Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно.

Книга для вас подготовлена каналом Elaine Books совместно с каналом Quiet Sinners

Мертвецы не тратят мое время впустую. Вот почему они нравятся мне больше.

Они не огрызаются. Не задают глупых вопросов. А просто лежат, неподвижные и тихие, пока я делаю свою работу и не даю этому миру развалиться на части.

Чего не скажешь о живых.

Я стягиваю перчатки, бросаю их в мусорное ведро и разминаю шею до хруста. Сегодня в морге жарче, чем в аду, кондиционер гудит так, словно очень старается охладить помещение, но на самом деле это у него не очень получается, и на задней стороне моей шеи уже выступает пот. Я бросаю взгляд на часы. Еще нет и полудня.

Предсказуемо.

Я нахожусь на середине оформления перевода тела, когда Майки вваливается внутрь с таким видом, будто у него нет дел поважнее, чем раздражать меня. Хотя, будем честны, так и есть.

— Доброе утро, солнышко, — говорит он, протягивая мне стаканчик больничной жижи, похожей на кофе, словно это мирное подношение.

Я с подозрением смотрю на него.

— Он отравлен?

— Мечтай, — Майки прислоняется к стойке, усмехаясь. — Кстати, ты сегодня выглядишь убийственно горячо.

Я не удостаиваю это ответом. Он не ошибается — я знаю, что выгляжу хорошо. Свежая укладка, мой любимый фиолетовый хирургический костюм и достаточно браслетов на руках, чтобы при необходимости задушить ими этого придурка.

— Не разговаривай со мной, пока не пометишь и не упакуешь три тела при тридцатиградусной жаре, — язвлю я вместо этого.

— Черт, Энди. Сначала угости меня выпивкой.

Я выхватываю стаканчик, делаю глоток и морщусь.

— Какая гадость.

— Пожалуйста, — он поигрывает бровями. — Я приношу лучшее для лучших.

Я не отвечаю. Майки воспримет это как поощрение. Он работает здесь почти так же долго, как и я, и, хотя я никогда не признаюсь в этом вслух, его вполне можно терпеть — в небольших, строго дозированных порциях.

Он смотрит на меня мгновение, выжидая.

— Что теперь? — вздыхаю я.

Его улыбка становится шире.

— Слышала об аукционе?

— Каком аукционе?

— Тебе это понравится. И под «понравится» я имею в виду, что ты возненавидишь это всеми фибрами своей души.

Я кошусь на него.

— Ну?

— Это прямо из папки с худшими идеями отдела кадров, — усмехается он.

— Выкладывай, Майки.

— Больница проводит аукцион холостяков — в целях благотворительности. Все одинокие сотрудники в здании должны в нем участвовать: и мужчины, и женщины. — Он делает паузу ради эффекта. — А это значит, и ты.

Я пристально смотрю на него.

— Нет.

— Ага.

— Ни единого гребаного шанса.

Майки посмеивается.

— Это добровольно-принудительно, Каллахан. Наш начальник уже внес твое имя в список.

Я с силой опускаю стаканчик, так что кофе выплескивается через край.

— Они не могут меня заставить.

— Могут. И заставят. Все доходы пойдут в детское отделение. Собираешься воевать с больными детишками?

Он прав. Тот факт, что это «ради детей», делает ситуацию еще хуже, потому что как можно отказать благотворительности и не выглядеть при этом полным чудовищем?

Я громко вздыхаю.

— Это самое манипулятивное дерьмо, которое я когда-либо слышала.

Майки просто в восторге.

— О, дальше — больше. Они собираются напечатать флаеры, чтобы развесить по всей больнице. Я помогаю выбрать твое фото.

Я указываю на него пальцем.

— Я тебя прикончу.

— Ты будешь отлично смотреться на плакате. Может, нам удастся снять тебя со скальпелем в руках…

— Пошел вон.

Он уходит, но ущерб уже нанесен.

Теперь в морге кажется холоднее. Или, может, дело только во мне — мое терпение лопнуло, по коже бегут мурашки от раздражения, которое не имеет ничего общего с гудящим над головой кондиционером.

Так продолжается уже целую неделю — туристический сезон, — что означает, что население города утраивается, как и моя рабочая нагрузка. Больше людей, больше несчастных случаев, больше трупов.

Больше причин сорваться.

Все нормально. С мертвыми легко. Они не жалуются, ничего не требуют, им от меня ничего не нужно. Именно так мне и нравится.

Живые? Другое дело. Они проблемные, громкие и каким-то образом всегда умудряются сделать все только хуже.

Я беру следующую папку и бегло просматриваю ее. Мужчина за шестьдесят. Сердечный приступ. Найден женой в арендованном домике.

Я слышала, она плакала все время, пока они пытались его реанимировать — громко, надрывно, непрерывно.

Горе выматывает.

Как будто я не знаю эту тяжесть. Она сдавливает вашу грудь, пока дыхание не становится выбором, который вы, возможно, больше не хотите делать.

Но именно в той тишине, что наступает после, — в затишье после бури, — я делаю свою лучшую работу.

Я мою руки, позволяя воде стать горячее, чем нужно, и бросаю взгляд на часы. До конца рабочего дня сталось всего три часа. Я смогу пережить это время.

Наверное.

Возможно.

В кармане жужжит телефон. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, кто это. Шей.

Я достаю телефон, отвечаю и зажимаю его между ухом и плечом.

— Расскажи мне что-нибудь хорошее, — говорю я и тянусь за следующей папкой.

Голос подруги пробивается сквозь помехи, яркий и хаотичный.

— Ну, во-первых: я только что сделала худшую стрижку в своей карьере — специально. А во-вторых: твой бывший — все такой же редкостный кусок дерьма.

Я переворачиваю страницу.

— Это не новая информация.

— Да, но теперь он кусок дерьма с новой девушкой. Угадай, кто зашел в мой салон, держась за ручки с твоей блеклой копией?

— Биф? — невозмутимо спрашиваю я.

Она смеется.

— Биф никогда бы так тебя не предал.

Мой взгляд метнулся в угол, где развалился Биф, массивный и храпящий, как самая бесполезная сторожевая собака в мире.

— В любом случае, — продолжает Шей, — с тебя ужин за эту травму. Или хотя бы выпивка.

— Я работаю.

— Ты всегда работаешь.

— Мертвые люди сами себя не оформляют.

— Если бы кто-то и мог это устроить, то только ты.

Я едва заметно улыбаюсь.

— Посмотрим, что можно сделать, — бормочу я, завершая вызов до того, как Шей войдет во вкус. Она классная, в определенных дозах. Но прямо сейчас мне нужно сосредоточиться на работе. Мне нужна тишина. Еще три часа, и мы с Бифом уйдем отсюда.

Отметимся об уходе. Пойдем домой. И притворимся, что живых не существует.

Я на середине следующей папки, когда слышу их.

Парни. Слишком громкие, слишком непринужденные, их голоса эхом разносятся по коридору, словно они здесь хозяева.

Я стискиваю зубы.

Бригада парамедиков. Ну конечно.

Двери распахиваются, и входят они. Бреннан идет первым, весь такой развязный и шумный, смеясь над чем-то, что не было смешным до того, как он это сказал. За этот месяц он подкатывал ко мне как минимум четыре раза. Я не давала ему ни единого повода продолжать.

А потом заходит он.

Тот, что посимпатичнее.

Я не хочу замечать этого. Правда не хочу.

Я видела его раньше, один или два раза, обычно ночью, когда заступала на позднюю смену. Он недавно здесь. Кажется, его зовут Коул. Он выше Бреннана, и шире в плечах. Волосы светлее, растрепанные, как будто он провел по ним рукой.

Парни все еще смеются и болтают, будто это помещение, в котором они находятся ничего не значит.

Я медленно закрываю папку и выпрямляю спину.

Посмотрим, как быстро я смогу испортить им настроение.

Бреннан на середине истории о том, как вытаскивал из каяка парня, который не умел плавать. Его голос отскакивает от стен, наполняя комнату напускной бравадой, которую я игнорирую уже несколько месяцев. Но другой — Коул — заговаривает первым.

— Эй, у нас тут для тебя кое-кто есть, — говорит он слишком непринужденно.

Я не поднимаю глаз. В этом нет нужды.

— Имя? — спрашиваю я, перелистывая на чистую страницу.

— Тимоти Джей Эштон. Автомобильная авария. Седьмое шоссе.

В голосе Коула появляется что-то более мягкое. Я слышу это, но мне все равно. В этой работе важно оставаться максимально отстраненной. Я усвоила это на горьком опыте.

Я обхожу каталку, проверяю бирку, поднимаю глаза — всего на секунду — и снова вижу его, на этот раз ближе.

Коул. Он выше, чем я думала. Широкоплечий. Крепкий, в форме пожарного-парамедика.

У него на щеке пятно — грязь или кровь, я не спрашиваю.

Но именно его глаза заставляют меня замереть. Ореховые, с маленькими золотистыми крапинками, которые не должны быть такими теплыми в таком холодном месте. И он изучает меня так, будто я какое-то уравнение, которое он пытается решить.

— Ты в порядке? — его голос ниже, чем я помню.

— Я в порядке. — Я сохраняю ровный тон. Профессиональный. — Это моя работа. А ты?

На лице Коула что-то мелькает — возможно, веселье. Он склоняет голову, и я ненавижу то, что замечаю линию его челюсти, его губы.

— Конечно. В смысле, я не провожу свои дни, тусуясь с трупами, но я справляюсь.

Бреннан прыскает от смеха, который эхом разносится по помещению.

Я позволяю тишине затянуться. Один удар сердца. Два.

Это место — мое место — не просто холодная сталь и химический запах. Оно священно. Это последняя остановка для людей, которые заслуживают уважения. И я никому не позволю относиться к нему как к комедийному клубу.

— Вы ошиблись комнатой для шуток, — слова звучат резче, чем я планировала, когда я с щелчком захлопываю папку.

Бреннан тихо присвистывает, уже устанавливая каталку на место.

Почти сформировавшаяся улыбка Коула меркнет. Лишь на секунду на его лице мелькает что-то еще, прежде чем он берет себя в руки.

— Если вы закончили, — говорю я, отворачиваясь, — у меня есть реальная работа.

Парни колеблются. Я чувствую, как они переглядываются у меня за спиной. Затем Бреннан хлопает Коула по плечу, направляя его к двери.

— Я же говорил, — шепчет Бреннан так, чтобы я слышала. — Настоящая Ледяная Королева.

Дверь закрывается, обрывая то, что мог бы ответить Коул.

Я выдыхаю. Медленно. Контролируемо.

Кофе. Вот что мне нужно.

Не сон. Не комфорт. Просто кофеин. Черный, горький, достаточно горячий, чтобы ошпарить язык и напомнить мне, что я все еще держусь на ногах.

Я выбрасываю перчатки, хватаю худи и свищу Бифу. Он не двигается. Даже ухом не ведет.

Предсказуемо.

Наверное, ему снится белка.

В коридоре прохладнее, чем в морге. Я продолжаю идти, пока не слышу гул кафетерия.

Уже довольно поздно, так что большинство людей разошлись, осталось лишь несколько отставших, хватающих то, что осталось, прежде чем линия раздачи закроется. Парочка медсестер смеется за столиком так, словно не они только что отработали двенадцатичасовую смену.

Я опускаю голову, направляясь к стойке. Цель одна: кофе. И, может быть, какая-нибудь выпечка, которая не подверглась атаке чужих отпечатков пальцев. И тут я вижу его.

Последний буррито для завтрака. Завернутый, золотистый, он все еще лежит под тепловой лампой, словно маяк.

Я тянусь к нему, как и кое-кто другой.

Наши пальцы соприкасаются.

Я поднимаю глаза.

Коул.

— Да ты, должно быть, шутишь, — бормочу я.

Он усмехается, поднимая буррито.

— Полагаю, у нас одинаковые вкусы.

— Разве что в еде.

Он смеется, как будто это забавно. Как будто я забавная.

Повар на раздаче кричит: — Она наконец-то заговорила с тобой, Коул?

— Едва ли, — отвечает он, посмеиваясь. — Но так тоже неплохо.

Я ненавижу это. То, как все расцветают рядом с ним.

Уборщик машет ему рукой. Медсестра на другом конце зала улыбается. Кассир называет его по имени и отпускает какую-то шутку, которую я не улавливаю. Я потягиваю свой кофе, горький и горячий.

— Если хочешь… — Его глаза встречаются с моими. — Буррито твой.

— Оставь себе. Может, хоть помолчишь, пока будешь его есть.

Коул делает шаг ближе, его губы растягиваются в ленивой усмешке.

— Ты всегда такая веселая, или только со мной?

Легкая дрожь пробегает по моему телу от низкого звука его голоса, такого насмешливого и дразнящего.

Я поднимаю взгляд.

— Я не бываю веселой.

— Да. — Его взгляд вспыхивает. — Я начинаю это понимать.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Коул окликает меня.

— Тебе не обязательно ненавидеть всех, кто с тобой заговаривает.

Я замираю.

— А тебе не обязательно очаровывать всех так, словно это твоя работа.

Его улыбка меркнет, всего на секунду.

Отлично.

Последнее, что мне нужно, это еще один парень, который думает, что сможет меня исправить. Или, того хуже, заставить меня что-то почувствовать. Особенно такой, как он. Он может забрать свои широкие плечи, подтянутый живот и комплекс спасателя куда-нибудь в другое место. Желательно очень, очень далеко от меня.

Дом точно такой же, каким был всегда: одноэтажный, с желтой обшивкой, крыльцом, которое снова нужно покрасить, и квартирой над гаражом, которую я называю домом с тех пор, как вернулся после колледжа. Ничего особенного, но здесь уютно. Привычно.

Я захожу внутрь и замечаю запах чесночного хлеба и какой-то магии, которую моя мама творит с соусом для пасты, когда она в хорошем настроении. Я скидываю ботинки у двери, провожу рукой по все еще влажным волосам и направляюсь на кухню.

— Привет, мам, — кричу я.

— Я здесь, — отвечает она, ее голос звучит тепло, она звенит посудой, словно ждала меня.

Кухня маленькая и уютная, на холодильнике слишком много фотографий, а один ящик заедает, когда на улице влажно. Мама уже достала тарелки, а от кастрюли на плите поднимается пар.

Сейчас я живу в квартире над гаражом, но ужины по вторникам? Это не обсуждается.

Она быстро осматривает меня с ног до головы, проверяя на наличие повреждений.

— Тяжелая смена?

— Как обычно, — говорю я, падая на свой привычный стул. — Пара вызовов. Какой-то идиот залез на дерево, чтобы спасти свой дрон, и не смог слезть. Ничего особенного.

Мама приподнимает бровь, но не настаивает.

Я не рассказываю ей о жертве аварии на Седьмом шоссе, которую мы доставили в морг вместо отделения скорой помощи после того, как почти сорок минут пытались откачать. Незачем ее расстраивать.

Я вернулся в город пару лет назад. Пожарный-парамедик, как я и планировал. Живу над гаражом, пока не решу, каким будет мой следующий шаг. Если он вообще будет. Я не тороплюсь. Свидания? Я не особо ими увлекаюсь. Легкие интрижки — это нормально. Просто. Связи на одну ночь, которые не требуют большего, чем я готов дать.

У меня есть Бреннан, мама и работа, которая имеет значение, это все, что мне нужно.

— О, и я тебе клянусь, сегодня у меня действительно был вызов из-за чьего-то кота. Я прямо-таки спас его.

Мама закатывает глаза, но улыбается.

— Тебе это нравится.

— Мне нравится помогать людям. Но это не значит, что я хочу об этом говорить.

Она ставит передо мной глубокую тарелку, все еще суетясь, словно мне двенадцать.

— Ты сегодня ел?

— Ага. Больничный буррито.

Она фыркает.

— Ты невыносим.

Я усмехаюсь, отламывая кусок хлеба.

— Ты меня любишь.

— Кто-то же должен.

Я посмеиваюсь.

— Что еще нового? — спрашивает она.

Я тянусь за салатом, уже умирая с голоду.

— Ладно, как насчет этого, ты слышала о том нелепом аукционе свиданий, который устраивает больница?

Ее брови ползут вверх.

— Аукционе?

— Аукцион холостяков на предстоящем гала-вечере. Похоже, все доходы пойдут в детское отделение.

— Ты собираешься участвовать?

Я пожимаю плечами.

— Наверное. Это ради благого дела. — Кто же может сказать «нет» в такой ситуации?

К тому же, судя по всему, всех одиноких автоматически закидывают в список участников, так что у меня не то чтобы есть выбор.

Мама берет вилку.

— Ты же знаешь, они будут за тебя драться.

Я коротко смеюсь.

— Кто, медсестры? Не-а, я уже пройденный этап.

Она бросает на меня тот самый взгляд, который говорит, что я несу чушь. Она не ошибается, но мне не нужно, чтобы она тешила мое эго. Я и сам прекрасно справляюсь.

— Что еще случилось за день? — спрашивает мама.

Я как раз пережевываю еду, когда она всплывает у меня в голове.

Энди Каллахан.

Острый язычок. Лавандовые волосы. И такая идеальная задница, которую вы замечаете, даже когда пытаетесь этого не делать.

Я слышал, что она держится особняком, что она холодная, что никто никогда по-настоящему не пробивался сквозь ее стены. Люди говорят, что она стерва. Злая и недосягаемая.

Но сегодня, когда я стоял напротив нее в морге Энди не выглядела злой.

Она выглядела опасной.

Тонкие черты лица, которые никак не вяжутся с ее острым язычком. Глаза, которые так и подмывают вас сказать какую-нибудь глупость. И эти волосы, такие мягкие, светлые, совершенно не похожие на все остальное в ней.

— Коул?

Я моргаю. Моя мама смотрит на меня, ожидая ответа.

— Извини, — быстро говорю я, ковыряя вилкой в еде. — Что ты говорила?

Она щурится.

— Тебе стоит поучаствовать в аукционе. Может, встретишь кого-нибудь.

Я фыркаю.

— Да, может быть.

Мама бросает на меня тот самый взгляд — наполовину с материнской заботой, наполовину с усмешкой. Она знает, что я не ищу ничего серьезного. Она уже спрашивала об этом раньше, и не раз. Но, полагаю, это ее работа.

Я давно ни с кем не встречался. И не хотел. Интрижки — это нормально. Тебе никто не задает вопросов. Не ждет большего. Меня это устраивает. По крайней мере, пока.

Мой телефон жужжит на столе, вырывая меня из размышлений.

Я не бессердечная; у меня просто нет сил на чужие глупости.

А сегодня их было предостаточно.

Майки ни на секунду не затыкался об аукционе. Горячий пожарный-парамедик Коул не переставал смотреть на меня так, словно я была каким-то вызовом. К тому же, давайте не будем забывать, что он украл мой буррито.

Что бесило уже на совершенно другом уровне.

В сковороде шипит масло, когда я бросаю на нее кусок курицы, и запах чеснока заполняет мою крошечную кухню, словно пытаясь компенсировать тишину.

Биф вытягивается возле двери, положив голову на лапы, и наблюдает за мной своими ленивыми глазами, как будто осуждает мой выбор специй.

— Вот почему я никуда не хожу, — бормочу я, переворачивая курицу. — Всем вечно что-то нужно.

Пес фыркает, и его хвост один раз ударяет по полу.

Это не то чтобы полноценный ужин, просто что-то, чтобы не упасть в обморок завтра.

Но он мой. Посуда звенит, вытяжка над плитой дребезжит, и все кажется тихим именно в том смысле, который мне нравится больше всего.

Никакого шума. Никаких людей. Никакого притворства.

Я устраиваюсь на диване со своей тарелкой, и голова Бифа тычется мне в колено, выпрашивая кусочек.

— Не наглей, — говорю я, но все равно даю ему немного.

Телевизор включен, но я его не смотрю. Это просто фоновый шум, пока я листаю ленту в телефоне. Там пара сообщений от Шей с мольбами куда-нибудь сходить.

Затем я вижу его.

Сообщение от Майки.

К тому времени, как я добираюсь до пожарной части, там уже все гудит. Варится кофе, кто-то на кухне жарит бекон, а парни спорят о том, какой боевик включить попозже, когда все утихнет. Как типично.

Что это за место? Это мой дом.

Здесь шумно. Пахнет подгоревшими тостами, по́том и старой кожей, и я бы ни на что это не променял.

У меня смена сорок восемь часов, и если только кто-нибудь не умрет — чего, ради всего человечества, я надеюсь, не случится, — я не увижу Энди Каллахан.

А мне вроде как хочется.

Я отгоняю эту мысль и направляюсь прямиком на кухню, где Трей и Уокер уже готовят завтрак с таким рвением, словно это соревнование.

— Долго же ты, — говорит Уокер, переворачивая что-то на сковороде. — Мы уж подумали, ты поумнел и взял отгул.

— Заманчиво, — отвечаю я, беря кружку, — но тогда бы я не встретился с твоей искрометной персоной.

Трей усмехается и кидает мне полоску бекона.

— Теперь ты застрял с нами. Добро пожаловать в ад.

Впрочем, ад не так уж и плох.

Мы вместе работаем, вместе едим и потеем на тренировках в тренажерном зале в гараже, пока кого-нибудь чуть ли не стошнит. Эти парни? Они семья. Шумные, раздражающие, но они прикроют вашу спину, когда это действительно важно.

Я прислоняюсь к столешнице, попивая кофе, но мой мозг никак не успокоится.

Я продолжаю думать о прошлой ночи.

Об Энди. О том, как она выглядела в тех джинсах, которые заставляли мои мысли блуждать там, где им быть не положено, с этим взглядом, острыми как никогда, и дерзким язычком, который никак не унимался.

Она мало улыбалась. Но когда Энди это делала…

Это было потрясающе.

— Ты в порядке? — спрашивает Трей, наблюдая за мной так, словно знает, что что-то не так.

— Да, — лгу я. — Просто устал.

Он пожимает плечами, не поверив, и возвращается к помешиванию яиц с таким видом, будто собирается выиграть приз.

Скоро я вольюсь в ритм. Впереди долгая смена, вызовы, на которые нужно реагировать, тренировки. Мы всегда заняты. Всегда что-то происходит.

Я обожаю это.

Ну, большую часть этого. Не могу сказать, что обожаю узкие койки и храп, достигающий таких децибел, которые не должен пережить ни один человек.

Но даже это не так уж плохо, когда привыкаешь.

Рация трещит как раз в тот момент, когда мы заканчиваем уборку после завтрака.

В доме тихо. Слишком тихо. Из-за этой тревожной тишины начинаешь задаваться вопросом, куда, черт возьми, себя деть.

У Коула смена на сорок восемь часов, а значит, в моем распоряжении целых два дня в пустом доме — редкое явление даже сейчас. Казалось бы, после двадцати пяти лет воспитания ребенка я должна была бы научиться наслаждаться тишиной. Но, как выяснилось, в этом я не так уж хороша.

Я в третий раз взбиваю подушки на диване, поправляю абажур под нужным углом, будто это имеет какое-то значение, и бросаю взгляд на часы.

Мой книжный клуб должен начаться через десять минут.

На этот раз я действительно прочитала книгу. Выбор Опры — на удивление хорошая вещь, даже если от половины сюжета я закатывала глаза. Но дело ведь совсем не в книге. Дело в Хелен и Марго, в вине и женских разговорах. Это повод слишком громко посмеяться и притвориться, что мы не пытаемся судорожно сообразить, что, черт возьми, делать со своей жизнью дальше.

Я зажигаю свечу, в основном потому, что в доме пахнет лимонным чистящим средством, и наливаю первый бокал вина.

Коул — хороший человек. Лучше, чем я могла надеяться. Я выполнила свою работу. И что теперь?

Мой психотерапевт постоянно твердит, что пора сосредоточиться на себе. Версия Марго звучит веселее: скачай приложение для знакомств, переспи с кем-нибудь, поживи в свое удовольствие. Хелен просто кивает и говорит правду в своей тихой манере: «Ты заслужила большего».

Я не спорю. Просто не знаю, как выглядит это «большее», даже если мне этого и хочется.

В дверь звонят, громко и настойчиво. Я открываю и вижу Марго с бутылкой шардоне и Хелен, которая держит книгу так, словно собирается устроить мне экзамен.

— Мы принесли подкрепление! — заявляет Марго, проходя мимо меня на кухню.

— Вино и моральную поддержку, — с улыбкой добавляет Хелен, быстро обнимая меня и следуя за ней.

— Вы обе — просто ураган, — говорю я, закрывая за ними дверь.

— И тебе это нравится, — кричит Марго.

Она права.

Марго первой скидывает туфли, находясь уже на полпути к кухне. Длинноногая, с копной буйных кудрей, одетая во что-то в стиле бохо — уверена, она купила это у уличного торговца в городе, где я никогда не бывала. Она никогда не была замужем, никогда не хотела этого и живет так, словно правила писали не для нее.

Хелен — полная противоположность. Классика и утонченность. Ее прическа всегда безупречна, а одежда сидит ровно так, чтобы показать, что у нее все под контролем — даже когда это не так. Она вдова уже пять лет и каким-то образом всегда знает, что именно мне нужно услышать, даже если я этого не хочу.

Мы дружим с тех пор, как наши дети пошли в детский сад; нас сплотили ужасные родительские собрания и еще более ужасный кофе. Они были первыми, кто поддержал, когда от меня ушел муж, а я была первой, когда Хелен потеряла Патрика. Мы держались друг за друга во всем. Я бы не выжила без них, даже если иногда они сводят меня с ума.

Они направляются к дивану, словно хозяйки этого дома. Марго без спроса наливает себе бокал.

— Ну что, приступим.

— К книге? — спрашиваю я, устраиваясь в кресле напротив.

— К твоей личной жизни, — невозмутимо отвечает Хелен.

Я давлюсь вином.

— Что?

Марго ухмыляется.

— Думала, мы пришли обсудить дыры в сюжете? Нет, милочка. Мы здесь, чтобы обсудить твои дыры. — Хелен едва не выплевывает вино.

— Марго! — Я бросаю на нее испепеляющий взгляд, но сама против воли смеюсь.

— А что? Когда у тебя в последний раз был секс? Будь честна.

Хелен качает головой, вытирая губы.

— Это интервенция.

— Очень похоже.

— Потому что так и есть, — самодовольно заявляет Марго. — С меня хватит твоих отговорок. Коул вырос. Ты горячая штучка. И ты тратишь свои лучшие годы, прячась за коллекцией свечей и книжным клубом.

— Я не прячусь.

Хелен награждает меня выразительным взглядом.

— Я… постепенно возвращаюсь в строй.

— Куда? — парирует Марго. — В целибат?

Я стону.

— Вы просто невыносимы.

— А ты скачиваешь приложение для знакомств. Сегодня же.

Хелен выхватывает мой телефон, уже что-то пролистывая на экране.

— У меня на примете есть три отличных варианта. Возражения не принимаются.

Я выпрямляюсь, готовая стоять на своем.

— Еще как принимаются.

— Но ты не будешь возражать, — говорит Марго, закидывая ноги на диван. — Потому что в глубине души ты знаешь, что мы правы.

Я потягиваю вино, наблюдая за ними — за этим ураганом из неприятностей. Возможно, они и правы. Может быть, правда пора.

Марго уже поджала под себя ноги и листает телефон так, будто выполняет сверхсекретную миссию.

— Я думаю о чем-то простом. Веселом. Не слишком развратном.

— Пожалуйста, давай обойдемся без развратного, — прошу я, косясь на нее.

Хелен ухмыляется, показывая свой экран.

— «Хиндж» или «Бамбл»?

Марго наклоняется и присматривается.

— «Бамбл». Там она сделает первые шаги. Так безопаснее.

Я смеюсь.

— Безопаснее для кого?

— Для тех бедолаг, которых ты уничтожишь своим строгим учительским взглядом, — отвечает Хелен, нажимая на экран, словно все уже решено.

— Девочки, я правда к этому не готова.

Марго поднимает голову, расплываясь в широкой ухмылке.

— Кейт. А когда ты вообще была готова хоть к чему-то из того, что мы творили?

Тут я с ней согласна.

Я скрещиваю руки на груди и глубже усаживаюсь в кресло.

— Ладно. Но никаких парней без рубашек. Или фотографий с рыбой.

— Боже упаси, — говорит Хелен. — У нас есть стандарты.

— С натяжкой, — бормочу я, но подруги уже ушли в процесс с головой.

Марго взмахивает телефоном, как волшебной палочкой.

— Ладно, давай свои данные. Возраст, место жительства, любимые вещи, нелюбимые…

— Любимые вещи? Вино, книги и ничего не делать.

— Мило, — говорит Хелен, набирая текст. — Мы это обыграем.

Пальцы Марго порхают по экрану.

— Хобби? Готовка для сына не в счет.

— У меня нет хобби.

— Она печет, — не моргнув глазом добавляет Хелен.

Я стону.

— Я пеку, только когда нервничаю.

— Тем лучше. Мужики обожают домашние пироги, это плюс.

Марго начинает заливисто хохотать, едва не расплескав вино.

— Боже мой, вы доведете меня до инфаркта.

— Нет, мы дадим тебе выбор, — поправляет Хелен, протягивая мне телефон. — Вот. Профиль готов. Тебе осталось только сказать «да».

Я смотрю на экран.

Вода холодная. Такая, что пробирает до костей и оседает там — пронзительная и тяжелая.

Я поправляю маску и опускаюсь еще на несколько метров.

Видимость нулевая, но я знаю эти воды, знаю, что делаю. Мы здесь с самого рассвета.

Жертва утопления — молодой парень лет двадцати с небольшим. Его каяк нашли вчера днем, его прибило к берегу.

С тех пор никаких следов. Семья парня сейчас там, наверху, ждет. В тишине. Худший вид тишины.

Я видел это раньше. Увижу и снова. От этого не становится легче.

Это та часть работы, о которой никто не говорит — когда поиски перестают быть спасением и превращаются в необходимость найти, вернуть домой, дать кому-то ответы. Завершенность. Это единственное, что меня заботит. Я не шучу и не пытаюсь разрядить обстановку.

Уолт делает это за нас двоих. Это по его части.

Мне не нужно быть тем парнем, который выдавливает из себя грустные улыбки.

Мне нужно быть тем, кто доводит дело до конца.

Рация в ухе трещит.

— Есть что-нибудь? — спрашивает Уолт, его голос звучит легко — слишком легко.

— Пока нет, — отвечаю я. — Продвигаюсь на запад.

— Принял.

Я всплываю на поверхность ровно на столько, чтобы поправить снаряжение и сориентироваться.

Здесь сильное течение. Полагаю, тело отнесло дальше, чем мы ожидали.

Я снова ухожу под воду. В этом ритме есть свое утешение: вдох, погружение, осмотр, всплытие, повтор.

Я занимаюсь этим уже пятнадцать лет. Пять лет в армии научили меня не останавливаться даже в темное время суток.

Эта работа научила меня жить с этим. Я бы не знал, кто я такой без нее.

Но в последнее время… что-то не так. Не с работой, со мной.

Я хорош в этом — я надежный, я тот, на кого люди могут рассчитывать. Но за пределами работы? Я не знаю кто я.

Часы тянутся дольше. Дом кажется пустым. Прошло уже больше десяти лет после развода. Десять лет, когда мне было нормально одному.

Пока что-то не изменилось.

Именно поэтому я зарегистрировался в этом чертовом приложении для знакомств.

Это все еще кажется нелепостью. Полчаса я убеждал себя, что это глупо, что это ненастоящее, что люди должны знакомиться по старинке: в барах, книжных магазинах или потянувшись за одним и тем же спелым авокадо в отделе продуктов.

Только, судя по всему, такое бывает только в кино. А когда вы все время работаете, тренируетесь и на автопилоте покупаете протеиновый порошок, то вряд ли с кем-то знакомитесь.

Так что да, я зарегистрировался. Выбрал фотографию, где не выгляжу так, будто собираюсь кого-то арестовать, написал строчку про собак, походы и кофе, и немного посвайпал перед сном.

Думал, может, удалю приложение утром.

А потом появилась она — Кейт. Милая улыбка, добрые глаза, учительница.

Она выглядела как человек, который не терпит ни от кого дерьма, что, очевидно, в моем вкусе.

У нас совпало.

Я не ожидал этого.

Я написал ей прошлой ночью. Ничего безумного — просто что-то настоящее. И вот теперь… теперь мне интересно, ответила ли она.

Но я не проверяю телефон. Пока нет.

Потому что есть работа.

Я снова всплываю, забираюсь обратно в лодку, насквозь промокший и уставший. Уолт протягивает мне полотенце.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я киваю. Больше он ничего не говорит.

Мой телефон лежит в сумке, спрятанный под снаряжением.

Я мог бы посмотреть.

Но я не делаю этого.

Не тогда, когда на берегу кто-то все еще ждет.

Не раньше, чем сделаю то, за чем сюда пришел.

— Двигаемся на запад, — говорю я, и Уолт соглашается, как и руководитель нашей группы, который заводит лодку и направляет нас в ту сторону.

Уолт в деле дольше большинства из нас. Он вышел на пенсию два года назад — по крайней мере, официально. Но отпустить занятие всей своей жизни не смог.

Он все еще здесь, работает волонтером, словно никуда и не уходил. Говорит, это помогает ему не сойти с ума.

Думаю, Уолт просто не знает, как остановиться.

Он был первым, кто ввел меня в курс дела, когда я присоединился к команде пятнадцать лет назад.

Научил меня читать место происшествия, понимать, когда нужно поднажать, а когда — отступить.

Тогда я был моложе, злее и думал, что смогу вынести все.

Уолт единственный, кто знает, что я до сих пор пытаюсь это делать.

Он мало говорит, если это не имеет значения. Но когда это происходит, я слушаю.

В большинстве случаев.

Я вожусь со снаряжением во время короткой поездки и проверяю запас воздуха.

Затем спрыгиваю в воду, когда мы останавливаемся, и снова плыву ко дну. Это должно было бы пугать, но на самом деле это уже вошло в привычку.

Я замечаю парня сразу за обрывом, он застрял в камнях.

Его куртка порвана, а весло от каяка все еще плавает в нескольких футах от него. Я не делаю пауз и не думаю.

Я просто действую. Это больше не шок и не грусть — это просто работа. Я передаю по рации ровным голосом: — Нашел его.

Уолт отвечает быстро и четко: — Принял. Наверху готовы.

Я поднимаю тело, осторожно и с уважением. Дело не в том, кем он был для меня.

Дело в том, кем он был для кого-то другого — это единственное, что имеет значение. Мы убираем его в мешок, пристегиваем и закрепляем.

Уолт разбирается со снаряжением и ведет себя тише, чем обычно. Он знает, что я после такого неразговорчив.

Когда мы добираемся до берега, семья уже ждет. Лицо матери искажается от боли.

Отец только кивает, напряженный, словно его грудная клетка вот-вот провалится внутрь.

Я принимаю это. Позволяю себе прочувствовать. Позволяю этому осесть тяжелым грузом.

Так и должно быть.

Уолт сжимает мое плечо.

— Ты сделал все, что мог.

— Знаю.

Подъезжает машина скорой помощи, двери уже открыты. Выпрыгивают двое парамедиков, одного из них я узнаю, это Коул.

У меня всегда была хорошая память на имена. Да и он не из тех, кого можно забыть.

У парня такой легкий, спокойный вид, словно он здесь, чтобы помочь, но не раздавлен этим, как все мы.

Он кивает мне, когда они подходят.

— Тяжелый случай, — говорит Коул, осматривая место.

— Еще бы, — отвечаю я.

Бреннан начинает загружать каталку, а Коул задерживается, уперев руки в бока.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— В норме.

Коул кивает в сторону семьи, его голос звучит немного мягче.

— Ты достал тело. Это уже кое-что.

Я поворачиваюсь к нему, стиснув челюсти.

— Думаешь, я делаю это ради похвалы?

Его брови ползут вверх от удивления.

— Нет, я просто имел в виду…

— Не надо. Не пытайся выставить это в легком свете. В этом нет ничего легкого.

Коул отступает, подняв руки.

— Ладно. Понял.

Бреннан наблюдает за нами, вскинув брови, но ему хватает ума промолчать.

Уолт встает между нами, его голос звучит тихо.

— Джек.

Я качаю головой и иду к машине.

— Мы здесь закончили.

Уолт шагает рядом со мной.

— Что у тебя с этим пацаном-парамедиком?

— Ничего.

Если не считать того, что этот пацан меня бесит до чертиков. Он молодой, но думает, что все знает. Уверен в себе до безобразия. И пытается разрядить обстановку своим легким юмором, когда для этого не время и не место.

— Не похоже, что ничего.

Я бросаю снаряжение в кузов и захлопываю багажник.

— Он не понимает.

— Может, и так. Или, может, ты в последнее время слишком на взводе.

Я ничего не отвечаю.

Но Уолт не ошибается.

Когда мы едем обратно, он говорит: — Помнишь, когда мы только начинали? Как мы думали, что спасем всех?

Я киваю. Едва заметно. Кажется, это было целую вечность назад.

— А теперь мы просто возвращаем тела их родным.

Его слова задевают меня сильнее, чем мне бы хотелось.

Голос Уолта звучит тихо.

— Ты когда-нибудь думал о том, что еще есть, Джек? За пределами всего этого?

— Например?

Он пожимает плечами.

— Например, тот, к кому можно вернуться домой.

Моя хватка на руле становится крепче.

— Закроем тему, ладно?

— Понял, — говорит Уолт.

Мы отдыхаем в гараже, наслаждаясь короткой передышкой от дневной суеты, когда появляется Бреннан, чтобы заступить на смену.

Заметив меня, он расплывается в улыбке, словно ждал этого момента весь день.

— Ну что, ты пришел в себя? — спрашивает он, закидывая ноги на скамейку напротив меня.

Я не отрываю взгляд от телефона.

— После чего?

Он ухмыляется.

— После того, как та цыпочка Энди отшила тебя в пабе «О'Мэлли».

Трей выпрямляется, вытирая руки тряпкой.

— Какая еще Энди?

Бреннан подается вперед, широко раскрыв глаза, и переходит на притворный шепот, словно выдает страшную тайну: — Энди Каллахан. Симпатичная девчонка, которая работает в морге при Мемориальной больнице. Фиолетовые волосы. Полтора метра чистой ярости.

— А-а, — тянет Трей, кивая. — Эта. Да, она чертовски горяча.

— Ага. — Бреннан смеется. — И она терпеть не может нашего парня.

Трей смотрит на меня, изогнув бровь.

— Это правда?

— Она не ненавидит меня, — говорю я, убирая телефон в карман. — Просто она еще не испытала на себе мое обаяние.

— У нее достаточно опыта, чтобы держаться от него подальше, — парирует Бреннан.

Я пожимаю плечами и откидываюсь на спинку скамейки.

— Дайте мне время.

Бреннан смеется и поворачивается к Трею.

— Видел бы ты это. Как она на него посмотрела? Чувак, я думал, она выплеснет ему напиток в лицо.

— Но ведь не выплеснула.

Трей качает головой.

— Ты излучаешь энергию золотистого ретривера, а она — ротвейлера. Почему тебя вечно тянет на пугающих девиц?

— Не-а, — говорю я, но на губах уже играет улыбка. — Энди не пугающая, просто… непонятая.

Бреннан фыркает.

— Она целыми днями возится с трупами. Она немного пугающая.

Никому из нас не нравится эта часть нашей работы. Не могу представить, чтобы я сделал это своей профессией. Выбор довольно… специфичный. Но, мне нравится тайна — это как снимать слои с луковицы.

— Она как раненая птица, — добавляет Трей.

— Ну, только не для меня. Энди кажется классной. Немного закрытой, очевидно, но держу пари, она отличная девчонка, если узнать ее поближе.

— Как будто это когда-нибудь случится, — насмехается Бреннан.

— Я никуда не тороплюсь, — возражаю я. — Мне нравятся трудности.

— Или, — тянет Бреннан, — ты мог бы переключиться на ее подружку. Ту, которая сказала, что прокатилась бы на тебе.

Я закатываю глаза.

— Шей? Увольте. Я предпочитаю поменьше пожароопасных ситуаций в своей жизни.

— Кажется, ты ей приглянулся.

— Ей приглянулся бы любой, кто дышит.

Трей смеется, отбрасывая тряпку.

— Так каков план, герой-любовник?

— Все просто, — произношу я, потягиваясь и закидывая руки за голову. — Я уговорю Энди пойти со мной на свидание.

Бреннан оживляется.

— Ты правда думаешь, что она согласится?

— Я знаю, что согласится.

— Хочешь поспорить?

Я делаю паузу, улыбаясь. Мы спорим практически на все.

— Каковы ставки?

— Если проиграешь, отправишься на Стену. Полноценное фото, рамка из блесток, позу выбираем мы.

Трей уже заливается смехом.

— О да, черт возьми.

Стена.

Она есть на каждой станции. Просто наша легендарная.

Целая секция в заднем коридоре, увешанная фотографиями каждого идиотского поступка, каждого проигранного пари и каждого неудачного розыгрыша за последние десять лет. Некоторые из них безобидны — парни, застигнутые спящими с открытым ртом, пририсованный маркером пенис на щеке, кулинарные катастрофы, ошибки новичков. Один парень уснул в обнимку с плюшевой игрушкой? Висит там уже сто лет.

Трей попадал туда дважды. Один раз в балетной пачке, благодаря проигранной лиге фэнтези-футбола. Второй раз — на фотографии, где он держит табличку с надписью «Мне больше нельзя готовить чили» после грандиозного инцидента с чили в пожарной части в 2022 году.

У Бреннана там тоже есть коронное фото, где он без рубашки, осыпанный блестками, держит праздничный торт, который он уронил, даже не успев отойти от стола.

Дело не только в самих фотографиях, дело в историях, которые за ними стоят. Каждый раз, проходя мимо, кто-нибудь обязательно вспоминает как это произошло. И каждый раз, когда появляется новенький, ему все рассказывают.

А блестки? Это значит, что они постараются сделать так, чтобы мне было по-настоящему больно.

— А если я выиграю? — спрашиваю я.

Трей откидывается назад с самоуверенным видом.

— Если выиграешь, Бреннан должен будет надеть на вызов что-нибудь нелепое… как насчет костюма банана? А я возьму на себя недельную работу по станции — ни готовки, ни уборки.

Неплохая сделка.

Я встаю, уже чувствуя, как в крови закипает адреналин.

— По рукам.

— Бедный ублюдок даже не представляет, во что ввязывается, — бормочет Трей.

Но я-то как раз представляю.

И отступать не собираюсь.

Трей возвращается из офиса с маркером и планшетом.

— Итак, джентльмены, — говорит он, кладя его на стол так, будто это священная реликвия. — Давайте творить историю.

