Vladislav M. Zubok

ZHIVAGO'S CHILDREN: THE LAST RUSSIAN INTELLIGENTSIA

All rights reserved.

Russian translation copyright © AST PUBLISHERS LTD, 2025

В декабре 1955 года русский поэт Борис Пастернак написал восторженное письмо Нине Табидзе, вдове грузинского поэта Тициана Табидзе, расстрелянного в 1937 году в разгар сталинского террора. Он сообщил ей о только что завершенном романе в прозе: «Вы не можете себе представить, что при этом достигнуто! Найдены и даны имена всему тому колдовству, которое мучило, вызывало недоумения и споры, ошеломляло и делало несчастными столько десятилетий. Все распутано, все названо, просто, прозрачно, печально. Еще раз освеженно, по-новому, даны определения самому дорогому и важному, земле и небу, большому горячему чувству, духу творчества, жизни и смерти»[1]. Темы эти самым прямым и трагическим образом были связаны с жизнью самого Пастернака и с судьбами русских интеллигентов и художников в страшные годы русской революции, Гражданской войны, несвободы и террора.

Борис Пастернак родился в 1890 году в Москве в культурной еврейской семье. Его мать Розалия Кауфман была одаренной пианисткой, а отец Леонид Пастернак – известным художником. Творчество они воспринимали как часть более широкой гражданской и культурной миссии русской интеллигенции. Интеллигенция – культурное явление, сформировавшееся в царской России к концу XIX века, – не представляла собой конкретную социальную группу с четко обозначенными границами и поддающимися однозначному определению характеристиками. Те, кто считали себя интеллигентами, в начале ХХ века находились, как правило, в оппозиции царскому режиму и приветствовали революцию 1905–1907 годов. Интеллектуалы и люди творческих профессий были убеждены, что с избавлением общества от царского самодержавия наступит эра невиданной свободы творчества[2]. К этой творческой среде относилась и семья Пастернаков. Юный Борис рос в окружении профессиональных музыкантов и художников, писателей и поэтов. С отцом дружили, в частности, Исаак Левитан, Николай Ге, Михаил Нестеров. На музыкальных вечерах матери играли Сергей Рахманинов и Александр Скрябин. Леонид Пастернак был знаком со Львом Толстым и написал один из лучших портретов великого писателя. Как и другие интеллектуалы, художники и студенты начала века, семья Пастернаков ждала социального и культурного освобождения России от царского абсолютизма и власти бюрократии. Многие друзья семьи сочувствовали партии социалистов-революционеров и с одобрением относились к революционному террору. Леонид Пастернак, несмотря на любовь к русской культуре, не хотел отрекаться от своего еврейства и креститься не стал. Но маленький Борис, вместе с глубоко набожной няней Акулиной, ходил на службу в православных церквях[3]. Там он впитал мистическую византийскую атмосферу старой Москвы – Третьего Рима сотен соборов и церквей, длинных православных литургий, величественных церковных песнопений и аромата свечей и ладана. Поэт на всю жизнь сохранил детскую привязанность к мистике русско-византийской веры, которая много лет спустя станет для него духовным спасением.

Пастернак учился в московской гимназии на Поварской улице в районе Арбата, потом в Московском университете, где изучал историю и философию. Летом 1912 года он посещал философские курсы в университете Марбурга в Германии, где пережил первый любовный кризис и пробуждение своего поэтического таланта. В августе 1914 года Россия вступила в войну против Германии и Австро-Венгрии. Великая европейская и мировая война сыграла роковую роль для всей Европы и особенно для среды, к которой принадлежало семейство Пастернаков. По мере превращения войны в затяжную кровавую бойню на смену первоначальному патриотическому подъему в стране нарастали оппозиционные настроения. Февральскую революцию и отречение царя в марте 1917 года толпы людей в Петрограде приветствовали как «зарю свободы». Пастернаки, как и многие их друзья, были в эйфории: они верили, что отныне Россия войдет в семью западных демократий и вмести с ними одержит победу в войне. Эти иллюзии не выдержали испытания безвластием и анархией, преступностью, уличным самосудом и экономической разрухой. В октябре 1917 года партия большевиков во главе с Лениным и Троцким свергла преисполненное благих намерений нерешительное Временное правительство и распустила избранное народом Учредительное собрание. Для Бориса Пастернака, преклонявшегося перед героями-народовольцами и эсерами, русская революция была явлением сродни природному катаклизму, пробуждением народных сил и прыжком в неведомое. Но по мере сползания страны в кровавый хаос поэту ничего не оставалось, как думать не о творчестве, а о пропитании. Он покинул опустевшую, голодную, обозленную Москву и прожил зиму у дяди в старинном приокском городке Касимове. В 1922 году, когда жизнь начала нормализоваться, Пастернак завел семью, и наконец смог опубликовать сборник любовной лирики «Сестра моя – жизнь», рожденной еще летом 1917 года. Стихи были написаны новым и свежим языком, с использованием блестящих и оригинальных поэтических форм и метафор. Сборник с восторгом приняли лучшие поэты России, в том числе Анна Ахматова, Марина Цветаева, Осип Мандельштам и Владимир Маяковский.

Укрепляя свою диктатуру, большевики начали рушить основы, на которых покоилась привычная для Пастернака и его друзей культурная среда: свободу творчества, независимые источники финансирования интеллектуальных и художественных начинаний, возможности проявления гражданской солидарности и инакомыслия. В ходе красного террора и Гражданской войны были арестованы, убиты и изгнаны из страны тысячи представителей дворянства, духовенства, буржуазии и образованных профессионалов – всех тех слоев, из которых, собственно, и складывалась русская интеллигенция. Ленин и его соратники пользовались поддержкой левой части интеллигенции и сами были выходцами из этой среды. Вместе с тем они считали интеллигенцию враждебной силой и опасным рассадником идейно-политической оппозиции. Первые годы большевистского правления с его безудержным насилием нанесли сильнейший урон интеллектуальной и художественной жизни России. Особенно тяжкий удар пришелся по дореволюционной столице Петрограду. К 1923 году половина всех членов Российской Академии наук либо умерли, либо эмигрировали, либо были изгнаны режимом. В 1921–1922 годах большевики, опасаясь за свою власть, арестовали многих ярких интеллектуалов, университетских профессоров, философов, экономистов, писателей. Ряд из них были насильственно высланы в Германию[4]. Другие уехали в эмиграцию сами – в их числе и переехавшая в Берлин сестра Пастернака Жозефина. В сентябре 1921 года за ней последовали отец, мать и другая сестра Бориса Лидия. В 1923 году Пастернак гостил у них в Берлине, но затем вернулся в Москву.

Волны арестов не принявших большевизм людей продолжались несмотря на поворот режима к НЭПу, восстановление частного сектора и частной собственности. Первое время казалось возможным оставаться вне политики и сохранять относительную культурную автономию от режима. В то же время многие молодые художники с воодушевлением включились в культурные проекты, поддержанные советским правительством и Народным комиссариатом просвещения, который возглавлял Анатолий Луначарский. Эти проекты были призваны приобщать массы к культурному «наследию» прошлого, продвигая при этом авангардную культуру. Государственная политика «просвещения» находила поддержку у рабочих, вкусивших плоды знания и жаждущих выразить себя. Участники вновь образованных творческих объединений, как правило, имели влиятельных защитников из старой большевистской гвардии, таких как Николай Бухарин, Луначарский и Георгий Чичерин. Пастернак и многие другие интеллектуалы и художники, получившие образование при старом режиме, были уверены, что бытовые лишения и преследования являются необходимыми условиями для «рождения нового мира». Эмиграция, бегство в безопасное пространство «старого мира» были для них равнозначны культурной смерти. Борис Пастернак тяжело переживал разлуку с семьей, но считал, что только в «новой» России можно создавать подлинно новые формы культурной выразительности. Мечтания о новой России, сформулированные во множестве идеологических конструкций от евразийства до «сменовеховства», побудили многих образованных русских эмигрантов после окончания Гражданской войны вернуться в Советскую Россию для участия в великом эксперименте. Яркий пример этого явления – Дмитрий Святополк-Мирский, до революции князь и сын министра внутренних дел, блестящий знаток русской литературы, ровесник Пастернака. Он сражался с большевиками в рядах Белой армии и после ее поражения в 1920 году покинул Россию. В 1932 году, проведя несколько лет в университетах Британии, Франции и США, он вернулся в Советский Союз убежденным сторонником коммунистического проекта. Он писал: «Эмигрант-интеллектуал, желающий оставаться живым, должен либо потерять национальность, либо в той или иной форме принять революцию»[5].

Однако вместо новой России появился Советский Союз, тоталитарная полиэтническая империя. С утверждением безраздельной власти Сталина в начале 30-х годов официальной терпимости к культурной автономии и плюрализму был положен конец. Сталинский режим полностью переформатировал научную и академическую среду. Писателям и журналистам вменялась задача создавать мифологию «освобожденного труда», замалчивать или оправдывать террор против крестьянства, повальный голод и построенную на труде раскулаченных и сосланных людей экономику[6]. Сталин стремился в конечном счете поставить под тотальный контроль все содержание и все направления интеллектуального и культурного производства. Все работающие в сфере культуры, образования и науки люди в созданной режимом системе категорий стали считаться «советской интеллигенцией». Мобилизация интеллектуальных и культурных ресурсов на службу режиму, их использование для подготовки страны к войне, для воспитания населения в духе жертвенности и лояльности государству – все это стало для Сталина приоритетом наряду с индустриализацией, тайной полицией, борьбой с «пятой колонной» и созданием современной армии.

Идеалы саморазвития и самосовершенствования через культуру, интеллектуальный труд и приобретение научных знаний стали официальными требованиями для всех советских граждан. Люди науки, литературы и искусства должны были подавать пример и пропагандировать эти идеалы (разумеется, под руководством партийных вождей)[7]. Взамен государство гарантировало образованным профессионалам доступ к дефицитным товарам – в полуголодной стране это были в первую очередь продукты питания. В 1934 году по указанию Сталина были созданы так называемые творческие союзы – поддерживаемые государством организации литераторов, музыкантов, художников, архитекторов, кинематографистов и театральных деятелей. Одновременно с этим ученые и исследователи были объединены в академии и научные институты, которым государство также оказывало содействие. Литература, некогда «учитель жизни» для интеллигенции и народа, стала важнейшей опорой сталинского храма искусств. Сталин льстил писателям, называл их «инженерами человеческих душ». С присущим ему коварством вождь позволил писателям самим выстроить для себя интеллектуальную и эстетическую тюрьму. Максим Горький был назначен архитектором культурной доктрины социалистического реализма, с большой помпой провозглашенной на Первом съезде советских писателей в 1934 году. На деле эта доктрина очень скоро стала отражением личных вкусов и предпочтений вождя. Новаторские формалистические поиски авангарда были отвергнуты как «антинародные»: государственное искусство должно быть доступно массам, продвигать советский патриотизм и готовить народ к неизбежной будущей войне. Все участники советского культурного проекта были вынуждены аплодировать непогрешимым сталинским суждениям о произведениях культуры и искусства[8].

Сталинская власть и ее цензура полностью прополола русскую культуру, выкорчевав из нее все, что считала «реакционным» и просто ненужным. В то же время режим присвоил и ввел в советский «пантеон» величайшие фигуры классической русской культуры, от Пушкина до Толстого и Чехова, а также некоторых представителей революционного авангарда, как, например, поэта Владимира Маяковского. Пиром во время чумы выглядело празднование всей страной в 1937 году, в разгар сталинского террора, 100-летия со дня смерти Пушкина. Каждый город, каждый колхоз, каждый завод или фабрика, даже небольшие мастерские и магазины должны были чествовать юбилей поэта-аристократа лекциями, чтениями и концертами. Государственный культ Пушкина указывал на лингвистические и эстетические нормы, которые должны были сделать социалистический реализм родным языком для миллионов[9]. В принятой годом раньше, в 1936-м, новой советской Конституции было записано, что всякий, имеющий высшее образование или занятый интеллектуальным трудом, относится к советской интеллигенции, некоей смутно определяемой «прослойке» в сталинском социальном пироге, – между рабочими и колхозниками. Кооптация государством образованных слоев, интеллектуалов и художников – вместе с их творческой и социальной средой, их культурными символами и их языком – достигла апогея.

Поле выбора для интеллектуалов и творческих людей сузилось до предела. Даже в 20-е годы им приходилось выбирать между сотрудничеством с победившей революцией и поиском культурных ниш вне публичной сферы, встречаясь в кружках, где жил дух свободной дискуссии и культурной свободы. Первый вариант предполагал вынужденное превращение в «попутчиков» режима, то есть отказ от культурной независимости как акт оппортунизма. Путь этот был скользким, зачастую он вел к сотрудничеству с НКВД и осуждению со стороны бывших товарищей и коллег. Второй вариант означал интеллектуальную и художественную маргинализацию, нищету, забвение и в конечном счете гибель. Осознание неотвратимости такой дилеммы привело к волне самоубийств в среде творческих людей, еще недавно считавших русскую революцию синонимом культурного и духовного освобождения.

Сталинскому режиму удалось довольно успешно инкорпорировать во вновь созданные профессиональные гильдии немало людей из дореволюционной образованной среды. Многие предпочли работу и гарантированный достаток безработице и голоду, забвению, насильственной смерти или эмиграции. Вознаграждение за участие в советском культурном проекте было существенным. Государство кормило и одевало советскую интеллигенцию, поставив ее на престижное место в системе распределения материальных благ. Сталинские творческие союзы предоставляли их членам уникальные привилегии в то время, как миллионы советских граждан жили в нищете, а то и впроголодь. Во времена всеобщей нехватки еды входящие в эти союзы писатели, художники, композиторы и ученые получали улучшенное продовольственное снабжение, бесплатные путевки в союзные дома отдыха и пансионаты, питались в закрытых для широкой публики ресторанах по номинальным ценам. Самые преданные и успешные, порой даже талантливые, получали огромные денежные премии, дачи, автомобили с водителем и доступ к государственным «кормушкам»-распределителям[10].

Сталин, при всей его варварской жестокости, апеллировал к идеям революции, к мечте нескольких поколений русской левой интеллигенции о социальном и культурном преобразовании России. Вождь не только поставил революционную идеологию на службу деспотизму, но и манипулировал ценностями интеллигенции, среди которых были жажда самосовершенствования, служение общественному благу и вера в неизбежность исторического прогресса. Альтернативы вступлению в ряды советской интеллигенции были настолько мрачны, что на них отваживались немногие. Маргинализация означала фактическую творческую смерть, невозможность работы и общественного признания. Многие представители старой интеллигенции, оглоушенные масштабом и размахом сталинского «великого перелома», позволили затянуть себя потоку истории – и невольно оказались на службе режиму. Кто-то был вынужден сотрудничать с госбезопасностью, стал ее информатором. Некоторые даже рассмотрели в Сталине гегелевское воплощение безжалостного исторического прогресса. Культурная жизнь Советского Союза в 1930-е годы напоминала движение эскалаторов в только что открытом московском метро. На идущем вниз стояли изверившиеся, разбитые, смирившиеся со своей жалкой участью. На идущем вверх толпились люди амбициозные, полные надежд, оптимизма и самодовольного идеализма[11].

Большой террор 1930-х годов стал для интеллектуалов и творческих людей переломным моментом: страх и логика выживания сконцентрировались до предела, вытесняя другие побуждения и амбиции. В ловушке оказались даже те, кто горячо приветствовал революцию и составлял большевистскую верхушку и ее челядь в годы военного коммунизма, НЭПа и в начале сталинского «перелома». Места для нейтральных попутчиков практически не осталось. Режим требовал личного одобрения террора от каждого без исключения члена советской интеллигенции – будь то в форме гневных обличительных речей на собраниях или подписи под опубликованным в печати коллективным письмом с осуждением «врагов народа». В страхе перед арестом, допросом и пытками тысячи людей уничтожали свои архивы, сжигали дневники, вырезали и вымарывали фотографии в книгах. Архивы НКВД и КГБ, в которых хранятся личные дела, по-прежнему закрыты, но можно с уверенностью предположить, что практически на каждого деятеля науки, образования, культуры, на каждого инженера и врача там лежит папка с доносами. Это было время, когда люди, когда-то воспитанные на религиозной или общественной морали, буквально пожирали друг друга, жертвуя коллегами во имя собственного выживания. Любой, у кого в семье были представители бывших классов, то есть дворянства, духовенства, купечества или даже крепкого крестьянства («кулаков»), не мог чувствовать себя в безопасности. В 1928 году Дмитрий Лихачев, студент Ленинградского университета, был арестован за принадлежность к философскому кружку, где обсуждалась древнерусская культура и судьбы гонимого советской властью православия. После двух лет в Соловецком концлагере и на «исправительных работах» по строительству Беломорского канала ему позволили вернуться в Ленинград. Зная о своей неблагонадежности в глазах «органов», он устроился на самую незаметную должность корректора в издательстве Академии наук. Все сотрудники там были из «бывших», не сумевших найти себе лучшей работы. После убийства Кирова в 1934 году Лихачев узнал от женщины из отдела кадров, что она составляет список сотрудников дворянского происхождения и что он в списке. Это была ошибка: Лихачев не был дворянином. Он предложил женщине деньги, чтобы она перепечатала весь список, и таким образом спас себе жизнь. Все, кто числился в списке, бесследно исчезли. В 1938 году Лихачев стал работать в Институте русской литературы (Пушкинском Доме) в Ленинграде. Там он столкнулся с «апокалиптической» атмосферой взаимного предательства, где достойных людей можно было перечесть по пальцам[12].

В начале «великого перелома» Борис Пастернак, как и многие другие, был очарован государственной энергией преобразования России. Русская революция по-прежнему владела его воображением – для него это была великая веха европейской истории, поворотный рубеж в судьбах России и его собственного поколения. Как и другие, он ощущал жажду прильнуть к коллективной воле и оставить позади «гнилой» гуманизм и индивидуализм старой интеллигенции. Но талант, цельность натуры и глубина философско-религиозного сознания не дали ему обмануться относительно подлинной природы сталинизма. Он видел разрушенную коллективизацией русскую деревню, вымаливающих кусок хлеба голодных крестьян, забитые ссыльными крестьянскими семьями товарняки по дороге в уральско-сибирскую ссылку. В 1933 году, когда в Германии к власти пришел Гитлер, в письме родителям в Берлин Пастернак уже сравнил нацистский режим со сталинским: «Одно и то же… угнетает меня и у нас, и в вашем порядке… Это движенья парные, одного уровня, одно вызвано другим, и тем это все грустнее. Это правое и левое крылья одной матерьялистической ночи». По мере разрастания сталинского террора Пастернак впал в отчаяние и находился на грани самоубийства[13]. Предложение Сталина публично признать Пастернака советским «поэтом номер один» на смену Маяковскому повергло его в ужас. Кремлевский вождь выделил ему одну из первых дач в сосновом бору рядом с подмосковной деревней Переделкино – этот дачный поселок стал относительно комфортабельным гетто для «советских литераторов». Пастернак перестал писать стихи и полностью посвятил себя переводу шекспировских трагедий и «Фауста» Гёте. Он отказывался читать советские газеты и слушать радиопередачи, заполненные новостями о казнях. В 1937 году устранился от официальных празднований пушкинского юбилея. В том году погибли многие его друзья – некоторые покончили с собой, другие сгинули в лагерях. Когда Сталин и НКВД начали арестовывать и уничтожать знаменитых деятелей старой большевистской гвардии, все представители советской интеллигенции должны были подписывать воззвания, восславляющие расправы и требующие новых казней. Пастернак поставить свою подпись отказался, сказав: «Никто не давал мне права на жизнь и смерть других людей». Своему другу и соседу по Переделкино Корнею Чуковскому он говорил, что скорее умрет, чем подпишется в поддержку такой «низости». Пришедшие в ужас от поступка Пастернака чиновники Союза писателей подделали его подпись. Осложнились отношения с женой, которая обвиняла его в том, что он навлечет гибель на нее и детей[14].

Преодолеть искушение покончить с собой Пастернаку помогла православная вера. Большой террор парадоксальным образом избавил его от страха оказаться на обочине истории. Он понял, что очарование русской революцией и попытки «сродниться» с советским проектом привели его на грань гибели самой личности. Пастернак отбросил искушение тоталитаризмом. Он вновь начал писать стихи, но уже не в экспериментально-формалистском стиле. Язык его стал намного проще, яснее. В сентябре 1937 года писатель Александр Афиногенов, еще один человек революционной культуры, попавший под молот террора, записал у себя в дневнике: «Разговоры с Пастернаком навсегда останутся в сердце. Он входит и сразу начинает говорить о большом, интересном, настоящем… Когда приходишь к нему – он так же вот сразу, отвлекаясь от всего мелкого, забрасывает тебя темами, суждениями, выводами – все у него приобретает очертания значительного и настоящего. Он не читает газет – это странно для меня, который дня не может прожить без новостей… У него есть дар заглядывать в будущее, отделять зерно от плевел»[15].

В результате террора многие писатели, художники, интеллектуалы оказались в катастрофической изоляции, были деморализованы. После оргии взаимных разоблачений и обвинений стало практически немыслимо доверять друг другу. Бывшие русские интеллигенты, поддержавшие большевистский режим в 1920-е годы и пользовавшиеся протекцией партийных вождей, теперь сами чувствовали себя «бывшими людьми». Архив НКВД сохранил слова писателя Михаила Светлова в 1938 году: «Мы жалкие остатки ушедшей эпохи. От старой партии не осталось ничего; это новая партия, с новыми людьми. Они пришли нам на смену»[16]. И в самом деле, в кремлевской верхушке не осталось большевиков из круга столичной интеллигенции вроде Луначарского, Чичерина, Льва Каменева, Николая Бухарина – знатоков и покровителей литературы и искусств. Ушел из жизни Максим Горький – авторитетный посредник между литераторами и властями. Новые рекруты в партийный и государственный аппарат, выходцы по большей части из пролетарской и крестьянской среды, относились к интеллигенции как к прослойке на службе режиму. Единственным и главным покровителем культуры и искусства был теперь Иосиф Сталин.

Нападение Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года и последовавшие за ним трагические события отодвинули на второй план не только годы террора, но даже и саму революцию. Страна сражалась; после месяцев поражений, отступлений, дезертирства и паники люди начали сплачиваться и проявлять мужество и солидарность. Война принесла новые невосполнимые потери как для русской интеллигенции, так и для всего народа. Особенно чудовищными были жертвы блокады Ленинграда в 1941–1944 годах: большинство ленинградцев, выросших в дореволюционной культуре, погибли от голода. Чтобы не замерзнуть, люди жгли старинную мебель и библиотеки. В то же время война подняла дух у уцелевших, придала судьбам людей новый высокий смысл. Ученые, в том числе и те, кто находился в заключении, в «шарашках», работали над разработкой нового оружия. Писатели и художники, мобилизованные на «культурный фронт», вдохновляли людей на жертвы и героизм. Дух старой русской интеллигенции, казалось полностью раздавленный, возвращался. В стихах и музыке люди искали утешение и высший смысл, которого не могла дать коммунистическая вера. Жившая в эмиграции в США Вера Сандомирская писала в 1943 году, что слово «родина» «стало высшим символом единения, знаменем всего народа». Многие из тех, кто еще недавно свергал «старую культуру», почувствовали общую принадлежность стране и причастность к ее древней истории. Война вернула многим русским чувство нации, ощущение «боевого братства» в схватке с врагом[17].

Пастернак был непригоден к военной службе. С приближением немцев к Москве он, как и многие другие поэты и писатели, был эвакуирован в Чистополь, городок на Каме. В его отсутствие квартира была разграблена. Его книги и рукописи, картины его отца, оставленные на даче друга-писателя, – все сгорело или исчезло без следа. Он также узнал о самоубийстве Марины Цветаевой, великого русского поэта, вернувшейся в Советский Союз из эмиграции незадолго до начала Второй мировой войны. Это были тяжелые личные утраты, но они были каплей в море человеческого горя и потерь. Пастернак, несмотря на потрясения, чувствовал прилив творческих сил, был почти счастлив. В 1943 году, после победы в Сталинграде, он поехал с военными журналистами в прифронтовые районы. В своем дневнике писал о разрушенных русских городах, о зверствах фашистов. В то же время его отношение к режиму осталось неизменным. Он пророчески отмечал, что если для восстановления страны из руин потребуется «изменить политическую систему», то «на эту жертву не пойдут. Они пожертвуют всем для спасения системы»[18].

Во время войны Пастернак вернулся к своему раннему религиозно-мистическому опыту и переосмыслил его. Его представление о человеческом существовании как о схватке жизни и смерти приобрело законченную форму – стало глубокой верой в духовное возрождение. Этот духовный опыт вылился в стихотворение «Рассвет», включенное через несколько лет в его великий роман как одно из «стихотворений Юрия Живаго».

Пастернак, казалось, не замечал, что война вызывала не только патриотическую жертвенность, но и националистическую ненависть и подъем антисемитизма. Немногие писатели и поэты поколения Пастернака разделяли его отстраненность. Главным пропагандистом ненависти стал Илья Эренбург, выходец из той же еврейской обрусевшей среды, что и Пастернак. Еще в ранней молодости он вступил в большевистскую партию. Он приветствовал революцию, но вскоре, разочаровавшись в большевизме, вышел из партии, уехал из страны и жил в Париже, Брюсселе и других европейских городах эмигрантской жизнью авангардного художника. С приходом к власти фашизма и нацизма Эренбург вернулся в Москву и стал неофициальным проводником сталинской пропаганды для западной культурной общественности, используя свои широкие контакты в среде европейских левых интеллектуалов для мобилизации антифашистской коалиции. Во время войны он стал членом Еврейского антифашистского комитета, созданного для связи с еврейской общественностью в Соединенных Штатах и Великобритании и с целью сбора денег в поддержку Советского Союза. Эренбург также публиковал статьи в «Красной звезде» и других газетах. Они пользовались громадной популярностью в армии: вместо классовой ненависти они проповедовали почти библейскую ненависть к народу-агрессору: «Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»[20]

Для поэта Константина Симонова главной военной темой стала лирическая тема женщины, ждущей возвращения родного и любимого человека с фронта. Симонов родился в Санкт-Петербурге в русской дворянской семье, его матерью была княжна Оболенская, а отец, генерал, погиб в Первой мировой войне. Мальчика Кирилла (таково было его имя при рождении) воспитывал отчим, вступивший в ряды Красной армии царский офицер. Симонов рос в обстановке жесткой дисциплины и беспрекословного воинского долга. В 1930-е годы он ринулся в пламя культурной революции, где ковался «новый советский человек». Как и многие другие он связал жизнь со сталинской властью. В конце 1930-х годов Симонов начал писать стихи, зовущие молодежь на предстоящие мировые битвы. В 1939 году он окончил Литературный институт и стал военным корреспондентом. Начало войны перевернуло и его жизнь. Он стал писать лирику об отступающих солдатах и русской земле, оставленной врагу. Миллионы солдат на фронте и их родные в тылу повторяли симоновские строки:

Поэт Александр Твардовский воспевал патриотизм и стойкость русского солдата-крестьянина. Сын белорусских крестьян, он в 1930-е годы быстро поднялся на советском эскалаторе и стал признанным, обласканным властью поэтом. Когда его отец был раскулачен и семья сослана, Александр, под угрозой ареста, отрекся от родни. Он вступил в Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП)[22]. В опубликованной в 1951 году автобиографии Твардовский признавал, что «испытывал недостаток серьезного культурного образования» – проблема общая для его литературного поколения[23]. Но уже менее чем через десять лет он с блеском преодолел свою крестьянскую «отсталость»: в 1936 году поступил в Институт философии, литературы и искусства (ИФЛИ). Через два года Твардовский опубликовал поэтическую сагу о конце наивных крестьянских мечтаний о вольности без коммунистов и колхозов. В 1941 году, незадолго до начала войны, ему была присуждена Сталинская премия по литературе. После этого он разыскал в ссылке семью и вернул ее в родные места. И все же клеймо «кулацкого сына» преследовало Твардовского до конца жизни[24]. С началом войны он стал военным корреспондентом и написал эпическую поэму о русском крестьянстве на войне, чей искренний тон и отсутствие официозной патетики снискали ему широкую популярность и читательскую любовь. Его главный персонаж, солдат Василий Теркин, стал героем для всей армии, вошел в галерею русских народных характеров, созданную ранее Иваном Тургеневым, Львом Толстым, Николаем Лесковым, Антоном Чеховым и Иваном Буниным. Теркин понравился Сталину, и Твардовский был удостоен новых наград и премий[25].

Поворот в ходе войны вернул людям надежду на лучшую жизнь после победы и на окончание репрессий. Преобразования военной поры – роспуск Коминтерна, воссоздание Патриархии и Русской православной церкви и другие меры режима кружили голову. В частных разговорах люди вновь заговорили откровенно, и некоторые из этих высказываний через «прослушку» и доносчиков дошли до сведения госбезопасности. Один писатель говорил в 1943 году: «Мои симпатии всегда были на стороне демократических держав… В случае победы Советской власти, мне, старому демократу, останется один выход – самоубийство!». Другой говорил: «Революция не оправдывает принесенных во имя ее жертв. Нам нужны реформы, преобразования. Иначе мы не сможем выбраться из этой пропасти, из разрухи, в которую нас повергла война». Другие хранили верность советскому коммунистическому проекту или же смотрели на возможность перемен в будущем с пессимизмом. Но и они рассчитывали на прекращение террора и послабление бюрократического контроля над культурой. Они надеялись, что режим позволит им писать книги, снимать фильмы и ставить спектакли. Были и такие, кто приветствовал возрождение русского национализма и хотел изгнания евреев из рядов «советской интеллигенции». Евреи же, наоборот, опасались растущего антисемитизма и надеялись на возвращение к интернационалистическим традициям раннего большевизма[26].

В мае 1945 года, понеся многомиллионные потери и пережив невыносимые страдания, Советский Союз одержал победу в войне. Однако вместо раскрепощения Сталин мобилизовал страну на новое противостояние – теперь уже США и западным демократиям. По стране опять пошли волны террора, одна выше другой. На этот раз Сталин обошелся без массовых арестов. Вместо этого он начал кампанию по перевоспитанию интеллигенции и формированию «культурного фронта» против Запада. Эта кампания получила название «ждановщина» – по имени исполнявшего волю вождя одного из сталинских выдвиженцев Андрея Жданова. В партийных постановлениях 1946–1948 годов, лично утвержденных Сталиным, содержалась грубая, хамская критика поэта Анны Ахматовой, писателя Михаила Зощенко, композиторов Сергея Прокофьева и Дмитрия Шостаковича, кинорежиссера Сергея Эйзенштейна. Это был сигнал всем творческим силам: или становитесь в стойло, или вам грозит остракизм и гибель. Сталинско-ждановские постановления давали партаппарату и цензуре почти тотальный контроль над культурой, убивали дух творчества, породили метастазы самоцензуры и открыли дорогу бесчисленным посредственностям, карьеристам и интриганам. Литературные подпевалы в сотрудничестве с партийными цензорами изобрели «теорию бесконфликтности» – инструмент выхолащивания литературных и критических произведений, затрагивающих проблемы в советском обществе и экономике. Некоторые стали сочинять, исходя из вкусов одного-единственного заказчика – самого Сталина. Тиран c удовольствием взял на себя роль верховного судьи, назначая лауреатов литературных премий, носивших его имя. Он оставил за собой право лично решать, что хорошо или плохо в литературе. Время от времени он поражал своих приближенных, демонстративно игнорируя обличения и наветы сервильных литературных критиков и поддерживая талантливого автора[27].

«Ждановщина» и холодная война с Западом положили конец надеждам на возобновление контактов с внешним миром и возвращение свободы путешествий за границу. В годы НЭПа такие контакты и поездки уже стали особой привилегией, которую высокопоставленные большевики предоставляли своим любимцам и доверенным «попутчикам». Но тогда еще была возможность получить индивидуальное разрешение на эмиграцию[28]. В 1930-е годы границы оказались полностью закрыты, а иметь контакты и друзей за рубежом стало опасно. После войны Сталин, обеспокоенный либеральными настроениями в обществе и охладевший к идее сотрудничества с западными союзниками, развернул кампанию против «низкопоклонства перед Западом». По мановению сталинского перста появились специальные «суды чести», которые клеймили международное сотрудничество и научные контакты. Программы культурного обмена, кроме прямой пропаганды советских достижений, были прекращены. Практически полная изоляция творческих людей в Советской России от остального мира продолжалась в течение двух десятилетий сталинской диктатуры. Последствия этой изоляции были травматичны, иногда курьезны. Британский дипломат, а затем профессор Оксфорда Исайя Берлин побывал в Москве и Ленинграде в 1946 и 1956 годах и заметил, что даже высокообразованные люди в советских столицах ничего не знали о современной культуре и жизни на Западе. Для его собеседников западная жизнь по сравнению с советской была прообразом потерянного дореволюционного рая. Волновавшие Берлина проблемы – распространение массовой культуры и вытеснение «высокой культуры» арт-рынком – их не интересовали и были им непонятны[29].

Послевоенные сталинские кампании последовательно насаждали враждебное отношение к евреям как к потенциальным «агентам американского и британского империализма». Главный импульс для этой враждебности исходил от вождя, но еще во время войны антисемитизм стал неофициальной нормой в рядах советской бюрократии и общества в целом. После создания государства Израиль в 1948 году антисемитизм стал государственной политикой в СССР, призванной сформировать русско-советский национализм: учреждения, театры, издательства и периодические издания на идише были закрыты, ведущие еврейские поэты и актеры, члены Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), арестованы и после закрытого суда расстреляны. Кампания борьбы с «космополитическим влиянием», направленная прежде всего против евреев, ассимилированных в русско-советскую культуру, была самым острым и травматичным явлением для советской интеллигенции позднесталинской поры. Кульминацией ее стало «дело врачей» и спровоцированная им травля евреев января 1953 года. На одном из собраний в Московском университете, где громили «космополитов», профессор российской истории Сергей Дмитриев спросил у коллеги, в чем причина этой кампании. И получил ответ: «Война. Люди должны быть готовы к новой войне». Коллеги обличали друг друга, студенты унижали своих профессоров, писатели, поэты, литературные критики, ученые и многие другие должны были принимать участие в публичных «проработках» критики и самокритики, в которых уничтожались не только карьеры и жизни, но и сама культурная среда, где могли работать и творить люди[30].

Вновь, как и в 1930-е, все без исключения представители «советской интеллигенции», работавшие в государственных структурах, оказались втянуты в омут взаимных обвинений и самобичевания. В их числе, по жестокой сталинской логике, были и литературные кумиры военных лет. Эренбург сам подвергся нападкам из-за еврейского происхождения, но Сталин решил сохранить талантливого пропагандиста при своем «литературном дворе». В период между 1946 и 1952 годами Эренбург помогал организовывать вместе со своими многочисленными левыми друзьями на Западе «движение за мир» – кампанию столь же эффективную, как и антифашистский Народный фронт 1930-х или деятельность Еврейского антифашистского комитета в годы войны. Эренбург был единственным членом этого комитета, избежавшим трагического конца. Проживи Сталин чуть дольше, Эренбург оказался бы перед ужасным выбором: оправдывать сталинские еврейские погромы или погибнуть самому[31].

Симонов, как и Эренбург, был придворным сталинского «литературного двора» и посланником его пропаганды для внешнего мира. В начале 1946 года Сталин отправил Симонова в Соединенные Штаты и посоветовал ему написать пьесу о «темных силах» в США, готовящих войну против СССР. Этой пропагандистской поделкой – пьесой и снятым на ее основе одноименным фильмом «Русский вопрос» – Сталин пользовался как орудием в противостоянии западным демократиям. Симонов, наряду с главой Союза писателей Александром Фадеевым, вынужден был возглавить публичную унизительную травлю Михаила Зощенко, которого Сталин в 1946 году охарактеризовал как «пошляка и подонка». Позднее Симонов послушно проводил и кампанию против писателей-евреев, многие из которых были его друзьями[32].

В то время, когда в обществе опять сгущалась тьма, Борис Пастернак написал основную часть своего романа «Доктор Живаго». В годы войны Пастернак потерял родителей: они умерли в Лондоне, куда переехали из нацистской Германии. Ударом для него была и смерть молодого Адриана Нейгауза, сына его второй жены Зинаиды, который воспитывался в семье Пастернака. Затем произошла еще одна трагедия. В 1946 году Пастернак влюбился в молодую очаровательную Ольгу Ивинскую, работавшую в литературном журнале «Новый мир». Счастье оборвалось так же внезапно, как и началось: осенью 1949 года Ивинскую арестовали и отправили в ГУЛАГ. Пастернак был подавлен этой потерей, но не поддался отчаянью. В его романе появилась новая тема – трагическое угасание русской интеллигенции в эру революционного насилия.

5 марта 1953 года умер Сталин. Смерть грозного вождя оплакивали миллионы. Мало кто заметил, что в этот же день ушел из жизни и великий русский композитор Сергей Прокофьев. Это стало дурным предзнаменованием для будущего русской культуры. Советская интеллигенция была лишена свободы творчества, все сферы интеллектуальной и художественной деятельности почти полностью контролировались, госбезопасность имела своих агентов и информаторов повсюду. Все выглядело так, что профессура, писатели и художники были необратимо разобщены и отравлены бациллами антисемитизма, взаимным доносительством, страхом перед арестом и нуждой, участием в бесконечных идеологических кампаниях. Писатели, поэты, художники и режиссеры будто бы совершенно забыли, как можно думать и писать без оглядки на цензуру. Казалось, что они уже не только не могли, но и не умели выражать свои подлинные чувства на бумаге, на холсте или на сцене. Те, кто еще пытался быть откровенным сам с собой в дневниках, нередко вымарывали все крамольное и уничтожали опасные страницы. Кинорежиссура свелась к созданию пропагандистских агиток или неуклюжих и неискренних комедий. Когда-то русская интеллигенция была солидарна в своем неприятии самодержавия и защищала жертв полицейского произвола. Теперь такое невозможно было даже представить. Интеллигентская революционная миссия просвещения и реформирования общества и государства выглядела окончательно похороненной. И все же десятилетие после смерти Сталина показало, что некролог об интеллигенции был преждевременным.

Роман Пастернака стал первым открытым вызовом послевоенной духовной мертвечине. В «Докторе Живаго» мистический поэт Юрий Живаго, тонко чувствующий природу и искусство идеалист, врач, спасающий человеческие жизни, находит высшее предназначение и возрождение в любви. В романе Юрий еще ребенком теряет обоих родителей и растет в семье образованных обрусевших евреев, в которых угадывается семья Пастернаков. В этой семье и ее культурной среде с благоговением относятся к классической русской культуре и приветствуют падение царского режима. Юрий женится на Тоне, дочери усыновивших его людей. Однако череда загадочных событий приводит Юрия к знакомству с Ларой, которая становится его подлинной любовью. Судьба дарит Живаго лишь несколько недель счастья с Ларой в деревенском доме, где влюбленные скрываются от хаоса Гражданской войны и террора. В этом доме влюбленный поэт сочиняет «стихотворения Юрия Живаго». Внезапно Юрия похищают партизаны одного из вооруженных крестьянских отрядов, бродящих по округе, и он оказывается разлучен с Ларой навсегда. Доктор Живаго несколько раз оказывается на грани смерти, но всякий раз его спасает таинственная рука Провидения. В пронзительной заключительной сцене романа, в годы НЭПа в конце 1920-х, Юрий едет в переполненном трамвае и ему кажется, что он видит на улице Лару. Он бросается к ней навстречу и умирает от разрыва сердца.

Доктор Юрий Живаго был не просто литературным героем, придуманным Пастернаком. Он являлся абсолютно узнаваемым персонажем для своего времени, членом воображаемой общности, которая называла себя русской интеллигенцией. Эта общность возникла в царской России в 1860-е годы и просуществовала в течение семи десятилетий[33]. Судьба Юрия в романе – в годы хаоса и жестокости – была судьбой русской культурной среды и ее духовной общности. Глазами доктора Пастернак прозрел братоубийственную, зачастую бессмысленную и бесчеловечную суть русской революции и Гражданской войны. Преступления красных и белых, пишет он, зеркально отражали и усиливали друг друга. Юрий Живаго, насильно рекрутированный доктором в крестьянскую армию, оказывается свидетелем жестокостей коммунистических фанатиков, темного зверства крестьян и отчаянной безжалостности вождей Белого движения. Пастернак писал, что в начале революции, когда жестокость еще не вошла в моду, «народ всеми силами старались распропагандировать, революционизировать, переполошить, взбаламутить и разъярить. Если кто-то из народа выделялся зверской ненавистью в отношении «интеллигентов, бар и офицеров», пишет он, они «казались редкими находками восторженным левым интеллигентам и были в страшной цене. Их бесчеловечность представлялась чудом классовой сознательности, их варварство – образцом пролетарской твердости и революционного инстинкта»[34]. Пастернак был убежден, что революционная идеология массовой жестокости, фатально использованная Сталиным для своих целей, была набором бесчеловечных догм. Какие бы мотивы «справедливости» за ними ни стояли, они не могли оправдать уничтожение людей, культурных и духовных ценностей. Признавая ответственность интеллигентов за то, что произошло в России, Пастернак горевал об утрате культурной среды, к которой они принадлежали, сравнивая себя и своих друзей с «музыкой во льду». На заключительных страницах романа, уже после смерти Живаго, его друзья, пережившие войну и террор, встречают дочь Юрия и Лары, единственный плод их любви. Таня выросла сиротой в деревне, была лишена мира высокой культуры. У нее не было возможности унаследовать традиции свободомыслия, духовности и гуманизма, которые сформировали ее отца. Пастернак ничего не говорит нам о судьбе Тани. Ее мимолетное появление в книге заставляет читателя задуматься о том, что последствия революционного разрушения преемственности русской культуры могут быть необратимыми.

Весна и лето 1956 года стали временем, когда Советский Союз вдруг начал открываться миру, а цензура пошатнулась после знаменитой секретной антисталинской речи Н. Хрущева на ХХ партийном съезде. Пастернак отправил рукопись законченного романа в «Новый мир» и другие литературные журналы и рассчитывал на их публикацию. Весной Пастернак через посольство, с ведома советских властей, передал рукопись романа итальянскому издателю-коммунисту Джанджакомо Фельтринелли. Но вскоре стало ясно, что литературные чиновники настроили Хрущева против романа. Власти начали шантажировать писателя и пытались остановить публикацию в Италии. Ольга Ивинская только недавно вернулась после семи лет лагерей и ссылки. Она умоляла Пастернака отказаться от опасной затеи, говоря ему, что на карту он ставит не только свою, но и ее жизнь[35]. Пастернак не сдавался. Он был готов на все, чтобы увидеть свой роман в печати. «Если правду, которую я знаю, надо искупить страданием, – писал он в письме заведующему отделом культуры ЦК КПСС Дмитрию Поликарпову, – это не ново, и я готов принять любое». Партийный бюрократ не был в состоянии оценить христианскую метафору поэта и посоветовал ему уничтожить письмо. Пастернак считал свой роман истинно патриотическим русским произведением, внушенным ему высшей силой. Табидзе он писал, что «испытал счастливое и подымающее чувство спокойствия и внутренней правоты и ловил кругом взгляды, полные ужаса и обожания»[36].

15 ноября 1957 года роман «Доктор Живаго», после нескольких месяцев напрасных угроз и интриг, был опубликован издательством Фельтринелли. Он мгновенно стал мировой сенсацией и его сразу же перевели практически на все языки мира[37]. В октябре 1958 года Шведская академия присудила Пастернаку Нобелевскую премию по литературе. В Соединенных Штатах англоязычная версия романа в течение полугода возглавляла список бестселлеров газеты «Нью-Йорк таймс». Никита Хрущев, вставший во главе партии и страны после смерти Сталина, был в ярости. Чиновники Союза писателей СССР докладывали, что роман «очерняет» большевистскую революцию и обвиняет ее в разрушении культурного наследия России. Сам роман ни Хрущев, ни его соратники прочесть не удосужились, но решили, что вся поднятая вокруг него шумиха – это затеянная Западом и его спецслужбами провокация в духе холодной войны. Президиум ЦК оценил роман как «орудие международной реакции» и распорядился подготовить «от имени видных советских писателей коллективное письмо» с осуждением Пастернака. Газета «Правда» назвала Пастернака «литературным сорняком на службе международной реакции»[38]. Выступая по радио, глава комсомола Владимир Семичастный назвал Пастернака «внутренним эмигрантом», хуже свиньи, которая «никогда не гадит там, где ест и спит»[39]. Началось огромное давление на Пастернака: от него требовали раскаяться. Одновременно тысячи литераторов, ученых, интеллектуалов и общественных деятелей по всему миру выражали солидарность с подвергнутым травле писателем. В январе 1959 года Пастернак откликнулся опубликованным за границей стихотворением «Нобелевская премия»:

В числе защитников Пастернака были такие всемирно известные писатели, как Джон Стейнбек, Грэм Грин, Олдос Хаксли, Сомерсет Моэм, Эрнст Хемингуэй, Андре Моруа и Альберт Моравиа. Вдова американского президента Элеонора Рузвельт и премьер-министр Индии Джавахарлал Неру обратились к Хрущеву с призывом не высылать Пастернака из СССР[41]. Решение о высылке Хрущев отменил. 1 ноября Пастернак, уступая огромному давлению семьи и близких, согласился написать Хрущеву письмо с решением об отказе от Нобелевской премии. По свидетельству некоторых друзей, Ольга Ивинская, опасаясь ареста, служила орудием нажима на него и помогала фабриковать приписанные Пастернаку и опубликованные в «Правде» покаянные письма. Сам поэт, однако, не сдавался. В частном разговоре он вынес свой приговор всему советскому строю: «Он обречен. Так жить невозможно»[42].

В романе многие люди приходят на похороны Юрия Живаго, признавая в нем человека огромного таланта и силы духа. То же произошло с автором романа. 30 мая 1960 года в советских газетах появилась оскорбительно краткая заметка о смерти «члена Литфонда Б. Л. Пастернака». Для многих почитателей поэта новость о его уходе стала моментом истины[43]. 2 июня, в день похорон, электричка из Москвы высаживала в Переделкине сотни граждан, которые приехали для прощания с опальным гением. Власти всячески стремились помешать людям прийти на похороны, оперативники КГБ фотографировали и снимали смельчаков на камеры. Похороны Пастернака стали первой значительной демонстрацией гражданской солидарности в Советской России – знаковым культурным событием. На даче Пастернака на его рояле играли Станислав Нейгауз, Мария Юдина и Святослав Рихтер. Похоронная процессия, состоявшая, по оценкам многих очевидцев и агентов КГБ, из пятисот человек, прошла от дачи поэта к соседнему кладбищу на холме. Молодые писатели и поэты, чередуясь, несли гроб с телом поэта до свежевырытой могилы[44]. По словам пришедшего на похороны поэта Давида Самойлова, сам факт игнорирования официального неодобрения властей стал доказательством «кристаллизации новых гражданских понятий», которые оказались «сильнее привычного страха». И хотя многие друзья и почитатели Пастернака, опасаясь за свою карьеру, на похороны не явились, пришли многие другие; в том числе и те, кто предал Пастернака во время травли и теперь, возможно, хотел искупить свое предательство[45].

Похороны поэта были прощанием с чем-то большим, чем он сам – с культурной средой русской интеллигенции. Но эти же похороны возвестили надежду на новую духовную и гражданскую общность. По словам Варлама Шаламова, бывшего узника сталинского ГУЛАГа, Пастернак «был совестью моего поколения, наследником Льва Толстого. Русская интеллигенция искала у него решения всех вопросов времени, гордилась его нравственной твердостью, его творческой силой». Молодые люди, пришедшие в тот день прощаться с Пастернаком, имели совершенно иной жизненный опыт и учились в советских школах. Многие из них не могли понять духовно-религиозный мир поэта. В то же время они, как и он, жаждали культурного и общественного возрождения и ощущали себя преемниками той великой культурной и нравственной традиции, которую воплощали в себе Пастернак, его герой Юрий Живаго и их среда. В этом смысле они были его духовными детьми.

Это не были люди одного поколения, если под поколением мы понимаем демографию и общие возрастные рамки. Самые старшие из них родились в 1920-е годы и сражались на фронтах Второй мировой войны. Пастернак возлагал большие надежды на ветеранов войны. Он приписывал им «качества сказочные, ошеломляющие», в числе которых – «готовность к крупному, отчаянному, небывалому», и называл их «нравственный цвет поколения»[46]. Но эту когорту слишком сильно выкосила война, многие сильные духом и талантливые погибли. Большая часть метафорических «детей Живаго» принадлежала к более молодому поколению, пришедшему на учебу в университеты Москвы и Ленинграда уже после войны. Однако чувство культурной солидарности и новых надежд свело их в «большое» историческое поколение, выходящее за рамки возрастных ограничений.

Духовные дети Живаго родились в обществе, где каждый должен был впитать в себя советский образ жизни так же естественно, как раньше люди впитывали в храме православную веру. Они маршировали под красными звездами Кремля и пели заученные наизусть советские песни. Их учили любить Сталина больше, чем родителей. Многие росли без отцов, погибших на войне или сгинувших в сталинских репрессиях. «Товарищ Сталин» в каком-то смысле заменял им отца. Благодаря советскому просветительскому проекту они смогли бесплатно поступить в лучшие университеты страны, в первую очередь в Москве и в Ленинграде. После учебы им было суждено влиться в ту группу образованных людей, из которых Сталин рассчитывал сформировать полностью лояльную своему режиму «советскую интеллигенцию». Это означало бы их подчинение духу диктатуры, где бы они ни трудились – как ученые и инженеры, врачи и учителя, высшие военные чины, кадры безопасности и пропаганды, деятели культуры. Многие из них должны были сменить поспешно набранных в годы террора «выдвиженцев» в государственном аппарате и в партийной номенклатуре. Этот класс молодых образованных людей рос в изоляции от внешнего мира, в стране с закрытыми границами и должен был, по определению Чеслава Милоша, жить с «порабощенным разумом». Встреча с иностранцем для них являлась событием еще менее вероятным, чем полное солнечное затмение. Поездки за границу были для большинства из них такой же фантастикой, как полет на Луну.

Но вдруг произошло нечто совершенно замечательное. Опыт войны, насилия и нищеты не пропал под спудом государственной пропаганды. Дети вырвались из оков партийной опеки и цензуры. Образованные кадры, готовившиеся для службы в сталинской системе, оказались живым, разнохарактерным племенем, отличающимся интеллектуальной любознательностью, художественными устремлениями и страстью к высокой культуре. Таков был непредвиденный результат советского образования, в котором догма и цензура парадоксально уживались с идеалами саморазвития, совершенствования и духа мировой культуры. Эти идеалы, некогда неотъемлемая составляющая этики русской интеллигенции, стали дрожжами для ее возрождения среди образованной молодежи послесталинской поры. Еще были живы ровесники Юрия Живаго, остатки старой интеллигенции в литературе и искусстве, с их памятью об изувеченном народе и плененной культуре, и, несмотря на свою капитуляцию перед сталинской догмой, они служили живыми гостями из бесконечно далекого прошлого, напоминанием о досоветских этических и эстетических идеалах, поведении, языке. Не менее важны были и оставшиеся в живых обломки революционной интеллигенции с не вполне потухшим идеализмом и историческим оптимизмом. Их идеализм и оптимизм, пусть истерзанные арестами и ссылкой, все еще обладали жизненной силой и энергией, способными противостоять циничному конформизму и пассивной покорности сталинского государственного Левиафана. Престиж науки и ученых, резко повысившийся благодаря потребностям холодной войны с Западом, вырос до невиданного прежде в СССР уровня. Поиски «объективной истины» и заимствованное из дореволюционной академической жизни уважение к факту дали ученым статус непререкаемых высших оракулов, независимых от партии и идеологии[47].

В результате люди, выросшие под единообразным гнетом советского конформизма и цензуры, создали впечатляющий сад культуры, идей и памяти[48]. В нобелевской лекции 1987 года Иосиф Бродский нашел слова, чтобы выразить драму и достижения послевоенного круга вольнодумцев – писателей, художников и интеллектуалов:

«Это поколение – поколение, родившееся именно тогда, когда крематории Освенцима работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените богоподобной, абсолютной, самой природой, казалось, санкционированной власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически должно было бы прерваться в этих крематориях и в безымянных общих могилах сталинского архипелага. Тот факт, что не все прервалось, по крайней мере в России, есть в немалой мере заслуга моего поколения, и я горд своей к нему принадлежностью не в меньшей мере, чем тем, что я стою здесь сегодня. И тот факт, что я стою здесь сегодня, есть признание заслуг этого поколения перед культурой; вспоминая Мандельштама, я бы добавил – перед мировой культурой. Оглядываясь назад, я могу сказать, что мы начинали на пустом – точней, на пугающем своей опустошенностью – месте и что скорей интуитивно, чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению ее немногих уцелевших и часто совершенно скомпрометированных форм нашим собственным, новым или казавшимся нам таковым, современным содержанием»[49].

Эти слова можно отнести ко всем «детям Живаго», всем людям того сложного «большого» поколения, взгляды которого на роль слова и духа возродили мечту интеллигенции о справедливом и гуманном обществе в России.

После Второй мировой войны аудитории высших учебных заведений Москвы, Ленинграда и других городов были переполнены. Их заняло не только молодое поколение учащихся и студентов, но и ветераны войны – из тех, кто хотел наверстать годы, потерянные для чтения, учебы и культуры. В библиотеках наблюдался небывалый спрос на литературу о приключениях, на детективы, даже на сказки. Но были и те, кого тянуло к философии, мировой литературе, истории, поэзии[50]. Число выпускников вузов в послевоенные годы составило полтора миллиона человек. Эта цифра не столь внушительна по сравнению с количеством ветеранов в Соединенных Штатах, которые после войны окончили колледж, – таких насчитывалось около восьми миллионов человек. И все же это было самое значительное число молодых мужчин и женщин, когда бы то ни было получавших высшее образование в России. Оно в шесть раз превышало численность «поколения Живаго» – выпускников университетов в последнее предреволюционное десятилетие.

Эти студенты отличались не только своей многочисленностью. Хотя им было лишь два десятка лет или немногим более, они уже прошли через множество испытаний. Их детство и юность пришлись на годы войны. В их памяти запечатлелись как самые бесчеловечные преступления, так и примеры самопожертвования и национального единства. Много лет спустя молодой режиссер Андрей Тарковский попытался передать этот опыт и эти впечатления в своем первом фильме «Иваново детство» – трагической истории одержимого местью русского мальчика в годы войны. Потрясенные фильмом западные критики сочли образ Ивана авторским преувеличением. Но после четырех лет войны, голода и лишений среди студентов послевоенной поры такие «Иваны» были не редкость. Время настало мирное, но тяжелый быт и недоедание никуда не ушли. Москва, Ленинград, другие города были полны тысячами беспризорников, ветеранами-«самоварами» без рук без ног и женщинами и девушками, которые отчаялись завести семью. Несмотря на это (а возможно, именно поэтому) студенты послевоенных лет отличались огромным оптимизмом и жаждой жизни[51].

Участники войны задавали тон в послевоенном студенчестве. Они получали право поступать в лучшие вузы Москвы и Ленинграда практически без вступительных экзаменов и вне конкурса, учиться могли бесплатно. Большая их часть была значительно старше послевоенной молодежи – иногда лет на десять. Еще совсем недавно они командовали людьми, посылали их на смерть, проходили разоренные врагом родные места, освобождали Европу и с победой вернулись домой. Придя в студенческие аудитории и университетские библиотеки, они были полны решимости возместить «потерянные годы». После многие из них вместо продолжения учебы и научных занятий пошли на партийную или другую руководящую работу. Но были и другие, которые стали пополнением для послевоенного поколения интеллигенции.

Это поколение стало первым продуктом выстроенной в 1930-е годы сталинской системой образования. В первые послевоенные годы эта система стала еще более консервативной. Мальчики и девочки учились в раздельных школах, все без исключения были обязаны носить форму. В числе школьников послевоенной поры были и дети членов высшей партийной иерархии: дочь Сталина Светлана, дети Молотова, Маленкова, Хрущева. Некоторые из них вели себя как «золотая молодежь» – ходили слухи об их попойках и оргиях. Но элитарность не была определяющей чертой послевоенного студенческого поколения. Наоборот, оно оказалось не только многочисленным и динамичным, но и отличалось принципиальным демократизмом. Несмотря на огромные различия между детьми привилегированной партийной и советской номенклатуры и выходцами из провинциальных городов или обнищавшей деревни, многие из них были убеждены в том, что они равноправны и что будущее открывает им всем огромные возможности.

Были в этом поколении и прямые наследники старой русской интеллигенции. Речь идет не только о детях из семей профессоров, врачей, писателей, журналистов, ученых, художников – где не был вытравлен дух, уклады и ценности прежней культурной среды. Немало было и тех, кто рос в «простых», необразованных семьях, но жил в центральных районах Москвы и Ленинграда, где даже в 1930-е годы, несмотря на аресты и ссылки, сохранялась высокая концентрация интеллигенции. Одним из таких московских районов был расположенный поблизости от Кремля и правительственных зданий Арбат – лабиринт тихих переулков с дворянскими особняками и доходными домами. Свой уникальный характер Арбат обрел благодаря разночинной интеллигенции: университетские профессора, художники, врачи облюбовали этот район. После революции население Арбата стало еще более пестрым: сюда въехали люди из провинции, уплотняя прежних владельцев в «национализированных» квартирах и наполняя дворы своим потомством. Часть перебралась в Москву в поисках новой жизни, много было и семей чиновников и служащих. Среди них были евреи, грузины, армяне, латыши, люди других национальностей. Старая интеллигентская культура не только не потерялась, но даже окрепла в этом разноголосье. В тридцатые годы «дети Арбата» учились в школах, где большинство учителей были люди демократических убеждений, которые пережили две русские революции. Арбатские коммуналки были переполнены людьми и книгами. Культура Арбата не принимала национализма и антисемитизма. Там правило убеждение, что «история разумна и развивается в правильном и позитивном направлении». Дети арбатских переулков унаследовали и другой принцип старой интеллигенции: чувство общественного долга и ответственности за страну и народ[52].

До войны сеть вузов для подготовки образованной советской элиты была невелика. Мечтой многих был московский Институт философии, литературы и искусства (ИФЛИ) – «красный лицей» конца 1930-х годов. Для начинающих писателей и поэтов был открыт Литературный институт, где преподавали члены Союза писателей. Террор тридцатых годов уничтожил и стер из общественного сознания почти всех кумиров революции и Гражданской войны – среди них Николай Бухарин, писатели Исаак Бабель и Борис Пильняк. Погибло и большинство «красной» профессуры. Им на смену пришлось набрать людей, которые не разделяли коммунистической идеологии и были воспитаны в традициях либерализма и гуманизма начала века. Именно они передавали своим ученикам манеры, привычки, нравственные принципы и эстетические пристрастия, оставляя свои политические взгляды при себе.

У студентов ИФЛИ и Литературного института страсть к классическому русскому искусству уживалась с марксистским желанием преобразовать мир. Некоторые были талантливыми поэтами и со временем стали голосами послевоенного и послесталинского поколения. Среди них немало евреев, перебравшихся из черты оседлости в Москву, – своим еврейским корням они предпочитали советскую «родину». Давид Кауфман (Самойлов) вместе с семьей приехал из Вильно, Павел Коган – из Киева. Другие пришли из русских крестьян или провинциальной городской бедноты, и так же страстно стремились стать частью новой Советской России. Таким был Сергей Наровчатов, голубоглазый поэт из Поволжья. Молодые романтики готовились отдать жизнь в предстоящей борьбе с фашизмом и продолжить великую духовную трансформацию человечества, начатую – они были уверены – русской революцией. Поэты искали родственные души и нашли их в Московском юридическом институте. В то время, когда советская юриспруденция и «социалистическое право» устами генпрокурора Андрея Вышинского обосновывали уничтожение «врагов народа», Константин Симис, Борис Слуцкий, Владимир Дудинцев и другие студенты-юристы посещали семинары Осипа Брика, друга Владимира Маяковского, и устраивали в своем институте литературные чтения. Среди литераторов-юристов выделялся Борис Слуцкий, поэт с задатками лидера и страстной верой в мировую революцию[53].

В 1940 году среди этих молодых людей шли бесконечные горячие дискуссии о будущем мира, о неизбежности большой войны и о долге поэта и интеллигента. Многие вопросы не имели ответа. Почему покончил с собой Владимир Маяковский, величайший певец советского строя? Почему революция привела к голоду в деревне и необходимости вводить продовольственные карточки в городах? Как могли ближайшие соратники Ленина пасть так низко и превратиться, как утверждали вынесенные им смертные приговоры, в союзников фашистов против СССР? Молодые литераторы надеялись стать авангардом своего поколения – предыдущий сгинул в пыточных и расстрельных подвалах НКВД. В подростковых дневниках Самойлова запечатлен ужас молодого романтика революции перед реальностью арестов и казней революционных вождей. Новым шоком стал пакт Молотова – Риббентропа, сделавший Советский Союз союзником Третьего рейха. Затем началась откровенно захватническая и позорная война СССР против Финляндии. Самойлов продолжал записывать свои мысли, его дневник отражает внутреннюю перестройку души, подготовление ее к будущей борьбе, невзирая на растущее смятение автора. Давид любил высокую русскую культуру, но, в соответствии с духом времени, считал ее гуманизм «устаревшим». Он восторгался Лениным и Сталиным и опасался, что не готов еще вступить в комсомол. Стать человеком действия и жертвенности означало победить в себе «неопределенность, нервозность, истерику», характерные для досоветской интеллигенции[54].

Созревание в интеллектуальной атмосфере предвоенной Москвы и приобщение через профессоров старой школы к образцам высокой русской культуры наложило неизгладимый отпечаток на молодых интеллектуалов. Один из студентов ИФЛИ, будущий дипломат Олег Трояновский вспоминает, как во время демонстраций в честь Первого мая или годовщины Октябрьской революции они с товарищами маршировали по Красной площади и в условленный момент скандировали: «Да здравствует Борис Пастернак!»[55] Московские студенты поклонялись в равной степени русской литературе и революции – противоречия в этом они не видели. Молодые поэты из ИФЛИ и Литературного института не хотели прожить жизнь на обочине истории и были убеждены в том, что Сталин и его режим являются единственной революционной силой эпохи. Грядущая война с фашизмом, считали они, будет битвой между добром и злом исторического масштаба. Тут не было места для личных переживаний и сомнений. Самойлов вспоминал, что его друзья накануне войны гордо называли себя «поколением сорокового года». «Государство не знало нас. Мы предлагали ему себя… Гражданская война – это наши отцы. Пятилетка – наши старшие братья. Отечественная война сорок первого года – это мы»[56]. Еще позже, несколько десятилетий спустя, поэт вспоминал: «В нынешнее время нас обозвали бы сталинистами… В нас не было страха, особенно страха божьего. Мы считали, что бояться нам нечего, ибо совесть чиста. А Сталина мы не боготворили, а старались разгадать»[57].

Разумеется, таких романтиков было мало. Но из атмосферы романтического братства поэтов выросло самое лиричное советское «послание поколения» – стихотворение «Бригантина». Его автор, Павел Коган, был самым романтичным, страстным, волевым и непреклонным членом кружка. Он воспевал «яростных и непохожих» молодых бойцов революции, «презревших грошевой уют» во имя жертвенности, приключения и борьбы. В другом своем стихотворении Коган призывал свое поколение сражаться в революционных войнах будущего и «дойти до Ганга», «чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя».

Нацистское вторжение, казалось, подтвердило ожидания романтиков, но ход войны жестоко опроверг их идеализм. Вчерашние пророки стали свидетелями военного краха 1941–1942 годов, наблюдали отступление советских частей, косность и бездарность военного командования, превосходство немецкой армии в воздухе и на земле и панику в Москве. Тем, кому повезло выжить, увидели подъем патриотизма в армии и в обществе после победы в Сталинграде[58]. Во время войны молодые поэты вдохновлялись стихами и прозой старших товарищей – Ильи Эренбурга, Константина Симонова, Александра Твардовского. Молодые офицеры-интеллектуалы впервые имели возможность разглядеть русских людей – крестьян и мещан – со всеми их достоинствами и недостатками. Видели и такое, для чего, как писал поэт старшего поколения Илья Сельвинский, «еще не изобретен язык». Нацистские концлагеря, рвы, заполненные жертвами Холокоста, сцены жестоких и бессмысленных убийств[59]. Военный поход привел их впервые в жизни в Европу. В Германии, Австрии, Чехословакии и Венгрии они увидели – пусть в условиях военной разрухи – материальную цивилизацию и культурное богатство, которых был лишен Советский Союз. Но при этом они считали себя частью освободительной силы, которая несет социальные и политические реформы. Борис Слуцкий участвовал в раздаче крестьянам конфискованных аристократических угодий в Румынии и Венгрии, помогая создавать там «народные демократии». Гордость, которую ощущали победители, была неподдельной. Николай Иноземцев, сержант артиллерийской разведки и будущий директор Института мировой экономики и международных отношений в Москве, отмечал в своем дневнике в июле 1944 года: «Россия – самая талантливая, самая одаренная страна в мире, с неограниченными возможностями. Россия – лучшая страна в мире, несмотря на все ее недостатки и отклонения». А в День Победы он написал: «Все наши сердца переполнены гордостью и радостью: мы, русские, можем сделать все! И это лучшая гарантия нашей будущей безопасности»[60].

В массе своей советские солдаты и офицеры, попав в Европу, мало напоминали своим поведением освободителей, а многие вели себя как заправские мародеры. Дома и женщины немцев, австрийцев и венгров считались законной добычей. Победители возвращались домой с трофеями: от шелковых чулок и ручных часов до ковров, велосипедов и роялей. Романтики-идеалисты везли с собой домой книги по литературе и философии и бесценные граммофонные пластинки с записью классической музыки. В Праге и Белграде, до войны центрах русской интеллигенции в эмиграции, выпускники ИФЛИ обнаружили богатейшее культурное наследие, сохранившееся в библиотеках и русских церквях. Эти офицеры с ужасом наблюдали устроенный победоносной армией разгул грабежей, разрушений и насилия над мирными жителями[61]. Выпускник ИФЛИ и военный журналист Григорий Померанц был потрясен в конце войны тем, «сколько мерзости может вылезть из героя, прошедшего от Сталинграда до Берлина. И как равнодушно все смотрят на эту мерзость»[62].

Война безжалостно выкосила довоенную студенческую молодежь, добровольцев из Москвы, Ленинграда, других городов. Девять из десяти отправившихся на фронт добровольцами домой не вернулись. Воспитанная старыми учителями и революционной романтикой культурная среда почти исчезла. Наибольший социальный и культурный урон понес Ленинград. Арбат и другие районы старой Москвы во время войны огрубели, заполнились новыми жильцами, чуждыми прежним культурным традициям[63]. Из шумного сообщества поэтов ИФЛИ и Литературного института мало кто остался в живых. Павел Коган погиб на фронте в 1942 году. Cамойлов писал о погибших: «Они шумели буйным лесом, в них были вера и доверье. А их повыбило железом, и леса нет – одни деревья».

Уцелевшие остро чувствовали потребность жить со смыслом – и за себя, и за тех, кто погиб. В 1945 году некоторые сравнивали себя с вернувшимися после войны с Наполеоном русскими офицерами, будущими декабристами. «После обязанностей права хотели мы…» – напишет позже Самойлов, выражая надежды своих товарищей. Померанц вспоминал: «Мне казалось, что за Отечественной войной непременно последует бурный общественный и литературный подъем – как после войны 1812 года – и я торопился принять во всем этом участие». Ветераны рассчитывали, что они заслужили от государства гражданские права, а не только право на бесплатный проезд в общественном транспорте[64]. Слуцкий выразил это послевоенное настроение короткой емкой фразой: «Не преклоняйся ни перед кем!». Как и поэты Пролеткульта после революции, он мечтал о том, что поэзия и власть будут сотрудничать во имя преобразования России[65].

С окончанием войны жажда поэтического слова нисколько не угасла. Пастернак, Ахматова, другие поэты выступали перед полными залами. Образованные люди в России продолжали верить с силу слова и идей. Группа ветеранов пошла учиться на философский факультет МГУ. Юрий Левада, выпускник 1952 года, писал: «Кажется, таких интересных людей там не было ни до того, ни после». Его однокурсник Борис Грушин вспоминает, что ветераны войны занялись философией «с новым восприятием, новым видением жизни и мира». Как и Слуцкий и Самойлов, эти молодые философы чувствовали свою миссию в раскрытии законов человеческого развития не только по книгам Маркса, Энгельса и Ленина, но и по трудам классической немецкой и французской философии. Были среди них и такие, кто «прошел войну с томиком Гегеля»[66].

Послевоенные годы стали серьезным испытанием для рано поседевших молодых интеллигентов. В 1946 году Сталин начал кампанию против «расхлябанности», а также западного влияния на интеллигенцию. Георгий Шахназаров, в 1949 году молодой ветеран и аспирант Московского юридического института, впоследствии говорил, что объектом этой кампании была не столько старая культурная среда, сколько послевоенная молодежь. Сталин считал опасными для себя и режима настроения среди ветеранов, прежде всего стремление к вольности – и начал давить это в зародыше. Найденное им решение состояло в «разрушении их политической невинности, вовлечении их в антиеврейские погромы в университетах, на партийных собраниях, в издательствах и других культурных учреждениях»[67]. Молодые идеалисты не сразу поняли, что происходит. Они не знали, как истолковать развязанную Сталиным кампанию. Единственное приходившее им на ум объяснение состояло в необходимости мобилизовать общество – но для чего? Самойлов записал свой разговор с Наровчатовым: «Период согласия с [западными] демократиями должен неизбежно закончиться», потому что поверженная Европа стала ареной борьбы между Советским Союзом и западными державами. Молодые теоретики наивно ждали, что Европа станет «социалистической», и распущенный Сталиным в 1943 году Коммунистический интернационал будет возрожден для продвижения мировой революции[68]. Взамен этого Сталин избрал инструментами контроля над послевоенным обществом великодержавный шовинизм, русский национализм и антисемитизм. Вместо пророческих выступлений перед благодарной аудиторией Слуцкий вынужден был зарабатывать на жизнь сценариями радиопостановок с такими названиями, как «Люди мира славят великого вождя». Самойлов, чтобы свести концы с концами, переводил с албанского языка поэму «Сталин с нами» и прочую пропагандистскую чушь. Сам воздух, которым дышали эти молодые интеллигенты, был пропитан опасностью настолько явственной, что любые шаги за дверью заставляли сердце сжиматься от страха.

И все же друзья продолжали встречаться и спорить. В 1947 году Самойлов женился. Его комната в коммуналке на Сретенском бульваре в Москве часто была заполнена гостями – не только поэтами, но и физиками, экономистами, историками. В 1949 году Слуцкий и Самойлов нашли «салон» для встреч – квартиру Юрия Тимофеева, студента Института международных отношений. Тимофеев происходил из дворянской семьи, его отец был выдающимся врачом-венерологом. Михаил Булгаков списал с него профессора Преображенского в романе «Собачье сердце». В числе пациентов Тимофеева-старшего были высокопоставленные представители советской номенклатуры, что обеспечивало ему относительную безопасность в сталинской России. В квартире была богатая библиотека и великолепная коллекция средневекового оружия. Сам Юрий Тимофеев тоже коллекционировал – талантливых людей, блестящих мужчин и женщин. Помимо Самойлова и Слуцкого, его частыми гостями были другие поэты и писатели, ученые, драматурги, работники радио и кино, актеры – люди с быстрым умом, искрометной эрудицией, юмором, поклонявшиеся высокой культуре. Стояло время удушливых проработок и борьбы с космополитизмом, поэтому политики в разговорах не касались. Обсуждали науку, новинки литературы, поэзии, истории. Александр Каждан, молодой историк-античник из МГУ, рассказывал о Византии. Физик Лев Ландау объяснял теорию квантовой механики, запрещенную в СССР как «буржуазную науку». Самойлов и Слуцкий читали свои нигде не напечатанные стихи. Их идеализм пережил войну, но никто из них уже не был готов умирать на полях Европы и Азии во имя революции и мирового братства людей. Разговоры перемежались смехом, ни к чему не обязывающей болтовней, музыкой и флиртом с прелестными женщинами. Было много недолговечных романов. Пели под гитару песни, привезенные с фронта или услышанные на улице. Как вспоминал один из завсегдатаев этих посиделок, «мы хотели компенсировать себе четыре года, отнятые войной». Было и еще одно общее желание – отгородиться от убожества и унылого однообразия окружающей их советской жизни[69].

В январе 1953 года страну накрыло «дело врачей» – последняя из кампаний, развязанная лично Сталиным. Она имела откровенно погромный антисемитский характер, тысячи евреев со страхом ждали неминуемого ареста и высылки в Сибирь. Гости «тимофеевского салона» чувствовали смертельную опасность. Тесть Самойлова Лазарь Фогельсон был одним из врачей, допущенных до лечения высшей государственной верхушки, – почему-то его не арестовали. Самого Самойлова и его жену, студентку Института иностранных языков, вызывали в органы госбезопасности и пытались завербовать[70]. В 1951 году непреклонный марксист Слуцкий еще мог говорить Самойлову, что «в целом Сталин ему нравится». Но уже через год ему пришлось признаться, что его ортодоксальная вера в партию и Сталина тонет в зыбком песке. Он был убежден, что будущего у него и людей его круга нет[71]. Одного доноса в госбезопасность было достаточно, чтобы многие молодые участники кружка оказались под ударом. Много лет спустя выяснилось, что среди веселых молодых друзей водились стукачи. В госбезопасности завели дело на «Ю. Тимофеева, руководителя еврейского террористического центра»[72].

Послевоенная «эпоха» действительно оказалась для идеалистов-интеллигентов труднее военного времени – прежде всего из-за невозможности выразить себя ни словом, ни делом. Вместо «ренессанса», оплаченного громадной кровью, настала удушливая, репрессивная повседневность. Сталин заставил целое поколение молодых ветеранов жить с кляпом во рту. Их «окопная правда», переживания и наблюдения, эрудиция и юмор оставались нераскрытыми и непризнанными. Это стало огромной потерей для культуры и страны, но не оставалось ничего лучшего, как ждать лучших времен.

В послевоенные годы вузы Москвы и Ленинграда стали заполняться юношами и девушками, родившимися в 1930-е. Эта молодежь была настроена страстно-патриотично и исповедовала те же идеалы и мечты о справедливости и равенстве, что и ветераны-идеалисты. Леонид Гордон, выпускник исторического факультета МГУ 1953 года, ставший социологом, вспоминал: «Все наше поколение стойко верило в социалистические ценности, презирало богатство и все, что мы считали буржуазным. Наш советский патриотизм был непоколебим»[73]. Наиль Биккенин, будущий советник Михаила Горбачева, а в 1947 году студент философского факультета МГУ, вспоминал, что у студентов была «вера в страну и в провозглашаемые ею идеалы, в священную память о войне и в то, что СССР – страна огромных возможностей и что впереди нас ждет много работы»[74]. Будущая правозащитница Людмила Алексеева поступила на исторический факультет МГУ в 1945 году. Во время войны, желая отправиться добровольцем на фронт, она получила диплом медсестры, но по молодости лет ее не взяли. Она вспоминала, что война научила ее гражданской ответственности. Идеалом для нее была Зоя Космодемьянская, юная комсомолка, замученная фашистами в ноябре 1941 года. Алексеева была русской, но антисемитская кампания вызвала у нее смятение и острое неприятие. Она спросила своего дядю, как совместить это с интернационалистскими принципами марксизма-ленинизма. Дядя ответил: «Интернационалистские принципы, марксизм-ленинизм – все это для дурочек типа тебя. Есть шайка бандитов. У них власть. И они ею пользуются». Когда дядя ушел, Алексеева сказала мужу: «Он замечательный человек, но мышление у него примитивное». Все хорошие, образованные люди, считала она, должны вступать в партию, чтобы улучшать ее изнутри. Сама она стала членом партии в 1951 году в возрасте 24 лет и убедила сделать то же самое мужа[75].

Среди послевоенных студентов такие идеалисты задавали тон и продолжали мерить ценность своей жизни способностью построить лучшее «социалистическое» общество. Алексеева и ее одноклассники пришли в студенческие аудитории, ожидая, что их поколение усвоит знания, необходимые для построения подлинно коммунистического общества и сумеет коренным образом улучшить жизнь людей. Дочь Хрущева Рада Аджубей, студентка МГУ начала пятидесятых, вспоминала: «Самое важное состояло в том, что мы победили и выжили в ужасной войне. На будущее мы смотрели с оптимизмом. Мы верили, что можем сделать все и что все в нашей стране будет хорошо»[76]. Такие настроения останутся со студентами послевоенной поры по мере их взросления и вхождения на видные места в интеллектуальной и культурной жизни России в 1960-е годы.

Доступность высшего образования в те годы была впечатляющей. Студенты приезжали в Московский университет из промышленных городов на Урале, из далекой Сибири и даже из колхозов. Одним из таких колхозников был будущий президент СССР, девятнадцатилетний уроженец ставропольского села Привольное Михаил Горбачев, принятый на юридический факультет МГУ в 1950 году. В том же году его будущая жена Раиса Титаренко, родившаяся в семье железнодорожного рабочего на Алтае, поступила на философский факультет МГУ. Населенное студентами самых разных национальностей из всех уголков страны общежитие МГУ представляло собой «Союз в миниатюре». Для большинства этих людей жизнь в Москве с ее музеями, симфоническими оркестрами, Большим и драматическими театрами стала первой встречей с высоким искусством и культурой. Горбачев в своих мемуарах вспоминает Студенческий клуб МГУ, где выступали знаменитые актеры и музыканты: «Это было замечательной, уходящей в дореволюционную эпоху традицией художественной интеллигенции, к сожалению, сегодня почти утраченной»[77].

Безудержный оптимизм студенческой молодежи составлял резкий контраст с послевоенными нищетой, голодом и разрухой. В столичной Москве до бытового комфорта было так же далеко, как до Америки. Даже у студента-москвича крайне редко имелась своя комната для занятий. Из-за хронической нехватки жилого фонда и минимального жилищного строительства в сталинской России люди жили в переполненных и тесных коммуналках – они спали, ели и учились буквально на голове друг у друга. Зато над их головами для украшения столицы по приказу Сталина и руками узников ГУЛАГа вознеслись семь помпезных небоскребов. Одним из них, стоявшим до 1953 года в строительных лесах, стало монументальное здание МГУ на Ленинских горах. Там же должны были селиться счастливцы, студенты-отличники. Пока же иногородние жили в громадном общежитии по адресу Стромынка, 32 – в помещении бывшей петровской фабрики, потом богадельни. Здание представляло собой огромный барак с километровым квадратом коридоров, туалетами и душевыми общего пользования и комнатами, в каждой из которых жило от шести до шестнадцати человек[78].

Поношенная шинель или военный комбинезон, истрепанные пиджаки и брюки с заплатками, а то и школьная форма – такова была стандартная одежда студента той поры. Обитатели общежитий на жилищные условия не жаловались, их они вполне устраивали – на фоне всеобщей нищеты послевоенных лет все это было нормой. Жили студенты на весьма скромную государственную стипендию и даже умудрялись отправлять несколько рублей домой родным. Обсуждать материальные блага учебы и будущей профессиональной деятельности было не принято – это считалось уделом «мещан», и большинство студентов готовились к служению культуре и к жизни духа. Интеллектуальные профессии считались самыми престижными. Но деньги, разумеется, были нужны всем. Государство, реагируя на нехватку образованных людей и ученых, значительно повысило заработную плату преподавателям вузов, а также стипендии студентам и аспирантам. Первое поколение послевоенного студенчества должно было стать в ряд с уцелевшими после чисток и войны кадрами старой интеллигенции. Интеллектуальные новобранцы надеялись на социальные лифты, которыми пользовались сталинские «выдвиженцы» тридцатых годов[79].

Стремительная смена антигитлеровской коалиции на конфронтацию с западными демократиями, недавними союзниками в войне с нацистской Германией, не посеяла заметных сомнений в среде студенчества. Возникновение «народных демократий» в Восточной Европе, коммунистическая революция в Китае, Корейская война и кажущиеся успехи коммунистических сил в Западной Европе создавали ощущение, что у коммунизма великое будущее. Приехавший учиться в МГУ в 1953 году польский студент Эрнест Скальский вспоминал, что никто вокруг него не испытывал вины за участие Советского Союза в разделе Польши в 1939 году и другие преступления. Напротив, все искренне считали, что поляки должны быть благодарны Советской России за освобождение, за новые границы Польши на западе и за помощь в установлении «прогрессивного общественного строя»[80].

Антисемитские кампании 1948–1953 годов сильно затронули евреев-студентов и евреев-преподавателей, нанесли им глубокую травму. Но в целом «борьба с космополитизмом» не снизила царящий в основной студенческой среде оптимизм. Открытых антисемитов среди студентов было крайне мало ввиду царившего в их кругах «интернационализма». Позорная суть кампании открывалась относительно немногим. Остальные воспринимали кампанию как странное отклонение, возможно, ошибку, которая скоро будет исправлена. «Подавляющее большинство студентов в моей группе были настроены конформистски», – вспоминал один из выпускников 1953 года. – Мы не только думали, мы твердо знали, что наша страна была авангардной силой человечества, вызывавшей восхищение и зависть всего мира». Деливший с Михаилом Горбачевым комнату в общежитии чешский студент Зденек Млынарж писал: «Мы все были сторонниками и приверженцами коммунистической идеологии, в той форме, в какой она существовала в сталинские времена. И это наложило свой отпечаток на формирование нас как личностей». Большинство студентов МГУ продолжали верить Сталину и не связывали его лично с отвратительными кампаниями последних лет его правления[81].

Утром 25 февраля 1956 года Никита Хрущев вышел на трибуну ХХ съезда КПСС во время специально созванного дополнительного заседания, чтобы зачитать самую важную речь своей жизни. Из глубины огромного зала Большого Кремлевского дворца на него смотрели сотни делегатов съезда. Доклад назывался «О культе личности и его последствиях». В речи Хрущев обрушился на Сталина с жесткой критикой, назвав его тираном и убийцей тысяч «честных коммунистов». Основанный на заранее проведенном расследовании доклад без обиняков обвинял Сталина как организатора истребления ленинской партии и уничтожения большевистской «старой гвардии» в 1935–1938 годах. Речь Хрущева была должна была остаться секретной, но очень скоро этот секрет стал известен сотням миллионов людей по всему миру[146]. Хрущев правил текст доклада вплоть до последней минуты, согласно своим убеждениям и пониманию политического момента. Число убитых сталинской карательной машиной он не назвал, оно стало известно много лет спустя. Только в 1937–1938 годах НКВД арестовало 1 миллион 548 тысяч 366 человек, 681 692 из них были уничтожены. Хрущев ничего не сказал о том, что творилось до «великого террора»: о зверствах революции и Гражданской войны, депортации и смерти миллионов крестьян во время коллективизации, уничтожении дворянства, духовенства, интеллигенции и людей творческих профессий – преступлениях, совершенных задолго до 1937–1938 годов. Не упомянул он и более поздние преступления, такие как в Катыни, где по приказу Сталина палачами НКВД в 1940 году были расстреляны 22 тысячи офицеров польской армии[147].

Хрущев рассказал делегатам о расправах с наиболее известными людьми партии и правительства, о пытках, о последних минутах жертв – и это подействовало на присутствующих сильнее, чем бездушная статистика и перечень преступлений. Рассказ об убийствах, осуществленных Сталиным с холодным безжалостным цинизмом, произвел неизгладимый шоковый эффект на идеалистов и всех, кто веровал в коммунизм и его вождя. Даже те, кто знал о жестокости репрессий, были потрясены. 32-летнему Александру Яковлеву, ветерану войны и молодому партийному аппаратчику (при Горбачеве и позже он много сделал для расследования сталинских злодеяний), удалось добыть гостевой пропуск на заключительный день съезда. Десятью годами ранее, только демобилизовавшись из армии, Яковлев стоял на перроне железнодорожной станции своего родного города и, глядя на бесконечную череду товарных вагонов, перевозивших советских военнопленных из нацистских концлагерей в лагеря Сибири, внезапно стал осознавать бесчеловечность советской жизни – голодающих детей, конфискацию зерна у крестьян, длительные тюремные сроки за мельчайшие провинности. «Становилось все более и более ясно, что все вокруг лгут», – вспоминал он свое отношение к победной барабанной риторике послевоенных лет[148]. От доклада Хрущева, вспоминал Яковлев, все внутри у него похолодело. Доклад «перечеркнул все», ради чего он жил. Его вера «разлетелась на мелкие осколки, как после разрыва гранаты». То же самое чувствовали все тысяча триста делегатов съезда. Никто не аплодировал. Люди выходили из зала с низко опущенными головами, придавленные неведомым им прежде знанием и незнакомыми ощущениями, боялись взглянуть друг другу в глаза. Выпускник ИФЛИ и ветеран войны Игорь Черноуцан вышел с Константином Симоновым в коридор покурить. «Мы и до того знали немало, – писал Черноуцан в своих воспоминаниях, – но теперь были потрясены открывшейся нам правдой. Но вся ли это правда?»[149]

Для идеалистически настроенных образованных людей шок от «секретного доклада» Хрущева превосходил шок от нападения гитлеровской Германии. Тогда мир абсолютных устоев как бы вернулся, фашизм оказался смертельным врагом, а не союзником. Теперь этот мир обрушился, основополагающие убеждения и общепризнанные истины рассыпались в прах. Шоковый эффект был особенно силен в среде молодых людей, выпускников и студентов вузов, только входивших в общественную и культурную жизнь. Осмысление сталинских преступлений, осознание преступной, маниакальной натуры человека, который привел Советский Союз к победе в войне и сделал его великой державой в послевоенные годы, требовало революции в сознании. Кому теперь верить? Куда теперь идти? Советский проект и жизненные цели, профессиональные и личные, внезапно оказались построенными на песке.

Советские граждане узнали о докладе Хрущева довольно скоро, но не из газет. 5 марта Президиум (так называлось в те годы Политбюро) ЦК КПСС утвердил отредактированный текст доклада, который был разослан по всем партийным комитетам «для информирования коммунистов и комсомольцев, а также беспартийных активистов, включая рабочих, служащих и колхозников». Партийные функционеры зачитывали доклад вслух на закрытых собраниях в вузах, техникумах, даже в школах. Беспартийные, в том числе студенты и школьники, тоже могли ознакомиться с его содержанием. По данным историка Уильяма Таубмана, совокупная аудитория, которой зачитали доклад, насчитывала семь миллионов членов партии и восемнадцать миллионов комсомольцев[150]. Эти странные «чтения» были идеей Хрущева. Новому вождю партии не хватало ни видения, ни интеллектуальных способностей для последовательной политики десталинизации. Он как бы скинул с горы огромный валун – не осознавая, какой сокрушительный обвал он вызовет.

Лидия Чуковская, дочь писателя Корнея Чуковского, сама прозаик и поэт, чей муж был убит госбезопасностью в 1937 году, описала у себя в дневнике, как происходила читка доклада в московском отделении Союза писателей: «Мы внезапно увидели, как все стоявшие в коридоре стали вдруг просачиваться в зал заседаний. Мы тоже вошли и сели за длинный стол. Молодая симпатичная женщина в зеленом платье заперла дверь на ключ и села во главе стола. Читала она четко, хорошо поставленным интеллигентским голосом. Чтение продолжалось два с половиной часа». Некоторые женщины плакали. Никакого обсуждения не было, люди выходили, погруженные в свои мысли и чувства[151]. Чуковская и некоторые другие, знавшие правду о сталинских репрессиях или втайне ненавидевшие тирана, ликовали. Гораздо больше, однако, было тех, кто был ошеломлен и повергнут в ужас. Эренбург вспоминал, что был особенно потрясен тем, что эта информация исходила не от человека, пострадавшего от террора и рассказывавшего об этом в узком кругу друзей, а от Первого секретаря партии[152].

Партийные чиновники и пропагандисты, а также госбезопасность (с февраля 1954 года преобразованная в КГБ) были решительно не готовы к новой ситуации. Отсутствие каких бы то ни было объяснений или указаний сверху привело к фактическому параличу партийных и комсомольских органов, государственной пропаганды[153]. В ожидании подробных инструкций сверху парткомы откладывали очередные собрания. Шли недели, но в Кремле царило молчание. Эта задержка дала полный простор для расползавшихся по стране слухов[154]. КГБ и партийные организации докладывали о недовольстве и волнениях на Украине, в Эстонии, в республиках Средней Азии и Закавказья. В Грузии в период между 4 и 9 марта – еще до того, как там был зачитан доклад – вспыхнуло массовое националистическое восстание: собравшаяся толпа, состоявшая главным образом из студентов и представителей интеллигенции, протестовала против «очернения» Сталина и требовала смещения Хрущева и Микояна. Бунт в Грузии был подавлен войсками и привел к десяткам жертв[155].

Первой реакцией на доклад среди студентов и молодых интеллектуалов был коллективный катарсис. Глаза и уста отверзлись. Студент ЛГУ Вадим Медведев (позднее, при Горбачеве, он стал членом Политбюро) вспоминал, как в полной тишине в университетском зале кто-то прошептал: «Что-то прогнило в нашей партии». Весной 1956 года незнакомые друг с другом люди и даже недруги впервые в жизни начали свободно излагать друг другу свои мысли о коммунистической партии и советском прошлом. «Еще несколькими неделями ранее такие разговоры были бы немыслимы», – вспоминала Алексеева. «Происходит что-то невероятное, – сказал один студент Эренбургу. – Все спорят, и, главное, абсолютно все начинают думать»[156]. Многим студентам было трудно сразу переварить раскрытые Хрущевым страшные вещи, они злились на него за то, что он разрушил их юношеский идеализм. Эти наивные сталинисты упорствовали в своей вере. Другие, особенно те, чьи родители и родственники погибли в застенках госбезопасности и в лагерях, восприняли доклад как долгожданный приход правды. Сталин – величайший злодей, чьи кровавые преступления были несомненны. Но это рождало новые вопросы: кто создал культ личности? почему Сталина не остановила партия? Напрашивался очевидный ответ: культ личности не был диктатурой одного человека. В каждом партийном комитете, в каждом городе и каждом районе был свой маленький Сталин. Откуда взялось так много палачей, из какого темного царства они появились? Где гарантии того, что преступления недавнего прошлого не повторятся? В конце марта и в апреле среди студентов Москвы, Ленинграда и других городов разгорались спонтанные, неконтролируемые дискуссии. После зачитывания доклада преподавателям, студентам и аспирантам Московского областного педагогического института «многие восприняли его как убедительное доказательство вырождения и бюрократизации партии»[157].

В центральный партийный аппарат посыпались тревожные, затем отчаянные сигналы от дезориентированных пропагандистов. Они докладывали об «антипартийной активности» в местах с высокой концентрацией профессионалов и образованных граждан. Люди были в смятении: что делать с портретами и статуями Сталина? следует ли изымать сталинские работы из пропагандистских материалов и учебных программ? В Москве школьники стали срывать со стен портреты вождя. В подмосковной Дубне, на партийном собрании Лаборатории ядерных исследований секретного института по созданию атомных реакторов, вспыхнуло спонтанное обсуждение доклада. Ветеран войны и выпускник МГУ, молодой физик Юрий Орлов почувствовал непреодолимое желание «очиститься от всей этой грязи и крови». Во время обсуждения он заговорил о диктатуре «банды преступников» в стране. Он осудил тиранию «карьеристов и конформистов» в госаппарате, в Академии наук и средствах массовой информации. Большая часть аудитории, преимущественно молодые физики, ему аплодировала. Другие выступающие осудили отсутствие свободы слова и информации в Советском Союзе. Требовали прекратить глушение Би-би-си и других западных радиостанций. Чем дальше, тем больше гнев выступающих был обращен в адрес нынешнего руководства. Сталин мертв. А что же его сообщники, по-прежнему находящиеся у власти?[158]

Нарастание мятежных настроений встревожило партийное руководство. На Хрущева увеличивалось давление с требованием определить содержание и очертить границы критики «культа». 5 апреля «Правда» опубликовала статью с суровым осуждением «антипартийных высказываний» молодых ученых Лаборатории в Дубне. Юрий Орлов и трое поддержавших его коллег были уволены, но не арестованы. Политбюро решило созвать Пленум ЦК для обсуждения «задач по улучшению идеологической работы». Хрущев, однако, хотел продолжить атаку на культ Сталина и его приспешников. Готовить свое выступление он поручил тогдашнему любимцу Дмитрию Шепилову, человеку с бойким пером, помогавшему написать «секретный доклад». Союзник Хрущева министр обороны маршал Георгий Жуков подготовил материалы об ошибках Сталина в годы войны. Но пленум так и не состоялся – помешал случай. Текст речи Хрущева на съезде партии попал в руки израильской разведки и от нее в ЦРУ. Американский Госдепартамент опубликовал «секретный доклад», и вскоре финансируемые США радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа» начали передавать его в эфире – к ужасу коммунистов по всему миру. Неожиданное развитие событий спутало планы Хрущева. Волнение и брожение охватили весь коммунистический мир, в особенности страны-сателлиты СССР в Восточной Европе. Это подкрепило позиции противников поспешной десталинизации в Кремле, и Хрущев был вынужден пойти на попятный[159]. 30 июня 1956 года «Правда», наконец, опубликовала постановление ЦК под названием «О преодолении культа личности и его последствий». В нем преступления Сталина списывались на «исторические обстоятельства», такие как нарастание военной угрозы, враждебное «капиталистическое окружение», «борьбу с троцкистами, правым уклоном и буржуазными националистами» в СССР. В постановлении также говорилось, что критиковать Сталина партия не могла, так как именно с ним и с его именем народ связывал все достижения того времени. С опозданием кремлевские «теоретики» попытались очертить границы десталинизации. Постановление утверждало, что партия осталась «ленинской», что принципы народовластия и «социалистического демократизма» восстанавливаются, а любая критика властей будет водой на мельницу врагов. Контраст между эмоциональной речью Хрущева о сталинских преступлениях и партийным постановлением был поразительным. Постановление было воспринято многими как попытка «отмазать» виновных в сталинских преступлениях и спровоцировало новый виток страстных споров в среде молодых интеллигентов и студенчества.

Речь Хрущева дала новый мощный импульс «оттепели», она же расколола советское общество. С необъяснимой наивностью Хрущев полагал, что можно изъять Сталина из советского прошлого и коммунистического мировоззрения и двигаться дальше. Раскрытие правды о том, что Сталин установил кровавую тиранию и уничтожил коллег по партии, нанесло непоправимый удар по вере в историческое предначертание всего советского проекта. Сталинизм (в отличие от ленинизма) предполагал постоянную экспансию во времени и пространстве. Движения вспять не допускалось, «каждый шаг был шагом вперед, каждый новый этап был абсолютным достижением». Прошлое служило лишь трамплином для очередного прыжка в будущее. Хрущев же, напротив, призывал людей вернуться в прошлое «к ленинским заветам», которые оказались – вопреки марксистскому детерминизму – нарушены волей одного человека, Сталина. Получалось, что несмотря на всю пролитую кровь и миллионные жертвы, коммунистический «поезд» двигался не в том направлении[160]. Десятилетиями государственно-партийная машина вколачивала в сознание людей веру в коммунизм как в неизбежное светлое будущее человечества. Трещину в этом квазирелигиозном монолите уже ничем нельзя было заделать – она углублялась и вела к еретическому осознанию того, что советский строй был кровавой ошибкой, а не авангардом глобального прогресса.

Образованные люди старшего поколения, в особенности те, кто стал жертвой сталинских репрессий и только что вернулся из ГУЛАГа, встретили доклад Хрущева с тихим удовлетворением, но накал разгоревшихся вокруг него страстей рождал новые опасения. Анна Ахматова была благодарна Хрущеву за освобождение проведшего много лет в лагерях ее единственного сына Льва Гумилева и говорила: «Я хрущевка». В то же время 29 марта 1956 года она сказала своей подруге Лидии Чуковской: «По-видимому, граница дозволенного очерчена на новой идеологической карте с большой точностью. Охраняется зорко. Но мы ее еще не изучили… Если каждый начнет делать выводы из хрущевского доклада и, главное, пополнять его собственными соображениями и опытом, – беда». Горький опыт заставил Ахматову опасаться, что умеренная либерализация сверху может вновь породить порочный круг радикализма снизу и репрессий сверху[161]. Радикализация, которой опасалась Ахматова, и в самом деле начала происходить в университетских аудиториях и общежитиях. Сброшенный Хрущевым «валун» породил лавину. Вернулось к жизни традиционное отчуждение между «думающей» частью молодого поколения и правящим классом. Веком ранее именно такое напряжение дало толчок возникновению русской интеллигенции. Более того, вопросы «кто виноват?» и «что делать?» были те же самые «проклятые» вопросы, которые десятилетиями мучили и раскалывали образованное русское общество. И в самом деле, небольшое, но растущее число молодых писателей, художников, интеллигентов и их друзей вскоре пошло по тому же пути, по которому шла русская интеллигенция XIX века: они стали ставить под сомнение существующий режим во имя универсальных идеалов справедливости и прав человека.

В МГУ самые ожесточенные дискуссии вокруг «секретного доклада» шли на гуманитарных факультетах: среди историков, филологов, философов и журналистов. У этих молодых людей был интеллектуальный багаж и язык для обсуждения социальных и политических проблем. Среди студентов физиков, химиков, биологов и геологов идеологический накал был явно ниже. Но и в их среде находились те, кто цитировал Троцкого и сравнивал КГБ с гестапо[162]. В некоторых вузах студенческое движение было особенно явным: Литературный институт и ВГИК в Москве, Горный и Технологический институты в Ленинграде. В Горном и Технологическом в Ленинграде особой активностью отличались студенты-евреи. Их подлинный интерес был к культуре и общественным дисциплинам, но поступить на гуманитарные факультеты университета они не могли из-за антисемитских запретов, и потому были вынуждены пойти в технические вузы[163].

«Секретный доклад», как уже отмечалось, привел к отторжению студентов 1956 года не только от Сталина, но и от его преемников. Политическим кредо молодых людей был социалистический романтизм, а их идеалами – справедливость, равенство и интернационализм. По своим убеждениям они мало чем отличались от послевоенных студентов и образованных ветеранов войны рубежа 1940–1950-х годов. Арестованный годом позже за «антисоветскую деятельность» Марат Чешков, закончивший истфак МГУ в 1955 году и учившийся в аспирантуре экономического факультета, вспоминал: «Для меня и для большинства политически ангажированной молодежи марксизм-ленинизм оставался непоколебимой основой». Он признавал, что «не мог даже помыслить себе общество без, во-первых, социалистического порядка и, во-вторых, без политически централизованной организации, то есть партии»[164]. Михаил Красильников, арестованный в ноябре 1956 года студент-филолог ЛГУ, позднее признавал, что к моменту ареста он сохранял абсолютно коммунистическое мироощущение: его представление о русской революции сложилось по книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», он презирал капитализм и потребительство[165]. Говоря о мировоззрении образованного большинства времен «оттепели», киновед и сценарист Виталий Трояновский отмечал его парадоксальность: глубокая жажда личной свободы уживалась с искренней верой в священный Грааль коллективизма[166].

Первой реакцией таких студентов на разоблачения Хрущева было сочувствие жертвам террора – прежде всего старым большевикам. Многие из этого молодого поколения либо сами, либо же их друзья и знакомые потеряли в годы террора родителей или родственников. Самые активные читали не только работы Маркса, Энгельса и Ленина, выходившие за рамки утвержденной учебной программы, но и умудрялись находить изъятые из советских библиотек работы Бухарина и Троцкого. Но главным источником их романтическо-социалистического вдохновения был Александр Герцен и другие русские социалисты XIX века. Молодые радикалы пришли к выводу, что существующий режим был чудовищным извращением революционного идеала, стал воплощением тирании бюрократического аппарата над массами трудящихся. Револьт Пименов, молодой математик из ЛГУ, написал несколько романтических пьес и стихотворений о революционерах, которые стали предшественниками большевиков. Его героями были идеалисты-террористы XIX века: Андрей Желябов из «Народной воли», организации, боевики которой убили царя Александра II в 1881 году; Георгий Гапон, священник, яростная социалистическая агитация которого среди рабочих привела к Кровавому воскресенью в январе 1905 года и к Первой русской революции, и Иван Каляев, бомбист из боевой организации эсеров, убивший великого князя Сергея Александровича в самом начале этой революции[167].

