступает в распоряжение императрицы матери, известная часть остается в кармане мандарина, а остатки идут в пользу монахов многочисленных монастырей, находящихся на Тайшане.

Внутренность Тайшаньского храма в Таян-фу

В двух днях пути к югу от Тайаня расположен знаменитый Цюйфу – родина Конфуция. И здесь мне выпало на долю проникнуть в запертый обыкновенно храм, воздвигнутый в честь этого великого мудреца. Я имел рекомендательные письма к герцогу Конфуцию[8], прямому потомку, в 76‐м колене, знаменитого основателя религии, и он выслал мне навстречу свои придворный штат и пятьдесят своих телохранителей в фантастических одеяниях для сопровождения меня в храм. Последний, подобно большому храму в Тайане, расположен в роще тысячелетних деревьев, но далеко превосходит упомянутый храм размерами и роскошью. Даже в Пекине и в Японии я не видал ничего красивее. Все памятники, почетные ворота, разные храмины, беседки и киоски, разбросанные по роще, изобилуют художественной резьбой по дереву, скульптурными украшениями и позолотой, но красивее всего самый храм, отличающийся величественной простотой. Он возвышается на приподнятой над землей на высоту человеческого роста обширной террасе, с балюстрадой из белого мрамора. Многочисленные белые мраморные колонны, монолиты, покрытые драгоценными лепными украшениями, тянутся вдоль всего фасада, длиною в 80 метров, поддерживая архитравы огромнейшей двухъярусной крыши, из фарфоровых изразцов желтого императорского цвета. Во всем храме нет ни одного окна, поэтому внутри этого обширного здания царит такой мрак, что не было возможности сделать какие-либо фотографические снимки. Мощные четырехугольные колонны подпирали потолок; по стенам висели в резных золотых рамах каменные доски в метр длиною, с надписями-посвящениями различных китайских императоров. Посередине храма возвышается что-то вроде ковчега из красного лакированного дерева с позолоченными лепными украшениями, и в этом ковчеге хранятся статуя Конфуция, выше натуральной величины, и таблица с его родословной. Китайцы же верят, что в этом ковчеге пребывает и дух самого святого. Окружающие ковчег жертвенники уставлены массой бронзовых сосудов, урн, подставок для курительных свечей, статуэток и т. п., принесенных в дар различными императорами в течение последних двух тысяч лет. Многие из этих древних сосудов принадлежали самому Конфуцию; рукописи же последнего и разные вещи, служившие ему при домашнем обиходе, переходившие из рода в род в течение тысячелетий, хранятся во дворце нынешнего герцога Конфуция. Самый дом мудреца не уцелел, но в парке указывают кедр, посаженный им самим.

Большой храм Конфуция в Цюйфу

Дерево, посаженное Конфуцием в Цюйфу

Как родителям Конфуция, так и его сыновьям, внукам и апостолам посвящены особые кумирни, находящиеся в той же роще и окруженные каменными досками с надписями-посвящениями разных императоров. Могила основателя религии находится приблизительно в двух километрах от города, и ведет туда аллея из тысячелетних великанов-деревьев. Святой покоится в кругу свыше двадцати тысяч своих потомков; над могилой его возвышается курган в 11 метров высоты, а перед ним стоит простая могильная плита с именем святого. Возле самого кургана находятся могилы ближайших потомков Конфуция, и каждый год современные носители имени Конфуция, или правильнее Кунфу-цзы, собираются тут для поминовения своего великого предка и принесения ему жертв в особой храмине. В храме Конфуция в городе также совершаются поминовения, сопровождаемые сожжением жертв, церемониальными танцами и пиршеством, на которых нынешний герцог Конфуций собственноручно ставит для духа усопшего кушанья и питие. По крайней мере, две трети из 18 000 жителей города считаются потомками мудреца и носят его имя. На кладбище, находящемся вне городских стен и устроенном 2400 лет назад, все еще продолжают хоронить всех принадлежащих к роду Конфуция, даже если они умирают в тысячах километрах от города; как только представляется возможность, прах их перевозится в Цюйфу.

Замечательно, что Цюйфу, эта китайская Мекка, отнюдь не притягивает паломников так, как Тайань. Еще меньшее число поклонников-конфуцианцев посещает расположенный оттуда в сорока километрах к югу Цюсянь, родину Мэн-цзы, главного апостола конфуцианства. Цюсянь оказался еще беднее и запущеннее Цюйфу; когда я въезжал в город, все длиннокосое оборванное население города бежало за мною по пятам, и общее возбуждение скоро достигло такой степени, что мандарин города посоветовал мне и моим спутникам возможно скорее отправиться дальше. Храм в память Мэн-цзы и кладбище его потомков похожи на храм и кладбище самого великого основателя религии, только меньших размеров, проще, и в то время, как храм Конфуция прекрасно содержится, храм Мэн-цзы приходит в разрушение. Прямые потомки апостола мало заботятся об этом; вся фамилия вообще захудала, и глава ее никоим образом не заслуживает наследственной в роде Мэн-цзы чести состоять членом знаменитой пекинской Ханьлинской академии.

Из Цюсяня я направился к западу, в город ученых Яньчжоу-фу, резиденцию военного командира провинции Саньдун, и один из красивейших городов провинции. Епископ Аицер, начальник немецкой католической миссии в южном Саньдуне, пребывающий в Цзинине на Императорском канале, основал в Яньчжоу-фу отделение миссии. И здесь, как в Цзинине, в Цаочжоу-фу и других местах, где действуют миссионеры, последние вплоть до последнего времени подвергались постоянным преследованиям, высшим проявлением которых, как известно, и явилось убийство миссионеров Ниса и Генле. Я посетил могилы обоих мучеников. В ожидании, пока добровольные пожертвования дадут возможность поставить достойные их подвига памятники, над могилами их насыпаны простые курганы в китайском вкусе.

Пагода в Цюсяне

Китайцы-углекопы

Лодки мандаринов, конечно, проходят Императорский канал быстрее прочих, так как пользуются правом первенства при пропуске через шлюзы, и кроме того последние открываются для них и в ночное время, когда остаются закрытыми для простых смертных. Лодки мандаринов высшего ранга, начиная от даотая, могут даже быть взяты на буксир казенными паровыми шлюпками. Лодки мандаринов с виду настоящие плавучие дворцы, – по крайней мере, по китайским понятиям, – украшенные резьбой, позолотой, вымпелами, флагами, почетными щитами и т. п.; да и внутри они устроены и обставлены удобно. Иногда их сопровождают в виде охраны канонерки, во множестве снующие по каналу и прорезываемому им озеру для ловли контрабандистов и пиратов. Благодаря бдительности канонерок, проезд по каналу довольно безопасен. Если же кому придется заночевать около берега канала в заякоренной лодке, то всегда найдутся вольные сторожа, которые за несколько сапехов берутся дежурить всю ночь на палубе и каждые полчаса бьют в гонг в знак своего бодрствования. Днем же канал слишком многолюден, чтобы пираты осмелились производить нападение.

Откуда взяли европейцы название «Императорский канал», под которым последний известен у нас, трудно себе объяснить. В Китае это название неизвестно. Там канал называется «Юньхэ», т. е. «провозная река» или «Юньлян-хэ», т. е. «река для провоза податей». Название «река» гораздо вернее, нежели «канал», так как Юньхэ вовсе не канал в том смысле, как это слово понимается европейцами. Это не сооружение, задуманное и выполненное каким-нибудь инженером, но создание нескольких династий, которые создавали его столетиями, пока оно не стало тем, что теперь есть. В последнее столетие канал служит преимущественно для провоза податей рисом, которые обязаны доставлять в Пекин южные провинции. Из «Императорского ежегодника» я узнал, что Юннань ежегодно обязан доставлять в Пекин 1 430 000 пикулей (90 000 тонн) риса, для чего нужно от 4 до 5 тысяч лодок, разделенных на 65 флотилий; Чжэцзян – 670 000, Цзянси – 800 000, Хунань – 220 000 и Саньдун – 350 000 пикулей. В действительности такого огромнаго количества никогда не доставляется; общая цифра – миллион пикулей, пожалуй, скорей соответствует истине, да и для провоза такого количества нужны от 4 до 5 тысяч лодок.

Даже на маленьких картах Китая Юньхэ обозначен длинной линией, которая начинается от Ханчжоу-фу (в провинции Чжэцзян) и, держась, главным образом, северного направления, пересекает Янцзы-цзян и Хуанхэ, проходит через Тянь-цзинь и доходит почти до Пекина. При сооружении канала весьма благоразумно пользовались старыми речными руслами, озерами, долинами и низменностями, что, конечно, значительно облегчило работы, но зато и подвергло канал наводнениям от разливов огромных водоемов, которые он пересекает. Еще в первой половине этого столетия канал питался водами Янцзы-цзяна, и течение его направлялось прямо к северу, но с тех пор, как в пятидесятых годах ужасная Хуанхэ бросила свое старое русло, направлявшееся к юго-востоку, и вместо того, чтобы ввергать свои мутные воды в Желтое море, проложила себе новый путь в Печжилийский залив, существенно изменились и гидрографические условия канала. Ежегодно разливающаяся, необычайно многоводная и достигающая 4500 километров длины, река Хуанхэ оставляет на всей огромной площади своего разлива значительные пласты ила и земли, и самое ложе реки настолько подымается этими отложениями, что прибрежным жителям приходится защищать свои жилища и поля соответственным постепенным повышением береговых плотин. Наряду с этими отложениями, согласию указаниям М. Бикмора в журнале Азиатского общества, наблюдается постепенное повышение со стороны материка всех областей, расположенных к западу от Саньдунского полуострова, и оба эти обстоятельства, разумеется, повлекли за собою значительные изменения во всей речной системе, находящейся между Хуанхэ и Янцзы-цзяном.

Теперь Юньхэ и не питается уже водами Янцзы-цзяна, не направляется больше прямо к северу; питает его теперь большая, протекающая через озеро Хунцзэ, река Хуанхэ; до известной степени он даже составляет ее продолжение, отводя ее воды на север и на юг. Но уровень воды в Хуанхэ и в озере Хунцзэ подвержен весьма сильным и внезапным колебаниям, которые отзываются таким повышением уровня воды в канале, что наводнений не предотвращали бы даже ограждающие его русло высокие каменные плотины. Область к западу от канала, обширная, богатая водами равнина, лежит выше уровня русла канала, область к востоку от него до самого берега моря – ниже. Уровень восточной плотины канала и возвышается на 6–8 метров над этой областью, называемой Сяхэ, которая кроме того защищена плотиной со стороны моря и прорезана бесчисленными питательными и отводящими воду каналами, вследствие чего является настоящей рисовой житницей не только для Китая, но, пожалуй, и для всей Азии. Еще в первой половине прошлого столетия здесь находилось устье Хуанхэ, и обширная низменность ежегодно подвергалась ужасным наводнениям. С тех пор Хуанхэ свернула к северу, и население не нарадуется, что избавилось от соседства опасной реки. Население, однако, в силу вышеизложенного, попало бы из огня да в полымя, если бы администрация канала не приняла целесообразных мер, ограждающих низменность Сяхэ от излишка водных масс реки Хуанхэ и заставляющих эти воды служить лишь для затопления рисовых полей низменности. Так, в различных местах восточной плотины канала устроены шлюзы, различного рода и величины; самые мелкие из них называются «тун». Эти «туны» изображают отверстия в квадратный метр, расположенные на известной высоте и служащие для спуска излишка вод Императорского канала в питательные каналы области Сяхэ; эти отверстия всегда стоят открытыми.

Лодка китайского мандарина

Затем, в известных промежутках между тунами устроены отверстия побольше, так называемые «чжа»; стенки этих достигающих почти дна канала отверстий выложены камнем и цементом и снабжены вертикальными кулисами, т. е. перекладинами с прорезями для вставки тяжелых деревянных бревен, укрепленных горизонтально одно над другим. Если «туны» не в состоянии урегулировать уровня воды в канале, то прибегают к «чжа»: вынимают из них, глядя по надобности, по два-три бревна, и вода шумными каскадами стремится сквозь эти отверстия в отводные каналы, которые, прорезывая Сяхэ, ведут в Желтое море. В мае и июне, когда, благодаря таянию снегов в горах Хунаня, уровень воды в Хуанхэ сильно повышается, действия одних «тунов» и «лжа» становится недостаточно для спуска из канала излишка воды, которая грозит прорвать самую плотину канала и уничтожить на большом протяжении всякое сообщение. Для предотвращения такой беды китайские инженеры устроили в известных местах восточной плотины канала еще так называемые «ба», а именно в восточной плотине канала сделаны выемки, в 80—100 метров в ширину и почти в высоту всей плотины, лишь немного не доходящие до дна канала; выемки эти заполняются щебнем, смешанным с землей, и закладываются фашинами. Если уровень воды в канале, благодаря разливу Хуанхэ, подымается до угрожающих размеров, из этих «ба» удаляются одна-две средние фашины, вода легко пробивает себе путь через образовавшиеся отверстия и расширяет их силой собственного напора. Когда же весь избыток воды спущен, «ба» возобновляются.

Сообщение по каналу, особенно в северной его части, часто прерывается. Иногда в сухое лето уровень воды понижается на целые недели настолько, что на протяжении целых километров достигает всего каких-нибудь двух, трех футов, и многие лодки садятся на мель. В холодные зимы канал иногда замерзает на неделю, на две: зимою 1893 г. он замерз даже на три недели. Зато раннею весною и осенью по каналу тянутся на бечеве длиннейшие караваны судов. Мужчины, женщины, дети – все помогают тянуть лямку. Работа продолжается с утренней зари до девяти часов вечера, и оба берега канала бывают в это время покрыты длинными непрерывными вереницами этих тянущихся гуськом бурлаков. Встретятся на пути заякоренные у берега суда, через высокие мачты которых нельзя перекинуть бечеву, вся команда перебирается на свои лодки, садится на весла и гребет, пока не минует преграды. То же самое происходит на протяжении нескольких километров в Чжао-бэ-дэне, где плотины канала прерваны. При благоприятном ветре команда ставит паруса и может отдохнуть.

Самый тяжелый труд – провести лодку через шлюз, а шлюзов на этом однообразном длинном пути целые десятки. В одной провинции Цзян-су их четыре, причем шлюзы эти совсем не такие, как у нас; китайские шлюзы представляют крутые пороги, по которым низвергается стиснутая с боков каменными стенками вода. На этих стенках, по обеим сторонам порога, устроено по деревянному вороту вроде тех, которые приводятся в движение лошадиной силой. Приблизившись к такому шлюзу, хозяин судна нанимает для подъема последнего через порог артель кули в 80—100 чел. за плату в 1000–2000 кэшей; судно прикрепляется канатами к вороту, артель занимает места между длинными лопастями ворота и с криком, с гамом, вращая ворот, медленно втаскивает судно на порог. Во все время этого втаскивания владелец судна молится и приносит жертвы богам-покровителям канала. Спуск судна с порога идет легче и стоит дешевле втаскивания.

Значительным задержкам в пути подвергаются суда, особенно суда миссионеров и торговых людей, и благодаря бесчисленным таможенным досмотрам. На расстоянии каждых восьми-десяти километров встречается отделение таможни, учрежденное для пополнения императорской казны или кассы местного мандарина, и судно каждый раз должно подвергаться новому досмотру. Только суда, везущие рисовую подать, и суда мандаринов пропускаются беспрепятственно, причем, если мандарин из важных, таможенные чиновники обязаны еще облекаться в парадную форму и являться на поклон к сановитому путешественнику. Ради же того, чтобы местные мандарины не лишались и малейшей части своих доходов, канал возле некоторых таможенных отделений преграждается на ночь деревянной решеткой.

Самые значительные скопления грузов судов бывают в Ханьчжоу на южном конце канала, Тун-чжоу на северном, а затем в Чжэнцзяне и Тяньцзине. Там часто увидишь несколько тысяч лодок, так тесно примыкающих одна к другой, что по ним можно перейти через канал, как по мосту. Многие китайские транспортные компании годами хлопотали о разрешении применять буксирные пароходы, которые чрезвычайно облегчили бы сообщение, но правительство все отказывает, не столько, пожалуй, из боязни новшеств, сколько из боязни размыва и разрушения плотин канала сильными волнами, разводимыми пароходами. И без того ремонт канала поглощает ежегодно огромные суммы, и приспособление каналов для пароходного движения оказывается при существующих порядках прямо невозможным.

Несмотря на то что Императорский канал представляет важнейший путь сообщения между югом и севером Китая, он – удивительное дело – знаком европейским путешественникам лишь частями. Право, я думаю, ни один из них не сделал по каналу всего пути от Ханчжоу, южнейшего начального пункта канала, до Пекина, т. е. тысячи восьмисот километров с лишком.

Я познакомился с южной частью канала еще во время прежних поездок, а в 1898 г. мне представился случай проехаться и по северной на протяжении приблизительно пятисот километров, от северной границы Саньдуна до Пекина. И здесь я мог пересчитать своих предшественников по пальцам, а капитан моего судна прямо заявил, что я – первый европеец, которого он вообще видит здесь, если не считать нескольких миссионеров. Нельзя сказать, чтобы самое путешествие по каналу совершалось с комфортом. Затруднения и всякие неудобства начинались с самого утра, когда я вставал с жалкого ночного ложа. Надо умыться, а воды для умыванья негде взять. Правда, мы плыли по каналу, где воды было вдоволь, но вода эта была, если возможно, еще мутнее и грязнее вод великой Хуанхэ, по которой я незадолго перед тем совершил поездку. Узкое русло канала между Чжэн-цзяном и Тяньцзинем бывает запружено сотнями тысяч судов; в течение лета и осени на нем живет свыше миллиона людей, так немудрено, что канал наводняется всякими отбросами и нечистотами. Шесты, которыми отталкиваются лодки, месят ил, покрывающий дно, и мутят воду до того, что, если налить ее в стакан, сквозь нее не увидишь дна. Я бы не желал исследовать ее в микроскоп! И вот, кроме такой-то воды вы не найдете никакой в окружности нескольких километров; местные сельские жители пользуются ею для орошения своих полей, а жители многих расположенных по каналу местечек и городов даже пьют ее; по словам миссионеров, с которыми я разговаривал в городах, она ничуть не вредна для здоровья, а даже очень полезна, если только дать ей хорошенько отстояться. Фильтров я нигде не видал. И вот, мне приходилось с вечера наполнять водой несколько сосудов, в которых за ночь вода и отстаивалась настолько, что можно было ею умываться. Для заварки же чая я запасся в дорогу ключевой водой из гор Саньдуна, наполнив ею порожние бутылки из-под минеральной воды. В области между Императорским каналом и берегом Печжилийского залива тоже найдется много источников, но вода в них всюду отзывается землей, а в некоторых местах и прямо вонючая, нездоровая, так что жители считают в сравнении с нею воду из канала настоящею благодатью. По крайней мере, она не стоячая.

На вершине Тайшаня

Многие рукава реки Хуанхэ, нанесенные на карты этой области, большую часть года стоят без единой капельки воды, а многих даже и вовсе не существует. Самый главный из этих рукавов Лао-Хуанхэ является древним руслом Хуанхэ, по которому последняя текла тысячу лет тому назад. В сущности, и все рукава этой реки к югу и к северу до самого Байхэ не что иное, как прежние русла непостоянной Хуанхэ, бросающейся то туда, то сюда. На всем берегу Желтого моря от Тяньцзиня до устья Янцзы-цзяна не осталось, пожалуй, участка в сто километров, где бы когда-нибудь не приходилось в свое время устья Хуанхэ. Прежние ее русла, помеченные на старых картах, перешли и на новейшие карты Вебера, и, глядя на последние, подумаешь, что данная область богата реками, а на самом-то деле как раз наоборот.

Города и деревни, которые я проезжал, частью лежали в развалинах. На всем пространстве между Хуанхэ и Тяньцзинем нет ни единого шлюза, ни единого моста, и только вблизи миллионного города Тяньцзиня я опять увидал признаки такого благосостояния, каким отличается провинция Саньдун. Движение по каналу становилось все оживленнее и кипучее. Капитан и команда моей джонки, однако, ловко лавировали между многочисленными судами, хотя и были страшно утомлены пятисуточным, почти безостановочным плаваньем. Стоявшие на носу нашей джонки кули были вооружены длинными баграми, и если другие суда, несмотря на все окрики, не хотели уступать нам дорогу, то наши кули без церемонии вцеплялись в них баграми, чтобы поскорее провести нашу лодку. Никто не изъявлял на это ни малейших претензий. Мой конвой в красных форменных куртках и флаги, развевавшиеся на нашей джонке, заставляли людей предполагать, что на ней едет важный мандарин, а мандарины ведь пользуются всякими привилегиями.

Прибрежные поселки, деревни, города становились все многочисленнее; я различал, в лабиринте домов, кумирен с курьезно изогнутыми крышами и многоярусных пагод, большие фабрики с дымящимися трубами – вернейшие признаки европейской культуры и близости европейской колонии. Ширина канала достигала здесь шестидесяти – восьмидесяти метров, и если уже раньше мне приходилось удивляться необычайно оживленному движению по каналу, то здесь вблизи Тяньцзиня движение это достигало прямо не виданных еще мною в Китае размеров. В сущности, оно и довольно понятно. Канал является как бы одной из наших главных железнодорожных линий; на подобной линии мы можем видеть мелькающие поезда, скажем, через каждые четверть часа, но о размерах общего движения по линии мы можем судить, лишь прибыв на вокзал главной станции. Тяньцзинь как раз такая станция на Императорском канале; это самый важный и крупный пункт на всем протяжении канала (1800 км) от Ханчжоу до Тунчжоу у Пекина. Еще за несколько километров до Тяньцзиня канал оказался буквально покрытым судами; длинные караваны их, по 50–60 лодок в каждом ряду, тянулись во всю ширину канала, и протискиваться между ними было так трудно, что мои кули убрали паруса и, упираясь ногами и руками в окружающие лодки, еле подвигались с нашей джонкой вперед.

Таким образом, мы добирались до самого города несколько часов. Я видел этот второй по величине город Срединного царства не в первый раз, но впервые подъехал к нему с этой наиболее живописной и своеобразной стороны. С палубы моей джонки передо мной открывалось как бы целое море домов огромной торговой столицы и ее доходящие до самого канала товарные склады. По обоим берегам толпились сотни тысяч людей; кто тащил тюк на плечах, кто в руках, кто вез тачку, кто сам ехал в тачке, кто верхом, кто в паланкине: по узким улицам катились взад и вперед настоящие волны народа, странные, пестрые, шумные, жестикулирующие. Пестро размалеванные стены, пагоды, кумирни, почетные ворота, ямэни с высокими шестами у входов; тысячи вызолоченных, раскрашенных вывесок, пестрота, жизнь, движение, шум повсюду, особенно же на самом канале, где двигались десятки тысяч судов всех цветов, причудливо размалеванных, с наклеенными на бортах и мачтах заклинательными бумажками, с огромными рыбьими глазами, с пестрыми вымпелами и флагами, на которых выступали диковинные крупные иероглифы, с десятками работающих, кричащих, шумящих людей на палубах: все это так и мелькало перед глазами. Лодки так близко теснились одна к другой, что я отлично мог бы, перескакивая с борта на борт, добраться до берега, не замочив ног. Откуда все эти лодки? Куда отправляются отсюда? С каким грузом, с какими товарами? Люди, видневшиеся на палубах судов, были не похожи друг на друга, говорили на разных наречиях, происходили из различных частей этого огромного царства, охватывающего половину азиатского материка; и все-таки все они были китайцами; тут не было ни единого человека из чужой нации, кроме меня. Даже в Кантоне, Пекине, Шанхае не видел я такого величественного, поражающего зрелища огромной торговли и деловой жизни Китая, как здесь, в течение тех нескольких часов, которые я провел на Императорском канале в Тяньцзине.

С невероятными усилиями добрались мы, наконец, до большого моста, который соединяет обе половины города и по которому ежедневно проходят и проезжают сотни тысяч людей, телег, тачек, лошадей, лошаков и верблюдов. И, тем не менее, этот мост, пожалуй, самый жалкий из существующих где-либо в больших городах в Китае. Поперек неуклюжих понтонов настлан помост из крупных бревен, расшатавшийся от езды, весь в буграх, в щелях, иногда в фут шириной, и ничем не огороженный со стороны воды, так что прохожие и даже телеги и лошади нередко сваливаются с него в канал.

Мой капитан полагал, что мне надо высадиться, не доезжая моста, так как последнего не станут разводить для пропуска моей джонки. Но пристать и высадиться тут, среди этой суматохи, со всеми моими пожитками было прямо невозможно, и я, вручив мальчику мой дорожный паспорт, послал его к мандарину, заведовавшему мостом, с просьбой развести для меня последний. Прошло с полчаса, и приставленные к мосту люди получили приказ пропустить мою джонку. Удары в гонг предупредили прохожих и проезжих о готовящейся разводке моста, и все, бывшие на нем, как бешеные, пустились вперед; кучера так нахлестывали лошадей, что телеги подпрыгивали по бревнам на целый фут кверху; носильщики паланкинов бежали во всю прыть, и, когда половинки моста уже были разведены, нашлись еще смельчаки, которые не утерпели и перепрыгнули-таки через образовавшуюся щель. Наконец, отверстие оказалось достаточным для пропуска нашей джонки, но двинуться все-таки не представлялось возможности, так как по ту сторону моста скопление судов было, пожалуй, еще больше, чем по эту. Как пробраться между ними? Вдруг ко мне устремился, перепрыгивая с лодки на лодку, какой-то молодой мандарин в тарелкообразной шапочке, с белым шариком, и с чем-то вроде циркового бича в правой руке. Кнутовище было из толстой бамбуковой трости, длиной с рыболовную лесу, а к нему была прикреплена бечевка в несколько метров длины, завязанная узлами. Приветствовав меня, как предписывал этикет, мандарин поместился на носу моей лодки и взял на себя труд править ею, причем повел дело так своеобразно и ловко, что я не мог надивиться. Он не кричал, не жестикулировал против китайских обычаев, а только пускал в дело свой бич. Быстро определив взглядом положение вещей, он сразу выбрал наивернейший путь к высвобождению моей лодки, но для этого нужно было, чтобы загораживавшие нам дорогу пять-шесть рядов лодок посторонились. И вот, бич мандарина с невероятной меткостью попадал в спину намеченного капитана; тот сразу оборачивался и, заметив мандарина, тотчас сворачивал свое судно. Тогда очередь доходила до следующего и так далее. Через полчаса мы выбрались на свободу. Тут мандарин откланялся, получил от меня на чай четверть доллара и очень довольный перешел в соседнюю лодку и велел грести к берегу.

Команда моей джонки

По берегам мутно-желтой реки, шириной около километра, бродят многочисленные стада черных свиней, возятся и купаются в волнах, разводимых пароходом, голые ребятишки. В окрестностях селений работают на хлебных и рисовых полях трудолюбивые китайцы, без всякого признака одежды, кроме широчайшей соломенной шляпы на голове; они сажают нежные ростки риса, вскапывают землю или черпают воду из реки. Там и сям на берегу слышны скрип и визг водокачек, приводимых в движение буйволами, на спинах которых сидят китайчата: в иных местах воду качают с помощью ветряных мельниц; крылья их расположены, однако, не вертикально, как у наших, а горизонтально, напоминая лопасти огромных воротов. Куда ни погляди – голь и нищета. Даже многочисленные джонки, наполняющие реку, смотрятся бедными и грязными в сравнении с джонками в Кантоне и Фучжоу.

Большие пароходы подвигаются по извилистому течению очень медленно, и иногда, сворачивая в сторону при встрече с другим пароходом, врезываются кормой в рисовое поле и уж не могут сдвинуться с места; тогда китайцы-матросы выбираются на берег и стаскивают судно канатами и шестами. Палубным пассажирам то и дело приходится во время пути менять свои места, спасаясь от палящих лучей солнца; оно приходится у них то справа, то слева, то спереди, то сзади, смотря по извилинам реки. Пассажиру трудно даже ориентироваться. Местечко, приходившееся по одну сторону, немного погодя, оказывается вдруг по другую; те же самые суда кажутся идущими то на запад, то на восток, да вдобавок еще как будто посуху, так как с палубы собственного судна, благодаря изгибам и заворотам реки, видишь перед собой лишь небольшой конец ее.

Данная низменность могла бы быть богатой, плодородной областью, не подвергайся она так часто ужасным наводнениям вперемежку с продолжительными засухами. Беды, которые творят здесь эти наводнения и засухи, не поддаются описанию.

При таких обстоятельствах путешественнику и не приходится удивляться бедности и нищете, царящим в этой низменности от Таку до Тяньцзиня. Напротив, надо удивляться тому, что успело здесь сделать за последние годы трудолюбивое население для восстановления культуры. Число возобновленных поселений все растет по мере приближение к Тяньцзиню. И самая растительность становится богаче; виднеются даже давно было исчезнувшие деревья. Вот, на северо-западе показываются многочисленные дымящиеся трубы и здание основанного Ли Хунчжаном военного арсенала, а вот пароход и пристает возле иностранной колонии Тяньцзиня.

Европейцы в числе какой-нибудь тысячи человек создали здесь, на обоих берегах реки, маленький восхитительный городок. Глядя на эти прямые, обсаженные деревьями улицы и красивые одноэтажные домики современного стиля, можно было бы забыть, что находишься не в Европе, а в Северном Китае, если бы на тенистой набережной и на самом берегу не суетились крикливые толпы длиннокосых, таскающих с судов тюки, ящики и ноши всех сортов и загромождающих ими набережную. Тяньцзинь – главная пристань и главный рынок всего Северо-Восточного Китая, да к тому же время его торговой и деловой жизнедеятельности ограничено собственно девятью месяцами в году: с середины декабря до середины марта река, эта большая проезжая дорога, которою живет Тяньцзинь, стоит подо льдом. Правда, китайцы пользуются в это время парусными санями, но такое сообщение по льду все-таки далеко не удовлетворяет потребностям огромной торговли. Набережные в Тяньцзине в самом деле завалены настоящими горами товаров. На северном берегу громоздятся целые пирамиды бочек с хлебом и рисом, ящиков с чаем и солью, массами добываемой как раз в окрестностях Тяньцзиня. Самая добыча ее составляет правительственную монополию. Наряду с этими продуктами, главными предметами экспорта из Тяньцзиня являются: бобы, горох, финики, плетенья из соломы, верблюжья шерсть, овечья шерсть, и т. п., а главными предметами ввоза: опиум, хлопчатобумажные ткани, оконные стекла, сахар, стальные и железные изделия и, наконец, писчая бумага. Торговля, находящаяся, главным образом, в руках английских и немецких фирм, сильно развилась за последние годы, и Тяньцзинь теперь третий торговый порт Китая, уступающий первенство лишь Ханькоу да Шанхаю.

В иностранной колонии Тяньцзиня, называющейся по-китайски «Цзэ-гуйлинь», т. е. бамбуковый кустарник, находится, по последним сведениям начальника китайской таможни, 16 английских, 15 немецких, 5 французских и по 3 американских, японских и русских торговых фирмы; общее же число проживающих здесь иностранцев равняется 852 ч.; из них 380 англичан, 200 американцев и 60 немцев. Как и в европейской колонии Шанхая, в колонии Тяньцзиня несколько клубов, церквей, отелей, консульств, магазинов, и общественная жизнь развита очень широко. Издающийся здесь еженедельный английский журнал «Peking and Tientsin Times» – один из лучших иностранных журналов в Китае.

В каких-нибудь трех километрах от иностранной колонии расположился по обоим берегам Байхэ китайский Тяньцзинь. Внутренняя часть города, как и почти повсюду в Китае, обнесена стеною, вне которой в последние десятилетия выросло несколько больших предместий, богаче, оживленнее и населеннее самого города. Эти предместья вместе с иностранной колонией обнесены были в семидесятых годах второй земляной стеной и широким, глубоким рвом, имеющим в окружности больше тридцати километров. Почти в самом центре южной части Тяньцзиня впадает в реку Байхэ Императорский канал, который хотя и не имеет прежнего значения вследствие долголетней запущенности, но все же еще остается одним из важнейших торговых путей.

Тяньцзиньский форт

Для иностранца, ознакомившегося уже с другими китайскими городами, миллионный город Тяньцзинь представляет мало интереса. Достопримечательностей – на наш вкус – в нем вряд ли стоит искать. Тут нет ни больших кумирен, ни пагод, ни площадей, ни дворцов; жилища богачей прячутся за высокими стенами, и от ямэня, местопребывания недавно пользовавшегося таким влиянием вице-короля, не видно ничего, кроме больших охраняемых стражей ворот. Да, если даже кому посчастливится проникнуть внутрь ямэня и быть принятым самим Ли Хунчжаном, и тот вынесет немного памятных впечатлений, исключая впечатление, оставляемого мощной личностью самого Ли Хунчжана. Как и ямэни прочих провинциальных городов, тяньцзиньский ямэнь состоит из нескольких дворов и низеньких строений, отнюдь не отличающихся ни своей архитектурой, ни особой чистотой. Одно только: вице-король, тяготеющий к иностранной культуре, велел отделать себе по-европейски два-три покоя рядом со своим частным помещением.

Улица Таку в Тяньцзине

Единственное отличие Тяньцзиня от других южных городов – широкие улицы и необычайно пестрая, кипучая жизнь и движение, описанные мною в предыдущей главе. Нигде, даже в Шанхае, в Кантоне или в Ханькоу, не случалось мне наблюдать такого оживленного движения, как здесь, и в самом городе и на реке.

Последняя бывает иногда так запружена старыми живописными джонками, китайскими канонерками, буксирными пароходами и гребными лодками, что самой воды почти не видно. На улицах, несмотря на их ширину, часто лишь с трудом можно протолкаться сквозь толпу людей, верблюдов, лошаков, ослов, арб с товарами и тачек. И куда ни повернешься, всюду та же бьющая ключом шумная жизнь, то же движение. Все население, кажется, день-деньской живет на улице и вечно спешит куда-то, лихорадочно суетится, точно поголовно играет на бирже и в каждую данную минуту рискует тысячами.

Китайский экипаж-тачка

В противоположность второму миллионному городу Китая, Кантону, с его узенькими переулками, где не допускается иных способов передвижения, кроме пешего да в носилках, в Тяньцзине много ездят на лошаках и ослах. На углах улиц и стоят целые вереницы этих животных, оседланных под верх и ожидающих пассажиров, как у нас фиакры. Японские дженерикши здесь также в ходу, как и в Шанхае, но низшие классы китайского населения предпочитают им свои излюбленные, более вместительные и дешевые тачки. Китайцы пользуются ими не только для себя лично, но и для провоза небольших тяжестей; вообще же для перевозки тяжестей применяют здесь верблюдов и двухколесные арбы. И те и другие совершенно неизвестны в южных китайских городах и даже в Шанхае, и появление их вносит некоторое оживление в вообще столь однообразную не только в Китае, но и почти во всей Азии, картину уличного движения.

В предыдущей главе упоминалось о недавно воздвигнутом в Тяньцзине французском католическом соборе. Прежняя церковь была сожжена во время народного возмущение 21 июня 1870 года. Вместе с нею погибли тогда французское консульство и монастырь лазаристов, и много священников, монахов и несколько других европейцев были зверски умерщвлены. В возмещение убытков китайское правительство должно было выплатить семьям убитых два миллиона таэлей и возобновить на свой счет уничтоженное здание. Последнее обязательство и было выполнено им лишь спустя почти тридцать лет. Ныне на каменной платформе перед величественным католическим собором возвышаются два открытых павильона, в которых помещены охранные каменные скрижали, дарованные императором в знак того, что он берет этот иностранный храм под свое покровительство и желает оградить его на будущее время от дерзновенных посягательств враждебной ко всему иностранному черни.