Бреннан наклоняется, поигрывая бровями.

— Нам нужны уровни. Как в настоящем испытании.

Я вздыхаю и откидываюсь на спинку скамейки, скрестив руки на груди.

— Вы оба идиоты.

— Верно, — усмехается Трей. — Первый этап: Энди должна улыбнуться. Искренней улыбкой. Никакой жалости, никакого сарказма.

— Очень великодушно, — со смехом замечает Бреннан. — Ладно. Второй этап: Энди разговаривает с ним дольше пяти минут, не посылая его куда подальше.

— Должна улыбнуться мне? — переспрашиваю я. — И все? Легкотня.

— О, какой он самоуверенный, — говорит Трей, записывая условия. — Третий этап: Энди дает ему свой номер телефона. Настоящий номер. Никаких левых цифр. И не по рабочим вопросам.

Бреннан смеется в знак согласия.

— Следующий этап — что у нас на четвертой стадии?

Трей подается вперед с абсолютно серьезным видом.

— Энди соглашается пойти с Коулом на свидание. Кофе или выпивка неважно. Он приглашает. Она отвечает «да».

— Пятый этап, — произносит Бреннан, потирая руки. — Она приходит на свидание.

Я смеюсь.

— Думаете, Энди сольется?

— Чувак, она тебя ненавидит, — отвечает Бреннан. — Мы просто реалисты.

Трей постукивает маркером.

— Шестой этап: она сама проявляет инициативу. Сообщение. Звонок. В общем, Энди должна сделать первый шаг.

— О, это смело, — говорит Бреннан. — Мне нравится.

— Седьмой этап, — добавляет Трей. — Первый поцелуй.

В комнате поднимается шум. Парочка вошедших парней останавливается, разглядывая планшет.

— Что это тут у вас? — спрашивает Уокер, направляясь к кофеварке.

— Коул собирается с треском провалиться, пытаясь завоевать девчонку из морга при Мемориальной больнице, — объясняет Бреннан, подзывая его.

— С фиолетовыми волосами? — уточняет Уокер. Мы киваем. — Она горячая. Ставлю пять баксов, что он не пройдет дальше второго этапа.

— Принято.

Трей записывает имена сбоку на планшете, и список ставок растет быстрее, чем я мог себе представить.

— Восьмой этап, — говорит Бреннан, и в его глазах пляшут смешинки. — Энди признается, что Коул ей нравится. На полном серьезе. Произносит это вслух.

Я лишь качаю головой, глядя на парней так, словно они все посходили с ума.

— Вы идиоты.

— Точно, — соглашается Трей, бросая мне маркер. — Но ты в деле?

Я медленно расплываюсь в улыбке.

— О да, я в деле.

И я ни за что не проиграю.

Смех немного стихает, когда парни расходятся, уже обсуждая, какие именно блестки они используют, когда я проиграю. Я качаю головой, достаю телефон и прислоняюсь спиной к шкафчикам.

Два пропущенных от мамы.

Я листаю список контактов, мой большой палец зависает над ее именем.

Она всегда звонит во время своего «окна» в расписании, просто чтобы узнать, как дела. Ничего срочного, ничего серьезного. Она не хочет быть гиперопекающей матерью, но все равно ею остается.

Я нажимаю кнопку вызова.

Она берет трубку на втором гудке.

— Привет, милый.

— Привет. Извини, что пропустил твой звонок. Тут был сумасшедший дом.

— Все в порядке, я так и поняла. Как проходит смена?

— Хорошо. Длинная.

— Ты поел?

Я улыбаюсь.

— Мам.

— Кто-то же должен спросить.

Я прислоняюсь к шкафчикам, на секунду закрывая глаза.

— Я в порядке. Честно.

Она хмыкает, словно верит мне лишь наполовину.

— Ладно. Мне просто хотелось услышать твой голос. Я сейчас иду на урок. Позвонишь позже?

— Да. Люблю тебя.

— Люблю тебя сильнее.

Мама вешает трубку, и на мгновение шум вокруг меня стихает.

Она сильная, гораздо сильнее, чем сама о себе думает. Но иногда я за нее волнуюсь. Она так долго ни с кем не встречалась, всегда ставя меня на первое место и заботясь о том, чтобы у меня все было хорошо.

А теперь? Теперь она осталась одна.

Интересно, устает ли мама когда-нибудь от тишины. Кажется ли ей дом слишком большим, слишком пустым? Она никогда об этом не говорит, но иногда, когда я заезжаю к ней и застаю ее просто сидящей и смотрящей в телевизор так, словно она его не видит… Я знаю.

Жаль, что я не могу сделать для нее больше.

Но она гордая. Упрямая.

На самом деле, мама во многом похожа на Энди.

Я отгоняю эту мысль, убирая телефон обратно в карман.

У меня и так полно забот, чтобы превращаться в одного из тех парней, которые начинают каждую встречную женщину подвергать психоанализу.

И все же.

Я бы многое отдал, чтобы снова увидеть, как моя мама смеется так, как раньше.

Ничто так не бодрит с утра, как запах хлорки и плохих решений.

Я сижу за своим столом, пытаясь разгрести административную работу, когда слышу это — скрип открывающейся двери, за которым следует характерный звук шагов человека, которому здесь не место, но который пытается идти так, будто он тут хозяин.

Я даже не поднимаю глаз.

— Если только у тебя нет трупа или другой веской причины, то можешь разворачиваться.

Тишина.

Затем его голос:

— У меня есть причина.

Я тяжело вздыхаю.

Коул.

Я поднимаю взгляд: вот он, прислонился к дверному косяку с таким видом, будто у него в запасе вся вечность; на лице дурацкая ухмылка, а под мышкой что-то зажато.

— Что это? — спрашиваю я, уже начиная раздражаться.

Он делает шаг внутрь и поднимает предмет. Планшет, на котором толстым маркером написано что-то неразборчивое.

— Твое будущее.

Я моргаю.

— Прошу прощения?

Коул подходит и с невероятной гордостью кладет планшет на стол прямо передо мной.

Туристический сезон означает две вещи: больше работы, больше трупов и больше идиотов, которые не умеют выживать.

Я в порядке.

Нет, правда. В полном.

Просто выдался один из тех дней, когда все кажется наждачной бумагой — грубой, колючей и скребущей, пока не останутся только обнаженные, истрепанные нервные окончания.

Сначала была жертва автомобильной аварии, которая должна была выжить, но не выжила. Она была слишком молода. И слишком быстро покинула этот мир. И да, я знаю, что к тому моменту, как они попадают ко мне, они больше не моя ответственность, но тем не менее. Это задело.

Сильно.

Мне пришлось взять несколько минут, чтобы прийти в себя, а такое случается нечасто.

Затем Майки решил снова завести разговор об аукционе, как будто я не угрожала сжечь каждый флаер в этом здании.

А теперь у меня по горло бумажной работы и головная боль, которая никак не проходит.

Но я в порядке.

Потому что в этом вся я. Прихожу, делаю работу, иду домой. Никаких жалоб. Никаких перерывов. Никакой ерунды.

В морге сегодня холоднее обычного, что должно было бы помочь, но не помогает. Я напряжена, покусываю кончик ручки, уставившись в отчет, который прочитала уже трижды, но так и не вникла в суть.

Майки куда-то ушел на перерыв. Оставил меня, слава богу, в покое.

Сначала я даже не замечаю этого — маленького белого контейнера на углу моего стола. Из пенопласта, в таких обычно приносят что-то жирное и вредное для здоровья.

Клянусь, десять минут назад его там не было. Я хмурюсь и тянусь к нему.

Сверху приклеен стикер, исписанный почерком, слишком аккуратным для Майки.

Я хватаю толстый черный маркер со стола Трея и прямиком направляюсь к стене, все еще сжимая в руке турнирную таблицу. С гордостью прикрепляю ее на видное место. Парни прохлаждаются в гараже, ожидая следующего вызова, или моего провала.

Только не сегодня.

Смелыми, размашистыми движениями я пишу «ПРОЙДЕН» рядом с первым этапом: «Заставить Энди улыбнуться».

Трей тихо присвистывает.

— Да ладно.

Бреннан заглядывает мне через плечо, удивленно приподняв брови.

— Свидетели есть?

Я не отвечаю.

Они оба стонут, как будто я только что нарушил все правила этикета для споров.

— Не-а, без подтверждения не считается, — говорит Трей, садясь на ближайший стул. — Ты можешь соврать.

Я поворачиваюсь с абсолютно невозмутимым лицом.

— Позвони Майки. Ее коллега был там. Он все видел.

Бреннан задумывается.

— Погоди. Тот рыжеволосый парень?

— Ага.

Трей хватает телефон с широкой ухмылкой.

— Звони. Хочу услышать это из первых уст.

Я закатываю глаза и иду к холодильнику. Я уже выиграл этот раунд, но ладно, пусть парни повеселятся. Открываю бутылку воды и делаю глоток, прислушиваясь к тому, что говорит Трей.

— Майки! Да, чувак, это Трей. Слушай, мы тут проводим одно очень важное расследование. Заставил ли Коул сегодня Ледяную Королеву улыбнуться или нет?

Пауза.

А затем раздается смех Трея — громкий и невыносимый.

— Подтверждено, — объявляет он, бросая телефон на стол с таким видом, будто только что уронил микрофон после успешного выступления. — Майки говорит, что она улыбнулась и съела кусок пирога, который он ей принес, как будто это было что-то священное.

Бреннан ухмыляется.

— Черт. Ладно. Первый этап официально засчитан.

Я возвращаюсь, закрываю маркер колпачком и бросаю его на стол.

— Что там дальше? — спрашиваю я.

Трей сверяется с таблицей.

— Второй этап: Энди разговаривает с Коулом больше пяти минут и не посылает его куда подальше.

— Отлично. — Я прислоняюсь к стене, потягивая воду. — Есть какие-нибудь советы?

— Не будь собой, — на полном серьезе отвечает Бреннан.

Я показываю ему средний палец, и он просто улыбается в ответ.

Честно говоря, я чувствую себя немного глупо. Не из-за таблицы. Это просто забава. А из-за того, почему я вообще так заморачиваюсь.

С большинством девушек я мог бы пофлиртовать, улыбнуться, может, пропустить по стаканчику. Легко. Если бы все зашло дальше — отлично, если нет — никаких обид. В море полно другой рыбы.

Но Энди?

Энди другая. Она не из тех, кто играет по правилам или кому есть хоть какое-то дело до моего обаяния. Она жесткая, резкая, сотканная из острых углов и энергии в стиле «не связывайся со мной».

Но есть и кое-что еще. Что-то скрытое подо всем этим.

И я хочу узнать, что именно.

Может быть, я просто так устроен, что люблю трудности. А может, я просто устал от того, что дается легко.

Или, возможно… возможно, она мне нравится.

И она меня не пугает.

Не-а. Ни капельки.

Я допиваю воду и бросаю бутылку, наблюдая, как она отскакивает от стены и идеально приземляется в мусорное ведро.

Трей один раз хлопает в ладоши.

— Ладно, Ромео. Какой план на второй этап?

Я пожимаю плечами, направляясь к двери.

— Посмотрим.

Но в голове я уже перебираю способы, как пробить эту ее броню.

Потому что теперь я в деле до конца.

И отступать не собираюсь.

Утреннее солнце уже начинает припекать, когда я заезжаю на подъездную дорожку, и свет фар скользит по знакомой желтой обшивке дома. Мое тело разбито. Сорок восемь часов непрерывных вызовов, адреналиновых скачков и кофеиновых спадов. Все, чего я хочу, это принять душ, съесть что-нибудь жирное и, возможно, поспать часов восемь без сновидений о сиренах.

Я глушу двигатель своего пикапа и выхожу. Моя квартира над гаражом так и манит к себе, но сначала я направляюсь к дому, чтобы забрать еду, которую мама всегда готовит, когда я на смене. Не то чтобы я когда-нибудь на это жаловался.

Входная дверь не заперта, как обычно, и я захожу внутрь, на ходу расстегивая куртку. Первым делом меня встречает запах, и на этот раз не чесночного хлеба или запеченной пасты, а чего-то более легкого. Почти цветочного. Духи?

— Ма? — зову я, бросая ключи в тарелочку у двери.

— Я на кухне! — откликается она, и ее голос звучит слишком уж бодро для проверки контрольных работ, за которыми я обычно застаю ее по субботам.

Я захожу и замираю как вкопанный.

Она стоит у столешницы, одетая в джинсы и мягкий розовый свитер; ее волосы завиты так, словно она собирается куда-то, и явно не в продуктовый магазин. Помада. Серьги. Она при полном параде.

— Что происходит? — спрашиваю я, оглядывая ее. Может, к ней придут подруги? Но даже тогда мама обычно одеваются непринужденно.

Она поднимает взгляд, раскрасневшаяся, но улыбающаяся.

— О, привет, милый. Не думала, что ты вернешься так рано.

Я прислоняюсь к дверному косяку, скрестив руки на груди.

— Что происходит?

Она смеется, протискиваясь мимо меня, чтобы взять свою сумочку.

— У меня планы.

— Планы? — повторяю я, прищурившись.

— Бранч. С другом.

Я приподнимаю бровь.

— С другом?

Она вздыхает, но продолжает улыбаться.

— Ладно. Свидание.

Я моргаю.

— Погоди, что?

Мама смотрит на меня так спокойно и непринужденно, словно не она только что сбросила бомбу.

— Я зарегистрировалась в одном из этих приложений для знакомств. Решила попробовать.

Меня охватывает замешательство. Я открываю рот, закрываю его, затем открываю снова.

— Как давно?

— С тех пор, как Марго и Хелен устроили мне интервенцию. — Она пожимает плечами, как будто в этом нет ничего необычного. — Не у тебя одного может быть личная жизнь.

— Я этого не говорил, — бормочу я, все еще пытаясь переварить информацию.

— Но ты так подумал. — Мама пихает меня локтем, уже ухмыляясь. — Расслабься. Это просто кофе. У меня есть перцовый баллончик и полностью заряженный телефон.

Я провожу рукой по волосам.

— Ты познакомилась с этим мужчиной в интернете?

— Да, и его зовут Джек. Он нормальный на вид.

Я качаю головой, смеясь против своей воли.

— Ты правда собираешься это сделать?

Ее взгляд смягчается.

— Да. Думаю, мне это нужно.

Я не спорю. И не могу. Мама этого заслуживает. Черт возьми, я сам хочу, чтобы у нее это было. Но все же.

— Ладно, — говорю я, отталкиваясь от дверного косяка. — Просто… будь благоразумной, хорошо? Встречайтесь в людном месте, не оставляй свой напиток без присмотра и напиши мне, когда доберешься.

Она закатывает глаза.

— Не будь паникером.

— Это лучше, чем оказаться в заголовках новостей.

Мама посмеивается, хватая ключи.

— Я буду в порядке, Коул.

Я иду за ней к двери, все еще испытывая легкое беспокойство, но отпускаю ситуацию.

— Повеселись там.

Выходя, она целует меня в щеку.

— Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Я смотрю, как мама садится в машину, и потираю заднюю часть шеи.

Замечательно. Теперь мне остается только гадать, что за мужчина возомнил себя достаточно хорошим для моей мамы.

Я смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида и ставлю под сомнение все свои жизненные решения.

Что я делаю?

Я в третий раз провожу руками по свитеру, разглаживая несуществующие складки, и снова проверяю телефон. Десять минут. Я должна выехать через десять минут.

Я могла бы все отменить.

Я должна все отменить.

С чего я, черт возьми, взяла, что это хорошая идея?

Я хватаю телефон и уже на полпути к тому, чтобы напечатать вежливую отговорку, когда на экране высвечивается имя Марго. Ну конечно.

— Только не сейчас, — бормочу я, но все равно отвечаю.

— Ты ведь не собираешься слиться? — спрашивает она без предисловий.

— Я не… не сливаюсь.

— Кейт.

— Я серьезно, Марго. Это было глупо. Я не была на свиданиях уже несколько десятилетий. А если я ляпну что-нибудь нелепое? А если он окажется ужасным? А если…

— А если ты просто пойдешь и выпьешь кофе?

Я медленно выдыхаю; сердце колотится как сумасшедшее.

— Я даже не знаю этого мужчину.

— В этом-то и весь смысл свиданий. Ты должна узнать его поближе.

— Марго…

— Нет уж, дорогая. Ты не отговоришь себя от этого. Одно свидание. И все. Одна чашка кофе, и ты сможешь сказать, что попыталась.

Я прижимаю руку к груди, стараясь унять скачущие мысли.

— Я не хочу, чтобы Коул видел меня в таком состоянии.

— У тебя успешная карьера. Ты вырастила замечательного сына. Ты все делала правильно. Теперь твоя очередь. Пора немного развлечься.

Я закрываю глаза, пытаясь отдышаться и успокоиться.

— И это ты называешь развлечением?

— Иди, — говорит подруга теперь уже мягче. — Ты справишься.

Я киваю, хотя она и не может меня видеть.

— Ладно.

— Вот и отлично. Напиши мне, когда освободишься. А если он окажется ужасным, я угощу тебя ужином с вином.

— Договорились.

Я захлопываю зеркальце на солнцезащитном козырьке и завожу машину прежде, чем успею передумать.

Поездка сливается в одно размытое пятно; мои мысли зациклились на бесконечных «а что, если», но каким-то чудом я добираюсь до кафе, так и не развернувшись на полпути. Оно милое, маленькое и уютное, здесь пахнет свежим хлебом и чем-то сладким, что печется в глубине помещения.

Я замираю у самого входа, обводя взглядом зал.

И тут вижу его.

Джека.

О боже милостивый.

Он стоит у стойки. Он выше, чем я предполагала по фотографиям; широкие плечи заполняют темную куртку, волосы с проседью слегка растрепаны. В том, как он держится — основательно, уверенно, — есть что-то такое, от чего у меня порхают бабочки в животе, чего не происходило уже много лет.

У него есть то, что Марго назвала бы «Энергией Большого Члена».

Я краснею от одной только мысли об этом.

Джек поворачивается, и наши взгляды встречаются.

Повисает секундная пауза, а затем он улыбается — лишь слегка, ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание.

Ладно.

Я могу с этим справиться.

Наверное.

Джек идет ко мне; каждый его шаг размеренный, уверенный, словно он находится именно там, где и должен быть. Словно в этом нет ничего странного, пугающего или совершенно неожиданного.

— Кейт? — спрашивает он, останавливаясь как раз на нужном расстоянии.

Я киваю, временно лишившись дара речи.

— Привет.

Соберись.

Он протягивает руку, и я пожимаю ее. Его хватка крепкая, теплая и достаточно грубоватая, чтобы напомнить мне, что этот мужчина не из тех, кто целыми днями сидит за столом.

Джек выглядит моложе сорока трех лет, если судить по профилю. С другой стороны, всякий раз, глядя в зеркало, я сама немного удивляюсь, что не выгляжу такой же старой, какой иногда себя чувствую. Спина ноет, колени уже не те… Сплю отвратительно. Иногда я удивляюсь, что выгляжу не хуже, чем раньше. У меня уже не так часто просят паспорт при покупке алкоголя, но все же. Может, есть шанс, что Джек думает обо мне то же самое.

Будем надеяться.

— Я рад, что ты пришла, — говорит он.

— Я тоже, — выдавливаю я, хотя это лишь наполовину правда. Сейчас я, может, и рада, но пятнадцать минут назад всерьез подумывала симулировать болезнь, чтобы отвертеться от этого.

Он указывает на угловой столик.

— Присядем?

— Да, конечно. — Пока я иду к столику, то едва не спотыкаюсь о собственные ноги.

Изящно, Кейт. Иди очень изящно.

Мы усаживаемся, и тут словно по волшебству появляется официантка. Я благодарна за эту передышку.

— Мне просто кофе, — быстро говорю я, не решаясь на что-то более сложное.

— Черный, — добавляет Джек, как будто это само собой разумеется.

Ну конечно, он пьет черный кофе.

Официантка уходит, и мы остаемся одни; мы просто сидим, и тяжесть первых впечатлений давит на нас.

Вблизи Джек еще привлекательнее. В нем чувствуется сила, такая спокойная, которая не нуждается в том, чтобы заполнять тишину шумом. Линия челюсти четко очерчена, с едва заметным намеком на щетину, и когда его глаза — спокойные, теплые — встречаются с моими, я чувствую вспышку жара внизу живота. Я этого не ожидала. Я вообще ничего из этого не ожидала.

— Что ж, — начинаю я, теребя пальцами краешек салфетки, — здесь… мило.

Мило? Серьезно? Это лучшее, на что ты способна?!

Уголок рта Джека дергается, словно он сдерживает улыбку.

— Согласен.

Тишина затягивается, но не в плохом смысле. Скорее, он ждет, не успокоюсь ли я.

Спойлер: не успокоюсь.

— Так, — пробую я снова, — как долго ты… занимаешься тем, чем занимаешься? Поисково-спасательными работами?

— Пятнадцать лет, — отвечает он, откидываясь на спинку стула и кладя руки на стол с таким видом, словно он высечен из самого спокойствия. — Начал сразу после армии.

Я киваю, впечатленная вопреки самой себе.

— Это… напряженная работа.

— Иногда.

Вчера вечером я погуглила об этом — поверьте мне, по сравнению с преподаванием английского в десятом классе, это очень напряженная работа.

Приносят кофе, и я делаю глоток, радуясь, что теперь мне есть чем занять руки.

— А ты? — спрашивает Джек, его голос звучит низко и ровно. — Преподаешь?

— Почти двадцать лет. — Я делаю паузу. — Боже, звучит так, будто я древняя как мир, когда произношу это вслух.

Он посмеивается, и что-то внутри меня немного расслабляется.

— Что заставило тебя стать учителем? — интересуется он.

Я пожимаю плечами.

— Мне всегда нравились книги. Истории. Думала, может, смогу помочь детям разобраться в себе через них. Как оказалось, в основном я помогаю им разобраться, как менее креативно заниматься плагиатом.

Джек смеется, глубоко и искренне.

— Ты не производишь впечатление человека, который спускает все на тормозах.

— Да уж.

Повисает пауза, и я понимаю, что сейчас нервничаю уже не так сильно. Не уверена, когда именно это произошло. Он смотрит на меня, но не так, как это делают некоторые мужчины — оценивающе, в ожидании чего-то. Он просто… здесь. В моменте.

Я ставлю чашку, проводя пальцами по ободку.

— Это проще, чем я ожидала.

Джек приподнимает бровь.

— А ты ожидала, что будет сложно?

Я пожимаю плечами, против воли расплываясь в улыбке.

— Я не ожидала, что все пройдет гладко.

— Это хорошо. — Он чуть подается вперед, ровно настолько, чтобы у меня подскочил пульс. — Потому что я здесь не для того, чтобы все усложнять.

— Просто кофе, — говорю я полушутя.

— Просто кофе.

Но что-то в том, как он это произносит, подсказывает мне, что все это не «просто».

И меня это устраивает.

Даже если это до чертиков меня пугает.

Потому что пока что Джек очень милый и приятный.

Вперед, Кейт!

Джек немного наклоняется ко мне.

— Так, ты упоминала, что у тебя есть сын? Он уже взрослый?

На секунду я едва не впадаю в панику. Он что, следит за мной? Откуда он это знает? А затем вспоминаю, что упомянула о сыне во время нашей переписки. И снова могу дышать.

— Слишком взрослый, — говорю я с улыбкой. — Я все жду, когда снова понадоблюсь ему, но пока он прекрасно справляется сам.

Джек тоже улыбается.

— Вот так и понимаешь, что хорошо выполнил свою работу.

— А у тебя есть дети?

Он качает головой.

— Нет. Никогда не было такой возможности. Хотя когда-то думал, что будут.

На мгновение он замолкает, и я не знаю, как это расценивать. Сожаление, может быть? У каждого из нас их хватает.

Джек откидывается на спинку стула.

— А ты нервничаешь не так сильно, как я думал.

Я издаю прерывистый смешок.

— О, я нервничаю. Просто хорошо это скрываю.

Он легко ухмыляется.

— Вот как?

Я киваю, все еще теребя салфетку.

— Ладно, твоя очередь. Когда ты не ныряешь в реки и не гоняешься за заблудившимися туристами, что тебе действительно нравится делать?

Уголок его рта дергается, словно вопрос застал его врасплох в хорошем смысле.

— У меня не так много свободного времени, но… я люблю чинить вещи. Что-то строить. Это… успокаивает.

— Дай угадаю, — поддразниваю я, — электроинструменты помогают тебе расслабиться?

Джек усмехается.

— Только когда они не противятся мне.

— Это опасный ответ. Не успеешь оглянуться, как я попрошу тебя починить мою протекающую раковину.

— Буду рад помочь в любое время, — отвечает он, и это звучит скорее как обещание, чем как флирт.

Джек делает глоток кофе, изучая меня поверх чашки.

— Походы, кемпинг, любой отдых на природе — как ты к этому относишься?

Я картинно стону.

— Я считаю, что жуки должны оставаться на улице, а я — в доме.

Меня снова окутывает этот смех — низкий и теплый.

— Справедливо, — говорит он.

— Тогда ограничимся занятиями в помещении.

Мои глаза расширяются, когда до меня доходит, как именно это прозвучало.

— Я не это имела в виду, — запинаюсь я.

Джек сохраняет спокойствие; он лишь приподнимает бровь, словно подначивая меня пойти на попятную.

— А я и не говорил, что ты это имела в виду.

Я краснею, качая головой.

— С тобой не соскучишься.

— Только если ты этого хочешь.

То ли еще будет, когда он узнает, как давно у меня был секс. О господи… а я вообще помню, как это делается? Вряд ли.

Я ухмыляюсь про себя, понимая, что Марго, вероятно, была бы более чем счастлива рассказать мне об этом. В мельчайших подробностях.

Я не знаю, сколько мы сидим в кафе, обмениваясь вопросами и смеясь над ответами гораздо больше, чем я ожидала. Общение проходит легко — намного легче, чем я думала. Разговор течет сам собой, без неловких пауз и натянутых светских бесед. Просто… приятно.

Я с удивлением смотрю на телефон.

— Ого. Мы просидели здесь больше часа.

Джек тоже поднимает глаза, немного удивленный.

— А по ощущениям и не скажешь.

— Да, не скажешь.

Он ловит взгляд официантки, просит счет и, едва она приносит его, кладет на поднос несколько купюр еще до того, как я успеваю хотя бы подумать о том, чтобы поспорить.

— Я могла бы заплатить, — без особого энтузиазма произношу я.

— Заплатишь в следующий раз, — отвечает он, поднимаясь.

В следующий раз. Словно все уже решено.

И эта мысль нравится мне гораздо больше, чем я могла ожидать.

Я беру сумочку, внезапно осознав, какой глупой была еще недавно. Эти нервы, паника, маленький баллончик с перцовым газом, который я сунула в сумку, будто шла на встречу с серийным убийцей, а не… с ним. С мужчиной, который заставил меня смеяться, который больше слушал, чем говорил, и который ни разу не заставил меня почувствовать, будто я должна быть кем-то, кроме самой себя.

— Я провожу тебя до машины, — говорит Джек, уже сделав шаг вперед.

— Это не обязательно.

— А я хочу.

Это не вопрос. Не вежливость. Просто констатация факта.

Полагаю, в этом мире еще остались джентльмены.

На улице тепло, легкий ветерок колышет предвечерний воздух. Мы идем бок о бок, между нами повисает непринужденная тишина, и впервые мне не кажется, что ее нужно заполнить.

Подойдя к моей машине, я поворачиваюсь к Джеку с ключами в руке, не зная, что сказать теперь, когда свидание подошло к концу.

— Это было… действительно мило, — признаюсь я тише, чем ожидала.

Джек кивает, и в его глазах все тот же спокойный, уверенный взгляд.

— Да. Так и есть.

Возникает пауза, а затем: — Сможем как-нибудь повторить?

Я отвечаю без колебаний: — Я бы этого хотела.

Он делает шаг ко мне, ровно настолько, чтобы я почувствовала его тепло, и обнимает меня так, как я совсем не ожидала. Крепко, надежно, с чувством защиты. Объятие, которое словно говорит: тебе не обязательно быть сильной прямо сейчас. И на секунду я таю в нем, просто вдыхая его запах.

— Хорошего дня, Кейт, — тихо произносит Джек мне на ухо.

— Спасибо за кофе.

Он ждет, пока я не сяду в машину и не закрою дверь, и только после этого отступает. Отъезжая, я смотрю на него в зеркало заднего вида; на душе немного легче, нервы совсем успокоились.

Одно свидание.

И, может быть, только может быть… это было не такой уж глупой затеей.

К тому времени, как я добираюсь до дома, уже почти время ужина. После свидания я заскочил по делам и заехал в магазин.

Дома слишком тихо.

Как всегда.

Я бросаю ключи на столик у двери; металл звенит громче, чем должен бы. Скидываю куртку, вешаю ее на спинку того же стула, что и всегда, и на мгновение замираю. Просто… стою.

Меня никто не ждет. Никто не спрашивает, как все прошло. Никто не заполняет эту тишину.

Я к этому привык. Я построил вокруг этого свою жизнь. Но сегодня?

Сегодня эта тишина кажется немного тяжелее.

Я иду на кухню, не особо голодный — просто нужно чем-то занять руки. Холодильник гудит, когда я его открываю: остатки еды навынос, пара бутылок пива. Нет ничего, ради чего стоило бы напрягаться. Я снова его закрываю.

Она стоила того, чтобы напрягаться.

Кейт.

Она нервничала. Я понял это в тот самый момент, когда она вошла в кафе; ее взгляд бегал, словно она не была уверена, что ей здесь место. Но, черт возьми, она просто засветилась, как только начала говорить. А ее смех? Я этого не ожидал. Не ожидал, что захочу услышать его снова.

Я провожу рукой по подбородку и начинаю расхаживать по комнате.

Это должно было быть простым свиданием: один час, кофе, никакого давления. Но с Кейт все было легко. Она заставила меня на какое-то время забыть обо всем остальном — о работе, о парне, которого мы вытащили из воды, о том, как эта работа въедается в вас, даже если стереть руки в кровь.

Впервые за долгое время было приятно поговорить о чем-то, кроме статистики спасательных операций и обслуживания снаряжения.

И вот теперь я стою на своей кухне как идиот, прокручивая все это в голове.

Я беру бутылку воды, откручиваю крышку и прислоняюсь к столешнице. Часы на плите мигают цифрами 16:32 — слишком рано, чтобы заканчивать день, и слишком поздно, чтобы звонить кому-то еще.

Я делаю долгий глоток из бутылки, позволяя тишине осесть. Одиночество дает вам время на размышления. Иногда даже слишком много времени.

Кейт другая. Сильная, словно она слишком долго удерживала на своих плечах весь мир, но не позволила ему себя раздавить. Она мне кого-то напоминает.

Энди.

Чертовски упрямая, когда-то полагавшаяся только на себя, но под всем этим… есть кое-что еще.

Я знаю ее с самого детства. Я видел, как эта девушка превратилась в стихийное бедствие, которое никому не позволяет вытирать об себя ноги. В этом она похожа на меня — возвела вокруг себя стены такой высоты, что никто даже не пытается через них перелезть.

Я понимаю это. Правда понимаю.

Но сейчас? Не знаю. Может, дело в том, что я вижу ее такой — взрослой, самостоятельной, несущей тот же груз, что и я, — и понимаю, что могу дать ей нечто большее, чем просто время от времени заглядывать к ней.

Она мне не дочь. Но часть меня все равно хочет защищать ее так, словно она моя.

Я допиваю воду и со стуком ставлю бутылку на стол.

Раньше мне этого хватало: работа, рутина, тишина.

А сейчас?

Теперь я уже не так в этом уверен.

Я бросаю взгляд на телефон. Ни сообщений. Ни звонков. Все тот же пустой экран в режиме ожидания.

Я все равно его разблокирую. Никаких новых уведомлений от Кейт, но я пролистываю назад до нашего последнего сообщения, мой палец зависает над экраном, как будто, если я буду смотреть на него достаточно долго, это что-то изменит.

Ничего не меняется.

Я откладываю телефон и провожу рукой по волосам.

Да уж. Потребуется больше одного свидания, чтобы во всем этом разобраться.

Но впервые за долгое время мне хочется попытаться.

В морге тише, чем обычно. В любой другой день я была бы этому только рада. Но сегодня эта тишина кажется слишком вязкой, словно всё вокруг затаило дыхание. Даже я.

Моя встреча с Джеком на днях не выходит у меня из головы, крутясь на повторе, как песня, которую невозможно выключить. Он всегда был таким стабильным и предсказуемым, но в этот раз в нем было что-то другое. Усталость, может быть. Или рассеянность. И я ненавижу себя за то, что заметила это. Ненавижу, что это застряло в моей памяти.

Потому что замечать — значит чувствовать.

А у меня нет на это времени.

Я натягиваю перчатки и тянусь за следующей папкой, но буквы слегка расплываются перед глазами. Мои пальцы сжимаются сильнее, и я заставляю себя сосредоточиться.

Просто отработай смену. Вот и все. Как всегда.

Я не в порядке, но никому не обязательно об этом знать.

Особенно Коулу.

Мысль о нем задевает что-то такое, чему я не хочу давать название. Он все еще где-то там, где-то в этом здании, вероятно, планирует свой следующий нелепый ход. Турнирная таблица теперь выжжена в моем мозгу, и каждый ее дурацкий этап будто берет меня на слабо.

Улыбнуться? Выполнено.

Поговорить пять минут? Не дождется.

Я не буду играть в его игру.

Вот только… я уже играю.

— Земля вызывает Каллахан.

Я моргаю и поднимаю глаза. Майки прислонился к дверному косяку с самодовольным видом, держа в руке стаканчик с кофе так, словно он какой-нибудь Святой Старбакс.

— Я кое-что тебе принес, — говорит он, ставя стаканчик на мой стол. — Подумал, тебе может понадобиться дозаправка перед очередным эмоциональным отключением.

Я фыркаю.

— Ты просто уморителен.

— Я сокровище, — соглашается он, без приглашения усаживаясь в кресло напротив. — Ну… и как поживает наш герой-любовник?

Я стону.

— Не начинай.

— Поздно. Я слышал, он делает успехи.

— У тебя повсюду уши, да?

Майки ухмыляется, потягиваясь так, будто здесь хозяин.

— Пирог был милым жестом. Я-то думал, что я твой рабочий муж, но, видимо, меня заменили.

Я закатываю глаза, но при упоминании пирога что-то туго скрученное в груди немного расслабляется. Я не позволяла себе слишком много думать об этом. Не позволяла себе думать, почему это вообще имеет значение.

— Это был просто пирог, — говорю я, сосредоточившись на мониторе.

— Конечно, — отзывается Майки, и в его глазах пляшут смешинки. — А я просто скромный госслужащий.

Я отталкиваюсь от стола и встаю.

— Тебе что, заняться нечем?

— Ага, — говорит он, тоже поднимаясь, но все еще изучая меня слишком пристальным взглядом. — Например, следить, чтобы ты не утонула в этой своей мрачной энергии. Серьезно, Энди. Расслабься немного.

Я напрягаюсь, что-то острое пронзает мою грудь.

— Не у всех получается… расслабляться.

Майкин хмурится, но я уже протискиваюсь мимо него с кофе в руке, притворяясь, будто не показала слишком многого.

В коридоре прохладнее и тише, но я все равно чувствую эту тяжесть. Сезон скорби. Визит Джека. Внимание Коула. Все это накапливается, и я не знаю, что с этим делать.

Я в порядке. Я всегда в порядке.

Но сегодня я не так в этом уверена.

Я заканчиваю последний отчет за день, пытаясь сосредоточиться, когда дверь со скрипом открывается.

— Вы, должно быть, шутите, — бормочу я, даже не смотря на посетителя.

— Скучала по мне?

Я поднимаю глаза, и, конечно же, это он.

Коул.

На этот раз не в униформе — просто в мягкой на вид футболке, которая облегает все нужные места, темных джинсах и с той же глупой ухмылкой.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, прищурившись.

Он делает шаг вперед, держа руки за спиной, словно что-то прячет.

— Я тебе кое-что принес.

— Твой пирог не сработал, — говорю я, бросив на него быстрый взгляд.

Коул ухмыляется.

— Разве?

— Нет.

— Лгунья.

Я щурюсь.

— Ты когда-нибудь сдаешься?

— Только не тогда, когда выигрываю.

— Ты не выигрываешь.

— Посмотрим.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Что ты мне принес? — Еще пирога? Мой желудок сокращается в предвкушении.

Коул пожимает плечами, достает маленькую розовую коробочку с кондитерскими изделиями и ставит на мой стол.

Я пялюсь на коробку. Она не из кафетерия; больше похоже на продукцию какой-нибудь модной пекарни-бутика.

— Тебе правда больше нечем заняться?

Я понимаю, что это странный способ сказать «спасибо», но последнее, чего я хочу, — это поощрять его.

— У меня сегодня выходной, — говорит Коул.

Это объясняет отсутствие униформы.

— Тогда почему ты не где-нибудь в другом месте? Где угодно?

— Может, я хотел увидеть тебя.

Пульс учащается, но я сохраняю невозмутимое выражение лица. Я не занимаюсь таким — чем бы это ни было.

Я говорю себе, что не стоит придавать этому значения. Коул дурачится. Это просто игра. Наверное, это еще одно проявление его обаяния.

Но на мгновение… кажется, что это не так.

Я медленно открываю коробку: внутри капкейк — очаровательный, идеальный белый кекс с розовой глазурью, украшенный ломтиком свежей клубники. Он буквально просится в Инстаграм.

Я не благодарю его; просто достаю кекс, частично разворачиваю обертку и откусываю кусочек.

Он идеален: в меру сладкий сливочный крем в сочетании с воздушным бисквитом.

Коул прислоняется к столешнице, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной так, словно я головоломка, которую ему не терпится разгадать.

— Знаешь, ты не такая уж холодная, как о тебе говорят.

Я медленно сглатываю.

— Не привыкай к этому.

Он улыбается так, будто уже привык.

— Ты закончила на сегодня? — спрашивает он, переводя взгляд на мою сумку для ноутбука и ключи, лежащие на столе, а также на тот факт, что я уже сняла лабораторный халат.

Я киваю и кладу свой капкейк обратно в коробку.

— Я провожу тебя.

— Не нужно.

— Уже поздно.

Я закатываю глаза, но спорить не собираюсь. Пусть поиграет в джентльмена, если ему от этого станет легче. Я беру сумку и свой драгоценный десерт, и мы направляемся к выходу.

Мы выходим на парковку. Солнце уже садится, и в этом золотистом сиянии все вокруг кажется мягче — даже Коул. Я достаю ключи, нажимаю кнопку разблокировки, но ничего не происходит.

Замечательно.

Я пробую снова.

Ничего.

— Это, должно быть, шутка, — бормочу я.

— Проблемы? — спрашивает Коул, уже подходя ближе.

— Кажется, аккумулятор сел.

— Открой капот.

— Я сама справлюсь.

— Я знаю, — отвечает он, все равно вмешиваясь. — Но тебе не обязательно делать это в одиночку.

Это глупо, но я не знаю что ответить на его слова.

Пять минут спустя мы оба смотрим под капот, словно двигатель нанес нам личное оскорбление. Машина даже не заурчала, когда я попыталась ее завести.

— Похоже, правда сел аккумулятор. Надо «прикурить», — констатирует Коул, — или тебя кто-нибудь подвезет до дома.

Я стону.

— Я кому-нибудь позвоню.

— Или, — говорит он, покручивая ключами, — ты можешь позволить мне тебя отвезти.

Я колеблюсь — ровно столько, сколько нужно.

Коул улыбается.

— Это просто поездка до дома, а не предложение руки и сердца.

— Ладно.

Его пикап припаркован через несколько парковочных мест: чистый, массивный, пахнущий кедром и чем-то, похожим на одеколон. Я сажусь внутрь, скрестив руки на груди, все еще кипя от злости.

— Куда едем? — спрашивает он, заводя двигатель.

Я называю свою улицу и отворачиваюсь к окну, стараясь не думать о том, как до странности приятно здесь находиться.

Коул выезжает с парковки для сотрудников. В салоне царит тишина, если не считать тихого гула двигателя и мягкого, знакомого ритма песни, которую я не слышала уже много лет.

Песня «I Wanna Dance with Somebody» льется из динамиков так органично, словно играла еще до того, как я села в машину.

Я бросаю на Коула косой взгляд и приподнимаю бровь.

— Ты слушаешь Уитни Хьюстон?

Коул даже не вздрагивает. Он лишь улыбается, расслабленно держа руки на руле.

— Меня воспитывала мать-одиночка. Уитни — моя девочка.

Я ухмыляюсь, впечатленная.

— Уважаю твой выбор.

Он крутит ручку громкости, делая музыку чуть громче.

— Это она в расцвете своей карьеры.

— Абсолютно, — соглашаюсь я, откидываясь на спинку сиденья и позволяя ритму обволакивать меня. — Даже не буду говорить, что саундтрек к фильму «Телохранитель»...

— Легендарный, — перебивает Коул, улыбаясь еще шире. — У мамы в машине был этот диск, когда я рос. Почти уверен, что к восьми годам я знал каждое слово.

Я тихо смеюсь и киваю.

— То же самое. Мы часто включали эту песню на кухне. Я танцевала, как идиотка, пока мама готовила.

Слова слетают с языка прежде, чем я успеваю их остановить, и в тот же миг что-то внутри меня происходит — что-то теплое, мягкое… и болезненное.

Это воспоминание кажется фрагментом из прошлой жизни: я пою в кухонную лопатку вместо микрофона, пока мама смеется и подбадривает меня, а папа фотографирует меня на телефон. Это была другая жизнь.

Коул ничего не говорит сразу, просто слушает песню. Ритм обволакивает меня.

Я прочищаю горло, не отрывая взгляда от лобового стекла.

— Мама умерла, когда мне было семнадцать.

Но он не торопится что-то говорить. От него не веет этим приторным сочувствием, как от большинства людей. Никаких фальшивых соболезнований.

— Черт, — произносит Коул, посмотрев на меня так, словно видит впервые.

Я киваю, с трудом сглатывая.

— Автокатастрофа. Оба родителя погибли.

Мой голос даже не дрожит. Прошли годы; я больше не позволяю ему дрожать.

— Черт, Энди. — Челюсть Коула сжимается, руки крепче впиваются в руль. — Это… это просто ужасно.

Он бросает на меня пронзительный взгляд.

— Как ты вообще через это прошла?

Я пожимаю плечами, все так же глядя в окно.