В течение трех лет после смерти Сталина студенты-идеалисты следили за зигзагами официальной пропаганды и участвовали в дискуссиях вокруг литературной оттепели. Их еще не сковал тот парализующий страх, который изувечил старшее поколение. По всей стране студенты ставили перед старыми партийцами и пропагандистами неудобные вопросы. Как вы могли позволить задавить и извратить дело революции и идеалы коммунизма? Почему не остановили Сталина? Появление независимой мысли и допустимость несанкционированных споров о Сталине с неизбежностью привели к публичным протестам. В конце мая студенты МГУ решили бойкотировать столовую в общежитии на Стромынке. Столовая славилась отвратительной едой и хищениями продуктов персоналом. Студентки филфака выступили с инициативой организовать у входа в столовую пикет. Идею поддержали историки, биологи и студенты факультета журналистики. Появились лозунги: «Если не хочешь, чтобы тебя кормили как скот – поддержи бойкот!», «Мы расшатаем Ленинские горы!» На Ленинских горах, на другом от центра берегу Москва-реки, только что открылось новое здание университета. Но намек на Ленина в этой очевидной политической игре слов не мог не устрашить университетское, да и более высокое начальство[168]. В восьми километрах от Кремля студенты лучшего советского университета устроили спонтанный протест.

Озадаченные и напуганные, власти поначалу попытались возложить вину за бойкот на живших в общежитии иностранных студентов из стран «народной демократии». Начался поиск «враждебных элементов», подстрекающих советскую молодежь. Но вместо ожидавшихся арестов из Кремля пришло указание вступить со студентами в переговоры. Для умиротворения бунтовщиков и ответа на их вопросы в университет и в общежитие пришли представители Московского горкома партии и КГБ. Захваченная врасплох новизной ситуации университетская комсомольская организация пребывала в растерянности и не понимала, как себя вести. Многие комсомольские активисты сочувствовали протестующим[169].

Другим знаком времени стали попытки студентов ввести прямую демократию в комсомоле. Весной 1956 года во время обсуждения «секретного доклада» студенты сместили прежних, как обычно, назначенных сверху комсоргов и комсомольских секретарей и на их место избрали популярных лидеров из своей среды. Многие из этих лидеров поддерживали бойкот столовой. Комсомольские собрания принимали все более радикальный оборот. На философском факультете студенты критиковали учебную программу: «Маркс и Энгельс банальны, Ленин устарел, давайте изучать Бухарина» и «ЦК КПСС – не икона». В числе выступающих были будущие звезды горбачевской гласности: Евгений Плимак, Юрий Карякин, Анатолий Бутенко[170]. На факультете журналистики новый комитет комсомола возглавляли Игорь Дедков, Валентин Чикин и Бронислав Холопов; на студенческих собраниях молодые «крушили сталинистские догмы». Свобода слова – как это водится – была односторонней. Попытки защитить Сталина и его время встречались шиканьем и свистом. У Дедкова была привычка – если выступающий казался ему реакционером, он ставил на стол президиума фарфоровую фигурку черного кота, что означало, что оратор должен покинуть трибуну[171].

В июне, с началом экзаменационной сессии, студенческое брожение пошло на спад. Университетское и партийное начальство сочли, что с делом покончено и его можно замести под ковер[172]. Однако вмешались польские события: после кровавой расправы с восставшими рабочими в Познани 28 июня закачался сталинский режим в Варшаве. В советских новостях об этом, конечно, не сообщалось, но информация прошла по западным радиоголосам, и это придало новый импульс студенческому движению в Москве, Ленинграде и других городах[173]. Многие студенты перестали ходить на лекции и семинары, требуя предоставить им «свободное расписание». Ринулись покупать польско-русские словари и польские газеты, которые вскоре исчезли из газетных киосков. При поддержке новоизбранных комитетов комсомола активисты стали выпускать стенгазеты и самодельные журналы без утверждения начальством. Большая часть статей в этих газетах и журналах касалась различных аспектов студенческой жизни, в частности, учебных программ, но к концу октября стали появляться материалы об импрессионизме, постимпрессионизме и других направлениях современного искусства – темы после начала «ждановщины» запретные. Эти самостийные публикации были реакцией на первую выставку Пабло Пикассо в СССР, которая открылась в октябре в Пушкинском музее (откуда убрали подарки Сталину и вновь открыли музей художеств). В декабре выставка переехала в Эрмитаж. В Ленинградском технологическом институте группа молодых поэтов и стиляг – Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев и Анатолий Найман – опубликовала в институтской стенгазете «Культура» серию статей о западном искусстве в целом и о Пикассо в частности. В Педагогическом институте имени Герцена в Ленинграде студенты в своей стенгазете «Лит-Фронт» опубликовали серию статей о «похоронах соцреализма». Подобные же публикации стали появляться в МГУ, московских институтах и в других вузах по всему СССР[174].

В это же время, вслед за поэзией, пробилась на поверхность и свежая струя прозы. В центре внимания учащейся молодежи оказался роман, только что опубликованный в журнале «Новый мир».

Для большинства советских писателей «секретный доклад» стал такой же неожиданностью, как и для остальной страны. Обсуждение речи Хрущева на партийном собрании московской писательской организации дает представление об их первой реакции. Алексей Сурков, секретарь Союза писателей, был в таком смятении, что отложил проведение очередного партийного собрания с конца февраля до 29 марта 1956 года. Во вступительном слове он ничего не сказал о докладе Хрущева[175]. Тогда слово взяли другие, и началось первое за много лет никем не санкционированное и страстное обсуждение сталинских преступлений. Высказаться хотели многие, поэтому собрание растянулось на три дня. Представители «старой интеллигенции» молчали. Самые авторитетные и увенчанные государственными премиями и наградами – Симонов, Твардовский, Эренбург – предпочли либо вовсе не прийти, либо отмалчиваться.

Больше всего говорили так называемые старые большевики, которые пережили репрессии и сумели в них уцелеть. Активно выступали и те, кто влился в ряды «социалистической интеллигенции» в тридцатые годы и затем плясал под дудку сталинских кампаний. Их годами сдерживаемый страх вылился в яростный, эмоциональный антисталинизм. Александр Авдеенко, писатель из рабочих, которого Сталин поначалу превозносил, а потом подверг опале, объяснял отсутствие своих литературных достижений «удушающим культом личности». Авдеенко был «пролетарский писатель», лично преданный Сталину и прославлявший репрессии и рабский труд в лагерях в начале 1930-х годов. В 1940 году за снятый по его сценарию «клеветнический» фильм был исключен из партии и Союза писателей. Лишь в 1943 году, когда Авдеенко «искупил вину» на фронте военным корреспондентом, Сталин вновь позволил его печатать[176]. По своему социальному происхождению и взглядам Авдеенко был очень близок Хрущеву. Он был счастлив, что «мы освободились от “великого наставника” советской литературы, который вел себя как царь, награждая одних и казня других»[177]. Другой выступающий, Павел Бляхин, автор популярного в 1920-е годы романа о Гражданской войне «Красные дьяволята», призывал коллег признать свое соучастие в создании культа личности, сделавшего Сталина «самодержцем, сравнимым с любым русским царем прошлого». Под бурные аплодисменты собравшихся он критиковал бюрократизм, мздоимство, огромное неравенство в обществе и в писательском союзе[178]. Эмоции накалились, когда Бляхин заговорил о недавних антисемитских кампаниях. В период между 1953 и 1956 годом евреи составляли почти треть членов московской писательской организации. То, что их исключали и преследовали с полного одобрения присутствовавших, Бляхин назвал «темным пятном на нас, русских членах партии». Другие выступавшие, включая ветеранов войны, клеймили Анатолия Софронова, Николая Грибачева и других карьеристов-антисемитов, подлинных организаторов травли писателей-евреев[179].

Авдеенко и Бляхин были искренними сторонниками большевистского социализма, предлагали вернуться к «культу Ленина – культу гуманизма, культу великих идей, преобразующих мир». Эта позиция была принята и одобрена на собрании. Писатель Василий Ермашов превозносил членов старой большевистской гвардии, которые накануне казни якобы «говорили правду в лицо деспоту». Сталинизм, подвел он итог, был «целой системой антиленинских взглядов». Его призыв начать длительную и трудную борьбу за «возвращение к ленинизму» вызвал продолжительные аплодисменты аудитории[180]. Выпускница ИФЛИ, еще недавно пламенная сталинистка и будущая диссидентка Раиса Орлова (Либерзон) вспоминает в своих мемуарах, что на этих словах весь зал спонтанно запел «Интернационал». Орлова была переполнена эмоциями: «Пели так, как мне за всю жизнь не приходилось слышать… Начиналась новая эра. Вот оно, наконец, вернулось настоящее, революционное, чистое, чему можно отдаться целиком… Мир опять становился простым и по-новому двуцветным»[181].

У литераторов революция и традиция революционной жертвенности оставались неопровержимыми идеалами во всех обсуждениях сталинских преступлений. На встрече московских литературных критиков с редакцией «Литературной газеты» один критик заявил: «Мы все знаем, что в последние двадцать с лишним лет история русского народничества, «Народной воли» и «Земли и воли» была самым вопиющим образом принижена»[182]. В течение следующих двух десятилетий судьба этих предшественников ленинской партии стала предметом пристального и все возрастающего внимания советских идеалистов. Десталинизация не означала конец коммунистического идеала. Наоборот, она означала омоложение идеализма досталинского периода.

Официальная десталинизация возродила порушенный, казалось, идеализм Бориса Слуцкого. Он считал, что ХХ съезд вдохнул новую жизнь в идеи социализма, очистив его от сталинистского антисемитизма и шовинизма, и чувствовал свою ответственность за будущее революции[183]. На пике общественного брожения, в июле 1956 года Илья Эренбург опубликовал в «Литературной газете» восторженную рецензию на стихи Слуцкого. «Он знает словарь, интонации своих современников. Он умеет осознать то, что другие только смутно предчувствуют», – писал Эренбург[184]. Друг Слуцкого Давид Самойлов соглашался с необходимостью возродить утраченные ценности революции и интернационализма, но оптимизма не испытывал. В своем дневнике Самойлов писал, что Сталин привел к власти враждебное культуре мещанство, воплощение провинциальной беспросветности и грубого материализма. Эта новая каста, господствующая в бюрократии, госбезопасности и пропагандистском аппарате «принуждает искусство, науку и печать служить своим интересам». После июня 1956 года Самойлов уже рассматривал Хрущева как «агента правящего класса» и предполагал, что официальная либерализация достигла своего пика. Он пришел к выводу, что задача «всего честного в нашей литературе» – разоблачать эту новую касту и противостоять ей[185].

Самойлов не был одинок в своем пессимизме. Рано утром 14 мая 1956 года Александр Фадеев, первый секретарь Союза советских писателей, застрелился на своей даче в поселке Переделкино. Двадцать лет Фадеев был всемогущим вождем советской литературы и неукоснительно следовавал воле Сталина. В отличие от многих литературных чиновников, он воспринял крушение «культа» как смертный приговор, нестерпимый вызов своей совести. В предсмертной записке в ЦК КПСС, оставленной на столе, Фадеев писал: «Литература – эта святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа». 56-летний писатель вспоминал, что его поколение вошло в литературу при Ленине «с чувством свободы и открытости», с безграничным желанием творить искусство. Вместо этого писателей «низвели до положения мальчишек», и теперь остались только «единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь». Его собственный большой и «глубоко коммунистический» талант эксплуатировался, был раздавлен и в конце концов отвергнут партийными бонзами: «Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды»[186]. КГБ конфисковал записку и сообщил о ней начальству. Письмо упрятали в тайные архивы, но гнев Кремля был ощутим в официальном некрологе, где самоубийство Фадеева объяснялось его алкоголизмом.

Однако другие писатели сохраняли надежду на «литературный ренессанс» под руководством Кремля. И в самом деле, его признаки стали появляться. С начала 1955 года Хрущев и его команда взяли на вооружение политику «мирного сосуществования» с Западом. Частью этого курса были демонстрация открытого и «миролюбивого» характера советского общества и подразумевающая прямые контакты между людьми «публичная дипломатия». Такая открытость, считал Хрущев, сможет подорвать НАТО и другие возглавляемые США военно-политические альянсы, укрепить безопасность СССР и снизить расходы на вооружение[187]. Новая внешняя политика Кремля открывала возможности для либерализации культурной жизни внутри страны. В 1955 году группа советских писателей и журналистов была отправлена в США для наблюдения за страной и ее изучения. Из поездки они привезли не только свои заметки, но и многочисленные предложения-рекомендации по перестройке советской журналистики, внешнеполитической пропаганды, дипломатической практики, даже обслуживания пассажиров в аэропортах. Руководство Союза писателей также обратилось к Кремлю за разрешением вступить в ПЕН-клуб, международную организацию литераторов. Просьба была отвергнута, но после ХХ съезда к ней вернулись. Авторы письма утверждали, что ПЕН-клуб станет отличной платформой для распространения советского влияния среди «прогрессивных» писателей и «значительных групп интеллигенции на Западе»[188]. Самое главное, что «просвещенные» чиновники в партийно-государственном аппарате начали исподволь готовить отмену репрессивных сталинско-ждановских постановлений 1946–1948 годов, направленных на подавление творчества писателей, композиторов и художников. Одним из таких аппаратчиков в министерстве культуры был Игорь Черноуцан, выпускник ИФЛИ с широкими связями в московских литературных и художественных кругах[189].

В перерывах между заседаниями делегаты ХХ съезда могли купить в фойе альманах «Литературная Москва» – сборник произведений, подобранных для публикации известными писателями, среди них Константин Паустовский и Вениамин Каверин. В альманахе были напечатаны стихи Анны Ахматовой, Николая Заболоцкого и Бориса Пастернака, проза и эссе Виктора Шкловского и Корнея Чуковского. Это была первая с 1930-х годов инициатива самих писателей, сборник, составленный исходя из их собственных эстетических и этических представлений. Литераторы пытались восстановить отнятую у них привилегию – понимаемую ими и как долг русской интеллигенции – определять общественные критерии оценки искусства и культуры. Появление альманаха могло стать общественным событием, но хрущевская речь затмила собой все. Второй выпуск альманаха появился летом 1956 года. Правда, составители отвергли роман Пастернака «Доктор Живаго» как «слишком объемный». Тем не менее в сборнике было много талантливых произведений, контрастирующих с бесцветным содержанием советских литературных журналов. Настоящей сенсацией второго выпуска стал рассказ «Рычаги» Александра Яшина. Когда Яшин двумя годами ранее попытался предложить рассказ для публикации, ему посоветовали рукопись сжечь или в крайнем случае спрятать подальше в сейф. Рассказ описывает феномен двоемыслия в поведении крестьян, насильно загнанных в колхоз. Между собой они говорят просто и без утайки, ясно видят все проблемы и абсурд колхозной жизни. Но как только наступает момент выступать на партийном собрании, те же самые люди превращаются в колхозных функционеров, в «рычаги» гигантской партийной машины. Рассказ возвращал читателей к теме свободы слова и влияния идеологии на поведение людей, поднятой Померанцевым в декабре 1953 года[190].

Сезон литературных сенсаций только начинался. Константин Симонов, сменивший Твардовского на посту главного редактора «Нового мира», был полон решимости превратить журнал в форпост культурной оттепели. Весной 1956 года на столе у него лежали две потенциально взрывные рукописи – «Доктор Живаго» Бориса Пастернака и «Не хлебом единым» молодого юриста и ветерана войны Владимира Дудинцева. Роман Пастернака не понравился сразу: это произведение перечеркивало то, во что Симонов веровал всю жизнь, отрицало дух и пафос его существования. Христианские аллегории Пастернака были для атеиста Симонова пустым звуком[191]. Другое дело Дудинцев, для которого большевистская революция была Священным Писанием.

Дудинцев принадлежал к довоенному литературному поколению. Его первые литературные опыты относятся еще к студенческим годам, в поэтическом кружке юридического института. Сразу после начала войны он пошел в армию добровольцем и своими глазами видел катастрофу 1941 года, некомпетентность и бессилие советского военного и политического руководства. Он вспоминал, как на его глазах пара истребителей люфтваффе уничтожила один за другим с десяток советских бомбардировщиков, летевших без прикрытия. «Как такое могло случиться? Этот вопрос постоянно крутился у меня в голове»[192]. В поиске ответа на него он решил написать книгу. В отличие от Пастернака, Дудинцев не отпевал русскую культуру и гуманизм. Его цель была иной – сорвать маски с новых «врагов народа», бюрократов и карьеристов, задавивших революционный эксперимент. Тридцать три года спустя Дудинцев прояснял свою цель четко и ясно: «В 17-м году свершилась революция. И весь наш народ – позволю себе такую метафору – как бы высадился на новый общественный остров, доселе необитаемый. Что же получилось? Одни стали “парашютистами”, заброшенными из разрушенного мира в условия советской действительности. Сидящий в их душах предприниматель и эгоист огляделся вокруг и увидел, что здесь тоже можно жить, если принять новые “условия игры”. И, глубоко скрыв свое истинное начало, он стал кричать вместе со всеми: “Да здравствует мировая революция!” А поскольку, маскируя неискренность, кричал он громче и выразительнее многих, то быстро пошел вверх, занял руководящий пост и стал бороться за свое личное безбедное существование»[193].

На партийном пленуме в июле 1956 года Хрущев назвал «бюрократизацию» барьером на пути неукротимой новаторской энергии масс. Присутствовавший на пленуме Симонов решил сделать публикацию романа Дудинцева приоритетом. Его друг Борис Панкин вспоминал, что Симонов «прекрасно представлял себе, какую бучу вызовет роман Дудинцева. Нет, не представлял, а предвкушал это, и уже видел себя и отвечающим по телефону, и пишущим письма, и дающим интервью, и выступающим на различных писательских форумах и читательских конференциях, где под аплодисменты большинства он будет отстаивать перед самыми “упертыми” справедливость и необходимость принятого решения»[194]. Публикацией романа Симонов рассчитывал снять негативный осадок, оставшийся после его мартовского 1953 года панегирика Сталину и восстановить доверие к себе Хрущева.

Публикация «Не хлебом единым» началась в августовском номере «Нового мира» и продолжалась в номерах за сентябрь и октябрь. Она произвела, как и ожидалось, общественный фурор. Роман стал манифестом для тех, кто воспринял доклад Хрущева как призыв к новому мышлению и действию. Симонов был в восторге. Другие опытные генералы литературного истеблишмента, казалось, тоже были на его стороне. В «Литературной газете», официальном органе Союза писателей, роман превозносили до небес. Иван Фролов, выпускник философского факультета МГУ и однокурсник Раисы Горбачевой, писал: «В нашей литературе просто не было еще таких ярких характеров; писателю удалось подняться на высший уровень обобщения». А по мнению еще одного приверженца «искренности в литературе» Валентина Овечкина, «настало время использовать оружие литературы» для разоблачения «тайных врагов советского общества, отбросивших нас назад на пять – десять лет». Друг Пастернака писатель Всеволод Иванов считал, что роман будет пользоваться «огромным успехом в странах народной демократии, также страдающих от бюрократизации»[195]. На 22 октября 1956 года московское отделение Союза писателей назначило публичное обсуждение «Не хлебом единым».

Что именно происходило в Центральном доме литераторов на этом историческом заседании, установить можно только по частным воспоминаниям и неофициальным записям очевидцев. Все в один голос говорят о чрезвычайном возбуждении в самом зале и вокруг него. Для контроля над толпой желающих войти в здание на улице Воровского были вызваны наряды конной милиции. В зале, как вспоминал Дудинцев, люди сидели на полу, но первые ряды оставались не заняты. Потом появились «солидные люди», по всей видимости из КГБ, «которым бравые ребята расчищали дорогу. Они сели в эти кресла, вынули блокноты, ручки с золотыми перьями и приготовились слушать. Для человека, имеющего глаза и уши, этой картины было достаточно для того, чтобы в его душе зазвучал сигнал тревоги, призывавший к максимальной осторожности»[196].

Поначалу обсуждение проходило спокойно и гладко. Несколько писателей, в том числе из руководства Союза, отстаивали роман как новый символ «подлинно большевистской литературы» в духе ХХ съезда. Затем слово взял литературный ветеран, всеми уважаемый писатель Константин Паустовский. Он рассказал, как в июле 1956 года был участником первого советского морского круиза вокруг Европы на роскошном теплоходе «Победа». Среди пассажиров было много привилегированных членов партийной номенклатуры. Размещались они в каютах первого класса, но общаться им приходилось и с другой публикой. Старый писатель был потрясен их надменностью и откровенным презрением к путешествующему в нижних классах «простому народу». К тому же в разговорах они не скрывали махрового антисемитизма. Люди эти были в точности как Дроздов, главный отрицательный персонаж романа Дудинцева, лишенный каких бы то ни было революционных убеждений ловкий аппаратчик, душивший изобретателей и прогресс. «Таких Дроздовых тысячи, – сказал Паустовский, – это целый новый социальный слой… новая группа хищных стяжателей, воспитанная исключительно на стремлении удовлетворять свои низменные инстинкты. Их орудия – предательство, клевета, очернительство, вплоть до убийства. Эти типы считают, что могут представлять народ без согласия на то народа». Однако недалек час, предупредил он, когда люди «безжалостно сметут этих Дроздовых». Свою речь он завершил словами: «Бороться с ними мы должны до конца»[197].

Зал, особенно занявшие галерку студенты, неистово аплодировал. Сценарий обсуждения, подготовленный осторожными сторонниками «оттепели», был отброшен. Симонов сразу понял, что слова Паустовского могут быть истолкованы как выпад против партийного руководства. В своем заключительном слове он пытался направить обсуждение в политически правильное русло. Врагов социалистического идеализма, сказал он, можно встретить во всех слоях советского общества, отнюдь не только в высшей бюрократии: «Дроздовы, если уж говорить о круизе на “Победе”, существуют на всех уровнях, они путешествуют во всех классах, в том числе и в том, где путешествуют писатели». Симонов дистанцировался от тех, кто был готов использовать роман Дудинцева «в зловредных целях» и выставить это произведение литературы как критику «всего слоя партийного и государственного аппарата»[198].

Через неделю, 30 октября, на Всесоюзной конференции преподавателей литературы Симонов с большим вдохновением и убежденностью выступил в защиту романа Дудинцева. Аудитория была настроена консервативно, но оратора это не смутило. Симонов заявил, что сталинско-ждановские постановления о театре и музыке должны быть пересмотрены или отменены. Он осудил антисемитские кампании в литературе и культуре, а также ксенофобию и изоляционизм, замаскированные под «защиту русской культуры». Большинство собравшихся – учителя из провинции – были ошарашены: всего несколькими годами ранее Симонов говорил им нечто совершенно противоположное. Видимо, рассудили они, новая литературная политика получила одобрение в высших сферах. Такой же «ревизионистской» линии Симонов придерживался и в своих опубликованных в «Новом мире» «Литературных заметках»[199].

Тем временем высшее советское руководство забыло про литературные дела и занималось острым политическим кризисом в Польше. А 23 октября 1956 года в Будапеште разразилось народное восстание, затмившее польские события. До людей в Советском Союзе новости из Венгрии и Польши доходили плохо, прежде всего через польские газеты, но информации было достаточно, чтобы понять: судьба сколоченного Сталиным блока в Восточной Европе висит на волоске, народ мстит сталинским подручным. После нескольких дней колебаний, 30 октября, Хрущев и Президиум решили бросить против восставших советскую армию. 4 ноября некоторые студенты в Москве и Ленинграде решили организовать митинги солидарности с венграми. Через три дня, во время официальной демонстрации в Ленинграде в честь годовщины Октябрьской революции, поэт и стиляга Михаил Красильников выкрикивал лозунги солидарности с Венгерской революцией и был арестован[200]. Венгерская революция убедила тысячи студентов, что «подлинного социализма» в Советском Союзе нет и в стране установилась диктатура партийной бюрократии. Выпускник МГУ Лев Краснопевцев решил основать из числа преподавателей тайную группу для ведения революционной пропаганды среди студентов. До 1953 года Краснопевцев был страстным сталинистом и в 1955 году вступил в партию, чтобы менять ее изнутри. Венгерские события, вспоминал он, «перевернули все вверх дном»[201].

По донесениям КГБ и парткомов, «антисоветская агитация» велась в МГУ, Московской консерватории, во ВГИКе, Горном институте и Московском энергетическом институте. В Архангельской области был задержан молодой человек, распространявший листовки, в которых советский режим сравнивался с фашистским. Листовка гласила: «Сталинская партия антинародна и преступна. Она полностью выродилась в замкнутую клику, состоящую из перерожденцев, трусов и предателей»[202]. Будущий диссидент четырнадцатилетний Владимир Буковский мечтал раздобыть оружие, чтобы отправиться в Будапешт на помощь восставшим или штурмовать Кремль[203]. Игорь Дедков, комсомольский активист факультета журналистики МГУ, заключил, что «революцию предали. Мы прошли через очень четкое отчуждение от власти и даже перешли в оппозицию к ней». Делегация студентов, в числе которых был Дедков, явилась к ректору МГУ и пригрозила устроить публичную демонстрацию протеста против «казней в Будапеште». Внучка Хрущева Юлия, член редколлегии студенческой газеты, сочувствовала радикалам и сообщала им о «настроениях наверху»[204].

В новом политическом контексте роман Дудинцева в глазах многих из манифеста реформ превратился в призыв к революции. В ЛГУ студенты, как вспоминал его участник, надеялись, что писатель возглавит эту революцию и укажет им, в каком направлении действовать[205]. В адрес собрания Союза писателей Украины в Киеве пришло анонимное письмо следующего содержания: «Дудинцев тысячу раз прав. У власти целая группа [Дроздовых] – продукт ужасного прошлого». Автор письма определял себя как «представитель значительного слоя выросшей в 1930–1940-е годы средней советской интеллигенции». После доклада Хрущева, писал он, «мы открыли глаза, научились отличать правду от лжи. Возврата к прошлому нет. Здание лжи, которое такие, как вы, помогали возвести, рушится»[206].

Несмотря на гневные инвективы молодежных лидеров, студенческая масса не была готова отвергнуть основы системы и осудить всю советскую политику. А в провинции по-прежнему царили покой и тишина. Александр Бовин, в будущем «просвещенный» партийный аппаратчик и помощник Брежнева, приехал в Москву из Ростова-на-Дону в октябре 1956 года учиться в московской аспирантуре МГУ. Бовин считал себя вольнодумцем, но в Москве с удивлением обнаружил, что попал в число умеренных. «Сонное спокойствие провинции сменилось ураганными ветрами, которые дули в столице… Я не был готов к такому накалу демократических и антисталинистских настроений». Бовин был не согласен с тем, что нужно крушить партию и всю систему, он даже пытался защищать советскую политику в Польше и Венгрии – под улюлюканье и свист аудитории[207]. Сообщения в советской прессе о том, что «фашистские» банды в Будапеште линчуют коммунистов, охладили симпатии студентов к венгерским бунтовщикам. Еще была свежа в памяти битва за Будапешт в конце 1944 года, унесшая жизни десятков тысяч советских солдат. Для большинства студентов советские танки в Будапеште были «нашими танками». В МГУ профессор истории, ветеран войны, обрывал на семинарах студентов, ставивших под сомнение советское вторжение в Венгрию: «Когда советские солдаты проливают там свою кровь, подобные дискуссии неуместны»[208].

Вторжение в Венгрию стало моментом, когда радикализованные студенты почувcтвовали отчуждение не только от партии и государства, но и от советского общества в целом. Один из активистов 1956 года, будущий правозащитник Борис Пустынцев, позднее вспоминал: «Мы [были] в этой стране одиноки, как та коза Робинзона Крузо. Массами владел абсолютный шовинизм, 99% населения кричали: “Зиг хайль!”, разделяя все имперские устремления власти, даже многие антисталинисты тогда одобряли любые выверты режима…»[209] Громадная часть городского населения, в первую очередь рабочие, а также колхозники в деревне, не сочувствовали студенчеству. Шоковые события 1956 года не вызвали в России – в отличие от Польши и Венгрии – народное движение против сталинского государства. Но даже студенческое движение в столицах, при всей его локальности, представляло собой угрозу партийному руководству. И оно ответило репрессиями.

Первое время руководство в Кремле не знало, как реагировать на студенческий активизм и литературно-культурные дискуссии. Для выработки партийной позиции Президиум ЦК назначил специальную комиссию. Михаил Копосов, в 1956 году студент Герценовского института в Ленинграде, вспоминает, как в институт пришел первый секретарь обкома партии Фрол Козлов проверять студенческую стенгазету «Лит-Фронт»[210]. 12 ноября было опубликовано постановление «О мерах по совершенствованию идеологической работы в высших учебных заведениях». О репрессиях речи пока не было, но движение в этом направлении уже наметилось[211]. 1 декабря в меморандуме отдела культуры ЦК уже осуждалось предложение Симонова отменить партийные постановления о литературе. «В речи тов. Симонова содержалось несколько правильных критических замечаний. В то же время сам факт критики постановлений ЦК перед непартийной аудиторией следует признать недопустимым для коммуниста»[212]. Последнее слово оставалось за Хрущевым, но советский лидер был занят другими неотложными делами.

Писатели гадали о том, как венгерские события скажутся на «оттепели». Шестьдесят шесть членов Союза писателей подписали «открытое письмо» своим французским коллегам, оправдывающее советское вторжение в Венгрию. Среди них были и самые видные сторонники «оттепели» – Твардовский, Эренбург и Паустовский. Поддержав власть, они, видимо, рассчитывали спасти литературный «ренессанс», на продолжение которого они все еще надеялись[213]. 21 ноября Симонов отправил Хрущеву пространное письмо с призывом отменить послевоенную сталинскую цензуру литературы. Пропаганда ксенофобии и репрессии против известных писателей, писал он, лишают нас возможности обрести новых друзей на Западе и подавляют новаторство и прогресс. Опираясь на недавнее выступление Хрущева, в котором тот призывал к научно-техническому новаторству, Симонов задавался вопросом, почему нельзя продвигать новаторство и в сфере культуры[214].

Ответ Кремля наконец пришел – это было решительное «нет». 6 декабря Дмитрий Шепилов, когда-то писавший проект «секретного доклада», а теперь министр иностранных дел и секретарь ЦК, пригласил Симонова и других видных писателей в ЦК на «конференцию по вопросам литературы». Он зачитал им инструкцию-приказ: если советские писатели хотят оставаться с партией, они не должны требовать либерализации в культуре в условиях острого противостояния с Западом. Вместо этого они должны помогать партии ставить заслон западному подрывному влиянию в советском обществе[215]. Большинство участников конференции, опытные литературные чиновники, с готовностью восприняли новую линию и выступили с жесткой критикой Симонова, «Нового мира», романа Дудинцева, альманаха «Литературная Москва» и повести Яшина «Рычаги». Писатель Борис Полевой взывал к коллегам: «Перестаньте гордиться этим гнилым либерализмом, перестаньте поддаваться желанию показать, что мы стоим над схваткой». Молодой редактор журнала «Коммунист» Алексей Румянцев обрушился на «троцкистскую идею о возникновении новой буржуазии, некоего нового класса, эксплуатирующего рабочий класс нашей страны». Симонов не сдавался и пытался отстоять свою позицию[216]. Но с надеждами на литературный ренессанс было покончено.

Венгерская революция убедила Хрущева, что открытая дискуссия даже в области литературы может привести к социальному взрыву. В донесениях КГБ он читал, что революция в Венгрии началась с литературных дискуссий в объединении писателей-нонконформистов – в «кружке Петёфи». Один из близких Хрущеву писателей старшего поколения, украинец Александр Корнейчук, прямо сравнил авторов альманаха «Литературная Москва» с «кружком Петёфи». Еще не так давно подобного рода разоблачения могли привести к немедленным арестам. В день открытия писательской «конференции» Хрущев угрожающим тоном вопрошал на заседании Президиума ЦК, что следует делать с антисоветскими элементами. Студенческие волнения он связал напрямую с романом Дудинцева. 19 декабря все партийные и комсомольские организации получили секретную директиву ЦК КПСС «Об усилении политической работы в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов»[217]. В этой директиве кремлевское руководство – впервые после «секретного доклада» – заговорило о необходимости расследовать политическую крамолу, подвергать аресту и суду внутренних врагов. КГБ и местные власти немедленно взялись за привычное им дело. В Москве и Ленинграде из комсомольских организаций стали изгонять избранных весной активистов и тех, кто продвигал идеи гласности. 21 декабря 1956 года ленинградскому КГБ стало известно, что несколько студентов планируют собраться на площади Искусств для обсуждения только что открывшейся в Эрмитаже выставки Пикассо. Сотни милиционеров, агентов КГБ в штатском и информаторов разогнали всех пешеходов и окружили площадь. Студенты были арестованы. В провинции репрессии были сильнее, чем в столицах, – студентов исключали из институтов и университетов по надуманным обвинениям в подрыве принципов социалистического реализма в литературе и искусстве[218]. К весне 1957 года тысячи студентов и других «смутьянов» были исключены из вузов и арестованы. В течение 1957 года двум с половиной тысячам человек, не только из числа студентов и интеллигенции, но и рабочим и колхозникам, были предъявлены обвинения в контрреволюционной деятельности – крупнейший всплеск репрессий после смерти Сталина. В июне ввели новые правила приема в вузы, где отдавалось предпочтение молодым людям «с рабочим стажем» и людям с пролетарской «косточкой»[219].

Редакторов «Литературной Москвы» не арестовали, но альманах был закрыт. Началась долгая и злобная полоса критики против Симонова и Дудинцева, означавшая для тысяч образованных читателей «Нового мира» конец «оттепели». Первое время Симонов вел себя достойно: он подал в отставку с поста редактора журнала, сказав Хрущеву: «Знаете, Никита Сергеевич, даже машине, когда она на полной скорости идет вперед, чтобы дать задний ход, нужно сначала остановиться, переключить передачу…»[220] После чего уехал в добровольную ссылку в Ташкент, где оставался два года. В то же время, как верный солдат партии, он публично отрекся от своих призывов к культурной либерализации и от опубликованного им романа. Так завершилась его недолгая роль духовного вождя молодого поколения. «Симонов, сукин сын, отрекся от Дудинцева», – записал новость в своем дневнике Давид Самойлов. Поэт считал, что протесты будут нарастать: «Интеллигентская молодежь пойдет на заводы, где интеллектуальное фрондерство превратится в социальное. С другой стороны – рабочие придут в вузы и сомкнутся с интеллигенцией там. База фрондерства расширится, изоляция интеллигенции уменьшится»[221].

Погром зимы 1956–1957 годов продолжался недолго. Возвращаться к масштабным репрессиям Хрущев не хотел. А в июне 1957 года его ждало неожиданное потрясение: коллеги по Президиуму попытались снять его с поста Первого секретаря. Но Хрущев вышел из схватки победителем, сумев созвать партийный пленум, где получил полную поддержку. В результате «антипартийную группу», как назвали проигравших, изгнали из руководства. Среди них были сталинисты-догматики Молотов и Каганович, но также и сторонники реформ, в том числе в культурной сфере, Маленков и Шепилов. Внутренний курс в отношении Сталина и его наследия, а также партийная политика в отношении интеллигенции оставались без изменений, но они стали еще более зависеть от личных пристрастий и причуд первого лица.

Еще до июньских событий Хрущев решил восстановить испорченные отношения с советской интеллигенцией, в первую очередь с писателями. 19 мая 1957 года он организовал для членов Союза писателей неформальный прием с выпивкой и закусками на одной из бывших дач Сталина в сотне километров от Москвы. Помощники подготовили для Хрущева речь, но тот, в своей обычной манере, решил дать волю импровизации и настроению. Хрущев безнадежно противоречил сам себе и начал объяснять, почему он и «осуждает и уважает Сталина». Дудинцева он назвал «цыпленком», пешкой в руках тех, кто «хочет перехватить политическую инициативу у партии». «Вся реакционная зарубежная пресса восхваляет Дудинцева, – продолжал он. – Они хотят подорвать нас идеологически. Они хотят повлиять на вас, писателей, и таким образом деморализовать наше общество». Хрущев прямо поддержал тех, кого осуждали Померанцев и Дудинцев. «Лакировщики» советской действительности, заявил вождь, «это наши люди»[222]. Отлакированной была и стенограмма выступления Хрущева, попавшая потом в архив. На самом деле его речь была до крайности путаной, а настрой менялся по мере выпитого спиртного. Его дочь Рада вспоминает ощущение неловкости и стыда от выступления отца: все было «не так и не то»[223].

Писатели, ожидавшие найти в лице Хрущева союзника по литературному ренессансу, были в ужасе. Его метания не устраивали ни сталинистов, ни антисталинистов[224]. Стать творцом советской культурной парадигмы Хрущеву было не под силу. «Царь Никита» был удручающе малообразован. Он выглядел и вел себя как подгулявший сатир, а не как всезнающий наставник. Сталин воспринимался писателями, художниками и интеллектуалами (включая Пастернака) как загадочная, мистическая фигура. Растрепанные рассуждения пузатого и самоуверенного человека могли забавлять, если бы не воспринимались как унизительные. Лишенная сакральной тайны и мистического ужаса, власть партийного аппарата над писателями и культурой казалась нестерпимым угнетением, а хрущевские малограмотные поучения – театром абсурда[225]. Это мнение о Хрущеве довольно быстро распространилось по всей образованной России. Репортажи только что появившегося на свет советского телевидения позволяли слышать и видеть кремлевского лидера в прямом эфире и без прикрас. В одном из таких выступлений, на Съезде советских учителей, Хрущев извинился за свою плохую речь. Казалось, это не лидер государства, а провинившийся ученик у классной доски. Во время другого публичного выступления, на открытии стадиона имени Ленина в Лужниках, он никак не мог закончить свое бессвязное выступление, и студенты на трибунах начали смеяться и шикать[226]. Поэт Самойлов увидел Хрущева очень близко в апреле 1957 года – маленького, кургузого человечка, простецкого до крайности, хотя и с житейской хваткой. В дневнике он записал главное впечатление от встречи: «…политический балаган, обывательщина в форме государственных категорий»[227].

Ощущая неудачу в попытках наладить контакт с высоколобой интеллигенцией, Хрущев обратился к писателям, близким ему по социальному происхождению, – казалось, они лучше его поймут. Первым стал Александр Твардовский, один из главных провозвестников «оттепели». В июле 1957 года Хрущев встретился с ним и предложил вновь занять пост редактора «Нового мира», оставленный Симоновым. Он также решил перепоручить сложные вопросы культуры, литературы, искусства, философии и истории чиновникам ведомств, заведующих культурой, образованием и пропагандой. Сеть этих ведомств включала в себя соответствующие отделы ЦК КПСС, министерства образования и культуры, КГБ, секретариаты профессиональных и творческих союзов и Президиум Академии наук. При всей централизации и дублировании функций этот бюрократический монстр был отнюдь не монолитен. Некоторые ключевые чиновники – Петр Поспелов, Дмитрий Поликарпов, Екатерина Фурцева – были сторонниками прямого контроля над культурой и ее творцами[228]. Другие, в том числе хорошо образованные помощники Хрущева Игорь Лебедев и Игорь Черноуцан, сами были страстными поклонниками искусства и предпочитали постепенные шаги к либерализации художественной и интеллектуальной жизни[229].

Постепенно волна арестов среди студентов и интеллигенции пошла на спад. Статистика по новым политическим заключенным говорит сама за себя: в 1959 году их было 750, что вдвое меньше, чем в предыдущем году. Снижение продолжалось до конца хрущевской эпохи[230]. Преемники Сталина хотели привлечь образованную молодежь на свою сторону. В конце 1956-го и в течение 1957 года партийные лидеры и лекторы, а также функционеры КГБ регулярно выступали перед студентами МГУ. Их задача была восстановить доверие молодежи к политике Кремля[231]. Представители КГБ подчеркивали, что о возвращении к эксцессам сталинизма не может быть и речи и рассуждали о «социалистической законности»[232]. В то же время для снижения протестных настроений в среде студенчества, как уже говорилось, были восстановлены некоторые практики прошлого, в частности, введена квота на поступление в вузы детей интеллигенции и приняты меры по увеличению среди студентов доли «детей рабочих и колхозников». Также выпускники школ не могли теперь поступать в вузы без прохождения двухлетней «производственной практики», то есть работы на фабрике или на заводе[233]. Членство в комсомоле стало обязательным для всех студентов и старших школьников. К 1958 году число членов ВЛКСМ выросло до 18,5 миллиона, а в 1962 году – до 19,4 миллиона. Дальше расти ему было просто некуда[234]. Власти надеялись, что такие меры не позволят студенческой молодежи пойти по пути своих радикальных предшественников из дореволюционной интеллигенции.

«Люди 1956 года», студенты и молодые интеллигенты, закончили учебу и растворились в советском обществе. Некоторые, как Игорь Дедков, попали в черные списки и, несмотря на свои дипломы с отличием, были лишены права работать в Москве или других крупных городах. Многие другие, однако, продолжали учебу и доставляли головную боль партийной номенклатуре и КГБ. Особенно ненадежными и фрондерскими считались исторический, биологический и физический факультеты МГУ. Воспоминания о «секретном докладе», бойкоте столовой на Стромынке, литературных дискуссиях и революциях в Польше и Венгрии будоражили умы студентов и преподавателей. Многие из них верили в справедливость и хотели бороться за свои права. Во ВГИКе студенты организовали бойкот занятий в знак протеста против ареста двух своих товарищей. Они избрали комиссию для расследования причин ареста и направили в адрес Верховного Совета письмо протеста. В августе 1957 года арест «группы Краснопевцева», среди которых были студенты и преподаватели МГУ, поверг тысячи студентов МГУ в смятение; некоторые восприняли его как «возвращение 1937 года»[235].

Надежды на дальнейшую либерализацию не иссякли. Но внимание образованной молодежи переключилось с вопросов устройства власти и восстановления справедливости на поиск новых форм культурного и личного самовыражения. В феврале 1958 года секретарь парторганизации исторического факультета сетовал на трудности преодоления проявлений «ревизионизма» среди студентов. Их, этих проявлений, было просто слишком много. В 1959 году партийные функционеры физического факультета МГУ жаловались, что студенты в массе своей выступают «за свободу, любую свободу. Даже девушки выступают за свободную любовь, свободное искусство, абстракционизм. Кто-то формирует у них такие взгляды. Кто именно? Мы в парткоме не имеем об этом ни малейшего понятия»[236].

Борис Пастернак, автор «Доктора Живаго», был в 1956 году единственным советским писателем, который не ходил на встречи с партийным руководством и не стал дожидаться либерализации сверху. Он действовал так, будто никакой цензуры не существует. Константину Паустовскому он писал: «Только неприемлемое и надо печатать. Все приемлемое давно написано и напечатано». Весной – летом 1956 года, когда дачу Пастернака постоянно навещали многочисленные иностранные гости, рукопись благополучно пересекла советскую границу. К сентябрю новость о том, что Пастернак написал «антисоветский роман» и переправил рукопись за границу, дошла до КГБ и заведующего отделом культуры ЦК КПСС Дмитрия Поликарпова. В это же время Симонов, после консультации с властями, написал Пастернаку письмо, объясняющее невозможность публикации «Доктора Живаго» в «Новом мире». 1 сентября 1956-го в адрес ЦК от руководства Союза писателей было отправлено заключение о романе, в котором говорилось: «В своем романе Пастернак выступает не только против социалистической революции и советского государства, он порывает с глубокими русскими демократическими традициями, объявляет бессмысленными, фальшивыми и лицемерными всякие слова о светлом будущем человечества, о борьбе за счастье народа». В этот момент в Союзе писателей и партийном аппарате еще хотели избежать скандала и надеялись отговорить Пастернака от публикации романа за границей[237]. Пастернака заставили потребовать от Фельтринелли вернуть рукопись. Однако и русский писатель, и итальянский издатель были полны решимости опубликовать роман. Через разные каналы, в том числе через учившихся тогда в МГУ молодых славистов Жаклин де Пруайяр, Витторио Страда и Жоржа Нива, Пастернак призывал Фельтринелли и других издателей поторопиться с публикацией романа и не уступать давлению советских властей. Поэт уже ясно осознавал, что его раннее романтическое очарование русской революцией и политическим радикализмом было трагической ошибкой. Гонорар за издание романа он планировал использовать для создания фонда восстановления разрушенных церквей и помощи семьям жертв сталинских репрессий[238].

После публикации романа на Западе и присуждения Пастернаку в октябре 1958 года Нобелевской премии по литературе разразился скандал, который быстро принял форму политического противостояния, характерного для холодной войны между США и СССР. Никогда еще живший в Советском Союзе писатель не был причиной такой международной политической бури. Хрущев, разумеется, не читал роман, но выступил резко против его автора – гораздо более жестко, чем ранее против Дудинцева. Сигнал вождя подхватил аппарат и – как во времена показательных процессов 30-х годов – запустил яростную кампанию шовинистической ненависти против «антипатриотических действий» Пастернака. Поэта объявили западным агентом влияния, продавшим свою честь и достоинство за Нобелевскую премию. Никогда не слышавшие имени Пастернака рабочие и крестьяне требовали выслать его из СССР и даже казнить. Семья поэта со дня на день ожидала ареста. Подливая масло в огонь, все советские издательства разорвали контракты с Пастернаком, денежные поступления в его адрес были остановлены, почта перехватывалась[239].

«Дело Пастернака» резко раскололо советское образованное общество и культурные круги. Даже те писатели, кто выступал за культурную либерализацию и восторгался поэзией Пастернака, не встали на его защиту. Главным мотивом такого поведения был страх. Многие убеждали себя, что выступать против советского государства – чистое безумие. Некоторые из старых друзей Пастернака осудили его и опасались любого контакта с ним. Христианские убеждения Пастернака и его твердая вера в искусство, свободное от политики, давно раздражали многих его коллег; в позиции Пастернака они видели гордыню, а в его нежелании отступить от принципов – эгоизм, детский индивидуализм. Даже Владимир Дудинцев, имя которого в 1956 году вдохновляло движение за культурную эмансипацию, открестился от Пастернака и позволил властям использовать свое имя в кампании травли писателя. Один из высших чинов Союза писателей, автор текста Гимна СССР Сергей Михалков предлагал выслать Пастернака из страны[240]. Самым поразительным было то, что под письмом в поддержку этого предложения подписались многие студенты Литературного института в Москве. 27 октября 1958 года правление Союза писателей СССР единогласно проголосовало за исключение Пастернака. 31 октября общее собрание Московской писательской организации проголосовало в поддержку обращения к правительству с просьбой выслать Пастернака за границу[241]. В числе выступивших «за» оказался неожиданно и поэт Борис Слуцкий. Он согласился с официальным мнением, что Пастернак стал орудием западной пропаганды в конфронтации холодной войны. Он также чувствовал себя ответственным за литературный ренессанс, оказавшийся, как он, видимо, полагал, под угрозой из-за действий Пастернака. Позже он объяснял свою позицию Самойлову так: «Отказавшись [осудить Пастернака], я должен был положить партийный билет. После ХХ съезда я этого не хотел и не мог сделать»[242].

Евгений Евтушенко публично оскорбил Слуцкого, вручив ему, по аналогии с Иудой, предательские «тридцать сребреников». Несколько студентов филфака ЛГУ написали на стене Петропавловской крепости огромными буквами: «Да здравствует Пастернак!»[243] Но лишь небольшая часть писателей, творческих людей, интеллигенции и студентов видела в Пастернаке героя, жертву невежественного бюрократического режима. Давид Самойлов прочитал «Доктора Живаго» в рукописи и не понял величия романа. В дневнике он записал: «…Проза не очень высокого класса. Автор не знает жизни народа, все это слабо». И все же: «Значение книги много выше ее достоинств». Самойлов отмечал «пленительную независимость мыслей и серьезность в решении важнейших вопросов бытия»[244].

Этот раскол отразился и во мнениях широкой читательской публики. С самим романом никто знаком не был – кроме тех немногих, кто читал его в рукописи или слышал отрывки по западному радио. Это, однако, не мешало многим высказывать противоположные мнения о «Докторе Живаго» и его авторе. Свои суждения они основывали также на нескольких избранных фрагментах, опубликованных в «Литературной газете». В 1958 году газета получила 423 письма от читателей о деле Пастернака. В 338 из них высказывалась полная солидарность с официальным осуждением «антипатриотических действий Б. Пастернака». Если оставить в стороне письма с выражением коллективного «негодования», то ряд авторов писем считали, что Пастернак неправ в своем толковании революции как культурной катастрофы, как оргии варварской энергии, разрушившей русскую культуру. Революция для них оставалась гигантским актом пробуждения чувства собственного достоинства угнетенного большинства. Только в 43 письмах, примерно десяти процентах, высказывалась поддержка Пастернаку. Если среди осуждавших и критикующих писателя были свидетели революции, то его защитниками выступали по большей части молодые образованные люди, те самые, кто двумя годами ранее приветствовал роман Дудинцева. Они поддерживали Пастернака по простому принципу: если власти организуют травлю – значит, мы будем на стороне преследуемого[245].

Шоковые потрясения после смерти Сталина породили в рядах советской интеллигенции двойственный эффект. Небольшое, но красноречивое меньшинство молодых образованных людей считали себя готовыми идти против решений партии в вопросах культуры, а иногда и далее. Это меньшинство сформировалось главным образом в результате событий 1956 года, поставивших молодое поколение перед неожиданным выбором. Потрясение, вызванное докладом Хрущева на XX съезде, было глубоким и долгосрочным. Старые идолы были повержены, а наспех составленные новым руководством объяснения и оправдания преступлений были вопиюще неубедительными. Впервые после двадцати лет мертвящего террора и войн проявились идеологические брожения и волнения в студенческой среде. Некоторые советские писатели захотели вернуть себе роль морального лидерства в обществе, поднимая «проклятые» вопросы «что делать?» и «кто виноват?». Партийное руководство, став поначалу на сторону культурной либерализации, под влиянием революционных событий в Восточной Европе вернулось к репрессиям и восстановлению контроля над сферой культуры. Под давлением сверху официальные писатели капитулировали и стали вести себя как преданные слуги режима. Только Борис Пастернак в 1956–1958 годах смог вернуться к традициям старой демократической интеллигенции и отважился бросить вызов cоветской власти. Роман «Доктор Живаго» и его публикация стали актом свободной личности во имя единства мировой культуры.

Тяга к свободе среди творческой и мыслящей молодежи не умерла зимой 1956 года, несмотря на аресты, меры по стабилизации и пропагандистскую браваду. Она ширилась и принимала новые формы. В еще неясном брожении стали проявляться знакомые по российской истории черты и формы, свойственные старой русской интеллигенции, безжалостно раздавленной большевизмом и сталинизмом. Это не было, однако, изоморфное возрождение исчезнувшего явления. Новая интеллигенция, страстно обличавшая сталинские порядки и требовавшая правды и искренности, оставалась продуктом совсем другого общества и другой эпохи.

Хрущевский курс на «мирное сосуществование» открыл новые возможности выезда за границу и общения с иностранцами. Новое руководство поощряло культурные обмены с Западом: гастроли балетных трупп, концерты, музыкальные конкурсы, книжные и художественные выставки, участие советских ученых в научных и академических конференциях. В основе такой политики лежал оптимистический расчет на то, что достижения советской культуры и науки позволят размыть «образ врага» в западных странах[246]. Советское государство, казалось, сменило агрессивную ксенофобию на «добро пожаловать»: советских людей инструктировали не сторониться иностранцев, а завоевать их расположение и растопить их сердца[247].

Открывая двери СССР для международного туризма и культурного обмена, Хрущев шел на большой риск. В этот процесс оказались вовлечены тысячи, а затем и миллионы советских граждан, включая ученых и людей искусства. В 1955–1956 годах в еще недавно практически закрытом для иностранных гостей Советском Союзе стали появляться выставки западных художников, музыканты-исполнители и обычные туристы. 2 июня 1957 года Хрущев в эфире популярной программы американского телеканала Си-би-эс с задорным вызовом предложил американцам «покончить с вашим железным занавесом». Советский лидер делал вид, что он не боится западного влияния, а все ограничения в человеческих контактах – не от советского полицейского режима, а от американского страха перед коммунизмом. Как будто и не было недавних арестов и репрессий в советских вузах. Вслед за этим интервью советский МИД выступил с широким спектром предложений по обмену в сфере промышленности, науки и техники и искусства. «Работа с иностранцами» стала быстро растущей индустрией, в которую были вовлечены сотни советских учреждений и сотни тысяч граждан.

Власти рассчитывали, что им удастся – в первую очередь с помощью всеведущего КГБ – удержать «культурную дипломатию» под строгим контролем. Но этот расчет оказался иллюзорным. Образованная советская молодежь росла в закрытом обществе, в атмосфере, пропитанной антизападной пропагандой. После победного марша советских солдат по Европе и освобождения ее от фашизма Сталин отгородил страну от Запада железным занавесом. Все русское и советское превозносилось, ко всему западному и особенно американскому нужно было относиться с подозрением. Но эта политика начала давать сбой еще при Сталине, вызвав к жизни спонтанное сопротивление со стороны молодых стиляг и культ вокруг иностранной материальной культуры и искусства – американского джаза, моды и танцев. И когда советское руководство начало осторожно приоткрывать форточки во внешний мир, культ для немногих превратился в моду для большинства.

Американский советолог Фредерик Баргхорн, один из первых западных специалистов, «десантировавшийся» за железный занавес, обнаружил, что советское общество гораздо более уязвимо и подвержено западному влиянию, чем американское – влиянию коммунистическому. В ЦРУ это тоже прекрасно понимали и видели в образованной советской молодежи объект для западного воздействия. Понимали это и в Кремле, но трактовали по-своему. В октябре 1963 года КГБ арестовал Баргхорна по надуманному обвинению в шпионаже[248]. Будущее, однако, подтвердило его правоту. Самым мощным оружием в холодной войне оказалась «мягкая сила» Запада, а вовсе не КГБ. Растущие возможности для проникновения западной культуры медленно, но верно изменяли сознание широких кругов образованных молодых людей – особенно в Москве и Ленинграде.

Изоляцию советского общества от окружающего мира обеспечивала не только полная закрытость границ – физический барьер по всему периметру огромной территории с обширной «нейтральной полосой» и колючей проволокой, охраняемый пограничниками КГБ и цепными собаками. В сердцах и умах подавляющего большинства советских граждан царила насажденная Сталиным ксенофобия – психологический барьер, психоз и страх перед всем иностранным. В 1953–1955 годах, как вспоминал писатель Вениамин Каверин, барьер этот казался возведенным навечно[249].

В 1955 году двое молодых поклонников западного стиля, джазмен Алексей Козлов и его друг Феликс, еще смотрели на двор американского посольства из окон московской квартиры как на другую планету. Но именно в этом году под занавесом начали возникать первые зазоры и лазейки. Сперва через них можно было рассмотреть то, что происходило в «братских» странах советского блока. Газеты и журналы из стран «народной демократии» стали появляться в киосках «Союзпечати» в Москве и Ленинграде, в том числе в университетах. Эта пресса стала первым источником информации, альтернативой советскому официозу. Туризм в страны Восточной Европы начал быстро расти: в 1957 году, согласно официальным советским данным, свыше полумиллиона советских граждан смогли посетить Польшу, Румынию, Китай, ГДР и другие «социалистические» страны[250].

Особенно важную роль сыграла Польша. Как вспоминал один московский лингвист и поэт, «для определенной части советской интеллигенции Польша после 1955–1956 годов была мостом в Европу, в европейскую культуру – начиная от общей культуры идей и заканчивая политической культурой». В эти годы мода на изучение польского языка достигла пика – польский предпочитали английскому, немецкому и французскому. Польские газеты и книги, искусство, философия и социология давали возможность советским интеллектуалам приобщиться к западной культуре как бы «в копии» – когда «оригинал» был еще недоступен. Такие западные писатели, как Уильям Фолкнер, Джозеф Конрад, Франц Кафка и Джеймс Джойс в Советском Союзе не издавались, в библиотеках их книг не было, но можно было найти польские переводы. Даже труды польских теоретиков марксизма-ленинизма были как бы с изюминкой – их авторы были в курсе новинок европейского марксизма и социал-демократической мысли. К тому же польская и русская культуры всегда являлись близкими соседями. Студентка МГУ польского происхождения Ирина Вербловская говорила: «Все происходящее в Польше эхом отдавалось в Москве. Почему? Поляки всегда были нам очень близки. У нас общая история, общий опыт»[251]. У русской и польской интеллигенции были общие романтические и революционные корни; в обеих странах интеллигенция страшно пострадала от насилия, мировых войн и сталинских репрессий. И в советской «метрополии», и в польском «сателлите» поздний сталинизм сделал все, чтобы подавить дух культурной автономии и свободомыслия. Полякам, однако, удалось сохранить этот дух в гораздо большей степени.

Самые вожделенные лазейки вели за пределы советского блока. Югославия, Греция, Турция, Италия, Испания, Великобритания, Франция и многие другие привлекательные направления с богатым культурным наследием были для советских граждан практически недоступны – ведь эти страны принадлежали к враждебному миру. Многие годы ездить туда могли лишь считаные единицы из привилегированной советской интеллигенции, такие как Симонов или Эренбург – как правило, с личного одобрения Сталина. Вождь не покидал пределов своей империи и других выпускать не любил. Хрущев поменял эту систему. Он и другие советские лидеры начали с того, что стали ездить за границу сами. Началось все с визита в Югославию в мае 1955 года. Путешествовали они, как написал один западный историк культурных обменов, «словно князья Возрождения – со свитой балерин, певцов и пианистов»[252]. В июне 1956 года в свое первое плавание вокруг Европы отправился роскошный круизный лайнер «Победа», взятый у Германии в счет репараций. На его борту находились высокопоставленные советские чиновники, а также журналисты, писатели, музыканты, художники. Для многих это был первый выезд за границу. Именно этот круизный рейс заставил Паустовского задуматься о новом привилегированном классе в советском обществе. Выйдя в плавание из Одессы, «Победа» останавливалась в портах Турции, Греции, Италии, Франции – в общей сложности одиннадцать стран – и завершила круиз в Ленинграде. Путешественники проплыли мимо Айя-Софии и великих мечетей Константинополя-Стамбула, видели греческий Акрополь, миновали Этну и Сиракузы, побывали в Неаполе, Сорренто и на острове Капри, добрались до Лувра и музеев Ватикана.

Для участия в круизе каждый пассажир должен был иметь специальную «выездную» визу. Чтобы ее получить, нужно было пройти через собеседования целого ряда комиссий по месту работы или учебы – партийной, комсомольской, административной, и профсоюзной – а затем еще получить одобрение от КГБ и «выездной» комиссии обкома или горкома партии. Кандидат на зарубежную поездку должен был обладать безукоризненным в понимании всех этих органов «морально-политическим обликом». На любой из этих стадий отбора человеку могли отказать в выезде без объяснения причин. Для многих, кто выезжал за границу впервые, поездка становилась волнующим, почти религиозным опытом, впечатлениями о котором они еще долго делились с родными, друзьями и знакомыми[253]. На борту «Победы» тогда еще совсем молодой писатель Даниил Гранин впервые «открыл для себя новые миры»: «Невозможно передать на бумаге красоту этих пейзажей, жаркий пряный бриз, переполняющие нас чувства». Другой молодой литератор, журналист партийного журнала «Коммунист» Федор Бурлацкий, полвека спустя утверждал, что круиз «потряс его даже больше, чем ХХ съезд». «Я увидел культуры и образ жизни, о которых мы не могли и мечтать», – объяснял он[254].

При Сталине партийное руководство требовало от привилегированных журналистов и писателей публиковать свои впечатления о внешнем мире – при условии, что эти впечатления были идеологически выверены и соответствовали партийной линии. Осенью 1955 года семеро советских журналистов и писателей отправились с ознакомительной целью в поездку по Соединенным Штатам. В их числе был зять Хрущева Алексей Аджубей, тогда уже главный редактор газеты «Комсомольская правда». Две недели, имея практически неограниченный бюджет для расходов (чтобы не выглядеть «нищими»), журналисты путешествовали по Америке, посещая бесконечные встречи, митинги и приемы. Гости изо всех сил скрывали свой культурный шок, призывая на помощь советский патриотизм. Вернувшись из поездки, они рассказывали Хрущеву о дружелюбии и открытости американцев. Стоявший во главе делегации заведующий международным отделом Союза писателей Борис Полевой отправил в ЦК КПСС несколько докладных записок, в которых критиковал заскорузлость советской дипломатии, косность советской печати и неэффективность пропагандистской машины. В записках предлагалось наладить контакты с американскими писателями и опубликовать в СССР переводы произведений Эрнеста Хемингуэя, Уильяма Фолкнера и Артура Миллера. К работающим в Советском Союзе зарубежным журналистам, говорилось в одной записке, не следует относиться как к иностранным шпионам и «бандитам пера»[255]. В серии статей участников делегации, опубликованных в советской печати в миллионах экземпляров и затем изданных отдельной книгой, рассказывалось, что в США пятьдесят пять миллионов частных автомобилей, прекрасные дороги и станции обслуживания, на каждом шагу комфортабельные гостиницы и мотели[256]. Все это было невероятным открытием для широкого читателя. Предыдущие зарисовки США глазами советских путешественников, помимо насквозь лживой пьесы Симонова, были доступны, пожалуй, лишь в путевых очерках Ильи Ильфа и Евгения Петрова двадцатилетней давности, когда Америка переживала Великую депрессию.

В другой записке Полевого указывалось, что у восьми – десяти процентов американцев есть корни в царской России, но эти люди в разгар кампании против космополитизма утратили возможность переписки со своими родственниками в СССР. Доклад рекомендовал снять ограничения на личную переписку, с тем чтобы тысячи советских граждан, «при помощи» советских и комсомольских организаций, могли бы писать своим американским родственникам и таким образом «развеивать легенды о железном занавесе». Конечно же, продолжал автор доклада, такую переписку нужно контролировать и «вредные» письма изымать[257]. Несколько лет ушло на то, чтобы утрясти этот вопрос с КГБ и таможней, но в конечном счете десятки тысяч семей в России вновь начали получать письма и открытки от своих родственников за границей.

К моменту смерти Сталина в СССР невозможно было приехать в качестве туриста. В 1954–1955 годах в Москве иностранцы жили замкнутой небольшой колонией – главным образом дипломаты, журналисты и те, кто женился на русских женщинах и решил остаться в стране. От некогда большого сообщества зарубежных коммунистов и их окружения – семей, любовниц, друзей и знакомых – осталась лишь горстка. Практически все были уничтожены и изгнаны в годы террора и послевоенной борьбы с космополитизмом[258]. В то же время СССР никогда не был герметично закрытым обществом: в Москву и Ленинград на учебу приезжали молодые люди из «братских» стран. Студенческие общежития заполнялись молодыми людьми из Польши, Чехословакии, Венгрии, Болгарии, ГДР, Китая, Монголии, Албании. После смерти Сталина стали появляться студенты из Югославии, Франции, Италии, а также Египта, Сирии и других арабских стран с «прогрессивными» режимами. Многие из них активно включались в бесконечные и подчас бурные дискуссии о политических, общественных и культурных событиях в СССР. Особенно ощутимо было культурное и интеллектуальное влияние польских и чешских студентов. Михаила Горбачева связывала тесная дружба с чешским студентом Зденеком Млынаржем. Дружеские связи с иностранцами открывали новые горизонты и возможности, разрушали барьеры догматизма и шовинизма в студенческой среде. Многие по-прежнему были уверены в том, что «советское – значит лучшее», но были и такие, кто начал в этом сомневаться. Ознакомление с литературой и искусством западных и восточных стран развеивало пропагандистский миф о превосходстве всего «русского» над иностранным[259].

В августе 1953 года партийная верхушка приняла решение о возобновлении иностранного туризма на советской территории впервые с начала 1930-х годов. Официально эту меру подали как «популяризацию советских достижений в экономическом и культурном строительстве, укрепление международного авторитета Советского Союза и расширение международных связей». В 1955 году Москва, Ленинград, Сталинград, Ростов-на-Дону и некоторые другие советские города стали вновь открытыми для иностранных туристов. Заброшенная с конца тридцатых годов туристическая инфраструктура и логистика восстанавливалась. Несколько московских и ленинградских гостиниц, в том числе «Москва» и «Советская», были отремонтированы до «европейского» уровня – по крайней мере, так считалось[260]. Воспользовавшись послаблениями, интеллектуалы и люди творческих профессий получили возможность приглашать в СССР зарубежных коллег и эмигрировавших из России после революции художников. После многих лет смогли встретиться представители старой интеллигенции. В мае 1956 года для встречи с давними друзьями приехал знаменитый лингвист, профессор Гарвардского университета Роман Якобсон. Из Оксфорда, впервые после 1945 года, приехал Исайя Берлин[261].

Иностранцы становились объектом чрезвычайного интереса, особенно для учащейся молодежи. Летом 1957 года Рэймонд Гартхофф, тогда молодой аналитик-советолог, а в будущем известный историк холодной войны, впервые приехал в Советский Союз. Особенно ему запомнились встречи со студентами. В окрестностях Ленинграда он и его коллеги случайно столкнулись с большой группой учащихся сельхозтехникума, которые были там «на практике». Как только стало ясно, что американцы говорят по-русски, вокруг каждого из них собралась толпа молодежи и начались расспросы. Студенты видели американцев впервые в жизни – они пришли в такое возбуждение, что всей толпой торжественно проводили гостей на вокзал. Молодой историк из Колумбийского университета Леопольд Хаймсон провел несколько месяцев в Москве и Ленинграде – у него было чувство, что он может встречаться «со всеми, с кем захочет»[262]. Все контакты иностранцев с молодыми интеллигентами КГБ контролировать был не в состоянии, хотя слежка была повсеместной[263].

Появление после 1955 года западных туристов и журналистов на улицах Москвы, Ленинграда и других советских городов дало новый импульс движению стиляг. Поклонники «стиля» впервые смогли лицом к лицу встретиться со своими ролевыми моделями, настоящими представителями Запада. Приехавший в СССР в конце 1956 года американский студент Роберт Гриском встречался в Москве со многими сверстниками. Некоторые из них с гордостью рассказывали ему, на каких радиоволнах они слушают передачи «Голоса Америки». От внимания гостя не ускользнуло презрение, с каким советские молодые люди относятся к властям и милиции. Он также заметил, что, «ненавидя все вокруг, они представляют себе слишком радужную картину жизни за пределами СССР». Стиляги пытались купить у американца все, что на нем было надето[264]. Непосредственным результатом возвращения иностранного туризма была практика «фарцовки» – покупки-продажи у туристов иностранной одежды, зачастую подержанной. Вначале стиляги покупали иностранную одежду и аксессуары для себя. Но довольно быстро зародился новый тип черного рынка: торговля престижными западными товарами, недоступными в советских магазинах[265].

Наряду с венгерским кризисом и литературной дискуссией вокруг «Не хлебом единым» время между октябрем и декабрем 1956 года вместило в себя еще одно событие, взбудоражившее воображение десятков тысяч москвичей и ленинградцев: первая в СССР выставка гениального испанского кубиста Пабло Пикассо, прошедшая сначала в Музее изобразительных искусств имени Пушкина в Москве, а затем в Государственном Эрмитаже в Ленинграде. При Сталине «формалистическое» искусство Пикассо было в СССР запрещено – несмотря на то, что он был членом Французской компартии, а его «Голубка», рисунок «голубя мира», стала символом просоветского международного движения за мир. Запрет на формализм со смертью Сталина не был снят. Скорее напротив – усилился по мере того, как американское правительство стало откровенно продвигать абстракционизм в качестве доказательства большей свободы художественного самовыражения на Западе[266]. Немаловажным фактором в сохранении запрета была позиция генералов «соцреализма» в Союзе художников СССР и в Академии искусств. Эти люди держали в своих руках гигантскую и в высшей степени прибыльную систему производства художественных артефактов для партийной пропаганды – включая огромные помпезные картины и статуи Ленина и Сталина. Кроме очень внушительных по своей стоимости государственных заказов «академики» также имели возможность выгодно и гарантированно продавать свои работы через Художественный фонд СССР. В 1957 году общая сумма закупок через Фонд составила 160 миллионов рублей[267].

Выставка Пикассо стала возможной благодаря хитроумным бюрократическим маневрам Ильи Эренбурга. Он был знаком с художником еще с 1920-х годов, когда жил в Париже. Эренбург сыграл на желании новых хозяев Кремля улучшить образ СССР и повлиять на интеллектуальные и художественные круги Западной Европы. Французская компартия по своим каналам поддержала предложение Эренбурга познакомить советских людей с «новым» искусством художника-коммуниста. Идею восприняли с восторгом молодые советские художники, только начинавшие поднимать голос против тотального подчинения искусства задачам госпропаганды. Был и другой мотив – реабилитировать художников, павших жертвами сталинских кампаний или попавших в опалу из-за обвинений в «формализме» и «антинародном искусстве»[268]. Накануне открытия выставки большая группа художников организовала прием в честь 75-летия Пикассо. Когда в зал вошел Эренбург, его встретили овацией. Президента Академии искусств Александра Герасимова, красного, вспотевшего от возмущения, большая часть собравшихся просто игнорировала[269].

В день открытия выставки 25 октября 1956 года у Пушкинского музея собралась огромная толпа. Здание было оцеплено милицией, и Эренбург вышел, чтобы призвать к порядку людей, прорвавшихся через милицейские заслоны: «Вы ждали этого момента двадцать пять лет. Подождите еще несколько минут»[270]. Для многих молодых советских художников выставка стала важнейшим событием их творческой жизни. Это был подлинный прорыв. Выставка Пикассо положила конец забвению других художников, запрещенных и отверженных в сталинские годы. Для поклонников западного «стиля» и эстетических бунтарей Пикассо стал мощным символом и союзником в борьбе с ненавистной, замшелой рутиной в культуре[271].

Однако многие рядовые посетители выставки были не готовы к тому, что им предстояло увидеть. Оказаться лицом к лицу с кубистскими полотнами стало серьезным испытанием для жадной до культуры московской и ленинградской публики. Споры о Пикассо разгорались прямо у его картин и стали важнейшей культурной дискуссией после дебатов об «искренности в литературе». В сохранившейся в архиве музея книге отзывов посетителей царит смятение от непривычного для зрителей искусства. Самой часто встречающейся записью было «Мы ничего не можем понять!»[272] Изобразительное искусство всегда находилось в центре русского самосознания, и русский авангард 1910-х и 1920-х годов был важным явлением мирового искусства. Но его подавление при Сталине, два десятилетия самоизоляции и оторванности советского общества от многообразия происходивших в мире культуры процессов сделали выставку Пикассо настоящим откровением, сокрушением устоев. В Советском Союзе 1956 года одобрение Пикассо стало синонимом свободомыслия и радикализма в такой же мере, как и поддержка Венгерской революции. Студенты, ученые, врачи, инженеры, люди других интеллигентных профессий ходили в Третьяковскую галерею, Эрмитаж и Русский музей и считали, что имеют представление об изобразительной культуре. Они также полагали, что знают, что «прогрессивно» и прекрасно, а что нет. После Пикассо они не знали, что и думать. Какое же искусство «прогрессивное»? И что может быть общего между искусством Пикассо и коммунизмом?

В 1956 году возникали и другие вопросы. Какая система, капиталистическая или советская, создает лучшие условия для культурного роста и самовыражения? Новая политика «культурного экспорта» базировалась на внушенном при Сталине ощущении культурного превосходства. Советские лидеры хотели продемонстрировать миру «великие достижения советской и русской культуры». Балетные постановки Большого и Кировского театров и танцевального ансамбля Игоря Моисеева, виртуозная игра Эмиля Гилельса, Давида Ойстраха, Леонида Когана и Мстислава Ростроповича неизменно собирала полные залы в западных столицах[273]. Но такая политика предполагала культурный обмен, улицу с двусторонним движением, и впервые после огромного перерыва американские и западноевропейские артисты и художники смогли гастролировать в Москве и Ленинграде. А советская публика получила возможность смотреть, слушать и сравнивать.

Первой ласточкой советско-американского культурного обмена, прилетевшей в СССР, стало сенсационное представление в Ленинграде оперы Джорджа Гершвина «Порги и Бесс». Освещавший гастроли для журнала «Нью-Йоркер» американский писатель Труман Капоте внимательно наблюдал за реакцией советских людей. Потрясение началось еще с вокзала, куда встречать американских артистов пришла тысячная толпа. Люди смотрели на экзотически наряженных гостей, по большей части афроамериканцев, с изумлением, «в мертвой тишине, будто зачарованные». То же самое творилось за кулисами Кировского театра. Советские балерины закатывали глаза, разглядывая балетную обувь своих американских коллег и пробуя на ощупь шелковую ткань их костюмов. В Ленинграде тридцать тысяч человек осаждали театр, пытаясь попасть на представление. Те из них, кому повезло, были шокированы и даже возмущены неприкрытым эротизмом постановки. В сцене, когда Кроун пытается насиловать Бесс, «он притягивает ее к себе, хватает за ягодицы, за грудь; а кончается все тем, что сама Бесс насилует его: срывает с него рубашку, охватывает его руками и льнет к нему, извиваясь, как бекон на сковородке». В этот момент, писал Капоте, «многие в зале были на грани обморока». После Ленинграда американские артисты проследовали в Москву, где им аплодировали кремлевские лидеры и некоторые делегаты вскоре открывшегося ХХ съезда партии[274].

Путешествовавшие по США в 1955 году советские писатели и журналисты писали об Америке не только как о процветающей материалистической цивилизации. Американцы, оказывается, могут вести богатую культурную жизнь, у них много прекрасных музеев, театров и великолепных симфонических оркестров[275]. В 1956 году в Москву приехали виртуозы классической музыки – гвоздем сезона стал концерт скрипача Исаака Стерна с Бостонским симфоническим оркестром в Большом зале Московской консерватории. Этот концерт поколебал широко распространенную убежденность избранной публики в превосходстве русской музыкальной школы[276]. В январе 1956 года в газете «Советская культура» был опубликован восторженный отчет о первых выступлениях в США советского скрипача Давида Ойстраха. Но тот же Ойстрах с восхищением отзывался о Филадельфийском симфоническом оркестре под управлением Юджина Орманди и о многих американских скрипачах, которых ему довелось услышать во время гастролей. Тогда же образовался еще один канал влияния американской культуры на советских граждан: переводная литература. В 1955–1956 годах московские издательства, пользуясь неразберихой у чиновников и цензоров, опубликовали в миллионах экземпляров переводы книг различных американских писателей, ранее недоступных или забытых в СССР. Среди этих книг были «Гроздья гнева» Джона Стейнбека, «Американская трагедия» Теодора Драйзера, собрание сочинений Марка Твена, романы Эптона Синклера и Синклера Льиюса[277]. Некоторые писатели, такие как Теодор Драйзер и Эптон Синклер, значились «прогрессивными» из-за их критики американского капитализма. Издание книг других авторов требовало значительных усилий. Эренбург сумел в марте 1955 года добиться публикации повести Хемингуэя «Старик и море» в новом журнале «Иностранная литература». Книги Хемингуэя были популярны у советских романтиков еще в тридцатые годы, но его главный роман об испанской гражданской войне «По ком звонит колокол» так и не был издан в СССР из-за критики испанской сталинистки Долорес Ибаррури. В 1956 году Хемингуэй уже был культовой фигурой в студенческой среде. Другим авторам и книгам пришлось подождать подольше, пока они дошли до советского читателя. Одним из них был Джон Стейнбек, вычеркнутый из списка «прогрессивных писателей» после публикации своих путевых заметок о Советском Союзе в 1947 году[278].

Вторжение американской культуры вызвало мгновенную реакцию у жрецов сталинского культурного канона. После статьи Ойстраха отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС предупредил редакцию «Советской культуры», что только о Советском Союзе можно писать как о мировом лидере в музыке[279]. В 1957 году «Литературная газета» опубликовала серию статей Александра Казем-Бека, русского аристократа и правого националиста, вернувшегося в Советский Союз с помощью КГБ в конце 1956 года. Александр Казем-Бек эмигрировал из России после революции и в конце 1920-х годов стал лидером созданной в Западной Европе профашистской эмигрантской организации «Младороссы». В Москве он устроился на работу в Патриархат Русской православной церкви. О Соединенных Штатах Казем-Бек писал как о «стране бескультурной» и противопоставлял ее Советскому Союзу и Европе с их великим культурным и интеллектуальным наследием. Американский капитализм, утверждал Казем-Бек, оплачивает только массовую культуру и не нуждается в высоких шедеврах искусства, поэзии и литературы. Всеволод Кочетов, главный редактор «Литературки», был убежденным сталинистом и считал публикацию контрударом по «поднявшим голову космополитическим силам»[280].

Против Казем-Бека и его покровителя выступил Илья Эренбург. Он направил руководству письмо, где утверждал, что подобная публикация наносит вред советскому влиянию в международном движении за мир: «Всем должно быть очевидно, что мы не можем апеллировать к нашим западным попутчикам, не продемонстрировав нашу добрую волю внутри страны. Даже во время войны никто у нас не писал о немецкой культуре в тех тонах, в которых Казем-Бек пишет об американской культуре». Аргументы Эренбурга возымели действие: партийное руководство потребовало опубликовать его ответ в «Литературной газете»[281]. Эренбург писал, что Америка – страна великой культуры, в которой живут многие «прогрессивные» писатели и музыканты[282]. Полемика между Казем-Беком и Эренбургом стала предвестником ширящегося раскола между имперско-националистическим и интернационалистским течениями в среде советской интеллигенции и деятелей культуры. В течение следующего десятилетия этот раскол будет только усиливаться, невзирая на все официальные декларации о единстве в рядах деятелей советской культуры[283].

На формирование гражданского самосознания молодых советских людей в годы «оттепели» во многом повлияло появление нового кинематографа, герои которого перестали быть манекенами «соцреализма» и пытались ставить вопросы, на которые не было готовых ответов. Дорогу для «искреннего» кино открыл прокат фильмов итальянских неореалистов Витторио де Сика, Роберто Росселини и Лукино Висконти. Чуть позже «Дорога» и «Ночи Кабирии» Федерико Феллини с Джульеттой Мазиной в главных ролях покорили многих советских кинозрителей. Послевоенное кино Польши, в первую очередь фильмы Анджея Вайды («Канал», «Пепел и алмаз»), показывали недавнюю историю в трагическом и непривычном для советского зрителя ракурсе, где не было ясного выбора между «своими» и «чужими». Впрочем, миллионы советских людей отдавали предпочтение блокбастерам или развлекательным картинам. Именно последние, вслед за знаменитым «Тарзаном», стали важнейшим каналом проникновения американского и западного влияния во время «оттепели». Многие самые известные и лучшие фильмы американских режиссеров (Элиа Казан, Сесил Демилль, Альфред Хичкок) в советские кинотеатры не попали. Но все же закупка и выпуск фильмов в прокат выросли – с сорока шести в 1954 году до семидесяти одного на следующий год. Большую роль сыграло то, что Министерство культуры стремилось по коммерческим причинам расширить кинопроизводство и кинопрокат. Ведь каждый зарубежный фильм имел гарантированную громадную популярность у зрителей и приносил в государственный бюджет миллионы рублей. В мае 1956 года, реагируя на перемены после «секретной речи», министр культуры даже предложил ЦК КПСС передать отбор иностранных фильмов в ведомство экспертов министерства. В июне, в связи с откатом «оттепели» и польскими событиями, отдел культуры ЦК отверг эту инициативу. Таким образом партийный аппарат сохранил за собой право контролировать доступ к идеологически и культурно «чуждой» кинопродукции[284].

«Оттепель» была временем стремительного взлета новых молодых звезд киноэкрана. Двадцатилетняя Людмила Гурченко, смуглая, темноволосая красавица с Украины, стала суперзвездой после выхода на экран в 1956 году фильма «Карнавальная ночь». Актриса вспоминала: «По Москве висели афиши, извещавшие о зарубежных гастролях джазового оркестра со знаменитым Бенни Гудманом [эти гастроли состоятся только в 1962 году. – В. З.], на других – имена певиц из Швеции и Германии, балетных трупп из Индии, Америки, Франции. Можно было понять, чего стоишь сам»[285]. Иностранные артисты конкурировали с советскими за внимание и симпатии молодой публики. И часто зарубежные звезды выходили вперед. Московские концерты французского актера и шансонье Ива Монтана произвели настоящий фурор. Еще до его приезда в среде московской и ленинградской интеллигенции появилось немало поклонников Монтана, взявшихся за изучение французского языка, чтобы понимать слова его песен. После советского вторжения в Венгрию многие западные артисты в знак протеста отменили свои гастроли в СССР. Монтана уговорили приехать советские дипломаты, поклонники его таланта, и он сделал это вопреки западной санкционной блокаде[286].

В Москве Монтана ожидал красный ковер и прием по высшему разряду: даже Никита Хрущев пожелал лично с ним встретиться. 15 декабря 1956 года Монтан пел в только что открывшемся спорткомплексе «Лужники», при полном стадионе. Выступление темноглазого, элегантного французского актера в облегающем черном свитере сделало его героем миллионов советских женщин и девушек. Его лирика, особенно знаменитая песня “Les feuilles mortes” («Опавшие листья») покорила сердца, люди на концерте плакали. Концерт Монтана стал первым в Советском Союзе случаем массовой истерии на выступлении поп-звезды. Многочисленные молодые поклонницы вели себя точно так же, как и их сверстницы в Америке будут вести себя через несколько лет на концертах Элвиса Пресли: срывали пуговицы с одежды певца, рыдали от счастья и возбужденно приплясывали, вставая с мест. «Это был не энтузиазм, а что-то дикое», – с негодованием заметил один комсомольский чиновник. А ленинградский студент-искусствовед Михаил Герман попал на концерт Монтана уже в Ленинграде. Много лет спустя он усматривал причину истерии в том, что «других шансонье мы не знали, и Монтан стал для нас единственным и главным… И все это было от нашей убогости, несвободы, незнания куда более известных французских шансонье и всей той прелестной массовой культуры, без которой общество обречено на унылую и агрессивную серьезность»[287].

В апреле 1958 года американский пианист Ван Клиберн неожиданно для всех выиграл впервые проводившийся в Москве Международный конкурс имени Чайковского, организованный как еще один фронт советского культурного наступления. 23-летний уроженец Техаса сыграл Первый фортепианный концерт Чайковского с глубоким чувством и романтической ностальгией. Педагогом Клиберна в знаменитой нью-йоркской Джульярдской школе была эмигрантка из России Розина Левина, она и подготовила его к конкурсу[288]. После выступления Клиберна собравшиеся в зале москвичи, публика изысканная и эстетская, стали восторженно скандировать: «Первое место! Первое место!» Не только иностранцы в составе жюри, но и Дмитрий Шостакович, Дмитрий Кабалевский, Генрих Нейгауз, Святослав Рихтер и Эмиль Гилельс отдали свои голоса за молодого американца. Патриарх русской пианистической школы Александр Гольденвейзер даже назвал Вана Клиберна «новым Рахманиновым». Давление общественности, дело в СССР неслыханное, вынудило Министерство культуры обратиться к Хрущеву за разрешением присудить первое место американскому пианисту. Хрущев, сам попавший под обаяние стройного молодого американца, дал согласие[289].

«Ваня» Клиберн, как его окрестили в Москве, не только тронул русскую душу своей музыкой, но и стал первой артистической звездой на экране советского телевизора. Высокий, с тонкими чертами лица, изящной формы руками и невероятно длинными пальцами, детской улыбкой и копной вьющихся волос, он стал для советских женщин таким же символом «интеллигентного» мужчины, как и Монтан. «Игра этого молодого американца перевернула мне всю душу. Каким прекрасным и вдохновенным может быть человек!» – записала у себя в дневнике одна поклонница[290]. Американские дипломаты отмечали, что Клиберн породил «своего рода массовую истерию», особенно среди «женщин в возрасте от 15 до 65 лет». Молодые москвички восторженно визжали: «Ваня! Ваня!», бросали ему цветы, предлагали банки с вареньем и теплые носки, часами простаивали у его отеля и, когда он появлялся, пытались до него дотронуться. Многие отправляли ему на адрес Московской консерватории письма с предложением руки и сердца и приглашением остаться в России[291].

Под влиянием игры Вана Клиберна сотни тысяч родителей стали учить своих детей игре на фортепьяно. В декабре 1987 года, когда уже пожилой Ван Клиберн выступал в Белом доме для почетных советских гостей Михаила и Раисы Горбачевых, эмоции переполнили всех троих. Они обнялись со слезами на глазах.

Но даже возбуждение и энтузиазм, сопровождавшие появление в СССР Пикассо, Монтана и Клиберна, померкли по сравнению с грандиозностью того, что произошло в Москве в июле – августе 1957 года во время Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Руководство ВЛКСМ еще в 1955 году, в год начала публичной дипломатии, получило от Хрущева одобрение на проведение фестиваля. В 1956 году под этот проект был создан Комитет молодежных организаций СССР – специально для расширения международных связей. Первоначальная смета расходов не превышала 300 миллионов рублей, большая часть из которых должна была быть получена от специальной фестивальной лотереи[292]. Однако, как это нередко бывало с инициативами хрущевского времени, организаторы не смогли предвидеть размах и масштаб затрат на проведение фестиваля. Лидеры Советского Союза рассчитывали на значительный пропагандистский эффект, и для обеспечения максимального международного участия была проведена глобальная рекламная кампания. Западный культурный бойкот после подавления Венгерской революции только раззадорил Хрущева. Все расчеты на получение максимального эффекта с минимальными затратами были отброшены. На самом верху решили, что Московский фестиваль должен быть масштабнее, лучше и веселее, чем все, что ему предшествовали.

Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Шелепин создал для подготовки фестиваля специальный оргкомитет. Выпускник знаменитого ИФЛИ, он избрал комсомольскую, а затем партийную работу. В годы войны занимался отбором добровольцев для партизанских отрядов и диверсий в тылу врага – в числе его подопечных была и легендарная Зоя Космодемьянская. История с Космодемьянской дошла до Сталина, что положило начало быстрой карьере Шелепина[293]. Умелый администратор и сторонник жесткой партийной дисциплины, Шелепин задействовал все рычаги власти. Комсомол призвал «юношей и девушек всего Советского Союза», в особенности в Москве, принять участие в устройстве новых парков, строительстве спортивных комплексов и игровых площадок, сажать деревья на улицах и площадях. Молодые москвичи должны были знать разговорные фразы хотя бы на одном иностранном языке, разучивать иностранные песни, танцы и игры. По советскому телевидению транслировались уроки китайского, английского, немецкого, французского и испанского языков. Министерства и ведомства должны были всячески содействовать Шелепину в его подготовительной работе. В оргработу включились министерства внутренних дел, иностранных дел, связи и конечно же КГБ[294].

Ожидали, что в Москву на фестиваль приедут около 80 тысяч молодых людей со всего Советского Союза. Число иностранных гостей условно определили по квотам для страны, но скоро стало ясно, что точное число гостей не поддается прогнозу. Организаторы подсчитали, что «для работы с участниками фестиваля» им потребуется семь тысяч гидов-экскурсоводов, в том числе 3290 переводчиков. Начался лихорадочный набор гидов среди студентов старших курсов московских и ленинградских вузов. Руководители вузов и многочисленных государственных организаций и предприятий получили указание предоставить своим студентам и сотрудникам 35 дней отгулов и оплачиваемых отпусков на время проведения фестиваля[295].

Подготовка шла два года и потребовала поистине титанических усилий. Почти два десятилетия Советский Союз был практически полностью закрыт для иностранных гостей; туристическая инфраструктура отсутствовала. Организаторам пришлось решать многочисленные и самые разнообразные проблемы. Надо было что-то делать с убогим внешним видом Москвы и Ленинграда, запущенностью даже центральных улиц. Номера и сервис гостиниц оставлял желать лучшего. Отсутствовала привлекательная реклама, не было модной одежды, негде было шить карнавальные костюмы. Не говоря уж о том, что десятки тысяч гостей надо было где-то кормить, тем более людей с разными кулинарными традициями и вкусами. Рестораны в Москве были наперечет, а вход в них строго контролировался. В столовые без большой нужды лучше было не заходить. На каждом шагу Шелепин и его команда сталкивались с вопиющей бедностью и примитивностью советского быта, провалом потребительской сферы экономики[296].

Им удалось добиться впечатляющих успехов. Московские власти, с помощью мобилизованных комсомольцев, в рекордные сроки закончили строительство спорткомплекса «Лужники». Построили Зимний стадион и несколько крытых плавательных бассейнов – до сих пор невиданная в СССР роскошь. Были отремонтированы основные гостиницы и организована логистика турсервиса, включая пункты обмена валюты и международных телефонных переговоров. Объем сферы обслуживания в Москве удвоился – набранный заново молодой персонал занимался многими давно забытыми обязанностями, включая производство туристических сувениров, открытие предприятий быстрого питания, кафе, ресторанов, прачечных, мастерских по ремонту обуви и пошива широкого ассортимента молодежной моды – свитеров, брюк, футболок и т. п. Для наплыва приезжающей в Москву молодежи комсомол готовил организационные мероприятия: шествия, карнавалы, фейерверки, певческие конкурсы и многое другое. Был даже выбран гимн фестиваля – песня «Подмосковные вечера», скоро ставшая известной и популярной во всем мире. Самыми зрелищными и сенсационными должны были стать фестивальные события на территории Кремля. Древняя цитадель московских царей была закрыта для публики с 1918 года, после того как большевики перевели сюда свое правительство из Петрограда. Здесь жили со своими семьями Сталин и его приближенные, здесь проходили заседания Политбюро. В марте 1955 года, по инициативе Хрущева, Президиум ЦК КПСС решил открыть Кремль для посетителей, и в июне значительная часть этого исторического пространства стала доступна для публики[297].

Для фестиваля советская промышленность изготовила широкий карнавальный ассортимент – даже венецианские маски. Унылая и серая Москва приобретала приветливый вид, по крайней мере, в центре города и в тех его районах, где проходили фестивальные события и размещались его иностранные участники. Пыльные грязные улицы и заваленные мусором дворы были очищены, отмыты, покрашены. Балконы, на которых до этого только сохло белье или выращивались овощи, украсили цветами. Но даже самый лихорадочный аврал не мог компенсировать десятилетия нищеты и небрежения, отсутствие частного сектора и экономики услуг. Гостиницы оказались предсказуемо переполненными, в среднем в каждом номере спало четыре-пять человек. И это были иностранцы. Советские гости, если им повезло, должны были спать в общежитиях и на полу в школьных классах, зачастую по 12–15 человек на комнату[298].

Власти предполагали, что фестиваль, как и любое другое массовое мероприятие советской поры, будет проходить организованно и под контролем, как уже давно проходили «демонстрации трудящихся» на Красной площади и других главных улицах и площадях страны. Праздничные колонны москвичей при этом были плотно окружены сотрудниками госбезопасности. Организаторы боялись неконтролируемого контакта. Их также смущала и преступность, которой в Москве, особенно в послевоенные годы, было предостаточно. «Если они [фестивальные гости] окажутся в окружении воров и стиляг, то уедут они с плохим впечатлением о нашей стране», – писал в докладной записке один из главных организаторов. Министерство внутренних дел начало очистку Москвы от «нежелательных элементов»: воров, цыган, проституток, нищих, попрошаек, беспризорников. Вдобавок к огромному числу милиционеров и агентов безопасности для приема и помощи иностранным гостям были мобилизованы 32 тысячи комсомольцев[299]. Организаторов также преследовал кошмар «западных провокаций». Многие социал-демократические, католические и другие молодежные организации осудили участие в фестивале – для них это было равносильно легитимации тоталитарного, репрессивного строя вскоре после подавления революции в Венгрии. КГБ предостерегал, что среди иностранной молодежи будут «люди, враждебно настроенные к СССР, а также шпионы и диверсанты»[300]. В качестве предотвращения возможных враждебных проявлений организаторы фестиваля обратились через газеты к москвичам, рекомендуя «встретить иностранных гостей с любовью»[301].

Внезапный переход от полной изоляции к открытости для всего мира породил мощный эффект – массовую экзальтацию. В Москву из Ленинграда, Бреста и Одессы прибывали специальные фестивальные поезда, заполненные дружелюбными, симпатичными, бесконечно разнообразными и экзотичными молодыми людьми со всех концов света. Москвичи чувствовали невероятное возбуждение. На каждой станции по пути следования до Москвы фестивальные поезда аплодисментами и цветами встречали толпы людей. Они, конечно, были «организованы» местными властями, но находились во власти спонтанной и безграничной радости. Такие же эмоции захлестывали и тех, кто был призван «контролировать мероприятия», – среди них комсомольские волонтеры и молодые милиционеры[302].

Три миллиона москвичей и множество приехавших на фестиваль молодых людей из других советских городов – большинству их них не было и тридцати – участвовали в шквале энтузиазма, который превратил фестиваль в настоящий карнавал любви. Ее объектом стали 34 тысячи иностранных гостей из 130 стран. Рассчитанный по минутам график мероприятий был сорван с первых же минут. В день открытия триумфальное шествие от ВДНХ к стадиону «Лужники» вместо предполагавшегося часа растянулось на четыре: люди перегораживали дорогу, останавливали грузовики, которые везли гостей. Милиция была бессильна и парализована. Десятки тысяч рук протягивали гостям мороженое, напитки и пирожные, давали монетки «на счастье»[303]. Даже официально организованные мероприятия были пропитаны свежим и радостным духом свободы. Кремль распахнул ворота толпам молодежи, и тысячи человек весело отплясывали на «кремлевских вечеринках» всю ночь напролет. Прошло даже факельное шествие[304]. Уже на второй день в официальных отчетах в органы комсомола и МВД докладывалось об «экстравагантных спонтанных встречах» на улицах Москвы. Тысячи молодых иностранцев свободно разгуливали по столице, знакомясь со сверстниками. Их мгновенно окружала толпа советских людей, и с помощью импровизированного перевода и оживленной жестикуляции начинался контакт цивилизаций.

Внушенная властями ксенофобия и страх перед тайной полицией на время фестиваля испарились. В милицейских отчетах встречались сообщения о том, как молодые советские граждане в разговорах с иностранцами открыто и громко выражают недовольство постоянным контролем и наблюдением за ними. И это сходило вольнодумцам с рук. Отсутствие арестов в дни фестиваля особенно примечательно в свете совсем недавнего жесткого подавления протестных настроений в конце 1956 года. Многие москвичи приглашали иностранцев к себе домой – неслыханная вольность после двадцати лет шпиономании и всеобщего доносительства. Другие выносили из дома молоко и еду и угощали гостей прямо на улице[305]. Добродушие москвичей распространялось и на тех англичан и американцев, которые приехали в СССР с твердым ощущением собственной идеологической правоты и с готовностью вести полемику в духе холодной войны. Джазмен Алексей Козлов вспоминает: «Американцы изображались двумя способами – либо бедные безработные, худые, небритые люди в обносках, вечно бастующие, либо толстопузый буржуй во фраке и в цилиндре, с толстенной сигарой в зубах, этакий “Мистер-Твистер бывший министр”. Ну, была еще и третья категория – это совсем уж безнадежные негры, сплошь жертвы Ку-клукс-клана»[306]. На фестивале советские люди встретили молодых американцев, которые поражали врожденным чувством свободы и достоинства, говорили без обиняков что думали, были одеты стильно, но просто. Стереотипы холодной войны были порушены. Многие убегали с работы, чтобы иметь возможность увидеть больше фестивальных мероприятий. Среди таких была и дочь Хрущева Рада, работавшая редактором научно-популярного журнала. Она позже вспоминала фестиваль как время, когда «мир раскрылся» и долгожданное светлое будущее внезапно пришло на улицы и площади Москвы. Муж Рады Алексей Аджубей написал в своих мемуарах, что «в течение пятнадцати дней фестиваля центр Москвы практически не спал»[307].

Фестиваль стал временем спонтанных ежеминутных открытий и, на короткий момент, свободы для советских модников, стиляг, особенно молодых музыкантов и художников. Стремясь продемонстрировать богатство и творческое разнообразие «советской жизни», партийное и комсомольское начальство на время сняло запреты на «западные» и формалистские течения в музыке и изобразительном искусстве. Москва наполнилась звуком шотландских волынок, испанских и гавайских гитар, завыванием еще недавно запрещенных саксофонов. Посреди улицы Горького, на Пушкинской площади, в других центральных точках города день и ночь играли музыканты из разных стран мира. Американцы и другие иностранцы учили публику танцевать рок-н-ролл и буги-вуги. Эти танцы были запрещены в СССР и до сих пор втайне практиковались лишь на вечеринках стиляг. Художники – формалисты и абстракционисты – еще недавно преследуемые и загнанные в подполье, смогли участвовать в международных художественных конкурсах и тут же выставлять на публичное обозрение свои работы. Пестрота и разнообразие художественных стилей резко контрастировали с подавляющей унылой монотонностью официального советского искусства[308]. Сталинская культурная иерархия, с ее противопоставлением высокого и низкого, утонченного и вульгарного, высокого и массового, таяла на глазах. Омертвленная соцреализмом идея множественности культур, культурного плюрализма вернулась ярким многообразием живых проявлений.

Впервые в концертных залах и даже на улицах Москвы играли настоящие американские джаз-ансамбли. В конкурсе джазовых ансамблей приняли участие и советские группы, составленные главным образом из московских студентов. Джаз, годами третировавшийся советскими идеологами как «вражеская музыка», оружие США в холодной войне, вызывал у публики огромный интерес. Для отечественных джазменов Алексея Козлова, Георгия Гараняна, Алексея Зубова, Константина Бахолдина, Бориса Рычкова и многих других такой прямой контакт с живой джазовой импровизацией американцев и с музыкантами из другого мира стал подлинным катарсисом, не говоря уже о столь необходимой для них профессиональной школе[309].

Такой же катарсис испытывали и пресытившиеся традиционным реализмом молодые художники. Годами работая в тени, а то и за пределами официально признанного искусства, в крохотных, тесных подвальных мастерских, они получили возможность показать свои картины на международной художественной выставке в парке Горького и работать бок о бок со своими американскими и западноевропейскими коллегами в фестивальных студиях. Когда американцы, последователи Джексона Поллока, начали беспорядочно поливать и разбрызгивать краску на свои холсты, их московские коллеги завороженно смотрели на это никогда не виданное ими проявление творческой свободы. Анатолий Зверев, феноменально талантливый 26-летний художник, немедленно принял брошенный американцами вызов. За час, в яростном темпе, прямо на глазах у ошеломленной публики, он разукрасил в таком же стиле всю стену между двумя помещениями студии. Ему, как и некоторым другим художникам андеграунда, были присуждены премии и медали международного жюри фестиваля[310].

Комсомольские активисты в своих отчетах писали, что «большая часть советской молодежи быстро распознала реакционную сущность буржуазной культуры и искусства». Встреча с западными демонами-искусителями от искусства, писалось в одном отчете, «помогла нашей молодежи лучше оценить красоту и народный характер советского искусства»[311]. Но даже авторы этих лживых официальных отчетов были вынуждены признать, что «в ходе фестиваля была заметна небольшая прослойка молодых людей, главным образом студентов и молодых интеллигентов, которые с восторгом воспринимали буржуазную культуру и с пеной у рта отстаивали абстракционизм перед теми, кто его не понимал. Определенная часть молодежи начала подражать развязной манере поведения, которую демонстрировали некоторые делегаты из стран Запада». К ужасу официальных пропагандистов, вся страна имела возможность видеть телевизионную трансляцию танцев в американском стиле на кремлевском балу. Толпа стиляг и других энтузиастов прорывала милицейские кордоны, сносила заграждения и подделывала билеты, чтобы проникнуть в концертный зал во время конкурса джазовых ансамблей[312].

Благодаря фестивалю некоторые поклонники западного «стиля» превратились в подпольных предпринимателей, занимавшихся запрещенной скупкой-продажей валюты и иностранной одежды. Курс черного рынка сильно отличался от переоцененного курса рубля в официальных пунктах обмена валюты, и многие зарубежные туристы пользовались более выгодными для них услугами частных валютчиков. Вскоре импровизированный обмен и покупка-продажа западных джинсов, рубашек и других предметов модной одежды приобрели широкий масштаб. Фарцовщики успешно конкурировали с организованными комсомолом официальными пунктами скупки «подержанных вещей». Среди нелегалов-валютчиков была группа студентов Московского института иностранных языков, позже при аресте у них были обнаружены тысячи американских долларов, скупленных по цене тридцать рублей за доллар[313]. Еще одна «фирма» успешно продолжала свою деятельность по обмену денег и скупке иностранной одежды в течение нескольких лет после фестиваля, и к моменту ареста ее участники вели роскошную жизнь тайных миллионеров[314].

