Как это ни удивительно, Мартин Хьюитт, при всей его богатой и разнообразной практике, почти не занимался делами, связанными с браком. У него были серьёзные расследования в этой области, но среди всех его других дел они составляли весьма незначительный процент. Дело в том, что причиной обращения к Хьюитту было, как правило, или простое недоразумение, или чрезмерная ревность, так что Хьюитт только мог им посоветовать выяснить отношения и призвать к взаимному доверию. Обычно бюро «частных расследований» процветают на таких делах, и их владельцы не имеют ничего против того, чтобы ими заниматься. В любом случае эти дела означают гонорары за консультации и «наблюдения», и недавние газетные статьи сообщали, что некоторые не очень добросовестные агенты могли сфабриковать дело с самого начала. Хьюитт опять же относился с некоторой брезгливостью к действиям, связанным с такого рода делами, и поскольку у него не было недостатка в работе, он легко избегал те дела, которые были ему неприятны. Тем не менее, несколько дел, связанных с браком, он вёл, и часто они были довольно интересны, не имея отношения к ревности или недоразумениям.

Когда моя газета поменяла владельца, у меня образовалось две недели отпуска, пока происходила формальная передача имущества. Я не мог никуда уехать, так как мои услуги могли быть востребованы в любой момент, но я нашёл себе занимательное и поучительное занятие в роли начинающего помощника Хьюитта. Я проводил много времени в его конторе и познакомился с его каждодневной работой намного лучше, чем когда-либо раньше. Мне также повезло присутствовать при одной или двух предварительных беседах, давших начало интересным или необычным расследованиям. Одно из этих дел – которое мне удалось наблюдать от начала до конца, прежде чем я должен был вернуться к своей основной работе – было дело мистера и миссис Джелдард.

Хьюитта не было на месте, и я сидел один в его кабинете, когда вдруг услышал какой-то шум в прихожей конторы. Был слышен возбуждённый женский голос, нетерпеливо что-то пытающейся выяснить. Затем Керрет, клерк Хьюитта, вошёл с сообщением, что женщина – её имя, миссис Джелдард, было на бумажке, заполняемой посетителями – хотела немедленно видеть мистера Хьюитта, и, поскольку он отсутствовал, она решила встретиться со мной, так как Керрет взял на себя смелость назвать меня доверенным помощником Хьюитта. Он извинился за своё самоуправство, и объяснил мне, что так как женщина казалось слишком возбуждённой, стоило позволить ей поговорить для начала со мной, если я не возражаю. Таким образом, к приходу Хьюитта, который мог вернуться в любой момент, она, возможно, уже была бы достаточно спокойна.

Так что женщина была приглашена в кабинет. Высокая, костлявая, с суровым лицом, она начала говорить, как только меня увидела.

– Я хочу, чтобы вы начали следить за моим мужем. Я молчала достаточно долго. Хватит. Неужели нет защиты для женщины, которую третируют так, как меня – когда он уходит на целый день по делам, а его контора наглухо заперта. Я хотела видеть самого мистера Хьюитта, но думаю, что для начала и вы подойдёте. Я доберусь до правды, и обеспечу себе наилучшую помощь независимо от того, сколько это будет стоить, хотя я всего лишь женщина, которой некому довериться и некому за неё заступиться, но я не позволю раздавить себя как муху, и он об этом скоро узнает.

Тут я уловил момент, чтобы предложить миссис Джелдард стул и сообщить ей, что я ожидаю Хьюитта через несколько минут.

– Очень хорошо, я его подожду. Но вы также в курсе дела, и вы понимаете, чего я хочу добиться. Я уверена, что имею право знать, что происходит, чем бы это ни было. Необходимо ли держать меня в полном неведении о том, чем он занимается весь день, вместо того, чтобы сидеть в своей конторе? Должна ли я с этим мириться?

Я сказал, что, наверное, нет, что было правдой. Миссис Джелдард казалась наименее покладистой женщиной, которую я когда-либо видел.

– Нет, и я не буду. Он, конечно, где-то развлекается, в то время, когда его контора заперта и дела идут ко дну. Я хочу, чтобы вы проследили за ним, начав с завтрашнего утра и выяснили, чем он занимается и всё мне доложили. Я следила за ним сама сегодня утром и вчера утром, но он как-то ускользает через заднюю дверь конторы, а я не могу следить за обеими лестницами одновременно, так что я хочу, чтобы вы пришли, и я…

К счастью, приход Хьюитта оборвал поток слов миссис Джелдард, и я встал и представил его. Я кратко рассказал ему, что клиентка желает установить наблюдение за её мужем в его конторе, получать ежедневные доклады о его действиях. Хьюитт не очень обрадовался такой работе, но сел, чтобы выслушать историю посетительницы.

– Оставайтесь здесь, Бретт, – сказал он, увидев, что я направился к двери. – У нас назначена встреча, как вы знаете.

Насколько я помнил, назначена была у нас встреча с обедом, а задержал меня Хьюитт с целью ограничить возможное время пребывания в его конторе беспокойной клиентки. Она повторила Хьюитту всё, что перед этим рассказала мне, после чего Хьюитт, воспользовавшись первой же возможностью, спросил:

– Миссис Джелдард, можете ли вы мне сказать, чётко и коротко, какие у вас есть основания или улики того, что ваш муж ведёт себя непозволительно, и что, собственно, вы хотите, чтобы я сделал?

– Что? Но я ведь уже сказала. – И миссис Джелдард воспроизвела весь сомнительный перечень её недовольств, заверяя Хьюитта, что она твёрдо решила найти самые лучшие рекомендации и помощь, и поэтому она пришла к нему.

В конце концов Хьюитт произнёс:

– Коротко говоря, миссис Джелдард, я вижу это дело так: Мистер Джелдард, как вы мне сказали, по профессии посредник, и у него в городе есть своя контора. У вас с ним был ряд разногласий – довольно обычная вещь между супругами – и у вас имеются некоторые подозрения насчёт его поведения. Вчера вы зашли так далеко, что отправились в его контору вскоре после того, как он должен был там появиться, там его не нашли, а контора оказалась запертой. Вы подождали некоторое время, явились туда опять, но дверь оставалась запертой, и привратник заверил вас, что мистер Джелдард обычно держит свою контору запертой. Вы несколько раз постучали, звали через замочную скважину, но безрезультатно. Сегодня утром вы следили за мужем и видели, как он вошёл в контору, но когда чуть позже вы опять попытались войти туда, дверь снова была на замке и внутри никто не отзывался. Из этого вы заключаете, что он вышел из конторы через заднюю дверь, и вы говорите, что решили выяснить, куда он ходит и чем занимается целый день. Для этой цели, как я понимаю, вы хотите, чтобы мы проследили за ним и доложили вам о его действиях в течение дня?

– Да, конечно, это то, чего я хочу.

– Боюсь, что из-за моих других договорённостей в настоящий момент я не смогу этим заняться. На самом деле, простая слежка, особенно за одним из супругов, не входит в круг дел, какими я обычно занимаюсь, разве что это часть более серьёзного расследования. Но позвольте мне дать вам один совет? Не как профессионал, а как светский человек. Зачем вмешивать посторонних на основании неопределённых подозрений? Семейные неурядицы такого рода, сопряжены со всяческими тайными подозрениями и недоверием, и если их раздуть так, как вы намерены это сделать, приводят к тому, что мирно их уже не разрешить. Почему бы вам не действовать открыто? Почему бы вам не спросить его прямо, что он делал в то время, когда вы пытались попасть в его контору? Вполне вероятно, что вы услышите простое и невинное объяснение.

– Правильно ли я понимаю, – сказала, закусив губу, миссис Джелдард, – что вы отказываетесь мне помочь?

– Я не отказался вам помочь, – ответил Хьюитт. – Напротив, я сейчас пытаюсь это сделать. Имел ли ваш муж другую профессию, до того, как стал заниматься теперешней работой?

– Он был в своё время инженером-механиком, но имел слишком мало клиентов, и эта работа себя не окупала.

– Вот одно из возможных объяснений. Не может ли быть так, что ваш муж, будучи механиком по образованию, вернулся к своей старой профессии, и работает над каким-то новым изобретением? И в этом случае, очень вероятно, что он запирается у себя в конторе для работы над своей идеей, и не обращает внимания на стучащих в дверь посетителей, чтобы сохранить в тайне то, над чем он работает? Есть ли у него клерк или конторский служащий?

– Нет, у него никого не было с тех пор, как он оставил механику.

– Хорошо, миссис Джелдард, мне очень жаль, у меня сейчас уже не осталось времени, но я должен повторить свой совет. Выясните отношения со своим мужем прямо и как можно скорее. Существует много частных расследователей, которые могут проследить за кем угодно и сделать что угодно, не интересуясь мотивами клиента и думая только о гонораре. Я не требую от вас вознаграждения и советую отнестись к вашему мужу открыто.

Миссис Джелдард была не очень довольна таким исходом дела, хотя отказ Хьюитта от гонорара немного её смягчил. Она ушла, продолжая настаивать на том, что Хьюитт не знает человека, с которым ей приходится иметь дело, и что она так или иначе добьётся расследования.

– Идёмте, нас ждёт обед, – сказал Хьюитт. – Боюсь, что моя мысль насчёт того, чем занимается мистер Джелдард в своей конторе была не очень правдоподобной, но это было наименее неприятным, которое я мог придумать, а мне больше всего хотелось успокоить эту даму. Нет ничего хуже, чем ещё усугублять недоразумение такого рода.

– Нет ли у вас каких-нибудь предположений, – спросил я, – что происходит на самом деле?

Хьюитт поднял брови и покачал головой.

– Трудно сказать, – ответил он. – Эта миссис Джелдард – женщина раздражительная, ревнивая, прагматичная, и с первого взгляда невозможно определить, что она действительно знает и что воображает. Я не думаю, что она последует моему совету. Мне кажется, что она довела себя до такого состояния, которое неминуемо должно закончиться взрывом ярости. Но сейчас давайте займёмся обедом. Идёмте.

Следующий день я провёл в гостях у своего друга за городом, так что лишь на следующее утро я узнал от Хьюитта, что миссис Джелдард опять его посетила.