Прославленная деятельность многолетнего вице-короля провинции Чжили Ли Хунчжана не оставила по себе особенно заметных внешних следов – ни в самом Тяньцзине, ни вообще в провинции, так как была направлена по преимуществу на организацию обороны страны на случай войны с японцами. Ли Хунчжан создал в Китае военный флот, укрепил устье Байхэ и ее течение, основал арсенал, военное училище и госпиталь. Затем, прежде иностранные пароходные компании держали в своих руках почти все торговое сообщение с Тяньцзинем, благодаря же Ли Хунчжану, организовалось Китайское пароходное общество, на судах которого теперь и перевозится почти такое же количество грузов, как на английских кораблях. Ли Хунчжан устроил также телеграфное сообщение с Пекином и другими внутренними городами, и проложил рельсовый путь к угольным копям Кайпина. Но для поднятия благосостояния населения сделано очень мало. Быть может, у вице-короля не было ни власти, ни средств для осуществления таких предприятий, в которых больше всего нуждаются и Тяньцзинь, и Пекин, и вся провинция, а именно для прокладки железной дороги в Пекин, углубления и улучшения все более и более приходящего в упадок Великого канала, этого единственного главного пути сообщения с югом, осушения окружающих его областей и урегулирования разливов Байхэ.

Крупные катастрофы, разрушающие благосостояние провинции, должны были бы, однако, чему-нибудь научить администрацию, заставить ее хотя бы позаботиться об осушении низменности посредством сети каналов. Миллионы людей ежегодно лишаются наводнениями куска хлеба и всяких средств к существованию; на прокорм их идут миллионы из государственной казны, так не лучше ли было бы употребить эти деньги на организацию общественных работ по проведению каналов, которые дали бы вместе с тем заработок всему этому голодному разоренному пароду. Не об одной же войне думать, надо позаботиться и о нуждах мирного времени, о торговле, которой сильно угрожает постепенное обмеление Байхэ. В подобных же условиях находилось два десятка лет тому назад низовье Миссисипи, столь же извилистой, как Байхэ, и образовавшей большие выносы ила перед своим устьем. Нескольких миллионов долларов оказалось достаточно, чтобы уничтожить наиболее крупные извилины, выпрямить и сократить течение, увеличить наклон русла и через то увеличить скорость течение и количество воды, проходящее через пороги в каждую данную секунду; вместе с тем была до известной степени устранена для прибрежных местностей и опасность наводнений. Вместо медленного удаления мелей посредством землечерпательных машин, американский инженер капитан Идс предоставил снести их самому течению, для чего стиснул бурные воды Миссисипи перед самым устьем далеко выходящими в море искусственными плотинами. Подобные же меры можно было бы применить и к Байхэ; обошлись бы они в Китае неизмеримо дешевле, а между тем не только спасли бы область от таких ужасных бедствий, как бывшее в 1889 г. наводнение, но и улучшили бы поистине жалкие условия судоходства по этой реке. Нынешнему преемнику Ли Хунчжана было предоставлено построить железную дорогу в Пекин, благодаря которой поездка в отстоящую от Тяньцзиня на 112 километров столицу Китая, бравшая прежде два дня утомительного пути, будет совершаться в какие-нибудь четыре часа. Урегулирование же Байхэ и всей ее речной системы все еще вопрос будущего. Но если этому суждено когда-нибудь совершиться, то Тяньцзинь ожидает куда быстрейший и больший расцвет, нежели наблюдавшийся после его открытия для иностранной торговли в 1858 году.

Автограф и печать Ли Хунчжана

Пекин – один из древнейших городов на свете. В китайских летописях он упоминается под именем Цзи еще в XII веке до Р. X., но только Хубилай-хан, внук великого Чингисхана, дал городу его нынешние размеры и устройство. Марко Поло описал Пекин под именем Хан-балыка. Название Пекин или, по северному произношению, Бэй-цзин (северная резиденция) было присвоено городу лишь в 1409 г., когда он был сделан столицей Китайского царства. Сами китайцы называют Пекин попросту Цзин-чэн, т. е. столица, а на китайских картах он именуется Шунь-тянь-фу. Окружающие его мощные стены и башни возведены в первой половине XV века. Столетием позже Пекин был взят победоносными маньчжурами, которые укрепились в его северной части, причем предводитель их и основатель нынешней династии занял древние дворцы монгольских ханов, китайцев же изгнали в южную часть города.

Разочарование путешественника начинается с первых же шагов и, чем дальше, тем становится сильнее. Да где же самый город? Огромные пустыри, покрытые пылью и болотами, кое-где жалкие домишки, ни улиц, ни дворцов, ни пагод – совсем, как в древней столице Китая, Нанкине! Лишь после долгой, утомительной езды по невозможной дороге достигаешь, наконец, лабиринта грязных, застроенных низенькими жалкими домишками улиц, в которых кишит такой же жалкий, грязный люд. Это китайский город. Не лучше и в маньчжурском городе, отделенном от китайского второй внутренней стеной. Наконец, мы в улице Посольств, но догадаться об этом можно лишь по флагам, развевающимся над низенькими входными воротами. В этой улице помещается единственный отель столицы, который, однако, едва ли удовлетворяет и самым скромным требованием по части удобств и комфорта. И эти грязные, вонючие улицы, эти жалкие стены, жалкие лавчонки составляют Пекин? Неужели же в городе нет кварталов получше, с дворцами, красивыми кумирнями, чистыми улицами и площадями!

И в Пекине, как в других китайских городах, замечательнейшим сооружением является огромная городская стена, которой мы дивились еще при въезде. Да, по части величины и мощности городских стен китайцев никто еще не превзошел! Стены Пекина охватывают у подошвы отрогов монгольских гор пространство приблизительно в шестьдесят пять квадратных километров, т. е. почти равняющееся площади Берлина, но так как население его почти втрое меньше берлинского, то понятно, что в Пекине столько огромных пустырей, которые скорее наводят вас на мысль о пустынях Монголии, нежели о столице Китайского царства. Лишь середина этого огромного прямоугольника занята настоящими городскими кварталами, улицами и домами.

Самое замечательное в этих улицах – их правильное расположение. Я знаю немного городов и в Старом и в Новом Свете, которые были бы так распланированы, словно по циркулю, как Пекин. Наши старинные города представляют, напротив, настоящую путаницу извилистых, узких переулков, словно строители этих городов с намерением избегали проводить улицы по прямым линиям. Даже новейшие американские города, создаваемые в прериях по плану шахматных досок, не отличаются такой соразмерностью отдельных частей, как Пекин, этот древнейший город. Маньчжурский город представляет почти правильный четырехугольник, к которому с юга примыкает второй, столь же правильный четырехугольник – китайский город, и оба пересечены правильно перекрещивающимися, словно клетки на шахматной доске, улицами; только в маньчжурском городе они шире, чем в китайском; это настоящие проспекты, шириною до 30 метров.

Улица в Пекине

Замечательно также, что маньчжурский город отделен от китайского как бы крепостной стеной. В старину китайцы оградили весь Пекин огромной стеной от татар-маньчжур, а теперь в самой столице Китая маньчжуры отгородились стеной от китайцев!

Правильная уличная сеть маньчжурского города, бесспорно, красивейшего из двух, обрывается, однако, самым странным образом. Наверно, все видели коробочки японского изделия, открыв которые найдешь внутри вторую поменьше, в этой второй третью и т. д. Подобным же образом внутри маньчжурского города находится второй, обнесенный стенами, идущими параллельно стенам первого, – это так называемый Императорский город, внутри же его находится еще третий, тоже окруженный стенами, Пурпурный город – недоступная ни для европейцев, ни для китайцев резиденция императора и его двора. Все эти три окруженных стенами города вложены один в другой, словно коробочки, а к самому большому и крайнему из них примыкает сообщающийся с ним посредством ворот в стене китайский город.

Жилища принцев, мандаринов и генералов, а также ямэни различных ведомств представляют каждое в отдельности подобные же коробочки, вложенные одна в другую. Мы, европейцы, обращаем наши жилища к улице фасадом, которому придаем возможно красивый, нарядный и внушительный вид, строя самые дома в несколько этажей, с башенками, вышками и балконами; в Пекине же, как и вообще во всем Китае, видим как раз обратное. В маньчжурском городе по обеим сторонам широких, пыльных, сжигаемых солнцем проспектов тянутся низенькие серые стены, прерываемые лишь время от времени выступами ворот с черепичными крышами, под которыми вызолоченными иероглифами отмечено наименование какого-нибудь присутственного места. От самых зданий видны самое большее причудливо изогнутые, крытые голубой или зеленой глазурованной черепицей крыши, торчащие из-за стен. В китайском городе иначе. Там улицы живописнее, оживленнее, так как все движение сосредоточивается на небольшом узком пространстве: нижние этажи домов заняты лавками различных сортов, перед которыми стоят еще ряды лотков, выдвигающихся чуть не до середины улицы, и между этими-то двумя рядами и снуют тысячные толпы длиннокосых. Лишь в этой части Пекина европеец и видит подобные же движение и жизнь, как в других главных городах Китая, в Кантоне, Ханькоу, Тяньцзине и проч.

Улица посольств в Пекине

В то время как в наших странах столицы отличаются особенной чистотой и порядком, в Китае наоборот. Едва ли какой другой из крупных городов Срединного царства так запущен, загрязнен нечистотами, как Пекин. В прежние времена, видно, было иначе; по крайней мере, на улицах Пекина до сих пор сохранились следы некогда прекрасной мостовой. Но в Китае ремонт вообще редкое явление. Раз выстроенные здания или проложенные улицы так и оставляются в этом виде, пока они сами не развалятся, не разрушатся. Улицы были первоначально устроены очень своеобразно. Мы, например, по обе стороны улицы прокладываем тротуары, которые возвышаются над самой улицей, имеющей скат к середине, в Пекине же середина улицы, предназначенная для езды и всякого движения, приподнята, а боковые дорожки, идущие около домов, углублены. Конечно, благодаря оживленному движению, эта разница уровней в иных местах совсем стерлась. Самая мостовая изображала для китайцев даровую каменоломню, откуда можно было черпать материал для построек, и во многих местах средняя часть улицы даже углублена против боковых. Тысячи тысяч тележных колес, верблюжьих и ослиных копыт успели в свою очередь в течение сотен лет так изрыть самую почву, что, за исключением дождливых летних месяцев, улицы представляют невозможнейшие дороги, покрытые на пол-аршина черной пылью. От езды пыль взвивается кверху столбами, насыщает воздух, оседает на крыши домов, проникает в лавки, густым слоем покрывает товары, съестные припасы и самих продавцов, грязнит иногда очень красиво расписанные и позолоченные фронтоны домов, словом, составляет настоящий бич города, крайне отвратительный, если принять в соображение продуктом чего является эта пыль. Все нечистоты людей и животных выбрасываются прямо на улицы и так оставляются; тысячи тысяч носильщиков, возниц, погонщиков верблюдов и лошаков ежедневно отправляют свои естественные нужды прямо на улице, а когда при заходе солнца раздается сигнальный удар гонга в знак закрытия городских ворот, изо всех домов обыкновенно выходят слуги и самым оригинальным способом еще прибавляют грязи в эту и без того грязную пыль. Дело в том, что вода в Пекине, за отсутствием водопровода, вещь довольно дорогая; водоносы продают бочонок воды за несколько сапехов; клоак в домах также не имеется, и вот добрые столичные жители убивают одним ударом двух зайцев, употребляя жидкие нечистоты для поливки улиц. Слуги выносят из домов эти нечистоты в бадьях, черпают их большими лопатами и разбрасывают по всей улице, все равно как наши крестьяне навоз по полю. Таким образом, пыль на какой-нибудь часок, именно к прекрасному, прохладному вечернему времени, прибивается к земле, но за то жители, по легко объяснимой причине, уж остерегаются в это время выходить из дому.

Часть городской стены Пекина

В период же обыкновенно сильных здесь дождей, главным образом, в июле и августе, улицы Пекина превращаются в стоячее болото, из которого торчат дома, да кое-где не разрушенная еще, средняя приподнятая часть улицы, назначенная для езды. Пешеходное сообщение по улицам, конечно, становится невозможным, да и пробираться по ним верхом или в паланкинах оказывается не всегда безопасным. Грязь предательски прикрывает разные неровности и бугры, а случись споткнуться животным или носильщикам, увязающим в грязи иногда по колена, мандаринам, разодетым в роскошные одеяния, тоже недолго вылететь прямехонько в вонючую жижу. Из двух зол – пылищи и грязищи – первое все-таки поэтому меньшее.

Император едва ли подозревает о жалком, запущенном состоянии своей столицы. Он оставляет свой заповедный Пурпурный город очень редко и для того лишь, чтобы помолиться и принести жертвы в одном из больших храмов столицы. О каждом таком выезде заранее оповещается в пекинской правительственной газете, и вот власти, сломя голову, приводят в приличное состояние все те улицы, по которым должен проехать императорский кортеж. Средняя часть улиц посыпается желтым песочком, ямы и бугры выравниваются, лавки по обеим сторонам закрываются, а изъяны домовых стен скрываются под большими кусками желтой материи. Запираются также все окна и все двери в домах, всякое движение по данным улицам прекращается, а отдельные верноподданные, нечаянно встретившие императорский кортеж на своем пути, должны поворачиваться к нему спиной.

Северные ворота в Пекине

А если бы императору вздумалось повелеть проехать, вместо назначенных для его проезда улиц, по другим? Но насколько китайцы – рабы императора, настолько же сам император – раб обычаев и строгого придворного этикета. Поэтому подобный приказ едва ли когда-либо мог раздаться из уст китайского императора. И то сказать, между «сынами неба» еще не было ни одного Харуна аль-Рашида.

Название некоторых из городских улиц довольно забавны. Так, одна улица поблизости улицы Посольств называется улицей Счастливых воробьев, – вероятно в честь многочисленных, дерзких воробьев, которые так же хозяйничают на улицах Пекина, как и у нас, и вместе с собаками, воронами и голубями являются единственными санитарами. Еще одна улица зовется улицей Варваров (так честят китайцы всех европейцев), затем есть улица Обезьян, улица Послушания, улица Каменных тигров, Неизмеримо великая улица, а самая людная и шумная улица называется почему-то улицей Вечного покоя. Глухие улицы называются «мертвыми», в отличие от других «живых». Дворцы и кумирни также носят оригинальные имена. Дворец самого императора называется Мирным Небесным дворцом, дворец императрицы дворцом Земного спокойствия, а один из храмов Конфуция храмом Напряженных умственных упражнений. Из городских ворот одни носят название ворот Великой чистоты, другие ворот Вечного мира, а третьи ворот Стойкой невинности.

Никто из смертных, исключая принцев императорского дома, маньчжурских генералов и придворных евнухов, не может узреть дворцов заповедного Пурпурного города. Даже послам великих держав никогда не удавалось видеть собственного императорского дворца. Несколько лет тому назад они были допущены принести императору поздравление по случаю Нового года, но прием состоялся, хоть и в пределах стен внутреннего дворцового города, но в особой, удаленной от собственных императорских покоев зале. Маньчжурская стража задерживает у ворот каждого постороннего. Европейцам, однако, открыт вход в первый, наружный Императорский город. Большая часть его занята тенистыми аллеями императорского парка с искусственными озерами, через которые перекинуты мраморные, украшенные статуэтками мостики, с киосками, беседками, насыпными холмами, увенчанными кумирнями, и пр. Кроме дворцов в городе много ямэней и прочих казенных зданий, узнаваемых по их зеленым крышам.

Ярко-желтые фарфоровые крыши, выглядывающие из-за красных стен заповедного Пурпурного города, отмечают императорские дворцы. Большинство остальных крыш в Пекине крыты серой черепицей. Министерство иностранных дел или по-китайски Цзунли ямэнь, а также иностранные посольства помещаются в Императорском городе в бывших дворцах принцев или высших мандаринов, и кому желательно ознакомиться с обычным внутренним расположением дворцов, тому стоит лишь посетить любое из посольств с его постройками, дворами и садами.

Достопримечательностей – по нашим понятиям – в Пекине мало. Храм Неба и Земли в южном конце китайского города, старинная обсерватория иезуитов, несколько пагод, мраморных ворот и мостов – вот и все. Самый лучший вид на город открывается с башни католической церкви или с широкой платформы наружной городской стены – обычного места прогулок. Там, по крайней мере, нет ни ужасной пыли, ни давки, ни грязной толпы; туда в хорошую погоду и сходятся на прогулку мандарины. Вместо собачек на цепочках они берут с собой охотничьих соколов, канареек или перепелов, сидящих на палочках. Со стены Пекин кажется куда привлекательнее; находясь внизу на улице, не видишь ничего, кроме унылых серых стен, за которыми прячутся жилища мандаринов: отсюда же, по крайней мере, видны сады и выглядывающие из зелени крыши домов. В Пекине при каждом более значительном жилище есть сад, так что город вообще изобилует зеленью, и на этом-то зеленом фоне ярче всего бросаются в глаза желтые фарфоровые крыши императорских дворцов. Недаром один остроумный француз сказал, что обозреваемый с городской стены Пекин похож на «шпинат с яичными желтками в середке».

Желтый храм в Пекине

Гораздо интереснее внешней рамки самая жизнь внутри ее. Об официальной жизни Императорского города, впрочем, мало что можно узнать; на улицах его видишь только мандаринов, окруженных толпою слуг и восседающих верхом на мулах или в паланкинах, несомых, согласно сану их владельцев, двумя, четырьмя или шестью носильщиками, да еще маньчжурских солдат, почтовых скороходов и мелких чиновников. Улицы маньчжурского города также малолюдны и мало оживлены, так как китайцы, собственно составляющие торговый и деятельный элемент государства, не смеют селиться в маньчжурском городе; всякие театры, увеселительные дома, чайные, курильни опиума тоже изгнаны отсюда.

Зато тем пуще кипит жизнь и движение в китайском городе. На середине улиц настоящая давка; кто стремится в одну сторону, кто в другую, кто переходит из лавки в лавку, покупает, продает, кричит, шумит, жестикулирует… Такого оживления нет и на Толедо – улице в Неаполе. Двухколесные запряженные лошаками тележки тянутся в обе стороны нескончаемыми вереницами; движение то и дело задерживается; на рыбных, мясных, овощных, посудных рынках толпы; тут же где-нибудь часто совершается ужасная публичная казнь; под четырехугольными зонтиками сидят занятые своим делом бродячие ремесленники, цирюльники, харчевники; между ними, особенно же на мосту Нищих, располагаются на корточках бесчисленные нищие, часто отвратительного вида, слепые, параличные, прокаженные, покрытые зияющими ранами и громко выкрикивающие свою просьбу о подаянии: «Кумша, кумша»! Рамку же этой необычайно оживленной, богатой красками и диковинной картины составляют многочисленные лавки с редкостями, кондитерские, харчевни, мелочные и бакалейные лавчонки и пр. Над низенькими домиками выдаются стройные колонны, с которых свешиваются всевозможные длинные деревянные вывески с крупными золотыми надписями. Вокруг верхних этажей под самыми крышами бегут обнесенные резными перилами галерейки, а фронтоны домов, особенно кондитерских, сплошь покрыты золоченой резьбой, увы, чаще всего черной от пыли.

Вокзал на конечной станции дороги Таку-Пени

Там и сям на свободных площадках устраиваются падкими до всяких развлечений длиннокосыми бои петухов, голубей, перепелов и даже сверчков. Бьющиеся об заклад зрители с напряженным вниманием следят за борьбой и этих крохотных бойцов. Жизнь, шум, движение повсюду; прибавьте к этому пыль, грязь, давку, вонь и ужасную жару, или такой же холод зимою, и вот вам полная картина китайского Пекина. Насколько тихим, сонным смотрит маньчжурский город, настолько же шумным, оживленным – китайский. Труд, торговля, богатства – в руках китайцев, и все-таки господами Пекина и всей страны остаются маньчжуры.

Достопримечательностей больше найдется вне стен Пекина, нежели внутри их. В нескольких часах пути к северу от города возвышаются отроги монгольских гор, и на их склонах, часто поросших лесом, ютятся многочисленные монастыри, пагоды, усыпальницы, кумирни; там же находятся летние дворцы императора, окруженные рощами. Туда переезжают на жаркое время года представители иностранных государств и миссионеры. Еще дальше к северу находится известное кладбище династии Мин, и границу этого оживленного, богато застроенного и заселенного уголка образуют громадные пекинские стены с мощными башнями и воротами. Они одни оправдывают и даже превосходят ожидание путешественника, все остальное в Пекине далеко уступает им, и я с легким сердцем покинул эту прославленную не по заслугам, хотя все-таки в высшей степени интересную столицу Китайского царства.

Ученье начиналось с трех, четырех часов утра; первые уроки посвящались китайскому языку и литературе, потом маньчжурскому и монгольскому, разным китайским наречиям, верховой езде, фехтованию, гимнастике, стрельбе из лука. Так проходил с короткими перерывами для трапез весь день, и с заходом солнца мальчика укладывали спать, чтобы на следующий день с восходом солнца он мог вновь приняться за уроки. Одеревенелые китайские учителя шутить не любят. Если не помогают уговоры, на сцену являются бамбуковые трости. Но Сына Неба нельзя бить как простого смертного, и за него попадало другому мальчику. Этот мальчик-заместитель был одних лет с императором и получал за него все удары, собственно предназначавшиеся провинившемуся Гуансюю. Последний же только глядел на экзекуцию. Таких же заместителей имели в старину европейские монархи, например, Генрих IV Французский, Эдуард VI и Эдуард VII Английские.

В 1889 г. Гуансюю исполнилось пятнадцать лет. Императрица-мать заранее присмотрела ему подходящую невесту, и 28 октября 1888 г. в пекинской правительственной газете появился следующий императорский указ:

«С тех пор, как император с благоговением принял наследие предков, прошли года, и он достиг возмужалости. Настало время избрать ему супругу, особу выдающихся достоинств, которая бы могла помогать ему в его обязанностях и добродетельных стремлениях. Выбор пал на Е хэ на ла, дочь исправляющего должность генерала знамени, Гуйсяна, добродетельную девицу, приятной наружности и обхождения. Мы и повелеваем возвести ее в сан императрицы».

Непосредственно за женитьбой императора последовало его восшествие на престол. Дело обошлось без коронации, которой в восточных государствах вообще не знают, как не знают и корон. Прежде всего все принцы императорского дома отправились торжественной процессией в храмы Неба и Земли, затем в храм, посвященный императорским предкам, где и объявили душам умерших о восшествии на престол нового императора. На следующий день сам император, в сопровождении всех принцев посетил императрицу-регентшу, а 4 марта состоялось самое торжество восшествие на престол. В церемониях, связанных с этим восшествием, участвовали тысячи придворных, сановников и чинов гвардии, зато ни один из сотен миллионов китайских подданных не был свидетелем хотя бы единого момента из целого ряда этих торжественных церемоний. Да и до сих пор лишь высшие сановники государства, да некоторые иностранные посланники могут похвалиться, что видели императора лицом к лицу. Последние также не присутствовали на церемониях, сопровождавших вступление Гуансюя на престол предков, и все, что известно об этом событии, почерпнуто из сообщений правительственной газеты.

Как только придворные астрономы объявили, что наступил благоприятный момент для начала нового царствования, император в парадном одеянии, расшитом драконами, вышел из внутренних своих покоев и в паланкине был отнесен в залу Хун-хо, где ему присягнули чиновники и воины внутреннего дворца. Оттуда императора отнесли в собственно тронную залу Тай-хо, где встретили его при громких звуках музыки все придворные и сановники. У самого входа стояли принцы и высшие государственные чины, затем шли десять дворцовых телохранителей в золоченых шлемах и с алебардами, осененными хвостами леопардов, дальше десять гвардейцев, опоясанных мечами, чины церемониального ведомства, затем пять императорских слонов, бесчисленные знаменосцы, гвардия и музыканты. Приветствуемый земными поклонами, император вступил в залу и воссел, согласно маньчжурским обычаям, с поджатыми ногами на поставленный посредине трон, т. е. широкий стул с высокой спинкой, стоящий на четырехугольном возвышении со ступенями. Музыка умолкла, и чины церемониального ведомства стали подводить к трону, для принесения присяги принцев императорского дома, монгольских князей, высшее дворянство и сановников. Затем, по данному главным церемониймейстером знаку все преклонили колена, и государственный герольд прочел императорский манифест по поводу вступления на престол. Так совершилось воцарение Гуансюя, который затем вернулся в свои покои уже официальным владыкой всего Китая.

То немногое, что известно о своеобразном, хотя и полном торжественности церемониале, установленном при императорском китайском дворе, известно из рассказов очевидцев-европейцев, которым удалось побывать на редких вообще приемах иностранных послов. Между прочим, посланники были приняты императором для принесения от имени их государей поздравлений по случаю 60-летней годовщины вдовствующей императрицы экс-регентши.

Прием на этот раз состоялся в Вэнь хуадянь (Зал цветов литературы), т. е. в том самом старинном обширном покое в юго-восточной части дворца, где происходит во втором месяце каждого года торжественное собрание членов Ханьлинской академии, на котором император сам слушает доклады выдающихся академиков, касающиеся разбора китайских классиков. Для посланников и их свиты были открыты Тун хуамынь – «Восточные цветочные ворота» – единственный вход в восточной стене внутреннего дворца. Там посланники вышли из паланкинов и отправились между шпалерами дворцовой гвардии пешком, через обширный, обнесенный стенами двор, в Хуань синьдянь (Зал откровений сердечной доброты) – небольшое разделенное на три части здание, где некогда совершались жертвоприношения мифическим императорам и старым мудрецам. В этом покое посланников встретили принцы и министры Цзунли ямэня и после обмена приветствий провели их через Вэнь хуамынь – «Ворота цветов литературы» – к рядам специально разбитых для этого случая голубых шатров; для каждого посланника с его свитой предназначался особый шатер, в котором он и ожидал, когда его попросят в аудиенц-залу. Двое придворных чиновников сопровождали посланников на парадное крыльцо залы, а к трону подводили двое министров Цзунли ямэня.

Аудиенц-зала в дворцовом городе в Пекине

Без двадцати минут в двенадцать часов был приглашен в аудиенц-залу старейший по времени пребывания при пекинском дворе посланник Соединенных Штатов; за ним по старшинству были приглашены остальные. Самый порядок представления был таков же, как и на прежних аудиенциях: посланник со свитой приближался, отвешивая по пути три низких поклона, к тронному возвышению и произносил краткую речь, в которой упоминалось о данном торжественном событии. Речь эта переводилась драгоманом посольства на китайский язык, затем стоящими возле трона принцем Гун или принцем Син – по очереди – на маньчжурский, после чего посланник передавал принцу собственноручное письменное поздравление своего государя или президента, и принц слагал письмо на покрытый желтым шелком столик перед императором.

Император кивком головы благодарил за поздравление и затем громко, внятно обращался к стоящему на коленях по левую его руку принцу с несколькими словами, в которых выражал свое удовольствие. Принц спускался с возвышения и передавал слова императора по-китайски драгоману, а последний уже переводил их на родной язык посланника. Тем аудиенция и заканчивалась, и посланник с такими же поклонами, тем же порядком возвращался обратно.

Курьезные особенности китайского этикета не замедлили сказаться и тут. В южной стене Ворот цветов литературы три входа, к которым ведут три каменных крыльца. Пока посланники являлись носителями собственноручных императорских посланий, их проводили через парадное, покрытое ковром среднее крыльцо, которое вообще предназначено лишь для императора; с аудиенции же их провели уже по боковому крыльцу.

В общем нельзя сказать, чтобы обстановка приема была лишена известной царственной торжественности. Император восседал, как сказано, на троне, перед которым на том же возвышении стоял покрытый желтым шелком столик. Позади трона возвышались обычные атрибуты императора: зонтик и высокие опахала из павлиньих перьев; направо стояли двое принцев императорского дома, налево принц Гун и принц Син. По обеим боковым стенам покоя выстроилась шпалерами вооруженная мечами гвардия, затем евнухи и придворные. Главный интерес всей церемонии сосредоточивался, конечно, на особе самого юного императора, одетого в соболью шубу и государственную шапку. Необыкновенно большие, блестящие, черные глаза придавали симпатичное выражение нежному, почти детскому личику, которому не вредила даже особая бледность – следствие недавнего приступа лихорадки.

При выходе из аудиенц-залы глазам бывших на приеме иностранцев представилось живописное зрелище. На обе стороны, к востоку и к западу, развернулась широкой дугой дворцовая гвардия, а перед и за ее рядами двигались толпы придворных чиновников в длинных одеяниях, с пестрыми четырехугольными нашивками на груди и спине, обозначающими чин и должность. Никаких признаков суетливости или замешательства; все делалось со свойственной китайцам торжественностью и достоинством. Направо, в конце обширной площади виднелись высокие, облицованные желтыми глазурованными изразцами стены, которыми обнесены внутренние покои дворца. В южном конце площади виднелись тройные ворота Цзо-ань-мынь (левые ворота правосудия), а по ту сторону их возвышалась мощная Тай-хо (тронная зала), являющаяся самым замечательным в архитектурном отношении дворцовым зданием. В общем, дворцовый город не столько замечателен отдельными зданиями, сколько грандиозностью общих размеров и группировкой зданий.

В дипломатических кругах с радостью приветствовали решение китайского двора, наконец, открыть для иностранных послов столь ревниво охраняемый внутренний дворцовый город, и тем раз навсегда разрешить затруднительный и долго тянувшийся вопрос об аудиенциях. Насколько же трудно было правительству китайскому решиться на это, показывают длившиеся годами переговоры.

Главные обязанности императора китайского сводятся к принесению жертв своим предкам, посещению через каждые пять дней старой императрицы, экс-регентши, вознесению молитв в храмах Неба и Земли и назначению аудиенций высшим сановникам, во время которых и решаются все текущие государственные дела. По отзывам европейских дипломатов, молодой император гораздо развитее и энергичнее своих предшественников. Он маленького роста, худой, безбородый, с не по росту большой головой; впечатление он, однако, произвел на тех немногих посланников, которые удостоились лицезреть его, самое благоприятное. Многие факты свидетельствуют также о том, что круг его интересов далеко не ограничивается пределами Пурпурного города. Так, он начал изучать английский язык, сам прочитывает поступающие к нему для утверждения бумаги и, как только заподозрит со стороны чиновников лихоимство или нерадение, немедленно поручает цензору произвести строгое дополнительное расследование дела. Несколько лет тому назад весь Китай был всполошен вестью, что император лично произвел испытание членам Пекинской Ханьлинской академии. Событие неслыханное! Академия эта – высшее учено-литературное учреждение в Китае. Членами ее состоят сановники, мандарины, посланники и т. п., из которых, по удачной сдаче ими экзаменов, выбираются провинциальные экзаменаторы кандидатов в чиновники, а также преподаватели для наследника престола и для других детей императора. Хотя нынешний император, уже десять лет состоящий в браке с несколькими супругами, и не имеет еще потомства, штат преподавателей для его детей давно составлен. Но вот процветающее в Китае лихоимство дерзнуло пробраться и в Ханьлинскую академию: кандидаты на важные и доходные должности провинциальных экзаменаторов стали прилагать к своим конкурсным сочинениям крупные куши денег. И вдруг как снег на голову испытательной комиссии свалилось приказание императора представить все сочинения кандидатов на его личный просмотр. Результатом же личного просмотра оказалась полная перетасовка назначений: кандидатам, которых комиссия удостоила лишь последних степеней отличия, император пожаловал высшие отличия, причисленных комиссией к первому разряду низвел во второй, третий, а некоторых и вовсе вычеркнул из списка. Между прочим, среди кандидатов находился бывший китайский посланник в Соединенных Штатах, уважаемый, почтенный мандарин второго ранга и преподаватель императорского наследника. Его работа, однако, так мало удовлетворила императора, что приказано было лишить мандарина шарика второго ранга и разжаловать из преподавателей.

Император проявляет вообще большую самостоятельность. Казни и разжалованья генералов во время войны с Японией приписываются его непосредственным распоряжениям. Он настаивает также на реорганизации всей армии по европейскому образцу, вопреки упорной оппозиции большинства мандаринов. Словом, если царствующая династия переживет нынешний серьезный кризис, есть надежда, что для Китая скоро наступят лучшие времена, под условием, конечно, что от императора не поторопятся избавиться каким-нибудь порошком. Состоящие при нем придворные чины, евнухи и телохранители, разумеется, из кожи лезут, чтобы ограничить непосредственные сношения императора с внешним миром и устроиться так, чтобы все проходило через их загребущие, вечно протянутые руки. Даже высочайшие аудиенции приходится иной раз покупать за высокие суммы; торговля же знаками отличия – павлиньими перьями и шариками – ведется почти открыто; словом, все в Китае доступно для того, кто может заплатить. В существовании таких постыдных условий в непосредственной близости к престолу много виновны, пожалуй, принцы императорской крови, из которых лишь немногие пользуются от казны содержанием, приличным их сану. Другие, правда, имеют доступ к высшим должностям и пользуются влиянием, но окладов не получают, почему часто и торгуют своим влиянием. Многие, наконец, занимают крайне невысокое положение, даже попросту состоят в услужении при иностранных посольствах или у других иностранцев, но все в общем составляют все-таки одну императорскую фамилию, главой которой является сам император и которая имеет собственное управление и собственный суд.

Пекинская обсерватория

Все принцы императорского дома делятся на две группы; к первой, Цзун-ши, принадлежат лишь прямые потомки основателя династии и первого императора; их отличительной приметой служит желтый пояс. Ко второй, Гиоро, – все потомки боковых линий; они отличаются красным поясом. Общее число мужских представителей императорской фамилии около шести тысяч человек. Архив, в котором хранятся все родословные членов императорской фамилии, находится в Мукдене, главном городе Маньчжурии и подчинен особому «княжескому приказу», который и контролирует притязание и права принцев. Все родственники императора делятся, по степени близости родства, на 12 классов. Принцы первого класса, именуемые Цзин-ван, т. е. принцами крови, получают из императорской казны ежегодное содержание приблизительно в 35 000 марок, шелковые материи на одежды, съестные припасы и придворный штат в 350 человек; принцы второго класса получают половинное против первых содержание и штат, принцы третьего класса уже только третью часть содержание и штата первого класса, принцы четвертого четвертую и так далее до последнего класса, члены которого получают каких-нибудь двенадцать марок в месяц и кое-какие припасы. Около 500 марок выдается им еще при свадьбе и некоторые субсидии на похороны, если у них умирает кто-нибудь из семьи. Разумеется, существовать на такие ничтожные средства они не могут и прибегают поэтому ко всякого рода незаконным средствам наживы. Уэльс Уильямс рассказывает в своей превосходной книге «The middle Kingdom», что они нередко даже изводят своих жен, чтобы только почаще получать субсидии на похороны и свадьбу.

Китайские шахматные фигуры

В противоположность восточным дворам, особенно индийским и яванским, китайский двор не отличается особым блеском и пышностью. Ни залитых золотом мундиров, ни орденских цепей, ни звезд у китайцев не полагается; длинные одеяния придворных и сановников, правда, шьются из дорогих тяжелых шелковых материй, но темных цветов, и никаких украшений на одеяниях, за исключением соответствующих рангу и должности нашивок на груди и спине, не полагается. Император покидает свои внутренние покои лишь для выездов в храмы или для посещения императрицы, экс-регентши. Сначала едут несколько сот конных гвардейцев, затем несут желтый паланкин самого императора, и за ним идут опять несколько сот гвардейцев, вооруженных луками и стрелами; вот и весь императорский кортеж. Носильщики в красно-бело-голубых одеждах не смеют во время всего пути вымолвить слова, ни плюнуть, ни кашлянуть. Если гвардейцы заприметят на улице каких-нибудь любопытных зевак, несколько метко пущенных стрел живо напомнят этим неосторожным людям, что смотреть на императорский кортеж запрещено.

