by Michael R. Fletcher — "The Last Wardog"  

© 2024 by Michael R. Fletcher — "The Last Wardog"

© Константин Хотимченко, перевод с англ., 2024

https://vk.com/litskit

Я слышу, как моя кровь шлепает по холодному камню. Рикара зашила меня, как смогла, но я сильно ранен. Я не знаю, как называются эти хлюпающие кусочки внутри меня, но я чувствую их запах. Воняет. Не тот запах, который хочется ощущать от собственного тела. Раньше было еще больнее, но она дала мне кое-что от боли. Я чувствую себя вне себя; боль все еще там, но мне уже все равно.

В одной комнате со мной лежат еще четверо вардогов; от них пахнет еще хуже. Двое мертвы, языки свисают с длинных челюстей, зубы оскалены в последнем, вызывающем рычании. Двое других лишены конечностей — жертвы обсидианового голема.

Лучше умереть, чем быть бесполезным существом.

Сестра Серана находит повод пройти мимо моей койки и останавливается, чтобы почесать мне за ухом. Когда она находит это место, мои глаза закрываются, а по позвоночнику пробегает дрожь и подергивается правая нога. Она идет дальше, и запах слез задерживается на ее щеках.

Не продержится и ночи.

Рожден, чтобы вынюхивать вражеских колдунов. Зубы и когти, рожденные, чтобы убивать их.

— Бородавочники не умирают старыми, — шепчу я медсестре Серане, но ее маленькие человеческие ушки меня не слышат.

Я корчусь в поисках более удобного положения, но все они вызывают острую боль. Чем бы этот колдун меня ни ударил, он раздробил большую часть моих внутренностей, а остальные сварил.

Не знаю, почему Рикара решила меня зашить. В лучшем случае, она замедлила неизбежное.

Я лежу в своей кроватке и слушаю...

Я чувствую, как моя кровь капля за каплей покидает мое тело, а потом остывает на камне...

Не продержится и ночи.

Я поднимаю руку, чтобы убедиться, что еще могу ей шевелить. Мои когти остры и покрыты бурой коркой — это брызги крови — некоторые из них мои собственные, некоторые принадлежат последнему колдуну, которого я выпотрошил.

Я подумываю использовать когти, чтобы снова открыть рану, ускорить процесс умирания.

Я готов. А вот, те кто рядом — нет.

Мои конечности все еще работают. Я еще могу служить, и поэтому я лежу здесь, слушая как вытекает моя кровь.

Я жалобно вздыхаю, надеясь, что повелительница стаи найдет мне применение. Я хочу подняться, отправиться на ее поиски, но она велела мне явиться к Рикаре и подчиняться ее приказам.

А Рикара приказал мне лечь и отдохнуть.

И вот я лежу здесь, отдыхаю. Кровотечение. Капля за каплей.

Медленно умираю.

Где-то за пределами этого вонючего помещения, пропахшего кровью и гнилью, раздался грохот разбитого камня и вой вардогов, слившийся в однообразную траурную песнь. Наставница пала. Ее вардоги оплакивают свою потерю, сражаясь, воют, убивая и умирая.

Я лежу на койке, истекая кровью, и слушаю, как стихает их вой.

Когда последний голос затихает, я завываю, чтобы поделиться своей болью с теми, кто слушает. Два живых вардога, с которыми я делю эту комнату, поют вместе со мной, один из них умирает, и его последняя нота преследует воздух после его смерти.

Медик Рикара стоит рядом со мной. Страх липнет к ней, как кислый пот.

— Что... что случилось?

— Умерла командующая фронтом, — отвечаю я.

Даже в этой больничной палате, окруженной вонью мертвецов и криками умирающих, до меня доносятся запахи и звуки войны. Битва продолжается. Солдаты сражаются, убивают и умирают. Скрежещущий стеклянный крик другого обсидианового голема эхом разносится по разрушенным улицам. Он находится внутри города.

— Они прорвали стену, — говорю я.