– Да, – рассказывал он, – она последовала моему совету в своём стиле, не очень благоразумном. Когда я рекомендовал ей поговорить откровенно со своим мужем, я имел в виду, что надо это делать в достаточно дружеском тоне. Вместо этого, похоже, что она напала на него со всем накопившимся у неё раздражением и злостью. Естественно, произошёл скандал. Муж ответил в том же духе, жена пригрозила разводом, а муж пригрозил вообще покинуть страну. Вчера миссис Джелдард снова потребовала, чтобы я за ним следил. Я снова отказался, и был также обруган в награду за мои попытки помочь. У неё создалось впечатление, что я каким-то образом нахожусь в союзе с её мужем. В конце концов я обещал – больше для того, чтобы избавиться от неё – что я возьмусь за это дело, если появятся какие-либо более существенные факты, например, если муж действительно её бросит или что-нибудь в этом роде. То есть, если будет материал для расследования, а не только её злобные подозрения.

– Думаю, она немного добавила к тому, что уже описывала? – спросил я.

– Почти ничего. Однако она, похоже, неожиданно для себя напугала Джелдарда. Как выяснилось, у неё была горничная, которую она впоследствии уволила из-за того, что, по её словам, она была слишком хорошенькой, и она заметила (или ей показалось, что она заметила) некоторое тайное взаимопонимание между горничной и её мужем.

Здесь я должен отложить рассказ о своих действиях, чтобы соблюсти хронологию по отношению к действиям Хьюитта.

Как он узнал из справочника, улица Бентон продолжала Сити на юг от Старой улицы, так что это было довольно близко. Он добрался туда за десять минут и нашёл Драконий двор. Это был очень небольшой дворик. Его правая сторона была занята конюшнями, их было всего три. Слева была высокая глухая стена какого-то склада или чего-то подобного. Над первой и второй конюшнями простиралась длинная вывеска с надписью «В. Гаск, Торговля зерном, сеном и соломой», и под ней адрес на Старой улице. Третья конюшня был пустой и без вывески, и все три были наглухо заперты. Во дворе никого не было, и Хьюитт направился для осмотра к дальней конюшне. Двери были необычно хорошо обработаны и плотно закрывались, на них висел хороший замок рычажного образца, который было бы трудно взломать. Хьюитт тщательно осмотрел фасад здания, после чего, зайдя во двор, чтобы избежать возможных помех, вернулся и взобрался на крышу, пользуясь неровностями и выступами стены. Крыша третьей конюшни отличалась от других. Те были черепичными, казались старыми, и не имели никаких окон, видимо, мистер Гаск и его помощники работали в стойлах при открытых дверях. Но крыша третьей конюшни была новой, сделанной более аккуратно и обладала большим окном с толстым стеклом. Хьюитт осмотрелся вокруг, и начал отскребать замазку от одного из стёкол, пользуясь самым прочным лезвием своего карманного ножа. Это заняло много времени, так как замазка затвердела под воздействием солнца, но рано или поздно Хьюитту удалось это сделать. Он ещё раз осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, и вынул стекло.

Внутри конюшни было пусто. Там не было ни загородок, ни вешалок – конюшня, видимо, использовалась для фургона или кареты. Хьюитт ещё раз осмотрелся и спрыгнул внутрь через окно. На полу был толстый слой соломы, на котором в беспорядке валялись части упряжи, верёвки, фонарь и несколько мешков, в самом тёмном углу была куча чего-то, укрытая соломой и мешками. Хьюитт попытался её раскопать и обнаружил полдюжины рулонов линолеума. Он вытащил один из них на свет и обнаружил, что рулон был свёрнут и перевязан в двух местах веревкой уже долгое время. На поверхности виднелись трещины, и когда он развязал верёвки, рулон не хотел разворачиваться. Другие рулоны вели себя так же. Кроме того, каждый рулон, казалось, содержал не больше двух ярдов материала, хотя все они были с тем же рисунком. Собственно, все рулоны были одинаковой длины, толщины и формы, имея около двух ярдов линолеума, свёрнутых в шесть слоёв, оставляя в центре отверстие около четырёх дюймов. Хьюитт осмотрел каждый рулон, после чего вернул их туда же, где они были свалены и прикрыты соломой. После этого он при помощи досок взобрался на крышу, вернул на место стекло и через пять минут сидел в кэбе, направляющемся в Крауч Энд.

Он отпустил кэб около полицейского участка. Там он легко узнал, где живёт Треннат, владелец питомника растений, и вскоре оказался на месте. Окружала сад довольно высокая стена, верх которой был утыкан битым стеклом. В стене были широкие ворота для проезда экипажей или фургонов и небольшая дверь для обычных посетителей. За питомником, где местность повышалась, стоял большой дом, еле видный из-за окружающих его деревьев. Хьюитт пошёл вдоль стены. Довольно быстро он нашёл место, где территория сада была отделена от дома чрезвычайно высокой живой изгородью, возвышающейся на два фута над стеной. Отойдя назад, чтобы лучше оценить изгородь, Хьюитт заметил две большие доски, смотрящие друг на друга с расстояния в четыре фута – одна на столбе у дома, вторая в саду, и на каждой имелась надпись крупными буквами: «Незванные гости территории преследуются по закону».

Хьюитт улыбнулся и прошёл дальше, это явно была старая ссора между соседями, так как ни одна из досок не казалась новой. Стена шла дальше, и идя вдоль неё, Хьюитт обошёл участок с большим домом по всему периметру и добрался до той части, где она примыкала к саду. Только здесь, возле ворот, видна была верхняя часть коттеджа внутри, по-видимому, дома хозяина. Тут же висела вывеска с надписью: «Х. М. Треннат, владелец питомника». Большой дом и сад были расположены в отдалении от других домов и строений, и похоже было, что сад в своё время был отделён от участка с большим домом.

Хьюитт в задумчивости постоял минуту, после чего вернулся к внешним воротам дома на возвышении. Это были высокие ворота из кованого чугуна, запертые на замок внизу. За ними территория выглядела неухоженной и заросшей сорняками, как будто это место давно пустовало.

Увидев неподалёку полицейского, Хьюитт подошёл к нему и поинтересовался домом:

– Не знаете ли вы, сдаётся ли этот дом в наём?

– Нет, сэр, – ответил полицейский. – Хотя так может показаться при виде этого сада. Здесь живет мистер Фуллер – странный тип.

– Странный, да? Наверное, живет один?

– Да. Держит одну служанку, глухую как пень, и никого не пускает в дом. С молочником бывают целые представления. Он приходит и звонит в звонок, но старуха настолько глуха, что этого не слышит. Тогда молочник просовывает руку сквозь решётку ворот, поднимает засов, идёт к двери и стучит в неё. Старик Фуллер выбегает и начинает орать на молочника. Старуха тоже выходит, и старый Фуллер орет и ругается с ней, она орёт на него. Она его совершенно не боится. А когда он не ругается со старухой и молочником, то скандалит со старым садовником внизу. Он орёт со своей стороны изгороди, а садовник со своей. Я как-то стоял там десять минут и чуть не лопнул от смеха, слушая, как двое старикашек обзывают друг друга всеми ругательствами, какие могут вспомнить. И слышно их было на всю улицу. Вы видели, каждый из них повесил вывеску насчёт нарушителей территории, это поддерживает их свару.

– Должно было быть забавно, конечно.

– Забавно? Это прекрасное развлечение во время скучного дежурства. О, что это? Неужели они опять начинают? Точно! Ладно, мне пора.

Со стороны питомника доносились звуки яростной перепалки, и Хьюитт направился туда. Как раз в том месте, где живая изгородь примыкала к стене, голоса были хорошо различимы.

– Ты, старый бродяга, я засажу тебя в тюрьму за приставание к другим!

– Ты старый вор, ты бы хотел отнять у меня дом! Попробуй засадить меня в тюрьму, жадный негодяй!

Такие и подобные этим эпитеты, перемежаемые рычанием и фырканьем, отчётливо доносились из-за стены, сопровождаемые некоторым царапаньем, как будто два соседа пытались перелезть через стену и непосредственно разобраться с противником.

Хьюитт поспешил к воротам питомника и осторожно попробовал открыть сначала сами ворота, а потом калитку. И то, и другое было заперто. Но по примеру молочника он просунул руку между досками калитки и отодвинул задвижку, которая её удерживала. Пока скандал был в разгаре, Хьюитт тихо вошёл внутрь. Чтобы избежать лишнего шума, он двигался по травяным бордюрам клумб, пока от крикливого хозяина питомника его не отделил лишь тонкий ряд кустов. Пригнувшись и наблюдая сквозь просвет между ветвями, он увидел, что звуки царапанья происходили не от яростных попыток влезть на стену, а от проталкивания какого-то механизма через недостаточно большое отверстие в изгороди, что хозяин питомника делал вполне спокойно, несмотря на извергаемые им проклятия по адресу соседа и такие же получаемые от него. Механизм, казалось, состоял из нескольких витков металлической трубы, похожей на те, которые используются в отоплении, и пока что удалось просунуть сквозь изгородь только её небольшую часть. Ещё одна часть из светлой меди лежала на клумбе у изгороди, но из-за кустов определить её форму было невозможно.

Хьюитт отвернулся и направился к теплицам, оставляя высокие кусты между собой и коттеджем, и внимательно осматриваясь. Здесь и там были расположены вертикальные трубы с кранами сверху, предназначенные для полива. Хьюитт тщательно их осмотрел, и, когда дошёл до большого деревянного сарая возле ворот, обратил внимание на одну из них. Она находилась около густого куста, и когда Хьюитт отодвинул дёрн, под ним оказалась небольшая каменная плита, чёрная и покрытая грязью. Хьюитт поднял её и обнаружил под ней квадратное отверстие шести или восьми дюймов в поперечнике, через которое проходила труба.

Скандал около изгороди весело продолжался, и ни Треннат, ни его сосед не видели Хьюитта, когда он наощупь нашёл два вентиля и отводную трубу в этом отверстии и проверил, работают ли они. Он был удовлетворён, и ситуация стала для него вполне ясной. Он встал и направился к калитке. Когда он был на полпути, скандал закончился, и, не успел он дойти до калитки, как Треннат направился домой. Хьюитт сразу же повернулся спиной к калитке, и начал осматриваться вокруг и издавать звуки, как если бы он хотел привлечь чьё-либо внимание. Владелец питомника выскочил из-за угла с криком:

– Кто это? Что вам надо?

– Что, – ответил Хьюитт с легким удивлением, – это так необычно увидеть вошедшего клиента?

– Я мог бы поклясться, что калитка была заперта, – сказал старик, глядя на него с подозрением.

– Не стоит клясться, я открыл её без труда. Ладно, я бы хотел купить у вас бутоньерку.