— Просто прошла. — Мой голос звучит тише, чем я планировала. — Никакого волшебства. Ты просыпаешься и переживаешь следующий час. А потом еще один. — Я делаю паузу, сглатывая ком в горле. — В некоторые дни только это и остается.

— Да, — тихо отвечает Коул. — Я понимаю.

Он слегка барабанит пальцами по рулю, словно глубоко задумавшись.

— И все же… если это имеет значение, я рад, что ты справилась. Прошла через это, я имею в виду.

Затем он уже мягким голосом спрашивает: — Музыка… тебя не напрягает?

— Нет. — И, как ни странно, это правда. Я делаю вдох и медленно выдыхаю. — Странно, знаешь? Иногда я почти не думаю об этом. А в другие дни… — Я умолкаю, пожимая плечами. — Такие песни просто бьют прямо в сердце, задевая иногда больные места.

Коул кивает, и на его лице мелькает какое-то выражение.

— Забавно, как мелочи могут вернуть все на свои места.

Я смотрю на него, изучая профиль в свете приборной панели. Он не просто подыгрывает мне; он понимает.

— Ты когда-нибудь терял кого-то?

Коул молчит дольше, чем необходимо, чтобы ответить.

— Отца. Сердечный приступ, когда мне было пятнадцать.

— Ох. — Настает моя очередь сделать паузу. — Мне жаль.

— Да. — Он пожимает плечами, но в этом жесте чувствуется тяжесть. — Это другое; он никогда особо не присутствовал в моей жизни, но… я понимаю. То, как это въедается. У нас никогда не будет второго шанса или возможности построить отношения.

Взгляд Коула остается неподвижным — сфокусированным на дороге — когда он спрашивает: — Так что заставило тебя выбрать эту профессию?

Я пожимаю плечами.

— Да так. С мертвыми проще. Они не ждут светских бесед.

Он бросает на меня короткий взгляд.

— И все же, работать с покойниками, должно быть, тяжело.

Я ерзаю на сиденье.

— Моя жизнь была полна трудностей. И работа с трупами даже не входит в десятку главных.

— Вау. Ладно. Понял.

Между нами повисает уютное молчание, и я удивляюсь тому, насколько легко себя чувствую.

— А ты? Пожарный-парамедик. Тоже не легкая прогулка.

Коул снова барабанит пальцами по рулю, уголок его рта приподнимается.

— Просто хотел выполнить свой гражданский долг. Помочь обществу.

Я тихо фыркаю и бросаю на него тяжелый взгляд.

— Это лучшее, что ты мог придумать?

Коул смеется; его глаза искрятся, пока он медленно входит в поворот.

— Что, не веришь в благородные порывы?

Я пожимаю плечами. Он и правда вылитый золотистый ретривер.

Остаток пути проходит как-то легче. Не радостнее, а просто… легче.

Мы подъезжаем к моему дому — маленькому, немного обветшалому, с белой отделкой и синими ставнями, которым не помешал бы свежий слой краски. На крыльце горит свет, отбрасывая теплое сияние на ступеньки. Мне так нравится. Чувствуется, что здесь живут.

Коул переводит коробку передач в режим парковки и поворачивается ко мне, не убирая одну руку с руля. Он улыбается — не той самоуверенной, самодовольной улыбкой, к которой я привыкла, а более мягкой, искренней.

— Что? — спрашиваю я, выгибая бровь.

— Только не убивай меня, — говорит он, поднимая обе руки, — но я почти уверен, что мы только что прошли второй этап.

Я стону и откидываю голову на спинку сиденья.

— Ты, должно быть, издеваешься.

— Ага. Мы проговорили дольше пяти минут, и ты не послала меня к черту. — Теперь Коул буквально сияет.

— Эм, это правда, — бормочу я, отстегивая ремень безопасности. — Что ж, веселье окончено. Мне нужно выпустить собаку, а у него серьезные проблемы с мужчинами. Особенно с такими самоуверенными.

Коул тихо смеется, не двигаясь с места.

— Я рискну.

Я выпрыгиваю из машины и поднимаюсь по ступенькам крыльца с ключами в руке.

— На самом деле пес безобидный, просто строит из себя крутого. Думаю, что-то случилось с ним в приюте. Он не доверяет людям. Скорее всего, он будет лаять на тебя как сумасшедший.

— Звучит знакомо, — бормочет Коул, следуя за мной.

Не успеваю я ответить, как дверь распахивается, и вот он. Биф.

Шестьдесят с лишним килограммов чистой шерсти вылетают как ракета. Я готовлюсь к привычному сценарию — рычанию, лаю, всей этой рутине, — но вместо этого Биф направляется прямиком к Коулу.

— Биф, стой! — начинаю я, но уже слишком поздно.

Хвост Бифа виляет, тело извивается от радости, а нос утыкается Коулу в ногу так, словно они лучшие друзья уже много лет.

Коул опускается на одно колено и чешет Бифа за ушами так, будто в этом нет ничего особенного.

— Мой хороший мальчик Биф, — говорит он с широкой улыбкой. — И за что она дала тебе такое имя, а? Ты же просто зефирка.

Я в шоке. У меня отвисла челюсть, и я не могу вымолвить ни слова. Где весь его гнев? Где чистая ненависть? Неужели Биф не понимает, что Коул — мужчина? И почему Коул разговаривает с ним как с человеком?

Коул поднимает на меня взгляд, ухмыляясь.

— Так что ты говорила?

Я моргаю.

— Он никогда раньше так себя не вел.

— Собаки меня обожают.

— Наверное, это случайность.

Коул встает, отряхивая руки, в его глазах все еще пляшут смешинки.

— Ну так… как насчет того, чтобы дать мне свой номер телефона, и мы перейдем к третьему этапу?

Я скрещиваю руки на груди и качаю головой.

— Я не собираюсь так упрощать тебе задачу.

— Я знаю, — отвечает он, делая шаг назад и пряча руки в карманы. — Но можно ли винить парня за попытку?

— Пока, Коул.

— Пока, Энди.

Я смотрю, как он уходит; Биф все еще виляет хвостом так, словно нашел нового лучшего друга, и впервые за долгое время я не знаю, что и думать обо всем этом.

Мы с Шей садимся за высокий столик в «О'Мэлли», том самом ирландском пабе, куда она притащила меня на прошлой неделе, словно это какая-то терапия. Уже поздно, но заведение все еще гудит. Тут полно людей, с которыми я не хочу разговаривать, музыки, которая мне почти не нравится, и подруга — ухмыляющеюся так, будто у нее есть планы, которые я не переживу.

— Я просто говорю, — начинает она, с театральным вздохом бросая сумочку, — что джинсы были хорошим выбором.

Я одергиваю пояс.

— Я ни для кого не наряжалась.

— Ага. А я пью текилу ради вкуса.

Я бросаю на нее выразительный взгляд, но официантка уже подошла, поэтому я заказываю напиток, достаточно крепкий, чтобы этот разговор превратился в фоновый шум. Шей заказывает что-то розовое и опасное, подаваясь вперед так, словно мы планируем преступление.

— Ладно, — говорит она с цепким взглядом. — Выкладывай последние новости.

— Рассказывать нечего.

Она приподнимает брови.

— Шей.

Она откидывается на спинку стула в ожидании.

Я вздыхаю.

— Ладно. Коул принес мне десерт. Снова.

— Пирог?

Я качаю головой.

— На этот раз капкейк. С розовой глазурью.

Она расплывается в улыбке, будто я только что сказала ей, что мы выиграли в лотерею.

— О боже. Горячий пожарный теперь тебя кормит?

— Все не так.

— Он кормит тебя с рук?

— Шей.

— Потому что если да, то мне понадобится видео.

Я стону, но подруга не унимается.

— Ты сейчас улыбаешься.

— Вовсе нет.

— Улыбаешься. — Она победоносно указывает на меня пальцем. — Признай это.

Вместо ответа я делаю долгий глоток из своего бокала.

Самоуверенность — чертовски сильный наркотик. Это единственное объяснение тому, почему я все еще думаю о Коуле спустя долгое время после нашей встречи с капкейком.

Самым вкусным капкейком.

Но дело не в этом.

Я сама себя удивила тем, что разоткровенничалась о родителях. В тот момент это казалось естественным. С другой стороны, я никогда не принимала его за фаната Уитни. Как неожиданно. Но я не могу рассказать все это Шей, иначе она никогда не оставит меня в покое.

— Да ладно тебе, Энди. Что самое худшее может случиться? Ты будешь слишком много улыбаться? Может, хоть раз повеселишься?

— Я этим не занимаюсь.

Подруга закатывает глаза.

— Ах да, у тебя же аллергия на веселье. Я и забыла.

Я опускаю взгляд на свой бокал, взбалтывая лед.

— Дело не только в веселье, Шей. Коул… я не знаю. Он не отступает.

— И ты это ненавидишь?

Я открываю рот. Закрываю.

— Я не знаю.

Она смотрит на меня, и ее голос звучит мягче.

— Когда ты в последний раз вообще кого-то так близко подпускала?

Ответ повисает в воздухе тяжелым грузом.

— Примерно… никогда, — признаюсь я с комком в горле.

На этот раз Шей не злорадствует. Она просто кивает, словно знала это с самого начала.

— И Джек в последнее время тоже стал чаще мне писать — просто проверяет, как я, спрашивает, как дела. Это… странно. Раньше он никогда не был настолько вовлечен.

Подруга ставит бокал на стол.

— Джек всегда был рядом, когда тебе это было нужно.

— Да, но это всегда было скорее из чувства долга — из-за его преданности моим родителям. А сейчас ощущение какое-то другое. У меня почти складывается впечатление, что ему одиноко или вроде того.

Шей пожимает плечами.

Мой телефон вибрирует на столе, и я хватаю его прежде, чем она успевает заглянуть в экран.

Турнирная таблица вышла из-под контроля.

То, что началось как дурацкая шутка между мной, Треем и Бреннаном, официально захватило всю чертову пожарную часть. Появился новый плакат — четкие линии, свежие заметки маркером и еще около семи имен, делающих ставки на то, как далеко я зайду с Энди. Трей даже добавил бонусный этап: если я добьюсь второго свидания, они все скинутся мне на стейки.

Кучка идиотов, которым больше нечем заняться.

Я смотрю на плакат и провожу рукой по волосам. В том, чтобы видеть ее имя там — жирным шрифтом, подчеркнутое, рядом с моим — есть что-то неправильное. Не в плохом смысле, просто… не знаю. Для меня это не какая-то дурацкая игра.

— Чувак, — говорит Бреннан, усаживаясь на стул рядом со мной, — теперь за тобой все наблюдают. Это как плей-офф.

Трей смеется с другого конца комнаты, размахивая телефоном.

— Они делают побочные ставки. Марисса из скорой поставила на то, что ты с треском провалишься на четвертом этапе.

— Приятно знать, — бормочу я.

Бреннан пихает меня локтем.

— Ты ведь не собираешься пойти на попятную?

— Нет. — Я качаю головой. — Я просто… это должно было быть весело.

— Это и есть весело. — Он ухмыляется. — Просто тебе не нравится, что у тебя появляются чувства.

Я бросаю на него выразительный взгляд, но Бреннан прав.

Энди должна была стать вызовом, маленькой искрой в предсказуемой рутине. Но теперь это нечто другое. Чем больше времени я провожу с ней — с настоящей Энди, а не с той, что сверкает глазами и бросается колкими фразочками, — тем больше хочу узнать. Например, почему иногда она выглядит уставшей, и не просто физически, а до глубины души. Или почему ее пес, Биф, доверился мне, хотя явно не доверяет никому другому.

Энди сложная, в ней есть и острые углы, и мягкие стороны, и я не могу перестать о ней думать.

Трей кидает мне в голову мячик-антистресс.

— Твой выход, герой-любовник.

Я моргаю.

— Выход?

— Ты что, забыл? День профессий. Твоя мама тебя втянула, помнишь?

Черт.

Я смотрю на часы. У меня двадцать минут, чтобы добраться до старшей школы.

— Точно. Спасибо.

Бреннан уже смеется.

— Спорим на пончик, что он доведет детей до слез.

— Спорим на два, что он даже не знает, что сказать.

Я показываю им обоим средний палец, хватая свое снаряжение.

— Я вернусь раньше, чем вы успеете по мне соскучиться.

Старшая школа всего в десяти минутах езды от станции, но парковка — это просто кошмар. Повсюду дети, учителя регулируют движение так, словно это зона боевых действий. В конце концов я втискиваюсь на свободное место, поправляю одежду и иду внутрь. Здание ничуть не изменилось с тех пор, как я здесь учился. Все те же коридоры, те же дрянные шкафчики, тот же запах подросткового дезодоранта и тревоги.

Я замечаю маму возле приемной; она в полном учительском режиме, с планшетом в руке, направляет волонтеров, куда им идти.

— Привет, мам.

Она поворачивается, просияв.

— Ты добрался! А я уж начала волноваться.

Я целую ее в щеку.

— Не мог же я это пропустить.

— Кабинет 3Б, — говорит она, указывая в сторону коридора. — Твоя очередь после медицинского техника. Она уже там.

Я киваю и собираюсь направиться туда, когда мама чересчур небрежно добавляет: — О, и Коул? Смотри на учеников, а не на симпатичную приглашенную докладчицу.

Я замираю на полушаге.

— Что?

Она ухмыляется и отмахивается от меня.

— Сам увидишь.

Я щурюсь, но мама уже уходит, подгоняя какого-то опоздавшего к другой аудитории.

Я иду по коридору, заворачиваю за угол — и вот она.

Энди.

Стоит перед классом, абсолютно невозмутимая и совершенно не замечающая меня. Она рассказывает о своей работе так, словно в этом нет ничего особенного, словно она не самый завораживающий человек во всей комнате.

Ее лавандовые волосы собраны в аккуратный низкий пучок, но несколько прядей выбились и обрамляют лицо. Она выглядит потрясающе. Резкая. Уверенная. Эти дети ее не пугают. Она отвечает на вопросы так, будто делала это сотни раз, даже на дурацкие — про зомби и про то, могут ли трупы садиться сами по себе. Она заставляет их смеяться, даже когда с невозмутимым видом рассказывает о трупном окоченении и расследовании причин смерти.

Энди хороша в этом.

Действительно хороша.

А я стою, застыв в дверях и пялясь на нее как идиот.

— Коул Хартли? — окликает меня учительница сзади, разрушая чары. — Вы следующий.

Точно. Соберись.

Я встряхиваюсь, захожу внутрь и вежливо киваю. Энди все еще на середине ответа, но ее взгляд скользит по мне — всего на секунду — и что-то неуловимо меняется. Она не реагирует. Не улыбается. Но я клянусь, что-то мелькнуло в ее глазах.

Я проскальзываю на задний ряд, пока она заканчивает. Учительница благодарит ее, дети хлопают, а затем наступает моя очередь.

Я выхожу вперед и прочищаю горло.

— Ладно, будем честны — кто здесь только для того, чтобы слинять с уроков?

Взлетает дюжина рук.

— Ага, я вас не виню, — говорю я с ухмылкой. — Но раз уж вы застряли со мной на следующие десять минут, я сделаю так, чтобы это того стоило.

Я начинаю привычную речь: пожарная безопасность, крутые вызовы, о которых я действительно могу рассказать и как я начал этим заниматься. Вставляю шутку о спасении кошек с деревьев и о том случае, когда Бреннан заперся снаружи машины во время поездки за пончиками. Дети в восторге.

Но я не в лучшей форме. Не совсем.

Потому что каждый раз, когда я бросаю взгляд влево, я вижу Энди. Она прислонилась к стене, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной, пытаясь выглядеть скучающей, но я замечаю, как дергаются уголки ее губ, когда я рассказываю о некоторых из наших самых нелепых вызовов.

Я заканчиваю, класс снова хлопает, и учительница выходит вперед.

— Давайте поблагодарим мистера Хартли и мисс Каллахан за то, что пришли к нам сегодня!

Все радостно гудят, а я отступаю, забирая свою куртку.

— Эй, — произносит Энди, внезапно оказавшись рядом со мной. Ее голос звучит тихо и невнятно.

Я поворачиваюсь.

— Привет.

— Теперь ты меня преследуешь? — спрашивает она, приподняв одну бровь.

Я улыбаюсь.

— Я мог бы спросить тебя о том же.

— Меня пригласили.

— Меня тоже.

Мы стоим так какое-то время, пока класс пустеет.

— Ты был хорош, — говорит она, почти неохотно.

— И ты была не так уж плоха.

Еще одна пауза.

Затем я показываю в сторону двери.

— Кофе?

Энди не отвечает.

Пока что.

— Мне нужно возвращаться в больницу.

Я киваю. А мне нужно возвращаться на станцию, но десять минут еще никому не навредили.

— По пути есть «Старбакс». Я сделаю так, чтобы это того стоило… — Я ухмыляюсь.

Я абсолютно уверен, что Энди меня отошьет.

— Ладно, — сдается она.

Черт. Ну хорошо.

В кофейне многолюдно, но не слишком шумно — ровно столько, чтобы обстановка была непринужденной. Я придерживаю для нее дверь, и мы заходим внутрь. В нос тут же ударяет аромат жареных кофейных зерен.

— Постараюсь, чтобы это не стали худшие десять минут твоего дня, — с ухмылкой произношу я.

Энди посмеивается, но закатывает глаза.

Мы подходим к стойке, и я бросаю на нее взгляд.

— Ну, что будешь? Дай угадаю — черный кофе, без сливок, без души?

Она пожимает плечами.

— Зачем портить совершенство?

Я поворачиваюсь к бариста.

— Одно бессердечное варево и ванильный латте для меня.

Она фыркает.

— Ванильный? Серьезно?

Я одариваю ее широкой улыбкой.

— Что, никакого уважения к классике?

Бариста смеется, пока я расплачиваюсь, а Энди качает головой.

— Ты невыносим.

— И все же ты здесь.

Забрав напитки, мы находим высокий столик у окна с барными стульями, которые шатаются ровно настолько, чтобы держать вас в напряжении. Она садится на один из них, заправляя прядь волос за ухо, и мой пульс учащается. Не потому, что Энди сверлит меня взглядом, а потому, что она этого не делает. И сегодня она выглядит особенно сексуально в своей юбке и блузке.

— Итак, — начинаю я, опираясь локтем о стол. — Какие планы после смены? Или, как обычно, хочешь любой ценой избежать общения с людьми?

Энди делает глоток кофе, и что-то в том, как она наклоняется ко мне, одновременно дерзко и с любопытством, заставляет меня забыть все реплики, которые я выучил наизусть.

— Возможно, я пересматриваю свое отношение к людям, — невозмутимо произносит она.

— Важный день, — бормочу я, улыбаясь в свою чашку. — Итак, помимо твоего явного неприятия человеческого общения, что тебе нравится?

Она приподнимает бровь.

— Что мне нравится?

— Да. Что делает тебя… тобой?

Энди задумывается, словно не привыкла к таким вопросам.

— Не знаю. Я люблю тишину. Собак. Но не это. — Она переводит взгляд с меня на себя.

— Не флирт с очень обаятельным пожарным-парамедиком?

— Именно.

Я ухмыляюсь.

— Принято к сведению. Но ты ведь еще не ушла.

— Я взвешиваю свои варианты. — Она делает глоток, и я клянусь, она прячет улыбку. — Думаю, одна из моих особенностей в том, что у меня аллергия на чушь. Я предпочитаю избавить себя от лишних хлопот.

— К твоему счастью, я чистое обаяние.

Энди приподнимает бровь.

— Вот как?

Я киваю с абсолютно серьезным видом.

— Честно говоря, это утомительно. Нести на себе весь этот груз харизмы.

Наконец она смеется — искренне смеется, — и это бьет меня прямо в грудь.

— Ты просто неутомим, — стонет она.

— Тебе это нравится.

— Не наглей.

Какое-то время мы пьем в тишине, но в ней нет напряжения. Просто… легкость.

Взгляд Энди становится острее, но она не отстраняется.

— Почему? — спрашивает она понизив голос. — Почему я?

Я откидываюсь назад, перекатывая чашку в ладонях.

— Потому что ты не ведешься на простые вещи. Ты заставляешь людей попотеть.

— И тебе нравится потеть ради этого?

— Мне нравится потеть ради тебя.

Это пробивает ее броню. Энди ежится, чувствуя себя неловко, но не в плохом смысле.

Я меняю тему, пока она не сбежала.

— Ладно, чего я о тебе не знаю?

Она задумывается.

— Я ненавижу утро.

— Взаимно.

— И я пеку, когда злюсь.

Я ухмыляюсь.

— Интересно. Что именно печешь?

— Больше всего люблю пироги. Персиковые. Яблочные. Неважно.

— Полезно знать на случай, если я когда-нибудь тебя взбешу.

— Ты хотел сказать «когда», — поддразнивает она.

Я смеюсь.

— Справедливое уточнение.

Мы допиваем напитки, болтая ни о чем и обо всем: о дурацких пари в пожарной части, о том, как люди вечно думают, что в Бифе есть кровь волка. Время пролетает быстрее, чем мне бы хотелось.

В конце концов Энди смотрит в телефон и вздыхает.

— Мне правда пора возвращаться.

Я киваю, забирая наши чашки.

— Я провожу тебя.

На улице тепло, но она не спешит к машине. Мы задерживаемся на тротуаре, оба не совсем готовые попрощаться.

— Спасибо за кофе, — говорит Энди, доставая ключи из кармана.

— Спасибо, что не сбежала.

Она ухмыляется.

— Пока что.

Я делаю шаг назад, пряча руки в карманы.

— Увидимся, Каллахан.

Она открывает дверцу машины, но медлит.

— Коул?

— М-м?

Коул склоняет голову, прищурившись.

— Ты не такой, как я ожидала.

— Это хорошо или плохо?

Она садится внутрь, закрывает дверь и не отвечает.

Но эта улыбка на ее лице?

Я приму это как победу.

Коул последние десять минут меряет шагами коридор, возясь со своим галстуком-бабочкой так, словно тот нанес ему личное оскорбление.

— Знаешь, вообще-то он должен быть под воротником, — говорю я, расставляя бокалы для вина на журнальном столике.

Он стонет, снова останавливаясь перед зеркалом.

— Этот смокинг — орудие пыток.

Я поднимаю взгляд — и да, он выглядит хорошо. Слишком хорошо. Черный смокинг сидит идеально, белоснежная рубашка, начищенные туфли. Его волосы все еще влажные после душа и зачесаны назад так, что Коул кажется старше, резче. Как мужчина, который собирается разбивать сердца и притворяться, будто ничего не замечает.

— Ты выглядишь очень красивым, — говорю я, смягчаясь. — А теперь хватит ерзать.

Он поворачивается с ухмылкой.

— Уверена, что не хочешь пойти на это мероприятие со мной? Можем поменяться: я проведу книжный клуб, а ты пойдешь на гала-вечер.

— Как бы заманчиво это ни звучало, — отвечаю я, скрестив руки на груди, — я предпочту вино и сплетни комнате, полной незнакомцев, большое спасибо.

Он посмеивается, хватая свой пиджак со спинки дивана как раз в тот момент, когда раздается звонок в дверь.

— А вот и Марго с Хелен, — говорю я, направляясь к двери.

Коул бросает на меня притворно панический взгляд.

— Мне уже пора бежать?

Я смеюсь.

— Слишком поздно.

Я открываю дверь, и первой впархивает Марго, укутанная в цветастую шаль. Ее взгляд тут же останавливается на Коуле.

— Силы небесные, — произносит она, обмахиваясь рукой. — Будь я на двадцать лет моложе, я бы набросилась на твоего сына.

— Марго! — ахаю я.

— Ой, да ладно тебе, — невозмутимо замечает Хелен, заходя следом за ней. — Ты и сейчас об этом подумываешь.

Марго подмигивает.

— Просто оставляю за собой все варианты.

Уши Коула краснеют; он хватает ключи, улыбаясь против своей воли.

— Рад был вас видеть. Я ухожу, пока все не стало еще хуже.

— Повеселись там, — кричу я, подгоняя его к выходу.

— Не делай ничего такого, чего не сделала бы я! — кричит ему вслед Марго.

— Что оставляет ему массу вариантов, — добавляет Хелен.

Дверь захлопывается, и в доме мгновенно становится светлее, он наполняется смехом и тем знакомым хаосом, который могут принести только эти двое.

Марго садится на диван, скидывая туфли.

— Так, налей мне чего-нибудь покрепче. Нам еще нужно делать вид, будто мы обсуждаем книги.

Хелен устраивается рядом с ней, уже доставая свой экземпляр.

— В этот раз я ее действительно прочитала.

Я улыбаюсь, направляясь на кухню.

— Я тоже.

Марго ухмыляется.

— Ну тогда давайте испортим ее вином и глупыми советами.

И вот так начинается заседание книжного клуба.

Марго делает щедрый глоток вина, уже поджав под себя ноги, словно поселилась здесь на всю ночь.

— Ну, что скажете о книге? Лично я считаю, что в ней был перебор с метафорами и явный недобор сцен с парнями без рубашек.

Хелен приподнимает бровь.

— Ты имеешь в виду эти эмоциональные американские горки, замаскированные под литературу?

— Именно. Парочка сцен с кубиками пресса, вписанных со вкусом, никого бы не убила.

Я смеюсь, забираясь с ногами в кресло.

— А мне вообще-то понравилось. Написано очень красиво.

Марго отмахивается.

— Конечно, конечно. Но никто не завалился в постель с криками страсти, а это, если честно, просто нереалистично.

Хелен ухмыляется, стягивая туфли, чтобы устроиться поудобнее.

— Я ставлю три звезды. Одну из них чисто за собаку.

Марго указывает на нее пальцем.

— А вот с этим я согласна. Больше собак, меньше эмоционально подавленных героев.

Мы все делаем по глотку, притворяясь, будто собираемся копнуть глубже, но тут Хелен ерзает, рассеянно потирая ногу, и Марго стонет.

— О нет. Только не это.

— Что? — хлопает глазами Хелен, изображая саму невинность.

— Не начинай снова про Пола.

Я едва не выплевываю вино.

— Про Пола?

Марго кивает с абсолютно серьезным видом.

— Про ее шишку на большом пальце ноги. У нее на данном этапе уже есть собственная личность.

Хелен невозмутимо пожимает плечами.

— Это заболевание. Я не собираюсь за это извиняться.

— Зато ты заставляла нас перед ней извиняться, — парирует Марго.

— Всего один раз, — бормочет Хелен.

— Ты заставила меня пить за нее шампанское на твой день рождения, — говорит Марго с круглыми глазами.

— Потому что эта шишка — часть меня, — отвечает Хелен, делая медленный, нарочитый глоток вина.

Мы взрываемся смехом, от которого трясутся плечи и который просто невозможно остановить. Я вытираю глаза, продолжая хихикать.

— Ладно, ладно. Хватит про Пола.

Марго ухмыляется, подаваясь вперед.

— Хорошо. Сменим тему.

Ее глаза блестят, и я точно знаю, что сейчас будет, еще до того, как она открывает рот.

— Итак… расскажи нам об этом Джеке.

Я замираю с бокалом у губ.

— Что?

Хелен оживляется, мгновенно приходя в боевую готовность.

— О да. Давай. Нам нужен полный отчет.

Марго уже буквально вибрирует от нетерпения.

— Ты от нас все скрывала. Нам нужны подробности. — Она потирает руки, более чем готовая к сочным сплетням.

Я ставлю бокал, чувствуя, как горят щеки.

— Рассказывать нечего. Мы просто… общаемся.

— Переписываетесь, — поправляет Хелен, выгибая бровь.

— Каждый день, — нараспев добавляет Марго.

Я стону, сползая ниже в кресле.

— Все только начинается. Но это… волнующе. Он… — Я замолкаю, подыскивая слова.

Хелен подается ко мне, и ее голос звучит мягче.

— Какой он?

— Он добрый, — говорю я, сама почти удивляясь этому. — И надежный. Прямо очень надежный. Я такого не ожидала.

Марго расплывается в улыбке, словно выиграла приз.

— Он тебе нравится.

— Да, — признаюсь я с колотящимся сердцем.

— Вы виделись после первого свидания? — спрашивает Хелен.

— Пока нет. — Я пожимаю плечами. — Мы оба были заняты, но общаться с ним приятно. Все эти разговоры, когда вы только узнаете друг друга. С ним просто легко, понимаете?

Марго сияет.

— Я так и знала. Я знала, что тебе нужно чаще выходить в свет. В идеале — переспать с кем-нибудь.

Хелен смеется.

— Марго.

— А что? Я за нее рада.

Я закрываю лицо руками, смеясь против своей воли.

— Вы обе просто невыносимы.

Марго поднимает бокал.

— За Джека. И за новые начинания.

Хелен чокается со мной.

— И за то, чтобы больше никогда не слышать о Поле.

Мы все смеемся; от вина по телу разливается тепло, а вечер только начинается.

И впервые за долгое время мне кажется, что, может быть, только может быть, начинается еще и что-то хорошее.

Я не умею нервничать.

Ни перед вскрытием, ни перед светской беседой, и уж точно не перед тем, как нарядиться.

И все же — вот я, стою перед зеркалом, затаив дыхание, пока Шей застегивает на мне платье, которое может убить кого-нибудь, если я буду слишком глубоко дышать.

— Боже мой. — Шей делает шаг назад, упирает руки в бока, и ее глаза расширяются от чувства, граничащего с религиозным благоговением. — Ты выглядишь как самый сексуальный диско-шар из всех, что я когда-либо видела.

Я закатываю глаза, но даже я вынуждена признать… черт. Серебристые пайетки отражают каждый лучик света, облегая мое тело так, словно эту вещь сшили ангелы. Ну или, по крайней мере, команда очень целеустремленных продавщиц из элитного магазина «Нордстром».

— Это чересчур, — бормочу я, разглаживая ткань на бедрах.

— Это в самый раз, — парирует Шей, уже хватаясь за плойку так, будто готовит меня к битве. — А теперь садись. Я еще не закончила.

Я сажусь, в основном потому, что боюсь того, что она сделает, если я не повинуюсь. У подруги такой взгляд — тот самый, который говорит, что она не остановится, пока не превратит меня в какую-то сверкающую богиню.

Это слегка пугает.

— Роскошное белье? — спрашивает она, уже роясь в ящике, где я храню вещи, которые никогда не ношу.

— Шей.

— Ты не зря брила ноги, — напевает она, бросая в меня кружевной черный комплект.

Я стону, но все равно переодеваюсь. Стягиваю свои любимые шортики и натягиваю какое-то орудие пыток, которое, как уверяет Шей, не выделяется под одеждой.

Через час мои волосы завиты, макияж безупречен, а туфли на каблуках — ну, они просто огонь. Я снова смотрю на свое отражение и на секунду перестаю себя узнавать.

Не из-за пайеток или помады, а потому что я на самом деле… взволнована.

Что со мной не так?

Майки бы просто умер от радости, если бы узнал. Я бы потом неделю не могла от него отделаться.

Я выгляжу как ходячая проблема. В хорошем смысле: волнистые волосы, идеальный макияж, облегающее платье и убийственные туфли.

— Окей, последний штрих. — Шей достает из сумки тюбик помады и протягивает мне. — Красная. Для максимального эффекта.

Я наношу ее и в последний раз смотрю в зеркало. Мое сердце вытворяет что-то странное, что-то, что мне не нравится.

Оно полно надежды.

— Безумие, — шепчу я.

Биф поднимает голову с дивана, пыхтит, словно соглашаясь, а затем театрально плюхается обратно.

— Не смотри на меня так, — говорю я ему. — Это просто вечеринка.

Шей ухмыляется.

— Ну конечно. А Коул — просто парень.

Я прищуриваюсь, но она права.

Я делаю это не для него.

…Но если ему понравится?

Я буду не против.

Мне следовало остаться дома.

Это первая мысль, которая приходит мне в голову, когда я вхожу на гала-вечер: кругом блестки и стекло, и я окружена людьми, которые выглядят так, словно сошли со страниц журналов, а не из реальной жизни. В воздухе пахнет деньгами — дорогими духами, полированным деревом и чем-то смутно-цветочным, что, вероятно, стоит больше, чем моя арендная плата.

Мои каблуки слишком громко стучат по мраморному полу, каждый шаг отдается эхом, словно предупреждение: «Тебе здесь не место».

Я тереблю ремешок своего клатча, обводя взглядом зал. Большие шишки и члены попечительского совета больницы, которые не отличат скальпель от ножа для масла. Мимо на серебряных подносах проносят изысканные закуски — крошечные штучки с непроизносимыми названиями, которые на вид кажутся такими же претенциозными, как и на вкус. Люди смеются, держа в руках высокие бокалы с шампанским, их зубы слишком белые, а костюмы слишком безупречны.

А я? Одно неверное движение, и я сбегу.

Все это не для меня. Даже близко нет. Я из тех, кто предпочитает валяться на диване в спортивных штанах, а не болтать с людьми с высоким социальным статусом.

Я поправляю платье — воплощение «идеальности» по мнению Шэй — и стараюсь не думать о том, что нижнее белье, кажется, пытается задушить меня изнутри. Блестящие серебристые пайетки переливаются на свету, облегая мое тело так, что приковывают к себе внимание, а это именно то, чего я не хочу. Каблуки впиваются в ступни, губы пересохли, и, клянусь, если еще хоть один человек заденет меня своей крошечной тарелкой с фуа-гра или чем-то еще, я уйду домой.

А затем я вижу его.

И в этот момент весь чертов мир перестает вращаться.

Коул.

Он стоит у бара и смеется над чем-то, что сказал один из его приятелей. Черный смокинг. Гладко выбрит. Прическа такая аккуратная и ухоженная, что кажется, будто он только что вышел из фильма о Джеймсе Бонде и оказался в моем личном пространстве. Он такой же неотразимый — высокий, уверенный в себе, невероятно красивый, — и на секунду я забываю, как дышать.

Это стоит каждой выщипанной брови. Стоит блесток там, где их быть не должно. Стоит туфель, платья и буквально пыточного устройства под названием бюстгальтер. Потому что видеть Коула таким — это божественный экстаз.

А потом он замечает меня.

Его глаза медленно и тепло загораются, словно он только и ждал, когда меня увидит.

Коул в несколько длинных шагов пересекает комнату, пробираясь сквозь толпу так, будто все вокруг не имеют значения. Его взгляд прикован ко мне, а мое сердце? Оно колотится так, будто хочет что-то доказать.

— Привет, — произносит он, и, черт возьми, его голос звучит ниже и мягче, чем обычно — как шелк, смешанный с чем-то опасным.

— Привет, — выдавливаю я, потому что слова сейчас даются с трудом.

Он подается вперед с ухмылкой.

— Мне кажется, или здесь стало жарче? — Он делает паузу, продолжая ухмыляться. — Ой, подожди, не обращай внимания — это все из-за тебя.

Я резко и отрывисто смеюсь и кажется, что весь воздух разом возвращается в легкие.

Мгновенное облегчение. Мгновенное спокойствие.

— Это была самая банальная фраза, которую я когда-либо слышала, — парирую я, вздернув подбородок.

Взгляд Коула медленно, но уважительно скользит по мне, прежде чем снова встретиться с моим.

— Я знаю. Но если серьезно, ты выглядишь невероятно.

Я краснею, ненавидя себя за это, но не настолько, чтобы пытаться скрыть смущение. Я тоже не могу отвести от него взгляд. Он выглядит совсем не так, как в своей пожарной форме из полиэстера или в джинсах с футболкой.

— Ты и сам неплохо выглядишь.

— Осторожнее, Каллахан. Если будешь продолжать так на меня смотреть, я подумаю, что нравлюсь тебе.

Я прочищаю горло.

— Заткнись, Коул.

Он посмеивается и предлагает мне руку — классически и непринужденно.

— Готова пережить этот цирк?

Я колеблюсь. Всего секунду. Затем беру его под руку, стараясь не растаять от того, какой он твердый. Святые бицепсы, Бэтмен! Я позволяю ему вести меня сквозь это безумие, и впервые за сегодняшний вечер мне кажется, что я смогу это выдержать.

Я все еще не в себе, когда Коул наклоняется ко мне и тихо, тепло произносит: — Кстати, если ты пытаешься меня убить, то у тебя чертовски хорошо получается.

Эти слова бьют меня прямо в грудь — резко, неожиданно и совершенно несправедливо.

— Заткнись, — бормочу я, чувствуя, как к щекам приливает жар. Но я не могу сдержать улыбку, не тогда, когда он смотрит на меня вот так — словно я единственный человек в этой переполненной, пафосной комнате, который имеет для него значение.

— Хочешь выпить? — спрашивает Коул.

— Определенно.

Бар спрятан в углу: сплошь плавные линии и полированное дерево. Официант уже раздает шампанское так, словно все здесь к этому привыкли, но Коул заказывает для меня кое-что покрепче — бурбон, чистый. Я приподнимаю бровь.

— Что, в этот раз никакого сладкого ванильного латте?

Он пожимает плечами, протягивая мне бокал.

— Подумал, что сегодня тебе может понадобиться тяжелая артиллерия.

И он прав.

Напиток приятно обжигает горло, и я только-только расслабляюсь, как вдруг начинается хаос.

— Энди Каллахан? — Женщина в элегантном черном платье и с гарнитурой материализуется из ниоткуда, с планшетом в руке. В ее голосе слишком много энергии. — Вы нужны нам за кулисами. Уже походит ваше время. — Ее взгляд перемещается на Коула. — И Коул Хартли. Ага, вы тоже.

Мое сердце падает.

— Время для чего?

— Для аукциона! — сияет она. — Ваша очередь после Коула.

Коул замирает, не донеся бокал до губ.

— Погоди, ты участвуешь в аукционе?

Я бросаю на него свирепый взгляд.

— Судя по всему.

Он борется с улыбкой.

— Не думал, что ты из тех, кто выставляет себя на аукцион холостяков.

— Я и не из тех, — бормочу я, ставя бокал на стол сильнее, чем планировала. — Меня обманули.

— Тебе сказали это добровольно-принудительно? — поддразнивает он.

— Ты даже не представляешь.

Женщина уже тянет меня за руку.

— Пойдемте. Вам понравится, обещаю!

Я бросаю на Коула последний взгляд — смесь паники и «если я это переживу, то кого-нибудь убью» — и позволяю ей увести меня за кулисы. Коул следует за нами по пятам.

Шум за кулисами просто оглушает. Слишком ярко, слишком громко. Люди в дизайнерских платьях и смокингах ходят туда-сюда: кто-то нервно ерзает, как я, кто-то выглядит чересчур воодушевленным. Я чувствую себя не в своей тарелке. Я больше по пижамам и криминальным документальным фильмам. Не по этому всему. Что бы это ни было, это настоящее шоу ужасов.

Секунду спустя рядом со мной появляется Коул, такой непринужденный, словно нас не собираются выставлять напоказ перед всеми важными шишками и спонсорами этого города.

— Ты в порядке? — спрашивает он, мягко подталкивая меня локтем.

— Прямо сейчас? Нет. Я ставлю под сомнение все свои жизненные решения, — признаюсь я.

— Да. — Он тихо смеется. — Взаимно.

А затем… БУМ.

— Давайте поприветствуем нашего следующего холостяка, — объявляет ведущий, и его голос звучит за кулисами с улыбкой и воодушевлением. — Вы видели его в городе, возможно, он не раз и не два вас выручал. Эти бицепсы… эта улыбка… и, по слухам, он готовит потрясающие буррито на завтрак… встречайте КОУЛА ХАРТЛИ!

Коул ухмыляется.

— Это я.

Я смотрю, почти как в замедленной съемке, как он поправляет пиджак и выходит так, будто в этом нет ничего особенного. Спокойный. Уверенный. Убийственный.

Я выглядываю из-за тяжелого занавеса, сердце колотится, и боже мой.

Он просто король этой сцены.

Свет ложится на строгие линии его смокинга, гладко выбритую челюсть и эти идеально растрепанные волосы, которые он каким-то образом умудрился уложить именно так, как нужно. Он машет рукой, улыбается и говорит что-то ведущему, от чего толпа взрывается смехом.

Я застыла. Завороженная.

Это так нечестно.

— И начнем торги со ста долларов!

Взлетают руки.

— Двести!

— Триста!

У меня сжимается грудь.

Цифры быстро растут. Коул непринужденно улыбается, словно это просто очередной день в офисе. Ведущий рассказывает о нем больше информации: как он работает волонтером, как однажды спас кошку из канализации, что он одинок и готов к отношениям. Толпа в восторге.

— Четыреста пятьдесят!

— Пятьсот!

Коул играет мускулами на сцене и каким-то образом делает это забавно, а не кринжово.

Я прищуриваюсь, заметив ее. Блондинка. Высокая. Одна из медсестер в отделении неотложной помощи — я уже видела, как она с ним флиртовала. Она машет своей карточкой, словно ждала этого всю ночь.

— Шестьсот! — кричит она.

Коул смотрит на нее, а затем — будь он неладен — прямо на меня.

Удар молотка.

— Продано! Мариссе из отделении неотложной помощи!

Коул спускается со сцены, все еще улыбаясь, а медсестра выглядит так, будто только что выиграла в лотерею.

А я?

Мне должно быть все равно.

И все же… Меня переполняют ревность и смятение.

Что вообще происходит?!

Я едва успеваю осознать этот нелепый узел в груди, как кто-то дотрагивается до моей руки.

— Ваш выход, — говорит женщина с планшетом, улыбаясь так, словно это весело.

Я с трудом сглатываю, ноги кажутся бетонными.

— А я правда должна это делать?

— Ага. — Она уже подталкивает меня к занавесу. — Улыбайтесь!

Свет бьет меня, как удар в лицо.

Слишком ярко. Слишком жарко. Слишком много всего.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть толпу, но вижу только силуэты и бокалы с шампанским. Сердце колотится в горле, ладони потеют, а смертоносная ловушка из пайеток, которую Шей заставила меня надеть, кажется слишком тесной.

— А теперь — одна из лучших сотрудниц Мемориальной больницы, — гремит голос ведущего. — Она умная, сильная, она здесь не для того, чтобы выслушивать ваше дерьмо, — поприветствуйте ЭНДИ КАЛЛАХАН!

Я выхожу. Едва переставляя ноги.

Толпа хлопает, вежливо, но нерешительно. И я их не виню. Я не совсем тот материал, из которого делают звезд аукционов холостяков. Я не улыбчивая и не сияющая. Я девчонка, которая работает с мертвецами и всем своим видом говорит: «Не связывайся со мной».

— Она техник морга, любит собак и печет потрясающие пироги, просто не злите ее, — шутит ведущий.

Где-то в толпе раздается тихий смешок. Затем кашель. А потом — полная тишина.

Я уже жалею о каждом решении, которое привело меня к этому моменту.