Ни один голос вардога не доносится до меня, и это больнее, чем разорванные внутренности.

Захватчики находятся в моем городе и нападают на мой народ.

С болезненным хныканьем я перехожу в сидячее положение, и с другой стороны от меня появляется медсестра Серана.

— Вы порвете швы, — предупреждает она.

Она права. Я истекаю кровью быстрее, кровь впитывается в мой полуночный мех.

Не продержится и ночи.

— Что нам делать? — спрашивает Рикара. — Мы не можем перемещать пациентов.

Даже маленький вардог весит вдвое больше самого крупного солдата, а Серана и Рикара не отличаются крупными размерами.

— Возможно больше не будет раненых, — говорит Серана.

Она кажется спокойной и рассудительной, но она ошибается. Стена пала. Враг в городе. Мы проиграли. Если Серане и Рикаре повезет, они не переживут и этой ночи. А если и продержатся, значит, колдуны приберегли их для чего-то особенного. Я уже видел такое: пленные гардемарины, спасенные от смерти с помощью колдовства, их кишки, растянутые по всему лесу. Кожа, мышцы, сухожилия натянуты, как кружевные шатры, и свисают с ветвей. Два глаза, прижатые к дереву, чтобы они могли видеть, что с ними сделали.

Я смотрю на Рикару, ожидая, что она скажет мне, что делать.

— Может, побежим? — спрашивает она, сщурив глаза.

— Вардоги не бегают, — говорит наставница Ахирра, входя в комнату.

Я взволнованно вскрикиваю, увидев ее живой, и смущенно опускаю голову. А ей все равно. Она подходит к моей кроватке и зарывается лицом в шерсть на моей шее. Ее проворные пальцы находят мягкий мех моих ушей, и она говорит:

— Время дремать закончилось, Самый темный оттенок серого, ты нужен мне.

Она использовала мое полное имя, а не родословную или любое другое имя из тех, что у нее были для меня. От этой простой чести у меня по жилам разливается сила. Я — вардог, а она — мой наставник.

— Все равно тут скучно, — говорю я, сбрасывая ноги с раскладушки, когда она отходит.

Только сейчас я замечаю что стальные звенья ее доспехов порваны, подкладка пропитана кровью. По запаху я понимаю, что большая часть крови принадлежит не ей. Ее щита нет, ножны висят пустые.

— Где его оружие и доспехи? — Повелительница стаи Ахирра спрашивает у Рикары.

И та указывает на стол у одной из стен.

— Нам пришлось вырезать его из доспехов. Они испорчены. Но его оружие на месте.

Стиснув зубы от боли, я встаю, возвышаясь над тремя женщинами. Я держу массивную когтистую руку над своей раной, скрывая ее от глаз. Мне больно дышать. Кишки словно кто-то ворошит вилами. Я достаю копье и боевой топор. Рикара права: доспехи — мусор.

— Стена пала, — говорит Ахирра, — Но замок все еще стоит...

Замок в самом центре города — это древнее укрепление, в лучшем случае временная отсрочка. Я ничего не говорю, поскольку это не мое дело.

Наставница Ахирра видит мою руку, кровь, просочившуюся сквозь пальцы, и встречает мой взгляд.

— Возможно, тебе стоит пойти с Рикарой.

Пойти с медиком? Я вдумываюсь в ее слова, пытаясь понять. Если бы мне дали выбор идти с медиком или идти в бой, я бы выбрал последнее.

— Отдыхай и лечись, — говорит она. — Твое задание — прожить еще один день, чтобы сражаться завтра.

Не продержится и ночи.

Я не знаю, что сказать. Она — моя наставница, и я должен подчиняться. Если она прикажет мне идти с Рикарой, я так и сделаю.

Но я не хочу.

Если я не переживу эту ночь, то хочу провести последние часы со своей хозяйкой, рядом, на поле боя, погибнув с честью.

Мои внутренности разорваны, теперь разорвана и моя душа... Она не доверяет мне.