Старик повёл Хьюитта в сторону теплиц, бормоча по дороге:

– Клянусь, я запер калитку.

– Вы, наверное, просто забыли, – подсказал Хьюитт, – ведь у вас было небольшое недоразумение с вашим соседом?

Треннат остановился и повернулся к Хьюитту, остро на него взглянув.

– Да, – зло ответил он, – было. Он старый негодяй. Он бы рад выселить меня отсюда после того, как я прожил здесь всю жизнь, и всё здесь будет уничтожено, если он и дальше будет так заботиться о своей земле, как сейчас! А посмотрите сюда! – Он потащил Хьюитта к объявлению о незванных гостях. – Берёт и ставит это прямо напротив моей изгороди! Как будто я пошёл бы через его сорняки! Так что я поставил такую же доску напротив, так что они могут пялиться друг на друга до упоения. Вы сказали, бутоньерку?

Старик очень тщательно проследил за уходом Хьюитта, а тот, уже с цветком в петлице, направился к ближайшей почте и отправил телеграмму. Затем он немного постоял на улице, погружённый в свои мысли, и вернулся к воротам дома над питомником.

Очень осторожно он открыл ворота и вошёл внутрь. Но вместо того, чтобы направиться к дому, он свернул влево, за деревья и кусты, в сторону изгороди питомника.

Перед ним вскоре оказался низкий и длинный деревянный сарай.

Его дверь была закрыта только на щеколду, и, повернув её, он увидел перед собой тёмную внутренность сарая.

Однако он не заметил, что сразу за ним через ворота вошла женщина, и эта женщина была миссис Джелдард. Она направилась было в сторону дома, но, увидев действия Хьюитта, бесшумно и быстро последовала за ним по высокой траве. Он обнаружил её присутствие, только когда она резко толкнула его в спину, и он шагнул внутрь сарая, который прежде считал просто складом инструментов. Дверь за ним была захлопнута и заперта.

– Может быть, это научит вас быть более осторожным в будущем, – донёсся до него сердитый голос миссис Джелдард снаружи, – и не ввязываться в отношения между мужем и женой и не совать нос в чужие дела. Такие люди, как вы, должны быть наказаны.

Хьюитт тихо рассмеялся. Миссис Джелдард, очевидно, изменила мнение обо всем деле.

Открыть дверь было не сложно – достаточно сильный толчок выворотил щеколду, и Хьюитт, посмеиваясь, направился к выходу. На расстоянии он слышал пронзительный голос миссис Джелдард, говорящей что-то глухой старухе-прислуге. Та отвечала:

– Я вас всё равно не слышу, я глухая. Сюда никто не должен заходить, так что уходите. Вон отсюда!

На улице у ворот Хьюитт встретил меня.

Мои приключения были сравнительно простыми. Я устроился на заднем сиденье крыши омнибуса, на котором Эмма Треннат ехала в направлении на юг, и оттуда я мог легко увидеть, когда она сойдёт. Когда она это сделала, я последовал за ней и, к моему удивлению, обнаружил, что её целью является дом Джелдарда на Камбервелл – насколько я помнил его адрес с бумажки, которую миссис Джелдард оставила в конторе Хьюитта несколько дней назад.

Эмма протянула письмо служанке, открывшей дверь, и через некоторое время была впущена в дом. Вскоре после этого с каким-то поручением вновь появилась служанка, которая через несколько минут вернулась в кэбе, за которым следовал ещё один.

Почти сразу же из дома вышла миссис Джелдард в обществе Эммы Треннат. Она впихнула девушку в один из кэбов, громко повторив при этом адрес конторы Хьюитта, один раз девушке, и второй раз кэбмену. Мне показалось очевидным, что следовать за Эммой было бы потерей времени. Она направлялась в контору, где Керрет примет её и выяснит, что она хочет сообщить. И, поскольку я знал, где сообщение может достичь Хьюитта раньше, чем в конторе, я решил сказать об этом миссис Джелдард. Я подошёл, когда она уже садилась в кэб, и начал объяснять ситуацию, когда она оборвала меня:

– Идите и скажите вашему хозяину, чтобы он занимался своими делами, так как от меня он не получит и шиллинга. Ему должно быть стыдно за то, что он сеет раздор между мужем и женой ради заработка, и это и вас касается.

Я вежливо поклонился и отошёл. Первый кэб уже уехал, так что я нашёл поблизости другой. Я не мог придумать ничего лучшего, чем отправиться к полицейскому участку Крауч Энд и попытаться найти Хьюитта. Вскоре после того, как мой кэб оказался к северу от города, я обнаружил, что впереди едет другой кэб в том же направлении, и мне показалось, что я узнаю возницу. И действительно, это был кэб миссис Джелдард, так что мы двигались к одной и той же цели. Когда это стало очевидным, я велел своему кэбмену не останавливаться около полицейского участка, а продолжать двигаться за кэбом впереди. Так что я прибыл к дому мистера Фуллера сразу же после миссис Джелдард, и, после некоторого ожидания у ворот, встретил вышедшего из них Хьюитта.

– Привет, Бретт, – сказал он. – Пожалейте меня. Миссис Джелдард передумала и теперь считает меня вредоносным существом, желающим испортить отношения между ней и её мужем. Боюсь, что мне не видать своего гонорара.

– Да, она и мне то же самое сказала, – ответил я.

Мы сравнили свои записи, и Хьюитт весело рассмеялся:

– Появление Эммы Треннат в конторе Джелдарда сегодня утром легко объясняется, – сказал он. – Сначала она отнесла сообщение от Джелдарда жене в Кэмбервелл, объясняющее его отсутствие и предупреждающее её не говорить об этом и не поднимать шум. Миссис Джелдард была в городе, и Эмме сказали, что она должна быть в конторе Джелдарда. Она отправилась туда, и там мы увидели её в первый раз. Она не нашла в конторе никого, и, после минуты или двух колебаний вернулась в Кэмбервелл, где, наконец, вручила сообщение, что вы и наблюдали. Миссис Джелдард была, по-видимому, вполне удовлетворена объяснениями мужа. Но боюсь, что акцизный инспектор их не одобрит.

– Акцизный инспектор?

– Да. Это нелегальное производство алкоголя – и в больших количествах. Я телеграфировал в Сомерсет Хауз, и их люди, несомненно, уже на пути сюда. Но миссис Джелдард сейчас в этом доме, так что нам следует поторопиться в полицию и тоже послать их сюда. Пошли. Всё это предприятие хитро задумано, и на редкость большого масштаба. Если я во всём правильно разобрался – а я думаю, что да – Джелдард и его партнёры производили нелегальный алкоголь сотнями галлонов в течение долгого времени. Джелдард – инженер, человек практичный, и, вероятно, сам построил весь перегонный аппарат в доме на холме. Спирт перекачивается вниз по трубе, которая проложена очень неглубоко в земле, и попадает в одну из поливальных труб на территории теплиц. За трубой есть отверстие в земле, через которое можно достать до двух вентилей – один для отключения при необходимости воды, второй – делает то же самое со спиртом. При правильном положении вентилей надо просто открыть кран сверху трубы и получить при необходимости или воду, или спирт. Фуллер, владелец дома на холме, ухаживает за перегонным аппаратом, с той незначительной помощью, которую может оказать его глухая служанка. Треннат внизу разливает продукт для перевозки. Эта парочка поддерживает видимость постоянной вражды, чтобы отвести от себя подозрения. Наш друг Джелдард, с которым мы ещё лично не знакомы, но который является движущей силой всего предприятия, прибывает в качестве возницы телеги с линолеумом и увозит готовый продукт. В языке Джелдарда и компании под «курением» подразумевалось винокурение. С аппаратом недавно что-то случилось, и он стал сильно протекать. Джелдард пытался его починить, но безуспешно. «То, что ты сделал, не годится» – писала очаровательная Эмма в записке, как вы помните. «Дядя очень волнуется». И не без оснований, потому что утечка спирта означает не только потерю ценного продукта, но и запах, который может быть замечен каким-нибудь энергичным акцизным чиновником. Кроме того, в случае утечки жидкость может попасть куда угодно, и при резком увеличении объёма может привлечь нежелательное внимание. Это было настолько плохо, что «Ф.» (Фуллер) подумал, что Джелдард должен использовать новую трубку (запустить другой перегонный аппарат) или прекратить курение (перегонку) на какое-то время. Так что вот объяснение записки. «Отвези завтра» вероятно означает что Джелдард в своей ипостаси Куксона должен забрать в своей телеге избыток произведенного спирта. Он не должен опаздывать, потому что придут люди по поводу цветочных дел. Крестики, я думаю, обозначают количество спирта, которое нужно забрать. Но с этим мы разберёмся. Так или иначе, но Джелдард был там вчера, целый день занимался вывозом спирта, а потом начал чинить аппарат. Повреждения были более серьёзными, чем он думал, и ремонт надо было сделать быстро. В результате Джелдард работает до поздней ночи, остаётся там ночевать, и опять принимается за работу ранним утром. Надо заказать новые части для аппарата, которые доставлены Треннату сегодня и переданы сквозь изгородь. Тем временем Джелдард посылает сообщение своей жене с объяснением происходящего, и результат вы видели сами.

В полицейском участке уже получили телеграмму из Сомерсет Хауза. Для Хьюитта этого было достаточно, чтобы счесть свою миссию сознательного гражданина выполненной, а дело – закрытым.

– Да, – сказал Хьюитт после того, как мы с ним обменялись историей наших похождений, – было вполне очевидно, что Джелдард покинул свою контору переодетым через заднюю дверь, и кое-что давало намёк, как именно он был одет. заметнее всего были трубки. Они были слишком грязными, и частично из-за грязных пальцев. Трубка, которую курит человек в своей конторе, никогда не будет так выглядеть. Эти трубки курились снаружи, человеком с грязными руками, и трубки, и руки должны были соответствовать его общему облику. Примечательно, что он оставил в конторе не только свою одежду и шляпу, но и сапоги. Это были вполне обычные сапоги, в хорошем состоянии, и подходили практически к любой одежде. Более того, недокуренные сигары были выброшены, так как не соответствовали новому облику Джелдарда. Содержимое карманов оставленной в конторе одежды также подтверждало эту версию. Дешёвые часы и нужные ключи, карманный нож и книжка были взяты, но более роскошные предметы, кошелёк для карточек из русской кожи, и тому подобное были оставлены в конторе. После чего мы нашли квитанции за аренду конюшни. Вывод – мы имеем дело с с человеком, выдающим себя за извозчика.