Нашлись во время проведения фестиваля и несколько молодых мужчин и женщин, которые признавались иностранцам в своей оппозиции режиму и просили снабдить их запретной в СССР литературой. Советские власти и КГБ были к тому готовы. Среди жертв репрессий оказался первый корреспондент телекомпании Си-би-эс в Москве Даниэль Шорр. Он работал и жил в советской столице с 1947 года. 7 августа 1957 года комсомольские доносчики сообщили, что Шорр передавал инструкции посольства США членам американской делегации на фестивале. Власти закрыли офис Си-би-эс, МИД аннулировал визу Шорра, и тот до конца жизни попал в категорию персоны нон грата[315]. Но за всеми уследить было невозможно – контактов было слишком много. Американец Реймонд Гартхофф вспоминает, как один молодой человек проявлял ненасытный интерес к привезенным американцами журналам. Звали молодого человека Алик Гинзбург. Почти однофамилец знаменитого американского поэта-битника Аллена Гинзберга, он был также фанатом свободы, но в советском обществе ему приходилось быть куда более изобретательным, чтобы жить по этому принципу. Позже Александр Гинзбург будет играть ведущую роль в создании неподцензурной прессы и в правозащитном движении в СССР[316].

Других молодых людей не интересовал американский индивидуализм и капитализм – им был ближе демократический социализм, и они искали контактов с делегатами из стран Центральной и Восточной Европы. Поляки и венгры прибыли в Москву со свежими революционными впечатлениями – пусть и на короткое время, им удалось свергнуть структуры сталинистского государства. Контакты советской молодежи с ними беспокоили комсомольское руководство и КГБ не меньше, чем контакты с гостями из «недружественных» стран. КГБ уже следил за членами одной подпольной политической группы, состоявшей из преподавателей и студентов МГУ и других учебных заведений. Главой этой группы был Лев Краснопевцев, а ее члены попытались использовать фестиваль для налаживания связей с польскими студентами. Им удалось встретиться c активным участником «польского октября» 1956 года, редактором польского общественно-политического журнала «По просту» Элигиушем Лясотой[317]. Информация об этом дошла и до Алексея Аджубея, зятя Хрущева и члена шелепинского оргкомитета фестиваля. Тот в жестком тоне предупредил польского гостя: «Слушай, Лясота, у себя в Польше ты можешь делать что хочешь, но учти, что здесь это касается и нас. Ты сюда приезжаешь и распространяешь эту заразу… Мы этого не позволим»[318]. Сразу после фестиваля Краснопевцев и члены его группы были арестованы.

В милицейских отчетах поведение венгерских и польских делегатов характеризовалось как «провокационное». К счастью для организаторов, большой солидарности между молодыми людьми из двух восточноевропейских стран не возникло. Поляки кляли венгров (которые предпочитали отмалчиваться) за их нежелание признавать, что у них в стране была революция, называли их трусами, предателями и приспешниками Москвы. Дело доходило чуть ли не до драк. Еще более явным было чувство культурного превосходства с примесью националистического презрения, с которым некоторые молодые поляки относились к своим русским сверстникам. Такое отношение не способствовало сближению. Кроме того, некоторые поляки и венгры вместо участия в организованных комсомольцами «дискуссионных клубах», по данным следящих за ними агентов КГБ, отправлялись на черный рынок для продажи содержимого своих чемоданов, забитых дешевым бельем, косметикой и другими товарами[319].

Куда большее впечатление, чем «социалистические кузены» из восточноевропейских стран, на советскую молодежь произвели молодые люди из Африки, Азии и Латинской Америки. Симпатии советских граждан, а особенно девушек, были нацелены на высоких и красивых африканцев из Ганы и Кении, а также индийцев и делегатов из арабских стран. Внешний вид и одеяние этих молодых людей были невиданной экзотикой, к тому же их окружал ореол участников антиколониального освободительного движения. В 1957 году они будоражили воображение молодых советских интеллигентов так же, как десятилетие спустя радикалы из третьего мира станут властителями дум западных студентов-леваков.

Значительным событием фестиваль был и для евреев. Израильская делегация стала первым публичным появлением сионистов в Москве после 1948 года, когда в советскую столицу прибыла посол Израиля Голда Меир. Во время вызванной Суэцким кризисом арабо-израильской войны в октябре 1956 года Израиль в советской прессе подвергался ожесточенной критике. Многие советские евреи-идеалисты тоже осуждали израильскую агрессию против Египта. Будущий активист диссидентского движения Григорий Померанц писал в своих воспоминаниях: «В 1956 году я был зол на Израиль за раскол мирового общественного мнения во время Будапештского кризиса»[320]. И хотя в израильской делегации были представители коммунистической партии страны («демократические» делегаты), настоящий фурор произвела сионистская фракция, состоявшая по большей части из молодых ветеранов недавней войны, чье достоинство, отсутствие какого-либо страха и чувство гордости за свое еврейство произвели ошеломляющее впечатление[321]. В официальных отчетах били тревогу. «Сионисты распространяют среди московских евреев привезенную с собой литературу. Сотрудники киностудии в течение двух дней снимали только сионистскую группу израильской делегации», – писал один из источников. Москвичи-евреи толпились у театров и гостиниц, приглашали молодых израильтян к себе домой и жаловались на притеснение и антисемитизм. Несколько тысяч евреев пришли на выступление израильтян во время международного музыкального концерта в Останкино. Большая группа молодых парней, не сумевших достать билеты на израильское представление, сломала ограду перед Театром Моссовета и проникла в зрительный зал. Годы антисионистской пропаганды не помешали молодым образованным евреям обнаружить в себе связь с соплеменниками с «исторической родины» на Ближнем Востоке[322].

Фестиваль вызывал у советской молодежи страстное желание «слиться» с внешним миром, закрутить роман с иностранцами. Эротически-сексуальные отношения между комсомольцами и иностранцами вспыхнули, как пожар в сухом лесу, и приняли массовые формы. Молодые мужчины не упускали возможность вступать в связь с молодыми иностранками. Евгений Евтушенко вспоминал незабываемый момент, когда «впервые в жизни мои социалистические губы, нарушая правила и запреты холодной войны, слились в поцелуе с так называемыми капиталистическими губами молодой американки. И не только мои. То же самое на улицах Москвы, во всех парках делали и многие мои друзья»[323]. Эротическая вакханалия охватила женскую часть московского населения. По воспоминаниям Алексея Козлова, «к ночи, когда темнело, толпы девиц со всех концов Москвы пробирались к тем местам, где проживали иностранные делегации. Это были различные студенческие общежития и гостиницы, находившиеся на окраинах города. Никаких ухаживаний, никакого ложного кокетства. Только что образовавшиеся парочки скорее удалялись подальше от зданий, в темноту, в поля, в кусты, точно зная, чем они немедленно займутся»[324]. По Москве поползли слухи о «сексуальной мини-революции» в городских парках и дворах, в особенности вблизи от студенческих общежитий и других мест проживания иностранных гостей. Подлинный масштаб фестивальных сожительств установить невозможно[325]. Реакция комсомольских дружинников была такой же, как реакция на девушек, спавших на оккупированных территориях с немцами во время войны: «виновных» девиц отлавливали и брили им головы[326]. Некоторые советские граждане поспешили объявить о своем желании вступить в законный брак с иностранцами; большинство делали это из желания уехать, но были и такие, кто хотел остаться[327].

Этот всплеск сексуальности в глазах встревоженного консервативного большинства, родителей и официальных властей воспринимался как угроза советским ценностям. В едва оправившемся от сталинизма обществе мораль в целом была далеко не викторианской, но такого в столице еще не видели. Здесь было не столько необузданное распутство, сколько стремление лишиться «социалистической девственности» и вкусить запретный плод с представителями «капиталистического Запада» и еще больше – с экзотическими и такими сексапильными посланцами из третьего мира.

Шелепин и комсомольские власти были рады объявить фестиваль безусловным и ошеломительным успехом. И в самом деле, тысячи его участников на всю жизнь остались друзьями СССР, а карнавал в Кремле помог ослабить негативный эффект от советских танков в Венгрии, антисемитских и других отвратительных кампаний не столь далекого прошлого[328]. Миллионы людей по всему миру узнали и полюбили мелодию песни «Подмосковные вечера». Но именно фестиваль стал первым эпохальным поднятием, пусть на несколько дней, железного занавеса. Молодые и восторженно настроенные советские телеведущие и журналисты каждый день по десять часов кряду уделяли освещению фестивальных событий. В течение пятнадцати дней, с 28 июля по 11 августа, миллионы людей были прикованы к телеэкранам. После окончания фестиваля тысячи его участников, возвращавшихся поездами домой, задерживались в Ленинграде, Сталинграде, Одессе, Кишиневе, Ташкенте и в других городах[329]. Конечно, одно событие, пусть даже и такое грандиозное, не могло сломить в сознании огромных масс советских людей стереотипы холодной войны и ксенофобии. И все же фестиваль знаменовал собой начало медленного раскрепощения «советского сознания» и переоткрытия массовым сознанием окружающего мира. Уже не только компании стиляг начали воспринимать Запад как вожделенный «мир иной». Этим заболело большое число советских людей.

Прямым следствием фестиваля стало тихое снятие запретов на идущую из-за границы молодежную моду. Кампания против стиляг не прекратилась, но власти пришли к простому выводу: коммунистический проект сможет сохранить свою притягательность среди городской молодежи только если он не будет с порога отметать ее потребности и тягу к новому. В новых постановлениях предписывалось строительство сферы развлечений и услуг; текстильная промышленность должна была производить модную одежду для молодежи, а композиторы писать легкие, ритмичные, в джазовом стиле песни и музыку. Москва постепенно изживала мрачную монотонность и унылый провинциализм своего облика и начала превращаться из «большой деревни» в мегаполис. В советских городах начали открываться кафе и закусочные с фривольными, совершенно некоммунистическими названиями: «Улыбка», «Весна», «Ветерок», «Ромашка», «Ландыш». В сентябре 1962 года новый комсомольский начальник Сергей Павлов признал на совещании: «Мы теперь носим такие же зауженные брюки, за которые пять лет назад обривали головы. Борьба с узкими брюками осталась в прошлом. Пришло новое время: мы теперь боремся за внутренний мир личности»[330].

Фестиваль стал серьезной вехой в формировании послевоенных образованных слоев. Многие интеллигенты, люди творческих профессий и в особенности поклонники западного «стиля», джазмены и любители джаза, вся космополитично настроенная молодежь сходились на том, что фестиваль дал такой же мощный импульс раскрепощению в России, как и хрущевский «секретный доклад». Владимир Буковский вспоминал, что после фестиваля все разговоры о «загнивающем капитализме» стали просто смешны[331]. Кинокритик Майя Туровская считала, что на фестивале советские молодые люди смогли впервые за тридцать лет пощупать своими руками внешний мир: «Без фестиваля поколение шестидесятников было бы совершенно другим»[332]. Джазовый музыкант Алексей Козлов даже считал, что «фестиваль 1957 года стал началом краха советской системы. Процесс разложения коммунистического общества сделался после него необратимым». В это же время, продолжал он, «зародилось новое поколение партийно-комсомольских функционеров, приспособленцев с двойным дном, все понимавших внутри, но внешне преданных»[333].

Хрущев был тоже потрясен – стоимость фестиваля оказалась намного выше запланированной. Он отказался выделять средства на проведение еще одного грандиозного события – Всемирной выставки в Москве[334]. Это не помешало ему, однако, увлечься другими опасными для советского режима инициативами, приподнимавшими там и сям занавес советской самоизоляции. Культурное наступление СССР по всему миру и культурные обмены со странами Запада продолжились. Успешный запуск «Спутника» – первого искусственного спутника Земли – 4 октября 1957 года вознес самомнение советского лидера на совершенно новые высоты. В том же октябре СССР подписал соглашение о культурном обмене с Францией. В январе 1958 года аналогичное соглашение было заключено и с Соединенными Штатами. Самонадеянный Хрущев, уверенный в близкой победе коммунизма, так никогда и не понял, какие мины эти инициативы закладывали под его коммунистический проект.

В 1957 году на всесоюзной конференции Ленинского комсомола Шелепин выразил удивление, почему советские люди так восхищаются Соединенными Штатами, несмотря на вопиющее экономическое и расовое неравенство в этой стране. Большая часть из двух миллионов советских студентов не только учились бесплатно, но и получали от государства стипендии. И при этом многие из них мечтали оказаться на месте американских сверстников, которым приходилось немало платить за учебу. Почему советская молодежь не ценит свои привилегии?[335] Вопрос Шелепина поднимал одну из главных проблем советского режима. Советское государство делало ставку на воспитание нового образованного класса преданных коммунистов, которые могли бы довести до победы противостояние с «мировым капитализмом». Вместо этого у немалого числа студентов конца 1950-х годов начало расти то самое преклонение перед «врагом номер один», с которым так жестко боролся Сталин в последние годы жизни. В поисках объяснения этому странному феномену Шелепин предположил, что все эти шатания возникают оттого, что новое поколение «не прошло суровую школу революционной борьбы, в отличие от старшего поколения отцов, матерей и старших братьев»[336].

Джаз оставался самым действенным орудием американской «мягкой силы» внутри Советского Союза. Многие молодые люди стали преданными слушателями радио «Голос Америки» – почти исключительно из-за его передач о джазе и рок-музыке. Американский джаз также звучал в программах немецких, польских, турецких и других радиостанций на коротких волнах. Эти звуки каждый вечер наполняли общежитие МГУ и других университетов[337]. Численность коротковолновых радиоприемников в советских домах выросла с полумиллиона в 1949 году до двадцати миллионов в 1958-м. К концу своей жизни Сталин распорядился прекратить к 1954 году производство этих идеологически опасных приборов. Но после его смерти запрет без огласки был снят, и вскоре советская промышленность стала выпускать четыре миллиона таких приемников ежегодно. Почему? Главным образом из соображений прибыльности[338]. Особой популярностью у молодежи пользовалась программа «Голоса Америки» Jazz Hour («Час джаза»), ведущий которой Уиллис Коновер, «лучший бас-баритон в мире», был тайным героем многих советских студентов. Они напевали, часто просто имитируя и не понимая смысла, песни Бенни Гудмена и Гленна Миллера. Слушали Эллу Фитцджеральд, Луи Армстронга, Дюка Эллингтона и Чарли Паркера. Чуть позже пришло время Элвиса Пресли. В советских магазинах записи американских звезд не продавались, поэтому возможность приобрести иностранную пластинку существовала только на черном рынке и за громадные деньги. К концу 1950-х годов появление и широкое распространение магнитофонов сделало западную музыку достоянием миллионов[339].

Советские власти поняли, что тотальный запрет западной музыки более невозможен, поэтому начали поощрять появление собственных вдохновленных западной модой музыкальных ансамблей. После фестиваля 1957 года джаз перестали называть, пользуясь известным выражением Максима Горького, «музыкой толстых». Джазовая музыка была реабилитирована, но с условием, что это должен быть четко выраженный «советский джаз». Выросшим в годы запретов мастерам джаза разрешалось играть собственные композиции в якобы «народном духе». Осенью 1958 года в Ленинграде с разрешения местного комсомола был открыт первый в стране джазовый клуб Д-58. Просуществовал он недолго – уже через год был закрыт. Однако после 1961 года джазовые клубы и джазовые сообщества стали вновь появляться – сначала в Москве, а потом и в других городах. Пионерами джазового возрождения в Москве были саксофонист Георгий Гаранян и руководитель оркестра Олег Лундстрем. Лундстрем большую часть детства и юности провел в Китае, в Харбине, где его отец работал на Китайско-Восточной железной дороге. Там же, в Харбине, Олег организовал свой джаз-оркестр, который в 1947 году в полном составе переехал в СССР[340].

В 1950-е годы лишь немногие советские люди, прежде всего дипломаты, военные и разведчики – и их семьи – могли познакомиться с Америкой воочию. В 1957–1958 годах американское правительство из-за собственной шпиономании и антикоммунизма упустило прекрасную возможность приподнять железный занавес. В 1955 году президент Эйзенхауэр высказал идею ежегодно приглашать в США десять тысяч советских студентов в обмен на такое же количество их американских сверстников, отправляющихся в СССР. Сопротивление в Конгрессе и паранойя главы ФБР Эдгара Гувера вынудили Эйзенхауэра отказаться от этого плана[341]. В результате он предложил более скромную идею обмена. Хрущев предложение принял, и в 1958 году первая группа из семнадцати советских студентов прибыла в США для обучения в лучших университетах страны (Колумбия, Гарвард, Беркли, Чикаго и университет Джорджа Вашингтона в столице). Впоследствии некоторые из них сделали карьеру в партийном пропагандистском аппарате или в КГБ. В их числе были будущий «архитектор перестройки» Александр Яковлев и будущий генерал КГБ, позже эмигрировавший в США, Олег Калугин[342]. Для остальной образованной советской молодежи Америка оставалась воображаемой и в высшей степени мифологизированной страной. Звуки джаза в их сознании шли рука об руку с образами из голливудских фильмов, которые время от времени попадали в советский прокат, и с красочными разворотами глянцевого журнала «Америка». Последний начиная с 1955 года распространяло в СССР Информационное агентство США через американское посольство. Большая часть экземпляров журнала попадала в руки советской номенклатуры и членов их семей. Но другие экземпляры «Америки» превратились в высоко ценимый товар на растущем черном рынке иностранных вещей.

Не прошло и четырех лет, как плоды американской цивилизации стало возможно увидеть прямо в советской столице. Осенью 1958 года советские и американские власти договорились об обмене выставками, «призванными продемонстрировать развитие науки, техники и культуры в своих странах». В июне 1959 года вице-президент Ричард Никсон и первый заместитель Хрущева Фрол Козлов открыли в Нью-Йорке советскую выставку. Через несколько недель в парке «Сокольники» открылась ответная американская выставка. Хрущев, воодушевленный быстрым ростом советской экономики и огромным успехом «Спутника», не боялся показать советским гражданам американские достижения. Накануне открытия выставки в «Сокольниках» он объяснял главе ГДР Вальтеру Ульбрихту: «Американцы считают, что советские люди, увидев их достижения, отвернутся от своего правительства. Но они не понимают наших людей. Мы скажем нашим людям: “Смотрите, вот чего богатейшая страна капитализма достигла за сто лет. Социализм даст нам возможность добиться того же значительно быстрее”»[343]. Советский лидер захотел лично развить эту мысль и на открытии выставки, в присутствии коллег и толпы корреспондентов он завязал спор с вице-президентом Никсоном, стоя в американском павильоне напротив новой модели американской кухни. Хрущева понесло: он заявил на весь мир, что СССР обгонит американцев не только в космосе, но и в телевидении, и производстве бытовой техники.

Руководители советской пропаганды не разделяли хвастливого оптимизма Хрущева. Они раскусили американский план поразить советских посетителей выставки превосходством американского образа жизни и пробудить в них зуд неудовлетворенного потребления. Партийные и комсомольские чиновники смогли извлечь уроки из ошибок молодежного фестиваля и запланировали масштабные пропагандистские меры, чтобы сбить громадное впечатление от посещения американской выставки в «Сокольниках». Советская пресса заполнилась рассказами о голоде, бедности и безработице в США, преследовании и угнетении чернокожих, пожарах в школах, преступности среди несовершеннолетних и другими мрачными историями. «Если верить советским газетам, то все, что показано на американской выставке, – вранье и пропаганда», – написал историк Сергей Дмитриев в своем дневнике[344]. Советские чиновники решительно воспротивились планам американцев привезти для выступления на территорию выставки джазовый ансамбль. Они также запретили бесплатную раздачу американской косметики советским женщинам и пластиковых моделей американских автомобилей мужчинам. После долгих препирательств договорились лишь о бесплатной раздаче посетителям выставки бутылок пепси-колы[345].

За сорок два дня работы выставки в июле – августе 1959 года на ней, отстояв многочасовую очередь, побывали 2,7 миллиона советских граждан из Москвы, Ленинграда и других городов и сел страны. Эта цифра в три раза превышала количество посетивших советскую выставку американцев. Молодые люди, особенно студенты, приходили по несколько раз, либо каким-то образом добывая билеты, либо просачиваясь сквозь ограждение. И хотя американский конгресс, с присущей ему скаредностью и недальновидностью, выделил довольно жалкое финансирование для организации выставки, умелое руководство и рекламные пожертвования от американских корпораций спасли ситуацию. Еще одним впечатляющим фактором стало присутствие на выставке семидесяти пяти гидов, главным образом студентов американских университетов. Некоторые из них были выходцами из семей эмигрантов, отлично говорили по-русски и приехали на выставку волонтерами. На выставке постоянно находились сотни партийных и комсомольских агитаторов, которые пытались «нейтрализовать» гидов – перебивали их, засыпали каверзными вопросами и «направляли» обсуждение в политически корректное русло. Американские гиды, однако, вызывали всеобщую симпатию и любопытство, а непрошеным комсомольским агитаторам нередко затыкали рот[346].

В целом выставка вызвала у советских граждан огромный интерес, намного превысивший интерес американцев к советским достижениям и культуре на выставке в Нью-Йорке. Это отношение проявлялось в бесчисленных вопросах к гидам и в ненасытном интересе публики к распространяемой на выставке информации. Особую досаду у советских властей вызывало постоянное мелкое воровство книг и другой печатной продукции со стендов книжного отдела выставки. Американские гиды закрывали на это глаза, поскольку это входило в планы американской пропаганды в СССР. В то же время выставка в «Сокольниках» выявила поколенческий и культурный водораздел между советскими людьми. Люди старшего поколения, более консервативные, были недовольны тем, что выставка изобиловала, с их точки зрения, бытовыми и потребительскими «безделицами», а американские успехи в науке, технике и индустриальном развитии освещались недостаточно. Эти люди в книге отзывов обычно критиковали изъяны выставки. Были и такие, которые писали, что пепси-кола сильно уступает русскому квасу. Людей, выросших на планово-командной системе, смущал импрессионистический, в чем-то случайный характер выставки. Один из профсоюзных чиновников после посещения выставки записал в дневнике: «Никакой системы. Они не могут представить свою страну, народ, промышленность, сельское хозяйство, Америку в целом. Я посмотрел выставку и не считаю, что Америка такова, как нам ее представили… Мы знаем, что Америка – страна дружелюбных и талантливых людей, сделавшая много для человечества. Но на выставке Америка показана как хаотическая страна»[347].

Молодежь, напротив, была очарована. Впрочем, трудно было не восхищаться бросавшимся в глаза качеством и красочностью американских изделий. Как обычно, тактильные и визуальные ощущения оказывались сильнее рациональных рассуждений. Люди приходили вновь и вновь, чтобы прикоснуться к предметам, привезенным из США, поглазеть на фотографии, полистать книги, ощутить незнакомое им богатство красок и запахов. Для многих это было впечатлением, запомнившимся на всю жизнь. В течение многих лет люди с гордостью демонстрировали друзьям и знакомым значок выставки[348]. Молодые парни с восторгом рассматривали длинные американские автомобили с хромированным корпусом и огромными крыльями. Целые толпы окружали «Шевроле-Импала» и другую машину цвета «ярко-бургундского». Еще более привлекательной выставка была для советских женщин, млевших от предметов роскоши и комфорта. Американские организаторы дали асимметричный ответ на вызов Хрущева конкурировать в сфере космических технологий – сделав упор на сферы, где американское превосходство было неоспоримым: предметы дома и быта, которых так не хватало людям в СССР. Это включало и невиданный ассортимент женской парфюмерии и косметики. Некоторые мужчины даже сетовали на то, что выставка рассчитана «скорее на женский, чем на мужской взгляд»[349].

Американский историк Уолтер Хиксон заключил, что выставка, на которую было потрачено из федерального бюджета всего 3,6 млн долларов, «оказалась самым рентабельным вложением государственных средств времен холодной войны после плана Маршалла. Шестинедельная экспозиция “Америка в Сокольниках” не могла поколебать основы советского режима, но порожденный ею отклик стал предвестником растущей притягательности западной культуры». Энтузиазм многих посетителей, продолжал историк, выражал «растущее стремление получить доступ к потребительским товарам» и «добиться статуса и уровня жизни среднего класса»[350]. Вряд ли советские люди мыслили в терминах американской социологии, но самое важное заключалось в другом: для многих советских людей Соединенные Штаты стали альтернативным «мерилом» прогресса[351]. Главным виновником этого сдвига в сознании была не американская выставка, а сам Хрущев. В 1957 году советский лидер выдвинул лозунг «догнать и перегнать Америку», который станет краеугольным камнем его программы построения коммунизма в течение предстоящих двадцати лет. Какими бы ни были намерения Хрущева, долгосрочный эффект его бахвальства был скорее губительным для советской антиамериканской пропаганды и коммунистической идеологии. Эксцентричная и сумбурная риторика Хрущева вкупе с американской выставкой помогли укоренить в массовом сознании советских людей образ американской «страны изобилия» – миф, вполне способный соперничать с хрущевским мифом о будущем коммунистическом рае.

Сам того не желая, Хрущев дал советскому обществу сравнительную шкалу. Сокурсник Горбачева и один из будущих лидеров чехословацких реформ 1968 года Зденек Млынарж заметил много лет спустя, что «Сталин никогда не допускал сравнений социализма или коммунизма с капиталистической реальностью, утверждая, что строится новый мир, ни в чем не сравнимый с предыдущими системами». Такая позиция привела к автаркии и изоляции, но в то же время и к тому, что судить коммунистическую реальность можно было только по ее собственным критериям. Новый хрущевский лозунг освобождал мировоззрение советских людей из этой идеологической клетки и делал их зрителями и участниками экономического, научного и в конечном счете потребительского соревнования. В результате в течение многих лет после «Сокольников» люди сопоставляли свою жизнь и уровень достатка с жизнью американцев. Годы шли, и люди видели, что в реальности уровень жизни в Америке остается несравнимо выше, чем в СССР. «Кто бы ни пытался найти причины этому отставанию, – продолжал Млынарж, – он неизбежно приходил к выводу, что главной причиной была существующая экономическая и политическая система. Результат, таким образом, был прямо противоположен тому, чего пытался добиться Хрущев. Тот хотел укрепить веру людей в советскую систему, но на деле практическое сравнение с Западом возымело обратный эффект и постоянно ослабляло эту веру»[352].

Распространение идеализированного представления о Соединенных Штатах следует рассматривать в более широком историческом контексте. Было бы упрощением говорить о развороте имиджа Америки в советском обществе, во всяком случае в русской его части, от негативного к позитивному. Эрозия представления о США и Западе в целом как о «враге» была сложным явлением. В сознании основной массы студенчества и молодых интеллигентов Москвы, Ленинграда и других крупных городов страх перед американской ядерной угрозой, антикапиталистические и антиамериканские стереотипы причудливым образом сосуществовали с памятью о ленд-лизе времен войны и симпатией к американскому обществу и культуре, в первую очередь – к музыке. Неверно также было бы считать, что в конце 1950-х годов большинство молодых образованных советских людей были готовы признать превосходство американского образа жизни. Рэймонд Гартхофф вспоминает, что советскую молодежь, с которой ему довелось встречаться и общаться в 1957 году, можно было разделить на несколько категорий. Вчерашние школьники еще верили пропаганде об Америке. Их старшие товарищи уже делились по крайней мере на три категории: на «ортодоксов», циников, а также «золотую молодежь», искавшую прибежище от «совка» в экзальтированном западничестве и американизме[353]. Но «ортодоксы» еще оставались в большинстве. Коммунистический миф, подкрепленный памятью и пропагандой о победе в великой народной войне, еще не утратил свою притягательность для умов и сердец молодых образованных людей. Многие студенты послевоенной поры и ветераны войны все еще считали, что революция Ленина вывела страну на единственно верный путь исторического развития.

Америка была не единственной страной, заново открытой послевоенным поколением во время «оттепели». Также важную роль играло переоткрытие Восточной Европы, Китая и стран третьего мира. Из восточноевропейских стран ключевой, как уже говорилось, стала Польша. Не только политизированная молодая интеллигенция, поэты и художники, но также и широкая образованная публика начала читать польские газеты и модные журналы, смотреть польское кино и слушать польскую музыку. Читающая публика заново открыла для себя польскую литературу, в частности исторические романы Генрика Сенкевича, стала читать фантастику Станислава Лема и пьесы Славомира Мрожека. А также заучивать и повторять афоризмы Станислава Ежи Леца, среди которых был и такой: «Кому посватать свободу, чтобы она не осталась бесплодной?»

Знакомство с Югославией после примирения между Хрущевым и Тито в 1955–1956 годах также открыло советским людям новые культурные горизонты, главным из которых была привлекательность «югославской модели социализма». Интерес к этой модели определил карьеры многих советских социологов и философов того времени, в частности Геннадия Лисичкина, выпускника МГУ середины пятидесятых годов. После университета он добровольцем отправился на освоение целины, где некоторое время проработал председателем колхоза. В советских газетах Лисичкин прочел о югославских экспериментах на предприятиях под «рабочим контролем» и решил заняться их изучением. Как и многие идейно мотивированные специалисты того времени, он страстно верил, что главным препятствием на пути продуктивной плановой социалистической экономики является малообразованная и косная бюрократия. То, что и рабочие «коллективы» могут стать такой же косной силой, Лисичкин понять не мог и не хотел. После ознакомительной командировки в Югославию он стал видным проводником демократизации и децентрализации плановой советской экономики в шестидесятые годы[354].

В отличие от грезивших Америкой, многие тысячи молодых специалистов из Москвы, Ленинграда и других советских городов могли реально поехать в другие «социалистические» страны, такие как Китай, в официальную командировку. Китай и страны третьего мира были особенно популярны – и не только из-за феноменальной разницы между зарплатами советских советников и местными ценами. Идейный фактор был также существенным. Молодые советские специалисты ехали строить «социалистический Китай» и осуществлять «братскую помощь» «прогрессивным режимам» и национально-освободительному движению в странах Азии и Африки. В 1950-е годы образованные советские люди, как и их предшественники в 1920-е, воспринимали страны Африки, Азии и Ближнего Востока как новые дальние рубежи, подобно Средней Азии и Дальнему Востоку 1920–1930-х годов. Это была воспетая довоенными поэтами романтическая «Гренада, Гренада моя» революционного социалистического эксперимента. И в самом деле, советская помощь некоторым из этих стран была щедрой, искренней и по своим масштабам даже превосходившей американский план Маршалла для стран западной Европы[355].

Специалисты самого разного профиля, работавшие в Китае, Индии, Индонезии и на Ближнем Востоке, возвращались из таких командировок с опытом и впечатлениями, которые во многом формировали их мышление и определяли жизненный выбор. Коллективный опыт и воспоминания о других социалистических и развивающихся странах были очень разнообразны и не менее важны, чем возобновленное знакомство с западной культурой. Зачастую такие поездки в страны третьего мира не ослабляли, а напротив, укрепляли идеологическую убежденность и веру в социалистическое будущее. В Китае молодые советские специалисты были потрясены масштабами массового участия в гигантских стройках социализма; они как бы переживали в действительности ту советскую индустриализацию тридцатых годов, о которой знали только из книг и фильмов. Оптимизм и энтузиазм «рабочих масс», ученых и инженеров в Китае передавался советским специалистам, а спартанская простота и доступность китайских партийных лидеров резко контрастировала с нравами советской бюрократии[356]. Елена Боннэр, будущий диссидент и жена нобелевского лауреата Андрея Сахарова, в 1959–1960 годах работала в Ираке вместе с группой советских медиков, посланных для борьбы с эпидемией оспы. Хрущев оказывал Ираку помощь после кровавого переворота, когда местную монархию, сателлита Великобритании и США, сменил «прогрессивный» режим во главе с Абделем Керим Касемом. Боннэр приехала в Ирак молодым романтиком, им же и вернулась назад в СССР. Правда, опыт насильственной арабской революции заставил ее воспринимать существующее советское общество иначе – как одно из многих, и вовсе не самое лучшее[357].

Кубинская революция 1959 года стала на несколько лет главным генератором для «левого» романтизма образованной советской молодежи. Практически все, что было связано с этой революцией, завораживало и воодушевляло: героическая борьба небольшой группы молодых бородачей в горах Сьерра-Маэстра, их триумфальный марш на Гавану, поражение подготовленных и финансируемых ЦРУ контрреволюционеров и, наконец, в немалой степени сама экзотическая страна, где люди сутки напролет и в любое время года поют, танцуют и занимаются любовью. В интеллигентских квартирах появились портреты Фиделя Кастро и Че Гевары. 16 апреля 1961 года Кастро провозгласил кубинскую революцию «социалистической», но уже за несколько месяцев до этого общественное мнение в СССР считало его дело «нашей революцией». На первомайской демонстрации 1961 года на Красной площади народ по ошибке принял военную делегацию из Ганы за кубинцев и восторженно приветствовал ее[358]. В мае 1960 года инженер-металлург из Магнитогорска в письме в газету «Комсомольская правда» утверждал: «Я убежден, что наше поколение станет свидетелем огромного прогресса в улучшении человеческого общества. Иго капитализма падет под давлением народа, восставшего в стремлении к свободе». Еще один инженер из сибирского Томска передавал свои «наилучшие пожелания народу Кубы». Он сожалел, что не может «отправиться туда добровольцем. Мы все очарованы Фиделем Кастро! Да здравствует Куба!»[359]

Красота, изящество и кажущаяся простота испанского языка, ритмы танго и самбы, дерзкие монументальные полотна латиноамериканских художников Сикейроса, Риверы и Ороско воскрешали память о предыдущих советских «романах с Латинской Америкой» – путешествии Сергея Эйзенштейна по следам мексиканской революции и страстной советской поддержке гражданской войны в Испании. Антибюрократическая риторика и популизм Кастро и его друзей прекрасно резонировали с антибюрократическим студенческим движением в СССР в 1956 году[360]. Первым неформальным поэтическим послом СССР на Кубу стал Евгений Евтушенко. Вооруженный стремительно выученным, но бойким испанским, он сумел встретиться с Кастро и даже получил приглашение отправиться с ним вместе в рыболовную экспедицию. Вскоре он уже читал свои стихи перед огромной толпой на стадионе в Гаване, том самом, где Кастро устроил «диалог» с контрас, захваченными во время провального вторжения ЦРУ в залив Свиней. С Кубы Евтушенко отправлял на родину восторженные стихи о молодых «бородачах» и о высшей морали – морали революционного освобождения от империалистического гнета. В декабре 1960 года в популярном молодежном журнале «Юность» была опубликована просьба Евтушенко: «Фидель, прими меня солдатом в свою Армию Свободы!»[361] Евтушенко даже написал сценарий фильма «Я – Куба», воспевающего освобождение острова от алчного и продажного режима Фульхенцио Батисты и от американских мафиозных и корпоративных интересов[362].

Тысячи молодых советских специалистов, недавних вузовских выпускников, выразили желание работать на Кубе. Триста человек были отправлены комсомолом на Остров свободы для предоставления технической помощи, обучения кубинцев, создания системы здравоохранения и даже для работы в сельскохозяйственных кооперативах. Все эти посланцы научились довольно бойко говорить по-испански и полностью разделяли антиамериканский и антикапиталистический задор кубинских революционеров. В августе 1961 года тысяча кубинских студентов приехали в СССР изучать сельское хозяйство в Краснодарском и Ставропольском краях, в Тбилиси, Ташкенте и на Украине. В Ставрополе их принимал заместитель первого секретаря обкома Михаил Горбачев[363].

Менее чем за десятилетие, прошедшее со смерти Сталина, железный занавес вокруг СССР, воздвигнутый стараниями тирана, был необратимо прорван. Взгляды и впечатления образованных советских граждан были разными, но в целом у многих из них вновь появилась возможность видеть другие миры и сравнивать их с собственной культурой и образом жизни. Оценить значение этих изменений для интеллектуальной и культурной истории советского общества не так просто. Но даже беглый обзор показывает, что переход от крайней ксенофобии к относительно ограниченному и контролируемому доступу во внешний мир породил эйфорическую реакцию среди образованных советских людей, особенно молодого поколения.

Несмотря на многочисленные щели и лазейки, психологический и культурный барьер между советскими людьми, даже самыми образованными из них, и иностранцами, в особенности из стран Запада, оставался высоким и мощным. Он порождал самые разнообразные реакции: от завистливого восхищения и комплекса неполноценности до националистического ресентимента, агрессивной самозащиты. Многие по-прежнему убеждали себя в превосходстве «советского образа жизни». Другие почувствовали себя узниками «советской тюрьмы», которым суждено всю жизнь глядеть на «свободный мир» через решетку и из-под железного занавеса.

Другие миры за пределами СССР будут играть решающую роль в формировании самосознания советской интеллигенции шестидесятых. Сам не желая того, Хрущев с его народной дипломатией, риторикой мирного сосуществования и соревнования способствовал возрождению важнейшего феномена русской интеллигенции, присущего ей еще с дореволюционной поры: постоянной оглядке на Европу и Запад как на мерила прогресса или отсталости России. Соединенные Штаты прочно заняли центральное место в воображении советских людей – и не только как враг номер один, но и как объект подражания в технологическом и материальном развитии. Воображаемая Америка будет продолжать играть главную роль в культурных битвах внутри послевоенной советской интеллигенции и профессиональных сообществ. В то же время выход на страны третьего мира послужил до некоторой степени противовесом мощному американскому и в целом западному влиянию. Популярность социалистических идей и практик в Азии, Африке и странах Ближнего Востока дали надежду советским образованным идеалистам, что еще не все потеряно и Советский Союз еще может вернуть себе место в авангарде прогресса. Открытие других миров было по-прежнему связано в сознании многих интеллигентов с будущим советского коммунистического эксперимента, его успехом или провалом.

Успешный запуск «Спутника» в октябре 1957 года сделал Советский Союз лидером в освоении космического пространства. В 1959 году Никита Хрущев заявил, что социализм в СССР одержал «полную и окончательную победу». Кульминацией оптимизма стал космический полет Юрия Гагарина в апреле 1961 года. Казалось, что все трудное и трагическое отступает в прошлое, а советский образ жизни может стать прообразом будущего, социалистический строй покорит природу, завоюет космос, избавит страну от нищеты и недоедания. Георгий Шахназаров, впоследствии ведущий политолог и советник Горбачева, вспоминал настроение своего круга друзей-студентов. «У всех одно – комсомольский энтузиазм, взращенный на вере в справедливость и величие дела, которому служим. ХХ съезд изрядно эту веру потряс, но не опрокинул»[364].

Оптимизм и молодость всегда идут рядом, а в конце 1950-х годов большинство людей в СССР были очень молоды. Согласно переписи 1959 года, люди моложе тридцати составляли 55 процентов населения, а старше шестидесяти – только 10[365]. Война оставила зияющие дыры в среднем поколении. Страна кипела молодой энергией, ею дышали университетские аудитории, улицы, заводы и стройки. В 1955–1960 годах сотни тысяч молодых мужчин и женщин, в том числе и выпускников вузов, добровольно покидали свои дома и ехали на освоение целинных земель в Казахстане. В Сибири строились огромные заводы и гидроэлектростанции.

Большинство молодых и образованных людей росли в атмосфере социального оптимизма и идеализма. Еще крепка была вера в то, что с помощью оптимизированной государственной политики и общественного активизма можно исправить ошибки прошлого и вывести Советский Союз на исторически верный путь. Сохраняла свою притягательность главная идея коммунистического проекта – преобразовать природу с помощью науки, сформировать новое человеческое общество усилиями людей культуры и образования[366]. Искушенные наблюдатели понимали, что громогласно провозглашенная Хрущевым надежда на достижение материального рая при жизни одного поколения была утопией. Но вместе с тем у них не было сомнений в том, что будущее принадлежит социалистической формации, а не капитализму. Таков был главный пропагандистский посыл в газетах, на радио и телевидении. Миллионы были убеждены, что еще при их жизни научный прогресс поможет разрешить большую часть социальных, экономических и политических проблем и приведет людей к финальной стадии социалистического строительства – коммунизму. Утопию разделяли и многие ученые: люди знаний, с независимым мышлением, они казались более авторитетными пророками будущего, чем партийные идеологи. Словом, оптимизм определял мировоззрение и ожидания послевоенного поколения образованных советских людей, в том числе и тех, кто начал мыслить независимо и сомневаться в мудрости партии и качестве советской пропаганды.

Несмотря на вспышку репрессий 1956 года, Хрущев искренне верил в социалистическую идею и не хотел компрометировать ее – подобно Сталину – кровью, массовыми арестами и лагерями. Согласно новой идеологической доктрине, «враждебных групп и классов» в советском обществе больше не было. Все они, включая духовенство, потомков старого дворянства и кулачества, получали (по крайней мере формально) равные права на участие в «строительстве коммунизма». Сталинская машина репрессий в 1953–1954 годах была реформирована и получила название Комитета государственной безопасности (КГБ). Считалось, что времена кровавого чекизма прошли; молодые офицеры КГБ должны были блюсти «социалистическую законность» под партийным контролем. Учрежденная Президиумом ЦК специальная комиссия продолжала работу по реабилитации жертв сталинизма. Исправлением «нарушителей общественного порядка» должно было заниматься само советское общество при участии общественных организаций, комсомола, профсоюзов, культурных объединений и учрежденных «народных судов»[367].

Хрущев хотел доказать, что советская модель способна создать счастливое общество творческих и высокообразованных людей. Начиная с 1953 года правительство начало улучшать условия труда, снижать налоги и направило большие средства в жилищное строительство, образование, культуру и здравоохранение. В ноябре 1955 года был отменен введенный в 1936-м запрет на аборты. Выросли расходы на городскую инфраструктуру и вложения в производство предметов потребления. Армия принудительного труда в ГУЛАГе резко сократилась, но при этом экономика начала расти более быстрыми темпами[368]. Восстания рабочих в Польше и Венгрии в 1956 году показали кремлевскому руководству, что возврат к сталинской модели экономики невозможен – и нужен новый курс, призванный облегчить бедственное положение, в котором находилась большая часть советского общества. Как отмечал московский корреспондент американской корпорации Си-би-эс Дэниэл Шорр, «режим в Советском Союзе стремился превентивно избежать возможный взрыв недовольства в будущем, пойдя на облегчение жизни своих граждан»[369].

В начале 1959 года на XXI съезде КПСС Хрущев провозгласил, что «социализм в СССР одержал полную и окончательную победу». Своим коллегам по Президиуму ЦК он сказал, что нужно «занести ногу в седло коммунистического общества»: «Я думаю, что когда мы одну-две пятилетки поработаем, мы сможем перейти к тому, чтобы всех людей кормить, кто сколько хочет. У нас хлеб будет, мясо – еще две пятилетки (это максимум) и, пожалуйста, – кушай!» В качестве маяков коммунизма Хрущев обозначал детские сады и пенсионную систему[370]. В числе других «маяков» в Москве и других городах были названы бесплатные ясли, отпуска по беременности и уходу за детьми, а также бесплатное среднее и высшее образование. В общественном транспорте больше не работали контролеры – советские люди должны были быть «сознательными» и не ездить «зайцем». Хрущев поручил группе партийных идеологов, журналистов и экономистов подготовить проект новой программы партии. Текст получился максимально залихватским, согласно хрущевскому обещанию «догнать и перегнать» Соединенные Штаты и в течение двух десятилетий «завершить в СССР строительство коммунизма». В июле 1961 года в речи перед членами ЦК Хрущев пообещал, что «следующее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Советский Союз, похвалялся он, «поднимется до таких высот, что основные капиталистические страны по сравнению окажутся далеко ниже и позади». После «всенародного обсуждения», в котором приняли участие 4,6 миллиона человек, в октябре 1961 года XXII съезд КПСС принял новую программу[371].

При всей вопиющей нереалистичности программа содержала несколько положений, имевших долгосрочный социальный эффект. Хрущевский курс закладывал основы общества равенства, справедливости и максимальной ответственности государства за материальное благосостояние его граждан. Российский историк Елена Зубкова отмечает, что к концу 1950-х годов советское руководство «разработало широкую систему социальной защиты, ввело паспорта для сельских жителей, сократило продолжительность рабочего дня, продлило оплачиваемые отпуска и построило дома отдыха и санатории для промышленных рабочих. Государственная политика на самом деле повернулась лицом к людям»[372].

Программа социальных преобразований также предусматривала впечатляющее развитие системы высшего образования. В период между 1946 и 1955 годами общее число получивших высшее образование, согласно советской статистике, составляло 1,8 миллиона человек. Только за последующие пять лет университетские и институтские дипломы получили полтора миллиона человек. В итоге число специалистов с университетским дипломом выросло с 233 тысяч в 1928 году до 3,5 миллиона в 1960-м. За десятилетие с 1950 по 1960 год численность сотрудников научных институтов и преподавательского состава вузов удвоилась и достигла 350 тысяч человек[373]. Выпускники пятидесятых годов стали большинством образованного класса страны. Начало их профессиональной жизни пришлось на время беспрецедентного роста числа рабочих мест – в результате роста военно-промышленного комплекса из-за холодной войны, научно-технической революции и экспансии советских культурно-образовательных институтов. Огромная пропасть, историческая и психологическая, лежала между этой многочисленной армией молодых людей со свежим, оптимистичным взглядом на жизнь – и поколениями их предшественников, перемолотыми войной и террором, источенными конформизмом и сделками со своей совестью.

Одним из приоритетов для Хрущева стало широкомасштабное жилищное строительство, практически заброшенное при Сталине. Идея состояла в массовом производстве сборных панельных пятиэтажных домов с канализацией и отоплением. В период между 1956 и 1965 годами 108,7 миллиона людей переехали из бараков, трущоб и коммуналок в новые квартиры, предоставленные государством, профсоюзами, предприятиями или другими организациями. В 1958 году правительство вопреки хрущевскому принципу «равенства» разрешило строительство кооперативных домов; к середине 1960-х годов таким образом ежегодно вводились в строй 5–6 миллионов квадратных метров жилья[374].

Сначала в Москве, а потом и в других городах быстрыми темпами росли целые районы пятиэтажных жилых домов. В районах новостроек таким же массовым порядком строились новые больницы и поликлиники, ясли и детские сады, школы и спортивные комплексы. Плохо построенные и однообразные «хрущевки», как их стали называть, тем не менее представляли собой гигантский прогресс в уровне жизни и комфорта для миллионов людей, стали огромным стимулом для создания экономики, ориентированной на потребителя. Возможность жить в отдельных квартирах была со времени революционной разрухи роскошью, доступной лишь высшему советскому начальству, привилегированным «спецам» и госбезопасности. Историк искусства из Ленинграда отмечала, что переезд миллионов людей из коммунальных квартир в отдельные произвел переворот в массовом сознании. Социальное пространство коммуналок было идеализировано в интеллигентской среде – но оно же нередко делало людей «бытовыми сталинистами» – тайными доносчиками и рьяными поборниками равенства в нищете. Привычка жить «на виду» у соседей без права на частную жизнь постепенно уходила в прошлое. Стали возвращаться забытые с дореволюционных времен ощущения частной жизни, человеческого достоинства и бытового комфорта. И стремительно расширялось социальное пространство для студенческих и интеллигентских компаний[375].

Стремясь улучшить жизнь людей при «социализме», Хрущев сохранял стойкую веру в революционные коллективистские методы строительства промышленности и сельского хозяйства. В 1954–1955 годах первый секретарь запустил проект освоения целины – сотен миллионов гектаров пустующей земли в степях Казахстана. Крестьянства там не было никогда, и потому эти земли стали идеальным местом для социалистического эксперимента[376]. Зять Хрущева Алексей Аджубей вспоминал, что казахская степь от горизонта до горизонта светилась кострами палаточных городков. Днем «комбайны шли вперед боевым строем, как танки»[377]. Летом 1956 года на целине уже было «освоено» 33 миллиона гектаров земли и выстроено четыреста агрогородов. На пустом месте возникли новые города и сотни колхозных поселков. Трудовую силу для этого гигантского сельскохозяйственного проекта дала мобилизация комсомолом сотен тысяч «добровольцев». Между 1954 и 1960 годами старшие школьники и студенты целыми классами и курсами ехали работать на целину. Для них это стало крупнейшим опытом послевоенного коллективизма, на этот раз не омраченным насилием, террором и военщиной. Через целину прошло несколько миллионов советских молодых людей, многие из которых впоследствии проявили себя в интеллектуальной и культурной жизни шестидесятых.

Хрущевский «новый курс» значительно способствовал развитию науки и ученого сообщества. При Сталине рост престижа науки и ученых был побочным продуктом гигантских оборонных проектов, в которых прежде всего использовались открытия в области ядерной физики, химии, математики, баллистики и других научных и прикладных дисциплин. В 1955 году физики и инженеры, работавшие в недрах советского атомного проекта, успешно создали и испытали термоядерное оружие. Десятки тысяч молодых специалистов, выпускники лучших университетов и технических вузов Москвы и Ленинграда, находили применение своей энергии и талантам в реактивном авиастроении, ракетной технике, космической программе и смежных с ними областях, таких как электроника, аэродинамика, информатика. Создавались и развивались десятки секретных предприятий, целые засекреченные города заселялись учеными, инженерами, техниками и их семьями. Ядерная программа играла особую роль и росла особенно быстрыми темпами[378]. В 1955 году была построена первая ядерная лаборатория в городе Саров (Арзамас-16), вскоре такая же открылась и в городе Снежинск на Урале. Другой «закрытый» город под Красноярском начал в 1958 году производить оружейный плутоний. На огромном подземном заводе были размещены реакторы и двадцать два производственных цеха; работала система подземного транспорта и высококачественная городская инфраструктура для жизни и обслуживания нескольких тысяч ученых, инженеров, рабочих и их семей. Все эти секретные города строились как островки «развитого социализма»: государство брало на себя заботу обо всех основных социальных и культурных потребностях живших и работавших там людей. У них была стабильная работа, высокая заработная плата и щедрые социальные льготы; семьи могли пользоваться бесплатным и эффективным медицинским обслуживанием, детскими садами и школами для детей[379].

В 1957 году Хрущев утвердил план строительства Академгородка, «города науки» под Новосибирском. Один из авторов идеи академик Михаил Лаврентьев пользовался авторитетом в Кремле как ведущий эксперт в математическом моделировании взрывных процессов и был страстным сторонником компьютеризации[380]. Были созданы тридцать новых позиций полных академиков и членов-корреспондентов Академии наук для тех ученых, которые согласятся переехать из Москвы и Ленинграда в Сибирь. Для создания комфортабельных условий для молодых ученых и их семей были выделены миллиарды рублей. По специальному правительственному указу при переезде ученые сохраняли за собой прописку и квартиры в Москве и Ленинграде[381]. Уже в 1960 году в Академгородке работали семь научно-исследовательских институтов, ставших основой Сибирского отделения Академии наук. Еще восемь исследовательских институтов открылись в Иркутске, меньшего масштаба исследовательские центры появились в Красноярске, Владивостоке и на Сахалине[382]. Эти начинания, широко освещавшиеся в советских средствах массовой информации, были пиком культа науки в советском обществе и романтических надежд на освоение природных богатств северной России и Сибири. К началу 1960-х годов Академгородок превратился в третье по значению, после Москвы и Ленинграда, средоточие научной мысли.

Долгосрочным «эффектом спутника» стала новая убежденность в растущем советском научно-техническом превосходстве, надежда на то, что наука и техника смогут ликвидировать отсталость, разрешить социально-экономические проблемы и противоречия. Ученые-ядерщики, такие как Игорь Курчатов, до тех пор скрытые от общества завесой секретности, стали публичными «героями» и объектами всеобщего преклонения. Эффект спутника повторился 12 апреля 1961 года, когда по радио и телевидению объявили, что майор ВВС Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе. Это историческое событие вместе с принятием новой Программы КПСС было пиком хрущевского курса. В этот момент в эйфорическом порыве слились и высшее политическое руководство страны, и ее творческие круги, и образованная городская молодежь, и остальное население страны. Улицы Москвы и других городов были заполнены никем не организованными восторженными толпами людей. Оказавшийся в это время в Москве молодой американец писал: «На лицах русских людей – искренняя радость! Все жертвы, все нехватки потребительских товаров и бытовой техники – все это оказалось оправдано тем, что их страна первой сумела отправить человека в космос. Незнакомые люди обнимали и целовали друг друга на улицах, танцевали и кричали от восторга, в школах и вузах отменили занятия»[383]. В Ленинграде, вспоминает искусствовед Михаил Герман, «по Невскому проспекту прошла сама собой возникшая, спонтанная демонстрация. Ничего подобного в городе не было со Дня Победы». В Москве на пути следования из аэропорта триумфального кортежа восторженный молодой человек бросился ему наперерез и бросил букет цветов в открытый автомобиль, в котором сидели Хрущев и Гагарин. Милиция и КГБ, вопреки обычной практике, не задержали нарушителя[384].

Уже довольно скоро, однако, катастрофические ошибки в политике и бюрократическая косность в других областях советской жизни стали затмевать космические триумфы и достижения хрущевского курса. Советский лидер настроил против себя многих советских граждан, особенно в деревне, возобновив кампанию воинствующего атеизма с целью искоренить любые формы организованной религии, в том числе частные молебны. Советское партийное руководство было возмущено, узнав из секретных донесений, что половина всех новорожденных в России в 1958 году получили христианское крещение. В октябре 1958 года ЦК КПСС издал секретную инструкцию начать «наступление против религиозных пережитков в сознании советских людей»[385]. Теоретики официального атеизма говорили, что «преодоление остающихся предрассудков» можно достичь «без репрессий, путем распространения научных знаний». Для пропаганды научного атеизма был основан журнал «Наука и религия». На деле основными методами кампании были административное и экономическое подавление, закрытие и разрушение церквей и монастырей, мечетей и синагог, запугивание и акты насилия против верующих. В 1961 году Совет министров принял закон, позволяющий местным властям закрывать религиозные учреждения без возможности для них оспаривать это решение в судебных и центральных административных органах. По Русской православной церкви, восстановленной Сталиным в 1943 году, был нанесен очередной тяжелый удар. В 1961 году она потеряла тысячу четыреста приходов и еще тысячу шестьсот в следующем году. Тысячи соборов и церквей были закрыты и снесены ретивыми местными начальниками. Закрылись также почти все семинарии и другие центры религиозного образования. В период между 1961 и 1964 годами 1234 человек были осуждены «за пропаганду религии». В провинции арестовывали «сектантов», баптистов, молокан и других. Были даже случаи, когда у них отбирали детей, которых определяли в детские дома или на попечение комсомола[386].

Большинство росших в послевоенное время молодых интеллигентов и людей творческих профессий были атеистами, и среди них немногие переживали из-за гонений на религию. Куда большее недоумение и раздражение среди образованных советских людей вызвали хрущевские эксперименты в сельском хозяйстве. Летом 1958 года джазмен Алексей Козлов вместе со всем своим курсом Московского архитектурного института отправился на целину для сбора урожая. При всем его скепсисе и несоветском настрое коллективный энтузиазм захватил и его. На вокзале Козлова окружали «счастливые лица, песни, музыка, энтузиазм, неподдельная вера в светлое будущее». Он видел «истинный трудовой порыв тех, кто собирал гигантский урожай зерна – трактористов, комбайнеров, шоферов». Очень скоро, однако, гибель значительной части урожая из-за бюрократического хаоса и беспомощности подтвердила его сомнения в советском режиме: «Именно на целине я еще раз получил веские подтверждения моей неприязни к советской пропаганде, ко всей этой лживой помпезности. Даже у самых инфантильных и равнодушных ребят пребывание на целине оставило чувство какой-то нелепости»[387].

Одной рукой возрождая к жизни бесплодные степи Казахстана, Хрущев другой уничтожал традиционное крестьянское хозяйство в центральной России. В 1957 году были закрыты сельские кооперативы, снабжавшие городские рынки свежими овощами, мясом и рыбой. В августе 1958 года правительство РСФСР, крупнейшей союзной республики, ввело запрет на частное владение скотом – коровами и свиньями – для жителей небольших городов и поселков, не состоящих в колхозах. Были резко урезаны размеры личных приусадебных участков, которые разрешил Сталин для колхозных крестьян. Последствия всех этих новаций были катастрофическими. За пять лет между 1953 и 1958 годами, когда советское правительство снизило налог на крестьянство, сельскохозяйственное производство выросло на 50 процентов, а приплод скота на 24 процента[388]. Напротив, в 1959–1960 годах поголовье скота в частных хозяйствах резко упало. Местные партийные начальники, стремясь исполнить хрущевские фантастические планы «догнать и перегнать» Америку, заставляли колхозников «продавать» коров и коз и забивали скот, чтобы отчитаться перед государством. За этот абсурд пришлось расплачиваться вплоть до начала XXI века[389].

Колхозники все еще составляли свыше половины населения Российской Федерации, но насильная хрущевская модернизация привела к упадку крестьянства и ускорению урбанизации. Жители поселков, более не привязанные к своему скоту и частным участкам, в поисках работы переезжали в большие города. Приписанные к колхозам по-прежнему не имели полного права переселяться и менять «прописку». Молодые мужчины, однако, пользовались предоставленной им советским законодательством уловкой: отслужив в армии, они могли выбирать место жительства, и многие переезжали в город. Как и прежде, после коллективизации 1930-х годов, Москва и другие крупные города быстро росли за счет молодых крестьян, выбравших более перспективную и комфортабельную жизнь[390]. Летом 1958 года из магазинов Ленинграда, второго после столицы по величине города Союза, исчезли молоко и сыр. В течение ближайших двух лет исчезла и свежая рыба. В 1961–1962 годах газеты перестали рекламировать мясные и рыбные продукты. Качественное мясо, молочные и кондитерские продукты быстро стали дефицитом повсюду, кроме главных магазинов в центре Москвы. Михаил Герман, ленинградский искусствовед и сын писателя Юрия Германа, навещал родственников в Москве и был потрясен, увидев у них на столе «ломти бастурмы и ветчины, дорогую копченую колбасу и сыр»[391]. Больше всего продовольственный кризис поразил центральную Россию. К октябрю 1961 года большая часть российских областей уже жила без мяса[392].

Очевидные противоречия хрущевского курса не могли пройти мимо сознания молодых интеллигентов. Они видели растущее недовольство рабочих и крестьян, пропасть между хрущевскими обещаниями материального изобилия и реальным уровнем жизни людей. В октябре 1961 года 32-летний социолог Вадим Ольшанский испытал народный гнев на себе. Выпускник ЛГУ и член партии, он поступил в аспирантуру Института философии в Москве. Ему рекомендовали заняться изучением настроений рабочих и для этого инкогнито устроиться на работу на завод. Следуя этим рекомендациям, Ольшанский получил работу на заводе имени Ленина (бывший Михельсона) в Москве. Вскоре рабочие его разоблачили и собирались избить. Когда Ольшанский объяснил, что на самом деле он ученый-исследователь, один из рабочих спросил его в лоб: «Ну а скажи: ты в коммунизм веришь?» Ольшанский решил не отрекаться от убеждений и ответил: «Да, верю». Тогда рабочий остервенело крикнул: «А мы – нет!» В эту секунду Ольшанский нашел спасительные слова. Он сказал, что коммунизмом эту мерзость, которая нас окружает, назвать нельзя, и что Хрущев растрепал, пустил по ветру это прекрасное слово. Нет, коммунизм – это честно, светло, прекрасно. И такое время придет. Рабочие внимательно слушали. Затем тот, что хотел его избить, достал спирт, кружку, налил доверху и протянул его социологу: «На, пей! Ты – наш!»[393]

Много лет спустя Ольшанский задал сам себе вопрос: был ли он вполне честен? Подобное умонастроение, в котором вера в социализм совмещалась с неприятием разрыва между словом и делом, было характерно для советских партийных интеллигентов рубежа 1950–1960-х годов. Коммунизм оставался позитивной идеей, символом счастливой и безопасной жизни, материального изобилия. Многие послевоенные интеллигенты, не закрывая глаза на реальность, продолжали оставаться приверженцами социалистических ценностей и коллективистских проектов. Такую же двойственность испытывал работник центрального партийного аппарата Анатолий Черняев. Весной 1961 года он вернулся в Москву из Праги, где работал в редакции журнала международного коммунистического движения «Проблемы мира и социализма». В среде его друзей, интеллектуалов и художников, никто не говорил о том, что «мы догоним и перегоним Америку и сможем построить все то, что обещает хрущевская программа». И все же внутренняя убежденность в том, что революция 1917 года открыла новую главу в истории мира, заставляла его «желать успеха Хрущеву»[394]. Юрий Тимофеев, хозяин московского неформального «салона» начала 1950-х годов, друг многих писателей и художников, продолжал относиться к коммунизму без обычной для него иронии. Своей маленькой дочери он говорил, что наступит день, когда она будет гордиться своей страной, сумевшей осуществить великий эксперимент[395].

В конечном счете хрущевский курс и эффект спутника определили формирование молодой интеллигенции в социалистическом духе. Это не означало их «примирения с историей» тридцатых годов, ими двигали не слепой бездумный оптимизм и не страх остаться лишним на празднестве новой жизни. Главенствующим в интеллигентском сознании было представление о том, что существующий порядок должен быть не разрушен и отброшен как тупиковый, а реформирован и преобразован. Еще была вера в то, что реформированный Советский Союз, освободившись от темного сталинского наследия, сможет стать подлинным авангардом для «прогрессивного человечества», а не только великой мировой державой, построенной на страхе и силе. Двойственность этого «коммунистического реформизма», смесь горького знания о прошлом и обращенного в будущее оптимизма, наряду с зарождающимся свободомыслием, ярче всего проявлялась у тех групп молодой советской интеллигенции, которые оказались в эпицентре нового интеллектуально-культурного брожения: ученых и журналистов.

Ученые на рубеже 1960-х годов оказались группой, чье влияние на общество и культурную жизнь намного превышало их профессиональную компетенцию. Преклонение перед наукой было характерно для общественного мнения Советской России и до пятидесятых годов, но именно конец этого десятилетия стал ее триумфальным апогеем[396]. Это преклонение во многом определило ход и исход хрущевского курса. Исследовательский центр в Дубне, в пятидесяти километрах от Москвы, стал в 1956 году первым рассекреченным центром ядерной физики и привлекал к себе огромное общественное внимание. Он стал окном в советскую программу «мирного атома»; работавшие там физики пытались создать эффект устойчивой плазмы, что дало бы человечеству вечный источник энергии. Такая задача идеально укладывалась в официальную советскую формулу коммунизма: «советская власть плюс электрификация». Журналисты писали о гигантском циклотроне, самом большом в мире, запущенном в Дубне в 1957 году, как о решающем инструменте будущего коммунистического изобилия[397]. А в следующем году, в то же время, когда советская пресса покрывала позором и проклятьями Пастернака и его Нобелевскую премию по литературе, «Правда» с восторгом писала о советских физиках Игоре Тамме, Илье Франке и Павле Чернякове, ставших лауреатами Нобелевской премии по физике. Периодически в газетах появлялись скупые сообщения о присуждении государственных наград группе засекреченных ученых «за достижения и вклад в укрепление обороны страны»[398].

Физики в секретных лабораториях, исследователи центра в Дубне, ученые из только что созданного Академгородка под Новосибирском и других новых научных институтов имели официальный доступ не только к широкому кругу иностранных профессиональных научных публикаций, но и – несмотря на возражения идеологических цензоров – все больший доступ к популярной и политической западной периодике. В Дубне был создан Объединенный институт ядерных исследований, в котором работали ученые из двенадцати стран советского блока[399]. Многие ученые, наряду с ведущими музыкантами и художниками, вновь обрели привилегию выезда за границу – прежде всего в рамках научно-культурного обмена и «общественной дипломатии». Одним из приоритетов этой дипломатии была поддержка антиядерного движения в странах Запада. В июле 1957 года по инициативе американского промышленника Сайруса Итона, имевшего особые отношения с Кремлем, группа американских и канадских ученых, озабоченных гонкой ядерных вооружений, встретилась с несколькими советскими учеными в канадском городе Пагуош. Академия наук СССР учредила советский Пагуошский комитет, под эгидой которого впервые с 1920-х годов проводились регулярные встречи советских ученых с их западными коллегами[400].

Прославление ряда ученых в прессе, по радио и телевидению, а также продолжавшая окружать многих их коллег завеса секретности лишь подстегивали общественное любопытство и работали на культ науки. Для молодого барда Владимира Высоцкого, как рассказывал его сын Аркадий, слова «физик», «молодой ученый» были синонимами слов «волшебник», «маг»: «В то время казалось, что физика вот-вот откроет какие-то последние тайны, еще не раскрытые человечеством, – и тогда сразу космонавты полетят к планетам и звездам, вся Вселенная со своими сокровищами и иными цивилизациями раскроет перед человечеством таинственные дебри»[401]. Актер Алексей Баталов вспоминал свое волнение и любопытство, когда в 1960 году он снимался в фильме «Девять дней одного года» о жизни ученых-ядерщиков: «Съемки проходили в мире, о котором до этого никто ничего не знал. Никто никогда не видел этих установок и лабораторий». Для режиссера фильма Михаила Ромма и для всех других снимавшихся в фильме актеров казалось, что они делают кино о марсианах. «Никто не знал», как жили эти засекреченные ученые, «как они работали, о чем они говорили»[402]. Этот ореол тайны и могущественного знания, наряду с перспективами интересной творческой и хорошо оплачиваемой работы, привлекал в науку многочисленных студентов. Между 1950 и 1965 годами число ученых и рабочих мест в научных исследованиях в Советском Союзе росло быстрее, чем где бы то ни было в мире – со 162 до 665 тысяч[403]. В МГУ и ЛГУ число студентов, выбравших фундаментальные науки – химию, биологию, математику, физику, – росло в геометрической прогрессии, что было отражением и моды, и высокого статуса, и профессиональных перспектив. Самые лучшие и самые способные шли в физику, «королеву наук». Шутили, что когда-то военные были лучшими женихами, а теперь девушки предпочитают выходить замуж за физиков.

В сентябре 1959 года «Комсомольская правда» опубликовала переписку между Ильей Эренбургом и ленинградской студенткой «Ниной С.». Девушка сетовала, что ее молодой человек Юрий, инженер, считает, что в «космическую эру» искусство и поэзия устарели. Эренбург выразил полную солидарность с Ниной, подчеркнув, что искусство и поэзия необходимы для развития человеческих душ. Через несколько дней в газете было опубликовано письмо «В защиту Юрия» за подписью «инженер И. Полетаев». В письме утверждалось, что время, когда писатели и поэты могли быть «инженерами человеческих душ», закончилось. По мнению автора письма, «наука и техника создают лицо современной эпохи, все больше влияют на вкусы, нравы, поведение человека. Хотим мы этого или нет, самые увлекательные сказки преподносят сегодня наука и техника, точный, смелый и беспощадный разум»[404]. Это была заявка на превосходство науки как формы культуры, пришедшей на смену прежнему господству литературы соцреализма.

Игорь Полетаев был не «инженер», а математик, опубликовавший в 1958 первую в СССР популярную книгу о компьютерах под названием «Сигнал». Член партии и ветеран войны, в 1945 году он работал в США в составе советской торговой делегации. Там у него возник большой интерес к разработанной Норбертом Винером кибернетике, теории и практике математического регулирования сложных информационных систем. Запрет на кибернетику как «буржуазную лженауку» в сталинском СССР лишь подогрел страсть к ней Полетаева. Он мог себе это позволить, так как работал в секретных лабораториях военно-промышленного комплекса. После смерти Сталина Полетаев стал членом неформального кружка энтузиастов кибернетики, который начал борьбу за ее реабилитацию. Членами этой группы были весьма влиятельные люди: глава советской программы военной электроники адмирал Аксель Берг; ведущий математик советского атомного проекта Сергей Соболев; еще один математик Анатолий Китов, изучавший применение компьютеров в военной технике, и профессор МГУ Алексей Ляпунов. Они апеллировали к политическому руководству, указывая на впечатляющий прогресс компьютерных технологий в США и на ту решающую роль, которую эти технологии играют в ядерных и ракетных проектах[405]. Кибернетика, так же как и ядерная физика, давала советским оптимистам от науки возможность сформулировать подлинно новый и универсальный образ будущего. «Советская кибернетика, – писал историк Слава Герович, – появилась как проект реформирования, политического и интеллектуального, советской науки после сталинизма». Культурное значение кибернетики выходило далеко за пределы науки. Она, как утверждали ее приверженцы, создает универсальный язык. Язык этот куда более современен, чем лирическое бормотание поэзии, и куда более точен, чем исторические и душевные рефлексии классического русского романа. Кибернетический язык дает мощное оружие против догматических и демагогических манипуляций вокруг марксизма-ленинизма фальшивых проповедников диалектического материализма, поддерживающих Лысенко и других псевдоученых. В то же время кибернетика не отвергала социализм как футуристический проект. Напротив, Полетаев и его коллеги верили, что кибернетика станет решающим инструментом продвижения советского общества к этому будущему. В своей книге «Сигнал» Полетаев писал, что «компьютер заставляет человека быть честным, точным, строгим и готовым принять правду, какой бы неожиданной и горькой она ни была». Использование компьютеризированного языка, как надеялись Полетаев и его коллеги, избавит науку от идеологического словоблудия, потому что оно «не поддается формализации». Адепты «киберязыка», такие как Полетаев, надеялись, что такой объективный язык станет проводником социальных и экономических реформ в Советском Союзе. Компьютеры и компьютерные науки укротят, скорректируют и постепенно вытеснят громоздкую, косную идеологическую бюрократию, тормозящую эксперимент по строительству коммунистического общества. Компьютеризация поможет осуществить децентрализацию и обеспечить обратную связь от науки к правящим институтам партии и государства. Словом, кибернетика подкрепила коммунистический идеализм технократической мечтой о гармоничном обществе, стала новым полем приложения этого идеализма[406].

Полетаев не отвергал роль культуры и классической литературы в русско-советской культуре. Он был хорошо образован, прекрасно знал классическую музыку и сам играл на многих инструментах. Вместе с тем он был убежден, что в сталинские времена писатели, поэты, художники и музыканты из-за гнета цензуры и компромиссов с властью потеряли моральное право быть интеллектуальным и культурным авангардом общества. Полетаев считал, что сталинский культ был бы невозможен без «писателей и других низкопробных гуманитариев, которые только лгали и сводили личные счеты». По этой причине призыв Эренбурга «вспахать девственные души» классическим искусством и литературой он воспринял как попытку закоренелого пропагандиста поддержать «прогнивший авторитет» скомпрометировавшей себя литературной касты[407].

Полемика между Эренбургом и Полетаевым дала толчок широкой общественной дискуссии о том, какой язык – литературы или науки – станет проводником по дороге к коммунистическому будущему. Дискуссия получила название «физики и лирики». Она продолжалась много месяцев не только в печати, но и в университетах, академических центрах, научных лабораториях и многочисленных дружеских компаниях. Полетаев, к его немалому удивлению, оказался вовлечен в круговорот мнений; его коллеги в одном из оборонных научных институтов «на два-три дня прекратили работу и спорили до потери голоса». Сотни тысяч советских интеллигентов оказались по разные стороны баррикад. Распадались семьи, потому что муж и жена не могли завершить спор согласием. Правозащитница Людмила Алексеева вспоминала, как проходила дискуссия в кругах ее знакомых из московской интеллигенции. Сторонники «физиков» говорили: «Вы только на разговоры и способны. Все одна болтовня – социальная справедливость, демократия, равенство, народ. Вы вокруг оглянитесь – жрать нечего, в дерьме сидим по уши. А вы все ля-ля разводите». «Лирики» в долгу не оставались: «Ну и что? Вот вы подсчитали все ваши атомы, нейтроны, шмелетроны, а какой нам толк от этого? Как человеку жить-то?» 24 декабря 1959 года Эренбург подвел итог дискуссии статьей, в которой стремился примирить лагерь «чувств» с лагерем «разума»[408].

Общественная дискуссия «физики против лириков» подчеркнула высокий престиж науки, а также потребность молодой интеллигенции в обновленном интеллектуальном лидерстве. Выросшая в убежденности, что все формы религии обречены на отмирание, послевоенная молодежь воздвигла для себя новый храм науки, где современные и рациональные жрецы от математики и физики должны были посвящать широкую публику в тайны мироздания. Ученые в то время обладали знанием, ресурсами и связями во властных кругах, которых не хватало писателям и гуманитарным ученым. Точные науки давали ощущение интеллектуальной свободы, а их роль в создании оружия массового уничтожения порождала обостренное чувство гражданского долга, моральной ответственности за судьбу человечества и цивилизации. Научный руководитель советского ядерного проекта Игорь Курчатов в числе других ученых-атомщиков еще в 1953 году предупреждал кремлевских лидеров, что ядерная гонка может привести к войне, которая уничтожит весь мир. Вплоть до своей безвременной смерти в 1960 году он выступал за прекращение наземных испытаний ядерного оружия. В 1957 году 36-летний физик Андрей Сахаров, под впечатлением новейших данных генетики, написал статью о долгосрочном биологическом воздействии ядерных испытаний на человека. Научные вычисления привели его к «моральным и политическим» выводам: остановка испытаний спасет и продлит жизни сотен тысяч людей будущих поколений[409]. Даже те прошедшие сито спецпроверок физики, которые входили в Пагуошский комитет и служили советской «общественной дипломатии», произвели впечатление на западных коллег своим искренним желанием предотвратить ядерную войну. Не афишируя свои взгляды, они продвигали идею контроля над вооружениями и разоружения. Общение с западными коллегами, почерпнутые из международной научной литературы идеи, но также и подзабытые дореволюционные традиции побуждали некоторых советских физиков стать проводниками идей гуманизма и пацифизма, верить в необходимость культурной и политической либерализации[410].

Полетаев и другие влиятельные ученые не просто питали ненависть к «партийным философам» и псевдонаучным карьеристам и демагогам, но и действовали. Одним из их отъявленных врагов был гонитель генетики Трофим Лысенко и свита его многочисленных протеже и союзников. Борьба против «лысенковщины» стала одним из самых драматичных и важных проявлений научно-общественного движения в истории России[411]. Коалиция против «лысенковщины» объединила ученых из разных научных дисциплин и включала в себя занимавшихся компьютерной техникой математиков и многих ведущих физиков, таких как Петр Капица и Лев Ландау. Они писали коллективные письма в Президиум ЦК КПСС, настаивая на легализации генетических исследований и необходимости освобождения фундаментальных наук от идеологического диктата[412]. Когда Андрей Сахаров, вместе с группой других секретных физиков-атомщиков, был принят в члены Академии наук, он вступил в неформальную коалицию, борющуюся с Лысенко и его союзниками. Партийные аппаратчики быстро обратили внимание, что ни один из этих молодых физиков не состоял в партии и большая часть из них (кроме Сахарова) были евреями. Попытка отдела науки ЦК протащить в Академию несколько своих кандидатов, сторонников Лысенко, провалилась: они не набрали достаточного количества голосов[413].

Если писатели времен «оттепели» не сумели вернуть себе контроль над литературными процессами, то ученым удалось добиться освобождения своих теорий от наиболее жестких форм государственной цензуры. Они создали неформальные кружки самообразования и «академии», автономные от партийного контроля. Неформальный семинар сложилсь вокруг генетика Николая Тимофеева-Ресовского на биостанции, находившейся на уральском озере Миассово. Летом 1959 года ученый (который работал за пределами родины с 1925 по 1945 год) провел первый за десять лет семинар по генетике в СССР. Полетаев был участником семинара вместе со своим сыном. Приехали также биологи и физики из Свердловска, Москвы и Ленинграда, биохимики и химики, математики, врачи и даже художники. Формальный статус и регалии никого не интересовали. Когда жара становилась невыносимой, «коллоквиум» переносили на пляж, и обсуждение продолжалось в озере, по пояс в воде. Еще один подобный неформальный семинар по биологии организовал Алексей Ляпунов на своей квартире в Москве для студентов МГУ, однокурсников своей дочери. На семинар были приглашены генетики, преследуемые Лысенко и его приспешниками[414]. Подобные независимые семинары проводили и другие ученые – игравшие роль учителей и моральных лидеров для более молодых коллег. Благодаря усилиям молодых журналистов, работавших в печати и на телевидении, некоторые неформальные «звезды» научного сообщества стали известны всей стране. Эти люди излучали интеллектуальную свободу, которой не хватало в мире культуры и искусства. Одной из таких «звезд» был Лев Ландау, гениальный физик-теоретик и любимый ученик Нильса Бора. Выросший в еврейской семье в Баку, в городе многонациональной и космополитической культуры, Ландау стал сторонником коммунизма, но в тридцатые годы оказался на стороне оппозиции Сталину. В 1938 году его арестовали вместе с другими молодыми физиками, написавшими антисталинскую листовку. Только вмешательство всемирно известного физика Петра Капицы спасло ему жизнь. Из сталинских застенков Ландау вернулся изнуренным и без прежних иллюзий. Его обязали включиться в советский атомный проект, но после 1953 года он попытался отойти от дел, не желая создавать ядерное оружие для режима, который он считал преступным[415]. После смерти Сталина Ландау, как и многие другие интеллектуалы, поверил в возможность восстановления «подлинных социалистических ценностей». В 1956 году он с восторгом прочел роман Дудинцева и речь Паустовского, осуждающие советский бюрократический класс. Высшей ценностью для него была интеллектуальная и научная свобода. Вторжение в Венгрию в 1956 году разбило мечты Ландау – на этот раз окончательно. В его деле в КГБ зафиксировано такое его высказывание, результат тайной прослушки и донесения информаторов: «Наша система совершенно определенно есть фашистская система, и она такой осталась и измениться так просто не может… пока эта система существует, питать надежды на то, что она приведет к чему-то приличному… даже смешно». В какой-то момент он даже сказал: «Если наша система мирным способом не может рухнуть, то третья мировая война неизбежна со всеми ужасами, которые при этом предстоят»[416]. Гений Ландау спас его от нового ареста и позволил ему продолжить заниматься научной работой, но за границу его не выпускали. Его лекции и семинары были не только блестящи теоретически, но и бросали вызов советскому менталитету и академическому конформизму. Ландау любил думать вслух и учил своих бесчисленных учеников среди молодых ученых поступать так же. В его семинарах мог участвовать любой студент, сдавший экзамены по теоретической физике. Эти экзамены Ландау принимал, лежа на диване у себя дома. «Дау» был необычен во всем, включая и личную жизнь. Как и Александра Коллонтай и некоторые другие интеллектуалы-коммунисты 1920-х годов, он исповедовал философию свободной любви. У жены и мужа, утверждал он, должна быть полная свобода встречаться с другими партнерами при условии, что они продолжают заботиться о детях. Шутки, розыгрыши, смешные эскапады Ландау вошли в легенды. Несмотря на свое отношение к советской власти, он оставался неисправимым оптимистом[417].

Еще одним блестящим физиком и вольнодумцем был Андрей (Герш) Будкер. Он родился в еврейской черте оседлости и, как и Ландау, поначалу воспринял дух и идеалы большевистской революции. Но преступления Сталина и репрессии погасили его энтузиазм. По окончании МГУ в 1941 году он ушел на фронт, а после войны был мобилизован на работу над советским атомным проектом. В 1952 году попал в немилость Лаврентия Берии, всесильного главы проекта, но арестован не был. Во время «оттепели» Будкер стал ведущим ученым в области контролируемого термоядерного синтеза. Он также стал пионером в разработке устойчивой термоядерной плазмы. Осенью 1958 года, в возрасте сорока лет, теоретик отправился в Новосибирск, чтобы основать там новый Институт ядерной физики. Этот институт стал островком свободы даже в либеральном Академгородке. Как и Ландау, Будкер презирал советский режим и бюрократию и был природным демократом в науке. Институт его был выстроен таким образом, что «ученые могли постоянно наталкиваться друг на друга и вдохновлять друг друга на повседневное взаимодействие». Научная работа и обсуждение проходили без тени иерархии или бюрократического администрирования. По Будкеру, «научные работники не должны уступать власть административному аппарату». В шутку он как-то предложил уволить всех советских бюрократов и отправить их на курорт с полным сохранением зарплаты и привилегий, в результате чего и наука, и экономика будут работать более эффективно[418]. Как вспоминал один из его коллег, Будкер был «душой романтик» и стремился во всем видеть светлую сторону. При всем своем критическом отношении к советской системе он сохранил оптимистичный настрой послереволюционной юности. Для него лучшей моделью равного и справедливого общества было сообщество физиков, преданных красоте своей науки[419]. В будкеровский институт стремились многие талантливые ученые не только для занятий теоретической физикой, но и чтобы и стать «гражданами» этого избранного сообщества.

Люди типа Полетаева, Ландау или Будкера и не помышляли об организации протестов или борьбе за политическую либерализацию. Но они вдохновляли оттепельную интеллигенцию на освобождение от сталинистского догматизма и ксенофобии, на эксперимент и исследование, на восстановление связей страны с внешним миром с помощью универсального языка науки и моральной ответственности за будущее мира. Эти ученые видели, что на Западе растет статус общественных наук, вызванный успехами компьютеризированного математического анализа и исследованиями в области искусственного интеллекта. К началу шестидесятых те же люди, которые боролись против «лысенковщины» и проповедовали свободу научного творчества, начали продвигать идею либерализации и в гуманитарных дисциплинах, в том числе литературе и искусстве. Они стали оказывать неформальную поддержку поэтам и художникам-нонконформистам. Ученые также поддержали группу советских лингвистов, боровшихся за освобождение филологии и литературоведения от сталинских догматов. Одним из таких лингвистов был Вячеслав (Кома) Иванов, сын писателя Всеволода Иванова, близкого друга Бориса Пастернака. В 1958 году Иванову-младшему хватило мужества публично выступить в защиту Пастернака во время скандала вокруг присуждения ему Нобелевской премии, за что он был уволен из Московского университета. Друзья нашли ему место в Институте точной механики и вычислительной техники, где работал Полетаев. Иванов вспоминал свое увлечение кибернетикой в конце 1950-х годов: «Мы устали от фраз официальной философии. Хотелось иметь дело с точно определяемыми понятиями и такими терминами, которые определимы посредством строго понимаемых операций». В то время «лингвистика была единственной сферой гуманитарных наук, разработавшей достаточно точные методы, и влияние официальной идеологии в ней практически отсутствовало. Неудивительно, что в эту сферу ринулись многие талантливые молодые люди»[420].

Кома Иванов был не одинок в своем предпочтении мира точной науки миру литературы и гуманитарных дисциплин, изувеченных партийным контролем и самоцензурой. Дубна и Академгородок в то время представляли собой почти образцовые интеллектуальные коммуны, братства равных, где все работали в соответствии со своими способностями и получали в соответствии со своим вкладом в общее дело. Ученые из неформальных семинаров Тимофеева-Ресовского, Ландау и Будкера оказались прототипами пока еще не существующего в СССР гражданского общества. Даже литературный авангард «оттепели», казалось, признал превосходство науки. При всем своем новаторстве и страсти молодые поэты «оттепели» не могли предложить универсальной глобальной альтернативы дискредитированной официальной идеологии так, как это делала кибернетика. Поэт Борис Слуцкий признал свое поражение в стихотворении «Физики и лирики», написанном под впечатлением знаменитой общественной полемики: «Что-то физики в почете/ Что-то лирики в загоне/Дело не в сухом расчете/Дело в мировом законе». Слуцкий упрекал лириков за слабость идей. Сила слова, приходил он к выводу, слабее силы числа: «Опадают наши рифмы/И величие степенно/Отступает в логарифмы»[421].

Атмосферу научно-технической утопии красочно и с юмором опишут в своем романе «Понедельник начинается в субботу» двое молодых писателей, братья Аркадий и Борис Стругацкие. Главные герои – «чародеи», молодые сотрудники секретной научной лаборатории. Поместив их в сказочное пространство, населенное колдунами и ведьмами, авторы придали книге легкий, развлекательный характер и тем самым как бы отвлекали внимание литературных церберов и цензоров. Впоследствии Борис Стругацкий вспоминал, что это книга о «лучших наших современниках – наших друзьях и любимых». В то время, говорил он, «мы искренне верили в коммунизм как высшую и последнюю стадию развития человеческого общества»[422]. Мир молодых ученых, полный импровизации, искрящегося юмора и неиссякаемого оптимизма, в полной мере соответствовал пусть и смутной, но страстной социалистической ориентации писателей. Им хотелось верить, что мозговитые молодые ученые с помощью компьютеров и технократической романтики смогут сделать то, чего не смогли сделать комиссары, вооруженные ленинскими лозунгами и маузерами.

Журналисты, работающие в советских СМИ, были сотрудниками государственного аппарата пропаганды. Газеты, радио, телевидение, издательства – все находилось под контролем жесткой и многоуровневой цензуры. Напуганное революциями в Восточной Европе партийное начальство стояло насмерть против ослабления этого контроля. Однако все больше и больше журналистов начали испытывать границы дозволенного. Аудиторией, к которой они обращались, стала образованная «общественность», понятие из лексикона послереформенной интеллигенции в России 1860-х годов.

Этой перемене способствовали новые технологии и новый разворот холодной войны. При Сталине главным средством трансляции государственной пропаганды было не печатное слово, а радио. «Черные тарелки» громкоговорителей, передающие по проволочной связи только одну программу, были установлены во многих городах и селах. В дневное время отключать их было запрещено. Но все же некоторых мест радиопропаганда не достигала. После войны стали появляться трансляции на средних и коротких волнах[423]. Радиоэфир, однако, открывал доступ для иностранного вторжения. После 1953 года короткие волны превратились в главное оружие в психологической войне между странами Запада и советским режимом. В августе 1958 года экспертная комиссия уже докладывала Кремлю, что глушение западной радиопропаганды обходится дороже, чем работа всего внутреннего и международного советского радиовещания. «Несмотря на затраченные миллиарды, – говорилось в докладе, – глушение своей цели не достигает». «Глушилки» блокировали иностранное радио только в черте Москвы и в нескольких других крупных центрах, но уже буквально в нескольких километрах за городом чужие радиоголоса можно было уже слушать свободно. «Радиоинтервенция со стороны империалистических государств наносит огромный вред нашей идеологической работе. Она даже может причинить серьезный вред обороноспособности страны», – писали в заключении авторы доклада[424]. Западные пропагандистские радиостанции, в том числе «Голос Америки» и «Радио Свобода» (до мая 1959 года оно называлось «Радио Освобождение»), постепенно превращались в альтернативный источник информации для образованных и жаждущих новостей советских граждан.

Другим способом, помимо глушения, противостоять враждебной пропаганде было создание собственных вызывающих доверие СМИ, газет и журналов, которые люди рвали бы из рук и жаждали прочесть. Пришедшие в журналистику в пятидесятые годы ветераны войны и молодые выпускники университетов считали, что они вполне могут справиться с этой задачей. Распространение информации они считали важной миссией, двигателем социальных и культурных перемен, средством преодоления отсталости и мрачного сталинского наследия. С этой убежденностью пришла работать в научно-популярный журнал «Наука и жизнь» дочь Хрущева Рада Аджубей. Эту убежденность она пронесла через всю свою жизнь[425].

Муж Рады Алексей Аджубей стал лидером новой журналистской плеяды. Высокий и симпатичный, артистичный и талантливый, cмелый, темпераментный и нетерпеливый, он был одним из первых выпускников основанного незадолго до смерти Сталина факультета журналистики МГУ. Воспитывала Аджубея мать, известная в Москве портниха, одевавшая жен членов Политбюро и знаменитых актрис. Алексей не успел повоевать, поначалу хотел стать актером и даже учился методу Станиславского в Школе-студии МХАТа. Затем он перевелся в МГУ, где нашел для себя жизненное призвание – журналистику и подругу жизни – дочь Хрущева. Алексей и Рада поженились в 1949 году, и по мере восхождения тестя на вершину власти Аджубей быстро двигался вверх по карьерной лестнице. В 1955 году он был заведующим отделом спорта в «Комсомольской правде», а в 1958 году уже назначен ее главным редактором. В мае 1959 года он стал редактором «Известий», второй газеты страны после партийной официозной «Правды». В том году ему исполнилось 35 лет[426].

Из скучнейшей советской газеты «Известия» превратились в самую новаторскую и интересную. Аджубей был блестящим медиаменеджером. На первом же редакционном совещании он велел журналистам достать из своих рабочих столов «лучшие и важнейшие материалы», которые они не могли опубликовать[427]. «Государству не нужно, чтобы журналисты работали его адвокатами или прокурорами», – говорил он своим сотрудникам в 1959 году. – Мы должны бороться за новое в промышленности, сельском хозяйстве и науке. Бороться самым серьезным образом!» Пусть «Правда» остается рупором партийного руководства; «Известия» должны стать газетой интеллигенции, поддерживать «свежих, умных людей», которые хотят улучшить, обновить, реформировать медицину, образование, театр, науку, сферу обслуживания, розничную торговлю, общественную жизнь. Аджубей говорил о необходимости укрепления «морали, мужества и достоинства» в обществе[428]. Газета, продолжал Аджубей, должна идти к людям, отправлять корреспондентов в самые отдаленные уголки страны и приглашать «ученых, актеров, новаторов производства» писать для нее. Она должна рекламировать новые фильмы и пропагандировать открытия и изобретения. Каждую пятницу он предложил проводить встречи с творческими людьми: «Для организации таких встреч нам нужен только один энтузиаст». Новый главный редактор также говорил о необходимости достигать самых дальних уголков страны, писать «критические» и «честные» комментарии к зарубежным новостям, удовлетворять жажду советских людей узнать об окружающем их страну мире[429].

При Сталине то, как освещать события в стране и в мире, было монополией Политбюро и МИДа. Когда коллеги напомнили Аджубею об этом, он ответил: «Газета должна творить политику, а не только быть ее отражением». А на слова одного журналиста «На это нужно иметь право», он отреагировал: «Пойдем в ЦК и скажем: “Дайте нам право!” Нам нужно показать им свои материалы – раз, другой – и тогда мы это право получим»[430]. Указания Аджубея своим журналистам сводились к пяти принципам. Первый: газета – это собеседник, который должен не навязывать читателю свою точку зрения, а побуждать человека к собственным размышлениям. Второй: в каждом номере для привлечения читателя должна быть «бомба» (сенсационный материал) и «гвоздь» (главная история). Третий: журналист должен писать о том, что ему самому интересно (а значит, и читателю). Четвертый: надо слушать, о чем говорят и спорят люди, и немедленно откликаться. Пятый: адрес материала, как и адрес самого издания, должен быть точным[431].

Аджубей следовал этим принципам сам. Повседневный контакт с Хрущевым и личные связи с руководством КГБ и комсомола позволили ему поднять бесцветную советскую газету практически до уровня «второй», после партии, власти. Он не мирился с запретами партийных идеологов или государственной цензуры. Журналисты «Известий» добились доступа в закрытые города и ракетные полигоны, ездили на места военных учений. Цензурную проверку материалы «Известий» проходили быстрее, чем статьи «Правды» или сообщения ТАСС. Аджубей пользовался телефоном правительственной вертушки – еще одним преимуществом своего привилегированного положения – для звонков министрам и партийному начальству, выбивая для своих корреспондентов командировки и авиабилеты, а также информацию и разрешение на интервью.

В апреле 1961 года после полета Гагарина «Известия» за одни сутки собрали и выпустили иллюстрированную книгу о первом советском космонавте. Триста тысяч ее экземпляров были раскуплены мгновенно. «Известия» стали не только самой популярной, но и самой прибыльной советской газетой. В начале шестидесятых она стала расширяться, превращаясь в своеобразный медиаконцерн: стали выходить воскресное приложение «Неделя» о внутренней жизни и еженедельник иностранных новостей «За рубежом», воскресивший название закрытого в 1930-е годы журнала. Чтобы нарастить издательские мощности, в Западной Германии и Японии было закуплено лучшее современное печатное оборудование, для журналистов, сотрудников и их семей построены кооперативное жилье и дома отдыха[432].

Аджубей свысока, если не сказать презрительно, относился к партийным идеологам, старым сталинистским кадрам с их ограниченным образованием, воображением и талантами. Они отвечали ему страхом, завистью и ненавистью. Секретарь ЦК по идеологии Михаил Суслов при первой же возможности ставил палки в колеса всем инициативам Аджубея. Проигрывая время от времени ту или иную битву, Аджубей стремился выиграть войну за переформатирование советской культурно-информационной политики. В противоречивой оттепельной атмосфере, особенно когда Хрущев сам не мог определить свою позицию, Аджубей руководствовался творческим инстинктом: в вопросах культуры он был намного свободнее, чем в политике. Газета поддерживала молодые таланты в поэзии и искусстве. Из поездки в Париж он привез сборник стихов Николая Гумилева, бывшего мужа Анны Ахматовой, расстрелянного в 1921 году за участие в антибольшевистском заговоре. Принеся книгу в редакцию, Аджубей спросил у коллег на совещании: «Мы можем что-нибудь сделать для его реабилитации?»[433]

В «Известия» потянулись работать лучшие, нестандартно мыслящие авторы. Одним из самых замечательных был Анатолий Аграновский, пожалуй, самый яркий проводник «честной» и «мыслящей» журналистики хрущевской эры. Его отец, старый большевик из еврейской семьи, в тридцатые годы был журналистом «Правды» и «Известий». В 1937 году был арестован, но с началом войны выпущен на свободу. Аграновский считал себя продолжателем дела отца, а своей миссией – сделать социализм справедливой и гуманной общественной системой. У него был уникальный талант увидеть за внешними обстоятельствами те силы и мотивы, которые тормозили и топили «социалистический прогресс»[434]. В своей знаменитой статье 1962 года «Я был первым» 40-летний Аграновский рассказывал о путешествии на Алтай, родину второго космонавта Германа Титова. В отличие от других восхваляющих героя журналистов, Аграновский исследовал историю семьи космонавта. Он искал ответ на вопрос, как этот крестьянский сын сумел полететь в космос. Его ответ разительно отличался от штампованных лозунгов вроде «лучшей в мире советской системы образования» или «заботы партии о народе». Он писал, что Титов вырос в семье, получившей доступ к мировой культуре благодаря учителю-энтузиасту по фамилии Топоров, организовавшему в деревне, где жили родители Титова, коммуну «Майское утро». Все жители деревни читали и обсуждали Толстого, Тургенева, Гоголя, Горького и другие книги из русской классики. Топоров также предлагал читать Ибсена, Мольера, Гейне, Мопассана и Метерлинка. В «Майском утре» был даже свой крестьянский оркестр. Отец космонавта Степан поступил в Московскую консерваторию, а сына своего назвал Германом в честь персонажа Пушкина. Просветительская идиллия просуществовала до середины тридцатых, когда местные партийные власти обвинили лидера коммуны во «вредительстве». Аграновский взял интервью у гонителя Топорова, человека, из-за которого коммуна была разгромлена. Он также вспомнил, что его собственный отец в те годы пытался отстоять идеалиста-учителя, написав о нем в «Правде». В своем расследовании Аграновский ставил вопрос: кто же все-таки победил, энтузиаст-просветитель или его гонители? Вывод, к которому он пришел, был таков: «культ личности» Сталина развязал руки мракобесам-бюрократам и партийным карьеристам, которые ненавидели интеллигенцию. Но полет в космос Гагарина и Титова доказал, что интеллигенция – от конструкторов космических кораблей до сельских просветителей – в конечном счете победила. Без интеллигенции ни спутник, ни подвиги первых космонавтов были бы невозможны[435].

Статьи Аграновского побуждали думать, будоражили творческих людей, в числе которых был и Святослав Федоров, офтальмолог, изобретатель операций по имплантации искусственной роговицы и лечению глаукомы, а также метода коррекции близорукости[436]. На страницах массовой, читавшейся миллионами газеты, Аграновский сумел сформулировать главную тему оттепельной общественной мысли: социализм нельзя построить на насилии, страхе, подавлении и всевластии бюрократии. Построить его могут только творческие, целеустремленные люди, и люди эти должны создать горизонтальные связи солидарности, стать подлинной, а не показной интеллигенцией. Гуманизировать советскую печать, заставить людей размышлять о сложных фактах и проблемах жизни – такова была главная миссия новой журналистики, созданной Аджубеем и Аграновским[437]. Каждый номер «Известий» был примером прямой речи, глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере сервильной советской печати. Другие журналы и газеты, чтобы не потерять читателя, должны были тянуться за лидером, как могли[438].

Новая журналистика создала основу для возрождения социологии и изучения общественного мнения, полностью запрещенных при Сталине. В «Известиях» Аджубей ввел совершенно новый подход к читательским письмам. Был создан специальный отдел, сотрудники которого читали и анализировали приходящие в редакцию письма и на основе этого анализа выстраивали взаимодействие с растущей читательской аудиторией. «Одно точное и яркое письмо, – говорил Аджубей сотрудникам, – может спасти человека от казни и предотвратить остановку работы предприятия. Оно может делать политику». Количество писем в «Известия» выросло с тридцати тысяч в 1952 году до полумиллиона в 1964-м. Газета стала служить посредником между читателями и властями: подавляющая часть читательской почты касалась конкретных проблем, обуздания местной бюрократии и контроля над тем, как местные власти выполняют свои обещания. Реагируя на сигналы с мест, жалобы и просьбы о помощи, журналисты начинали расследования. Одного упоминания «Известий» было достаточно, чтобы заставить провинциальных и средней руки чиновников трепетать перед столичными журналистами так, как они раньше трепетали перед органами госбезопасности[439].

В мае 1960 года группа журналистов «Комсомольской правды», перенявших первопроходческие традиции Аджубея, совершила революционный шаг, создав первый в СССР Институт изучения общественного мнения. Все его сотрудники были выпускниками МГУ, горевшими энергией и идеями «оттепели» и желавшими улучшить общество. Они взяли на вооружение математическую статистику, социологические анкеты и все больше и больше входящие в моду кибернетические подходы. Изучение общественного мнения исходило из самой миссии «честной журналистики» – превратить советскую печать в посредника между людьми и властями, но также между интеллигенцией и государством. Один из членов группы, Борис Грушин, признавал сорок лет спустя, что главная задача института состояла в «распространении и укоренении в массовом сознании ценностей и норм, типов сознания и поведения, которые составили бы основу для коммунистического образования молодежи». «Комсомольская правда» также получала гигантское количество писем – 16–17 тысяч ежемесячно. Социологам предстояло узнать побольше об авторах писем, распределить их по категориям и установить с ними диалог и доверительные отношения. В то же время, говорил Грушин, новый институт предоставил ему широкие возможности проводить социологические исследования, пользуясь предоставляемой газетой относительной свободой[440].

Свой первый опрос Грушин и его группа провели с 10 по 14 мая 1960 года накануне визита Хрущева в Париж на саммит с лидерами США, Великобритании и Франции. За несколько дней до визита, 1 мая, над Уралом был сбит американский разведывательный самолет U-2, и его пилот Гэри Пауэрс попал в руки советских властей живым. Тем не менее еще оставались надежды, что этот инцидент не помешает запланированному визиту президента Эйзенхауэра в СССР. В опросе было три вопроса: Удастся ли человечеству предотвратить войну? На чем основана ваша уверенность? Что должно быть сделано прежде всего для укрепления мира? Для опроса грушинская группа специально выбрала десять населенных пунктов вдоль тридцатого меридиана от Мурманска на севере через пригороды Ленинграда и до южной Украины. Многие жители этих мест пережили немецкую оккупацию во время войны. Из тысячи опрошенных 72 процента (а в некоторых местах до 90) потеряли родных и близких. Катастрофические потери и непреходящая боль предопределили очевидное «нет» в ответе на первый вопрос. У советских людей оставалась «кровоточащая память» о Великой Отечественной войне, и они поддерживали курс Хрущева на мир и переговоры с западными державами. Результаты опроса молодые социологи подсчитали за день[441]. Они были опубликованы в «Комсомольской правде» 19 мая, но к этому времени мирная повестка парижского саммита пошла прахом, и Хрущев произносил угрожающие тирады в адрес западных «милитаристов».