— Ночь не продержится, — говорю я, отчаянно пытаясь заставить ее понять.

Медик Рикара поморщилась, но кивнула, когда наставница Ахирра посмотрела в ее сторону.

Повелительница стаи долго изучает меня, и я отворачиваюсь, не в силах встретить ее взгляд. Я знаю, что прямой зрительный контакт для них — другое дело, но я не могу избавиться от страха, что она сердится на меня.

— Другие ваши пациенты? — спрашивает Ахирра поворачивая голову к Рикаре.

Рикара лишь покачала головой.

— Возьмите только самое необходимое, — приказывает Рикаре наставница Ахирра. — Ничего, что могло бы вас задержать. Уходите первыми. Сейчас же.

Пока медик Рикара укладывает хирургические инструменты в сумку, медсестра Серана обнимает меня. Это не то, что когда она чешет мне уши и идет дальше. Не так, как когда она зарывается пальцами в узел меха, до которого я не могу дотянуться, и раздвигает его. Она стоит там, обхватив меня руками. Я смотрю на ее макушку, потом на повелительницу стаи Ахирру, которая пожимает плечами. Это тоже странно. Люди не должны обнимать вардогов, и на то есть веские причины. Мы не люди. Мы — вардоги. Мы сражаемся, убиваем и служим.

Мы не обнимаемся.

Сестра Серана отпускает меня, вытирает глаза и выходит вслед за Рикарой из больницы. Я слушаю, как они уходят, шаркая ногами по камню. Я помню ощущение ее пальцев в моем меху, тепло ее дыхания.

Я уже давно не слышал воя других вардогов. В бою мы не молчим. Это не в нашей природе. Если я их не слышу...

— Самый темный оттенок серого?

Я открываю глаза, услышав голос своей наставницы.

— Да?

— Ты как?

Усталость и слабость от потери крови. Я хочу вернуться на свою койку и закончить истекать кровью на пыльном полу. То, что дала мне Рикара, уже не действует, и я больше не чувствую себя так отстраненно от своей боли.

Наставница Ахирра знает, в каком я состоянии. Она видит кровь, просачивающуюся сквозь мои пальцы, и размер лужи под моей койкой.

Я понимаю, о чем она на самом деле спрашивает.

Как бы я ни устал, ничто не заставит меня отказаться от нее.

Я показываю ей свои зубы так, что любой другой человек убежал бы в безопасное место, а она в ответ оскаливает свои тупые человеческие зубы.

— Хорошо, — говорит она. Она бросает взгляд на дверь, через которую ушли Рикара и Серанна. — Все отступают в замок.

— Не все, — говорю я и делаю шаг вперед.

— Не все, — соглашается она. — Мы с тобой замедлим врага и выиграем время для наших людей.

Не продержится и ночи.

Ахирра перебирает оружие, лежащее на столе, в поисках чего-нибудь взамен пропавшего меча.

Выиграть время? Я люблю ее, но многое из того, что она говорит, бессмысленно. Вардоги не выигрывают время, мы его тратим. Мы тратим свое собственное и, когда делаем это хорошо, стоим врагам их времени. Я могу только предположить, что время — странная вещь для людей. Они говорят о его сохранении, как будто спустя годы у тебя будет сумка со всем тем дополнительным временем, которое ты накопил, воспользовавшись коротким путем в столовую. А нехватка времени? Люди торопливо выполняют задания, а потом говорят: "У меня закончилось время", как будто они не стоят на месте, не дышат и не делают что-то.

Заметив, что из моей раны все еще хлещет кровь, я понимающе хмыкаю, а наставница Ахирра поднимает взгляд от обломанного лезвия копья, над которым она хмурится.

— Еще немного и у нас будет полно времени, — говорю я.

Впервые я понял это.

У меня мало времени. Время — это жизнь, а жизнь — это потраченное время. Очень хочется верить что не в пустую.

Ахирра смотрит на меня снизу вверх и уголки ее губ растягиваются в улыбке.

— Только не говорите мне, что у тебя внезапно появилось чувство юмора.