— Что ж, давайте начнем торги со ста долларов!

Снова тишина.

Желудок сжимается.

— Сто долларов, кто-нибудь?

Поднимается рука. Я щурюсь. Это… пожилая женщина? Замечательно. Ставка из жалости.

— Сто пятьдесят?

Тишина.

Ладно, теперь это просто унизительно.

А затем…

— Двести, — раздается низкий голос.

Я резко вскидываю голову.

Коул.

Он стоит где-то в задних рядах; пиджак уже снят, рукава закатаны до локтей, словно он пришел сюда работать. Его глаза прикованы к моим, бросая мне вызов сказать хоть слово.

— Двести пятьдесят! — кричит какой-то старик, подмигивая мне.

Меня чуть не тошнит.

— Триста, — невозмутимо парирует Коул.

— Триста пятьдесят!

— Четыреста.

Ведущий просто в восторге.

— У нас тут борьба ставок, народ!

Так ли это?

Потому что один — древний извращенец, а другой — единственный мужчина, который когда-либо заставлял меня смеяться над самой собой.

— Четыреста пятьдесят! — кричит старик срывающимся голосом.

Коул даже не моргает.

— Пятьсот.

Мужчина колеблется, оглядывая меня так, словно я кусок мяса.

Я посылаю ему свой самый испепеляющий взгляд.

— Пятьсот — раз, — ухмыляется ведущий.

Старик хмурится.

— Пятьсот — два…

— Продано! Коулу Хартли!

Я стою как вкопанная, натянуто улыбаясь, словно в одном из тех снов, где вы приходите на работу голым, а все вам аплодируют.

Улыбка Коула слишком самодовольная, слишком уверенная. Он медленно и раздражающе подмигивает мне, пока ведущий хлопает его по спине, словно он только что решил проблему голода во всем мире.

— Поздравляем нашего счастливчика-холостяка! — ликует ведущий. — И его спутницу: не выгляди такой напуганной, милочка, он не кусается.

Толпа смеется. Я — нет.

Коул шепчет мне на ухо: — Может быть, позже, — и, клянусь, у меня так дергается глаз, что мне срочно нужна медицинская помощь.

Майки, конечно же, ухмыляется в глубине зала.

Я бросаю в его сторону свирепый взгляд, а затем спускаюсь со сцены, пока не совершила какое-нибудь насилие с помощью своих блестящих туфель. Коул ждет меня у ступенек, засунув руки в карманы, как будто это не он только что публично купил мой вечер.

— Тебе не обязательно было…

— Конечно, обязательно, — легко перебивает он. — Ты выглядела так, будто собираешься сбежать.

— Так и было.

Он улыбается той самой медленной, уверенной улыбкой, которая, вероятно, заставляет таять других женщин.

— Значит, я спас тебя. Снова. Не благодари.

Я скрещиваю руки на груди.

— Ты просто невыносим.

— Возможно. Но теперь ты должна мне свидание.

— Я ничего тебе не должна.

— Почти уверен, что аукционы работают не так.

— Почти уверена, что это благотворительный вечер, а не сбор средств для твоего эго.

Кто-то с бокалами шампанского протискивается мимо нас, и Коул инстинктивно протягивает руку, придерживая меня за локоть, чтобы я не потеряла равновесие. Это непринужденный, даже нежный жест, но он вызывает во мне крайне неуместную волну тепла.

Коул понижает голос: — Расслабься, Каллахан. Это просто ужин. Ты выбираешь место. Я даже разрешу тебе взять сопровождающего. Например, Бифа.

Это меня заводит. Я не успеваю сдержать усмешку.

— Он откусит тебе лицо.

— Не-а, Биф меня обожает.

Ненавижу себя за то, что смеюсь. Всего один раз. Быстро и тихо.

Коул принимает этот смешок, как величайшую драгоценность. Его улыбка становится мягче.

— Видишь? Не так уж и сложно.

Я качаю головой и протискиваюсь мимо него к бару.

— Ты просто утомляешь.

Он бросает мне вслед, достаточно тихо, чтобы услышала только я: — Но оно того стоило.

И, черт возьми, он прав.

Я планировал сделать ставку на Энди в ту самую секунду, когда они объявят ее имя.

Мне было плевать, до какой суммы дойдут торги, так как я уже решил, что на этот вечер она будет моей.

Но я не ожидал, что это будет ощущаться именно так.

И вот теперь она стоит рядом со мной, излучая ярость в пайетках. Мое сердце все еще колотится от адреналина — наполовину от гордости, наполовину от неверия. Я думал, мне придется поднять ставку выше — намного выше.

Энди стоит, скрестив руки на груди, пытаясь выглядеть невозмутимой, но румянец на щеках выдает ее с головой. Она смущена. И это чертовски красиво.

Голос ведущего растворяется в фоновом шуме. Люди хлопают меня по плечу, смеются, говорят, что я смелый парень. Может, так оно и есть. А может, мне просто нравится делать глупости, от которых становится хорошо.

Потому что прямо сейчас, то, что я ее выиграл, ощущается так чертовски хорошо.

Энди бормочет что-то себе под нос — вероятно, оскорбление, — но я слишком занят тем, что наблюдаю, как свет играет в ее лавандовых волосах, как бьется пульс у нее на шее. Та часть меня, которая бросается в горящие здания, думает, что это то же самое. Только сильнее. Потому что это личное.

Энди Каллахан. Девушка, которая никогда не вздрагивает, даже перед лицом смерти, сейчас сверлит меня взглядом, явно выбитая из колеи и не зная, что с этим делать.

Если так ощущается потеря контроля, я согласен на это.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она щурится.

— Ты сумасшедший?

Я ухмыляюсь.

— Спорный вопрос.

Энди фыркает, скрестив руки на груди.

— Тебе не обязательно было это делать.

— Думаю, слова, которые ты ищешь, звучат так: «Спасибо, Коул».

Она открывает рот, затем снова закрывает. Она все еще раскрасневшаяся, глаза широко распахнуты, и, честно говоря, я не могу отвести от нее взгляд. Пайетки на ее платье идеально ловят свет, а пара прядей выбилась из той сложной прически, которую она пыталась соорудить, но от этого она выглядит только больше похожей на саму себя. Потрясающей. Настоящей.

— Пойдем, — говорю я, кивая в сторону боковой двери. — Давай уйдем отсюда ненадолго.

Энди колеблется, но любопытство берет верх.

— Куда мы идем?

— В место получше.

Я веду ее через отель, мимо обслуживающего персонала и гостей, все еще гудящих после аукциона, пока мы не добираемся до заднего коридора. Она бросает на меня подозрительный взгляд.

— Надеюсь, это не чулан для швабр.

— Доверься мне.

Я направляюсь к старой комнате отдыха — той самой, которая уже почти десять лет ждет ремонта. Она наполовину скрыта за главным бальным залом. Но не успеваем мы войти, как один из официантов замечает меня и расплывается в улыбке.

— Коул? Это ты?

— Привет, Марк. — Я хлопаю его по плечу. — Думаешь, сможешь нам помочь? Нам нужно ненадолго спрятаться.

Он подмигивает.

— Для тебя? Всегда.

Затем я открываю дверь и впускаю Энди. Все так, как я и помню. Уютно, полутемно, частично используется как склад: с одной стороны стоят столики, с другой — большие разномастные кресла. Камин, который здесь только для красоты, но зато тут тихо.

— Как ты нашел это место? — спрашивает она, оглядываясь.

Я пожимаю плечами.

— В старших классах работал здесь парковщиком. Потратил кучу времени, выясняя, где можно спрятаться во время перерывов.

Энди тихо смеется, качая головой.

— Ну конечно.

Через пять минут мы уже развалились в креслах, перед нами стояла бутылка шампанского в ведерке со льдом и два бокала. Марк даже принес нам кусочек тирамису — того самого, изысканного.

Энди разглядывает меня поверх своего бокала.

— Ты и правда знаешь всех.

— Преимущества жизни в маленьком городке.

Шутка звучит легко и непринужденно, но за ней скрывается нечто более серьезное. Энди все еще напряжена, словно ждет, что вот-вот случится что-то плохое.

Она сбросила туфли на высоком каблуке, и, черт возьми, даже ее ступни такие же милые, изящные и совершенные, как будто всего остального в ней недостаточно, чтобы свести меня с ума.

— Итак, — говорит она, ставя бокал, — в чем твоя выгода?

— Моя выгода?

— Да. От этого всего. Почему ты все еще здесь? Почему бы тебе не приударить за одной из тех медсестер, которые на тебя делали ставки? Возможно, сегодня тебе повезет, если ты правильно разыграешь свои карты.

— Думаешь? — Я чуть подаюсь вперед, опираясь локтями о колени. — Я не играю в азартные игры, когда уже знаю, чего хочу.

Это задевает ее. У нее перехватывает дыхание, ровно настолько, чтобы я это заметил.

— К тому же, я не хочу никого из них.

Она с трудом сглатывает, но не отводит взгляд.

— Я хочу узнать тебя, Энди.

— Ты не понимаешь, о чем просишь. — Ее голос звучит тихо.

— Возможно. Но я не боюсь того, что ты скрываешь.

Она замолкает, водя пальцем по краю бокала.

— А стоило бы, — звучит ответ мягким голосом. Ее глаза поднимаются к моим, изучая.

Комната теперь кажется меньше. Теплее.

Энди сводит меня с ума.

Ее длинные ноги поджаты, босые ступни прячутся под подолом этого сверкающего платья — и по какой-то причине все, о чем я могу думать, это о том, какие у нее чертовски милые ножки. Изящные, с пальцами, накрашенными каким-то темным лаком, цвет которого я не могу разглядеть в полумраке. Я не любитель женских ножек, но ради нее? Я бы пересмотрел свое мнение.

А ее губы.

Даже не заставляйте меня начинать говорить о ее губах.

Полные и мягкие, они складываются в ухмылку каждый раз, когда Энди бросает в меня очередную колкость. Я хочу почувствовать их. Попробовать на вкус. Я быстро теряю над собой контроль.

— Ладно. — Я улыбаюсь, пытаясь разрядить обстановку, пока не вспыхнул от самовозгорания. — Каким было твое первое впечатление обо мне?

Она фыркает, поворачиваясь ко мне.

— Ты правда хочешь знать?

— Абсолютно. Выкладывай.

Энди делает глоток вина.

— Большой. Тупой. Вечно путающийся под ногами.

Я хватаюсь за грудь, изображая, что ранен.

— Ауч.

Она смеется, звук получается мягким и искренним.

— А еще самый терпимый из всех парамедиков. И… — Энди медлит, бросая на меня взгляд. — Вроде как милый. Или типа того.

Моя улыбка становится шире, но я стараюсь не подавать виду.

— «Или типа того». Принимается.

— А что насчет меня? — бросает она вызов. — Какое первое впечатление?

Мне даже не нужно думать.

— Чертовски резкая. Блестящая. Не желающая, чтобы кто-то знал, какая ты на самом деле мягкая.

Она щурится.

— Что?

Я наклоняюсь ближе.

— Ты ведешь себя так, будто тебе плевать, но это не так. Тебе не все равно, как и большинству людей. Просто ты не хочешь, чтобы кто-то об этом узнал.

У нее перехватывает дыхание, она отводит взгляд, а потом снова смотрит на меня.

Я продолжаю, понизив голос:

— Но ты все равно приходишь на помощь. Все равно заботишься о людях по-своему. Ты жесткая, Энди. Но ты также и хорошая.

Тишина затягивается, густая от напряжения. Ее взгляд на секунду опускается к моим губам, и это все, что мне нужно.

Я медленно приближаюсь, давая ей все шансы остановить меня.

Она этого не делает. И вот мы оба наклоняемся друг к другу — нас разделяют считанные сантиметры.

Наши губы встречаются, и это просто нечто. Такой поцелуй затмевает все предыдущие. Энди хватает меня за рубашку и притягивает к себе, и мой пульс учащается.

Ее губы мягкие, но в том, как мы поглощаем друг друга, нет ничего нежного. Это грубый, страстный поцелуй, словно мы ждали его с первой секунды нашей встречи.

И, возможно, так оно и есть.

Я отрываюсь от нее ровно настолько, чтобы перевести дух, и прислоняюсь лбом к ее лбу.

— Говорил же, — шепчу я. — Ты не страшная.

Энди улыбается, не открывая глаз.

— Заткнись, Коул.

А затем она снова притягивает меня к себе.

Я целую ее так, словно изголодался по этому.

Но потом — она отстраняется. Едва заметно.

Ее губы касаются моих, дыхание дрожит.

— Знаешь, ты все равно ошибаешься.

Я моргаю, ошеломленный.

— В чем?

— Каждый раз… — она снова целует меня, быстро, но мягко, — …когда ты приносил мне десерт, игнорировать тебя становилось все сложнее.

Мое сердце замирает. Она снова подается вперед.

— И каждый раз, когда ты… — еще один поцелуй, — …вот так мне улыбался, меня это бесило.

Я улыбаюсь, ничего не могу с собой поделать, потому что Энди тает, а я исчезаю. Я снова целую ее — медленно прижимаюсь губами к ее губам.

Она отстраняется.

— И каждый раз, — снова шепотом, — когда ты смотрел на меня так, словно я стою этих усилий…

Я целую ее прежде, чем она успевает закончить.

— И я должна была разозлиться… — Энди снова целует меня, — …на то, что ты узнал мой номер у Шей… — еще один быстрый поцелуй, — …но я бы все равно тебе его дала.

Я улыбаюсь и прижимаюсь губами к ее губам.

Но потом…

— Эй! Я думал, эти двери заперты.

Мы отскакиваем друг от друга, как провинившиеся подростки. Рабочий лет пятидесяти застыл на месте с планшетом в руках, приподняв бровь.

— Черт, — бормочет Энди.

Я не думаю, просто хватаю ее за руку.

— Бежим.

Мы смеемся, протискиваясь мимо него, ее туфли болтаются на пальцах, и несемся по боковому коридору, словно спасаясь не только от пафосного гала-вечера.

Мы не останавливаемся, пока не оказываемся в тихом заднем коридоре, запыхавшиеся, с бешено колотящимися сердцами.

— Черт, — тяжело дыша, произносит Энди. — Так весело мне не было уже очень давно.

Она прислоняется к стене, чтобы отдышаться, а я опускаюсь перед ней на одно колено.

— Что ты…

— Давай помогу. — Я беру одну из ее туфель, крепко удерживая ее в руке.

Энди опирается рукой о мое плечо, пока вставляет ногу; вторая туфля все еще болтается у нее на пальце. Ее рука сжимает мое плечо.

Я поднимаю ее вторую ногу, медленно надевая туфлю, мои пальцы задевают ее лодыжку.

— Идеально, — бормочу я, поднимаясь на ноги.

А потом целую ее. Жестко. Глубоко.

Не так осторожно, как раньше. Это что-то совсем другое — грубое, страстное, как будто я изголодался по этому. Ее спина с глухим стуком ударяется о стену, и она издает звук — тихий стон, от которого у меня перехватывает дыхание. Ее руки скользят под мой пиджак, пальцы впиваются в рубашку, как будто ей нужно за что-то держаться.

Поцелуй полон жара и отчаяния. От прикосновения ее языка к моему по спине пробегает электрический разряд, и я не могу ни думать, ни дышать, ни делать ничего, кроме как прижиматься к ней все сильнее. Мое тело льнет к ее телу, я чувствую ее каждой клеточкой, а боль в паху становится почти невыносимой.

Из меня вырывается стон — хриплый и страстный, — и мои руки находят ее талию, крепко обхватывают, словно я боюсь, что Энди исчезнет, если я ее отпущу.

Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, мы оба тяжело дышим. Я прижимаюсь к ней грудью и утыкаюсь лбом в ее висок, пытаясь вспомнить, как дышать.

— Энди. — Ее имя срывается с моих губ хрипло, надломлено.

Она смотрит на меня широко раскрытыми, затуманенными глазами, ее губы распухли и приоткрылись. На этот раз — о чудо из чудес — Энди Каллахан совершенно нечего сказать.

Я провожу большим пальцем по ее скуле, чувствуя жар ее кожи.

— Нам, эм… наверное, стоит вернуться, пока нас не начали искать.

Она кивает, все еще слегка ошарашенная.

Это так мило. Я смеюсь, отступая на шаг и увеличивая расстояние между нами.

— Но мне понадобится минутка.

Ее взгляд инстинктивно скользит вниз, а затем резко взмывает вверх, когда до нее доходит смысл моих слов. Румянец на ее щеках становится пунцовым.

— О. О! Да, это… да.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, поправляя брюки, и бормочу под нос ругательство, пока Энди поджимает губы, явно сдерживая смех. Но звук все равно вырывается — звонкий и радостный, — и она качает головой.

— Не надо так самодовольно ухмыляться, — ворчу я, но без всякой злобы.

— Ничего не могу с собой поделать. — Она разглаживает платье, все еще ухмыляясь. — Видел бы ты сейчас свое лицо.

— Мое лицо? Это ты тут…

— Я тут что? — Энди снова вздергивает бровь, и вот она, моя девочка. Вернулась в норму. Ну, или в нашу новую норму.

Это лучшая чертова ночь в моей жизни.

Солнечный свет режет глаза.

Он какой-то невыносимо яркий. Ослепляет. И я даже не могу винить в этом похмелье, потому что вчера вечером выпила всего один бокал шампанского. Ну, может, еще пару глотков бурбона. Этого явно недостаточно, чтобы объяснить, почему моя голова — как блендер на низкой скорости, а в груди такое ощущение, будто я дышу через силу.

Я стону, зарываюсь лицом в подушку и пытаюсь прогнать нахлынувшие воспоминания.

Но они не уходят.

Губы Коула.

Руки Коула.

Он смотрел на меня так, будто я была единственной в комнате, будто он целую вечность ждал возможности поцеловать меня и наконец получил разрешение.

Черт бы его побрал.

Биф запрыгивает на кровать, как будто это его территория, плюхается рядом и тычется мокрым носом мне в руку. Я приоткрываю один глаз и вижу осуждающий взгляд.

— Я знаю, — бормочу я, заставляя себя подняться. — Я ходячая катастрофа.

Пес зевает в знак согласия.

Я босиком шлепаю на кухню, все еще в растянутой футболке и спортивных штанах, которые надела, сняв с себя это блестящее платье-ловушку. Волосы в беспорядке, макияж наполовину размазался, потому что вчера вечером я была слишком рассеянной, чтобы его смыть.

В этом я тоже виню Коула.

Кофе. Мне нужен кофе. Может быть, кофеин перезагрузит мой мозг. И все снова обретет смысл.

Пока кофеварка с фырканьем оживает, я беру поводок Бифа, и он рвется к входной двери.

Пока я жду пса на улице, мой мозг прокручивает каждую секунду вчерашнего вечера. Торжественный прием, аукцион, то, как Коул без колебаний сделал на меня ставку. Словно я была призом, который стоит выиграть.

И этот поцелуй.

Боже, этот поцелуй.

Мои пальцы подрагивают, словно помнят, как именно они вцепились в его рубашку, притягивая его ближе и желая большего.

Это плохо. Очень плохо.

Я так не делаю. Я не позволяю себе так увлекаться. Я не чувствую… что бы это ни было.

Особенно к парням, которые заявляются на гала-вечера в смокингах и крадут поцелуи на лестничных клетках так, словно ждали меня всю свою жизнь. Это похоже на какую-то сопливую романтическую комедию.

Только вот это моя реальная жизнь.

Биф заканчивает свои дела, и мы возвращаемся в дом. Я вешаю поводок как раз в тот момент, когда кофеварка издает звуковой сигнал. Дрожащими руками наливаю себе чашку.

Я не могу. Я не буду.

Это не я.

Я не успеваю сделать и глотка, как мой телефон вибрирует.

Шей.

Маркер скрипит, когда я провожу им по планшету.

ЗАВЕРШЕНО. ЗАВЕРШЕНО.

Затем снова уже смелее и увереннее я перехожу к следующему этапу.

Первый поцелуй. ЗАВЕРШЕНО.

— Господи, чувак, оставь немного чернил и для нас. — Трей смеется, глядя на меня, словно я гвоздь программы стендап-шоу.

Бреннан тихо присвистывает, ухмыляясь так, будто только что выиграл пари.

— Это что же — три этапа за неделю?

— Четыре, — бормочу я.

Комната взрывается.

Трей вскакивает, театрально хлопая в ладоши, словно мы на премии «Оскар».

— Четыре этапа! Четыре! Дайте кто-нибудь этому парню медаль!

— Или холодный душ, — добавляет Бреннан, бросая в меня полотенце.

Я кладу маркер на стол и делаю шаг назад, но я не улыбаюсь. Даже близко.

Потому что все, о чем я могу думать, это лицо Энди сегодня утром. Эта натянутая улыбка. Эта ложь про «я в порядке», которую она продолжает мне навязывать.

И это меня раздражает.

Не Энди. Она никогда меня не раздражает.

Меня раздражают все те, кто заставил ее поверить, что она должна тащить все это дерьмо в одиночку. Кто заставил ее думать, что любовь — это ловушка, а не безопасная гавань. Кто настолько приучил ее держать людей на расстоянии вытянутой руки, что она даже не замечает, как истекает кровью изнутри.

Я хочу все исправить, сделать так, чтобы всем стало лучше, но я знаю, что иногда жизнь не подчиняется нашим желаниям. Иногда простых решений не существует.

Трей все еще смеется, но его смех стихает, когда он видит мое лицо.

— Э-э… Коул? Ты в норме?

Бреннан тоже внимательно смотрит на меня.

— Да, почему не празднуешь? Ты же самый ценный игрок этой турнирной таблицы, чувак.

Я пожимаю плечами, достаю бутылку воды из холодильника и откручиваю крышку так, словно она в чем-то провинилась.

— Для меня это не игра. Вы же это понимаете?

Тишина.

Трей хмурится.

— Ну, изначально-то это была игра.

— Только не для меня, — повторяю я, на этот раз резче. — Не когда дело касается Энди.

Бреннан переглядывается с Треем, затем делает шаг ближе и понизив голос произносит: — Ладно, послушай. Может, сбавишь обороты, а? Она классная, но… у нее стены, чувак. И очень толстые.

— Я это знаю, — огрызаюсь я.

— Уверен? — настаивает он. — Я просто к тому, что тебе не обязательно в это ввязываться, если все вызывает слишком много проблем.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Она не проблема.

— Ладно, — Бреннан отступает, подняв руки в примирительном жесте. — Но не говори, что мы тебя не предупреждали.

Трей пытается разрядить обстановку, одаривая меня ухмылкой.

— Или ты мог бы просто пройти пятый этап и выйти из игры легендой.

Но я его не слушаю.

Потому что да, я мог бы просто бросить все. Мог бы списать все на неподходящее время, на то, что девушка не готова, да на что угодно.

Но мысль о том, чтобы оставить ее?

Она просто разрывает меня на части.

Мне не нужно то, что дается легко.

Мне нужна она. Энди.

И как раз в тот момент, когда я собираюсь открыть рот и сказать хоть что-нибудь, на станции с воем оживает сирена.

Трава под кроссовками влажная, пока я иду между надгробиями, сунув руки в карманы толстовки. Я прихожу сюда, когда мне нужно выдохнуть. Когда мне нужно вспомнить, что я не так одинока, как иногда кажется.

Имена родителей высечены на граните, знакомые и в то же время чужие. Джеймс и Клара Каллахан.

Я опускаюсь на корточки, смахивая несколько случайных листьев; горло сжимает спазм.

— Привет, — бормочу я. — Давно не виделись.

Я провожу пальцами по гладкому камню, обводя даты, которые знаю наизусть.

— Я даже не представляю, что бы вы сказали, будь вы здесь, — шепчу я. — Гордились бы мной? Или велели бы перестать быть такой занозой в заднице?

Я пытаюсь улыбнуться, но выходит слабо.

— Это был тяжелый год. Я все думаю, что станет легче, но кажется… чем больше времени проходит, тем труднее…

Я тереблю край рукава.

— В любом случае, все меняется. Не уверена, что готова, но это так. Я кое-кого встретила. Ну, не то чтобы встретила. Он просто появился рядом. И он… не такой, как я ожидала.

Я качаю головой, и слабая улыбка касается моих губ.

— Этот парень бы вам понравился. Чертовски упрямый, но заставляет меня смеяться. И его не так-то просто напугать.

Улыбка меркнет, сменяясь знакомой тяжестью в груди.

— Я не знаю, смогу ли. Впустить кого-то. Я так долго просто… выживала.

Слезы текут, тихо, но непрерывно.

— Как бы я хотела, чтобы вы были здесь. Как бы я хотела, чтобы мне не приходилось разбираться со всем этим без вас.

Я сижу так еще минуту, позволяя ветру трепать мои волосы, а тишине — сомкнуться вокруг меня.

Но затем я слышу шаги за спиной, и все меняется.

Я оборачиваюсь, и это Джек.

Он стоит в нескольких метрах от меня, сжимая в руке кепку; на лице удивление, которое тут же сменяется нежностью.

— Привет, Энди.

Я медленно поднимаюсь.

— Что ты здесь делаешь?

— Навещаю, — просто отвечает он, кивая в сторону другой части кладбища. — Своих старых друзей.

Я киваю, не зная, что еще сказать.

— Часто сюда приходишь? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Иногда. Когда становится… тяжело.

Джек подходит ближе, не нависая надо мной, просто обозначая присутствие. Показывая, что он рядом.

Я снова смотрю на надгробие, обводя взглядом имена родителей.

— Обычно я никого здесь больше не встречаю.

— Видимо, нам обоим сегодня было что-то нужно, — говорит он.

Между нами повисает тишина, но она не вызывает неловкости. Просто ощущается тяжесть.

Спустя минуту Джек прочищает горло.

— Как ты, малышка?

— Нормально, — отвечаю я. — Вся в работе. Как обычно.

Он кивает.

— Могу я дать тебе один совет?

Я бросаю на него настороженный взгляд.

— Смотря какой.

На его губах появляется полуулыбка, но глаза остаются серьезными.

— Не повторяй моих ошибок. Не проведи всю свою жизнь в уверенности, что тебе никто не нужен.

Я замираю.

Это настолько необычно, что я даже не знаю, что ответить. Джек никогда не говорил мне таких трогательных слов. Убедиться, что я поела? Конечно. Помочь поменять пробитое колесо? Да. Но не… это.

Он обводит взглядом кладбище, и его голос звучит тихо.

— Это ведь просто, да? Говорить себе, что ты в порядке. Что у тебя все под контролем. Но однажды ты поднимаешь голову, а вокруг просто… тишина. Абсолютная тишина.

Мою грудь сжимает.

— Я не…

— Я знаю, — мягко перебивает Джек. — Но не стань такой, как я, Энди. Твои родители не хотели бы для тебя такого.

Его слова, как удар под дых.

Я с трудом сглатываю, быстро моргая.

— Джек, не надо…

— Но это правда.

Слеза скатывается по моей щеке прежде, чем я успеваю ее остановить. Я сердито смахиваю ее, но он ничего не говорит. Просто дает мне возможность прийти в себя.

Спустя минуту я делаю судорожный вдох.

— Знаешь, тебе ведь не восемьдесят. Ты все еще можешь кого-нибудь встретить, — говорю я.

Он издает короткий смешок, и напряжение немного спадает.

— Да?

Я киваю.

— В смысле, я бы с тобой встречаться не стала, но кто-то другой — вполне.

Джек тихо смеется, морщинки вокруг его глаз разглаживаются.

— И на том спасибо.

Я легонько толкаю его локтем.

— Я серьезно. У тебя еще все впереди.

В выражении его лица что-то меняется, становится светлее.

— Я, кажется… кого-то уже встретил.

Я моргаю. Вот это неожиданно.

— Погоди, правда? Кого?

Джек трет заднюю часть шеи, внезапно смутившись.

— Ее зовут Кейт.

Я приподнимаю брови.

— Кейт?

Он кивает с таким видом, словно изо всех сил старается не улыбаться слишком широко.

— Да. Она умная. Забавная. И не терпит моего дерьма.

Я ошеломленно смотрю на него.

— Никогда не видела тебя таким.

— Каким?

— Таким… — Я неопределенно взмахиваю рукой. — Мягким.

Он пожимает плечами, но на его щеках проступает румянец.

— Она того стоит.

Я выдыхаю, удивленная теплу, расцветающему в груди.

— Хорошо. Я рада.

Джек одаривает меня долгим взглядом.

— Я тоже. И я хочу того же для тебя, малышка.

Я киваю, все еще переваривая сказанное, все еще чувствуя боль, но на этот раз я прислушиваюсь.

Я помешиваю соус уже третий раз за пять минут, и не потому, что это нужно делать при его приготовлении, это скорее нужно мне. На кухне пахнет чесноком и свежими травами, стол накрыт, вино ждет, а мое сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Это глупо, да? — Я поворачиваюсь к Марго и Хелен, которые уже наполовину прикончили первую бутылку Пино Нуар, словно сегодня самый обычный четверг.

Марго прислоняется к кухонному столу, покачивая вино в бокале.

— Что именно глупо?

— Вот это все. — Я взмахиваю деревянной ложкой в воздухе. — Я. Готовлю для мужчины. Взволнована, как девчонка-подросток. Вы только посмотрите на меня.

Хелен приподнимает бровь.

— Ты отлично выглядишь.

— Отлично и отчаянно.

Марго смеется.

— Милочка, ты не в отчаянии, ты просто светишься. Что, честно говоря, даже немного раздражает.

Я стону и вытираю руки полотенцем.

— Просто прошло так много времени. Я даже не помню, как это — быть с мужчиной. Что, если я забыла, как…

— Пожалуйста, не заканчивай это предложение, — перебивает Хелен с ухмылкой.

Марго тут же подхватывает: — Дорогая, это как езда на велосипеде.

Я смотрю на нее с открытым ртом.

— Марго!

Она пожимает плечами.

— Разве я не права?

— Ты неисправима.

Хелен улыбается в свой бокал.

— И за это ты ее любишь.

— Я серьезно! — Я прислоняюсь к столешнице, чувствуя, как нервы натянуты до предела. — Все развивается так быстро. Мы виделись всего пару раз, и мне кажется, что я его почти не знаю, но в то же время… будто знаю его целую вечность. В этом есть хоть какой-то смысл?

— Вообще-то, да, — тихо говорит Хелен.

Марго кивает.

— Когда становишься старше, ты не тратишь время впустую. Ты просто знаешь, чего хочешь.

— Да неужели?

Они обе смотрят на меня.

Я вздыхаю, сердце бешено колотится.

— Джек мне очень нравится.

Глаза Марго лукаво блестят.

— Он должен быть здесь с минуты на минуту.

— Это не помогает.

Она злорадно ухмыляется.

— Нам просто нужно познакомиться с ним первыми. Убедиться, что он тебя достоин.

— Я все еще злюсь, что у меня не было права голоса в этом вопросе.

Хелен чокается своим бокалом с бокалом Марго.

— Очевидно.

Не успеваю я возмутиться, как в дверь стучат.

Мое сердце замирает.

Марго уже на ногах.

— Я открою.

— Нет, стой… — Я бросаюсь к двери, на ходу приглаживая волосы. — Веди себя прилично.

Марго подмигивает.

— Что значит «прилично»?

Я бросаю на нее испепеляющий взгляд и открываю дверь.

И вот он.

Джек.

Высокий, спокойный, в мягком сером свитере и темных джинсах, он держит бутылку вина так, словно даже не подозревает, что от одного его вида у меня подкашиваются колени.

— Привет, — говорит он с улыбкой.

— Привет.

Марго уже стоит у меня за спиной.

— Ну и ну. Вы только посмотрите на него.

Джек удивленно приподнимает бровь.

— А ты, должно быть, Марго.

Хелен появляется рядом со мной.

— А я Хелен. Наслышаны.

Я стону.

— Заходи, пока они не устроили тебе допрос прямо на пороге.

Джек переступает порог, и дом внезапно кажется меньше и теплее, и я не уверена, исходит ли этот жар от плиты или от того, как он на меня смотрит — словно в этой комнате больше никого нет.

— Ужин пахнет просто потрясающе, — говорит он.

— Спасибо. Я старалась, чтобы было съедобно.

Он тихо смеется, не отрывая от меня глаз.

Боже правый, до чего же он милый.

Марго сияет, как ребенок в Рождество.

— Итак, Джек, каковы твои намерения в отношении нашей девочки?

Джек переводит взгляд на меня, затем снова на них, абсолютно невозмутимый.

— Относиться к ней хорошо. Заставлять ее смеяться. И постараться не облажаться.

Хелен присвистывает.

— Ловко.

Марго поднимает свой бокал.

— Ладно, проверка пройдена. Пока что.

Джек смеется, протягивая мне вино.

— Такое подойдет?

— Идеально, — выдыхаю я, осознав, что все еще сжимаю в руке кухонное полотенце.

И впервые за сегодняшний вечер нервозность начинает отступать.

Может быть, именно так все и должно ощущаться.

Марго допивает последние капли из своего бокала и хлопает в ладоши.

— Что ж, оставим вас, голубки, наедине.

Хелен встает, потягиваясь и слегка постанывая.

— Помни, если он начнет слишком распускать руки, просто кричи «ананас».

Марго подмигивает.

— Или не кричи. Мы не осуждаем.

Я закатываю глаза со смехом.

— На выход. Обе.

Джек посмеивается, открывая перед ними дверь.

— Было приятно познакомиться.

Марго снова подмигивает.

— Нам тоже было приятно, Джек. И смотри, не облажайся.

Он непринужденно улыбается.

— Постараюсь.

Как только дверь за подругами закрывается, в доме становится тихо, но это приятная тишина. Только… мы.

Я оборачиваюсь, внезапно остро ощущая все вокруг: то, как он смотрит на меня, напряжение в воздухе, вино, которое все еще стоит на столешнице.

— Прости за них, — говорю я, приглаживая одежду по бокам.

Джек делает шаг ближе; руки в карманах, и его спокойная энергия окутывает меня.

— Не извиняйся. Они замечательные.

Он останавливается передо мной, так близко, что я чувствую исходящее от него тепло.

— Я хотел сделать это с той самой секунды, как пришел, — бормочет он.

Не успеваю я спросить, что он имеет в виду, как его рука скользит по моей талии, он притягивает меня к себе и целует — нежно, но уверенно, словно ждал этого так же долго, как и я.

Я окончательно таю; мои руки ложатся ему на грудь, и под кончиками пальцев я чувствую ровный стук его сердца.

Когда Джек отстраняется, у меня перехватывает дыхание.

— Прости, — говорит он с улыбкой. — Я не мог больше ждать.

Я качаю головой, мысли путаются.

— Не извиняйся.

Какое-то время мы просто стоим и улыбаемся, как два дурака, прежде чем ко мне возвращается дар речи.

— Вина?

Он кивает, слегка отстраняясь.

— Пожалуйста.

Я наливаю два бокала и протягиваю ему один, стараясь не расплескать вино, потому что руки все еще немного дрожат.

— Хочешь покажу дом?

— Конечно. Веди.

Мы ходим по дому, останавливаясь то тут, то там: мое любимое кресло, старый книжный шкаф, от которого я никак не могу избавиться, стена с фотографиями в коридоре. Джек слушает, по-настоящему слушает, расспрашивает о мелочах, которые большинство людей не замечают.

Затем мы заходим в гостиную.

Я показываю на фотографию в рамке на каминной полке: мы с Коулом на рыбалке два года назад.

Взгляд Джека задерживается на Коуле, его желваки на секунду напрягаются, прежде чем лицо снова становится бесстрастным.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, слегка нахмурившись.

Он кивает.

— Да. Все отлично.

Я мягко улыбаюсь.

Джек вздыхает и ставит бокал с вином на стол.

— Поужинаем?

— Конечно.

Мы идем на кухню, раскладываем еду по тарелкам — пасту, чесночный хлеб, простой салат — и выносим их в патио. Солнце садится, заливая все вокруг мягким золотистым светом, и, когда мы усаживаемся за стол, я снова улыбаюсь.

Энди ненавидит пафос. Ненавидит давление.

Так что никаких свечей. Никаких столиков в каком-нибудь пафосном ресторане, где тарелки размером с подставку под горячее, а за хлеб берут отдельную плату. Она заслуживает чего-то лучшего. Чего-то настоящего. Чего-то, что похоже на нас. И самое главное — чего-то такого, от чего она не сбежит.

Вот почему я здесь: с пледом на одном плече, коробкой пиццы в руке, жду у начала тропы, когда подъедет ее машина.

Как только я вижу свет фар, у меня сжимается сердце. Я нервничаю, как идиот, но ничего не могу с собой поделать.

Дверца открывается, и Энди выходит; на ней джинсы и свитшот, спадающий с одного плеча, а волосы собраны так, словно она не стала заморачиваться с прической. Она прекрасна. Как и всегда.

— Надеюсь, тут не будет жуков, — предупреждает она, подозрительно оглядывая меня.

Я ухмыляюсь.

— Обещаю, ничего кусачего. Если не считать меня.

Энди стонет, но на ее губах мелькает тень улыбки.

— Ладно, каков план?

— Сама увидишь.

Я веду ее по тропинке. В лесу тихо, слышно только гудение летнего воздуха, стрекот сверчков и шелест листвы. Дорога неблизкая, но этого достаточно, чтобы отвлечься от всего, что осталось позади. Вскоре мы выходим на небольшую поляну, залитую лунным светом, и слышим журчание ручья неподалеку.

Я расстилаю плед, кладу пиццу и достаю две холодные газировки из сумки-холодильника, которую припрятал здесь заранее.

— Никаких свечей? — дразнит Энди, садясь по-турецки.

— Никаких свечей.

Она оглядывается, приподняв брови.

— Это… не так уж плохо.

Я смеюсь, устраиваясь рядом с ней.

— Высокая оценка.

Она откусывает кусок пиццы, задумчиво жуя.

— Почему именно это?

Я пожимаю плечами.

— Потому что мне хотелось чего-то тихого и спокойного. Только для нас.

Энди медленно кивает, отщипывая кусочек корочки.

— Я так не делаю.

— Не ходишь на пикники?

Она бросает на меня выразительный взгляд.

— Не хожу на свидания.

— Я заметил.

Наступает пауза. Не то чтобы неловкая, но напряженная.

— Я никогда не была в этом хороша, — говорит Энди, и ее голос звучит тише. — В том, чтобы впускать людей. Каждый раз, когда я это делала, все просто… заканчивалось плохо.

Я протягиваю руку и провожу большим пальцем по ее ладони.

— Я не они.

Она смотрит на меня, по-настоящему смотрит, и что-то в ней смягчается.

— О, — говорю я, внезапно вспомнив. — Я выбросил турнирную таблицу.

Она приподнимается на локте, удивленная.

— Правда?

— Ага.

— Парни тебя не убили?

Я ухмыляюсь.

— Почти. Но мне плевать.

Энди молчит, переваривая эту информацию, а затем придвигается ближе.

— Это хорошо, — произносит она.

Мы лежим так с минуту, наслаждаясь тишиной. Хорошей тишиной. Такой, когда кажется, что все наконец встает на свои места.

Я бросаю на нее взгляд, наблюдая, как она прожевывает и кладет свой кусок пиццы на салфетку.

— Что ты делала вчера?

Энди медлит, затем пожимает плечами.

— Ездила навестить родителей.

Я поворачиваюсь к ней, опираясь на локоть.

— На их могилу?

Она кивает, не отрывая взгляда от звезд.

— Да.

Пауза.

— Расскажешь мне о них? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня с удивлением, словно не ожидала, что мне это будет небезразлично. Но мне небезразлично. Правда.

Она делает вдох.

— Моя мама была шумной. В хорошем смысле — слишком громко смеялась, фальшиво пела в машине, всегда первой отпускала шутки. Для нее не существовало незнакомцев. Она могла зайти в комнату и завладеть вниманием всех присутствующих, даже не стараясь этого сделать.

Я улыбаюсь, представляя это.

— Ты унаследовала ее пылкость.

— Возможно. — Энди тоже улыбается, но как-то мягче. — Мой папа был тихим. Надежным. Тем самым парнем, которому ты звонишь, когда спустило колесо или сломалась посудомоечная машина. Он всегда знал, как все починить. Он терпеть не мог быть в центре внимания, но обожал смотреть, как сияют люди, которые ему дороги.

— А преданность ты унаследовала от него.

Она снова смотрит на меня, и в ее глазах блестят слезы.

— Наверное.

Я беру ее за руку, переплетая наши пальцы.

— Что еще?

Энди задумывается на секунду.

— Им было хорошо вместе. Они уравновешивали друг друга. Словно она заставляла его оживать, а он приземлял ее, когда это было нужно. Для всех остальных они были странной парой, но не для меня.

Я сжимаю ее руку.

— Звучит так, будто им повезло.

— Они были для меня всем, — тихо произносит она. — И потерять их? Это… сломало меня.

Ее слова повисают в воздухе, тяжелее тишины. Я чувствую, как она отстраняется — совсем немного, — словно боится, что сказала слишком много.

Я придвигаюсь ближе, мягко убирая прядь волос с ее лица.

— Жаль, что я не смог с ними познакомиться.

Энди с трудом сглатывает, но на ее губах появляется легкая улыбка.

— Ты бы им понравился.

— Да?

Она кивает.

— Мама была бы в восторге от того, что у тебя не закрывается рот. А папа бы уважал тебя за то, что тебе не все равно, и ты задаешь вопросы.

Это бьет меня прямо в сердце.

— Я рад, что ты мне рассказала, — говорю я. — Правда.

Энди сжимает мою руку в ответ, опуская взгляд на наши переплетенные пальцы.

— Спасибо, что выслушал.

— В любое время.

И я говорю это искренне. Даже если это тяжело. Даже если больно.

Мы остаемся лежать так, бок о бок, держась за руки, и смотрим, как на небе зажигаются звезды. И я должен сказать — это просто чертовски идеально.

На следующий день мама уже сидит в кабинке, когда я захожу в закусочную. В той самой, которую она всегда выбирает: у окна, с видом на парковку и какие-то полумертвые кусты.

Она потягивает чай со льдом, листая меню, когда я сажусь на сиденье напротив нее.

— Привет, милый. — Она улыбается.

— Привет, мам. — Я ухмыляюсь, тоже беря меню, хотя оно мне и не нужно. — Будешь как обычно?

— Подумываю об этом. — Она бросает на меня взгляд, один из тех самых, многозначительных. — Спасибо, что пришел.

— Конечно, — отвечаю я, приподняв бровь. — Что случилось?

Она отмахивается.

— Давай сначала закажем.

Ну ладно.