Наряду с пропагандистской подготовкой к саммиту у Грушина и его молодых коллег была и методологическая задача при проведении опроса. Они хотели определить, как страхи войны коррелируются с надеждами на будущее. Результаты оказались парадоксальными: советские люди, жертвы войны, обладали «казалось, безграничным оптимизмом» и «более чем уверенно смотрели в собственное будущее и будущее человечества». Большинство респондентов в своих ответах писали, нередко с немалым энтузиазмом, об уверенности в мирном будущем. Оптимизм советских людей, отмечал Грушин, был напористым, чрезмерным, «с налетом театральной экзальтации». Одна пятая опрошенных заявили о своем намерении «крепить мир» «собственным трудом», «перевыполнять государственные планы» и «выполнять обязательства перед государством». Результаты опроса дали Грушину другое направление в его исследованиях. Разделяя оптимистический настрой времени, он был поражен отсутствием индивидуального критического мышления и привычным доверием советских людей к лозунгам государственной пропаганды[442]. Это был тот самый феномен, который сыграл решающую роль в становлении сталинизма.

Неожиданное открытие сделала в те годы еще одна группа молодых журналистов, работавших в «Известиях» и «Комсомольской правде». Это были корреспонденты-аграрники, по большей части выходцы из села, с любовью и преданностью относившиеся к русскому деревенскому образу жизни. Одним из них был Юрий Черниченко, сын агронома, детство которого прошло среди кубанских казаков Северного Кавказа во времена страшного голода, вызванного сталинской продразверсткой. «Меня могли похитить и съесть», – вспоминал он, имея в виду бытовавшие там случаи людоедства. Он, однако, выжил и в год смерти Сталина сумел окончить филологический факультет Кишиневского университета. В середине пятидесятых добровольцем отправился на целину и прожил там пять лет, отправляя статьи в различные московские газеты, работая трактористом и пытаясь вникнуть в проблемы советского сельского хозяйства. Поначалу Черниченко был захвачен грандиозностью хрущевской идеи. Но со временем он и его коллеги стали приходить в ужас от вызванных бесхозяйственностью огромных потерь урожая, нехватки хранилищ для гниющего зерна, недостатка топлива и запчастей для тракторов, неэффективных методов распашки хрупкой степной почвы и склонности местных властей к жульничеству, показухе, очковтирательству и строительству потемкинских деревень. Увиденное на целине заставило его и его коллег по-новому взглянуть на трагедию сталинской коллективизации 1930-х годов и голод конца сороковых, на уничтожение русского крестьянства.

В то же время позиция «честных» журналистов времен хрущевской «оттепели» страдала двусмысленностью, которая коренилась в их связи с партийной пропагандистской машиной. Помимо новаторских материалов, оба флагмана новой журналистики, «Известия» и «Комсомольская правда», продолжали публиковать редакционные и публицистические статьи под диктовку партийного руководства. Самым ярким воплощением этого парадокса стал Аджубей, блестящий журналист-новатор и в то же время партийный карьерист. Вырваться из круга, очерченного политикой Политбюро и нередко сумасбродными идеями и предпочтениями Хрущева, главный журналист страны не мог. Осенью 1959 года Аджубей организовал эффективную кампанию пропаганды визита Хрущева США, подавая его как великого государственного деятеля мирового масштаба. В частности, он опубликовал роскошно изданную книгу «Лицом к лицу с Америкой», не упускал ни единого повода продемонстрировать превосходство СССР над Америкой[443]. Убежденный западник, по его позднейшим воспоминаниям, веривший в правоту реформ сверху в традициях Петра Первого, Аджубей приветствовал западные технические новации, но был непримиримым противником политической демократизации и западного либерального пути развития. Он твердо верил в авторитарную модель и не видел альтернативы контролю партии и КГБ. В начале шестидесятых он числил себя в рядах «детей ХХ съезда», тех, кто хотел реформировать советскую систему, но не разрушать ее. Как писал Аджубей в мемуарах, «наши совещания мы завершали обязательными лозунгами о победе коммунизма. У нас не было ощущения неудач, тупика, застоя. Я хочу подчеркнуть: были еще запасы энергии, многие оставались оптимистами»[444].

Аджубей продвигал гласность, но в ограниченных и регламентированных пределах. В центре его издательской и газетной политики была пропаганда коммунистического романтизма и патриотизма. Созданные энергией и властными возможностями Аджубея «новые» советские медиа пробуждали и артикулировали определенный тип общественного массового сознания – советского, патриотичного, преисполненного энтузиазма и оптимизма. Еще работая в «Комсомольской правде», он предложил газетную «акцию» «оттепели». Группа журналистов должна была прийти на железнодорожную станцию в Москве, ту самую, где сорока годами ранее, в 1919 году, рабочие вроде бы проработали неделю без оплаты, показав таким образом пример «коммунистического труда». Журналистская инициатива, поддержанная Хрущевым, быстро превратилась во всесоюзную кампанию коммунистического труда, охватившую заводы и фабрики, колхозы, научные лаборатории и даже вузы и школы. Советские медиа ежедневно оповещали свою аудиторию о «новых инициативах» и «достижениях»[445].

Журналисты-аграрники также продвигали ограниченную гласность и не скрывали критического настроя по отношению к удручающему состоянию сельского хозяйства. Они оплакивали катастрофическую нехватку подлинно кооперативного движения или уважения к индивидуальным творческим порывам. Но их материалы не открывали новых перспектив. Они продолжали исходить из убежденности, что социализм может и должен быть построен и улучшен в рамках существующей системы. Поставить под сомнение проект освоения целины они не решались. Они пытались убедить себя, что целинная сага, при всей ее бесхозяйственности, была не напрасной, что Хрущев искренне хотел лучшей жизни многострадальному народу, хотел дать людям больше хлеба[446]. Честные журналисты в этой сфере не желали, да не могли в силу цензуры показать, что сельское хозяйство не могло воспрять без снятия идеологического запрета на частные хозяйства и частное владение землей. И даже если сами авторы осознавали отдельные пороки плановой экономики и коллективизированного сельского хозяйства, это не вело их к пониманию системного характера проблем.

Телевидение, дело совсем новое, стало еще одним естественным полигоном для «честной журналистики», ориентированной на образованную и думающую аудиторию. На первом московском телецентре в Шаболовке, рядом со знаменитой радиобашней Владимира Шухова, работали молодые образованные люди, которые гордились своим положением на передовом рубеже научно-технического прогресса и поначалу не испытывали какой-либо цензуры со стороны государства. Центральное телевидение начало ежедневное вещание в 1951 году, но тогда на всю страну было только 2,5 тысячи телевизионных приемников. Обладавший монополией на производство телевизоров военно-промышленный комплекс выпускал для гражданского рынка одну-единственную модель КВН-49 (аббревиатура от фамилии разработчиков – Кенигсон, Варшавский, Николаевский). Экран был всего лишь восемнадцать сантиметров по диагонали, а увеличивала изображение установленная перед экраном большая линза, наполненная дистиллированной водой.

Своим быстрым развитием телевидение было обязано и курсу Хрущева, и информационно-технологической гонке с Западом. Специальная партийная комиссия по проблемам иностранного радиовещания пришла в 1958 году к выводу, что развитие советского телевидения отвлечет народ и уменьшит эффективность «Радио Освобождения» и других вражеских радиостанций[447]. Летом следующего года американцы устроили в рамках обмена выставку в «Сокольниках», куда привезли большое количество телеприемников. Вице-президент медийного концерна RCA Томас Дайджен предложил привезти для демонстрации на выставке цветной телевизор – при условии, что СССР закупит американскую новинку. Советские власти отказались под ложным предлогом, что такого рода аппараты «не представляют интереса для Советского Союза», где «уже создана значительно более передовая техника»[448]. Но другая американская компания AMPEX все же привезла на выставку в «Сокольники» телестудию с цветными мониторами. Стоя в этой студии, Хрущев похвастался, что советский цветной телевизор лучше. На деле такого телевизора не существовало в природе. Но, как бы то ни было, государственные вложения в эту область резко выросли, что помогло быстрому росту советского телевидения и массовому производству телеприемников. После 1959 года в магазинах начали появляться все более новые модели отечественных телевизоров – их производство перевалило за миллион аппаратов в год и продолжало быстро расти. Экраны их уже были большего размера, а внешний вид более элегантный и современный. А хрущевское бахвальство подтолкнуло Политбюро к строительству 540-метровой телевышки в Останкино – самой высокой в мире. Было принято политическое решение нарастить производство телевизоров до пятнадцати миллионов и к середине 1960-х годов добиться охвата телевещанием всей территории Советского Союза[449].

Поначалу телевидение казалось идеальным орудием для советской пропаганды. 1 мая 1956 года московское телевидение впервые вело прямую трансляцию военного парада и первомайской демонстрации на Красной площади. Качество тележурналистики было еще крайне низким. На экране возникали мужчины с мрачными лицами, женщины зычными голосами зачитывали лежащий у них перед глазами на столе текст. Все это, однако, изменилось, когда на государственное телевидение пришла работать плеяда молодых сотрудников, среди них Юрий Фокин, Елена Гальперина и Ксения Маринина. Они стали первыми успешными телепродюсерами. На телевидении начинали свою карьеру Томас Колесниченко, Михаил Зенович, Евгений Амбарцумов и Георгий Мирский – впоследствии видные журналисты, социологи и «просвещенные» чиновники в партийном аппарате[450]. Приход этих молодых людей совпал с подготовкой к освещению молодежного фестиваля 1957 года. Фестиваль, за ходом которого следили миллионы людей по всей стране, произвел переворот в тележурналистике, дал дорогу спонтанным, динамичным репортажам с места событий. Для широкой аудитории телевизионные программы имели явное преимущество перед печатными изданиями: это был «прямой эфир», поскольку техники для записи и монтажа еще не существовало, и потому материал нельзя было «резать» и подвергать цензуре. Все зависело от тележурналистов, по большей части молодых, от их реакции и способностей. В первый день фестиваля телеведущий с оператором готовились вести из телевизионного автобуса репортаж о торжественном шествии, когда внезапно крыша находившегося рядом универмага обрушилась под грузом забравшихся на нее людей. Ведущий потерял сознание, а когда пришел в себя, то понял, что нужно мчаться в Лужники для съемок церемонии открытия. «Как только в скорой помощи меня подлатали, я вышел в эфир к огромному удивлению моих товарищей, которые уже считали, что я погиб». Получив три укола сильного обезболивающего, он в течение полутора часов держался на ногах и вел прямой репортаж[451]. Подготовка к фестивалю дала возможность молодым актерам и музыкантам запустить первую развлекательную программу с участием аудитории «Вечер смешных вопросов», создателями которой были режиссер Марк Розовский и композитор Никита Богословский. Дошло до того, что толпа поклонников телешоу штурмом ворвалась в студию и в итоге в сентябре 1957 года программу закрыли за «подражание худшим методам и образцам буржуазного телевидения». Директор телецентра был уволен, но публике «Вечер смешных вопросов» запомнился надолго[452].

Подпитываемое государственным финансированием и творческим духом молодых образованных сотрудников советское телевидение буквально разрывало оковы политической и идеологической пропаганды. 14 апреля 1961 года оба общесоюзных телеканала вели с Красной площади прямой репортаж о национальных торжествах после исторического полета Гагарина. Миллионы зрителей по всей стране следили за тем, как улыбающийся космонавт шел по направлению к Хрущеву по красной дорожке. Затем Гагарин и Хрущев взобрались на трибуну Мавзолея и приветствовали толпу восторженных москвичей. Это была прямая, неприукрашенная, неотредактированная «реальность», о которой скованные цензурой писатели и пишущие журналисты могли только мечтать. Все видели развязанный шнурок на ботинке одного из самых знаменитых людей на планете. И вновь, как и во время молодежного фестиваля, возникла мгновенная непосредственная связь между миллионами людей и их новым героем – вылившаяся в спонтанную народную демонстрацию. Это массовое событие было вызвано к жизни теми, кто произвел это техническое чудо у телекамер и в студии. Литературный критик и энтузиаст телевидения Владимир Саппак написал после этого события: «И, кажется, я вижу: добреют миллионы глаз – это люди увидели на своих домашних экранах Юрия Гагарина. А современным людям с их мучительными поисками идеала, с их порой принимающим крайние формы процессом самоутверждения очень нужны сейчас такие люди-примеры»[453].

Саппак первым понял, что телевидение является тем передовым рубежом, на котором может сложиться подлинная интеллигенция, сменяющая официозную «советскую интеллигенцию». Выпускник Литературного института из той же когорты, что и поэты Слуцкий и Самойлов, он избежал окопов и сражений только потому, что страдал тяжелой астмой. Из-за болезни он был заперт в четырех стенах своей квартиры, но именно это позволило ему осознать, что в борьбе культур и идей в Советском Союзе телеэкран может быть не менее важен, чем литература, театр и кино. Написанная в то время его книга «Телевидение и мы» пропитана романтическим оптимизмом. Телевидение он рассматривал не как орудие пропаганды, а как могучий инструмент в продвижении «искренности» в общественной жизни, образовании и социальных реформах. Для Саппака быстрый рост телевизионной аудитории знаменовал собой не только информационную революцию, но возникновение новой формы демократического искусства. Он приветствовал появление первых «телевизионных актеров», среди которых видел Юрия Гагарина и пианиста Вана Клиберна. Советское телевидение, провозглашал он, ждет «своего Эйзенштейна». Телевидение для него было в первую очередь «очеловечивающей», пробуждающей мысль формой искусства, программы которого будут вести интеллигентные мужчины и женщины с участием знаменитых писателей, ученых, театральных режиссеров. Велеречивое бюрократическое словоблудие и пафос развеются, как дым, перед безжалостным «телеглазом»: «На телевидении обмануть нельзя! Против этого восстает вся его природа – документалиста, участника события, оперирующего фактами и образами самой действительности. Телевидение – искусство высочайшего нравственного потенциала, таким видится его будущее»[454].

И в самом деле, советское телевидение уже в начале 1960-х годов перехватило у радио, а потом и у кино роль главного проводника высокой культуры в массы. Власти поначалу рассматривали телевидение как «технический аттракцион по привнесению искусства в дома». Концерты, кинофильмы, театральные спектакли, обсуждения книг и поэзии появлялись на телеэкранах так же часто, как и спорт. Телевидение щедро оплачивало работу режиссеров, сценаристов, актеров, а также композиторов, музыкантов, певцов и танцовщиков[455]. В декабре 1961 года была запущена первая еженедельная информационная программа «Эстафета новостей». Ведущие в прямом эфире интервьюировали знаменитостей, которые в следующий раз приводили в студию своих друзей. На голубом экране стали появляться искушенные, эрудированные рассказчики, известные актеры, композиторы, артисты балета. Как вспоминали телевизионные ветераны, «люди в студии начинали говорить между собой, глядя друг на друга, а не в камеру. Чем меньше внимания они обращали на камеру, тем более интересны они были зрителю»[456]. Программа, как и многие другие, строилась по тому же принципу, что и уже описанные в этой книге компании, встречи круга студентов, интеллигентов, ученых и художников. Эти передачи принесли на экраны советского телевидения неформальный стиль, характерный для старой интеллигенции и остававшийся лишь в редких сохранившихся островках советского общества. Молодые режиссеры и редакторы телепрограмм старались приглашать в эфир людей из этого круга, а также их талантливых друзей и знакомых, воплощавших в себе новый дух и тенденции «оттепели». Ну и не в последнюю очередь телевидение помогало радио в распространении норм общения, новой моды и нормативного образованного языка – всего того, чего в то время еще явно недоставало даже в столичной жизни, не говоря уже о провинции.

В то время, однако, многие в интеллигентской среде всерьез телевидение не воспринимали и относились к нему как к легкому развлечению в противовес «серьезному искусству». После безвременной смерти Саппака в конце 1961 года электронные медиа потеряли своего самого дальновидного и энергичного сторонника из интеллектуальной среды. В то же время большой удачей для советского телевидения была недооценка его роли и его раскрепощающего потенциала со стороны партийного и государственного начальства. Предварительный контроль за содержанием программ и тщательный отбор обсуждаемых тем и появляющихся на экране персонажей в то время практически отсутствовал. Разумеется, молодые тележурналисты сталкивались с теми же проблемами и такими же неразрешимыми парадоксами, как и их коллеги в «Известиях». До поры до времени они с ними успешно боролись. Тележурналисты могли относиться с иронией к помпезным лозунгам, которые появлялись в их эфире. К примеру, программа «Эстафета новостей» могла начинаться с такого пафосного текста: «Люди пяти континентов! Мы обращаемся к вам! Пусть планета Земля расцветает в дружбе, свободе и мире! Заря коммунизма встает над планетой!»[457] Но пока телеведущие сами оставались оптимистами, эти слова не звучали фальшиво и двусмысленно.

«Проклятые» вопросы, вставшие перед сотнями тысяч студентов и интеллигентов в 1956 году, никуда не делись. Они возникали в повседневных разговорах и в самых разных ситуациях. Кто виновен в ошибках и преступлениях недавнего прошлого? Почему столь многое из этого прошлого наследия остается неизменным на всех уровнях государства и общества? И что могут сделать образованные, социально ответственные люди? Но в конце пятидесятых даже эти неразрешимые вопросы не могли развеять общий оптимистический и романтический настрой, преобладающий в интеллигенции. Наряду с молодостью и ощущением ширящихся горизонтов могущественной силой, поддерживающей этот настрой, существовала все еще сильная вера в марксистско-ленинскую логику исторического развития.

«Оттепель» и растущее свободомыслие не ослабили власть марксизма-ленинизма над умами советских интеллигентов. Напротив, эта власть только усилилась. Молодые историки, социологи и философы не сомневались в том, что Маркс открыл управляющие историческим процессом «законы». Если кибернетика вела общество в будущее, то марксизм мог объяснить, почему и каким образом Революция трансформировалась в сталинистский режим[458]. Многие антисталинисты времен «оттепели» считали, что «возврат к Ленину» поможет вскрыть правду о прошлом. В течение десятилетия после 1956 года они будут искать «роковой изъян» в первоначально «истинном замысле» вождя большевиков, исследуя с позиций марксизма-ленинизма историю, философию, социологию и политэкономию. Другие, работая в театре, кино, изобразительном искусстве и литературе, будут проповедовать идею «подлинной» революции, честных и «нравственно чистых» революционеров, в том числе Ленина – в противовес Сталину[459]. Людмила Алексеева, с которой мы познакомились в первой главе, прочла от корки до корки все собрание сочинений Ленина и делилась своими открытиями с друзьями-интеллектуалами, сообществом «нищих сибаритов». Еще один член группы проделал то же самое с трудами Маркса. Он также корпел над трудами немецких последователей Маркса Карла Каутского, Розы Люксембург и Эдуарда Бернштейна[460].

Благодаря приоткрытию железного занавеса и усилиям западной пропаганды советские интеллектуалы стали получать сведения о незнакомых им ранее оттенках и версиях марксистского вероучения. Молодые мыслители по-прежнему были горды осознанием того, что Советская Россия в глазах всего мира оставалась первопроходцем, где это учение было применено на практике. Посещавшие Москву и Ленинград иностранцы отмечали, что даже те, кто провозглашал свою оппозицию советскому режиму, не были готовы признать, что капиталистический свободный рынок и отсутствие планового распределения товаров были эффективнее плановой экономики. Когда физик Лев Ландау говорил в 1956–1957 годах о необходимости уничтожить советский режим для спасения человечества от ядерной войны, он все еще оставался в плену ленинской теории о войне и империализме и все еще верил в возможность сочетания подлинного социализма с интеллектуальной свободой. Значительная часть студентов Ландау, как и большинство других интеллигентов послевоенного поколения, были убеждены, что человеческий, общественный и культурный прогресс был неразрывно увязан с «неизбежным переходом» от капитализма к той или иной форме социализма. Многие из тех, кто восхищался американской выставкой в «Сокольниках» в 1959 году, по-прежнему верили, что капитализм в конечном счете «обречен». Политизированные молодые интеллектуалы продолжали ожидать «новую революционную ситуацию» и вспышки забастовочного движения среди рабочих в странах Запада. Даже рудименты либерально-демократического мышления были скованы логикой и языком марксистско-ленинского учения, в котором резко разграничивались демократия социалистическая и буржуазная. Последняя в их глазах представлялась поверхностной и «ложным сознанием» в интересах немногих имущих. Социалистическая форма демократии была целью, которую надо было достичь в процессе преодоления наследия сталинизма.

Проведенные «Комсомольской правдой» в 1960–1961 годах опросы выявили сильную взаимосвязь между оптимистическим настроем молодых интеллигентов и марксистско-ленинской основой их мировоззрения. В период между январем и мартом 1961 года газета обратилась к своим читателям моложе тридцати лет с двенадцатью вопросами. Среди них были следующие: что вы думаете о своем поколении, нравится ли оно вам, довольны ли вы его делами? есть ли лично у вас цель в жизни? в чем она состоит? что вы должны сделать для ее достижения?[461] 98 процентов респондентов назвали эту цель, а 82 процента были уверены, что сумеют ее добиться. Опрос показал, что даже образованные респонденты, не отвечавшие заученными фразами официальной идеологии, а называвшие свои личные цели, все равно считали, что Советский Союз неотвратимо идет по пути прогресса[462]. Большинство в этой группе считали знания и образование важнейшей предпосылкой для достижения своих целей. Почти никто не назвал деньги или высокую заработную плату частью своей профессиональной мотивации[463]. Те же, у кого были сомнения, испытывали необходимость их объяснить и оправдать. Один из респондентов, 28-летний молодой человек из Горького, написал: «Я недоволен своим поколением… Наши отцы, вошедшие в революцию с Лениным в сердце, в 25 лет были полководцами, начальниками строек, директорами институтов. Они были настоящими коммунистами-ленинцами, и радиоактивный элемент, заключенный в их сердцах, должен был перейти в сердца сыновей. Но случилось иначе… Наши отцы были арестованы как враги народа. Мы стали бояться произносить их имена, нас заставляли отречься от них, но мы продолжали любить их. Здесь начались наши сомнения, а они, как известно, разъедают души…»[464]

Кого-то из «истинных» марксистов-ленинцев политическое пробуждение 1956 года привело к идее необходимости подпольной борьбы против бюрократического режима. В результате репрессий после Венгерской революции многие из них оказались в лагерях. В августе 1957 года КГБ арестовал членов подпольной политической группы марксистски настроенных университетских преподавателей и студентов во главе со Львом Краснопевцевым. Прибыв весной следующего года в мордовский лагерь Дубровлаг, они были поражены количеством встреченных там молодых политзаключенных – целые группы из Москвы, Ленинграда, Киева и других ведущих университетов страны. В лагерях также оказалось немало бывших комсомольских активистов, вдохновленных хрущевским разоблачением Сталина и событиями 1956 года и высказавших публично идеи об «очищении марксизма-ленинизма от сталинизма». Лагерные охранники презрительно называли этих заключенных «марксистами». В 1956 году количество арестованных и приговоренных к тюремному заключению и лагерям за «антисоветскую пропаганду и агитацию» составляло 384 человека, год спустя, в 1957-м, оно выросло до 1964 человек и даже в 1958-м составило 1416 человек[465].

Некоторым «истинным» марксистам казалось, что единственный путь – это подпольная политическая борьба с режимом. В то же самое время, когда КГБ арестовал группу Краснопевцева, студент Ленинградского технологического института Валерий Ронкин пришел к выводу, что подлинного социализма в Советском Союзе не было и нет. Нет бесклассового общества, но есть правящий класс – партийно-государственная бюрократия. Начав работать техником на заводе, он попытался подбить рабочих на участие в забастовке[466]. В начале шестидесятых Ронкин с друзьями основали подпольную группу «Колокол», в честь знаменитого эмигрантского журнала, издававшегося в XIX веке в Лондоне Александром Герценом. Группу раскрыли, и ее члены были арестованы. Из «дел», заведенных КГБ и прокуратурой на Ронкина и его товарищей, видно, что они были образцовыми комсомольцами, идеалистическими строителями коммунизм[467].

Гораздо больше, однако, было тех, кто верил в «истинный» марксизм-ленинизм и поэтому решил внести свой вклад в реформирование общественно-политической системы легальным путем. Вера в необходимость реформ и в возможное освобождение от наследия сталинизма привела многих образованных людей, интеллигентов к мысли вступить в правящую партию. Практически все честные журналисты, философы, социологи времен «оттепели» были или стали ее членами. У многих родители были старые большевики, партийно-государственные функционеры, репрессированные и уничтоженные в годы сталинизма. Речь Хрущева на XX cъезде убедила их в правильности сделанного ими выбора. Ярким представителем этой группы был Лен Карпинский. Его отец был редактором коммунистической газеты «Беднота», лично знал Ленина и назвал сына в его честь. Он был убит во время Большого террора, но после войны Лен все же сумел поступить в МГУ. Окончив университет в 1952 году с дипломом философа, он, по его собственным словам, «абсолютно верил в правильность» марксистской социальной и экономической теории. Он мог загнать в тупик партийных идеологов неортодоксальными цитатами из Ленина. Курс Хрущева укрепил Карпинского в его романтической вере. Он верил в силу интеллекта, в свою способность помочь Хрущеву в его борьбе за реформы и в преодолении сопротивления созданной при Сталине бюрократии. Благодаря «оттепели», Карпинский стал редактором теоретического журнала «Молодой коммунист»[468].

Наиболее зрелую группу «истинных» марксистов-ленинцев в партийных рядах составляли ветераны войны. Среди них были философы Евгений Плимак и Георгий Шахназаров, историк Анатолий Черняев. О Черняеве стоит рассказать особо – хотя бы из-за уникальных воспоминаний и дневников, которые он оставил для истории. Его родители были дворяне, отец погиб в Белой армии, а мать воспитывала сына по канонам дореволюционной московской интеллигенции. Черняев учил французский, но вырос коммунистом-идеалистом, поверившим в великую освободительную силу большевистской революции. Он поступил в МГУ еще до начала войны, но окончить университет смог только проведя четыре года на фронте. В годы позднего Сталина Черняев стал преподавать на истфаке МГУ. Его подлинной страстью стала мировая культура, а еще – женщины. Его старейшим другом в московских интеллигентских компаниях был поэт Давид Самойлов. Черняев рано освободился от всеобщего помешательства Сталиным. Вскоре после войны он шел в университетской колонне по Красной площади во время первомайской демонстрации. Прошли мимо Мавзолея, Сталина на трибуне не было, но в какой-то момент все закричали, Черняев оглянулся назад и внезапно, как в застывшем кадре, увидел «зад и сапоги Сталина, враскорячку поднимающегося по лестнице на трибуну». «С тех пор эта сталинская задница и бушующие массы народа стали как бы символом моего окончательного отношения к вождю», – вспоминал Черняев. Его отторжение было не идеологическим, не из-за несогласия с политикой Сталина, а на более глубинном уровне этики и эстетики. Оно вылилось из ощущения тирании, того, что «над тобой, над всем, что ты приучен считать порядочным, над всей той культурой, шедшей от Толстого и Чехова, от Шекспира и Анатоля Франса, которая стала для тебя предметом культа, стоит грубая, невежественная, совершенно чуждая твоему внутреннему миру сила». В годы «оттепели» Черняев, как и многие другие интеллектуалы, страстно увлекался марксистско-ленинской философией. Ленин был его героем – человеком действия и мысли и, как ему страстно верилось – антиподом Сталина[469].

Для многих интеллектуалов-партийцев «оттепель» стала захватывающим временем поисков и перемен, в которых они искали и находили для себя место. Лен Карпинский, например, в 1956 году был включен в комсомольскую делегацию в Польшу и впечатлил начальство способностью на равных вести полемику с польскими коллегами, критически настроенными по отношению к СССР. В 1959 году его назначили заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ. Анатолий Черняев в том же году был приглашен на работу в научный отдел ЦК КПСС, отвечавший за контроль над гуманитарными дисциплинами. Вскоре он стал тяготиться этой жандармской работой и был направлен в Прагу на работу в международном коммунистическом журнале «Проблемы мира и социализма». Другие марксисты-ленинцы использовали свои партийные связи и положение в комсомоле для запуска новых социальных проектов. Однокурсник Карпинского по МГУ Юрий Левада стал одним из тех, кто возродил советскую социологию, разгромленную при Сталине. Во время молодежного фестиваля 1957 года Левада организовал дискуссионные клубы с участием иностранной молодежи. В 1959 году возглавляемая им группа мониторила отношение посетителей к американской выставке в «Сокольниках», а после ее окончания представила партийному и комсомольскому начальству аналитический материал с социологическими выводами. Борис Грушин, изучавший марксистскую теорию познания и логику в МГУ, использовал свои связи и работу в «Комсомольской правде» для создания первого в СССР Института общественного мнения. Все эти люди надеялись, что их исследования и анализ дойдут до партийного руководства и повлияют на формирование политики.

В конце 1950-х годов «истинные» марксисты-ленинцы резко выделялись из общего ряда и стали в комсомольской иерархии группой, четко ориентированной на реформы. Несмотря на бюрократические препоны, они добивались многого – в том числе благодаря горячей поддержке в студенческих массах. Под руководством Карпинского комсомол начал оказывать материальную и организационную поддержку театральным и поэтическим студиям, художественным кружкам, которые, как грибы после дождя, стали появляться в вузах по всей стране. Первое время комсомольцы-реформаторы пользовались определенной свободой и могли расходовать средства по своему усмотрению. В числе других автономных студенческих ассоциаций были первые экологические группы, клубы песни и общества поддержки научно-технического творчества[470].

В то же время идеалисты такого рода по-прежнему составляли ничтожное меньшинство внутри партийной иерархии. Им приходилось работать в окружении циничных людей, закаленных опытом бюрократических интриг, бумаготворчества и выживания. Высшее образование и культурные запросы меньшинства контрастировали с поразительно низким уровнем культуры и образования бюрократической массы, включая высших партийных иерархов, членов ЦК. Даже Сталин к концу жизни говорил с пессимизмом – быть может, наигранным – о сформированном при нем партийном аппарате, который «не обладает глубоким пониманием марксизма. Большая часть его выросла на цитатах, а не на изучении Маркса и Ленина»[471]. Молодые партийные интеллектуалы наивно полагали, что их превосходство в знании «буквы и духа» марксизма-ленинизма дает им преимущество перед старой гвардией. Они с презрением относились к «некультурности» партийных аппаратчиков, считая ее источником консервативного и реакционного поведения партийной бюрократии. Молодые реформаторы также были полны решимости сместить когорту «партийных философов» – карьеристов-начетчиков сталинской поры. Им не терпелось использовать собственные теоретические знания для обновления ведущей роли партии в обществе.

Партийная журналистика, составление речей для полуграмотного Хрущева и других высших партийных лидеров, умение полемизировать с зарубежными коммунистами были областями, где «истинные» марксисты-ленинцы внутри партии имели фору перед более опытными, но менее образованными старшими коллегами. Некоторые из правоверных молодых марксистов получили уникальную возможность пожить в атмосфере «международного коммунизма» в Праге, где работала редколлегия журнала «Проблемы мира и социализма» – теоретического органа международного коммунистического движения. Журнал был создан как замена распущенному в 1956 году Коминформу и стал той площадкой, где западные коммунисты и советские партийные интеллектуалы общались, спорили и подружились на всю жизнь[472]. Это был опыт, которого коммунистические интеллектуалы СССР не имели с 1920-х годов. Анатолий Черняев, который провел в Праге 1959–1961 годы, считал, что этот период изменил его жизнь и мировоззрение не меньше, чем военный опыт. Он и другие советские интеллектуалы ощутили себя в этом прекрасном городе «европейцами», привыкли к атмосфере равноправия и демократизма, разительно отличавшейся от иерархического и подобострастного «царства» московской бюрократии. Они дискутировали в редакции, в коридорах, в столовой за обедом или в ближайшей пивной за кружкой пива. Они ходили друг к другу в гости, влюблялись, учились понимать друг друга и языки разных культур. Относительно молодые, 35–40 лет, они свободно обсуждали в своем кругу самые чувствительные проблемы советского общества. И, главное, они были убеждены, что реформы в Советском Союзе неизбежны и что они скоро наступят. В этом пражском сообществе интеллектуалов-коммунистов были будущие проводники «нового мышления» в международной политике и «социализма с человеческим лицом» в политике внутренней: Иван Фролов, Алексей Румянцев, Георгий Арбатов, Вадим Загладин, Николай Иноземцев, Олег Богомолов, журналисты Юрий Карякин и Борис Грушин, философ Мераб Мамардашвили, историки Евгений Амбарцумов и Ахмед Искендеров[473].

Хрущев породил и раздал много несбыточных обещаний, а его курс в конечном счете захлебнулся в показухе и безалаберности. Но именно это время вернуло людям чувство гордости, оптимизм и надежду. Эффект спутника, культ науки и стойкая вера в марксистские законы истории породили в среде московской интеллигенции веру в возможность постепенного преодоления наследия сталинизма и в то, что реформы могут вывести Советский Союз на верный путь развития. «Истинные» марксисты-ленинцы все еще верили, что партия и ее руководство могут стать двигателем реформ и перемен. И больше всего они верили в то, что сила просвещения, их знания в конечном счете возьмут верх над «некультурным» и консервативным бюрократическим большинством. Ценности и взгляды, характерные для русской интеллигенции, прорастали в таких неожиданных местах, как партийные и комсомольские структуры. Оптимистически настроенные ученые, журналисты и мыслители внутри партии и за ее пределами уповали на прогресс, культуру, человеческий разум и нравственное возрождение. Пережитое многими из них в 1956 году горькое разочарование подвергло испытанию их веру, но не подорвало их надежды. Они жили во времена больших социальных, научных и технических свершений, о которых предыдущее поколение могло только мечтать – и считали, что это только начало. Они не сомневались, что прогресс, образование, науки и высокая культура одержат верх над реакционными мракобесами в партии и государстве. Годы спустя, умудренный совсем другим опытом поэт Давид Самойлов вспоминал, что иллюзии рубежа 1950–1960-х годов были, вероятно, необходимы и даже благотворны для выросших в сталинской яме людей: «Нужно было залечить жгучие раны памяти. Нужно было, чтобы зарубцевался страх… Ибо кто бы выдержал переход от кровавой веры к кровавому неверию, к сдиранию бинтов, к обнажению язв? Иллюзии были госпитальным сном. В них мы медленно выздоравливали»[474]. Частью этого процесса выздоровления было возрождение идеи интеллигенции, веры в гражданское сообщество, которое могло бы составить нравственный и культурный авангард страны.

Начало шестидесятых знаменовало собой перелом в интеллектуальной и культурной истории России. Всего лишь через несколько лет неопределенной «оттепели» и приоткрытия внешнего мира, после прекращения террора, но в условиях по-прежнему репрессивного режима, при разгромленном и забитом обществе, у небольшого числа советских людей родилось самосознание, выделившее их в особую духовную общность. Произошло почти чудо – возрождение понятий и ценностей русской интеллигенции. Идея этой общности, которую раньше помнили лишь уцелевшие представители дореволюционного поколения ученых, художников, профессоров и учителей, стала охватывать молодых людей, никогда не знавших жизни вне советского строя, выросших и получивших образование в период позднего сталинизма и «оттепели».

Уже говорилось о той экосистеме, в которой стало возможным такое возрождение. Резко возросшее число выпускников вузов и людей с учеными степенями стало естественной социальной базой интеллигентского сообщества. Было важно и другое: дух и идеалы интеллигенции оказались нужны тем молодым людям, кто верил в нравственные и идейные ценности, оскверненные в годы сталинского правления. Самые энергичные и талантливые мужчины и женщины послевоенного поколения считали недостаточным профессиональное самовыражение в науке, медиа и искусстве. Они стремились создать новый язык гражданственности, социальной и нравственной ответственности, правды и искренности. Те, кто поверил в новое сообщество, также стремились создать новое социальное пространство – вне мира общественного официоза, в плену которого прожили их родители и старшие товарищи. В своем кругу они культивировали гуманизм – этику и эстетику, несовместимую с грубой тиранической силой и рабским сознанием[475].

Возрождение феномена интеллигенции связано с Москвой – потому, что там были сконцентрированы все «творческие союзы» и базировалась Академия наук. Но для нового сообщества эти институты не могли стать опорой. Людмила Алексеева вспоминала, что в 1959–1960 годы ее друзья с гордостью говорили о себе «русская интеллигенция», резко противопоставляя себя официальной «советской интеллигенции»[476]. Речь шла о чисто символическом отождествлении: от старой интеллигенции остались лишь отдельные «могикане». По своему социальному происхождению и взглядам компании молодых друзей слишком сильно отличались от образованных людей 1910-х и даже 1920-х годов. Свободомыслящие молодые москвичи отрекались от сталинистской лжи и догматики, но не от ценностей революции и социализма. Роль «настоящей» интеллигенции, как они надеялись, состоит в гуманизации советского общества, а не в его разрушении. Дореволюционные альтернативы большевизму, такие как социализм «меньшевиков» или «народничество» эсеров, поверженные и отвергнутые в годы Гражданской войны и террора, их не вдохновляли. Большинство из них не имело четкого понятия о либеральных западных ценностях свободы, демократии и верховенства права.

И все же любое стремление к культурному и интеллектуальному освобождению от государственного гнета было чрезвычайно важным. Именно понятие «настоящей» интеллигенции помогло многим образованным людям и деятелям культуры ощутить гражданскую солидарность. Для начала новому сообществу нужно было назвать себя. В декабре 1960 года в журнале «Юность» появилась статья молодого литературного критика Станислава Рассадина под названием «Шестидесятники: книги о молодом поколении». Автор писал о «шестидесятниках» как новом сообществе людей, способных и желающих думать. В мемуарах, написанных сорок лет спустя, Рассадин объяснил, что писал не столько о молодежи, сколько о возрожденной интеллигенции, обо всех тех, кто разделял надежды на лучшее, более гуманное, демократическое общество. Шестидесятники хотели разрушить царство мертвых слов. В отличие от их предшественников, они не обманывались высокопарными лозунгами и не были готовы идти строем по указке государства[477]. Критику «культа Сталина» и «оттепель» эти люди воспринимали как естественный феномен, как неизбежную фазу исторического прогресса.

Возрождение духа и общности интеллигенции требовало творческого акта, символического воссоединения послесталинской эпохи и досталинской культурной и интеллектуальной истории. Похороны Бориса Пастернака в 1960 году стали одним из таких символических событий. В Переделкино на похоронах встретились представители двух миров: поколение Константина Паустовского, уцелевшие осколки той художественной среды, которую Пастернак называл «музыкой во льду», и люди «нового ренессанса» Давид Самойлов и Лев Копелев. Крышку гроба Пастернака несли два молодых писателя, которым было вскоре суждено войти в историю правозащитного движения: Андрей Синявский и Юлий Даниэль[478].

Большинство молодых, пришедших проститься с Пастернаком, знали его стихи 1920-х годов, но не могли знать о его позднейших взглядах на революцию и трагедию сталинских лет. Образ Юрия Живаго, пронизанный евангельскими метафорами, вряд ли мог резонировать с опытом молодого поколения советских людей, воспитанных на героях и мучениках революции[479]. И даже те немногие, кому удалось прочесть запрещенный роман Пастернака, едва ли были в состоянии оценить «религиозную симфонию» жизни и смерти героя романа. Твердо веря в общественный прогресс, они, как писал в 1950-е годы философ-эмигрант Федор Степун, вряд ли могли понять, что Пастернак отвергал революцию «не как политическое движение, которому он противопоставлял другое движение, а как ярко выраженное воплощение опутавшей современное общество лжи»[480].

Для молодых поклонников Пастернак был еще одной жертвой сталинской системы, пережившей Сталина, – новомучеником в борьбе за освобождение культуры из-под гнета государственной бюрократии. Молодые хотели заново открыть и возродить задавленные и искореженные культурные и интеллектуальные традиции первого послереволюционного десятилетия. Их героями и примерами для подражания были Маяковский, Мейерхольд, Эйзенштейн и Пудовкин. Их привлекали футуризм, конструктивизм, супрематизм и другие «измы», еще не запрещенные в годы НЭПа. Тем более что можно было еще увидеть и услышать людей этого времени: в литературе – Константин Паустовский, Корней Чуковский, Виктор Шкловский, муза Маяковского Лиля Брик, последователи Всеволода Мейерхольда и Евгения Вахтангова. На особом «ином» счету были Анна Ахматова и Надежда Мандельштам. Ленинградская поэтесса Елена Кумпан так описывала встречу «дедов» и «внуков». Первые «долго ждали кого-нибудь в этом мире, кому все еще хоть сколько-нибудь нужно их несоветское воспитание и несоветские взгляды, они уже почти потеряли надежду. А мы набросились на них и через по меньшей мере три десятилетия жадно поглощали их опыт, их рассказы, их мнения, их школы, их библиотеки, их самиздат и конечно же ни с чем не сравнимую атмосферу их повседневной жизни»[481].

Еще недавно эти «люди из прошлого» казались реликтами с исчезнувшего материка. Про то, что они пережили, было не принято говорить. В «оттепель» все изменилось: прошлое вызывало громадный интерес, а те, кто пострадал в годы террора, приобрели моральный авторитет[482]. Те молодые, кто чувствовал отвращение к окружающей их советской фальши, нашли в представителях старой интеллигенции опору и пример для подражания. Манеры и поведение, речь, то, что раньше считалось устаревшим, внезапно стало признаками высокой культуры. Сергей Аверинцев, московский философ и лингвист, занимавшийся изучением византийской культуры и богословия, испытал эффект «узнавания» от своей первой встречи с историками и филологами Петербурга. В их числе был Дмитрий Сергеевич Лихачев. Для Лихачева, получившего образование в демократичных петербургских школах, интеллигентность была естественна, как воздух. Выходец из русского купечества, он чувствовал дух старой Руси так, как новое поколение уже не могло[483]. Без таких людей, тысячи которых еще жили и работали в Москве, Ленинграде, и других городах, возрождение феномена интеллигенции было бы немыслимым. Впоследствии многие из «детей Живаго» выражали особую благодарность «нашим старикам». Ленинградский историк искусства Михаил Герман писал в своих мемуарах: «Я много думал о тех людях, кто прошел войну и Большой террор… Они жили под девизом «Лучше зажечь свечу, чем проклинать темноту». И они, одну за другой, пробовали зажечь для нас спички. Когда спичка догорала, они зажигали новую, часто обжигая себе пальцы. И это помогало нам увидеть что-то в темноте»[484].

В доверительных беседах с молодыми друзьями наставники старшего поколения делились своими взглядами на прошлое и настоящее. Многие представители старой интеллигенции испытывали давнее и глубокое отвращение к советскому режиму. В то же время они знали, что любое сопротивление ему самоубийственно и что единственный выход – таиться и ждать. За годы террора они научились «лжи во спасение» для себя и своих близких. Кое-кто исповедовал прагматизм, который граничил с цинизмом. Талантливые художники-авангаристы, когда-то поклонники свободного искусства, зарабатывали на жизнь портретами Ленина и Сталина, которые висели во всех советских учреждениях. Среди них были даже тайные монархисты и верующие, хотя на людях они играли роль безукоризненно советских граждан. Михаил Герман описывает одного из своих наставников, историка искусства и музыки, который находил для себя прибежище в прошлом. Человек этот культивировал «забытые ценности высокой интеллигенции», обладал огромной культурной эрудицией, но при этом исправно выполнял заказы на пропагандистские оперы или книги. Его девизом было: «Кесарю кесарево»[485].

Большинство молодых интеллигентов еще не могли в полной мере оценить горечь и мудрость наставников из прошлого. Для возрождения интеллигенции требовались общественное пространство и интеллектуальный обмен. На первых порах нужны были наставники, чьи ценности и верования были сформированы революцией, а не ненавистью или страхом перед ней. Илья Эренбург попытался, и небезуспешно, играть эту роль. Эренбург не только дал имя новой эпохе, но и был самым заметным советским интеллектуалом с несоветским прошлым. В двадцатых годах он жил в Париже, писал авангардистские романы и был известен в кругах западных интеллектуалов как «русский европеец». Эренбург пережил сталинский террор и стал главным пропагандистом Сталина на Западе, организовав с помощью своих зарубежных коллег в Западной Европе фантастически популярную кампанию «борьбы за мир». После смерти Сталина Эренбург энергично создавал себе новый имидж. Его коньком стало возрождение того, что еще осталось от раннесоветской культуры, и переоткрытие ее европейских истоков. Он начал писать мемуары, которые назвал «Люди. Годы. Жизнь». Книга была не просто воспоминаниями. Эренбург последовательно и избирательно возвращал в публичное пространство советской культуры русских писателей, художников, интеллектуалов, вычеркнутых в 1930-е годы из общественного сознания. В апреле 1960 года Эренбург отправил первый том своих воспоминаний в журнал «Новый мир», его главному редактору Твардовскому. Осенью, после растянувшейся на несколько месяцев цензурной проверки и согласований с чиновниками, воспоминания увидели свет[486]. Петр Вайль и Александр Генис так оценили это событие: «Не только западная, но и русская культура ждала своего второго открытия. И Эренбург азартно открывал». Максимилиан Волошин, Марина Цветаева, Осип Мандельштам, Андрей Белый, Исаак Бабель, Всеволод Мейерхольд и многие другие «вошли в сознание советского общества из “энциклопедии” Эренбурга, которая была полней Большой советской [энциклопедии]»[487]. Высокая европейская культура стала для еврея Эренбурга светской религией, которой он был верен до конца жизни. В 1966 году он говорил: «Мы все должны реабилитировать сознание. После отторжения религии сделать это можно только через искусство». По мере сил Эренбург поддерживал официально запрещенное искусство авангарда 1910–1920-х годов[488].

Эренбург, однако, не стал лидером новой интеллигенции. Его биография была слишком тесно спаяна со временем Сталина, а его левый европейский космополитизм не давал ответы на «проклятые» русские вопросы «кто виноват?» и «что делать?». В годы войны Эренбургу удалось как никому воззвать к русскому национальному чувству своими призывами «убей немца», но в «оттепель» требовалось нечто другое, чего он дать не мог. Это другое дал русский, крестьянский сын и большой поэт Александр Твардовский. В августе 1958 года Хрущев, которому нравились стихи Твардовского, пригласил поэта в Кремль и предложил ему стать главным редактором «Нового мира». Твардовскому исполнилось сорок пять лет[489]. Дневники, опубликованные его детьми десятилетия спустя после его смерти, – документ незаурядного человека, раздираемого мучительными сомнениями[490]. Твардовский еще при Сталине стал высокопоставленным советским чиновником от литературы, членом ЦК партии. Он был вхож в высшие эшелоны власти, пользовался телефоном правительственной связи и был лично и близко знаком с людьми из самого верхнего уровня партийной бюрократии, включая непосредственных помощников Хрущева – привилегия, которую среди писателей имели немногие. Твардовский верил в освободительную миссию русской революции и основополагающие принципы советского строя. Он даже принял участие в конкурсе на текст нового советского гимна и посвятил этой работе бесчисленное количество часов. Он также долго не мог отделаться от сталинской привычки делить мир на «своих» и «чужих» – во вторую категорию входили не только враги большевиков, но и пессимисты, нытики, злопыхатели, «мещане» и многие другие.

В то же время Твардовского терзали кошмары из прошлого, особенно сталинская коллективизация, в ходе которой молодой крестьянский поэт, делавший первые шаги в литературе, был вынужден отречься от «раскулаченного» отца[491]. При всех своих партийных привилегиях Твардовский оставался в душе русским мужиком: сердце его осталось в деревне. Трагическая судьба крестьянства и уничтожение традиционного уклада деревенской жизни тяжелым камнем висели на его совести. Осознание того, что произошло – уничтожения и гибели русского крестьянства – пришло к нему не сразу и не легко[492]. Но когда это случилось, совесть не позволила ему ни забыть, ни простить[493]. От писателей, которые пережили ссылку и каторгу, он узнавал о лагерном аде. Самым болезненным оказалась случайная встреча с земляком, председателем колхоза, который поведал писателю, давно не бывавшему в родной деревне, что там, где некогда кипела жизнь, где работали крепкие работящие люди, теперь царит безлюдье, запустение и нищета. Воспоминания о деревенском детстве, которые были «золотой, самой чистой частью сердца», оказались порушены. В 1957 году он задумал написать автобиографическую поэму «Пан Твардовский» об отце и прежнем укладе русской деревни[494].

Завотделом пропаганды ЦК КПСС Дмитрий Поликарпов поздравил Твардовского после встречи с Хрущевым: «Ну ты теперь наш первый поэт! Хрущев тобой интересуется больше, чем любым другим писателем страны!»[495] Помощник первого секретаря Игорь Лебедев был выпускником ИФЛИ, ценил литературу и стал важным связующим звеном между «первым поэтом» и коммунистом номер один. Благодаря Лебедеву Хрущев, никогда ранее не бравший в руки толстые литературные журналы, оказался вовлечен в дела «Нового мира» и нередко поддерживал своим авторитетом редакционные решения Твардовского. До смещения Хрущева Твардовский мог использовать это обстоятельство для преодоления цензуры и сопротивления Министерства культуры и отделов ЦК, где продолжали заседать ревнители догматов «социалистического реализма».

Твардовского тошнило от лжи и помпезности партийной пропаганды. Масштаб таланта и личности позволял ему увидеть то, что другие не замечали. Привилегией члена ЦК КПСС был доступ к закрытым публикациям «для служебного пользования», к западным социологическим и историческим исследованиям, к эмигрантской периодике и изданиям, совершенно недоступным обычному советскому человеку. Твардовский пользовался этим сполна. Им руководило сходное с Хрущевым, еще одним крестьянином во власти, чувство ответственности за социализм – он хотел очистить партию от сталинских карьеристов, дать народу вздохнуть свободно. Особенно беспокоило Твардовского то, что идеологическое лицемерие и школьная ложь превратили «великое учение [Ленина] в скучные страницы обязательного учебника»[496]. Он понял: если новое поколение образованной молодежи перестанет верить в коммунизм, то дело революции будет проиграно. И тогда все жертвы этой революции, все колоссальные потери и разрушения – все будет напрасно.

Долгие размышления, часть которых отложились в его дневниковых записях, привели Твардовского к мысли, что его миссия – сделать «Новый мир» журналом морального и общественного возрождения. Средством достижения этой цели была для него русская литература, главная страсть его жизни. Высокопоставленный литературный чиновник и партийный аппаратчик, он прекрасно понимал, насколько трудной будет эта задача. Предыдущие попытки московских писателей опубликовать лучшие литературные произведения и вернуть себе право определять, что есть «хорошая» литература и подлинная культура, заканчивались идеологическим погромом. Занимавшиеся культурой и пропагандой бюрократические структуры получили при Сталине монополию в этой сфере и отдавать ее не собирались. И все же Твардовский был готов посвятить себя возрождению русской литературы и ее общественной роли. Его усилия и терзания сделали «Новый мир» главным культурным событием советских 1960-х годов, публичным воплощением духа и мировоззрения послесталинской интеллигенции.

Мастерской культурного языка и стиля старой интеллигенции была русская литература. Советская власть растоптала старую культуру, но при этом канонизировала ее язык и некоторых ее творцов. Проза и поэзия Пушкина и Гоголя, Герцена и Белинского, Толстого, Чехова и Горького, Некрасова и Блока (но не Достоевского, Лескова и большинства литераторов Серебряного века) стали литературным фундаментом советского образования несмотря на то, что их этические и философские идеи в корне расходились с советской практикой. Литературные шедевры русской культуры с их прозрениями и пророчествами приобрели новую значимость в годы «оттепели», по ним ставились театральные спектакли и снимались фильмы. В 1956 году в классическом Малом театре в Москве был поставлен спектакль «Власть тьмы» по трагедии Толстого. Исполнявший главную роль актер Игорь Ильинский впоследствии вспоминал, что он мучился раздвоением сознания. Как советский гражданин он усвоил набор идеологических установок, но чтение Толстого, к его ужасу, убеждало в их лживости. В статье в «Литературной газете» и позднее в мемуарах Ильинский объяснял: «Не скрою, я боялся, что идеи Толстого в этой драме могут быть восприняты как не совсем современные. Я не мог изменить Льву Толстому, не мог изменить и современной советской идеологии. Был момент, когда я из-за этих внутренних противоречий отказался от роли, но могучий талант Толстого захватил меня и увлек на путь правды, властно требуя доверия к себе». Причиной терзаний Ильинского была главная идея пьесы: безбожие означает власть тьмы; спасение кроется в человеческой душе. Подобные взгляды после десятилетий советской власти были в России табуированы и забыты[497].

Недавнее трагическое прошлое придало русской классике исключительно современное звучание. Достоевский, считавшийся «реакционером» в 1920—1940-е годы и «реабилитированный» в «оттепель», стал одним из ее литературных открытий. В 1957 году на сцене ленинградского Большого драматического театра режиссером Георгием Товстоноговым был поставлен «Идиот». Роль князя Мышкина играл Иннокентий Смоктуновский. Родом из белорусской крестьянской семьи, он вместе с родными бежал в Сибирь от коллективизации и голода. Во время войны был призван в армию, в 1943 году побывал в плену, затем – спасаясь от преследований «органов», уехал работать на заводы Крайнего Севера. В самом начале работы над ролью Мышкина Смоктуновский, подрабатывавший на съемках какого-то фильма, заметил коротко стриженного человека, который читал книгу и никого не замечал вокруг. Оказалось, что этот человек только что вернулся из лагеря. И вдруг Смоктуновскому явился образ современного Мышкина: человек, преследуемый теми, кого его вера и философия предписывают любить[498]. Зрители были потрясены игрой Смоктуновского, но многие ли сумели уловить смысл, который он вложил в свою роль?

Даже такие люди, как Ильинский и Смоктуновский, не могли до конца осознать глубины советской трагедии и размаха ее преступлений. Мифы революции и Гражданской войны, память о культурном пространстве НЭПа мешали бескомпромиссной оценке того, что произошло с Россией, ее народами и ее культурно-интеллектуальным слоем. Для переживших войну и выросших после нее молодых людей главной и насущной задачей было отбросить канон соцреализма, и это поглощало почти всю их творческую энергию. Лучшим оружием в этой борьбе молодые литераторы считали «современный стиль», поток «искреннего» сознания. В этом смысле они мало чем отличались от Аллена Гинзберга и Джека Керуака в нью-йоркском Гринвич-виллидже пятидесятых или немецких, французских и итальянских художников «новой волны» несколькими годами позже. Акцент на стиле и форме был историческим продолжением юношеского бунта стиляг конца 1940-х – начала 1950-х. Ставшие во время «оттепели» поэтами, писателями, художниками и музыкантами бунтари той поры по-прежнему дорожили воспоминаниями своей «стиляжьей» юности. Они узнавали друг друга по сленгу, умению «говорить современно».

Одной из сфер возникновения современного стиля стала поэзия. Гуру для молодых культурных бунтарей был Маяковский, революционный поэт и великий новатор, язык которого стал вдохновением для множества подражателей. Его стих был синкопированным, бунтарским, бескомпромиссным и жестким. Такой же необычной была и его частная жизнь: он жил в несчастливом браке на троих со своей возлюбленной Лилей Брик и ее мужем писателем и критиком Осипом Бриком. Лиля пережила годы сталинизма и даже пользовалась, благодаря заступничеству Сталина, иммунитетом от преследований. Ее родная сестра Эльза (Триоле) вышла замуж за французского поэта-коммуниста Луи Арагона и жила в Париже. Московская квартира Бриков была уникальным местом для богемы, живым напоминанием о литературных салонах Серебряного века и кружках 1920-х годов. Маяковский прятал свою израненную душу за публично декларируемыми революционными убеждениями. Его самоубийство в 1930 году стало водоразделом между радикальной «левой» культурой и навязанным сверху «социалистическим реализмом»[499]. В 1959 году в Москве на улице Горького, недалеко от Кремля, власти возвели памятник Маяковскому, и в течение следующих нескольких лет поклонники поэзии и просто любопытные собирались у его пьедестала для публичного чтения стихов[500].

Большинство тех, кто собирался вокруг памятника Маяковскому, верили в революционное наследие и коммунистические принципы и хотели изменить «эту систему, не разрушая ее до основания». Один из них вспоминал, что «борьба за советскую власть предполагала борьбу против всего плохого: против партийной лжи, коррупции и т. д.»[501]. Эмоциональные поэтические чтения перед толпой, собравшейся на площади у памятника, давали эффект гласности, почти катарсиса. Чувствовалась огромная потребность публично говорить о том, что долгое время было частным, потаенным, запретным. В числе таких тем был даже язык дружбы и любви, интимных переживаний, сомнений и трагического опыта[502]. Вскоре площадь Маяковского, где стоял его памятник, стали называть просто «Маяк» – место, где интеллигенты-одиночки могли обрести чувство гражданской общности. Там молодые люди обменивались информацией, передавали друг другу отпечатанные на машинке или переписанные от руки неопубликованные стихи, в том числе Слуцкого, делились книгами или журнальными статьями[503]. Возникнув как символ канонизированного Сталиным поэта, площадь Маяковского превратилась в место эмансипации слова и духа.

Восхождение молодого поэтического поколения было стремительным. Лидерами этой когорты были Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский. Они обладали ярким талантом к публичным выступлениям и читали свои стихи не избранному кругу знатоков, а перед широкой студенческой аудиторией. Слуцкий и Самойлов, поэтические пророки поколения ветеранов войны, оказались на обочине публичной поэзии. Слуцкий потерял уважение многих после своего злосчастного участия в травле Пастернака. Кроме того, в его стихах было слишком много личной боли и слишком мало обязательного в то время программного идеализма и оптимизма. Самойлов остался малоизвестен широкой читающей публике. Его поэзия, пронизанная ранней мудростью и горькой иронией, плохо отвечала духу времени[504]. Другое дело – Евтушенко: его лирика просто бурлила верой в будущее и социальным активизмом, рождала чувство ширящихся горизонтов. Избегая слишком острых для цензуры тем, Евтушенко четко следовал за Хрущевым, отделяя «истинный» коммунизм от наследия Сталина. В ранней автобиографической поэме «Станция Зима» он писал:

Евтушенко обращался к тревогам молодых людей, потерявших уверенное ощущение прошлого:

Поэзия Евтушенко стала для многих лекарством от разъедающего цинизма. В стихотворении 1960 года «Считайте меня коммунистом!» свою личную «войну» против бюрократов и тайных приверженцев Сталина и его империи поэт сравнивает с Гражданской войной и Великой Отечественной[506]. Евтушенко был неустанным просветителем, его стихи, не являясь высокой поэзией, захватывали даже тех людей, которые были к поэзии равнодушны. Он умел переложить сложные культурные и исторические явления на простой, демократический язык своего времени. Многие упрекали его, что он откликался на каждое международное событие, но для молодой аудитории эти отклики были куда ближе и понятней сухих статей в «Правде»[507].

Если Евтушенко формировал образ нового поколения и его окружения, то Вознесенский пытался изобрести новый язык интеллигенции. Он стал любимым поэтом для тех, кто хотел чувствовать и говорить современно. Его первый сборник, написанный под влиянием ранней поэзии Пастернака (которого Вознесенский знал лично), был опубликован в 1960 году и стал литературным открытием. В своих стихах Вознесенский стремился «соединить физику и лирику», и архитектурное образование ему в этом помогло. На смену формулам прошлого, «сметая каноны, прогнозы, параграфы, несутся искусство, любовь и история – по параболической траектории!». Он провозглашал: «Да здравствуют Антимиры! Фантасты – посреди муры»[508]. Особой популярностью Вознесенский пользовался среди молодых ученых, тех, кто хотел совместить идеалы интеллигенции с научно-технической «революцией», кибернетикой и освоением космоса[509].

Поэзия Евтушенко и Вознесенского была смелой и оптимистичной; о прошлом она говорила с тонкой иронией или суровым осуждением. И все же многие ощущали странную ностальгию по прошлому, пусть даже оно было глубоко неправильным и связанным с «культом личности». Люди вспоминали порушенное войной мирное детство, трудности военного времени, но вместе с тем бескомпромиссную определенность этой эпохи. Новое поколение разрушало мифы прошлого, но безотчетно нуждалось в собственной мифологии, хотело идеализированного образа этого прошлого, где было место героизму, честности и цельности, рядом и в то же время очень далеко от Сталина. Эту мифологию начал создавать в своих поэтичных песнях Булат Окуджава. Он вырос в московском районе Арбат в русско-грузинско-армянской семье. Его отца, видного грузинского большевика, расстреляли в 1937 году; расстреляли и сестру отца, жену грузинского поэта Галактиона Табидзе. Мама Булата была арестована и отбыла срок в Карагандинском лагере. Уйдя на войну добровольцем в августе 1942 года, Окуджава воевал на Закавказском фронте. После войны окончил филфак Тбилисского университета и работал сельским учителем русского языка в Калужской области. После посмертной реабилитации отца и освобождения матери из лагеря уже при Хрущеве Окуджава вернулся в Москву и начал писать стихи, которые пел под собственный гитарный аккомпанемент. Его пение, неповторимый тембр голоса разошлись в магнитофонных записях – многие знали его песни еще до того, как узнали об авторе. Песни Окуджавы, как и поздние стихи Пастернака, были поразительно лиричны и просты. Он пел о женской красоте, о любви к жизни и о трагедии войны – без всякой патетики. В его стихах была «внутренняя свобода», необычная для поэтов его поколения, которых занимали конкретные события и поиск «современных» форм самовыражения. Окуджава отдал дань революционному романтизму, писал о «комиссарах в пыльных шлемах», но делал это с тонкой иронией и печалью:

Прибежище от цинизма для себя и своих слушателей Окуджава нашел в любви и надежде. Он пел о «последнем синем троллейбусе», в который он запрыгивал «на ходу», «когда… невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье». Он пел о круге друзей, выросших вместе на Арбате, воспитанных учителями из старой интеллигенции, вполне патриотичных, но все понимающих и видящих. Герои его песен – мальчики, которые ушли на войну защищать свою страну и в большинстве своем не вернулись назад. В песнях про Арбат Окуджава дал нарождающейся интеллигенции важнейший символ «малой родины», исторически и географически близкой молодым образованным москвичам и связанной с важным для многих из них послереволюционным романтизмом[511].

Стихами разговаривать неудобно – для этого нужна проза. Литература соцреализма не могла дать молодым интеллектуалам настоящего, искреннего языка. Такой язык нашелся в переводе с иностранного: в романах Эриха Марии Ремарка, Джерома Сэлинджера и Эрнеста Хемингуэя. Эти писатели калибром пониже, чем Толстой, Достоевский или Чехов, но зато они были современниками и отвечали на жесткие вызовы того времени, в котором жили молодые люди.

Хемингуэй был очень популярен в Советском Союзе еще до войны. После 1945 года, однако, книги его были изъяты из книжных магазинов и библиотек. Романы «Прощай, оружие!» и «По ком звонит колокол» – роман, в котором писатель обличал советскую роль в испанской гражданской войне, были официально запрещены. Лишь в 1959 году в продаже появился томик вновь переведенных романов Хемингуэя, в том числе и двух ранее запрещенных. Открытый заново американский писатель, бородатый герой-романтик, стал гуру советского студенчества и молодой интеллигенции. Хемингуэй давал главное: слитность слова и дела, стиля жизни и художественного стиля. Он был левым, сражался на стороне испанских республиканцев против Франко и фашистов; но в то же время был человеком богемы и решительно ненавидел сталинизм. Он жил как и где ему хотелось: охотился, рыбачил, отважно выходил в открытое море, любил многих женщин, и они любили его в ответ. Хемингуэй в облаках не витал, был опытен без цинизма, мужественен без грубости – чем не идеал для шестидесятников? Внешний вид писателя – свитер грубой вязки под горло, трубка и окладистая борода – покорили сердца сотен тысяч его советских поклонников и поклонниц[512]. К тому же писатель долго жил на Кубе и приветствовал Кубинскую революцию, выступал против засилья США. В октябре 1959 года еженедельная «Литературная газета» опубликовала письмо Хемингуэя, в котором он выражал желание приехать в СССР[513]. К сожалению, осуществить это он не успел – в июле 1961 года писатель покончил с собой. Трагическая смерть лишь увенчала романтический миф. Бесчисленное множество образованных юношей в Советском Союзе вслед за героем повести Хэмингуэя «Старик и море» продолжали обращаться друг к другу «старик», по примеру своего кумира облачались в свитера, отпускали бороды и во всем стремились подражать «папе Хэму».

«На Западном фронте без перемен», «Триумфальная арка» и «Черный обелиск» Ремарка с их обращением к теме войны и ее последствий, описаниями послевоенной моральной опустошенности, разочарования и горечи утрат отражали недавний опыт образованного советского читателя. В центре этих романов были люди, чей юношеский энтузиазм и наивность оказались объектом патриотических манипуляций, кто выжил в безжалостной окопной реальности и научился защищать свои израненные души броней скепсиса и иронии. «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и его короткие рассказы появились на русском языке в 1959 году. Протест американского подростка Холдена Колфилда против «лживого» мира социальных условностей и фальши тронул многих молодых читателей. Книга учила их ставить под сомнение условности и лицемерие своего воспитания и окружающей действительности.

После появления на полках магазинов книг Ремарка и Сэлинджера советские литературные журналы и театры стали печатать романы и пьесы отечественных авторов о «сердитых подростках». Самым успешным из писателей этого жанра был Василий Аксенов. Опубликованный в 1961 году в журнале «Юность» роман «Звездный билет» рассказывал о группе московских подростков, которые ушли в «самостоятельное плаванье» – уехали из Москвы в Прибалтику, чтобы попробовать жить без вмешательства взрослых. В самом начале романа старший брат одного из этих подростков признается: «Я человек лояльный. Когда вижу красный сигнал “стойте”, стою. И иду только когда увижу зеленый сигнал “идите”. Другое дело – мой младший брат, Димка всегда бежит на красный сигнал». Читатель понимал, на что намекает Аксенов. Его подростки не только бежали из Москвы и от родительского контроля; они сопротивлялись советскому конформизму и неписаным законам коллективизма[514]. Писатель испытал сам то, про что написал. Он родился в Казани в семье большевиков-ленинцев, которые в 1937 году были репрессированы. После войны Василий отправился на Колыму навестить мать, и это путешествие открыло ему глаза на реалии лагерной жизни. Он стал стилягой, страстно обожал американский джаз и поклонялся Хемингуэю. В своих романах Аксенов явно подражал американскому писателю. Аксенов ввел культуру стиляг в большую литературу, его роман обсуждали по всей стране, и стиляжный язык и поведение становились предметом подражания для сотен тысяч читателей.

Для молодых художников мощным источником самовыражения стали «нереалистические» формы изобразительного искусства. Тут главным толчком было открытие европейского и американского современного искусства. Первым большим камнем, брошенным в пруд соцреализма, стала выставка Пикассо в Москве и Ленинграде в 1956 году. На американской выставке в «Сокольниках» в 1959 году экспонировались работы Эдварда Хоппера, Джорджии О'Киф, Марка Ротко и Джексона Поллока, которые пробудили огромный интерес у молодых советских художников и любителей искусства. Некоторые из них стали открытыми проповедниками модернизма. В конце 1950-х Институт истории искусств в Москве приобрел репутацию «рассадника авангарда». Он же был прибежищем для молодых философов, поклонников «молодого» Маркса и его венгерского интерпретатора Дьёрдя Лукача[515].

В годы «оттепели» западные художественные влияния проникали через железный занавес разнообразными неформальными путями. Витторио Страда, молодой итальянский ученый, занимавшийся историей России, в то время член Итальянской компартии, стал одним из первых иностранцев, служивших частными посланниками современного искусства в СССР. В 1957 году, приехав на молодежный фестиваль в Москву, он познакомился с Пастернаком и был одним из его связных с Фельтринелли, итальянским издателем «Доктора Живаго». Страда также познакомился со Слуцким, Евтушенко и литературными критиками «Нового мира» и «Юности». В 1959 году итальянец вернулся в Москву и два года учился в Московском университете. Там он влюбился в русскую девушку, убежденную комсомолку Клару Яновскую и женился на ней – впоследствии со скандалом вывез ее в Италию. Общительный Витторио не только подружился со многими советскими гражданами итальянского происхождения, но и перезнакомился с огромным числом молодых писателей и художников-шестидесятников. Из Италии он возвращался с альбомами Василия Кандинского, Казимира Малевича, Марка Шагала и других художников, считавшихся в Советском Союзе «формалистами»[516]. Благодаря Страде и другим иностранцам «дети Живаго» узнавали, что русское искусство 1900–1920 годов было, оказывается, в авангарде европейского искусства и оказало огромное влияние на дизайн и архитектуру в Италии, Германии, Франции. В Советском Союзе, однако, этот авангард был задавлен и подвергнут забвению.

Возрождение памяти об авангарде вызвало брожение в рядах Московского отделения Союза художников. Молодые члены МОСХа хотели вернуть поруганных «формалистов» в публичное пространство. В мае 1957-го и декабре 1959-го они провели небольшие выставки Роберта Фалька и Давида Штеренберга, искусство которых в сталинские времена было запрещено. В январе 1960 года они открыли «для своих» еще одну выставку формалистического искусства[517]. В авангарде этого движения были художники так называемого сурового стиля Николай Андронов, Гелий Коржев, Виктор Попков, Павел Никонов, Петр Оссовский, стремившиеся отражать реальность без помпезности и слащавости соцреализма. Суровый стиль был сосредоточен не только на поиске новых форм, но и новых персонажей – современных мужчин и женщин, строителей коммунизма. Художники отправлялись в самые отдаленные уголки страны, жили рядом с геологами и строителями электростанций, писали промышленные пейзажи Крайнего Севера и Сибири. Они хотели перехватить инициативу и ресурсы у «столпов» Союза художников – группы многоопытных циников, которые контролировали прибыльные заказы на бесчисленные портреты и скульптуры Сталина, Ленина и других коммунистических вождей[518]. Весной 1960 года казалось, что «столпы» зашатались. 24 мая 1960 года на общем собрании художников МОСХа выбирали делегатов на Первый съезд Союза художников РСФСР. Молодые выступили против самых одиозных академиков и прокатили их на выборах. Этот первоначальный успех позволил представителям новой художественной плеяды занять посты в различных комитетах, где отбирались работы на выставки и контролировалось распределение средств, поступающих в Союз художников из государственного бюджета[519]. В апреле 1960 года Георгий Нисский, один из «столпов», опубликовал в газете «Московский комсомолец» статью в поддержку модернистов. Поиск новых форм молодыми художниками, утверждал он, позволяет привести метод соцреализма в соответствие с меняющимися реалиями и «прогрессивными идеями нашего времени». Искусство русского и западного авангарда, писал он, лучше выражает дух современности, чем старое искусство. Нисский предложил организовать передвижную выставку на заводы Урала и Сибири, в которой великое русское классическое искусство будет представлено вместе с работами Пикассо и Матисса[520].

Веком ранее русские художники-«передвижники», считавшие себя частью русской демократической интеллигенции, пытались использовать свое искусство для просвещения русского народа и продвижения прогрессивных общественных реформ. Группа членов Союза художников СССР решила повторить эксперимент. Элий Белютин, преподаватель Московского полиграфического института (преемник ВХУТЕМАСа, воспетого Пастернаком), организовал первое с начала тридцатых годов по-настоящему автономное художественное объединение, которое он назвал «Новая реальность». Название было едким намеком на господствующую официальную доктрину искусства. Белютину было тридцать пять лет: этот высокий, элегантный и харизматичный человек мог договориться с партийным начальством. Его жена Нина работала художественным консультантом в ЦК партии и помогла ввести художников в коридоры власти. В основе работы группы Белютина была так называемая мгновенная реакция – нечто вроде метода Станиславского в живописи, практика, позволяющая в максимальной степени проявить индивидуальность художника. В 1958 году «Новая реальность» провела выставку в парке Горького. К 1960 году в группе насчитывалось 250 художников. Летом 1961 и 1962 года Белютин организовал речные круизы для членов группы – они проплыли от Москвы по Оке и Волге, создали множество рисунков и картин русских пейзажей и городов и вели разговоры об искусстве с жителями русской провинции. Идея Белютина была своеобразным «хождением в народ» – стремлением не только запечатлеть провинциалов на полотне, но и показать им новые формы искусства. К огорчению художников, провинциальная публика не оценила их новаторство. Были даже попытки вандализма[521].

Зато в среде московских ученых, писателей и кинематографистов студия «Новая реальность» и ее искусство произвели сенсацию[522]. Поэт Давид Самойлов позднее писал об общественной и культурной значимости «бунта формы» в изобразительном искусстве: «Молодые, едва освободившись от гнета старых предрассудков, рвались к новым формам жизни и искусства». Формализм стал универсальным проявлением жажды перемен и либерализации, социальным символом прогресса. К тому же как течение, господствующее в западном искусстве, он воспринимался еще и как способ преодоления национальной ксенофобии и изоляционизма. Ну и, наконец, он виделся идеальным тараном, с помощью которого можно было пробить стену сталинского культурного «проекта»[523].

Бунт формы и стиля не ограничивался визуальными искусствами. В классической музыке молодые композиторы и исполнители вернулись к поискам, прерванным печально известной статьей «Сумбур вместо музыки». Композиторы Альфред Шнитке, Эдисон Денисов, Софья Губайдуллина и Андрей Волконский оказались в центре неформального общественного внимания. В 1961 году Малый зал Московской консерватории восторженно аплодировал вокальному циклу «Сюита зеркал» на стихи Федерико Гарсии Лорки. Автором сюиты был 28-летний композитор Андрей Волконский, поклонник додекафонии. Волконский, потомок аристократической семьи, родни Льва Толстого, родился в 1933-м в Париже. В 1947 году семья вернулась по патриотическим мотивам в СССР, где им позволили поселиться в Тамбове. В 1950 году Волконский смог поступить в Московскую консерваторию. Аристократическое происхождение и изысканные манеры сделали его звездой в московских художественных и интеллектуальных кругах[524]. Дух авангарда проник даже в мир шахмат, второго после футбола по популярности вида спорта в СССР. 24-летний Михаил Таль в борьбе за звание чемпиона мира победил Михаила Ботвинника, члена партии и убежденного коммуниста. Расчетливый стиль Ботвинника заставлял западных шахматных аналитиков сравнивать гамбиты и эндшпили гроссмейстера с маневрами сталинской внешней политики. Таль же, наоборот, поразил шахматный мир и миллионы советских любителей своей непредсказуемостью. Уроженец Риги, Таль переехал в Москву, где стал завсегдатаем московских компаний, театральных премьер и поэтических чтений. Он также был любимцем «новой журналистики» и публиковал свои рассуждения о шахматах, жизни и искусстве. Таль был гений импровизации и рассматривал шахматы как вид искусства. Каждая партия была для него так же уникальна, как поэма[525].

Театр и кино дали шестидесятникам то, что раньше должен был дать социалистический реализм: они создали образы людей, чьи моральные и эстетические взгляды должны были стать примерами для подражания новой интеллигентской общности. В 1956 году группа молодых актеров, выпускников Школы-студии МХАТ, создала новый театр. Два года спустя он получил имя «Современник». Это был первый с 1920-х годов театр, возникший по инициативе самих актеров. Общественную программу театра, по воспоминаниям театроведа Анатолия Смелянского, можно было описать «одним словом – антисталинская». Руководитель «Современника», тридцатилетний актер Олег Ефремов, родился на московском Арбате, но его отец работал бухгалтером в сталинских лагерях. Олег и сам знал лагерную действительность не понаслышке. Еще в студенческие годы Ефремов поклялся вернуть театру его общественную значимость и продолжить миссию Московского Художественного театра Станиславского – главного театра дореволюционной русской интеллигенции. Клятву свою он записал и подписал кровью. Молодой Ефремов считал, что Россия страдает от новой формы крепостничества, а новым господствующим классом является правящая бюрократия. Как и большинство молодых интеллигентов и художников своего поколения, Ефремов был убежден, что это крепостничество не имеет ничего общего с идеалами русской революции и коммунизма. Эти идеалы, считал он, были преданы Сталиным и его преступными подельниками. Сразу после смерти Сталина Ефремов вступил в партию, полный решимости бороться за ее обновление. Партийное начальство заставляло молодой театр ставить «обязательные» пьесы о Ленине, но у Ефремова и других молодых актеров было новое прочтение: в нем большевистский лидер и его соратники были настоящими революционерами, по контрасту с теми, кто их сменил при Сталине. Некоторые спектакли «Современника» были запрещены, но государственная цензура лишь укрепляла веру театральной труппы Ефремова в правильности выбранного им пути[526].

Авторами почти всех пьес, ставившихся на сцене «Современника», стали драматурги послереволюционного времени, пережившие террор, войну и антисемитизм. Эти люди, Евгений Шварц, Виктор Розов, Александр Володин, были либо непризнаны при Сталине, либо оказались в опале. Пьесы Розова идеализировали дух военного коммунизма, оставляя за скобками сопровождавшие его жестокость и насилие. Аскетическую суровость, страсть и великие надежды ранней революционной поры они противопоставляли застою, косности и скуке нынешнего советского общества. Один за другим на сцену «Современника» выходили молодые бунтари, с отвращением взирающие на тихое вползание в советскую жизнь буржуазных благ – материального комфорта, модной мебели, личных автомобилей и даже простой бытовой техники. В поставленном в 1957 году спектакле по пьесе Розова «В поисках радости» семнадцатилетний главный герой срывает со стены саблю своего деда, ветерана Гражданской войны, и рубит ею дорогую мебель – символ привилегий партийно-государственной бюрократии, «класса», предавшего революцию. Дух спектакля в полной мере соответствовал антикапиталистическому настрою молодого левого авангарда советской интеллигенции[527]. Аудитория «Современника» на спектакле прекрасно понимала, что объект его критики – правящий режим. Театр говорил шестидесятникам то, что они хотели услышать. Страх продать душу за материальный комфорт, предать идеалы юности и чувства равенства и братства в компаниях, войти в среду бюрократов и конъюнктурщиков формировал дух нарождающейся интеллигенции.

«Современник» стал первым театром, созданным для интеллигенции – а не для «всего народа». Между 1959 и 1962 годами на сцене театра оживали главные надежды и иллюзии «оттепели». Зрители, читавшие романы Ремарка, Сэлинджера и Аксенова, легко узнавали в спектаклях «Современника» персонажей этих авторов. По счастливому совпадению фасад театра был обращен к площади Маяковского, где вокруг памятника поэту проходили импровизированные поэтические чтения. «Современник» таким образом стал естественным центром культурной экосистемы шестидесятников. В театре и за его кулисами собирались молодые поэты, музыканты, критики, писатели и художники. Поздно вечером, после репетиций или спектаклей, возбужденные актеры и их друзья перемещались в близлежащее скромное кафе. Было уже невозможно различить, какие из афоризмов, идей и замечательных прозрений рождались внутри театра, а какие были плодом оживленных дискуссий в этой молодой интеллектуально-художественной среде[528].

В кино, еще недавно главном орудии пропаганды сталинского режима, стали появляться талантливые фильмы с невиданными прежде героями, исповедовавшими отрицание сталинского прошлого, новые этические и эстетические принципы. Свои первые картины ставила плеяда молодых режиссеров, которым едва перевалило за тридцать. Они учились в студиях «стариков», начинавших кинокарьеру после революции и вынужденных пожертвовать своей художественной свободой и принципами в годы сталинской тирании. В эту плеяду входили Александр Алов, Владимир Наумов, Станислав Ростоцкий, Григорий Чухрай, Михаил Швейцер, Марлен Хуциев, Лев Кулиджанов, Сергей Параджанов, Яков Сегель. Были и более молодые режиссеры: Георгий Данелия, Ролан Быков, Эльдар Рязанов, Игорь Таланкин. Вслед за ними в кино пришли Андрей Тарковский, Андрей Михалков-Кончаловский, Геннадий Шпаликов, Динара Асанова, Кира Муратова, Лариса Шепитько[529]. Молодые кинематографисты, по большей части выпускники ВГИКа, в студенческие годы пережили разоблачения, взлеты и падения общественных надежд. По словам одного из них, Якова Сегеля, «общей чертой нашего поколения было пристальное внимание к человеку, его судьбе, личным проблемам и подробностям частной жизни. В то же время мы продолжали в своем искусстве обращаться и к общественному возрождению, социальным проблемам». Другой кинорежиссер, Марлен Хуциев подчеркивал: «Основные черты нашего стиля сформировались как реакция на помпезные и лживые фильмы периода культа личности»[530].

Молодые режиссеры стремились возродить киноязык Сергея Эйзенштейна, Якова Протазанова, Всеволода Пудовкина, Бориса Барнета и других мастеров революционного кино 1920-х годов. Их также вдохновляло современное европейское кино, особенно фильмы польского режиссера Анджея Вайды и итальянских неореалистов Витторио Де Сики, Джузеппе Де Сантиса и Федерико Феллини. К счастью, им не приходилось вести борьбу за власть и ресурсы со старой кинематографической номенклатурой. В отличие от Союза художников, в киносреде конфликта поколений не существовало. Атмосфера была относительно открытой и новаторской. Влиятельные «киногенералы» не боялись молодежи, а наоборот, всячески ей помогали. «Старики» чувствовали за собой вину за прошлое и стремились ее искупить. Они использовали свои связи для получения государственного финансирования экспериментальных мастерских и студий, где их студенты ставили свои первые фильмы[531].

В 1956 году несколько молодых кинематографистов и писателей попытались выразить свои прогрессивные настроения на экране. Так Михаил Швейцер весной того же года снял фильм «Тугой узел» по повести Владимира Тендрякова «Саша отправляется в путь», опубликованной в «Новом мире». Фильм был о зловредных бюрократах и становящихся их жертвами молодых идеалистах. В этом фильме дебютировал актер Олег Табаков. После Венгерской революции и последовавшего за нею всплеска реакции в СССР картина оказалась «непроходной» для цензуры. Несмотря на поддержку многих кинематографистов и писателей, фильм был отправлен на переработку и в искореженной и идеологически беззубой версии вышел на экраны в 1957 году под названием «Саша вступает в жизнь». Изначальная версия под оригинальным названием была восстановлена только в годы горбачевской перестройки в 1988 году[532].

Под давлением властей и цензуры кинематографисты были вынуждены оставить острую современную тематику и заняться «историческими» драмами о революции, Гражданской войне и Великой Отечественной войне. Но и в этих фильмах они стремились проводить свою линию, убрать с событий прошлого пропагандистскую лакировку и наполнить их человеческими эмоциями, личными трагедиями и мучительным персональным выбором – тем, что, как им казалось, должно быть близко современному образованному зрителю. 35-летний ветеран войны и убежденный коммунист Григорий Чухрай начал свою кинокарьеру в 1956 году с ремейка классического фильма Якова Протазанова по повести Бориса Лавренева о Гражданской войне «Сорок первый» – истории любви Марютки, стрелка Красной армии, и белогвардейского офицера. В отличие от сделанного тридцатью годами ранее фильма Протазанова, в версии Чухрая любовь героев друг к другу преодолевает их «классовые» различия, но позже становится жертвой человеческого безумия и насилия. Интересно, что и Пастернак примерно в то же время разрабатывал схожую сюжетную историю в «Докторе Живаго». В 1959 году Чухрай продолжил тему личной судьбы в хаосе большой войны: его второй фильм «Баллада о солдате» стал в 1960 году культурной сенсацией европейского масштаба. Его главный герой, крестьянский сын и солдат Алеша Скворцов, получает несколько дней отпуска и направляется в родную деревню повидаться с матерью. Однако по дороге он все время отвлекается и останавливается, чтобы помочь попавшим в трагедию войны людям. Кинокритик Майя Туровская писала в «Новом мире»: «Дорога Алеши Скворцова в родную деревню становится дорогой к себе»[533]. Алеша становится настоящим героем войны, в отличие от фильмов, прославлявших великую победу и ее великого вождя.

Хрущевская «общественная дипломатия» и налаживание «культурных обменов» открыли перед кинематографистами возможности представить свои фильмы на мировом экране. Им было позволено принимать участие в фестивале в Каннах, Венеции и других международных кинофорумах. Фильмы Чухрая получали награды, и в Советском Союзе их популярность вполне соответствовала оказываемому им теплому приему за границей. Запоздалый триумф ожидал и некоторых «киногенералов», вспомнивших идеалы своей юности. В 1957 году картина «Летят журавли» Михаила Калатозова была удостоена Золотой пальмовой ветви в Каннах, а в 1958-м «Коммунист» Юлия Райзмана получил приз на Венецианском кинофестивале. Слава и признание давали кинорежиссерам возможность выторговывать для себя у властей ресурсы и бо2льшую художественную свободу[534]. В 1959 году был проведен первый Московский международный кинофестиваль, гостями которого стали широко известные кинорежиссеры и звезды стран Запада и других стран мира. В отличие от академической живописи и архитектуры, советское кино сумело совершить триумфальное возвращение на европейскую и мировую сцену.

Постепенно типичных народных героев сталинистского кино – передовых рабочих, танкистов, летчиков и колхозников – стали сменять представители молодой интеллигенции. Некоторые режиссеры-ветераны проявляли особый интерес к изображению поколения, победившего в войне и ставшего свидетелем крушения сталинского культа. Среди них был Михаил Ромм, один из тех художников сталинской поры, кто беззаветно отдавал свой талант большевистской партии и был не в состоянии отделить режим от идеалов революции. Но и Ромм, оставаясь убежденным коммунистом, хотел понять, как исповедовавшиеся им революционные идеалы оказались на службе у клики преступников, циников и бюрократов. Ромм родился в 1901 году в Сибири, в семье ассимилированных евреев-большевиков. В 1930-е годы он снимал лживые официозные фильмы, прославляющие Ленина. С началом холодной войны по приказу Сталина ставил столь же лживые антиамериканские пропагандистские картины. В годы «оттепели» Ромм испытывал чувство стыда за свое прошлое[535]. Разгоревшаяся в обществе дискуссия о физиках и лириках побудила Ромма исследовать в кино проблемы новой интеллигенции. Через свои контакты с видными физиками он сумел встретиться с учеными, работавшими в секретных ядерных проектах. Среди его друзей были физики-ядерщики, в том числе Лев Ландау, добившийся для группы Ромма разрешения снимать в лаборатории все еще секретного циклотрона. Ромм даже пригласил для участия в съемках студентов МФТИ для воссоздания на экране атмосферы их компаний и их оптимистическую веру в способность науки преобразить жизнь людей. «Девять дней одного года» стал первым фильмом, в центре которого оказались чувства и мысли послесталинского поколения интеллигентов. Двое молодых и блестящих интеллектуалов, в исполнении Алексея Баталова и Иннокентия Смоктуновского, ввели зрителя в храм науки. Действия в фильме было немного, зато было много размышлений, поразительных монологов «по душам» и диалогов о самых острых проблемах, таких как атомная бомба, гонка вооружений, бюрократия, гуманизм и эволюция человечества. Ученые Ромма стали микрокосмом гуманного общества. Они теоретизировали, страдали от любви и ревности, проявляли мужество и, в первую очередь, оставались честны и искренне верили в то, что делают. Власти хотели запретить картину по многим причинам, в немалой степени и потому, что в ней впервые прозвучало общественное обсуждение последствий атомной радиации. Спасло фильм вмешательство Аджубея. Он напрямую обратился к Хрущеву, а ведущий обозреватель «Известий» Анатолий Аграновский опубликовал статью, восхваляющую «Девять дней». Несмотря на противостояние цензуры и чиновников, фильм вышел на широкий экран в 1962 году, и его посмотрели двадцать четыре миллиона зрителей[536].

В 1961 году режиссер молодого поколения Марлен Хуциев решил создать свой коллективный кинопортрет – на этот раз московских студентов[537]. Как и Ромм, Хуциев верил в революцию, ленинизм и интернационализм. Как многие шестидесятники, он родился и рос на московском Арбате. Его семья старых большевиков была уничтожена в годы сталинских репрессий. Идею своего фильма Хуциев позаимствовал у снятого в 1924 году и ставшего классикой киноавангарда экспериментального документального фильма «Кино-глаз» режиссера Дзиги Вертова (Давида Кауфмана). Хуциев и его группа следовали с кинокамерой за двумя двадцатилетними героями Сергеем и Аней по улицам Москвы – в гости к друзьям, на различные культурные мероприятия – одним словом, показывали менявшуюся столицу глазами этих молодых людей. Стремясь к документальной подлинности, Хуциев пригласил в качестве соавтора сценария студента ВГИКа Геннадия Шпаликова, которому самому было едва за двадцать и который был завсегдатаем московских дружеских компаний[538]. Молодые московские интеллигенты и художники показаны в фильме с той же симпатией, с какой они представали в романах Аксенова. Среди самых ярких сцен фильма была первомайская демонстрация 1961 года, на которой воодушевленные студенты с восторгом праздновали недавний полет в космос Юрия Гагарина. В то же время в фильме есть сцена вечеринки, где собираются молодые москвичи – умные, ироничные, ничего не принимающие на веру, – живой пример дружеских компаний оттепели. В этом эпизоде играл будущий классик советского кино Андрей Тарковский. Главный герой картины, двадцатилетний Сергей, потерявший отца на войне, вырос с матерью и ощущает неуверенность в поиске смысла жизни. Однажды отец приходит к нему во сне, и Сергей, мучимый сомнениями, просит у него совета. Отец, однако, исчезает, так ничего и не сказав сыну в ответ. Ответ самого Хуциева заключался в названии фильма – «Застава Ильича», взывающего к революционному происхождению советской власти. Фильм Хуциева возвращает к памяти время, когда в партии еще бурлили споры о будущем социализма, а государство не было захвачено Сталиным и его бюрократами. Хуциев, как и многие другие «дети Живаго», по-прежнему считали большевиков законными наследниками Русской революции и романтизировали ранние годы коммунистического режима[539].

Кульминация фильма – поэтические чтения в Политехническом музее в центре Москвы, неподалеку от здания КГБ на Лубянке. Камера запечатлела сияющие студенческие лица в переполненном зале, молодежь слушает своих любимых поэтов: Евтушенко, Вознесенского, Окуджаву, Ахмадулину, Слуцкого[540]. Смысл, который Хуциев вкладывал в свой фильм, был прост: посмотрите, сколько у нас молодых, умных людей с гражданским сознанием и чувством личного достоинства! Эти люди – будущее России. Стихи в Политехническом музее внимательно слушали те же молодые люди, которые с таким воодушевлением шли в первомайской демонстрации по Красной площади. Это были молодые профессионалы, романтики, оптимисты и идеалисты. Они только что вкусили плоды познания, но уже научились думать самостоятельно. Они говорили языком Хемингуэя, но верили в «заветы» Ленина и в революционные ценности.

Жизненно важным для возрождения интеллигенции было обретение ею публичного культурного пространства. В то же время все больше молодых интеллигентов понимали, что любая публичная деятельность в стране, где все контролируется партией и принадлежит государству, влечет за собой компромисс с властями и, как результат, утрату независимости. Полные решимости не дать государственной цензуре и партийной культурной политике ограничивать их творчество и свободу самовыражения, некоторые обратились к тайным, неподцензурным формам творчества. В период между 1959 и 1962 годами появилась новаторская общественная инициатива, получившая название «самиздат». Автором термина был поэт Николай Глазков. Уже к 1960 году самиздат стал быстро расширяющимся культурным движением, неподконтрольным государству и бросающим вызов официальной культуре[541].

Возник самиздат в среде молодых москвичей, увлекавшихся поэзией и передавших стихи друг другу у памятника Маяковскому. По словам одного из завсегдатаев таких встреч, «“Маяковка” стала тем кристалликом, который, будучи брошенным в раствор, вызывает процесс кристаллизации. Люди там знакомились, находили друг друга, создавалось какое-то ядро»[542]. Из клуба под открытым небом они перемещались в частные квартиры, некоторые из которых превратились в места встреч для поклонников андеграунда. Наталья Горбаневская, поэт и в будущем редактор первого самиздатовского правозащитного журнала «Хроника текущих событий», в то время входила в кружок, насчитывавший около пятидесяти человек. Обычно все они рассаживались на полу и безостановочно читали стихи. Из Ленинграда читать свои стихи в этом кружке приезжал Иосиф Бродский. «Никаких организованных поэтических вечеров не было, – вспоминала Горбаневская, – это была скорее обычная повседневная жизнь. Люди пили, говорили, причем не только о литературе, но и об истории, философии, экономике»[543]. Самиздат рос, как снежный ком. В стране, где даже почтовая открытка должна была утверждаться Главным управлением по делам литературы и издательств (сокращенно Главлит), его возникновение было событием поистине революционным. Власти сразу поняли его огромную опасность.

Самым известным местом таких неформальных собраний была квартира Александра (Алика) Гинзбурга недалеко от Третьяковской галереи. У Гинзбурга, которому в 1960 году только исполнилось двадцать четыре года, за спиной было уже богатое прошлое. Отец его погиб в сталинском застенке, сам он учился в МГУ, перепробовал множество профессий, но быстро терял работу, так как КГБ отслеживал его частые встречи с иностранцами и знал о его независимых взглядах. Гинзбург вел себя как свободный человек и совершенно не скрывал свою неприязнь к режиму[544]. Познакомившийся с ним в июне 1960 года Василий Аксенов был потрясен не только его взглядами, но и настоящими американскими джинсами, которые тогда «были чудом не меньшим, чем обломки U-2». Они гуляли по парку Горького, где на всеобщее обозрение был выставлен сбитый американский самолет-разведчик, и вдруг Гинзбург сказал: «Это новая жизнь, в которой они [КГБ] за всеми нами следить больше не могут. Нас просто слишком много. Таким оказалось это поколение – слишком многие шагают не в ногу». Веснушчатое лицо Гинзбурга при этом светилось, а грива рыжих волос стояла дыбом, как наэлектризованная[545].

Гинзбург был связующим звеном между культурным андеграундом и теми, кто, как Аксенов, стояли на пороге официального признания. Часто бывавший в квартире Гинзбурга философ Григорий Померанц вспоминал: «Каждый день там собирались толпы народу всех возрастов. Никакой милиции. Деньги тоже никакой силы не имели. Художники приносили свои картины в подарок, а девушки переписывали стихи из чистого энтузиазма»[546]. В числе его друзей были признанные писатели, лингвисты, переводчики иностранной литературы. Гинзбург часто бывал и в другом сообществе московского культурного андеграунда, так называемой Лианозовской группе. Свое название группа получила от подмосковной железнодорожной станции Лианозово, где в бараке для бывших узников ГУЛАГа, которым не позволено было селиться в столице, с конца 1950-х годов стали собираться художники и поэты. Лидером группы был художник, поэт и философ пастернаковского поколения Евгений Кропивницкий, еще один естественный наставник молодых и хранитель духа предреволюционной интеллигенции. Кропивницкий родился в Москве в 1893 году. В 1911-м он окончил Строгановское училище. С 1912 по 1920 год изучал историю в Городском народном университете имени Шанявского, знаменитой кузнице демократически и социалистически настроенных интеллектуалов. В Лианозовскую группу входили художники Оскар Рабин, Владимир Немухин, Людмила Мастеркова и Дмитрий Плавинский, а также поэты Генрих Сапгир и Игорь Холин[547]. Сын Кропивницкого Лев, вышедший из лагеря в 1956 году, тоже был членом кружка, стремившегося восстановить органическую преемственность русской культурной жизни. Лианозовцы также вернулись к традициям художественного авангарда двадцатых годов, участником которого был Евгений Кропивницкий[548].

В конце 1959 года Гинзбург и поэты Лианозовской группы издали первый самиздатовский литературный журнал «Синтаксис». Самиздат, главным орудием которого была пишущая машинка, подпитывался энтузиазмом и желанием бросить вызов официальной культуре. Входившие в различные компании молодые женщины взяли на себя неблагодарный труд машинисток и внесли главный вклад в зарождающееся движение. В пишущую машинку «Эрика» производства ГДР можно было закладывать под копирку по восемь-девять страниц тонкой бумаги. Восьмую и девятую копии было уже трудно разобрать. В более позднем диссидентском движении женщины продолжали играть решающую роль хранительниц и распространительниц самиздатовской литературы. Свободное время и возможность размножать печатные материалы были двумя важнейшими факторами роста культурного андеграунда. Третьим и главным было существование сообщества, основанного на взаимном доверии и общем скептическом отношении к официальной культуре[549]. От перепечатки непубликуемой поэзии до обмена официально запрещенной литературой и политическими текстами был лишь один шаг – самый опасный[550].

Самиздат разрушал границы между частной мыслью и публичной общественной сферой. То, что при Сталине произносилось лишь шепотом или записывалось в тщательно скрываемый личный дневник, теперь стало частью пусть неформальной, но все же публичной культуры, доступ к которой получало все большее и большее количество людей. Первым прорывом самиздата был роман «Доктор Живаго». Поначалу книга была доступна в перепечатке лишь узкому кругу друзей писателя; но круг этот разрастался, люди передавали запрещенный роман пользовавшимся у них доверием друзьям в своей компании, те передавали его дальше, и скоро число читателей измерялось сотнями, а потом и тысячами. Еще одним распространявшимся в самиздате документом был неофициальный протокол заседания Московской писательской организации, на котором Пастернака требовали исключить из Союза писателей и выслать из СССР. Люди начали писать для самиздата – так же, как когда-то писали «в стол»[551].

Из Москвы эта новация проникла в Ленинград, где в первое послесталинское десятилетие температура культурной жизни оставалась немногим выше точки замерзания. В космополитической столице Российской империи, городе, больше всего пострадавшем от большевистских и сталинских репрессий, имелись предпосылки для культурной оттепели, но не было журнала, подобного «Новому миру», не было театра, как «Современник», не было организованных групп художников-модернистов. Исключением стал возникший в конце сороковых так называемый Арефьевский круг, в который входили художники-нонконформисты Александр Арефьев, Рихард Васми, Шолом Шварц и примыкавший к ним поэт Роальд Мандельштам. Искусствовед Михаил Герман писал в мемуарах, что ленинградские художники и интеллектуалы существовали «рядом с “оттепелью”», но не внутри нее. Некоторые из них завидовали своим московским коллегам, но подражать им не могли[552]. Запуганные бесконечными репрессиями, представители старой питерской интеллигенции жили в постоянном страхе ареста. В первые послесталинские годы в городе стало появляться множество литературно-творческих объединений (ЛИТО), действовавших под эгидой комсомола или различных государственных организаций. Особенно многообещающим было ЛИТО при Горном институте, но после Венгерской революции его закрыли, а все накопленные печатные материалы сожгли в институтском дворе. Группа молодых ленинградских поэтов той поры включала в себя Андрея Битова, Евгения Рейна, Анатолия Наймана, Леонида Британишского, Глеба Горбовского, Владимира Уфлянда, Льва Лосева, Михаила Еремина, Леонида Виноградова и Иосифа Бродского[553]. Неудивительно, что ленинградская интеллигенция с жадностью набросилась на самиздат. Поэтический гений Бродского стал известен в московских кругах культурного андеграунда именно благодаря самиздату. Без таких самиздатских публикаций жизнь Бродского могла бы сложиться иначе, а его путь к мировой известности и Нобелевской премии мог бы быть намного тернистее[554].

Литераторы самиздата и художники андеграунда, за исключением Бродского и еще немногих, вряд ли превосходили своих официально признанных коллег талантом и мастерством. Но само их существование было для членов официальных творческих союзов нравственным вызовом. Они не должны были кланяться властям, они ничем не были обязаны режиму. Им не приходилось вести двойную жизнь, и они чувствовали себя обязанными только своему искусству. Михаил Ромм, помогавший одному художнику андеграунда, вспоминал, как тот жил: «В мастерской не было ничего, только жена и дочь-младенец на истрепанном матрасе. Он сидел на краю стула и рисовал. У них не было ничего – только хлеб, горячая вода для чая и молоко для ребенка»[555]. Большинство художников андеграунда пользовались поддержкой со стороны «легальных» коллег. Ведь официально они даже не могли приобретать краски и холсты, эти материалы продавались только членам Союза художников. По закону они также должны были иметь какую-то официальную работу, чтобы не оказаться под уголовным преследованием как «тунеядцы» и «антисоциальные элементы». Многие подрабатывали в котельных, разгружали вагоны на товарных станциях или занимались тем или иным ручным трудом[556]. Такой образ жизни напоминал жизнь средневековых религиозных аскетов или русских революционеров (в их идеализированном представлении) и вызывал уважение и даже преклонение со стороны других молодых интеллигентов. Художники андеграунда жертвовали материальным комфортом ради свободы и личного самовыражения. Они жили в соответствии с идеалом независимости, который большинству, особенно тем, у кого было официальное положение в советском истеблишменте, был недоступен.