А потом я добрался до конюшни. Очевидно, если Джелдард так постарался изменить свою внешность и скрыть своё занятие от жены, у него должна была быть очень веская для этого причина. Товары, которые необходимо скрытно перемещать в телеге или фургоне, должны были быть или ворованными, или контрабандными. Когда я исследовал те рулоны линолеума, я убедился, что что они использовались просто как контейнеры для чего-то другого. Они были старыми, и, очевидно, были так свёрнуты очень давно. Похоже, что они подвергались воздействию погоды, но только снаружи. Более того, все они были одного размера и формы, представляя собой длинные полые цилиндры, достаточно большой ёмкости внутри. Отсюда следовал простой вывод, что они не предназначались для ворованных предметов.

Ворованные предметы не могут быть всегда одной формы и размера, подходящих к цилиндрическому отверстию. Возможно, это была контрабанда. Сейчас единственные товары, которые стоит перевозить контрабандой, это табак и алкоголь. Табак может быть упакован внутри рулонов и закрыт с концов искусственными кусками рулонов линолеума. Алкоголь может быть разлит в металлические цистерны, походящие по размеру к отверстиям в рулонах. Но для табака умный человек, наверное, изготовит рулоны разных размеров, чтобы придать им более невинный вид, тогда как для алкоголя будет удобно иметь стандартный объём, при котором легче его считать и доставлять.

Учитывая всё это, я отправился на поиски доброго владельца питомника в Крауч Энде. Моё изучение территории питомника и дома за ним привело меня к мысли, о том что ситуация здесь прекрасно приспособлена для работы с большим нелегальным перегонным аппаратом – такая форма нарушения закона, гораздо более популярна в наше время, чем обычно думают. Когда я вспомнил об инженерном опыте Джелдарда, и когда я услышал о странном поведении мистера Фуллера, моя теория о нелегальном производстве алкоголя укрепилась. Но почему питомник растений? Это случайность или расчёт? Как правило, в такого рода питомниках имеет место ирригационная система, и нечто в этом роде может быть использовано для транспортировки виски. Имея это в виду, я посетил питомник с известным вам результатом. Труба, которую я исследовал, и которая находилась там, где я и ожидал – вблизи от ворот, могла пропустить целую реку виски или воды в зависимости от того, как установлены вентили. Мой долг был очевиден. Как вы знаете, я, во-первых, гражданин, и лишь потом расследователь, и я считаю полезным взаимодействие с полицией и другими властями. Как только я сумел найти момент, я телеграфировал в Сомерсет Хауз. Но после этого я задумался о конфликте интересов. Меня наняла миссис Джелдард. Казалось нелояльным с моей стороны отправить мужа моей клиентки в тюрьму из-за того, что я узнал, работая на неё. Я решил дать ему, и только ему, шанс. Если бы я мог встретить его достаточно рано, одного, так что никто иной не мог бы воспользоваться моим предупреждением, я бы намекнул ему о ситуации. Поэтому я вернулся к месту преступления и начал осматривать его. Но у сарая меня сзади настигла миссис Джелдард, которая втолкнула меня внутрь, пытаясь остановить меня и спасти своего мужа. Она совершенно однозначно меня уволила, так что теперь это дело полиции, поймает ли она его или нет.

Они его поймали. На следующий день в газетах большое место занимал репортаж о поимке нелегальных производителей алкоголя. Задержанными были Джеймс Фуллер, Генри Треннат, Сара Блаттен, глухая служанка, Сэмюэл Джелдард и его жена Ребекка Джелдард. Две дерущиеся женщины были обнаружены в доме, когда прибыла полиция, через несколько минут после того, как Хьюитт и я отправились домой. Как потом объявили, это была самая большая конфискация налоговых властей со времён перехвата фургона с судовым котлом, полного табака, после того, как этот судовой котёл совершил несколько поездок на континент и обратно «для ремонта». Джелдард был одет рабочим и занимался серьёзным ремонтом и улучшениями перегонного аппарата, когда его арестовали. В сарае питомника был обнаружен небольшой фургон, нагруженный семнадцатью рулонами линолеума, в каждом из которых была металлическая цистерна с двумя галлонами алкоголя. Можно вспомнить, что на записке Эммы Треннат внизу были нарисованы семнадцать крестиков.

Последующие рейды по нескольким мелким пабам в разный районах Лондона, основанные на информации, полученной в результате арестов, привели к изъятию большого количества не имеющего лицензии алкоголя. Это продемонстрировало также широту круга контактов Джелдарда и делало очевидным, что происходило с алкоголем после того, как он вывозил его из Крауч Энда. Некоторые пабы в округе должны были запомниться соседям благодаря частым покупкам линолеума.

Среди немногих личных друзей, которых Мартин Хьюитт позволил себе завести, была эксцентричная, но весьма примечательная пожилая леди по имени миссис Мэллетт. Сейчас ей уже за семьдесят, но она крепка и активна, с мужеподобными повадками, а её контакты с Хьюиттом – нерегулярны и необычны. Он может не видеться с ней неделями, а то и месяцами, пока она вдруг не заглянет ему в контору, минуя Керретта (тот прекрасно знает, что не стоит и пытаться остановить ее). Хьюитта она приветствует рукопожатием и свирепым взглядом – незнакомца тот привел бы в ужас, но на самом деле он обозначает дружелюбие. Что же до меня, то долгое время я не мог придумать ничего лучше, чем отступить, едва завидев ее взгляд, но сейчас мы относимся друг к другу достаточно терпимо.

Сверкнув глазами, она усаживается на стул у окна и переводит взгляд на чайник – Хьюитт воспринимает этот взгляд как требование чая. Размягчившись от чая, миссис Мэллетт снисходит до рассуждений на общепринятые темы – о погоде, эпидемии гриппа, ее собственном здоровье, здоровье Хьюитта, и так далее. На любые реплики Хьюитта она отвечает либо с пренебрежением, либо с презрением. Где-то через полчаса она покидает контору, сурово наказав Хьюитту чтобы тот посетил ее дом и выпил в нем чаю в назначенный день и час. Хьюитт послушно подчиняется, и в гостиной маленького дома в Фулхэме повторяется вышеописанная сцена. Со стороны миссис Мэллетт выглядит достаточно непривлекательно, и я сомневаюсь, что у нее есть хоть один друг, помимо Хьюитта, ценившего скрытые достоинства ее характера. Её тщательно скрываемая благотворительность изумляла и радовала Хьюитта, ведь тот, в силу своей деятельности, привык сталкиваться с печальными примерами того как порядочные люди тщательно скрывают от незнакомцев свои беды и тайно страдают. И если ему вспоминался подобный случай, то во время чайной церемонии он обычно сообщал о нем миссис Мэллетт. Та выслушивала рассказ, недоверчиво и презрительно фыркая, но невзначай узнавая имена и адреса страждущих, к чьим проблемам она якобы была равнодушна. Спустя сутки после визита, Хьюитт узнавал, что все трудности пострадавших оказывались облегчены таинственным образом.

У миссис Мэллетт никогда не было детей, она рано овдовела. Незнакомцы обычно принимали ее за старую деву. Жила она в маленьком домике с участком земли. Ее экономка была старше ее самой. Также у нее была горничная. Миссис Мэллетт потеряла единственную сестру вскоре после событий, о которых я намереваюсь изложить, и сейчас, как я полагаю, у нее не осталось ни единой родной души. Также вскоре после тех событий к ней поступила ее нынешняя экономка, занявшая место пожилой, очень глухой и бесполезной женщины, присматривавшей за домом до того. Полагаю, миссис Мэллетт достаточно богата, и одна-две благотворительные организации упомянуты в ее завещании; также я не удивлюсь, увидев в нем и имя Хьюитта. Впрочем, это не более чем предположение. Но единственное достояние, к которому она привязана душой и сердцем, ее единственная гордость и сокровище – это табакерка ее двоюродного дедушки Джозефа, крышка которой, как считает миссис Мэллетт, сделана из кусочка Ноева ковчега, обнаруженного на вершине горы Арарат неким безызвестным исследователем около ста лет назад. Это ее единственная слабая сторона, и горе тому несчастному, кто осмелится предположить, будто древесина настоящего ковчега сгнила в труху за несколько тысяч лет до того, как ее дядюшка Джозеф впервые понюхал табак. Ох, и досталось бы тому несчастному! Табакерка выставлялась на обозрение Хьюитту на каждой чайной церемонии в Фулхэме, и тот благоговейно взирал на нее, всякий раз выказывая такие изумление и интерес, словно прежде он никогда и не слышал о ней. Холодность миссис Мэллетт таяла лишь в таких обстоятельствах. Стенки табакерки изготовлены из ливанского кедра, поясняла она (и это походило на правду), а золотые крепления – из гиней времён короля Георга III (поверить в это было сложнее). Как раз в такие моменты, когда старушка смягчалась от совместного воздействия и чая, и табакерки дядюшки Джозефа, Хьюитт невзначай упоминал какую-нибудь голодающую гувернантку или попавшего в переделку клерка – сыщик был уверен, что с чем большим скепсисом будет встречен его рассказ, тем больше помощи получат бедолаги, как только он отвернется.

Мартин Хьюитт познакомился с миссис Мэллетт именно из-за табакерки дядюшки Джозефа, и хотя в том деле он не проявил свою проницательность в полной степени, но тем не менее, то расследование было одним из самых фантастичных и курьезных изо всех, в которых он участвовал. Тогда она была лет на десять-двенадцать моложе, чем сейчас, но по заверениям Хьюитта выглядела она точно так же, как и сегодня; иными словами, она была резкой, угловатой и казалась пятидесятилетней или чуть старше. В те времена приемную занимал не Керретт, а некий другой юноша. Хьюитт засиделся допоздна в своей конторе, дверь в приемную была приоткрыта, и он услышал, как кто-то вошел, а затем спросил:

– Мистер Хьюитт на месте?

– Да, мэм. Думаю, да. Если вы напишете ваше имя, и…

– Так он на месте?

И миссис Мэллетт в три прыжка оказалась у двери в контору, оставив беспомощного паренька у себя за спиной.

– Мистер Хьюитт, – заявила миссис Мэллетт, – я пришла, чтобы дать вам работу и потребовать, чтобы вы ей немедленно занялись.