Подходит официантка — Бетти, которая работает здесь с тех пор, как я был ребенком, — и я на автомате выдаю свой обычный заказ. Мама заказывает сэндвич с индейкой и дополнительными маринованными огурцами, и мы снова остаемся одни.

— Ну так, — начинаю я, откидываясь на спинку сиденья. — Что на самом деле происходит?

Она теребит соломинку. Классический прием для оттягивания времени.

— Я тут кое с кем встречаюсь, — выдает она, словно срывает пластырь.

Я моргаю.

— Да, я так и понял.

Она склоняет голову.

— И?

— Что «и»? — Я пожимаю плечами. — Если ты счастлива, то и я счастлив.

— Тебе не кажется это странным? — искренне удивляется она.

Я смеюсь.

— Немного. Но послушай, мам. Мне не двенадцать. Ты заслуживаешь нормальной жизни.

Она улыбается, мягко и трогательно, но я вижу, что она все еще к чему-то готовится.

— Какой он? — спрашиваю я.

— Его зовут Джек. Он добрый, умный, терпеливый. — Она медлит. — Я не была уверена, что готова к этому, но… с ним легко общаться.

— Это хорошо. — Я киваю, и говорю это абсолютно искренне. — Ты чувствуешь себя с ним в безопасности?

Она кивает.

— Да.

Я делаю глоток воды, обдумывая ее слова. Затем ухмыляюсь.

— Ладно, базовые правила.

Она стонет.

— Коул…

— Людные места, по крайней мере еще какое-то время, — говорю я, загибая пальцы. — Не впускай его в дом, пока не будешь уверена. Держи телефон при себе.

— Я не подросток. И он уже был у нас дома.

— Ну, тогда это подводит меня к следующему… — Я указываю на нее пальцем, ухмыляясь. — Безопасный секс, мам. Не заставляй меня объяснять тебе, что такое презервативы.

Она едва не давится чаем, ее глаза округляются.

— О боже мой, Коул.

— Что? — смеюсь я. — Думаешь, я не знаю, как это бывает?

Она уже красная как рак, обмахивается салфеткой.

— В этом вопросе мне твои советы точно не нужны.

— Я просто забочусь о тебе. — Я подмигиваю. — Ты бы поступила так же.

Она сверлит меня взглядом, но тоже улыбается.

— Ты невыносим.

— Я лучший сын, который у тебя есть.

— Ты единственный сын, который у меня есть, — парирует она.

Бетти приносит наш заказ, и мы принимаемся на еду; напряжение спадает.

Спустя какое-то время мама откладывает сэндвич, глядя на меня потеплевшим взглядом.

— Ты правда так думаешь? Тебя это не смущает?

Я киваю.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, мам. И если он заставляет тебя вот так улыбаться? Я только за.

Она тянется через стол и сжимает мою руку.

— Спасибо.

— Только… избавь меня от подробностей, ладно?

Она смеется.

— Договорились.

К тому времени, как я подъезжаю к парковке у станции, солнце уже припекает вовсю.

На травянистом поле за зданием стоят шезлонги и палатки. Над грилем, за которым Трей колдует так, будто от этого зависит его жизнь, поднимается дым, а теплый воздух наполняют звуки кантри и смех.

Это ежегодная летняя вечеринка с барбекю — традиция, которой столько же лет, сколько и самой станции. Обычно я с удовольствием принимаю в ней участие.

Сегодня я рассеян.

Потому что сегодня я пригласил Энди.

И я не знаю, придет ли она.

Я вылезаю из пикапа, прихватив упаковку пива, которую обещал принести, и киваю ребятам, устанавливающим доски для корнхола¹. По прогнозу ожидаются грозы, но пока погода держится.

— Смотрите, кто наконец-то соизволил явиться, — кричит Бреннан, бросая мне пиво из своего кулера.

— Должен же я был эффектно появиться. — Шучу, но при этом оглядываю парковку в надежде, что вот-вот появится знакомый потрепанный седан, и мое сердце замирает.

Она приехала.

Энди выходит из машины в солнцезащитных очках, обтягивающей майке, джинсах с подвернутыми штанинами и кроссовках, которые явно знавали лучшие времена. Ее волосы собраны в пучок, выбившиеся пряди развеваются на ветру, а в руках она сжимает купленную в магазине упаковку брауни, словно щит.

Я иду ей навстречу, стараясь сдержать расползающуюся улыбку.

— Ты пришла, — говорю я, останавливаясь в шаге от нее.

— Не делай такой удивленный вид. — Энди переминается с ноги на ногу, оглядываясь. — Я дважды чуть не развернулась.

Я тянусь за брауни.

— Это мне?

— Только если заслужишь.

Я смеюсь, делая шаг ближе.

— Мне нравятся трудности.

Энди закатывает глаза, но уголки ее губ дергаются, словно она изо всех сил старается не улыбнуться.

— Пойдем. — Я киваю в сторону заднего двора. — Хочешь есть?

— Умираю от голода.

Я веду ее через двор, по пути знакомя с ребятами. Трей машет нам от гриля, в фартуке и со щипцами в руке.

— Это она? — кричит он.

— Да, — подтверждаю я, мягко подталкивая Энди локтем. — Энди, познакомься с Треем. Мастер гриля и по совместительству идиот.

— Приятно познакомиться, — говорит она, протягивая руку.

— Взаимно. — Трей ухмыляется, пожимая ее. — Надеюсь, ты любишь бургеры.

Мы берем тарелки, накладываем еду и находим место под одним из шатров. Бреннан двигается, чтобы освободить пространство, и Энди сначала сидит неподвижно, словно ждет, что вот-вот что-то случится.

Но ничего не происходит.

Вместо этого Трей отпускает шутку о прошлом барбекю и чьей-то провальной попытке спеть в караоке. Бреннан вставляет историю о том, как новичок ошибся с вызовом, и вскоре Энди уже расслабляется, смеется и по-настоящему веселится.

И, черт возьми, на это стоит посмотреть.

Она откидывается на спинку стула, вытянув ноги, с пивом в руке, а я не могу оторвать от нее глаз. То, как солнце играет в ее волосах, изгиб ее губ в улыбке, то, как она фыркает, когда Бреннан отпускает дурацкий каламбур про хот-доги.

— Ты пялишься, — говорит Энди, даже не глядя на меня.

— Ничего не могу с собой поделать.

Она кидает в меня кусочком салата, но в этом нет никакой злости.

Спустя какое-то время кто-то предлагает сыграть в корнхол, и Энди оживляется.

— Я в деле.

— Уверена? — спрашиваю я, поднимаясь вместе с ней.

Она выгибает бровь.

— Что, думаешь, я не умею кидать мешочки с фасолью?

— Я этого не говорил.

— Вот и отлично. Потому что я собираюсь надрать тебе задницу.

Игра началась.

Мы делимся на команды — она против меня, — и словесная перепалка начинается незамедлительно.

— Знаешь, это так мило, что ты думаешь, будто у тебя есть шанс победить, — говорю я, прицеливаясь.

— Просто кидай, красавчик.

Мешочек ударяется о доску и соскальзывает с края.

Она ухмыляется.

— Слабак.

Ее очередь. Она подходит, сосредотачивается и бросает — прямо в лунку.

Парни одобрительно гудят, а я стону.

— Новичкам везет.

— Ой, да ладно тебе, — усмехается Энди. — Я тебя обыгрывала с самого начала.

Мы играем несколько раундов, и к концу игры она смеется, раскрасневшаяся, отбивая «пять» Трею так, словно они знакомы уже много лет.

Я смотрю на нее, и сердце переполняется теплом, когда это происходит.

К нам подходит парамедик с другой станции — кажется, его зовут Джейк, — с пивом в руке.

— Привет, раньше я тебя здесь не видел, — говорит он, излучая обаяние и легкую уверенность. — Ты одна из сестер Коула?

Энди моргает.

— Разве я похожа на его сестру?

Джейк смеется.

— Пожалуй, нет.

Я встаю, подходя ближе, но пока ничего не говорю.

— Ты здесь работаешь? — спрашивает Энди, склонив голову.

— На 19-й станции, — отвечает он. — Иначе я бы тебя запомнил.

Она одаривает его натянутой улыбкой, вежливой, но холодной.

— Я здесь только ради еды.

— Заходи как-нибудь, — предлагает Джейк. — У нас пиво получше.

— Я пас, — отвечает она, но ее взгляд резко устремляется на меня.

Джейк прослеживает за ним и наконец замечает меня.

— О. Вы двое…

— Ага, — говорю я, становясь рядом с ней. — Нам и здесь хорошо, чувак.

Он поднимает руки, посмеиваясь.

— Ладно-ладно. Без обид.

Джейк уходит, а я выдыхаю, заставляя себя разжать кулаки.

Энди с интересом смотрит на меня.

— Мило.

— Что?

Она пожимает плечами.

— Ты милый, когда защищаешь свою территорию.

— Я ничего не… — начинаю я, но она уже смеется.

— Ты совершенно точно ревновал.

— Может, совсем чуть-чуть.

Энди ухмыляется, толкая меня плечом.

— Мне не нравятся смазливые парни, которые не умеют себя подать.

Я обнимаю ее за талию и притягиваю к себе.

— Хорошо. Потому что у меня этого умения хватит на нас обоих.

— Спорное утверждение, — дразнит она, но не отстраняется, а наоборот прижимается ко мне, и впервые за весь день я чувствую, что победил, даже несмотря на то, что в корнхоле мне надрали задницу.

Гроза, которую обещали в прогнозе, наконец разразилась после захода солнца.

Я как раз на середине процесса складывания белья, когда небо раскалывается пополам, и раскат грома звучит так громко, что дребезжат чертовы окна. Дождь яростно барабанит по крыше, быстро и безжалостно, и я бросаю взгляд на часы — 21:03.

Я роняю футболку, которую складывал, услышав звук сообщения.

Фильм закончился, и гроза утихла, но мы все еще сидим, прижавшись друг к другу, на диване.

Я свернулась калачиком, лениво закинув одну ногу на бедро Коула и положив голову ему на грудь.

Под моим ухом ровно бьется его сердце, его тепло проникает мне под кожу, и все кажется… безопасным. Слишком безопасным. Настолько безопасным, что мысли путаются, а по телу разливается беспокойство, из-за которого мне очень, очень сложно делать вид, будто я не думаю о том, как хорошо он пахнет, как близко его губы, и как сильно я хочу попробовать их на вкус.

Его пальцы медленно и рассеяно перебирают мои волосы, словно Коул сам не осознает, что делает. Как будто прикасаться ко мне для него естественно.

— Эй, — бормочет он низким ленивым голосом. — А какой у тебя настоящий цвет волос?

Я моргаю, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть на него.

— Что?

Он ухмыляется, продолжая играть с моими волосами.

— Твой настоящий цвет. До того, как стал фиолетовым.

Я закатываю глаза, но уголки моих губ дергаются.

— Темно-русый. Скучный.

— Мне нравится, как это выглядит, — произносит Коул без колебаний. — Тебе идет.

— Небрежно?

— Дико. — Его улыбка становится мягче, большой палец легко проводит по моему виску. — И необычно.

Не знаю, что на меня нашло.

Может, дело в непогоде, темноте или мерцающем свете свечей.

Может, в том, как Коул смотрит на меня, словно я не нуждаюсь в том, чтобы меня чинили или разгадывали.

Я приподнимаю подбородок и целую его.

Без предупреждения, без колебаний. Я просто поднимаю лицо и прижимаюсь губами к его губам, словно это самый очевидный следующий шаг.

И он даже не вздрагивает. Не медлит ни секунды. Наши губы медленно и неуверенно соприкасаются. Меня пронзают тепло и наслаждение.

Его рука скользит к моему затылку, притягивая меня ближе, еще ближе, и внезапно я оказываюсь не просто наполовину у него на коленях, а полностью на нем, оседлав его, его руки на моей талии, мои колени упираются ему в бедра. Поцелуй становится жарким, быстрым, как будто мы ждали этого всю ночь.

Коул издает низкий стон, и я чувствую его вибрацию. Я сжимаю его футболку в кулаках, желая большего, желая его.

И тут он двигается.

Одним плавным движением он встает и поднимает меня, словно я ничего не вешу, и я ахаю, обнимая его за плечи.

— Коул…

Но он уже идет, неся меня по полутемному коридору прямо в свою спальню.

И что бы я ни собиралась сказать, все вылетело из головы.

Исчезло.

Как и я сама.

Добравшись до комнаты, он ставит меня на ноги.

Его губы прижимаются к моим, и я не знаю, как мы здесь оказались, но мне все равно.

Я не могу думать. Не могу дышать. Все, что я чувствую, — это его руки, сжимающие меня, его губы, скользящие по моим, и то, как каждое нервное окончание жаждет большего.

Но Коул замедляется и отстраняется ровно настолько, чтобы прижаться ко мне лбом.

— Все в порядке? — Его голос звучит низко, хрипло, но ровно и успокаивающе.

Я киваю, пытаясь перевести дыхание.

— Да.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, медленно спускаясь к линии подбородка. Что-то неуловимо меняется в его глазах.

— Хорошо, — шепчет он, снова целуя меня — на этот раз глубже, но все так же сдержанно. Размеренно. Как будто он наслаждается каждой секундой.

И мне это даже нравится.

Я запускаю руки под его футболку, чувствуя жар кожи и напряжение мышц. Желание тугой спиралью скручивается внутри меня.

— На тебе слишком много одежды, — бормочу я ему в губы.

Коул ухмыляется и стягивает футболку через голову. Я бесстыдно пялюсь на него. Его грудь крепкая, рельефная и невероятно сексуальная. Мои руки жадно блуждают по его телу.

Дальше все сливается в одно размытое пятно: мой свитшот летит на пол, его джинсы наполовину расстегнуты, пока…

— Биф! — вскрикиваю я, когда шестьдесят с лишним килограммов пуха пушечным ядром обрушиваются на кровать; его хвост виляет так, словно мы все здесь просто собрались потусоваться.

Коул смеется; его плечи трясутся, пока он пытается вернуть контроль над ситуацией.

— Видимо, он не фанат прелюдий.

— Клянусь, я… — начинаю я, но тоже смеюсь, пряча лицо в ладонях, пока Биф протискивается между нами, не понимая, в чем дело, но пребывая в полном восторге.

Коул, слегка запыхавшись, но все еще улыбаясь, мягко сталкивает Бифа с кровати.

— Прости, приятель. Не сегодня.

Биф театрально пыхтит, но все же выбегает из комнаты, и Коул закрывает за ним дверь.

Когда он поворачивается ко мне, его глаза потемнели, а улыбка стала мягче.

— Все еще в порядке?

Я киваю.

Тогда он приподнимает мой подбородок и находит мои губы. Его руки медленно и благоговейно скользят по моей коже, словно Коул хочет запомнить мои формы. Он стягивает леггинсы с моих бедер, и я выскальзываю из них.

На очереди его джинсы и боксеры. Я опускаю взгляд.

— Энди? — Он тяжело дышит, но я не могу сосредоточиться.

Совсем.

Я впервые вижу его обнаженным. Это слишком. Надо было предупредить. Или надеть шлем. Или и то, и другое.

Итак, забавный факт: он просто гигантский. Я видела небоскребы меньше, чем член этого человека.

Коул ведет нас к кровати, и я иду за ним, а мой мозг все еще в шоке, потому что обнаженный Коул — это… нечто. В самом лучшем, самом охрененном смысле этого слова.

— Поговори со мной. Ты в порядке?

Я выдавливаю из себя нервный смешок, не отрывая взгляда от Ситуации.

Именно так я теперь это называю. Ситуация. С большой буквы «С».

— Я в порядке. Просто… перестраиваюсь.

Губы Коула изгибаются в ленивой ухмылке, но он ждет. Он нежно и терпеливо проводит большим пальцем по моей щеке, словно у него в запасе целая вечность, чтобы дать мне прийти в себя.

— Перестраиваешься?

— Да, мне просто нужна секунда, чтобы свыкнуться с… вот этим всем. — Я неопределенно машу рукой в ту сторону.

Коул тихо смеется, придвигая нас ближе друг к другу на кровати.

— К этому прилагается инструкция, или о чем мы вообще говорим?

Он наклоняется и целует меня, не переставая улыбаться. А затем я чувствую, как его рука берет мою и обхватывает ею Ситуацию.

О.

О-о-о.

Отлично.

Он такой горячий. Гладкий. И настолько твердый, что у меня сводит бедра.

С этим я могу справиться.

Когда моя рука двигается, у Коула вырывается хриплый вздох.

Мы целуемся долго, горячо и неторопливо, пока у меня не начинает болеть сердце.

Его язык скользит по моему, и, клянусь, что забываю собственное имя. Затем он быстро роется в ящике стола, возвращается с защитой, и я чувствую, как учащается мой пульс.

Коул не торопится.

Не давит.

Он просто… ждет.

Я тянусь к нему, притягивая его обратно на себя.

— Надевай, — бормочу я между поцелуями.

— Слушаюсь, мэм, — стонет он. Надев презерватив, он меняет позу, садится и тянет меня за собой.

— Вот так, — говорит Коул низким голосом, твердо держа руки на моих бедрах. — Я хочу видеть тебя. Хочу смотреть, как ты принимаешь меня в себя.

У меня перехватывает дыхание, когда я сажусь на него верхом, его руки скользят по моим бокам, а губы касаются ключицы.

— Ты прекрасна, Энди.

Я не могу ответить. По крайней мере, словами.

Поэтому я начинаю двигаться.

И Коул следует за мной.

Первый же сантиметр выбивает весь воздух из моих легких. Его руки крепко сжимают мои бедра, удерживая меня, пока я опускаюсь.

— Вот так, — выдыхает он, не сводя с меня глаз. — Не торопись. Я держу тебя.

Сначала все происходит медленно. Осторожно. Будто он собирает меня по кусочкам. Будто этот момент что-то значит для него.

Его руки на моей спине, его губы на моей шее, то, как Коул на меня смотрит — как будто я для него все, — это слишком.

И в то же время недостаточно.

Я двигаюсь быстрее, глубже, стараясь перейти эту грань. Давление нарастает, тугой спиралью скручиваясь внутри.

— Меня надолго не хватит, если ты будешь так двигаться, — стонет Коул, сжимая меня крепче и отвечая на каждое мое движение.

Это идеально.

Его большой палец находит место, где мы соединяемся, и начинает двигаться по кругу.

— Ты ощущаешься… черт, Энди. Ты ощущаешься идеально.

Его дыхание сбивается, и я чувствую, как он пульсирует внутри меня.

Вскоре я оказываюсь на грани.

Мое имя слетает с его губ, как молитва, и я теряюсь.

Исчезаю. Разбиваюсь на тысячу осколков, которые может собрать воедино только Коул.

Но не в одиночку.

Потому что он прямо здесь, держит меня, пока я прохожу через это.

Надежно. Уверенно. Ни на секунду не отпуская.

И когда мы обессиленно падаем друг на друга, сплетясь телами и тяжело дыша, он целует меня в висок.

— Черт возьми, Энди.

Мои губы растягиваются в улыбке, и что-то в груди сжимается от нежности.

Я лежу, прижавшись к его груди, дыхание все еще сбивчивое, а его сердце ровно бьется под моим ухом — тихий ритм, который успокаивает меня, пока Коул лениво водит пальцами по моей коже.

Он такой надежный, что, даже если бы мир рухнул, я бы все равно могла на него положиться.

Как скала, за которую можно ухватиться в шторм.

Я так привыкла бороться за то, чтобы удержаться на плаву, что почти забыла, каково это — чувствовать опору.

Работа сегодня — просто отстой.

И не потому, что она непривычно хаотичная или мерзкая — хотя, будем честны, она такая всегда.

Работа отстой, потому что я рассеянна.

Безнадежно и до нелепого рассеянна.

Я не могу перестать думать о прошлой ночи. О Коуле. О его руках, его губах, о том, как он смотрел на меня — словно я была чем-то, что он хотел оставить себе. Чем-то, за что стоит держаться.

Я не переставала думать об этом с тех самых пор, как ушла от него сегодня утром, с растрепанными волосами и телом, ноющим самым приятным образом. Я пыталась сосредоточиться на документах и медкартах пациентов, но все, о чем я могу думать — это то, какие чувства он у меня вызвал.

Тепло. Безопасность. Желание.

Я сглатываю.

Разум предает меня, подкидывая вспышки воспоминаний обо всех тех страстных словах, которые он шептал прошлой ночью.

«Скажи мне, чего ты хочешь, Энди».

Не требование, а приглашение — рассказать ему, что мне нравится, что мне нужно. Словно Коулу тоже это было нужно. Нужно было знать, как доставить мне удовольствие.

Позже, когда у него перехватило дыхание, а руки сжали мои бедра, он прошептал: «Я не продержусь, если ты будешь так двигаться». Коул говорил игриво, но в то же время измученно, как будто это я его доводила, а не наоборот.

— Эй, Каллахан.

Я моргаю, отрываюсь от экрана и вижу, что Майки стоит в дверях, скрестив руки на груди, и самодовольно ухмыляется.

— Чего тебе?

Он пожимает плечами.

— Слышал, ты порвала всех на аукционе холостяков.

Я фыркаю.

— Я выжила.

Пытаюсь сосредоточиться, но с треском проваливаюсь.

— Ты в порядке?

— Да, — лгу я. — А что?

— Ты уже три раза прочитала одну и ту же строчку в этой карте.

— И что?

— А то… что ты рассеянна. И не в стиле «моя собака заболела». А скорее в стиле «меня основательно испортил какой-то парень».

Мое лицо мгновенно вспыхивает.

— Заткнись.

— Ага! — Майки указывает на меня пальцем, ухмыляясь еще шире. — Это правда.

— Ничего подобного.

— Еще как. — Он заходит и садится на край стола. — Ты буквально светишься. И не думай, что я не заметил, как ты сегодня утром впорхнула сюда на крыльях любви.

— Ты закончил?

Он бросает на меня выразительный взгляд.

— Ты ужасно с этим справляешься.

Я стону, откидываясь на спинку кресла.

— Тебе разве не нужно чем-нибудь заняться?

— Я проверяю, все ли в порядке с моей подругой. И, судя по всему, ты более чем в порядке. Так что оставлю тебя наедине с… тем, что там сейчас творится в твоей голове. — Майки встает, продолжая ухмыляться. — Передавай привет своему герою-любовнику.

Я показываю ему средний палец вслед, но сама улыбаюсь.

— Ай!

Шей косится на меня.

— Что опять?

— Мастер только что чуть не отрезала мне палец на ноге.

— Ты как ребенок.

Я сверлю ее взглядом, но без особого энтузиазма. Она ухмыляется так, словно точно знает, почему я такая дерганая — и да, скорее всего, так оно и есть.

В маленьком маникюрном салоне сегодня вечером тихо — только мы, скучающая администратор, листающая телефон на стойке регистрации, и какое-то приглушенное реалити-шоу на фоне.

Шей откинулась в одном из этих нелепых массажных кресел; ногти на ее ногах накрашены в опасно-красный оттенок, который подошел бы только ей.

А я? Я пытаюсь не пнуть бедную девушку, которая пилит мне ногти с таким рвением, будто у нее ко мне личная неприязнь.

— Ну так… — протягивает Шей с таким видом, словно весь день ждала момента для броска. — Ты расскажешь мне, почему светишься, или мне придется угадывать?

Я закатываю глаза, но это бесполезно.

— Я не свечусь.

— Светишься.

— Это просто освещение так падает.

— Это Коул.

Я замираю всего на секунду, но Шей это замечает.

— Ха! Я так и знала. — Она наклоняется и хлопает меня по руке. — Ты с ним переспала, признавайся? О боже мой, ты сто процентов это сделала.

Я стону, закрывая лицо руками.

— Шей, умоляю.

— Не смей сейчас разыгрывать передо мной застенчивость. Выкладывай. Было хорошо? Нет — это перевернуло твою жизнь?

Я подглядываю за ней сквозь пальцы.

— Шей.

— Не надо мне тут Шейкать. Для этого и нужны друзья.

Я ни за что на свете не смогу рассказать ей про Ситуацию.

Я опускаю руки и вздыхаю.

— Это было… да. Это было хорошо.

Подруга ахает.

— Хорошо? И это все, что я получу?

Я кусаю губу, уголки рта предательски ползут вверх.

— Это было очень хорошо. Типа… я и не знала, что так вообще бывает.

Ее глаза округляются.

— Охренеть.

— Я знаю.

Она хватает меня за руку, буквально подпрыгивая на месте.

— Ладно, но подожди. Подробности. Как это случилось? Когда? Где? Он раздевал тебя медленно? Быстро? Рассказывай все.

Я опускаю взгляд на мастера маникюра, которая, я почти уверена, теперь полностью поглощена нашим разговором.

— Ты просто невыносима.

— И тебе это нравится. А теперь говори.

Я сдаюсь, потому что, если честно? Мне самой хочется об этом поговорить. О нем. О том, что я не могу перестать прокручивать в голове каждую секунду.

И я рассказываю.

Я рассказываю подруге про грозу, про свечи, про то, как Коул на меня смотрел. Каким нежным он был, как постоянно проверял, все ли со мной в порядке, как отнес меня на кровать так, будто я ничего не вешу, а затем боготворил каждый сантиметр моего тела, словно не мог поверить, что я настоящая.

Шей молчит, что бывает редко, но ее лицо говорит само за себя.

— Черт возьми, — наконец выдыхает она. — Ты пропала.

— Ничего подобного.

— Ты абсолютно пропала. С концами.

Я смеюсь, но как-то вяло. Потому что, возможно, так оно и есть. Возможно, я увязла гораздо глубже, чем планировала.

И Шей это видит.

— Ну и что теперь? — спрашивает она уже тише. — Вы теперь пара?

Я делаю медленный вдох и пожимаю плечами.

— Я не знаю. Мы об этом особо не говорили. Коул сказал, что никуда не исчезнет, но я просто… мне страшно.

— Почему?

Я делаю паузу, смотря на свои руки.

— Я боюсь того, что буду в нем нуждаться.

Шей смягчается и тянется, чтобы сжать мое колено.

— Ты прошла через ад, Энди. Но не каждый парень бросит тебя там. Может быть, это нормально — позволить кому-то помочь тебе выбраться.

Я киваю, с трудом сглатывая. Она говорит точь-в-точь как мой психотерапевт.

— Я попытаюсь.

Подруга ухмыляется, откидываясь на спинку кресла.

— Вот и славно. И если тебе понадобится, чтобы я снова навела о нем справки — только скажи.

Я смеюсь, испытывая благодарность и легкий страх.

Но в то же время… возможно, я готова.

Я свернулась калачиком на диване, краем глаза наблюдая за каким-то реалити-шоу, от которого тупеешь на глазах, а сама не отрываю взгляда от телефона.

Коул обычно к этому времени уже дает о себе знать. Иногда он присылает какую-нибудь глупость вроде «Передай Бифу привет» или «Как сегодня поживает главная командирша в мире?». Иногда это просто фотография — как та, что Коул прислал вчера: он в пожарной экипировке, с перемазанным лицом, ухмыляется как идиот рядом с каким-то малышом в пластиковой каске пожарного. Ему не свойственна утонченность, но мне это нравится.

Он мне нравится.

Наверное, именно поэтому эта странная тишина ощущается так, словно мне оторвали конечность.

Я бросаю взгляд на часы — почти восемь. Коул говорил, что сегодня работает, но все же. Обычно к этому времени он мне уже что-нибудь пишет. Я набираю сообщение и стираю его трижды, прежде чем остановиться на: «Ты живой?»

Коротко. Никакой навязчивости. Как раз подойдет.

Я бросаю телефон на журнальный столик и возвращаюсь к притворству, будто мне не плевать, кто из богатых домохозяек там сейчас ссорится. Проходит минута. Затем две. Телефон вибрирует.

Я кладу штангу на стойку, тяжело дыша; мышцы рук горят самым приятным образом. Бреннан уже кружит у меня за спиной, как стервятник — с полотенцем на шее и бутылкой воды в руке.

— Это уже шестой подход, — тяжело дыша, говорю я. — Пытаешься меня убить?

— Ты сам сказал «еще один». Причем подхода четыре назад. — Он ухмыляется, явно страдая от усталости куда меньше моего.

Я откидываюсь на скамью и тянусь за телефоном — в основном, чтобы потянуть время. На экране мигают два новых сообщения: одно из общего рабочего чата, другое от Энди.

Мой палец тут же тянется к ее сообщению. Она наконец-то ответила на вопрос, который я задал несколько часов назад — чем она занимается в свой выходной.

В ту самую секунду, когда Энди садится на пассажирское сиденье моего пикапа, я понимаю, что влип.

На ней джинсы и красная майка с вырезом ровно такой глубины, чтобы мне стало трудно соображать. Ее волосы собраны в какую-то небрежную прическу, которая все равно выглядит идеально, а губы блестят так, что мне хочется напрочь забыть о наших планах.

Она смотрит на меня, будто знает, о чем я думаю.

— Ну так, — говорит она, пристегиваясь, — куда ты меня везешь, пожарный? И если это место включает в себя слово «крафтовый», то я пас.

Я смеюсь, выезжая с ее подъездной дорожки.

— Ничего крафтового. Обещаю. Но ты все равно можешь меня осудить.

Она приподнимает бровь.

— Теперь я заинтригована.

— Мини-гольф.

Энди фыркает.

— Нам что, по двенадцать лет?

— Нет, — говорю я, одаривая ее ухмылкой. — Мы двое очень азартных взрослых с сомнительной зрительно-моторной координацией и склонностью к словесным перепалкам.

Она откидывается на спинку сиденья, ее губы подрагивают.

— Ладно. Я согласна.

Поле находится прямо за городом — сплошные светящиеся неоновые динозавры и плохая музыка восьмидесятых, льющаяся из динамиков. Настоящая ловушка для туристов. Это нелепо. И одновременно идеально.

Энди оглядывается по сторонам с таким видом, словно изо всех сил старается не улыбнуться.

— Это место странное.

— Значит, тебе нравится.

Она пожимает плечами.

— Посмотрим. Если тут есть лунка с ветряной мельницей, я могу воспринять это как личное оскорбление.

Я внимательно смотрю на нее.

— Личное оскорбление моей координации, — продолжает она.

— Понял. Ветряные мельницы тебя пугают.

Мы расплачиваемся, берем клюшки и направляемся к первой лунке. Энди настаивает на том, чтобы бить второй, она хочет «понаблюдать за моей техникой и должным образом ее высмеять». Я дразню ее, что она просто хочет пялиться на мою задницу. Энди тычет в меня клюшкой.

Я загоняю мяч в первую лунку за два удара. Неплохо.

Она окидывает меня взглядом.

— Новичкам везет.

Затем делает свой удар. Промахивается полностью. Она стоит и моргает.

— Ладно. Этот мяч явно бракованный.

Я смеюсь и помогаю ей прицелиться для следующего удара.

К середине игры Энди выигрывает, и я даже не злюсь по этому поводу.

Каждый раз, когда она забивает, то слегка покачивает бедрами, от чего ее серьги звенят, а топ слегка задирается, и мне приходится отводить взгляд, чтобы не самовоспламениться.

Она замечает, что я на нее смотрю. Конечно, замечает.

— Смотри на свою клюшку, Хартли.

Я поднимаю руки в знак капитуляции.

— Просто любуюсь формой.

Энди прищуривается, но теперь уже улыбается. Широко, не скрывая эмоций. Меня словно ударили под дых.

После последней лунки мы берем мороженое в киоске у парковки. Она выбирает шоколадное с посыпкой. Я — ванильное, потому что я простой человек с простыми потребностями. Но она все равно набирает немного от моего.

— Ты ведь не собираешься ничего предпринимать, да? — небрежно спрашивает она, облизывая ложку.

Я чуть не роняю свою.

— Что?

— Ты меня слышал. Ты пялишься на меня уже девять лунок и полпорции мороженого. Мы будем целоваться или как?

Я моргаю. Она говорит серьезно. Дразнит, но говорит серьезно.

— Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя на парковке для мини-гольфа?

Энди пожимает плечами.

— Романтика там, где ты ее находишь.

И я наклоняюсь к ней. Одна рука на ее щеке, вторая все еще держит мое тающее мороженое. Энди на вкус как шоколад, лето и каждая мечта, которую я никогда не позволял себе иметь.

Когда мы отстраняемся, она выглядит ошеломленной. И слегка запыхавшейся.

— Ладно, — тихо произносит она. — Это… пожалуй, стоило лунки с ветряной мельницей.

Мы медленно идем обратно к пикапу, наши пальцы соприкасаются, а затем переплетаются.

И где-то глубоко в моей груди что-то успокаивается.

Энди впускает меня.

Боже, помоги мне — кажется, я уже в нее влюблен.

— Поедем ко мне? — спрашиваю я с надеждой в голосе.

Ее губы растягиваются в тайной улыбке.

— Звучит заманчиво.

Сначала мы спорили, у кого лучше результаты в мини-гольфе, и пытались не дать мороженому растаять на руках.

А потом Коул открыл пассажирскую дверь своего пикапа и спросил, не хочу ли я поехать к нему домой.

В моем мозгу происходит короткое замыкание, перед глазами вспыхивает Ситуация — не тот парень из реалити-шоу «Джерси-Шор», а та, что у Коула в штанах², — и да, я согласилась так быстро, что это, вероятно, сошло бы за прелюдию.

Я знаю. Я не горжусь этим. Но я ни о чем и не жалею.

И вот мы уже едем по его району. Солнце, клонящееся к закату, только начинает опускаться за деревья, заливая все вокруг золотистым, опасным светом, от которого все кажется нормальным. Как будто я не влюблюсь в не того человека и мое хрупкое сердце снова не разобьется вдребезги.

Не то чтобы Коул был не тем человеком.

Наверное. Может быть. Боже, я не знаю.

Он смотрит на меня, сворачивая на подъездную дорожку.

— Ты притихла.

— Я думаю, — говорю я.

Он приподнимает бровь.

— Звучит серьезно.

— Не льсти себе. — Я ухмыляюсь, хотя мое сердце колотится так, будто я только что пробежала километр. — Я просто поняла, что забыла подкормить свою закваску. Опять.

Он расплывается в улыбке.

— Погоди, ты печешь хлеб?

— Я пекла хлеб, — уточняю я. — Один раз. Получилось… нормально.

— Его можно было есть?

— Это громко сказано.

Коул смеется, переводя коробку передач в режим парковки.

— Что ж, хорошие новости — дома у меня есть настоящая еда. Я не дам тебе умереть.

Мы выходим, и я иду за Коулом к лестнице, ведущей в его квартиру над гаражом, когда слышу шаги.

Я бросаю взгляд налево и резко останавливаюсь.

— Джек?

В одной руке у него бутылка вина, в другой — букет цветов. Увидев нас, он замирает как вкопанный. Его глаза сужаются.

— Энди?

Коул рядом со мной напрягается.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Губы Джека сжимаются в тонкую линию.

— Я мог бы спросить тебя о том же.

Мои брови взлетают вверх.

— Погодите. Вы двое знакомы?

— К сожалению, — сухо отвечает Джек, не сводя глаз с Коула, словно тот лично оскорбил всю его семью.

Коул недоверчиво поворачивается ко мне.

— Откуда вы двое знаете друг друга?

И в этот момент дверь открывается, и на порог выходит женщина. Светлые волосы, добрые глаза, и она совершенно не подозревает, что только что шагнула на минное поле.

— Джек, почему так дол…

Ее взгляд падает на меня. Затем на Коула.

— О.

Я моргаю. Должно быть, это мама Коула.

Подождите. Это с ней встречается Джек? Я ошеломленно перевожу взгляд с одного на другого.

— Ты встречаешься с мамой Коула?

Коул поворачивается ко мне; на его лице написано полнейшее замешательство. Он явно пытается сообразить, откуда я знаю Джека.

Мама Коула колеблется, переступая с ноги на ногу.

— Коул?

— Привет, мам, — говорит он, все еще хмурясь. — Энди… это моя мама, Кейт.

Кейт смотрит на меня.

— Откуда вы…

Джек прочищает горло.

— Энди — друг семьи. Мы с ней… близки.

Коул проводит рукой по лицу.

Повисает секунда ошеломленной тишины.

Кейт моргает.

— А вы с Джеком знакомы? — спрашивает она Коула.

— По работе, — отвечает тот.

Я чувствую, что за этим кроется какая-то история, но никто не спешит ею делиться.

Джек выдыхает так, словно ему срочно нужно выпить.

— Что ж. Это чертовски неожиданное открытие.

Коул всплескивает руками.

— Потрясающе. Обожаю такие моменты.

— Никто не предупреждал меня, что я окажусь в центре сюжетного поворота, как из романтической комедии, — бормочу я.

У Кейт вырывается удивленный смешок.

— Ладно, мне кажется, тут не помешали бы карточки с подсказками.

Джек переводит взгляд с меня на Коула и обратно.

— Так… зайдете на бокал вина?

Я смотрю на Коула.

— Зайдем?

Он одаривает меня взглядом человека, взвешивающего свои варианты. Кейт берет меня под локоть, направляя к главному дому.

— Да, пожалуйста, заходите. Я как раз приготовила ужин. Приятно познакомиться.

Я оглядываюсь, слегка опешив. Коул долго смотрит на Джека, прежде чем последовать за ним. Он бросает на меня такой взгляд, будто я — единственное, что удерживает его на земле посреди этого странного торнадо.

Так что да. Видимо, мы идем туда.

Внутри дома тепло и царит полумрак, слегка пахнет ванильными свечами. Что бы Кейт ни планировала на этот вечер, вряд ли она ожидала, что мы заявимся, как в мыльной опере.

— Вина? — спрашивает Джек, уже направляясь на кухню.

— Пожалуйста, — говорю я прежде, чем кто-либо успевает ответить. Алкоголь, возможно, единственное, что поможет мне пережить этот вечер без нервного тика.

Кейт указывает на диван.

— Располагайтесь поудобнее. — Ее голос звучит приятно — даже мило, — но в нем слышится легкое дрожание, словно она все еще не может прийти в себя после всех откровений.

Я сажусь, примостившись на самом краю, как гостья на похоронах. Коул опускается рядом со мной, заметно ближе, чем необходимо, словно хочет что-то этим показать. Его рука задевает мою, и напряжение, гудящее в воздухе, снова возрастает, когда Джек возвращается с четырьмя бокалами красного вина.

Он протягивает один Кейт, один мне и на секунду дольше необходимого смотрит Коулу в глаза, прежде чем передать бокал ему.

Коул приподнимает бровь.

— Ты его отравил?

Джек улыбается без тени юмора.

— Подумывал об этом.

Кейт один раз хлопает в ладоши, слишком уж жизнерадостно.

— Ладно! Итак. — Она поворачивается ко мне. — Энди, верно? Кем ты работаешь?

Я киваю, вцепившись в бокал с вином.

— Я техник морга в больнице.

— О, вау. Звучит… жутко.

Я пожимаю плечами.

— К мертвецам привыкаешь. Проблема в живых коллегах.

Кейт восхищенно смеется.

— Что ж, полагаю, это значит, что ты не из брезгливых.

— Если речь о крови — нет, — говорю я, а затем бросаю взгляд на Коула. — А вот если о чувствах…

Он ухмыляется.

— Мы работаем над этим.

Кейт переводит взгляд с одного на другого, явно пытаясь решить, мило это или слегка тревожно.

— А как насчет твоей семьи? — мягко спрашивает она. — Ты отсюда родом?

Я крепче сжимаю бокал с вином, и Коул рядом со мной ерзает, словно чувствуя это.

— Я выросла неподалеку, — говорю я. — Мои родители умерли несколько лет назад. Теперь мы только вдвоем с Бифом.

Взгляд Кейт смягчается.

— Мне так жаль. Это, должно быть, было тяжело.

Я киваю.

— Было. Но я в порядке.

Кейт склоняет голову набок, на ее губах играет любопытная улыбка.

— Ты сказала «Биф»? — спрашивает она, слегка расширив глаза.

Я тихо смеюсь.

— Да, Биф. Это моя собака.

Брови Кейт удивленно ползут вверх.

— Необычное имя. Есть какая-то особая причина?

Я ухмыляюсь.

— Ну, он из приюта — большой, нелепый дворняга с золотым сердцем. Когда я только принесла его домой, у него была привычка воровать стейки со стола. После третьего раза я решила, что это имя ему вполне подходит.

Кейт смеется, и напряжение в комнате немного спадает.

— Звучит так, будто с ним не соскучишься.

— Это точно. Но при этом он лучший друг, с которым можно пообниматься после долгого дня в больнице.

Повисает пауза. Затем Джек, безуспешно пытаясь говорить непринужденно, вмешивается в разговор: — И как давно вы двое… как это у вас называется?

— Встречаетесь, — сухо отрезает Коул, прежде чем я успеваю уйти от ответа.

Мои брови взлетают вверх. Мы как бы еще не обсуждали этот статус.

Джек это замечает.

— Не знал, что все официально.

Коул подается вперед.

— У тебя с этим какие-то проблемы?

Кейт переводит взгляд с одного на другого.

— Мальчики.

Я быстро вмешиваюсь.

— Итак! Ужин?

Кейт моргает.

— О. Да! Я… я приготовила слишком много пасты. Буду рада, если вы оба останетесь.

Джек ставит свой бокал с вином.

— Я помогу разложить по тарелкам.

Когда они скрываются на кухне, я поворачиваюсь к Коулу.

— Ты в порядке?

Он глубоко вздыхает через нос.

— Джек мне не нравится.

— Я заметила.

Он бросает на меня взгляд.

— А тебе?

— Я не знаю. Он мне практически как член семьи. Был лучшим другом моего отца. А после смерти родителей остался рядом — всегда был готов помочь, когда мне это было нужно.

Коул молча смотрит на меня. Не могу не задаваться вопросом, что за стычки у них были на работе. Джек занимается поисково-спасательными операциями в округе. Полагаю, их пути пересекались. Мне всегда казалось, что Коул из тех, кто может подружиться с кем угодно, но что-то в Джеке ему явно не по душе.

Кейт кричит из кухни: — Ты любишь чесночный хлеб, Энди?

— Обожаю, — кричу я в ответ.

Коул наклоняется ближе и бормочет: — Давай переживем этот ужин. А потом мы сможем остаться с тобой наедине.

— Договорились, — шепчу я, мое сердце снова вытворяет какую-то глупость. — Полагаю, с Ситуацией мне придется разобраться позже.

— С чем? — моргает Коул.

Я замираю. Черт. Я что, сказала это вслух?

Мое лицо заливает краской. Я наклоняюсь к нему так, словно собираюсь выдать государственную тайну, и прикрываю его ухо ладонью.

— Я, эм… дала твоему, ну, ты понимаешь, тому самому, которое нельзя называть, прозвище.