Некоторые в поиске интеллектуальной свободы шли еще дальше. Пример Пастернака, опубликовавшего своего «Живаго» за границей, породил феномен «тамиздата». Именно тамиздату были обязаны уникальностью своих литературных голосов два московских писателя – Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Оба считали Пастернака своим учителем – и в литературе, и в жизненных ценностях. Синявский, родившийся в 1925 году в семье бывшего дворянина, всю жизнь скрывал свои несоветские убеждения. Советский режим и советская жизнь были ему отвратительны. Но все же он сумел сделать пристойную карьеру в официальном литературоведении. Его первые работы были посвящены эстетике Маяковского и Максима Горького. Он писал критические статьи в «Новый мир». Но для Синявского это была унизительная мимикрия, он хотел писать как свободный человек. Начиная с 1956 года Синявский стал отправлять свои произведения за границу для публикации там под псевдонимом Абрам Терц. Его французская знакомая славист Элен Пельтье-Замойская в конце 1940-х годов благодаря отцу, французскому дипломату, получила редкое разрешение учиться в Московском университете. В 1956 году Элен помогала с вывозом «Доктора Живаго» из СССР. Такие же услуги, как и Пастернаку, она начала оказывать и Синявскому[557].

В опубликованной во Франции в 1959 году статье «Что такое социалистический реализм?» Синявский писал, что русская интеллигенция была не только жертвой сталинизма, но и его невольным пособником и создателем. Он вспоминал об интеллигентах, которые с энтузиазмом отзывались о большевизме и сталинской «революции сверху». Идеалы коммунизма, приходил он к выводу, давали интеллигенции более высокое и романтичное ощущение жизни и творчества по сравнению с западными либеральными коллегами. Соцреализм стал «эстетико-религиозной системой», оказавшейся в центре самовосприятия практически каждого советского интеллигента. Синявский смотрел на будущее умеренно-сдержанно, без оптимизма многих своих коллег. Смерть Сталина нанесла «непоправимый урон» эстетико-религиозной системе соцреализма. Но Синявский не верил, что искусство и литература после Сталина сумеют создать другое божество, «способное вдохновить человечество на новый исторический цикл». Негодяи и лицемеры, предупреждал он, уже начали паразитировать на обломках великого утопического проекта. Синявский обладал мудрым реализмом, крайне редким среди писателей его поколения. Статья сделала Терца известным в западных интеллектуальных кругах. Текст ее появился и в самиздате, хотя настоящего имени автора никто не знал[558].

Юлий Даниэль родился в 1925 году в Москве, в семье писавшего на идише еврейского писателя Марка Даниэля, страстного приверженца большевистского режима. Юлий вырос романтически настроенным сталинистом и в 1943 году, в возрасте семнадцати лет, ушел добровольцем на фронт и был ранен. Однако послевоенная ксенофобия и антисемитизм сильно подорвали его идеализм. После окончания филфака Московского областного педагогического института до 1956 года он, из-за еврейской национальности не мог найти работу по профилю в столице и работал учителем в Калужской области. «Секретный доклад» Хрущева привел его в восторг. Он смог вместе с женой, будущей диссиденткой Ларисой Богораз, перебраться в Москву, где они стали зарабатывать на жизнь литературными переводами. Как и Юрий Тимофеев, о котором шла речь в первой главе книги, Даниэль обладал огромным талантом общения и умел привлекать и собирать вокруг себя людей. Его московская квартира стала богемным местом встреч, где чуть ли не каждый вечер при большом скоплении людей происходили поэтические чтения[559]. Синявский, один из его близких друзей, рассказал о возможности «второй жизни» в тамиздате, и Даниэль тоже стал публиковаться за границей под псевдонимом Николай Аржак. Бесконечные разговоры в компаниях богемы давали ему материал для литературных произведений, одно из которых – повесть-антиутопия «Говорит Москва» – стало знаменитым. Герои повести, группа молодых художников и интеллектуалов, слышат по радио объявление о том, что ближайшее воскресенье, 10 августа 1960 года, указом правительства объявлено «Днем открытых убийств». Друзья, нисколько не обескураженные диким указом, начинают на полном серьезе обсуждать свои планы на этот день. Главный герой воображает, как, вооружившись автоматом и гранатой, он убьет членов партийной верхушки и палачей КГБ в духе Венгерской революции 1956 года. Но в конце он решает, что не хочет кровопролития. Ведь убивая сталинистов, он становится таким же, как они. Принцип ненасилия был одним из тех, из которого рождался дух новой интеллигенции[560].

Причудливый, полный фантазии и иронии мир рассказов Синявского и Даниэля был в то время большой редкостью. Как и Пастернак в «Докторе Живаго», эти молодые писатели находились в поиске нового, а несоветская свобода их мышления была пока еще недоступна большинству современников. Подавляющее большинство родившихся при Сталине интеллигентов и художников не могли еще представить себе, что искусство может существовать ради искусства, что свобода культурного творчества несовместима с советским режимом и что десталинизация приведет не столько к возрождению революционного романтизма, сколько к его гибели. Только со временем они начнут осознавать, что важнейшей задачей является утверждение гражданских норм, таких как отказ от насилия и человеческое достоинство. Именно неповиновение государственной диктатуре и должно было стать дорогой к освобождению.

Смерть Пастернака стала символическим поворотным моментом, когда представители старой интеллигенции передали эстафету молодым, когда зарождающиеся новый язык и дух солидарности и общественности стали обретать плоть и становиться заметным общественным явлением. Вызванная к жизни творческим воображением новая общность оказалась радикально отличной от своих предшественников. Даже те, кто отказывался шагать в ногу, не обязательно противопоставляли себя идеалам социализма. Большинство тех, кто причислял себя к интеллигенции, работало внутри советских структур, где они участвовали в сохранении и поддержании революционной мифологии. Их «современные» стиль и язык были реакцией на официоз, с его лживым языком и устарелой эстетикой, но они не были готовы к отказу от социалистического культурного проекта как такового. Точно так же отказ от сталинистского наследия не означал для них отторжения большевиков, которых они продолжали считать героями, а не палачами Русской революции[561]. Лирика Пастернака трогала сердца, но его убеждения не находили отклика в умах. Не воспринимая философию «Доктора Живаго», большая часть молодых интеллигентов считала, что они могут совместить верность Пастернаку с преданностью революционному наследию, отвергнутому Пастернаком в конце жизни.

Советский режим мог бы, при желании его вождей, поставить себе на службу энергию творчества молодых, их новые язык и стиль. Возобладали, однако, охранительная осторожность и страх утраты управляемости. В июле 1960 года КГБ докладывал в Кремль о «группах людей, интересующихся абстрактным искусством и так называемыми левыми течениями в поэзии. В этих группах находят свое выражение пессимистические, антисоветские взгляды и настроения»[562]. Как и прежде, при Ленине и Сталине, режим считал независимый гражданский дух большой угрозой. Как и прежде, вожди СССР не хотели делить контроль над сферой культуры с интеллигенцией, писателями и художниками. Заметив признаки того, что художники вместо следования установленным правилам начинают думать и шагать «вне строя», охранители начали готовиться к контрудару.

Утром 1 декабря 1962 года Никита Хрущев в окружении свиты помощников неожиданно появился в зале Государственного выставочного зала в Манеже, бывших царских конюшнях рядом с Кремлем. Накануне здесь открылась выставка группы московских художников, в том числе абстракционистов, получивших приглашение показать свои работы на одной из самых престижных выставочных площадок страны. Осмотрев картины, Хрущев обрушился на художников с проклятьями и оскорблениями. Их работы он назвал «мазней» и «дерьмом собачьим», а их самих – «педерастами». Распаляясь, глава страны грозил исключить их из Союза художников и из партии, сослать в Сибирь и даже посадить в тюрьму. Сопровождавший Хрущева глава КГБ Александр Шелепин дал справку: «2600 таких типов [в Москве], из них большинство не работает». Шелепин намеренно записал в «эти типы» и художников андеграунда и новаторское крыло официального Союза художников[563].

Ответить грозному лидеру партии и страны осмелился лишь один из абстракционистов, скульптор Эрнст Неизвестный. Он родился на Урале в 1925 году в семье врача. Его отец не принял революцию, но сам Неизвестный вырос советским патриотом, добровольцем ушел на фронт и был серьезно ранен. После войны учился в Художественном институте имени Сурикова и одновременно посещал курсы на философском факультете МГУ. Он увлекся современной скульптурой; огромное влияние на него оказали работы британского скульптора Генри Мура. В 1955 году Неизвестного приняли в Союз художников, а еще через два года он получил приз за лучшую скульптуру на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве[564]. Смелость и новаторство сделали его легендой в московских художественных кругах. Но старая гвардия в Союзе художников, среди них Виктор Вучетич, препятствовала продвижению Неизвестного и «заимствовала» его идеи. В Манеже скульптор преградил Хрущеву вход в зал, где были выставлены его работы, и стал открыто с ним спорить. На прямой вопрос Хрущева о его сексуальной ориентации Неизвестный предложил тут же в зале предоставить ему женщину, чтобы он мог ответить на этот вопрос. От этого опешил даже ко всему привыкший грубоватый Хрущев. В нем проснулся интерес к художнику, и они начали спорить об искусстве. Неизвестный сказал вождю, что к его работам хорошо относятся коммунисты на Западе, на что Хрущев ответил: «Вы на меня авторитетами не давите». И добавил с обескураживающей простотой: «Вы что, не понимаете? Все иностранцы – наши враги»[565]. И продолжил поносить работы художников-абстракционистов.

Последовавшая за хрущевскими нападками в Манеже кампания в советской прессе возродила дух и букву сталинистских кампаний 1930–1940-х годов против «формалистских отклонений» в искусстве, литературе, кино и театре. Многие увидели, что травля Пастернака в связи с публикацией «Доктора Живаго» не была случайной. А ведь прошел только год с небольшим после XXII съезда КПСС, на котором Хрущев с яростной критикой обрушился на Сталина и его приспешников. В западных комментариях нападение Хрущева на абстракционистов было названо конфликтом отцов и детей, ударом стареющего партийного лидера по молодому авангарду «оттепели». На самом деле это была реакция приверженцев жесткой линии в партийном руководстве и различных групп внутри советского культурного истеблишмента на растущее влияние молодой интеллигенции и саму идею независимости, открытости и искренности[566].

Cовременному читателю может показаться абсурдом, что выставка абстрактного искусства вызвала такой переполох. Но почву для большого скандала создали важные международные события, обстановка острейшего противостояния холодной войны. Художники и их сторонники в интеллигентской среде Москвы были убеждены, что помогают Хрущеву в его борьбе с силами сталинской реакции. Хрущев же, озабоченный международным кризисом в Берлине и недавним унизительным для него выводом советских ракет с Кубы под американским давлением, считал, что эти люди пытаются подорвать его авторитет в ключевой момент конфронтации холодной войны. Своей выходкой и последующими нападками кремлевский лидер антагонизировал тех, кто хотел быть его союзниками, – культурный авангард, стремившийся к избавлению от сталинского наследия и реформированию советского проекта.

Советскую политику на международной арене в 1959–1962 годы лихорадило: Хрущев метался между переговорами и ядерными угрозами. Проповедуя на словах «мирное сосуществование» между лагерем социализма и лагерем капитализма, советский вождь на деле пытался добиться своих целей, нагнетая страх на западных обывателей. Казалось, он балансирует на грани войны. В июне 1961 года Хрущев отказался договариваться с президентом Джоном Кеннеди в Вене, а затем после двух месяцев нагнетания напряженности дал «зеленый свет» Вальтеру Ульбрихту, вождю ГДР, на строительство Берлинской стены. Не успел пройти шок от вивисекции огромного города, как в мае 1962 года советский лидер задумал новую авантюру поистине планетарного масштаба: он решил втайне отправить баллистические ракеты, несущие ядерные боеголовки, на Кубу, построить там советские военные базы и тем самым защитить Остров свободы от возможного американского вторжения. Все эти месяцы и годы КГБ под руководством сначала Александра Шелепина, а затем сменившего его на этом посту Владимира Семичастного направляли Хрущеву и Президиуму ЦК леденящие кровь предложения о мерах ответа на случай возможной ядерной войны, в том числе в случае превентивной американской атаки на Советский Союз[567].

КГБ проявлял активность и на фронте внутреннем. В годы Великой Отечественной войны Шелепин возглавлял комсомол. «Оттепель» ему не нравилась, и он стремился положить конец идеологическому разброду и шатанию «гнилых элементов» в рядах студенчества и интеллигенции. 6 июля 1960 года глава КГБ предложил меры против «формалистов», подрывающих фундамент социалистического реализма.

Записка Шелепина говорила, что «в Москве и Ленинграде существуют группы лиц, увлекающихся абстрактной живописью и так называемым левым направлением в поэзии, в кругу которых высказываются пессимистические и антисоветские настроения». Первым из них упоминался Алик Гинзбург, его КГБ называл «политическим проходимцем и уголовным преступником», который «ведет антисоветские разговоры» и «усиленно ищет знакомства с иностранцами». Шелепин также докладывал о подозрительных настроениях среди драматургов, пишущих пьесы для театра «Современник». Информатор КГБ цитировал слова руководителя «Современника» Олега Ефремова: «Нам говорят: “Дела у нас в стране идут хорошо”. А мы со сцены должны нести подтекст: “Ой ли?”» В списке подозреваемых оказались Кропивницкий и его товарищи по Лианозовской группе, продававшие «образцы подлинного советского искусства, находящегося в подполье» иностранцам. Председатель КГБ предлагал ряд мер по искоренению «гнили» в рядах «советской интеллигенции»[568].

В начале 1961 года КГБ вместе с руководством комсомола решили прекратить поэтические собрания у памятника Маяковскому в Москве. Собирающихся на «Маяке» людей стали рассматривать как ядро антисоветской политической организации[569]. Тех, кто продолжал приходить, стали разгонять и избивать милиция и агенты КГБ в штатском. В сентябре 1961 года собравшиеся для чтения стихов у памятника молодые неофициальные поэты были арестованы. Следствие установило, что они распространяли листовки с «антисоветской агитацией», организовывали «дискуссии» и «высказывали в своем кругу террористические намерения по отношению к главе советского правительства». На самом деле было так: один эксцентрик в кампании маяковцев заявил, что готов убить Хрущева. Его товарищ, убежденный, что такая акция положит конец реформам в Советском Союзе, донес на «террориста» в КГБ[570].

У самого Хрущева, однако, не было представления о том, как именно следует руководить культурой и идеологией в быстро меняющемся обществе. Его действия в этой области, как, впрочем, и в других, были хаотичны и непредсказуемы. Экономическое положение, особенно в сфере сельского хозяйства, продолжало ухудшаться. Сознавая, что его авторитет в партии начинает шататься, на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года Хрущев вновь обрушивается на Сталина и его преступления. Напоминая всем о страшном наследии сталинщины, он хотел окончательно похоронить политически своих поверженных соперников, таких как Молотов и Маленков. Он также стремился дать отпор все более громкой критике Мао Цзэдуна и нейтрализовать многочисленных недовольных из сталинского аппарата. В отличие от «секретного доклада» 1956 года, эта новая волна разоблачений преступлений сталинизма не вызывала ни внутреннего кризиса, ни национального катарсиса. Но все же второе неожиданное наступление на покойного Сталина и его приверженцев вывело врагов «оттепели» из состояния равновесия – или, по крайней мере, так хотелось думать.

В московских художественных и интеллигентских кругах про хрущевские метания думали и знали мало. Там продолжали наслаждаться второй «оттепелью», наступившей после XXII партсъезда, и надеялись, что за ней последует «Московская весна». Несмотря на преследования и даже аресты, культурная и художественная жизнь в Москве завоевывала новые общественные пространства[571]. В 1961 году комсомол запустил сеть молодежных кафе с названиями «Молодежное», «Аэлита», «Синяя птица». Управлялись они демократически избранными советами, в которые входили и московские джазмены, такие как Алексей Козлов. Эти советы формировали программу вечеров и приглашали на выступления своих друзей. Джазовые музыканты радовались возможности выйти из подполья и были готовы хоть каждый вечер приходить и играть бесплатно. «После джазовой части, – вспоминает Козлов в своих мемуарах, – поэты читали стихи, художники показывали свои работы, завязывалось неформальное общение. Для того времени общение незнакомых людей между собою, да еще в общественном месте, где твои слова могут быть зафиксированными, было настолько новым и волнующим явлением, что сейчас даже невозможно оценить. Но я помню эту особую приподнятость, ощущение легкости и свободы, которое часто возникало в стенах кафе». Осенью 1962 года московский комсомол организовал первый джазовый фестиваль, победители которого cмогли поехать в Польшу для участия там в международном джазовом фестивале[572].

Еще одним явлением второй «оттепели», расширившим возможности для культурного разнообразия и открытости, стала хрущевская международная «народная дипломатия». В 1961–1962 годах ее объем и размах возрос, как бы сглаживая негативный эффект от конфронтационной политики Кремля. Одна за другой делегации советских писателей ехали в США, Италию, Францию, другие страны. Советские кинематографисты участвовали в фестивалях в Каннах и Венеции. Оперные и балетные труппы с триумфом гастролировали по западным столицам. Неудача встречи в верхах в Вене не помешала в июне 1961 года Большому театру отправиться в Париж. В мае 1962 джаз-оркестр Бенни Гудмена приехал в СССР и дал в общей сложности тридцать два концерта в Москве, Ленинграде, Тбилиси, Ташкенте и Сочи. Среди 180 тысяч советских людей, пришедших слушать американский джаз, был и Никита Хрущев, явившийся на концерт во Дворце спорта ЦСКА 30 мая. Советский лидер, музыкальные вкусы которого никогда не выходили за пределы патриотических и народных песен, ушел после первого отделения. Однако отзывы советской прессы на концерт были вполне благожелательны[573].

В Ленинграде у биг-бенда был только один концерт, билеты на который распределялись по партийным и комсомольским каналам среди членов номенклатуры и чиновников со связами. Первые ряды выглядели как витрина магазина роскошной одежды: горжетки из чернобурки на толстых шеях дам; сидящие рядом со сложенными на груди руками и надменными лицами их мужья с депутатскими значками на лацканах пиджаков и нависающими над широкими галстуками двойными подбородками. Когда оркестр начал играть, эта публика снисходительно слушала, неодобрительно морщась при звуках восторженных выкриков заполнившей галерку молодежи. Присутствовавший на концерте режиссер Леонид Менакер вспоминал: «Пожилой джазмен в оркестре при виде этих мертвых, замороженных лиц пришел в ярость, и музыка зазвучала еще громче, быстрее и ярче. Потрясенная публика сначала неохотно, но постепенно оказалась захвачена мистической мощью музыкантов. Массивные рты над двойными подбородками стали издавать возгласы восторга, ноги стали притоптывать, часто не в такт, толстые ладони стали аплодировать. Публика сбросила свою надменную непроницаемость, потеряла самоконтроль и стала просто восторженно визжать»[574]. Казалось, полная «реабилитация» запрещенного при Сталине джаза открыла путь к снятию идеологических барьеров холодной войны и к легализации других форм современной культурной жизни. Оптимисты вновь увидели свет в конце тоннеля: отмена сталинско-ждановских постановлений 1946–1948 годов, конец партийного диктата в сфере культуры, возможно, даже отмена цензуры в литературе и средствах массовой информации.

Между тем молодые поэты стали все чаще и чаще появляться на радио и телевидении. Осенью 1962 года комсомол вместе с Госкомспортом организовал поэтические чтения в спорткомплексе «Лужники». Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина и Роберт Рождественский выступали перед тысячами молодых поклонников поэзии в крупнейшем крытом зале страны, с восторгом окунувшихся в новое для себя ощущение публичного обожания любимых поэтов. В один из таких вечеров на чтения в «Лужники» пришли четырнадцать тысяч человек[575]. Лидеры новой интеллигенции, казалось, начали вытеснять старую гвардию и прислужников соцреализма. В апреле 1962 года в Московском отделении Союза писателей прошли перевыборы правления с тайным голосованием. Одиозные сталинисты лишились своих мест, в новый состав правления вошли Евтушенко, Вознесенский и критик «Нового мира» Александр Марьямов. В тот год почти в каждом номере «Нового мира» и «Юности» появлялись новые имена и новые романы. Даже «Литературная газета» после снятия с поста ее главного редактора, фанатика соцреализма Всеволода Кочетова, начала, сперва с осторожностью, предоставлять свои страницы для обсуждения идей и ценностей, привлекавших интеллигентную общественность. Популярность этих изданий росла, их читателями были миллионы, несмотря на искусственное ограничение тиражей[576].

Из небытия возвращались забытые имена русской культуры. В сентябре 1962 года «Литературная газета» представила миллионам своих читателей Арсения и Андрея Тарковских – отца и сына. Поэт Арсений Тарковский в возрасте пятидесяти пяти лет смог напечатать свой первый поэтический сборник «Перед снегом». Сборник этот был готов к печати еще в 1946 году, но после сталинско-ждановского нападения на Ахматову и Зощенко гранки были рассыпаны. Тарковский, как и Пастернак, принадлежал к исчезающему кругу старой русской интеллигенции, но успел донести свой талант до нового поколения. Его сын, кинорежиссер Андрей Тарковский, вернулся с кинофестиваля в Венеции знаменитым: его дебютный фильм «Иваново детство» был удостоен главной премии «Золотой лев». Слава пришла к отцу и сыну одновременно: еще один знак соединения нового искусства и старой русской культуры – над мраком сталинского провала[577].

Другой весточкой литературной весны стала публикация литературного альманаха «Тарусские страницы». В 1961 году Константин Паустовский и его молодые друзья решили опубликовать лучшие произведения писателей – тех, кого раньше не печатали. В альманах вошли первый роман Булата Окуджавы, стихи Давида Самойлова и произведения других талантливых авторов военного поколения. Здесь же были стихотворения Марины Цветаевой, покончившей с собой в 1941 году после возвращения в Советский Союз из эмиграции, и статья Надежды Мандельштам, вдовы поэта, умершего в сталинских застенках в 1938 году. По замыслу Паустовского, книгу хотели издать в провинциальном Калужском книжном издательстве, подальше от Москвы и придирчивой цензуры. Когда это не сработало, он обратился напрямую к помощнику Хрущева Лебедеву с просьбой посодействовать публикации. В октябре 1961 года, накануне открытия XXII съезда КПСС, «Тарусские страницы» вышли из печати. Бдительное местное начальство в Калуге распорядилось уничтожить половину тиража, вторая половина все же доехала до Москвы и была мгновенно роздана и распродана. Авторский коллектив торжествовал победу над сфинксом государственной цензуры[578]. Книга стала еще одним шагом по восстановлению преемственности русской культуры.

Впервые после «Доктора Живаго» возрождающаяся русская литература стала привлекать к себе внимание и за рубежом. Для Евтушенко прорывом к мировой славе стала публикация 9 сентября 1961 года в «Литературной газете» его поэмы «Бабий Яр», написанной в память о десятках тысяч евреев, расстрелянных нацистами в овраге под Киевом двадцатью годами ранее, в сентябре 1941 года. Это было первое в советской печати обращение к теме Холокоста. Вину за замалчивание еврейской трагедии в Советском Союзе Евтушенко возлагал на сталинщину и укоренившийся в России антисемитизм. Через несколько дней перевод поэмы появился на первой странице «Нью-Йорк таймс». 21 октября 1962 года Евтушенко подтвердил свой статус мировой звезды: газета «Правда» по личному приказу Хрущева опубликовала его поэму «Наследники Сталина», в которой содержались следующие эпические и, как оказалось, пророческие строки:

Не прошло и месяца, как 16 ноября 1962 разразилась еще одна литературная сенсация: «Новый мир» опубликовал повесть «Один день Ивана Денисовича» никому тогда не известного Александра Солженицына. Автор, школьный учитель из провинциальной Рязани, написал о выносливом русском мужике, отбывавшем срок в сталинском лагере. Главным в повести были не лагерные ужасы, а русский крестьянский характер, тот самый, который был предметом пристального внимания еще Пушкина и Толстого. На Западе «Один день Ивана Денисовича» был воспринят как знак необратимости десталинизации в Советском Союзе.

Публикация повести Солженицына стала вопросом принципа для редактора «Нового мира» Александра Твардовского, после того как он прочел рукопись неизвестного автора. Крестьянского поэта до глубины души задел характер главного героя, Сухова, его целостность. Солженицын стал для Твардовского долгожданным литературным пророком, новым Толстым русской литературы. Он отправил рукопись Лебедеву, который, выбрав удачный предлог, в сентябре 1962 года прочел ее Хрущеву, отдыхавшему на черноморском курорте. Хрущеву понравились и повесть, и ее главный герой, чем-то схожий чертами с Никитой Сергеевичем. Он стал делиться впечатлениями с коллегами по Президиуму. Однако в печать повесть смогла пойти лишь когда ее прочли и «единогласно одобрили» все члены Президиума ЦК. 20 октября 1962 года Хрущев пригласил к себе Твардовского для обсуждения повести Солженицына и будущего русской литературы. Воодушевленный Александр Трифонович попросил Хрущева снять партийный контроль и цензуру над произведениями литературы. «При царях, сказал он, было естественно держать под контролем прогрессивные литературные журналы, но теперь “Новый мир” и советское правительство находятся в одном лагере». Почему же он, главный редактор, назначенный на свою должность Центральным комитетом партии, должен идти на поклон мелкому чиновнику, государственному цензору, не обладающему достаточной литературной квалификацией? Почему этот цензор может грубо вмешиваться в литературный процесс, опираясь только лишь на сталинские указы и постановления сороковых годов, которые «по сути своей давно уже устарели»? Хрущев сочувственно кивал и, по словам Твардовского, выразил свое «полное согласие» с писателем[579].

Люди по всему Советскому Союзу, те, кому не посчастливилось иметь вожделенную подписку на «Новый мир», осаждали библиотеки и месяцами дожидались своей очереди получить номер журнала с повестью Солженицына. В каждой районной библиотеке этот октябрьский номер выделялся из череды других потемневшей бахромой страниц от рук сотен и сотен читателей. Две тысячи голубых книжек «Нового мира» были розданы делегатам партийного пленума. Были жалобы, что кому-то не досталось экземпляров! В речи на этом пленуме Хрущев отвлекся от текста и цитировал повесть. Солженицын извлек из своей «захоронки» другие рассказы и пьесу о лагерной жизни.

Солженицын стал героем для миллионов, пострадавших от сталинского террора. Анна Ахматова и другие надеялась, что, наконец, будет опубликовано все, что и они написали о Большом терроре[580]. Режиссер и актеры «Современника» просили Солженицына дать им разрешение на начало репетиций спектакля, основанного на его произведениях о лагерной жизни. «Один день» до основания потряс читателей – куда больше, чем роман Дудинцева в 1956 году или так до сих пор никем почти не прочитанный «Доктор Живаго». Это была вторая после «секретной речи» Хрущева сокрушительная правда – о советском ГУЛАГе – и эта правда была раскрыта не устами лидера партии, а пером писателя-пророка. В своем коллективном дневнике члены интеллигентского сообщества «Коммуна-33» с воодушевлением выражали надежду, что «Один день» породит такой же подъем, как несколькими годами ранее антисталинский доклад Хрущева. Все, кто служил Сталину, будут полностью дискредитированы, псевдокультура соцреализма отправится на свалку вместе с хвастливой и лживой пропагандой. Но главное, «с этого момента люди начнут говорить и думать свободно, и никакой негодяй не посмеет обвинить их в антисоветизме»[581]. Ожидания московской интеллигенции и деятелей культуры выросли необычайно. Казалось, плотина лжи и умолчаний рухнула, и никто уже не в силах остановить наступление правды.

В Москве шестидесятники одерживали одну символическую победу за другой. Писатели планировали вечер памяти в честь Марины Цветаевой и других павших жертвами сталинизма поэтов и писателей. Двадцать шестого ноября сотни ведущих художников, литературных критиков, театральных режиссеров и кинематографистов собрались на открытие совместной конференции Института истории искусств и Всероссийского театрального общества под названием «Традиции и новаторство в искусстве социалистического реализма». Конференция должна была стать полем боя между сторонниками либерализации и сталинистами, и победа новаторов казалась предопределенной. Литературный критик Лев Копелев, когда-то сидевший в «шарашке» ГУЛАГа вместе с Солженицыным, вспоминал, как началась конференция. Ее открыл председатель Академии художеств Владимир Серов. «Самодовольный, раболепный царедворец, – вспоминает Копелев, – ругнув культ, сразу же с привычной яростью обрушился на формалистов-абстракционистов, которых, мол, “содержат империалисты”». Копелев с места возразил Серову, что примерно так же относились к модернистам Гитлер с нацистами. Когда Серов пытался назвать его врагом советского искусства, многие так затопали и заорали, что Серов ушел с трибуны. На следующий день в своем выступлении на конференции Копелев поднял вопрос о свободе экспериментального искусства: «Совершенно неправильно запрещать ту или иную форму искусства или загонять ее в подполье. Такая практика должна быть запрещена навсегда». Копелев закончил выступление призывом «запретить все запреты»[582].

В такой атмосфере приподнятости и эйфории художники «сурового стиля» ждали открытия выставки «Тридцать лет МОСХа» в Манеже. Выставка должна была стать важной вехой в общественном признании их работ и концом монополии старой гвардии в признанном публичном искусстве. Как и их предшественники в двадцатые годы, эти художники мечтали стать народными наставниками в сфере культуры. В ноябре они даже отправились в Ленинград, чтобы заручиться поддержкой своих куда более робких коллег в Северной столице. Для пущей убедительности они захватили свои работы. Как вспоминал присутствовавший на встрече искусствовед Михаил Герман, у ленинградцев от их выступлений возникало «ощущение участия в антисоветском заговоре». По своему рискованному, если не сказать безрассудному радикализму эта акция была сравнима с «секретным докладом» Хрущева, только на сей раз она не была санкционирована сверху. Вдова бывшего директора Эрмитажа Иосифа Орбели, бесстрашная женщина, публично выступила в поддержку московских художников. Искусство так называемого социалистического реализма, заявила она, никакой ценности из себя не представляет[583]. В том же ноябре Элий Белютин при поддержке влиятельных друзей, по большей части физиков-ядерщиков, при большом скоплении публики открыл выставку «Новой реальности» в Доме учителя на Большой Коммунистической улице (ныне улица Александра Солженицына) в Москве. Свои спорные работы решили выставить Эрнст Неизвестный и его друзья, экспериментировавшие в абстрактном жанре.

Пьянящая атмосфера осени 1962 года привела к тому, что самые смелые писатели утратили привычную осторожность. Особенно безрассудно повел себя Андрей Вознесенский. В статье под заголовком «Мы – май» в «Литературной газете» 1 мая 1962 года он отождествил празднование Первомая с торжеством «нового искусства» своего друга Эрнста Неизвестного и «передачей эстафеты» молодому поколению художников[584]. В 1961 году Вознесенский побывал в США, а в 1962-м съездил в Италию и во Францию. Открытие этих новых миров, воздух свободы и международная слава вскружили голову молодому поэту. Побывавший на выступлении Вознесенского в «Театре старой голубятни» в Париже американский социалист Майкл Харрингтон был потрясен его дерзкими высказываниями. Вознесенский, по его мнению, был «политиком от поэзии». Сопровождавший Вознесенского в поездке умудренный Эренбург посоветовал поэту быть более осторожным: «Я прочел ваши интервью. Не могу понять, вы то ли слишком осмелели, то ли сошли с ума. Думайте, что говорите»[585]. В своей дерзости Вознесенский был не одинок. Паустовский, выступая перед профессорами и студентами Сорбонны, назвал Пастернака, Ахматову и Бабеля лучшими советскими писателями. Итальянский журналист, интервьюировавший Василия Аксенова в начале 1962 года, писал о трудно объяснимом «очаровании», которое русский писатель испытывал перед Соединенными Штатами. Советские посольства отправляли в Кремль один за другим тревожные сигналы о «безрассудных» высказываниях за границей советских литераторов и интеллектуалов[586].

Самые публичные интеллектуалы нового поколения, многие из них члены партии, надеялись использовать недавний антисталинский натиск Хрущева для сведения счетов со старыми врагами. Они поддались искушению «левизны», воспринимая себя как борцов со сталинистскими злодеями, которых молодые бунтари считали «правыми». На острие этой борьбы находились ветераны, хранившие память об схватках двадцатых – сороковых годов. На конференции «Традиции и новаторство в искусстве» Михаил Ромм поставил на одну доску борющихся с современным искусством консерваторов и тех бюрократов-антисемитов, которые с энтузиазмом проводили чистки времен сталинской войны с космополитизмом. Он призвал «дать по рукам этим бандитам». Речь Ромма быстро появилась в самиздате, ее зачитывали по «Радио Свобода», и она привлекла большое внимание западной печати[587]. На партийном собрании Союза писателей один из выступающих потребовал наказывать соучастников сталинских преступлений, в первую очередь тех, кто доносил на своих коллег в НКВД. Лев Копелев и его жена Раиса Орлова, оба пламенные коммунисты-идеалисты, считали, что «сталинцы казались окончательно поверженными, с ними не надо было бороться, достаточно было над ними смеяться»[588].

Даже в руководстве Союза писателей начали думать, что жесткий партийный контроль над содержанием советского искусства должен быть отменен[589]. Александр Твардовский был убежден, что все еще возможно спасти «социалистический порядок, мечту многих великих умов и цель борьбы миллионов». Только решительные социальные и политические реформы, говорил он, могут предотвратить «всеобщее разочарование в коммунистической идеологии и практике, без этих реформ неизбежное». Аналогичными размышлениями делился со своим дневником и друг Твардовского писатель Корней Чуковский[590]. Естественно, отмена цензуры и общественное обсуждение социально-экономических проблем должны стать необходимыми предварительными условиями любых реформ. В этом обсуждении и состояла главная миссия интеллигенции.

Авангардисты забыли, казалось, мораль повести Даниэля «Говорит Москва». Наказание недругов-сталинистов само по себе не приведет к культурному и духовному освобождению. И к тому же новое поколение не может просто вернуться к русскому культурному наследию, не переварив то, что случилось после революции. Разница между Тарковским-отцом и Тарковским-сыном указывала на пропасть, разделявшую обожженных историей ровесников Пастернака и все еще пропитанных оптимизмом «детей Живаго». Арсений Тарковский после ужасов террора и войны (где он был ранен и потерял ногу) воспринимал жизнь как неотвратимую, неизбежную трагедию, облегчить которую могут только искусство и мистическая вера. Его сын тоже был не чужд трагедийного мышления, но был убежден, что люди, такие, как он и его друзья, сумеют преобразить советское общество. Что хорошо для искусства – хорошо для России. В «Литературной газете» Андрей Тарковский высказал идею создания сети «специализированных» киноклубов, в которых будут показывать «думающее», серьезное кино. Такие клубы, писал он, будут «образовывать и возвышать» тех, кто в кино видит «настоящее искусство, а не развлечение». Он был уверен, что «в результате исчезнут обыкновенные кинотеатры, потому что все зрители будут стремиться к настоящему искусству, пренебрегая развлекательным репертуаром, рассчитанным на невзыскательный вкус, исчезнут и зрители, легкомысленно относящиеся к кино». Он также объявил о своем намерении подать пример своим будущим фильмом о художнике русского Возрождения, иконописце Андрее Рублеве. Собственные размышления Тарковский завершил девизом своей среды: «Художник существует не сам по себе, а является совестью общества, острием его фантазии и выразителем его таланта»[591]. Именно такая система верований привела многих представителей творческой интеллигенции круга Пастернака к принятию революции и в конечном счете к гибели в ее разрушительном потоке. Точно так же в 1961–1962 годах вера в силу высокой культуры и в собственную стержневую роль в исцелении русского общества от сталинистского наследия вывела творцов-идеалистов из среды шестидесятников за красные флажки – и за пределы реалистических возможностей. Как это уже неоднократно бывало в русской истории, интеллигентских мечтателей ожидал крах их идеалистических надежд под ледяным душем реальности.

Рост свободомыслия в рядах творческой интеллигенции застал КГБ и партийное начальство врасплох. Аресты и другие предупредительные меры не помогали. И главное – находившийся на верхушке властной пирамиды Хрущев не только не устанавливал четких правил, но и, наоборот, лишь сам их нарушал, внося смятение в умы одних и вольнодумство – в yмы других. Сторонникам твердой линии в партийном аппарате было трудно после публикации «Одного дня» настроить Хрущева против Твардовского и «Нового мира». В отличие от Сталина, новый вождь серьезную литературу не понимал и не читал; события в мире искусства его волновали мало. Повесть Солженицына, затронувшая его за живое, была исключением.

Официальная партийная линия в 1962 году оставалась такой же, как раньше, и состояла в необходимости «консолидации советской интеллигенции». На самом же деле партийному начальству было все труднее и труднее сдерживать бьющую через край культурную жизнь. В отсутствие прямых указаний от Хрущева начальство должно было полагаться на собственное разумение. В партийном аппарате, как писал у себя в дневнике Твардовский, были «гуманисты и бюрократы»[592]. «Гуманисты» – люди с высшим гуманитарным образованием – выступали за более гибкий подход и симпатизировали молодым писателям, художникам и музыкантам. Инструктор отдела культуры ЦК Игорь Черноуцан был, к примеру, выпускником ИФЛИ и со студенческих лет варился в литературной и художественной среде[593]. Личный помощник Хрущева Владимир Лебедев был еще один «гуманист»-аппаратчик с живейшим интересом к литературе и искусству. Даже Александр Солженицын, который судил о людях жестко и бескомпромиссно, говорил о «безусловной тихой интеллигентности» Лебедева и называл его «с неба приставленным к беспутному Хрущеву ангелом чеховского типа». К той же категории «гуманистов», пусть и с большими оговорками, мог быть причислен редактор «Известий» Алексей Аджубей[594]. «Бюрократов» или врагов культурной оттепели в аппарате было, однако, куда больше. Самыми отъявленными среди них являлись члены Политбюро и секретариата ЦК во главе с секретарем по идеологии Михаилом Сусловым. Суслов боялся и ненавидел Аджубея, который, по слухам, должен был заменить его на этом посту. Аппаратное большинство сформировалось в годы чисток и кампаний 1930–1940-х годов. Все свежее и новаторское вызывало у них инстинктивное сопротивление и страх «утраты контроля» над сферой культуры, что воспринималось как утрата власти. Были и молодые «бюрократы» – например амбициозный новый комсомольский лидер Сергей Павлов, который опасался «проникновения западных влияний» в советскую культуру. Павлов ненавидел «Новый мир» Твардовского и начал вести открытую войну против журнала и «гнилого либерализма» новой интеллигенции. Наконец, многие «бюрократы» в аппаратной среде были отъявленные антисемиты, которые терпеть не могли авангард, потому что многие из новаторских фигур того времени были евреями.

В 1960–1962 годах приспешники Сталина и антисемиты в аппарате культурных институций чувствовали, что из-под их ног уходит почва. Ситуация, однако, изменилась, когда им удалось втянуть Хрущева в общественную дискуссию об «отцах и детях» и «смене поколений». В центре дискуссии, проходившей в московских литературных кругах, стояли вопросы: кто новый молодой герой советской литературы? какие изменения можно видеть между молодежью шестидесятых и поколением их родителей? во что верит молодое поколение? готово ли оно поддерживать и продолжать революционные идеалы 1917 года с той же жертвенной энергией, как и предыдущая плеяда искренних приверженцев революции? смогут ли «дети» защитить страну так же, как это делали их отцы во время Великой Отечественной войны? Дискуссия об отцах и детях отражала радикальные исторические, социальные и политические перемены в обществе и резонировала со спорами в 1860-х годах, вызванных романом Ивана Тургенева «Отцы и дети». Отторжение прежних авторитетов и «нигилизм» по отношению к устоявшимся идеям и принципам вдруг стали вновь актуальны в среде московской молодежи начала 1960-х годов.

В ноябре 1962 года московские писатели собрались для обсуждения литературы, искусства и смены поколений. В центре дискуссий были романы Аксенова, стихотворения и поэмы Евтушенко и Вознесенского, фильм Хуциева о московской молодежи. Некоторые выступающие говорили о новой плеяде мастеров, которая вольется в возрождающуюся интеллигенцию. У собравшихся прогрессистов было приподнятое настроение: они были уверены, что поведут за собой молодежь. Давид Самойлов писал в дневнике в октябре 1962 года после выступления в школе перед старшеклассниками: «У них совершенно незадуренные мозги и полное презрение к поколениям, стерпевшим сталинизм. Войну они ненавидят и не видят в ней никаких гражданственных оснований. В них – залог будущего»[595]. Многоопытный Эренбург сильно в этом сомневался. В интервью молодому журналисту «Комсомольской правды» он назвал молодежь начала шестидесятых самым загадочным поколением со времен революции. «У вашего поколения, думаю я, нет крыльев. Вы стремитесь после окончания вузов оставаться в больших городах, подыскивать себе места получше. Такой узкий утилитарный взгляд – болезнь современной молодежи»[596]. Будущее показало, что был прав Эренбург, а не шестидесятники.

Проведенный по заказу «Комсомольской правды» Институтом общественного мнения опрос выявил большой разброс реакций и мнений молодых респондентов, но не смог выявить четкий профиль поколения, только вступающего в жизнь. Так называемые нигилисты из популярных романов и пьес оставались в среде образованной молодежи незначительным меньшинством. Подавляющее большинство не могло даже сформулировать свои взгляды и оперировало в ответах газетными штампами и другими формами советского «новояза». Но тот же опрос показал, что отчуждение и приоритет личных интересов, впервые проявившиеся десятилетием раньше у стиляг, только усилились. Было очевидно, что образованные и думающие молодые москвичи и ленинградцы начинают уставать от хрущевской беспорядочной болтовни о «строительстве коммунизма». Один анонимный ленинградский студент писал в письме в «Комсомольскую правду» в начале 1960-х, что учиться «у наших отцов и дедов» недостаточно: «Каждый из нас и все наше поколение должны на основе тщательной переоценки достижений и ошибок предшественников выработать собственный характер, наши собственные идеи»[597].

Развернувшаяся в стране дискуссия о «нигилистах» и «рассерженных молодых людях» не осталась внутренним делом советских писателей и кинематографистов. Опросы «Комсомольской правды», читательские письма и газетные статьи вызвали пристальное внимание западных журналистов и советологов. Западным либеральным комментаторам казалось естественным, что образованная советская молодежь стремится выйти за рамки старой системы и завоевать большую свободу самовыражения. «Опрос, – писал американский журналист Марвин Калб, – не выявил пламенных революционеров, призывающих к национально-освободительной войне в Лаосе или бунту на Уолл-стрит. Обычные русские парни и девушки абсолютно не похожи на сокрушителей миропорядка»[598]. Другой журналист размышлял о том, не является ли появление «сердитых молодых Иванов» знаком скрытой оппозиции внутри СССР. А русская эмиграция жила надеждой, что этот поколенческий сдвиг станет толчком к «освобождению России от коммунистического ига». На посвященной советской молодежи конференции в Мюнхене в ноябре 1962 года докладчик-эмигрант пришел к выводу, что «неофициальные объединения», такие как «Маяк» и другие кружки молодой интеллигенции, являются «очень серьезным явлением и предтечами тайных антикоммунистических партий и ожидающих нас впереди серьезных политических баталий»[599].

Западные и эмигрантские комментаторы сильно преувеличивали значение и масштабы нигилизма и игнорировали источники социального оптимизма в среде послевоенного поколения и также конформизма, отформатированного идеологией и жизнью. Параллели с российским прошлым, когда «дети» Тургенева породили народовольцев, питали ложные ожидания. Но эти же параллели рождали серьезные опасения в руководстве КГБ, читавшем иностранные комментарии в поступавших к ним аналитических докладах разведки и информационных бюллетенях. От их внимания не ускользнули западные рассуждения о том, что скоро «дети» вытеснят «отцов» – сначала в сфере культуры, а затем и в коридорах власти. Аппаратные враги «оттепели» и приверженцы соцреализма поняли, что настал прекрасный момент обратить на это внимание Хрущева и пробудить его гнев против дерзких абстракционистов-авангардистов.

Интрига стала разворачиваться с феноменальной скоростью сразу после окончания Карибского кризиса, в конце ноября 1962 года. Уступки американцам, на которые пошел Хрущев, взбесили Кастро и вызвали отчуждение между Кремлем и кубинским руководством. Пользуясь промашкой Москвы, китайское коммунистическое руководство открыто шельмовало Хрущева за то, что «за счет Кубы он попустительствует усилиям американского империализма заставить народы мира отступить». В китайских газетах Хрущева сравнивали с британским премьером Чемберленом, автором политики умиротворения Гитлера в Мюнхене в 1938 году[600].

На первый взгляд Карибский кризис, завершившийся провалом хрущевского ядерного шантажа, не имел ничего общего с динамикой «оттепели». Никому в среде левой московской интеллигенции не приходило в голову, что поражение Хрущева на международной арене может представлять серьезную угрозу для либерализации советского общества. Сам советский вождь, однако, нуждался в психологической компенсации за потерю лица в противостоянии с Кеннеди. Тем более что эта потеря лица произошла на фоне плачевного состояния советской экономики и опустевших полок советских магазинов. В июне 1962 года Хрущев объявил о повышении цен на мясные и молочные продукты на 25–30 процентов. Протест охватил города, деревня тоже роптала. В Новочеркасске вспыхнуло восстание рабочих, которое было жестоко подавлено. Сотни мужчин и женщин погибли от пуль внутренних войск, а арестованные «зачинщики» были расстреляны или приговорены к большим тюремным срокам. Для Хрущева это было уроком не менее жестоким, чем Карибский кризис. КГБ фиксировал широко распространенное недовольство его политикой в рядах членов партии[601]. Как и в ноябре 1956 года, политический инстинкт толкал Хрущева сменить галс и выставить себя защитником советского государства и его идеологических основ.

Враги авангарда выбрали идеальный момент для контрнаступления. 20 ноября, в разгар унизительного вывода ракет и военных с Кубы, Хрущев получил письмо от Серова, Вучетича и сорока других академиков, апологетов социалистического реализма. Они предупреждали ЦК партии: «Обострившаяся международная обстановка оживила и привела в действие силы, стремящиеся проникнуть в наше государство с целью разложения нашей идеологии изнутри, и это проникновение велось на протяжении ряда лет через кино, телевидение, литературу, музыку, живопись, туризм и пр.». Академики обвиняли газету Аджубея «Известия» и воскресное приложение к газете «Неделя» в том, что эти издания превратились в трибуну идеологического ревизионизма. В заключение авторы письма призывали Центральный комитет вернуться к «партийной» культурной политике, действовавшей с 1946 по 1953 год[602].

Ожидавшееся открытие выставки в Манеже, на которой должны быть представлены работы многих художников-новаторов, давало ортодоксам прекрасный шанс продемонстрировать Хрущеву проявления идеологического «ревизионизма» на живописных холстах. Открывшаяся по совпадению в эти же дни 26 ноября выставка группы Белютина «Новая реальность» привлекла внимание западной прессы. Журналисты, фотокорреспонденты и телевидение осаждали молодых художников, головы которых кружились от неожиданной славы. Западные медиа говорили об «абстрактном искусстве на Большой Коммунистической улице» и о том, что «абстракционизм наконец-то признан в СССР». Репортажи о выставке появились на европейских и американских телеканалах. Все это, конечно, не могло не разозлить Хрущева[603]. КГБ докладывал, что в западных СМИ происходящее расценивается как пересмотр партийной линии, идеологическое отступление и культурная либерализация – очевидно, как результат американской «победы» в Карибском кризисе. Председатель КГБ Шелепин подлил масла в огонь, обратив внимание Хрущева на одну чувствительную деталь. Он сообщил, что именно художники-абстракционисты были теми самыми людьми, которые изобретали и распространяли издевательские анекдоты о советском лидере. Смысл этой дезинформации был очевиден. Не хотят ли «дети» отобрать власть у «отцов» не только в советском изобразительном искусстве, но и в сфере политики? 68-летний Хрущев не мог не уловить этот прозрачный намек.

На заседании Политбюро 29 ноября Хрущев бушевал. В протоколах заседания отмечено, что он «резко выступил» против «проникновения формализма в искусство» и обрушился на Аджубея и его газеты. Он также пригрозил отменить результаты выборов в правление Союза писателей и предложил, «если необходимо, провести несколько арестов». Он приказал вызвать кинорежиссера Ромма в ЦК для разбирательства. Первый секретарь поручил секретарям ЦК Михаилу Суслову и Леониду Ильичеву «разобраться с этими выставками» и поблагодарил Суслова за привлечение его внимания к этому вопросу[604]. Таким образом, ясно, что именно через Суслова сталинисты сделали вопрос об авангардистах политическим делом. 30 ноября Белютину неожиданно позвонил завотделом культуры ЦК Поликарпов с просьбой немедленно перенести картины с выставки «Новой реальности» в Манеж, где с ними ознакомится советское руководство. Друзья Белютина в «Известиях» сообщили ему (по всей видимости, искренне заблуждаясь), что партийное руководство решило легализовать новое искусство. Советским газетам и предназначавшемуся западным читателям пропагандистскому журналу «Советский Союз» было велено освещать это событие. Белютин и его художники радовались в предвкушении успеха, не понимая, что их заманивают в ловушку[605].

Шансов на то, что Хрущев найдет с новым поколением художников общий язык, почти не было. Хрущев помог Твардовскому с публикацией повести Солженицына. Ему нравились фильмы Чухрая, и он санкционировал их показ на международных кинофестивалях[606]. Но как и большинство советских людей, он относился с откровенной неприязнью к нетрадиционному искусству, особенно к абстракционизму. Игорь Черноуцан вспоминает, что «у Хрущева была нулевая эстетическая подготовка» и что поэтому его «было легко настроить против молодой интеллигенции»[607]. В Манеже он вел себя как мужик, пытающийся вразумить своих детей, получивших городское образование. Как зафиксировано в официальном протоколе встречи, Хрущев сказал молодым художникам: «Вы нас, стариков, считаете, что мы не понимаем. А мы считаем, что зря деньги народные тратили, учили вас. Портите материал и не платите народу за то, что он вас поил, кормил и учил. Ну что это? Вот с этим мы пойдем в коммунизм? Это наше знамя? Это вдохновляющее произведение, которое призывает людей к борьбе?!»[608] Те кто науськивал Хрущева, знали его взрывной темперамент. Но даже они не ожидало такой бури. Председатель Академии художеств, главный апологет соцреализма Владимир Серов, восторженно возгласил на выходе из Манежа: «Произошло невероятное! Мы победили!» Ярость Хрущева решила судьбу «Новой реальности» Белютина и исповедовавших «суровый стиль» молодых членов официального Союза художников. Многие из подвергнутых критике художников потеряли работу и подверглись остракизму. Их картины были конфискованы и бесследно иссчезли. В течение десятилетий работы Давида Штеренберга и Роберта Фалька, а также Казимира Малевича, Василия Кандинского, Марка Шагала, Владимира Татлина, Александра Родченко, Наума Габо и других художников авангарда больше не выставлялись в выставочных залах и музеях СССР. Собирать пыль в запасниках было суждено не работам сталинистского соцреализма, а новаторскому искусству художественной интеллигенции.

Лидеры московской интеллигенции не сразу поняли, что произошла катастрофа; по столице поползли самые дикие слухи. Солженицын, Евтушенко, Аксенов и другие глашатаи «оттепели» не были затронуты хрущевским гневом. Но Твардовский все понял и в своем дневнике не скрывал смятения по поводу случившегося: «Сначала Солженицын, а теперь это – смысла никакого нет. Только бы мне не угодить в эти разборки»[609]. Хрущевское наступление на авангардную левую культуру, однако, только начиналось. Хрущев приказал партийному аппарату провести «чистку» печатных изданий и телевидения, связанных с искусством научных институтов, Союза художников-графиков и даже книжных иллюстраторов. Он также пригрозил провести проверку всех вузов и средних учебных заведений. Еще он решил, что сам лично должен объяснить культурной и художественной элите, какое именно искусство от них ожидает партия. 17 декабря 1962 года на приеме в Ленинских Горках, закрытом месте отдыха партийной верхушки, он выступил перед аудиторией в четыреста человек – там были писатели, художники, кинематографисты, критики и занятые в культуре партийные аппаратчики и чиновники. Организована встреча была в хрущевском колхозном стиле – все сидели за столами, уставленными едой и напитками. Вход в зал был «украшен» образцами скульптур Эрнста Неизвестного, призванными, по хрущевской задумке, продемонстрировать упадническую природу «нового» искусства. Хрущев выступил с длинной хаотичной речью[610].

Как и в ходе предыдущих встреч с «советской интеллигенцией», партийный лидер не стал следовать тексту, подготовленному для него помощниками. А своих точных формулировок у него не было. Начал он с похвалы Солженицыну, который не по своей воле присутствовал на встрече; Хрущев взял на себя заслугу публикации его повести. Затем вождь стал говорить от имени простой, народной, рабочей России, противопоставляя ее молодому, космополитичному, вестернизированному культурному авангарду. Его бессвязная речь, грубые поучения и простонародный лексикон вскрыли культурную пропасть между ним (а также «рабочей» Россией) и людьми интеллигенции. Затем он набросился на скульптуры Неизвестного. Не в состоянии их понять и оценить, партийный лидер поручил КГБ разобраться, где художник «нашел медь для этого барахла». И если медь была украдена, Неизвестного нужно было осудить как преступника. Когда Хрущев, наконец, закончил, встал Евтушенко. Он пытался отстоять право художников и писателей самим решать, что такое искусство. Все эти люди, сказал молодой поэт, привержены коммунистическим идеалам и выступают только против сталинизма. Работы Неизвестного он объяснил «ошибками молодости», которые скульптор исправит в ходе своей творческой эволюции. На что Хрущев заметил: «Горбатого могила исправит». Евтушенко не сдавался: «Никита Сергеевич, мы живем в то время, когда ошибки исправляет не могила, а живое, честное, правдивое большевистское слово». Последние слова поэта повисли в зловещей тишине. Хрущев не нашелся, что ответить и объявил перерыв[611]. На следующий день слова Евтушенко цитировала «вся Москва». Тем не менее становилось ясно, что партия решила взять на себя руководство культурной сферой и что по надеждам на автономное прекрасное будущее интеллигенции нанесен смертельный удар.

7 марта 1963 года неугомонный Хрущев вновь собрал деятелей культуры, на сей раз в более официальной атмосфере, в Свердловском зале Кремля. Здесь же, как хищные птицы, дожидаясь сигнала вождя к нападению, присутствовали сотни партийных аппаратчиков. Приглашенные на экзекуцию художники и литераторы уже представляли масштаб атаки на авангард и ожидали худшего, включая аресты. Некоторых до ворот Кремля провожали жены. Уверенности в том, что они вернутся домой, не было[612]. Многочисленные очевидцы рассказывают, что Хрущев, настроенный вначале почти дружелюбно, быстро завелся, и его опять «понесло». КГБ и советские дипломаты за границей к тому времени собрали дополнительную информацию о самых последних контактах популярных молодых писателей и поэтов с иностранцами и об их интервью иностранной прессе с осуждением реакционного поворота Хрущева. Некоторые, в том числе Евтушенко, делились с западными журналистами предположением, что советский лидер набросился на художников, чтобы отвлечь внимание от тяжелой ситуации в сельском хозяйстве. Это взбесило хозяина Кремля. В самом начале встречи Хрущев предложил «всем добровольным осведомителям иностранных агентств покинуть зал». В ответ из зала раздались крики «Предатели!» и требования назвать их поименно и наказать. Евтушенко понял, о ком идет речь, он почувствовал, как у него холодеют пальцы. Хрущев, памятуя о мужественной позиции поэта на предыдущей встрече, решил пока не бросать его на съедение волкам[613].

Польская писательница Ванда Василевская, обласканная и Сталиным, и Хрущевым, взяла слово и пожаловалась на интервью, которое Вознесенский и Аксенов дали польскому журналу «Политика». Доведя себя до истерики, она утверждала, что молодые писатели поощряли польских «ревизионистов». В частности, она придала политический смысл словам Вознесенского о смене поколений. На самом же деле в том интервью Вознесенский сказал: «В политическом смысле мы дети XX и XXII съездов КПСС, поколение, которое видит себя в образе революционных двадцатых, в традициях ленинизма». Он хотел подчеркнуть, что шестидесятники ближе к Ленину, чем то поколение, которое выросло при сталинизме[614]. Хрущев немедленно вызвал присутствовавшего в зале Вознесенского на трибуну. Вознесенский хотел объяснить, что он на самом деле возражал на предположение польского журналиста о том, что «наше поколение плюет на поколение отцов». В каждом поколении, сказал он, есть «замечательные, революционные люди» и продолжил: «Как и мой любимый поэт, мой учитель Владимир Маяковский, я не член Коммунистической партии…» Хрущев прервал его: «Это не доблесть! Почему вы афишируете, что вы не член партии?! “Я не член партии” – вызов дает! Сотрем всех на пути, кто стоит против Коммунистической партии, сотрем! Мы никогда не дадим врагам воли, никогда! Ишь ты, какой – “я не член партии!” Он нам хочет какую-то партию беспартийных создать. Нет, вы член партии, только не той партии… Товарищи, идет борьба, борьба историческая, здесь либерализму нет места, господин Вознесенский!.. Это клевета на партию! Для таких будут жестокие морозы… Мы не те, которые были в клубе Петёфи, а мы те, которые помогли венграм разгромить эту банду… Ваши дела говорят об антипартийщине, антисоветчине. Вы говорите ложь!»[615]

Вознесенский, в состоянии шока, повторил, что не говорил «ничего антисоветского». Хрущев, однако, слышал только то, что хотел слышать. «Еще молоко на губах не обсохло, а уже начинают определять, понимаешь ли», – кричал он. Партийный вождь был в состоянии полной остервенелости, брызгал слюной и размахивал сжатой в кулак рукой под грохот аплодисментов собравшихся в зале аппаратчиков и генералов от культуры. «Ишь ты, какой Пастернак нашелся! – продолжал он. – Мы предложили Пастернаку, чтобы он уехал. Хотите завтра получить паспорт? Хотите?! И езжайте, езжайте к чертовой бабушке. Думают, что Сталин умер, и, значит, все можно… Так вы, значит… Да, вы – рабы! Рабы! Потому что, если б вы не были рабами, вы бы так себя не вели. Как этот Эренбург говорит, что он сидел с запертым ртом, молчал, а как Сталин умер, так он разболтался. Нет, господа, не будет этого!»[616]

Злорадный хор подхватил истеричные выпады Хрущева: «Господин Вознесенский! Вон из страны! Позор! Позор!» Вознесенский, одетый в привычный для него свитер под горло, услышал из первого ряда истеричный крик бывшего председателя КГБ Шелепина: «В Кремль! Без белой рубашки, без галстука?! Битник!»[617] Хрущев и его хор аппаратчиков обрушились на культурный авангард с той же яростью, с какой комсомольские активисты обрушивались когда-то на стиляг на улицах Москвы и Ленинграда. Большая часть «советской интеллигенции» в зале превратилась в обезумевшую толпу, готовую по сигналу своего предводителя линчевать диссидента. Один из очевидцев, человек, прошедший войну, бывавший под артиллерийским огнем и ходивший в атаки, вспоминал: «Никогда в жизни я не испытывал такого ужаса. Было ощущение, что каждого, кто посмеет возразить, разорвут на куски. Зал хотел уничтожить тех, кто поверил XX и XXII съездам». Никогда прежде художественный авангард не чувствовал себя в такой изоляции и опасности. Вообразив себя уже в роли влиятельной интеллигенции, с позиций нравственного авторитета ведущей разговор с партийными лидерами, художники на деле оказались мошками в кольце огня. Сам Хрущев, по-видимому, понял, что зашел слишком далеко и дает старт новой охоте на ведьм, как в сталинские времена. Или, возможно, он просто увидел выражение смертельного страха на лице Вознесенского. Кулак его разжался, визгливый крик перешел в недовольное ворчание и, наконец, он отпустил поэта с лобного места словами: «Можете продолжать работать»[618].

Гнев первого секретаря переключился на фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича». Причиной этого, сам того не желая, стал Михаил Ромм, пытаясь в ходе дискуссии объяснить сцену, в которой отец главного героя отказывается учить сына как жить. Хуциев, говорил Ромм, хочет сказать молодым, что они сами должны решать за себя. «Нет, нет, нет, – прервал его Хрущев. – Вы, товарищ Ромм, понимаете неправильно. Смысл совершенно противоположный. Даже кошка не отшвыривает своих котят, но этот отец в трудный момент отворачивается от сына. Вот что это означает»[619]. В понимании Хрущева партия оставалась коллективным «отцом», а комсомол – авангардом организованной в нужном русле советской молодежи. В опубликованной через два дня в «Правде» отредактированной версии разговора советский лидер задавался вопросом, зачем показывать молодежь, которая не знает, как и для чего жить: «Это не те люди, на которых может полагаться наше общество. Они не борцы, не революционеры. Они морально больны, состарились еще в молодости, у них нет высокой цели или призвания в жизни». Неизвестный, Евтушенко, Вознесенский, Аксенов, утверждал глава партии и страны, еще могут встать на путь исправления под «отеческой» заботой партии. Других, особенно тех, кто покаяться и исправляться не хочет, нужно изгнать из общества и «держать подальше от советской молодежи»[620].

Хрущевские бессвязные тирады вызвали ураган, пронесшийся по всем учреждениям культуры, образования и искусства. Эта буря грозила уничтожить плеяду шестидесятников и ее дух. Многие «просвещенные» комсомольские функционеры, помогавшие молодым художникам авангарда, потеряли работу, оказались на задворках общественной жизни или же быстро «переобулись» и приняли жесткую партийную линию. Глава московской писательской организации, продвигавший Евтушенко, Аксенова и их друзей, был вынужден уйти со своего поста. Парторганизация Союза писателей была распущена как ревизионистская. В Союзе художников приверженцы сурового стиля потеряли свои влиятельные посты и были отодвинуты на задний план. Участники белютинской «Новой реальности» и многие другие художники-новаторы либо ушли в подполье, либо нашли для себя работу в промышленном дизайне или книжной графике за пределами «высокого искусства». Некоторые и вовсе бросили занятия живописью. Западный джаз опять исчез из радиоэфира. Поэтические чтения в Лужниках прекратились. Вместо этого газеты публиковали речи героев труда и космонавтов Гагарина и Титова, критиковавших Евтушенко и других лидеров культурного авангарда.

Все надежды молодых интеллигентов оказались порушены. Сталинистские «лакировщики» среди писателей, «автоматчики партии» в литературных журналах вновь оказались на плаву и торжествовали победу. Преисполненные ностальгии сталинисты объединились с беспринципными карьеристами и сонмом малодушных, завидовавших таланту авангардистских «звезд» или отшатнувшихся от них в страхе оказаться причисленными к их кругу. Зарождавшаяся солидарность интеллигенции, казалось, исчезла; на смену ей пришли страх и чувство самосохранения, хорошо знакомые еще по сталинистским чисткам и травлям. Лишь немногие не боялись оказывать помощь пострадавшим коллегам. Евтушенко заметил, что те, кто был активен в антисемитских кампаниях при Сталине, вновь, как «черт из табакерки», появились на многочисленных трибунах[621]. Подзабытый со сталинских времен страх вернулся. Лингвист Вячеслав Иванов, известный в кругах коллег под именем Кома, вел семинар по семиотике в одном из московских академических институтов. Семиотика была новой дисциплиной на стыке кибернетики, обществознания и гуманитарных наук, но корни ее уходили к запрещенной при Сталине формальной школе русской лингвистики 1920-х годов. Узнав о Манеже, ранее поддерживавший семиотику президент Академии наук Мстислав Келдыш и другие сторонники новой дисциплины перетрухнули. Вскоре Иванов понял, что в Москве опубликовать что бы то ни было по семиотике ему не удастся и уехал работать в Эстонию, в Тартуский университет[622].

Всем представителям культурной и интеллектуальной элиты пришлось проходить унизительный процесс «проработок», критики и самокритики – уничтожающий человеческое достоинство ритуал самобичевания, скроенный по сталинистским лекалам 1930–1940-х годов. Для московского культурного авангарда этот инквизиторский процесс проводила специально созданная Идеологическая комиссия во главе с секретарем ЦК Ильичевым. Остальные творческие работники, в особенности члены партии и официальных творческих союзов, были оставлены на милость местных комитетов, копировавших главную комиссию, во главе с мстительными или запуганными коллегами жертв «проработок». В атмосфере охоты на ведьм не оставалось места для логики, разумных доводов, достоинства и юридических прав. Хотя арестов не последовало, многие опасались, что они могут начаться в любой момент. Дмитрий Лихачев писал в своих мемуарах: «“Проработки” являлись гласным доносительством, давали свободу озлобленности и зависти. Это был шабаш зла, торжество всяческой гнусности, когда люди (по крайней мере, часть из них) даже стремились прослыть мерзавцами, ища упоения в ужасе, внушаемом ими окружающим. Это было своего рода массовое душевное заболевание, постепенно охватившее всю страну. Люди не стыдились быть стукачами. Даже намекали на свою особую власть»[623]. Творческая интеллигенция шестидесятников застала послевоенные «проработки», но самые молодые из них только слышали о них. В 1963 году им был преподан жестокий урок.

Страх проникал повсюду: кто осмелится выступить против всемогущей партии и подвергнуть себя риску остракизма со стороны насмерть перепуганных коллег? На собрании Московского Союза художников весной 1963 года участник белютинской выставки Леонид Рабичев стал жертвой истязающего допроса. Искусствовед Сарра Валериус, бывшая жена скульптора Евгения Вучетича, требовала, чтобы Рабичев признал себя абстракционистом. Когда он ответил, что абстрактным искусством никогда не занимался, она иезуитски спросила: «Значит вы не согласны с Никитой Сергеевичем Хрущевым?» Рабичев пришел в ужас: если он ответит, что согласен, то будет «просто» исключен из Союза, если же скажет, что не согласен, ему может грозить арест. Он выбрал первый вариант. Рабичев был ветеран войны, и все же он поддался бесконтрольному страху и потерял достоинство и самоуважение. Он смог вернуться к живописи только через двадцать лет[624]. Аркадий Стругацкий вспоминает еще одно заседание инквизиции в конце марта 1963 года в Союзе писателей на секции писателей-фантастов. Известный писатель Александр Казанцев не только обвинил коллегу в «абстракционизме», но и приписал ему фашистские идеи. Возражать никто не посмел, и Стругацкий, в холодном поту, понял, что он тоже парализован страхом. Налицо был «Его Величество Мстящий Идиот», но вдруг Казанцев озвучивал то, что «там» уже утверждено и согласовано? «Трусость мною овладела страшная, – рассказывал Стругацкий. – А потом я так рассвирепел, что трусость исчезла. И когда Казанцев кончил, я заорал: Разрешите мне!» Аркадий встал и изобличил доносчика. Его страстный порыв растопил лед всеобщего страха, все стали кричать и выступать. Правду удалось отстоять, после чего, чтобы успокоить нервы, «мы пошли вниз, в кабак, и там выдули бутылку настойки какой-то»[625]. Для творческой интеллигенции было особенно горьким осознание того, что их враг – не только невежественная бюрократия, но их собственная трусость и низость. Это стало тяжким ударом по их вере в будущий триумф духа интеллигенции, в братство честных и культурных людей, способных преодолеть наследие сталинизма.

Некоторые из тех, кто подвергся нападкам, твердо стояли на своих позициях, большинство, однако, уступали давлению. Эрнст Неизвестный, храбро противостоявший Хрущеву в Манеже, написал покаянное письмо, в котором благодарил первого секретаря за «отеческую критику»[626]. Вознесенский, отойдя от пережитого им нервного срыва, начал работать над поэмой о Ленине в эмиграции. Даже Евтушенко, мужественно проявивший себя на декабрьской встрече с Хрущевым, предпочел публично дистанцироваться от арестованных в те же месяцы неофициальных поэтов-нонконформистов и от тех, кто печатался в самиздате. Аксенов отрекся от утверждений «реакционной буржуазной прессы на Западе» о том, что «мы не уважаем наших отцов и что советская молодежь в целом якобы противостоит своим отцам». «Мы хотим говорить с нашими отцами, – писал он, – и не хотим, чтобы наши отцы считали, что мы таим что-то против них»[627]. Поставленный на колени гордый авангард уронил свою репутацию и моральный авторитет в глазах многих своих почитателей.

Страдая от собственного конформизма, в разговорах между собой униженные писатели и художники давали волю эмоциям. «Ты что, не понимаешь, что наше правительство – это банда, готовая на все?» – воскликнул Аксенов, когда вместе с Евтушенко, Рождественским и Неизвестным выходил из Кремля после мартовской встречи[628]. Эрнст Неизвестный вспоминал, что эти события подтвердили его убеждение в том, что советская история делалась ничтожными пигмеями. На место революционного террора, где действовали громадные социальные силы, пришла кухонная коммунальная свара между «гномами и гоблинами», проживающими низменную, тошнотворную жизнь. «Человеческий мусор» из низовых, необразованных классов поднялся на командные позиции на всех уровнях государства и управления культурой. «И вот этот разрыв между правдой истории, правдой победы, морем крови и невзрачностью, мелкотравчатостью, вульгарностью „представителей” истории ранил» Неизвестного в самое сердце. Из осознания этого родилось «основное, внутреннее противоречие со сложившейся властью и теми, кто ее олицетворял на всех уровнях»[629]. Понимание того, что подавление культуры идет не только от бюрократов сверху, но и от простого народа снизу, засело занозой в умах шестидесятников на все последующие годы.

Враждебное отношение Хрущева к «детям Живаго» и отказ удовлетворять их притязания на социальную и культурную автономию и статус не было эпизодом. Лидер был глубоко убежден в своей правоте. В своем выступлении на Пленуме ЦК в июне 1963 года Хрущев занял откровенно антиинтеллигентскую позицию. Ни с того ни с сего он предложил отменить повышение зарплат ученым и научным работникам со степенями, а обладателей почетных ученых степеней в Академии сравнил с британскими лордами, в его понимании бездельниками. Он также заявил, что подход Сталина к творческой интеллигенции был «подкупом… для создания вокруг себя интеллигентского слоя». Сам Хрущев, сказал он в заключение, опирается «на рабочий класс, на народ»[630]. Но советский лидер был, как и во всем другом, непоследователен. Он винил «этого жулика» Эренбурга, который придумал «оттепель», и хотел даже сократить его поездки за рубеж. Он грозил запретить производство в стране коротковолновых радиоприемников, чтобы советские люди не могли слушать вещающие из-за границы «вражеские» голоса. Также он был недоволен свободомыслием кинематографистов и угрожал закрыть их Союз. Но вдруг настроение первого лица менялось, и он же призывал Эренбурга работать и отменял решение ЦК о закрытии Союза кинематографистов. То он провозглашал себя защитником традиционной русской культуры, то набрасывался на Паустовского, выступавшего за охрану русской деревни от разрушительных последствий индустриализации[631].

По радио и телевидению начали вновь, пусть с оглядкой, передавать джазовую музыку. Советская промышленность продолжала весьма доходное для бюджета производство миллионов коротковолновых приемников. Самым неприятным для реакционеров стало то, что Твардовский остался на посту редактора «Нового мира» и продолжил работать в прежнем духе. В марте 1963 года комсомольский босс Сергей Павлов, при поддержке могущественных консервативных сил, обрушился на журнал, который «с необъяснимым постоянством» продолжал публиковать произведения, «отдающие пессимизмом и нафталинным упадничеством». Когда Твардовский пожаловался главе идеологической комиссии Ильичеву, тот сказал: «Не обращайте внимание. Продолжайте работать, как прежде»[632]. В среде влиятельных аппаратчиков продолжалась борьба за интерпретацию партийной линии в вопросах культуры. В августе 1963 года, когда Хрущев отдыхал на черноморском курорте, Аджубей и Лебедев прочли ему не пропущенную цензурой поэму Твардовского «Теркин на том свете». Написанная вскоре после смерти Сталина поэма высмеивала сталинскую бюрократию, ее косность и раболепие. Хрущеву поэма понравилась, он заставил всех своих гостей ее прослушать, а через два дня она была опубликована в «Известиях» в пяти миллионах экземпляров. Этот эпизод – прекрасная иллюстрация противоречивости Хрущева: при всей своей неприязни к интеллигенции как к «классу» он соглашался с антисталинскими идеями и настроениями «левых» писателей и поэтов.

Вызвавшее хрущевский гнев противостояние между отцами и детьми было почти забыто на фоне общего наступления на левый авангард. Тем не менее эта тема продолжала подпитывать поиск воображаемых заговорщиков, которые якобы пытались вбить клин между партийным аппаратом и советской молодежью. Прошли месяцы после открытой конфронтации Хрущева с художниками в Манеже, а партийная бюрократия на местах продолжала выискивать следы подрывной деятельности интеллектуалов в культурно-идеологической сфере. В новосибирском Академгородке активизировался партком: его особое внимание привлекла работа социологов. Когда комиссия парткома узнала, что ученые хотят собрать сравнительные данные об образовательном уровне старших школьников и их родителей, члены комиссии решили, что раскрыли «идеологическую ошибку». Социологов подвергли допросу: «Так ведь у вас получится, что нынешнее поколение более образованно, чем их отцы. Значит, отцы должны уступать власть детям? Так ведь получается»[633].

На фоне этой охоты на ведьм в Ленинграде развернулось знаменитое «дело Бродского». Ленинградский КГБ следил за молодым поэтом Иосифом Бродским еще с пятидесятых годов. Страстный поклонник англо-американской культуры, Бродский принадлежал к кругу ленинградского литературного андеграунда и в Союзе писателей не состоял. Его стихотворения и поэмы печатались в самиздатовских альманахах, он открыто встречался с американскими туристами. КГБ также выявил его связи с группой арестованных молодых людей, планировавших угнать самолет для бегства за границу. Доказательств причастности Бродского к этому уголовному делу не было. Власти тем не менее решили завести на поэта отдельное «дело» с целью «вычистить гниль» из интеллигентских кругов бывшей российской столицы. В ноябре 1963 года в местной газете была опубликована статья, изобличающая Бродского как литературного «трутня», потенциально опасного для советского общества. В феврале 1964 года он был арестован и отправлен в тюрьму[634].

В Москве многие деятели культуры восприняли дело Бродского как малозначимое на фоне более насущных задач. Твардовский заступиться за поэта отказался. Первое время борьбу за Бродского вела лишь небольшая группа ленинградских писателей и интеллектуалов: поэты Наталья Грудинина, Яков Гордин, Наталья Долинина и филолог Ефим Эткинд[635]. Вскоре, однако, пришла поддержка москвичей, выпускавших самиздат. Фрида Вигдорова, друг Анны Ахматовой и Лидии Чуковской, воспользовавшись своим положением штатного сотрудника «Литературной газеты», присутствовала на проходившем в районном народном суде Ленинграда процессе. Она вела записи заседаний, которые давали яркое представление об этой пародии на суд. Друг Бродского писатель Яков Гордин так описывал свои впечатления о процессе: «Я был тогда человеком молодым, тренированным, закаленным тяжелой армейской службой и работой на Крайнем Севере, уверенным в несокрушимости своих нервов, но после этих пяти часов наглого абсурда и размазывающего бесправия я пришел домой буквально в полуобморочном состоянии»[636]. Как и Хрущев, ленинградские власти были полны решимости показать «гнилой» интеллигенции, что в противостоянии с государством и «простым народом» они «ничто, ноль, рабы».

Решение народного суда было предопределено. Бродского приговорили к пяти годам ссылки из Ленинграда в Архангельскую область «с применением обязательного труда». Согнанный в зал суда «простой народ» был задействован в заранее написанном сценарии этого политического спектакля, с готовностью обрушиваясь на интеллигенцию и «писателей-паразитов». Ближе к концу процесса многие видные москвичи поняли его символический характер: большая группа творческой интеллигенции, в том числе Дмитрий Шостакович, Анна Ахматова, Корней Чуковский и десятки других писателей и поэтов поставили свои подписи под коллективным письмом властям в защиту Бродского. Они сравнивали его процесс с преследованием Пастернака. Записи Вигдоровой распространялись в самиздате и попали в западную прессу. Люди из московских компаний, в том числе Людмила Алексеева, узнали о процессе над Бродским из самиздата и начали понимать, насколько важно найти способы помочь жертвам новых репрессий. Кампания в защиту Бродского стала первым пробным актом зарождающегося правозащитного движения[637].

Внезапный и безобразный конец хрущевской культурной «оттепели» породил в рядах интеллигенции новую неуверенность в собственной судьбе. Писатель старшего поколения Корней Чуковский надеялся, что это временная заминка. «При Сталине было просто, – записал он в дневнике. – Бей интеллигенцию, уничтожай всех, кто самостоятельно думает! Но сейчас это гораздо труднее: выросли массы технической интеллигенции, без которой государству нельзя обойтись, – и вот эти массы взяли на себя функцию гуманитарной интеллигенции – и образовали нечто вроде общественного мнения»[638]. Писатель-фантаст Борис Стругацкий был менее оптимистичен. К весне 1963 года, вспоминает он, «одно стало нам ясно, как говорится, до боли. Не надо иллюзий. Не надо надежд на светлое будущее. Нами управляют жлобы и враги культуры. Они никогда не будут с нами. Они всегда будут против нас. Они никогда не позволят нам говорить то, что мы считаем правильным, потому что они считают правильным нечто совсем иное. И если для нас коммунизм – это мир свободы и творчества, то для них коммунизм – это общество, где население немедленно и с наслаждением исполняет все предписания партии и правительства»[639].

Свое пугающее открытие братья Стругацкие изложили в опубликованном в 1964 году романе-аллегории «Трудно быть богом». В этом романе молодые ученые с Земли, где уже построено идеальное коммунистическое общество, прибывают на другую планету, где циничные тираны, фашиствующие бюргеры и религиозные фанатики стремятся уничтожить всех образованных людей и тем самым убить единственную надежду на просвещение и прогресс. Несмотря на все усилия выдающих себя за местную знать землян прекратить резню, им не удается остановить сползание во тьму. Высокие принципы не позволяют им применять силу даже для того, чтобы остановить кровопролитие. Они терпят поражение и возвращаются на Землю, отрезвленные и униженные[640].

Давид Самойлов в мемуарах пишет о значении хрущевской конфронтации с культурным авангардом: «Борьбу за вкус Хрущев перепутал с борьбой за идеи». Он оказался не в состоянии понять, что «новые формы могут помочь прикрыть идеологический вакуум его режима». Вместо того, чтобы воспользоваться энергией молодой плеяды, поначалу верной его курсу и с симпатией относящейся к его иллюзорным новым горизонтам, он «объявил идеологическую войну новому поколению»[641]. На самом же деле историческое значение этого эпизода выходит далеко за пределы борьбы за вкус и культуру. Хрущев – будь он чуть умнее и грамотнее – смог бы кооптировать культурный авангард начала шестидесятых, так как представители его все еще разделяли революционно-романтическую идеологию. Вместо этого, подстрекаемый сталинской гвардией в партии, он предпочел раздавить первые ростки интеллектуальной свободы и культурной автономии в постсталинском обществе. Молодые интеллигенты культурного авангарда обнаружили, что социальная почва для охоты на ведьм осталась нетронутой, как будто и не было десталинизации, «Нового мира», «честной журналистики», просветительских и гуманистичных романов и фильмов и разоблачений Солженицына. Этот крах социалистических иллюзий имел долгосрочные последствия для будущего советского общества. Если бы не этот разлад, сохранился бы шанс на рост и консолидацию реформистских сил под прикрытием гласности и более «гуманного социализма» (как это случилось в 1968 году в Чехословакии). Но возрождение интеллигенции, которая могла бы сочетать свободомыслие и моральную приверженность социалистическому обществу, было пресечено на корню. Те, кто верил в высокую культуру как средство спасения советского проекта, были изолированы и унижены. «Московская весна» замерзла, не успев толком начаться. Она не возобновилась вплоть до горбачевской гласности, когда осталось не так много людей, верящих в миссию интеллигенции действовать заодно с партийным руководством во имя строительства «подлинного социализма».

Неразрешенное противоречие между художественным авангардом и его врагами превратилось в незаживающую рану советской российской культуры. Внутри официальной советской интеллигенции вызрели враждебные друг другу течения и движения. Культурные силы «оттепели» эволюционировали от прямолинейного антисталинизма к более радикальному критическому переосмыслению советского прошлого и настоящего. Эволюцию переживали и противники «оттепели». Все больше писателей и художников послесталинского поколения начали формировать идеологическую и культурную альтернативу левому авангарду, который вдохновлялся первым послереволюционным десятилетием. Они пытались реабилитировать такие элементы сталинистской пропаганды, как идею русского патриотизма и имперского величия России. В истории русской мысли они смогли открыть немалые запасы шовинизма, имперских фантазий и ненависти к либерализму и западничеству. В обоих противоборствующих лагерях шел усиленный поиск новой культурной идентичности. И все чаще обе стороны обращались к российскому прошлому, как до, так и после начала революционного эксперимента. К 1965 году национализм, этническое и национальное самоопределение – а также антисемитизм как реакция на роль евреев в культурном левом авангарде – развели многих шестидесятников по противостоящим лагерям. Оказалась, что «детям Живаго» суждено не только продолжать жить в несвободе, но и возненавидеть друг друга.

Как-то в начале 1960-х писатель Владимир Солоухин, как обычно, зашел пообедать в закрытый ресторан Союза писателей и понял, что ему непросто решить, за какой столик садиться. За одним столом сидели «правые», все как один члены партии, все активные противники «оттепели» и либерализации культурной политики. За другим обедали «левые», культурный авангард того времени: Окуджава, Евтушенко, Ахмадулина, Аксенов и другие. Некоторые из них тоже состояли в партии, но все они ратовали за ослабление партийного контроля над литературой. Солоухин вспоминает, что раньше не очень-то вникал в тонкости писательских политических размежеваний и не примыкал ни к одной группировке. Он испытывал огромную симпатию к Дудинцеву и Яшину, проповедникам «искренности» в литературе ранней «оттепели». И вдруг он понял, что его место – не с ними, а за столом с «правыми». Позднее в книге «Последняя ступень (исповедь вашего современника)», написанной в 1976 году, но опубликованной уже только после распада СССР, Солоухин вспоминал, что сделанный им интуитивный выбор был правильным. Его новые друзья-«правые» объяснили ему, что водораздел в советской литературе был на самом деле выбором между «подлинно русскими» писателями и евреями – или, если шире, то теми, кто им близок и симпатизировал еврейству[642].

Гибель миллионов евреев во время Второй мировой войны, глубочайшая травма выживших, ставших объектами антисемитских кампаний в конце жизни Сталина, сделала еврейский вопрос незаживающей раной в советском обществе. В паспорте поэтов Слуцкого и Самойлова, журналиста Аграновского, многочисленных авангардных художников и литературных критиков, Ландау и других знаменитых ученых-физиков, не говоря уж о тысячах менее известных врачах, юристах, учителях и университетских преподавателях, в графе «национальность» значилось «еврей». У многих других из интеллигентского авангарда в этой же «пятой графе» стояло «русский», но один из их родителей был «еврейской национальности». В сознании этих людей антисемитские преследования вступали в непримиримый конфликт с марксистко-ленинскими идеями, заставляли ощущать себя «иными» и «чужими» по отношению к другим советским гражданам. В то же время для многих молодых русских, приехавших, как Солоухин, учиться в университеты из русской деревни и получивших пропуск в «советскую интеллигенцию», сталинские преследования евреев стали шансом для собственного продвижения и карьеры, выработали привычку воспринимать евреев как затаившееся меньшинство, скрывающее свои настоящие фамилии под славянскими псевдонимами и при этом отравляющее «национальный дух» русской культуры «коспомолитическими влияниями». Молодые выдвиженцы, отчасти под влиянием «стариков» – русских националистов – стали считать, что русский народ, православная церковь и русская культура были главными жертвами революции и что уничтожение крестьянской жизни было чудовищным преступлением против русской «нации». От этого ощущения был всего один шаг к тому, чтобы обвинить евреев в этой катастрофе[643].

В опубликованной в 1993 году на Западе книге «Эмиграция советских евреев и советская национальная политика» Виктор Заславский и Роберт Брим написали, что антисемитские настроения в СССР были «особенно сильны в среде так называемой творческой литературной и художественной интеллигенции, так как эта группа, с одной стороны, содержала квинтэссенцию национального духа, а с другой, высокую концентрацию обрусевших евреев»[644]. Эта книга одна из первых описала предпосылки возникновения новой еврейской идентичности в советском обществе, новый антисемитизм «снизу» и в конечном счете еврейскую эмиграцию в Израиль и на Запад. На самом деле антисемитизм и противостояние ему играли центральную роль в формировании и эволюции русской интеллигенции еще в XIX веке. Многие молодые и образованные евреи были, по словам одного из основоположников и лидеров воинствующего сионизма Владимира Жаботинского, «безумно, бесстыдно влюблены в русскую культуру». Но они ненавидели российское государство и отказывались мириться с социальной и экономической отсталостью России. Многие из тех, кто стремился вырваться из местечек черты оседлости, нашли себя в радикальном крыле интеллигентского сообщества России. Некоторые с головой кинулись в революционную подпольную деятельность. Другие, как отец Пастернака, посвятили себя делу «европеизации» русской культуры и искусства. Дискриминация евреев в царской России, изгнание евреев из Москвы, волны антисемитских погромов в еврейской черте оседлости на Украине и Бессарабии, видная роль евреев, порвавших с религиозными традициями кагалов (штетлов) и вступивших в российское революционное движение, наконец, отвращение прогрессивной части интеллигенции к «реакционным» проявлениям государственного и низового «черносотенного» этнонационализма – все эти факторы подпитывали филосемитизм в среде русских писателей, художников, ученых, интеллектуалов и студентов. В леволиберальных и социалистических кругах антисемитов презирали и подвергали остракизму. В то же время успехи модернизации и либерализма подпитывали антисемитизм другой части образованного российского общества, его националистического фланга. Не только в среде высшей аристократии, в дворянстве и купечестве, но и среди писателей, юристов и журналистов зрела реакция на рост и активность евреев в профессиональных слоях общества. Националисты в России, так же как и во Франции и некоторых других странах Европы, опасались, что в модернизирующемся обществе русские окажутся в заведомо проигрышном положении по сравнению с евреями[645].

Евреи неоспоримо сыграли выдающуюся роль в русской революции и в становлении большевистского режима. На этом играли антисемиты, которых было немало на стороне белых. В 1920-е годы многие образованные евреи, выходцы из западных окраин бывшей империи, с энтузиазмом встали под знамена Коминтерна. Они говорили на нескольких языках и быстро заполнили государственные, а также околовластные идейно-пропагандистские структуры. За ними потянулись целые семьи из местечек в черте оседлости. Люди из Киева, Житомира, Винницы, Одессы переезжали в Москву и Ленинград, заселяли Арбат и другие традиционные места проживания дореволюционной интеллигенции. Евреи стали неотъемлемой и важной частью послереволюционного плавильного котла, в котором росли многие «дети Живаго»[646]. Массовая миграция евреев вызвала очередную вспышку низового антисемитизма, но в 1920-е годы – в отличие от 1940-х – советские органы вели с этими настроениями непримиримую борьбу. Нацистский геноцид евреев на оккупированных советских территориях обострил еврейский вопрос. В 1941–1942 годах советская печать писала о зверствах, чинимых немцами против евреев, и даже Сталин говорил в декабре 1941 года о «еврейских погромах». Свидетельства кровавых бесчинств нацистов направлялись в Еврейский антифашистский комитет (ЕАК), действующий при Совинформбюро как один из инструментов международной пропаганды Кремля. В ЕАК была создана комиссия для сбора информации об уничтожении евреев на советской территории и публикации «Черной книги» об этих преступлениях. Это был большой коллективный проект, которым руководил Илья Эренбург и в котором приняли участие многие писатели, в том числе друг Пастернака Всеволод Иванов, Василий Гроссман, Лидия Сейфуллина, Маргарита Алигер, Виктор Шкловский и Вениамин Каверин. В 1944–1945 годах ЕАК с одобрения советского правительства договорился о публикации «Черной книги» на английском языке в США. Была также версия на идише, публиковавшаяся с продолжением в советской газете «Дер Эмес» («Правда»)[647].

Между тем волны антисемитизма поднимались все выше, прежде всего в тылу, среди эвакуированных, в переполненных коммуналках и в культурно-профессиональной среде[648]. Составители «Черной книги» постепенно стали понимать, что советские власти не хотят признавать Холокост и настаивают на том, что жертвы среди евреев следует считать частью общей трагедии советского народа. Сталин о проекте «Черной книги» ни разу не обмолвился. В 1947 году, когда Советский Союз неожиданно поддержал в ООН идею создания независимого еврейского государства в Палестине, руководство ЕАК обратилось в Кремль с предложением опубликовать «Черную книгу» на русском и других языках народов СССР. В ответ была спущена команда закрыть проект. В 1948 году глава ЕАК театральный режиссер Соломон Михоэлс был убит по приказу Сталина. Для вождя евреи стали потенциальной «пятой колонной» в начинавшейся холодной войне. Он пришел в ярость, когда узнал, что многие советские евреи были воодушевлены возникновением Израиля – еврейского государства. Сталин распустил ЕАК, а его лидеры, группа писавших на идише писателей, поэтов и интеллектуалов, были арестованы и почти все казнены. При этом немало пропагандистов еврейского происхождения уцелело и было мобилизовано на борьбу с «сионистской опасностью». Самым видным из них был Эренбург[649].

Судьба «Черной книги» и рост государственного антисемитизма в СССР нанесли чудовищный удар по коммунистическому интернационализму и романтизму многих советских евреев-интеллигентов. Василий Гроссман был одним из тех, кто решил добраться до корней того, что произошло. Родившийся в 1905 году в городе Бердичеве в черте оседлости Гроссман принадлежал к тем образованным евреям, которые приняли революцию и ленинизм. Эту веру он не утратил и в годы сталинского террора. Во время войны, работая военным корреспондентом газеты «Красная звезда», он видел проявления антисемитизма в Советской армии и слышал о зверствах немцев. Но геноцид евреев на оккупированных немцами территориях перевернул его сознание. Вернувшись вместе с советскими войсками в родной Бердичев, он обнаружил, что все евреи исчезли. Местечки, их жители, культура на идише – все это пропало. Разрушены были даже еврейские кладбища. В сентябре 1944 года Гроссман опубликовал статью о Треблинке, нацистском концлагере для массового уничтожения евреев. В этой статье он все еще объяснял Холокост как продукт «империализма», высшей и последней стадии капитализма. Но «Черная книга» показывала, насколько легко геноцидный антисемитизм распространялся среди советского населения, особенно в Украине и Прибалтике. Нарастающее преследование евреев в позднесталинский период привело Гроссмана к мысли – страшной для правоверного коммуниста – о схожести режимов Гитлера и Сталина. В 1956 году, после разоблачений сталинских преступлений Хрущевым, Гроссман начал писать свой грандиозный эпос «Жизнь и судьба», в центре которого была трагедия евреев в эпоху тоталитарных режимов[650].

В годы «оттепели» выходцы из еврейских семей составляли очень заметную часть образованной городской интеллигенции. В 1959 году, согласно переписи населения и данным паспортной системы, в Москве проживало 240 тысяч, а в Ленинграде – 169 тысяч людей «еврейской национальности»[651]. Это были в большинстве своем люди образованные и полностью ассимилированные в русскую культуру. Но период 1941–1953 годов оставил глубокие шрамы в их сознании и углубил водораздел между ними и остальными, теми, кто не разделял их опыта и переживаний. Поэт Борис Слуцкий написал об этом с горьким сарказмом: «Нам, евреям, повезло. У нас иллюзий о стоящем перед нами зле не было»[652]. Адвокат, впоследствии видная правозащитница, Дина Каминская вспоминала: «Антисемитизм четко отделил нас, евреев, от остального советского общества. Он подтолкнул нас на линию огня»[653]. Социолог Владимир Шляпентох вспоминал, что «еврейский вопрос» стал ключевым для его друзей и коллег. Он означал размежевание с теми из русских, кто не был филосемитом[654].

В то же время страх побуждал многих образованных евреев Москвы и Ленинграда влиться в советский мейнстрим. Своим детям в графу «национальность» во внутреннем паспорте они вписывали «русский», особенно если один из родителей был русским. Деятели культуры, писатели, журналисты скрывали свои еврейские фамилии за русскими псевдонимами, и возрожденный государственный антисемитизм заставлял их жить в постоянном страхе разоблачения[655]. Многие евреи ради выживания примыкали к рядам самых оголтелых советских ортодоксов. Такими были, например, литературный критик Давид Заславский, шельмовавший в 1958 году Пастернака, и искусствовед Сарра Валериус, добившаяся исключения абстракционистов из Союза художников в 1963 году.

«Оттепель» принесла значительную перемену к лучшему в жизни советских евреев. Ушел страх погромов и депортаций. Ослабление железного занавеса позволило многим восстановить связи с многочисленными родственниками за рубежом, теми, кто покинул черту оседлости Российской империи в начале ХХ века и перебрался жить на Запад или в Палестину[656]. И хотя большинство евреев из-за своей подозрительной «национальности» не могли получить разрешение на выезд за границу, некоторым артистам и интеллектуалам хрущевская «общественная дипломатия» давала возможность преодолеть этот барьер[657]. Майя Плисецкая, молодая звезда балета Большого театра, имела еврейских родственников в Америке, в том числе дядю в Нью-Йорке. В течение нескольких лет ее не брали на зарубежные гастроли, но в 1959 году после вмешательства Хрущева она была включена в труппу Большого для гастролей театра в США и смогла, наконец, обнять свою американскую родню[658].

В 1955–1956 годах группа еврейских деятелей культуры обратилась к партийным властям с просьбой реабилитировать убитых и репрессированных членов Еврейского антифашистского комитета[659]. После доклада Хрущева «о культе личности» на ХХ съезде просьба была удовлетворена. Отдел культуры ЦК рекомендовал постепенно восстановить издание газет и журналов на идише, еврейских издательств и культурных учреждений. В это время в Москве еще жили около сорока писателей и поэтов, писавших на идише; четверо нашлось в Одессе, один в Харькове, четверо в Черновцах, шестеро в Биробиджане, двое в Минске, трое в Кишиневе и один в Риге[660]. Но эта рекомендация не нашла одобрения в верхах. Хрущев в этом вопросе в лучшем случае колебался. Другие считали, что восстановление культуры на идиш осложнит национально-этническую политику в городах с большим еврейским населением, а также в многонациональных районах на окраинах СССР (Западной Украине и в Прибалтике), где во время войны местное население участвовало в массовых погромах и геноциде евреев. Еще одним важным фактором были только что сложившиеся союзнические отношения СССР с Египтом, Сирией и другими враждебными Израилю арабскими режимами.

До конца 1940-х годов именно язык и культура идиша, а не религия, были определяющими чертами еврейской национальной идентичности в советском обществе. Исчезновение этой культуры сделало советских евреев «невидимыми». Их заметная роль в недавнем прошлом – от литературы до политики – также замалчивалась. Для образованных советских еврев идиш-культура была миром их родителей и дедов, так что реставрация ее культурных институтов, мира Шолома Алейхема и местечек не входила в их приоритеты. Как и евреи Берлина и Вены 1900-х годов, преклонявшиеся перед немецкоязычной культурой, московские евреи ассоциировали себя с русской культурой: Пушкиным и Толстым, Достоевским и Чеховым, Большим театром и МХАТом, симфониями Чайковского, Прокофьева и Шостаковича. Родившийся в Москве в 1933 году ученый, писатель и диссидент, будущий сионист Михаил Агурский вспоминал, что в годы его формирования «самым сильным было влияние русской культуры. Еврейской культуры как отдельного феномена просто не было»[661]. Многие еврейские интеллигенты, нередко дети старых большевиков и революционеров, сохраняли приверженность ленинизму и принципам социалистического интернационализма.

Главным проповедником ассимиляции евреев в русскую культуру и интернациональную традицию был Эренбург. Холокост и антисемитизм в СССР заставили этого во многом циничного человека почувствовать ответственность за судьбу советского еврейства. В начале 1953 года он направил Сталину письмо, пытаясь отговорить его от депортации евреев[662]. В августе 1960 года Эренбург заговорил о Холокосте в предисловии к советскому изданию «Дневника Анны Франк». Всемирно известная книга была опубликована в СССР тиражом двести тысяч экземпляров[663]. И евреи, и те, кто сочувствовал трагедии еврейства, воспринимали Эренбурга как высший моральный авторитет. Среди них была и дочь Сталина Светлана. Девушкой она влюбилась в советского кинодокументалиста еврея Алексея Каплера, затем вышла замуж за еврея Григория Морозова, одноклассника ее брата Василия. В годы «оттепели» Светлана стала возлюбленной Давида Самойлова и всю жизнь продолжала любить его поэзию. В 1958 году Светлана написала Эренбургу письмо, в котором благодарила его за попытки направить «фальшивую советскую интеллигенцию» на праведный путь[664]. В январе 1961 года, во время празднования 70-летия Эренбурга, аудитория в Союзе писателей чествовала его как героя. Иван Майский, меньшевик, а потом большевик с еврейскими корнями, сравнил его с Александром Герценом. Паустовский назвал его «совестью нашего времени» за борьбу против антисемитизма, величайшего порока любого народа. Эренбург обнял Паустовского и в ответной ремарке счел антисемитизм «международным языком фашизма». Свое выступление он завершил словами: «Я русский писатель. Но до тех пор, пока на Земле остается хоть один антисемит, на вопрос о национальности я отвечаю с гордостью: я еврей»[665].

При этих словах многие в зале встали и приветствовали Эренбурга бурными аплодисментами. Однако сам он был не очень доволен такой реакцией. Признавая свое еврейство, он меньше всего хотел пробудить в слушателях то, что он с презрением называл «ментальностью гетто». Для Эренбурга освобождение русской культуры от оков сталинизма, ее воссоединение с европейской культурой и распространение высокой культуры в массах стало новым личным проектом. Эренбург «пробивал» через цензуру и бюрократию переводы и публикацию романов Эрнеста Хемингуэя, Уильяма Фолкнера, Франсуа Мориака и других иностранных писателей. Проект Эренбурга предполагал создание новой интернациональной идентичности для советской творческой интеллигенции, которая излечила бы ее от кровавого кошмара прошлого и предотвратила бы ее будущий раскол по национальным и религиозным линиям. Виктор Шкловский как-то сказал, ссылаясь на евангельскую притчу, что Эренбург до конца дней «так и остался Савлом Павловичем»[666].

Тем не менее литераторы из старой левой интеллигенции аплодировали Эренбургу именно по той причине, о которой сказал Паустовский. Корней Чуковский в апреле 1962 года записал в дневнике, что «борьба между интеллигенцией и черносотенцами» вновь в центре русской культурной политики. Еще один писатель, Варлам Шаламов, только вернувшийся из сталинских лагерей, отмечал в 1961 году в своих рабочих записях, что «антисемитизм и интеллигенция – разные миры»[667]. На деле это категоричное деление между всей интеллигенцией и ее антиподами-антисемитами было не более чем попыткой разрешить клубок проблем лезвием этического императива. Но именно так относились к этому лидеры, участники и последователи культурного и художественного авангарда начала 1960-х, среди них множество ассимилированных евреев. Им было проще объяснить себе и другим, что государственный и публичный антисемитизм 1949–1953 годов – это погром, развязанный правителем-тираном, который натравил «темные массы» против людей высокой культуры, против всех, кто внешним видом и манерами выделялся из безликой толпы. Людям, верившим в «просвещение», казалось, что окультуривание советского общества освободит его от антисемитизма[668]. В начале 1953 года, на пике сфабрикованного «заговора врачей», уличная толпа могла наброситься на любого интеллигентного образованного человека, приняв его за еврея. Литературный критик Станислав Рассадин вспоминал, что подобное приключилось с ним: озлобленная толпа не верила, что он русский. Иными словами, в атмосфере сталинской травли «космополитов» русские интеллигенты и интеллигентные евреи обнаружили свою общность перед лицом опасности. В годы «оттепели» это тождество упрочилось: поклонники Эренбурга, похоже, причисляли ассимилированных и образованных евреев в Москве и Ленинграде к интеллигенции по умолчанию[669].