Хьюитт был удивлен, но вежливо поклонился, сказав с некоторым подозрением в голосе:

– Да, полагаю, вы весьма торопитесь.

Миссис Мэллетт быстро взглянула в лицо Хьюитта, и продолжила:

– Мистер Хьюитт, я не привыкла к ненужным церемониям. Меня зовут Мэллетт, миссис Мэллетт, вот моя визитная карточка. Я пришла проконсультироваться у вас по вопросу, который меня раздражает и даже грозит мне опасностью. Дело в том, что за мной следят несколько человек.

Хьюитт не подал виду, но подумал, что эта женщина может быть сумасшедшей, ведь мания преследования является, вероятно, самой распространенной; также не было ничего необычного в том что безумцы могли обратиться к сыщику с подобной жалобой. Вслух же он сказал лишь:

– В самом деле? Должно быть, это очень раздражает.

– Да-да. Прилично раздражает, но беспокоюсь я скорее о табакерке дядюшки Джозефа.

Это прозвучало еще более странно, чем предыдущее высказывание, и Хьюитт ответил успокаивающим тоном:

– Ну, конечно. Вне сомнения, табакерка очень важна.

– Это так, мистер Хьюитт, она важна, и думаю, увидев ее, вы согласитесь с этим. Вот она, – старушка вынула из сумочки предмет, который Хьюитту предстояло увидеть ещё не раз. – Мистер Хьюитт, можете не поверить мне, но тем не менее, ее крышка изготовлена из древесины Ноева ковчега, оставшегося на вершине горы Арарат.

Она протянула табакерку Хьюитту, но тот быстро вернул ее владелице, пробормотав:

– И правда! Очень интересно, очень поразительно.

– Мистер Хьюитт, это собственность моего двоюродного дедушки, Джозефа Симпсона, в свое время имевшего честь пожать руку Его Покойному Величеству королю Георгу IV. Табакерка досталась дядюшке от… – тут миссис Мэллетт приступила к пересказу длинной истории о приключениях табакерки, Хьюитт впоследствии услышал ее не раз, но нам нет необходимости излагать ее здесь. Когда табакерке были возданы все подобающие почести, миссис Мэллетт перешла к рассказу о себе. – Мистер Хьюитт, я убеждена что эту табакерку пытаются украсть. Я не слабоумная и не паникерша, а то я бы обратилась к вам раньше. Я пренебрегла бы слежкой, но когда дело доходит до кражи со взломом, нужно что-то предпринимать.

– Конечно, – согласился Хьюитт.

– Итак, какое-то время меня донимали, требуя табакерку. Я принесла несколько полученных мною писем, и уверена, что знаю, по чьему наущению они были посланы.

Она вывалила на стол кучу писем разного размера, и Хьюитт осмотрел их одно за другим. Почти все они были написаны одним почерком, и ни одно не было подписано. Формулировки с фанатизмом имитировали библейский стиль, а всевозможные угрозы сопровождались многочисленными подчеркиваниями. Орфография была не лучшей, почерк груб, грамматика хромала, архаичность речи была катастрофична. Общий смысл посланий был расплывчат, но кажется, что все они требовали возвращения некоего вызывавшего благоговение предмета. Об этом говорили такие выражения как «символ жизни», «клеймо женщины» и т. д. Иногда миссис Мэллетт призывали вернуть его в «ковчег завета». Одно из более-менее внятных посланий гласило:

Нет у тибя веры, кроме печати жены, облаченной в солнце. Сим вечером положь сию святыню на каменную скомью в твоем заднем саду, или же твая кровь пребудет на тваих же руках. Верни ее нам пятерым правидникам оставшимся в нашем граде дай нам то что спасает верующих при гибели земли

Перечитывая эти фантастические послания одно за другим, Хьюитт начал подозревать: вменяема ли его клиентка или нет, но вот писавший ей определенно безумен. Затем сыщик сказал:

– Да, миссис Мэллетт, это весьма необычные письма. Приходили ли к вам еще послания помимо этих?

– А то как же! Я сожгла целую уйму. С бреднями подобного рода.

– Почти все они написаны одним почерком. Хотя некоторые – другим. Но признаюсь, что не вижу в них упоминаний табакерки.

– О, это единственное что могло иметься в виду, – уверенно заявила миссис Мэллетт. – Он хотел, чтобы я продала ему ее; а вчера вечером, пока меня не было, в мой дом вломились и перевернули все вверх дном, но ничего не взяли. Почему? Потому что уходя к сестре, я взяла табакерку с собой. Это моя единственная реликвия. И что спасло верующих, когда мир был поглощен? Конечно, ковчег.

Манеры старушки были странными, но несмотря на всю причудливость ее дела, Хьюитт приметил что она совсем не похожа на сумасшедшую. Ее взгляд был тверд и ясен, и она не суетилась как ненормальная. Даже в то время Хьюитт уже успел поработать над курьезными расследованиями и научился не удивляться, так что он решил разобраться всерьез с новым делом.

– Миссис Мэллетт, как посторонний человек, я не смогу разобраться в вашем деле, пока не увижу его с должной точки зрения. Вы располагаете события в порядке их важности, а мне же нужно понять их последовательность. Насколько я понял, у вас был двоюродный дедушка, живший в начале столетия и оставивший вам с наследство табакерку, которую вы очень высоко цените. Сейчас вы подозреваете что кто-то пытается выманить или же украсть ее у вас. Как можно понятнее расскажите мне кого вы подозреваете и что произошло.

– Именно за этим я и пришла, – сердито ответила старушка. – У дядюшки Джозефа была экономка. Естественно, она знала о табакерке все, и теперь ее сын, Рубен Пеннер, пытается заполучить ее. Старуха была одержима суевериями, и ее сын, похоже, такой же. Мой дядюшка был здравомыслящим человеком и добропорядочным прихожанином (хоть он и думал, будто может писать пьесы). Полагаю, если бы он не сдерживал экономку, она сошла бы с ума на почве религии. В итоге она умерла, а спустя какое-то время умер и дядюшка, оставив мне свое самое ценное имущество (я имею в виду табакерку), приличную собственность, и жестянку с его никчемными рукописями. Вдовой я стала в двадцать шесть, и с тех пор я тихо живу в своем домике в Фулхэме.

Пару лет назад Рубен Пеннер нанес мне визит. Я не узнала его, что и неудивительно – я ведь не видела его уже более тридцати лет. Теперь ему за пятьдесят, это крупный человек с тяжелым лицом и необычайно диким для зеленщика взглядом – да, да, он не более чем зеленщик, хоть и очень хорошо одевается. Поначалу он был очень почтителен, и очень неловок. Ему потребовалось время на то, чтобы собраться с духом, а затем он принялся расспрашивать о моих религиозных чувствах. Мистер Хьюитт, каких бы религиозных взглядов я не придерживалась, я не тот человек, что сможет выслушивать лекции от молодежи, да еще низшего класса. И я быстро дала ему это понять. Но он был стойким и продолжил выпытывать у меня, могу ли сходить в некую церковь, которую он именовал «Скинией». Я спросила кто в ней пастор. Он ответил, что он сам. Я спросила о количестве его паствы, и он напыщенно ответил – пять! Я невозмутимо поинтересовалась почему столь малая группа не может посещать обычную церковь, или на худой конец, присоединиться к какой-нибудь приличной неортодоксальной общине. И тогда он взорвался; стал безумен как шляпник. Разразившись бессвязной речью, он принялся говорить о множестве всего – как я смогла разобрать там было и о женщине с луны, унесенной в пустыню на крыльях орла. Он был столь одержим, что на какое-то время даже перестал казаться нелепым. Его тирада была столь серьезна. Но вскоре я оборвала ее. С такими людьми лучше быть строгой – это единственный способ привести их в чувство.

– Рубен Пеннер, умолкните! – велела я. – Ваша мать была очень порядочна, хоть и полубезумна из-за суеверий, а вы еще хуже ее. Только представьте взрослого человека вашего возраста, который просит меня покинуть мою церковь и присоединиться к группе из пяти дураков, чтобы вы вещали мне о женщине на луне! Убирайтесь в свою лавку, и ходите в церковь или часовню как здравомыслящий человек! Убирайтесь и не валяйте дурака; больше ни слова от вас слышать не хочу!

Когда я говорю таким тоном, меня обычно слушаются, вот и Пеннер ушел, не сказав больше ни слова. Месяц или полтора я не видела его, но затем он пришел и заговорил со мной, когда я срезала розы в саду. На этот раз он начал разговор более благоразумно.

«Миссис Мэллетт, – сказал он, – вы обладаете священной реликвией».

«Обладаю, – ответила я. – Она досталась мне от двоюродного дедушки Джозефа. И что?»

«Ну, – промямлил он, – я должен спросить вас, готовы ли вы расстаться с ней»

«Что? – спросила я, обронив ножницы. – Продать ее?»

«Ну, да», – ответил он, напустив на себя как можно более дерзкий вид.

Мысль о продаже дядюшкиной табакерки едва не лишила меня дара речи.

«Что? – повторила я. – Продать ее? Продать? Это было бы святотатством!»

Когда я сказала это его лицо просветлело, и он ответил:

«Да, конечно это так. Я и сам так считаю, мэм; но мне казалось, что вы мыслите иначе. В данном случае, мэм, не будучи верующей, вы сочли бы благочестивым поступком преподнести ее в дар моей маленькой скинии, где ее оценили бы должным образом. Она принадлежала моей матери...»

Он ничего не добился. Я не из тех, над кем можно шутить, и я при помощи корзинки выгнала его из сада. Я была так взбешена, что едва помню свои действия. С меня хватало и одного только предположения будто я должна продать зеленщику табакерку дядюшки Джозефа; просьба подарить ее «Скинии» была еще хуже. Но утверждение якобы табакерка принадлежала его матери… мистер Хьюитт, не знаю какое это производит впечатление на вас, но мне это показалось ужасающим оскорблением.

– Шокирующе! Конечно, шокирующе! – сказал Хьюитт, которому показалось что клиентка ждет от него каких-то слов. – И он еще обозвал вас неверующей. Но что последовало в дальнейшем?

– После этого он постарался более не беспокоить меня самолично; но поступили эти жалкие анонимки, намекающие будто я ужасно грешу, сохраняя при себе собственное имущество. Но письма меня не особо беспокоили. Поначалу я сжигала их, но заметив, что за мной следят, я стала сохранять их.