Секундная пауза. А затем Коул буквально вздрагивает, словно я ударила его током. Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня: глаза расширены, губы подрагивают.

— Ты дала ему прозвище? — произносит он низким, недоверчивым голосом. — О каком прозвище мы тут говорим?

Я выпрямляю спину, отбросив всякий стыд.

— Ситуация. С большой буквы С. Он такой большой, что заслуживает собственного почтового индекса.

Коул смотрит на меня так, словно не может решить, рассмеяться ему или закинуть меня на плечо и утащить прямиком в постель.

— Ты сумасшедшая.

— И тем не менее, — говорю я с ухмылкой, — ты все еще сидишь здесь.

Он медленно качает головой, словно пытаясь вернуть контроль над клетками мозга. Затем поднимает руку и нежно проводит большим пальцем по моей щеке.

— Не думаю, что со мной когда-либо флиртовали подобным образом.

— Ну, — говорю я, поднимаясь на ноги, — тебе стоило бы сразу заходить с козырей и показывать Ситуацию. Публика была бы в восторге.

Коул стонет, закрыв лицо руками, но когда снова поднимает на меня взгляд, то ухмыляется. Его щеки раскраснелись, глаза теплые, вид совершенно изможденный, но в хорошем смысле.

Мы идем на кухню, и на мгновение — всего на одно мгновение — мне кажется, что это хаос выглядит почти как нормальный.

Словно это настоящий семейный ужин.

Странный, совершенно нефункциональный.

Но, может быть, не самый плохой на свете.

Стол уже накрыт, когда мы садимся. На нем стоят большие тарелки с пастой, а салат выглядит так, будто сошел со страниц кулинарной книги. Джек с присущей ему деловитостью кладет ложки для салата. Кейт, в свою очередь, садится рядом со мной и с привычной легкостью складывает салфетку.

— Выглядит потрясающе, — говорю я, разглядывая пасту так, словно она способна принести мир во всем мире.

Кейт сияет.

— Спасибо. Это старый семейный рецепт. Коул в детстве обожал это блюдо.

Коул рядом со мной коротко, неопределенно пожимает плечами. Челюсти Джека сжимаются.

Я перевожу взгляд на Кейт.

— Ну и… каково это — вырастить вот такого человека? — Я киваю в сторону Коула и вонзаю вилку в горку лингвини.

Она смеется.

— Ну, к нему не прилагалось инструкции по эксплуатации, но он был довольно хорошим ребенком. Иногда слишком серьезным. Всегда пытался выступать в роли миротворца.

Коул издает тихий звук, словно не согласен, но не спорит.

— Есть какие-нибудь забавные истории? — допытываюсь я, наматывая пасту на вилку. — Странные воспоминания? Нелепые детские навязчивые идеи? Что-нибудь в этом роде?

Кейт улыбается с таким видом, будто более чем готова поддержать игру.

— Был период, когда он настаивал на том, чтобы спать в зимних ботинках. На случай, если начнется снежная буря, и ему нужно будет срочно расчищать снег.

Я тихо смеюсь.

Взгляд Коула метнулся к матери.

— Мне было десять. И передавали штормовое предупреждение.

— Лучше перестраховаться, чем потом жалеть, — бормочу я, ухмыляясь в свой бокал.

Коул сверлит меня взглядом, но без всякой злобы.

Кейт тянется за салатницей и передает ее мне.

— Он всегда сортировал все свои конфеты на Хэллоуин по видам, а затем обменивался ими на основе сложной системы баллов. Он был очень серьезным.

— Он и сейчас такой, — говорю я с улыбкой. — Я видела его холодильник. Полки с наклейками.

Джек фыркает.

— Ну разумеется. Не дай бог кто-нибудь возьмет не тот йогурт.

Атмосфера снова меняется — становится чуть более натянутой, чуть более напряженной. Улыбка Коула меркнет.

Кейт переводит взгляд с одного на другого так, как это делают мамы, когда подсчитывают, сколько времени осталось до того, как понадобится огнетушитель.

Я прочищаю горло и указываю на Коула.

— Ладно, но справедливости ради, он привез мне суп, когда я болела. И посмотрел со мной целых три фильма. В одном из них были зомби. Это заслуживает почтения.

Кейт снова улыбается, на этот раз теплее.

— У него доброе сердце. Даже когда он упрямится.

Коул незаметно пихает меня ногой под столом. Я пихаю его в ответ, так же мягко.

Остаток ужина проходит в странной атмосфере: мы с Кейт обмениваемся историями и непринужденно болтаем, а Коул и Джек в основном молча переглядываются. Время от времени Джек отпускает колкости, и каждый раз Коул их терпит, словно изо всех сил стараясь сохранить мир.

В конце концов дело доходит до десерта, и Кейт встает, чтобы отрезать нам по кусочку на кухне.

Когда она отходит достаточно далеко, чтобы не слышать нас, я перевожу взгляд с одного мужчины на другого и приподнимаю брови.

— Итак. Вы всегда такие веселые?

Никто из них не отвечает.

Но Джек наконец бормочет: — Выдалась долгая неделя.

Коул не спорит.

Просто делает еще один глоток вина.

После десерта, которым оказывается восхитительный лимонный тарт, Коул поднимается на ноги и тянется за моей рукой.

— Прошу прощения, что мы не можем остаться дольше, но нам нужно разобраться с одной ситуацией, — говорит он, и его глаза темнеют, когда он смотрит на меня.

Мой пульс учащается.

— С ситуацией? — переспрашивает его мама.

У меня почти подкашиваются колени.

— Да. Там целое дело, но я справлюсь.

Кейт моргает.

— Это… срочно?

Коул сдерживает ухмылку.

— Очень.

Джек издает тихое фырканье, словно услышал достаточно.

Кейт смотрит на нас так, будто производит в уме какие-то вычисления, и почти решается задать уточняющий вопрос, но затем просто отпивает вино и приподнимает одну бровь.

— Что ж. Будьте осторожны, полагаю.

Я хватаю Коула за руку с пылающими щеками. Он одаривает меня взглядом, который ясно говорит: «Ты сама это начала».

По пути к двери я шепчу: — Из-за тебя мы влипнем в неприятности.

Он наклоняется, и его хриплый голос звучит у самого моего уха: — И тебе это понравится.

Мы выходим за дверь прежде, чем я успеваю ляпнуть что-нибудь дико неуместное при его маме.

Мы выходим в прохладный вечерний воздух, и я все еще ухмыляюсь как идиот из-за «Ситуации», когда голос Джека разрезает темноту.

— Эй, Коул, подожди.

Я останавливаюсь, поворачиваясь вполоборота. Энди идет на шаг впереди меня по дорожке и замирает, когда понимает, что меня нет за ее спиной.

— Я просто…

Она кивает в сторону лестницы, ведущей в мою квартиру, бросая на меня взгляд, который говорит: «Не задерживайся».

Джек стоит прямо за дверью, скрестив руки на груди, вид непринужденный, но взгляд настороженный.

— Я знаю, что мы начали не с той ноты, — произносит он, и теперь его голос звучит тише. Не со злостью — просто искренне. — Но мне действительно нравится твоя мама. Так что, может, попробуем вести себя цивилизованно.

Это не извинение. Но уже кое-что. И я знаю, чего ему стоит вообще произнести эти слова.

— Да, — говорю я, коротко кивнув. — Хорошо.

Он изучает меня еще секунду, а затем добавляет: — Так вы с Энди встречаетесь, да?

Я киваю, засовывая одну руку в карман.

— Это все в новинку. Но да.

Джек снова окидывает меня взглядом.

— Она с характером. И не подпускает людей близко.

Я снова киваю. Я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

— Но очевидно, что ты ей нравишься, — говорит он. — Очень. Так что скажу это лишь раз: если ты обидишь ее, если сломаешь ее, будешь иметь дело со мной.

Эти слова звучат не как угроза. Как обещание.

И, хотя внутри у меня все сжимается, я чертовски это уважаю. Я бы сказал то же самое, поменяйся мы местами.

— Я не собираюсь ее обижать, — тихо отвечаю я. — Я не так устроен.

Джек смотрит на меня так, словно пытается понять, верить мне или нет. Затем он кивает и отступает на шаг, по-прежнему глядя на меня так, словно мы с ним не очень-то ладим, но учимся терпеть наше новое соседство.

Я направляюсь к лестнице и перешагиваю через две ступеньки за раз. Энди ждет меня в гостиной, стоя у дивана. Судя по тому, где она находится, могу сказать, что она смотрела в окно.

Она окидывает меня взглядом, когда я подхожу.

— Все в порядке?

Я не отвечаю. Просто сокращаю расстояние между нами и целую ее. Сначала мягко, а затем жестче, когда она издает тот тихий гортанный звук, который каждый раз сводит меня с ума.

Энди отстраняется ровно настолько, чтобы спросить: — Как думаешь, я понравилась твоей маме?

Я целую уголок ее губ.

— Она от тебя в восторге.

Еще один поцелуй.

— А вы с Джеком?

Я снова целую ее, на этот раз медленнее.

— Мы еще работаем над этим.

— Он тебе угрожал?

Я делаю паузу, обдумывая ответ.

— …Слегка.

Энди смеется и притягивает меня ближе, обвивая руками мою талию.

— Расскажешь, что он сказал?

— Не-а.

Она снова целует меня, горячо и порочно.

— Ты уходишь от ответа.

Я отвечаю на поцелуй.

— А ты отвлекаешь.

И, если честно? Мне уже вообще плевать, о чем мы разговариваем.

Потому что все, о чем я могу думать — и я действительно имею в виду все, о чем я могу думать, — это тот факт, что Энди дала моему мужскому достоинству прозвище.

Игра окончена.

Я пропал из-за этой девчонки.

Безнадежно.

Абсолютно, бесповоротно пропал.

Мне следовало бы остаться и помочь маме с уборкой. Она готовила для меня — для нас, — а я всегда остаюсь помочь, когда она готовит для меня. Всегда загружаю посудомойку, чищу кастрюли, спрашиваю, где она хранит эти странные крышки от контейнеров. Это наша традиция.

Но сегодняшний вечер выбил меня из колеи.

Знакомство мамы с Энди не входило в мои планы.

Встреча с Джеком тоже не значилась в сценарии.

А потом выясняется, что они знакомы… ну что ж.

Да, именно эта часть по-настоящему выбила у меня почву из-под ног. Увидев, что у них есть отношения — теплые, полные шуток, комфортные, — я посмотрел на Джека в новом свете. Я все еще не знаю, достаточно ли он хорош для моей мамы, но если Энди может за него поручиться, полагаю, я дам ему шанс.

Я придвигаюсь ближе, обхватываю талию Энди и оставляю поцелуй на ее обнаженном плече.

— Можешь остаться?

Она слегка поворачивает голову, ее губы задевают мою щеку.

— Не могу. Мне нужно поехать домой. Выпустить Бифа, пока он не сожрал гипсокартон.

Я стону, уткнувшись в ее кожу.

— Я куплю тебе новый гипсокартон.

Она тихо, с придыханием смеется.

— Заманчиво.

Я провожу руками по бретелькам ее майки, пальцами касаясь теплой кожи на плечах.

— Сколько у меня есть времени?

Энди делает вид, что задумывается, словно сравнивает варианты или ждет предложения получше.

— Плюс-минус тридцать минут.

— Это уже что-то, — говорю я абсолютно серьезно.

Я впиваюсь в ее губы поцелуем, который начинается медленно — только губы, руки и жар, — но быстро становится жадным. Потому что я скучаю по ней еще до того, как она ушла. Потому что я еще не насытился ею.

Энди ахает, когда я поднимаю ее, подхватив обеими руками под бедра, словно она ничего не весит, словно это самая очевидная вещь в мире. Она инстинктивно цепляется за меня, смеясь мне в шею, а я не перестаю ее целовать, даже когда несу нас прямиком в свою спальню.

Ее пальцы зарываются в мои волосы. Ее губы изгибаются в улыбке, прижатые к моим.

Тридцать минут.

Это все, что она мне дает.

Так что я заставлю каждую секунду иметь значение.

Я бросаю Энди на кровать и забираюсь следом, обнимая ее и не в силах сдержать широкую глупую улыбку.

Она все еще смеется, когда я утыкаюсь носом ей в шею, но смех превращается в писк, когда я бормочу: — Итак… Ситуация, да?

Все ее тело напрягается.

— Я знала, что ты заговоришь об этом.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо — ярко-красное, очаровательно-испуганное.

— Прости, мне просто нужно немного ясности, — говорю я, устраиваясь рядом с ней и подпирая голову рукой. — Это как титул или скорее кодовое имя?

— Я больше никогда в жизни не заговорю.

— Потому что если это титул, мне кажется, я должен начать писать это с заглавной буквы в сообщениях. Может, еще добавить значок торговой марки.

— Силы небесные.

Я целую ее челюсть, шею, то самое место за ухом, от которого по ее телу пробегает дрожь.

— Ты же понимаешь, что нельзя просто так ляпнуть подобное и ожидать, что я буду вести себя как ни в чем не бывало, — бормочу я.

Энди издает сдавленный звук.

— Я не собиралась говорить это вслух!

Я ухмыляюсь, прижавшись губами к ее коже.

— Но ты сказала. И теперь это не дает мне покоя.

— Коул.

— Но… Ситуация? Серьезно?

Ее глаза расширяются.

— Мы не будем это обсуждать.

— У меня просто есть вопросы, детка.

Энди стонет, уже натягивая подушку себе на лицо.

— Я себя ненавижу.

— О нет. Я тебя обожаю. Это лучшее событие в моей жизни. — Я тихо смеюсь. — Ты рассматривала другие варианты? Кризис? Феномен? Событие?

— Я тебя умоляю, — произносит она приглушенным из-за подушки голосом.

Я убираю подушку с ее лица и целую ее раскрасневшуюся щеку.

— У него есть предыстория? — спрашиваю я уже с притворной серьезностью. — Он заслужил это прозвище благодаря серии героических поступков? Там есть мемориальная табличка?

Энди издает приглушенный, сдавленный звук.

— Ты такой провокатор.

— Я просто считаю, что он имеет право знать, — говорю я, убирая волосы с ее лица. — Нельзя называть мужское достоинство каким-то словом, и не объяснять почему.

Она стонет.

— Можешь не произносить «мужское достоинство» прямо сейчас?

— Прости. Ситуацию.

— Я тебя ненавижу.

— Неправда. — Я наклоняюсь, прижимаясь губами к ее щеке. — И ты краснеешь.

— Вовсе нет.

— Еще как. — Я ухмыляюсь, касаясь губами ее челюсти. — Ты понимаешь, что это открывает так много возможностей, — говорю я, расстегивая ее джинсы.

Энди моргает.

— Каких, например?

— Боксеры на заказ. Номерной знак на машину. Может, подкаст.

Она откидывает голову назад со смехом.

— Ты ненормальный.

Я целую ее в шею.

— Это ты меня таким сделала. До тебя я был нормальным.

— Лжец. — Она улыбается.

— Ты назвала мой чл…

Она зажимает мне рот рукой.

— Закончи это предложение, и я уйду прямо сейчас.

Я смеюсь, перехватываю ее руку и вместо этого целую запястье.

— Ладно. Я буду вести себя прилично.

— Ты на это не способен.

— Неправда. Просто у меня есть очень специфические триггеры. Например, когда я узнаю, что моя девушка тайно присвоила моей анатомии официальный титул.

Энди мгновенно смягчается.

— Девушка?

Слово повисает между нами, как оголенный провод. Мой пульс подскакивает — глупо, на самом деле, учитывая все, чем мы уже занимались, — но это почему-то ощущается как нечто большее. Более настоящее.

Я делаю паузу, чувствуя, как меняется атмосфера. Ее глаза изучают мои, и я улавливаю крошечную заминку в ее дыхании, то, как ее пальцы слегка сжимают мою футболку. И во рту у меня пересыхает.

Куда подевалась вся моя самоуверенность, которая была у меня еще тридцать секунд назад? Сейчас ей явно не до меня.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит более хрипло, чем я планировал. — Это нормально?

На секунду — всего на одну секунду — все ее лицо смягчается так, что у меня щемит в груди. Словно Энди, возможно, ждала этого. Словно, возможно, она хочет этого так же сильно, как и я.

Она не отвечает — просто скользит рукой по моей шее к затылку, зарываясь пальцами в волосы, и притягивает меня для поцелуя, который на вкус как «да».

Я зашла только за собачьим кормом и кофе.

Вот и все. Две вещи. Это занимает пять минут максимум.

Но теперь я стою в отделе с хлопьями, как вкопанная, перед стеной коробок, словно забыла, как устроены продуктовые магазины. В одной руке у меня пакет с сухим кормом для собак, в другой — банка холодного кофе, и где-то между «Фростед Флейкс» и «Синнамон Лайф» мой мозг просто… отключился.

На прошлой неделе я была здесь с Коулом. Мы ходили по магазинам, флиртовали и поехали домой, как обычная пара. Он в одной руке занес мои покупки в дом, как будто это было проще простого. Небрежно потянулся за моими ключами, открыл дверь и поставил все на пол, прежде чем я успела положить пакет с замороженным горошком, который обжигал мои пальцы. А потом он меня поцеловал. Прямо там, рядом с коробкой яиц и пакетом с мини-морковью, как будто это было самое очевидное действие на свете. Никаких прелюдий. Никаких колебаний. Просто наклонился и поцеловал меня, как делал это уже сотню раз.

И вот теперь я стою здесь, абсолютно бесполезная, и улыбаюсь полке с хлопьями так, словно за мной лично ухаживает Тони Тигр из рекламы хлопьев «Фростед Флейкс».

Я моргаю, прихожу в себя и трясу головой, словно пытаюсь разогнать туман.

Теперь я стала одной из таких девчонок.

Тихий голос вырывает меня из оцепенения.

— Думаешь о ком-то сладком, или хлопья «Лаки Чармс» сегодня просто по-особенному хороши?

Я оборачиваюсь и вижу пожилую женщину с седыми волосами и в джинсовой куртке, которая толкает тележку рядом со мной. У нее добрая полуулыбка и проницательные глаза — словно она годами застукивает людей в продуктовых магазинах в состоянии любовной комы.

Я смеюсь, чувствуя, как горят щеки.

— Эм… виновна.

Она подмигивает.

— Не волнуйся. Этот взгляд никуда не исчезнет, милочка. Наслаждайся.

Она похлопывает меня по руке, как сообщница, и катит свою тележку дальше по ряду.

Секунду я смотрю ей вслед, а затем снова перевожу взгляд на хлопья, словно они могут дать мне ответы.

Может быть, именно так это и ощущается.

Никаких фейерверков. Никаких драматичных признаний. Только эта странная, неожиданная легкость. Улыбаться в пустоту. Выслушивать подколки от незнакомцев. Чувствовать, как что-то внутри меня изменилось без моего на то разрешения.

Я хватаю коробку «Хани Нат Чериос», бросаю ее в корзину и направляюсь к кассе, пока не начала выводить имя Коула на запотевших дверцах холодильников.

Жесть.

Пока я выкладываю продукты из корзины на ленту транспортера, мой мозг цепляется за одну мысль.

Может быть, именно это чувствовали мои родители. Простое счастье. То самое, которое живет в тихих моментах — когда разбираешь покупки, болтаешь о пустяках, прикасаешься друг к другу не задумываясь.

Тишина перед тем, как все перевернется с ног на голову. Интересно, был ли момент, когда они смотрели друг на друга и думали: «Да… вот оно. Мы в безопасности».

Я выдыхаю и кивком приветствую кассира.

Я лучше, чем кто-либо другой, знаю, как что-то хорошее может исчезнуть еще до того, как ты успеешь за это ухватиться.

И это, пожалуй, самая пугающая мысль из всех.

Я открываю багажник машины Шей и взваливаю на руки ящик с краской для волос, стараясь сделать так, чтобы он меня не раздавил.

— Зачем ты заказываешь все оптом, словно готовишься к апокалипсису? — кричу я через плечо.

Шей прислонилась к дверному косяку салона, жуя жвачку и не делая абсолютно ничего, чтобы помочь мне с тяжестями.

— Потому что, в отличие от некоторых, я планирую все заранее. А еще я надеялась, что твое крошечное глиноподобное тельце занесет все внутрь вместо меня.

— Ты ходячая проблема.

— Я просто дальновидная.

Я толкаю дверь бедром и захожу внутрь; ставлю ящик с глухим стуком на ближайшую стойку. Здесь тепло, в воздухе витает знакомый аромат кокосового шампуня и легкий запах химикатов. По-своему это даже успокаивает.

Шей уже сортирует коробки по кучкам: платиновый блонд, каштановые, рыжие. Я присоединяюсь к ней, открывая крышки и проверяя сроки годности. Мы работаем в легком ритме. Мы делали это уже сотни раз, обычно под громкую музыку и жалуясь друг другу на бывших, арендодателей или цены на кофе.

Но сегодня я молчалива и рассеянна.

И, судя по всему, совершенно не умею этого скрывать.

— Ты как-то слишком подозрительно светишься для человека, по локоть закопанного в коробки с окислителем, — говорит Шей спустя минуту, косясь на меня.

— Я не свечусь.

— Светишься. У тебя это одурманенное сияние в стиле «после секса» и «кажется, он мне нравится». Это отвратительно. Я подаю официальную жалобу.

Я фыркаю, но мои уши начинают гореть.

— Я просто… задумалась.

— Ага. Задумалась о том, что один конкретный парамедик, вероятно, смог бы унести два ящика краски для волос за раз? Возможно, без рубашки?

Я кидаю ей в голову пустую коробку.

— Заткнись.

Подруга ухмыляется, совершенно невозмутимая.

— Нет, серьезно. Что с тобой происходит? Ты стала какой-то… более мягкой. Не такой дерганой.

Я делаю вид, что очень заинтересовалась рядом тюбиков с каштановой краской.

— Я познакомилась с его мамой.

Брови Шей взлетают вверх.

— Охренеть. Это серьезно.

— Я не знала, что это произойдет. Но она приготовила нам пасту, и была… доброй и милой.

— И?

— И Коул познакомился с Джеком.

У нее отвисает челюсть.

— Погоди…

— Знаю. Это долгая история. И было неловко и странно. Джек сверлил его тем самым своим молчаливым взглядом, словно пытался силой мысли поджечь Коула, но… это случилось.

— Как это случилось? Почему это случилось? — Шей выглядит такой же сбитой с толку, какой чувствовала себя я в тот момент.

— По самому странному совпадению на свете, Джек и Кейт встречаются.

Выражение лица подруги смягчается.

— Ладно, это просто очаровательно.

Я киваю. Пожалуй, так и есть. Джек заслуживает кого-то хорошего в своей жизни. Кого-то, кто заставляет его улыбаться так, как это делает Кейт.

— И ты выжила? — спрашивает она.

— Едва. Но да. Коул… — Я пожимаю плечами, стараясь вести себя непринужденно, хотя в груди все сжимается. — Он просто… хороший. Со мной. Для меня.

Самое страшное? Я действительно в это верю. Когда он смотрит на меня — я для него не проект, который нужно исправить, и не головоломка, которую нужно разгадать. Я просто… я. И каким-то чудом этого достаточно.

Шей толкает меня плечом.

— Ты в него влюбляешься.

— Я не…

— Еще как влюбляешься.

Я вздыхаю, чувствуя, как рушится моя защита.

— Может быть.

— Может быть? — Она фыркает. — Детка, у тебя именно тот самый взгляд.

— Какой еще взгляд?

— Ох. — Подруга указывает на мое лицо. — Это лицо человека, по которому эмоционально проехался катком мужчина, который точно знает, что делает — как в спальне, так и за ее пределами.

В животе снова появляется это дурацкое порхающее чувство. Потому что да, он действительно знает, что делает. Своими руками. Своими словами. Тем, как он смотрит на меня, будто я достала для него луну с неба, хотя все, что я сделала — это отпустила колкую реплику.

Все идет настолько хорошо, что меня это пугает. Словно я стою на краю огромного обрыва, и один неверный шаг заставит меня сорваться вниз. Мой психотерапевт назвала бы это катастрофизацией — когда человек ожидает беды просто потому, что чувствуешь себя в безопасности.

И все же… часть меня продолжает сжиматься в ожидании удара. Трудно не готовиться к катастрофе, когда ты уже пережил крушение.

Шей ухмыляется.

— Я же говорила, что в конце концов ты сдашься.

— Я не сдалась, — бормочу я и тянусь за очередной коробкой краски.

— Ох, милая. — Она указывает на мое лицо. — Твоя улыбка говорит об обратном.

Я изо всех сил стараюсь не улыбаться.

И с треском проваливаюсь.

На кухне пахнет подгоревшим хлебом и излишней самоуверенностью.

Бреннан стоит у тостера в наполовину выправленной футболке и ухмыляется так, словно только что не испортил завтрак окончательно.

— Я же говорил тебе, что там стоит неправильный режим, — произношу я, одной рукой листая журнал, а другой указывая на почерневший хлеб.

Он пожимает плечами.

— Я люблю, когда немного хрустит.

— Это не хруст. Это зола.

Входит Трей с кружкой кофе и фыркает.

— Мы поджариваем хлеб или Бреннан снова демонстрирует свои кулинарные способности?

— И то, и другое, — бормочу я.

— И то, и другое, — повторяет Бреннан, поднимая тост как трофей. — И я от своих слов не отказываюсь.

Трей садится на стул напротив меня, закидывая ноги на скамью.

— Ты собираешься готовить для своей девушки в пятницу? Или просто вручишь ей датчик дыма и будешь молиться?

— Да ладно тебе, — говорит Бреннан, выбрасывая подгоревший тост в мусорку. — Я не трачу силы на первом свидании. Это удел новичков.

— Ты и есть новичок, — говорю я.

— Я — подарок. — Он одаривает меня ухмылкой. — Редкий и драгоценный подарок, а ты просто бесишься, что у меня прическа лучше и история происхождения интереснее.

Трей давится кофе.

— Это тебе что, киновселенная «Марвел»?

Бреннан снова пожимает плечами с абсолютно невозмутимым видом.

— Скажи еще, что я не излучаю энергетику золотистого ретривера с трагичным прошлым.

Я закатываю глаза, но сам улыбаюсь. Так проходит большинство наших утренних посиделок: подшучивания, колкости и кто-то забывает, как работает тостер. Это легко. Это хорошо. Как мышечная память.

Мы как раз спорим о том, смог бы Бреннан продержаться неделю в лесу с одним лишь перочинным ножом и батончиком мюсли, когда над нами раздается сигнал.

Из динамика с треском доносится голос диспетчера.

Телефон звонит в 9:13 утра.

Я чуть не сбрасываю звонок — я в школе, проверяю работы учеников, и у меня еще много дел, — но номер местный, и что-то внутри меня подсказывает, что нужно ответить.

— Алло?

— Мэм, это диспетчерская. Это Кейт Хартли? Мы звоним по поводу вашего сына, Коула.

Что-то внутри меня обрывается.

— Да, это я.

— Мэм, на вызове произошел инцидент. Ваш сын пострадал, его доставили в Мемориальную больницу.

Этого достаточно.

Слова еще не успели отзвучать в голове, а я уже на ногах; стул с визгом отъезжает назад, рука дрожит так сильно, что я едва удерживаю телефон.

— Что случилось? — спрашиваю я, сердце бьется где-то в горле. — Он в порядке?

— У меня нет медицинских подробностей, мэм. Я просто оператор. Мне очень жаль.

Я вешаю трубку, не сказав спасибо. Не сказав вообще ничего. Я просто начинаю двигаться.

Не помню, как схватила сумку. Не помню, как вышла из школы. Едва помню, как набрала номер Джека, но, должно быть, набрала, потому что его голос внезапно звучит у меня в ухе.

— Кейт? Все в порядке?

— Нет, — выдыхаю я. — Коул. Произошел несчастный случай. Его отвезли в Мемориальную больницу.

Пауза. Всего на мгновение.

— Я уже еду, — мгновенно отвечает он. — Хочешь, я заберу тебя?

— Нет, я уже в машине.

Я снова вешаю трубку; пальцы вцепились в руль так крепко, что у меня сводит суставы. Я проезжаю на все красные светофоры. Я даже не чувствую, как немеют руки, пока не въезжаю на парковку отделения неотложной помощи и чуть не забываю переключить передачу на паркинг.

Внутри больницы пахнет дезинфицирующим средством и страхом.

Я опираюсь ладонями о стойку регистрации, чтобы унять дрожь.

— Мой сын — Коул Хартли. — Голос срывается, и мне приходится сделать вдох, прежде чем я могу продолжить. — Его привезли сюда. Он пожарный.

Медсестра за стойкой вздрагивает, но начинает быстро стучать пальцами по клавиатуре.

— Им сейчас занимаются. Это все, что я знаю.

Им занимаются? Одни только эти слова почти сбивают меня с ног.

— Он… он был в сознании?

— Мне жаль, больше нет никакой информации, — мягко говорит она. — Вы можете подождать в конце коридора. Там есть зона ожидания для родственников.

У меня перехватывает дыхание.

Я на негнущихся ногах иду по коридору, следуя указателям, пока не сворачиваю за угол и не замираю.

Здесь собралась половина пожарной части. Это плохой знак.

Некоторые сидят, некоторые стоят, все еще в форме. Как будто примчались прямо сюда. Ботинки потерты, лица напряжены. Я узнаю почти всех.

Трей. Капитан. Даже несколько молодых ребят, которые едва знают Коула, но все равно приехали.

Демонстрация поддержки. Братство.

Но мне не нужна демонстрация поддержки. Мне не нужно сочувствие.

Мне нужно, чтобы кто-нибудь сказал мне, что мой сын жив.

Трей замечает меня первым и быстро встает.

— Кейт.

Я подхожу прямо к нему.

— Он в порядке?

— Нам пока ничего толком не говорят. Только то, что он здесь. И что все было плохо.

Мой желудок сжимается.

Я оглядываюсь по сторонам.

— Бреннан?

Трей медлит с ответом.

И тут я все понимаю.

Его нет здесь, в зале ожидания — должно быть, он тоже пострадал.

Я опускаюсь на ближайший стул, ноги едва держат меня. Руки не перестают дрожать.

Кто-то приносит мне бутылку воды. Другой пожарный, которого я не знаю, говорит какие-то добрые слова. Я киваю, благодарю их, но в ушах стоит сплошной белый шум. Все это не имеет значения.

Я просто хочу, чтобы кто-нибудь из медицинского персонала вышел из этих дверей и сказал мне, что с моим сыном все будет хорошо.

И я хочу, чтобы Коул вышел следом со своей фирменной улыбкой и сказал мне, что он в порядке, и что не стоит так волноваться, мам.

Но этого не происходит.

Спустя несколько минут я слышу свое имя и почти подскакиваю на месте.

— Кейт.

Голос Джека.

Я поднимаю глаза, а он уже пересекает комнату — взгляд цепкий, лицо бледное, но решительное. В ту самую секунду, когда я его вижу, силы окончательно покидают меня. Я встаю, или пытаюсь встать, но колени подкашиваются, и он быстро ловит меня; его руки смыкаются вокруг меня, как щит.

Я обмякаю в его объятиях, комкая его футболку в кулаках.

— О боже, Джек…

Он прижимает меня крепче.

— Я держу тебя. Держу.

Он осторожно усаживает меня обратно на стул, не отпуская ни на секунду; его голос звучит спокойно, даже когда мой срывается в истерику.

— Что случилось? — спрашивает Джек, убирая волосы с моего лица. — Что это была за авария?

Я моргаю, глядя на него, дыхание перехватывает.

— Я не… — Я качаю головой. — Я не знаю. Они не сказали. Только то, что его везут сюда, а теперь им занимаются. Это все, что я знаю.

Губы Джека сжимаются в тонкую линию, но прежде чем он успевает что-либо сказать, вперед выступает мужчина. Капитан пожарной охраны Монро. Непосредственный командир Коула. Лицо осунувшееся, форма испачкана копотью и грязью.

Он опускается передо мной на одно колено, положив руки на бедра.

— Это была страшная авария, Кейт. Массовое ДТП на шоссе. Автоцистерна перевернулась, машины разлетелись во все стороны. Коул работал на месте происшествия. — Его голос дрожит, но он делает вдох и продолжает: — Огонь распространился мгновенно. Утечка опасных веществ. Мы все еще получаем обновленные данные с места событий. Простите, что не знаю большего.

Мое сердце колотится, ударяясь о ребра так, словно пытается вырваться наружу.

Голос Монро смягчается.

— Я не буду вам лгать. Там будут погибшие. Это было… одно из худших зрелищ, что я видел.

Я смотрю на него. В ушах звенит. Погибшие.

Джек осторожно усаживает меня глубже на стул, когда я начинаю раскачиваться, словно могу рухнуть в любой момент. Его рука находит мою — сильная и надежная, крепко сжимающая пальцы. Но это не помогает.

Мой сын.

Мой единственный ребенок.

Погибшие.

Дыхание перехватывает, затем срывается, и я закрываю лицо обеими руками, когда из груди вырывается рыдание. Первобытное. Сотрясающее все тело.

— Я не смогу это пережить, — давлюсь я слезами. — Джек, я не смогу. Коул, он весь мой мир.

Джек обхватывает меня обеими руками и прижимает к себе так, словно одной лишь своей силой может удержать меня от того, чтобы рассыпаться на куски. Мне плевать, что на нас смотрят. Мне плевать, что я хватаю ртом воздух между рыданиями.

Я просто хочу вернуть своего сына.

Я просто хочу, чтобы он был в порядке.

Не знаю, как долго я плачу.

Джек не отпускает меня ни на секунду. Одной рукой он сжимает мою, а другой водит кругами по моей спине. Так же, как я делала, когда Коул был младенцем, и я не могла успокоить его в три часа ночи. Словно если я буду продолжать двигаться, мы оба останемся на плаву.

В конце концов рыдания стихают и переходят в безмолвие. Но боль не уходит.

Внутри все выжжено.

Джек прочищает горло, его голос звучит хрипло.

— Надо позвонить Энди.

Я моргаю, не понимая, о чем он.

— Что?

— Она должна знать. Она захочет быть здесь.

Я медленно киваю. Имя с трудом пробивается сквозь туман в голове.

— Да. Да, ты прав. — Энди, о которой Коул никогда мне не рассказывал, но с которой я познакомилась на прошлых выходных. Она была такой хорошенькой — с неожиданными фиолетовыми волосами и искренней любовью к Коулу.

Джек достает телефон и отходит на несколько шагов. Я слышу тихое бормотание его голоса, пока он говорит, но не разбираю слов. Затем пауза. Тихий, полный боли выдох.

Он вешает трубку.

— Энди скоро придет, — говорит он, вернувшись ко мне. — Она была на работе.

Я снова киваю.

Зал ожидания живет своей жизнью — приходят и уходят медсестры, хлопают двери. Часы тикают так громко, что это похоже на обратный отсчет. И по-прежнему никаких ответов. Никакого врача. Никакого Коула.

И тут двери в конце коридора распахиваются.

Вбегает Энди, едва не спотыкаясь на ходу. На ней медицинский костюм под измятым белым халатом, волосы собраны в небрежный хвост. На рукаве халата пятно засохшей крови — вероятно, чужой, не ее, — а глаза расширены, безумны и полны отчаяния.

В ту самую секунду, как она видит меня, она бросается вперед.

— Кейт… о боже мой…

Я даже не колеблюсь.

Мы врезаемся друг в друга, как волны, обхватываем друг друга руками за плечи и спины, и это не изящно, не тихо и не красиво. Это грубо и отчаянно.

Теперь плачет и Энди тоже. Она дрожит так, словно бежала сюда всю дорогу.

— Что случилось? — задыхаясь, спрашивает она, сжимая меня крепче. — Коул… мы хоть что-нибудь знаем?

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на нее; мой собственный голос звучит слабо.

— Они нам ничего не говорят. Я все еще жду новостей.

Энди прижимает руку ко рту.

Джек встает рядом с нами, тихий. Надежный.

— Все было плохо. Массовое ДТП. Автоцистерна. Взрыв.

Она коротко кивает. Но ее взгляд остается прикован ко мне.

— Он сильный, Кейт. Коул очень сильный.

Я тоже киваю. Потому что хочу в это верить.

Но ни у кого нет ответов.

Пока нет.

Поэтому мы держимся друг за друга, ждем и молимся, чтобы у следующего человека, который войдет в эти двери, была причина позволить нам снова дышать.

Часы не перестают тикать.

Каждая секунда прорезает тишину, словно обратный отсчет, но к чему именно — никто сказать не может. Я сижу на том же стуле, на который опустилась двадцать минут назад, или, может быть, два часа назад — я уже не знаю. Время кажется эластичным. Нереальным. Словно оно движется лишь для того, чтобы мое тело продолжало дрожать от страха.

Мое колено безостановочно дергается. Я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы заставить его остановиться. Это не помогает.

Я продолжаю думать о том, что именно так все и было, когда погибли мои родители. Телефонный звонок. Спешка. Белые стены и этот запах — стерильный, словно даже горе обязано следовать больничному протоколу. Зал ожидания. Время, которое, кажется, замедляет свой ход. И даже Джек.

В тот день он тоже был там.

Стоял в стороне, тихий и серьезный. Как и сейчас.

Я ненавижу это.

Я бросаю на него взгляд через всю комнату, он тихо разговаривает с Кейт. Она не шевелилась уже больше часа. Мне кажется, она даже не моргала минут двадцать. Ее руки сцеплены на коленях так, словно она пытается удержать собственное сердце от того, чтобы оно не разорвалось.

Я не смогу пройти через это снова.

Не так.

Только не с Коулом.

К горлу быстро и жестко подкатывает волна эмоций. Гнев. Ужас. Эта беспомощная, неистовая энергия, от которой хочется пробить кулаком стену, просто чтобы почувствовать, что вы хоть что-то контролируете.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до крови.

Трей садится через несколько стульев от меня и подается вперед, уперев локти в колени.

— Эй. Я иду в кафетерий. Хочешь чего-нибудь?

Я качаю головой.

— Нет. Спасибо.

— Уверена? Кофе, воды — что-нибудь, что можно швырнуть в стену?

Я пытаюсь улыбнуться. Не выходит.

— Я в порядке.

Он кивает, встает и одаривает меня взглядом, который говорит: «Я проверю тебя позже».

Как только он уходит, ко мне направляется Джек — медленно и осторожно, словно давая мне пространство для побега, если я того захочу.

— Я подумал, мы могли бы прогуляться, — говорит он. — Всего на пару минут. Я хочу тебе кое-что сказать.

Я качаю головой прежде, чем он успевает договорить.

— Нет. Я не могу уйти.

— Мы не уйдем далеко.

— Я не могу уйти. Что, если они врачи придут? Что, если что-то случится?

— Я попрошу кого-нибудь позвать нас в ту же секунду, как они появятся, — мягко произносит он. — Обещаю.

Мое сердце гулко бьется о ребра. Я ненавижу это. Ненавижу, когда меня просят сдвинуться с места, в то время как все, чего я хочу — это чтобы время остановилось, пока я не узнаю, что с Коулом все в порядке. Пока кто-нибудь не скажет те слова, которые мне нужно услышать.

Но в глазах Джека есть какое-то спокойствие и тихая решимость, что сбивает меня с толку ровно настолько, чтобы я поддалась.

Я киваю, хотя это кажется невозможным.

— Хорошо, — шепчу я. — Но недалеко.

Он кладет руку мне на плечо и ободряюще сжимает его.

— Мы будем рядом.

Мы идем к выходу, и стеклянные двери разъезжаются перед нами. Воздух снаружи оказывается более влажным, чем я ожидала.

Я делаю вдох в надежде прояснить мысли, но в зоне экстренной помощи это невозможно. Я обхватываю себя руками, пока Джек ведет меня к краю навеса, поближе к зоне для машин скорой помощи. Сейчас она почти пуста. Припарковано всего пара машин, двигатели заглушены, двери закрыты. Они ждут, как и все мы.

Над головой гудят люминесцентные лампы. По асфальту, словно призрак, порхает выброшенная латексная перчатка.

Джек стоит рядом со мной, засунув руки в карманы, его взгляд устремлен на горизонт, словно там есть за что зацепиться.

Он не начинает говорить сразу. Я тоже молчу. Потому что, если честно, что тут скажешь?

Мое сердце все еще бешено колотится. В животе все переворачивается. Мысли спутаны и резки, в них полно «а что, если» и воспоминаний, которые я годами пыталась похоронить.

Наконец Джек нарушает молчание.

— Ты как?

Вопрос звучит так мягко, что я сначала ничего не отвечаю.

Затем безрадостно смеюсь.

— Я в ужасе.

— Я так и понял.

Я прижимаю руку к груди, словно могу заставить ее перестать вибрировать.

— Такое чувство… я все жду, что услышу самое худшее. Потому что именно так было в прошлый раз. Я ждала, а потом… — Мой голос срывается. — А потом у меня больше не было родителей.

Джек тихо кивает.

— Я так и думал. Ты снова вернулась в то состояние.

— Я никогда из него по-настоящему не выходила, — признаюсь я. — Просто научилась лучше с этим жить.

Он позволяет этим словам повиснуть между нами на мгновение.

— Я помню каждую деталь того дня, — тихо говорит он. — Как вышел врач и сказал тебе, что они ничего не могли сделать.

Я киваю, в горле стоит ком.

— Я помню твое лицо. И как ты замерла. Словно мир для тебя перестал вращаться, и ты не была уверена, что он когда-нибудь снова придет в движение.

Я быстро моргаю.

— Сейчас я чувствую себя точно так же.

Джек поворачивается ко мне.

— Но на этот раз все иначе.

— Почему? — Мой голос дрожит. — Почему все иначе?

— Потому что Коул не умер. Он там. И пока нам не скажут обратного, он все еще борется. А значит, мы держим оборону.

Я делаю судорожный выдох.

— Иногда ожидание — это самое худшее, — продолжает Джек. — Но ты не одна, Энди. И ты сильнее, чем думаешь.

— Я не чувствую себя сильной.

— И не обязана. Тебе просто нужно устоять на ногах.

— Я постараюсь.

Его голос смягчается.

— Я знаю, тебе кажется, что ты снова стоишь посреди тех обломков. Но сейчас не тогда. Еще ничего не кончено.

Я с трудом сглатываю; глаза жжет от слез.

— Я хочу в это верить.

— Я знаю. — Джек делает шаг вперед и обнимает меня. Сильные руки, теплые и надежные. Тот самый вид объятий, необходимость которых вы не осознаете, пока не окажетесь в них.

— Я никуда не уйду, — говорит он. — Что бы ни случилось. Ты не останешься с этим один на один.