Противники антисемитизма обрели свой манифест после публикации поэмы Евтушенко «Бабий Яр» в «Литературной газете» 19 сентября 1961 года. Поэт «попал в яблочко»: он указал на непреодолимый разрыв между лозунгами пролетарского интернационализма на знаменах советского государства и антисемитскими настроениями многих членов партии и комсомола. В опубликованной на Западе в 1963 году «Преждевременной автобиографии» Евтушенко писал, что десять лет назад, в год смерти Сталина, он порвал все отношения со своим другом, молодым поэтом и комсомольским активистом Владимиром Котовым, когда тот оказался антисемитом. Во время «оттепели», писал Евтушенко, он «понял, что те, кто клянется коммунизмом, но на самом деле извращают его значение, – враги самые опасные, возможно даже более опасные, чем наши враги на Западе»[670]. Евтушенко не просто порвал с Котовым. Он вычеркнул его из рядов и русской интеллигенции, и «подлинных» коммунистов. Для формирующейся «левой» творческой интеллигенции 1960-х годов это было характерно. В то время человек мог состоять в партии и быть интеллигентом, если он принципиально выступал против сталинщины и антисемитизма.

«Бабий Яр» вызвал бурю эмоций с обеих сторон. Поэт получил тридцать тысяч восторженных писем – от евреев и от тех русских, кто стыдился антисемитизма как старого русского порока. Не дремали и антисемиты, в том числе Михаил Суслов и другие высокопоставленные фигуры в идеологическом аппарате партии. Редактор «Литературной газеты» Валерий Косолапов, осмелившийся опубликовать «Бабий Яр», был снят с работы. В журнале «Литература и жизнь», органе Союза писателей РСФСР, опубликовали стихотворение поэта Алексея Маркова «Мой ответ» с такими строками: «Пока топтать погосты будет/Хотя б один космополит/Я говорю: я русский, люди! /И пепел в сердце мне стучит»[671]. «Правые» в Союзе писателей были всерьез озадачены, почему «чисто» русский поэт встал на сторону евреев, и объясняли это тщеславием Евтушенко и его жаждой прославиться на Западе. Другие «выявили», что Евтушенко был «наполовину еврей» (сам поэт утверждал, что еврейской крови у него нет). На совещании молодых поэтов, созванном в ЦК ВЛКСМ, группа критиков-националистов набросилась на Евтушенко, словно стая волков. Один из них напомнил Евтушенко, что живет он на русской земле и ест русский хлеб. Нападавшему ответил другой молодой поэт, выпускник факультета журналистики ЛГУ: «Эта проклятая традиция антисемитизма по-прежнему жива и служит источником фашизма»[672].

Эренбург, Евтушенко и другие разрушили стену молчания и сделали еврейский вопрос одной из корневых тем «оттепели». И сами евреи, и те, кто к еврейству не имел прямого отношения, видели в этом залог формирования гражданственности. Русские Анатолий Кузнецов и Виктор Некрасов, еврей Борис Слуцкий публиковали романы, статьи и стихи, описывающие зверства нацистов против евреев в Киеве, Бердичеве и других местах на Украине. Самым ярким и самым знаменитым проявлением нового движения стала Тринадцатая симфония Дмитрия Шостаковича, написанная на текст поэмы Евтушенко. Первое исполнение симфонии было назначено на 18 декабря 1962 года в Московской консерватории. Культурная общественность Москвы до последней минуты опасалась отмены концерта. На репетиции перед премьерой стекались огромные толпы, по большей части состоящие из евреев. Премьера симфонии прошла в накаленной атмосфере, без телекамер и микрофонов. Когда затихли последние аккорды музыки, двое русских – 50-летний Шостакович и 28-летний Евтушенко – вышли на сцену и были встречены громом аплодисментов. Это была оценка не только их искусства, но и гражданского мужества: решимости заступиться за преследуемых.

Перед интеллигентами-филосемитами вставали серьезные вопросы. Какая часть российского культурного и исторического наследия должна быть признана приемлемой и достойной, а какая должна быть осуждена или даже отвергнута? В 1920-е годы вхождение ассимилированных евреев в революционную советскую интеллигенцию сопровождалось гонениями, нередко жестокими, на старую интеллигенцию, и обличением «реакционного» наследия имперской России в историографии, литературе, музыке и других областях. Одной из жертв таких гонений стал писатель Михаил Булгаков и его «Белая гвардия», поставленная МХАТом под названием «Дни Турбиных». С начала тридцатых годов и особенно во время Великой Отечественной войны фигуры и элементы российского прошлого, считавшиеся «реакционными» и «белогвардейскими», постепенно возвращались в общественное сознание и стали частью официальной советской истории и культуры. Характерным для культурной атмосферы начала шестидесятых являлась позиция некоторых «стариков», которые вспоминали с ностальгией, но и с изрядной долей избирательности, о своих молодых годах после революции. На конференции об искусстве социалистического реализма в ноябре 1962 года кинорежиссер Михаил Ромм, родившийся в семье евреев-большевиков, со страстью говорил об угрозе антисемитского русского национализма. Он критиковал «определенные традиции, насаждаемые в нашей стране», в частности, «дважды в год обязательное исполнение торжественной увертюры Чайковского “1812 год”». Этот музыкальный опус, объяснял Ромм, выражает «идею триумфа православия и самодержавия над революцией». «Почему, – задавался вопросом режиссер, – Советская власть должна принижать “Марсельезу”, чудесный гимн Французской революции, заглушая ее шумом церковных колоколов? Почему она должна праздновать триумф идеологии царизма, идеологии “Черной сотни”?»[673] Следуя этой логике, интеллигенция шестидесятых должна была бы запретить не только опус Чайковского, но и «Жизнь за царя» Глинки, «Хованщину», многие произведения Достоевского и все наследие русских консервативно-религиозных и националистических философов, писателей и журналистов – а если идти до конца, то и русский классический балет.

Неудивительно, что «правые» немедленно увидели возможность встать «на защиту русской культуры» и отразить неуклюжую атаку стареющего создателя фильма «Ленин в Октябре». Они написали на него донос в ЦК партии, где говорилось, что Ромм «отвергает все традиции России, кроме революционного интернационализма». В ответном письме руководству партии коммунист Ромм поставил в центр дискуссии еврейский вопрос. Он сослался на высказывание Хрущева о том, что Сталин «в глубине души был антисемит». «После Октябрьской революции, – признавался Ромм, – я на многие годы даже забыл, что по паспорту я еврей». Вспомнить об этом ему пришлось в 1943 году, когда из-за антисемитской травли его брат чуть не покончил с собой. Свое письмо он завершил выражением уверенности в том, что «времена изменились» и добавил: «Мы далеко ушли [от сталинистского прошлого]». Тем не менее чиновники отделов культуры и идеологии ЦК КПСС обвинили Ромма в высказываниях «откровенно тенденциозного, националистического [то есть еврейского] характера»[674].

Власти гневно отреагировали на выступление Ромма и его письмо. Хрущев, идеологические бюрократы и государственные цензоры считали, что еврейского вопроса в СССР не существует, и рассматривали любое выражение еврейского самосознания как признак сионистского влияния[675]. В апреле 1964 года редакция журнала «Наш современник» попыталась опубликовать стихотворение Риммы Казаковой «Размышления на могиле моего деда в Севастополе». Казакова, выпускница исторического факультета ЛГУ, писала, что семья ее была еврейско-русской и что для нее, как и для других «детей со смешанной кровью», еврейского вопроса не существовало. Интернационализм был у них «в крови». Казакова выразила ощущение многих интеллигентов и художников своего поколения, «полукровок» – то есть наполовину русских, наполовину евреев, – для которых советская идентичность была результатом воспитания, образования и собственного выбора. Цензура сочла, что стихотворение Казаковой «пропитано своего рода превосходством людей “смешанной крови” над другими» и публикацию запретила[676].

На встрече с интеллигенцией в декабре 1962 года на Ленинских горах Хрущев, подстрекаемый, по всей видимости, своими коллегами, связал «гнилой либерализм» с еврейским влиянием. Особой критике он подверг Эренбурга и Ромма, еврейское происхождение которых было общеизвестно. Опровергая слухи об антисемитизме в СССР, он тем не менее сказал, что среди «врагов народа» в сталинские времена ведущее место занимали люди «еврейской национальности». Затем, обращаясь к событиям 1956 года в Венгрии и Польше, он намекнул, что евреи и там играли «судьбоносную роль». Хрущевские разглагольствования, его попытки приписать евреям подрывные качества, вогнали Эренбурга в состояние глубокой депрессии и обескуражили даже некоторых хрущевских советников[677]. Реакция Хрущева была продиктована не только укорененными в его сознании стереотипами. Он также искренне надеялся загнать еврейский вопрос «под ковер», опасаясь, что открытое его обсуждение приведет к огромным политическим проблемам. Несмотря на официальный оптимизм по поводу «единства советского общества», в его глубинах формировались мощные и опасные националистические течения, в том числе русский национализм, грозившие расколоть Советский Союз[678].

Еврейский вопрос стал важнейшим фактором, сцементировавшим солидарность левого культурного авангарда и его многочисленных сторонников в начале 1960-х годов. В то же время эта тема оставалась источником постоянного напряжения и порождала ответную реакцию русского национализма.

Русские интеллектуалы времен «оттепели» рано или поздно должны были озаботиться вопросом, какова их национальная принадлежность и чем она отличается от той, что сформировал в 1940-е годы Сталин[679]. Идеи национализма пришли в Россию из Европы относительно поздно. Во второй половине XIX века в среде либеральной, светской и даже революционно-социалистической интеллигенции возникли сильные национальные мотивы и желание создать подлинно русское искусство, русскую музыку и оперу, русский стиль, которые смогли бы преодолеть травму насильственной вестернизации России Петром и его преемниками, помогли бы найти общий культурный язык между европейски образованными людьми в столицах и простым народом, носителем древних традиций. Возникли консервативно-религиозные, национально-этнические и мессианские течения. Николай Данилевский, Федор Достоевский, Василий Розанов, Константин Леонтьев, Владимир Соловьев, Павел Флоренский и Георгий Флоровский мыслили о русских как духовной общинной цивилизации православных христиан, противостоящей «латинско-католическому» Западу с его культом собственности и отдельной личности. Первая русская революция 1905 года вывела «демос» на улицы – и в значительной своей части русский «народ» оказался врагом либерализма, всего западного, «инородцев» и прежде всего евреев. Печально известная «Черная сотня» представляла собой отчасти инспирированное сверху, отчасти спонтанно низовое движение, имевшее некоторые общие родовые черты с зарождавшимся в Европе – в Германии, Италии, Австро-Венгерской империи – крайним национализмом и ранним фашизмом. Либеральный и социалистический лагеря в русской интеллигенции отреагировали на это явление с ужасом и отвращением, но оно привлекло симпатии религиозно-консервативных и антисемитски настроенных интеллектуалов, среди них – В. Розанов, М. Пришвин (позднее преодолевший свой ранний черносотенный антисемитизм) и др. Большая их часть отвергала погромы и варварство «Черной сотни», но в то же время признавала необходимость новой «русской идеи» взамен устаревшей уваровской троицы «православие – самодержавие – народность». В появившемся на свет в 1909 году сборнике «Вехи», манифесте контрреволюционной интеллигенции, обсуждалась возможность симбиоза реформированного православия и конституционной монархии на основе русских общинных традиций[680].

Гибель Временного правительства и Учредительного cобрания, победа большевиков над Белым движением не положили конец расколу в русском самосознании. Многочисленные русские поэты, писатели и философы – среди них Николай Бердяев, Петр Струве, Андрей Белый, Сергей Булгаков, Федор Степун и Семен Франк – пытались найти «третий путь» между большевистской идеологией и русским «фашизмом». Они верили в возможность русской версии христианского социализма или христианской демократии. В 1922 году большевики, опасаясь подобных идей, выслали этих мыслителей из Советской России в Германию на так называемых философских пароходах[681]. Поиск либерально-националистической, а также умеренно-консервативной русской идеи был насильственно оборван. После этого только сам режим, точнее, верховный его лидер, решал, как именно большевистский «интернационализм» может сочетаться с русскими национальными идеями и чувствами. А в среде русских белых эмигрантов остался огромный резервуар антисемитизма. Многие из них считали Ленина, Троцкого и других революционеров, выходцев из среды ассимилированных евреев, ответственными и за разрушение старой России, и за беды эмиграции. Свою лютую ненависть к евреям некоторые эмигранты передали европейским фашистам и прежде всего германским нацистам[682].

Поначалу советский режим проповедовал коммунистический интернационал и «обратную» иерархию, где все угнетенные народы получали бонусы и привилегии, а «великорусское» национальное сознание оказалось фактически под запретом и в подполье. В советской культуре и идеологии не было места для русской идентичности и культуры – она была объявлена реакционной и белогвардейской. Русское крестьянство несло на себе главное экономическое бремя большевистского государства, стало объектом для выкачивания ресурсов и для строительства советской «империи меньшинств»[683]. Тем не менее не только в среде уцелевших представителей старой русской интеллигенции, но и в пролетарско-крестьянской массе сохранились мощные националистические настроения. Сталин умело ими воспользовался в борьбе с Троцким, Каменевым, Зиновьевым и другими «левыми» оппонентами внутри партии. Затем, как обычно поступал Сталин, он резко сменил галс и обрушился на крестьянство и русских «правых» в партийно-хозяйственном аппарате. А в годы Большого террора позаботился о том, чтобы многочисленные противники и критики катастрофической коллективизации были убиты или сгнили в лагерях. Победив русский народ (и поставив на колени украинский и другие «братские» народы), Сталин, действуя по принципу «разделяй и властвуй», поместил русских в центр советской империи в качестве «старшего брата» над остальными этническими группами многонационального СССР[684]. В реальности Сталин продолжал смертельно бояться русского национализма, видел в нем главную политическую угрозу и продолжал чрезвычайно остро реагировать на опасность «русской оппозиции» своему режиму. В 1949 году он арестовал и расстрелял сотни видных русских, членов партийно-государственного руководства, ставших жертвами сфабрикованного «ленинградского дела»: их вымышленное преступление было в намерении отделить «Россию» от СССР[685]. Сталину удалось не только обезглавить русский национализм, но и кооптировать русских в свой грандиозный имперский проект: пропаганда и писатели превозносили имперскую политику царизма, особенно Петра и Екатерины, в то время как сталинское репрессивное государство выжимало из русского (а также украинского и любого другого) крестьянства последние соки. Еще долго после смерти вождя националистически настроенные русские интеллигенты в среде историков, писателей, художников продолжали воспевать его «великие» деяния, особенно выделяя превращение отсталой крестьянской страны в ядерно-ракетную сверхдержаву и «освобождение от еврейского засилья». Националисты в эмиграции убедили себя, что сталинская тирания – необходимое зло, единственный способ модернизации и возрождения великого российского государства[686].

В годы «оттепели» в Советский Союз вернулись некоторые русские эмигранты, привезя с собой багаж продуманных на чужбине нацистских идей. Одним из них был Александр Казем-Бек, столкнувшийся в 1957 году на страницах «Литературной газеты» с Эренбургом. Выходец из знатного дворянского рода и «глава» созданного в Мюнхене в 1920-е годы профашистского движения «младороссов», Казем-Бек в первые годы эмиграции выдвигал идею трансформации Советского Союза в «Союзную Российскую империю», с царем во главе и с советами в качестве исполнительной власти пролетариата. Царь, как считал Казем-Бек, освободит народ от «ига красных и желтых паразитов», то есть от евреев и азиатов[687]. Другой знаменитый возвращенец, Василий Шульгин, еще до революции был видным монархистом и идеологическим антисемитом, ярым врагом либеральной и социалистической интеллигенции. Как один из членов Государственной думы, Шульгин в феврале 1917 года принял отречение царя Николая II, а затем и его брата Михаила. Во время Гражданской войны Шульгин выступал за «белую идею», но в конце концов пришел к выводу, что Российская империя и монархия исчезли безвозвратно и что ленинский режим парадоксальным образом стал единственной и последней возможностью для возрождения Российской империи. Арестованный агентами НКВД в Югославии в 1944 году, Шульгин был отправлен в лагерь, но в 1956 году был освобожден. Ему позволили поселиться во Владимире и даже пригласили в качестве гостя на съезд КПСС в 1961 году[688]. Казем-Бек и Шульгин стали вдохновителями и наставниками так называемых правых в среде интеллигенции.

В годы «оттепели» сталинисты, печально известные своим участием в кампании борьбы с космополитизмом, продолжали играть роль патриотов, защитников русской культуры от западных влияний и его агентов. В литературном мире центром таких «патриотов» стал Союз писателей РСФСР, учрежденный с разрешения Хрущева в декабре 1958 года. Печатными органами этого Союза стали еженедельная газета «Литература и жизнь» и ежемесячный журнал «Наш современник». Ведущие литераторы правого направления Михаил Шолохов и Леонид Соболев, когда-то талантливые писатели, теперь стали гонителями левого авангарда, продвигали молодых авторов, разделявших их националистические и антисемитские убеждения[689]. Одним из мест, где собирались русские патриоты, стал дом скульптора Евгения Вучетича, идеологического антисемита, не скрывавшего свои взгляды даже в официальной переписке с партийными чиновниками[690]. Националисты взывали к партийному руководству, предупреждая о пагубном «еврейском влиянии» в советском искусстве и литературе. Даже те, кто не имел еврейских корней, но поддерживал левый авангард, например Константин Симонов, были у них на подозрении[691]. В 1964 году журналист из круга Вучетича Иван Шевцов опубликовал роман «Тля», в котором описал борьбу нескольких русских художников-«реалистов» с кучкой критиков-западников, искусствоведов-евреев, сторонников абстракционизма. Главным авторитетом этих людей был персонаж по имени Лев Барселонский, очевидным прототипом которого был Эренбург. Несмотря на топорный стиль и ничтожные литературные достоинства, «Тля» была напечатана после «погрома в Манеже» художников-абстракционистов в 1962 году. Книга получила поддержку низового партийного начальства в России. Тираж в сто тысяч экземпляров немедленно разошелся по «рабочим коллективам», в органах КГБ и армии. Шевцов получил сотни писем поддержки. «Тля» стала первым открыто антиеврейским, антиинтеллигентским, пасквильным романом в истории советской литературы[692].

У многих представителей старшего поколения русской интеллигенции, воспитанных в либеральной и революционной традиции, опус Шевцова вызвал чувства возмущения и протеста. Одним из них был академик Дмитрий Лихачев, ведущий ученый Пушкинского Дома, Института русской литературы в Ленинграде, получивший известность в начале 1960-х годов как один из главных специалистов по древнерусской литературе и защитник русского культурного наследия, в том числе соборов и церквей, предназначенных для сноса во время хрущевской антирелигиозной кампании. Идея русского патриотизма Лихачева находилась в категорической оппозиции ксенофобии и антисемитизму. Он считал, что Россия всегда была частью европейской культуры, ее цивилизационные корни восходили через Византийскую империю к Древней Греции и Риму. Как и русские философы, высланные за границу в 1922 году, Лихачев мечтал о слиянии лучших традиций европейской культуры с русской «духовностью» – для него идеальным синтезом было православие, очищенное от темного наследия самоизоляции и обскурантизма, обращенное к отдельной личности и высокой культуре. Во время «оттепели» Лихачев и другие слависты начали выезжать на конгрессы за границу, возобновили нарушенные научные связи и переписку с западными коллегами. Они мечтали воспитать новое поколение ученых, преданных дореволюционной русской культуре, отвергавших синтез сталинской великодержавности и националистической мифологии[693].

Но таких наставников, как Лихачев, было мало. Вместо того чтобы эволюционировать в том направлении, на которое указывали высланные из России мыслители, ряд русских интеллектуалов сделали ставку на совсем иной тип русского национализма. Они были намного умнее и образованнее, чем Шевцов. От предшественников сталинской поры и от вернувшихся, но оторванных от новых реалий эмигрантов их отличало многое. Прежде всего они были из того же поколения, а иногда и социального круга, что и их антагонисты на левом фланге. Эти националисты прошли войну с Германией, потом учились в университетах Москвы и Ленинграда, стали частью новой плеяды профессионалов – ученых, инженеров, писателей, журналистов[694]. Обнаружив, что многие места в их профессиях заняты «космополитами», они поддержали сталинские кампании, а затем примкнули к сталинистам-антисемитам, таким как Вучетич. Про них можно сказать, что они были «антисемитами по расчету»[695]. У этого нового поколения русских патриотов было множество друзей, приятелей и сторонников в аппарате партии, в КГБ, комсомоле и других ветвях советской правящей бюрократии. С левыми от культуры они вступили в схватку за право называться русской интеллигенцией. Результатом стала борьба за культурную гегемонию, которая нередко выходила из-под контроля государства[696].

Оппоненты с левого фланга в своих мемуарах и оценках часто говорили об этих правых как о выслужившихся людях из крестьянской среды, лишенных общей культуры, с каким-нибудь изъяном в биографии. Как иначе, думали они, можно объяснить, что Владимир Солоухин, вовсе не циничный карьерист и достаточно литературно одаренный человек, оказался не вместе с левыми? Кроме Солоухина в этом же ряду можно назвать талантливого писателя Юрия Бондарева, ветерана войны, чьи повести и романы о военном и послевоенном времени шли наперекор официальной «лакировочной» литературе и пользовались в начале 1960-х огромной популярностью и уважением читающей публики. Другими получившими университетское образование молодыми русскими националистами были Вадим Кожинов, Станислав Куняев, Олег Михайлов, Сергей Семанов, Виктор Петелин и Виктор Чалмаев[697]. Многие из них выросли вдали от культуры и мифов петербургской и московской интеллигенции. Родившись в деревне или провинциальных русских городах, в столицах они чувствовали себя маргиналами и создали собственный круг и свою среду.

В годы «оттепели» молодые русские националисты не имели еще своей идеологии, они публиковали первые романы и стихи в духе «искренности в литературе». Самые яркие идеологи русского национализма были выпускниками МГУ и ЛГУ, политически разбуженными антисталинским докладом Хрущева, романом Дудинцева и другими потрясениями 1956 года. Но постепенно их культурные и идеологические ориентиры разошлись с формировавшимся «левым» авангардом. Они не были стилягами, не слушали американский джаз и не преклонялись перед американской мечтой. Ослабление железного занавеса и выезды на Запад производили на них сильное впечатление, но лишь усиливали их ощущение отчужденности и раздражения. Их увлекали не романы Хемингуэя, Ремарка и другая западная литература, а работы забытых русских философов и писателей. Кое-кто из них восхищался поэзией Пастернака, но порожденная утонченной космополитической средой духовность героя его романа оставалась им чужда. Они также искали виновных в трагическом прошлом России, но находили ответы не у Ленина, а у Достоевского, особенно в его полузапрещенном «Дневнике писателя», в котором этот убежденный русский националист обрушивался на евреев, поляков, немцев, французов и других врагов православия. Другой важной для них книгой стали «Окаянные дни» Бунина, в которой будущий нобелевский лауреат возлагал на Ленина, Троцкого и евреев вину за красный террор и разрушение России[698].

Многие из «правых» стали тянуться к православию, несмотря на свое атеистическое воспитание и членство в коммунистической партии. Их до слез трогали силуэты русских церквей и монастырей, уцелевших после сталинского и хрущевского атеистического разгрома, старые кладбища, византийская литургия и церковная музыка. Родившийся в большой крестьянской семье в Рязанской области ветеран войны, выпускник МГУ и будущий идеолог русского национализма 1960-х годов Михаил Лобанов вспоминал, что впервые зашел в церковь из чистого любопытства. Но постепенно он понял, что православие – сердцевина его личности. В конце 1962 года он испытал «второе рождение», катарсис и пришел к православной вере[699]. Хрущевский воинствующий атеизм и новая волна разрушения церквей вызвали ярость у него и других русских патриотов.

Для националистически настроенной русской творческой интеллигенции отправной точкой в поисках идентичности были не столько выезды на Запад, сколько путешествия по заброшенным и полунищим русским деревням Севера и средней полосы. Угнетение крестьянства в годы сталинизма привело к поразительной сегрегации – почти апартеиду – между городом и деревней. Переезжавшие в Москву и Ленинград крестьянские дети поначалу стремились «сжечь мосты» и забыть о своем происхождении. Их простонародная речь и деревенские манеры вызывали у утонченных горожан пренебрежительное, а то и презрительное отношение[700]. Однако в 1950-е и в начале 1960-х это отношение стало меняться. Новые горожане перестали стесняться своих крестьянских корней и начали испытывать чувство вины при виде нищеты и упадка своего «отчего дома» в деревне.

Звездой новой волны русских националистов начала 1960-х годов стал молодой художник Илья Глазунов. Он родился и вырос в Ленинграде, но корни семьи уходили в прибалтийское немецкое дворянство, купечество и промышленную буржуазию. В отличие от большинства молодых интеллигентов, открывавших Маркса и Ленина в поиске «истины», Глазунов ненавидел советский режим и марксизм-ленинизм всеми фибрами души. Он был одним из первых молодых образованных интеллигентов, кто вышел на контакт с реэмигрантами Казем-Беком и Шульгиным. Его жена Нина Виноградова-Бенуа, родственница видного художника и искусствоведа Серебряного века Александра Бенуа, была патриоткой дореволюционной России. Супруги путешествовали по русским деревням и древнерусским городам, которые в те годы лежали в полной разрухе и руинах, собирали и реставрировали старые иконы, спасая их от гибели, и пропагандировали русское религиозное искусство. В годы государственного атеизма и увлечения многих интеллектуалов западным авангардом такое поведение было ярким проявлением инакомыслия. Художественный талант Глазунова был весьма скромным, но он умел прекрасно налаживать связи и находить поддержку среди сочувствующих его искусству чиновников. Еще будучи студентом Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры, он добился для себя персональной выставки в Москве. Вскоре Илья и Нина переехали в столицу, где обзавелись влиятельными друзьями[701]. Глазунов стал известен не только в кругах комсомольского и партийного начальства, где его религиозные сюжеты резонировали с их крестьянским детством, но и среди западных коммунистов, которым очень нравилась глазуновская живопись в «русском стиле». В 1961 году Михаил и Раиса Горбачевы вместе с делегацией итальянских коммунистов пришли в квартиру-студию Глазунова смотреть его картины и ушли убежденными поклонниками его таланта[702].

Оказавшись 26 декабря 1962 года на партийном совещании о будущем советского искусства и литературы, Глазунов воспользовался атакой Хрущева на абстракционизм и обратился к партийному руководству и собравшимся чиновникам от культуры с яркой программой возрождения русского культурного наследия и самосознания. Он говорил, что советская молодежь устала от дидактики, штампов и слащавости соцреализма и по этой причине обратилась в поисках нового к западной культуре и искусству. Главная проблема, которую обозначил Глазунов, состояла в «оторванности русских от своих корней». Единственным барьером на пути западного влияния и нигилизма, считал художник, было возрождение русской национальной культуры, реставрации русских исторических памятников и церквей. Символическим гвоздем этой программы, согласно Глазунову, должно было стать восстановление грандиозного храма Христа Спасителя в центре Москвы. Храм, построенный всем народом в память от избавления от наполеоновского нашествия, был взорван в 1931 году согласно сталинскому плану реконструкции Москвы, но вину за это варварство русские националисты возложили на еврейское влияние в кремлевском руководстве. Выступление Глазунова было вопиющим контрапунктом хрущевской атеистической кампании, но зал встретил его слова громом аплодисментов[703].

Партийным идеологам, которым нравились картины Глазунова, приглянулась его идея – она казалась противоядием абстрактному искусству андеграунда. В 1963 году по официальному приглашению итальянской компартии Глазунов поехал со своими работами в Италию. Там он критиковал модернизм и выступал за «восстановление русского искусства», основанного на «национальных ценностях». Не спрашивая разрешения у посольских чиновников, художник организовал в Италии выставку своих картин – она стала сенсацией. Глазунов был первым «правым», которому удалось стать международной звездой. Ему, как и Евтушенко, позволяли выезжать за границу и участвовать в советской «народной» дипломатии.

Публично высказанный призыв Глазунова к восстановлению русских церквей имел большую поддержку в среде градозащитников – тех историков, архитекторов и других интеллигентов, которые протестовали против хрущевских планов сноса и застройки исторического центра Москвы. Почти весь Арбат был уже намечен московскими властями для сноса и возведения на его месте широкого проспекта, ведущего от Кремля к загородным правительственным дачам. Грозящее исчезновение исторического района, воспринимаемого многими москвичами как их «малая родина», на время объединило многих антагонистов в интеллигенции, возникло движение сопротивления и пошла волна обращений к правительству[704]. Сотни художников, архитекторов, ученых, историков выступали с протестами против варварского разрушения исторической московской застройки, московских «сорока сороков» церквей, ретивыми партийными чиновниками и амбициозными архитекторами-новаторами, поклонниками Корбюзье и других западных архитекторов. В адрес властей шли обращения с требованиями «остановить преступный нигилизм по отношению к нашему культурному наследию». Авторы обращали внимание на контраст между вандализмом в отношении русского наследия и тем, с какой бережностью относились к охране подобных объектов в Грузии, Прибалтике и других нерусских республиках СССР. «Строительство религиозных зданий, – говорилось в одном из таких обращений, – было для наших предков единственным способом увековечить свой труд и своих героев. Мы должны быть не «Иванами, не помнящими родства», но, наоборот, должны вести себя как «дети, заботящиеся о своих родителях, как рачительные хозяева, должны использовать эти памятники в нашем патриотическом и эстетическом воспитании»[705].

Глазунов стал одним из общепризнанных лидеров градозащитного движения. О его идеологических взглядах тогда мало кто знал и догадывался. Владимир Солоухин в своем автобиографическом романе-исповеди «Последняя ступень» писал, какое громадное воздействие на него оказали Глазунов и его жена Нина. В конце 1950-х Солоухин оставался еще советским патриотом и верил хрущевской риторике о «возвращении к подлинному ленинизму». Глазунов «открыл ему глаза» на уничтоженные революцией огромное богатство и потенциал имперской России. Он также привел его к мысли, что монархия – единственная «органическая» и естественная форма правления в России, в отличие от социализма или демократии западного толка. «Нам с детства промывали мозги, – пишет Солоухин, – внушая мысль, что Россия была самой отсталой и жалкой страной на свете, самой бедной и самой невежественной. Но из книг и статей, которые давал мне читать Глазунов, я понял, что это была могущественная, технически развитая, культурная, процветающая страна». Солоухин начал задаваться вопросами: зачем понадобилось разрушать эту страну и уничтожать ее крестьянство? кто это сделал? В кругу друзей и верных учеников Глазунов неустанно поносил Ленина, Троцкого и большевистскую революцию. Один из его студентов писал в дневнике в августе 1963 года: «Я не знаю никого другого, кроме Ильи Глазунова, кто бы так говорил о Ленине и его “банде”, причинивших бесчисленные беды России. Бронштейн-Троцкий, Свердлов, Сталин и стоящий ныне у власти Хрущев – все они, по глубокому убеждению Глазунова, – слуги дьявола»[706].

Русские националисты прониклись к Хрущеву той же ненавистью, как и их недруги на левом фланге зарождающейся интеллигенции. Националисты с презрением относились к попыткам партийной бюрократии «консолидировать» противостоящие друг другу круги «советской интеллигенции». Чиновники ЦК, в свою очередь, быстро дали понять чересчур рьяным «русским патриотам», что они должны действовать по указанию партии, а не по своему усмотрению[707]. Для партийного руководства было важно сохранить хорошие отношения с западными компартиями, и это соображение побуждало ЦК остановить тех, кто хотел похоронить культурный андеграунд и выкорчевать «сионистские тенденции» в рядах интеллигенции. Чтобы сбить волну в западной печати о новом антисемитизме в СССР, партийное руководство запретило дальнейшие публикации антисемитской литературы, подобные гнусному роману Шевцова[708]. Русские националисты расценили это по-своему: пришли к выводу, что советский режим потакает сионистским элементам в их борьбе с «подлинно» русской интеллигенцией. Они тем не менее готовили реванш. Наряду с легализацией движения за сохранение исторических памятников в России «правые» смогли взять под свой контроль редакцию журнала «Молодая гвардия», на страницах которого в течение последующих нескольких лет будет готовиться идеологическое наступление против «космополитических» тенденций в литературе, искусстве и общественной жизни[709].

Наметившийся раскол между левыми филосемитами и правыми антисемитами многими в послесталинском поколении интеллигенции воспринимался как эхо из прошлого, а не предвестник будущего раскола. Большинство советского образованного класса, научно-технические и творческие круги отвергали ксенофобию и хотели культурных свобод, при этом оставаясь еще морально и идейно верными коммунистическому проекту. Даже те, кто ощущал нарастающее отчуждение от официальной идеологии и риторики, все еще не были готовы совершить решающий скачок к другой идеологии, будь то социал-демократия или неонацизм. Подавляющее большинство «детей Живаго» все еще цеплялись за свою советскую идентичность.

Эта двойственность сознания породила, пожалуй, самый значимый культурный феномен советских шестидесятых – журнал «Новый мир». Твардовский попытался возродить дух дореволюционной интеллигенции посредством литературы. Девиз журнала был прост: «Мы публикуем только литературу высокого качества». Но эта простота была обманчива. На самом деле Твардовский и сложившийся вокруг «Нового мира» круг писателей, поэтов и критиков бросали вызов монополии бюрократии определять, что есть литература, а что – словесный мусор. Такой подход не требовал опасных политических конфронтаций с режимом, но при этом утверждал моральный авторитет интеллигенции и ее особую миссию в просвещении и направлении мысли русской читающей публики[710]. Не менее важным, с учетом той остроты, которую в общественном сознании приобретали еврейский вопрос и антисемитизм, было то, что «Новый мир» предложил общую моральную и культурную платформу для писателей, которые выражали совершенно разные течения и направления.

По прошествии многих лет очевидно, что «Новый мир» Твардовского не стремился преодолеть советское мироощущение. Скорее журнал и его многочисленные последователи надеялись спасти лучшие черты советской общности – ее наднациональность, общечеловеческую тягу к справедливости, при этом заменив большевизм и сталинизм демократическими и гуманистическими традициями, которые пришли от русской социалистической и леволиберальной интеллигенции предыдущего века[711]. Твардовским и его помощниками двигала глубокая убежденность, что только искреннее и правдивое расследование сталинщины может стать основой для будущего многонационального и гуманистического общества. Постепенно Твардовский пришел к парадоксальному заключению: малообразованная бюрократия, заменившая при Сталине образованный большевистский авангард, нуждается в интеллигенции, чтобы руководить страной и народом. Только талантливые художники и писатели могут помочь подготовить моральную и духовную почву для коммунизма.

Твардовский не разделял увлечение левых европейским и американским культурным авангардом. Он не говорил на иностранных языках и, отправляясь на Запад в составе официальных делегаций, чувствовал себя там чужим и одиноким. Русские мужицкие корни Твардовского и его причастность к трагедии крестьянства, казалось, должны были привести его в лагерь русских националистов-антисемитов. Но большой талант и возраст не позволили ему стать шовинистом: его мир русской деревни был живее, духовнее и богаче человеческими характерами, чем могли представить его более молодые националисты и почвенники. Он осознавал, что коллективизация уничтожила этот мир навсегда, и это осознание мучило его, как большая трагедия может терзать подлинно нравственного и сильного человека[712].

Первое время Твардовский относился с холодной сдержанностью к попыткам Эренбурга, Паустовского и других интеллектуалов поставить еврейский вопрос в центр общественного внимания. Осенью 1960 года он прочитал присланную в редакцию рукопись романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» о трагической судьбе оказавшихся между двух огней нацистского и советского режима евреев. Роман, записал Твардовский в дневнике, потряс его, но главный посыл книги вызывал у него «странное духовное сопротивление». В центре его собственных мыслей и тревог была не судьба евреев, а трагедия русской революции и уничтожение русского крестьянства. Он не верил, что корень «всех сложностей всемирного кровопролития, столкновения социализма и фашизма» кроется в проблеме антисемитизма[713]. В феврале 1961 года КГБ изъял рукопись «Жизни и судьбы» у Гроссмана и из редакций журналов, в которые он их отправил. Но в дневниках Твардовского нет переживаний по этому поводу[714]. Его любовь и поддержка достались Солженицыну, за повесть которого он сражался, как лев. Он понимал, что многие сотрудники «Нового мира» с ним не согласны. В сентябре 1962 года, когда эпическая борьба за «Один день Ивана Денисовича» близилась к своему апофеозу, он записал в дневнике: «Все же меня они [евреи] не так уж и любят, хотя я им и нужен как фигура влиятельная. Им куда ближе Пастернак, Гроссман и т. п.»[715]. Твардовского и Солженицына объединяло недоверчивое отношение к городской филосемитской интеллигенции, безразличной, по их мнению, к судьбе традиционной русской культуры и крестьянства[716].

Тем не менее Твардовский антисемитом не был. Именно он превратил «Новый мир» в культурное пространство, которое давало возможность сосуществования двух лагерей с их радикально разными, потенциально конфликтующими нарративами. Идеи русских патриотов с их злобным и узколобым юдофобством вызывали у Твардовского отвращение. В отличие от Солженицына, он был довольно равнодушен к православию. Не нравились ему ни «Дневник писателя» Достоевского, ни антисемитские выпады Бунина[717]. Твардовский твердо верил в свой принцип приоритета высококачественной литературы, вне зависимости от того, кто ее написал и какая идеология за ней стоит. В 1960-е годы журнал опубликовал мемуары Эренбурга, романы Аксенова и других звезд левого лагеря времен «оттепели». В то же время здесь печатались «деревенщики»: Федор Абрамов, Александр Яшин, Василий Шукшин, Виктор Астафьев и Борис Можаев. Эти писатели были в ужасе от аграрной политики Хрущева, которая убивала экономику и дух русской деревни. В 1963 году Абрамов выступил в «Новом мире» с острой критикой хрущевской политики и призвал власти предоставить крестьянам равные права, такие как возможность передвигаться по стране. Абрамов, по сути, писал про режим апартеида, который вынуждал крестьян либо бросать родные места в деревне и мигрировать в город, либо спиваться. Александр Яшин, герой ранней литературной «оттепели», опубликовал повесть «Вологодская свадьба», герои которой показаны как граждане второго сорта, лишенные шансов на хорошее образование, обреченные на пьянство, погрязшие в нищете и полностью зависимые от местного начальства, нещадно эксплуатирующего крестьянский труд. Яшин шел дальше характерной для пятидесятых критики сталинизма и ставил под сомнение обещания и политику всего советского периода от Сталина до Хрущева. В «Новом мире» появились и другие острые очерки на эту тему, написанные Юрием Черниченко и другими «честными» журналистами, которые прошли отрезвляющий опыт целины[718].

Без «Нового мира» трудно представить себе диалог этих авторов с московскими любителями джаза и поклонниками Хемингуэя. Без «Нового мира» некоторые из этих писателей могли бы влиться в ряды русских националистов-антисемитов (как это сделал позднее Виктор Астафьев). И, напротив, другие литераторы могли бы встать на путь еврейского самосознания в отрыве от русской культуры. Гуманистическая направленность журнала позволяла сосуществовать под одной обложкой параллельным и взаимосвязанным трагедиям – еврейской и русской. Писавший для «Нового мира» литературный критик Феликс Светов, побывав на праздновании юбилея журнала, отмечал, что никогда не видел вместе так много талантливых людей, представляющих такое разнообразие опыта, мотивов, мироощущения: «Может, поэтому странновато было видеть их всех вместе за одним столом»[719].

Твардовский сумел подправить сформулированную Эренбургом концепцию советско-русской интеллигенции и решить поставленную им перед собой и журналом задачу. «Новый мир» на протяжении 1960-х годов оставался непререкаемым литературным и моральным авторитетом среди читательской публики. Его читательская аудитория представляла собой многонациональное сообщество, укорененное в общей любви к русскому языку и литературе, с различными национальными уклонами и пристрастиями, но без фиксации на национализме. Миссия журнала состояла в раскрытии правды о сталинских преступлениях против русских и нерусских, против интеллигенции и крестьян. За свой успех у широкого читателя журналу пришлось заплатить высокую цену: он стал излюбленным объектом критики и нападок со стороны сталинистов и юдофобов. Редакторы журналов «Октябрь» и «Огонек» Всеволод Кочетов и Анатолий Софронов изо всех сил и чаще всего безуспешно пытались переманить к себе от Твардовского писателей-деревенщиков и даже Солженицына, взывая к их «русскому чувству». Но только «Новый мир» мог предложить писателю подлинное общественное признание и ауру нравственного авторитета и культурной независимости. (Солженицын, впрочем, передал одну из своих рукописей Кочетову в надежде, что тот сумеет ее опубликовать.)[720] В своих публичных нападках на журнал первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Павлов вылил ушаты критики на произведения Эренбурга, Солженицына, Аксенова, Некрасова и Яшина[721]. Хрущев, хоть и любил Твардовского и санкционировал публикацию в «Новом мире» антисталинских произведений, не мог постоянно противостоять этому широкому фронту врагов и завистников. Весной 1964 года наступление на «Новый мир» развернулось с удвоенной силой. Твардовский потерпел серьезное поражение, когда его любимый автор Солженицын не получил Ленинскую премию по литературе 1964 года. Хрущев, позиции которого слабели с каждым днем, решил не ввязываться в борьбу за кандидатуру Солженицына[722].

Нападки правых и ортодоксов вынудили «Новый мир» искать поддержку непосредственно у читателей. К середине 1960-х их число колебалось от трех до пяти миллионов – цифра фантастическая для серьезного литературного журнала. При официальном тираже 1,2 миллиона экземпляров достать журнал было почти невозможно. Подписку на «Новый мир» власти ограничивали; в библиотеках люди записывались в очередь за несколько недель, а то и месяцев, чтобы получить последний номер. Журнал стал своеобразным знаком принадлежности. Правозащитница Людмила Алексеева вспоминала: «Бледно-голубая обложка “Нового мира”, торчащая из кармана пальто, стала опознавательным знаком либерального интеллигента. Если рядом с вами в автобусе незнакомый человек читал “Новый мир”, вы воспринимали его как своего. Через несколько минут разговора обнаруживалось, что у вас с ним есть общие друзья»[723]. В мае 1964 года учительница Вера Новоселова, прочитав свежий номер «Нового мира», писала в дневнике: «Что эти сволочи сделали со страной! Как они испоганили наши души!»[724] Журнал получал огромное количество писем. Читатели, как на исповеди, делились самыми личными и тяжелыми моментами своей жизни. «Новый мир» стал средоточием всех общественных надежд – на гласность, открытую общественную дискуссию, на реализацию мечты об интеллигенции как о сообществе людей с гражданским самосознанием[725].

Самыми страстными и самыми преданными поклонниками «Нового мира» были образованные горожане из Москвы, Ленинграда, Киева и других культурных центров страны. Их любимыми авторами в журнале стали талантливые литературные критики: Владимир Лакшин, Игорь Виноградов, чуть позже Юрий Буртин. Каждая встреча этих авторов с читателями превращалась в памятное событие. На читательских выездных конференциях, которые редакция проводила в Новосибирске и соседнем Академгородке, ученые Сибирского отделения Академии наук громко и, как записал Твардовский в дневнике, «с неистовой активностью» выражали поддержку и преданность журналу, испугав этим чиновников новосибирского горкома[726]. На встрече с читателями в Ленинграде аудитория, по словам очевидцев, единодушно восхищалась Твардовским, Солженицыным и «Новым миром» в целом. Любую критику в адрес журнала воспринимали шиканьем и неодобрительными выкриками[727].

Решимость редакции журнала вскрыть преступления сталинского времени, включая антисемитизм, дали выход огромному запасу накопившихся эмоций. Твардовский решительно отвергал обвинения в том, что «Новый мир» – журнал для узкого круга левой интеллигенции, одержимой еврейским вопросом[728]. И все же среди наиболее преданных читателей журнала особенно восторженную группу составляли образованные евреи, преданные русской культуре. Твардовский прекрасно осознавал эту связь, и ее возможные последствия тревожили его. Он опасался, что этот «уклон» сделает журнал более уязвимым и подорвет его поддержку в рядах партийного руководства. Опасения его оказались не напрасны. В донесении КГБ о читательской конференции в Академгородке говорилось, что один из присутствующих, ученый с «еврейской» фамилией, сравнил «Новый мир» с «Современником» Чернышевского, флагманом демократической оппозиции России после отмены крепостного права. Зал взорвался аплодисментами[729]. После этой конференции искушенный в партийной политике Твардовский поспешил нанести визит вежливости первому секретарю Новосибирского обкома[730].

Антисемитски настроенные кадры в партийном идеологическом и культурном аппарате, а также в КГБ и комсомоле, не упускали возможности представить «Новый мир» «еврейским журналом». Помощник Хрущева Лебедев, верный союзник «Нового мира», как-то сказал Твардовскому, что, по донесениям КГБ, журнал превращается в орган еврейской интеллигенции, и уверял, что «точно знает», что заместитель главного редактора Владимир Лакшин – еврей. Этот разговор не прошел бесследно. Лакшин вспоминает, как Твардовский внезапно его спросил: «Вы православный?» Услышать подобный вопрос от члена коммунистической партии другому члену партии было, мягко говоря, странно, но Лакшин немедленно понял подоплеку. «Я не находил бы стыдным признаться, если бы это было так, – ответил он, – но я чистокровный русский». Твардовский был заметно смущен. «Понятно, понятно, – продолжал он. – Но я вот объясняю Лебедеву, что и отца вашего знаю, и матушку, а он: “Не спорьте, Александр Трифонович, мне это сказали люди, которые не могли ошибиться”». Твардовский готовил Лакшина на роль своего преемника и даже побудил его вступить в партию, что требовалось для поста главреда такого влиятельного журнала[731]. И все же, при всех своих колебаниях и опасениях, Твардовский продолжал продвигать важнейшее положение программы журнала: никакой дискриминации для евреев, полное отвержение антисемитизма и национализма, несовместимого с этикой интеллигентского сообщества.

Усилия «Нового мира» найти равновесие между приверженцами «еврейского вопроса» и русскими националистами оказались на какое-то время успешными: отчасти потому, что большинство талантливых образованных людей в советском обществе рассматривали главным полем битвы борьбу между интеллигенцией и ее врагами-сталинистами. А перелом в этой борьбе не наступал, скорее наблюдался откат. Твардовский писал в дневнике в конце 1963 года, что вопреки его иллюзорным ожиданиям Солженицын своей «лагерной правдой» не разоружил «темную рать» врагов, а, наоборот, только ее насторожил. Твардовский видел, что главные враги правды и искренности – в партийном аппарате и в органах цензуры: «Они дисциплинированны, они не критикуют решений съездов, указаний Н. С. [Хрущева], они молчат, но в душе любуются своей “стойкостью”, верят, что “смятение”, “смутное время”, “вольности”, – все это минется, а тот дух и та буква останется». Хрущеву не хватало сил и решимости от них избавиться. Твардовского осенило, что именно этот слой людей породил сталинский культ, поскольку Сталин предложил им ту систему привилегий и власти, которая для них была органична. «И это надолго, – писал Твардовский в дневнике. – И нечего больше делать, как только отламывать по кирпичику, выламывать, выкрашивать эту стену»[732]. Уже после смещения Хрущева в октябре 1964 года, Твардовский отверг оттепельную мысль о том, что бюрократия при Сталине задавила живые силы революции. Ужас состоял в том, что другого организующего принципа в Советском Союзе не было и нет: «Бюрократизм не явление, с которым можно бороться, которому противостоят иные силы, а главное и сверху донизу проникающая в нашу жизнь система»[733].

«Новый мир» был не единственным центром притяжения для образованных людей России, в том числе образованных евреев. В это же время стремительно выросло увлечение русскими иконами, церковным колокольным звоном и духовной красотой допетровского искусства. Поворотным пунктом стали 1965–1966 годы. В 1965 году энтузиасты сохранения культурного наследия добились от властей разрешения создать Всероссийское добровольное общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИК). Очень скоро оно уже насчитывало семь миллионов членов, главным образом из числа интеллигенции. В 1966 году Владимир Солоухин в очерке «Письма из Русского музея» изложил тезисы для пропаганды русского религиозного искусства, десятилетиями подвергавшегося уничтожению и забвению. В том же году Андрей Тарковский завершил съемки своего «Андрея Рублева». Грандиозная философская панорама средневековой Руси – разоренной, униженной, но духовно живой – ставила полученное от Византии христианство в центр русской истории и русской судьбы[734].

Русскую православную культуру стали открывать для себя даже некоторые западники на левом фланге. Московские евреи совмещали свое преклонение перед Александром Солженицыным и «Новым миром» с пробудившимся интересом к Святой Руси и православной традиции. Хотя многие московские интеллектуалы еще не отвергли Маркса и Ленина, были среди них и такие, кто почувствовал странную тягу к духовным ценностям, которые невозможно было отыскать в томах революционных материалистов и атеистов. Немало городских интеллигентов, поклонников Солженицына, заразились его ностальгией по исчезнувшей России. В своей статье «Оттепель – время дебютов» режиссер и сценарист Будимир Метальников вспоминал рождение этой ностальгической духовности:

«Как же это получилось, что я, москвич по рождению, влюбленный в свой город, которому так внятны песни Окуджавы про Арбат (только моим Арбатом было Замоскворечье), человек, которого начали интересовать Сартр и Ануй, Кафка и Сальвадор Дали, вдруг ощутил такую тягу к простым деревенским людям? Литература, искусство, культура – всем этим я дорожил, активно интересовался, все впитывал, накапливал, но чувствовал – этого мало, мне не хватало еще какого-то духа, идущего из глубины веков, из толщи истории и народной жизни. И мне казалось, что этот дух еще живет там, в глубине народа, в первоначальных очагах его морали и нравственности. Деревня старше города, рождение нации происходит там, на земле предков»[735].

Многие обрусевшие евреи, к своему удивлению, обнаружили, что разделяют очарование иконами и церквями со своими антагонистами-антисемитами. Один из них, Михаил Агурский, даже отправился на Русский Север, как он говорил, «в поиске своих корней»[736]. Этот поиск привел Агурского к крещению и принятию православного христианства. Помог ему в этом отец Александр Мень, человек удивительной духовной силы. Он родился в 1935 году в еврейской семье. Отец его учился в религиозной еврейской школе (ешиве), но, по словам самого Меня, сам «был человеком нерелигиозным» и симпатизировал сионизму. Мать Александра разошлась с мужем во взглядах – в 1935 году она тайно крестилась в православной катакомбной церкви и крестила своего шестимесячного сына. Не сумев поступить в МГУ, Мень самостоятельно изучал филологию, историю, католические и православные толкования веры и стал необычайно широко образованным для своего времени религиозным интеллектуалом. В 1960 году, в разгар хрущевской антирелигиозной кампании, Мень окончил Ленинградскую духовную семинарию и был рукоположен в священники. В 1965 году окончил заочно Московскую духовную академию[737]. К 1966 году его приход в подмосковной церкви стал местом паломничества вновь крещенной московской еврейской и нееврейской интеллигенции, очарованной необычным для православного священника сочетанием глубокой духовности и интеллектуализма. Мень убрал из своих проповедей и литургий моменты, оскорбительные для евреев. В Русской православной церкви, восстановленной Сталиным и действующей под контролем КГБ, священство следовало за официальной политикой противостояния Западу и борьбы с Ватиканом. Мень проповедовал экуменизм, открытость западному христианству и духовным практикам других великих религий. Иными словами, Мень играл такую же гуманистическую роль в церкви, какую Твардовский со своим «Новым миром» играл в литературе. Среди духовных детей Меня были вдова великого поэта Надежда Мандельштам, бард Александр Галич, многие члены Союза писателей и Союза кинематографистов, ученые из академических институтов, учителя и даже работники сферы пропаганды. Годы спустя историк средневековой истории и культуры Сергей Аверинцев, еще одна замечательная фигура в духовной жизни того времени, вспоминал, что в 1960-е годы «верующий… выглядел в глазах соотечественников безумцем». Аверинцев считал о. Александра Меня «миссионером», посланным вернуть к Богу «племя» советской интеллигенции[738].

«Церковь Меня» была важным знаком перемен: все больше людей выламывалось из монолита советской культуры и жаждало истины за пределами марксистского материализма. Как и на рубеже XIX–XX веков, когда формировалось поколение Бориса Пастернака, художники и интеллектуалы реагировали на соблазны социализма и западных влияний иначе, чем большинство соотечественников. Им уже недостаточно было «современности» и «искренности» в театре, кино, художественном искусстве и литературных журналах. Обращение «детей Живаго» в христианство не было массовым. Некоторые из них со временем поменяют свои взгляды и религиозную ориентацию, эмигрируют в Израиль, Западную Европу, Соединенные Штаты. Михаил Агурский уверует в сионизм и даже удалит христианский момент своей жизни из своих воспоминаний, опубликованных в Израиле[739].

Интеллигентский поиск корней и смыслов не мог обойти вопрос этноса и языка. Круг, сложившийся вокруг журнала Твардовского, был непрочным явлением; разделение по национальному вопросу было лишь вопросом времени. Даже в окружении Твардовского и среди поклонников журнала стала звучать критика «Нового мира». Александр Солженицын, сначала про себя, потом в частных разговорах, упрекал сотрудников журнала, в частности Лакшина, в излишних симпатиях к западнической и филосемитской части интеллигенции. Его позиция все больше сдвигалась вправо, к основам православной веры и консервативным взглядам, почерпнутым из дореволюционных русских источников. Он стал размышлять о еврейском вопросе в контексте российской истории. Восприняв аргументацию Шульгина и других русских националистов, врагов социализма и революции, Солженицын пришел к выводу, что отпавшие от иудаизма и пришедшие в революционное движение евреи сыграли особую роль в большевистской «заразе» и разрушении старой России. К «еврейской» части редакции «Нового мира» и сплотившейся вокруг журнала левой интеллигенции Солженицын не испытывал никаких симпатий. Он думал, что эти люди продолжают оправдывать красный террор, ужасы раннего большевизма и коллективизацию крестьян – пусть даже и осуждая сталинщину. Он также считал, что за осуждением антисемитизма при Сталине стоит нежелание этого круга, в котором было множество потомков евреев-большевиков, признавать ответственность своих родителей за преступления коммунизма. Много позднее Солженицын развил эти взгляды в книге «Двести лет вместе» о евреях в истории России. Книга, опубликованная в начале XXI века, не была принята историками-профессионалами и вызвала резкую критику у многих бывших поклонников писателя. Тем не менее она отразила «додумывание» писателем тех взглядов, которые появились у него еще в 1960-е годы[740].

В 1963 году «Новый мир» опубликовал рассказ Солженицына «Матренин двор». В образе полуграмотной и нищей крестьянки писатель предложил своим городским читателям этический идеал – «праведницы», живущей естественной, недоступной для их понимания верой. Американский славист Роберт Джексон заметил, что в этом рассказе писатель «нащупал психологические и духовные корни, гармонический способ сосуществования русского человека с природой. Он считает, что этот процесс требует возвращения в прошлое, через разрывы сталинского режима и всего советского эксперимента. Он требует погружения под поверхность советской культуры и проникновения к коренным почвенным пластам культуры русской, к идеалам этой культуры». В понимании Солженицына не космополитичная городская интеллигенция, а «праведники» в среде русского крестьянства воплощали собой последнюю надежду на спасение страны[741]. Трудно было представить больший вызов всему авангарду «оттепели», с его «физиками и лириками», Хемингуэем и Ремарком, космонавтами и кибернетикой, чем рассказ об этой Матрене Васильевне – рязанской бабе, молившейся на образа и хранившей святую воду.

Свои глубинные мысли Солженицын до поры до времени таил, и его читателям они были неизвестны. Он по-прежнему воспринимался как автор «Одного дня», бесстрашно разоблачающий преступления сталинизма. Мужественная борьба Солженицына против официальной литературной номенклатуры в 1965–1967 годы вызывала растущее восхищение у левой интеллигенции и деятелей культуры, в особенности у евреев. Для них будет шоком, когда их кумир через несколько лет выступит в самиздате и тамиздате с жесткой критикой всего круга, который его так горячо поддерживал.

Но и на левом фланге поклонников «Нового мира» люди начинали ощущать искусственность и ограниченность примирительной платформы, сформулированные Твардовским, Лакшиным и другими. Число евреев, пошедших за Менем в православие, было незначительным, но среди них было много знаковых фигур. Другие обрусевшие евреи, при всем оптимизме и общечеловеческом гуманизме, не могли забыть, что они живут в стране, где неоднократно убивали и травили евреев в прошлом. Нельзя было поручиться, что нечто подобное будет невозможно в будущем. Существование Израиля и сионизм оставались в глазах многих привлекательным запретным плодом – реальной альтернативой гуманизму шестидесятников[742].

Симпатии к Израилю среди образованных евреев в Москве и многих других крупных советских городах стали заметным общественным явлением после победы израильской армии над арабскими странами в Шестидневной войне июня 1967 года[743]. Евреи Москвы и Ленинграда испытали неведомое им до сих пор чувство патриотической эйфории. До сих пор еврейство ассоциировалось с понятием «жертва» (а в глазах антисемитов всех мастей – трусостью и неспособностью постоять за себя). Писатели и литературные критики с еврейскими корнями почувствовали раздвоенность: им все труднее стало совмещать любовь к гуманистическим ценностям и русской культуре с новым чувство гордости за воинственное и победоносное израильское государство[744]. По донесениям КГБ, в ноябре 1967 года в московской синагоге в честь праздника Симхат Тора собрались тысячи людей «еврейской национальности». Среди них были студенты МГУ, Автодорожного института, Института инженеров транспорта и других вузов. Авторы донесений приписывали массовость события сионистской пропаганде, направленной «против ассимиляции, за чистоту еврейства». Самые горячие головы в толпе, сообщали агенты КГБ, восхваляли израильского министра обороны Моше Даяна и кричали: «Мы хотим отправиться в Израиль с автоматами! Да здравствуют израильские студенты! Да здравствуют евреи!» Один присутствовавший на празднике еврейский ученый заявил группе молодых людей: «Что бы Советский Союз делал без нас, что бы стало тогда с советской наукой, техникой, культурой?» КГБ сообщал об «аналогичных фактах националистических и шовинистических манифестаций в дни праздника в Ленинграде». Многие участвовавшие в праздновании Симхат Торы студенты были исключены из вузов за участие в сионистском митинге[745].

Вспышка еврейского самосознания и гордости, как обычно, породила у тех же евреев новые страхи. 25 июля 1965 года поэт Давид Самойлов писал об этом в дневнике. Он по-прежнему с благоговением относился к революции, верил в русскую интеллигенцию и идеалы «Нового мира», но его все больше тревожил нарастающий русский национализм. По его мнению, антисемитизм и черносотенство в России были не аберрацией, а предвестником того, что может произойти в будущем. Оглядываясь в своих воспоминаниях на 1960-е годы, Самойлов признавался, что его страшили массы мигрантов из русской деревни, стекающиеся в большие города[746]. В 1967 году философ Григорий Померанц, убежденный сторонник еврейской ассимиляции, сравнивал победу Израиля на Синайском полуострове с легендарной «победой греков при Марафоне». Демократия столкнулась с тоталитаризмом, считал он, и демократия победила! Померанца сильно задело, что в более широких кругах московской интеллигенции эта победа вызвала «вялое, и скорее враждебное недоумение… В Москве (за исключением очень узкого круга) не было самого желания свободы, тоски по свободе, радости за успех свободы…» Он же видел угрозу в деятельности Глазунова и других русских градозащитников по «спасению и возрождению древней русской культуры». За этим, в его понимании, крылась логика властей: «…шум про святую Русь не повредит, скорее даже сгодится: покамест как брусничное варенье к военно-патриотическому цыпленку, а со временем, может быть, и еще для чего-нибудь: как неофициальная разведка очередного официального погрома». «[Русский] народ, – писал он, – можно разбудить только призывом бить евреев»[747]. Страх перед «русским фашизмом» то затухал, то разгорался в среде интеллигенции еврейского происхождения. Через несколько лет этот страх, наряду с другими мотивами и проблемами, подтолкнет многих евреев-интеллигентов, страстных поклонников русской литературы, к исходу – эмиграции из Советского Союза.

Другие и вполне практические страхи в этой среде порождало сознание растущей конкуренции за лучшие места в советских культурных, образовательных и научных учреждениях. Социолог Виктор Заславский, тонкий аналитик общества конца 1960-х годов, писал, что этот страх усиливала советская политика квот на места для образованных профессионалов в соответствии с национально-этническим представительством. С притоком в профессиональные слои все большего количества русских и представителей других этнических групп отделы кадров отдавали им предпочтение перед евреями. Далеко не все чиновники были идеологическими антисемитами. Но все же рост антисемитизма на низовом уровне и в рядах бюрократии – вызванный многими факторами, в том числе пропагандистскими усилиями русских националистов – был ощутим. В результате «евреи по паспорту», как бы талантливы они ни были, оказались дискриминированы[748]. Высокообразованные советские евреи обнаруживали, что не все их дети могут попасть в университеты, аспирантуру, на интересную и престижную работу в мире науки, искусства, культуры[749].

Интеллигенция шестидесятых, как и ее дореволюционные предшественники в Европе и в России веком ранее, не смогла избежать болезненного раскола. Антисемитизм военных и послевоенных лет, разрешенный, а затем и подогретый Сталиным, дал мощный толчок формированию двух идентичностей – еврейской и русской, антагонистов в рамках советского проекта. Метания советского режима между языком классовой борьбы и интернационализма, с одной стороны, и этнонационализмом и антисемитизмом – с другой, приводили к напряженности и расколу в советском обществе, прежде всего – в быстро растущих образованных слоях. «Оттепель» вскрыла травмы прошлого и породила два взаимно конфликтных подхода к советской истории, где причины, виновники и жертвы трагедии понимались по-разному. На левом фланге интеллигенты, многие из которых происходили из семей большевиков и революционных идеалистов предыдущей эпохи, отвергали государственный антисемитизм и постепенно вышли на запрещенную тему Холокоста. В другой части спектра были те, кого прежде всего возмущала коллективизация и гибель крестьянства. Вскормленные на идеях дореволюционной и эмигрантской литературы, идеологи на этом фланге возлагали вину за радикальные социалистические эксперименты на еврейских революционеров.

Ни о каком равенстве в историческом и нравственном смысле между «правыми» и «левыми» не может быть и речи. Лучшие из «левых», при всей их ограниченности, защищали честь русской интеллигенции от нападок фашиствующих «русских патриотов». Большой нравственной трагедией для русской истории стало то, что возрождавшееся после сталинского террора русское национальное чувство оказалось заражено ксенофобией и антисемитизмом. Русские патриоты, и даже Солженицын, отказывались, в отличие от Пастернака в «Докторе Живаго», рассматривать историю советской России как общую трагедию русских и нерусских. Вместо этого они искали и нашли козла отпущения в лице евреев. Несколько влиятельных фигур – среди них еврей Илья Эренбург и русский Александр Твардовский – распознали опасность этого раскола и приложили немало усилий к формированию гражданской общности, в которой сверхнациональная миссия, гуманизм и культура вытесняли бы национальные обиды и страсти. Книги и статьи Эренбурга пропагандировали антибуржуазную культуру европейских левых как модель и прообраз для подражания. «Новый мир» Твардовского оживлял традиции русской левой демократической интеллигенции до революции, ее гуманизма и секуляризма и, не в последнюю очередь, решительного осуждения антисемитизма.

Усилия по объединению интеллигенции принесли успех лишь на краткое время. Даже в маленьком коллективе «Нового мира» не утихало противостояние между защитниками этических ценностей левой интеллигенции и русскими националистами. Уже в 1968 году, на обломках последнего проекта коммунистических идеалистов, правые и левые в рядах советской интеллигенции начали неотвратимо расходиться по разным лагерям, реагируя по-разному на вызовы времени. Разлом по еврейскому вопросу ослабил интеллигенцию шестидесятников в целом. Также он снизил шансы на формирование нового демократического движения, в котором идеалы гражданственности, нравственной цельности и политических свобод могли бы найти приемлемую для русских «национальную» форму и встретить массовую народную поддержку. С концом 1960-х годов эти неудачи постепенно приведут к изоляции, политической импотенции и в конечном счете упадку и вырождению гражданского сообщества, которое начало было формироваться в России[750].

В сентябре 1965 года КГБ арестовал писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Их обвинили в публикации за границей «антисоветских произведений» под псевдонимами. Дело Синявского и Даниэля стало самым резонансным событием на фоне столкновения двух тенденций: поворота к консерватизму в верхах и растущей тяги к свободной мысли в интеллигенции. Друзья и люди, солидарные с писателями, нашли оригинальную идею протеста – осуждение карательной практики государства с помощью буквы советской Конституции. Среди повзрослевших московских студентов послевоенной поры возникло новое движение – движение правозащитников[751].

Это историческое по своей значимости событие случилось почти через год после того, как группа высших партийных сановников, при поддержке руководителей армии и КГБ, отстранила Хрущева от власти. Смещение автора антисталинской речи предвещало переоценку и возможный пересмотр политики развенчания Сталина. Новые хозяева Кремля и партийные аппаратчики считали, что хаотичные нападки Хрущева на Сталина дестабилизировали советский режим, подорвали контроль СССР над странами Восточной Европы и раскололи мировое коммунистическое движение. Близкие к Хрущеву фигуры «оттепели», в том числе редактор «Известий» Алексей Аджубей, были уволены или задвинуты. Твардовский и его «Новый мир» потеряли политическую поддержку на высшем уровне. Новый советский лидер Леонид Брежнев восхищался «вождем народов». Полковник Брежнев участвовал в Параде Победы в июне 1945 года: вместе с тысячами других офицеров он торжественным маршем прошел по Красной площади мимо Мавзолея Ленина, на трибуне которого стоял Сталин. Два года спустя вождь отменил празднование Дня Победы, а Хрущев устраивал парады лишь на Первое мая и в день Октябрьской революции. В мае 1965 года во время встречи с высшим военным руководством Брежнев объявил, что отныне Парад Победы будет проходить ежегодно. Он также сказал о «великих заслугах» Сталина во время войны. Слова его были встречены восторженными аплодисментами. У сотен тысяч жертв сталинских репрессий, их детей и всех тех, кто считал развенчание сталинщины необратимым процессом, эти аплодисменты вызвали оторопь. Вместо памяти об ужасных преступлениях и потребности в покаянии многие советские граждане предпочли литавры победных парадов[752].

Одновременно с отменой непопулярной в народе антисталинской риторики новые правители пошли на ряд косметических жестов для завоевания популярности среди привилегированных образованных слоев. Оголтелая кампания против абстрактного искусства снизила обороты, кому-то из художников разрешили вернуться к творчеству. На экранах кинотеатров появилось несколько запрещенных в 1963 году фильмов. После октября 1964 года «Правда» начала публиковать редакционные статьи и другие материалы в поддержку реформ в духе «извечных человеческих ценностей» и даже «распространения интеллигентности» в обществе[753].

В сентябре 1965 года, одновременно с арестами писателей, на Пленуме ЦК КПСС была одобрена программа экономических реформ. Ее публичное обсуждение шло уже давно. Предполагалось, что реформы кардинально повысят уровень жизни советских людей – цель, которую провозгласил, но не осуществил Хрущев. Экономисты, принимавшие участие в подготовке программы, были частью авангарда шестидесятников и при этом имели серьезное влияние на тех людей из высшего партийно-административного руководства, которые поддерживали реформы[754]. Социолог Владимир Шляпентох, сам из этого круга, вспоминал, что экономические реформы и порожденные ими ожидания совпали с апогеем «официального признания роли интеллигенции»[755]. У московских и ленинградских интеллектуалов вновь затеплились надежды на большую терпимость со стороны режима. Экономисты и социологи активно включились в работу на партию и государство, фактически став их реформаторским крылом.

Западные обозреватели и журналисты писали про советскую экономическую реформу, но вскоре их внимание переключилось на другую тему: страхи того, что произойдет «возвращение к Сталину» и связанное с этим сопротивление со стороны «диссидентов» – кучки людей, бесстрашно выступивших на защиту интеллектуальных и гражданских свобод. Героические действия и заявления правозащитников станут главной темой западных СМИ всего последующего этапа холодной войны[756]. При этом западные журналисты плохо разбирались в том, кто были так называемые диссиденты и откуда они вышли. Разногласия между левым и правым крылом советской интеллигенции и вовсе оставались за пределами их понимания. В середине 1960-х годов, однако, все было еще впереди. Большинство будущих правозащитников, как и большая часть советской интеллигенции, все еще надеялись на возможность реформировать советский проект и рассчитывали сыграть значительную роль в этих реформах. Практически никто из них, будь то справа или слева, не ожидал и не хотел «возвращения капитализма» со свободным рынком, индивидуальным предпринимательством и частной собственностью. Эти интеллектуалы стремились к диалогу, а не к конфронтации с властью. А та небольшая группа инакомыслящих, которая привлекла внимание западных журналистов, сама еще находилась в поиске своего общественного кредо.

Аресты за «антисоветскую деятельность» продолжались на протяжении всей так называемой эпохи реабилитанса, несмотря на обличения Хрущевым сталинского террора. Продолжились они и после его смещения. В 1965 году КГБ арестовал десятки человек, в том числе молодых ленинградских ученых из подпольной группы «Колокол», распространявших листовки с требованием установить в СССР «подлинный социализм» вместо диктатуры бюрократии[757]. Однако арест Синявского за публикацию своих книг на Западе под псевдонимом был делом совершенно другого рода. Сотни, если не тысячи человек в Москве знали этих писателей лично. Квартира Даниэля была одним из самых популярных мест регулярных встреч московской левой интеллигенции. Синявский был известен своими книгами, статьями в «Новом мире» и как автор предисловия к вышедшему незадолго до его ареста первому посмертно изданному сборнику стихов Пастернака. Председатель КГБ Владимир Семичастный рассчитывал использовать процесс Синявского и Даниэля в качестве предупреждения тем советским интеллектуалам, кто «стал внутренними эмигрантами, агентами наших идеологических врагов». На самом деле предупреждение адресовалось и «Новому миру» Твардовского, и его многочисленным почитателям. Не случайно тогда же, в сентябре 1965 года, КГБ арестовал личный архив Солженицына, хранившийся на квартирах нескольких его друзей[758].

Арест двух писателей потряс интеллигентов Москвы и Ленинграда. Те, кто в частных разговорах занимал «прогрессивную» позицию и выступал за реформы и свободу культуры, вновь испытали приступ страха, как во время травли Пастернака и нападок на художников-абстракционистов[759]. Но в этот раз страх не парализовал волю. Молодой актер Театра на Таганке Владимир Высоцкий писал своему другу поэту Игорю Кохановскому об аресте Синявского. Высоцкий помнил Синявского по Школе-студии МХАТ, где тот преподавал литературу: «Андрей Донатович Синявский арестован. При обыске у него забрали все пленки с моими песнями и еще кое с чем похлеще – с рассказами и так далее. Пока никаких репрессий не последовало, и слежки за собой не замечаю, хотя – надежды не теряю. Вот так, но – ничего, сейчас другие времена, другие методы, мы никого не боимся»[760]. Жены арестованных писателей Мария Розанова и Лариса Богораз, как и многие их друзья, были убеждены, что начался возврат к сталинизму. Но и они, вместо того чтобы лечь на дно и ждать своей участи, решились на публичное коллективное действие. «Мы понимали, что если сможем держаться вместе как группа, то, быть может, наше сопротивление остановит неизбежное сползание назад к сталинизму», – вспоминала Нина Воронель, входившая в дружескую компанию Даниэля[761].

Но что же делать? В начале 1960-х несколько друзей Алика Гинзбурга и Юлия Даниэля пришли к выводу, что насильственная борьба против советского режима не только тщетна, но и приведет к моральной деградации тех, кто встанет на этот путь. Член этого же круга московской интеллигенции философ Григорий Померанц писал, что в среде его друзей уже к 1960 году сформировалось неприятие «революционного подполья». Призывы к мщению, звучащие, как правило, из уст тех, чьи родители были уничтожены или репрессированы в годы террора, зеркально отражали высказывания самих сталинистов. Померанц вспоминал: «Сердце закричало: довольно крови!»[762] Это новое настроение вдохновило повесть Юлия Даниэля «Говорит Москва!» об объявлении дня открытых убийств.

Отвергавшие мщение и насилие интеллектуалы вдохновлялись ощущением родства с западной гуманистической культурой. Они, как писала Людмила Алексеева, были «братством людей, регулярно встречавшихся на вечерах музыки Гершвина в консерватории, ретроспективе фильмов Феллини в Доме кино, выставках французских импрессионистов в Пушкинском музее и конечно же на концертах Булата Окуджавы»[763]. Они также читали и обсуждали все, что публиковал на своих страницах «Новый мир». Вместо бесконечного осуждения сталинистской бюрократии они выработали новые формы публичного протеста, исходящие из буквального толкования советских законов. Одной из таких форм стала защита гласности или свободы на публичное высказывание как одного из гражданских прав. 3 декабря 1965 года Григорий Померанц и философ-историк Виталий Рубин бросили вызов новой официальной линии на замалчивание преступлений Сталина, публично выступив с докладами о сталинизме в Институте философии в Москве. Когда им пытались заткнуть рот, они сослались на высказывание Хрущева, что настоящие коммунисты не должны поддерживать культ личности[764].

Еще более смелой была идея, предложил которую сын любимого народом поэта, математик и философ Александр Есенин-Вольпин. Она заключалась в использовании конституционного права на свободу собраний и требовала справедливого суда над арестованными писателями. Вольпин был парадоксальным мыслителем, непохожим на других шестидесятников. Он был безразличен к волновавшим других проблемам истинного марксизма, свободы творчества и исторической роли писателя в обществе. Вместо этого его интересовали проблемы математического языка и логики и применение их для изучения советских законов. Многие друзья Вольпина, особенно те, кто помнил сталинские годы, опасались, что публичные собрания или митинги приведут только к новой волне арестов и террора. Поэт и переводчик Юрий Айхенвальд сказал Вольпину, что личность ничего не может сделать против истории. Такой позиции после победы большевиков придерживались многие старые интеллигенты. Вольпин ответил: «Да плюй ты, на фиг, на историю! Речь идет о юридическом факте! Если что надо менять, то, может, именно историю, чтобы новое человечество жило по кодексу. Разве нет?» 5 декабря 1965 года, в официальный советский праздник Конституции, члены «братства» пришли на «Митинг гласности» на Пушкинскую площадь. Жена Вольпина вспоминает, как «в ушах засвистел воздух свободы, бесшабашность какая-то появилась… От ощущения холодка опасности и свободы кружило голову»[765]. Страха не было и у вышедших на митинг молодых поэтов, ветеранов «Маяка» и членов поэтической группы СМОГ, название которой расшифровывается как Смелость, Мысль, Образ, Глубина. Ее основателями были поэты Юрий Кублановский, Владимир Алейников и Леонид Губанов[766].

Демонстранты развернули плакаты с лозунгами: «Гласность на процессе Синявского и Даниэля!» и «Уважайте советскую Конституцию!». Двадцать человек были задержаны, но быстро освобождены[767]. Событие стало мировой сенсацией. Иностранные корреспонденты успели сделать фотоснимки демонстрантов. «Нью-Йорк таймс» поместила отчет о «Митинге гласности» на Пушкинской площади на первой странице. Западные интеллектуалы, виднейшие писатели и члены Международного ПЕН-клуба опубликовали обращение с требованием освободить арестованных. Би-би-си, «Голос Америки», «Радио Свобода» и другие «вражеские голоса» зачитали это обращение на своих радиоволнах[768]. Действуя в духе гласности и законности, Александр Гинзбург, отец самиздата, собрал «Белую книгу», в которую включил все связанные с делом Синявского – Даниэля документы[769].

Власти, обескураженные столь необычной акцией протеста, проведенной в полном соответствии с советскими законами, вынуждены были пойти на тактические уступки. Процесс Синявского и Даниэля сделали открытым для публики, у арестованных писателей появились адвокаты – Софья Каллистратова и Дина Каминская, ставшие впоследствии видными деятелями правозащитного движения. Тем не менее в феврале 1966 года писатели были приговорены к тюремному заключению: семь лет Синявскому и «только» пять Даниэлю – с учетом его военных заслуг. Твардовский писал в дневнике, что приговоры возродили «ужасную память» о сталинских репрессиях. Так же думали и многие читатели «Нового мира». Но Алексееву и ее круг активистов-правозащитников утешал тот факт, что власти вынуждены были считаться с их требованиями. Сами арестованные писатели свою вину не признали[770].

В кампанию поддержки семей заключенных включились и многие из тех, кто в самой акции протеста участия не принимал. Идея создания неформального «Красного Креста» для политзаключенных в СССР возникла впервые в связи со ссылкой в 1964 году поэта Иосифа Бродского. Весь 1966 год к жене Даниэля Ларисе Богораз приходили люди, по большей части женщины, с одеждой, едой, другими пожертвованиями, а также с информацией о людях, оказавшихся в тюрьме по политическим мотивам. Это была «общественность» – слово, позаимствованное из лексикона дореволюционной интеллигенции. «Эта общественность, – вспоминала Мария Розанова, – было что-то беспрецедентное и прекрасное. Это была анонимная помощь, идущая от сердца»[771]. Булат Окуджава позднее придумал понятие «Союз друзей». Он пел: «Возьмемся за руки, друзья, возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Возникла также идея благотворительных фондов помощи политзаключенным в советских лагерях. С этого момента люди, потерявшие работу и включенные в «черные списки» за правозащитные акции, публикацию в самиздате и другую несанкционированную властями деятельность, могли жить без угрозы голода и страха за будущее своих детей. Решающую роль в этой благотворительности, как и в создании остальной инфраструктуры диссидентского движения, сыграли образованные и социально активные женщины, нередко из семей с революционным прошлым, пострадавших от сталинского террора[772].

Зарождение правозащитного движения стало важным прорывом к возрождению интеллигенции как социальной общности, вехой в трансформации нонконформистской культурной деятельности в либеральную оппозицию. Сама идея такой оппозиции была новшеством для людей, выросших в советском обществе, где быть «либералом» означало быть чужим, отрезанным ломтем. Первым шагом к такому прорыву было отторжение от широко распространенного в советском мышлении мнения, что политическое насилие и революционная политика – единственный способ двигать историю и менять общество. Некоторым инакомыслящим, особенно тем, кто рос в 1930-е годы, это давалось с большим трудом. Раиса Орлова (Либерзон) и ее муж Лев Копелев сами должны были пережить сдвиг в сознании: от идеализации «золотого века большевизма» и восхваления «ленинских норм» к принятию «универсальных моральных принципов». В юности Орлова была страстной, даже фанатичной сталинисткой. Копелев принимал участие в коллективизации и убеждал себя, что жестокость ее оправдана революционной необходимостью. Вместе с тем Орлова и Копелев, как и другие лучшие люди в правозащитном движении, вдохновлялись «духовной культурой» русской интеллигенции XIX века, с ее «понятиями добра и зла, красоты и справедливости». Именно потому, что в юности они «глубоко, искренне и чисто верили» в эти идеалы, в более поздние годы им было нестерпимо видеть пропасть между этими идеалами и гнусной реальностью[773].

Смена вех осложнялась еще и тем, что многие члены правозащитного движения были членами партии. Среди них была Елена Боннэр, будущая жена академика Андрея Сахарова, сыгравшая значительную роль в истории правозащитного движения. Девочка из еврейско-армянской семьи (отец армянин, отчим – старый большевик, первый секретарь компартии Армении, а затем видный деятель Коминтерна) выросла на русской классической литературе и с уверенностью в том, что страна ее «лучшая в мире и что миру нужна коммунистическая революция». Во время сталинского террора отчим и мать были репрессированы – как и у одиннадцати из двадцати трех ее одноклассников. Несмотря на клеймо «дочери врагов народа», Боннэр смогла поступить в Ленинградский педагогический институт имени Герцена и вступила в комсомол. Война, которую она прошла медсестрой, избавила ее от мечтаний о мировой революции и познакомила с антисемитизмом. В июне 1945 года она принимала участие в Параде Победы на Красной площади. После войны поступила в Ленинградский медицинский институт, откуда была отчислена и исключена из комсомола за высказывания в защиту обвиненного в «космополитизме» преподавателя-еврея, но после смерти Сталина восстановлена. В годы «оттепели» работу врачом совмещала с журналистикой: печаталась в «Юности» и «Литературной газете». В 1959–1960 годах работала в Ираке в группе советских медиков, которые вели борьбу с оспой. Первый выезд за границу позволил ей, как и многим другим «детям Живаго», сравнить советское общество с жизнью за рубежом. Но веру в идеалы она не потеряла. В 1961 году, во время второй атаки Хрущева на Сталина, решила вступить в партию, что и сделала в 1964 году. Объясняла она это желанием «исправить систему изнутри». Много лет спустя она характеризовала себя в те годы как «человека без внятного взгляда на мир». На самом деле этические взгляда Боннэр коренились в классической русской литературе, в частности в сентиментальных повестях дореволюционной писательницы Лидии Чарской. Как и многие другие дети сталинского террора, она страстно желала преодолеть собственную травму, сохранить социальный оптимизм и найти оправдание своему счастливому советскому детству. С 1966 года Боннэр участвовала в благотворительной работе правозащитного движения. Она не видела конфликта между своим прошлым и новой общественной деятельностью. Другие женщины в движении называли ее «всехняя Люся» за большое сердце и желание помочь другим[774]. В 1965–1967 годах люди, подобные Боннэр, Копелеву и Орловой, все еще ожидали, что в советской бюрократии победит «здравый смысл» и что более просвещенные и прагматичные партийные аппаратчики, следуя самой логике исторического прогресса, вынуждены будут обратиться к профессионально подготовленной и честной интеллигенции за советом и помощью[775].

Несмотря на молодость и неопытность, новое движение сумело привлечь на свою сторону немало видных представителей официальной культуры, которые не побоялись поставить свои подписи под обращением в Кремль с призывом освободить Синявского и Даниэля. Число подписантов достигло тысячи, и среди них были шестьдесят три члена Союза писателей, в том числе Эренбург, Чуковский, Ахмадулина, Окуджава, Рассадин, Самойлов, Паустовский и Катаев. Были там также подписи Олега Ефремова, Михаила Ромма, Марлена Хуциева и Майи Плисецкой. Свою подпись поставила и Нея Зоркая, студентка ВГИКа в бурные 1956–1957 годы, а позже кинокритик. Она чувствовала себя счастливой и воодушевленной – будто у нее на самом деле выросли крылья. Движению сочувствовали и многочисленные ученые, в том числе и те, кто работал на ядерном проекте. Академик Петр Капица и нобелевский лауреат, тоже академик, Игорь Тамм подписали обращение к Брежневу, в котором предостерегали, что аресты и возвращение к сталинизму будут иметь самые негативные последствия для Советского Союза, в том числе могут привести к расколу в рядах интеллигенции[776].

Среди подписантов был и Андрей Сахаров, ведущий разработчик советского термоядерного оружия. Его позднейшая всемирная известность затмевает более ранние и уникальные моменты его биографии – прежде всего его трансформацию из засекреченного ученого в активиста-правозащитника. Между тем именно в личности Сахарова ярко отразились два процесса, центральных для этой главы: нарождающееся инакомыслие и идея русской интеллигенции. Его предки принадлежали к этому сообществу до революции. По материнской линии они были народовольцами. Прадед со стороны отца Николай Сахаров, выходец из семьи священника, присоединился к общественному движению за отмену смертной казни, моральными лидерами которого были Лев Толстой и Владимир Короленко. Друг семьи Толстого музыкант Александр Гольденвейзер был крестным отцом будущего изобретателя советской водородной бомбы. Иными словами, по рождению и воспитанию Сахаров происходил из той же среды, что Борис Пастернак и его герой доктор Живаго[777]. К правозащитному движению Сахарова привела его глубочайшая озабоченность тем, что конфронтация между великими державами и идеологиями может поставить мир на грань ядерной катастрофы. В 1966–1967 годах он пришел к выводу, что интеллигенция в обоих лагерях холодной войны, и в первую очередь ученые, может «помочь делу эскалации мира». Успех «международной кампании интеллигенции» в борьбе за прекращение ядерных испытаний и подписание Договора о запрещении этих испытаний в трех средах в 1963 году стал, по мнению Сахарова, демонстрацией реальных возможностей людей науки. Как и многие ученые и фигуры левого культурного авангарда, Сахаров считал интеллигенцию, в духе марксистской социологии, новым социальным классом. Он говорил об «исторической ответственности американской интеллигенции в решающий момент мировой истории», когда СССР и США на полных парах готовились к ядерной войне. Он верил, что роль интеллигенции, ее способа мышления и действия будет возрастать в мире. Вслед за рабочим классом интеллигенция должна осознать свою силу как один из важнейших столпов идеи мирного сосуществования. Свои взгляды Сахаров изложил в интервью советскому публицисту Эрнсту Генри (Леониду Хентову) для «Литературной газеты». Интервью опубликовано не было. Ранее, в июле 1964 года, Сахаров написал Хрущеву письмо, в котором говорил, что «молодая интеллигенция горой стоит за линию XX–XXII съездов [партии] во всех идеологических битвах»[778].

В эти же годы важную роль стала играть еще одна форма проявления инакомыслия, получившая название «магнитиздат». Ее возникновение в начале 1960-х годов стало возможным благодаря широкому распространению бытовых магнитофонов. Контролировать перезапись с одного личного магнитофона на другой государство было не в состоянии, и пленки с песнями Булата Окуджавы о любви и солидарности интеллигенции Арбата стали легкодоступны тысячам, а потом и миллионам. Эти песни были важнейшим фактором в формировании общественного инакомыслия и солидарности интеллигентов-шестидесятников[779]. Еще одним героем магнитиздата стал драматург и бард Александр Галич. Он родился в семье обрусевших евреев и, как и его родители, вначале сделал отличную карьеру в советской культуре. Он стал членом Союза писателей, а вскоре и Союза кинематографистов, прекрасно зарабатывал на киносценариях, а в 1964 году даже получил грамоту КГБ за сценарий фильма о работе советских спецслужб в годы войны. Но в нем произошел сдвиг: в 1962–1967 годах он создал цикл песен о сталинских лагерях, о судьбе советских евреев и о страшном наследии культа Сталина. Галич чувствовал себя лично причастным к сталинским преступлениям и призывал своих слушателей не оставаться пассивными созерцателями. «Промолчи, попадешь в палачи!» – с сарказмом обращался он к советским конформистам. Одной из самой знаменитых стала его песня «Памяти Пастернака». Вспоминая травлю великого поэта и обстоятельства его похорон, Галич поет с горькой иронией: «Как гордимся мы, современники, что он умер в своей постели!» А тех, кто голосовал за изгнание Пастернака из России, он предупреждал: «Мы – поименно! – вспомним всех, кто поднял руку!» В марте 1968 года Галич был гостем фестиваля авторской песни в Академгородке под Новосибирском. Организовали фестиваль молодые физики из клуба «Интеграл». В небольшой клубный зал набились сотни человек. Когда он запел «Памяти Пастернака», все встали, а затем благодарили его громом аплодисментов. Ученые присудили Галичу приз – не только за его талант, но и в знак «восхищения его мужеством»[780]. Из таких людей вышло подавляющее большинство подписантов обращения в защиту Синявского и Даниэля[781].

Власти не преминули обратить внимание на то, что среди правозащитников преобладали «люди еврейской национальности». Евреями были Боннэр, Копелев, Орлова и многие другие. Член этого сообщества Александр Воронель вспоминал, что в правозащитном движении СССР «было так много евреев», что это, казалось, подтверждало их роль главных смутьянов в русской истории, «которую антисемиты приписывали им со времен революции 1917 года»[782]. Русские националисты и симпатизирующие им КГБ и комсомол поспешили заклеймить правозащитное движение как антигосударственный сионистский заговор. Вячеслав Молотов, чья жена-еврейка была пламенной сталинисткой, с такой теорией был не согласен. В своих беседах с «русским патриотом» Феликсом Чуевым он сказал: «У [евреев] активность выше средней, безусловно. Поэтому есть очень горячие в одну сторону и очень горячие в другую. В условиях хрущевского периода эти, вторые, подняли голову, они к Сталину относятся с лютой ненавистью»[783]. На самом деле «активные горячие головы», по формулировке Молотова, были провозвестниками новой фазы советской истории: левое крыло интеллигенции стремительно теряло веру в советский проект.

Елена Боннэр сожалела, что в правозащитном движении среди «непропорционально большого числа физиков, математиков, инженеров и биологов почти не было историков и философов»[784]. Вне рамок этого узкого движения, однако, немало историков и философов находились в поиске и борьбе. В 1965–1967 годах важнейшим феноменом растущего инакомыслия было публичное требование пересмотра сталинского прошлого и марксистско-ленинского диалектического материализма. Еще недавно трактовка советской истории и самого марксизма-ленинизма была непререкаемой монополией режима, но вдруг замороженное советское прошлое начало оживать и взрываться[785]. Для многих интеллектуалов открытие подлинной советской истории означало крушение мифа, вызов их глубоко укорененному патриотизму. В 1966 году Елена Боннэр получила разрешение работать в армянских архивах для написания статьи о своем знаменитом отчиме, армянском большевике Геворке Алиханяне. Эти архивные изыскания полностью разрушили остававшееся еще у Боннэр романтическое представление о революции и Гражданской войне. Документы рассказывали о невероятной жестокости, грязных интригах и страдании. Позднее Боннэр, как и ее муж Андрей Сахаров, отвергли насилие – прикрываемое революционными идеалами – во имя борьбы за права человека[786]. Многие другие писатели и историки, собирая материалы о прошлом, испытывали подобное сотрясение устоев. Константин Симонов, собирая воспоминания о государственной деятельности Сталина, пришел в 1965 году к выводу, что почти полный крах Советского Союза в 1941–1942 годах был результатом сталинского Большого террора, когда страх парализовал все советское руководство и превратил могучую армию в легкую добычу для агрессора. «Без 1937 года не было бы лета сорок первого», – пришел к выводу Симонов[787]. Примерно в то же время свои разоблачительные работы о сталинском прошлом писали биолог Жорес Медведев и его брат историк Рой Медведев. Типичные и биографически, и социально представители левой интеллигенции, братья Медведевы с большим оптимизмом восприняли курс Хрущева и «оттепель». Братья-близнецы родились в 1925 году в Тифлисе в семье комиссара Красной армии, который назвал сыновей в честь великих борцов за справедливость: первым был француз-социалист Жан Жорес, вторым – индийский коммунист Манабендра Рой. В 1938 году Медведев-отец был арестован и умер в лагере. Во время войны Жорес воевал на фронте, Рой служил в нестроевых частях в Закавказье. После войны Жорес окончил Московскую сельскохозяйственную академию, Рой – философский факультет ЛГУ. Не имея возможности найти работу как философ или историк, Рой пошел преподавать в школу. После антисталинского доклада Хрущева отец братьев был реабилитирован, и Рой Медведев вступил в партию. Друзья отца, уцелевшие во время террора старые большевики, помогли ему устроиться на работу в Москве[788]. В 1960-е годы Жорес Медведев, на глазах которого происходило разрушение советской биологии руками Лысенко и его приспешников, написал и распространил в самиздате первое исследование этих трагических событий – книгу «Биологическая наука и культ личности». В 1969 году она была опубликована на Западе под названием «Взлет и падение Трофима Лысенко». Рой Медведев взялся за более масштабный проект – историю сталинизма. В 1965–1966 годах он начал делиться некоторыми завершенными главами книги с друзьями. Он также основал «политический журнал» самиздата, в котором отслеживал скрытую динамику внутри советского руководства после смещения Хрущева[789].

В дискуссию о Сталине включились также историки из Института истории при Академии наук – главного центра исторических исследований в СССР[790]. Ученые института подготовили для публикации два тома истории коллективизации, в которой осуждали ее как национальную катастрофу и нарушение ленинской политики терпимости по отношению к крестьянству. В исследовании цитировались многочисленные документы об уничтожении поголовья скота, смертоносном голоде на Украине, Северном Кавказе и в Поволжье. Партийные цензоры не разрешили публиковать исследование. Историки, однако, не сдавались. В ноябре 1965 года группа антисталинистов, ветеранов войны, сумела получить большинство в партийном комитете и в администрации института. Самыми смелыми и самыми энергичными из них были послевоенные выпускники МГУ – Владимир Данилов, Евгений Плимак, Арон Аврех, Павел Волобуев, Яков Гефтер, Лев Слезкин, Константин Тарновский и Александр Некрич. «Атмосфера в институте, – вспоминала одна из сотрудниц – менялась буквально день ото дня». На семинары по официальному обсуждению сталинского прошлого институт приглашал ведущих авторов «Нового мира». Московское партийное начальство было встревожено утратой контроля над институтом и активностью историков «еврейского происхождения» в его руководстве, но на репрессии не решалось[791].

В апреле 1965 года сотрудник института Александр Некрич опубликовал книгу «1941, 22 июня». Многие факты, впервые опубликованные в книге, изобличали официальную советскую ложь о начале войны. О книге узнали и прочитали ее не только историки, но и физики, математики, биологи, другие ученые-гуманитарии[792]. Некрич был ветеран войны, на которую он пошел добровольцем, член партии, и еврей. Личное участие в советском коммунистическом проекте было для него моральным императивом. Его потрясли разоблачения сталинских преступлений, но он вел себя осторожно. В то время как известные советские историки (Э. Бурджалов и А. Панкратова) пострадали за попытку пересмотреть роль Сталина в революции, доклада Хрущёва о Сталине, когда некоторые антисталинисты, в основном дети жертв Сталина, вступили в партию, Некрич признался другу: «Я бы с радостью вышел из партии, но это равносильно самоубийству»[793]. Некрич осознавал опасность темы и возможной реакции на книгу. В своих оценках он нигде не заходил дальше тех заявлений и постановлений, которые официально прозвучали во время правления Хрущева. Военная цензура утвердила рукопись для публикации. Даже рецензенты, ветераны КГБ и ГРУ, соглашались с выводами Некрича[794].

Дискуссия о прямой ответственности Сталина за катастрофические поражения 1941 года не могла не привлечь внимание Политбюро. Книга Некрича шла вразрез с новыми официальными установками на замалчивание преступлений сталинского времени и празднование Великой Победы. Консервативным военным историкам было поручено дать отпор Некричу. В феврале 1966 года книга «1941, 22 июня» стала предметом специального обсуждения в Институте марксизма-ленинизма. Дело было вскоре после объявления приговора Синявскому и Даниэлю. Неожиданно, вместо организованной травли, собрание историков и философов превратилось в спонтанную демонстрацию солидарности с Некричем. Леонид Петровский, сын старого большевика, расстрелянного НКВД в 1941 году, взял слово: «До каких пор мы будем воспитывать нашу молодежь с именем этого преступника [Сталина] на устах?!» Записи этого обсуждения попали в самиздат. В ответ на угрозы партийная организация Института истории сомкнула ряды и поддержала Некрича и его работу. После широкого обсуждения, в котором принял участие весь коллектив института, было подготовлено беспрецедентное обращение в ЦК с требованием открыть архивы и доступ к засекреченным документам. Партком института также организовал обсуждение, в ходе которого многие историки выступили в поддержку права на исследование и публикацию преступлений сталинизма. Институт попытался опубликовать принятые на обсуждении решения и его протокол, но цензура публикацию остановила[795].

Подавляющее большинство историков, которые обличали сталинщину, не выходили за пределы марксистко-ленинской теории, продолжая рассуждать в привычных формулах «прогрессивной смены формаций» от «феодализма к капитализму, к социализму и коммунизму». Они утверждали, что их призыв открыть правду о прошлом не только не навредит, но и, наоборот, поможет советскому коммунистическому проекту, поможет зарубежным компартиям «быстрее и лучше, с меньшими потерями добиться успеха» и повысит «образовательный эффект» советских исторических исследований. Некрич и его защитники благоразумно оговаривались, что не обвиняют партию. Они даже указывали на опасность русских «националистов, прикрывающихся марксистскими знаменами». Участники обсуждения в Институте истории заявляли: «Наш долг как коммунистов требует от нас знать всю правду и ничего кроме правды» о прошлом[796].

Бунтарские настроения среди историков, как и правозащитное движение в 1966–1967 годах были видимой частью более широкой реакции интеллигентов-шестидесятников на угрозу «возвращения сталинизма» при новом кремлевском руководстве. Десятки «взбунтовавшихся» партийных организаций в академических и исследовательских институтах в Москве, Дубне и Новосибирске требовали прав и свобод для интеллигенции. По словам Роя Медведева, эти два года и начало 1968-го были «пиком диссидентского движения и его влияния». Движению сочувствовали широкие слои интеллигенции, ветераны партии и немало людей в центральном партаппарате». Солженицын несколько лет спустя напишет об этом времени: «Самиздат растекался, как весенний паводок, к протесту подключались новые имена. Казалось, еще один толчок, и мы задышим свободно»[797].

Как и Хрущев, Леонид Брежнев не представлял себе, что делать с брожением в рядах интеллигенции. Сам не без художественных наклонностей, новый генсек не хотел ссориться с творческой интеллигенцией. Но его тревожили последствия радикального пересмотра прошлого, а огромные возможности литературы и кино менять массовое сознание были ему понятны. Он тосковал по времени, когда все было просто и ясно, все изучали лишь одну версию истории – пресловутый «Краткий курс» самого Сталина. На заседании Политбюро 10 ноября 1966 года Брежнев пожаловался коллегам, что «некоторые научные труды, литературные произведения, искусство, кино, да и печать нередко используются у нас, я бы сказал прямо, для развенчивания истории нашей партии и нашего народа». Поборники жесткого курса немедленно подхватили слова генерального секретаря. «Мы обманывали, развращали интеллигенцию», – заявил главный партийный идеолог Суслов. Прозвучали предложения закрыть «Новый мир» или уволить с поста его главного редактора Твардовского[798]. С этого момента цензоры взяли курс на удушение журнала, запрещая к печати лучшие рукописи или задерживая публикацию очередного номера. Это была война нервов, которая отравила и опустошила последние годы жизни Твардовского. 27 января 1967 года Брежнев и другие члены Политбюро обсуждали доклад КГБ о Некриче и его приверженцах. В докладе они описывались как «35–40 человек, ведущих политически вредную деятельность, создавая и распространяя антисоветскую литературу и организуя всевозможные собрания и манифестации». В марте 1967 года западногерманский журнал Der Spiegel написал, что Некрич и другие историки сопротивляются попыткам Брежнева реабилитировать Сталина. О статье доложили Брежневу, и он пришел в ярость. Против историков-ревизионистов были запущены репрессивные механизмы, Некрич и его бесстрашный защитник Петровский были исключены из партии[799]. В 1967 году, однако, никто еще не мог предположить, насколько растянется борьба между властью и диссидентами и к каким жертвам она приведет.

Несмотря на аресты и цензуру, в эти годы многие в рядах интеллигенции чувствовали прилив оптимизма в связи с объявленными экономическими реформами. Лев Копелев вспоминал, что он и некоторые его друзья в кругах правозащитников и московских левых «все еще надеялись, по-марксистски, на развитие материальной базы и научно-технической революции». Они ожидали, что компьютеризация избавит советское общество от «низового сталинизма» – массы доносчиков и интриганов во всех сферах общественной жизни[800]. Такие идеи были весьма популярны в то время, когда снижение веры в коммунистический миф компенсировалось приливом технократических иллюзий – эти последние оказались последней надеждой для большинства интеллигентов-шестидесятников.

Проект экономических реформ 1965–1968 годов был разработан профессионалами, разделявшими настроения левого интеллигентского авангарда. Предтечей и учителем реформаторов был академик Василий Немчинов, ветеран советской статистики, имевший доступ к информации. Корни Немчинова были в русской крестьянской интеллигенции, сложившейся в начале ХХ века на основе кооперативного движения. Эта среда была безжалостно уничтожена в коллективизацию, но Немчинов сохранил ее ценности и передал своим ученикам[801]. В годы «оттепели» практический ум Немчинова сумел оценить значение кибернетики и социологических исследований для трансформации советской экономики. Так родился его тандем с математиком и экономистом Леонидом Канторовичем. Выходец из ленинградской интеллигенции, Канторович был математическим гением и бился над оптимизацией экономических ресурсов в плановой системе. В 1975 году его теоретические разработки принесут ему Нобелевскую премию по экономике[802].