Как будто юмор — это такое же чувство, как обоняние и слух. Я знаю только, что смешное и веселое — это две разные вещи. Вардоги понимают, что такое веселье. Мы гоняемся за вещами. Мы боремся в грязи. После борьбы в грязи мы принимаем ванну. Все это весело.

Однако шутки — это не веселье. Это просто слова, которые не означают того, что означают эти слова. Для людей шутки — это махнуть рукой и притворяться, что бросаешь мяч. Для вардога это означает, что ты придурок. Повелительница стаи Ахирра никогда бы не стал притворяться, что бросает мяч.

Еще больше крови стекает по моим пальцам, и я понимаю, что ошибаюсь. Я все еще не понимаю. Понятия — в отличие от реальных вещей — сложны для вардогов. Хотя я не могу сделать его реальным, я знаю, что мир существовал до меня и, скорее всего, будет существовать и после моего ухода. Если время будет продолжаться без меня, значит, я его еще не исчерпал.

— Время уходит от меня, — поправляю я.

Наставница Ахирра качает головой и кривит губы, как она делает, когда я говорю что-то смешное.

— Мой философский друг, Самый темный оттенок серого.

Она и раньше меня так называла, но если шутки притворяются, что бросают мяч, то философия гоняется за несуществующим мячом. Это бессмысленно. Думаю, имя — это еще одна шутка, слова не означают того, что они означают.

— Время нас обоих поджимает, — добавляет она

Я раздуваю ноздри, вдыхая множество ее ароматов. Пот и усталость. Мясо, которое она ела вчера. Она устала, ей грустно — и от этого мне хочется завыть от боли, но она не истекает кровью.

Наставница Ахирра отказывается от поисков лучшего оружия. Взяв в руки копье, она направляется к двери.

— Пойдем, покажем на что мы способны.

Я крадусь за ней, насторожив уши и глаза. Идти больно. Дышать больно. Я так устал, что хочу только лежать, пока оставшееся время утекает между пальцами. Я следую за ней, потому что не могу не следовать за ней и потому что, если меня не будет рядом, чтобы защитить ее, это не сделает никто другой.

И я вынесу любую боль, чтобы этого никогда не случилось.

Мы проходим через брошенный госпиталь. Здесь остались только мертвые и те, кто не переживет отступления. Вардог, растянувшийся на койке, замечает нас, и ее хвост подергивается в полузабвении. Ее мех — тысячи оттенков серого, она вдвое меньше меня и вдвое быстрее. Или была такой до того, как колдун испепелил ее огнем. Теперь от нее остались угли, зажаренное мясо и мускулы. Удивительно как она еще дышит.

Она оскаливает зубы в гримасе боли, а затем убирает их.

— Самый темный оттенок серого, — зовет она меня, голос слабый.

— Танцующая Эш, — отвечаю я, используя ее полное имя.

— Возьми меня с собой! Я могу сражаться.

Я смотрю на повелительницу стаи Ахирру, и она качает головой. Я знаю, что она права, но все равно мне больно. Танцующая Эш, — как тень вардога, ноги почернели от костей.

— Тогда оставьте мне оружие. Я убью первого, кто войдет в эти двери.

Я поднимаю с пола копье и протягиваю ей. Она принимает его, крепко сжимая оставшейся рукой.

— Первых двух, — говорю я.

— Троих — поправляет она. — Может быть, четырех.

Это не бравада. Она сделает это или умрет в попытке. Я верю ей.

Не продержится и ночи.

Я выхожу вслед за наставницей Ахиррой на улицу. Западное небо пылает там, где колдуны подожгли земли. Пепел и яркие искры танцуют мимо меня, как когда-то моя подруга, и мне хочется, чтобы она была здесь и увидела это в последний раз. Несколько человек, спотыкаясь в темноте, бегут мимо нас в замок. Те, кто видит меня, отшатываются. Большинство из них слишком погружены в свои страхи и несчастья, чтобы заметить умирающего вардога. Маленькая девочка, которую мать держит на руках, смотрит на меня. Ее измазанное сажей лицо ухмыляется, и она протягивает в мою сторону пухлую ручку.