Я закрываю глаза и позволяю себе опереться на него, всего на секунду. Только до тех пор, пока снова не смогу дышать.

И даже если кажется, что все летит в бездну, я ему верю.

Джек никуда не уйдет.

Когда я возвращаюсь внутрь, в зале ожидания становится еще холоднее.

Кейт все еще сидит на том же стуле, неподвижно глядя прямо перед собой. Трей сидит напротив нее, листая ленту в телефоне с пустым выражением лица, которое мне слишком хорошо знакомо — выражение из серии «мне нужно отвлечься, иначе я сойду с ума».

Я опускаюсь обратно на свое место и дрожащими руками достаю телефон из кармана. На то, чтобы напечатать текст, уходит секунда.

Все начинается с писка.

Тихого. Ритмичного. Раздражающего.

Затем давление. Что-то в боку — тугое, тянущее. В груди такое чувство, будто на нее кто-то сел. Во рту сухо как в пустыне. Все болит как-то тупо, словно издалека, будто мое тело пытается скрыть от мозга какие-то секреты.

Я моргаю.

Белый потолок. Люминесцентные лампы. Стойка для капельницы.

Черт. Больница.

Надо мной склоняется фигура — сначала размытая, затем становится четче. Женщина в медицинском халате, волосы убраны в тугой пучок, за ухо заткнута ручка.

— Привет, — мягко произносит она, смахивая что-то — возможно, провод от монитора — с моей груди. — С возвращением, Коул.

Я пытаюсь сглотнуть. Это требует слишком много усилий.

— Где… — Мой голос звучит как скрежет гравия. — Что случилось?

— Ты попал под ударную волну после взрыва, — спокойно отвечает она. — Автоцистерна на шоссе. Твоя команда быстро доставила тебя сюда. Ты перенес операцию.

Операцию? Из-за чего?

Я снова моргаю. Пытаюсь сесть. И тут же об этом жалею.

— Эй, нет — не двигайся, — говорит она, прижимая руку к моему плечу. — У тебя сломаны ребра, и нам пришлось оперировать брюшную полость. Разрыв селезенки, прокол печени. Но сейчас ты стабилен. Мы остановили внутреннее кровотечение.

Это… много.

Я откидываюсь обратно на подушку; сердце бьется слишком быстро для тела, которое кажется таким заторможенным.

— Бреннан в порядке? — спрашиваю я прежде, чем успеваю подумать.

Медсестра замолкает. Всего на секунду.

— Я не уверена, — тихо отвечает она. — Кто-нибудь другой скоро поговорит с тобой об этом, хорошо?

Я киваю, но что-то сжимается в груди.

Я пытаюсь вспомнить, что я видел в последний раз?

Он направлялся к хэтчбеку. Я только что велел ему проверить его. Он отмахнулся, сказал: «Я сам», а затем…

Взрыв.

Эта вспышка света. Жар. Оглушительный звук.

Я не помню, чтобы видел его после этого. Я вообще ничего не помню после этого.

— Твоя мама в зале ожидания, — добавляет медсестра спустя мгновение. — Она провела здесь весь день.

Ну разумеется.

— Хочешь, я позову ее?

Я киваю — едва заметно.

— Да. Пожалуйста.

В горле жжет. Не от дыхательной трубки. Не от лекарств.

А от того, что я знаю, какое лицо у нее будет, когда она войдет в эту дверь.

Я чуть не заставил ее пережить мою смерть.

Дверь медленно открывается.

И вот она здесь.

Моя мама.

Ее глаза красные и уставшие, и выглядит она так, словно прошла через ад.

— Привет, мам, — говорю я хриплым голосом, пытаясь приподнять уголки губ в улыбке. — Похоже, я и правда умею эффектно появляться, а?

Она издает звук — что-то среднее между рыданием и смехом — и бросается к моей кровати.

— О, малыш, — шепчет она, ее руки беспомощно порхают надо мной, прежде чем наконец осторожно лечь на мое плечо. — Только посмотри на себя. Посмотри на все это. Я… я думала…

— Я в порядке, — лгу я, даже несмотря на то, что внутри все пульсирует от боли.

— Ты не в порядке, Коул, — произносит мама, и ее голос срывается, когда она достает из кармана бумажный платок и вытирает глаза. — Но ты жив. И мне этого достаточно. Мне будет этого достаточно в любой день.

Она снова начинает плакать, не успев договорить. Я медленно протягиваю руку — все тело болит — и сжимаю ее ладонь.

— Прости, что напугал тебя, — говорю я уже тише.

Дверь снова открывается.

Входит врач с планшетом в руке и вежливо кивает моей маме.

— Рад видеть вас в сознании, Коул.

Он придвигает стул к изножью кровати и усаживается с напускным спокойствием.

— Я доктор Сен. Я просто хотел обрисовать вам более четкую картину теперь, когда вы пришли в себя и ваше состояние стабильно.

— Хорошо, — настороженно произношу я.

— Сначала хорошие новости, — говорит он. — У вас нет травм головы. Нет повреждений позвоночника. Ваши легкие чистые, никаких признаков ожога дыхательных путей. Никаких ожогов кожи. Это огромный плюс.

Я медленно киваю.

— Хорошо.

— Но, — продолжает он, — вы получили серьезную тупую травму туловища. У вас был разрыв селезенки и прокол печени. Мы остановили кровотечение, но нам пришлось удалить часть селезенки. В ближайшие несколько недель вам придется быть очень осторожным.

— Насколько осторожным? — спрашиваю я.

— Никаких поднятий тяжестей. Никаких физических нагрузок. Никакой работы как минимум в течение шести-восьми недель. Больше, если возникнут осложнения. У вас также сломаны три ребра, и потребуется время, чтобы они срослись сами по себе. У вас все будет болеть. Вы будете быстро уставать. Это будет раздражать, но вы должны отнестись к этому серьезно.

Я чувствую, как мама вздрагивает рядом со мной.

Тяжесть этих слов оседает медленно, как туман, заполняющий комнату. Никакой работы. Никакой пожарной части. Ничего.

Только боль и ожидание.

— А Бреннан? — снова спрашиваю я.

Доктор Сен делает ту же паузу.

— Кто-нибудь скоро зайдет, чтобы поговорить с вами об этом.

Я коротко киваю. Челюсти сжаты. Может быть, он тоже еще на операции. Черт, как же я все это ненавижу.

Он бросает взгляд на мою маму.

— Ему повезло, мэм. Ему очень повезло.

Она с трудом сглатывает, дрожащими пальцами убирает волосы с моего лба.

— Я знаю, — шепчет она. — Я лучше буду кричать на него, чем…

Мама осекается, не в силах закончить. И не нужно.

Потому что мы оба знаем, насколько близко я был к смерти.

Как только врач уходит, в комнате становится слишком тихо.

Слишком спокойно.

Я слегка шевелюсь — так, что ребра начинают ныть, — и оглядываюсь по сторонам, внезапно вспомнив кое-что важное.

— Где мой телефон? — морщась, спрашиваю я. — Мне нужно позвонить Энди.

Моя мама, все еще стоящая возле кровати, ласково смотрит на меня.

— Она здесь, — говорит она. — Она была здесь весь день. С самого утра. Ей позвонил Джек.

Это бьет по мне сильнее, чем я ожидал.

Энди здесь.

— Я схожу за ней, — произносит мама. — Она здесь, в коридоре.

Я киваю, и она наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку, после чего тихо выскальзывает из палаты.

Я пытаюсь сесть попрямее, проклиная себя за то, что каждое движение отзывается болью. В груди ноет, бок горит, а сердце бьется как-то странно — тяжело и неровно.

А потом появляется она.

Энди. Со своими лавандовыми волосами и голубыми глазами. Она выглядит так, словно держится из последних сил — и в ту секунду, когда она видит меня, ее губы начинают дрожать.

Она ничего не говорит.

Просто пересекает комнату в три быстрых шага и падает в мои объятия.

Я кряхчу от удара, подавляя стон, но не отпускаю ее. Я не могу. Энди цепляется за меня так, словно думала, что я могу исчезнуть, и пусть мое тело сломано, но сердце помнит, как именно нужно ее обнимать.

Мы остаемся в таком положении очень долго.

Никаких слов. Только дыхание.

Когда она наконец отстраняется, ее ладонь ложится мне на щеку, словно она пытается убедить себя, что я настоящий.

— Ты напугал меня до чертиков, — говорит Энди дрожащим голосом.

— Да, — хриплю я. — Я и сам испугался.

Она наклоняется и целует меня — осторожно, нежно, — но я все равно морщусь, когда ее рука задевает мои ребра.

— О… черт, прости… — Она мгновенно отстраняется; ее глаза расширены от чувства вины.

— Все нормально, — говорю я, затаив дыхание. — Оно того стоило.

Но я не могу не заметить выражения ее глаз. Тот самый ужас, все еще скрывающийся за облегчением. Как будто, если Энди сделает слишком глубокий вдох, я исчезну.

— Коул, — всхлипывает она. По ее лицу все еще текут слезы.

— Эй, — тихо говорю я, пытаясь улыбнуться, но, наверное, у меня получается скорее гримаса. — Я в порядке. Видишь? Целый и невредимый. Ну, по большей части.

Ее губ касается грустная, сломленная улыбка. Она прижимается ими к моему лбу.

— Энди…

Она поднимает взгляд.

— Где Бреннан? — тихо спрашиваю я. — Расскажи мне. Пожалуйста.

Ее лицо искажается еще до того, как она успевает заговорить. Вздох. Пауза.

— Коул. — Ее голос срывается. — Мне так жаль.

Эти слова бьют, как молот по грудной клетке.

— Нет, — говорю я, качая головой. — Нет — он был прямо за мной. Он был… он сказал, что сам проверит машину.

Она кивает, и теперь слезы льются сплошным потоком.

— Я знаю. Я знаю.

— Он все еще на операции? Все плохо?

Энди прижимает руку к губам и качает головой.

— Его травмы были слишком серьезными. Его… больше нет, Коул.

Мой желудок переворачивается. Легкие сжимаются. В голове проносятся воспоминания: дурацкие выходки в пожарной части; Бреннан, фальшиво напевающий в машине; ворующий мою картошку фри, пока я не вижу; хвастающийся покерными вечерами и девушками, которым он никогда не перезванивает.

Он просто был рядом.

Всегда рядом.

А теперь его нет.

— Но он не может… — В горле пересыхает. — Мы же только… вчера мы договаривались… Он не может просто…

Умереть. Я не могу произнести это слово. Потому что, произнеся его, я сделаю это реальностью, а этого не может быть. Это какой-то наркотический кошмар, какой-то извращенный сон, в котором все идет наперекосяк.

Только вот Энди осторожно забирается на кровать рядом со мной, и ее руки реальны, и ее слезы, пропитывающие мою больничную рубашку, реальны, и дыра, открывающаяся у меня в груди, настолько реальна, что я не могу сделать вдох.

Энди обнимает меня так, словно может удержать эту потерю на расстоянии.

Но она уже здесь.

И я чувствую, как она разрывает меня на куски изнутри.

В квартире Коула пахнет дезинфицирующим средством и свечой со слишком резким цветочным ароматом, которую Кейт зажгла, чтобы избавиться от больничной атмосферы. Она взбивает подушки с таким рвением, словно от этого зависит ее жизнь, пока Коул бормочет что-то с дивана, уже уставший от этой суеты.

— Хочешь еще один плед? — спрашивает она, уже накидывая его ему на ноги.

— Я в порядке, мам, — бормочет он, слегка пошевелившись и поморщившись от боли. — Эта чертова штука весит килограммов пятьдесят.

— Это утяжеленный плед. Он должен тебя успокаивать.

— Я и так спокоен.

— Ты раздражительный.

— Я раненый.

Кейт закатывает глаза и поворачивается к кухне.

— Я сделаю тебе чай.

Коул смотрит на меня так, будто его держат в заложниках.

— Да ты тут просто процветаешь, — говорю я, выдавливая улыбку.

— В больнице я был отличным пациентом, — настаивает он, снова меняя позу. — А теперь я просто пленник в собственном доме.

— Тебе повезло, что у тебя есть люди, которые тебя любят, — говорю я, забирая свою сумочку со столешницы.

— Погоди — ты куда? — хмурясь, спрашивает Коул, когда я опускаю ключи в карман пальто.

Я медлю.

— Домой.

Он сводит брови.

— Ты не останешься?

— Нет, — отвечаю я легко. Слишком легко. — Думаю, ты в надежных руках. У тебя есть чай, присмотр и примерно четыре десятка декоративных подушек на коленях.

Он моргает.

— Но… мы могли бы побыть вместе. Посмотреть реалити-шоу. Заказать ту ужасную тайскую еду, которую ты якобы ненавидишь, но в прошлый раз съела все подчистую.

Я улыбаюсь ему. И от этого становится больно.

— Не сегодня.

Коул отвечает не сразу. Просто смотрит на меня. И я ненавижу то, как смягчается его лицо. То, как он слегка склоняет голову, изучая меня.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да, — лгу я.

Я целую его в щеку — быстро, слишком быстро — и выхожу прежде, чем он успевает сказать что-то еще.

Дверь за мной закрывается с тихим щелчком.

Я едва успеваю дойти до машины, как начинаю рыдать.

Мои руки дрожат, когда я вцепляюсь в руль; ключи все еще болтаются в замке зажигания, а дыхание перехватывает от нарастающей паники.

Потому что все изменилось.

Я чуть не потеряла его. И это сломало что-то внутри меня.

Я не знаю, как снова кого-то вот так любить.

Я не могу перестать думать о том, как Коул посмотрел на меня — с надеждой. С обидой. Словно он не понимал, почему я ухожу, когда все наконец-то хорошо.

Только вот это не так.

Я даже не осознаю, что звоню Шей, пока из динамика не раздается ее голос.

— Эй, что случилось?

У меня перехватывает дыхание.

— Можешь приехать?

Она даже не колеблется.

— Конечно. Прихвачу бутылку вина и выезжаю.

Двадцать минут спустя мы сидим на моем диване: два бокала с вином на журнальном столике, мои ноги спрятаны под пледом. Шей скинула ботинки и устроилась рядом, но ни разу не сводила с меня глаз.

— Ладно, — наконец произносит она. — Что происходит?

Я провожу рукой по волосам и смотрю в потолок.

— Кажется, я собираюсь расстаться с Коулом.

Она моргает.

— Хорошо. Мне понадобится чуть больше информации, чем это.

Я беру свой бокал и делаю укрепляющий глоток пино гриджо.

— Потому что я с этим не справляюсь. Я не смогу снова пережить потерю.

— Ты его не потеряла.

— Чуть не потеряла. И этого тревожного звоночка было достаточно.

Подруга выдыхает.

— Тебе можно бояться, Энди. Но уйти от человека, которого ты любишь, просто чтобы не испытывать страха? Это не защита. Это наказание для вас обоих.

Я даже не спорю с ней из-за использования слова на букву «л», просто вытираю глаза рукавом толстовки.

— Я не знаю, как с этим справиться, Шей.

Подруга подается вперед и ставит бокал.

— Тебе не обязательно во всем разобраться прямо сейчас. Но ты не имеешь права сбегать только потому, что стало трудно.

— Похороны Бреннана через несколько дней, — тихо говорю я. — И я все время думаю… что, если бы это был Коул? Что, если однажды это будет он?

Подруга берет меня за руку.

— Тогда люби его, пока можешь. Не нужно заранее разбивать себе сердце, чтобы избавить себя от проблем в будущем.

После этого я плачу еще сильнее — плечи трясутся, о вине забыто, слова застряли в горле.

А она просто сжимает мое колено и дает мне выплеснуть свои чувства.

Потому что именно это и делают подруги.

Они приходят на помощь.

Даже когда вы сами не знаете, что вам нужно.

Мой телефон вибрирует.

Это Коул.

В церкви полно людей, но тесноты не чувствуется. Просто некомфортно. Воздух кажется густым, почти удушливым.

Я сижу во втором ряду с мамой, одетый в парадную форму класса А: черный китель, начищенный значок, идеально завязанный галстук. Форма жесткая, официальная, воротник слишком сильно давит на шею. Мои ребра все еще ноют, когда я делаю слишком глубокий вдох, а рука висит на перевязи, потому что плечо протестует при каждом движении. Но все это ощущается не так сильно, как пустота у меня внутри.

Родители Бреннана сидят прямо перед нами, вместе, но выглядят так, будто находятся на разных островах. Плечи его мамы беззвучно трясутся. Его отец смотрит прямо перед собой, словно надеясь, что если он не будет моргать, то все это окажется неправдой.

Люди продолжают заходить. Коллеги-пожарные в парадной синей форме. Кое-кто из парней из диспетчерской. Старые друзья из академии.

Я бросаю взгляд в конец зала.

Я делаю это постоянно.

Жду, когда увижу ее.

Энди сказала, что придет.

Каждый раз, когда открывается дверь, я вздрагиваю. Каждый раз, когда это не она, что-то сжимается у меня в груди.

Священник начинает говорить. Играет музыка. На экране проектора сменяется слайд-шоу из фотографий: Бреннан в детстве, Бреннан на станции, Бреннан ухмыляется, обнимая кого-то за плечи. Всегда улыбается. Всегда в движении.

Это кажется нереальным. Будто в любую секунду он ворвется через задние двери, опоздавший и шумный, выдав какую-нибудь дурацкую отмазку, почему он задержался на этот раз.

Вместо этого называют мое имя.

Я не был уверен, что смогу это сделать. Капитан спросил, не хочу ли я произнести речь, и я сказал «да» прежде, чем мозг успел сообразить. И вот я здесь, мои ноги не гнутся и дрожат, когда я поднимаюсь с места.

Мама сжимает мою здоровую руку, прежде чем я прохожу мимо нее.

Путь до трибуны кажется длиной в сотню километров. Добравшись до нее, я вцепляюсь в края, просто чтобы устоять на ногах.

— Эм, привет. — Мой голос звучит хрипло, дрожит. Я прочищаю горло. — Большинство из вас знали Бреннана так же, как и я. Шумным. Преданным. И таким, которому невозможно было заткнуть рот.

По залу прокатывается тихий смешок. Я продолжаю.

— Мы были напарниками. В машине, на вызовах, в жизни. Он был тем парнем, который всегда прикрывал мою спину. Который делал каждую смену легче. Который мог стоять по колено в каком-нибудь дерьме и все равно отпустить такую шутку, что хотелось в него чем-нибудь бросить.

Я делаю паузу, пытаясь выровнять дыхание. Не выходит, потому что сердце бьется слишком быстро. Я продолжаю.

— Я не помню день, когда мы познакомились. Правда не помню. Я просто помню, что в один день его не было, а на следующий он появился — и с тех пор казалось, будто он был всегда. Словно Бреннан был чем-то постоянным. Данностью. И мысль о том, что его больше нет… у меня до сих пор не укладывается в голове.

В зале воцаряется тишина.

К горлу подступает ком. Я с трудом сглатываю.

— Я повидал немало пожаров. Видел множество разрушений. Но ничто не подготовило меня к этому. Ничто не может подготовить к потере человека, который знал все твои привычки, который заполнял тишину без лишних вопросов, который делал работу — и саму жизнь — более сносной.

Я опускаю взгляд. Мои руки дрожат.

— Я не знаю, как жить в мире, где Бреннана не существует. Но я точно знаю, что он не хотел бы, чтобы я вечно упивался этой болью. Он хотел бы, чтобы я снова смеялся. Выполнял свою работу. Жил.

Я поднимаю голову. Мои глаза сканируют толпу.

И тут я вижу ее.

Последний ряд, у прохода.

Энди.

На ней черное платье, волосы убраны назад, а руки нервно сцеплены на коленях. Ее взгляд прикован ко мне — глаза широко раскрыты и блестят от слез, и на секунду — всего на одну — я забываю обо всем остальном. Потому что она пришла.

Я заканчиваю речь, как могу. Не помню слов. Помню только, как на дрожащих ногах возвращаюсь на свое место, и как мама тянется ко мне.

Служба продолжается. Я почти ничего не слышу.

Я не перестаю думать об Энди. О том, как она дождалась, пока я окажусь у трибуны, чтобы зайти. О том, что она так и не подошла.

После финальной молитвы все встают. Люди начинают продвигаться вперед, чтобы выразить соболезнования семье Бреннана. Приглушенные голоса. Слезы. Объятия, которые ничего не исправят.

Я снова оглядываюсь назад.

Энди все еще там.

Я мягко сжимаю мамино плечо, отстраняюсь от нее и пробираюсь в конец зала.

Она видит, что я иду, и встает, приглаживая платье по бокам, словно пытается так унять нервы.

— Привет, — тихо говорю я.

— Привет.

— Я не был уверен, что ты придешь.

— Я тоже.

Ее голос звучит так тихо, что я едва его разбираю.

Я изучаю ее лицо. Что-то не так. Ее взгляд отстраненный, словно она здесь, но в то же время не здесь.

— Хочешь поехать ко мне? — спрашиваю я. — Посидим немного? Потом можем заказать еду. Или просто завалиться спать. Я непривередлив. Просто… не уходи пока.

Она медлит. Затем качает головой.

— Я не могу.

Воздух выбивает из моей груди, как от удара.

— В смысле?

— В том смысле, что я так не смогу, Коул. Я не могу делать вид, будто не умираю от страха каждую секунду. Будто я не сидела в том зале ожидания в больнице, гадая, очнешься ли ты вообще.

Я делаю шаг ближе, мои челюсти сжаты.

— Но я очнулся.

— Я знаю. А в следующий раз? Что, если нет? — Ее голос срывается. — Я люблю тебя. Я не планировала этого, но это так. И мне больно. Мне так больно, что я чувствую себя так, словно снова нахожусь в той больнице и жду, когда мне скажут, что их больше нет. Моих родителей. Тебя. Я не смогу пережить это снова.

Энди прижимает руку ко рту, словно пытается остановить слова. Или рыдание.

Я застыл как вкопанный.

— Энди…

— Прости, — шепчет она. — Но проще отпустить сейчас, чем продолжать падать все глубже и ждать, когда все рухнет.

Она поднимается на носочки и целует меня в щеку — точно так же, как в тот день, когда ушла из моей квартиры.

А затем проходит мимо меня, за двери, в серое послеобеденное время.

А я просто стою там.

Разбитый.

Снова.

Несколько часов спустя я сижу в пабе «О'Мэлли» с наполовину пустым бокалом виски и в компании парней, которые не знают, что делать со своим горем, кроме как запивать его мелкими глотками.

Трей рассказывает историю о том, как Бреннан вылез из окна второго этажа на мальчишнике, потому что не хотел оплачивать счет.

— Клялся, что проявил «финансовую ответственность», — говорит Трей, поднимая свой бокал. — Идиот все равно оставил внутри свою куртку с бумажником.

Мы все смеемся — громко и неожиданно.

Хорошо быть здесь. Громкие голоса. Звон бокалов. Это отвлекает. Меня окружают парни, которые все понимают. Мы все что-то потеряли, и в этом есть странное чувство утешения. Словно, разделив это бремя, нести его становится как-то легче.

Мы продолжая обмениваться историями. Бреннан и конкурс по поеданию пончиков. Бреннан, поющий в караоке после двух бокалов пива. Бреннан, тайком насыпающий блестки в ботинки капитана ради розыгрыша, который обернулся против него самого.

И я позволяю себе смеяться. Позволяю себе быть здесь.

Потому что сейчас я не могу думать об Энди.

Я просто не могу.

Если я позволю себе почувствовать то горе вдобавок к этому, я могу больше не подняться.

Так что я поднимаю бокал вместе с остальными, произношу тост за Бреннана и продолжаю держать на лице улыбку.

Даже если все внутри меня разрывается на части.

Я уже ковыряю шов на диванной подушке к тому моменту, когда доктор Рейес закрывает дверь и устраивается в своем привычном кресле. Ей за сорок, она всегда носит приглушенные цвета и мягкие кардиганы, ее взгляд ничего не упускает, а спокойствие нервирует меня сильнее, чем следовало бы.

Я периодически прихожу сюда со времен колледжа — достаточно долгое время, чтобы она знала о моих родителях, о том, как я срываюсь, и о том, как правильно задать вопрос, от которого мне захочется перевернуть кофейный столик. Мы не ведем поверхностных бесед. Мы не говорим о пустяках. Больше нет.

Доктор Рейес открывает свой блокнот, закидывает ногу на ногу и с минуту изучает меня.

— Расскажи мне, что происходит, — говорит она.

Я медлю. Хватаю декоративную подушку и прижимаю ее к животу.

— Я кое-кого встретила.

Она никак не реагирует, просто ждет.

— И я влюбилась в него. Сильнее, чем планировала.

Все еще ждет.

— Этот парень заставляет меня смеяться, даже когда я смертельно устала. И у него есть эта нелепая, кривоватая улыбка, которую он специально использует, когда знает, что раздражает меня. Он разговаривает с моей собакой как с человеком, и он просто… хороший. Милый, хороший человек, — произношу я, и мой голос смягчается.

— Это замечательно, Энди, — мягко говорит она.

— Он пожарный, — добавляю я. — И на прошлой неделе произошел несчастный случай. Коул чуть не погиб. Он все еще поправляется. А я не смогла с этим справиться, поэтому я… ушла.

Доктор Рейес даже не вздрагивает. Просто кивает.

— Расскажи мне больше.

— Ему становилось лучше, а мне — хуже. Каждый раз, когда я смотрела на него, я видела больничную койку. Я видела похороны.

Она хранит молчание, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— И я не думаю, что это была просто моя накрученная паника — в той аварии действительно погиб его коллега. Бреннан. Это было ужасно.

— Мне жаль это слышать; должно быть, это было очень тяжело, — говорит доктор Рейес.

Я киваю.

— Я продолжала представлять, каково это будет, если подобное случится снова. Если на этот раз я потеряю Коула. И это… это сломало что-то внутри меня.

Она слегка подается вперед.

— И что ты сделала, когда появился этот страх?

— Я запаниковала.

— А после этого?

— Я… ушла.

Ее взгляд смягчается, но голос — нет.

— Уход сделал ситуацию легче?

— Нет, — шепчу я.

— Он заставил тебя почувствовать себя в безопасности?

Я качаю головой.

— Тогда давай называть вещи своими именами. Это избегание проблемы.

Я резко выдыхаю.

— Я не знала, что еще делать.

— И вместо того, чтобы рассказать ему все это, ты сбежала?

— Вроде того. Но я сказала ему, сказала, что не смогу снова пережить такую потерю.

Между нами на минуту повисает тишина. Не тяжелая. Просто… содержательная.

— А теперь?

Я пожимаю плечами.

— А теперь я здесь.

— Что говорит мне о том, что ты не хочешь продолжать бежать.

Я откидываюсь назад, все еще прижимая к себе подушку.

— Я не знаю, чего хочу. Знаю только, что больше не могу так себя чувствовать.

— Как думаешь, он когда-нибудь бросит свою работу? Перейдет на что-то с меньшим уровнем риска?

Я закидываю ногу на ногу, неловко ерзая.

— Не думаю. Коул любит это дело. И он в нем хорош. Я бы никогда не попросила его об этом. В смысле… не думаю, что попросила бы. Как вы считаете, что мне делать?

Доктор Рейес слегка подается вперед.

— Энди, твой мозг пытается защитить тебя от того, что, как ему кажется, может тебя сломать.

Я медленно выдыхаю.

— Ты согласна? — спрашивает она.

Я киваю, но движение скорее механическое. Ее слова имеют смысл, но мне не кажется, что это то, что я могу контролировать.

— Страх — это инстинкт выживания. Но любовь — это не то, что помогает выжить, а то, ради чего нужно жить. Снова и снова. Даже когда страшно. Потому что она того стоит.

У меня перехватывает дыхание и нет ответа.

Но я здесь. И это уже что-то.

Даже если чертовски больно.

Сначала я просто смотрю на бумагу.

Это глупо. Вот что я говорю себе, водя ручкой по чистому листу, словно пишу кому-то, кто действительно сможет это прочитать. Кому-то, кто каким-то образом может узнать, что происходит в моей жизни.

Но доктор Рейес сказала попробовать. Написать родителям так, как если бы они все еще были здесь. Словно они ждали телефонного звонка, который я так и не сделала. Словно я не заперла всю эту часть своей жизни в коробку и не задвинула ее в дальний угол шкафа.

И я пишу.

В моей квартире, наконец, тихо. Не слышно гула телевизора на фоне. Никаких посетителей, приходящих и уходящих с запеканками или проверками моего самочувствия, о которых я не просил. Только я, грелка и моя мама, переставляющая книги на полке в третий раз за эту неделю.

— Мне нравилось, когда книги о хоккее стояли на верхней полке, — говорю я, не поднимая глаз.

— А мне нравится, когда я могу до них дотянуться, — отвечает она не задумываясь.

Мои ребра все еще ноют, но боль уже не такая острая, как на прошлой неделе. Я больше не принимаю сильные обезболивающие, больше хожу, дышу свободнее. Но все по-прежнему болит — странной, тягучей болью где-то под кожей. Словно мое тело состоит из синяков, рубцовой ткани и затаившихся мин.

А под всем этим? Боль по Бреннану ничуть не притупилась. А то место, которое раньше занимала Энди? Оно ощущается такой же открытой раной.

Я бросаю взгляд на фотографию на журнальном столике — наш расчет на прошлогодней праздничной вечеринке на станции. Бреннан в самом центре, держит печенье в форме пожарного гидранта и ухмыляется как идиот.

Я с трудом сглатываю.

Мама наконец садится с кружкой в руке, не сводя с меня глаз.

— Насколько сегодня болит?

— Терпимо, — лгу я.

Она бросает на меня выразительный взгляд.

— Ладно. Хреново. Но уже меньше, чем раньше.

— Прогресс, — говорит она. — А как насчет другого?

— Какого другого?

Мама приподнимает бровь.

— Не прикидывайся дурачком, Коул. Я о девушке.

Я откидываю голову на спинку дивана.

— Я не знаю.

— Ты ей звонил?

— Она ушла.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Нет, я ей не звонил. — Я провожу рукой по лицу. — Написал пару раз. Но я не хочу умолять кого-то остаться, когда сам еще пытаюсь вспомнить, как стоять на ногах.

Мама делает медленный глоток чая.

— Иногда люди убегают, потому что им страшно, а не потому, что им плевать.

— Ей страшно, — тихо говорю я. — И я это понимаю. Черт возьми, я и сам испугался. Но от этого не становится менее больно.

— Нет, — произносит она. — Не становится.

Я киваю.

— И я ведь не могу пообещать ей, что больше никогда не случится ничего плохого. Может, Энди просто не сможет с этим справиться — кто знает.

С минуту мы просто сидим. Просто дышим. Такое молчание бывает только в кругу семьи.

— Я скучаю по нему, — наконец говорю я, кивая на фотографию. — Я все жду какого-нибудь дурацкого сообщения или что Бреннан заявится с теми ужасными конфетами с заправки, которые он так любил. И каждый раз, когда этого не происходит… я словно теряю его заново.

Мама тянется ко мне и сжимает мое колено.

— Я знаю, милый. Мне так жаль, Коул.

Я киваю, моргая чаще, чем мне бы хотелось.

— Позволь себе горевать. Это нормально. На исцеление потребуется время, и тебе не обязательно во всем разобраться прямо сегодня.

— Я знаю. — Я делаю паузу. — Но я правда думал, что Энди будет частью этого процесса.

Мама улыбается — грустно и с нежностью.

— Тогда, возможно, она ей еще станет.

Едва пробило пять вечера, а Марго уже разливает вино так, словно устраивает девичник, а не дружеские посиделки во вторник вечером на моей кухне.

— Я принесла хорошую бутылку, — говорит она, помахивая ею передо мной, прежде чем открутить крышку. — В том смысле, что она была со скидкой и с красивым шрифтом.

Хелен фыркает, опускаясь на стул.

— Лишь бы не то вино из коробки, как в прошлый раз.

— Это было всего один раз, — говорит Марго, уже протягивая ей бокал. — И мы обе знаем, что оно не показалось тебе таким уж отвратительным.

Я прислоняюсь к столешнице, с улыбкой наблюдая, как подруги погружаются в свой привычный хаос.

Я убралась дома сегодня утром перед уходом на работу, потому что у нас были планы — Марго настояла на полноценной встрече, и мы с Хелен обе быстро согласились. Нам всем это было нужно.

Хелен скидывает туфли и устремляет на меня пристальный взгляд.

— Ладно, выкладывай. Как Коул?

Я вздыхаю и тянусь за своим бокалом.

— Поправляется. Медленно, но верно. Теперь ходит без трости, использует ее только когда устает. Снова ест как лошадь. И снова стал занозой в заднице.

— Значит, — резюмирует Марго, — все пришло в норму.

— Вроде того, — говорю я. — В последнее время он стал тише. Я знаю, что он сейчас через многое проходит. Но он справляется.

Я медлю, не желая сболтнуть лишнего о личных делах Коула.

— В чем дело? — спрашивает Хелен.

Я хмурюсь и снимаю ворсинку со своей блузки.

— Вдобавок ко всему прочему, его бросила девушка.

Марго стонет, качая головой.

— Какой ужас.

Я киваю.

— Знаю. И она ему очень нравилась. Я стараюсь не лезть в это.

Марго делает глоток, а затем указывает на меня пальцем.

— Ему повезло, что у него есть ты. Ты ведь это знаешь, да?

Я закатываю глаза.

— А еще ему повезло, что я до сих пор не придушила его подушкой за то, что он отказывается нормально отдыхать.

Хелен смеется.

— Ну, в этом и проявляется любовь.

Марго откидывается на спинку стула, разглядывая меня поверх края своего бокала.

— И к слову о любви…

— Нет, — тут же отрезаю я.

— Да, — парирует Марго. — Мы были терпеливы. Мы дали тебе несколько недель. Но нам нужны новости о Джеке. Мне нужны подробности. Мне нужны прилагательные.

Хелен, вечный тихий провокатор, просто потягивает вино и кивает.

— Это правда. Мы позволили тебе горевать, справляться с трудностями и включать режим «мамочки» на протяжении всего этого времени, но теперь настала пора для небольших сплетен.

Я стону и закрываю лицо рукой.

— И почему я вообще пускаю вас в свой дом?

— Потому что мы приносим вино и слишком много знаем, — сладко произносит Марго. — А теперь рассказывай. Было хорошо? Было… незабываемо?

— Было… нормально, — бормочу я.

Марго ахает.

— Нормально? Ты не можешь сбежать с высоким, угрюмым парнем, который выглядит как самый настоящий G.I. Joe, и назвать это «нормально». Попробуй еще раз.

Я со вздохом ставлю бокал на стол.

— Ладно, сдаюсь. Это было очень хорошо. Все. Вы довольны?

Хелен ухмыляется.

— Видишь? Это было не так уж и сложно.

Марго обмахивается салфеткой.

— Ты же понимаешь, что я буду представлять себе это как минимум ближайшие двадцать четыре часа, верно?

— Пожалуйста, не надо.

— Слишком поздно.

Мы все взрываемся смехом — слишком громким для кухни, но как раз подходящим для этого момента. На какое-то время мы забываем о тяжести последних нескольких недель. О горе, тревогах, о той тишине, которая осела на всем, словно пыль.

Вместо этого мы пьем дешевое вино, рассказываем неприличные истории и позволяем себе снова быть женщинами — а не только матерями, сиделками или теми, кто вечно обо всех беспокоится.

Просто мы.

И честно? Это именно то, что мне было нужно.

Марго доливает нам вино и подается вперед так, словно готовится ко второму раунду.

— Итак. Вы еще увидитесь, или это была разовая экскурсия в страну оргазмов?

— Марго, — шипит Хелен, смеясь.

Я качаю головой, чувствуя, как горят щеки.

— С тех пор мы виделись несколько раз. Кофе. Прогулка. Обычный ужин с едой из контейнеров навынос.

Хелен приподнимает брови.

— Звучит серьезно.

— Ну, это не то чтобы несерьезно, — признаюсь я. — С ним легко находиться рядом. Он надежный. Тихий, но не в том смысле, когда мне приходится вытягивать из него слова клещами. Просто… стабильный.

Марго хватается за грудь.

— Ты в него влюбляешься. О боже мой, первый же парень, с которым ты познакомилась в приложении для знакомств, и бац!

— Ничего подобного, — быстро отвечаю я. Затем, выдержав паузу, добавляю: — Ладно, может быть.

Хелен улыбается в свой бокал с вином.

— Ты заслуживаешь хорошего, Кейт.

Я пожимаю плечами.

— Прошло много времени с тех пор, как хорошее не сопровождалось какими-нибудь подвохами. Не уверена, что я уже знаю, как поверить во все это.

— Ты к этому придешь, — мягко произносит Хелен.

Марго поднимает бокал.

— За исцеление, горячих мужчин и крайне неприличных подруг.

Мы чокаемся и пьем. И в этот момент, в окружении женщин, которые знают меня со всех сторон, я позволяю себе надеяться, что, может быть, еще не все потеряно.

Странно, что от такой простой вещи, как вход в здание, у меня учащается пульс, как будто я готовлюсь к спасательной операции.

Но так и есть.

В ту самую секунду, когда я снова переступаю порог станции, я чувствую это в груди. Смесь нервозности и ностальгии, запах кофе, пота и какого-то странного освежителя воздуха, который кто-то постоянно включает возле спален. Знакомый лязг металлических шкафчиков и скрип стульев по полу. Я дома.

— Посмотрите-ка, кто пришел! — ревет Трей из кухни. — Отлично выглядишь, герой-любовник.

— От меня так просто не отделаешься, — бросаю я в ответ, медленно заходя внутрь, ступая осторожно, но уверенно.

Парни толпятся вокруг — хлопают меня по спине, делая вид, что не замечают, как я слегка морщусь, когда кто-то из них проявляет слишком много энтузиазма. На столе стоит торт, кривоватый, с ярко-синей глазурью, на котором неровными буквами написано: «С возвращением, ГММ».

Я приподнимаю бровь.

— ГММ?

Трей пожимает плечами.

— Там должно было быть «Горячий Магнит для Медсестер», но нам не хватило места.

— Вы, парни, идиоты, — смеюсь я.

Это глупо, громко и абсолютно идеально. На несколько минут смеяться становится легко. Легко снова влиться в ритм этого места.

Но затем мой взгляд падает на шкафчик Бреннана.

Все еще закрытый. Все еще с табличкой. Все еще на месте.

Боль бьет остро и быстро. Как и всегда.

Я с трудом сглатываю и заставляю себя отвести взгляд, прежде чем меня затянет в эту воронку.

— Эй, — уже тише произносит Трей, толкая меня локтем. — Ты в порядке?

Я киваю.

— Наверное. Просто… странно быть здесь без него.

Он не давит. Просто кивает. Мы все это чувствуем.

Парни устраивают мне быструю экскурсию по недавним изменениям — новая кофеварка, другое место для хранения боевой одежды, пара переставленных шкафчиков. Я слушаю вполуха, позволяя их голосам нести меня за собой.

А затем что-то в комнате меняется.

Я поднимаю глаза.

Энди.

Она стоит прямо у ворот гаража, не произнося ни слова. Волосы убраны назад, руки спрятаны в карманы рваных джинсов. Ее глаза прикованы ко мне, словно она смотрела на меня все это время.

Все остальное затихает.

Она не двигается.

Я тоже.

Но что-то внутри меня с облегчением выдыхает.

Она пришла.

Позже, когда торт разрезан, внимание переключилось, и никто не смотрит, я нахожу ее стоящей в стороне у стоек со снаряжением.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от нее. Позволяю тишине осесть.

— Ты пришла, — тихо говорю я.

Энди просто кивает, ее глаза блестят.

— Да.

И этого достаточно.

Потому что она здесь.

— Твоя мама написала мне, — произносит она следом. — Мы немного поддерживали связь.

Я киваю. Это… интересно.

Энди делает шаг ближе.

— Я думала, что увидеть тебя снова здесь разобьет меня на куски. Но вместо этого я чувствую только гордость.

Я ничего не отвечаю. Пока не могу.

— Мне было страшно, — добавляет она дрожащим голосом. — Если честно, мне страшно до сих пор. Но я лучше буду умирать от страха вместе с тобой, чем буду в безопасности без тебя.

Я делаю шаг вперед и заключаю ее в объятия. Ее руки обвиваются вокруг моей талии — осторожно, но уверенно, — и я утыкаюсь лицом в ее плечо так, словно задерживал дыхание с того самого момента, как она ушла.

— Я скучал по тебе, — бормочу я. — Так сильно.

Энди сжимает меня крепче.

И впервые за несколько недель боль в моей груди начинает отступать.

Секунду спустя из-за угла выруливает Трей с наполовину съеденным куском торта в руке. Заметив нас, он резко останавливается, а затем расплывается в улыбке, словно только что оказался в романтической комедии.

— Ну и ну, — протягивает он, театрально откусывая кусок глазури. — Посмотрите-ка, кто вернулся — и привел свою лучшую половину.

Энди смеется, ее щеки розовеют, но она улыбается.

— Привет, Трей.

Он быстро окидывает ее взглядом и одобрительно кивает.

— Вы двое отлично смотритесь вместе. Не облажайся, парень, — бросает он мне, прежде чем неспешно удалиться.

Я и не планирую. Но никто не знает наверняка, действительно ли Энди готова снова меня впустить.

Позже, когда мы вдвоем идем к парковке, Энди поворачивается ко мне и говорит: — Ладно, я в твоем распоряжении на весь оставшийся день. Чем хочешь заняться?

Я даже не задумываюсь.

— Я хочу увидеть Бифа.

Она замирает на месте.

— Серьезно?

Я киваю.

— Из всего, что мы могли бы сейчас сделать… — Она переводит взгляд с меня на себя, приподняв бровь, и ее губы дергаются в ухмылке. — Ты хочешь поехать повидаться с моей собакой?

— Да, — отвечаю я с абсолютно невозмутимым лицом. — У нас с Бифом остались незаконченные дела.

Энди качает головой так, словно я несу полную чушь, но улыбка никуда не исчезает.

— Ладно, хорошо. Поехали.

Мы подъезжаем к ее дому, и как только открывается входная дверь, Биф несется ко мне, словно золотой шар любви и шерсти. Я осторожно пригибаюсь и позволяю ему уткнуться массивной головой мне в грудь, а его хвост при этом стучит по полу, отбивая барабанную дробь.

— Кажется, он скучал по тебе больше, чем я, — тихо смеется Энди.

— Сомневаюсь, — бормочу я, зарываясь рукой в густую шерсть Бифа.

Пес скулит и лижет мою челюсть, а затем тут же плюхается на спину, задрав все четыре лапы.