Только эти выезды в храмы, да посещение старой императрицы и нарушают однообразие скучной, рабочей жизни императора. Иногда он еще приказывает отнести себя прогуляться по великолепному парку Заповедного города. Празднества, театральные представления, танцы устраиваются при дворе очень редко, и на те приглашаются лишь самые близкие к особе императора принцы и сановники; женщины же никогда. Обыкновенно то же представление повторяется на следующий день на половине императрицы для дам гарема, но на нем уж не присутствует ни одного мужчины.

На второе ведомство возложено второе по важности дело – охрана императора; этому ведомству подчинены императорские телохранители, дворцовая стража и гвардия, которая сопровождает императора при выездах. Число телохранителей достигает в обыкновенное время 700–800 человек, принадлежащих к Желтому знамени, которое набирается из одних маньчжур. В торжественных случаях они щеголяют в роскошных шелковых одеяниях и вызолоченных шлемах, с императорскими драконами о пяти когтях, но вооружение их состоит из алебард и мечей. Часть гвардии вооружена кроме того луками и стрелами. Даже при корейском дворе я видел скорострельные пушки, а Пурпурный город до самого последнего времени обходился без всякого огнестрельного оружия.

Третье ведомство церемониальное: чиновники, герольды и евнухи этого ведомства устанавливают порядок, в котором дамы гарема должны являться на поклон к императору, составляют свиты и почетные стражи для императорских выходов и поддерживают порядок при торжественных приемах и на празднествах. Функции четвертого ведомства интереснее: оно заведует выбором дам для гарема императора, и так как с этой статьей сопряжены наибольшие расходы по содержанию двора, то этому же ведомству поручено взыскание податей и собирание императорских доходов. Пятое ведомство имеет на своем попечении императорские дворцы и сады, заведует новыми постройками и ремонтом старых и заботится о приведении в приличный вид улиц столицы, по которым предстоит проехать императору или одному из его ближайших родственников. Ни император, ни принцы никогда ногой не ступают на землю, делая весь путь в паланкине или верхом, тем не менее все улицы на их пути посыпаются желтым песком. Для императора полагается высыпать столько-то песку, для принцев, согласно их рангам, во столько-то раз меньше. Шестое ведомство ведает императорские конюшни, фермы и табуны и седьмое чинит суд и расправу над обитателями императорского города.

Интереснее всего, как уже сказано, функции четвертого ведомства, которое заведует придворным гаремом. Чиновники этого ведомства, само собой разумеется, по преимуществу евнухи.

Они всю жизнь не женятся и не пускаются ни в какие любовные похождения; платья носят мужское, но ни бороды, ни усов у них нет. Общее число их не меньше трех тысяч. Набираются они из мальчиков, купленных у родителей или родственников, а также из сыновей преступников, казненных по установлению закона от 1829 г. за убийство кровных родственников.

По имени полновластной госпожой всего женского царства при императорском дворе является императрица-мать, в действительности же и она подчиняется распоряжениям четвертого ведомства. Сколько жен у молодого императора, он и сам, наверное, не знает. По закону же ему полагается, кроме одной законной жены-императрицы, еще девять побочных жен второго класса, двадцать семь третьего, и восемьдесят одна разных низших классов. Состав побочных императорских жен время от времени обновляется. Каждые три года в императорском дворце происходят своего рода «смотрины», на которые офицеры маньчжурских знамен обязаны доставлять всех своих дочерей в возрасте от 12 до 16 лет. Император в сопровождении императрицы-матери «смотрит» девиц и выбирает из них для своего гарема тех, которые ему приглянутся. В гареме они остаются до двадцатипятилетнего возраста, после чего всемилостиво увольняются, если у них нет детей. Матери же императорских детей остаются пожизненными женами императора и могут последовательно пройти все ступени повышения из класса в класс до звания императрицы-супруги. Происхождение в расчет не принимается; даже дочь простого капрала может достигнуть сана императрицы. Мать императора Сяньфына, царствовавшего с 1861 г., была бедной девушкой самого низкого происхождения, торговавшей на грязных улицах Пекина фруктами; ее необыкновенная красота привлекла внимание одного министра, и девушка без дальнейших проволочек была взята в гарем императора.

Аллея, ведущая к могиле Конфуция

Ныне царствующий император Гуансюй вступил на трон Дракона 4 марта 1889 г. в возрасте пятнадцати лет. По старым законам император, вступая на престол, должен уже состоять в браке, и свадьба императора была сыграна еще 26 февраля того же года, причем, конечно, были соблюдены все в высшей степени оригинальные китайские обычаи и церемонии. Еще в 1888 г. во дворце были назначены смотрины, на которые собралась тысяча красивейших маньчжурских девушек в возрасте от 12 до 16 лет. Императрица-регентша произвела им смотр и сделала первый выбор. Несколько дней спустя отобранные кандидатки были подвергнуты второму, более строгому разбору. Признанных достойнейшими занесли в список и отпустили по домам с тем, чтобы отцы вновь явились с ними во дворец по первому требованию.

28 октября 1888 г. состоялся третий выбор. Тридцати кандидаткам было предложено во дворце угощение, император беседовал с ними и затем сообщил императрице-регентше свои желания. 8 ноября 1888 г. в пекинской правительственной газете появилось приведенное уже в предыдущем извещение об избрании в супруги девицы Е хэ на ла, дочери маньчжурского генерала, родственника императрицы-регентши. Самая свадьба состоялась, однако, лишь три месяца спустя, так как требовала весьма сложных и дорогостоящих приготовлений. Народ обложили свадебным налогом в два миллиона таэлей, т. е. около 8 миллионов марок; самые же расходы по свадьбе были исчислены не менее как в семь с половиной миллионов таэлей. Провинции, кроме того, были обложены еще натуральными податями в виде съестных припасов, тканей для платьев и других материалов; в число последних входил и корень женьшень, которому приписываются чудодейственные свойства, и дерево для гробов императорской четы.

Могила Конфуция

Сговор был отпразднован 4 декабря 1888 г. торжественным пиршеством, в котором участвовали, однако, лишь женщины; мужчин же, среди которых находился один из принцев, в качестве заместителя императора, угощали в другом помещении. Невесте, по случаю сговора, а также отцу ее, были поднесены драгоценные подарки, которые, впрочем, далеко уступали свадебным подаркам. 4 января 1889 г. невесте были доставлены императорским послом, явившимся во главе торжественной процессии, следующие свадебные дары: 200 унций золота, 10 000 таэлей серебром, массивный золотой чайный сервиз, два серебряных умывальника, 1000 кусков драгоценнейших шелковых материй, 20 монгольских верховых лошадей в полной сбруе и под седлом, и 40 вьючных лошадей без упряжи. Родители невесты получили соответствующие подарки; остальные члены семьи и даже слуги были также богато одарены.

Свадьбу назначили на 26 февраля 1889 г. За два дня до нее император послал одного из принцев в храмы Неба и Земли принести жертвы богам, а также в храм, посвященный предшественникам императора, для оповещения духов усопших о предстоящем вступлении императора в супружество. Само оповещение было написано на свитке атласа и сожжено перед алтарем предков. В день свадьбы в тронном зале собрался весь двор, все высшие сановники и генералы – тысячи людей, в парадных шелковых платьях со всеми знаками отличия, вроде золотых фениксов, шариков, павлиньих перьев и пр. На двух покрытых желтым шелком столиках лежали предназначенные для вручения будущей императрице золотая доска с выгравированной на ней брачной грамотой и золотая печать, а перед троном императора лежал еще золотой императорский скипетр. Тем временем придворные астрономы гадали насчет счастливого, т. е. угодного богам момента для начала брачных церемоний. Как только наступление такового было возвещено, императора в одежде, расшитой золотыми драконами, в паланкине из желтого шелка, внесли в залу, и все пали лбами наземь. Император с разными церемониями, до мелочей предусмотренными этикетом, прикоснулся к знакам достоинства императрицы, и затем присутствующие, так же уткнувшись лбами в землю, выслушали брачную грамоту, громко прочитанную главным церемониймейстером. «Указом императрицы-регентши в супруги императору избрана Е хэ на ла, дочь Гуйсяна, генерала знамени. Согласно указу и должно состояться возведение ее в сан императрицы вручением ей скипетра».

Скипетр был передан в руки одному из принцев, и император покинул залу под звуки музыки. Золотую печать и брачную грамоту возложили на драгоценные, богато украшенные драконами носилки, которые и двинулись в торжественной процессии. Во главе процессии несли в паланкине принца со скипетром, затем носилки с знаками достоинства императрицы, желтый шелковый императорский зонтик и паланкины министров и мандаринов; за ними тянулся бесконечный хвост зонтико-, флаго- и знаменосцев, и, наконец, шли евнухи с одеяниями для императрицы, возложенными на особые роскошно вызолоченные носилки. У дворца невесты процессию встретили отец невесты и другие ее родственники мужского пола. Евнухи понесли скипетр, грамоту и печать в покои невесты, которая приветствовала эти знаки своего достоинства установленным числом «гао-дао». Но еще прежде, чем принять евнухов, невеста с помощью целого штата приставленных к ней гофмейстерин и прислужниц должна была облечься в принесенный парадный свадебный наряд. Читательницам, наверно, интересно узнать, что это за наряд, тем более, что, насколько мне известно, в Европе еще не появлялось его описание. Он состоял из тяжелого, синего шелкового платья, затканного золотыми драконами, с широкой золотой каймой на рукавах и на подоле. Переднее полотнище было кроме того украшено вышитыми золотом китайскими иероглифами, означавшими в переводе «постоянное счастье и долгая жизнь». Нижнее платье и башмаки были также из желтого шелка. На шее невесты красовалось ожерелье из жемчугов, бриллиантов, бирюзы и кораллов, стоившее, по словам шанхайских газет, баснословных денег. Носовой платок был из зеленого шелка, украшен богатейшей вышивкой, кисточками с бриллиантами и желтыми ленточками. Самой же драгоценной и важной частью наряда являлся головной убор невесты из красного бархата с ниспадающими на плечи лопастями из собольего меха, подбитыми желтым шелком и скрепляющимися бархатными завязками с драгоценными камнями. На самой макушке убора красовался золотой феникс, окруженный драгоценными жемчужинами; подобные же фениксы были разбросаны по всему убору, и каждый прикреплен двадцатью восемью большими жемчужинами, а на затылочной части убора укреплен был золотой фазан, с длинным, усыпанным драгоценными камнями хвостом, который спускался на соболью отделку.

Императорские триумфальные ворота между городом Цюйфу и могилой Конфуция

В этом наряде невеста предстала перед евнухами, которые прочли ей императорский указ и объявили, что в тот же день после обеда доставят ее в императорский дворец. Брачная грамота и печать остались у невесты, а скипетр с разными церемониями был снова возвращен принцу-послу для вручения императору. После обеда император в сопровождении всей своей свиты посетил императрицу-регентшу, затем отправился в тронную залу, где отдал при звуках труб и барабанном бое торжественный приказ доставить юную императрицу во дворец. Тотчас же за последней отправилась торжественная процессия, опять с принцем во главе, но вместо носилок с драконами фигурировали уже носилки с фениксами, обитые желтым дамá и несомые шестнадцатью носильщиками, за которыми шла королевская гвардия в своих блестящих одеяниях и в золотых шлемах с хвостами леопардов.

Во дворце невесты, тем временем, собрались все принцессы императорского дома, придворные дамы, жены министров и высших мандаринов. Когда процессия достигла дверей покоев невесты, принцессы вручили плотно окутанной покрывалом невесте яблоко и окурили носилки с фениксами благовонными тибетскими куреньями. Затем невеста взошла на эти носилки, грамоту и зеркало возложили на носилки с драконами, и процессия двинулась обратно, причем над носилками императрицы уже несли высокий императорский зонтик с семью вышитыми на нем фениксами. У наружных дворцовых ворот все участвующие в процессии, согласно предписаниям, вышли из носилок, и только носилки с императрицей были пронесены дальше до самого крыльца внутреннего императорского дворца. Здесь носильщики и евнухи отступили от носилок и отвернули лица, а дворцовая гвардия прикрылась зонтиками, чтобы не увидеть невзначай своей императрицы. Последняя с помощью принцесс вышла из носилок и вошла в переднюю залу дворца, где ей было поднесено еще яблоко, а также чаша, наполненная золотыми монетами и жемчугом. Затем невеста медленно направилась по коридору к брачному покою, у которого ожидал ее император. У ног его лежали седло, лук и стрелы. Завидев невесту, император пустил стрелу в седло, затем подошел и откинул с лица невесты покрывало. Две принцессы ввели ее в брачный покой и посадили на брачное ложе. Император сел рядом с нею, и молодая пара, обнявшись, осушила поднесенную ей принцессами «сочетальную» чашу с вином. После того высокие новобрачные изволили кушать «похлебку долголетия» и «тюрю сыновей и внуков», изготовленную из разных чудодейственных трав и кореньев. Эта торжественная трапеза совершалась в полном безмолвии; прислуживали при ней те же принцессы. По окончании ее принцессы приготовили ложе, положили по всем четырем углам его по скипетру из нефрита и удалились. К сожалению, в официальной «Столичной газете», где описаны все эти церемонии, не сказано, сохраняла ли юная императрица все это время свой головной убор с фениксами и фазаном.

В три часа утра принцессы явились будить молодую чету, и через полчаса новобрачные отправились в храм Гуанхуа, а затем во дворец Сянсин, где трижды три раза поверглись на землю перед памятными досками императорских предков и после краткого официального визита императрице-регентше вернулись к себе во дворец. Здесь молодой императрице пришлось девять раз преклонить колена перед своим супругом, подавая ему в то же время свой нефритовый скипетр.

Император в свою очередь подавал ей свой собственный. Затем начался прием побочных жен и всего гарема со служанками и рабынями включительно. При этом все, даже побочные жены, должны были приветствовать новую госпожу униженными «гао-дао».

К счастью, так торжественно справляется лишь свадьба императора с первой законной супругой, не то ему всю жизнь не развязаться бы с брачными церемониями. В остальных случаях дело обходится гораздо проще. В пекинской правительственной газете появляется сообщение, что такие-то и такие-то девицы, назначенные императору в побочные жены, возводятся в такой-то класс, и дело с концом. Каждая получает особое помещение, штат прислужниц и евнухов, и император навещает их, когда ему заблагорассудится, не стесняемый уже никакими предписаниями церемониального ведомства. Последнее, однако, зорко наблюдает за общим порядком в гареме, и виновные в нарушении правила подвергаются строгим взысканиям. Так, например, в 1895 г. в пекинской правительственной газете появилось следующее сообщение.

«Мне, императору, благоугодно было сообщить всемилостивейшей императрице экс-регентше следующее мое распоряжение. Двор наш строго блюдет исконные семейные традиции. Придворному гарему запрещено вмешиваться в государственные дела. Жены второго класса Цфынь и Чжэшань отступили от правил скромности. Они предались роскоши и постоянно докучали императору просьбами и желаниями. Это не должно продолжаться. Если не предостеречь их, то можно опасаться, что жен императора будут со всех сторон осаждать просьбами и интригами, которые будут служить только лестницами для всяких обманов. Поэтому жен Цфынь и Чжэшань надлежит разжаловать, о чем и доводится до всеобщего сведения. Отныне во дворце воцарятся мир и спокойствие. Да будет так».

Еще строже расправляются с евнухами, которых в дворцовом штате не меньше трех тысяч. Находясь в непосредственном общении с императором, они, конечно, пользуются значительным влиянием, которым часто и злоупотребляют. Поэтому чуть не каждый месяц в правительственной газете появляется сообщение о присуждении евнухов к обезглавливанию или к ссылке.

Наследник престола выбирается из сыновей императора – от законной супруги или от побочных, как заблагорассудится царствующему императору. Дочери императора выдаются замуж за маньчжурских генералов или монгольских князей, но мужья не имеют над ними никаких прав, и виновных в нарушении установленных правил обхождения с высокорожденными супругами ожидает строгое наказание. Так император Даогуан приказал дать одному такому слишком смелому супругу восемьдесят ударов палками.

Большую часть года священные храмовые рощи стоят безмолвными и безлюдными, представляя самые тихие уголки в обширном Китайском царстве. Но три раза в год, во время летнего и зимнего солнцеворота и в начале весны, под тенью деревьев, окружающих алтари, собираются все великие китайского мира во всем их великолепии – император, принцы, мандарины и генералы в сопровождении музыкантов, певцов, танцоров, жрецов, телохранителей и гвардии. Необычайно редкая и величественная картина! Император покидает свой дворец еще накануне, при закате солнца, и в торжественной процессии направляется по заново вычищенным, посыпанным желтым песком улицам столицы, ведущим к храму. Из почтения к священной особе императора жители обязаны запереть все окна и двери, и ни одна душа – ни китаец, ни европеец не смеет показаться на пути следования императорского кортежа. Государственная колесница, запряженная слоном, везет императора по словно вымершим улицам; сопровождает его не меньше двух тысяч придворных, мандаринов, евнухов и гвардейцев с бесчисленными знаменами, почетными досками и зонтиками. Достигнув храмовой рощи, император осматривает жертвенных животных, затем вступает в храмину Поста и покаяния, а свита его располагается на траве под деревьями. Ни единый звук не нарушает ночной тишины в продолжение нескольких часов, пока император стоит в темной храмине один, на коленях, погруженный в молитву. По окончании ее императора ведут в государственный шатер, где происходит церемония омовения рук его величества и облачения его в голубые шелковые одежды верховного жреца. Затем открывается шествие к алтарю: впереди знаменосцы, за ними 235 музыкантов в голубых шелковых таларах и такое же число танцоров, которые во время шествия исполняют под звуки марша медленный торжественный танец. За ними следует император в сопровождении принцев и сотен сановников и придворных.

Тем временем на главном алтаре уже сделаны все приготовления. За второй стеной внутри рощи возвышается на мраморной террасе мощный круглый храм Неба, в три постепенно суживающихся кверху яруса и с небесно-голубой фарфоровой крышей, тоже в несколько ярусов. Внутренность храма отличается величественной простотой. Позолоченные деревянные колонны подпирают крышу, а в северной части храма, напротив входа, расставлены на красных лакированных, богато украшенных резьбой столиках таблички с именами Шан-дэ, т. е. «верховного владыки неба, земли и всех вещей», и восьми умерших императоров царствующей династии. Из этого храма таблички, окутанные голубой шелковой материей, переносятся на священный алтарь Неба, где происходит торжественное жертвоприношение.

Алтарь этот, одна из величайших святынь Китайского царства, находится вблизи храма на лужайке, окруженной мощными старыми кипарисами, и представляет род круглой, уступчатой, суживающейся кверху пирамиды из ослепительно-белого мрамора. На каждый из четырех уступов ведет лестница в девять ступеней. И лестницы, и уступы обнесены мраморными балюстрадами со скульптурными украшениями, в мотивах которых преобладают драконы и фениксы. Посреди верхнего плато алтаря возвышается мраморная глыба для императора и над ней балдахин, осеняющий все плато. При мерцании бесчисленных факелов жрецы, в длинных голубых шелковых одеяниях, вносят таблички Шан-дэ и императоров на самое верхнее плато и расставляют на нем; на следующем уступе устанавливают по одну сторону таблички солнца, Большой Медведицы, пяти планет, двадцати восьми созвездий и, наконец, табличку остальных звезд, а по другую сторону, как раз напротив упомянутых табличек, таблички месяца, ветра, дождя, облаков и грома. Таким образом, верховный владыка неба оказывается, по китайским понятием, окруженным всеми небесными телами.

Перед каждой табличкой расставляют на длинных столах курильницы с благовонными куреньями, восковыми свечками и курительными свечками. Роща освещается огнями факелов, а уступчатая пирамида вся мерцает тысячами огоньков свечек, при свете которых жрецы громоздят перед табличками целые горы жертвоприношений. Владыке Неба жертвуется двенадцать кусков тяжелой, голубой шелковой ткани, императорам по три куска белого шелка; всем же планетам, звездам и стихиям вместе семнадцать кусков красной, желтой, голубой, черной и белой шелковой ткани. И все это приносится в жертву даже не идолам, а простым деревянным дощечкам в фут длиной и два вершка шириной, на которых лишь начертаны имена Владыки Неба, императоров и небесных тел и стихий. Когда звуки марша возвестят о выступлении императорской процессии, жрецы ставят жертвенные трапезы: для Шан-дэ – заколотого тельца, для небесных тел и стихий – быка, барана и свинью.

Кроме того, перед каждой табличкой ставится по три чашечки рисовой водки, и затем в восемь рядов расставляют двадцать восемь блюд с разными кушаньями и фруктами. В одних блюдах суп с кусками говядины или свинины, в других солонина с вермишелью, в третьих жареная зайчатина или оленина, копченая или соленая рыба, молодые побеги бамбука, петрушка, вареный рис, просо, цветочные луковицы разных сортов и даже пряности и приправы вроде соли, перца и т. п.

При звуках музыки и пении хора императорская процессия вступает в кипарисовую рощу; скоро лужайка заполняется людьми. Принцы и сановники восходят и занимают места на двух нижних уступах, а император один подымается на самое верхнее плато и трижды преклоняет колена перед табличкой Шан-дэ, делая каждый раз по три земных поклона. То же самое проделывают на своих местах и все остальные присутствующие.

Музыка смолкает, воцаряется мертвая тишина. Император подымает обеими руками великолепный камень голубого нефрита – символ неба – и возносит его к табличке Шан-дэ, как видимый знак жертвоприношения. Издали раздается голос одного из певцов, поющего жертвенный гимн, а жрецы в это время опрыскивают тельца Шан-дэ горячим супом. Затем император читает по голубой дощечке молитву, в которой испрашивает благословение неба и милость умерших императоров. По окончании молитвы музыка играет гимн, под звуки которого танцоры медленно исполняют танец вроде нашей кадрили. Вероятно, живописные группы танцоров и тысячная толпа роскошно одетых принцев и сановников представляют на фоне полутемной рощи, освещаемой лишь мерцающим пламенем факелов и составляющей яркий контраст с звездным небом, необычайно оригинальную и величественную картину, которой, к сожалению, никогда не увидит ни один европеец. Как не вспомнить, однако, представляя себе эту сцену, библейских жертвоприношений, Мельхиседека и еврейских пасхалий. Китайские жертвоприношения совершаются по тому же строго определенному ритуалу в течение тысячелетий и, передаваясь западным соседям китайцев, доходили до берегов Средиземного моря, да, пожалуй, нашли дорогу и на восток до самого царства ацтеков, в обрядах которых при жертвоприношениях можно найти значительное сходство с китайскими. На Востоке и Западе обряды эти, однако, давно уже исчезли, а в самом источнике, в Китае, сохраняются и поныне.

Жрец опрыскивает тельца Шан-дэ горячим супом

Музыка снова замолкает, и ночная тишина прерывается лишь таинственным голосом, поющим: «Подайте чашу благодати и мясо благодати». Высшие сановники торжественно подносят то и другое императору, который и до принятия, и после творит перед табличкой Шан-дэ обычные троекратные гао-дао. Когда эта церемония окончена, все таблички уносят под звуки торжественного ликующего гимна обратно в храм, а жертвоприношения сжигают, чтобы таким путем доставить их по назначению. Самое сожжение происходит не здесь, а в особом месте, куда жертвы относят в торжественной процессии. В углу храмовой рощи, близ наружных ее стен возвышается открытый очаг в три метра высотою из зеленых изразцов, а рядом еще восемь простых кирпичных очагов поменьше с вмазанными в них круглыми железными котлами, диаметр которых равняется почти целому метру. Жертвы Шан-дэ сжигаются на очаге из зеленых изразцов, а остальные в котлах простых очагов. Пока дорогие шелковые ткани, мясо и овощи превращаются в пепел, император отбывает обратно в дворец, и, когда звезды на небе побледнеют и первый слабый луч наступающего дня блеснет на горизонте, обширная храмовая роща вновь стоит безмолвной, безлюдною: разве только легкий дымок, курящийся над жертвенными очагами, напоминает о только что бывшем здесь многолюдном сборище.

Кроме описанного торжественного обряда жертвоприношения, в храме Неба совершается ежегодно еще другой, в высшей степени оригинальный обряд. Император выходит из храмины Покаяния, облеченный не в свои обычные царские одеяния, а в платье из грубого мешочного холста, и направляется к алтарю Неба. Взойдя на верхнее плато, он читает список имен казненных в течение года преступников и молит Небо оказать милость тем из последних, которые казнены невинными.

Жертвы приносятся не только на алтарь Неба, но и на алтарь Земли с тою лишь разницею, что в последнем случае, вместо небесных тел и стихий, фигурируют духи земли, а именно духи четырех больших морей, четырех больших рек Китая и четырнадцати высочайших гор. И здесь таблички умерших императоров ставятся рядом с табличками духов земли, но жертвы, приносимые императорам, сжигаются, а приносимые духам земли хоронятся глубоко в землю, чтобы таким путем вернее доставить их по назначению.

Многие религиозные обряды сохраняются при китайском императорском дворе с незапамятных времен. Культ солнца и луны, которым посвящены особые храмы, является современным остатком древнейших религий; праздник земледелия восходит ко временам сооружения египетских пирамид. Так, четыре тысячи лет тому назад в Китае царствовал император Шунь, который особенно покровительствовал земледелию и каждой весной сам открывал полевые работы, проводя плугом борозду. Этот же обряд совершается ежегодно и до сих пор в большой роще храма Земледелия, расположенной близ рощи храма Неба, около южной стены Пекина. В назначенный день, в начале весны, император, окруженный обычной свитой из принцев, сановников и придворных, приносит богам жертвы или, вернее, символически разделяет с ними торжественную трапезу; затем, сотворив установленное число гао-дао, император и высшие принцы меняют свои пышные одежды на одежды простых крестьян и отправляются на поле, где и проводят желтыми лакированными плугами, в которые запряжены буйволы, девять борозд. За плугами идут мандарины и разбрасывают семена, а музыка и хор все время исполняют гимны, прославляющие земледелие. Вообще императору, как уже сказано, то и дело приходится приносить жертвы и молиться то о ниспослании урожая, то о прекращении засухи, то о прекращении дождей. Сначала, впрочем, это дело обыкновенно поручается жрецам и губернаторам, которых командируют в разные храмы. Если их молитвы не действуют, император посылает молиться принцев и, наконец, уж отправляется молиться и приносить жертвы собственной персоной в том предположении, что император не только на земле, но и на китайском Олимпе имеет большее значение, нежели другие смертные. В правительственной «Столичной газете» появилось, например, 8 июля 1894 г. следующее сообщение.

«Так как, начиная с первой трети прошлого месяца, в Пекине и его окрестностях выпало очень много дождя, а погода все не прояснялась, мы отправились помолиться в храм Да-гао-дянь. Небо, однако, оставалось покрытым облаками, и дождь не переставал. С боязливым ожиданием следим мы за погодой и находим своевременным вновь вознести молитвы. Мы избрали для этого день 10 июля, когда отправимся в храм Да-гао-дянь, в храм Ши-ин-гун посылаем принца третьего класса Цзай-Ина, в Хао-сян принца четвертого класса Бо-Луня, и в Нян-хэ-мянь герцога Цзы-цзэ, чтобы одновременно с нами вознести молитвы о даровании хорошей погоды».

И, должно быть, китайский Юпитер не мог устоять против молений столь знатных особ и богатых жертвоприношений, так как на следующий же день наступила прекрасная сухая погода.

Вернувшись опять на Императорскую дорогу, я проехал находящуюся на полпути между Пекином и Вань-шоу-шанем кумирню, где император, совершающий путь или верхом, или в паланкине, имеет обыкновение останавливаться и кушать чай. По ту сторону канала виднелось множество низеньких строений, окруженных глинобитной стеной, тянувшейся вдоль канала на добрый километр. Это был лагерь маньчжурских солдат, число которых равнялось нескольким тысячам. Лагерь представлял очень живописную картину, – солдаты в своих пестрых разноцветных одеяниях как раз предавались военным упражнением. Вскоре я достиг ведущих в рощу Вань-шоу-шань и увенчанных триумфальной аркой ворот – «пайфан». Разумеется, эти ворота не открываются ни для кого постороннего, китайца или европейца – все равно. Вокруг всей летней резиденции императора тянется высокая стена протяжением в несколько километров, и вдоль нее сторожки с маньчжурскими солдатами расположены еще чаще, чем по дороге, и перед сторожками, кроме копий, виднелись еще длинные багры, предназначенные на тот случай, если бы какой любопытный вздумал вскарабкаться на стену: сейчас его багром за панталоны и долой, вниз.

После довольно продолжительной езды я достиг, наконец, и маньчжурской деревеньки Вань-шоу-шань, приютившейся у подножия горы того же названия. И эта деревня декорационная. Да, был бы весь Китай таким чистеньким, зажиточным и красивым с виду, как эта деревенька! И как легко, в сущности, было бы этого достигнуть при мало-мальски порядочном управлении! Посреди деревни находится большая, оберегаемая сторожками и обнесенная рогатками площадь, примыкающая непосредственно к монументальным главным воротам летней императорской резиденции, возле которых сидят на страже два бронзовых льва. Сотни любопытных маньчжур и китайцев окружили меня, когда я остановился посреди площади и направил бинокль на величественную летнюю императорскую резиденцию, раскинувшуюся за стеной по склонам горы; никто, однако, не осмелился обругать меня или бросить в меня камнем.

Мне не суждено было осмотреть этой резиденции внутри, так как двор как раз находился в это время здесь, но я, по крайней мере, рассмотрел ее во всех подробностях снаружи, избрав сначала наблюдательным пунктом упомянутую площадь, а затем возвышающийся к северу, поросший лесом холм. Нигде, ни в самом Китае, ни в Японии, ни в Сиаме, ни в Индии, ни в других странах азиатского материка, не приходилось мне видеть более своеобразной группы дворцов, нежели представившаяся моим глазам на горе «десяти тысяч веков». Ходячее мнение об упадке китайского искусства терпит здесь крушение. Представьте себе крутую гору, последний отрог Сишаня (Западных гор), у южной подошвы которой расположено большое озеро; каменные балюстрады со статуями, обелисками и бронзовыми изображениями разных животных окаймляют зеркальную поверхность воды, из которой подымаются огромные листья лотосов. Вокруг озера разбросаны восхитительные павильоны с причудливо изогнутыми фарфоровыми крышами: перед павильонами со стороны равнины разбиты сады и цветники, а за ними вздымаются мощные кипарисы и сосны огромной тенистой рощи. Из озера выглядывают два островка, соединенных между собою великолепными белыми мраморными мостиками; на одном из островков возвышается большой храм с высокой многоярусной пагодой. У подножия ее лежит на воде большая белая джонка с двухэтажной надстройкой на палубе. При более близком осмотре оказывается, что это оригинальное судно поднимается прямо со дна озера и сооружено из белого мрамора. Это любимое местопребывание императрицы-матери, которое она часто делит с императором, чтобы вернее наблюдать за ним и руководить им. На самом деле, ведь не молодой император, а эта замечательная женщина правит всем царством.

Триумфальные ворота в Вань-шоу-шане

Еще более замечательный, величественный вид, нежели озеро с разбросанными по его берегам бесчисленными домиками, павильонами, триумфальными воротами, кумирнями и огромной рощей, представляют дворцы, которые лепятся по самым склонам горы. Озеро, как сказано, омывает подошву горы, и прямо над ним подымается огромная каменная терраса с вертикальными стенами в 30–40 метров высоты; на обширной верхней платформе террасы красуется величественная пагода с четырехъярусной, затейливо изогнутой крышей из ярко-желтой глазурованной черепицы, увенчанной вызолоченной капителью. Самые стены пагоды облицованы зелеными изразцами и богато украшены лепкой. По обе же стороны этого замечательного сооружения тянутся вверх по склонам горы кумирни, домики, беседки и проч., соединенные широкими лестничными уступами: между ними в тени мощных сосен возвышаются бронзовые пагоды, урны и вазы высокой ценности.

Императорская дорога ведет к широкому выступу на южном склоне горы. На выступе этом поместился большой воздушной архитектуры дворец с трехъярусной серой черепичной крышей, подпертой толстыми красными лакированными колоннами; самые края крыши далеко выступают над стенами строения, образуя вокруг него род широкой веранды. На площадке перед дворцом растут огромные сосны, и под одной из них я заметил красное кресло и маленький столик. Мне сказали, что этот дворец – обычное местопребывание императора, который и проводит на площадке в тени сосен большую часть времени. Я полюбопытствовал узнать, где же обыкновенно проживает императрица-мать, и мне ответили, что она часто меняет свое местопребывание, перебираясь из одного дворца в другой, благо их тут много.

Один из киосков в Вань-шоу-шане

От любимого императорского дворца ведет на вершину горы широкая дорога, а на самой вершине находится официальная императорская резиденция, дворец со сводчатыми полукруглыми окнами и такими же воротами, весь облицованный ярко-желтыми глазурованными изразцами, которые блестят на солнце, словно драгоценные камни. Как раз, когда я направил туда свой бинокль, на пустынной дороге показалось пестрое шествие, в центре которого находилась восседающая на носилках под огромным красным зонтиком, одетая в желтое фигура. Это шествие спускалось с горы, а снизу подвигалось ему навстречу второе, столь же многолюдное; когда оба встретились и остановились, из последнего выступила одетая в красное фигура. Окружавшие меня сообщили, что фигура в красном – император, а в желтом – императрица-мать.

Как и все другие императорские дворцы и дворцы принцев, находящиеся в окрестностях Пекина (между прочим и очаровательный летний дворец, расположенный в великолепной огромной роще в километре расстояния от Вань-шоу-шаня), дворцы Вань-шоу-шаня были сожжены и разрушены в 1860 г. англо-французскими войсками. Императрица-мать, однако, распорядилась в последние годы возобновить эту летнюю резиденцию, и здесь-то Сын Неба и принимал принца Генриха Прусского – первого принца из европейского царствующего дома, посетившего повелителя Срединного царства.

Чем дальше я отъезжал от Пекина, тем голее и безотраднее становилась обширная равнина. Поблизости от самой столицы она хорошо возделана, изобилует многочисленными деревнями, садами, летними дворцами и виллами, кумирнями, пагодами и рощами, но, когда мы после обеда переправились по прекрасному мраморному мосту через горный поток Ша-хэ, местность стала заметно пустыннее, бесплоднее. Многочисленные бурные потоки, низвергающиеся с гор во время дождей и несущие с собой массу валунов, ежегодно опустошают эти места. Необычайно живописные, зубчатые горы обступают равнину широким полукругом, в котором нигде не видно ни единой бреши, ни одного перевала, по которому можно было бы перебраться на монгольскую сторону. Только близ Нань-коу оказалась дорога, которая ведет через горы вдоль маленького, временами, впрочем, очень многоводного горного ручейка Бэйшахэ. При выходе этого ручейка в равнину и лежит Нань-коу, бывший ближайшей целью на моем пути.

Нань-коу – маленький китайский городок, состоящий, в сущности, из одной единственной широкой улицы, в которой половина домов – караван-сараи или постоялые дворы, где находят ночлег караваны верблюдов, лошаков и лошадей. Под вечер их здесь скучивается огромное число, а на следующее утро они вновь выступают в путь в Пекин, до которого отсюда всего один дневной переход, или предпринимают трудный подъем на перевал Нань-коу, через который ведет дорога к Великой стене. Другого пути сообщения между Китаем и Монголией нет на пространстве сотен километров. Через несколько лет, наверное, будет иначе, так как, без сомнения, Пекин окажется соединенным с Монголией и Сибирью русскою железною дорогою. Пока же в Нань-коу узел всех путей Китая, направляющихся к северу, а узел всех путей, ведущих в Китай откуда бы то ни было через Сибирь и Монголию, находится у северного устья перевала или, вернее, у тех ворот Великой стены, что около Калгана, в Монголии.