– Очень разумно, – ответил Хьюитт. – Но расскажите насчет писем. Почти все они написаны одним и тем же почерком, но некоторые из них – другим. А до того, как все это началось вы когда-нибудь видели почерк Рубена Пеннера?

– Нет, никогда.

– Значит, вы не можете быть уверены, что это именно он написал их?

– Но кто это может быть еще?

– Конечно, это нужно выяснить. А сейчас мы знаем следующее: если Пеннер имеет какое-либо отношение к этим письмам, то действовал он не в одиночку, так как есть и другой почерк. Кроме того, мы не должны утверждать, что именно он написал хоть одну из анонимок. Кстати, полагаю, все они пришли по почте?

– Да.

– Но конвертов нет. Вы сохранили их?

– Не знаю; они могут быть где-то в доме. Это важно?

– Может быть важно. К этому мы еще вернемся. Пожалуйста, продолжайте.

– Анонимки приходили и приходили, и поначалу я сжигала их, а затем, увидев, что за мной следят, я стала сохранять письма. Это было два или три месяца назад. Это очень неприятно – чувствовать что кто-то ходит за тобой по пятам, и с какой-то неясной целью наблюдает за всеми твоими передвижениями. Один или два раза я внезапно оборачивалась, но так и не смогла поймать их врасплох, хоть и уверена, что одним из них был Пеннер.

– Но вы ведь видели этих людей?

– Ну, да – уголком глаза. Но в основном это было по вечерам. Однажды это была женщина, но несколько раз я чувствовала, что это был Пеннер. Как-то раз, ночью, я заметила, что в мой сад на заднем дворе вошел мужчина, и я уверена – это был Пеннер.

– Это было после того, как вы получили требование положить известный предмет на каменную скамью в саду?

– Той самой ночью. Я наблюдала из окна ванной, ожидая что кто-то может прийти. Была темная ночь, а деревья делали ее еще темнее, но я хорошо видела, что кто-то тихо перелез через стену и прошел к скамье.

– Вы смогли рассмотреть его лицо?

– Нет, было темно. Но я уверена, что это был Пеннер.

– В фигуре Пеннера или в его походке есть что-то характерное?

– Нет; это просто крупный человек. Но я чувствую, это был Пеннер.

– По какой-то определенной причине?

– Нет, вероятно, нет. Но кто еще это может быть? Нет, я убеждена что это был Пеннер.

– Именно так, – подавив улыбку подытожил Хьюитт. – И что было дальше?

– Как я уже говорила, он прошел к скамье, посмотрел на нее, и провел по ней рукой. Тогда я окликнула его. Я сказала, что если снова замечу его в своем дворе, будь то днем или ночью, то обращусь в полицию. Заверяю вас: уходя он перелез через стену гораздо быстрее, чем в первый раз. Затем я отправилась спать, жутко простудившись, сидя у открытого окна. До прошлой ночи у меня больше никто не появлялся. Пару дней назад моя единственная сестра заболела. Я приходила к ней каждый день, и ей становилось все хуже. Вчера ей было до того плохо, что я осталась у нее. Я послала служанку домой за несколькими вещами, и осталась у сестры на ночь. Сегодня меня срочно вызвали домой, и вернувшись туда я увидела, что в дом проникли через кухонное окно. Весь дом был обыскан, но ничего не пропало.

– Ящики были выдвинуты?

– Везде. Большинство были открыты ключами, но некоторые – взломаны. Все было перевернуто вверх дном, но как я уже говорила, ничего не пропало. Глухая старуха-экономка была дома, как и горничная. Они спали наверху, и их не побеспокоили. Конечно, старуха слишком глуха, чтобы что-либо услышать, а горничная спит очень крепко. Девушка очень испугалась, и я успокоила ее прежде, чем уйти. Во время происшествия табакерка была у меня. Конечно, в последнее время я стала очень подозрительна, и что-то навело меня на мысль взять ее с собой. Не правда ли, это явно доказывает, что за мной следили, ведь они вломились в дом в первую же ночь, когда я не ночевала дома?

– И вы совершенно уверены, что они ничего не взяли?

– Совершенно. Я очень долго проверяла.

– Полагаю, вы хотите, чтобы я выяснил личности взломщиков и нашел доказательства, которые позволят наказать их?

– Так и есть. Конечно, я знаю, что за всем этим стоял Рубен Пеннер – я уверена в этом. Но я понимаю, что никаких юридических доказательств у меня нет. Имейте в виду, я его не боюсь. Ни капли. Это не в моем характере. Я не боюсь никаких безумцев; но я не позволю им украсть мою собственность, а особенно табакерку.

– Отлично. Надеюсь, вы оставили беспорядок в доме нетронутым?

– О, конечно, и я приказала ни к чему не притрагиваться. Я бы хотела, чтобы завтра утром вы пришли и взглянули.

– Конечно, я должен посмотреть, но я бы предпочёл приступить немедленно.

– Что за чушь! – ответила миссис Мэллетт с тем упрямством, которое Хьюитт еще успеет привыкнуть. – Я не собираюсь идти домой и потратить еще час или два. Моя сестра захочет узнать, куда я подевалась, и она не должна заподозрить, что что-то пошло не так, ведь волнение может навредить ей. Обстановка в доме подождет до утра, а табакерка со мной в безопасности. Мистер Хьюитт, у вас ведь есть моя визитка? Очень хорошо. Сможете прийти утром, в половине одиннадцатого? К этому времени я буду дома, и вы сможете осмотреть все, что пожелаете и при дневном свете. Остановимся на этом. Доброго дня!

Хьюитт проводил ее до дверей своей конторы, и подождал пока она не спустится на половину пролёта по лестнице. Затем он и сам направился к окну на лестничной площадке – оттуда можно было увидеть улицу. Вечер был пасмурным и туманным, уличные фонари казались расплывчатыми и размытыми. На дороге стоял четырехколесный кэб, извозчик которого нетерпеливо смотрел на дверь. Когда появилась миссис Мэллетт, он тут же спрыгнул с козлов, быстро пригласив ее: «Кэб, мэм?» Кажется, что он очень хотел повезти ее, и хотя миссис Мэллетт вначале колебалась, в итоге она села в кэб. Тот тронулся, и Хьюитт тщетно попытался рассмотреть промелькнувший номер кэба. Он привык подмечать такие вещи, независимо от того кажутся ли они важными здесь и сейчас или нет. Однако было уже слишком темно. Едва кэб отъехал, как из узкого переулка напротив вышел человек, поспешивший вслед за ним. Это был крупный, неповоротливый мужчина средних лет. Выглядел он, как респектабельный ремесленник или мелкий торговец в своем лучшем костюме. Хьюитт сбежал вниз, и отправился за ними в сторону Стрэнда. Но кэб к этому времени уже растворился в уличном движении, да и мужчины не было видно. Хьюитт вернулся в свою контору немного разочарованным, так как мужчина походил на Рубена Пеннера, как того описывала миссис Мэллетт.

На следующее утро, точно в половине одиннадцатого, Хьюитт был у дома миссис Мэллетт в Фулхэме. Это был маленький домик в стороне от дороги и окруженный большим садом. Очевидно, что дом стоял здесь с тех времен, когда Фулхэм был еще деревней. Войдя в ворота, Хьюитт направился к парадной двери, у которой стояли две девушки, очевидно служанки. Они были очень встревожены, и когда он спросил их о миссис Мэллетт, те ответили, что никто не знает о ее местонахождении, так как хозяйку не видели со вчерашнего дня.

– Но как я полагаю, она намеревалась остаться на ночь у сестры, – заметил Хьюитт.

– Да, сэр, – ответила самая взволнованная из девушек, она была в чепце, – но там ее никто не видел. Вот ее служанка, ее прислали узнать, где миссис Мэллетт и почему она не пришла к сестре.

Ее слова подтвердила вторая девушка, в капоре и шали. Никто не видел миссис Мэллетт с тех пор, как та накануне получила сообщение о том что в ее дом вломились.

– Я так испугана, – всплакнула девушка. – Прошлой ночью они снова приходили.

– Кто они?

– Грабители. Когда утром я пришла сюда…

– Вы не ночевали здесь?

– Я… я должна была, но… после того, как миссис Мэллетт вчера ушла, я так испугалась что в десять вечера отправилась домой.

У девушки снова выступили слезы, видимо не в первый раз.

– А что насчет экономки, глухой старушки? Где она?

– Она была в доме, сэр. Ей некуда уйти, она глуха и ничего не знает насчет минувшей ночи – она провела ее, запершись у себя в комнате, а я… я ничего ей не сказала.

– Ясно, – с легкой улыбкой заметил Хьюитт. – Вы оставили ее здесь. Так она ничего не видела и не слышала?

– Нет, сэр. Слышать она не могла, и она ничего не видела.

– А как вы узнали что в доме побывали воры?

– Все разворочено еще сильнее чем было, да и все отличается от вчерашнего; на чердаке взломали коробку с бумагами, и всякое другое.

– Вы сообщили в полицию?

– Нет, сэр; я была так напугана, что и не знала, что поделать. Вчера хозяйка собиралась увидеться с неким джентльменом, который…

– Прекрасно, я и есть тот джентльмен – мистер Мартин Хьюитт. Сейчас я пришел встретиться с ней, о чем мы договорились. Она не говорила, собирается ли она куда-либо еще, помимо моей конторы и дома ее сестры?

– Нет, сэр. И она… она взяла с собой табакерку.

Данное обстоятельство, кажется, значительно усилило беспокойство девушки о благополучии ее хозяйки.

– Прекрасно, – сказал Хьюитт. – Думаю, сейчас мне следует осмотреть дом, а затем подумать о том, что случилось с миссис Мэллетт – если к тому времени не появится известий о ней.

В присутствии Хьюитта девушка успокоилась и сказала, что старуха-экономка говорит мало, и ничего не слышит, будучи «меньше, чем никем».

– Вы были во всех комнатах? – спросил Хьюитт.

– Нет, сэр; я испугалась. Вернувшись, я сразу же поднялась в свою комнату, а когда я вышла, то увидела, что на чердаке все перевернуто. Я прошла в комнату миссис Перк (это глухая экономка), и с ней все было в порядке, но она ничего не слышала. Затем я спустилась, и успела лишь заглянуть в две комнаты и увидеть их состояние, а потом вышла в сад, и вскоре пришла эта девушка с сообщением от миссис Радд.

– Прекрасно, сейчас мы осмотрим комнаты, – заявил Хьюитт, и они приступили к действиям.