— Щенок! — радостно кричит она. — Большой щенок!

Я хочу пойти с ней. Я хочу убить все, что посмеет угрожать этой крошечной жизни. Это мой город. Это мой народ. Все они моя семья.

— Идем, — говорит наставница Ахирра. — Их основные силы будут использовать большие улицы, но и по задним переулкам их будет немало.

Я смотрю в ту сторону, куда ушла девушка, а затем следую за своим наставником. Мы проходим между пустыми домами и витринами магазинов, которые поспешно очищают от ценностей. В воздухе пахнет смертью, в нос ударяет запах горелого дерева и плавленого камня. Звон стали о сталь и крики умирающих говорят о том, что враг близко.

С тех пор как пала стена, я не слышал ни единого шепота песни вардогов. Тревожный знак.

И тут я улавливаю этот самый мерзкий из запахов. Это болезнь, воздух наполняется пронзительным хаосом. Сюда идет колдун. Это мужчина. По запаху его пота я понимаю, что еще несколько часов назад он был молод, а теперь шаркает, как старик. Он тратит себя на служение своей церкви, подпитывая свою нечистую магию собственной жизненной силой. Тело ослабло, он обмочился, потерял контроль над кишечником.

— Повелительница стаи, — прорычал я. — Колдун!

Она издает звук "тсссс!" и указывает на дом, а я выбиваю входную дверь с петель. Мы входим внутрь, приседаем в темноте и смотрим на улицу. Копье в одной руке. Боевой топор в другой. Я вдыхаю свой город и слушаю.

Кап-кап-кап. Кровь течет быстрее.

Этот звук сапог по камню. Стена пала, но это не марширующие завоеватели. Они крадутся из угла в угол, зорко высматривая опасность.

И еще один звук. Резкий скрежет черного стекла.

Наставница Ахирра, сгорбившись у меня под боком, сжимает копье. Ее страх остро бьет мне в нос.

— Повелительница стаи Ахирра, — говорю я, пытаясь понять, как произнести эти невозможные слова. Враг приближается. — Если ты уйдешь, я останусь.

Она смотрит на меня, яркие глаза в темноте блестят.

— Я буду охранять твой отход, — говорю я. — Ты еще нужна остальным.

— Остальные, — говорит она тем странным тоном, который бывает у людей, когда это вопрос, но не вопрос.

— Другие вардоги, — объясняю я. — Им нужна хозяйка стаи.

Наставница Ахирра касается моей руки, пальцы поглаживают мех.

— Стаи больше нет.

Мне хочется завыть, но враг может услышать.

— Ты понадобишься щенкам, — говорю я.

Стая жива.

Стая погибает.

Стая продолжает жить. Разве может быть иначе...

— Новой стаи не будет, — говорит она мне, глаза влажные от боли, и я понимаю, что ей тоже хочется завыть. — Ты — последний вардог.

Она говорит это с такой законченностью, что я понимаю: это не преувеличение. Стена пала. Замок падет следующим.

Новой стаи не будет.

И она не оставит меня. Снова резкий скрежет черного стекла.

— У колдуна есть обсидиановый голем, — говорю я ей. — Он сильнее нас.

По крайней мере, я понимаю, почему молодой мужчина шаркает, как старик, и пахнет, как еще более старый: он расколол свою душу, чтобы питать это чудовище из граней и лезвий. Таких тварей почти невозможно убить, по крайней мере, умирающему вардогу. Однако колдун — его слабое место. Убейте мужчину/мальчика, и голем превратится в статую.