Столь важное значение Нань-коу китайцы оценили уже несколько столетий тому назад и не только обнесли Нань-коу высокой, крепкой стеной с башнями, а еще заперли такими же стенами входы в долины направо и налево от гор. Против современных орудий эти гигантские стены недолго устоят, но в прежние времена они составляли достаточный оплот против диких монгольских наездников, вооруженных лишь луками, стрелами, копьями да мечами.

Переночевав кое-как в грязной, шумной китайской харчевне, я с восходом солнца снова отправился в путь, и мне пришлось миновать еще два подобные же заграждения, прежде чем я достиг гребня перевала и Великой стены, или, по крайней мере, стены, которая заслуживает такого названия, так как она, несмотря на то, что является, так сказать, лишь предстеньем, куда выше, массивнее и лучше содержится, нежели находящаяся еще в двух днях пути дальше к северо-западу настоящая Великая стена.

Впечатление, производимое с первого взгляда этим мощным сооружением, еще усиливается тем, что ведущая к нему дорога пролегает по стиснутой отвесными скалами теснине, настолько узкой, что для самой дороги едва остается место по берегу горного потока, с пеной низвергающегося с обрыва. Достигнув гребня перевала, находящегося приблизительно на высоте шестисот метров над уровнем моря, путешественник оказывается как раз перед знаменитыми Бадалин – воротами, увенчанными сторожевой башней. На самую стену ведет отлогий подъем, и, только поднявшись на нее, я мог составить себе понятие о величине и мощности всего сооружения. Как и большинство городских стен в Китае, этот пограничный оплот против Монголии не что иное, как земляной вал, облицованный мощными гранитными плитами, так плотно и прочно пригнанными одна к другой, что и до сих пор, спустя столетие по сооружении стены, между ними видно очень немного расщелин. Ширина основания вала достигает восемнадцати метров, а высота вала одиннадцати; верхняя платформа вымощена камнем или обожженным кирпичом, а ширина ее между зубчатыми парапетами или брустверами, которыми она окаймлена по обеим сторонам на всем своем огромном протяжении, равняется пяти – семи метрам.

Парапеты сооружены из кирпичей, имеющих полметра в длину, один фут в ширину; на высоте полутора футов в них проделаны бойницы для ручного огнестрельного оружия, а между мощными зубцами парапета, отстоящими один от другого на три метра, стояли некогда артиллерийские орудия. Теперь из них уцелело не больше десятка, и те валяются без лафетов, как и где попало на валу. Великая стена более не охраняется, и сторожевые башни, расположенные с промежутками в полтораста метров, служат лишь приютами для летучих мышей и тому подобной нечисти.

С занятого мною наблюдательного пункта я мог обозревать стену на протяжении нескольких миль. Словно чудовищная окаменелая змея, вьется она к востоку и западу по крутизнам гор, подымается на головокружительные высоты, спускается в глубочайшие долины. Ей все нипочем, нет такой высокой горы, такой долины, такой широкой реки, которая бы остановила ее. Все трудности превозмогло это гигантское сооружение. Каждую гранитную плиту, каждый тяжелый кирпич пришлось везти сюда издалека, через пустынные, необитаемые области, и затем еще втаскивать иногда почти на неприступные крутизны и высоты. А сколько понадобилось этих гранитных плит, сколько кирпичей для сооружения всей махины в три тысячи триста километров длиною! В одну из прежних моих поездок я видел переднюю часть Великой стены около Шанхай-гуаня на Желтом море, и там, как и здесь, дивился ее мощности и высоте, грандиозности ее башен и далеко выходящим в море крайним бастионам. Фундамент для этих бастионов был заложен следующим образом: приводились большие суда с гранитными глыбами и глыбами железа и потоплялись здесь. Местами стена представляет более высокое сооружение, местами менее, а кое-где даже простой земляной вал, но здесь, около Бадалина, и на всем главном тракте между Монголией и Китаем, она сравнительно в превосходном состоянии и даже на окутанных облаками горных гребнях снабжена крепкими сторожевыми башнями.

И эта стена, уходившая по гребням гор в необозримую даль, стена, у подошвы которой лежали и степи Монголии, и голые горные склоны Китая, была, как сказано, лишь второй, внутренней стеной, сооруженной в седьмом веке и возобновленной четыреста лет тому назад, в царствование Минской династии. Для ее сооружения были созваны к китайской границе миллионы людей. Отделяется эта внутренняя стена от внешней на северо-востоке от Пекина и соединяется с нею опять на западе провинции Шань-си, близ мощной реки Хуанхэ.

Настоящая Великая стена, или, как называют ее китайцы, Вань-ли чжан-чжен, т. е. вал десяти тысяч ли, лежит в двух небольших дневных переходах дальше, у самого города Чжан-цзя-коу или Калгана по-русски; идет она от Желтого моря до пустыни Гоби, на западе Срединного царства, и сооружена еще в царствование императора Ши Хуан-Ди, в 214 г. до Р. X., в защиту от частых набегов монголов, но в течение следующих веков несколько раз подновлялась, улучшалась и укреплялась.

Общее протяжение Великой стены равняется трем тысячам тремстам километрам, т. е. расстоянию от Уральских гор до Испании. Как рассказывает иезуитский патер Мендоза, император «отправил для сооружения этой диковинной постройки сначала третью часть своих подданных, а затем две пятых. И хотя людей посылали работать на те участки сооружения, которые находились поближе к их родине, тем не менее, почти все пришедшие на работы перемерли, частью от трудностей пути, частью от резких перемен климата в тех местностях».

Петр де Гойер, который сопровождал в 1655–1657 гг. в Пекин посольство от Ост-Индской компании к великому татарскому хану, т. е. к предку ныне царствующей династии, говорит в своем появившемся в 1666 г. в Амстердаме описании этого путешествия: «Император повелел возвести это изумительно грандиозное сооружение не просто как перегородку между китайским и татарским государством, но в виде необходимого средства, чтобы помешать набегам татар и держать подальше от границ государства столь сильных и опасных для него врагов. На работы же им отправлено было столько народу, что все сооружение было закончено в пять лет.

Сначала он повелел брать на работы трех человек из каждого десятка, а под конец двух из каждого пятка, которые ежедневно и должны были выполнять известный урок на работах. Сооружена стена из кремня и других камней, так плотно связанных между собой цементом, что между ними не сыщешь ни малейшей скважинки или расщелины. Император ведь издал строгий приказ, что, если где в каком углу или связи сооружения окажется возможным просунуть между камнями гвоздь, всех работавших над этой частью сооружение вешать».

Итак, по одному слову императора двинулись миллионы людей; миллионы оставили свои родные места, семьи и отправились на северную границу огромного государства, чтобы работать там годы, терпя всякие лишения, и сотни тысяч этих работников поплатились жизнью. Ни о каких наградах, ни о каком возмещении за все эти жертвы не было и речи, и все-таки люди приносили их, потому что так было угодно императору. Подобным же образом, хотя и в несравненно меньших размерах, сгоняли народ на работы по сооружению Суэцкого канала, но большой вопрос, повторится ли что-либо подобное еще раз. В Китае, впрочем, императорское слово все еще всесильно. И поныне, невзирая на дурное управление, на нищету, упадок, общее разложение и мятежи, взоры всех китайцев устремлены на Пекин. Я имел случай наблюдать это повсюду в Китае, и вывел отсюда то заключение, что нельзя слишком умалять политическую силу и устойчивость Китайского царства, к чему в Европе так склонны со времени последней Китайско-японской войны. В случае серьезной опасности, которая будет грозить целости государства, и при условии сознания этой опасности самим народом, с Китаем не так-то легко будет справиться, как удалось справиться с китайскими войсками японским солдатам.

Поэтому самым верным способом завоевания Китая останется мирный – путем торговли, культурного общения и открытия всей страны для европейцев. От такого мирного завоевания не защитит Китай и Великая стена.

Ли-бу подразделяется на несколько специальных ведомств, которые руководствуются предписаниями древнейшего труда – уложения о церемониях, состоящего из двухсот томов с лишком. Одно ведомство занято культом предков и устанавливает все обряды почитания умерших императоров, генералов, государственных людей и ученых, регламентирует жертвоприношения и т. п. Другое ведомство, носящее оригинальное название «Ведомство гостя и хозяина», ведет сношения с иностранными посольствами и вассальными князьями, снаряжает и отправляет переводчиков и китайских посланников за границу. Даже музыка составляет предмет забот особого ведомства, с большим штатом чиновников, на обязанности которых лежит «изучать основные законы гармонии и мелодии, сочинять музыкальные пьесы и изготовлять инструменты для их выполнения». Китайцы, верно, единственный народ в свете, имеющий такое ведомство и производящий так много официальной музыки. Даже танцы не изъяты из круга деятельности министерства, так как, по словам Конфуция, «ничто в действительности не совершается без известной церемонии».

Китаец не имеет права строить себе дом, как ему захочется; нет, он обязан принимать во внимание предписания Ли-бу и относительно расположения жилища, и относительно направления фасада и даже относительно самой высоты постройки. Нельзя, например, выстроить дом выше дома соседа, если последний выше чином; при этом приходится принимать в соображение не только живых лиц, но и умерших. Кроме того, каждый китаец обязан уклоняться с дороги разных злых духов, населяющих воздух и землю, или, как говорится в Китае, «соблюдать фэн-шуй». Словом, на каждом шагу, во всех подробностях своего житья-бытья китаец стеснен предписаниями и традициями. И это даже частные люди, о чиновниках же и говорить нечего. Цвет одежды, материал, покрой, число пуговиц, фасон шляпы, цвет носилок, шестов носилок и даже зонтиков – все предусмотрено, определено. Китайский чиновник не имеет права надеть по желанию более теплой одежды или опушить ее таким мехом, каким вздумается. В холодных провинциях чиновникам приходится мерзнуть с наступлением холодов, в жарких обливаться потом: с наступлением теплого времени года бедняги не смеют переменить летней одежды на зимнюю и наоборот, пока не получится официального извещения из Пекина, что в такой-то день его величество изволит сменить свою летнюю шапку на зимнюю, или наоборот. В этот день переменяют одежду и все чиновники зараз; в этот день, если настало лето, шубы, нахлобученные черные шелковые шапки и ручные грелки, с которыми не расстаются чиновники зимою, сменяются легкими шелковыми одеждами, плетеными из бамбука шляпами и веерами. В провинции генерал-губернаторам, маньчжурским генералам или министрам разрешено пользоваться при выездах в паланкинах услугами шести носильщиков, в Пекине же им приходится обходиться всего четырьмя. Сановники классом пониже принуждены довольствоваться в Пекине двумя носильщиками, а в провинции четырьмя; те же, которые еще пониже чином, и вовсе не имеют права показываться на улицах Пекина в паланкинах; им предоставляется только выезжать верхом. В случае, если пожелает выехать верхом сановник высшего класса, его должны сопровождать десять конюхов – двое впереди, а восемь позади. Число этих спутников вообще согласуется с рангом мандарина, уменьшаясь с десяти на восемь, на шесть, четыре и два. Чиновники низших классов выезжают в сопровождении всего одного слуги, да и тут еще соблюдается строгое различие – едет ли этот спутник впереди или позади своего господина.

Желтый цвет присвоен исключительно членам императорского дома; высшим сановникам ношение его разрешается в виде особого знака отличия. Чиновники разных классов и должностей различаются красными, белыми, голубыми или металлическими шариками на шапках и четырехугольными нашивками на груди и на спине. Если нашивка представляет золотого журавля, значит, носитель ее – мандарин высшего класса; если дракона с четырьмя когтями на каждой лапе, значит, носитель – дворянин. В знак особого отличия дозволяется вышить дракона с пятью когтями на лапах, но, если кто пришьет дракону пятый коготь, не имея на то разрешения, того наказывают сотней палок и на целый месяц наряжают в «кангу», или шейную колодку. В шелк разрешено одеваться лишь известным привилегированным классам. Если простой гражданин позволит себе украсить свою одежду золотым шитьем или заменит черную бумажную обувь шелковою, его тоже ожидает строгое наказание. И таким строгим предписаниям должны следовать в своей одежде не только мужчины, но и дамы; поэтому супругу мандарина третьего класса с первого взгляда можно отличить от супруги мандарина четвертого класса, жену чиновника от жены офицера или от жены простого гражданина.

Китаянкам не полагается щеголять по желанию в бархате или в шелке, носить зонтики, кружева и перья такого качества и цвета, какие позволяют им носить их средства или какие им лучше к лицу. В сущности-то не худо было бы, если б и в других странах установлены были некоторые ограничения причудливости и роскоши дамских вкусов! Везде, кроме Китая, властелин – госпожа Мода, в Китае же – один император.

Той же регламентации, как и одеяния, подвергнуты в Китае способы приветствий. Европейские путешественники окрестили все взаимные приветствия китайцев общим именем «гао-дао». Собственно же «гао-дао» состоит в том, что человек, сдвинув ноги вместе, падает на колени и прикасается лбом к земле. Но таким приветствием встречают не всех и каждого. Либу различает восемь различных родов приветствий. Самое обычное приветствие – «гун-чао», т. е. прижатие к груди сложенных вместе кулаков. Следующее, более почтительное приветствие – «цзо-и», когда к «гун-чао» присоединяется поясной поклон. Третье – «да-цзянь» – состоит в том, что человек приседает, точно намереваясь упасть на колени; при четвертом – «гуй» – и впрямь падают на колени, и только пятое есть настоящее «гао-дао». Шестой род приветствий – то же «гао-дао» с той лишь разницей, что прикасаются лбом к земле не один, а три раза, почему это и называется «сань-гао», т. е. троекратное битье челом. Седьмой род приветствий – «лу-гао», т. е. дважды повторенное сань-гао, и восьмой – троекратное сань-гао. Это последнее приветствие, означающее самое глубокое почтение, называется «сань-гуй-цзинь-гао», и для выполнения его человек, следовательно, трижды преклоняет колени и каждый раз делает по три земных поклона. Так приветствуются лишь высшие божества да император, наместник божества на земле. Остальные божества приветствуются «лу-гао» (седьмой род) и «сань-гао» (шестой).

Зимняя шапка мандарина

Императоры царствующей династии до сих пор необычайно строго держались церемониала поклонов, и это обстоятельство даже привело однажды к весьма серьезному дипломатическому конфликту, а именно в 1873 г., когда выступил на очередь вопрос о приеме императором иностранных послов. Ли-бу настаивало, чтобы и посланники великих держав трижды преклоняли перед Сыном Неба колени и девять раз били ему челом. Посланники, конечно, отказывались от таких унизительных и малограциозных поклонов, соглашаясь оказать китайскому императору лишь те же почести, какие воздают своим собственным монархам. Переговоры тянулись почти полгода, пока дипломаты не потеряли терпение и американский посланник не объявил, что считает дипломатические сношения прерванными и обратится к своему правительству за инструкциями, соответствующими серьезному положению вещей. Тогда император смилостивился и согласился удовольствоваться тремя глубокими поклонами со стороны посланников. Но тут натолкнулись на новое затруднение: дипломатам в парадной форме полагается быть при шпагах, безобидных, тупых шпагах, но китайский этикет не допускает ношение оружия в присутствии императора! Нескоро-то сдались длиннокосые и на такое нарушение этикета.

В присутствии императора нельзя также являться в очках или в пенсне. Между тем, один из посланников был так близорук, что решительно не мог обойтись без очков. Китайцы заблагорассудили не делать из этого обстоятельства нового дипломатического вопроса, но воззвали к великодушию данного посланника. Он сдался и был введен в аудиенц-залу под руки двумя своими коллегами.

И в обыденной жизни не дозволяется носить очков в присутствии более высокопоставленных лиц. Даже близоруким приходится снимать их перед мандаринами, и, случись, например, что человеку со слабым зрением приходится на суде прочесть что-нибудь, он не может прибегнуть к очкам, не испросив на то предварительно разрешение судьи. Очки в Китае вообще нечто вроде знака отличия, высшего достоинства. Как только ученый кандидат получает место чиновника, он первым долгом обзаводится очками, даже если обладает превосходным зрением.

Каждого мандарина из военного или гражданского сословия встречают присвоенными его рангу приветствиями. Если один мандарин встретит на улице другого мандарина, высшего класса, он обязан сойти с лошади или выйти из паланкина, чтобы отдать тому предписанные поклоны. Мандарины, равные между собой, проделывают то же самое, стараясь вдобавок предупредить один другого. Легко представить себе, сколько времени теряется на такие церемонии, и насколько хлопотливо их выполнение на улице. Поэтому мандарины часто, завидя друг друга еще издали, стараются либо совсем избежать встречи, либо задергивают занавески паланкинов и делают вид, что не заметили один другого. Народ обязан преклонять колени перед каждым мандарином, находящимся при исполнении служебных обязанностей. Исключению подлежат лишь старики. Даже преступникам, если они седые старики, судьи предлагают встать с колен. К сожалению, такое почтительное отношение китайцев к старости мало известно за границей, и это не раз уже служило причиной бед иностранцев. Несколько лет тому назад шестеро молодых англичан встретили, поблизости одного из открытых для европейской торговли портов, старика, тащившего на спине тяжелую ношу. По китайским обычаям каждый, из какого бы сословия, низшего или высшего, он ни был, уступает дорогу старику, даже идущему без всякой ноши, но англичане рассчитывали, что посторонится старик. Он заупрямился, тогда они ударили его и столкнули с дороги в болото, за что жестоко и поплатились. Возмущенные жители деревни, к которой принадлежал старик, бросились вдогонку за англичанами и всех перебили.

Приветственный жест

Являясь в гости, китайцы тоже соблюдают все правила этикета. Гость не прямо приказывает нести себя к воротам дома, но сначала посылает туда слугу со своей красной визитной карточкой, обыкновенно в двадцать сантиметров длиною. Если же гость в трауре, его визитные карточки белого цвета, а иероглифы на ней синие. Бывает, что хозяин дома не расположен принимать гостя, но он никогда не прибегает ко лжи, как делается в других странах, приказывая слугам сказать, что его нет дома. В таких случаях просто поручают привратнику передать подателю визитной карточки: «Господин твой может не беспокоить себя». Карточка и оставляется у привратника. Если же хозяин желает принять гостя, то надевает свою официальную парадную шапку и выходит встретить его у входа, приветствует надлежащими поклонами и сам ведет во внутренние покои. Дома зажиточных людей и ямэни снабжены обыкновенно тремя входами. Средний вход открывается только для посетителей, равных хозяину по положению или для более высокопоставленных. И это обстоятельство ведет ко многим неудобствам в Китае. В Кантоне, например, европейские консулы много лет воздерживались от всяких сношений с вице-королем, так как последний отказывался открывать для них парадное среднее крыльцо ямэня. По чину консулы значительно ниже вице-короля, но в данном случае они отстаивали свое достоинство представителей своих правительств и поэтому предпочитали вовсе не входить ни в какие сношение с вице-королем, чем отправляться к нему, так сказать, по черному ходу. После долгих дипломатических переговоров им-таки и удалось добиться своего.

Как только хозяин усадил гостя на почетное (всегда возвышенное) место по левую руку от себя, подают чай и трубки. Гость не может отказаться от угощения лишь в том случае, если хозяин собственноручно, в знак особенного почета, поднес ему чашку чая. Согласно этикету, чашка подносится не одной рукой, но обеими, и сам хозяин при этом встает; таким же образом должен принять чашку и гость. На официальных приемах европейцев у мандаринов такая почетная чашка чаю предлагается только под конец визита. Поднося к губам собственную чашку, хозяин дает этим знать, что гость может откланяться.

В беседе китаец также строго держится в рамках, установленных правилами этикета, и непринужденная беседа в Китае – вещь совершенно неизвестная. Чтобы сказать «да» или «нет», прибегают к самым затейливым фигуральным оборотам; отказать кому-нибудь в чем-либо, прямо сказав «нет», считается крайне неприличным. В течение веков у китайцев выработался настоящий кодекс вопросов и ответов при посещении, состоящих из таких цветистых фраз, так пересыпанных комплиментами, что при прямом переводе их на иностранный язык получается невозможная нелепица. Если, например, гость выскажет свое сожаление, что давно не виделся с хозяином дома, хозяин отвечает на это, как полагается приличиями: «Мы имеем притязание принять труд ваших почтенных шагов; здорова ли особа в паланкине?». Означает же это вот что: «Благодарю вас за посещение и надеюсь, что вы в добром здоровье». Обыкновенно, обменявшись с гостем приветственными любезностями, хозяин дома посылает за своими сыновьями, которые, входя, приветствуют гостя гао-дао. Если один из сыновей изучает науки, готовясь к государственной карьере, гость высказывает надежду, что «молодой господин продолжит благоухание книг», т. е. поддержит ученую славу своего рода. Чем больше превозносит присутствующих гость, тем уничижительнее отзывается о своих близких сам хозяин: хороший тон вообще приказывает все чужое превозносить до небес, а свое унижать, и все это в иносказательной форме, трудно понятной для иностранцев. Вопрос: «Радуется ли почтенный великий муж счастья?» означает: «Здоров ли ваш отец?». Если гость спросит: «Сколько у вас достойных молодых господ (сыновей)?», то отец, имея, например, одного сына, отвечает: «Жребий мой жалок; у меня только одна ничтожная козявка». В такой же форме ведется разговор при встрече двух незнакомых между собой людей, будь они даже простыми нищими. Например:

Визитная карточка принца Чина

– Как ваше достопочтенное имя?

– Жалкое имя вашего меньшого брата Мин.

– Каково ваше долголетие?

– Самое ничтожное. Каких-нибудь семьдесят лет.

– Где находится ваш благороднейший дворец?

– Грязное логовище, где я укрываюсь, находится в NN.

– Сколько у вас достойных молодых господ (или драгоценных пакетов)?

– Всего три глупых поросенка!

В разговоре с равными себе считается крайне невежливым называть друг друга по именам, даже если собеседники близкие друзья или хотя бы даже братья. Последние величают один другого «достопочтенным старшим или младшим братом». Старший сын в семье, носящей фамилию Мин, величается большим Мином, второй сын – вторым Мином, третий – третьим Мином, и лица, равные им по положению, так и обращаются к ним в разговоре: «достопочтенный большой Мин» или «достопочтенный второй Мин» и т. д. Только лица, более высокопоставленные, имеют право называть других прямо по именам.

Таким образом, вся жизнь китайца втиснута в рамки узкого мелочного формализма. Европеец, воображающий, что может позволить себе манкировать мелочами этикета в сношениях с китайцами, ничего от них не добьется, так как китайцы судят о характере и положении человека главным образом по этим мелочам, которым мы, европейцы, не придаем никакого значение. Я почти ежедневно имел случай убеждаться в этом во время своего путешествие по Китаю и при посещениях мандаринов.

Бывший американский посланник в Пекине, мистер Честер Олькомб, рассказывает на этот счет несколько интересных историй. Однажды он послал в один из главных провинциальных городов консула для улаживания какого-то недоразумения с губернатором. Через полчаса по своем прибытии в город консул, даже не переменив дорожного платья, подъехал к ямэню губернатора и постучал рукояткой хлыста в парадную дверь. Испуганный привратник принял от него карточку и отнес губернатору, но последний отказался принять посетителя. В течение целой недели консул ежедневно являлся к губернатору и ни разу не был принят. Так и пришлось ему отъехать ни с чем, задаром потратив две недели на утомительный переезд туда и обратно. По дороге он вдобавок подвергся в одном городке оскорблению действием со стороны черни. Самое же дело, которое могло бы так легко уладиться, будь консул повежливее, тянулось три года. Пришлось, наконец, самому посланнику отправиться в данный провинциальный город. Знакомый до мелочей с китайским этикетом, он был принят губернатором с изысканной вежливостью, и дело было улажено в первой же беседе.

В другой раз сам Олькомб имел в министерстве иностранных дел в Пекине совещание с китайскими министрами. «Когда я вошел, – рассказывает он, – двое министров уже находились на месте. После довольно продолжительных взаимных приветствий у дверей, мы вошли и, опять после долгих церемоний, заняли места за большим, круглым столом в конференц-зале. Во время наших переговоров явились один за другим пятеро остальных министров. И каждый раз все присутствующие министры снова бросались за дверь, отвешивали друг другу бесчисленное число поклонов, не желая уступить друг другу в любезности, и затем еще долгое время препирались из-за самого низшего места за столом. В течение всего заседания таким образом мы успели пять раз перемениться местами!»

Китаец очень редко позволит себе уронить в разговоре со своими соотечественниками или с иностранцами какое-нибудь резкое или обидное замечание. Если он чем-нибудь недоволен, он не выскажет этого прямо, но расскажет собеседнику какую-нибудь выдуманную историю, в которой тот может найти нужный намек. Таким образом, цель достигается, но, как полагают китайцы, менее неприятным способом. Покажется, например, слуге-китайцу его жалованье слишком ничтожным, он не станет жаловаться, – по его понятиям это было бы очень невежливо, – а, ссылаясь на болезнь отца или смерть какого-нибудь родственника, попросит расчета. Если хозяин его – иностранец, незнакомый с китайскими обычаями, он, пожалуй, примет просьбу слуги за чистую монету и отпустит его. Но, если хозяин долго жил между китайцами и знает их, он постарается разузнать через других слуг истинную причину отказа слуги от места и уладит дело, не подавая, однако, и виду, что знает правду. Нельзя обидеть слугу, дав ему понять, что он изобличен во лжи.

Парадное оружие мандаринов

Стараясь утаить неприятную правду, скрыть свои истинные чувства и замаскировать побудительные причины своих поступков, китайцы прибегают ко всевозможным средствам и уловкам. И высокопоставленные лица, и люди низших классов редко теряют равновесие духа, и только у себя в доме, перед самыми близкими друзьями, сбрасывают с себя железные тиски этикета и дают волю своим чувствам. Это затаивание в себе сокровенных мыслей или маскировка их и доставили, как справедливо замечает Олькомб, китайцам репутацию хладнокровного, равнодушного народа, лишенного нервов. На самом же деле китайцы очень чувствительны, горды и страстны. Ничто так не смущает китайцев, как прямое, резкое обращение западных народов, особенно англичан и американцев; вот они и замыкаются от последних за окаменевшими формами своего этикета, тогда как представителям более вежливых, скромных и терпеливых наций оказывают куда больше доверия и откровенности.

Китайская «табель о рангах» различает девять классов, которые обозначаются особыми для военных и гражданских чинов нашивками: на грудь и на спину одеяния нашивается по большому четырехугольному куску сукна с вышитым на нем цветным шелком изображением птицы или зверя. По этим-то нашивкам китайцы и узнают свое гражданское начальство, а солдаты – офицеров. Изображения животных и птиц на нашивках следующие:

Кроме этих нашивок, чиновники различаются еще поясами. Так, например, мандарины первого класса носят красный пояс с пряжкой из нефрита и рубинов, последнего класса – с пряжкой из рогов буйвола.

К знакам отличия мандаринов принадлежат также пуговки или, вернее, шарики с орех величиной, прикрепляющиеся к шапке. Мандарины первого класса носят шарики рубиновые, второго – коралловые, третьего – синие прозрачные шарики (сапфиры), четвертого – синие непрозрачные (ляпис-лазурь), пятого – белые прозрачные (горный хрусталь), шестого – белые непрозрачные (мрамор). В виде легкого наказания по службе мандаринов на некоторое время лишают этих шариков.

Кроме обычных знаков отличия, связанных с чинами, в Китае существуют и чрезвычайные; высшим из них считается пожалование магуа, т. е. желтой шелковой куртки, которая, впрочем, носится лишь в путешествиях, на поле сражения и при дворе. Из лиц, пожалованных желтой курткой, можно назвать сэра Роберта Гарта и знаменитого Ли Хунчжана, вице-короля Чжи-ли. За особые заслуги жалуется еще «желтый флаг» – маленький желтый шелковый флаг, который обладатель его носит в правой руке. Желтый флаг дает право жизни и смерти, присвоенное вообще лишь императору, и поэтому жалуется весьма редко. Во всем Китае найдется не больше шести сановников, имеющих этот знак отличия

Чаще жалуются павлиньи и вороньи перья, которые прикрепляются к шапкам сзади, с наклоном вниз. Принцам и высшим сановникам жалуются павлиньи перья в три очка, чиновникам младших классов в два, а павлинье перо в одно очко легко приобрести всякому за небольшую сумму. Ли Хунчжан, ввиду своего высокого ранга и положения, не мог быть подвергнут более тяжкому наказанию, нежели отнятие у него в 1894 г. на некоторое время третьего очка.

Пагода в Нанкине на берегу Янцзы

Вороньи перья жалуются лишь императорской гвардии. Гвардейцы, впрочем, могут быть награждаемы и павлиньими перьями. Так, в китайском войске существуют своего рода кавалеры Почетного легиона, называемые батырами, только вместо крестика на красной ленточке они носят павлинье перо; кроме того, они присоединяют к своему имени титул «храбреца» или «великодушного» и получают высший оклад. Из европейцев в батыры пожалован пока всего один, генерал Месни, француз.

Существуют у китайцев и еще более оригинальные знаки отличия, например, право носить ножны, выложенные корой Robénir pygmea (вид акации), или право употреблять при езде верхом красные поводья. Ли Хунчжан награжден и этими знаками отличия. Гражданских чиновников жалуют также правом окрашивать шесты, на которых покоятся носилки, в красный цвет. Мандарины никогда не ходят пешком, но всегда ездят верхом или же их носят в паланкинах. Ходить пешком или появляться на улице без свиты слуг и секретарей считается для них унизительным.

К числу бесчисленных китайских знаков отличия, которые имеет бывший вице-король Чжилийский, принадлежит также соболий орден, если таковое название может быть присвоено данному знаку отличия. В Китае можно носить соболий мех лишь с особого разрешения императора, и вдовствующая императрица сама прислала Ли Хунчжану в день его рождения соболей на плащ.

Орден Двойного дракона третьего класса первой степени

Лента к ордену Двойного дракона

Несколько лет тому назад в официальной пекинской газете можно было прочесть об одном еще более оригинальном знаке отличия, существование которого обусловлено тем, что в Китае нет потомственного дворянства в нашем смысле. Сэр Роберт Гарт, вышеупомянутый директор китайской таможни, значительно поднял своими превосходными мероприятиями доходы китайского правительства, и император издал следующий приказ: «Главному таможенному директору жалуется кусок шелка, на котором вышиты в пять цветов шелком имена трех его ближайших предков. Этот знак отличия мы считаем выше желтой куртки».

Вскоре затем в газете был обнародован новый указ императора, который пожаловал трех ближайших предков сэра Гарта «шариками первого класса». Счастливые предки! Сэру Гарту, пожалуй, было бы приятнее получить такое отличие для своих потомков, но… китайские государственные люди так рассуждают: «Причем потомки сэра Роберта Гарта в его дарованиях и успехах? Не обязан ли он этим скорее своим предкам?»

Китайское дворянство не имеет ничего общего с европейским; дворянское достоинство в Китае скорее нечто вроде чина или звания, жалуемого за личные заслуги, притом исключительно за военные. Дворяне, как и чиновники, также делятся на девять классов. Высшие классы соответствуют нашим герцогам, маркизам, графам, виконтам и баронам, по-китайски же – гун, хоу, бо, цзы и нань. Каждый класс подразделяется еще на разные степени, жалуемые согласно заслугам. Высшие титулы наследственны в известном числе поколений, например, титул герцога в двадцати шести поколениях, а дворянское достоинство восьмого класса лишь в одном поколении. Таким образом, дворянские фамилии мало-помалу вымирают. Потомственное же дворянство на наш лад составляют в Китае лишь прямые потомки Конфуция и Кохсинга, завоевателя Формозы, да восемь старейших маньчжурских княжеских родов.

Ни один китаец не имеет права получить место мандарина в родном своем округе, и ни один мандарин права окружать себя подчиненными из своих родственников; мандарины, находящиеся между собой в близком родстве, не могут даже служить в одно и то же время в различных областях одной и той же провинции. В обеспечение беспристрастия мандаринов, последним воспрещено также брать себе жен в той области, где они служат. Брать в жены танцовщиц, актрис и певиц запрещено не только самим мандаринам, но и их сыновьям, а если мандарины принадлежат к потомственному дворянству, то запрещение это распространяется и на их внуков; нарушивших это постановление перемещают в низший класс.

Высшее государственное учреждение в Китае нэйгэ – «Великий секретариат» (или Главная канцелярия), управляемый четырьмя великими секретарями или канцлерами, но полномочия и влияния последних на ход государственного корабля не столь велики, как предоставленные членам цзюньцзичу, т. е. Государственного совета, который состоит из пяти мандаринов первого класса: из президента – обыкновенно принца императорского дома и четырех высших сановников, обязательно преклонного возраста, для которых должно быть трудненько собираться зачастую в три часа утра для совещаний с императором относительно разных государственных дел. Из Государственного совета дела поступают для исполнения в одно из шести министерств (Ли-бу), если только не касаются сношений с иностранными государствами, так как эти дела ведает ставший в последние годы столь знаменитым Цзунли ямэнь, президентом которого состоит принц Кун.

Министр Сюйген-шань ямэня

Как и жилища принцев и мандаринов (дворцами эти низенькие, простенькие строения не назовешь), все министерства и другие правительственные учреждения, в том числе и Цзунли ямэнь, окружены высокими, голыми стенами, которые придают маньчжурскому городу Пекина такой серый, мрачный вид. Над главными, украшенными причудливыми черепичными крышами, воротами Цзунли ямэня вывешена доска с четырьмя крупными, выведенными золотом китайскими иероглифами, означающими: «Срединное царство», «чужие страны», «мир» и «счастье». Истолковываться эта надпись должна приблизительно так: «Китайское ведомство установления мирных и счастливых сношений с чужими странами». Таких мирных и счастливых сношений китайцы, однако, еще видели пока немного. И не по своей вине. Все, чего желают китайцы от чужих стран, это – чтобы последние оставили их в покое, и если прочесть надпись над воротами Цзунли ямэня согласно с затаенными желаниями китайцев, то выйдет, пожалуй, вот что: «Чужие страны, оставьте Срединное царство в покое, потому что оно и так счастливо». С тех пор, как явились в Китай европейцы, государство не выходит из войн, долгов, потерь и областями, и людьми и всяких унижений, так что в сущности нельзя и упрекать китайцев, если они не особенно ласково смотрят на европейцев, или если мандарины Цзунли ямэня стараются водить европейских дипломатов за нос. Китайцы уже убедились, что никогда европеец не является с тем, чтобы дать, но всегда с тем, чтобы взять. Посланники иностранных держав то и дело добиваются материальных вознаграждений и территориальных уступок, купцы – концессий, торговых договоров, миссионеры – распространения христианской религии, заветы которой стоят в сильнейшем противоречии со всем общественным и религиозным строем китайцев. Принять ее – значит перевернуть весь Китай вверх дном, и недаром один китаец выразился, что миссионеры действуют на страну, как «дрожжи на тесто».

Цзунли ямэнь с его десятью членами учрежден специально для ведения переговоров с иностранцами, но последним для успешности этих переговоров приходится вдоволь запастись либо терпением, либо пушками. Тот, у кого есть в распоряжении пушки, лучше успевает.

За воротами посетитель Цзунли ямэня встречает ряд простых, но чистых и со вкусом устроенных помещений; последнее из них примыкает к прекрасному, тщательно содержимому саду. Небольшое помещение с круглым столом посредине и китайскими стульями из черного дерева служит приемной для иностранных дипломатов, и здесь постоянно присутствуют трое членов Цзунли ямэня с целой толпой секретарей и слуг. По стенам, вместо картин или географических карт, развешаны распространенные по всему Китаю длинные бумажные полосы с начертанными на них мудрыми изречениями. Первое из них гласит: «Приобретенье познаний заслуживает всяких похвал»; второе: «Когда обдаешь чай кипятком, он дает аромат»; третье: «Высшее счастье – делать добро». Первое изречение следовало бы господам Цзунли ямэня хорошенько намотать себе на ус, потому что, пока они не узнали, что, кроме Франции, Англии и России, есть в Европе и другие государства, они не годятся для исполнения своих служебных обязанностей. Пока Цзунли ямэнь состоит из пяти отделений: одно, состоящее из шести мандаринов, ведается с англичанами; другое, из семи мандаринов, с французами; третье, из шести, с русскими; четвертое, тоже из шести, с американцами, и пятое ведает морскую оборону берегов. Недалеко, верно, то время, когда будет прибавлено еще шестое отделение для немцев.