Не афишируя свои намерения, реформаторы стали возрождать идеи и концепции раздавленного Сталиным НЭПа[803]. В своем большинстве они были математики и статистики, поклонники кибернетики и журналисты, занимавшиеся хозяйственными проблемами. Все находились в оппозиции к лагерю экономистов-теоретиков, сборищу шарлатанов и пропагандистов, которые душили любую свежую идею. В 1960-е годы реформаторы обрели весомую поддержку в советских плановых органах и среди руководителей промышленности. Еще в 1958 году Немчинов и Канторович организовали первую в стране Лабораторию экономико-математических исследований при Академии наук СССР. Поддержанные большинством в Академии наук, они провели ряд дискуссий по оптимизации советской плановой экономики. В 1963 году на базе Лаборатории возник Центральный экономико-математический институт (ЦЭМИ). Немчинов и эксперты ЦЭМИ вернулись к прерванным в сталинские годы новаторским разработкам экономистов 1920-х годов по теории и практике плановой экономики. Они заново открыли работы итальянских социологов и экономистов Гаэтано Моска и Вильфредо Парето, американского экономиста русского происхождения Василия Леонтьева и британца Джона Мейнарда Кейнса. Приехавший в ЦЭМИ британский экономист наблюдал, как группа молодых исследователей, математиков по образованию, скрупулезно со словарем изучает «Основы экономического анализа» американца Пола Самуэльсона[804].

В начале 1960-х Канторович переехал в новосибирский Академгородок. Вокруг него сложилась группа молодых экономистов и социологов. Руководителем группы стал Абел Аганбегян. Академгородок оказался плодотворной почвой для изучения и разработки экономических реформ. Абел Аганбегян, Татьяна Заславская, Владимир Шубкин и Владимир Шляпентох, все из плеяды послевоенных студентов, исследовали реальную экономическую структуру советского общества и первыми поняли, что хрущевское наступление на крестьянство и вызванная им вторая волна крестьянской миграции в город создают острейшие дисбалансы во всех отраслях производства и потребления[805].

К концу хрущевской эры партийное и советское руководство было на грани паники. Советский Союз испытывал острейший дефицит продуктов питания и потребительских товаров. Продовольственные бунты 1962 года были свежи в памяти – и в любой момент могли повториться. В ноябре 1963 года литературный критик, член редколлегии «Нового мира» Лев Левицкий писал в дневнике: «Страна на пороге катастрофы. Хлеба нет, крестьяне забивают скот, за всем стоят километровые очереди»[806]. Поиски выхода из созданной Хрущевым продовольственной катастрофы привели к тому, что партийное руководство наконец-то обратилось не к шарлатанам вроде Трофима Лысенко, а к ученым, работавшим над совершенствованием экономических методов и планирования. Казалось, пробил долгожданный час для сторонников кибернетики и экономических реформ.

В центре экономической дискуссии стоял фундаментальный вопрос: что делать с доставшейся в наследство от сталинского периода централизованной командной системой? Хрущев уничтожил ее самые отвратительные элементы: рабский труд в лагерях и почти тюремную регламентацию труда «на свободе». При нем обязательная «всеобщая занятость» стала совмещаться с элементами социального государства, такими как увеличение минимальной заработной платы, выплата пенсий, сокращение продолжительности рабочего дня и рабочей недели, отпуска матерям по беременности и уходу за детьми, и другие блага. На какое-то время подобные меры привели к повышению производительности труда и эффективности производства, но в начале 1960-х почему-то перестали работать. Суть была в отсутствии позитивных стимулов к труду. При Хрущеве система зарплат стала даже более уравнительной, чем при Сталине. Она по-прежнему не стимулировала творческий квалифицированный труд, новаторство, гибкость, эффективность и рентабельность[807]. В начале 1960-х никто из советских экономистов, руководителей предприятий и бюрократов не понимал, что проблема имеет глубокие структурные причины, но не заметить снижение производительности труда и гигантское разбазаривание ресурсов было невозможно. На этом плачевном фоне энтузиасты кибернетики предложили всеобъемлющую компьютеризацию плановой экономики, а заодно и всего общества.

К этим идеям начали прислушиваться в Кремле. В 1962 году первый заместитель председателя Совета министров СССР Алексей Косыгин поручил Виктору Глушкову, 39-летнему директору Института кибернетики Академии наук Украины, разработать Общегосударственную автоматизированную систему (ОГАС). Глушков писал в сентябре 1962 года, что компьютеры еще не в состоянии планировать «все материально-техническое снабжение» Украины, но выразил уверенность в том, что через пять-десять лет это будет возможно. «В области планирования, в области управления хозяйством кибернетика словно специально родилась для нашего социалистического строя», – писал он[808]. Глушков изучил работу тысяч советских промышленных предприятий, шахт, железных дорог и аэропортов, а также главных государственных планирующих органов и в 1964 году представил свою концепцию компьютерного мозга советской экономики. Мозг состоял из сотен компьютерных центров, расположенных во всех крупных промышленных городах. Эти центры, в свою очередь, должны были связать двадцать тысяч предприятий специальными широкополосными коммуникационными линиями. Глушков мечтал об использовании «электронных денег» для осуществления различного рода выплат между предприятиями и частными лицами; таким образом, считал он, можно будет решить проблему «незаработанных» доходов, справиться с коррупцией и черным рынком. Если бы этот проект был реализован, Советский Союз стал бы компьютерной социалистической утопией, родиной интернета, а возможно, и банкоматов[809].

Немчинов и другие реформаторы с энтузиазмом восприняли идею всеобщей компьютеризации. Вместе с тем они осознавали необходимость повышения роли денег как уникального регулятора предложения, спроса и обмена. Осмелев, они говорили о необходимости ввести «элементы рынка» в социалистическое планирование, о прибыли, смягчении государственного контроля над ценами, либерализации оптовой торговли и даже о конкуренции. В 1960 году Немчинов опубликовал статью «Стоимость и цена при социализме». Она вызвала оживленную дискуссию в «Правде», «Известиях» и других ведущих советских газетах. На Западе статья породила толки о «советском экономическом ренессансе». В 1962 году харьковский профессор Евсей Либерман, протеже Немчинова, выступая на семинаре в Москве, заявил, что только сочетание прибыли и автономии государственных предприятий может вдохнуть новую жизнь в советскую плановую экономику. Эти идеи нашли влиятельных сторонников в Государственном комитете по науке и технике и в Центральном статистическом управлении СССР. Реформаторы опубликовали несколько статей в «Коммунисте», «Правде» и «Экономической газете», в которых продвигали идею регулируемой торговли между госпредприятиями[810].

5 ноября 1964 года, вскоре после смещения Хрущева, Немчинов умер. За год до смерти он напечатал статью, где пророчески предсказал будущее советской экономики: «Экономическая система, скованная сверху донизу, станет тормозом социального и технологического прогресса и рано или поздно рухнет под давлением реальных процессов экономической жизни»[811]. В 1965 году подготовка экономических реформ вошла в последнюю стадию. Самым высокопоставленным и серьезным их сторонником был Алексей Косыгин, председатель Совета министров СССР. Даже у Брежнева в вопросах экономики оказалось больше здравого смысла, чем у Хрущева. Ко всеобщему облегчению правительство отменило абсурдные ограничения на размер частных земельных участков для крестьян и на строительство частных дач, дав таким образом миллионам советских граждан на селе и в городе возможность жить летом по-человечески и выращивать больше овощей и фруктов[812].

Общественная дискуссия о том, как менять экономику, достигла большого накала. Флагманом была «Правда», во главе которой встал Алексей Румянцев, внутрипартийный реформатор, поддерживавший Либермана и Солженицына. Экономист Геннадий Лисичкин выступил в «Правде» за введение «свободных цен». Журналист-аграрник Юрий Черниченко написал о растущей зависимости Советского Союза от импорта зерна и предложил вернуть в сельское хозяйство рыночные элементы. Другие участники обсуждения предлагали разработать систему «социалистической» конкуренции, допустить банкротство неэффективных государственных предприятий и использовать банковские кредиты для регулирования экономического процесса. Интеллигенция по всей стране читала эти статьи, собирала газетные вырезки и оживленно обсуждала в компаниях смелые экономические предложения[813].

Впоследствии реформаторы утверждали, что их экономические идеи не были по-настоящему претворены в жизнь, и что брежневский партаппарат не дал пробиться росткам нового. Это, конечно, было так. Но верно и то, что никто из интеллектуалов-реформаторов 1965 года не знал, как и почему работает рыночная экономика. Они также не понимали, что нельзя добавлять в старую плановую экономику новые рыночные элементы постепенно: эффектом будет взаимное отталкивание, а не синергия. Даже самые смелые реформаторы полагали, что мир частного предпринимательства и частной собственности остался в прошлом. Речь могла идти только о госпредприятиях, а не о новом частном секторе. Молодой экономист Виктор Белкин написал в своей диссертации, что государственные цены должны отражать баланс выплат между предприятиями. Прочитав это невинное заявление, председатель Госплана Николай Байбаков обвинил Белкина в попытке «восстановить капитализм». Одного этого было достаточно, чтобы поддерживавшие Белкина Немчинов и Канторович немедленно пошли на попятную и отменили защиту его диссертации[814].

В середине 1960-х годов все экономические реформаторы, а на самом деле и вся интеллигенция, считали, что русская революция раз и навсегда освободила общество, культуру и политику от гнета денег. Для них «подлинный» социализм означал освобождение от мещанства и от буржуазного материализма, воплощением которых был «новый класс» послесталинской номенклатуры[815]. Послевоенные студенты презирали бюрократов и карьеристов, всех, откровенно стремившихся к материальным благам. Для молодых интеллигентов и инженерно-технических работников их ценности и устремления были противоположны мелкобуржуазным, «мещанским». Презрение шестидесятников к стяжательству и самому духу капитализма как источнику развития и новаторства, уходило корнями в антибуржуазные настроения большинства дореволюционной интеллигенции[816]. Даже участники правозащитного движения не включали в список своих требований право на частную собственность. Частные собственники в их представлении были естественной основой реакционных режимов, включая фашизм[817]. Двадцать лет спустя во время горбачевской перестройки такая близорукость будет иметь катастрофические последствия для Советского Союза[818].

Парадоксально, но в то время, когда интеллигенция, в соответствии со своим мировоззрением, отвергала собственность и деньги, и наиболее принципиальные ее представители – инакомыслящие – даже стремились жить в соответствии со своими принципами, в глазах «простого народа» интеллектуалы были частью высшего класса, наряду с партийной номенклатурой[819]. Успешные ученые, сотрудники Академгородка и других научных центров по советским меркам были привилегированной кастой. У них была гарантия на работу, комфортные условия, доступ к информации, а нередко даже возможность выезда за границу. В своих задымленных курилках они обменивались самиздатом и обсуждали последние интеллектуальные и культурные новости Запада. В профессиональных сферах они могли отступать от официальных идеологических догм, при условии, что их аргументы появлялись в специализированных журналах и подавались эзоповым языком. Академической верхушке были положены существенные материальные блага. Академгородок и Дубна, сателлиты Москвы Долгопрудный и Черноголовка, не говоря уже о «закрытых городах» военно-промышленного комплекса, были островками специального снабжения жильем и продуктами – в СССР это была одна из главных материальных привилегий. Социолог Владимир Шубкин вспоминает, что в Академгородке академики жили в двухэтажных виллах со множеством комнат и с прислугой. Семьи членов-корреспондентов селились в качественных таунхаусах с отдельным входом. Ученые рангом пониже жили в квартирах размером поменьше, но все же значительно более комфортабельных, чем стандартное советское жилье. Внизу иерархической лестницы находились младшие научные сотрудники, лаборанты, инженеры, жившие, как они говорили, в «нашем Гарлеме», в квартирах «обычного» советского качества. Такая же иерархическая система действовала и при распределении продуктов и предоставлении медицинского обслуживания[820].

Хорошо по сравнению с «массами» жили и деятели культуры. Оркестры, оперные и балетные театры субсидировались из госбюджета. Государственная поддержка кинопроизводства росла, хотя некоторые уже отснятые фильмы отправлялись «на полку» или подвергались калечению цензурой. Государственное телевидение и радио платили высокие гонорары за написание сценариев, за сочинение и запись музыки, за производство программ[821]. В 1960 году писатель Владимир Войнович написал прославившую его песню «Заправлены в планшеты космические карты». Одновременно с гонораром за нее он получил аванс за публикацию повести в «Новом мире». Получив неслыханные деньги, он смог купить вещи, о которых раньше мог только мечтать: телевизор, мотоцикл, шубу жене и новое пальто себе[822]. Членство в творческом союзе, обеспечивавшее пожизненные дотации и субсидии, было привилегией, за которую велась отчаянная борьба. Самые именитые и начальственные члены Союза могли брать займы в Литфонде, созданном в 1934 году Максимом Горьким. Из этих средств «генералы от литературы» оплачивали свои отпуска, вносили взносы в кооперативные квартиры, строили дачи и решали другие финансовые проблемы. За публикации своих книг тиражами в сотни тысяч экземпляров они получали огромные гонорары. Гонорары эти не зависели от продаж и составляли фиксированный процент от тиража, так называемые потиражные[823]. В Союзе художников была схожая ситуация: выгодные заказы были материальной ставкой в борьбе между приверженцами соцреализма и их молодыми антагонистами-формалистами[824].

Первое время многие идеалисты послевоенного поколения смотрели с презрением на привилегии и высокие зарплаты. Если кто-то из их круга вместо «честной бедности» открыто выбирал путь материального комфорта и карьеры, такая «продажность» вызывала удивление и моральное негодование. Журналист Лев Левицкий писал в дневнике в мае 1963 года об обеде в руководимых Аджубеем «Известиях»: «Чудовищно это разделение на званых и незваных, избранных и неизбранных. Для высшего начальства газеты – один буфет. Для остальных журналистов и редакционных работников, куда отнесены и мы, новомирцы, – другой. Удобный, чистый, комфортабельный. Для типографских рабочих, курьеров, вахтеров – столовая. В подвале. Не сравнимая с буфетом наверху. Это все происходит в стране, которая называет себя государством рабочих и крестьян, где власть якобы находится в руках этих двух классов»[825]. Однако по мере превращения молодых студентов-идеалистов в профессионалов среднего возраста, у которых были жены и дети, исключения становились нормой. К концу 1960-х стало очевидно, что антисталинское наступление на материальные привилегии полностью провалилось. Твардовский писал в 1968 году: «Деньги реабилитированы всерьез и надолго»[826]. В 1967 году Иосиф Бродский, только что вернувшийся из архангельской ссылки, без гроша в кармане и без каких-либо шансов на гонорары от своих стихов, пишет поэму «Речь о пролитом молоке», смесь отчаяния от отсутствия денег с гимном этим деньгам:

Деньги были важны всем, кроме номенклатуры. Через несколько лет, в начале 1970-х, молодой американский журналист Хедрик Смит обнаружил в Советском Союзе разветвленную систему специализированных магазинов, тайных распределителей и привилегированных больниц, пользователями которых были не только люди из партийной верхушки, но и многие представители научной и культурной среды. Система эта сложилась еще при Ленине и Сталине, но продолжала развиваться и шириться и после его смерти. Друзья Смита из круга левой и правозащитной интеллигенции возмущались системой, «столь нагло попирающей провозглашенные идеалы социалистического равенства». В то же время, обнаружил Смит, русские не очень-то стремились отказываться от этой системы. Им хотелось, чтобы эти привилегии были доступны им самим[828]. Многие люди, считавшие себя интеллигентами, не упускали возможности воспользоваться благами и преимуществами, добытыми у государства. Ленинградский искусствовед Михаил Герман вспоминает в своих мемуарах «Сложное прошедшее», что во второй половине 1960-х он начал чувствовать и вести себя как человек, для которого материальный комфорт и положение в обществе стали обретать большее значение, чем моральная независимость и идеалы. Он шел на бесчисленные мелкие компромиссы и уступки конформизму, чтобы не потерять возможность ездить за границу, получать «дефицитные» товары и пользоваться связями – «блатом» – для получения услуг, необходимых для комфортной жизни. Оглядываясь из постсоветского настоящего на свою тогдашнюю жизнь, он испытывал и грусть, и стыд. Его желание убежать от унизительной нищеты советского существования в мир относительного благополучия понятно, как понятно и его стремление вырваться за пределы железного занавеса и увидеть Париж и Лондон. Но, как он признавался сам, радость, которую он испытывал от достижения своих целей, была «радостью раба», унизительной и развращающей[829].

Материальная основа, от которой отталкивались советские ученые-реформаторы, обусловила и ограничила их экономические горизонты буквально по Марксу. В Академгородке, одном из важнейших центров по разработке реформ, этот эффект проявился с предельной ясностью. Город ученых под Новосибирском переживал свой расцвет в 1965–1967 годах. Это было, по словам одного из его ветеранов, «самое либеральное место в стране», где жили и работали сорок семь академиков, восемьдесят пять докторов наук и тысячи молодых ученых. Как вспоминал очевидец, «советская власть была загнана в конуру. Ученые были уверены в своей безнаказанности». Клубы «Сигма» и «Интеграл» стали местами оживленного обсуждения экономических и культурных новостей. Здесь поддерживали поэзию и искусство, приглашали на концерты бардов и организовывали выставки художников-формалистов Роберта Фалька, Павла Филонова, Кузьмы Петрова-Водкина. Юмор и эрудиция были нормой в этом «братстве либеральной интеллигентской солидарности». Сумевший побывать в 1963 году в одном из «закрытых» городов журналист был поражен тем, что ученым удалось создать прообраз гражданского общества, где в «дискуссионных клубах» свободно и без страха обсуждались самые разные политические и культурные проблемы[830].

В своей особой среде ученые обсуждали приход социалистической демократии технократов, которая станет «третьим путем» между сталинизмом и западным капитализмом. Многие из них были уверены, что советскую систему можно улучшить через союз ученых и просвещенного крыла партийных аппаратчиков. Тогда зачем желать ее разрушения? Те, кто был занят в разработке экономических реформ, процветали. Аганбегян в 1966 году в возрасте 33 лет стал директором Института экономики и организации промышленного производства (ИЭОПП). Заславскую в 1968-м избрали членом-корреспондентом Академии наук. Шляпентох, работавший в группе Аганбегяна, признавал, что ему не хватало мужества присоединиться к движению правозащитников и бросить вызов партийным властям: «Это означало бы радикальное изменение всей моей жизни, в первую очередь прекращение всей профессиональной деятельности, и стало бы для меня настоящей катастрофой»[831]. Андрей (Герш) Будкер и другие научные величины Академгородка, при всем своем презрении к партийным властям, считали, что из советской системы можно выдаивать средства для строительства крупнейших в мире лабораторий и ускорителей, чтобы совершать больше научных открытий, которые будут двигать «общественный прогресс». Нужды ученых вполне удовлетворялись и без частной собственности, в рамках централизованной экономики. Андрей Сахаров написал в дневнике в 1980 году, что основатель и руководитель советского атомного проекта Игорь Курчатов, используя свое положение, «хотел в рамках этой системы создать большую науку – физику, биологию». Курчатов считал, что мощь советского государства позволит СССР стать первым в решении управляемой термоядерной реакции – главной задачи мировой физики. В 60-е годы многие ученые продолжали мыслить и действовать в том же ключе[832].

Но этот-то всеобщей человеческий интерес участвовать в сложившейся (и растущей) системе иерархических привилегий и привел к естественному торможению экономических реформ 1965–1968 годов. После запуска в некоторых производствах пилотных проектов по новым методам, которые включали в себя резкое снижение числа нормативных и регуляционных требований и возможность для предприятий сохранять за собой прибыль и устанавливать зарплаты в соответствии с производственными показателями, реформы забуксовали. Те, кто перестроился на новые методы первыми, получали преимущественный доступ к государственным ресурсам (которые по-прежнему распределялись бюрократией централизованно), что обеспечивало им улучшенные результаты и более высокие зарплаты при снижении числа работников. Широкое распространение таких методов привело бы к массовой безработице и среди рабочих, и среди административного аппарата предприятий. Социолог Виктор Заславский, работавший тогда горным инженером на советских предприятиях, отмечал, что реформаторский процесс «угрожал двум важнейшим социальным группам – бюрократии нижнего и среднего уровня и рабочим низкой квалификации, чьи статус, привилегии и образ жизни оказались бы под угрозой». Скоро это малоэффективное большинство «проглотило» трудолюбивое, образованное, мотивированное меньшинство. Стало ясно, что такая система неизбежно обречена на стагнацию[833].

В истории послесталинской интеллигенции 1968 год стал переломным. Весь мир бурлил. В Китае «культурная революция», развязанная Мао Цзэдуном, бушевала третий год, сокрушая бюрократические иерархии и культурные ценности. На Западе «новые левые» восстали в университетских кампусах от Парижа и Западного Берлина до Беркли в Калифорнии. В Соединенных Штатах движение за гражданские права афроамериканцев слилось с протестом студентов против призыва на войну во Вьетнаме. Убийство Мартина Лютера Кинга в апреле, затем Роберта Кеннеди в июне вызвали взрыв насилия: во многих американских городах пылали гетто, в пригороды Вашингтона были введены танки, число демонстрантов на антивоенных маршах и митингах достигло миллионов. В Париже в мае студенты построили баррикады, а рабочие объявили всеобщую общенациональную забастовку. Набирало обороты движение за освобождение женщин и сексуальное раскрепощение[834].

«Дети Живаго» следили за этими революционными процессами с живейшим интересом, хотя и с ощущением отстраненности. «Культурная революция» в Китае вызывала чувство осуждения и отвращения у всех – от просвещенных партийных аппаратчиков до правозащитников. Многие из них в первые послевоенные годы были студентами и хорошо помнили учившихся с ними китайских сверстников – догматиков-сталинистов. Правозащитники и более широкие круги интеллигенции были единодушны во мнении, что Мао Цзэдун натравил фанатичную недоучившуюся молодежь на китайскую интеллигенцию. В этом случае они верили сообщениям советской прессы и телевидения, которые (пусть иногда и с преувеличением) рассказывали об унижениях и пытках, которым подвергались китайские интеллектуалы и художники. Русские защитники культурного наследия были в ужасе от уничтожения храмов и древней культуры в Китае. Хунвэйбинов, размахивающих красными книжечками цитатников Мао, они воспринимали как врагов и страстно надеялись, что в Советском Союзе ничего подобного не произойдет[835]. Реакция на события на Западе в кругах московской и ленинградской интеллигенции была не столь определенной. Многих воодушевила студенческая революция, они видели в ней подтверждение тезиса о том, что в авангарде перемен – и на Западе, и в Советском Союзе – стоит интеллигенция. Западные интеллектуалы, уставшие от бесплодных дискуссий о рабочем классе, захотели освежить и обновить марксистское видение революции. Они дали интеллектуальное и философское обоснование бунту против бюрократии и борьбе за права личности, что импонировало советским интеллигентам. Западный рок, музыка культурного протеста, распространялся с той же скоростью, что стихи и песни русских поэтов и бардов. Вместе с тем, на искушенный взгляд «детей Живаго», западные бунтари выглядели наивными экстремистами. Бородатые студенты Сорбонны и Беркли жили в обществе массового потребления и высокой культуры, но при этом симпатизировали деструктивному насилию маоистов и жестокости повстанцев в странах третьего мира от Вьетнама до Латинской Америки. Они требовали покончить с авторитарными и «реакционными» практиками в западных плюралистских демократиях – для сверстников в СССР эти практики сами по себе были недостижимой мечтой. Смотря по советскому телевидению на сцены столкновений полиции с демонстрантами в Париже, Чикаго или Лондоне, леволиберальные интеллигенты были потрясены не столько жестокостью полиции, сколько самим фактом того, что подобные протесты могут быть повседневной реальностью. В Советском Союзе последний массовый протест в Новочеркасске в 1962 году завершился расстрелом, арестами и тюремным заключением его участников[836]. Еще острее подобная реакция возникала у тех советских наблюдателей, которые видели западную революцию «вживую». Оказавшись в Западной Европе в 1968 году в качестве корреспондента «Литературной газеты», писатель Аркадий Ваксберг понял, что не сможет сочувствовать студентам Сорбонны, которые несли в руках портреты не только Мао и Че Гевары, но и Ленина, Троцкого и даже Сталина. От портретов вождей его тошнило еще в Москве. К тому же западные бунтари ничего не знали и не хотели знать о реалиях и трагических последствиях коммунистического правления[837].

Советские интеллектуалы-евреи были напуганы массовым радикализмом западных революций, напоминавших им эксцессы сталинизма и нацизма. Опыт учил их, что любое радикальное движение ведет к насилию и поиску козлов отпущения – то есть евреев. Именно об этом думала кинокритик Майя Туровская, побывавшая в 1968 году в Западной Германии. Насмотревшись на митинги, марши и акции радикального студенчества в Западной Германии, Туровская вернулась домой с убеждением, что западные радикалы и московская интеллигенция «едут в разных поездах, идущих в противоположных направлениях». Три года спустя она будет помогать режиссеру Михаилу Ромму в работе над документальным фильмом «Обыкновенный фашизм». Просматривая захваченные Красной армией нацистские киноархивы, Ромм и Туровская будут потрясены сходством нацистских и сталинистских методов возбуждения массовой ненависти. Для них, как и ранее для Василия Гроссмана, любое радикальное движение в мире станет прелюдией к антисемитскому тоталитаризму[838].

Советское общество было слишком долго изолировано от западных реалий, чтобы понять мотивацию развернувшегося там протестного движения. Драматические события в странах Центральной и Восточной Европы находили куда больший отклик в среде левого авангарда советской интеллигенции. В 1960-е годы московская интеллигенция испытывала сильнейшее влияние культурной и интеллектуальной жизни Польши, Чехословакии и других стран советского блока. Влияние было взаимным. Многие вернувшиеся из сталинских лагерей польские интеллектуалы учились в советских университетах и привозили домой пленки с песнями Окуджавы, Галича, Высоцкого и других бардов-шестидесятников. Восточноевропейские интеллигенты узнали и полюбили поэзию Евтушенко и Вознесенского, романы Аксенова, фильмы Чухрая, Ромма и Тарковского. Формировались дружбы и союзы поверх границ[839]. Единое с Варшавой, Прагой и Софией культурное пространство, общее ощущение «нас» и «их» значило больше для образованных москвичей и ленинградцев, чем то, что проникало из капиталистической Западной Европы.

В марте 1968-го с требованиями социалистической демократии и интеллектуальной свободы выступили студенты Варшавы, Люблина и других польских городов. Коммунистическое правительство отреагировало на эти требования антисемитской кампанией, исключив бунтовщиков (в основном евреев) из университетов и вынудив их эмигрировать на Запад[840]. По контрасту с польским режимом реформистски настроенный лидер компартии Чехословакии Александр Дубчек провозгласил идею «социализма с человеческим лицом» и стал продвигать реформы сверху. В мае 1968 года внимание передовой советской интеллигенции и реформаторов было приковано к Пражской весне куда больше, чем к западным протестам. В Москве волна арестов и репрессий, прокатившаяся в первой половине 1968 года, значительно сократила круг активистов-правозащитников. В то же время оставшиеся на свободе находились в приподнятом настроении. Людмила Алексеева верила, что чехословацкие реформы вскоре перекинутся на Советский Союз. Она полагала, что «советскую реальность легче трансформировать в социализм с человеческим лицом, чем в буржуазную демократию». Вместе со своими друзьями-активистами она все еще верила в марксистский историзм с его поступательным движением от одной общественной формации к другой: капитализм предшествовал социализму и потому не мог быть будущим человечества. В кругу Алексеевой некоторые знали чешский язык и сообщали остальным о развитии событий Пражской весны. Социальное происхождение пражских реформаторов, их устремления, сомнения и сам их язык были поразительно схожи с коллективным историческим портретом детей Живаго. Чешская интеллигенция 1968 года оказалась вестернизированным близнецом советских шестидесятников и требовала тех же культурных и интеллектуальных свобод, о которых мечтали для себя ученые, писатели, художники и историки Москвы, Ленинграда и Новосибирска[841].

Александр Твардовский внимательно следил за новостями из Праги. «Новый мир» душила цензура. Твардовский попытался добиться встречи с Брежневым, но ему ответили, что генеральный секретарь слишком занят кризисом в Чехословакии. 18 июля Твардовский услышал по «Радио Свобода» декларацию «Две тысячи слов», подписанную многими чешскими коммунистами-реформаторами и интеллектуалами: «У нас есть снова возможность взять в свои руки наше общее дело, рабочее название которого – социализм, и дать ему форму, которая будет лучше отвечать нашей когда-то доброй славе и тому относительно хорошему мнению, которое мы имели сами о себе»[842]. Твардовский записал в дневнике, что и сам подписал бы такую декларацию. Во время напряженных советско-чехословацких переговоров начала августа он впервые в жизни прирос к коротковолновому радиоприемнику – слушая целыми днями новости западных радиостанций о Чехословакии. Твардовский почувствовал эйфорию, когда услышал, что пражские реформаторы пользуются всенародной поддержкой и не намерены поддаваться советскому давлению: «Никогда не мог себе представить, что буду с такой радостью воспринимать политический и моральный проигрыш моей страны в глазах всего мира»[843]. Многие работавшие в Праге советские журналисты, все из «честной журналистики» начала шестидесятых (некоторые раньше работали с Аджубеем в «Известиях» или в журнале «Проблемы мира и социализма»), «болели» за чешских реформаторов[844].

Реформаторски настроенные коммунисты, правозащитники, ученые-технократы, евреи и неевреи вновь обрели надежду на социальное и культурное обновление. Если кому-то удавалось съездить в Прагу, по возвращении на его кухне собирались все друзья и знакомые, чтобы расспросить о поездке[845]. Михаил Агурский, колебавшийся в это время между православием и сионизмом, позднее вспоминал: «Пражская весна 1968 года вовлекла меня вновь в краткий период эсхатологических ожиданий хорошего коммунизма… Я все еще лелеял надежду, что спасение придет извне: из Польши, Венгрии, от итальянской компартии – и теперь из Чехословакии»[846]. Опубликованное в июле 1968 года в «Нью-Йорк таймс» эссе Андрея Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» принесло ему мгновенную всемирную славу. Сахаров пришел к выводу, что единственный способ для человечества избежать ядерной катастрофы – это сближение, культурное, социальное, политическое, между Советским Союзом и Западом, сближение, которое потребует компромиссов от обеих сторон. Как и большинство левых интеллектуалов, он считал, что в Советском Союзе главным препятствием на этом пути была бюрократическая каста, поставившая собственные интересы на пути «прогресса». Сахаров видел прямую связь между идеей мирных реформ в стране и устранением опасности ядерной войны. По этой причине, а также из своих пацифистских убеждений Сахаров отвергал насилие и революционные перемены. Он опасался, что любой политический переворот или революция в СССР приведут к возврату хаоса и насилия. Единственной альтернативой были «научно-демократические» реформы, достичь которых можно было постепенной эволюцией в политике, экономике и культуре. Сахаров считал, что интеллигенция, в данном случае ученые и художники, может сыграть в такой трансформации решающую роль. Но только в том случае, если интеллигенции будет предоставлена свобода информации, слова, и выезда за границу. Он писал, что «сохраняет оптимизм и позитивный взгляд на советскую реальность» и на перспективы ее эволюции – по сравнению с циниками, работавшими «внутри системы». «В этом смысле, я больше гомо советикус, чем они». До публикации на Западе работа Сахарова в мае – июне распространялась в самиздате. Для левой интеллигенции эссе стало откровением. Алексеева, перепечатывавшая его текст для распространения, чувствовала полную солидарность с автором: ее тяга к интеллектуальной и культурной свободе также не противоречила ее социалистическим взглядам[847].

Мечта о «Московской весне» оставалась мощным культурным катализатором в среде творческой интеллигенции. Одним из таких закоренелых мечтателей был Евгений Евтушенко. В 1963–1964 годах, оправившись после хрущевского разгрома 1963 года, он поехал в путешествие по Сибири. Там тридцатилетний поэт написал поэму «Братская ГЭС», посвященную строившейся на реке Ангара гигантской гидроэлектростанции. Основному тексту он предпослал «Молитву перед поэмой», в которой, обращаясь к своим великим поэтическим предшественникам от Пушкина до Маяковского и Пастернака, просил даровать ему поэтическое прозрение, ибо «поэт в России больше, чем поэт». Он также писал о поразительной преемственности между царизмом и сталинизмом, о бедствиях русского народа и его долготерпении, о трагически закончившихся крестьянских бунтах Разина и Пугачева против самодержавного государства. Писал Евтушенко и о своих современниках – строителях огромной плотины. Он рассказывал о деревенской девчушке-бетонщице Нюшке, влюбившейся на стройке в москвича-стилягу, который оставил ее с ребенком. Писал о большевике Карцеве, который пройдя через ужасы Гражданской войны и индустриализации, оказался в ГУЛАГе, отказавшись предать товарища. Еще один герой поэмы – диспетчер света Изя Крамер, еврей, уцелевший в нацистском концлагере только для того, чтобы увидеть надругательство над своей любимой Ривой и ее мученическую смерть. Поэт задавался вопросом, не вернулась ли Россия, несмотря на революцию, к деспотической системе, с ее разделением на господ и рабов. Но он по-прежнему видел в Ленине гениального преобразователя России. Братская ГЭС для Евтушенко – не вариант «бессмысленного величья пирамид», памятников тирании и рабству. Это символ прогресса, возведенный свободными людьми. Евтушенко хотел дать еще один шанс коммунизму с человеческим лицом. После жестокой цензуры, сокращений и переделок «Братская ГЭС» была опубликована в апрельском номере журнала «Юность» за 1965 год. Многие в непосредственном окружении поэта, читавшие только самиздат и уставшие от «честного» революционного пафоса, поэму отвергли. Жена поэта Галина, близкая к кругу правозащитников, даже грозилась с ним развестись из-за восхваления Ленина и партии. Большая часть интеллигенции, однако, аплодировала революционной историософии Евтушенко[848].

Театр «Современник» тоже сохранил верность мечтам о социалистическом освобождении. В 1967 году, к 50-летию Октябрьской революции, главный режиссер театра Олег Ефремов поставил трилогию о русских революционерах – от аристократов-декабристов до большевиков. В официальных материалах к полувековому юбилею коммунистического правления все трагические моменты прошлого опускались. Не прибегая к прямой критике режима, актеры «Современника» стремились отстоять «подлинное» наследие революции – такое, каким оно им виделось – и защитить его от лживой официальной пропаганды. Авторы трех составивших трилогию пьес – Булат Окуджава, Александр Свободин и Михаил Шатров – были дети большевиков, мечтавших о мировой революции и уничтоженных в годы сталинского террора. В последней пьесе о Ленине и большевиках Шатров, как писал театральный критик Анатолий Смелянский, «использовал все имевшиеся в его распоряжении средства, чтобы показать, что источники революции были кристально чисты и что только Сталин и его сатрапы измазали их в грязи и замарали ленинские идеи». Такова была главная иллюзия «оттепели»[849].

Драматурги, режиссер и актеры были едины в своей решимости понять и воспроизвести историю русской интеллигенции последних полутора веков – начиная с декабристов и народовольцев. Но главным для них был период истории после 1917 года. Моральная и историческая обоснованность революции сомнений у них не вызывала. Но их волновал вопрос, почему и в какой момент революция привела к террору, уничтожившему большевистскую партию, и верных этой партии отцов и матерей многих шестидесятников. В какой момент революция стала катастрофой для страны? Ефремова интересовала проблема выбора цели и средств. В «Большевиках», последней пьесе трилогии, революционеры на сцене «Современника» дебатировали о терроре на следующий день после покушения на Ленина в августе 1918 года. На самом деле террор начался за много месяцев до покушения и был направлен на то, чтобы раздавить и подчинить «бывшие» правящие классы, равно как и крестьянство, и враждебную большевикам интеллигенцию. В мифологизированной версии Ефремова соратников раненого Ленина несколько дней терзали сомнения, прежде чем они решились начать убивать других, чтобы защитить себя и революцию. Смысл пьесы и спектакля состоял в том, что, проголосовав за террор, большевики невольно запустили в действие тот механизм, который в конечном счете уничтожит и их самих. После рокового голосования большевики на сцене «Современника» встали в ряд, как обреченное братство, и, обратясь лицом к зрителям, запели «Интернационал». В зале многие встали со своих мест и подхватили революционный гимн. Вывод, к которому подводил зрителя спектакль, состоял в том, что политика насилия ведет к катастрофе и ей не место среди ценностей интеллигенции. Но вопрос этот продолжал мучить Ефремова и его актеров. Может ли интеллигенция менять авторитарное государство, не став при этом его частью и не рискуя быть уничтоженной в процессе обновления? Ответа этот вопрос ни «Современник», ни его зрители найти не смогли[850].

Созданный в 1963 году Театр на Таганке превзошел «Современник» в смелости и новаторстве. Основатель театра актер Юрий Любимов довольно поздно решил вступить в артистический авангард московской интеллигенции. Он родился в год революции и был на целое поколение старше Ефремова. Крестьянские корни и воспоминания о НЭПе, арест родителей-нэпманов, наложили отпечаток на его раннюю жизнь. В 1930-е годы Любимов пытался «перековаться» и какое-то время работал на заводе простым рабочим. В 1934 году любовь к театру привела его в студию МХАТа, где на него повлиял авангардный театр Вахтангова и Мейерхольда. Пока другие таланты этого поколения становились жертвами террора, Любимов процветал. Он сыграл в вахтанговском спектакле о Ленине «Человек с ружьем». Участвовал в финской войне. После Великой Отечественной много снимался в кино, в том числе в роли Олега Кошевого в фильме «Молодая гвардия». Женился на актрисе Людмиле Целиковской, одной из звезд советского кинематографа. В 1952 году стал лауреатом Сталинской премии. Вскоре после смерти Сталина вступил в партию и, в отличие от Симонова и Твардовского, никаких угрызений совести по поводу своего прошлого не испытывал, по крайней мере, никогда в этом не признавался. «На политику я внимания не обращал, я играл», – вспоминал он[851].

Карьеру Любимова перевернул в 1956 году «Гамлет», спектакль английского реформатора театра Питера Брука, гастролировавшего с труппой в Москве. Он стал для Любимова откровением. Была у Любимова и другая страсть – к поэзии, особенно к поэзии Пастернака, которого он знал лично. Как бы то ни было, кумир советского кинематографа решил стать театральным авангардистом. В 1963 году, в возрасте 46 лет, вместе со студентами Театрального училища имени Щукина, где он тогда преподавал, Любимов поставил спектакль по пьесе Бертольда Брехта «Добрый человек из Сезуана». Жесткая сатира на темы зла, конформизма и жадности, которые Брехт видел в капиталистическом обществе, стала в постановке Любимова зеркалом советской реальности. Борис Слуцкий перевел зонги Брехта на русский язык. Спектакль произвел в Москве эффект разорвавшейся бомбы. Аджубей и Симонов опубликовали восторженные рецензии в «Неделе» и в «Правде». Союз кинематографистов, Союз писателей, Академия наук, физики в Дубне приглашали Любимова и его труппу на неформальные показы спектакля. Результатом общественной поддержки стало выделение Любимову и его труппе Московского театра драмы и комедии, который в 1964 году был переименован в Театр на Таганке[852].

Театр на Таганке ставил сложные и неудобные для советской интеллигенции вопросы. Как можно мечтать о свободной и творческой жизни в стране, сложившейся на рабском труде? Если «Новый мир» говорил со своими читателями об общечеловеческих ценностях, то театр Любимова дал зрителям общественное пространство, в котором они существовали наряду с актерами – как на древнегреческой площади для демократических собраний. Пьесы, написанные ведущими драматургами «оттепели», Любимова не устраивали. Его литературным материалом стали коллажи из поэзии, прозы, исторических документов, киносценариев. Они включали стихи Андрея Вознесенского, Владимира Маяковского и Сергея Есенина, выдержки из книги Джона Рида о русской революции «Десять дней, которые потрясли мир» и так далее. Поэт Давид Самойлов создал литературную композицию «Павшие и живые» на стихи молодых поэтов, погибших во время Отечественной войны, а также на стихи Бориса Пастернака, павшего на иной войне – против русской интеллигенции. Среди авторов Таганки были писатели, которые составляли творческое ядро «Нового мира»: Федор Абрамов, Борис Можаев, Александр Солженицын, Юрий Трифонов. В создании литературных композиций театру помогали поэты и критики Давид Самойлов, Лев Копелев, Наум Коржавин. Музыку писали Дмитрий Шостакович, Альфред Шнитке, Андрей Волконский, Эдисон Денисов. В общественный худсовет театра входили физик Петр Капица, Евтушенко, Ахмадулина, Вознесенский, Окуджава, Твардовский и кинорежиссер Сергей Параджанов. Задорное театральное действо Таганки фокусировалось на очевидном, но неосмысленном факте: брежневский режим и советское общество были карикатурой на те идеалы, именем которых вершилась революция. Но Любимов и его актеры не решались признать другой факт: что сама русская революция и стала первопричиной гибели русской интеллигенции[853].

Министерство культуры неоднократно запрещало спектакли Таганки. Особое недовольство – поддержанное многими в литературно-бюрократических кругах – вызвали постановки о Маяковском и Пастернаке, где эти поэты представали мучениками[854]. Любимов боролся за свои работы, утверждая, что они восстанавливают «социалистические ценности». В апреле 1968 года, на пике Пражской весны, министерство предприняло попытку уволить Любимова. Удержался он только благодаря поддержке некоторых просвещенных партаппаратчиков из ЦК, писавших речи для Брежнева. Их обращение напрямую к генсеку спасло Таганку[855].

Эти партаппаратчики с таким же вниманием, как правозащитники и леволиберальная интеллигенция следили за поступательным ходом Пражской весны. Многие из них в недавнем прошлом работали в пражской редакции журнала «Проблемы мира и социализма». По словам одного из них, Георгия Шахназарова, этот журнал играл «в политике такую же роль, какую в литературе и искусстве играли “Новый мир” и Театр на Таганке». К этой группе относился и занимавший с 1965 года пост главного редактора «Правды» Алексей Румянцев и референт Международного отдела ЦК Анатолий Черняев. В аппарате ЦК в числе защитников Таганки также были Николай Иноземцев, Георгий Арбатов и Александр Бовин. Эти люди не разделяли взглядов правозащитников, не подписывали коллективные протесты. Они считали, что могут добиться перемен, работая внутри государственной системы и властных партийных структур[856]. Своей карьерой внутри партийной иерархии они были обязаны «оттепели» и хрущевской борьбе с культом Сталина, а также потребностью центрального партийного аппарата в высокообразованных «консультантах», в первую очередь для решения проблем внешней политики и для связи с международным, прежде всего западноевропейским, коммунистическим движением. Большинство из них были ветеранами войны и свои должности в партийном аппарате совмещали с работой в академических институтах. Но главное состояло в том, что марксизм-ленинизм для этих людей не был «мертвой догмой» официальной идеологии, а оставался живой научной теорией. Они понимали, что управление обществом и экономикой становится все более сложной задачей и что только высокообразованные специалисты могут помочь партии и стране адаптироваться к этим сложностям[857].

В силу своих культурных интересов, в центре которых были европейская цивилизация, интернационализм и гуманизм, просвещенные аппаратчики стояли на стороне «левых» против «правых». Их связи с левым авангардом восходили еще к годам совместной учебы во времена позднего сталинизма и в первые послесталинские годы. Они были союзниками левых в борьбе с поклонниками Сталина, антисемитами и русскими националистами. После смещения Хрущева они продолжали считать себя детьми ХХ съезда партии и борцами за продолжение его линии[858]. В отличие от большинства в партийном аппарате эти люди искренне поддерживали высокую культуру. Скульптор Эрнст Неизвестный позднее признавал, что его покровители и друзья в партаппарате часто «действовали самоотверженно, не боялись рисковать даже в ущерб личным интересам»[859]. В 1968 году эти просвещенные партаппаратчики были единственной группой, владевшей закрытой от общества информацией и способной влиять на развитие событий. Они предупреждали партийное руководство, что военное вмешательство в Чехословакию повлечет за собой раскол с компартиями стран Запада и подорвет репутацию СССР в мире[860].

В высших кругах советского руководства не было единодушия по поводу Пражской весны. Очевидного предлога для военного вторжения чехи не давали: в отличие от Венгерской революции 1956 года, все перемены были мирными, у власти в Чехословакии оставалась коммунистическая партия. Работавший тогда в Отделе пропаганды ЦК экономист и писатель Николай Шмелев писал, что никогда прежде в партийном аппарате ни по одному вопросу он не видел такого разброса мнений: «Можно было пройти по коридору ЦК и во весь голос закричать: “Отправлять танки в Чехословакию нельзя!” А кто-то может идти тебе навстречу и так же, во весь голос кричать: “Пора послать в Чехословакию танки и прикрыть этот бардак!”»[861] Речеписец Брежнева Александр Бовин записал в дневнике 19 августа: «В нашем отделе, Международном, и в МИДе настроение по большей части остро критическое. [Ввод войск] считается шагом неоправданным или по меньшей мере преждевременным»[862].

В конце концов Брежнев и остальное Политбюро решили, что «ползучая контрреволюция» опасна не меньше, чем вооруженное восстание, и 21 августа вооруженные силы СССР, ГДР, Польши, Венгрии и Болгарии вторглись в Чехословакию и оккупировали страну. Советский военный контингент составил 170 тысяч человек. В Советском Союзе новость застала всех врасплох. Однако КГБ и партийные комитеты на местах докладывали об «абсолютном спокойствии» в городах и регионах. Большинство советских граждан восприняли вторжение как шаг, необходимый для защиты безопасности СССР в расколотом холодной войной мире. Многие потеряли родных и близких в годы Великой Отечественной войны. Для них одного факта общей границы Чехословакии с Западной Германией было достаточно, чтобы оправдать вторжение. «Оккупация? Какая оккупация? – говорили они. – Чехословакия? Да мы же освободили ее в 1945 году. Двести тысяч советских солдат отдали за это свои жизни. А теперь они устраивают контрреволюцию? Мы не отдадим Чехословакию американцам»[863].

Надежды и иллюзии «детей Живаго» разбились о реальность. Даже по сравнению с реакцией в СССР на вторжение в Венгрию в 1956 году протесты 1968 года были на удивление малочисленны и малозначительны. Лишь некоторые аккредитованные в Праге и симпатизировавшие Пражской весне советские журналисты отказались писать неправду о вторжении и были быстро уволены. Самым заметным проявлением протеста стал выход 25 августа на Красную площадь небольшой группы участников правозащитного движения. Их было семеро: Константин Бабицкий, Лариса Богораз, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Наталья Горбаневская и Виктор Файнберг. Горбаневская, молодая поэтесса из круга Алексеевой, была редактором первого в СССР самиздатовского правозащитного политического журнала «Хроника текущих событий» и на демонстрацию пришла с грудным ребенком в коляске. Там же, в коляске, были спрятаны небольшие флаги Чехословакии и транспаранты. Один из них гласил: «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!» На втором был знаменитый девиз польских революционеров XIX века: «За нашу и вашу свободу!» Протестующие едва успели развернуть свои флаги и транспаранты, как на них набросились сотрудники КГБ с криками: «Бей антисоветчиков! Это все жиды!». Обозначение демонстрантов как евреев было извечным приемом, который был призван пробудить симпатию прохожих. На этот раз прием не сработал, но прохожие на площади едва были в состоянии понять смысл идей и лозунгов арестованных демонстрантов. Во время следствия и суда те продолжали вести себя героически. Лариса Богораз заявила на суде: «Я не считаю себя общественным деятелем. Общественная жизнь – для меня далеко не самая важная и интересная сторона жизни. Я оказалась перед выбором: протестовать или промолчать. Для меня промолчать – значило присоединиться к одобрению действий, которых я не одобряю. Промолчать – значило для меня солгать. Если бы я этого не сделала, я считала бы себя ответственной за эти действия правительства точно так же, как на всех взрослых гражданах нашей страны лежит ответственность за все действия нашего правительства, точно так же, как на весь наш народ ложится ответственность за сталинско-бериевские лагеря, за смертные приговоры». Советский суд, по указанию партийных властей, признал диссидентов виновными в «распространении клеветнических измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй», и в «групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок». Пять человек были отправлены в лагеря, а двое, Горбаневская и Файнберг, были признаны невменяемыми и отправлены на принудительное лечение в спецпсихбольницу[864].

Было еще несколько попыток протеста. Находившиеся на отдыхе в Коктебеле, в Крыму, Евтушенко и Аксенов поносили последними словами преступные действия советского режима. Евтушенко лил «слезы обманутого идеалиста», а затем ринулся на почту и отправил две телеграммы: одну Брежневу с протестом против вторжения и вторую в чехословацкое посольство в Москве с выражением солидарности. Аксенов топил свою бессильную ярость в алкоголе. Александр Галич написал песню с припевом «Смеешь выйти на площадь в назначенный час?». Песня Галича была формально посвящена декабристам, которые хотели показать русским людям, что ради свободы можно пожертвовать жизнью[865].

Эту жертву свободе, по-своему, принес в конце 1950-х и Борис Пастернак. Большая часть «детей Живаго», однако, оказалась не готова к подобному шагу. Ни один из реформаторски настроенных партийных аппаратчиков не подал в отставку. Не было собраний с осуждением в Институте истории и других академических учреждениях. Справедливости ради надо сказать, что к тому времени многих активистов уже исключили из партии и уволили с работы. Тем не менее покорность образованной публики была удручающей. В среде свободомыслящих ученых робкие голоса протеста потонули в конформизме. Даже в Академгородке большинство быстро «сменило пластинку» и стало маршировать в ритме общего имперского марша. По контрасту с 1956 годом в студенческой среде не было явного движения в поддержку Пражской весны. Отсутствие общественной реакции на самосожжение чешского студента Яна Палаха в январе 1969 года лишь усилило контраст вопиющего молчания. Некоторые студенты встретили новость в своих компаниях поднятыми стаканами с водкой – по старой русской традиции поминовения умерших. Дальше этого, однако, их мужество не простиралось. Игорь Дедков в отчаянии написал в дневнике: «Чешский студент сжег себя. Вчера он умер. Наше радио и газеты молчат. Говорят о чем угодно, только не о Чехословакии. Стыдно жить и делать то, что мы делаем. Наша участь унизительна. Все, что мы пишем, бессмысленно: бездарное, трусливое актерство. И лакейство. И проституция»[866].

Интеллигенты вновь ощутили себя песчинками перед громадной машиной КГБ. В январе 1967 года Александр Гинзбург, поэт Юрий Галансков и еще два человека были арестованы за распространение самиздата, в том числе «Белой книги» – материалов процесса над Синявским и Даниэлем. В мае того же года Владимира Семичастного на посту председателя КГБ сменил Юрий Андропов, который видел необходимость реформ, но был до мозга костей аппаратным человеком и в результате стал цепным псом реакции. Андропов начал перестраивать машину слежки и репрессий в более изощренный аппарат борьбы с инакомыслием. Он создал специальное Пятое управление по работе с интеллигенцией. Во главе управления встал Филипп Бобков, прошедший школу сталинской контрразведки СМЕРШ. Он оказался талантливым исполнителем андроповского замысла. После августа 1968 года в КГБ одного за другим «приглашали» тысячи интеллигентов и студентов для «профилактических бесед» (так теперь назывались допросы), в ходе которых их предупреждали, что участие в правозащитном движении или распространении самиздата повредит их профессиональному будущему и может даже привести к аресту. Инакомыслящие, уже входящие в костяк движения, подвергались принудительному психиатрическому лечению на основании их «психической неуравновешенности»[867].

Мечта о социально ответственной и способной на нравственное действие интеллигенции рухнула в августе 1968 года, раздавленная грубой силой авторитарного государства. Вторжение в Чехословакию уничтожило последнюю надежду на то, что советский коммунистический проект может быть совместим с интеллектуальной и творческой свободой. Елена Боннэр гостила в Париже у своих родственников и с болью и отчаянием следила за освещением пражских событий в западных средствах массовой информации. Ей стало ясно, что никакие усилия интеллектуалов внутри партии не смогут «исправить» или изменить советскую систему. Кремлевские лидеры никогда не уступят свою власть. В Москву она вернулась с убеждением, что ее вступление в партию было большой ошибкой. Шок от вторжения обесценил все ее прежние взгляды, и ей нужно было время для переоценки своей жизни. За какое дело имело теперь смысл бороться и против чего протестовать?[868] Аксенов также расстался с последними остававшимися у него иллюзиями. В пятидесятые годы он и его друзья, стиляги и поклонники джаза, были «жалкой и жадной» молодежью, «опьяневшей от сырого европейского ветра, внезапно подувшего в наш угол». Теперь Аксенов был сыт по горло послушным большинством, которому было наплевать и на демократию, и на творческую свободу. Он вдруг понял, что захватившие Чехословакию советские солдаты – «это же наши мальчики на танках, наши, которые нам аплодировали, которые нас читали!»[869]

23 мая 1969 года в Театре на Таганке прошла премьера нового спектакля, поставленного по роману Горького «Мать» – классике соцреализма. В конце спектакля все актеры вышли на авансцену и, надвигаясь на зрительный зал, запели знаменитую дореволюционную песню «Дубинушка», которую пели бурлаки, тянувшие по Волге тяжелые баржи. В хор врезался знакомый всем мощный бас Федора Шаляпина, самого знаменитого исполнителя этой песни до революции. «Но настала пора – и поднялся народ!» – пел Шаляпин, а актеры продолжали двигаться на зал, как будто из последних сил волоча за собой тяжелую баржу. Дореволюционная интеллигенция призывала русский народ к революции. Таганка протестовала против извечной российской несвободы[870].

В партийном аппарате до августа 1968 года казалось, что просвещенное меньшинство в союзе с экономическими реформаторами, учеными-новаторами и левым крылом творческой интеллигенции сможет сдвинуть баржу русской истории. Мог ли такой союз привести к «Московской весне»? Кто мог бы стать советским Александром Дубчеком? Вопросы эти остались без ответа[871]. Вторжение стало болезненным напоминанием о том, насколько уязвимы были сторонники реформ в Советском Союзе. Горбачев, в то время первый секретарь Ставропольского горкома КПСС, вспоминал позднее: «После 21 августа началось “закручивание гаек” в идеологической сфере, жесткое подавление малейшего инакомыслия. ЦК КПСС требовал от местных органов решительных действий в идеологии. Борьба с диссидентством приняла массированный повсеместный характер»[872]. Многие реформаторски настроенные коммунисты, люди, вовлеченные в правозащитное движение, и сторонники решительной десталинизации были исключены из партии. Само слово «реформы» стало запретным почти на два десятилетия.

22 января 1969 года младший лейтенант Советской армии Виктор Ильин совершил покушение на Леонида Брежнева. Ильин родился в Ленинграде и в армию пошел после окончания в марте 1968 года Ленинградского топографического техникума. Пражская весна и вторжение советских войск в Чехословакию побудили Ильина к действию. Он решил застрелить главу партии и страны. Cел в самолет в Москву, прихватив с собой похищенные в части два пистолета Макарова. На следующий день Брежнев должен был встречать на аэродроме советских космонавтов, членов экипажей кораблей «Союз-4» и «Союз-5» и вместе с ними вернуться в Кремль. Встав у Боровицких ворот и дождавшись правительственного кортежа, Ильин открыл огонь по второму автомобилю кортежа из обоих пистолетов. Водитель был убит, а два космонавта получили повреждения от разбитого стекла. Брежнев не пострадал[873].

Автор «Нового мира» Игорь Дедков услышал о покушении по западному радио и сравнил его с выстрелами русского террориста Дмитрия Каракозова в императора Александра II в апреле 1866 года. Другие оппозиционно настроенные интеллектуалы сравнивали Ильина с народовольцами, радикальными интеллигентами XIX века, для которых цареубийство было способом освобождения России от деспотизма[874]. Обе исторические аналогии вызывали в памяти акты террора как реакцию на невозможность добиться освобождения русского народа революционным путем[875]. Означало ли это, что интеллигенты-шестидесятники, приведенные в состояние отчаяния крахом Пражской весны, были готовы перейти к насилию? Как раз наоборот. Ильин не был предвестником новых народовольцев. Правозащитники и левая интеллигенция к идее революционного террора относились с отвращением. Они хотели перемен, но без кровавых переворотов, революции и смуты[876].

Ильина поместили в психиатрическую лечебницу. А Брежнев, вместо возвращения к сталинизму, которого так опасались многие левые интеллигенты, продолжил хрущевский курс дистанцирования от кровавого прошлого. Но теперь главным направлением советской политики стало не возвращение к идеализированному ленинизму и не поддержка национально-освободительных движений по миру, а достижение разрядки с Западом и обеспечение стабильности и согласия внутри страны. Царившее в обществе в то время настроение хорошо передает анекдот: Сталин, Хрущев и Брежнев сидят в купе поезда. Вдруг поезд останавливается. Сталин приказывает расстрелять машиниста. Поезд по-прежнему стоит. Хрущев реабилитирует машиниста – по-прежнему никакого движения. Брежнев задергивает шторки на окнах купе и говорит: «Ну, наконец-то, поехали». При Брежневе больше не нужно было доказывать свою веру в советский коммунистический проект. Дискуссии о том, что означает этот проект и как добиться его реализации, прекратились. Было достаточно мириться с данными обстоятельствами и заниматься при этом своим делом. КГБ тщательно следил за тем, чтобы люди соблюдали все ритуалы публичного поведения и проводил «профилактические» меры для предупреждения и запугивания потенциальных нарушителей.

До августа 1968 года брежневское руководство пусть и неохотно, сквозь зубы, но все же с уважением относилось к видным деятелям науки и культуры. Даже решение отправить войска в Чехословакию было продиктовано признанием Кремлем силы интеллигенции – либо как подстрекателя народного восстания, либо как двигателя «тихой революции». В течение последующих лет, однако, в Кремле обрели большую уверенность в способности держать под контролем интеллигентских смутьянов. В результате страх перед интеллигенцией и ее статус в глазах политического руководства снизился. А поскольку экономические реформы были втихомолку свернуты после 1968 года, необходимости в интеллектуалах и их советах стало меньше, исчезла острая необходимость в плодах науки, в изучении парадоксов общества, в расследовательской журналистике и искренних телепрограммах. Расширение и развитие системы высшего образования и культурных учреждений наряду с ростом финансирования научных и академических структур, как оказалось, вовсе не вели к росту гражданского общества, демократии и свободе или даже повышению уровня нравственности. Те, кто в предыдущие десятилетия верил в силу «правды», возрождение русской литературы и силу научного знания, внезапно стали ощущать перед собой пустоту. Даже марксистская вера в исторически предопределенный общественный прогресс, почти религиозный постулат начала 1960-х, оказалась поколеблена и вскоре померкла. Интеллектуалы и писатели были деморализованы утратой общего направления и целей в новой социально-политической реальности. Дорога к светлому будущему оказалась дорогой в никуда.

Те, кто не утратил веру в смысл и значимость интеллигенции, увидели для себя новые пути, которых не замечали раньше. Небольшой избранной группе диссидентов открылся путь выражать публичное инакомыслие и обращаться за поддержкой к мировому общественному мнению. Также появились возможности для эмиграции из страны. И, не в последнюю очередь, можно было просто жить «вне» и рядом с режимом, без революционных мечтаний и высоких идеалов, идя на небольшие компромиссы, и находить ниши для повседневной творческой и духовной активности во все более прагматичной и циничной реальности брежневского СССР.

Вторжение в Чехословакию вызвало у многих интеллектуалов и представителей творческой интеллигенции крах надежд на реформирование советского коммунистического проекта. Оптимизм и идеализм, еще несколько лет назад знаковые черты московского культурного авангарда, быстро испарились – вместе с надеждами на очищение от кровавого прошлого и на гуманный социализм. «История нас предала» – это ощущение широко распространилось в кругах левой интеллигенции. Те, кто старательно штудировал труды Маркса и Ленина, пытаясь отыскать в них волшебную теоретическую формулу преобразования советского общества, после Пражской весны оставили эти поиски[877]. Историк и религиовед Дмитрий Фурман, окончивший МГУ в 1965 году, вспоминал, что в начале 1970-х годов среди его друзей и коллег мода на марксизм-ленинизм умерла «тихой и незаметной смертью где-то в период правления Брежнева». Среди друзей Фурмана были западники, дзен-буддисты, православные, русские неонацисты и сионисты. Среди них по-прежнему немало членов партии, но «истинных» марксистов практически не осталось[878]. Вдалеке от культурных центров приверженцы «настоящего» марксизма-ленинизма еще встречались, но русская провинция во все времена отставала от столиц по меньшей мере на десятилетие.

Героической формой исхода из советского коммунистического проекта было присоединение к движению инакомыслящих и правозащитников – в лексиконе властей, «к диссидентам». Было что-то упоительное в открытии конституционного самосознания, то есть, попросту говоря, правил поведения, подразумевающих, что советские законы и конституционные права – не фикция, а реальность. Сформулированная Александром Есениным-Вольпиным идея, казавшаяся абсурдной, стала спасительной. Правозащитники были воодушевлены тем, что в 1966 году ООН утвердила основанный на Всеобщей декларации прав человека Международный пакт о гражданских и политических правах. Советский Союз не возражал против декларации и даже подписал его в марте 1968 года, но в Уголовный кодекс были предусмотрительно введены поправки, в соответствии с которыми люди могли быть арестованы и осуждены за «антисоветскую клевету». Даже эти положения закона не помешали проявлению новых форм публичного несогласия. Во время Пражской весны группа диссидентов, в которую входили Алик Гинзбург, Рой Медведев Людмила Алексеева и Наталья Горбаневская, начали публиковать самиздатовский периодический журнал «Хроника текущих событий». В 1969–1970 годах группа московских инакомыслящих, многие из них бывшие члены партии, организовала «Комитет прав человека». Первое время правозащитное движение сознательно держалось вне идеологии и принимало в свои ряды людей самых разных взглядов – от марксистов-реформаторов до либералов, от «русских патриотов» до нерусских националистов. В числе интеллектуальных лидеров были Валерий Чалидзе, Андрей Сахаров, Игорь Шафаревич, Валентин Турчин, Андрей Твердохлебов и другие[879].

Трудно охватить и описать размах и разнообразие возникавших в 1970-е годы форм проявления публичного инакомыслия и публикаций самиздата. Но задуматься о месте и роли правозащитного движения в истории русской интеллигенции можно и нужно. Для большинства инакомыслящих участие в движении было самым тесным образом связано с нравственной и интеллектуальной потребностью чувствовать себя независимым от авторитарного государства. Некоторые историки склонны считать «диссидентов» единственными подлинными интеллигентами того времени, людьми, наиболее полно воплотившими моральные принципы и идеалы русской интеллигенции. Да и сами так называемые диссиденты, при всем их разнообразии, именно себя считали «подлинной» интеллигенцией, в отличие от ученых, врачей, преподавателей, людей творческих профессий, которые отказывались принимать участие в их движении. Большая часть инакомыслящих перестала искать своих духовных предшественников в советской интеллектуальной и культурной истории, включая ее первое постреволюционное десятилетие. Порвав с прежними убеждениями левого авангарда начала шестидесятых, они занялись поисками корней в дореволюционной России, в первую очередь среди людей в оппозиции государству и игравших роль пророков для общества[880].

Диссиденты происходили из той же социальной среды, что десятилетием раньше питала дружеские компании. Большая часть их принадлежала к поколению послевоенных студентов. Как и прежде, они собирались друг у друга на квартирах, часто на кухнях, где за чаем и скромной едой вели бесконечные разговоры о литературе, искусстве, политике и «проклятых вопросах» русской жизни. Культура – музыка, искусство, литература, к которой теперь добавился и самиздат, – оставалась в центре их существования. Особую роль в движении играли женщины: они помогали семьям арестованных активистов, воспитывали детей в духе честности и интеллектуальной свободы. В то время бытовал анекдот: «Зачем ты перепечатываешь “Войну и мир” на машинке? – Я хочу, чтобы мой сын прочел Толстого, а он читает только самиздат»[881]. Характерные для старых дружеских компаний любовь и доверие, привычка к напряженному интеллектуальному и духовному общению оставались важнейшей частью духа диссидентского движения. В 1970 году Елена Боннэр, ставшая правозащитницей, познакомилась с Андреем Сахаровым в здании московского суда – оба пришли на процесс арестованного за «антисоветскую деятельность» активиста, чтобы его поддержать. Они быстро обнаружили, что у них много общего, в первую очередь любовь к классической русской литературе, особенно к Пушкину, неприятие конформизма и чувство нравственного долга, выраженное в строках Гёте в «Фаусте»: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Оба были очарованы юношеским, романтическим духом этих строк. В январе 1972 года они поженились[882].

Риск, связанный с участием в публичных проявлениях протеста, морально сближал и возвышал инакомыслящих. Они приходили на помощь жертвам беззакония и репрессий. Хорошо образованный аппаратчик-международник Анатолий Черняев, среди друзей и университетских сокурсников которого был поэт Самойлов и общественники-инакомыслящие, писал в 1974 году о солидарности правозащитного сообщества со смесью восхищения и зависти: «Среда доброго и бескорыстного товарищества на почве общности “общественного состояния”». Самойлов рассказал ему, что осужденный вместе с Андреем Синявским поэт Юрий Даниэль вернулся из лагерей, не пожелал эмигрировать (ему это предлагали в КГБ) и остался в СССР. «Среда» помогла ему заработать переводами, которые он делал под псевдонимом, и он даже смог выстроить дом под Москвой и, расставшись со своей подругой Ларисой Богораз, жениться вновь «на молодом прелестном существе». Черняев писал, что помощь Даниэлю указывала на особенный характер «среды, которая готова на большое самопожертвование, на необычную для современного уровня человеческих отношений отдачу ради друг друга»[883]. Иными словами, диссиденты выстраивали гражданскую общину для себя, отдельно от советского общества и государства.

Первое время диссиденты тщательно избегали открытого политического и идеологического противостояния с советской системой. Сахаров, главный авторитет в правозащитной среде, никогда не верил в насильственное свержение режима. Он продолжал надеяться на свободное сотрудничество, пусть и в отдаленном будущем, интеллигенции и просвещенного советского руководства. В 1970–1971 годах КГБ, основываясь на телефонной прослушке разговоров диссидентов, сообщал руководству, что Сахаров хотел встретиться с Брежневым или кем-то еще из кремлевских вождей, чтобы объяснить им цели и смысл правозащитного движения и добиться взаимопонимания. Источники в правозащитных кругах такое намерение Сахарова не подтверждают. В любом случае Брежнев и его коллеги вступать в переговоры с Сахаровым были не готовы. Они подозревали, что содержание переговоров будет опубликовано на Западе, и не хотели ставить себя в неловкое положение. К тому же такая встреча означала бы признание Сахарова лидером независимой интеллигенции[884].

Первоначальный успех правозащитников в противостоянии с государством укрепил их самосознание как авангарда интеллигенции или даже подлинной интеллигенции – по контрасту с конформистским большинством, в том числе бывшими друзьями и знакомыми внутри партии и за ее пределами. Активное вовлечение в диссидентскую деятельность влекло за собой выход или исключение из партии, потерю работы, профессионального статуса и сопутствующих привилегий, то есть утрату «доступа» – возможности воздействовать на власти по обычным каналам. У большинства возникла, как отмечал Сахаров, новая психология, когда «чрезвычайно высоко котируются менее необходимые блага, которые 30 лет назад являлись бы недостижимой роскошью – например, поездки за границу»[885].

Те, у кого разрешение на выезд за границу было, считали его не роскошью, а жизненной потребностью, без которой они задыхались в родной стране. Но многие известные интеллектуалы и художники по-прежнему верили, что смогут реализовать свои профессиональные и творческие амбиции в рамках системы. Боннэр и Сахаров столкнулись с этим явлением в 1970 году, когда занялись сбором подписей под обращением за отмену смертной казни в советском правовом кодексе. Евтушенко и Окуджава отказались поставить свои подписи, объясняя это тем, что в результате могут потерять право на публикацию своих произведений, получение финансирования на издание нового журнала и продвижение молодых поэтов. Боннэр дружила с Окуджавой, но после его отказа подписать обращение об отмене смертной казни дружба их расстроилась. Она вспоминает, что, когда они случайно встретились в 1972 году и она заговорила с поэтом, он ответил ей с вызовом: «У меня все в порядке. Я заработал много денег, купил новую квартиру и собираюсь купить машину». Известный историк древнерусской литературы и искусства Дмитрий Лихачев также отказался подписать обращение, потому что ему нельзя было терять возможность взаимодействовать с городскими властями Ленинграда, чтобы отстаивать от застройки исторический центр города и дворцовые пригороды. Герш Будкер, физик из Академгородка, сказал, что его подпись сильно осложнит положение ученых в его институте[886]. Виолончелист Мстислав Ростропович и его жена, оперная певица Галина Вишневская, поддерживали правозащитников не только подписями, но и деньгами, а Ростропович даже предоставил свою дачу в качестве прибежища для Александра Солженицына. Но другие артисты, как правило, отказывались. На бытовавшем в 1970-е жаргоне их называли «полудиссиденты» – то есть люди, с режимом не согласные, но не осмеливавшиеся принять участие в публичных протестах из опасения потерять возможность продолжать свою профессиональную карьеру в науке, преподавательской деятельности или искусстве. Всемирно известный дирижер Юрий Темирканов признавался позднее: «Я никогда не боролся с коммунистами. Я их боялся»[887].

Чем больше правозащитники сталкивались с отторжением со стороны широкого круга образованного общества, тем больше становился разрыв между ними и большинством в интеллектуально-художественных кругах и среди образованных профессионалов[888]. Отчуждение от своей естественной среды, растущее давление, профилактические беседы и аресты со стороны КГБ вынуждали активистов ухватиться за последнюю соломинку – обратиться за поддержкой к демократическому Западу. Планируя свою деятельность, они все больше учитывали в ней роль западных журналистов и медиа. Они передавали на Запад материалы о репрессиях в СССР и нарушениях властями советских законов не затем, чтобы расширить пространство инакомыслия в СССР или повлиять на общественное мнение в стране – в гораздо большей степени они рассчитывали использовать давление западных правительств и общественного мнения на советское правительство для помощи друзьям, находившимся в тюрьмах, лагерях или психиатрических лечебницах и для защиты движения от еще более жестких репрессий.

«Запад нам поможет», – таким был излюбленный тост в среде «внутренних эмигрантов». Дружба и общение с западными журналистами стали для правозащитников жизненно важной стратегией. Международная разрядка напряженности, с которой связал свою политику Брежнев, помогала этой стратегии. Проживавшие в Москве западные дипломаты и журналисты, их семьи, караваны приезжавших в Москву и Ленинград в годы разрядки западных чиновников, деловых людей, студентов по обмену, участников научных конференций – все они стали распространителями и переносчиками информации от правозащитного движения страны к правительствам своих стран и западной общественности. Благодаря им новости об арестах и преследованиях в СССР стали превращаться в фактор международной политики[889].

В 1970-е годы внимание московских правозащитников было сосредоточено главным образом на защите отдельных людей и групп, пострадавших от противозаконных репрессий советского режима. Таких было особенно много среди нерусских этнических и религиозных групп: подвергшиеся депортации из родных мест крымские татары и поволжские немцы, члены католических и протестантских церквей и общин, националисты Западной Украины и Прибалтики и, чем дальше, тем больше, желающие эмигрировать из СССР евреи. Внимание к меньшинствам было логическим следствием роста либеральных идей в среде диссидентов. Это также было воплощением лозунга «За нашу и вашу свободу», под которым вышли на Красную площадь демонстранты в августе 1968 года. Этнические и религиозные меньшинства чаще и больше выходили на демонстрации солидарности, чем русские. Более того, в среде правозащитников (и особенно в полудиссидентских кругах Москвы и Ленинграда) стало распространяться восприятие русского народа как подлинной массовой основы советского режима. Сам Андрей Сахаров и другие лидеры правозащитного движения никогда бы не согласились с такой оценкой – с антирусским «национализмом наоборот». Однако в кругах правозащитников, особенно среди нерусских, можно было услышать высказывания вроде: «В России есть только тираны и рабы» и «Рабство у русского народа в крови»[890].

В России так сложилось, что те из интеллигентских кругов, кто не стремился к революции, были вынуждены договариваться с государством или пытаться влиять на бюрократию. Такого рода деятельность была единственной альтернативой революционному насилию, подполью и террористическим актам. Правозащитники, однако, искали третий путь для продвижения своей моральной повестки, и этот поиск привел их к самоизоляции. Опора на западных официальных лиц, дипломатов и журналистов в целях самозащиты, а также очевидный акцент на защиту прав нерусских меньшинств сделали их уязвимыми для нападок советской пропаганды и специалистов КГБ по дезинформации. В вузах, научных институтах и культурных учреждениях КГБ и парткомы распространяли материалы и проводили «политинформации», в которых правозащитники были представлены как «нерусские» и предатели, работающие на Запад. Кампания эта имела успех. Многие люди, потенциально симпатизировавшие правозащитному движению, считали для себя неприемлемым помогать Западу в его антисоветской пропаганде в годы холодной войны. Они считали, что большинство диссидентов слишком бескомпромиссны в критике государства и общества и что они присвоили право быть моральным авангардом общества. Многие коллеги Сахарова считали, что он заходит слишком далеко, а прямоту и бескомпромиссность его высказываний объясняли влиянием жены-еврейки – в точности как это делали «политинформаторы» КГБ и парткомов. Многие ученые, интеллектуалы, люди творческой интеллигенции под давлением властей подписывали коллективные письма с осуждением наиболее видных инакомыслящих, в первую очередь Солженицына и Сахарова. В партийном аппарате, где фабриковались подобные письма, их подписание расценивалось как тест на лояльность интеллигенции и заодно как клин, который поможет отколоть интеллигенцию от диссидентов. И эта политика работала. Размежевание между ними и правозащитниками превращалось в пропасть. Диссиденты, вспоминала Елена Боннэр, все больше чувствовали себя «иностранцами в родной стране». Это было не совсем так. Те сочувствующие, кто не вошел в движение, тоже действовали, но без огласки. Физик-ядерщик Арсений Березин рассказывал автору этих строк, что ряд советских физиков и математиков вместе с западными коллегами организовали международную группу поддержки Андрея Сахарова, в которую входили ученые из крупнейших советских исследовательских центров, включая физические институты в Москве и Ленинграде, Курчатовский институт и Академгородок[891].

В 1973 году, на пике советско-американской разрядки, правозащитники во главе с Сахаровым написали в Конгресс США письмо-обращение с призывом связать разрядку и экономические отношения с СССР с реформами внутри Советского Союза, в первую очередь с правом на эмиграцию. Результатом этого обращения стала принятая в 1974 году так называемая поправка Джексона – Вэника к Договору о советско-американской торговле, увязывающая торговые отношения между сверхдержавами с возможностью эмиграции советских евреев. Правозащитники торжествовали, когда в августе 1975 года в Хельсинки Леонид Брежнев вместе с тридцатью четырьмя лидерами США и европейских стран подписал Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Этот международный документ, также известный как Хельсинкские соглашения, не имел прямой юридической силы, но тем не менее Советский Союз обязался признавать право на свободу слова, вероисповедания и передвижения. К этому времени борьба за право на эмиграцию из СССР стала главной целью правозащитного движения. В 1976 году была основана Московская Хельсинкская группа, или МХГ (полное название – Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений). В январе 1977 года, сразу после инаугурации, новый президент США Джимми Картер отправил личное письмо Андрею Сахарову как самому известному члену МХГ. Член группы Людмила Алексеева вспоминала, что «наши самые оптимистичные предсказания стали казаться реалистичными… Начал возникать союз между западными политиками и советскими диссидентами». Эйфория, однако, оказалась недолговечной. Изолированное от широких кругов интеллигенции в Москве и по стране в целом движение быстро стало идти на спад. Некоторые члены МХГ были арестованы, других КГБ вынудил эмигрировать под угрозой ареста[892].

В 1970-е годы врагом правозащитного движения было не только советское государству, но и растущий лагерь русских националистов в литературных кругах и советских культурных элитах. Так называемая русская партия, сообщество интеллектуалов и творческой интеллигенции послесталинского поколения, в конце 1960-х годов почти открыто встали на позиции русского национализма и шовинизма. В Пражской весне эти люди видели не окно возможностей, а угрозу. В их число входили писатели и литературные критики Михаил Лобанов, Виктор Чалмаев, Вадим Кожинов, Олег Михайлов, Анатолий Ланщиков, Сергей Семанов, Станислав Куняев, историк и публицист Виталий Скурлатов, поэт Сергей Викулов, литературовед Петр Палиевский и другие. После 1968 года острие их ненависти обратилось на партийных интеллектуалов-реформаторов, верящих в марксизм-ленинизм и социализм с человеческим лицом. По их мнению, шестидесятники были на деле детьми тех, кто делал революцию и привел Россию к гибели[893]. Исчезновение «Нового мира» Твардовского русские националисты праздновали как свою самую большую победу. В 1969 году они опубликовали ряд программных статей в литературном журнале «Молодая гвардия». Эти статьи воскресили традицию антилиберальных славянофилов, воевавших с 1840-х годов и вплоть до 1917 года со своими оппонентами-западниками. После реформ Александра Второго, когда Россия пошла по пути широкого заимствования западных экономических, юридических и военных практик, славянофилы стали идеологами реакции, заняв откровенно антилиберальные, антикапиталистические, во многом ксенофобские позиции. Ведущие идеологи славянофильства Николай Данилевский, Федор Достоевский, Михаил Катков, Константин Победоносцев, Константин Леонтьев и Василий Розанов настаивали на культурно-религиозной уникальности России и считали, что подражание Западу приведет к гибели российской государственности. Они отвергали западные концепции либерализма, демократии и национальной независимости и вместо них говорили о православно-самодержавной общинности России в духе византийской традиции[894]. Столетие спустя их последователи-националисты писали, что главным врагом государственности является продавшаяся Западу московская интеллигенция, враждебная «национальному духу» и активно занятая подрывом «основ национальной культуры». Русские националисты призывали партийное руководство принять срочные меры по защите и сохранению исчезающего русского крестьянства. Они также убеждали партийное начальство и КГБ в необходимости вычистить из учреждений культуры и информации космополитов (то есть евреев), так же, как это сделал после марта 1968 года польский коммунистический режим[895].

Русские националисты с воодушевлением восприняли вторжение в Чехословакию, но политика разрядки вызывала у них острое неприятие. Они опасались, что разрядка откроет двери западному влиянию на Россию и в конечном счете приведет к власти «пятую колонну» – их врагов-космополитов. Один из идеологов русского национального возрождения Геннадий Шиманов писал в начале 1970-х годов: «Следует ли нам, русским патриотам, объединяться с так называемыми демократами против Советской власти? Если завтра эта власть падет, кто станет хозяевами России? Учитывая подавляющее большинство антирусских сил даже в самой России, не говоря уже о Западе, который придет на помощь своим союзникам и назначенцам, те, кто окажется у власти, будут намного хуже нынешнего режима. Поэтому нам нужно твердо встать на сторону этого режима, каким бы плохим он ни был, и поддерживать его в борьбе против западников»[896].

Даже те из умеренных русских националистов, кто сотрудничал в 1960-х годах с «Новым миром» и верил в возможность единого культурного фронта с правозащитниками и коммунистами-реформаторами, начали от них отмежевываться. На языке национализма стали все больше говорить ученые и инженерно-технические работники (ИТР), трудившиеся в многочисленных научно-исследовательских институтах брежневской России, провинциальные партийные аппаратчики и журналисты, а особенно – комсомольские функционеры. Некоторые из правых писателей начали встречаться в неформальном «русском клубе» в Москве и устраивать выездные сессии в Новгороде и других русских городах с историческими традициями. Большое влияние на этих людей оказали идеи и взгляды Льва Гумилева, блестящего историка-фантаста и единственного сына поэтов Анны Ахматовой и Николая Гумилева. В сталинские годы Гумилев был арестован, потом пошел на войну добровольцем, но после войны вновь несколько лет провел в лагерях. Там он заинтересовался кочевыми миграциями из Азии в Европу. Гумилев разработал так называемую пассионарную теорию этногенеза, в соответствии с которой обладающий особыми качествами (пассионарностью) этнос получает способность к масштабной экспансии и завоеваниям. На Гумилева оказали влияние встреченные им в лагерях «евразийцы», русские интеллектуалы, вернувшиеся в СССР из эмиграции в 1920-е и 1930-е годы и поверившие, что сталинская Россия сумеет преодолеть красно-белый раскол и создать великую евразийскую империю. Вслед за Освальдом Шпенглером Гумилев считал, что Европа переживает закат, и обновление европейской цивилизации может прийти только с Востока. Евреев в средневековой Европе он рассматривал не как нацию, а как паразитический, торгашеский класс, что дало некоторым авторам основание обвинять его в антисемитизме[897].

Работы Гумилева, продолжавшие традицию расистских концепций 1920-х годов, дали концептуальный стержень для возрождения русского националистического движения. У Гумилева появилось множество сторонников в среде образованных русских националистов, которые поклонялись Сталину, но хотели выйти за рамки сталинизма. Они утверждали, что России, унаследовавшей эстафету великого евразийского «суперэтноса», суждено противостоять упадническому либеральному Западу. Эти обсуждения неизменно упирались в анализ революции и той роли, которую в ней сыграли евреи. Из кругов русских националистов в Союзе писателей РСФСР теория «жидомасонского заговора» распространилась в Москве и ушла в провинцию. Теоретики антисемитизма приписывали Сталину желание освободить Россию от еврейского ига и считали, что брежневское руководство находится под контролем тайных жидомасонов[898]. К счастью, советское руководство вовсе не стремилось воплотить в жизнь мечтания крайнего крыла русских националистов. Но их идеи распространялись в аппарате комсомола и были с симпатией восприняты многими в КГБ.

В начале 1970-х годов Александр Солженицын усугубил раздор в диссидентских и полудиссидентских кругах. Бесстрашный автор «Одного дня Ивана Денисовича» оставался моральным компасом для сотен тысяч инакомыслящих и интеллигентов. В 1974 году он вновь оказался в центре мирового общественного внимания после публикации на Западе его монументального труда «Архипелаг ГУЛАГ». За эту книгу писатель был удостоен Нобелевской премии по литературе. Свою всемирную славу Солженицын использовал для продвижения идей, резко отличавшихся от взглядов и ценностей большинства своих поклонников. Православный русский националист – он идеализировал русское крестьянство и проповедовал изоляцию России от Запада и западных влияний. Интеллигенцию в любой ее форме и обличье он считал главным проводником этих влияний и потому имманентным врагом русского народа.

Свои взгляды Солженицын начал выражать с откровенностью, которую не позволял себе в годы сотрудничества с «Новым Миром» Твардовского. В январе 1974 года в самиздате появилось его публицистическом эссе «Образованщина», где он отвергал представление о том, что сложившийся после смерти Сталина образованный класс можно ставить в один ряд с русской интеллигенцией. Быстрое распространение высшего образования в послевоенные годы, писал Солженицын, породило класс людей без настоящего знания, этики и принципов. Почему, задавался он вопросом, московская интеллигенция столь двулична? «Отлично видеть жалкость и дряблость партийной лжи, меж своими смеяться над нею – и тут же цинично, в “гневных” протестах в статьях, звучно и витиевато повторять ту же ложь, еще развивая и укрепляя ее средствами своей элоквенции и стиля!»[899] Солженицын защищал идеализированную им религиозно-консервативную Россию от узурпаторов, впитавших в себя западные космополитичные ценности и миф об интеллектуальной свободе. Для интеллигентской «среды» это был удар изнутри – гораздо болезненнее, чем официальная кампания лжи. Солженицын обвинял Сахарова и его коллег в нежелании защищать русский народ и в готовности бороться за права евреев и других меньшинств эмигрировать и «оставить Россию» на произвол судьбы. Сахаров, восхищавшийся литературным и политическим вкладом Солженицына в общественное противостояние режиму, к середине 1970-х осознал, что автор «Архипелага ГУЛАГ» придерживается совершенно иных философских и этических принципов, чем он сам. Солженицын полагал, что нравственное спасение русского народа произойдет только когда люди уверуют в его идеи. Судьбы отдельных людей, русских и нерусских, его не интересовали; ими можно было пожертвовать ради великой цели. В 1974 году Политбюро, возмущенное «выходками» Солженицына и не желая скандала в случае его ареста и ссылки, приняло решение о высылке писателя из СССР. На Западе Солженицын окончательно перестал скрывать свои идеологические убеждения. Аплодировавшая его мужеству в противостоянии советскому режиму еврейская интеллигенция от него отвернулась. Многие сочли его интервью и статьи антисемитскими и обвинили писателя во враждебном отношении к страданиям евреев в СССР. Многие русские друзья писателя оказались в крайне неловком положении. Писатель переехал из Западной Европы в США и поселился в отдаленном американском штате Вермонт, где жил и работал в изоляции, принимая лишь близких ему по духу людей. Оттуда он продолжал критиковать «западническую» московскую интеллигенцию за отсутствие подлинно национального чувства и призывал кремлевское руководство и русских людей к покаянию и нравственному обновлению[900].

Выступления Солженицына 1970-х годов и развернувшаяся вокруг них полемика привела к еще большей фрагментации интеллигентского сообщества. Вместо того чтобы смотреть в будущее, инакомыслящие втянулись в споры и раздоры о прошлом – советском и дореволюционном.

Высылка Солженицына была сенсационным событием. В это же время начался процесс массовой, так называемой еврейской эмиграции из СССР. Это явление привело к заметному сокращению круга интеллигентского сообщества. Еще до подавления Пражской весны люди из творческой интеллигенции – ученые, художники, артисты балета, музыканты – становились «невозвращенцами», оставались на Западе. Но это были единичные случаи. Массовый исход из СССР стал возможен лишь в начале 1970-х годов, в силу совпадения ряда внутренних и внешних факторов. В их числе был подьем русского национализма, а также возрождение еврейского самосознания. Важнейшим внешним фактором стала развернувшаяся в Израиле и в США кампания за «освобождение советских евреев». Началось с попытки в июне 1970 года группы ленинградских евреев из подпольной сионистской организации угнать самолет с целью любой ценой бежать из СССР. КГБ раскрыл заговор и арестовал членов группы – двое из них, Марк Дымшиц и Эдуард Кузнецов, были приговорены к смертной казни по статье «терроризм». Кузнецов, ранее считавший себя русским, был ветераном поэтических чтений на «Маяке». В 1961 году он был арестован и отправлен в лагерь по антисоветской статье. Там он «вспомнил», что его отец – еврей, и стал еврейским активистом[901]. Советские правозащитники с помощью западных журналистов развернули международную кампанию в поддержку осужденных угонщиков. Еврейские активисты за границей устраивали акции протеста у посольств и других советских организаций в западных столицах. И тут вмешался еще один внешний фактор: решимость Брежнева и его сторонников, Андрея Громыко и главы КГБ Юрия Андропова, проводить политику разрядки с Западом. Политбюро под давлением Брежнева решило заменить смертный приговор евреям-террористам на длительные сроки тюремного заключения. Это не помогло: протесты и демонстрации евреев продолжались в Москве, Тбилиси и других городах СССР, а также на Западе[902].

В этой обстановке Кремль принял решение разрешить «по-тихому» эмиграцию евреев из СССР. Считается, что автором этой идеи был Юрий Андропов. Председатель КГБ полагал, что такая эмиграция станет идеальным клапаном для выпуска пара, который поможет снизить напряженность вокруг еврейского вопроса внутри страны и в то же время позволит избавиться от многих евреев-активистов правозащитного движения. По данным более позднего исследования, среди правозащитников 60–70 процентов составляли либо евреи, либо люди, состоявшие в браке с евреями[903]. Новая политика впервые позволяла евреям – гражданам СССР, уехать на законных основаниях, но только по израильской визе и без права возвращения. В 1971 году в Израиль выехало 13 711 советских евреев. В 1972 году их уже было почти 30 тысяч – в пять раз больше, чем общее число еврейских эмигрантов в период между 1945 и 1968 годами. В 1973–1974 годах число евреев-эмигрантов перевалило за 50 тысяч. В общей сложности в течение 1970-х годов из страны выехало свыше двухсот тысяч евреев[904]. Первая волна шла из республик Прибалтики и Грузии, но вскоре за ними последовали образованные евреи из Москвы, Ленинграда, Киева и других городов[905].

По своим масштабам еврейская эмиграция была ограниченной, и большая часть евреев оставалась в Советском Союзе. Тем не менее эмиграция представляла собой ощутимую утечку мозгов и заметно снизила приток свежей крови в интеллигентское сообщество. Евреи составляли всего один процент от общего населения СССР (2,1 миллиона), но среди научных работников их было семь процентов, в среде литераторов и журналистов – двадцать процентов, в творческих профессиях художников и музыкантов – восемь процентов, а среди врачей и медицинских работников – шесть процентов. В 1971–1972 годах в советских вузах обучались 105 тысяч студентов-евреев – в два раза больше, чем студентов в университетах Израиля. 60 тысяч советских евреев работали в области науки, и 22 тысячи из них имели ученые степени. Относительно общей доли в населении страны число «евреев» по паспорту с высшим образованием было в девять раз больше, чем среди «русских»[906]. И в это число не входили так называемые «полукровки» – евреи только по матери или по отцу, предпочитавшие регистрировать свою национальность как «русские». Еще недавно многие евреи-эмигранты были искренними приверженцами советского коммунистического проекта, комсомольскими активистами или членами партии. Во время «оттепели» и в 1960-е годы они с энтузиазмом поддерживали левую литературу, театр и изобразительное искусство, как и идею возрождения интеллигенции[907]. И вот они решили покинуть страну навсегда.

Почему они уезжали? Отвечая на этот вопрос, многие эмигранты в интервью указывали на растущий антисемитизм в советском обществе и страх за будущее детей. Страх этот коренился в русской и украинской истории погромов, а также питался памятью о революциях и Гражданской войне, сталинских репрессиях и послевоенном государственном антисемитизме. Вся эта история не могла дать евреям ощущение безопасности и стабильности в советском обществе. Для старшего поколения живая память о Холокосте делала этот страх почти физически ощутимым. Но все же не страх погромов был главной причиной эмиграции. Многие советские евреи уезжали не из-за тех причин, которые они указывали в своих ответах на вопросы выездных и эмиграционных анкет. Главным их мотивом был не идеологический сионизм, а прагматический расчет. Подтверждением тому является множество фактов. Немалое число евреев, приехав в Вену, вместо Израиля отправлялись в лагеря под Римом, где дожидались разрешения на въезд в Соединенные Штаты и Канаду. По статистике, между 1971 и 1980 годами на 142 тысячи советских евреев, прибывших в Израиль, пришлось 42 тысячи, отправившиеся в США[908]. Для многих из них основным мотивом для эмиграции была скрытая государственная дискриминация евреев в советских руководящих кругах – в условиях обострившейся конкуренции за места в научной и интеллектуальной сфере, в культуре и образовании предпочтение отдавалось неевреям. У многих активных диссидентов дети либо исключались из вузов, либо их срезали на вступительных экзаменах. В своих воспоминаниях Сахаров писал: стало ясно, что дети «превращались в заложников публичной деятельности родителей». Эмиграция на Запад давала этим детям доступ к лучшим университетам мира[909]. Еще одной причиной, о которой редко говорили, было исчезноение веры в мирную трансформацию советского коммунистического проекта. Эта вера примиряла многих интеллигентов с еврейскими корнями с недостатками жизни в СССР. Особенно важным фактором она была для тех, кто эмигрировал из Москвы, Ленинграда и Киева. В 1920-е годы Советская Россия стала для их отцов и дедов «землей обетованной». Теперь же дети и внуки этих людей оставляли позади руины утопии. Провал коммунистического проекта повышал опасность того, что евреев сделают козлами отпущения. Так чего ради терпеть эту неопределенность и подвергать опасности в будущем себя и особенно своих детей?[910]

Эмиграция имела эффект лавины: если решил уехать один человек или семья, его примеру следовали другие из числа родственников, знакомых или коллег. Елена Боннэр вспоминает, что в конце 1960-х – начале 1970-х в московских интеллигентских кругах, в особенности среди идеалистов послевоенного студенческого поколения, отношение к эмиграции в бесконечных «кухонных разговорах» было по большей части отрицательным. Активисты-диссиденты и правозащитники считали, что молодые, образованные, ассимилированные евреи должны остаться и влиться в движение демократической интеллигенции. Однако к середине 1970-х в тех же кругах эмиграция стала все больше рассматриваться как оптимальный выход из тупиковой ситуации[911]. По Москве и Ленинграду пошли слухи: «Все уезжают! Лучшие и самые способные уезжают!» Уехать означало сжечь за собой все мосты, отказаться от советского гражданства и советского прошлого. Осознание этого способствовало кристаллизации еврейской идентичности в городских образованных кругах. В интеллигентской среде началось разделение по отношению к эмиграции и эмигрантам. Решившие эмигрировать начали строить планы на будущее за рамками советского бытования, что было само по себе революционным актом. Радиостанции «Голос Америки» и «Голос Израиля» формировали радужные ожидания будущего на «новой родине» у людей, разочарованных советским экспериментом. Вместо борьбы за «безнадежное дело» в СССР предлагался ясный путь: стать частью западной цивилизации. Для эмигрантов «свободный мир» по ту сторону водораздела холодной войны стал заменой дискредитированной утопии их отцов и дедов. То, что было «за рубежом», стало новым рубежом, где можно было строить новую жизнь[912].

Отношение советских властей к еврейской эмиграции было противоречивым. Процесс подачи на эмиграционную визу был нелегким и унизительным: «органы» шантажировали и запугивали десятки тысяч людей. Возникла большая группа евреев-«отказников», которым отказывали в выезде, поскольку они якобы владели важными государственными тайнами[913]. В то же время сотрудники КГБ подталкивали к эмиграции людей из интеллигенции, а в ряде случаев даже организовывали их высылку за рубеж, как это было с Солженицыным. Задачей Андропова было устранить «еврейский вопрос» как одну из главных претензий к брежневскому режиму со стороны Запада. В этом случае Брежнев мог продолжать политику разрядки, не опасаясь создать угрозу стабильности внутри страны. КГБ использовал «еврейскую эмиграцию» как способ избавиться и от членов правозащитного движения. Им угрожали арестом и потом в виде «милости» предлагали путь еврейской эмиграции по приглашениям от «фиктивных» израильских родственников. После многомесячных преследований, провокаций, потери работы и угрозы бедности все больше и больше видных диссидентов решались расстаться со своей «средой» и страной. К 1975 году из Советского Союза уехали теоретики и практики правозащитного движения Александр Вольпин, Валерий Чалидзе, Борис Шрагин. Писатели Александр Солженицын, Владимир Войнович, Виктор Некрасов, Василий Аксенов, Владимир Максимов и Андрей Синявский, поэты Иосиф Бродский и Наум Коржавин были либо высланы из страны, либо предпочли эмигрировать. В 1978 году режим избавился от всемирно известного виолончелиста Мстислава Ростроповича и его жены оперной певицы Галины Вишневской, лишив их советского гражданства во время их зарубежных гастролей. В 1976 году после трех лет в психиатрической клинике поэт Наталья Горбаневская, участница знаменитой демонстрации на Красной площади, эмигрировала во Францию вместе с сыном. В 1982 году из заграничной поездки не вернулся главный режиссер Театра на Таганке Юрий Любимов[914]. «Еврейская эмиграция» оказалась для КГБ самым эффективным методом в борьбе с правозащитным движением и поддерживавшим его «сообществом». На каждого арестованного диссидента приходилось несколько сот покинувших страну сторонников движения. Андропов докладывал генсеку о значительном улучшении «оперативной обстановки». Отказывавшиеся эмигрировать диссиденты были арестованы и осуждены. В Советском Союзе из крупных фигур оставались лишь Сахаров, его жена Елена Боннэр и горстка активистов. Людмила Алексеева поддерживала право евреев на эмиграцию, но пришла к выводу, что «Запад сосредоточился на одной теме, еврейской эмиграции» и не сумел оказать эффективную помощь демократическому движению внутри СССР[915].

Эмиграция вырывала людей из круга друзей и привычной культурной среды. Понимая это, многие не одобряли эмиграцию, видя в этом самоуничтожение русской интеллигенции. «Разъезжаются деятели русской культуры по странам Запада, распадается наша культура», – писал с горечью в самиздатском журнале ленинградский лингвист Ефим Эткинд. Он призывал молодых забыть о зоологическом «голосе крови», оставаться в России и продолжать борьбу за либерализацию и демократизацию. Предупреждая о незавидной судьбе «апатрида», Эткинд цитировал Пушкина:

Но преследования КГБ в итоге вынудили самого Эткинда эмигрировать в 1974 году. Дело дошло до того, что его близкий друг сказал, что ему нужно уезжать: дальнейшее пребывание в СССР ставит под угрозу его друзей и учеников. На место солидарности с инакомыслящим ученым пришли страх и отчуждение. Эткинд чувствовал, что становится прокаженным, и подал на израильскую визу[916]. Многие покидали Советский Союз со слезами на глазах и с чувством огромной потери. В своем скудном багаже ограниченного веса они увозили книги и музыку 1960-х – кассеты с песнями Окуджавы, Галича и Высоцкого. Литературный критик Станислав Рассадин вспоминал прощание с поэтом Наумом Коржавиным как «один из самых горьких дней моей жизни»: «Отъезд был равносилен смерти». Правда, были и другие реакции. Эмигрировавший в США в 1980 году кинорежиссер Андрей Кончаловский позднее писал, что у него было «страстное желание избавиться от советского паспорта… паспорта раба». Находились люди, которые говорили, что хотят стряхнуть «пыль России с подошв своей обуви»[917]. Среди уезжавших была и Наташа, дочь Юрия Тимофеева – того самого, чья квартира в начале 1950-х была местом сбора московской интеллигенции. В Америку Наташа уезжала не из страха антисемитизма, а из-за утраты надежд на политические и социальные перемены. С ней навсегда осталась память о блестящем круге друзей отца, и она всю жизнь искала подобие этого круга в США[918].

Для многих оказавшихся в Израиле или Америке эмигрантов из Москвы и Ленинграда и даже для их детей русская интеллигенция оставалась главной ролевой моделью. Они убеждали себя, что эмиграция была единственным способом сохранить ценности интеллигентского сообщества. В июне 1968 года писатель Аркадий Белинков во время туристической поездки в Венгрию вместе с женой сумел перебраться в «свободный мир». Его мечты об освобождении интеллектуальной и культурной жизни в России к тому времени пошатнулись. По примеру Александра Герцена Белинков хотел создать «свободную русскую прессу» в изгнании и основал эмигрантский журнал «Новый колокол». Белинков поселился в США и стал работать на «Радио Свобода». В декабре 1969 года он писал: «Я не уезжал из русской литературы, я перешел на работу в другое место. С первой строчки, которую я написал в первой своей книге, я всегда был с теми, кто ненавидит черный, коричневый, желтый и красный фашизм и борется с ним». Как и Солженицын, Белинков не верил, что русская интеллигенция может существовать как отдельная общность внутри Советского Союза. Выбор стоял только между борьбой и капитуляцией. Одну из своих книг – о Юрии Олеше – он так и назвал: «Сдача и гибель советского интеллигента». Белинков надеялся, что его деятельность в эмиграции устыдит оставшихся в Советском Союзе интеллигентов, вдохновит их на противостояние режиму[919].

Эмигранты-интеллектуалы, как правило, пытались существовать и действовать как «интеллигенция в изгнании» и не стремились влиться в интеллектуальную и культурную жизнь новых стран проживания[920]. Ряд из них, как Белинков, стали работать на западные пропагандистские радиостанции «Голос Америки» и «Радио Свобода». Живя в СССР, они провозглашали свою аполитичность и моральное противостояние режиму, но, оказавшись на Западе, окунулись с головой в политику холодной войны, стали в один ряд с ее профессиональными западными проводниками и превратились в платных сотрудников западных пропагандистских организаций. Андрей Синявский стал издавать журнал «Синтаксис», его конкурент Владимир Максимов получил финансирование на издание журнала «Континент», Валерий Чалидзе основал издательство, специализирующееся на публикации эмигрантской литературы[921]. Были и такие, кто пытался претендовать на статус экспертов по международной политике. Они считали, что западные либеральные демократии совершенно не осознают и недооценивают характер исходящей от Советского Союза военной угрозы. Эти люди были едины в своем неприятии и своей ненависти к оставленной ими стране. Богослов и священник православной церкви в Америке Александр Шмеман, родители которого принадлежали к послереволюционной волне эмиграции, сблизившись с эмигрантами-диссидентами, был потрясен «отсутствием у них любви к России». «В России они любят только “интеллигенцию” и все, что связано с этим понятием», – написал он в дневнике[922].