Все было в полном беспорядке. Вытащенные из комодов и бюро ящики валялись на полу, а их содержимое было разбросано по сторонам. Ковры и коврики были перевернуты и отброшены в сторону, не остались нетронуты даже картины на стенах – некоторые висели криво, другие же лежали на полу и на стульях. Тем не менее, с вещами обращались достаточно бережно, так как не было поломано ничего, за исключением одной-двух гравюр в рамках – бумага на их задней стороне была разрезана, а рамки сдвинуты так, чтобы обнажить изнанку картин. Девушка рассказала Хьюитту что после первого проникновения этого не было; другие предметы также не были разворошены столь сильно, как сейчас.

Спальня миссис Мэллетт была на первом этаже. Здесь разгром был сильнее, чем в прочих комнатах. Кровать была полностью разобрана, одежда сброшена на пол, а все остальное – сдвинуто с мест. Именно здесь беспорядок был особенно примечателен, так как возле зеркала висела нетронутая старомодная золотая цепочка, а на туалетном столике лежал кошелек с деньгами. В щель рамы на зеркале была воткнута записка, нацарапанная карандашом:

Мистеру Мартину Хьюитту.

С миссис Мэллетт все в порядке, она в руках друзей. Будьте спокойны, скора она вирнется. Но если вы будите искать ее, или придприимите какие-либо шаги, паследствия будут сирьезные.

Записка была примечательна не только тем, что была адресована Хьюитту, но и тем что она была написана тем же самым почерком, что и большинство анонимных писем. Хьюитт быстро, но внимательно изучил ее, а затем спрятал в карман и приступил к осмотру остальных комнат. В них все обстояло точно так же – это были хорошо обставленные комнаты, находящиеся в полном беспорядке. На чердаке было три помещения – одно использовалось как кладовая, а другие – как спальни служанки и глухой экономки. Горничная сказала, что в первую ночь ни в одну из этих комнат взломщик не заходил, но сейчас в кладовой царил тот же беспорядок, что и в комнатах первого этажа. Два или три ящика были выдвинуты, а их содержимое – вышвырнуто. Среди них был небольшой сундучок со старыми газетами, в остальных же хранилась поношенная одежда.

Следующая комната, спальня служанки, была нетронута. Затем Хьюитта провели в комнату глухой экономки. Старуха сидела, приподнявшись на кровати, и подслеповато разглядывала «пик» на одеяле, образованный ее же коленями. Горничная кричала ей в ухо, но та не отвечала и не шевелилась.

Хьюитт опустил ладонь ей на плечо, заговорив медленно и разборчиво – он находил такой тон наилучшим для разговоров с глухими.

– Надеюсь с вами все в порядке. Что-либо беспокоило вас ночью?

– Я хочу, чтобы вы принесли мне чай. Этим утром вы припозднились, – раздраженно пробормотала она, полуобернувшись к нему.

Казалось, что от нее невозможно чего-либо добиться, и Хьюитт спросил горничную:

– Она что, совершенно прикована к постели?

– Нет. Во всяком случае, физически. Большую часть времени она лежит в кровати, но может вставать, когда пожелает – я видела. Но хозяйка потакает ей, позволяя вести себя как ей нравится, так что она доставляет много хлопот. Я не верю, что она настолько глуха, как кажется.

– Правда? Понимаю, что быть глухим иногда удобно. Я хочу, чтобы вы оставались в доме, пока я наведу кое-какие справки. Возможно, вам стоит держаться вместе со служанкой миссис Радд. Не думаю, что буду долго отсутствовать, да и в любом случае ей пока не стоит отправляться к своей хозяйке и сообщать об исчезновении миссис Мэллетт, ведь этим она может ее сильно расстроить.

Хьюитт покинул дом и прогуливался, пока не наткнулся на трактир, в котором был и почтовый справочник. Он заказал стакан виски с водой, впрочем, напиток он оставил на стойке, а сам взялся за справочник. В разделе «Торговцы» он нашел подраздел «Зеленщики» и пробежался пальцем по колонке, пока не нашел следующий адрес:

Пеннер, Рубен, Литтл-марш Роу, 8, Западный Хаммерсмит.

Вернув справочник на место, он разыскал лучший кэб, который мог бы доставить его в Хаммерсмит.

Литтл-марш Роу была не самой процветающей улицей, на ней было всего три магазина, и все они были маленькими. Два из них были бакалеями, а третий чем-то вроде полуподвала, занимаемого зеленщиком и угольной лавкой. Над дверью была табличка с надписью «Пеннер».

Ставни были подняты, дверь открыта, но единственным человеком, которого можно было разглядеть, был очень чумазый мальчишка, выкатывавший мешок с углем. К нему Хьюитт и обратился:

– Я не вижу мистера Пеннера, он скоро вернется?

Мальчишка уставился на Хьюитта.

– Не-а. Он не вернется. Это хозяин магазина. Утром он выдал аренду на следующую неделю, и смылся.

– О! Значит, ушел? А что же с магазином? Где капуста и картошка?

– Он велел мне раздать их бедным, что я и сделал. Тута живет много бедных. Например, моя мать; этот уголь для нее, а тележку я оставлю себе.

– Вот оно как! – воскликнул Хьюитт, весело взглянув на паренька. – Очень практичный подход к раздаче милостыни! И как же скиния останется без мистера Пеннера?

– Знать ничё не знаю про скинию, – ответил мальчишка, закрывая за собой дверь. – Знаю тока где она.

– И где же? Может я застану его в ней.

– На Уорд-лейн, сперва налево, потом направо. Это в закрытой лавке; по соседству с конюшней.

И мальчишка покатил свою тележку прочь. Найти Скинию оказалось недолго. Когда-то она была магазинчиком, но сейчас была заброшена. Освещалась она через пробитые в ставнях дыры. Хьюитт внимательно осмотрел закрытое ставнями окно и дверь возле него, а затем вошел в конюшенный двор по соседству. Слева в проходе была дверь, судя по всему, служившая еще одним входом в магазин, и все еще влажный след на ступеньке показывал – ею недавно пользовались. Хьюитт резко постучал в дверь костяшками пальцев.

Внутри тут же раздался женский голос. Через замочную скважину его обладательница громко прошептала:

– Кто там?

– Мистер Пеннер здесь? – спросил Хьюитт, склонившись над замочной скважиной.

– Нет.

– Тогда я должен войти и подождать его. Откройте дверь.

Засов был сдвинут и дверь осторожно приоткрылась на несколько дюймов. Хьюитт сразу же сунул в нее ногу, открыл дверь пошире и вошел.

– Я пришел узнать где мистер Пеннер и кто находится здесь, – громко сказал он.

Изнутри, из комнаты в конце коридора, тут же раздался стук кулаков по двери, и громкий голос произнес:

– Слышите? Кто вы бы ни были, я дам вам пять фунтов, если вы приведете сюда Мартина Хьюитта. Адрес его конторы – Портсмут-стрит, 25, Стрэнд. Заплачу ту же сумму, если вы вызовите полицию.

Голос явно принадлежал миссис Мэллетт. Хьюитт обернулся к женщине, открывшей дверь. Теперь она была явно испугана.

– Быстро отдайте ваши ключи, и не шевелитесь, иначе я препровожу вас в участок.

Не пикнув ни слова, женщина отдала ему связку ключей. Хьюитт отпер дверь в конце коридора, и миссис Мэллетт тут же предстала перед ним, чопорная и строгая, как всегда, за исключением того что теперь ее шляпка помялась, а плащ порвался.

– Мистер Хьюитт, спасибо. Я так и думала, что вы придете, хоть и пребывала в неведении. Кто-то должен поплатиться за это. А та женщина, та женщина, – она презрительно указала на сжавшуюся в углу невысокую женщину, – собиралась обыскать меня! Меня! – Воспылав негодованием миссис Мэллетт шагнула вперед, и женщина юркнула за дверь, на улицу.

– Нет сомнений, с вами поступили бесстыдно, – сказал Хьюитт, – но сейчас не стоит шуметь. Первым делом я должен убедиться, что здесь больше никого нет, а затем мы отправимся в ваш дом.

В здании никого не было. Помещения были совершенно пусты и мрачны. В передней комнате – той, что освещалась через дыры в ставнях, стоял грубый письменный стол и полдюжины стульев.

– Вне сомнений, это собственность «Скинии», – заметил Хьюитт, – но здесь не на что смотреть. Миссис Мэллетт, вернемся в ваш дом, и посмотрим, сможем ли мы все объяснить. Надеюсь, ваша табакерка в безопасности?

Миссис Мэллетт триумфально извлекла ее из кармана.

– Я сказала им что они никогда ее не получат, они поняли, что я имею в виду и перестали пытаться. – Она поправила шляпку и, как смогла, скрыла дыру в плаще. Когда они вышли на улицу, она добавила: – Конечно, первым делом следует вызвать сюда полицию.

– Нет, думаю, пока не стоит. Во-первых, речь идет о нападении и удержании, а такие дела можно решить через суд. Кроме того, нам есть, что обсудить. Возьмем кэб на Хай-стрит, и вы расскажете мне, что с вами произошло.

Рассказ миссис Мэллетт был прост. Кэб, в котором она отъехала от конторы Хьюитта, отправился на запад, по-видимому, по направлению к дому ее сестры; но вечер был темным, туман становился все сильнее, и она закрыла окна, не обращая внимания на то, по каким улицам едет. Да и при таком тумане это было бы невозможно. Каким-то образом она смутно чувствовала – улочка была грязной и узкой, но она не придавала этому значения, так как кэбмены постоянно выбирают весьма неожиданные маршруты. Однако спустя время кэб замедлил движение, резко повернул и остановился. «Мы на месте, мэм», – сказал кэбмен и открыл дверь. Она не поняла зачем кэб так резко повернул, и ей казалось, что она приехала не к сестре, но едва выйдя из кэба, она заметила, что ступила на порог узкой двери, в которую ее тут же затащили два находившихся за ней человека. Она уверена – это была боковая дверь, выходившая на конюшенный двор, та самая через которую Хьюитт позднее проник в «Скинию». Не успела она перевести дух от удивления, как дверь за ней захлопнулась. Она отчаянно сопротивлялась и кричала, но там, где она оказалась, было абсолютно темно; это застало ее врасплох, и она решила что сопротивляться бесполезно. Держали ее мужчины, но говорил с ней только один из них, его голос она не узнала. Он прямо потребовал от нее отдать «святыню» и подписать документ, в котором говорилось что у нее нет претензий, тогда ее отпустят. Но она не из тех, кто подчиняются таким требованиям. Так что она решительно отказалась от предложения, пообещав похитителям, кем бы те ни были, возмездие по всей строгости закона. Затем она поняла, что где-то рядом есть женщина, и мужчина пригрозил что та ее обыщет. Эту угрозу миссис Мэллетт встретила так же смело, как и предыдущие. Хотела бы она встретиться с такой женщиной, которая осмелится обыскать ее, сказала она. Она будет сопротивляться любому, кто посмеет сделать это. А что касается табакерки дядюшки Джозефа, то где бы она ни была, им ее не получить. Она им никогда не достанется, но зато рано или поздно, за попытку украсть ее они получат сполна. Это заявление немедленно подействовало. От нее отстали, заперев ее в комнате. Там она и просидела всю ночь. Время от времени она дремала, но ее дух оставался бодр, какая бы темнота ее не окружала. Раз или два она слышала как приходят люди, и всякий раз она громко предлагала награду всякому, кто вызовет полицию или сообщит Хьюитту о ее положении. Наступил день, а она все еще ждала, без еды и без сна, пока Хьюитт не пришел и не освободил ее.