Большая часть иностранных посольств помещается, как и министерства, в бывших жилищах принцев или сановников, и единственным отличием посольских зданий от окружающих их однообразных построек служат поднятые над входными воротами флаги. Сношения между посланниками и китайскими мандаринами ограничиваются самыми необходимыми. Визитами они обмениваются редко; еще реже появляются члены Цзунли ямэня на вечерах или обедах у европейских послов, из боязни прослыть сторонниками партии сближения с иностранцами. Все житье-бытье мандаринов, даже самых высших, находится под строгим контролем особого ведомства с бесчисленным количеством чиновников, так называемого Прокурорского приказа, который ведет особую ведомость о поведении каждого мандарина. Даже сам император не изъят из-под надзора этого ведомства. Когда Гуансюй принес первую по своем вступлении на трон торжественную жертву предкам-императорам, один из главных прокуроров или цензоров нравов подал ему докладную записку, в которой оспаривал право императора совершать такие жертвоприношения, ибо он не прямой потомок последнего императора, а только племянник предпоследнего. Затем прокурор на глазах императора лишил себя жизни, так как отважился порицать деяние императора. Итак, придворная жизнь и самое управление китайским государством представляют какую-то странную смесь хорошего и дурного, стремление к прогрессу и косности, патриотизма и мелочного интриганства, бескорыстия и грубейшей алчности. Вода взбаламучена, и европейцы ловят в ней вовсю! На крючке оказывается то железная дорога, то гавань, то провинция.

Китайские мандарины делятся на девять классов, различающихся между собой правами и преимуществами, окладами и внешними знаками отличия – главным образом, шариками на шляпах и нашивками на груди и спине. Все сословие чиновников обозначается в Китае общим именем «бэгуань», т. е. «сотня обязанностей». Мандарины высших классов называются «дайфу», низших – «гуанфу». Содержание высшие чиновники в Китае получают с первого взгляда довольно значительное, даже гораздо значительнее, нежели их европейские собратья. Так, например, вице-король (или генерал-губернатор) получает 20 000 таэлей (по обыкновенному курсу таэль равняется приблизительно трем маркам); губернатор – 16 000, заведующий финансовыми делами провинции – 9000, начальник судебной провинциальной палаты – 6000, префект – 3000, областные и уездные мандарины – от 800 до 2000, военный комендант провинции – 4000, генерал – 2400, полковник – 1300 и т. д., до самого маленького чиновника, годовой оклад которого равняется приблизительно 130 таэлям. Если бы эти оклады могли целиком идти на личные текущие нужды данных чиновников, последние могли бы считаться вполне обеспеченными и вряд ли им понадобилось бы изыскивать побочные доходы. Но обыкновенно все чиновники получают места лишь после долгого ожидания, а так как кандидатам на государственные должности зазорно заниматься торговлей или ремеслами, то им за это время и приходится жить в долг, в счет будущих окладов. Да и получив, наконец, место, они не могут, согласно законам, оставаться на нем больше трех лет. Ради того, чтобы не давать чиновникам времени пускать корней в каком-нибудь округе, где у них тогда могут появиться друзья или родственники, что угрожает беспристрастию служителей государства, их каждые три года и переводят на новое место. Кроме того, получаемый мандарином оклад идет не только на его личные нужды, но и на содержание целой армии секретарей, писцов и слуг, которые от правительства жалованья не получают и небезосновательно слывут в народе «когтями начальства». Мандарин во вверенном ему районе – не только представитель правительства, но в то же время главный полицмейстер, судья, податной инспектор, предводитель дворянства и нотариус; в его руках сосредотачиваются все нити управления этим районом. Главные же заботы мандарина: поддержание общего спокойствия и порядка, взыскание податей и оберегание себя самого от доносов по начальству, чего он может ожидать и со стороны правительственных шпионов – провинциальных прокуроров, и со стороны населения. Если все это ему удается, он может по истечении трех лет ожидать повышения. Податями он облагает подвластное ему население какими угодно, – китайцы за этим уж не гонятся. Они ведь знают, что сопротивление властям не так-то дешево обходится: пойдет следствие да суд, их затаскают по допросам, и на это уйдет много и денег, и времени – словом, вся история обойдется им куда дороже, нежели беспрекословная уплата незаконных поборов. Мандарин, в свою очередь, остерегается заходить в этих поборах слишком далеко, так как, если его действие будут обжалованы перед высшим начальством, последнее, пожалуй, наложит на него самого штраф, на уплату которого уйдут все его доходы с лишком. А если он и тогда не уймется, может случиться, что ему в один прекрасный день «подадут паланкин», т. е. подвластное население явится торжественной процессией в ямэнь мандарина, предложит последнему сесть в паланкин и вынесет его за городские ворота. В таких случаях правительство, для которого главное – поддержание внешнего спокойствия в стране, чего бы это ни стоило, обыкновенно берет сторону населения и назначает нового мандарина на место изгнанного. Кроме вышеприведенных причин, побуждает мандаринов к высасыванию соков из плательщиков податей и само высшее начальство, которое, отлично зная, что мандарины не могут обходиться одними законными доходами, не только не увеличивает их, но еще само взимает с этих мандаринов известную контрибуцию. Упоминавшийся выше мистер Олькомб рассказывает, что один высокопоставленный китайский дипломат, по его собственному признанию, мог добиться высочайшей аудиенции лишь с помощью значительных подарков, поднесенных кому следует. На предварительной аудиенции у одного из принцев императорского дома, дипломат этот вручил через своего секретаря управляющему двором принца сто унций серебра. Тот же Олькомб видел однажды у одного из пекинских ювелиров сто лакированных, обитых внутри шелком ящичков-подносиков о десяти отделениях, в которые могло войти как раз по десять унций серебра в каждое. Ящики были заказаны одним из высших мандаринов для поднесения вместе с 10 000 унций серебра одному императорскому принцу. Маленькие подарки поддерживают дружбу, а деньгами в Китае можно достичь многого, даже поста мандарина.

Сообщение, что и в Китае, как в других странах, можно приобрести за деньги разные титулы и знаки отличия, конечно, никого не удивит. И китайцы страдают честолюбием, как прочие, и среди них всегда находится много богатых людей, которые, в чаянии титула мандарина, жертвуют в годины народных бедствий большие суммы на организацию общественных работ, постройку мостов, дамб и т. п. или на дела благотворения. Наградой за такую жертву действительно является звание мандарина, которое сопряжено с известными преимуществами и, главное, с ношением шарика на шапке, но отнюдь не дает награжденному права занять какой-либо пост на государственной службе.

Впрочем, сколько бы ни возражали против этого, в Китае можно получить за деньги и пост на государственной службе. Олькомб уверяет, что он в течение своего многолетнего пребывания в Китае никогда не знавал состоящего на действительной службе мандарина, который бы «купил» свое место, и даже никогда не слыхивал о таковых, если не считать чиновников, играющих роль наших деревенских урядников. В опровержение таких утверждений да позволено мне будет привести указ императора, опубликованный в официальной пекинской газете 6 июня 1894 г. «Лектор Ханьлинской академии Ван Дин-ши ставит на вид в своей записке, что продажа должностей отнюдь не древний обычай, и предлагает таковую упразднить ради упорядочения управления государством. Если правительство и допустило продажу должностей, то лишь в виде временной меры, вызванной крайней нуждой в деньгах. В последнее время, однако, продажа должностей стала настолько обычной, что порождает путаницу в чинопроизводстве и приносит всякое зло. Даотай и префект обязаны заботиться о благе народа. Но как могут люди невежественные и только купившие себе должность деньгами, удовлетворительно исполнять свои служебные обязанности? Поэтому министерство финансов должно, наконец, совершенно запретить продажу должностей даотая и префекта. Что же касается других менее значительных должностей, то надлежащим властям также следует подумать, каким бы образом сократить продажу оных и представить насчет этого подробные донесения».

Но хотя в Китае, как это вытекает из приведенного указа, и много таких мандаринов, которые приобрели свои должности простой покупкой, эти «ласточки все-таки не делают весны». Одна восточноазиатская газета совершенно справедливо замечает по этому поводу: «Высокий идеал государственного управления понизился и затемнился многочисленными промахами и пятнами; тем не менее, самый идеал, без сомнения, остается. Как скоро, например, находится окружной судья, честно исполняющий свой долг, народ окружает его почтением, а император высказывает ему свою признательность. Налагаемые на чиновников взыскания, о которых постоянно извещает пекинская правительственная газета, также доказывают старание правительства очищать систему управление от всяких зол и поддерживать ее жизнедеятельность. Но, как в религиях обыкновенно с течением времени искажается самый дух учения, и они загромождаются ненужными обрядами, так и сложная бюрократическая система постепенно теряет те животворные начала, которыми она была проникнута при своей организации.

Нельзя поэтому обобщать зол, без сомнения, вкравшихся в эту систему. Между чиновниками найдется много лиц безукоризненной нравственности, талантливых и энергичных; многие посты заняты дельными, честными, уважаемыми народом людьми, хотя самое получение постов и связано с испытаниями такого характера, которые осмеиваются современной наукой. Народные массы пользуются значительной личной свободой; простые, скромные китайцы, правда, обременены налогами, но все-таки не так ими задавлены, как некоторые из западных народов. Между последними есть ведь такие, которые хоть и считаются цивилизованными, но у которых народное хозяйство куда в большем расстройстве, нежели хозяйство Срединного царства».

Всякий, кто самолично ознакомился с Китаем, будет того же мнения. Но не всякий согласится с возможностью предлагаемой многими государственной реформы в Китае, сводящейся к организации податной системы на европейский лад, с чиновниками-европейцами, по примеру таможенной реформы. В открытых портах и в провинциях, расположенных по течению Янцзы-цзяна, это еще возможно в настоящее время, но внутри страны пока нет. Время для этого еще не настало. Народные массы должны сначала проникнуться сознанием, что для их карманов будет куда выгоднее, если подати будут собираться европейцами, но на это нужно еще много лет.

Пройдя по лабиринту этих тысяч коморок, мы добрались до противоположного входу конца площади и вышли через вторые ворота на маленький двор, застроенный подобными же низенькими строениями, но с более просторными помещениями. Вот и все. Все помещения были пусты, заброшены. Лишь у больших входных ворот бродили сторожа и солдаты.

Совсем иную картину представляет «испытательная храмина» во время сентябрьских экзаменов! Внутри этих стен собирается тогда от пятнадцати до двадцати, а то и больше, тысяч народу, и внимание всей провинции с ее тридцатимиллионным населением сосредоточивается на этой арене ученых состязаний, как внимание всей Англии во время больших скачек на знаменитом ипподроме Дерби. Еще за неделю до начала испытаний в Кантон стекаются изо всех частей провинции кандидаты со своими родственниками и друзьями, отыскивают себе пристанища в гостиницах или в частных жилищах и затем являются в испытательную комиссию, где предъявляют удостоверение своей личности. Испытательная комиссия помещается в строениях маленького двора, где и проживает в течение всего месяца испытаний. Императорские экзаменаторы, высшие мандарины, сотни чиновников, писцов, секретарей, солдат и сторожей наводняют пустовавшие доселе помещения и делают все нужные приготовления для экзаменов, в которых участвует обыкновенно восемь-двенадцать тысяч кандидатов, а иногда и больше, так что «испытательная храмина» едва может их вместить. Большая площадь приводится в порядок, маленькие темные каморки, которых в Кантонской «испытательной храмине» 8653, тоже метутся, прибираются и приспособляются к ученым занятиям. Приспособления эти, впрочем, сводятся к тому, что в стенные ниши вкладывается по широкой доске; доска в нише у входа служит сиденьем, другая в нише противоположной стены – письменным столом.

Рано утром в назначенный день кандидаты в сопровождении своих родственников, друзей и слуг собираются у входных ворот храмины; все кандидаты нагружены платьем, одеялами, съестными припасами, походными таганами, чайными чашками и прочею хозяйственною утварью, так как обречены оставаться в отведенных им крохотных камерах в течение следующих девяти суток, и только третью и шестую ночь им разрешается провести на свободе, вне строго охраняемой стражей «испытательной храмины». В пределы ее никто не может сопровождать кандидатов; последние прощаются со своими спутниками у входа и одни вступают в ворота, таща на себе все свои пожитки. Тут кандидатов подвергают строгому обыску – нет ли при них карманного издания классиков или других запрещенных предметов. После обыска они являются к мандаринам, которые вручают каждому кандидату заштемпелеванный лист бумаги, на котором помечены имя кандидата и номер отведенной ему кельи. Затем кандидаты с напряжением ожидают раздачи маленьких красных записочек с темами, которые печатаются в самой храмине. На эти темы кандидаты должны в течение двух дней написать три сочинения в прозе и одно в стихах. Ни одно сочинение не должно состоять более, нежели из четырехсот, и менее, нежели из трехсот знаков-слов, а число знаков в примечаниях или отметках на полях не должно превышать ста.

Сдав эти сочинения, кандидаты могут беспрепятственно покинуть храмину на одну ночь. При возвращении их снова обыскивают и отводят им новые кельи, где они в течение трех дней пишут новую серию сочинений, числом пять, на классические темы. Третья серия сочинений пишется в течение следующих трех дней; на этот раз темы предлагаются экзаменаторами произвольные и в последние годы иногда современные, как то по государствоведению, отечественной географии, математике и т. п. Сдав и эту последнюю серию сочинений, кандидаты свободны и могут оставить свои кельи. Но проходит еще несколько недель, прежде чем они узнают о результатах испытаний. Каждая из представленных письменных работ, а число их доходит до тридцати тысяч, подвергается самому тщательному рассмотрению, которое, во избежание всяких злоупотреблений и пристрастий, обставлено строжайшими формальностями. Прежде всего, чиновники заклеивают полосками бумаги выставленные на работах имена авторов и отмечают работы номерами; таким образом, экзаменаторы при чтении сочинений уже не могут знать, чью работу они просматривают. Затем, все эти тысячи сочинений переписываются красными чернилами, и мандарины третьего класса приступают к просмотру всех рукописей. Признанные лучшими поступают уже на просмотр высших, назначенных самим императором экзаменаторов, но и последним приходится иметь дело, по крайней мере, с десятью процентами, т. е. с двумя-тремя тысячами сочинений, написанных 800—1000 кандидатами. На долю каждой провинции полагается лишь определенное число учено-литературных степеней; например, на Гуаньдун всего 70–80, и императорским экзаменаторам предстоит поэтому нелегкая задача указать из тысячи кандидатов 70–80 наиболее достойных. Приговор императорских экзаменаторов не окончательный; они в свою очередь представляют работы, удостоенные ими степеней отличия, на суд императорского прокурора, или цензора, который просматривает их и постановляет уже окончательное решение.

Императорские павильоны в роще храма Конфуция

Как мне признавались сами китайские ученые, злоупотребления на этих экзаменах, несмотря на все строгости, все-таки бывают: сторожей подкупают, запретные книги проносят, а иногда даже и самые сочинения пишутся подставными кандидатами. Самих экзаменаторов не так легко склонить к злоупотреблениям, так как виновные подвергаются строжайшей каре. Например, в середине шестидесятых годов один назначенный императором экзаменатор, мандарин первого класса и великий секретарь, был обезглавлен за поблажку родному племяннику, а осенью 1894 года был осужден на смерть один богатый китаец из провинции Чжэцзян за то, что пытался подкупить экзаменатора, предлагая ему десять тысяч таэлей; мандарин не поддался соблазну и донес на соблазнителя.

В других главных городах провинций наплыв желающих держать экзамены бывает еще значительнее, нежели в Кантоне. Так, в Ханчжоу несколько лет тому назад «испытательная храмина», вмещающая десять тысяч отдельных каморок, оказалась тесной, и многих кандидатов пришлось разместить в закрытых паланкинах, поставленных в проулках, между строениями храмины. Принимая во внимание, с какими большими расходами, утомительными путешествиями, подготовительными трудами и умственным и физическим напряжением во время самых экзаменов сопряжено соискательство учено-литературных степеней, подумаешь, что на долю удостоившихся этих степеней семидесяти – восьмидесяти счастливцев выпадает что-то особенное, какая-то великая награда. Сиденье взаперти в крохотных, душных каморках в самом деле часто бывает прямо нестерпимым, и некоторые кандидаты, постарше или послабее, не выносят испытания. Смертные случаи от переутомления весьма нередки, и, если смерть постигает злосчастного кандидата в самой «испытательной храмине», для выноса тела умершего проламывают главную стену, – входные ворота по закону не открываются ни в каком случае. Многие кандидаты-неудачники не отчаиваются и подвергаются испытанию во второй, в третий раз, а то и больше, и иногда хоть под старость да удостаиваются-таки степени «цзюйжень», т. е. «произведенного человека» (нечто вроде нашего «кандидата»). Счастливец, стяжавший такую честь, снаряжает гонцов на свою родину, чтобы уведомить родных о счастье, выпавшем на долю его родного города или местечка. Семья новоиспеченного цзюйженя готовит на радостях пир и расклеивает на углах улиц большие красные плакаты, чтобы оповестить о знаменательном событии всех друзей и знакомых. Над дверью же собственного жилища счастливца вывешивается доска с обозначением полученной им ученой степени. Богатые родные или земляки часто даже воздвигают в честь его триумфальные ворота.

А каких действительных преимуществ достигает этот счастливец? Доходного, тепленького местечка, высокого сана или знаков отличия? Нет, только права занять когда-нибудь, пожалуй, еще через много лет, скромную чиновничью должность!

Если цзюйжень желает пристроиться вернее и скорее, он должен подвергнуться еще третьему роду испытаний, которые происходят уже в столице, также раз в три года, обыкновенно ближайшею весною вслед за провинциальными экзаменами. И пекинская «испытательная храмина» не лучше провинциальных, но участвующие в испытаниях кандидаты считаются гостями императора и получают в течение всего срока своего томления в кельях обильную казенную пищу, которая готовится тут же в походных кухнях. Но расходы по путешествию, которое берет иногда целые месяцы времени, кандидатам приходится покрывать из своего кармана. Людей неимущих ссужают для этой цели деньгами ростовщики, и, когда такой кандидат получит пост мандарина, он с лихвой возвращает свой долг. Самые экзамены в Пекине производятся подобным же образом, как и в провинции, но только бывают труднее, и все работы на заданные классические или философские темы должны быть выполнены блестяще, а стихи быть безукоризненными. Число кандидатов достигает четырнадцати тысяч, собирающихся из всех провинций, но лишь одна десятая из них удостаивается столь желанной степени «цзиньши», «готовый ученый», соответствующей нашей магистерской. Число степеней «цзиньши» строго определено для каждой провинции, и все, удостаивающиеся этой степени, обыкновенно вскоре возводятся в мандарины и получают соответствующие посты. Тот, кто не довольствуется и этой степенью, может добиваться четвертой, для чего нужно подвергнуться еще одному испытанию, которое производится кандидатам в заповедном Пурпурном городе. Счастливцы, выдержавшие и эти труднейшие экзамены, становятся членами Ханьлинской академии и получают титул поэтов и историографов императорского двора. Достойнейшие из них, после еще одного формального испытания, получают от императора титул «чуанюань», т. е. становятся чем-то вроде поэта-лауреата, и назначаются императорскими экзаменаторами в провинции или на другие столь же важные должности.

Глазной зонтик для дороги

Итак, выходит, что институт мандаринов в Китае совсем уж не так плох, как о нем говорят. Заманчивые посты достаются с большим трудом, ценою многолетнего усердного учения, а не по протекции или родству, как это мы видим зачастую в других, более близких нам странах. Правда, дело не обходится без злоупотреблений, но в общем все-таки испытательная система сохранила в течение полутора тысяч лет свою первоначальную чистоту, и благодаря ей китайцы выступают в более привлекательном свете. Жаль только, что знания, требуемые этой системой от китайских чиновников, сводятся к отжившей, устаревшей китайской классической мудрости, а не к современной науке.

В катехизисе общества говорится следующее: «С самого сотворения мира носим мы имя хунов. Инь и Ян, небо и земля произвели на свет хунов, составляющих мириады». Неоспоримые доказательства существования этого общества относятся, однако, лишь к XVII столетию, т. е. к тому времени, когда коренная императорская династия была низвержена маньчжурской. Тогда девизом общества было: «Повинуйся небу и поступай по справедливости». Этот девиз и до сих пор носят все их книги и печатные воззвания, но это девиз формальный, а настоящий вот каков: «Хуаньчжэн, хок бэн», т. е. «Изгони маньчжур и восстанови династию Минов». На наречии провинции Фуцзянь «чжэн» означает маньчжурскую династию, а «бэн» минскую. Кроме названий Тянь-ди-хой и Хун, общество известно у китайцев еще под названием «Сам-хан», т. е. Триады. Это официальнее название общества, как объединяющего три понятия: небо, земля, человек. Триада стремится к объединению всех китайцев и, ради достижения этой цели, считает дозволенными все средства. Каждая ложа (а они есть в каждом китайском городе) держит известное число тай-ма, т. е. вербовщиков. Как скоро общество по какой-либо причине сочтет нужным завербовать в члены какое-нибудь лицо, главари общества тайным образом посылают ему письменный приказ явиться в назначенное время туда-то. Если намеченный китаец не желает вступить в члены Триады, ему не остается ничего другого, как покинуть место своего жительства и переселиться куда-нибудь подальше, да еще под чужим именем. Фридрих Бойле, который обстоятельно ознакомился с сущностью общества, говорит насчет этого: «Ослушник, дерзающий противиться воле Триады, должен ожидать возмездия в виде телесного наказания или ложного доноса, который затем будет подкреплен на суде ложными же свидетелями, или еще чего-нибудь худшего». Часто намеченный Триадой человек подвергается внезапному нападению вербовщиков и силой доставляется в ложу, или же эти вербовщики расставляют ему ловушку, которая приводит к той же цели.

Для своих собраний члены Триады постоянно выбирают самые сокровенные и отдаленные места. Кантонские и сингапурские хуны собираются в болотистых окрестностях названных городов, причем самое место собрания охраняется вооруженными караульными. Пикерин рассказывает, что нередко посторонние люди, случайно очутившиеся в этих местах и не знавшие пароля, были убиваемы на месте. Посвящение новичков сопровождается крайне сложными и устрашающими обрядами, обстоятельное описание которых заняло бы изрядный том. Продержав новичка целую ночь в страхе и трепете разными фокусами-покусами, его облекают в белые одежды, распускают ему волосы, подводят к трону начальника ложи и повергают перед ним навзничь с обнаженною грудью, к которой приставляют восемь обнаженных мечей. В таком положении новичок должен поклясться, что он отрекается от всех своих родных и от всех земных связей и обязательств, после чего его заставляют пролить несколько капель своей крови в кубок с вином и осушить этот кубок. На следующих собраниях вновь принятый член подвергается еще дальнейшим испытаниям.

Общество хунов не имеет гроссмейстера, но управляется пятью главными ложами, находящимися в провинциях Фуцзян, Гуаньдун, Юннань и Чжэцзян. Все остальные ложи, даже находящиеся в колониях, в Америке, в Австралии, подчинены которой-нибудь из этих пяти главных лож; общее же число членов Триады достигает нескольких миллионов. В Сингапуре, например, в 1887 г. все китайское население поголовно было хунами, т. е. состояло членами Триады. Все хуны обязаны, под страхом ужаснейшей кары, послушно выполнять все требования устава общества, а в уставе встречаются, например, такие параграфы, как тридцать четвертый параграф тридцать шестого положения, безусловно воспрещающий членам Триады прибегать к содействию суда, властей или полиции. Тридцать пятый параграф грозит смертью даже тем хунам, которые выступят на суде свидетелями. Исключению подлежат, конечно, те случаи, когда члены выступают лжесвидетелями по приказанию самой Триады. Суд и расправа всецело предоставлены главарям ложи. Приняв во внимание такую организацию общества, легко представить себе его огромное влияние и значение в Китае. Оно до некоторой степени образует государство в государстве, да к тому же государство более сильное, сплоченное и влиятельное, нежели официальное государство. Бойль называет Триаду: «самым отчаянным, кровожадным и тираническим из обществ, когда либо известных в истории». Шлегель в свою очередь говорит: «Общество хунов всюду вносит с собой междоусобную войну и убийства», а Мильней: «Члены Триады защищают друг друга против законов государства, покрывая преступления своих собратьев и помогая последним ускользать из рук правосудия». Подобное же говорит и Пикерин: «Тянь-ди представляет союз, который отстаивает интересы своих членов вопреки всем законам и собирает богатства, облагая противозаконными поборами разные притоны и игорные дома». Полицейский инспектор в Сингапуре сообщает: «Члены Триады постоянно угрожают спокойствию в колониях». Действительно, они терроризируют население, и мандарины бессильны бороться с ними, так как всякое противодействие им наказывается пыткой, смертью, подлогом или ложным доносом, который в случае нужды будет подкреплен тысячью лжесвидетелей.

Китайская курильница

Главари лож нередко пользуются своей властью для достижения личных целей и приобретают огромные состояния. Несколько лет тому назад главный руководитель пекинской ложи был обвинен в убийстве, и тогда открылось, что он владеет состоянием в 40 миллионов марок. Помощник его оказался почти таким же богачом. Высший суд в Сингапуре недавно приговорил начальника главной ложи округа к смерти, но он заявил, что казнить его все-таки не посмеют. Действительно, его помиловали – как говорят, из боязни мести членов Триады. В самом Китае, разумеется, уж нечего и думать бороться с Триадой. Лучшим доказательством может служить восстание хунов. Правительству удалось подавить его, лишь призвав на помощь европейцев и разорив дотла самые населенные провинции, самые цветущие города. В прежние времена китайское правительство, впрочем, действовало против Триады гораздо энергичнее. Так однажды в Кантоне было обезглавлено в один день три тысячи хунов, а во время беспорядков в Пекине в 1817 г. десять тысяч их было брошено в тюрьмы, где они и погибли. Но – увы! – китайская Триада – Лернейская гидра, а среди китайских императоров не находится Геркулесов!

Зато в европейских колониях Восточной Азии за искоренение хунов взялись энергично, и дело это более или менее благополучно доведено до конца. Хуны заставили султана независимого малайского султаната Перак поставить себя под протекторат Англии; сам султан не в силах был справиться с пятьюдесятью тысячами хунов, бесчинствовавших в его владениях. В нидерландской Индии члены Триады обратили на себя внимание ужасными убийствами, грабежами и разбоями, которые и удалось приостановить только изданием закона, грозившего смертной казнью всякому, кто будет склонять другого ко вступлению в тайное общество, а также установившего строгую кару для всех, у кого найдутся флаги, значки, книги или прокламации Триады. Над монгольским населением был учрежден строгий надзор, для облегчения которого всем монголам были отведены для жительства известные кварталы и воспрещено селиться вне пределов последних. Кварталы эти были разделены на участки, подчиненные особым чиновникам, на которых и была возложена ответственность за проживающее во вверенных им участках население. В каждой улице поставили полицейских стражей, знавших в лицо каждого обывателя и обязанных следить за тем, чтобы ни один обыватель не выходил, без особо уважительных причин, из дому позже известного часа вечера, когда городские улицы запираются. Но даже и такие строгие меры не могли окончательно сломить тайных обществ, как это достаточно показывает бурная история испанских и нидерландских колоний. Сколько раз Манила подвергалась нападениям и грабежам со стороны членов Триады и других тайных союзов! Сколько раз приходилось выставлять против бунтовщиков целые отряды солдат. Точно так же Банджермассан на Борнео до тех пор служил ареной кровавых побоищ, пока нидерландско-индийское правительство не решилось изгнать из своих владений всех хунов и всех подозрительных китайцев. Но, десять лет спустя, Шлегель уже писал: «Невозможно совершенно отделаться от хунов. Они и посейчас гнездятся повсюду». Тысячи изгнанных нидерландско-индийским правительством хунов направились в султанат Саравак на северо-западе Борнео, и раджа Брук не мог ничего поделать с ними, пока не выслал против их шаек десять тысяч воинственных туземцев, дайаков, которые и уничтожили китайцев.

Металлическая лампочка для курения опиума

Замечательно, что дольше всего были терпимы тайные общества в английских колониях, несмотря на то, что и здесь существование их представляло постоянную угрозу спокойствию края, сказывалось грабежами, убийствами и мятежами. Только в 1876 г., после массового восстания 40 000 вооруженных китайцев, против тайных союзов были приняты меры. От репрессивных мер, впрочем, английское колониальное правительство и тут воздержалось, ограничившись регистрацией членов тайных союзов и надзором за ними. Лишь в 1888 г., когда положение стало прямо невозможным, и английским чиновникам приходилось постоянно опасаться за свою жизнь, решено было с корнем истребить тайные общества, что и действительно удалось. Надолго ли – это другой вопрос.

После Тянь-ди самое опасное, могущественное и распространенное тайное общество в Китае Ву вэй цянь, т. е. «ничего не делай», которому приписываются избиения христианских миссионеров в 1895 г.; членов его европейцы называют вегетарианцами. В прежние времена это общество было известно под именем Белого лотоса, и в 1724 г. император Юнчжен издал против него указ, которым все члены Белого лотоса объявлялись вне закона. Г.Ф. Бальфур во время своего пребывание в Шанхае обстоятельно ознакомился с сущностью секты «вегетарианцев», получивших это прозвище потому, что им по уставу запрещено употребление в пищу мяса. Согласно первоначальному уставу, им воспрещается также носить цветное платье, употреблять острое оружие и даже орудие ремесла (в самом деле, все раны на телах умерщвленных миссионеров оказались нанесенными тупыми орудиями) и владеть каким-либо имуществом. При вступлении в общество члены обязаны отдавать ему все свое состояние, сохраняя за собой лишь право пожизненно пользоваться процентами. Большинство вегетарианцев принадлежат к зажиточным классам, и общество Ву вэй цянь, которое, в противоположность Триаде, управляется единоличным главою или гроссмейстером, обладает, должно быть, громадными богатствами. В начале нашего (XIX. – Ред.) столетия вегетарианцы решили низвергнуть императорскую династию в Пекине. Замысел их был открыт, и император Цзя-цин приказал уничтожить вегетарианцев всех до единого. Они удалились со своим гроссмейстером Фан-юи-чжэном в свою главную квартиру в Нанкине и выдержали там длившуюся несколько месяцев осаду. Наконец, Нанкин пал, и вице-король казнил тысячи вегетарианцев, милуя лишь тех, кто соглашался есть мясо, свидетельствуя тем свое отпадение от общества. Таких отщепенцев нашлось немало, но от смерти они все-таки ушли ненадолго; их убили затем уцелевшие члены Белого лотоса.

Чтобы избежать истребления и гонений, члены Белого лотоса переменили наименование общества, которое под именем Ву вэй цянь и разрослось больше прежнего. Одной из главных причин все усиливающегося влияния общества является уменье его членов пользоваться суеверием народа. Китайцы считают членов Ву вэй цяня чародеями и полагают, что самое общество в союзе со злыми силами. Бальфур говорит относительно этого: «Даже образованные китайцы пресерьезно уверяли меня, что члены этого общества вырезают из бумаги птиц и силой чар сообщают им жизнь, могут по желанию задерживать свое дыхание на невероятно долгое время, пока совсем не почернеют в лице, и вся жизнь, по-видимому, не замрет в них; в это время душа покидает их тело для разных чародейств, а как только она вернется, тело вновь оживает».

Главной целью вегетарианцев, как и хунов, является отстаиванье самобытности китайцев, борьба против чужого влияния, а следовательно, и против власти чужой маньчжурской династии. Но, избрав своим девизом «Китай для китайцев», члены Ву вэй цяня заходят уж слишком далеко в своей ненависти ко всему иностранному. Особенно ненавидят они миссионеров, и массовые избиения последних, произошедшие за последние десятилетия, не без основания приписываются вегетарианцам.

Третье по величине тайное общество Гэ лаовай, или Общество старшего брата. Под последним подразумевается прежняя императорская династия Тан, и цель общества – восстановление этой династии на престоле по низвержении маньчжурской. Общество старшего брата свило себе гнездо в Среднем Китае, а именно в провинциях Хэнань и Хунань, и состоит главным образом из солдат. Бойль говорит о членах этого Общества: «По всем данным, они составляют отчаянную, бессовестную шайку, которая насчитывает в своей среде большое число всяких преступников и бродяг», а Бальфур говорит: «Нечего и сомневаться, что, если один из их старых генералов подымет знамя восстания, вокруг него в самое короткое время соберутся сотни тысяч». Судя по письмам, которые я получал во время моего пребывания в Китае, влиянию Гэ лаовая приписывается большая часть неудач, постигших китайское оружие в войне с японцами. Полки, состоявшие преимущественно или сплошь из членов Гэ лаовая, отказывались вступать в сражение или попросту обращались в бегство, в надежде, что полная победа японцев поведет к низвержению маньчжурской династии, и тогда можно будет восстановить Танов.

Магометане, которых в Китайском государстве насчитывается от двадцати до двадцати пяти миллионов, имеют свое собственное большое тайное общество Гуй гуй ин. Прием в общество новичков тоже сопровождается разными мытарствами. Например, их сначала основательно исколотят, потом поят мыльной водой – для того, чтобы очистить от скверны, вселяющейся от употребления в пищу столь любимой даосистами и столь ненавистной настоящим магометанам свинины. Остальные тайные союзы, которым в Китае нет числа, менее значительны и по числу своих членов, и по влиянию, которое обыкновенно ограничено пределами данной провинции или города; эти мелкие тайные союзы напоминают наши провинциальные кружки и союзы.

Было ли грандиозное восстание магометан в 1895 г. в провинциях Шаньси и Ганьсу подготовлено обществом Гуй гуй ин, трудно сказать. Главными причинами восстания были религиозный фанатизм и слепая ненависть к басурманам-китайцам. Политическая и религиозная вражда китайских магометан к остальным китайцам разгоралась уже в течение столетий: дело в том, что первые хотя те же китайцы, по одежде и всем обычаям, вплоть до ношения кос и уродованья женских ног, принадлежат все-таки к иной расе, являясь выходцами из далекого Туркестана. Императоры Танской династии вызвали их поселиться в Ганьсу, рассчитывая сделать из них для Китая оплот от набегов тибетцев. Магометанам отведены были провинции Ганьсу и Шаньси, но затем они мало-помалу распространились и по соседним провинциям, особенно же по Саньдуну, и число их разрослось до двадцати миллионов. Живя среди китайцев, они не смешиваются с ними, питая к ним неприязненные чувства. И у магометан есть свое тайное общество, целью которого – отложение обеих провинций от Китая и основание независимого магометанского государства. Религиозная вражда магометан к китайцам объясняется тем, что, хотя последние и не запрещают первым исповедовать их религию, но не позволяют магометанам отмечать своих мечетей ни полумесяцем, ни каким другим особым знаком и, кроме того, обязывают их терпеть в мечетях поставленные по распоряжению китайских властей доски Конфуция и таблички умерших китайских императоров, что идет вразрез с основными догматами магометанской религии. Этот-то политический и религиозный антагонизм в соединении с расовой враждой и гнетом мандаринов постоянно и поддерживает брожение среди магометан.