Энди наблюдает за нами из дверного проема, скрестив руки на груди; выражение ее лица смягчается, пока я чешу пузо самой нелепой собаке в мире.

Я склоняюсь над ним, словно мы старые друзья, которым нужно многое обсудить.

— Она была с тобой добра, пока меня не было? Покупала тебе те лакомства с лососем, которые ты так любишь? Или снова перешла на эти скучные, с арахисовой пастой?

Биф перекатывается на бок, тяжело дыша.

— Ему нравятся и те, что с арахисовой пастой, — встревает Энди.

Я глажу пса по голове, ухмыляясь.

— Будь честен, приятель. Она приводила других парней, пока я был в отключке?

Биф издает радостный лай.

Энди стонет из дверного проема.

— Не поощряй его, — говорит она, смотря на Бифа..

Я оглядываюсь через плечо с улыбкой.

— По-моему, звучит как чистосердечное признание.

— Никого другого никогда не было, Коул. Только ты. — Теперь ее голос звучит тише, а глаза не отрываются от моих.

Я медленно поднимаюсь на ноги.

А затем притягиваю ее к себе.

Одной рукой я обнимаю ее за талию, другой обхватываю ее шею и прижимаюсь к ее губам.

Поцелуй медленный и глубокий — поначалу он скорее серьезный, чем страстный, — но очень скоро он становится жарким. Без спешки, без суеты. В нем все то, что я хотел сказать Энди с той самой секунды, как увидел ее на станции.

Она отвечает на поцелуй тихим стоном, от которого у меня перехватывает дыхание. А ее пальцы сминают мою футболку на груди.

Когда мы наконец отстраняемся, я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Я определенно скучал по тебе сильнее, — бормочу я.

Она тихо смеется.

— Нет, я сильнее.

Мы стоим так еще мгновение, пока атмосфера не начинает меняться. Затем Энди мягко тянет меня за футболку и говорит: — Идем.

Я следую за ней по коридору, стараясь не ухмыляться как подросток.

Ее комната простая. Теплая. В углах немного беспорядка — как будто она бросила одежду на стул, чтобы потом сложить, но забыла, — но она кажется отражением ее самой. Резкая, неидеальная, без фильтров. Настоящая.

Секунду я стою в дверях, просто разглядывая все вокруг.

Энди оборачивается, наблюдая за тем, как я смотрю на нее.

— Так и будешь там стоять или…

Я пересекаю комнату в два шага.

На этот раз поцелуй совсем не медленный.

Затем она отстраняется, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.

— Просто… прежде чем мы что-то сделаем, я должна спросить. У тебя, эм… есть медицинское разрешение на, ну, ты понимаешь. — Она делает неопределенный жест рукой.

Мои брови удивленно ползут вверх.

— Ты спрашиваешь, разрешены ли мне… развлекательные мероприятия для взрослых?

Энди заливается краской.

— Я старалась не говорить это слишком прямо.

Я ухмыляюсь, делая шаг ближе.

— Да. Мне разрешили. Но мне пришлось пообещать двум разным врачам, что я не буду сильно активным.

Услышав это, Энди улыбается.

Затем она стягивает с меня футболку так, словно долго ждала этого, и я ей позволяю. Ее руки замирают, когда она видит шрам — розовый и жуткий, пересекающий мой бок.

Она тянется к нему, осторожно проводя по нему пальцами.

На секунду мы оба замолкаем.

Ее прикосновение мягкое, благоговейное.

Мне хочется отшутиться. Сказать что-нибудь о боевых ранениях или о том, что девчонкам нравятся парни со шрамами. Но слова застревают в горле, потому что Энди смотрит на меня так, будто я вот-вот сломаюсь.

— Я думала… — Ее голос срывается. — Когда позвонил Джек, я подумала…

— Эй. — Я приподнимаю ее подбородок. — Я здесь. Я в порядке.

Она кивает, но ее глаза блестят от слез. Затем, прежде чем я успеваю сказать что-то еще, Энди наклоняется и прижимается губами к шраму. Всего один раз. Мягко, как обещание.

— Это часть тебя, — шепчет она мне в кожу. — И это делает его идеальным.

Я прижимаю ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы. Она пахнет ванилью и домом.

— Ты до ужаса меня пугаешь, — признаюсь я в изгиб ее шеи.

Она выдыхает так, словно тоже держала в себе эту правду.

— Ты меня тоже до ужаса пугаешь.

После этого мы больше ничего не говорим.

В этом нет необходимости.

Мы просто долго целуемся, словно пытаясь наверстать каждую секунду, проведенную порознь.

Когда Энди наконец отстраняется, я с силой втягиваю воздух в легкие и пытаюсь взять себя в руки.

— Как там Ситуация?

Мои губы дергаются в ухмылке.

— Крайне обделена вниманием, но в остальном держится.

Она смеется.

— Он спрашивал о тебе, — небрежно добавляю я. — Можешь смело с ним поздороваться — или, ну знаешь, поприветствовать как следует.

Она приподнимает бровь.

— Поздороваться?

Я ухмыляюсь.

— Желательно с помощью твоего рта.

Энди делает шаг ближе, и в ее глазах что-то меняется — появляется тот самый взгляд, от которого мой пульс подскакивает так, словно мне снова шестнадцать. Она мягко подталкивает меня к кровати.

— Садись, — шепчет она голосом, достаточно низким, чтобы свести меня с ума.

Я так и делаю: сердце колотится о ребра, дыхание сбивается — и не от нервов, а от того, как Энди на меня смотрит. Словно прямо сейчас я — единственное, что существует в ее вселенной. Словно она думала об этом так же много, как и я.

Она медленно опускается между моих колен, и, черт возьми, этот образ — лавандовые волосы падают на лицо, нижняя губа зажата между зубами, — навсегда врежется в мою память.

Ее руки на секунду зависают над моим поясом.

— Все в порядке?

— Более чем, — выдавливаю я, и мой голос звучит грубее, чем я хотел.

Энди улыбается — такой маленькой, сокровенной улыбкой, предназначенной только для меня, — и ее пальцы начинают расстегивать мои джинсы. Каждое движение неторопливое, словно она разворачивает что-то важное. То, чего она так ждала.

Я тянусь к ней и зарываюсь пальцами в ее волосы, мягкие, как шелк.

— Ты прекрасна, — говорю я, потому что прямо сейчас это самая неоспоримая истина, которую я знаю.

Ее щеки заливает румянец, но она не отводит взгляд. Не отшучивается и не переводит тему. Просто принимает момент таким, какой он есть. Одна ее рука сжимает мое бедро, в то время как другая движется с уверенной, твердой решимостью. Но именно то, как Энди смотрит на меня, окончательно срывает мне крышу — в ее взгляде не просто желание, а нечто гораздо более глубокое. Нечто, что пугает меня так же сильно, как и будоражит.

— Энди, — выдыхаю я, и ее имя срывается с моих губ, как молитва.

Она подается вперед; я чувствую ее теплое дыхание, и клянусь, время останавливается. Все сужается до этого момента — до нее, до нас, до того, как она заставляет меня чувствовать, что я одновременно распадаюсь на части и собираюсь воедино.

— Я держу тебя, — шепчет она, а затем ее губы касаются меня, и все внутри натягивается, как струна, наполняясь теплом и жизнью.

Последние несколько недель — весь этот страх, горе, расстояние между нами — начинают отпадать кусок за куском под прикосновениями ее рук и мягким жаром ее губ.

И впервые с того момента, как я очнулся в той больнице, я чувствую себя цельным.

Теплый, пряный аромат шипящего фахитас и свежеиспеченных тортилий окутывает нас, когда мы входим в «Эль Камино» — местный мексиканский ресторанчик, известный своей яркой атмосферой и убийственными «Маргаритами». Хостес ведет нас к уютной кабинке в глубине зала, где гул смеха и звон бокалов создают оживленный фон.

Кейт садится первой, за ней Джек, который вежливо кивает в мою сторону. Мы с Коулом устраиваемся напротив них, и его рука находит мою под столом — это крошечный жест, но от него по моему телу разливается успокаивающее тепло.

Пока мы изучаем меню, Кейт наклоняется к нам, и ее глаза блестят.

— Энди, ты обязана попробовать их гуакамоле. Он изменит твою жизнь.

Я ухмыляюсь.

— Я всегда готова к кулинарным открытиям.

Кейт берет свое меню, проглядывая его с тихим одобрительным мычанием.

— Они обновили меню с тех пор, как мы были здесь в последний раз, — говорит она, вскинув брови, и смотрит на Джека. — Тако с креветками выглядят заманчиво.

Джек откидывается на спинку диванчика, раскинув руки так, словно он хозяин этого заведения.

— Если они не испортили рецепт «Маргариты», то меня все устраивает.

Коул рядом со мной ухмыляется, а затем бросает на меня взгляд.

— Помнишь, когда мы были здесь в последний раз? — спрашивает он, слегка задевая мой локоть своим. — Ты взяла меня на слабо, чтобы я попробовал сальсу с призрачным перцем.

Я фыркаю, воспоминания всплывают мгновенно.

— Твое лицо приобрело такой оттенок красного, который, как я думала, физиологически невозможен.

Кейт смеется — легко и искренне, словно она просто счастлива быть здесь.

— Похоже, у вас двоих с этим местом связаны довольно острые воспоминания.

Прежде чем я успеваю выдать остроумный ответ, подходит официант, чтобы принять заказ. Напитки приносят быстро — «Маргариты» для всех, кроме Коула, который выбирает пиво, подмигивая в мою сторону. Когда мы чокаемся, момент кажется таким непринужденным, словно мы все делали это уже тысячу раз.

Коул кладет руку позади меня на спинку диванчика, а его большой палец рассеянно поглаживает тыльную сторону моей ладони под столом. Это едва заметное, почти неосознанное движение успокаивает меня, словно напоминая, что я здесь не одна.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь шире, чем ожидала.

Нашу еду приносят в виде красочного, шипящего парада: фахитас, тако, аромат лайма и кинзы заставляет рот наполниться слюной. Я как раз наполовину съедаю тако, когда Кейт склоняет голову и улыбается так, словно весь вечер приберегала этот вопрос.

— Итак, Энди, — невинно произносит она, — хочешь поделиться какими-нибудь постыдными историями о Коуле?

Коул рядом со мной издает стон.

— Или, знаешь, ты могла бы и не рассказывать? — говорит он.

Я ухмыляюсь, уже живо представляя эту картину.

— Ну… был один случай, когда он попытался приготовить ужин, чтобы произвести на меня впечатление, и включил пожарную сигнализацию.

Глаза Кейт загораются.

— О, расскажи.

— Коул поджег масло, — абсолютно серьезно говорю я. — Пытался что-то «обжарить». Было очень много дыма. Очень.

— В свою защиту хочу сказать, — бормочет Коул с порозовевшими щеками, — что рецепт вводил в заблуждение. Там было совершенно непонятно написано про ту часть, где я не должен был выливать все масло сразу.

Джек тихо смеется, качая головой. Между ними явно наметился прогресс.

— Прошу прощения, мам, — фыркает Коул. — Но ты однажды испортила пакетированное желе.

— Желе бывает очень капризным!

Смех за столом льется легко, как текила. Какое-то время кажется, что мира за пределами нашей кабинки не существует — есть только четыре человека, хорошая еда, отличные напитки и непринужденная беседа.

Даже Джек, который был напряжен, когда мы только сели, кажется, расслабляется. Его плечи больше не выглядят так, будто он готовится к засаде, и он уже не так старательно избегает взгляда Коула.

К тому времени, как тарелки уносят, а мы неспешно потягиваем последнюю порцию напитков, я прижимаюсь к боку Коула, сытая, довольная и немного сонная после еды.

Он поворачивает голову и бормочет: — Спасибо, что пришла сегодня. Это многое значит.

Я смотрю на него и улыбаюсь, крепче сжимая его пальцы.

— Я рада, что мы встретились.

Его большой палец снова проводит по моим костяшкам — медленно и осознанно.

И под тихий гул ресторана и затихающий шум разговоров я позволяю себе надеяться, что это — чем бы оно ни было — действительно может сработать.

Я отрываю взгляд от рабочего стола, когда слышу скрип открывающейся двери.

Это Коул.

Он все еще в форме, волосы растрепаны, а вокруг глаз залегла усталость, но его улыбка — когда она появляется — по-прежнему выбивает воздух из моих легких.

Он подходит ко мне и прислоняется бедром к металлическому столу.

— Напряженный вечер?

— Не особо. Тихо. Я застряла с бумажной работой, потому что Майки слинял пораньше. Опять.

Коул сочувственно морщится.

— Хочешь, я его побью?

— Сделай одолжение. Только не запачкай кровью мои столы. Я и так отстаю от графика дезинфекции.

Какое-то время мы стоим молча: я что-то записываю в журнал, а он смотрит на меня так, будто я делаю что-то интересное, а не просто записываю температуру печени.

— Ты притих, — наконец говорю я, не глядя на него. — Все в порядке?

— Да, — отвечает Коул. — Мне просто нравится смотреть, как ты работаешь.

Я бросаю на него скептический взгляд.

— Ты смотришь, как я взвешиваю желчный пузырь.

Его взгляд смягчается.

— Это тоже считается.

Я фыркаю и возвращаюсь к таблице, стараясь делать вид, что мое сердце не пускается в пляс.

Какое-то время Коул молчит, просто стоит рядом, близко, но не вплотную. В этом есть что-то успокаивающее. В нем. Я привыкла к его присутствию, его спокойствию, его дурацким шуткам, нежным прикосновениям и к тому, что он всегда знает, когда я в нем нуждаюсь.

Слишком привыкла.

И, возможно, именно поэтому, когда я наконец откладываю планшет с зажимом, снова поднимаю на него взгляд и выпаливаю: — Я не хочу к тебе привыкать, если ты не планируешь остаться.

Он мгновенно ловит мой взгляд.

— Что?

Я сглатываю.

— Я имею в виду, что ты продолжаешь появляться в моей жизни. А я продолжаю… позволять это тебе. И я знаю, что со мной не так уж легко. Я говорю не то, что нужно, или закрываюсь в себе, или шучу в дико неподходящие моменты…

— Ты имеешь в виду, как сейчас? — спрашивает Коул мягким голосом.

Я издаю сухой, нервный смешок.

— Да. Как сейчас.

Повисает долгая пауза. Я опускаю взгляд на свои руки. Ненавижу это чувство — обнаженное, уязвимое, слишком честное, — но не могу остановиться.

— Кажется, я в тебя влюблена, — говорю я очень тихо. — Точнее, нет. Не кажется. Я в тебя влюблена.

Коул выдыхает так, словно задерживал дыхание несколько дней.

Он отталкивается от стола и сокращает расстояние между нами, легко опуская руки мне на талию.

— Я ждал, пока ты это скажешь, — бормочет он, — чтобы ничего не испортить, сказав это первым.

Я удивленно моргаю, глядя на него снизу вверх.

— Ты…

— Я тоже тебя люблю, — произносит он, твердо и уверенно. — Уже давно.

Его руки скользят вверх по моей спине, и он наклоняется, прижимаясь лбом к моему. Я вдыхаю его запах — мыло и что-то, что принадлежит только ему, — и чувствую это каждой клеточкой.

Морг гудит вокруг нас. Запах антисептика. Жужжание старых ламп. Все, что, как мне казалось, я не смогу получить, давит на меня.

И почему-то именно в этом месте я влюбляюсь.

Что вполне в моем духе.

Я отстраняюсь на пару сантиметров.

— Ты только что признался мне в любви в комнате с тремя трупами.

Коул ухмыляется.

— А ты призналась мне в любви, держа в руках желчный пузырь.

Мы оба смеемся, и почему-то это кажется самой романтичной вещью, которая когда-либо случалась.

— Нам нужно поговорить о твоих привычках ходить за продуктами.

Коул отрывает взгляд от коробки хлопьев, которую он изучает так, словно в ней кроются тайны вселенной.

— А что не так с моими привычками ходить за продуктами?

— Ты пялишься на эту коробку «Лаки Чармс» уже пять минут.

— Я читаю информацию о пищевой ценности.

— Ничего подобного. — Я прислоняюсь к тележке, наблюдая за ним. — Ты пытаешься понять, стали ли маршмэллоу меньше с тех пор, как ты был ребенком.

Его губы дергаются.

— Они определенно стали меньше.

— Коул.

— Корпоративная «скрытая инфляция» — это реальная проблема, Энди.

Я выхватываю у него коробку и бросаю ее в тележку.

— Тебе двадцать шесть лет.

— И? — Он идет за мной по проходу, сунув руки в карманы. — Возраст не умаляет моей любви к волшебно-вкусному завтраку.

Мы сворачиваем за угол и едва не сталкиваемся с другой тележкой. Девушка, толкающая ее, поднимает глаза, и ее лицо озаряется так, будто наступило рождественское утро.

— Коул?

Я наблюдаю, как на его лице появляется узнавание, за которым тут же следует то, что я могу описать только как легкую панику.

— Стефани. Привет.

Она симпатичная — в том смысле, в каком симпатичны инструкторы по йоге, которые действительно занимаются йогой. Светлые волосы собраны в хвост, одежда сплошь от «Лулулемон», одна из этих гигантских многоразовых бутылок для воды.

— О боже мой, мы не виделись целую вечность! — Она дотрагивается до его руки, и у меня возникает внезапное желание ударить что-нибудь. Желательно ее. — Как ты? Все еще тушишь пожары?

— Да, все еще в деле. — Коул делает полшага назад, ближе ко мне. — Эм, Стефани, это Энди. Моя девушка.

Улыбка Стефани дрогнула ровно на одну секунду, прежде чем она взяла себя в руки.

— О! Привет! Очень приятно познакомиться.

Она так явно не считает. Я вижу это по тому, как ее глаза быстро сканируют меня — отмечая мою выцветшую футболку, рваные джинсы и тот факт, что я покупаю обычные хлопья, в то время как у нее полная тележка всего органического.

— Взаимно, — говорю я, даже не пытаясь соответствовать ее фальшивому энтузиазму.

— И как давно вы двое вместе? — спрашивает она, продолжая смотреть на Коула так, словно я могу исчезнуть, если она будет с достаточным усердием меня игнорировать.

— Полгода, — отвечает он, обнимая меня за талию. — Лучшие полгода.

Этот собственнический жест не должен был заставить бабочек порхать в моем животе. Но он заставил.

— Это… здорово. — В конце фразы голос Стефани повышается, словно это вопрос. — Знаешь, мне всегда было интересно, что случилось с нами. У нас все так хорошо начиналось.

О. Черта. С два.

— Правда? — сладко спрашиваю я. — Потому что, судя по тому, что рассказывал Коул, у тебя была привычка «забывать» упоминать о своем другом парне.

Коул кашляет. Лицо Стефани заливается краской.

— Это было… в смысле… все было сложно.

— С изменами обычно так и бывает, — соглашаюсь я, продолжая улыбаться, словно мы обсуждаем погоду.

Рука Коула крепче сжимает мое бедро. Не могу понять, пытается ли он удержать меня или же сдерживает себя, чтобы не рассмеяться.

— Что ж. — Стефани поправляет свой идеальный хвост. — Мне пора. Брэд ждет в машине.

— Брэд? — переспрашивает Коул. — Тот персональный тренер?

— Инвестиционный банкир, — быстро поправляет она. — Это новые отношения, вообще-то.

— Поздравляю, — говорю я. — Надеюсь, он знает обо всех твоих других отношения.

Она бросает на меня взгляд, способный содрать краску со стен, а затем поворачивается к Коулу с трагическим выражением лица.

— Было очень приятно тебя увидеть, Коул. Ты выглядишь… счастливым.

— Так и есть, — просто отвечает он.

Стефани укатывает свою тележку так, словно сбегает с места преступления. В ту же секунду, как она скрывается за углом, Коул поворачивается ко мне.

— Ты только что…

— Защитила твою честь? Да.

— Это было…

— Мелочно? Тоже да. — Я ухмыляюсь.

Он смотрит на меня секунду, а затем впивается в мои губы прямо там, в ряду с сухими завтраками. Когда Коул отстраняется, мы оба тяжело дышим.

— Это, — произносит он прямо мне в губы, — было самым сексуальным из всего, что я когда-либо видел.

— Правда? Потому что у меня есть еще вопросы по поводу того персонального тренера.

Он стонет.

— Давай не будем?

— Его правда звали Брэд? Потому что это звучит слишком уж стереотипно.

— Энди.

— Он носил эти крошечные майки? Те, у которых агрессивно огромные проймы для рук?

— Я поцелую тебя еще раз, чтобы заставить замолчать.

— Это не особо меня пуга…

Коул выполняет свою угрозу, прижимая меня к полке с «Фростед Флейкс». Этот поцелуй другой. Глубже. Его рука зарывается в мои волосы, и я забываю, что мы на публике, пока…

— Извините.

Мы отрываемся друг от друга и видим пожилую женщину, сверлящую нас взглядом поверх очков.

— Некоторые из нас пытаются делать покупки, — многозначительно говорит она.

— Извините, — произносит Коул с видом, который вообще не выражает сожаления. — Мы просто…

— Я вижу, чем вы тут занимались. — Она фыркает. — В мое время подобные вещи держали в тайне.

— Мэм, — серьезно говорю я, — в ваше время люди делали это на задних сиденьях «Бьюиков». Мы хотя бы остались в одежде.

Ее рот открывается и закрывается, как у рыбы. Коул издает сдавленный звук, который может быть как ужасом, так и смехом.

— Ну знаете ли, я никогда…

— Оно и видно, — бормочу я.

Коул хватает меня за руку и тележку, уводя нас прочь прежде, чем я успеваю спровоцировать еще больший скандал. Мы проходим два ряда, прежде чем он окончательно сдается, смеясь так сильно, что ему приходится прислониться к холодильникам.

— Ты только что… эта бедная женщина…

— Она первая начала.

— Ты сказала пожилой женщине, что у нее недотрах.

— Я намекнула. Есть разница.

Он притягивает меня к себе, все еще сотрясаясь от смеха.

— Ты ходячая катастрофа.

— И тебе это нравится.

— Нравится. — Коул целует меня в лоб. — Очень, очень нравится.

— Вот и славно. А теперь мы можем поговорить о том, как твоя бывшая делает покупки в этом пафосном супермаркете? Потому что мне кажется, это та информация, которой ты должен был поделиться.

— А мы можем поговорить о том, как ты включила режим жесткой защиты территории?

— Ничего подобного… — Я осекаюсь. — Ладно, может быть, совсем немного.

— Немного? — Он ухмыляется. — Детка, ты буквально пометила меня, чтобы обозначить свою территорию.

— Это мерзко.

— Зато точно.

Я толкаю его, но он просто перехватывает мои руки и притягивает меня ближе.

— Для протокола, — бормочет Коул, — мне понравилось.

— Да?

— Да. — Он бросает взгляд вдоль ряда, а затем снова смотрит на меня так, что у меня подкашиваются колени. — Знаешь что? Поехали.

— Мы еще не закончили с покупками.

— Плевать. — Он уже толкает тележку к кассе. — Мне нужно отвезти тебя домой.

— Коул, нам нужна нормальная еда…

— «Лаки Чармс» считаются едой.

— Нет, не считаются.

— Они обогащены витаминами. Так написано на коробке.

— Ты невыносим.

— А ты чертовски сексуальна, когда ревнуешь. — Коул останавливается и поворачивается ко мне. — Серьезно, очень сексуальна. У меня появляются мысли.

— В супермаркете?

— Особенно здесь.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

— Ладно. Но завтра мы вернемся за нормальными продуктами.

— По рукам. — Он наклоняется, и его губы задевают мое ухо. — Но прямо сейчас мне нужно показать тебе, насколько сильно я ценю то, что ты поставила мою бывшую на место.

Меня бросает в жар.

— Это… приемлемо.

— Всего лишь приемлемо?

— Отвези меня домой, и мы повысим статус до восторженного.

Он буквально бегом бросается к кассе.

Кассир-подросток смотрит на наш жалкий улов — «Лаки Чармс», молоко и экстренную бутылку вина, которую я прихватила по пути, — и ухмыляется.

— Большие планы на ужин?

— Грандиозные, — на полном серьезе отвечает Коул.

Я толкаю его локтем. Ухмылка кассира становится шире.

— Пакеты нужны?

— Определенно нужны, — быстро говорю я. — Давайте все пакеты. Скорость приветствуется.

Рука Коула ложится мне на поясницу, и он поглаживает ее большим пальцем так, что это совершенно не помогает мне сохранять самообладание. Кассир никуда не торопится, потому что, очевидно, вселенная меня ненавидит.

— У вас есть наша бонусная карта?

— Нет, — хором отвечаем мы.

— Хотите оформить? Вы получите…

— Нам ничего не нужно, — перебивает Коул. — Правда. Только хлопья. И вино. В основном вино.

Парень наконец понимает намек и заканчивает пробивать товары. Коул бросает ему наличные, хватает наш пакет и практически вытаскивает меня из магазина.

— Прямо верх деликатности, — говорю я, когда мы выходим на парковку.

— Говорит женщина, которая только что словесно уничтожила мою бывшую в ряду с сухими завтраками.

— Она сама напросилась.

— Согласен. — Он открывает мне дверцу, на мгновение прижимая меня к машине. — А теперь напросилась и ты.

— Это было ужасно.

— Ты обожаешь мои ужасные подкаты.

Обожаю. Видит бог, правда обожаю.

— Домой, — говорю я. — Сейчас же.

— Слушаюсь, мэм.

Коул целует меня еще раз — быстро, жестко и многообещающе, — а затем обходит машину.

Когда мы выезжаем с парковки, я замечаю Стефани, которая загружает свои органические продукты в «Теслу». Она тоже нас видит, и от выражения ее лица могло бы скиснуть молоко.

Я, возможно, машу ей рукой.

Совсем чуть-чуть.

Коул замечает это и смеется.

— Ты ходячая катастрофа.

— Твоя катастрофа, — поправляю я.

— Да, — говорит он, протягивая руку, чтобы переплести наши пальцы. — Моя.

И почему-то, на парковке супермаркета, с коробкой «Лаки Чармс» на заднем сиденье и, вероятно, размазанной по всему лицу помадой, это слово кажется всем на свете.

Я просыпаюсь в 3:17 ночи и обнаруживаю, что половина кровати Коула пуста и успела остыть.

Моя рука машинально скользит по простыням в поисках его, хотя я уже знаю, что его там нет. Свет в ванной выключен. В коридоре темно. Но я вижу полоску света, пробивающуюся из-под двери комнаты, которую мы называли гостевой — хотя мы оба знаем, чем она в итоге станет.

Встав с кровати, я тихо бреду в темноте.

Я нахожу его сидящим на полу; он прислонился спиной к стене и не отрывает взгляда от палитры с образцами краски в руке. Биф свернулся калачиком рядом с ним, положив свою массивную голову Коулу на бедро.

— Привет, — шепчу я, опускаясь на пол рядом с ним.

Он не смотрит на меня.

— Я тебя разбудил?

— Нет. — Я прислоняюсь к его плечу, изучая его профиль в тусклом свете уличного фонаря за окном. — Плохой сон?

Коул молчит так долго, что мне начинает казаться, будто он не ответит. Затем он качает головой.

— Я продолжаю его видеть.

Бреннана. Прошел почти год, но горе не сверяется с календарями.

— Во снах до него всегда буквально рукой подать, — продолжает Коул хриплым голосом. — Я пытаюсь добраться до него, пытаюсь вытащить в безопасное место, но не могу двигаться достаточно быстро. А потом я просыпаюсь и вспоминаю, что никогда не буду достаточно быстрым, потому что его уже нет.

Я беру Коула за руку, переплетая наши пальцы. Его рука холодная.

— Я думал, что когда мы съедемся, станет легче, — говорит он. — Словно то, что ты постоянно будешь рядом, прогонит призраков. Но иногда… — Коул замолкает, желваки на его скулах ходят ходуном.

— Иногда от этого становится еще страшнее, — мягко заканчиваю я. — Потому что теперь тебе есть что терять.

Тогда он поворачивается и смотрит на меня, в тусклом свете его глаза блестят.

— Да.

Я понимаю. Возможно, лучше, чем кто-либо другой. Каждый счастливый момент несет в себе тень того, что все может пойти не так. Каждый раз, когда Коул уходит на смену, каждый раз, когда я смотрю, как он надевает эту форму, голос в моей голове просчитывает вероятности, измеряет риски, готовится к удару. Я ненавижу это, но это неизбежно, когда любишь кого-то так сильно.

— Я думаю о детях, — внезапно говорит он. — Об этой комнате. О том, чтобы покрасить ее в желтый, зеленый или любой другой цвет, который ты мне скажешь. А потом я думаю о том, что они могут вырасти без меня. Или о том, что тебе придется объяснять, почему папа не вернется домой.

У меня перехватывает горло.

— Коул…

— Я знаю. — Он сжимает мою руку. — Я знаю, что мы не можем так жить. Но знать и чувствовать — это разные вещи.

Какое-то время мы сидим в тишине. Снаружи проезжает машина, и свет фар скользит по стене. Образец краски в его руке — нежно-голубой, он называется «Пыльца грез».

— Знаешь, о чем думаю я? — наконец спрашиваю я.

Он хмыкает с вопросительной интонацией.

— Я думаю о воскресных утрах, когда ты печешь блинчики и пачкаешь тестом все вокруг. Я думаю о том, как ты учишь наших детей кататься на велосипеде на подъездной дорожке. Я думаю о том, как мы вместе состаримся и будем спорить о том, что посмотреть по телевизору, когда нам будет по семьдесят.

— Энди…

— Я думаю обо всей той жизни, которую нам предстоит прожить, — продолжаю я, поворачиваясь к нему всем телом. — Обо всех этих обычных, прекрасных моментах. И да, я умираю от страха. Каждый божий день. Но этот страх кое-что значит. Он значит, что то, что у нас есть, стоит того, чтобы за это бояться.

Коул бросает образец краски, затягивает меня к себе на колени и утыкается лицом мне в шею. Я чувствую, как он слегка дрожит — он не плачет, но близок к этому.

— Я люблю тебя так сильно, что мне страшно, — шепчет он мне в шею.

— Я знаю. — Я обнимаю его крепче. — Я тоже.

Мы остаемся в таком положении очень долго, просто дышим вместе в темноте нашей, возможно-когда-нибудь, детской. Так сильно любить кого-то — это нелегко. Это непросто. Но это по-настоящему.

— Мы могли бы покрасить ее в желтый, — говорю я в конце концов. — В солнечно-желтый.

Коул отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

— Да?

— Да. Но не сейчас. Не раньше, чем мы будем готовы.

— Хорошо. — Он медленно кивает, и напряжение немного отпускает его плечи. — Мы можем вернуться в постель?

Биф потягивается, зевает, а затем втискивается между нами еще плотнее, словно пытается впитать всю ту грусть, что витает в воздухе. В этом он хорош.

— Идем.

Коул идет за мной по коридору, наши пальцы все еще переплетены. Когда мы снова забираемся под одеяло, он притягивает меня к себе, прижимаясь грудью к моей спине; его тяжелая рука защитным жестом ложится мне на талию.

— Спасибо, — бормочет он мне в волосы.

— За что?

— За то, что понимаешь. За то, что ты здесь. За то, что не пытаешься это исправить.

Я поворачиваюсь в его объятиях так, чтобы мы оказались лицом к лицу.

— Мы оба местами сломаны, — шепчу я. — Но мне кажется, что наши сломанные детали подходят друг другу.

Коул целует меня нежно и долго, и я чувствую вкус благодарности, печали и любви, смешанных воедино.

Небо снаружи все еще светлое, хотя уже почти полночь. Исландия в этом плане странная — она сбивает мои внутренние часы, но мне плевать, потому что моя жена голая лежит в горячем источнике и издает звуки, похожие на дельфинье фырканье, каждый раз, когда шевелит ногой в облаке пара.

Воздух слабо пахнет серой и диким мхом. Где-то неподалеку по камням журчит вода, а небо заливает все вокруг серебристо-голубым сиянием. Кажется, будто мы на краю света — только мы и время.

— Знаешь, это, наверное, какая-нибудь священная вода викингов или типа того, — говорю я, погружаясь глубже рядом с ней и раскинув руки по каменному краю. — Мы наверняка нарушаем законов десять сразу.

— Умоляю. Если бы у викингов был доступ к такому природному спа, они бы тоже сидели тут голышом. — Энди приподнимает брови, бросая мне вызов поспорить.

Лучше и быть не может. Всю эту неделю мы провели в саунах, неспешных походах и в частном домике, запрятанном в такой глуши, что я не уверен, не считаемся ли мы технически самовольными поселенцами. Мы выбрали Исландию, потому что она странная, дикая и прекрасная — почти как моя жена.

Я тянусь и брызгаю в нее водой.

— Как ты там, здоровяк? — спрашивает она, разглядывая меня.

— Я просто чертовски великолепен. — И это правда. Я еще никогда не был так счастлив.

Она откидывает голову на камень, пар клубится вокруг ее плеч.

— Это лучшее место для медового месяца. Десять из десяти. Жарко, тихо, изолированно. Минимум атмосферы для убийства.

— Да, — говорю я, водя пальцами по воде. — Не хватает только памятной таблички. Здесь покоится Ситуация, по достоинству оценившая Исландию, третье июля, 21:42.

Энди фыркает.

— Да ладно, ты все еще так его называешь?

— Это ты дала ему прозвище!

— И я жалею об этом каждый божий день.

Я наклоняюсь ближе, мой голос звучит низко и с притворной серьезностью.

— Именно поэтому я считаю, что будет справедливо, если я дам прозвище твоей…

Она моргает.

— Нет уж.

— Да брось. А как же равные возможности.

Энди вздергивает подбородок, обдумывая это.

— Ладно. Но у меня есть полное право вето.

— Очевидно.

Я потираю руки, как мультяшный злодей.

— Итак. Первое предложение — Тайная комната.

Она изображает рвотный позыв.

— Сразу нет.

— Почему? Загадочно. Магически. Очень… ограниченный доступ.

— Тебе так повезло, что ты горячий.

Я ухмыляюсь.

— Ладно, ладно. Как насчет Горы Удовольствий?

Энди щурится.

— Это настолько ужасно, что у меня, кажется, свело мышцу только от того, что я это услышала.

— Какая привередливая публика.

Энди подплывает ближе, обвивая ногами мою талию под водой так, словно планирует утопить меня, если я продолжу.

— Попробуй еще раз, пока я не отозвала твои привилегии давать прозвища навсегда.

Я сжимаю губы, изображая глубокую задумчивость.

— Хм… Инферно Энди?

Она смотрит на меня.

— Это лучшее, на что ты способен?

— Нет, но это пока лидирует.

Минуту я молчу, просто разглядывая ее. То, как свет падает на ее ключицы, на раскрасневшуюся кожу, на влажные лавандовые пряди, выбившиеся из косы… Она прекрасна. И почему-то моя.

Не думаю, что когда-нибудь устану от этого слова.

— Только не говори мне, что у тебя уже закончились идеи, — подначивает Энди.

— Как насчет… Обнимашки МакДенджерзон?

Она косится на меня.

— Абсолютно точно нет.

— Эндиленд. Население: очень везучий я.

Энди заливается смехом.

— Ты ненормальный.

Она целует меня, и я на мгновение отвлекаюсь.

Затем я отстраняюсь с самодовольной ухмылкой.

— Ладно, я придумал. Немезида Ситуации. Потому что она единственная, кто может его уничтожить.

Энди вздыхает и кладет голову мне на плечо.

— Ты самый глупый мужчина, которого я когда-либо любила.

— Я сочту это за подтверждение того, что ты меня действительно любишь.

— К сожалению, да. Очень сильно.

Мы сидим так какое-то время; вода горячая, а воздух прохладный, и вокруг нас клубится пар. Вдалеке раздается странный птичий крик, который, по утверждению Энди, принадлежит тупику, но, как по мне, это вполне может быть сломанная коза.

Пар лениво поднимается кольцами. Пальцы жены мягко вычерчивают узоры на моей груди, и на секунду я забываю о существовании остального мира. Есть только мы. И тепло. И странная птица.

Я слегка меняю позу, зарываясь носом в ее влажные волосы.

— Кстати, это лучшее, что я когда-либо делал.

— Дал прозвище моей вагине?

— Женился на тебе.

Она замолкает; ее пальцы продолжают лениво вычерчивать узоры на моей груди.

— Да. Я тоже.

Представлял ли я, что женюсь в двадцать шесть лет? Нет. Но я и представить себе не мог, что встречу кого-то вроде Энди. Она ворвалась в мою жизнь, и все наконец обрело смысл. Вообще-то, это неправда; она никуда не врывалась. На самом деле она пыталась сбежать от меня при каждом удобном случае. Хорошо, что я упрямый и в конце концов добился своего.

Я целую ее в висок.

— Ну и это тоже, я обязательно придумаю для нее идеальное прозвище.

— Клянусь тебе, Коул…

— Энди д'Арк?

Она макает меня в воду с головой.

— Коул! — кричу я, удерживая на бедре самого непоседливого в мире малыша и стараясь не испачкать волосы банановым пюре. — Твоя очередь. Прошлую катастрофу с подгузником убирала я. Я официально объявляю подгузниковую забастовку.

Коул, стоящий у гриля на другом конце двора, поднимает голову. Он без футболки, в руках у него щипцы, бейсболка надета задом наперед, и он ухмыляется, как человек, который понятия не имеет, что его дочь только что украсила свой комбинезон чем-то подозрительно зеленым и тягучим.

— С радостью приму эстафету, — кричит он в ответ, и его голос лучится радостью и самодовольством. — Так и работает родительство, детка.

— Только не тогда, когда из нее течет вот это.

Кейт фыркает со своего шезлонга, потягивая чай со льдом так, словно смотрит стендап-комедию.

— О, милая. Ты думаешь, что станет легче, когда они приучатся к горшку, но потом они просто начинают писать мимо специально.

Джек сидит рядом с ней, листая потрепанную книжку в мягкой обложке; радионяня из их дома каким-то чудом прицеплена к его ремню, словно он новый шериф в этом городе. Они недавно поженились и ведут себя до тошноты мило — теперь он называет ее «дорогуша» так, будто родился в фильме от «Холлмарк».

— Ну, — говорит Джек, не поднимая глаз, — по крайней мере, Биф приучен к туалету на улице.

Биф, пушистый монстр весом в полтонны, в данный момент свернулся калачиком под столиком для пикника, а наша двухлетняя дочь спит у него на спине, как крошечная пускающая слюни королева на пушистом троне. В одной ее руке поильник, в другой — половинка крекера, и я на девяносто процентов уверена, что она подкупила пса объедками, чтобы он лежал совершенно неподвижно.

— Они сообщники, — бормочет Коул, подходя со свежим подгузником и своей запатентованной ухмылкой «я со всем разберусь, детка». — Я начинаю думать, что она свободно говорит по-собачьи.

— Так и есть, — говорю я. — Это ее первый язык. Английский — второй.

Коул осторожно забирает ребенка из моих рук, даже не вздрагивая, когда она агукает, фыркает и размазывает банановое пюре по его плечу.

— Привет, ангел, — воркует он, целуя ее в щеку и строя гримасу, когда детские слюни попадают ему в рот. — Вау. Ладно. Это… круто.

— Она унаследовала твою меткость, — говорю я, потирая висок. — И твою странную любовь к хаосу.

Коул сияет.

— Это высшая похвала.

Кейт машет влажной салфеткой в воздухе, словно белым флагом.

— В сумке под коляской есть еще. И для протокола? Это лучшее развлечение, что у меня было за последние недели.

— Рады быть помочь, — ворчу я, падая на стул рядом с ней.

Она похлопывает меня по ноге.

— Ты отличная мама, Энди.

Я прищуриваюсь.

— Это же ты сказала после того, как я расплакалась из-за того, что случайно купила неорганические кукурузные палочки?

— Тебе не все равно, — говорит она, просто и правдиво. — В этом и заключается вся работа.

На другом конце двора Коул комментирует смену подгузника так, словно ведет документальный фильм о природе.

— И вот перед нами неуловимая Дикая Какашка, — произносит он низким, благоговейным голосом. — Она хитрая. Быстрая. Она повсюду.

— Коул! — рявкаю я, стараясь не рассмеяться.

Он ухмыляется мне через плечо.

— Ты сама не захотела заниматься этим раундом. Ты отказалась от права давать прозвище.

Я стону, пряча лицо в ладонях.

— Не волнуйся, — добавляет он. — Я назову ее как-нибудь элегантно. Например… Сэр Вонючка.

Кейт наклоняется ко мне.

— И все такой же идеальный.

— Да, я знаю — говорю я, поглядывая на него. — Лучший папа на свете. Абсолютный чудак. И я влипла с ним на всю жизнь.

Наконец-то один малыш чист, другого малыша, который постарше, подкупили печеньем, а Биф съел пять запрещенных мини-хот-догов. Мы собираемся на крыльце: Джек и Кейт в одинаковых креслах-качалках, мы с Коулом на качелях, малыш спит у нас на коленях, а наш карапуз копает землю в горшке украденной лопаткой.

У меня нет сил ее останавливать.

— Она будет точно такой же, как ты, — говорит Коул, наблюдая, как наша дочь методично уничтожает мои бегонии. — Упрямой. Целеустремленной. Абсолютно неспособной оставить все как есть.

— Вот и славно, — отвечаю я. — Кто-то должен держать тебя в тонусе, когда я устаю.

Он тихо смеется.

Солнце садится за деревья, окрашивая небо в нежно-золотистый и карамельно-розовый цвета. В воздухе витает запах углей, солнцезащитного крема и детского шампуня. Этот хаотичный, шумный, идеальный маленький момент — это все, о чем я мечтала, даже не подозревая об этом.

Я бросаю взгляд на Коула, который гладит малышку по голове с тем мягким выражением лица, которое появляется у него, когда он думает, что никто не смотрит.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

— Я люблю тебя сильнее. — Он не отрывает от ребенка взгляда. — До сих пор не могу поверить, что ты позволила мне заделать тебе двоих детей, — бормочет он мне в волосы.

Я легонько толкаю его локтем.

— Веди себя прилично.

Кейт счастливо вздыхает.

— Ладно. Но на следующей неделе наша очередь принимать гостей.

— Договорились, — одновременно говорим мы с Коулом.

Мы остаемся так до тех пор, пока не появляются звезды; наша странная, слепленная из разных кусочков маленькая семья держится вместе благодаря хот-догам, влажным салфеткам и безусловной любви.

Кто бы мог подумать, что романтическое знакомство в морге приведет к этому? К хаосу в банановом пюре, украденным лопаткам и любви настолько огромной, что она едва помещается в нашем захламленном маленьком дворике.

Честно?

Это идеально.