Сначала в поле зрения попадают солдаты. Вооруженные луками и копьями, они крадутся вдоль стен, заглядывая в каждое окно и дверь. Далее по центру улицы, словно это его город, а не мой, идет обсидиановый голем. По форме он напоминает паука, со скачущими ногами и слишком большим количеством доспехов. Черный цвет отражает любой свет, безликое лицо мечется взад-вперед, выискивая врагов. Позади каменного паука — отряд тяжеловесов, мужчин и женщин, воняющих кровью и железом. Их доспехи стонут, скрипят и скрежещут при каждом шаге. Подняв большие щиты, они смотрят в узкие прорези для глаз, мечи висят наготове в сжатых кулаках. Я насчитал двадцать человек.

Колдун, сгорбленная фигура в черной мантии с откинутым назад капюшоном, обнажающим морщинистое лицо со слишком молодыми глазами, идет в центре толпы.

Если бы я не истекал кровью, я бы бросился к ним, сорвал бы голову колдуна с плеч, а затем убил бы большинство — если не всех — тяжеловесов.

Но время уходит, и у меня больше нет сил прыгать так далеко.

Приседая рядом с повелительницей стаи, я оцениваю расстояние. Передовые разведчики приближаются.

— Сможешь добраться до тяжелых до того, как тебя перехватит голем? — спрашивает громким шепотом Ахирра.

Может быть. Но это маловероятно.

— Да, — отвечаю я, размышляя, не пошутил ли я, произнеся слово, которое не означает того, что это слово означает. Она не улыбается, так что я думаю, что нет. Жаль. Было бы здорово произвести на нее впечатление в последний раз.

— Наставница Ахирра...

— Зови меня Ахирра.

Переполненный эмоциями, я не могу вымолвить ни слова. Я слышу песню в своей голове. Одна нота, записанная навсегда. Вой умирающих вардогов.

— Наставница Ахирра.

Я говорю осторожно.

Она качает головой, но ее глаза говорят, что она не разочарована. Она все понимает.

Ее рука на моем плече. Пальцы в меху.

— Я готов умереть за тебя.

— Самый темный оттенок серого, я знаю, — отвечает она, и эта песня на одной ноте становится громче.

— Тебе следовало назвать меня черным.

— Шутка? — спрашивает она.

— Нет, я просто сгущаю краски.

Ее губы расходятся в улыбке.

Но на самом деле я не понимаю юмора. За исключением одного светлого пятнышка на животе, мой мех чернее ночи. Слова, которые не означают того, что означают слова. Мое имя — это шутка. Столько лет, а я только сейчас понял иронию.

— Ты готов? — спрашивает мой наставник, зарывая ладонь в мою шерсть.

Я. Всегда. Готов!

Ей не нужно объяснять план, я все знаю.

Я раздвину толпу солдат и прыгну на колдуна, скрывающегося среди них. Она метнет копье и убьет его. В моем городе станет на одного обсидианового голема меньше.

Возможно, этого будет достаточно.

Может быть, это не спасет ту девочку.

Но, возможно, мы справимся.

Повелительница стаи Ахирра чешет мне за ушами, утыкается мордой в загривок и глубоко дышит, словно собираясь с силами.

Я хочу сказать ей, что она — моя жизнь.

Когда она отпускает меня, я поднимаюсь, копье в одной руке, боевой топор — в другой. Топор тяжелее, чем был вчера...

Есть слова, которые я хочу сказать, чувства, которые я хочу выразить. Но все они не дотягивают до этой односложной песни.

— Ахирра, — говорю я. — Не промахнись. Только не промахнись.

Тогда я покидаю ее в последнем высоком прыжке.

Я — тень. Боль забыта, я набираю скорость. Впервые за сегодняшний день я чувствую, что трачу время не зря.

Я уже на полпути к тяжеловесам, когда первый из них замечает меня. Я бросаю копье, и он отбивает его своим щитом.

Я — вардог, и эти захватчики находятся в моем городе.

Я пою свою песню.

Майкл Р. Флетчер живет в бесконечном пригороде к северу от Торонто. Он считает что самое крутое — это деревья, звездное небо и ниндзя. Он самозабвенно пьет виски и верит, что бутерброды с жареным сыром — это отдельный вид продуктов.