Вскоре после Китайско-японской войны и, быть может, именно вызванное ею, так как она обнаружила бессилие маньчжурского правительства, возникло новое тайное общество магометан. Общество это, действовавшее в Саньдуне и носившее название Дю чжун цзао, было, по-видимому, тождественно с Белым лотосом. Члены Дю чжун цзао распространяли среди китайцев слух о своей неуязвимости каким бы то ни было оружием и благодаря этому приобрели такое большое влияние, что даже мандарины прибегали к их помощи, когда собственной военной силой не могли справиться с разбойничьими шайками. Но мало-помалу члены данного общества сами стали разбойниками, наводя ужас на весь юг Саньдуна, и, наконец, провинциальные власти принуждены были выслать против них регулярные войска. При первом же столкновении с последними «неуязвимые» полегли сотнями; забранных в плен выставили по приказанию местного начальства напоказ в деревянных клетках, надев на них шейные колодки таким образом, что они были как бы подвешены за шею. Через два-три дня погибли мучительною смертью и эти «неуязвимые». Мираж рассеялся, и летом 1895 г. общество перестало существовать.

Саньдунская табачная трубка

Но китайцы крайне легковерный парод, и так как к тому же общее недовольство правительством и все увеличивающимся влиянием европейцев все усиливается, то вскоре возникло новое общество, которое опять-таки, как и Дю чжун цзао, представляло в сущности лишь отпрыск Белого лотоса. Новое общество носило название Дадао гуй, что означает Общество Большого ножа. Почему Большого ножа – я не знаю, так как главное оружие членов общества – длинное узкое двухгранное копье, по-китайски, бяодян. Я видел подобное оружие у одного мандарина в Цзян-нин-фу.

И члены Дадао гуя выдают себя за неуязвимых; талисманом служат им бумажки с разными магическими знаками. Цель общества: низвержение маньчжурской династии и изгнание европейцев. Стараясь насолить правительству, члены Дадао гуя и сожгли в 1895 г. в Саньдуне больше двадцати зданий католических миссий. Китайскому правительству пришлось тогда выплатить миссиям вознаграждение в 10 000 дяо (1 дяо равняется приблизительно 1 марке 60 пфеннигам). Вслед затем провинциальные власти получили приказ расправиться с обществом, и нынешний нетай (управляющий судебной палатой) Саньдуна, а тогдашний юйдачжэн (мандарин) Цзао Чжоуфу сам стал во главе отряда регулярного войска, отправившегося против Большого ножа. Шайки последнего были рассеяны, тридцать человек взяты в плен и казнены. Между казненными находился и один из предводителей.

Но настоящий глава, Чжан-цзя-чжи, скрылся в Хэнань, и его до сих пор не могут поймать. Я сам видел прибитые в городах правительственные воззвания, обещавшие за голову преступника 1000 таэлей.

Строгое возмездие за сожжение католических миссий, конечно, еще больше озлобило членов Большого ножа. Вскоре затем в Цзюй-Е были умерщвлены миссионеры Нис и Генле и совершено много других злодейств, и пекинское правительство отдало строжайший приказ совсем уничтожить «Большой нож». Отряды регулярного войска имели несколько кровавых стычек с членами Дадао, и затем в Пекин донесли, что названное общество больше не существует. Так оно в сущности и было, так как члены Дадао во избежание преследований организовали новое общество с другим названием. Но цели этого нового общества, принявшего название Большого кулака, остались, как показали последующие событие, те же: изгнание европейцев и «Китай для китайцев».

Китайцы не знают обычной в других странах системы «официального замалчивания». Я был крайне изумлен, прочитав в «Столичной газете» откровеннейшие сообщения правительства о злоупотреблениях высших мандаринов и маньчжурских генералов. Даже претензии и обвинения, с которыми выступают государственные прокуроры или цензоры нравов против самой императрицы, экс-регентши, против жен императора и принцев, и те печатаются в «Цзин бао»; сообщается в ней и о налагаемых на этих лиц императором взысканиях. Укажите-ка подобный пример в Европе!

Объяснение этого замечательного социального явления в том, что в Китае нет никакой внутренней политической жизни, никаких политических партий, ни социалистов, ни анархистов; нет и абсолютной или деспотической монархической власти, Китай в истинном смысле слова патриархат. Все китайцы как бы составляют одну семью, патриархом которой является император, а перед патриархом все члены его семьи равны, нет ни высших, ни низших; для всех одни права и законы. В открытых для европейской торговли портах также стали за последние годы издаваться кое-какие китайские газеты, но все они обязаны своим возникновением не китайцам, а англичанам. В этих открытых коммерческих портах газеты вообще играют значительную роль. Так, в одном Шанхае с шеститысячным европейским населением издается пять ежедневных газет – четыре на английском и одна на французском языке; затем несколько еженедельных журналов, между ними один немецкий: «Der ostasiatische Lloyd» – единственный немецкий орган во всей Азии. В Гонконге, насчитывающем среди своих жителей 10 000 европейцев, выходят три английские ежедневные газеты и две еженедельные; в Тяньцзине, Амое и Фучжоу тоже выходит по одной ежедневной газете, хотя европейские колонии этих портов едва ли насчитывают и несколько сот жителей. В португальской колонии Макао издается еще несколько португальских газет. Когда издатели некоторых из этих европейских газет увидели, какой живой интерес возбуждают публикуемые в газетах сведения среди знающих английский язык китайцев, они попытались издавать также китайские газеты, выходившие в свет одновременно с английскими. Успех этих попыток был таков, что в последние годы возник целый ряд китайских газет. Так, редакцией «China Mail» в Гонконге издается китайская газета «Ва-цзя бао», а редакцией «Daily Press» – «Чуной сань бао». Самая же крупная китайская газета издается в Шанхае редакцией North China Daily News; это «Чжень бао» – Шанхайские новости. Предприимчивые издатели этих двух газет несколько времени тому назад стали издавать на китайском языке даже иллюстрированный еженедельный журнал «Ху бао» – «Литературные новости», который и пользуется большим успехом. В Тяньцзине вместе с местным английским «Times» издается и китайский «Чжэ бао» (это словосочетание означает почти то же, что Times), а в самом крупном из городов Китая, в Кантоне, двенадцать лет тому назад тогдашний вице-король Чжан Чжидун сам основал китайскую ежедневную газету, назначив редактором ее одного из своих секретарей. Эта газета «Гуан бао» – новости провинции Гуаньдун – была на некоторое время закрыта следующим вице-королем, но затем опять стала выходить под названием «Чжунси чжэ бао» – «Ежедневные новости Китаи и Запада». Разве это не знаменательный факт, освещающий условия Срединного царства, что вице-король одной из крупнейших провинции сам основывает газету? Эта вице-королевская газета мирно уживается со своею единственною китайской соперницей в Кантоне – газетой «Линнам чжэ бао», т. е. «Ежедневные новости Линнама». Кантон в прежние времена назывался Линнамом. В открытой после Симоносекского мира гавани Сучжоу стала с 1897 г. выходить три раза в месяц новая газета «Шиву бао», т. е. «Времена». Типография этой газеты также печатает и издает переводы разных полезных европейских книг.

Вот почти и все газеты, выходящие в Поднебесной империи, населенной 400 000 000 жителей. Печатаются они в количестве трех – шести тысяч экземпляров, за исключением шанхайской «Чжень бао», которая ежедневно расходится в двенадцати тысячах экземплярах. Но рядом с этими газетами существует в течение нескольких лет еще одна, выходящая два раза в неделю, куда более распространенная, проникающая в самые отдаленные углы Срединного царства, даже в Тибет и в Монголию, и пользующаяся втихомолку куда бóльшим влиянием, чем все остальные. Это газета «И-вэньлу», издаваемая патерами католической миссионерской общины в Сикавее (селение близ Шанхая). Редактирующие се братья-миссионеры превосходно ведут свое дело; печатью и внешним видом газета затмевает все остальные китайские газеты, не исключая и столичной, и отличается крайне разнообразным и интересным содержанием. Она дает и нравоучительные статьи для народа, и выдержки из «Столичной газеты» и из европейских газет, и серьезные статьи, знакомящие читателей с Европой и европейским прогрессом, и статьи, преследующие цели католической пропаганды. В общем, этой газете католическая церковь в немалой степени обязана тем, что приобрела в Китае свыше миллиона последователей.

Китайские ежедневные газеты по внешнему виду и распределению материала почти не носят специфически китайского отпечатка, в том смысле, какой мы, европейцы, соединяем с этим словом; да они ведь и являются отпрысками не китайской культуры, а европейской, и только приноровлены к китайской. Большая часть их печатается в формате немецкого «Gartenlaube» и состоит из четырех листов; текст печатается на обеих сторонах листа, как и у нас. Распределение печатного материала по рубрикам соответствует европейскому, но только располагаются эти рубрики в обратном порядке, т. е. на последней странице, где у нас помещаются объявления, помещается название газеты, перечень содержание и передовая статья, а первая страница вся заполнена рекламами. А говорят еще, что китайская культура остановилась несколько тысяч лет тому назад! Тут вы встретите рекламы разных тайных средств, пилюль и порошков, рекламы портных и сапожных мастерских, рекламы театров и всяких увеселений, объявления о потерянных вещах, о продаже земель и домов и проч., и проч. Многие объявления снабжены даже маленькими иллюстрациями для привлечения внимания читателей. Объявления занимают не одну первую (по-китайски последнюю) страницу газеты, но в большинстве изданий целых четыре, т. е. половину издания. Чтение этих объявлений дает отличный материал для изучения народного характера и народной жизни. «Столичная газета» знакомит читателя с императорским двором и официальным Китаем, а также с явлениями народной жизни, имеющими государственное значение, объявления же, помещающиеся в частных газетах, вводят иностранца в повседневный быт народа, в мелочи городской жизни. И оказывается, что китайский народ живет в населенных иностранцами городах такою же жизнью, как и европейцы, только с китайской окраской.

Проследим теперь содержание последней (по-нашему) страницы китайских» газет. Заголовок совершенно в европейском вкусе: набранное крупными буквами название газеты, рядом проставленные более мелким шрифтом названия городов, где принимается подписка на газету, и, наконец, китайские даты. Цена каждого отдельного номера обыкновенно не превышает 5–6 сапеков, т. е. приблизительно полутора пфеннигов. Затем идет прекрасно написанная передовица, в которой затрагиваются разные внутренние и внешние вопросы, причем редактора нисколько не стесняются давать правительству всякие добрые советы. Вторая страница содержит извлечения из «Столичной газеты», касающиеся назначений и императорских указов; сообщение данного рода получаются газетами по телеграфу от собственных столичных корреспондентов. И в Китае завелись таковые! Заканчивается этот отдел телеграммами (в переводе) агентства «Рейтер», которое и здесь имеет своих абонентов. Самый же интересный отдел в китайских газетах составляют помещающиеся на следующих страницах местная хроника, фельетон, провинциальные известия и судебная хроника. Итак, китайские рыцари пера, вернее, кисточки, так как в Китае пишут кисточками, в точности копируют европейские издание.

В европейских газетах, откуда китайские черпают большую часть материала, однако, встречается масса таких слов, для обозначения которых на китайском языке нет соответствующих слов, вроде, например: телефон, телеграф. И вот, вместо того чтобы прибегать к длинным описательным названием, китайские журналисты попросту пользуются китайскими словами, сходными с данными европейскими по звуку, но имеющими сами по себе совершенно иное значение. Вначале, конечно, такие самодельные слова должны казаться читателю настоящей тарабарщиной, но потом мало-помалу привыкают соединять с ними настоящие понятия. Так, например, слово «ультиматум» изображается китайскими журналистами знаками-словами: «у-ли-та-тун»: телефон – «то-ли-фынь»; status quo – «цзе-та-ту-кэ». Очень трудно также для китайцев печатать в газетных объявлениях имена и фамилии европейских купцов. Поэтому каждая европейская торговая фирма обзавелась собственным китайским прозвищем; например, Ehlers зовется Цзы-ли-си; Golding – Гудин: Morrison – Ма-ли-сун; Wolf – Ва-фу; Wilkinson – Уй-цин-суи; Meyer – Мэй-эль.

Несмотря на все подлаживание китайских журналистов под английские образцы, статьи их отличаются некоторою наивностью и часто говорят о таком суеверии и легковерии, что невольно вызывают улыбку читателя-европейца. Читая несложную местную хронику и провинциальные известия, я поражался удивительным сходством их с подобными же сообщениями, попадавшимися в старину в европейских газетах и принимавшимися у нас на веру еще не далее, как в прошлом столетии. История повторяется, и отдельные миновавшие уже фазы нашего собственного культурного развития можно в настоящее время проследить в некоторых отдаленных странах у других народов. В отношении некоторых отраслей культуры последние переживают еще нашу древнюю историю, в отношении других – наши Средние века, в отношении третьих догоняют нас. Во время моих скитаний по всему свету я имел возможность наблюдать это явление в тысячах случаев, и китайская пресса дала мне еще одно подтверждение этого. Приведу здесь несколько выдержек из кантонских газет.

8 мая 1894 г. было, например, напечатано следующее: «Одна молодая девушка по неосторожности оставила в своей одежде воткнутую иголку, которая при одеванье и вошла в тело девушки. Созванные китайские врачи не могли помочь беде и утолить боли. Тогда брат девушки призвал одного друга, который был сведущ в таких делах. Он положил девушке на грудь бумажку с таинственной надписью, и на следующий день иголка показалась, так что ее легко было вынуть».

9 мая: «В Шуньдаке во время сильного ливня упали с неба две рыбки. Они были такие маленькие, что население не решилось их съесть, но осторожно пустило в реку, где они весело и заплавали».

10 мая: «В улице Бучжи-чжао некто выстроил дом и объявил, что он волею святых назначен освободителем страждущего человечества от скорбей и недугов. К нему стало стекаться множество народу, особенно женщин. Тогда соседи собрались и выгнали его».

11 мая: «В жилище Пан-юя всадника вырос на днях бамбук, который в одно утро достиг семи футов высоты, проломил крышу и в три дня достиг семидесяти футов. Есть люди, которые считают это чудом, между тем как нет ничего естественнее. Почва там пропитана серой, а сера известна своей производительной силой».

Подобные сообщение я читал в каждом номере, иногда на одной странице с депешами «Рейтер». Старый и современный Китай мирно уживаются рядом в этих газетах, но, конечно, недалеко то время, когда обитатели главных китайских городов перестанут интересоваться подобными наивными сообщениями, и последние сменятся сведениями о банковских и торговых операциях, биржевыми бюллетенями и пр., которые из года в год занимают все более и более места на столбцах существующих пока немногочисленных газет. Зерно нового курса уже заложено в Китае, и через какие-нибудь два десятка лет в каждом более крупном китайском городе, наверное, будет своя газета.

В последнее время в европейских газетах часто упоминаются китайские таэли[10], на которые ведется счет и стоимость которых по нормальному курсу равняется трем маркам. Европейские коллекционеры, собирающие почтовые марки, читают на марках, выпущенных китайской таможней, обозначение цены – два, три кандарена; если же спросить, что за величина «кандарен», вам ответят, что один кандарен равняется десяти сапекам, или кэшам, или, по-китайски, 10 ли[11]. Но таэли, кандарены и ли только фиктивные монеты; таких монет не чеканится, как не чеканится, например, и английских гиней. Таэль попросту китайская унция чистого серебра, и, если нужно уплатить известную сумму серебром, исчисленную унциями, от слитка серебра отрубается на взгляд нужный кусок и взвешивается; в случае недовеса, прибавляются еще маленькие довески, а в случае перевеса, излишек обрубается. Самые слитки отливаются различных величин: большие в 50 таэлей с лишком, средние в 20 и малые в 10–15 таэлей. Один таэль серебра соответствует приблизительно 1350–1450 кэшам. Число это колеблется в зависимости от достоинства кэшей; попадаются кэши фальшивые, дурно отчеканенные, с обломанными краями, вследствие чего на законное число 1350 кэшей и накидываются лишние, добавочные кэши. Вообще как кэши, так и таэли не представляют постоянной величины в смысле ценности. Наиболее ценными являются хай-гуань-таэли или таможенные, которыми уплачиваются таможенные сборы. Кроме того, в каждой провинции обращаются свои таэли, и если, положим, шанхайскому купцу приходится перевести 100 таэлей в Ханькоу или Тяньцзинь или Ню-чжуань, то при постоянно меняющемся курсе эти сто таэлей могут в Ханькоу соответствовать 101 таэлю, в Тяньцзине 98, в Ню-чжуане 103 и т. п.

Кэши, современная ходячая монета в Шаньдуне

Китайские монеты двухтысячелетней и четырехтысячелетней давности

Монеты, ходившие с 2000 г. до Р. Х. по XVIII столетие

В Кантоне таэли вообще упразднены, и законной монетной единицей является кантонский серебряный доллар. Вице-король провинции Гуаньдун учредил несколько лет тому назад в Кантоне грандиознейший монетный двор с европейскими чеканными машинами и заведующими – европейцами; рабочие же и граверы набраны исключительно из китайцев. С 1890 г. этот монетный двор и выпускает отлично отчеканенные монеты в целый доллар, полдоллара и пятую долю доллара, которые, невзирая на отсутствие традиционной дырочки посредине, свободно обращаются среди местного китайского населения. На кантонских долларах, которые ценностью равняются приблизительно японским иенам и мексиканским долларам, вычеканен китайский герб – извивающийся дракон, а вокруг него китайская надпись: «провинция Гуаньдун» и обозначение стоимости монеты. Стоимость исчисляется, однако, не долларами, а таэлями. Например, на монете в целый доллар чеканится: 7 мэс[12] и 2 кандарена[13]; на монетах в 10 и 5 центов, которые тоже чеканятся в последнее время, обозначается: 72 канд. и 36 канд. Хотя кантонский доллар и заключает в себе 100 центов, как и мексиканский, разменной монетой служат не центы, а кэши, которых приходится на такой доллар 972 штуки. Кэши кантонской чеканки являются наиболее популярными в Китае: это круглые монетки в 2½ сантиметра в диаметре, снабженные китайскими знаками, означающими приблизительно: «ходячая монета». Посередине кантонских кэшей пробивается такая же дырочка, какой отличаются и все остальные китайские кэши.

Эта путаница в монетной системе еще усугубляется в открытых гаванях – Кантоне, Шанхае, Тяньцзине, Фучжоу и др. – обращением разной иностранной монеты: сингапурских, гонконгских и мексиканских долларов, различной пробы и, следовательно, различной ценности. Да еще хоть бы они были все настоящие! А то в немногих странах встречал я в обращении такое обилие порченой и фальшивой монеты, как в китайских портовых городах. Внутри страны и вообще вне открытых гаваней серебряной монеты в обращении вовсе не имеется. В Шанхае и в Гонконге китайские оптовые торговцы и другие китайцы, постоянно имеющие дело с европейцами, весьма охотно принимают банковые билеты соединенного Гонконгско-шанхайского банка. Этот банк имеет отделения во всех наиболее крупных городах Восточной Азии – от Сингапура до Иокогамы, выпущенными им билетами пользуются все европейцы по всей Восточной Азии. Номинальная их ценность пять, десять и больше серебряных долларов, но фактически она колеблется, глядя по городу. Так, например, при размене мной в Сингапуре английских денег на восточноазиатские банковые билеты, я получил за каждый золотой соверен вместо 5 долларов по 9½—9¾ долларов. Причиной был серебряный кризис, вызванный обесцениванием серебра. Мне при этом объяснили, что банковые билеты Сингапурского отделения Гонконгско-шанхайского банка принимаются по той же цене шанхайским отделением; однако при размене этих билетов в названном отделении на шанхайские банковые билеты мне пришлось потерять пять процентов.

Первый опыт с китайскими деньгами пришлось мне сделать в Кантоне. Я взял с собой из Гонконга несколько сот серебряных долларов, так как мне сказали, что китайцы в Кантоне не принимают банковых билетов. Делая покупки в кантонских ювелирных магазинах, я во всех замечал маленькие весы, и в каждом магазине со мной повторялась одна и та же история. Как только я выложил в первом же магазине на стол мои серебряные доллары, купец взял их и стал по очереди класть на свой вытянутый указательный палец, ударяя затем по каждой монете другою: найдя звук удовлетворительным, он бросал испытанную монету себе на колени, подвергал той же пробе вторую и т. д. Две монеты он-таки и отложил в сторону, и мне пришлось заменить их другими. Испытание монет, однако, этим еще не закончилось: все монеты были положены на весы и взвешены, причем мне пришлось доплатить недовес в полдоллара. При моем отъезде из Кантона у меня в карманах и накопилась целая куча забракованных плохих долларов.

Серебряные слитки

В больших банкирских домах Гонконга и Шанхая я изумлялся невероятной ловкости, с какою производят пробу долларов «шрофы», т. е. китайцы, исполняющие должность менял в банках. Управляющие, главные кассиры, корреспонденты и бухгалтеры восточноазиатских банков – все европейцы, но выдачей, приемом и разменом кредитных билетов и звонкой монеты заведуют исключительно служащие-китайцы. Эти длиннокосые, безбородые, иногда довольно тучные шрофы, носящие на носу огромные круглые очки, имеют особые помещения, где на счетных столах навалены бесчисленные пачки кредитных билетов и столбики звонкой монеты, а на полу громоздятся в высоту человеческого роста тяжелые ящики с серебряными долларами и груды серебряных слитков – в общем на сумму нескольких сотен тысяч долларов. Принимая доллары, «шрофы» пробуют каждую монету, подбрасывая ее кверху одной рукою и быстро подхватывая со стола другою, причем каждый доллар, издавший неудовлетворительный звук, бракуется. Потом подобные забракованные доллары принимаются по особому курсу. Все же выдержавшие первую пробу доллары еще взвешиваются, и владелец получает ордер на соответствующую сумму, который предъявляет европейским служащим банка, и те выдают ему чек; если же ему угодно получить причитающуюся сумму банковыми билетами, его еще раз отсылают в китайское отделение.

Служащий, стоящий во главе китайского отделения, и сам китаец называется компрадором. Подобных компрадоров держит каждая европейская торговая фирма в Китае, от Гонконга до Ню-Чжуаня или от Ханькоу до Чунцина. Без компрадоров европейским купцам вообще и невозможно было бы вести дел с китайцами. Все компрадоры владеют принятым в Восточной Азии своеобразным наречием – коверканным английским языком, малопонятным вновь приезжим иностранцам, даже если они говорят по-английски. На этом-то языке и ведут все переговоры с компрадорами восточноазиатские купцы-европейцы. Компрадоры ведают все денежные дела своих доверителей, на их руках находятся все деньги фирмы, и они же ведут приходно-расходные книги (на китайском языке). При поступлении на службу компрадоры обыкновенно представляют поручителей; впрочем, это одна формальность, так как и без такого поручительства компрадоры редко злоупотребляют оказанным им доверием, и честность их даже вошла в пословицу. Да не только европейские купцы, но и все вообще европейцы, проживающие в Китае, держат компрадора, который ведет все дела своего доверителя. Европеец никогда даже не имеет при себе денег, разве только горсть кэшей для подачи милостыни, и при покупках всякого рода на рынках, в лавках или при расчетах в клубах, в гостиницах расплачивается чеками, которые затем уже предъявляются его компрадору.

Чек, или, по-китайски, «чит» – листок простой бумаги около десяти сантиметров в квадрате, с отпечатанным в заголовке именем владельца или торговой фирмы. Обыкновенно изготовляются целые книжечки в пятьдесят – сто отрывных чеков. При покупке европейцем платья, книги или чего бы то ни было, купец вырывает из своей чековой книжки один листочек, выставляет на нем цену купленного, а покупатель подписывает этот чек. Точно так же, если европеец потребовал в ресторане, в клубе стакан или бутылку вина, – кельнер (всегда китаец) поднесет ему чек, потребитель сам выставит на нем должную сумму карандашом, подпишет свое имя и уходит к себе. Даже с меня, иностранца, который проводил в каждом городе самое большее две-три недели, нигде не требовали немедленной уплаты, но предлагали мне чеки. В известные сроки все чеки, подлежащие оплате, сортируются компрадором данной торговой фирмы или заведения и предъявляются компрадорам тех лиц или фирм, чьи подписи значатся на чеках. Подписанные мной чеки предъявлялись компрадорам гостиниц, где я останавливался, и по ним уплачивалось без всяких разговоров. Если я давал в крупных магазинах в уплату банковый билет и мне следовало получить с него сдачу, купец вручал мне чек на сумму сдачи, я переходил с ним к компрадору заведения, сидящему обыкновенно где-нибудь в уголке, за счетным столом, и компрадор, получив от меня чек, отсчитывал мне сдачу. Если хозяйке дома понадобятся наличные деньги, она не обращается к мужу, но дает чек своему компрадору, и этот отсчитывает ей обозначенную на чеке сумму. Никто в больших китайских городах не имеет при себе наличных денег, исключая компрадоров. Это живые денежные сундуки. Компрадор собирает доходы, уплачивает долги, переводит излишки доходов в банк, и время от времени представляет приходно-расходные книги на проверку своему доверителю. Этой проверкой и исчерпывается личное участие последнего в денежных делах.

Между китайцами, напротив, все местные сделки, исключая очень крупные, совершаются на наличные деньги, и поэтому каждый купец имеет возле себя на столе маленькие весы и пробирный камень.

Золотой монеты в Китае никогда не ходило и теперь не ходит; золото в Китае вообще редко увидишь. Принимая же в уплату серебро, китайский купец прикидывает его на весы, определяет его достоинство пробирным камнем и, найдя монету или слиток полноценными, выбивает на них свой штемпель, так называемый «чоп», а если не имеет такового, ставит на них штемпель краской или просто делает красной краской надпись (свое имя) от руки. Меняя в первый раз в Гонконге банковый билет на серебряные доллары, я получил несколько столбиков монет, завернутых в бумажку; по длине столбиков можно было подумать, что тут вдвое больше монет, чем мне следовало по расчету, и я, боясь, что служащий банка ошибся в мою пользу, поспешил развернуть сверток. Тогда-то длина столбиков и объяснилась. Из ста долларов каждого столбика не нашлось бы и десятка вполне цельных. Все остальные были более или менее глубоко пробиты штемпелями китайских фирм, причем величиной эти штемпельные знаки превосходили почти вдвое выбиваемые на наших серебряных и золотых вещах пробирной палатой. На некоторых монетах из-за множества штемпельных знаков не было видно чеканки, а некоторые, благодаря усердному штемпелеванью, превратились из плоских кружков в какие-то блюдечки с вдавленной серединкой и выпуклыми краями. Только последние и свидетельствовали еще своей чеканкой, что это монеты, а не блюдечки. Благодаря таким выпуклостям и впадинам, образовавшимся на монетах от накладывания штемпелей, столбики монет так и удлинились.

Но это еще не все. Во многих магазинах и меняльных лавках Кантона я видел на столах маленькие корзиночки, наполненные кусочками и кружочками серебра; вглядевшись попристальнее, я понял, что эти кружочки – края серебряных долларов, которые так часто подвергались штемпелеванью, что, наконец, потеряли по кусочкам всю середку. Кусочки же серебра в корзинке были выштемпелеванными частичками долларов. Подобные остатки монет тоже пускаются в обращение по весу.

Столь же необходимым атрибутом китайского купца, как весы и пробирный камень, являются счеты. Без них китаец пропал, не в состоянии сделать самой простой выкладки. Взять хоть бы случай простого сложения: 5+7+11; китаец и тут начинает щелкать костяшками счетов. Счеты, по-китайски «суамбань», представляют деревянную рамку, величиной в обыкновенный писчебумажный лист, между двумя стенками которой укреплен ряд параллельных палочек. Последние разделены одной поперечной палочкой на две половины. На одну половину каждой из продольных палочек нанизано по пяти маленьких деревянных шариков, на другую по два. Каждый из пяти первых шариков считается за один, каждый из двух за пять. Желая произвести какой-нибудь расчет, китаец прежде всего сдвигает все шарики к стенкам рамки; затем, если ему нужно, например, сложить шесть и восемь, передвигает к середине первой палочки сперва один из пяти шариков-одиночек и один из двух шариков-пятков, что составит шесть, а потом к ним придвигает еще следующие три шарика-одиночки и остальной шарик-пяток, т. е. восемь; два шарика-пятка, подвинутые к середке, составят, следовательно, один десяток, который китаец и откладывает на второй палочке, передвигая к середине один из шариков-одиночек, а два шарика-пятка первой палочки отодвигает обратно к стенке. Итак, на счетах отложены один десяток и четыре единицы, т. е. четырнадцать единиц. Шарики третьей по порядку палочки обозначают сотни, четвертой тысячи и т. д. Такие счеты я видел решительно во всех китайских торгово-промышленных заведениях не только в Китае, но и в Японии, Сиаме, Сингапуре, Корее, Северной и Южной Америке. Китайцы питают к ним какое-то суеверное уважение. Так, например, в Кантоне, открывая утром свою лавку, каждый купец первым долгом берет в руки свой суамбань и встряхивает его так, что все костяшки щелкают, – это, по мнению китайцев, приносит удачу в делах.

В уличной торговле большую роль играют менялы, располагающиеся около домов в торговых улицах целыми десятками. Перед каждым столик, и на нем кучи отдельных кэшей, а возле корзинка с двумя-тремя десятками цельных связок кэшей; вот и весь оборотный капитал менялы. Для меня всегда было загадкой, каким образом могут существовать эти длиннокосые человечки, когда весь их капитал составляет такая сумма, которой европейцу с самыми скромными потребностями хватило бы, ну, на неделю. И, однако, уличные менялы не только существуют, но и наживают себе кругленькие капитальцы! Как только какой-нибудь торговец вразнос фруктами и овощами, цирюльник, бродячий ремесленник или владелец походной кухни наторгует целый мешок кэшей, он сейчас идет менять эти отдельные монеты на целые связки, так называемые «дяо». Меняла рассматривает и пересчитывает вываленные ему клиентом из мешка монеты, большие и маленькие, старые и новые, доброкачественные и порченые, прошедшие через сотни тысяч рук, и затем между клиентом и менялой начинается продолжительный торг, по окончании которого меняла вручает клиенту за всю кучу монет условленное число денежных связок, похожих издали на франкфуртские колбаски.

Каждая такая колбаска, длиною в тридцать сантиметров, состоит приблизительно из 250 нанизанных на веревку кэшей; вес всей связки равняется двум килограммам, а стоимость на немецкие деньги приблизительно 1 марке и 20 пфеннигам. Во внутренних провинциях Китая часто бывает очень трудно разменять крупные деньги на мелочь, и я поэтому постоянно таскал с собою от 30 до 40 «дяо», т. е. от 30 до 80 килограммов монет. Зато и кошельком мне служила целая арба! Чтобы снизать «дяо», меняла составляет из имеющихся у него кэшей десять столбиков по 100 кэшей каждый, причем непременно всунет в каждый некоторое число плохих или фальшивых монет. В каждой «дяо» таких монет найдется не менее 30–50, и в этом разгадка прибылей менялы. Затем он берет крепкую веревку, завязывает ее узлом и нанизывает на нее сто кэшей, закрепляет их узлом, нанизывает еще сто кэшей, опять делает узел и так продолжает, пока не нанижет все десять столбиков. Тогда «дяо» готово и соответствует по стоимости «ча-бу-до» т. е. приблизительно [равно] испанскому, японскому, мексиканскому или гонконгскому доллару. В Китае все «ча-бу-до» – даже деньги! Последняя колбаска связки состоит, впрочем, не из 100, а из 74; 20 отчисляются по обычаю в пользу менялы, а шесть в уплату за веревку. Таким образом, меняла на каждый доллар имеет 26 кэшей законной прибыли, да еще 30–50 незаконной, благодаря подсовыванию порченых и негодных монет. Кроме того, с клиента он обыкновенно берет за такую связку не 1000, а 1050–1070 кэшей под тем предлогом, что в числе доставленных клиентом кэшей много негодных. Итак, такой уличный банкир наживает на каждое «дяо» 100 кэшей, или на каждом долларе одну десятую долю, и случись ему разменять в день десять – двадцать долларов, он заработает преизрядную для китайца сумму. Вот отчего этот класс «уличных банкиров» так и многочислен.

Следующий класс мелких банкиров имеет уже собственные лавки, украшенные изображением бога торговли – пребезобразной бородатой куклой, разодетой в фантастический костюм. Считается, что божок торговли приносит счастье! В кантонских банкирских лавках он и помещается в нише около потолка, в глубине лавки, а перед ним горит лампадка, свет которой должен подбодрять длиннокосого божка. Не то, пожалуй, еще заснет и позабудет помогать хозяину обделывать делишки! Близ самого входа стоит в такой лавке стол с весами, пробирным камнем, счетами и несколькими корзинками для серебра; с медными монетами этот класс банкиров мало имеет дела. Составляя, как и другие торговцы и промышленники, особый цех, мелкие банкиры имеют свои собственные кружки или клубы с печатными уставами, за нарушение которых полагаются большие штрафы. Между прочим, члены клуба обязаны взимать одинаковое процентное вознаграждение при сделках, и ни один из них не смеет конкурировать с членами путем дешевизны.

Клуб кантонских купцов в Фучжоу

Операции таких мелких банкирских лавочек соответствуют в общем операциям подобных же европейских учреждений, только проценты китайские банкиры взимают значительно большие, нежели наши. Само собой разумеется, что законных процентов в Китае не установлено, и проценты, например, при ссудах, назначаются произвольные, глядя по прочности коммерческой репутации кредитуемого. С солидного дельца берется только ½, ¾ % в месяц или 8—10 % в год. Расписки, векселя и т. п. при этом не считаются обязательными. Часто довольствуются простым словесным уговором или словесным поручительством другого надежного лица. Менее солидные клиенты платят и по 12–14, а то и больше процентов в год. Банкирские конторы принимают также денежные вклады, по которым уплачивают вполовину меньшие проценты, нежели сами взимают по ссудам. Пользующиеся солидной репутацией дельцы могут получать ссуды, значительно превышающие стоимость их наличного имущества, но зато и платят по таким ссудам тем большие проценты, чем выше ссуда. Доверие вообще играет в Китае большую роль; пожалуй, даже значительно бóльшую, чем у нас, и письменные обязательства далеко не в таком ходу. Векселя и чеки банков в свою очередь обращаются – по крайней мере, в той провинции, где выданы, – как настоящие деньги и переходят из рук в руки. Для изображения цифр у китайцев принято три рода знаков, как у нас два – римские цифры и арабские. Общеупотребительный род знаков – самые простейшие: единица изображается, например, – , два , три и т. д., кончая девятью: десяток же изображается . Сотни, тысячи и десятки тысяч у китайцев не составляются, как у нас, из основных цифр, но изображаются особыми знаками, так как нуля у них нет. Для векселей и ордеров обыкновенно пользуются вторым родом знаков, более сложных, а для обозначения особенно крупных сумм – третий род наиболее сложных знаков.

Китайский вексель представляет полоску прочной бумаги, помеченную знаками и штемпелями трех цветов: черного, красного и синего. Синей краской проставляется имя кредитора и даты; черною – имя должника и сумма долга; красною – штемпеля и подписи тех лиц, через руки которых проходит вексель. Прежде чем вырвать вексельный бланк из книги, банкирская контора ставит на нем свой штемпель так, чтобы последний захватил и часть соответствующего бланку купона, остающегося в книжке; от этого штемпеля и имени кредитора ценность векселя на денежном рынке зависит не меньше, чем от репутации векселедателя. Обычное процентное вознаграждение банкиров составляет 3–4 %.

В большинстве городов мелкие банкирские конторы имеют право выпускать банковые билеты без всякого контроля со стороны правительства, но во всяком случае на сумму, превышающую основной денежный капитал конторы не более, чем вдвое. Самые мелкие банковые билеты выпускаются на сумму 400 кэшей (по нормальному курсу около одной марки), самые крупные на 500 дяо. За поддельные банковые билеты банкирские конторы не ответственны.