Когда миссис Мэллетт вернулась к себе домой, служанку миссис Радд тут же отправили сообщить хозяйке добрую весть, и Хьюитт снова приступил к расследованию взлома.

– Миссис Мэллетт, во-первых, вы когда-нибудь прятали что-нибудь (не важно, что именно) в рамке с гравюрой?

– Нет, никогда.

– Ваши гравюры были вставлены в рамки еще до того, как вы приобрели их?

– Нет, насколько я помню. В основном это гравюры дядюшки Джозефа, он хранил их в ящиках с уймой всякой всячины. Знаете ли, он был коллекционером.

– Прекрасно. Теперь перейдем к чердаку. В него тоже вломились, хоть во время первой попытки и не трогали его.

Узнав о втором проникновении в ее дом, миссис Мэллетт возмутилась так, что ее стоило увидеть. Но в ее поведении был и триумф, ведь она сохранила табакерку.

– Смотрите, – сказал Хьюитт, когда они поднялись на чердак. – Вот ящик с бумагами. Вы знаете, что в нем хранилось?

– Нет, не знаю. Здесь была кипа дядюшкиных рукописей. Вот, смотрите, «Мертвый жених, или барабан фортуны» и тому подобное; еще здесь много автографов. Меня они не заинтересовали, хотя некоторые из них, полагаю, ценные.

– Теперь напрягите память получше. Не видели ли вы в этой коробке бумаги с восковой печатью?

– О, да, я хорошо помню. Я замечала ее всякий раз, когда открывала коробку, что, впрочем, редко случалось. Это был лист бумаги с красной печатью, потертой и потрескавшейся. Полагаю, это печать какого-то известного человека. В чем дело?

Хьюитт перебирал бумаги одну за одной.

– Кажется, что сейчас ее здесь нет. Вы не видите ее?

– Нет, – изучив бумаги, ответила миссис Мэллетт. – Выходит, что это единственная пропажа. Но зачем они забрали ее?

– Думаю, мы пришли к истокам всей этой загадки. Это печать женщины.

– Что? Я не поняла.

– Миссис Мэллетт, на самом деле тем людям была нужна не табакерка, а печать.

– Табакерка не нужна? Чушь! Разве я не говорила вам о том, что Пеннер просил ее, предлагал купить ее?

– Да, вы говорили, но насколько я могу вспомнить, вы не разу не упоминали о том как Пеннер называл именно табакерку. Он говорил о «священной реликвии», и вы, конечно, решили, что речь идет о табакерке. В анонимных письмах табакерка ни разу не упоминается, но один или два раза говорится о печати, хотя те слова и можно понять образно – словно говорилось о почитаемой вещи. Более того, вспомните о том, как заманив вас в ловушку минувшей ночью, они перестали беспокоить вас как только вы заговорили о табакерке. Все это время они, Рубен Пеннер и другие, охотились за печатью, а вы не желали отдать им табакерку.

– По при чем тут печать?

– Вы никогда не слышали о Джоанне Соускотт?[3]

– О, слышала. Лет двадцать назад она объявила себя пророчицей.

– Джоанна Соускотт объявила себя пророчицей в 1790 году, об этом можно прочесть в любом справочнике по данной теме. Она была малограмотна, и вне сомнений, обманывала саму себя, ведь она искренне верила во все те нелепости, которые напророчила. По ее словам, она должна была стать матерью Мессии, и она была «женой, убежавшей в пустыню», о которой говорится в двенадцатой главе книги Откровение. Она умерла в конце 1814 года, когда у нее было более ста тысяч последователей, хотя в основном это были малограмотные люди. При жизни она продавала сургучные печати – каждая из них обеспечивала своему владельцу вечное спасение. Конечно, после ее смерти большинство ее сторонников рассеялось, но некоторые остались верны ей, веруя что она воскреснет и исполнит все пророчества. Число этих бедолаг постоянно сокращалось, и хотя они пытались воспитывать детей в своей вере, вот уже много лет как данная религия практически исчезла. Как вы помните, вы говорили о том, что мать Пеннера была одержима суевериями, и что ваш дядюшка Джозеф сдерживал ее. Так что теперь все просто. Ваш дядя Джозеф отобрал у нее печать Джоанны Соускотт, ставшую объектом идолопоклонства, но сохранил ее у себя как диковинку. Рубен Пеннер воспитывался в полном соответствии с заблуждениями матери, и для него и тех немногих верующих, что собирались в «Скинии», печать была предметом, ради обладания которым можно было пойти на что угодно. Подозреваю, что к настоящему времени сохранился только единственный экземпляр. Как видите, он пытался заполучить ее всеми возможными способами. Сначала он попробовал обратить вас в свою веру. Затем попытался выкупить ее; как помните, он упоминал что печать принадлежала его матери, но вы решили, что речь идет о табакерке. После этого он со своими друзьями опробовал анонимные письма, и в конце концов, придя к отчаянию они принялись следить за вами, совершили кражу со взломом и похитили вас. Первый обыск дома был неудачным, и вчера вечером они похитили вас при помощи извозчика, вероятно он тоже был одним из них. Когда они похитили вас, оказалось, что вы не желаете отдать им табакерку, так что они снова вломились в ваш дом, на этот раз добившись успеха. Обыскивая дом в первую ночь, они избегали подниматься наверх, ведь там спала горничная. В этот же раз они могли заметить что горничная ушла из дома, и добраться до сундука на чердаке. Полагаю, добившись успеха – об этом говорят обстоятельства. Они начали осматривать обратные стороны гравюр, вынимая их из рамок, но лишь некоторые гравюры подверглись такой обработке. Значит искомый предмет был найден в одной из них, либо же они прервали этот вид обыска, чтобы поискать в другом месте, и на этот раз успешно, так что необходимость осматривать гравюры отпала. Вы заверили меня, что ни в одной из гравюр ничего не было спрятано, так что я тут же предположил, что они нашли искомое в единственном необысканном накануне месте — на чердаке, вероятно среди бумаг в сундуке.

– Но если они нашли то, что им было нужно, то почему они не вернулись и не отпустили меня?

– Потому что в таком случае вы бы увидели, где вас держали. Вероятно, они собирались удерживать вас до наступления ночи, чтобы в темноте усадить вас в кэб и отвезти на какое-то расстояние. Для того, чтобы я не отправился разыскивать вас, они оставили здесь, у вас на зеркале, вот эту записку, – Хьюитт продемонстрировал ее, – она грозит некими последствиями, если я буду действовать. Конечно, они знали, что вы обращались ко мне, увидев как вы входили в мою контору. Теперь же Пеннер не чувствует себя в безопасности. Отказавшись от лавки зеленщика и раздав остатки товара на благотворительность, он исчез, но с сургучной печатью, обладать которой так стремился. Возможно, что он боится не столько наказания, сколько лишиться печати, ведь его странная вера учит тому, что печать дарует ему благодать.

Затем Хьюитт рассказал о чумазом мальчишке и его повозке с углем. Миссис Мэллетт тихо выслушала его, а затем мягко сказала:

– Мистер Хьюитт, меня нельзя назвать сентиментальной, и со мной обошлись самым постыдным образом, и все из-за той печати, если Пеннер действительно добивался именно ее. Но если все было так, как вы говорите, то я склонна простить его. Печать вероятно принадлежала его матери, во всяком случае он так считает, а он отказался от имущества, раздав его бедным и так далее – все эти деяния в духе старых мучеников, если только они совершены во имя веры, пусть и причудливой, хотя он-то думает что его вера правильная (как всякий думает о своей вере). Но ведь вашу версию нельзя доказать? – грубовато добавила миссис Мэллетт.

– Вероятно, – улыбнулся Хьюитт. – Хотя по моему мнению, все указывает на то, что мое объяснение оказывается единственно возможным. С самого начала вам казалось, что он покушается на так высоко ценимую вами табакерку, и вам никогда не приходило в голову что его целью может быть сургучная печать. Взглянув на все со стороны, и обдумав наш первый разговор, я вспомнил о Джоанне Соускотт. Думаю, вы поймете, что я прав.

– Если это так, то как я уже сказала, я склонна простить этого человека. Если хотите, мы дадим объявление что он может ничего не бояться, если его поведение вызвано его религиозными убеждениями, сколь абсурдными они бы ни были.

* * *

Той ночью было темнее и туманней, чем предыдущей. Объявление было опубликовано в газетах, но Рубен Пеннер так и не увидел его. Вечером следующего дня проплывавший мимо пирса лодочник задел багром что-то крупное, и извлек его на поверхность. Это было тело утопленника, как выяснилось в последствии, Рубена Пеннера, зеленщика из Хаммерсмита. Было сложно определить, как именно он оказался в воде. Туманными ночами некоторые тонут случайно; но, с другой стороны, самоубийцы тоже могут выбирать ночи потуманнее. Как знать… На теле не оказалось ни денег, ни драгоценностей, а некая бедная женщина в тот вечер получила часы с цепочкой и пригоршню монет от совершенно незнакомого ей человека крупной комплекции. Но это всего лишь слухи, а не полноценные показания. Точно было лишь то, что в руке покойника был промокший лист пергаментной бумаги, чистой, но со старой сургучной печатью, поистершейся и потрескавшейся от времени. Ее значения никто из присутствовавших на дознании так и не понял.