Саньдунский банковый билет стоимостью в дяо

Для европейцев наибольшее значение представляют крупные китайские банки, которых имеется по несколько в каждом городе и которые ведут постоянные дела с европейскими банками, находящимися в открытых торговых портах. Такие банки являются или единоличным предприятием, если основатель и глава его обладает достаточным капиталом, или товарищеским, в котором участвуют несколько капиталистов, или, наконец, акционерным, основанным на тех же принципах, на коих возникают подобные предприятия у нас.

В официальных известиях центрального таможенного ведомства в Пекине я нашел сведения о капиталах крупных китайских банков. Большинство обладает капиталом от 20 000 до 150 000 таэлей; некоторые же наиболее крупные конторские банки и капиталом в 500 000 таэлей. К сожалению, шанхайская таможенная палата не привела в своих последних сообщениях от 1880 г. данных о капиталах местных банков!.. Между тем Шанхай, без сомнения, важнейший торговый центр Китая, имеющий для последнего такое же значение, как лондонское Сити для Англии и ее колоний, и возможно, что крупные шанхайские китайские банки обладают даже миллионными или еще более крупными капиталами.

Из всех крупных банков, существующих в различных портовых городах, самую важную роль играют «хайгуаньские», т. е. те банки, которым поручен сбор таможенных пошлин и перевод собранных сумм в Пекин через Тяньцзинь. Таможенные пошлины уплачиваются по закону не обыкновенными провинциальными, но полноценными, определенного веса, таэлями; отсюда и название «ханьгуа е-таэли» (таможенные), которое в последнее время часто попадается в европейских газетах. В закрытых же для европейской торговли городах главную роль играют те банки, которым поручен сбор государственных податей, дорожных денежных повинностей, соляных и опийных налогов, уплата жалованья чиновникам и отправление доходов отдельных областей в Пекин. Банки эти, однако, не государственные, а частные, пользующиеся особым доверием местного губернатора или даотая и вследствие этого удостоенные подобного доверия и со стороны правительства. Может быть также, что доверие это приобретается подкупом чиновников или предоставлением последним участия в прибылях банка. Доверие правительства вызывает общее доверие, и в такие банки постоянно поступают крупные вклады со стороны частных лиц, благотворительных обществ, сиротских домов и госпиталей, хотя проценты по вкладам эти банки платят небольшие и вообще отличаются большим консерватизмом в делах, нежели обыкновенные. За этими банками следуют по степени общего уважения и доверия так называемые шаньсинские банки. Прозвище это дано им потому, что во главе их стоят исключительно уроженцы провинции Шаньси, да и все служащие их набираются преимущественно оттуда же и даже по возможности из одного места. Главные конторы шаньсинских банков находятся в крупнейших городах Китая, а в маленьких городах и гаванях имеются их филиальные отделения. Насколько велико оказываемое этим банкам доверие, видно из того, что филиальные отделения их основываются иногда без всяких капиталов, и тем не менее, едва они откроют свои двери, как люди несут туда вклады, на которые отделения и начинают вести дела.

Штат главных служащих в китайских банках состоит обыкновенно из шести – двенадцати, а то и двадцати человек, которые получают определенное месячное вознаграждение и кроме того участвуют в прибылях банка. Исключение составляют шаньсинские банки, в которых иные порядки. Заведующие отделениями, находящимися внутри страны, определяются обыкновенно на службу на срок не менее трех лет, в течение которых их семьи находятся под надзором главного банка и получают от последнего, по предварительному точному вычислению, все нужное для существования, служа вместе с тем как бы заложниками за самих служащих. Сами последние не получают в течение этих трех лет никакого определенного жалованья, но прямо берут из кассы отделения, сколько им нужно на одежду, пищу, жилище и представительство, занося каждый расход в книгу. Мелкие служащие получают деньги на содержание, платье, жилище и пр. от главы банка. В течение всего срока службы все служащие отделения могут сноситься со своими семьями лишь через главную контору банка, т. е. их письма проходят через цензуру главы банка. По истечении трех лет старые заведующие сменяются новыми и едут сдавать отчеты главе банка. Если проверка книг засвидетельствует добросовестное и прибыльное ведение дела, то служащие получают награды, иногда довольно значительные, и могут вернуться к своим семьям, если же по книгам обнаружится растрата, виновных подвергают немедленному аресту и отдают под суд.

Крупные банки ведут дела главным образом с правительством, богатыми коммерсантами, таможенным ведомством, министерством финансов и проч. В открытых портах платежи производятся по большей части мексиканскими, японскими, испанскими, гонконгскими и кантонскими долларами, которые ходят и по всему течению Янцзы-цзяна до самого Чунцина. Так, например, в У-ху испанский доллар – ходячая монета, а во всей провинции Аньхой этих долларов находится в обращении свыше миллиона. Внутри же страны счет ведется не на серебряные монеты, которых в обращении нет, а на серебряные слитки. Формой они несколько напоминают китайские башмаки, и вследствие этого сходства общеизвестны под английским названием «shoe» («шу»), т. е. башмак. Обыкновенный «шу» равняется 50 таэлям, но есть «шу» и в 20, и в 10, и даже в 5 таэлей. По-китайски такое нечеканенное серебро называется «зэй-зи». Ради предотвращения распространения фальшивых слитков в больших городах учреждены пробирные палатки, или гун-гу; это, однако, не правительственные учреждения, а частные, содержащиеся на средства крупных банков и торговых фирм. За определение достоинства и ценности «шу» уплачивается по таксе. Так как серебряный слиток, подвергаясь испытанию на пробирном камне, более или менее меняет свой цвет, глядя по количеству содержащегося в нем чистого серебра, то определение цвета и служит показателем достоинства серебра, каким у нас служит проба; так, например, говорят: этот «шу» 97 или 98 красок. После же того, как обыкновенно очень высокое процентное содержание чистого серебра в слитке определено, «шу» взвешивается, и пробирер делает на самом слитке красной краской надпись, определяющую стоимость слитка в таэлях. В добросовестности исследования и определения ценности редко возникают сомнения, и торговые люди принимают обозначенную на слитке стоимость на веру.

Итак, операции китайских банков не исчерпываются принятием вкладов, выдачею ссуд и посредничеством при заключении разных сделок между коммерсантами, банки имеют дела и с правительством, и вносят за купцов подати и налоги, и собирают таможенные пошлины, а кроме того еще занимаются одной весьма оригинальною операцией. Каждый, успешно сдавший государственные экзамены китаец имеет право занять какое-нибудь место на государственной службе, но вакансии ему приходится, однако, ожидать иногда месяцами, а иногда и годами. Вот тут-то кандидаты и прибегают к помощи банков. Последние выдают им ссуды в счет будущих доходов, а часто также, пользуясь открытой продажей мест чиновников, прямо покупают для своих клиентов эти места. Приказ о назначении данного кандидата и присылается в таком случае не самому кандидату, а прямо в банк, который уже и вручает его новому правительственному чиновнику. Затем банк высчитывает все свои расходы и назначает своему должнику сроки уплаты.

Центральным пунктом банковых операций для всего Китая является не Кантон и не Гонконг, но Шанхай. Шанхайские банки имеют своих агентов повсюду, и большая часть денежных и вексельных оборотов не минует их посредничества.

Приведенные здесь данные свидетельствуют, что в деловых сферах в Китае царят большое взаимное доверие, честность, порядочность и приличие, о которых в Европе до сих пор слишком мало знали, а поэтому и ценили китайцев в этом отношении слишком мало, в противоположность японцам, которых слишком уж превозносили. Кроме того, эти данные опровергают держащееся еще во многих сферах мнение, что в Китае нет денег, нет деловой жизни, что страна застыла.

Почтовые курьеры держатся только для исполнения официальных поручений, но им часто дают и попутные частные поручение, что доставляет им значительный побочный доход, так как доставка частного письма оплачивается, глядя по расстоянию, от двухсот до четырехсот кэшей и даже больше (т. е. 40–80 пфен.).

Вообще же пересылкой и доставкой частных писем, пакетов и посылок занимаются частные почтовые конторы, которых в каждом крупном городе по несколько. Немалым доказательством общей добросовестности и честности в деловых сношениях в Китае служит и то обстоятельство, что эти частные почтовые предприятия находятся вне всякого правительственного контроля, открываются без всяких залогов и поручительств и часто даже без сколько-нибудь значительных основных капиталов, а между тем богатые купцы доверяют им пересылку крупных денежных сумм. Почтальоны обыкновенно простые, бедные люди; самые письма или посылки иногда много раз переходят из рук в руки прежде, чем достигнут назначения, и все-таки случаи потерь или пропажи корреспонденции и посылок крайне редки. В случае, если пропажа произошла по вине служащих или почтальонов почтового учреждения, последнее возмещает стоимость пропавшей посылки или ценного пакета полностью.

Китайский конверт

Каждое такое частное почтовое предприятия имеет в различных городах свое собственное агентство, а в тех местах, где содержание такого агентства не оплачивалось бы, почтовые учреждения держат одного общего агента на особых условиях. В случае, если его доходы превысят определенную сумму, которую он обязан вносить данной компании почтовых учреждений, излишек поступает в его пользу; в случае же, если он не выручит и своих расходов, убытки его возмещает компания.

Китайцы вообще ведут более оживленную корреспонденцию, чем это предполагают; да и как при такой огромной внутренней торговле не существовать огромной корреспонденции? Благодаря же столь оживленной корреспонденции существует и множество частных почтовых контор. Заработки последних, благодаря раздробленности их сил и необходимости иметь двойные и даже тройные комплекты служащих, ничтожны. Если же бы само правительство взяло все почтовое дело в свои руки и организовало почту по образцу европейской, то могло бы получать очень значительный доход.

Китайцы пишут обыкновенно свои письма на листочках мягкой желтоватой бумаги, разграфленных вертикальными красными линиями на столбцы, шириной в палец. В каждой графе помещается одна строка этих своеобразных знаков; пишутся строки сверху вниз и от правой руки к левой.

Письмо вкладывается в конверт продолговатой формы; вдоль конверта идет красная полоска в два пальца ширины, – красный цвет приносит счастье; на этой полоске надписывается адрес, и письмо относится в почтовую контору. Почтовых марок в Китае не знают, и приемщик просто осведомляется, желает ли отправитель оплатить доставку письма полностью, или же внесет только часть, предоставляя доплатить остальное адресату, или, наконец, предоставляет уплату всецело последнему. Согласно этому, приемщик и делает на письме пометку: «уплачено сполна», или «уплата на месте», или «уплачено столько-то, дополучить на месте столько-то». Только в тех случаях, когда посылается ценный пакет или денежное письмо, уплата за доставку производится обязательно самим отправителем, причем он получает от приемщика квитанцию, по которой и может, в случае пропажи пакета, требовать возмещение всей отправленной суммы полностью. Кроме платы за доставку, отправитель ценного пакета поэтому вносит еще, глядя по расстоянию, от полтаэля до полутора таэлей страховой премии за каждые сто таэлей посылаемой суммы.

Конечно, большинство частных почтовых учреждений держатся известных определенных тарифов, исчисляемых по расстоянию; чем больше расстояние, тем выше и плата за доставку писем; вес же последних почти не играет роли при назначении платы. Поэтому жители больших городов сплошь и рядом отправляют по нескольку писем в одном общем конверте, чтобы сберечь один или несколько таэлей. Когда это письмо дойдет по назначению, адресат уже сам берет на себя труд доставить остальные письма или же поручает это местному почтовому учреждению. Какие сбережения делают таким путем отправители писем, видно из следующего расчета. Отправка письма из Чунцина, расположенного на верхнем течении Янцзы-цзяна, в Ханькоу, отстоящий от Чунцина на 3000 ли, обходится в 60 кэшей, а пересылка письма в пределах округа Ханькоу всего в 5 кэшей; отправка из Чунцина в Ханькоу 20 отдельных писем обошлась бы таким образом в 1200 кэшей, т. е. больше одного таэля, отправка же их в одном общем конверте обходится в 60 кэшей, а с прибавкой 5 кэшей за доставку каждого письма в пределах округа Ханькоу, выйдет всего-навсего 160 кэшей вместо 1200; разница немалая.

В общем определенные почтовые тарифы существуют лишь для иностранцев и частных лиц, которые редко отправляют письма. Владельцы почтовых учреждений очень сговорчивы, и чем незначительнее самое учреждение, чем меньшею известностью пользуется, тем дешевле берет за доставку писем. Для больших торговых домов и фирм почтовый тариф понижается на треть, на половину, причем почтовое учреждение еще даром пересылает частные письма служащих этих домов и само посылает в почтовые дни в контору торгового дома за корреспонденцией, подлежащей отправке.

По прибытии курьеров почтовое учреждение доставляет корреспонденцию адресатам на дом, и почтальоны тут же взимают небольшую плату за эту доставку. Большие торговые дома, впрочем, обыкновенно расплачиваются за доставку за раз в известные сроки.

В крупных городах большинство почтосодержателей вошли между собой в соглашение и посылают курьеров в наиболее важные города не каждый день, а по очереди, причем курьеры очередного почтового учреждения забирают и письма, принятые остальными. Так как на каждом письме помечается, кроме платы за доставку, и название почтовой конторы, то взаимный расчет между почтовыми учреждениями нетруден.

Благодаря такому соглашению окупается и периодическая посылка курьеров в самые отдаленные и незначительные города, так что в настоящее время в Китае действительно можно послать письмо в любой глухой уголок страны. Курьеру поручается занести по пути данное письмо на ближайший к месту жительства адресата постоялый двор, у хозяина которого оно и хранится, пока на двор не завернет какой-нибудь погонщик мулов или кули, направляющийся в деревеньку, куда адресовано письмо; обыкновенно такие люди рады заработать доставкой письма несколько кэшей и аккуратно исполняют поручение.

Там, где между городами существует пароходное сообщение, сумки с письмами часто поручаются компрадорам пароходов, за что этим людям платится известная сумма или в год, или за каждый рейс. В пунктах остановок парохода компрадоры сдают сумки агентам данного почтового учреждение, которые и доставляют местные письма по адресу, другие же отправляют с курьерами дальше. На таких же началах ведутся почтовые сношения Китая с разными китайскими колониями в Восточной Азии, в Сингапуре, Сиаме, Тонкине, Сайгоне и пр. Китайцы, насколько возможно, избегают пользоваться европейской почтой, особенно при пересылке денежных пакетов, а между тем китайцы, живущие в колониях, как раз посылают очень много денег на родину, куда обыкновенно и сами возвращаются под старость.

Посылают почту и на лодках, но лишь вниз по течению, вверх же по реке почту доставляют обыкновенно сухим путем. Яснее всего вырисовывается картина почтовых сношений из описания почтового сообщения по важнейшему водному тракту Китая, по Янцзы-цзяну. Самый крайний открытый по договору торговый порт на этой реке – город Чунцин, отстоящий по прямой линии всего в четырехстах тридцати километрах от границы Тибета, а от Пекина в тысяче пятистах километрах, и почти в таком же расстоянии от Шанхая. В действительности же путь от Пекина до Чунцина равняется двум тысячам километров.

В Чунцине шестнадцать почтовых контор; три из них занимаются пересылкой простой и денежной корреспонденции и посылок в города, расположенные вниз по течению, до Шанхая, а остальные тринадцать поддерживают почтовое сообщение со всем Западом и Юго-Западом Китая. Девять из этих последних почтовых контор занимаются также транспортировкой кладей, всякого багажа и самих путешественников (в паланкинах и носилках-креслах) в большинство западных и юго-западных городов. Все же тринадцать почтовых учреждений вместе составляют род почтового союза, придерживаются одинаковых тарифов и отправляют своих почтальонов-скороходов в разные города по обоюдному уговору по очереди, в общем от трех до девяти раз в месяц в каждый город. Скороходы этих почтовых контор обслуживают не меньше 48 важнейших городов и торговых рынков провинции Сычуань, затем пять городов отстоящей от Чунцина на 1000 километров провинции Шаньси, два города провинции Ганьсу, два города провинции Гуйчжоу и три города провинции Юннань, итого 60 городов; в каждом из них данные почтовые конторы имеют свои агентства. В случае надобности в различные города отправляются еще экстренные почты, всего – до шести раз в месяц.

Три почтовые конторы, поддерживающие почтовое сообщение с городами, расположенными вниз по течению Янцзы-цзяна, пользуются для пересылки писем и посылок так называемыми «почтово-водными руками», т. е. маленькими парусно-весельными лодочками, с которыми может справляться один, много два человека. Письма завертываются в промасленную бумагу и складываются в непромокаемую сумку, которая привязывается веревками к веслам лодки, играющим как бы роль спасательных кругов. Случись, что лодка потерпит крушение, весла поплывут себе и спасут почту. Пересылка письма из Чунцина в Ханькоу стоит 60 кэшей; посылки – 300 кэшей за каждые 500 грамм веса; векселя в 1000 таэлей – 1000 кэшей (т. е. ¹/₁₀ процента), включая сюда и страховую премию. Эти три почтовые конторы также составляют союз и сообща отправляют почтовую лодку в Ханькоу каждые пять дней; так же часто и получается ими почта оттуда. Экстренные почты с тех пор, как Чунцин соединен с главной китайской телеграфной сетью, отправляются по этой линии очень редко.

Почтовые лодки гораздо длиннее и легче обыкновенных речных лодок. Идут они обыкновенно на веслах, а где возможно, и на парусах; самый короткий срок, в какой такая почтовая лодка может поспеть из Чунцина в Ханькоу, одиннадцать дней. Вверх по течению лодки шли бы, конечно, значительно медленнее, поэтому как только такая лодка с почтой достигнет Ичана или Ханькоу, агенты почтовых контор продают ее за 3000–4000 кэшей, и лодочники, как и почтальоны, захватив с собою обратную почту из Ханькоу, возвращаются в Чунцин сухим путем.

Ближайший торговый город к Чунцину – Ичан, расположенный вниз по течению реки и являющийся конечной пристанью крупных пароходов. В Ичане находится три агентства ханькоуских почтовых учреждений, которые также принимают письма и посылки во все более крупные города Китая. Важнейший центральный пункт всякого рода сношений в области речной долины Янцзы-цзяна – это находящийся в семи днях пути ниже по течению город Ханькоу, где и действует ни более, ни менее как двадцать семь почтово-транспортных контор; пятнадцать из них пользуются пароходами, двенадцать лодками. Отправка письма из Ханькоу в Шанхай или в Нинбо обходится в 80 кэшей, в Кантон —100 кэшей, в Пекин или Тяньцзинь – 200 кэшей, и самое почтовое дело поставлено здесь вообще настолько хорошо, что потери или пропажи корреспонденции даже при пользовании лодками очень редки. Так, например, согласно сообщениям директора таможни в Ханькоу, почтовая контора Хучжан отправила в течение последних пятнадцати лет 4200 почтовых лодок, и только три из них утратили свои почтовые сумки.

В следующей открытой по договору речной гавани Цзюцзяне (Кюкиан) находится четырнадцать агентств ханькоуских и шанхайских почтовых контор, и еще несколько агентств одной крупной китайской торговой фирмы. И здесь некоторые почтовые конторы составили союз и по очереди посылают в разные города своих скороходов. Например, во все дни месяца, которые обозначаются числами, составленными из цифр 1, 4 и 7 (т. е. 1‐го, 4‐го, 7‐го, 11‐го, 14‐го, 17-го, 21‐го, 24‐го и 27‐го) отправляется почта в южные города, а в дни, обозначающиеся числами из цифр 2, 5 и 8, – в северные города. Расположенная дальше вниз по течению реки открытая торговая гавань Уху, как и расположенный всего в двух днях пути от Шанхая Чжэньцзян, входят уже в район деятельности крупных почтовых учреждений Шанхая, столицы всей долины Янцзы-цзяна.

Кроме частной почты и правительственной курьерской действует в Китае в течение нескольких лет еще третья, полуофициального характера, организованная энергичным директором таможенного ведомства, сэром Робертом Гартом. Учреждение этой почты можно считать первым шагом к организации общегосударственной. Первоначально почта эта назначена была служить для надобностей таможенного ведомства, но скоро приобрела такую прочную репутацию, что проживающие в открытых портах европейцы стали пользоваться исключительно ее услугами всякий раз, как им нужно было послать письма во внутренние провинции Китая, в Пекин или в Корею. Почта таможенного ведомства организована совершенно по образцу европейской; летом почтовое сообщение совершается на пароходах, так как за малыми исключениями все торговые гавани связаны пароходными линиями с Шанхаем, а следовательно, и с Кореей и Тяньцзинем, гаванью Пекина. Зимою же гавани Желтого моря замерзают на несколько месяцев, и в это время приходится пользоваться сухопутными курьерами. Между Пекином и Тяньцзинем почта ходит ежедневно, между Тяньцзинем и Ню-Чжуанем в Маньчжурии раз в неделю и между Тяньцзинем и южными гаванями: Чжэньцзяном, Чжифу (а следовательно и Шанхаем) – три раза в неделю.

Кроме того, из Шанхая отправляется в Пекин экстренная почта каждый раз, как в Шанхай приходят европейские и американские почтовые пароходы; с этой экстренной почтой отсылают корреспонденцию, адресованную центральному правительству и иностранным посольствам, и она проходит расстояние Шанхай – Пекин в двенадцать дней. Таможенное ведомство выпустило для франкировки писем собственные почтовые марки: посредине изображение китайского государственного дракона, а по краям надпись, обозначающая стоимость марки – один, два, три кандарена. Этих китайских марок достаточно, однако, лишь для оплаты внутренней китайской корреспонденции и предназначенной для Кореи. Если же письмо, например, из Пекина или Сеула, адресовано в Европу, то кроме китайской марки в три кандарена, оплачивающей доставку письма в Шанхай, надо наклеить на письмо еще особые, тоже выпущенные таможенным ведомством английские марки. По прибытии же письма в Шанхай, чиновники таможенной почты сами наклеивают на письмо нужные английские, французские или немецкие почтовые марки, глядя по тому, с каким пароходом отправится почта в Европу.

Для местной корреспонденции в Шанхае, Ханькоу, Нинбо, Чжифу и Чжэньцзяне служат особые марки, выпущенные управлениями местных европейских колоний; этими же марками оплачиваются письма, пересылаемые из одной из поименованных колоний в другую. Выпуск марок этого рода приносит управлениям европейских колоний порядочный доход не столько вследствие особенно оживленной корреспонденции, сколько потому, что марки эти находят отличный сбыт в Европу для пополнения любительских коллекций.

Итак, оказывается, что Китай, вопреки общераспространенному мнению, не только не терпит недостатка в почтовых сношениях, но даже, пожалуй, слишком богат разнохарактерными почтовыми учреждениями.

В последние годы директор китайского таможенного ведомства сэр Роберт Гарт успел организовать и государственную почту на многих главных трактах, пользуясь для этого и таможенными почтовыми станциями, и частными. В общем поставленное им дело идет так хорошо, что скоро, пожалуй, и весь Китай будет пользоваться государственной почтой.

Китайский конверт

Кантонский гарнизон состоит из солдат, набранных из старинных маньчжурских и татарских семей; живут эти солдаты со своими женами и детьми в окруженном стенами маньчжурском городе. Мне случилось видеть военные упражнения солдат; одни были вооружены современными маузеровскими и винчестеровскими ружьями, другие – луками и стрелами, третьи – длинными трезубыми пиками, щитами и мечами.

Подобные же укрепления, подобных же солдат находил я и на Янцзы-цзяне, и даже в портах Печилийского залива (ныне залив Бохайвань. – Ред.), назначение которых, между тем, служить защитою самой столице Китая – Пекину. Наиважнейшим из этих портов является, после Тяньцзиня, Чжифу, расположенный на Саньдунском полуострове. Важность этого стратегического пункта признали в последнее время даже сами китайцы и решили возвести там новые форты. Перед входом в гавань лежат два острова, укрепив которые можно было бы преградить всякий доступ в гавань, но вместо того чтобы укрепить именно эти острова, китайцы по старому шаблону возвели укрепление дальше, на самом материке. Сведущие люди просто развели руками. Спросили, наконец, самого маньчжурского генерала провинции, чем объяснить такой странный способ обороны берегов. «Ну, – ответил он, – а в случае взятие фортов неприятелем, куда бы я отступил с моим гарнизоном, если бы форты-то находились на островах?»

Во время моего пребывания в древней столице Китая – городе Нанкине мне хотелось осмотреть тамошний арсенал, но мне этого не разрешили. Я узнал, однако, стороною, что все служившие там европейцы уже несколько лет как уволены, и все дело ведется самими китайцами. Нанкинский гарнизон занимает все те же городские кварталы, как и триста лет тому назад, и вооружение их, как я имел случай убедиться, видя военные экзерциции гарнизона, осталось все то же: копья и мечи, луки и стрелы. Лишь незначительная часть гарнизона снабжена огнестрельным оружием.

Несколько лет тому назад вице-король Вучана на Янцзы-цзяне распорядился доставить в расположенный около реки укрепленный лагерь сто ружей, заряжающихся с казны, и по сто патронов для каждого ружья, отдав вместе с тем приказ обучить солдат ружейной стрельбе. На следующий год маньчжурский генерал-инспектор, приехавший произвести этим солдатам смотр, нашел, что они по-прежнему вооружены луками и стрелами; на вопрос, куда же девались ружья, комендант лагеря ответил, что раздарил их, когда патроны все вышли.

Из бесед с европейскими дипломатами в Пекине я узнал, что половина пекинского гарнизона стащила свои ружья в ссудные кассы, а в провинции солдаты охотно обменивают свои ружья, заряжающиеся с казны, на старинные кремневые, с которыми им сподручнее справляться.

О том, что и китайское правительство в Пекине не придает слишком большой цены современному вооружению, свидетельствует сообщение, появившееся в правительственной газете 24 июня 1894 г., то есть в то время, когда война с Японией была уже неизбежной. Вот это сообщение:

«Вице-генерал-лейтенант Я-эрл-шин ходатайствовал об увеличении комплекта иностранного оружия для стоящих в Чаньду войск.

Необходимые для этого средства предполагалось взять из сумм, доставляемых акцизом с опия. На генерала знамени Кун-шу и на генерал-губернатора провинции Сычуань возложено было заняться рассмотрением этого вопроса.

Согласно полученным от названных лиц сведениям, оказывается, что акцизных доходов недостаточно для покрытия расходов по военному ведомству; да и, кроме того, часть этих доходов надо оставить в запасе на случай неурожайного года.

В силу этого ходатайство вице-генерал-лейтенанта отклоняется. Если только войска, назначенные для защиты страны, будут продолжать совершенствоваться в указанных им упражнениях, то надобности в перевооружении и не явится, и сами солдаты окажутся на высоте своей задачи. Генералу знамени и его офицерам остается, следовательно, с удвоенным усердием заняться военной подготовкой солдат, от которой, главным образом и зависит та польза, которую могут принести войска на поле сражение».

В том же указе находится еще такой параграф:

«Вышеупомянутый генерал-лейтенант прибыл в Пекин с чрезмерной свитой, состоящей из семнадцати офицеров и солдат, для покрытия же путевых расходов самовольно заимствовал деньги из сумм, назначенных на содержание войска. Такое расходование казенных сумм для личных целей доказано документами, доставленными капитанами войска. Генерал-лейтенанту вменяется в обязанность представить по этому пункту точные объяснения».

Великая стена близ Ниньхая

На другой день в пекинской правительственной газете появился такой указ:

«В январе месяце военное министерство просило нас, чтобы во все провинции разослан был приказ о скорейшем составлении списков войск, по которым можно было бы точно судить о количестве имеющихся в распоряжении государства военных сил. Приказ этот был разослан всем генерал-губернаторам и губернаторам с предоставлением им трехмесячного срока на ответ.

Ввиду того, что срок этот теперь истек, военному министерству надлежит позаботиться о списках, представив нерадивых чиновников ко взысканию».

Благодаря случаю мне попали в руки извлечения из официальных военных списков, и, опираясь на эти данные, а также на свои личные наблюдения, я могу утверждать, что военное дело в Китае застыло на той точке, на какой стояло триста лет тому назад. В общем военная организация Китая настолько оригинальна и интересна, что нельзя не остановиться на ней подольше.

Прежде всего поражает, что главная масса китайского войска не подчинена императору, не вербуется его именем и не содержится на его средства; каждый вице-король имеет свои собственные, совершенно не зависимые от соседних войск, армии. В этом отношении китайские вице-короли пользуются почти такими же правами, как прежние немецкие князья. Но один вице-король заботится об обмундировании, вооружении и обучении своей армии больше, другой меньше; вице-короли береговых провинций, находящиеся в большем общении с иностранцами, имеют лучше организованные, обученные и вооруженные армии, нежели вице-короли внутренних провинций, где войска иногда бывают очень запущены. Каждому вице-королю даны точные предписания относительно численности войска, которое должен он содержать, и центральное правительство каждую минуту может потребовать, чтобы вице-король выставил в поле всю свою армию или часть ее. Так, например, когда вспыхнула последняя война, первые 15 000 войск были выставлены, по повелению императора, тремя северными береговыми провинциями. Наименьшую армию содержит внутренняя провинция Аньхой, а именно в 8700 чел.; самую многочисленную – 70 000 чел. – провинция Гуаньдун. Другие провинции содержат армии в 20 000 – 60 000 чел. Провинция Чжили, важнейшая провинция Китая, бывшая долго под управлением Ли Хунчжана, имеет армию в 42 000 чел. Общая численность этих провинциальных войск или, как они зовутся в Китае, войск Зеленого знамени, достигает 650 000 чел. Содержание провинциальных армий обходится неодинаково, в зависимости от их вооружения и подразделений. Например, расход на армию Ли Хунчжана равняется 1½ миллиона таэлей с лишком в год, тогда как превосходящая ее численностью на 8000 чел. армия провинции Цзян-су обходится всего один миллион таэлей в год. Общий расход провинций на содержание 650 000 армии достигает 14½ миллиона таэлей или приблизительно 60 миллионов марок в год. Исчисляет все эти расходы, однако, само центральное правительство; оно же и утверждает всех представленных к производству местными властями офицеров.

По спискам пекинского военного министерства во всех войсках Зеленого знамени числится: 16 генералов, 64 генерал-лейтенанта, 280 полковников, 373 подполковника, 425 майоров, 825 капитанов, 1650 поручиков и 3500 прапорщиков – итого 7133 офицера. Пожалуй, ни одна из крупных европейских армий не имеет так мало офицеров; например, число офицеров (28 555 чел.) во французской армии, почти равняющейся в мирное время китайской, больше чем в четыре раза превосходит число китайских офицеров, а итальянская армия, которая в мирное время втрое меньше китайской, имеет офицеров вдвое больше.

Войска отдельных провинций делятся не на полки и батальоны, а на неравномерные части, распределенные по городам, фортам и отдельным укрепленным лагерям, или импаням. Каждая провинция разделена на несколько военных округов, состоящих под начальством полковников, и в каждом округе находится несколько гарнизонов и лагерей. Городские гарнизоны несут и полицейскую службу, так как полиции на европейский образец в Китае нет. В лагерях, особенно расположенных вне городов, солдатам мало дела. Поэтому в мирное время, когда не предстоит ни маневров, ни инспекторских смотров, они занимаются земледелием, садоводством и разными ремеслами. Обыкновенно солдаты люди женатые, и семьи их живут при них.

По всем провинциям расквартированы, кроме того, маньчжурские императорские войска, или так называемые «восьмизнаменные», состоящие в каждой провинции под начальством особого маньчжурского генерала, который подчинен непосредственно центральному правительству в Пекине, тогда как генерал местных провинциальных войск подчинен вице-королю данной провинции. Главная квартира командира Саньдунской провинции, генерала Тянь Минь Ли находится не в главном городе провинции, но в Янчжоу-фу, где мне и представился случай лично познакомиться с ним, так как он сделал мне честь своим посещением. Ему предшествовал отряд гвардейцев, вооруженных короткими мечами, за ними шли носители церемониальных зонтиков и фантастического оружия и, наконец, следовала повозка генерала, окруженная двенадцатью оруженосцами. Военные мандарины обыкновенно пользуются при выездах двухколесной повозкой, запряженной мулами, а гражданские – паланкинами. Старый генерал выказал необычайную любезность, какой я еще не встречал со стороны китайских мандаринов. Он провел у меня с полчаса; говорил, между прочим, о Наполеоне III и Мольтке, военные труды которого имелись у него в библиотеке в китайском переводе; сообщил мне, что читал в шанхайских и пекинских китайских газетах сообщение о моем путешествии и о моей публицистической деятельности в пользу Китая во время Китайско-японской войны, и уверял, что я могу надеяться встретить в Китае повсюду самый радушный прием. Вообще, по его словам, он был большим другом немцев, многому научился от них, и войска его обучались по германскому образцу. О внешнем виде этих войск можно составить себе понятие по рисункам данной главы. В лагере под командой генерала находилось всего несколько сот человек солдат.

Жалованье солдаты Зеленого знамени получают самое мизерное, не больше двадцати-тридцати пфеннигов в день, и на эти деньги они должны и кормиться, и одеваться. Да если бы еще это жалованье им аккуратно выплачивалось! Обыкновенно офицеры удерживают из жалованья солдат небольшие суммы, которые затем возвращают им на праздники или к новому году. Определенных сроков военной службы в Китае не установлено, равно как и общей воинской повинности. Нет в Китае ни пенсий, ни прибавок за выслугу лет, ни казенной врачебной помощи, ни казенного продовольствия армии; каждый солдат и офицер должен сам о себе заботиться – и кормиться, и одеваться. Форма провинциальных войск состоит из синей блузы с красными или белыми каймами и большими круглыми белыми нашивками на груди и на спине; на этих нашивках обозначены китайскими иероглифами провинция и лагерь, в котором числится данный солдат. Холщевые шаровары, обыкновенно синего цвета, засовываются в короткие голенища войлочных сапогов, а на голове солдаты носят тарелкообразную, плетеную из бамбука шляпу, украшенную в некоторых частях войск красным султаном из конских волос. При исполнении полицейской службы в городах вооружение солдат состоит из короткого одно-, дву-, трезубого копья, а иногда и из меча с двумя клинками. В деревне, вне лагерной службы, солдаты не носят никакого оружия.

Вербовка рекрутов происходит довольно просто и, несмотря на ничтожное жалованье, наплыв охотников всегда превышает требование. В Нанкине я имел случай наблюдать такую вербовку. На открытом месте, перед жилищем одного из высших офицеров, был разбит шатер, в котором находилось несколько офицеров. Двое солдат, вооруженных копьями, поддерживали порядок в толпе охотников. Перед палаткой лежал на земле ствол бамбука около шести футов длины, к концам которого были прикреплены круглые камни, весом около 65 килограммов каждый. Солдаты подпускали обнаженных по пояс охотников по порядку к палатке; офицеры смеривали последних испытующими взглядами и приказывали им поднять с земли обеими руками бамбук с камнями и занести его над своей головой. Имена осиливших это испытание записывались, а им самим предлагалось отправиться в лагерь. Там им вручали задаток, не больше марки, и синюю материю на обмундировку. Вот они и становились солдатами.

Для лиц, претендующих на офицерские чины, введены нынешним правительством испытания вроде тех, каким подвергаются кандидаты в чиновники, и выдержавшие экзамен награждаются теми же степенями: сюцай, цзюйжень и цзиньши. Экзамен на последний высший чин производится в Пекине. Не надо, однако, предполагать, чтобы кандидаты на офицерские должности подвергались таким же трудным испытанием по тактике и стратегии, каким подвергаются по литературе и классикам кандидаты на места гражданских чиновников. Ничего подобного не требуется от китайского офицера. Они должны быть только ловкими борцами, фехтовальщиками и наездниками; решающее значение имеет тут не ум, а мускульная сила, и наилучшие отметки получают кандидаты, отличившиеся вдобавок меткой стрельбой из лука. Испытание в стрельбе производится так. На плацу вырывается ров, от 30 до 50 сантиметров глубины, около полкилометра длины и такой ширины, чтобы в нем свободно могла бежать лошадь. В расстоянии 50–60 метров от рва расставляются, с промежутками около 5 метров, мишени; вооруженный луком и стрелами кандидат садится на лошадь и скачет рвом в галоп, посылая стрелы в мишени. Каждый раз, как стрела попадает в черный круг, сторожа, стоящие возле мишеней, ударяют в гонг, чтобы оповестить экзаменаторов. В 1898 году я сам имел случай присутствовать при подобном испытании в Янчжоу-фу в Среднем Саньдуне.

Обучение европейскими инструкторами войска в Тяньцзине

Выдержавший испытание кандидат, однако, не сразу делается офицером. Для этого нужно иметь или много денег, или много друзей. В статье, напечатанной в первой шанхайской газете «Daily News», говорится по этому поводу следующее: «Какого-либо научного ценза от офицеров не требуется; высшие офицерские должности продаются, низшие даются друзьям и родственникам. Самое незначительное меньшинство имеет понятие о действительной военной службе, и случается, что даже высшие посты командиров замещаются полнейшими невеждами». Поэтому-то военное сословие в Китае отнюдь не пользуется уважением, и даже, пожалуй, презирается, а военные чины стоят не на одной ступени с соответствующими гражданскими, но всегда ступенью ниже.

В девяностых годах в армию Чжилийской провинции были приглашены инструкторами два пехотных германских офицера, и в организованных ими простейших военных упражнениях принимали участие наравне с солдатами и китайские офицеры. Скоро германские инструкторы добились превосходных результатов, и из обученных пехотных батальонов было командировано несколько унтер-офицеров для обучение других частей армии, а затем и вице-короли других провинций стали просить себе инструкторов из обученной чжилийской армии. Таким образом, влияние немецких офицеров распространилось на большинство провинциальных войск. Некоторые провинции обладают поистине превосходными армиями, которые удовлетворили бы даже европейским требованиям; особенно образцовые армии имеют провинции Гуаньдун и Чжили. В последней армия служила предметом особых забот вице-короля Ли Хунчжана. Пехота вооружена немецкими ружьями, хорошо обучена и содержится в полной боевой готовности. Но артиллерия, по отзывам сведущих людей, еще превосходит пехоту; оно и понятно: в старинной китайской армии артиллерии совсем не было, поэтому европейским инструкторам не пришлось бороться с разными укоренившимися старинными привычками и правилами; они только учили, но не переучивали, что всегда труднее. Полевые орудия по большей части крупповские, и вообще все боевое снаряжение полевой артиллерии, в противоположность крепостной, в наилучшем порядке.

В отношении кавалерии дело обстоит хуже. Да Китаю никогда и не обзавестись кавалерией по европейскому образцу по самой простой причине – за неимением лошадей. Монгольские лошадки, правда, сильны и выносливы в том смысле, что могут совершать продолжительные переходы, но в общем все-таки слишком малы и легки. Каждые десять лет весь комплект лошадей в войсках должен обновляться, и вице-короли выдают командирам известные суммы на покупку новых лошадей или сами командируют в Монголию комиссии ремонтеров. Кормовые деньги на лошадей отпускаются комендантам лагерей ежемесячно. В Чжили выдается, например, по 14 марок на каждую лошадь. Вооружены солдаты-кавалеристы винчестеровскими карабинами.

Китайская артиллерия в Вучане

Зато некоторые провинции одинаково плохо обставлены и по части пехоты, и по части кавалерии. Маньчжурия, правда, должна содержать конное войско в 40–50 тысяч человек, но в состав гарнизонов береговых провинций эти конные войска почему-то совсем не входят. Будь вообще все войско Зеленого знамени хорошо обучено и вооружено, а главное, будь все эти 650 000 человек действительно налицо, они представляли бы, конечно, весьма внушительную силу. Но повсюду приходится слышать, что многие коменданты постоянных лагерей во внутренних провинциях имеют предписанное число солдат лишь на бумаге, а деньги, отпускаемые им на жалованье солдатам и амуницию, преспокойно кладут себе в карман. Назначат инспекторский смотр лагерю, командиры на скорую руку наберут рекрутов, напялят на них форменную одежду, кое-как подучат и выставят, а по окончании смотра опять отпустят на все четыре стороны.

Кроме войск Зеленого знамени, в Китае существует еще старая маньчжурская армия, тоже сохранившая свою организацию со времен завоевания Китая маньчжурами. Тогдашний предводитель маньчжур Нурхаци, впоследствии император китайский Шуньчжи, разделил свое войско на четыре знамени: красное, желтое, синее и белое. Во время войны к нему присоединились монгольские племена и даже китайцы, отпавшие от своего правительства, и Нурхаци составил из них четыре новых знамени тех же цветов, но с разноцветными каймами. По основании великого китайского царства этих восьми знамен оказалось недостаточно, и были сформированы еще восемь монгольских знамен и восемь китайских, которые существуют и до сих пор, составляя номинальную военную силу в 105 000 человек. Самыми многочисленными являются маньчжурские знамена, разделенные на 85 рот по 80–90 человек в каждой; монгольские знамена обыкновенно состоят из 28 рот, китайские из 33 рот.

Всего же в маньчжурских знаменах 678 рот, в монгольских – 221, в китайских – 266; итого 1165 рот, находящихся на полном иждивении центрального пекинского правительства, которое и тратит иа них ежегодно 16 миллионов таэлей, т. е. около 64 миллионов марок. Если присоединить к этому расходы на провинциальные армии, то военный бюджет Китая будет равняться 30 ¹/₃ миллиона таэлей, что при населении Китая в 400 миллионов составит в год приблизительно 35 пфеннигов военных расходов на душу.

Восьмизнаменные войска составляют, в отличие от провинциальных армий, собственную императорскую армию. Это как бы закрепощенное военное сословие, в котором звание воина переходит от отца к сыну; существует оно милостями трона, и само является его настоящим оплотом. Солдаты этих знамен несут гарнизонную и полицейскую службу в больших городах, но размещаются не в казармах, как европейские войска, а занимают в каждом городе особый квартал, обнесенный стенами, так называемый маньчжурский город. Там они живут со своими семьями в собственных домиках-особняках. В центре маньчжурского города возвышается, обыкновенно, ямэнь маньчжурского генерала. Расквартированы знаменные войска императорской армии по провинциям неравномерно, а сообразно числу и величине больших городов; некоторые провинции, например, Цзянси, Хунань, Юннань и Гуйчжоу обходятся одними провинциальными войсками, другие, например, Маньчжурия, одними императорскими. Всего больше сосредоточено императорских войск в самом Пекине, где кроме четырехтысячной императорской гвардии стоит еще 15 000 человек солдат различных знамен, в том числе и Зеленого. Расквартированы они, согласно цвету знамен, по разным кварталам города: Красное знамя в южном, Белое в западном, Синее в северном, а Зеленое (из китайцев) в восточном. Собственный Императорский город занят солдатами Желтого знамени.

Императорское правительство заботится о надлежащем обучении пекинских войск и, главное, о поддержании среди них строгой дисциплины, о чем можно, например, заключить из сообщения, появившегося в правительственной газете 1 апреля 1894 г. Поблизости городских ворот однажды образовалось скопище подозрительного сброда, часть которого и проникла в город. Об этом узнало правительство и опубликовало следующий приказ: «Командир гвардейского отряда окаймленного Белаго знамени Кохин, бывший начальником караула в этот день, лишается занимаемых им должностей. В виде особой милости за ним оставляется его шарик (на шапке) и звание дежурного гвардейского офицера второго класса. Полковник означенного знамени и четверо гвардейских офицеров (приводятся имена) немедленно увольняются. Бригадный генерал левого фланга Хан-ин и генерал правого фланга Хан Лю лишаются содержания по должности в течение года, а принц Цзай-ин и генерал монгольского знамени с красной каймой – содержания по должности в течение трех месяцев. Солдат, находившихся в этот день на карауле, наказать палками и уволить. Внимайте этому с трепетом!»

Обмундировка императорских войск несколько отличается от обмундировки провинциальных. Мундир первых состоит из белой, доходящей до колен и похожей на ночную рубахи, поверх которой надевается кофта-безрукавка цвета данного знамени. Того же цвета носятся и шаровары, засунутые в коротенькие голенища войлочных сапог. Шапки украшены двумя беличьими хвостами. Когда эти маньчжурские войска сидят на маленьких сильных монгольских лошадках и построены по ротам, они представляют весьма живописную картину. Над разноцветными мундирами развеваются большие знамена (по одному на роту), окруженные маленькими флагами, которые втыкаются флагштоками в особые футлярчики, носимые солдатами на спине. Через плечо у каждого перекинут колчан со стрелами, а сабли не висят сбоку на поясе всадников, но засунуты с левой стороны под седло, рукояткой вперед. В правой руке всадники держат поводья, в левой – лук. Амуницию воинов дополняют еще табачные трубки, веера и круглые щиты с намалеванными на них страшными рожами.

Тяньминь Ли, военный комендант в Саньдуне

На всем нижнем течении Хуанхэ нет ни одного моста; последний мост через эту реку перекинут около древней столицы Кайфына.

Как сказано, гораздо приятнее, нежели по Императорским дорогам, ездить в северных провинциях по обыкновенным, но, разумеется, лишь ранней весной и осенью, так как в другое время эти дороги покрыты водой, грязью или пылью по колено. Эти дороги, по крайней мере, не мощены и не так часто бывают преграждены караванами верблюдов или повозок, которые иногда не могут придумать ничего лучшего, как расположиться для роздыха поперек самой дороги. Пока-то растолкаешь всех этих спящих людей и животных и заставишь их очистить дорогу от повозок и пожитков! Куда затруднительнее разъезжать по огромной области леса, которая захватывает отчасти и Восточный Саньдун, главным же образом провинции Шеньси, Шаньси, Хэнань, и даже несколько тысяч кв. километров Западной Монголии. Я впервые вступил на лёссовую почву у северной подошвы гор Средняго Саньдуна. Колеса повозок и копыта лошадей так и въедаются в сухой, состоящий из мельчайших песчинок и земляных частиц грунт, а ветер вздымает целые столбы этого тончайшего материала. Дождевая вода, протекая по дорожным колеям и впадинам, тоже углубляет их еще больше, и вот, благодаря езде, ветру и воде, лежавшие прежде на одном уровне с окружающею равниной проезжие дороги превратились в течение тысячелетий в своего рода глубокие провалы-коридоры, окаймленные по обеим сторонам вертикальными лёссовыми стенами. Деревни, поля, сады лежат наверху, а дорога идет внизу, на глубине пяти, десяти, двадцати и более метров. Там, где пласт леса не так мощен и, вследствие этого, дорога не слишком глубоко ушла в грунт, пешеходы обыкновенно предпочитают идти не по самой дороге, а по ее краям, т. е. по краям провала-коридора. Повозкам же, тачкам и всадникам приходится волей-неволей ехать по самым коридорам, которые тянутся иногда на протяжении нескольких километров, с весьма небольшими перерывами или расширениями. Ширина самых коридоров, заключенных между двумя отвесно поднимающимися кверху голыми стенами, едва ли равняется и двум метрам. Разъехаться двум встречным повозкам или двум грузовым тачкам нет никакой возможности. Вот тут-то мне и пришлось оценить мою доселе столь малополезную военную свиту. Как только мы приближались к устью такого коридора, несколько солдат во всю прыть пускались верхом вперед, чтобы предостеречь встречные караваны от въезда в коридор с другого конца. Иногда случалось, что длиннокосый отряд не успевал предупредить опасности, и тогда нам приходилось останавливаться и ждать в пыльном раскаленном, словно печка, коридоре, пока возницы встречного каравана повозок распрягали животных, с невероятным трудом и опасностью выкапывали в отвесной стене пещерку, и по ней проводили животных назад, чтобы впрячь их в повозки с другой стороны. Затем повозки ехали обратно до первого разъезда или расширения коридора. Никто из встречных не осмеливался противиться или даже ворчать. Видя красные или синие блузы моих солдат, проводники караванов повиновались беспрекословно, даром что у солдат и оружия-то никакого не было.

Во избежание подобных досадных, отнимающих много времени задержек в пути, возницы при въезде в такой коридор щелкают длинными бичами и издают громкие протяжные окрики. Бывает, что на такой окрик с одной стороны отвечают окриком с другой, обе партии отлично слышат одна другую, и все-таки обе продолжают свой путь – каждая в надежде на то, что уступит дорогу другая. Едут, едут и наедут друг на друга; шум, гвалт, свалка. Но что за беда? Времени китайцам не занимать стать; не сегодня, так завтра приедут, куда нужно!

Особенно глубокие коридоры представляют дороги в Шаньси и в Хэнане, и других путей сообщения там нет. В вертикальных лёссовых стенах, позволяющих видеть едущим по такому коридору путникам лишь узенькую полосу неба над головой, ютятся и жилища людские, и гостиницы, и кумирни, и алтари. Люди копают в обе стороны от дороги длинные ходы, галереи и пещеры и устраивают в этих пещерах жилые помещения, кухни, кладовые и пристанища для путешественников, в которых последним приходится помещаться вместе со своими слугами и животными. Во многих местностях лёссовые отложения тянутся на сотни километров, и, раз попав в такой глубокий коридор, уж не выберешься оттуда, – разве по крутым тропинкам, которые обыкновенно ведут на почти отвесные лёссовые стены коридора в пунктах скрещения двух таких дорог-коридоров. Нетрудно поэтому понять, по каким соображениям наиболее влиятельные мандарины давно уже добиваются перенесения столицы из легко доступного для европейцев Пекина в область лёсса в древний Сианьфу. Там правительство было бы в безопасности от европейских военных кораблей и пушек; туда не добраться европейским войскам, и мандарины могли бы оттуда хозяйничать страною, как угодно. Такие теснины, какие представляют проложенные в лёссе дороги провинций Шаньси и Хэнаня, я видал только в Северной Аризоне. Довольно небольшого отряда, чтобы преградить там путь огромной армии, и уже по одной этой причине европейцам невозможно предпринять поход на Сианьфу.

В то время, как в областях к северу от Янцзы-цзяна сношение между большими городами и торговыми пунктами поддерживаются по только что описанным сухопутным дорогам, к югу от Янцзы-цзяна пользуются реками и каналами, которые и являются в общем еще более оживленными путями сообщения, нежели сухопутные дороги северных провинций. Китайцы пользуются водными путями в гораздо большей мере, нежели европейцы. Еще 4500 лет назад император Хуанди, в царствование которого китайцы, задолго до финикийцев, впервые вышли на своих судах в открытое море, приказал устроить обширную сеть судоходных каналов, и в течение следующих веков она была еще расширена и дополнена всюду, где только представлялось возможным. На юге Китайского царства, а именно в Гуандуне, реки и каналы и служат главными путями сообщения, местные же сухопутные тракты связывают между собою не города и торговые пункты, но реки, которые почему-либо нельзя было связать каналами. Словом, Южный Китай напоминает в этом отношении Голландию. Содержатся эти обыкновенно коротенькие сухопутные тракты в гораздо большей исправности, нежели дороги на севере, и даже проселки внутри этой области часто бывают вымощены огромными гранитными плитами, связанными между собой цементом. Особенно поражает путешественника обилие каналов, представляющих настоящий лабиринт, в южной части провинции Цзянсу и в Чжэцзяне, по соседству больших торговых городов Сучжоу и Ханьчжоу. Здесь почти все грузовое и пассажирское движение сосредоточено на реках и каналах. Путь водою, правда, всегда длиннее сухопутного и требует больше времени, но зато обходится гораздо дешевле. Вот это-то обстоятельство часто и упускается из виду многими прожектерами, хлопочущими о проведении железных дорог в Китае. Падкие до барышей европейские предприниматели проектировали для юга Китая целую сеть железных дорог, но им не мешало бы пообстоятельнее вникнуть в условия местного сообщения прежде, чем подбивать европейских капиталистов принять участие в осуществлении этих проектов. При существовании такой обширной сети водных путей разница между стоимостью пассажирского проезда и провоза по железной дороге окажется, пожалуй, столь значительной, в смысле дороговизны железнодорожного сообщения, что перевесит в глазах китайцев преимущество последнего в смысле скорости. Если принять к тому же во внимание, что через все эти реки и каналы придется перекидывать мосты, сооружение которых потребует, в силу мягкости и рыхлости грунта, больших затрат, то вряд ли можно надеяться, что затраченные капиталы скоро принесут соответственные проценты. Вот почему, между прочим, до сих пор и не соединен железной дорогой Гонконг с двухмиллионным Кантоном.

Иное дело на севере, именно в Саньдуне и Чжили. Большинство, вернее, почти все существующие в Китае рельсовые пути как раз и проложены или пролагаются там. Водных путей в Саньдуне почти вовсе не имеется, и оживленное торговое движение находится, если можно так выразиться, в созвездии тачки и вьючного осла. Поэтому строящиеся там железные дороги, особенно дорога из Цзинтао в Цзинаньфу, без сомнения, и принесут отличные барыши. Сослужит железным дорогам в Саньдуне службу еще то обстоятельство, что там, как отмечено, нет настоящих трактов, и мандарины ничуть не заботятся об их проложении. Впрочем, несмотря на плохие пути сообщения провоз товаров в Саньдуне обходится очень дешево; обычный тариф 50–70 пфеннигов с 1 пикуля (60¹/з кг) за каждые 100 ли. Так, например, провоз товаров из Цзинаньфу в Пекин, т. е. на расстояние 1000 ли (около 700 км), обходится в 5 марок с 1 пикуля. Наем повозки, запряженной парой лошаков, или особого рода носилок «шэнь цзэ» (носятся не людьми, а тоже парой лошаков), которые в Саньдуне в большом ходу, обходится в 3 марки в день, причем дневной переход равняется обыкновенно 60–70 километрам. Если пассажирские тарифы новой Саньдунской железной дороги будут соответствовать немецким железнодорожным тарифам, т. е. не превысят 6 пф. за 1 километр во втором классе и 4 пф. в третьем, то однодневный переезд по железной дороге, приблизительно в 400 километров, обойдется в 24 марки для пассажиров второго и в 16 марок для пассажиров третьего класса. Проезд на таком же расстоянии в повозке обойдется в 20 марок, но возьмет неделю времени, так что китайцы, пожалуй, и предпочтут пользоваться железной дорогой.

Рельсовые пути в Китае занимают в настоящее время в общей сложности протяженность в 450 километров. Самый длинный рельсовый путь идет из Тяньцзиня через Тунчжоу к Шанхай-гуаню у Великой стены; протяжение его равняется 214 английским милям. Другой путь ведет из Таку через Тяньцзинь в Пекин, третий из Пекина в Баодинфу, т. е. на протяжении 80 английских миль. Скорость движения по этим дорогам равняется всего 20 английским милям в час. Еще проложены в Китае: рельсовый путь, в 14 верст длиной, от Вусуна до Шанхая и коротенькая ветка для подвоза к р. Янцзы-цзяну угля из угольных копей. Рельсовый путь из Пекина в Баодинфу будет продолжен бельгийской компанией через Шаньси в Кайфын и оттуда в Ханькоу. Когда он будет закончен, блестящие стальные рельсы словно ланцетом врежутся в самое сердце китайского государства; тогда Хэнань и с ним Сианьфу будут легко доступны, связаны сообщением с западным миром. Но до того времени много воды утечет! Китайцам много лет еще предстоит оставаться при старых путях сообщения, да и по сооружении железной дороги через Шаньси и Хэнань неизвестно еще, скоро ли они приучатся ею пользоваться.

В Хэнане, как и в Саньдуне, преимущественно пользуются для перевозки товаров ручными тачками; оплачивается такая тачка с услугами одного кули от 50 до 80 пфеннигов в день, причем дневной переход равняется 30 километрам. Повозка, запряженная быками, обходится в день при столь же продолжительных дневных переходах от 2 до 3 марок, глядя по состоянию дороги. Путь от Янцзы-цзяна до Пекина в повозке, запряженной парой лошаков, обходится в 70–80 марок, включая сюда и расходы по ночевкам и продовольствию во время всего пути в 1000 километров, берущего две-три недели времени. Принимая во внимание такую дешевизну, невольно и усомнишься в том, чтобы проект рельсового пути в Хэнань, осуществление которого сопряжено с непомерно большими затратами, основывался на здравых финансовых расчетах.

Но настоящий рынок для сбыта можно обрести лишь там, где у людей есть средства, чтобы покупать и платить. И в отношении коммерческой состоятельности и покупной силы Китай стоит выше, чем принято думать. Предположение, будто покупная сила китайцев иссякла, крайне ошибочно. Никому, конечно, не придет в голову сравнивать Китай с такими странами, как Сиам или Марокко, и, однако, внешняя торговля этих государств сравнительно значительнее внешней торговли Китая. Сумма оборотов внешней торговли Сиама равняется 23 маркам в год на душу, Марокко – 9½ марки, а Китая – всего 3 маркам. В 1874 году обороты внешней торговли Китая составляли даже всего 1½ марки на душу. В течение четверти века, таким образом, внешняя торговля Китая увеличилась вдвое. Можно ли в таком случае предполагать, чтобы Китай оказался единственным государством в мире, которое застыло бы на нынешней точке, не прогрессировало бы в коммерческом отношении?

Конечно, главные массы китайского народа бедны; наводнения и засухи ежегодно ввергают миллионы людей в крайнюю нищету. Но то же самое, даже в большей степени, видим мы в Индии, и почва, и население которой гораздо беднее Китая; к тому же сама страна вполовину меньше, и тем не менее внешняя торговля Индии, развиваясь из года в год, выражается теперь в сумме трех с половиной миллиардов марок, т. е. больше чем втрое превосходит по оборотам внешнюю торговлю Китая. Причина в том, что англо-индийское правительство сумело увеличить внутренние ресурсы страны и покрыло ее сетью железных дорог и других путей сообщения. В Китае налицо все условия для самой цветущей внешней торговли и огромного сбыта всяких иностранных товаров; страна обладает весьма значительными капиталами, и денежные обороты в ней достигают сотен миллионов марок. Внутренняя торговля Китая, невзирая на первобытные средства сообщения, превосходит по своим размерам всякое представление. В одном Саньдуне занимаются перевозкой товаров в тачках несколько сот тысяч кули. Все реки и каналы кишмя кишат транспортными судами всех сортов. Во многих крупных китайских городах, обладающих иногда населением в сотни тысяч, но едва ли даже известных в Европе по названию, процветает самая разнообразная промышленность, кипит торговля, ведутся обширные денежные операции, существуют крупные банки, почтовые учреждения, транспортные конторы – все, конечно, в китайском духе.

Но покупная сила Китая может быть еще удвоена, утроена, когда удастся, наконец, организовать правильную разработку неисчерпаемых природных богатств страны, остающихся пока под спудом. Какие груды золота таятся в недрах гор Маньчжурии и в «золотых холмах», к северу от Пекина, а между тем китайцы, по различным соображениям, эксплуатируют лишь незначительную часть этих богатств и притом самым первобытным способом! Сколько серебра в Саньдуне, Шаньси, Чжили, Хэнане, и, однако, большинство серебряных рудников даже не открыты для разработки. Но важнее золота и серебра черные бриллианты – уголь. В южной, граничащей с Хуанхэ, части провинции Шаньси находятся залежи каменного угля, содержащие свыше шестисот миллионов тонн превосходнейшего антрацита. Там, как и в мощных угольных залежах соседней провинции Хэнань, пласты угля переслоены пластами превосходнейшей железной руды. Почти то же, хотя и в меньших размерах, наблюдается в Саньдуне, и во всех этих областях уголь уже добывается, и железная руда разрабатывается, но все дело ведется пока первобытным способом и находится под давлением алчных мандаринов.

А как может развиться и разрастись в Китае культура чаев и шелка! Какие перспективы открывает обрабатывающая промышленность китайцев, взятая европейцами под свое руководство, если принять в расчет, сколько миллионов прилежных, умелых, нетребовательных работников может выставить Китай! Когда все дремлющие пока силы и богатства этого огромного государства будут пробуждены к жизни, во всем свете не найдется более обширного и благодарного рынка, нежели Китай. И он навсегда останется за Европой и Америкой. Часто высказываемые опасения, что приобщенный к современной жизни и культуре Китай когда-нибудь раздавит Европу, неосновательны. Во-первых, пройдет еще несколько десятков лет прежде, чем можно будет серьезно думать о действительном соперничестве Китая с Европой; у Европы слишком большое преимущество во времени, и в течение этих десятков лет она тоже не будет сидеть сложа руки, так что китайцам вообще навряд ли когда удастся ее догнать, а тем более обогнать. Гигантские шаги, какие делают европейская культура и изобретательность в новейшее время, порукой за то, что Европа еще долгие века удержит за собой роль руководительницы, а Китай и Япония останутся на положении учеников.

Итак, из всего вышеприведенного видно, что торговля Китая еще не вышла из младенчества, но уже бойко шагает вперед, и что общими усилиями держав можно обратить Китай в постоянный благодарный рынок для Европы и Америки. В 1766 г. внешняя торговля Китая обходилась всего 23 иностранными кораблями; в 1830 г. потребовалось уже 150 кораблей, а в 1898 г. в китайских гаванях перебывало 43 000 пароходов и 9000 парусных судов, общая вместимость которых равнялась 34 миллионам тонн. Полвека тому назад обороты внешней торговли Китая не превышали ста миллионов марок в год; теперь они превышают уже миллиард, причем идут в счет лишь обороты, контролируемые таможенным ведомством в 30 открытых для европейских судов гаванях. Если же принять в соображение, какие массы иностранных товаров ввозятся в другие гавани государства на китайских судах, число которых достигает 21 000, а вместимость 8 миллионов тонн, то ежегодные обороты внешней торговли Китая придется исчислить суммой не менее как в полтора миллиарда марок.

Конечно, в иные годы сумма эта падает вследствие различных исключительных причин, вроде войны или делового кризиса в Европе, колебания цен и, главное, войн, мятежей и т. п. смут в самом Китае. В общем, однако, замечается постепенный и значительный рост внешних торговых оборотов, и этого роста не задержать ни реакционерам-мандаринам, ни самому правительству. Взгляд на прошлое открывает виды на будущее. Как обстояли дела всего каких-нибудь шесть десятков лет тому назад, во времена знаменитой войны из-за опиума? Внутренний Китай был тогда наглухо заперт для европейцев, а доступ в немногие открытые для них гавани обставлен всякими стеснениями и строгостями.

Если бы в то время кто-нибудь вздумал предсказывать, что пятьдесят лет спустя на китайской территории возникнут большие европейские города, что по рекам китайским побегут европейские пароходы, по стране пройдут рельсовые пути и китайские города будут соединены между собой телеграфом, такого пророка сочли бы сумасшедшим. И, однако, действительность настоящего времени даже выше таких предсказаний. Тридцать крупнейших и важнейших гаваней Китая открыты для европейских купцов и колонистов; Шанхай и Гонконг превратились в крупные европейские города, в которых европейцам живется так же безопасно и удобно, как в самой Европе. Столица Китая соединена с провинциями посредством телеграфных проводов, материк с островами посредством кабелей, между Тяньцзинем и Шанхай-гуанем, Тяньцзинем и Пекином, Шанхаем и Вусуном и т. д., ходят железнодорожные поезда. Между отдельными береговыми пунктами, от самого Тонкина до Маньчжурии включительно, поддерживается правильное сообщение на иностранных пароходах; по главным рекам тоже совершают рейсы европейские пароходы, и главный водный тракт государства – река Янцзы-цзян – стала главным трактом для европейской торговли, по которому суда всех национальностей доходят чуть не до границ Тибета. Прежде недоступный, почти мифический Пекин стал ныне резиденцией европейских посланников, которые входят здесь в общение с высшими китайскими сановниками и удостаиваются аудиенций у самого императора в его Заповедном дворце. В том же Пекине выросли христианские церкви, монастыри, школы и университеты – последние являются китайскими учреждениями, но с европейским учебным персоналом. Армии даны европейские инструкторы, устраиваются арсеналы по европейскому образцу, и дело ведется в них под руководством европейцев точно так же, как почтовое и телеграфное дело, и таможня; состоящие на китайской службе европейцы жалуются высшими чинами и знаками отличий. Кто мог бы рассчитывать на подобное лет тридцать-сорок тому назад?

Завязавшаяся в Китае в последнее время путаница распутается. Возмущение против иностранцев и их культуры, которую они хотели насадить на старой почве Китая, является, по-видимому, последним усилием реакционеров, старых мандаринов и тайных обществ с подвластным им сбродом, составляющих в общем довольно значительную партию, с которой не в силах оказалось справиться слабое центральное правительство. Но против этой партии стоит тоже довольно значительная партия просвещенных людей, вкусивших современную культуру в открытых гаванях или в Сингапуре, Гонконге, Батавии, а также купеческое сословие торговых городов, находящееся почти в полной зависимости от иностранной торговли. К этой же партии принадлежит втайне значительное число мандаринов и большая часть образованных классов. Не объявляют они себя явными сторонниками политики «открытых дверей» отчасти из страха перед правительством, которое никогда не высказывает своих взглядов и намерений вполне определенно и ясно, отчасти же из страха перед тайными обществами, которые грозят смертью всем сторонникам сближения с иностранцами. Такое впечатление, по крайней мере, я вынес из бесед с сотнями мандаринов и других просвещенных, образованных людей, с которыми сталкивался в различных городах внутренних провинций. Еще одной из причин нерешительности этой партии является опасение, что политика «открытых дверей» может повести к утрате Китаем своей политической самостоятельности. Как ни хочется просвещенным китайцам приобщиться к европейской культуре, любовь к отечеству берет верх: «Китай для китайцев» – вот их политический девиз.

Я имел случай ознакомиться с представлениями губернаторов центральному правительству, затребовавшему от губернаторов мнений по поводу проекта устройства железнодорожной сети. В представлениях этих встречаются такие отзывы: «Для сооружения полотна мы можем пользоваться собственными материалами, а самые работы могут быть выполнены нашими собственными людьми. Жалованье европейцам, которых пришлось бы пригласить на службу, составило бы в таком случае сравнительно лишь незначительный расход…»

«Приобретение необходимых материалов за границей повлекло бы за собой слишком много хлопот и расходов. Наше железо вполне годится для рельсов. И если бы даже рельсы обошлись нам дороже, то зато мы оказали бы поддержку нашему собственному производству…»

«Я бы рекомендовал приобрести железный материал за границею лишь для сооружения первого участка, пока у нас успели бы возвести необходимые для выделки рельс собственные доменные печи и плавильные заводы. Затем, следовало бы пользоваться исключительно нашим отечественным железом, чтобы развитие железнодорожного дела послужило на пользу отечественной промышленности…»

«Для постройки железных дорог нам не следовало бы заключать займа за границей, но устроить внутренний заем; сумело же китайское пароходное общество добыть внутри страны тридцать миллионов таэлей. Я повергаю к стопам Вашего Величества всеподданнейшую просьбу решительно отклонить все предложение по части устройства иностранного займа, чтобы избавиться от иностранных банков и посредников – этих крыс и саранчи, пожирающих нас…»

«Если мы хотим строить железные дороги, то надо нам запастись отечественными строителями, подготовив их в школах под руководством иностранных учителей…»

«Желательно устранить как иностранные капиталы, так и иностранный труд из наших железнодорожных предприятий…»

В тех же представлениях китайские губернаторы высказывают между прочим свое убеждение, что железные дороги будут содействовать развитию отечественной торговли и промышленности и устранению иностранцев со всех поприщ. Приведу, например, следующие отзывы губернаторов: «Торговые сношения, которые теперь поддерживаются иностранными кораблями, пойдут тогда снова сухопутными путями, и тогда иностранцы проиграют, а наш народ выиграет. Как же только иностранцы увидят, что им тут нечего надеяться на большие барыши, они бросят дело и вернутся восвояси…»

«Сооружением железных дорог и связанным с этим ростом отпускной торговли государства Ваше Величество поставили бы всю нацию на более твердую почву и лишили бы иностранных торговцев возможности прибыльной конкуренции с нами…»

«Железные дороги способствуют развитию торговли и промышленности; благодаря им является возможность пересылать продукты страны из самых отдаленнейших местностей в другие. Железные дороги помогут нам разработать лежащие ныне втуне природные богатства и покрыть этим путем те убытки, которые причинил нам отлив наших капиталов за границу…»

Итак, в представлениях высших государственных сановников мы находим официальное выражение характерной вражды китайцев к европейцам. Эта вражда и лежала до сих пор в основе всех сношений Китая с заграницей. В сельском населении она сказывается не особенно сильно, но возрастает соответственно высоте общественного положения китайцев и переходит в настоящий фанатизм у правящих классов и ученых. Эта вражда и явилась основной причиной последних смут, и если обсудить дело хладнокровно, то придется признать ее вполне естественною. Представим себе, что важнейшие гавани европейских государств оказались бы занятыми китайскими судами, и вся внешняя торговля этих гаваней находилась бы в руках китайцев; представим себе, что по всем главным европейским рекам ходили бы китайские пароходы, что все наши железные дороги и промышленные предприятия были бы устроены на китайские деньги и заведовали бы ими одни китайцы; что в европейских столицах поселились бы китайские миссионеры, которые проповедовали бы среди низших слоев народа учение Будды и Конфуция, – и все это под покровительством китайских послов, под защитой китайских пушек и военных судов, сосредоточенных у самых границ европейских государств! Без сомнения, европейцы вскипели бы такой ненавистью к китайцам, что не остановились бы ни перед чем, только бы выбросить этих наглых пришельцев вон.

Ко всему этому надо еще прибавить, что китайцы мнят себя на гораздо высшей ступени культурного развития, нежели мы, гордятся своей древней цивилизацией, сохранившейся тысячелетия и пережившей все другие. В своем самомнении они считают пришельцев-иностранцев по отношению к себе такими же низшими существами, какими считаем китайцев мы по отношению к себе. Они питают к нам такую же ненависть, какую мы питали бы к ним, явись они эксплуататорами торговых интересов наших стран.

Нельзя, однако, и примириться с такими чувствами китайцев, тем более что они сами завели всякого рода сношения с Европой и Америкой. Китай должен быть открыт для иностранцев, и для этого нужно, чтобы он испытал подавляющее превосходство сил и культуры Европы. В сношениях с Китаем нельзя отступать ни на шаг назад, а надо идти все вперед. Вспыхнувшая теперь война окончится поражением китайцев, как это случалось уже неоднократно. Но затем должен быть обеспечен прочный мир. И, чтобы избегнуть старых ошибок при заключении мира с Китаем, необходимо иметь там достаточные силы для наблюдения за точным исполнением мирных условий. Одним же из главнейших условий должна быть полная свобода жительства и деятельности всех европейцев в Китае, без различия национальностей; не нужно больше открытых по договорам портов; все города должны быть одинаково открыты для иностранцев, все реки и каналы для судов всех наций; не должно возникать никаких новых сфер «особых интересов» и «исключительного влияния» какой-либо одной державы, но весь Китай должен представлять одну общую сферу влияния и интересов для всего мира и, в том числе, для себя самого. Не должно быть допущено, чтобы, например, Англия привела в исполнение свои хищнические намерения относительно долины Янцзы-цзяна – спинного хребта китайского государства. Гонконг, Макао, Цзинтао и другие, уже находящиеся во владении некоторых держав области могут остаться за ними, но приобретение новых не должно быть терпимо.

Многие ли из этих пожеланий осуществятся – вопрос будущего. Это будет зависеть, скорее, от великих держав, нежели от Китая, и, главным образом, Англии, которая уже теперь старается занять особое положение, преследуя только личные цели. В наибольшем выигрыше окажутся во всяком случае те державы, которые позже других появились на китайском горизонте, – Америка и Япония. Все концессии в Китае прежде всего служат на пользу этим державам. Их влияние и торговля, как уже упомянуто, растут и развиваются сильнее, нежели влияние и торговля каких-либо других государств, но это уже является следствием их счастливого географического положения, и с этим ничего не поделаешь!