Попытки пересадить идею интеллигенции за границу были данью новой иллюзии. Постепенно фокус жизни оказавшихся в эмиграции интеллектуалов, писателей, поэтов, музыкантов, ученых, преподавателей смещался. Вместо прежней жизни в сфере культуры и искусства они вынуждены были соглашаться на нетворческую работу, брать и оплачивать ипотеку, платить по счетам. Сглаживаемые общим противостоянием режиму групповые и идеологические разногласия на свободном воздухе Запада вырвались наружу. Василий Аксенов, лишенный советского гражданства после выезда в США в 1980 году и оставшийся жить в эмиграции, признавал, что Запад, «не желая того, сделал для раскола диссидентского движения больше, чем КГБ»[923]. Исследователь литературы третьей волны русской эмиграции британский славист Арнольд Макмиллин писал об атмосфере нетерпимости и распрей в эмигрантских литературных кругах: «В настоящее время русские периодические издания, при всем их разнообразии и энергии, все еще далеки от создания идеальной культурной среды для свободного развития неподцензурной русской литературы»[924].

Еще до начала эмигрантского исхода, когда левые интеллектуалы вели бесконечные споры о смысле революции, религиозном и национальном пробуждении, экономических реформах и Пражской весне, в общество начало незаметно и тихо вступать новое поколение людей, родившихся после Сталина. Студенчество 1968 года, будущее русской интеллигенции, они впитали в себя все, что могла предложить левая культура «оттепели». Советские власти опасались, что эта новая и многочисленная когорта образованной молодежи станет благодатной почвой для роста антисоветской деятельности. Некоторых из них уже коснулась тяжелая рука КГБ[925]. Отец «оттепели» Илья Эренбург, тяжело больной раком, уповал на это поколение: «Я считаю, что наследие наших страшных лет закончится лишь тогда, когда люди, росшие и воспитанные в эти годы, физически покинут общество. У меня большие надежды на молодежь, не получившую такое воспитание»[926].

Студенты конца 1960-х на самом деле разительно отличались от своих предшественников, «детей Живаго». Рожденные в начале и середине 1950-х годов, они стали первым советским поколением, выросшим в мирное время, не заставшим войны, террора, голода и насильственных депортаций. Сталин для них был далеким призраком прошлого[927]. Они получили лучшее образование, чем их предшественники. Численность студентов вузов выросла с 2,4 миллиона в 1960–1961 году до 3,9 миллиона пять лет спустя, а к концу десятилетия достигла 4,5 миллиона. Это было также поколение относительного гендерного равенства[928]. Но о чем думала и что чувствовала эта молодежь? Были ли среди них люди, готовые унаследовать нравственную, культурную и социальную миссию, которую исповедовала старая русская интеллигенция от Герцена до Пастернака?

Группа социологов, проводившая опрос читателей «Комсомольской правды», отметила неуклонный спад романтических, идеалистических настроений и рост конформизма и прагматизма среди молодежи. Опрос выявил, что по сравнению с началом шестидесятых молодые стали намного более материалистичны и намного более равнодушны к идеям, принципам и общественным проблемам. Вывод, к которому пришли социологи, звучал удручающе: «Молодая интеллигенция заражена цинизмом»[929]. Глава социологической службы газеты Борис Грушин выделил две основные тенденции в настроениях молодежи. Во-первых, в качестве важнейших ценностей были впервые названы свобода деятельности, ее содержание и эффективность. Подавляющее большинство опрошенных выражали «шумное неудовольствие» в связи со всеми аспектами комсомольской деятельности. (Это «шумное неудовольствие» настолько встревожило комсомольское начальство, что в последующие годы опрос решили не проводить.) Но, во-вторых, опрос выявил «стопроцентную, тотальную лояльность» советской системе, партии, государству и самому комсомолу. Никто не предлагал фундаментальных перемен. Никто не высказывал принципиального несогласия. Даже критикуя, молодые люди «проявляли поразительное понимание пределов критики и никогда не выходили за общепризнанные границы, даже когда критика их была острой и объектом ее становилось высшее руководство» комсомола. Говоря попросту, статус-кво молодые люди воспринимали как норму. Им просто хотелось улучшить собственную жизнь[930].

В январе 1966 года в докладе на пленуме ЦК ВЛКСМ первый секретарь комсомола Сергей Павлов с огорчением констатировал эти умонастроения. Семьдесят миллионов советских граждан родились после 1945 года, сказал он, и сформировались не в атмосфере борьбы и лишений, а «излишнего упора на мирное развитие и мирное сосуществование» между советским социализмом и западным капитализмом. Хрущевская критика Сталина, заключил Павлов, «посеяла в умах молодых людей сомнение в вечных ценностях социалистического порядка»[931]. Павлов и его подчиненные в аппарате комсомола ломали голову над тем, как создать «советскую молодежную культуру», которая могла бы служить заслоном, ограждающим образованную советскую молодежь от западных искушений. Логика этого поиска привела их к повороту к «патриотическим ценностям» русской истории и национализму[932].

Еще за год до Пражской весны американский советолог Джон Скотт отмечал резкое снижение социальной активности советской молодежи. Скотт знал советское общество не понаслышке. В 1932–1937 годах он работал инженером на строительстве Магнитогорска, выучил русский язык и благополучно вернулся в США с русской женой. В 1958 году он вновь приехал в СССР и в 1965–1966 годах предпринял большое путешествие по СССР, не только в Москву и Ленинград – он проехал по Украине, Сибири, Средней Азии и даже заглянул в Монголию. Главной переменой, которую обнаружил Скотт, было то, что советское общество стало широко образованным. Образование, важнейший фактор социальной мобильности в годы сталинизма, стало повсеместным, и теперь оно «стимулировало желание жить частной жизнью – иметь отдельное жилье, возможность отключать пропагандистские политические программы по телевидению, желание обладать собственным автомобилем и возможность увидеть Париж»[933]. Никогда раньше, писал Скотт, советская молодежь не была настолько «идеологически отстраненной, циничной» и подверженной западным влияниям. Тем не менее, продолжал он, желания протестовать против режима она не проявляет. Она естественным образом приспособилась к существующей системе[934]. Все эти выводы совпадали с исследованиями Грушина и советских социологов.

Историк Уильям Таубман, учившийся по американской системе обмена в МГУ в 1965–1966 годах, пришел к тем же выводам на основе личного опыта. Выпускник Колумбийского и Гарвардского университетов, Таубман свободно говорил по-русски и провел учебный год с сентября 1965-го по лето 1966-го на стажировке в МГУ. Он жил в университетском общежитии на Ленинских горах. Вместе с советскими студентами он слушал песни Окуджавы и пел для них песни Боба Дилана. Таубман отмечал большой интерес студентов к западному кино, книгам, спектаклям и радиопередачам. В то же время он говорил о популярности ключевых фигур 1960-х годов, таких как Евтушенко и Окуджава. Но ни одно из этих влияний не было определяющим для умонастроения студентов. Среди них практически невозможно было найти бунтарей или правдоискателей. Комсомольские активисты, с которыми встречался Таубман, были лояльны государству и советскому строю и готовились «по-своему работать над усовершенствованием общества и качества собственной жизни»[935]. «Практически все студенты, с которыми я встречался в МГУ, – писал Таубман, – восхваляли советский прогресс, который для них был воплощен в индустриальной мощи, достижениях в освоении космоса, бесплатном образовании и медицинском обслуживании, дешевом жилье и транспорте. Этот прогресс они приписывали социалистической системе». Если в 1956 году некоторые московские и ленинградские студенты были готовы бороться за свободу и гласность, товарищам Таубмана по студенческому общежитию хватало их ограниченной свободы. Они надеялись, что прогресс постепенно приведет к ее расширению. Мало кто в студенческой среде высказывался в поддержку Синявского и Даниэля: «Многие чувствовали усталость от политики, означавшей для них лишь пустые речи и бесконечные кампании», жертвенность которых они отвергали из практических соображений[936].

Все эти данные, а также социологические исследования, проведенные уже после распада СССР, дают четкий и определенный профиль поколения. Если студенчество 1940–1950-х годов было питательной средой для бунтарей и несогласных, то среди диссидентов, рожденных после 1950 года, студенты и бывшие студенты составляли лишь десять процентов. Социолог Виктор Воронков заключил, что причиной такого сдвига был накопленный советскими властями опыт пресечения диссидентских настроений в зародыше. Но и сама студенческая среда с середины 1960-х годов стала более консервативной[937]. Студентам было что терять из-за участия в проявлениях инакомыслия. 1960-е годы стали в СССР годами экономического и научно-технического развития; в интеллектуальной и научной сферах деятельности появилось полмиллиона рабочих мест для специалистов с высшим образованием. Все ожидали, что тенденция эта будет продолжаться.

Западные культурные влияния, которых так опасались партийные власти и КГБ, вовсе не обязательно вели к распространению в студенческой среде либеральных и демократических ценностей. Доступ к западному кино, радио и другим продуктам массовой молодежной культуры не вел сам по себе к подрыву веры в советский проект. Динамика отхода от марксистской веры была сложнее. Все больше и больше студентов воспринимали «Капитал» Маркса как неудобоваримый «талмуд», не имеющий отношения к их насущным потребностям. То что молодежь видела вокруг себя, уничтожало в ней остатки веры в существование «настоящего коммунизма». В то же время многие студенты воспринимали Запад как потребительский рай, где доступны все запретные плоды. Западный образ жизни ассоциировался для них с модной одеждой на черном рынке, рок-н-роллом и голливудскими боевиками с их культом сильного героя, с доступом к эротике и «свободной любви»[938]. Студенчество осознавало, что на Западе уровень жизни выше, а выбор товаров и услуг больше, и стремилось добиться для себя в Советском Союзе хотя бы минимального уровня материального комфорта. Хорошо образованный информатор КГБ в обширной записке подытожил настроения студентов в Одессе в 1968 году. Разочарование в советских мифах и нереалистичных обещаниях хрущевского времени породило у многих студентов «беспринципность, аполитичность, и совершенно несформированное мировоззрение». Распад интернациональной идеологии порождал национализм. Многие студенты с презрением относились к украинской культуре, испытывали враждебность к евреям – «этой нахальной и беспринципной нации», а всему американскому, западному завидовали и хотели подражать. Эта записка была написана настолько ярко и фактурно, что попала на стол к Андропову, который направил ее на обсуждение в ЦК КПСС[939].

Ошеломляющие разоблачения преступлений сталинщины для молодых играли не такую важную роль, как для их предшественников. Гораздо важнее было расширение свобод и жизненных возможностей, которое обозначилось в послесталинские времена. Вместо бунта против родителей за их соучастие в преступлениях прошлого, который охватил в 1968 году западногерманских студентов, советские студенты воспользовались окончанием коллективистского угара для поворота в сторону своих личных нужд и потребностей. Они росли во то время, когда «формирование и переформатирование» советского человека подошло к концу, но при этом структуры бюрократической системы насилия и принуждения еще оставались в неприкосновенности. Такая ситуация привела к спаду идеалистической ностальгии, росту прагматизма и индивидуализма. Советские студенты 1968 года быстро усвоили тот факт, что личная и общественная жизнь уже могут существовать отдельно друг от друга.

Из такого человеческого капитала не мог родиться ни радикализм, ни интеллектуальный ренессанс. Все больше студентов и молодых профессионалов предпочитали мириться с неизменной сутью советского порядка и непреходящим водоразделом между «реальной жизнью» и публичным языком государства. Осознание вопиющих противоречий между реальностью и лозунгами уже не возмущало, не выбивало из колеи. Напротив, ожидание, что в будущем эти две сферы могут совпасть, стало признаком безнадежной наивности и непроходимой глупости. Искренняя вера в социализм стала для молодых невозможной. В то же время жить в атмосфере горького цинизма было неудобно. Этот когнитивный диссонанс породил неистощимую жажду иронии и юмора «с фигой в кармане». Если для «детей Живаго» юмор и сатира были способом смягчить травмы сталинского прошлого, лишить ореола прошлые культы, подготовкой к общественному и культурному освобождению и реформам, для советского поколения 1968 года юмор и сатира стали органичной и непротиворечивой частью конформистского существования в советском государстве. Переход от трагедии к фарсу не стал путем социальной вовлеченности и сопричастности – скорее наоборот. Телевидение, с помощью комсомола, уловило эту тенденцию и запустило в эфир Клуб веселых и находчивых (КВН) – всесоюзное соревнование эрудитов и шутников. Как писал один из исследователей КВН, «интересы авторов и соревнующихся команд постепенно сдвигались в сторону сатиры». Шутки, игра слов, искусное смешение культурных и лингвистических контекстов изобиловали постоянными намеками и отсылками к советским культурным реалиям, знание которых было у всех на кончиках пальцев и языков[940]. Лучшие, самые талантливые кавээнщики прекрасно усвоили карту идеологических и политических красных флажков, научились их не пересекать и в то же время от души развлекать и себя, и аудиторию.

Передававшиеся из уст в уста анекдоты стали своего рода устной альтернативой самиздату. С конца 1960-х они широко распространились по стране, превратившись в одно из ярчайших проявлений позднесоветской культурной жизни. Для комсомольских и даже партийных боссов стало в порядке вещей обмениваться анекдотами в присутствии своих подчиненных и рядовых партийцев и комсомольцев – как способ установления доверия и общности[941]. Побывавшие в СССР иностранцы увозили оттуда не только самиздат, но и неистощимый запас метких анекдотов.

Сатира и сарказм стали формой бегства от закосневшего, стагнирующего порядка, заменой исчезнувшему светлому будущему – социальному оптимизму и идеализму. Для интеллигенции анекдоты были золотой серединой, компромиссом между идеологическим фанатизмом сталинизма и так называемыми проклятыми вопросами интеллигенции о прошлом, настоящем и будущем России. Анекдоты нередко били в цель, обнажая абсурд советского языка и реальности – но при этом выпускали весь пар в свисток и смех. Все это заменяло необходимость думать и брать на себя ответственность за экономические, нравственные и культурные проблемы. Наоборот, совместное хохмачество приучало к коллективной безответственности. Как позднее заметил поэт Роберт Рождественский, один из культурных лидеров начала шестидесятых, превратившийся к концу десятилетия в фаворита комсомольских фестивалей, «мы думали меньше, чем смеялись»[942].

В среде интеллигенции 1970-х стало модным снисходительно-равнодушное отношение к шестидесятникам и правозащитникам как к наивным и утратившим чувство реальности дон кихотам. Страсть и героизм стали неуместными и немодными. На смену понятиям прогресса и авангарда пришло ощущение бессмысленности любого общественного действия. У молодого поколения интеллигентов не было переломного опыта, такого как смерть Сталина или «секретный доклад» Хрущева, который связал бы их и мобилизовал бы их энергию на общественную и политическую деятельность. Вместо этого общей негативной идентичностью для них стало глубокое отчуждение от абсурда и унылой рутины брежневских лет. Это была не просто жизнь «вовне», как ее определил социолог Алексей Юрчак. Это был путь в никуда[943].

Молодое поколение выстраивало свои карьеры согласно обстоятельствам, предлагаемым комсомолом и партией, – участвуя там, где надо, голосуя на обязательных собраниях, подписывая рутинные воззвания и обязательства, – однако тут же в частной жизни меняло регистр и поступало, как диктовали личные прагматические интересы. Большинство молодых людей не были циниками, многие даже имели свою советскую гордость. Если кто-то решал по личным соображениям отказаться принимать участие в обязательных публичных ритуалах, им приходилось покинуть среду «белых воротничков» и перейти на нижний этаж общественного порядка: они работали кочегарами, сторожами, дворниками – там, где до них никому не было дела и где их никто не трогал. В отличие от своих молодых современников на Западе, сумевших в условиях либеральной демократии выработать новые формы и новое пространство политической и общественной деятельности, молодых советских интеллектуалов и творческих интеллигентов проблемы власти совершенно не интересовали. Традиционную политику они отвергали, но и новые стратегии для гражданских реформ тоже не создали. Эти «эскаписты» культивировали формы андеграундной культуры для себя и своих компаний – формы, казавшиеся непосвященным абсурдом. Самой плодотворной и плодовитой творческой средой нового поколения были молодые художники, писатели и музыканты из Ленинграда. Оказавшись в годы «оттепели» на задворках, бывшая культурная столица России наверстала свое в 1970-х годах: стала порождать новые социальные и культурные формы, разительно отличавшиеся от московской левой культуры шестидесятников. Конформистские комсомольцы и богемный андеграунд Ленинграда не имели никакого отношения к мечтаниям об изменении советского коммунистического проекта изнутри. В правозащитном движении они почти не участвовали. Вместо того чтобы жить и действовать, как интеллигенция, противостоять советской бюрократии и бороться за конституционные свободы, они реализовывали свои мечты в котельных, где работали за гроши, на частных квартирах или в превращенных в сквоты заброшенных домах, где они изобретали свои абсурдистские шутки и частные ритуалы[944].

Появление новой плеяды интеллектуалов и художников с ярко индивидуалистическим мировоззрением и уходом из общественной жизни опрокинуло ожидания послесталинской эпохи. Возрождение русской интеллигенции в годы «оттепели» и в начале шестидесятых оказалось не магистральной тенденцией, а всего лишь преходящим поколенческим феноменом. Трагедии войны и террора, общий шок и стыд от разоблачения преступлений сталинизма, жгучая нравственная и психологическая потребность сломать стену между личным правдолюбием и общественной жизнью – все эти факторы сформировали и обусловили активность многих родившихся в 1920-е и 1930-е годы интеллигентов, переживших войну и Сталина. Для молодежи 1970-х все это было глубокой историей. Те, кто считал себя интеллигентами-шестидесятниками и авангардом, вдруг ощутили себя реликтами прошлого, особенно когда их дети подросли. В 1979 году на сцене Московского театра имени Станиславского режиссер Анатолий Васильев поставил спектакль «Взрослая дочь молодого человека» по пьесе драматурга Виктора Славкина «Дочь стиляги». Пьеса была написана четырьмя годами раньше. Ее главный герой был автобиографическим персонажем: в 1950-е годы Славкин был стилягой, поклонником американской моды и джаза, Хемингуэя и романов Василия Аксенова. В конце 1970-х годов он, уже немолодой человек, встречается с бывшим однокурсником. Они вспоминают, как тот был исключен из университета за пение джазового мотива «Чаттануга Чу-чу» из прославленного фильма «Серенада Солнечной долины». Старые друзья с восторгом обсуждали американский оркестр Гленна Миллера и другие хиты молодости – в то время как дочь главного героя с недоумением и иронией наблюдала за отцом и его другом, продолжающими на склоне лет играть в «чуваков и чувих». Славкин и его герои осознают, что девушка семидесятых годов так же далека от их поколения, как и они сами были когда-то далеки от сталинских ортодоксов в пятидесятые годы[945].

Большая часть «детей Живаго» переживала брежневские годы в культурных и интеллектуальных нишах и оазисах, расплодившихся в позднесоветской государственной системе. Не желая вступать на путь прямой конфронтации с режимом и советской реальностью, они ритуально в ней участвовали, при этом стараясь расширить свою автономию и вести интеллектуальную и творческую жизнь[946]. КГБ конечно же не оставлял в покое эту армию работников культуры, преподавателей, академических ученых и инженерно-технических работников. Занимавшееся контролем над идеологией и культурой Пятое управление КГБ во главе с генералом Филипом Бобковым пользовалось услугами многочисленных информантов-сексотов, навербованных в творческой и академической среде. В отличие от архивов Штази в ГДР, архивы КГБ остались закрытыми и после падения коммунизма, поэтому масштабы вербовки среди интеллигенции, так же как и масштабы их сотрудничества и доносительства друг на друга, до сих пор невозможно установить[947]. А это значит, что репутация сотен тысяч людей остается под вопросом, продолжает терзать их самих и потенциально может стать ударом для их потомков[948]. Ясно другое: советские интеллигенты семидесятых практиковали то, что польский поэт Чеслав Милош в своей книге «Порабощенный разум» называл «кетман», то есть «благородное искусство лжи». Они уходили от опасной и неудобной реальности в искусство и историю, а ответственность за все более жалкое состояние дел в стране перекладывали на государство и на неких неопределенных «тех других»[949]. Бывшие левые начали винить не только бюрократию (в ряды которой они сами все больше вливались), а русский народ и русскую историю. Русские патриоты-неосталинисты во всем винили оставшихся в стране евреев, западные влияния и чем дальше, тем больше большевиков-космополитов и их революцию.

После Пражской весны разочарование в революции (как в «локомотиве истории») стало общим местом среди интеллигентов и превратилось в оправдание апатии и конформизма. Давид Самойлов заметил первые признаки этого процесса еще в 1967 году, когда написал: «Интегральное отрицание революции приводит к наихудшему конформизму – аморальному»[950]. После 1968 года, по мере фрагментации и распада интеллигентского сообщества, растущих репрессий со стороны государства и массовой эмиграции, многие бывшие идеалисты «оттепели» и начала 1960-х «перекрасились» и изменили свои прежние убеждения. Этот процесс еще не изучен историками, но он нашел свое отражение в романе Ольги Грушиной – дочери социолога Бориса Грушина – «Жизнь Суханова в сновидениях»[951]. Скульптор Эрнст Неизвестный до своего отъезда из СССР в эмиграцию в 1976 году отмечал те же изменения в своем поколении: «В атмосфере лжи и камуфляжа появилось некое циническое братство, где простяга-душитель, сталинский птеродактиль в хромовых сапогах уже не подходит: нецелесообразен в сложившейся ситуации. Ему может найтись место в провинции, но никак не на фасаде, обращенном на европейскую и мировую арену. Люди этого братства вездесущи – от политика до исполнителя эстрадных куплетов. Это “ученые”, “журналисты”, “врачи”, “киноработники”, “художники”, непременные участники многочисленных международных конгрессов, гости посольств, несменяемые “львы” всех раутов и вернисажей, где присутствуют иностранцы. Они узнают друг друга по какому-то чутью, по цинизму – “мы одной крови, ты и я”; и чем более ты двойственен, чем быстрее ты меняешь маску – тем более ты свой, тем больше тебе цена в этой теплой компании»[952].

Тем не менее «оазисы» в государственных и общественных структурах позволяли некоторым «детям Живаго» жить, не предавая полностью идеалы своей молодости. Такие оазисы существовали в первую очередь в Москве в годы разрядки, когда советская столица все больше и больше превращалась в «образцово-показательный город», призванный явить миру привлекательное и миролюбивое лицо советского коммунизма. Найти их можно было в различных подразделениях пропагандистско-информационной службы, в том числе на радио и телевидении, в редакциях газет и литературных журналов. Образовательные и культурные учреждения, театры «Современник» и «Таганка», литературные журналы и некоторые газеты, научные институты и лаборатории, отдельные музеи и библиотеки тоже служили прибежищем для бывших идеалистов и творческих нонконформистов. В Академии наук, в союзах писателей, композиторов и кинематографистов духовные мигранты из поколения шестидесятников могли найти для себя ниши с гарантированной и престижной работой, не сопряженной с потерей самоуважения. За пределами Москвы важнейшим оазисом оставался новосибирский Академгородок, с его кластером привилегированных институтов для теоретических исследований и исследовательских лабораторий. Еще одним знаменитым оазисом, важным для лингвистов, социологов и философов, стал Тартуский университет в Эстонии. Профессор Юрий Лотман, ветеран войны и русский еврей, блестящий представитель послевоенного поколения интеллектуалов, уехал в Тарту от антисемитской дискриминации в Ленинграде. Там он организовал семинары по семиотике, структурной и формальной лингвистике. «На Лотмана» и его семинары съезжались сотни ученых-гуманитариев из Москвы, Ленинграда, других советских городов[953].

После Пражской весны в результате репрессий и эмиграции интеллектуальной элиты публичные проявления инакомыслия в академических и научных институтах быстро сошли на нет. Но это не означало, что нонконформистам и «правдоискателям» пришел конец. Напротив, те из них, кто потерял работу в журналистике, прикладной социологии и других сферах, нашли в академических оазисах хлеб и кров. Одним из таких оазисов оставался Институт международного рабочего движения в Москве, директором которого был Тимур Тимофеев, выросший в СССР сын главы американской компартии Юджина Денниса. В 1978 году философ Евгений Плимак, научный сотрудник этого института, выступил на собрании парторганизации по поводу обсуждения новой программы партии. Плимак сказал, что выводы программы о всеобщем кризисе капитализма не подтверждаются фактами и предложил внести на съезде партии поправки в программу. Тимофеев предложил проигнорировать это предложение. Коллеги Плимака поддержали директора. Никто уже не верил в программы партии, а институт в результате такой выходки мог оказаться под прицелом КГБ и партийных инстанций. Угроза закрытия института и потери интеллектуального оазиса перевесила «правдолюбие». Плимак тем не менее продолжил работать в институте и заниматься своими исследованиями практически без всяких препон[954].

Еще один пример – деятельность академика Дмитрия Лихачева в Институте русской литературы (Пушкинском Доме) в Ленинграде. В семидесятые годы Лихачев отказывался подписывать обращения правозащитников, но также не подписывал коллективные письма, осуждающие Сахарова и Солженицына. Он оказался в черном списке у ленинградского партийного начальства: в подъезде дома Лихачева избил неизвестный, а квартиру академика попытались поджечь. Это были «звоночки» от КГБ. Много лет Лихачев не мог получить разрешение на выезд за границу. Тем не менее благодаря своему академическому статусу он сумел сохранить за собой нишу для более или менее независимой исследовательской работы в своем отделе и публиковать многочисленные исследования о древнерусской литературе. Ученик Лихачева, известный писатель Евгений Водолазкин, вспоминает, что его семинары «давали ощущение присутствия в отдельном, несоветском мире»[955].

Cистема государственных привилегий и особого доступа к материальным благам выделяла интеллектуалов и творческую интеллигенцию, будь то бывших левых или правых, из советского населения. Это парадоксальным образом способствовало сохранению и продолжению существования их оазисов. Они ели, совершали покупки и отдыхали в одних и тех же местах (скажем, институтских столовых и ведомственных домах отдыха), их квартиры и дачи тоже зачастую находились в одних и тех же домах и районах и в чем-то напоминали западные поселения для образованного среднего класса. Старая московская элита имела дачи в подмосковных поселках Николина Гора, Переделкино, Жуковка и ряда других. Американский журналист Хедрик Смит писал в 1970-е годы, что «Жуковка – средоточие дач высокопоставленных людей в советской политике, науке и культуре. Она – свидетельство удивительной замкнутости советского общества на самом верху его пирамиды». Гидами Смита по «стране Жуковка» были бывшие коммунисты-идеалисты, а ныне антисоветские диссиденты Лев Копелев и Раиса Орлова. В поселке жило множество людей, которых они знали, – друзей и врагов[956]. Интеллектуалы и творческая интеллигенция без знаменитой родословной всячески стремились перебраться в эти элитарные места или по крайней мере снять там флигель или угол у владельцев элитных дач. Те, кому это не удавалось, стремились по линии своего института или учреждения пробить разрешение на строительство новых дачных «кооперативов».

Политика разрядки, активно продвигавшаяся в первой половине 1970-х годов кремлевским руководством и самим Брежневым, также способствовала благоприятной атмосфере для роста и сохранения оазисов автономной интеллектуальной и культурной жизни. В период между 1967 и 1972 годами, когда политика разрядки была на подъеме, в Москве появились новые академические институты, в том числе Институт США (позднее Институт США и Канады) и Институт Африки. Эти научные учреждения, наряду с ветеранами – Институтом мировой экономики и международных отношений и Институтом экономики мировой социалистической системы (созданными еще в годы «оттепели»), собирали для высшего руководства страны информацию о внешнем мире. Образцом для них служили западные исследовательские центры (think tanks), а сами они по замыслу являлись источниками «объективно-научной» информации о западной политике, экономике, тенденциях в общественной и культурной жизни. В этих институтах нашли для себя работу многие инакомыслящие партийцы, потерявшие после Пражской весны возможность продолжать свою карьеру во властных и информационных структурах[957]. Пока разрядка развивалась успешно, роль этих институтов ощутимо росла. Особенно успешным в продвижении академической экспертизы для высшего руководства был журналист и политолог Георгий Арбатов, добившийся в 1967 году учреждения Института США. Ветеран войны и студент МГИМО в послевоенные годы, Арбатов во время «оттепели» сделал карьеру в международной журналистике и вошел в группу консультантов при Отделе отношений с социалистическими странами в ЦК КПСС, которую в течение десяти лет (до своего перевода в КГБ) возглавлял Андропов. Несмотря на ограничения «пятого пункта» (он был еврей из Херсона), в начале 1970-х годов Арбатов уже был одним из спичрайтеров Брежнева, членом ЦК и действительным членом Академии наук. Его старые связи с Андроповым, могущественным председателем КГБ, весьма способствовали его карьере и политической неуязвимости. Используя высокие связи и влияние, Арбатов сумел привлечь в Институт своих многочисленных старых друзей из круга «детей ХХ съезда партии» и культурно-интеллектуальных кругов «оттепели». В относительно небольшом Институте было «каждой твари по паре» – от отставных сотрудников КГБ и ГРУ до инакомыслящих интеллектуалов. Среди последних был, в частности, Владимир Лукин, осудивший вторжение в Чехословакию поклонник Солженицына (в будущем член российского парламента и первый посол в США после распада СССР). Таким образом, созданный по протекции КГБ и ЦК партии институт стал оазисом, где исследователи и аналитики могли в относительно свободном режиме обсуждать проблемы международной, оборонной, и даже внутренней политики, не опасаясь репрессий и наветов[958].

Свои оазисы существовали и внутри партийного аппарата. В отделах, занимавшихся международной политикой и связями с зарубежными компартиями и «прогрессивными движениями», нашли работу выпускники университетов и люди, искренне переживавшие за судьбу революции и социализма. Они были далеки от диссидентов, связанных с западными журналистами. В то же время они не являлись, подобно многим в центральном партийном аппарате, прожженными циниками и карьеристами. Ими двигало чувство стыда за страну и за то, что с нею начало происходить в годы откровенно коррупционного и инерционного правления Брежнева[959]. Показательной в этом смысле стала карьера Анатолия Черняева, ветерана партии, студента, а потом преподавателя истфака МГУ, в 1970-е годы члена группы брежневских спичрайтеров и помощника заведующего отделом в Международном отделе ЦК КПСС. В своих обширных и откровенных дневниках Черняев оставил интереснейшие свидетельства своей раздвоенной жизни. Аппаратчик с привилегиями и доступом к высшим секретам государства, Черняев умудрился сохраниться как человек чести и достоинства, независимого склада мысли, поклонявшийся высокой мировой культуре – и интересным интеллектуально развитым женщинам. В шестидесятые годы по своим личным взглядам и строю мыслей Черняев был очень близок взглядам интеллектуалов и творческой интеллигенции левого крыла. Его близким другом был поэт Давид Самойлов. Черняев презирал сталинистов и антисемитов, поддерживал Любимова и Театр на Таганке, читал все литературные новинки и книги из «спецхрана», закрытые для широкой публики. Испытав глубочайший личный кризис после ввода войск в Чехословакию, он нашел для себя новую миссию в поддержке политики разрядки и преодоления барьеров между советской Россией и европейской культурой. В то же время Солженицын и активисты-правозащитники вызывали у него острое неприятие – прежде всего потому, что выступали против собственного правительства в альянсе с «другой стороной» – Западом. Эмиграцию интеллигентов в Израиль и на Запад в семидесятые годы он осуждал, хотя многих из эмигрантов знал лично и относился к ним с уважением[960]. Черняев по матери происходил из старого дворянского рода, но даже после 1968 года не потерял революционных иллюзий своей молодости. В 1974 году он записал в дневнике: «Какая духовно богатейшая наша революция и Советская республика! Нигде никогда ничего подобного не было и быть не могло. Великий народ!» Несмотря на свою любовь к уютной буржуазной Европе и особенно к Праге, где он работал в международном коммунистическом журнале, Черняев сожалел о конце эпохи идеологического мессианства, страшился превращения России в заурядную страну[961]. Он был твердо убежден, что не диссиденты типа Сахарова и Солженицына, а люди, такие как он, просвещенные аппаратчики, действующие как реформаторская сила, представляют лучшие традиции русской интеллигенции. Доступ к спецраспределителям, курортам и другим привилегиям партийного аппарата, недоступным другим советским гражданам, он не считал чем-то бесчестным. А обладание специнформацией, по его мнению, давало ему и его коллегам кругозор и реализм, которых не было у диссидентов и интеллигентских критиков власти[962].

В 1970-е годы члены Союза художников научились сосуществовать с идеологическим режимом и значительно расширили пространство для своих творческих новаций, не навлекая при этом на себя гнев властей. Графический дизайн и книжная иллюстрация стали для многих художников прибыльным занятием – и при этом без идеологических рисков. Художник Владимир Сальников вспоминал, что такая работа позволяла «кормить семьи, содержать по нескольку студий, дачу под Москвой, дом в деревне и хуторок в степи на берегу Азовского, Черного моря, Балтики или в Карпатах». Наличие свободных денег и богемный образ жизни давал успешным художникам возможность чувствовать себя аристократами среди плебеев. Впоследствии Сальников вспоминал об этом времени с ностальгией: «О, какая упоительная сексуальная революция царила в мастерских и домах творчества! Девушки любили этих свободных мужчин – художников»[963]. В художественной жизни брежневской поры тон по-прежнему задавали мужчины, хотя среди художников было и много талантливых женщин.

Культурные оазисы стали возможны и для загнанных в подполье после 1962 года художников формалистического, абстрактного направления. Помогло им в этом еще одно драматическое событие в художественной жизни андеграунда. 15 сентября 1974 года рьяные московские чиновники отправили три бульдозера и сотни милиционеров в штатском на московскую окраину Беляево для разгона выставки неофициальных художников. Организаторами выставки на пустыре были художники-нонконформисты Оскар Рабин, Евгений Рухин, Виталий Комар, Александр Меламид и коллекционер абстрактного искусства Александр Глезер. Многие участники принадлежали к Лианозовской группе или были ветеранами разгромленной Хрущевым выставки МОСХа в Манеже в 1962 году. Среди выставивших свои работы художников были получившие впоследствии широкую известность и международное признание Олег Целков, Борис Штейнберг, Владимир Немухин и Лидия Мастеркова[964]. Бульдозеры и водометы уничтожили многие картины. Некоторым художникам и даже пришедшим на выставку иностранным корреспондентам досталось от перестаравшихся милиционеров и дружинников. Международный скандал создал репутацию художникам советского андеграунда. «Весь мир, – писал Александр Глезер, – узнал о существовании свободного искусства в России». Скандал сделал «свободное русское искусство» продаваемым на западном арт-рынке. В то же время международная огласка поставила Кремль, настроенный на сближение с западными странами, в неудобное положение. Европейские компартии, в их числе итальянцы, выступили с осуждением, обещая уважать свободу творчества, когда они придут к власти. Просвещенные партийные спичрайтеры и советники поспешили нажаловаться Брежневу на дремучее самоуправство московских властей. Личный помощник генсека Андрей Александров-Агентов написал возмущенную записку Брежневу, смысл которой, по словам Черняева, был такой: «До каких пор мы будем срать себе в карман?» Времена явно изменились. Уже через две недели, 29 сентября, художникам вернули конфискованные картины и без всяких помех позволили провести большой вернисаж в парке Измайлово[965]. Та же атмосфера разрядки способствовала организации художественного и культурного обмена между СССР и странами Запада. Советские и французские музеи организовали в 1981 году международную выставку «Москва – Париж», на которой был широко представлен авангард двадцатых годов. За ней последовали и другие знаковые вернисажи. Старые эстетические табу сталинской эры, подтвержденные Хрущевым в декабре 1962 года, перестали действовать.

Кмарту 1985 года престарелые кремлевские лидеры, выдвиженцы Сталина, один за другим ушли из жизни. Генеральным секретарем партии был избран 54-летний Михаил Горбачев. Литературный критик «Нового мира» Игорь Дедков написал в дневнике: «К власти пришел человек нашего поколения. Начался новый цикл российских иллюзий»[988]. Вскоре новый лидер сказал, что «нужно меньше пустословия» и «больше социализма», начал клеймить «годы застоя» и, наконец, заговорил о необходимости «перестройки». Горбачев и его жена Раиса принадлежали к поколению послевоенных московских студентов. После окончания МГУ в 1955 году, в первые годы «оттепели», они не смогли остаться в Москве и уехали работать на родину Горбачева в Ставропольский край. Как и многие их сверстники, молодые Горбачевы жаждали приобщения к высокой культуре, с восхищением и почтением относились к писателям и интеллектуалам. В студенческие годы, живя в университетском общежитии на Стромынке, они все свободное время посвящали театрам, музеям, поэтическим чтениям. Свои привычки они сохранили и в провинции. Горбачев был единственным из молодого поколения областных комсомольских, а затем и партийных лидеров, кто регулярно читал книги по философии, социологии и истории, а также штудировал ранние работы Ленина. Летом 1967 года в Ставрополь приехал навестить старого друга его университетский сокурсник и сосед по общежитской комнате Зденек Млынарж, возглавлявший тогда один из отделов ЦК Компартии Чехословакии. И Млынарж, и Горбачев были убеждены в необходимости поиска более человечной модели социализма. Через несколько месяцев Млынарж стал одним из идеологов Пражской весны, а после ее поражения оказался в оппозиции и в 1977 году был вынужден эмигрировать на Запад.

Горбачев внешне никогда не демонстрировал симпатий к партийным реформаторам; он продолжал подниматься по ступеням партийной карьеры. При этом Михаилу и Раисе удалось избежать цинизма, характерного для многих в их поколении партийных функционеров, ставших беспринципными карьеристами. Более того, Горбачева не затронули разочарование и раздоры, оказавшие столь глубокое воздействие на остававшихся в Москве его товарищей по университету, бывших студентов-идеалистов. В 1985 году Горбачевы продолжали верить в идеи, которые исповедовали в Москве в годы их молодости. Они не изменили своей вере в марксизм-ленинизм и не ушли в культурную эмиграцию. Их надежды на «лучший социализм» чудесным образом уцелели в семидесятые годы, быть может, благодаря ставропольской глуши. Они продолжали самообразование: читали и обсуждали труды Жан-Поля Сартра, Мартина Хайдеггера и Герберта Маркузе; прочли «Историю Советского Союза», написанную итальянским коммунистом Джузеппе Боффа, работы Пальмиро Тольятти, книги Антонио Грамши, западных политиков-социалистов Вилли Брандта и Франсуа Миттерана. Выходцы из русско-украинского крестьянства, Горбачевы зачитывались романами писателей-деревенщиков, но отвергали антисемитизм русских националистов, считая его постыдным предательством интернациональных идеалов их юности. Им был интересен мир за пределами СССР. Туристами они объездили Западную Европу, и увиденное, наряду с прочитанным, заставляло их задумываться о советской реальности. В конце 1978 года Горбачев стал, благодаря протекции Андропова, секретарем ЦК КПСС, и семья переехала в Москву. Супруги стремились восполнить упущенное ими за два десятилетия жизни в провинции. Каждое воскресенье они проводили в музеях, тщательно обследовали исторические памятники столицы, посещали театральные спектакли и выставки. Раиса восстановила связи с друзьями и товарищами из 1950-х годов, теперь видными философами и социологами[989].

Горбачев был первым после Ленина советским лидером, который хотел окружить себя интеллектуалами. Он был исполнен решимости вернуть Советский Союз на путь реформ. Ему, как и другим просвещенным партаппаратчикам, было стыдно за то, что творилось во время правления Брежнева, за отставание от Запада, за разгул пьянства, коррупции и кумовства, за отсутствие подвижек в советской экономике. В 1983 году во время поездки в Канаду Горбачев познакомился с послом Александром Яковлевым, отбывавшим зарубежную ссылку после конфликта с русскими националистами. Яковлев провез Горбачева по канадским фермам, понимая, какое впечатление они произведут на бывшего ставропольского комбайнера. Горбачев смотрел и бормотал под нос: «Даже через пятьдесят лет нам не достичь такого уровня производительности». Яковлев позже рассказывал об этой встрече Андрею Грачеву, впоследствии пресс-секретарю Горбачева: «Не поверишь, но он критиковал систему даже более яростно, чем я или даже ты»[990]. К диссидентам и их кругу Горбачев относился враждебно, но делал исключение для Андрея Сахарова, которого он в 1986 году вернет из горьковской ссылки. Его мировоззрение не стояло на месте и тогда, когда он стал генсеком и в его власти оказался «ядерный чемоданчик», приводивший в действие ядерную триаду СССР. В конце концов Горбачев стал разделять взгляды Сахарова на опасность ядерной войны и необходимость глобального мышления для достижения международной безопасности. Самым, пожалуй, важным для истории была его вера в то, что лучшие представители интеллигенции – писатели, философы, социологи, историки – могут стать важнейшей силой социалистических реформ и его советниками по государственным вопросам. Публично объявив брежневское правление годами застоя, Горбачев обратился к «лучшим силам своего поколения», включая интеллектуалов и творческую интеллигенцию, в надежде возродить левый культурный и интеллектуальный авангард шестидесятых[991]. Он регулярно встречался с видными писателями – как с либералами, так и с их врагами деревенщиками. В его негласный «мозговой трест» вошли не только «просвещенные» партийные аппаратчики Александр Яковлев и Анатолий Черняев, но и эксперты по международной политике, в науке и экономике: социологи и экономисты Татьяна Заславская и Абел Аганбегян из Академгородка, Леонид Абалкин, Олег Богомолов, Евгений Примаков, физики Евгений Велихов и Роальд Сагдеев. К ним присоединились Георгий Шахназаров и двое сокурсников Раисы по МГУ Наиль Биккенин и Анатолий Лукьянов[992].

В 1986–1987 годах Горбачев стал медленно приподнимать железный занавес и, как и Хрущев, привлекать писателей и художников в свои зарубежные поездки для демонстрации нового «лица» Советского Союза за границей. В таких поездках лидера сопровождала многочисленная культурно-интеллектуальная свита. Началась новая эпоха культурных обменов. В марте 1987 года на конференции в Дании официальная делегация советских писателей, журналистов и историков – журналист Ясен Засурский, писатели Григорий Бакланов, Фазиль Искандер, до этого невыездной Дудинцев, Наталья Иванова и другие – впервые встретилась с писателями-эмигрантами, среди них Аксенов, Синявский и Эткинд. Первый же день закончился скандалом. Когда Эткинд, уже профессор Сорбонны, выступил с докладом «Советская литература – апология насилия», входивший в советскую делегацию писатель Григорий Бакланов начал кричать, что он, как ветеран войны, такого позора не потерпит. И тогда взявший с советской стороны слово историк Юрий Афанасьев, выпускник МГУ 1956 года, сказал: «Мы россияне. Что нам делить? О чем мы говорим?» Этот призыв вызвал слезы на глазах у эмигрантов и советских гостей. Плакали и журналисты из Швеции, Дании и Финляндии, приехавшие на встречу. Напряжение разрядилось, страх исчез[993]. Эта встреча стала переломной. Люди послевоенного поколения, эмигранты и оставшиеся, инакомыслящие и конформисты, евреи и неевреи, начали общаться по-человечески. Призыв Афанасьева преодолеть старые барьеры был предвестником серьезных политических изменений. В то же время в призыве к единению русской интеллигенции в поддержку реформ таилась новая иллюзия – слишком велики были разногласия в оценке истории, идентичности, культурных предпочтений и политических задач будущей России.

Объяснять реформаторские устремления Горбачева его духовной связью со студенчеством «оттепели», с левыми интеллектуалами и деятелями культуры давно стало общим местом. Литературовед Игорь Виноградов, заведующий отделом критики и один из ведущих идеологов «Нового мира» времен Твардовского, опубликовал в 2001 году в журнале «Континент» статью «Парадокс Михаила Горбачева», где он называет его «типичным донкихотом-шестидесятником», пытавшимся осуществить свою мечту о «демократическом социализме»[994]. Но в первые годы своего правления Горбачев стремился призвать не только бывших левых, но и все остальные группы раздробленной интеллигенции и деятелей культуры стать участниками и сторонниками провозглашенной им перестройки[995]. В ноябре 1986 года по предложению Дмитрия Лихачева Горбачев учредил Советский Фонд культуры, в правление которого вошла Раиса Горбачева. За пять лет, с 1986 по 1991 год, Фонд сумел собрать сто миллионов рублей на различные проекты[996]. Миссия Фонда состояла в утопическом объединении и мобилизации всего лучшего и самого яркого в культуре для строительства «гуманного социализма». Горбачев и его жена знали и любили книги Лихачева, историка и исследователя древнерусской литературы и искусства. В их глазах Лихачев, получивший образование в дореволюционном Петербурге, был воплощением лучших качеств русского интеллигента. Родившийся в 1906 году, он учился в школах с демократическими традициями, а после революции поступил на филологический факультет Петроградского университета. В 1928 был арестован за участие в молодежном кружке и провел два года в концлагере на Соловецких островах и на строительстве Беломорканала. Лихачеву повезло: он пережил Большой террор и блокаду Ленинграда и нашел для себя прибежище в Институте русской литературы (Пушкинском Доме). Историк Сергей Аверинцев считал Лихачева представителем «безвозвратно утерянной культуры». Лихачев не принадлежал ни к правозащитникам, ни к полудиссидентскому «сообществу», где преобладали люди младшего поколения. Его мировоззрение уходило корнями в русскую православную традицию и наследие русских религиозных мыслителей. В то же время он отвергал антисемитизм и ксенофобию новых русских националистов и считал российскую культуру неотъемлемой частью европейской цивилизации. По воле судьбы он стал, по выражению видного американского историка России, «учителем истории и русской культуры для Горбачева и в особенности его жены Раисы»[997]. Лихачев возглавил Советский Фонд культуры, и, по замыслу Горбачевых, должен был стать старейшиной для всех «детей Живаго» – и левых, и правых.

Первое время московские интеллектуалы из поколения шестидесятников боялись поверить, что существенные перемены сверху возможны. Социолог Юрий Левада вспоминает реакцию «восторга и растерянности» на перестройку, а также «постоянный страх, что завтра все кончится, так как только от благоволения “царя” все и зависит. Ни своей роли, ни своей позиции у демократической (по тогдашним настроениям) интеллигентной публики не было. Она надеялась на Горбачева, прикрывала его, старалась не дышать на него, боялась внутрипартийных твердолобых»[998]. Вошедший в политическую команду Горбачева Александр Яковлев призывал редакторов СМИ поверить в гласность. «Пишите обо всем, но не врите, – говорил он редакторам. – Надо исходить из того, что гласность – не дар власти, а стержень демократии. Перестаньте бегать за разрешениями, что публиковать, а что нет. Берите ответственность на себя»[999]. Это была свобода печати, которой так отчаянно и безуспешно добивался Твардовский. Первыми ею воспользовались журналисты, театральные режиссеры, кинематографисты и драматурги. Егор Яковлев, Отто Лацис и Лен Карпинский превратили малозаметную газету «Московские новости» в рупор гласности, возрождавший традиции «честной» журналистики начала шестидесятых. Олег Ефремов и Михаил Шатров поставили вновь спектакли «Современника» шестидесятых о революционерах, Ленине и большевиках, которые скандировали на сцене лозунг Горбачева: «Больше социализма!»

В 1986 году Горбачев и его соратники-реформаторы начали эмансипацию интеллигенции сверху: творческие союзы писателей, художников и кинематографистов стали демократизироваться и избавляться от навязанных им начальников брежневской эры. Первыми среагировали кинематографисты. Их съезд в мае 1986 года стал как бы ремейком спонтанных дискуссий весны 1956-го и осени 1962-го. В новое руководство Союза были избраны ведущие мастера кино шестидесятых. Первым секретарем правления был избран Элем Климов. Он родился в Сталинграде в 1933 году в семье коммунистов-идеалистов, составивших его имя из заглавных букв трех имен: Энгельса, Ленина и Маркса. В 1942 году, когда город разбомбили немцы, маленький Элем вместе с матерью, братьями и бабушкой отправился в эвакуацию. В 1964 году он окончил режиссерский факультет ВГИКа. Его дипломной работой стала сатирическая комедия «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», которая была немедленно запрещена цензорами Госкино и сумела пробиться на экран только благодаря личному вмешательству Хрущева. В интервью «Правде» новый лидер Союза обещал «закрыть путь на экран халтурщикам, приспособленцам и махинаторам» и «открыть широкую дорогу талантливым художникам», работы которых «отвечают критериям настоящего искусства». Он высказался отрицательно по поводу развлекательного кино и заявил: «Мы должны просвещать людей и заставлять их думать». Новое руководство Союза выпустило на экраны все фильмы, запрещенные цензурой в годы брежневского застоя[1000].

Главной сенсацией гласности стал фильм «Покаяние» грузинского режиссера Тенгиза Абуладзе. Снятый в 1984 году без ведома московского кинематографического начальства при негласной личной поддержке первого секретаря ЦК Компартии Грузии Эдуарда Шеварднадзе фильм был не только изысканным произведением киноискусства, но и беспощадным, пусть и в метафорической форме, обличением сталинского террора. Одобрение Москвы фильм смог получить только тогда, когда Шеварднадзе, уже при Горбачеве, вошел в состав Политбюро и сумел показать картину генсеку. Александр Яковлев, посмотрев фильм вместе с семьей в октябре 1986 года, писал: «Когда фильм закончился, мы минут десять не могли произнести ни слова. Он меня полностью захватил. Это был не просто свежий ветер, это был ураган». В это время Горбачев и КГБ приняли решение начать освобождение политзаключенных – для улучшения имиджа СССР на Западе. «Покаяние» хорошо вписывалось в эту кампанию. Сначала Политбюро решило отправить пятьсот копий картины в провинцию, где сотрудники КГБ тщательно отслеживали и фиксировали реакцию зрителей. В Москве фильм впервые показали в ноябре 1986 года в среднем по размеру зале Дома кино. Для многих интеллигентов послевоенного поколения это был катарсис, напоминавший события тридцатилетней давности, осенью 1956 года, когда шло обсуждение романа Дудинцева. В зрительном зале яблоку было негде упасть, а здание Дома кино окружила конная милиция. После фильма многие плакали. Люди становились перед Абуладзе на колени и в состоянии экстаза целовали ему руки. Были и такие, кто ушел из зала до окончания показа – видимо в знак протеста[1001]. На выходе зрителей опрашивали поджидавшие их корреспонденты иностранных газет и телеканалов. Люди говорили в микрофоны и перед телекамерами то, что чувствовали, таким образом разрушая стену между частным инакомыслием и публичным конформизмом.

В 1987 году к кинематографистам присоединились писатели и редакторы литературных журналов. Начался сезон откровенных высказываний, смелых публикаций и сенсационных выступлений. Редактор литературного журнала «Знамя» Григорий Бакланов, ветеран войны из поколения шестидесятников, опубликовал роман Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая» о трагической депортации чеченского народа в годы Великой Отечественной войны[1002]. Среди лавины новых публикаций выделялись «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова, «Белые одежды» Владимира Дудинцева, статья Николая Шмелева «Авансы и долги». Читатели с нетерпением ждали очередных номеров «Знамени», «Нового мира», «Огонька» и других журналов, чтобы найти там новые откровения об истории, экономике, обществе. Тиражи журналов, финансируемые не только государством, но и подписчиками, выросли до астрономических величин, намного превзойдя тиражи «Нового мира» шестидесятых. Наконец, ко всеобщему потоку гласности присоединилась и главная информационная сила – телевидение, на экранах которого стали появляться документальные фильмы о последствиях Чернобыля, живые дискуссии на самые разные темы от сталинизма до экологии. Главный посыл этих дискуссий состоял в том, что вся система, остававшаяся незыблемой в годы застоя, должна меняться, чтобы социализм в полной мере мог раскрыть свой потенциал. Длинный список тем, запретных для обсуждения в советском публичном пространстве, стал стремительно таять.

Среди первого призыва «прорабов перестройки» было немного фигур из левого авангарда начала шестидесятых. Многие эмигрировали, другие присматривались к Горбачеву и сомневались в его намерениях. Для Натальи Горбаневской, издававшей в Париже газету «Русское слово», лозунг «больше социализма» означал, что Горбачев хочет спасти советский строй и не может желать настоящей свободы и демократических реформ[1003]. Евтушенко, Вознесенский и другие поэты начала шестидесятых активно публиковались в годы перестройки и гласности, но их «искренние» лирические голоса терялись в новой атмосфере публичных разоблачений. Слуцкий умер в 1986 году в изоляции. Самойлов жил в Эстонии, далеко от эпицентра перестройки и умер в 1990 году в Таллине после выступления на вечере, посвященном столетию Бориса Пастернака. На волне горбачевской кампании за ядерное разоружение обрели широкую известность ученые-физики, среди них Евгений Велихов. Но они уже не являлись безусловными героями в глазах общества. Чернобыльская катастрофа в апреле 1986 года вызывала сдвиг в умах – наука потеряла свой прежний ореол, ученые-ядерщики попали под подозрение. Писатели-деревенщики и националисты всегда с настороженностью, а то и неприязнью относились к культу ученых. После Чернобыля они возглавили хор критиков, обличавших эгоистичных и надменных технократов, готовых пожертвовать человечеством ради своих утопических экспериментов. Под их влиянием в России, Украине, Казахстане и других республиках Союза начали расти массовые движения, направленные на идеализацию национальной истории и защиту природной среды. Нередко те же люди обвиняли ученых в том, что вызывало их восхищение в начале шестидесятых[1004].

Рядом с поредевшей когортой «детей Живаго» появились новые публичные фигуры – писатели, художники, историки, журналисты, актеры, – которые объявили себя перестроечной «прогрессивной интеллигенцией». Большинство из них принадлежало к поколению послевоенного студенчества, которое в 1970-е годы выросло и вполне вписалось в советские привилегированные структуры. Но самой заметной группой вокруг генсека были партийные аппаратчики-международники. На их глазах сбылась мечта «оттепели» о партнерстве реформаторского политического руководства и интеллектуально-творческого авангарда общества. Этих людей сильно беспокоила поляризация между «космополитами» и русскими националистами. В окружении Горбачева эта поляризация была представлена соперничеством двух его ближайших соратников. Симпатии второго секретаря ЦК Егора Лигачева были на стороне русских националистов, московскую либеральную интеллигенцию он недолюбливал. Несмотря на то, что его крестьянская родня пострадала от коллективизации, его предпочтения и склонности были по-советски провинциальны, а в культуре он покровительствовал почвенникам. Александр Яковлев, напротив, ориентировался на столичную культурную среду и был заклятым врагом русских националистов. Опала и ссылка в начале 1970-х годов привели его к радикальной перемене убеждений: он проникся идеями правозащитников, заговорил о трагедии сталинщины, обратился к эмигрантам с призывом вернуться и пришел к убеждению, что страна в первую очередь нуждается в демократизации, гласности и освобождении от партийной диктатуры[1005].

Русские националисты в Союзе писателей, такие как Юрий Бондарев и Василий Белов, с тревогой наблюдали за успехами гласности. Нельзя, говорили они, позволять московской либеральной интеллигенции и диссидентам определять повестку дня в культуре и пропаганде. Этих людей, считали они, не волнует судьба русского народа и российского государства, они стремятся лишь возбудить в обществе недовольство, внести в него смятение и разброд. Занимавшим ведущие позиции в руководстве Союза литературным «генералам» также не нравилась нарастающая критика Сталина. Для них сталинизм был периодом имперского величия, апогея достижений русского народа. В конце 1986 года русские патриоты-антисемиты при негласной поддержке партаппарата и КГБ создали сеть общественных ассоциаций, в числе которых были Всесоюзное добровольное общество борьбы за трезвость и Национально-патриотический фронт, более известный как общество «Память». Особенно активны группы «Памяти» были в Москве и Академгородке. В Новосибирске группа «истинно русских» ученых Сибирского отделения Академии наук вместе с местными партийными организациями организовала серию лекций для студентов и широкой публики. Там распространялись «Протоколы сионских мудрецов» и сфабрикованные «свидетельства» о жидомасонском заговоре в СССР. В числе участников заговора патриоты называли многочисленных ученых-евреев, экономиста-реформатора Аганбегяна и даже покойного генерального секретаря Юрия Андропова[1006]. 13 марта 1988 года газета «Советская Россия», один из рупоров русских националистов, опубликовала открытое письмо никому не известной преподавательницы химии ленинградского Технологического института Нины Андреевой. В письме в газету, озаглавленном «Не могу поступаться принципами», Андреева отстаивала принципы социалистические и осуждала интеллектуалов и творческих интеллигентов, которые претендовали на право называться «руководящей и мобилизующей силой перестройки». В статье утверждалось, что эти люди продвигают «модель некоего леволиберального интеллигентского социализма, якобы выразителя самого истинного и «чистого» от классовых наслоений гуманизма», а на самом деле настроены на «избиение социалистических ценностей» и подрыв советского государства. Особый протест у Андреевой вызывала активность бывшего левого авангарда интеллигентов-шестидесятников, пропагандирующих «самоценность личности» – с «модернистскими исканиями в области культуры, богоискательством, технократическими идолами, проповедью «демократических» прелестей современного капитализма, заискиваниями перед его реальными и мнимыми достижениями»[1007]. Андреева без обиняков славила Сталина как великого государственного деятеля, а проповедников «левого либерализма» связывала с еврейской эмиграцией и присущими евреям «космополитическими» тенденциями. Над редактированием ее письма основательно поработали лучшие перья «Советской России», те самые бывшие студенты «оттепели», которые отвернулись от западничества и вошли в негласную «русскую партию». Оригинал письма Андреевой был пропитан антисемитизмом и проводил зловещие параллели между горбачевской гласностью и Пражской весной[1008].

Статья стала сигналом к контрнаступлению для русских шовинистов и поклонников Сталина в правящей бюрократии и в обществе в целом. Лигачев лично поддержал публикацию письма Андреевой, другие охранительно настроенные члены горбачевского Политбюро приняли тезисы публикации как тезисы новой идеологической доктрины, призванной укротить зарвавшихся «очернителей советского прошлого». Ни одна газета или журнал не решились опубликовать ответ на письмо. Осмелевшие было редакторы СМИ, интеллигенция в Москве и Ленинграде застыли в тревожном ожидании. Прошло несколько гнетущих недель, и вдруг все изменилось. Выяснилось, что Горбачев воспринял статью как «манифест антиперестроечных сил». В отличие от Хрущева или Брежнева, новый советский лидер считал Пражскую весну моделью для своей реформаторской стратегии. Он не боялся, что группа свободомыслящих писателей и интеллектуалов устроит в стране политическую революцию и опрокинет партийный режим. Он боготворил Ленина и считал, что в роли его преемника сумеет, как и большевистский лидер, удерживать контроль над течением мыслей и ходом событий. В «Правде» было опубликовано подготовленное Яковлевым официальное осуждение статьи Андреевой, в котором пункт за пунктом опровергались все ее аргументы и, по сути, провозглашалась свобода слова. Горбачев отобрал у Лигачева контроль над пропагандой, идеологией и культурой – и передал его Яковлеву. Партийному аппарату вменялось отменить инструкции, которые поддерживали с послевоенных лет сталинистскую политику партийного контроля в сфере культуры, известную под именем «ждановщина». Весной 1988 года фактически рухнула партийно-государственная цензура – хотя законы о свободе печати и об отмене государственной монополии на средства массовой информации последовали намного позже, в июне 1990 года. Смысл прошлого, настоящего и будущего, а также содержание самого «нового мышления» Горбачева стали открыты для обсуждения и толкования не только внутри партии, но и для общества в целом[1009].

Последующие полтора года стали золотым веком горбачевской гласности. Мечты культурного авангарда послевоенного поколения осуществились. Горбачев, как оказалось, искренне полагал, что интеллигенция должна стать генератором реформ и просвещать общество и народ в духе «демократического социализма». Генсек не только даровал столичным художникам и интеллектуалам свободу – он позволил им использовать огромные пропагандистские ресурсы партии и государства, включая государственные средства массовой информации. Открытие всех шлюзов вызвало эйфорию среди шестидесятников. Казалось, что романтическая история их поколения, сломавшаяся в 1968 году, возобновилась и ускорила свой ход.

Однако вскоре Горбачеву и его реформаторскому окружению пришлось испытать то, на чем двумя десятилетиями ранее споткнулись чехословацкие коммунисты-идеалисты. Отмена цензуры и либерализация в сфере идеологии и культуры, по их замыслу, должны были служить орудием в борьбе с многочисленными противниками реформ внутри партии и бюрократии. Но задержать поток гласности на полпути и направить шоковый эффект общественных обсуждений в русло горбачевского утопического проекта становилось все труднее. От разоблачений преступлений Сталина и его приспешников гласность неизбежно и предсказуемо перекинулась на основы советского социализма. Началось обрушение фасада сгнившей революционной и патриотической мифологии. Один за другим запретные вопросы о революции и бесконечные скелеты из темного шкафа советской истории оказывались на страницах газет и журналов и, наконец, на телевизионных экранах. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», арестованный КГБ, сохранился в тайных рукописях, и в 1988 году московский журнал «Октябрь» опубликовал его без цензурных купюр. Среди других сенсационных публикаций были поэма Анны Ахматовой «Реквием» о жертвах Большого террора, антибольшевистская антиутопия Евгения Замятина «Мы», стихи Иосифа Бродского и романы Владимира Набокова[1010]. Время подцензурной полуправды хрущевской эпохи ушло в прошлое. Настало время неприкрашенной трагической правды. Открылись секретные отделы библиотек – «спецхраны». Для всех желающих стали доступными тысячи книг, все богатство мировой философии, западных политических наук, истории и экономики, не говоря уже о сокровищах дореволюционной и эмигрантской русской литературы и мемуаристики. Самиздат стал легитимной частью литературного процесса, материалом для открытых общественных обсуждений. В июле – августе 1988 года в Москве уже появились первые частные газеты. Бывшие политзаключенные-правозащитники создали общество «Мемориал»[1011] для сбора материалов об истории советского террора и преследовании инакомыслящих. В ноябре 1988 года прекратилось глушение западных радиостанций, а работавшая на это огромная и дорогостоящая инфраструктура была передана службам внутреннего радиовещания.

С этого момента гласность обрела собственную энергию движения. Писатели, экономисты, социологи, философы и историки в пространных газетных и журнальных статьях не оставляли камня на камне от мифологического, абсурдного здания советского прошлого и настоящего. Новую волну надежд и интеллигентской эйфории омрачали лишь мысли о том, надолго ли эта свобода, не будет ли нового отката. В изданной для западного читателя книге о гласности сотрудник Института США и Канады Андрей Мельвиль выразил это настроение: «Впервые в жизни я почувствовал оптимизм и надежду. Моя страна стала для меня самым интересным местом на свете. Я едва помню 1956 год и ХХ съезд партии (мне тогда было шесть лет), но атмосфера энтузиазма начала шестидесятых и последовавшее за этим горькое разочарование крепко засели в моей памяти». Для его отца, Юрия Мельвиля, философа и социолога, и для тех, кто вступал в шестой или седьмой десяток жизни, перестройка была последним шансом. Многими овладело отчаянно-бесшабашное настроение: идти до конца! ни в коем случае не останавливаться! В конце концов даже Горбачев и его окружение оказались под властью этого настроения. После 1987 года генсек повторял, что путей для отступления нет и провал перестройки будет означать его политическую гибель и конец социализма[1012].

Основополагающие мифы советского режима – большевистская революция и фигура Ленина – стали мишенью для яростной критики и левых космополитов, и русских патриотов. Журналист Василий Селюнин, выпускник факультета журналистики МГУ начала 1950-х, из той же плеяды, что и Алексей Аджубей, в мае 1988-го опубликовал в «Новом мире» статью «Истоки», где Ленин представал жестоким фанатиком-доктринером, увлекшим Россию на путь национальной катастрофы. Историк Юрий Афанасьев писал о «шестидесяти годах духовной пустоты и упадка»[1013]. Чуть позже театральный режиссер Марк Захаров публично предложил убрать тело Ленина из Мавзолея. На правом фланге Владимир Солоухин опубликовал антиленинский трактат в эмигрантском журнале «Посев», и радиостанция «Свобода» передавала его на весь Советский Союз. Наконец, пришло время для публикаций в СССР книг Солженицына, которые, как и романы Гроссмана, подрубали под корень еще бытовавшую (в том числе у Горбачева) веру в «доброго Ленина», последний миф умирающей советской идеологии[1014]. Родившийся в Москве и эмигрировавший в США в 1978 году американский исследователь Леон Арон писал об идеологической контрреволюции того времени: «Ее самой оригинальной и самой опасной чертой была точность прицела тяжелой артиллерии и глубина поражения от ее снарядов. Практически все легитимизирующие советскую власть мифы в эпоху Горбачева были разрушены». Горбачев, заключал этот автор, «выпустил наружу силы, которые систематически уничтожили» саму возможность преобразований советской государственности сверху. «Никакие экономические реформы, никакая добрая воля Запада, никакие блестящие внешнеполитические стратегические маневры, – добавлял он, – были не в состоянии заполнить этот духовный вакуум»[1015]. С этой оценкой можно не соглашаться, но она прекрасно отражала настроения многих радикализовавшихся интеллигентов в столицах. Оттуда эти настроения расходились кругами в другие города и провинции России, не говоря уже о нерусских республиках и областях. Некоторые прозорливые умы уже среди либералов начинали видеть опасность такой ситуации. Московский интеллектуал, ученый-биохимик Лев Остерман писал в дневнике в ноябре 1987 года: «Нам, уже все постигшим интеллигентам, следует смирить эгоизм своего обличительного пыла – чтобы не порвать с народом, не позволить ему нас же за эту просветительскую миссию возненавидеть». Остерман считал, что «открывать народу правду, развенчивать его прошлое надо постепенно, малыми дозами»[1016]. Вместо этого «перестроечная интеллигенция» с яростью обрушилась на тех самых идолов, которым она еще недавно курила фимиам – которым притворно поклонялась и которых всерьез боялась. Итальянский кинорежиссер Бернардо Бертолуччи блестяще показал в своем фильме 1970 года «Конформист» похожий момент сокрушения прежних идолов в момент падения фашизма[1017]. Большая часть образованного советского общества глотала новую информацию и упивалась неслыханной свободой, но при этом все больше ощущала себя деморализованной и разочарованной. Крушение самообмана, всех идеалов одновременно, осознание того, как долго страной владела ложная идея, – все это неизбежно вело к росту комплекса неполноценности. «Человек советский», обозначаемый теперь вошедшим в моду презрительным термином «совок», доверчивый и долготерпеливый, стал объектом самобичевания, мазохистской социальной сатиры, бесконечно повторяемой в публичных выступлениях интеллектуалов и артистов.

Никто не отдавал себе отчета в том, что горбачевская перестройка – это последняя возможность для интеллигенции, коллективной носительницы идей реформ и прогресса, сыграть в рулетку русской истории. «Дети Живаго» – при всех своих идейно-культурных различиях, даже взаимной ненависти – сплотились в разрушительном порыве, который не только не входил в планы Горбачева, но и вел к самоуничтожению Советского Союза. Кризис легитимности стал кризисом не только официальной идеологии и партийной системы, но самой государственности – и обрек на политическое фиаско генсека-философа. Весной 1989 года быстрая и радикальная десталинизация в идеологии выплеснулась и в массовую политику. Правозащитники, среди них вернувшиеся из ссылки Сахаров и Боннэр – усматривали главную опасность в раздутом партийном и бюрократическом аппарате и в КГБ. Горбачеву они не доверяли и критиковали его за нерешительность, требуя от него всего и сразу. Прошлый опыт реформ и борьбы подсказывал им, что радикальная демократизация и мирные митинги и забастовки против «командно-административной системы» – единственная гарантия против повторения «хрущевского сценария», когда после смещения Хрущева произошел откат в реакцию и репрессии. Примерно так же думало и меньшинство в окружении Горбачева – просвещенные аппаратчики вроде Яковлева. Им тоже стало казаться, что единственной альтернативой безоглядному разрушению всей советской системы является что-то вроде отката к фашизму. Эти аппаратчики и дорвавшаяся до свободы московская интеллигенция подталкивали генерального секретаря к полной демократии с опорой на массовые митинги – по сути, к анархии. Горбачев следовал их советам неохотно и с натяжкой, на что у него были собственные причины. Кремлевский реформатор, уверенный в своем мастерстве политического лавирования, верил, что сумеет усидеть на двух стульях – проводить постепенную демократизацию, не теряя при этом контроль над партийным и государственным аппаратом.

В любой политической революции музы уступают место площадным речам и массовым демонстрациям. Многие известные деятели культуры уже чувствовали, что публикаций в толстых журналах недостаточно; они стремились стать народными трибунами, оказаться на гребне радикальной политики. Весной 1989 года десятки из них, по большей части признанные лидеры шестидесятников, а также некоторые правозащитники-диссиденты были избраны в учрежденный Горбачевым новый верховный орган власти – Съезд народных депутатов. Десятки тысяч интеллектуалов и представителей российской творческой интеллигенции впервые в жизни вышли из своих оазисов на площади и улицы Москвы, а затем и других городов Советского Союза. Со страстью и убежденностью, в соответствии с революционным характером перемен, они выходили по призыву своих лидеров на митинги, вели предвыборную агитацию, и – впервые отдавали свой голос за тех, кому верили. Когда руководство Академии наук попыталось помешать избранию на съезд Андрея Сахарова по-особому «академическому списку», сотни, а затем и тысячи молодых и немолодых ученых встали на его защиту, и герой правозащитного движения стал народным депутатом. Избиратели-интеллигенты стали важным фактором политики в Москве и Ленинграде, а затем и в других крупных городах страны.

В это движение вошли сотни тысяч ученых, инженеров, библиотекарей, школьных учителей, преподавателей вузов и техникумов, врачей, научных работников и других «белых воротничков». Самую большую и самую активную их часть составляли студенты послевоенной поры, которые в свое время подражали стилягам, читали «Новый мир», слушали западные радиоголоса, пели песни Окуджавы, Галича, Высоцкого и других бардов-шестидесятников. Многие хотели компенсировать десятилетия конформизма, морального унижения и двоемыслия. Весной 1989 года они голосовали за политическую либерализацию: свободу слова, совести и собраний, а также против партийной бюрократии и ее привилегий. Сахаров и такие ученые, как Лихачев, стали в глазах этой политизированной массы воплощением нравственного и культурного стандарта.

Политические реформы вскрыли целый пласт проблем, до сих пор неосознаваемых и неведомых для инициаторов и сторонников перестройки. Инициативы Горбачева по демонтажу холодной войны, ядерному разоружению, сотрудничеству и сближению с Западом сделали его необычайно популярным за рубежом. Но в Горбачева – точнее в его отказ от агрессивного шовинизма и империализма – поверили и в странах Восточной Европы. Под напором политического протеста стали валиться один за другими просоветские режимы в странах Варшавского договора. 9 ноября 1989 года пала Берлинская стена, затем поразительно быстро растаял режим в Восточной Германии, и для немцев открылся путь к воссоединению своей разделенной страны. В то же время стремительно нарастал многоплановый кризис в самом Советском Союзе, в значительной мере вследствие раскола и разброда на всех этажах власти и управления. Экономический и финансовый кризис приобрел угрожающие масштабы. В период между 1986 и 1989 годами заработные платы научной и творческой интеллигенции начали быстро расти, но затем кризис и вызванная им инфляция привели к скорому падению уровня жизни. Косность, негибкость и дезорганизация государственных распределительных структур и плохо продуманный переход от централизованной государственной экономики к экономике частной инициативы и рынка привели к катастрофическим последствиям. С прилавков магазинов исчезли продукты питания и почти все потребительские товары. На фоне углубления хаоса в экономике и политике стремительно поднял голову национализм и национальные движения. В нерусских республиках СССР, прежде всего в Прибалтике и Закавказье, вспыхнули столкновения между враждующими друг с другом националистическими группировками. Все они выросли под антисоветскими и антирусскими лозунгами. Пользуясь растущим бессилием центральной власти, парализованной перестройкой и гласностью, националисты учиняли кровопролитие, погромы и этнические чистки. Захваченные врасплох, ни Горбачев, ни остальное кремлевское руководство, ни умеренно настроенные эксперты в их окружении не знали, что делать и как реагировать. Единственное, в чем был уверен Горбачев, – что применение силы вернет страну назад к реакционной диктатуре. А пока он мучительно искал иных путей и методов, Советский Союз катился в пропасть[1018].

Не знали пути из кризиса и самые яркие умы из «большого» поколения «детей Живаго». В области экономики советниками Горбачева были те самые реформистски настроенные экономисты, социологи и журналисты, которые в 1960-е годы пытались найти третий путь между послесталинской централизованной экономикой и рыночными механизмами. «Командно-административную систему» клеймили все, но открыто говорить о введении капитализма не решался почти никто. Ни ученые (Аганбегян, Заславская, Геннадий Лисичкин и другие), ни журналисты и писатели (Василий Селюнин, Шмелев, Отто Лацис и Юрий Черниченко) не знали, что делать с расстроенными финансами и бюджетом. Нередко они правильно диагностировали болезнь, но успешного лечения прописать были не в состоянии. Некоторые из них предлагали возврат к НЭПу, но к концу 1980-х советское крестьянство находилось практически при смерти, а попытки создать новый класс «кооператоров» вызывали только обвальную коррупцию и спекуляцию за счет разницы между «безналичными» государственными и наличными рыночными ценами на сырье и товары. Большинство экономистов-реформаторов утверждали, что экономические реформы требуют глубоких перемен в сознании рабочих, привлечении их к совместной собственности и участию в управлении. Эти утопические идеи бытовали под влиянием экономических реформ в Югославии и Венгрии, которые к этому времени уже зашли в тупик или провалились. Программы рабочего контроля, кооперативов при госпредприятиях и дерегуляции прибыли, введенные в 1988 году, вели лишь к хаосу и опустошению госбюджета[1019].

Вплоть до начала 1990 года мало кто из советских экономистов решался представить себе будущее, где ведущую роль играло бы не государство и не технократы из интеллигенции. Во многом, в особенности в области экономики, большинство приверженцев перестройки оставалось по складу мышления советскими людьми. Их гнев был нацелен, как и в годы «оттепели», на управленческую и партийную бюрократию. Охота на ведьм включала в себя и призывы демонтировать военно-промышленный комплекс – средоточие передовой советской индустрии и высоких технологий. В их глазах именно эти силы были главным препятствием на пути экономической трансформации. Популизмом маскировалось отсутствие четкой стратегии перехода к рынку[1020].

В области национальной политики советы интеллектуалов, пришедших в политику, были проблематичными, если не хуже. На либеральном фланге правозащитники, в том числе Сахаров и Боннэр, требовали немедленного реформирования Советского Союза с новым союзным договором, конституцией и предоставлением входящим в него республикам права на полное национальное самоопределение. Во имя этого права московские перестроечные интеллектуалы – и сформировавшаяся в 1989 году Межрегиональная группа оппозиционеров в Верховном Совете СССР – поддерживали все проявления этнического сепаратизма, любые региональные движения против союзного центра. Использование центром военной силы в ситуации межэтнических конфликтов (в Грузии, Армении, Азербайджане) вызывало единодушное негодование и осуждение, аналогии с подавлением Пражской весны и апелляцию к международному общественному мнению. Американский физик и эксперт по контролю за вооружениями Сидни Дрелл, когда-то помогавший «спасать Сахарова», когда тот был в ссылке, стал свидетелем того, как Елена Боннэр поучает Горбачева, как разрешить армянско-азербайджанский конфликт вокруг Нагорного Карабаха. Боннэр утверждала, что только ее решение (явно склонявшееся на сторону армян) единственно правильное. «Возможности быть правой на 99 процентов для нее не существовало. Только 100 процентов. Все компромиссы она отвергала», – вспоминал Дрелл. Даже восхищавшийся Сахаровым американский посол в Москве Джек Мэтлок полагал, что предлагаемые великим правозащитником и Боннэр решения Нагорно-Карабахской проблемы «могут быть опасны» и, скорее всего, приведут к дальнейшему обострению насилия и кровопролития[1021]. Так и произошло. Правозащитники, по сути, потерпели в этом вопросе фиаско. Их неприятие любого государственного насилия и вера в то, что только полной децентрализацией и федерализацией можно загасить конфликты, были абстрактными и наивными. Их критика Горбачева помогала раскачивать и разваливать Советский Союз.

Горбачев быстро терял авторитет не только в нерусских республиках, некоторые из них (республики Балтии, Грузия) уже настроились на выход из Союза, но и в РСФСР. Многих русских людей крушение мифов великой державы вело к кризису идентичности, а нараставший экономический хаос и бессилие центра – к поиску новой сильной руки. Свободомыслящая интеллигенция в Москве и Ленинграде начала отворачиваться от автора перестройки. Интеллигентные евреи боялись, что утрата Горбачевым контроля над ситуацией может дать шанс русскому фашизму и привести к погромам. В декабре 1989 года оппозиционные народные депутаты Верховного Совета СССР из так называемой Межрегиональной группы решили призвать население Советского Союза к двухчасовой символической забастовке. На возражения советников Горбачева, что такая акция может ввергнуть страну в гражданский конфликт, Андрей Сахаров ответил, что он за Горбачева, но это единственный способ поддержать перестройку, которая подвергается атакам в российской провинции, где зреет угроза альянса русофильских, антисемитских, шовинистических групп «под лозунгом единой и неделимой России, вроде белогвардейского лозунга»[1022]. Эти страхи оказались ложными, но были типичны для настроений части столичной интеллигенции.

14 декабря 1989 года после бурного заседания Второго съезда народных депутатов Андрей Сахаров вернулся домой и умер от остановки сердца. В этот день он вступил в конфликт с Горбачевым, требуя немедленной отмены конституционной статьи о руководящей роли КПСС в советском обществе. Последними его словами были: «Завтра будет бой». Похороны Сахарова в Москве напомнили похороны Высоцкого в 1980 году. Академика-правозащитника оплакивали как нравственного отца нации, настоящего русского интеллигента. Прощаться с ним пришел весь интеллектуальный и культурный цвет Москвы и десятки тысяч москвичей. Смерть Сахарова, всегда заявлявшего о своей лояльности Горбачеву, стала поворотным пунктом в политической истории перестройки. Союз между левой интеллигенцией и горбачевским руководством, и без того источенный недоверием и конфликтами, начал рассыпаться. Взаимное раздражение сторон по отношению друг к другу быстро нарастало[1023].

Как либеральные московские оппозиционеры, так и бывшие диссиденты критиковали Горбачева за то, что он не верит в демократию и желает новой диктатуры – голословное обвинение, продиктованное их страхами. Завершение политического романа творческой интеллигенции с Горбачевым было связано со всеобщим крушением иллюзий о социализме с человеческим лицом. Многие интеллектуалы перешли на яростно антикоммунистические позиции. Советский проект, считали они, как и древний Карфаген, должен быть разрушен – исправлять в нем нечего и незачем. Долгий период идеологического гниения и двоемыслия завершился просто – утратой собственных идеалов и желанием скопировать то, что видели на Западе. Анатолий Черняев, оставшийся до конца лояльным Горбачеву, был потрясен черной неблагодарностью со стороны «верхушки московской интеллигенции» к отцу перестройки. Они быстро забыли, кому они обязаны своим освобождением[1024].

Генсек пытался найти баланс, лавируя между жаждущей свободы интеллигенцией в крупных городах и консервативным большинством российского общества. В результате он потерял поддержку и у тех и у других. В течение 1990 года члены Межрегиональной группы и тысячи их сторонников вышли из партии. Их стратегией было сделать ставку на реформы в РСФСР, ослабить Центр, и поддержать враждебного Горбачеву лидера – Бориса Ельцина. Поначалу Сахаров и другие интеллектуалы из демократической оппозиции относились к Ельцину, опальному члену Политбюро, настороженно. Их беспокоил его стиль популиста-демагога и непредсказуемость поведения. Однако уже в начале 1990 года большая группа народных депутатов-оппозиционеров, среди них Юрий Афанасьев, Галина Старовойтова, экономист Гавриил Попов и другие интеллектуалы, сделала ставку на радикальные реформы в России и создала новое политическое образование – «Демократическую Россию». Их целью было избраться в обновленный Верховный Совет РСФСР. «Демороссы» стали политической площадкой для взлета Ельцина. Летом 1990 года Ельцин был избран главой реформированного Верховного Совета РСФСР и повел вместе с «Демократической Россией» войну законов против горбачевского центра. Постепенно вокруг нового лидера стали группироваться разочарованные в Горбачеве бывшие «прорабы перестройки», такие как Георгий Арбатов и Марк Захаров. Ельцин внимательно слушал их рассуждения и, казалось, был готов им следовать. Весной 1991 года, при большой поддержке «Демократической России» и ее общероссийской сети активистов, в основном из интеллигенции, Ельцин был избран прямым голосованием первым президентом Российской Федерации[1025]. Горбачева на внеочередном Съезде народных депутатов избрали президентом СССР, но ввиду оттока своих интеллигентских сторонников в российские структуры он все больше становился заложником того самого партийного аппарата и КГБ, которые надеялся обуздать и контролировать с помощью либерализации и гласности. Сохраняла лояльность ему лишь небольшая группа интеллектуалов и просвещенных аппаратчиков, сознававшая его великую освободительную роль.

Попытки консервативных членов команды Горбачева, в том числе председателя КГБ Крючкова и министра обороны Язова, остановить распад государства привели к странному путчу 19–21 августа 1991 года. Заговорщики объявили чрезвычайное положение «в отдельных районах» страны и ввели в Москву армию. Уехавшего в Крым Горбачева они поместили под домашний арест, изолировав его в критический момент, когда президент СССР хотел договориться с Ельциным и ключевыми лидерами республик о перезапуске Союза на новых добровольных началах. По непонятному стечению обстоятельств оказавшийся в Москве и на свободе Ельцин оказал решительное сопротивление путчистам. На глазах всего мира и перепуганных политиков Запада Ельцин превратился в реального лидера новой России. В течение трех дней заговорщики так и не решились разогнать правительство России, заседавшее в так называемом Белом доме на Краснопресненской набережной. Тысячи москвичей, прежде всего интеллигентов и людей из академических вузов, но и многих других, собрались на площади перед зданием, построили баррикады, дежурили там ночами – тем самым создав живой щит перед своим парламентом. Это был момент пассионарности и искренней жертвенности. Для многих из ночевавших под холодным дождем москвичей это был катарсис – после десятилетий покорности, пассивности под игом террора, цинизма «во спасение» и других бесславных для интеллигенции страниц ее истории. К Белому дому вышли и дети диссидентов, и дети советской номенклатуры. Путчисты дрогнули и вывели войска из города. Защитники Белого дома праздновали неожиданную победу демократии. В ночь на 21 августа и на следующий день правозащитники, в их числе Елена Боннэр и бывшие российские аппаратчики, стояли на балконе Белого дома рядом с триумфатором Ельциным и объявляли восторженной толпе о победе свободы. Казалось, что мечта русской интеллигенции, возглавившей процесс народного обновления, чудесным образом сбылась.

На самом деле это было началом конца великой интеллигентской мечты. Советский Союз начал разваливаться, и молниеносный каскад событий поверг в прах все структуры и условия для существования социальной среды и мифологии интеллигентского сообщества. В декабре 1991 года Ельцин вместе с лидерами Украины и Белоруссии распустил Советский Союз, тем самым окончательно убрав Горбачева с политической арены. Российская Федерация стала новым сувереном и была признана Западом в качестве правопреемника СССР. В январе 1992-го Ельцин и группа молодых экономистов запустили радикальную экономическую реформу, которую окрестили «шоковой терапией». Ее цель была ясна и прозрачна: установить в России капитализм и разрушить бесповоротно старую экономику и общество. «Революция Гайдара» стала отрицанием того, что делала перестроечная интеллигенция – группа молодых реформаторов была враждебна идеалам шестидесятников и хотела убрать это поколение на свалку истории. Кроме того, резкий разворот к монетаристскому капитализму, предложенный группой Гайдара, был бы невозможен без мощной подготовки по демонтажу старой идеологии, проведенному их предшественниками в годы перестройки и митинговой демократии. Понадобилась масштабная и сокрушительная дискредитация горбачевских попыток выстроить экономику «третьего пути», социализм с человеческим лицом, – чтобы оправдать их безжалостное уничтожение, заимствование институтов западной демократии и пересадку на российскую почву макроэкономической практики англо-американского рыночного капитализма. Почти все интеллектуалы-шестидесятники остались за бортом нового проекта. Многие из них клеймили «шоковую терапию». Новая группировка реформаторов пребывала в иллюзии, что стоит им демонтировать в России коммунизм, выкорчевать его корни и уничтожить военно-промышленный комплекс, как «демократическая цивилизация» Запада в благодарность за этот подвиг предложит новый план Маршалла и поможет выбраться из финансовой и экономической катастрофы. Это стало последней интеллигентской иллюзией. Целые армии ученых, писателей, кинематографистов и других групп бывшей советской интеллигенции воспринимали государственную поддержку как должное и не могли представить себе последствий ее крушения. Им были совершенно неизвестны способы и методы процветания в условиях «свободы» рынка и отсутствия элементарных социальных программ помощи. Пристально наблюдавший за происходившими в это время в советском кинопроцессе американский исследователь писал, что кинематографисты «свергли знакомого им и ненавидимого ими бюрократического идола ради неведомого им идола свободного капитализма»[1026].

Герой рассказа Вашингтона Ирвинга «Рип ван Винкль» пробыл в летаргии двадцать лет и вернулся в совершенно неузнаваемый мир. Советский человек, уснувший в 1988 году и проснувшийся всего лишь четырьмя годами позже, не узнал бы ничего вокруг. Вместо единой страны образовалось пятнадцать новых. Не стало всемогущего государства и вездесущей коммунистической партии. Не осталось также продвигающего просвещение и реформы визионерского авангарда, как не осталось и общественного преклонения перед интеллигенцией. Государство, этот всемогущий молох, подменила группа нуворишей-олигархов и бюрократов, приватизировавшая национальное богатство. Население могло голосовать, но назвать его «свободным» язык не поворачивался. Народ оказался придавленным нуждой, лишен доступной медицины, образования, социальных и культурных программ. Либеральные интеллигенты и прежние властители дум либо эмигрировали, либо присоединились к армии приспособленцев и пропагандистов нового строя, который называл себя «демократическим», но все более походил на латиноамериканские режимы, где боролись за куски бывшей государственной собственности. Сотни научных институтов и исследовательских лабораторий, в том числе в Москве и переименованном в Петербург Ленинграде, а также в Дубне, Жуковском, Королёве, Протвино, Черноголовке, Долгопрудном и новосибирском Академгородке обанкротились. Самые активные сторонники свободы – академические ученые, старшие и младшие научные сотрудники – стали одними из первых жертв безжалостного рынка. Десятки тысяч ученых уехали в поисках достойной и творческой жизни на Запад, остальные влачили жалкое существование – их престиж в обществе свелся к нулю. Исчезли и так называемые творческие союзы со всей их материальной базой субсидируемых домов творчества, путевок, заказов, журналов и гарантированных тиражей. Бюджеты Литфонда и Советского Фонда культуры растворились в карманах неизвестных лиц. Кинопроизводство, а вместе с ним система кинопроката, рухнули. Кинотеатры закрылись, некоторые превратились в рынки. Кинорежиссеры вместо милого их сердцу авторского кино, которым они занимались раньше, вынуждены были переключиться на съемки низкопробного масскульта. Театральные драматурги и режиссеры столкнулись с необходимостью искать спонсоров, некоторые ушли в бизнес – среди них Михаил Шатров, автор проникновенных пьес о Ленине и большевиках. Телевидение транслировало не вершины мировой культуры, а коммерческую рекламу, советы о том, как быстро разбогатеть, западные боевики и сериалы, а ночью – порнографию. Нравственный слом широко известных писателей, бывших «инженеров человеческих душ» и «прорабов перестройки», был поразителен. Литературные журналы, драматические и оперные театры, музыкальные коллективы – все барахтались на грани выживания. Тиражи общественно-литературных журналов и газет упали с миллионов до тысяч – главным образом из-за катастрофического обнищания подписчиков из образованного класса, которые не могли больше позволить себе роскошь чтения и обсуждения прошлого и будущего[1027].

Интеллектуальный, духовный и нравственный коллапс начала 1990-х годов не имел прецедентов в российской истории. Такого не было даже в годы революции и Гражданской войны. Отказавшись от всего социалистического во имя западных либеральных свобод, рыночного капитализма и частной собственности, интеллигенция утратила тот пьедестал властительницы дум, который надеялась за собой закрепить. Вместо публицистов, историков и теоретиков новая Россия нуждалась в инвесторах, бизнес-консультантах, продавцах, доставщиках, риелторах и в огромной мере – в охранниках, которые нередко были неотличимы от бандитов. В страну также поехали советники из международных структур, в том числе из Всемирного банка и Международного валютного фонда. Они мало что знали про российскую экономику и не могли предложить большие кредиты, но с удовольствием жили в быстро выросших в Москве роскошных отелях. Сами того не сознавая, поддерживавшие реформы образованные слои и деятели культуры подрубили тот сук, на котором сидели, не только в экономическо-финансовом смысле – утратив государственные субсидии и поддержку, – но и в смысле морально-нравственном.

В 1981–1982 годах в ранней версии своих воспоминаний, конфискованных КГБ, Андрей Сахаров писал: «В идеях социализма я вижу определенный (пусть и ограниченный) вклад в социально-экономическое развитие человечества. Я ценю моральный смысл и привлекательность этих идей. И я верю, что существование социалистических элементов в жизни демократических стран – фактор важный и необходимый»[1028]. Хаотичное и тотальное отвержение этих идеалов в начале 1990-х многими знаковыми фигурами культуры и авторитетными интеллектуалами привело к парадоксальной ситуации. Потерявшие свои сбережения люди, брошенные на произвол судьбы в темные волны дикого русского рынка, стали с ностальгией вспоминать брежневский застой, как самое благополучное и безмятежное время своей жизни. У всех перед глазами были сцены дикого захвата собственности, взрыва преступности и заказных убийств, бесстыжей демонстрации роскоши на фоне всеобщего обнищания. Новые хозяева жизни, в их числе и некоторые реформаторы, не утруждали себя диалогом с народом, а некоторые демонстрировали отталкивающе презрительное отношение к «совку», то есть людям, выброшенным очередным великим переломом на свалку истории.

В такой атмосфере Коммунистическая партия Российской Федерации, запрещенная было Ельциным в дни августовской победы 1991 года, быстро вышла из тени и получила большую поддержку на свободных выборах. Еще одним бенефициаром сложившейся ситуации стала ультранационалистическая партия ЛДПР во главе с Владимиром Жириновским, публично предлагавшим выслать из страны всю перестроечную интеллигенцию, по его словам, ввергшую страну в нищету и унижения. Московская и ленинградская интеллигенция еще продолжала некоторое время смотреть на Ельцина как на единственного гаранта необратимости демократических перемен. Опасность коммунистического реванша и угроза русского национализма фашистского толка слились в их воображении в образ «красно-коричневой угрозы». В октябре 1993 года, в ходе конституционного конфликта между российским Верховным советом и президентом, дело дошло до вооруженного конфликта. Страна стояла на грани гражданской войны. В те дни многие московские интеллигенты поддержали применение силы для подавления «красно-коричневых» – а по сути, для разгона первого в истории России свободного парламента. Духовные лидеры шестидесятых и последующих десятилетий, в том числе Юрий Афанасьев, Булат Окуджава, Дмитрий Лихачев, Белла Ахмадулина, Сергей Аверинцев, требовали «раздавить гадину» – конституционный переворот и насильственный разгон Верховного совета они приветствовали как меньшее из зол.

Страх перед призраками прошлого заставил многих держаться за Ельцина даже тогда, когда его правительство стало терять свой ранний либеральный флер, ушел в отставку Гайдар, а правительство погрязло в коррупции и олигархических интригах. Начали работать и старые механизмы адаптации – теперь применительно уже к новым хозяевам. Кинематографисты, театральные режиссеры и ученые обращались к Ельцину, его министрам, банкирам и магнатам-олигархам за деньгами и протекцией. Моральное неудобство от быстрой смены старой зависимости от советской бюрократии на новую было непродолжительным, а многие скоро нашли в этом новые возможности и личные преимущества. Ельцин и недавно избранный на пост мэра Москвы Юрий Лужков хотели, чтобы их окружал блестящий «двор» из деятелей культуры и искусства, где они бы играли роль просвещенных монархов. Выросшие за пятилетку реформ банкиры-олигархи могли проявить еще большую щедрость. Наконец, творческая интеллигенция получила новые роли в российской политике. Театральный критик Анатолий Смелянский описывал, как это происходило в декабре 1995 года во время выборов в Государственную думу: «В качестве приманки для избирателей большая часть из сорока трех партий включила в избирательные списки своих кандидатов актеров, популярных певцов и ведущих телешоу. Актеры были так же востребованы, как и свадебные генералы. У каждой партии, в соответствии с ее вкусами и эстетическими предпочтениями, были короткие рекламные видеоролики, каждый день в течение двух месяцев крутившиеся по всем телеканалам. Только одна партия не производила никаких роликов и не мелькала на телеэкранах. Это была КПРФ. Она и победила»[1029]. Творческая интеллигенция оказалась на службе режима и его олигархов, а также актерами в большом российском театре – выборной политике.

Мало того что прежние оазисы «плененной» интеллигенции обанкротились. Свобода выезда за границу ограничивалась лишь денежными и визовыми возможностями для граждан России. И эта свобода девальвировала те знания, идеи и понятия, которые приобретались интеллигенцией в спецхранах библиотек, в курилках академических институтов, в квартирных дискуссиях, в материалах самиздата и из передач западных радиостанций. Рынок и деньги радикально изменили иерархию интеллектуальных и культурных ценностей, о чем и предупреждал своих собеседников в Ленинграде в 1945 году Исайя Берлин. В мире конца XX века искусство стало товаром, литература и кино – формами развлечения. Идеи высокой культуры и просветительства остались лишь как элитарный феномен для знатоков-ценителей и высоколобых интеллектуалов – они уже не имели прямого отношения к основным социальным, экономическим и политическим проблемам. Все это было не менее разрушительно для статуса и мотивации интеллектуалов, чем их обнищание. Среда, породившая культурный андеграунд советских времен, исчезла. Короткий всплеск интереса на Западе к советскому нонконформистскому искусству после 1991 года стал угасать. Стало ясно, что культура андеграунда своим существованием была обязана централизованной советской культуре и идеологическим гонениям: она была также в значительной мере рефлексией на противостояние между этой культурой и западным абстракционизмом. С приходом рыночной свободы и крушением идеологического порядка люди из полудиссидентской интеллигентной среды утратили свою привычную нишу и социальную роль. В нарождающемся постсоветском порядке «заказывавшей музыку» общественной группой стали другие – люди с деньгами и охраной, посетители дорогих ресторанов и ночных клубов. Многие рок-музыканты отреагировали на это сменой мировоззрения: они стали осуждать и обличать новый порядок с той же страстностью и накалом, с которыми издевались над старым. Другие эмигрировали на Запад или пытались найти себя в массовой культуре «попсы».

Эмиграция в период между 1988 и 1993 годами приобрела взрывной характер – гораздо больший, чем еврейская эмиграция 1970-х. Началась паника среди евреев в Москве, Ленинграде и других городах – открытие границ сопровождалось их массовым выездом в Израиль или на Запад. Последовавший развал учреждений науки и культуры в условиях финансового кризиса и «шоковой терапии» заставил тысячи людей искать нового будущего для себя и своих детей за границей. В общей сложности Советский Союз покинули тогда 1,5 миллиона человек, людей по большей части образованных и причислявших себя к интеллигенции. Отток интеллигентов и деятелей культуры был бы еще большим, если бы не крупномасштабная программа помощи ученым и деятелям культуры, предложенная фондом Джорджа Сороса, американского миллиардера венгерско-еврейского происхождения. Сорос спасал русскую культуру, но также навязывал либертарианскую модель «открытого общества». Однако конкурентов у него было немного. Гуманитарная помощь со стороны правительств западных стран и программы помощи других частных фондов были ограниченными.

В конце 1991 года писатель Даниил Гранин выразил опасение, что в «новой коммерческой жизни не будет места для высших душевных движений, для свободного искусства ради искусства». Он говорил, что «интеллигенция, в том смысле, который дали нам наша история и литература» скоро исчезнет: «На Западе есть интеллектуалы, но нет интеллигенции в нашем российском понимании, с обостренным чувством справедливости, совестливостью»[1030]. В июне 1993 года ученый-биохимик Лев Остерман, еврей и страстный сторонник левой культуры шестидесятых, писал своему эмигрировавшему в США сыну: «Для меня этот избранный (наверное, через литературу) родной слой – русская дворянская или разночинная интеллигенция и ее духовные воспреемники в наше время. Другой такой интеллигенции на свете нет». Он чувствовал, что постсоветское существование, в особенности гигантская, коммерциализированная массовая культура «сушит почву для воспроизводства интеллигентности»[1031]. У этих опасений были серьезные основания. В начале 1990-х годов уникальная интеллигентская среда, родившаяся в царской России и возродившаяся в позднесоветскую эру, среда высоких идейных и культурных устремлений, выдвигающая духовных вождей нации, стала быстро таять и исчезла. Умерла не только интеллигенция, но и само это понятие. В России настало время «элит», не имеющих ничего общего с понятием интеллигенции, с общественным служением, высокими идеалами и нравственностью вообще.

История «детей Живаго» завершилась. Это была история борьбы свободомыслящих образованных людей и творческой интеллигенции в условиях общественной и политической несвободы. Интеллигенция была духовной антитезой режиму, стремящемуся подчинить сферу идей и культуры своему тотальному проекту и контролировавшему даже религиозную жизнь. Также это история о том, каким соблазном для этой среди была революция и какую высокую цену образованные люди заплатили за соблазн свободой. Наконец, это история медленного и болезненного угасания революционно-романтического идеализма и оптимизма, веры в прогресс и в просвещение народа, история умирания убеждений и ценностей, унаследованных от русской интеллигенции и европейской культуры XIX века. Речь шла прежде всего об отрицании борьбы за свободу. За исключением горстки правозащитников и пророков, таких как Андрей Сахаров, Елена Боннэр и Александр Солженицын, ученые, гуманитарные интеллектуалы и художники в Советской России превратились в «плененную интеллигенцию» со всеми выходящими из этого состояния социальными и нравственными последствиями. Оказалось, что воображаемое сообщество интеллигенции, ее высокие идеалы и принципы – для очень немногих. Большинство вынуждено было идти на компромиссы, вести двойную жизнь, свободомыслие проявлять только в частных разговорах, а на публике оставаться партийными лоялистами. И все же при всей обоснованности упреков, которые можно адресовать этому сообществу в 1970–1980-е годы, время показало, что их духовная и культурная работа в послесталинские десятилетия не была напрасной. Ошеломляющий выход интеллигенции на арену мировой истории произошел в годы гласности, когда Михаил Горбачев – без борьбы и жертв – предоставил образованным слоям свободу говорить и участвовать в публичном диалоге с властью и с открывшимся миром.

Смерть русской интеллигенции в 1990-е годы завершила важную главу в интеллектуальной и культурной истории Европы. Эта смерть дает основания одновременно и для тревоги, и для надежды. Интеллигентская среда оказалась притягательной для многих советских граждан, получивших высшее образование после Второй мировой войны, в том числе для молодых ветеранов, одержавших победу над Гитлером, чтобы оказаться в грубых лапах сталинского режима. Пик мечтаний и надежд московских свободолюбцев пришелся на период между 1960 и 1968 годами, время, когда протест разлился по всему Западу и радикально изменил смысл демократии и самой культуры. Как и движения протеста на Западе, возродившаяся интеллигенция в столице России демонстрировала моральный энтузиазм, неприятие несвободы и желание избежать повторения преступлений и беззаконий прошлого. Как и западные общества, советское общество в эти годы переживало взлет технократических мифов среди ученых, авангардизм и поиски правды в литературе, театре, кино и журналистике и в конечном счете породило движение правозащитников и реакцию на антисемитизм и притеснение меньшинств.

Освобождение интеллектуалов, правозащитников и творческой интеллигенции от революционно-коммунистической утопии подготовило странный конец – если не самоубийство – Советского Союза и его имперского проекта. Но, помогая рушить прогнившее здание коммунистической диктатуры, интеллигенция оказалась погребена под его развалинами. С крахом коммунизма вся левая альтернатива либеральному капитализму оказалась несостоятельной – а триумф экономического либерализма стал концом исторической миссии интеллигенции. Первой это прошла и ощутила Восточная Европа после своих мирных революций 1989 года: там исчезли одержимость культурой и интенсивная жизнь художественного андеграунда, неразрывно связанного с сопротивлением коммунистическим диктатурам. Однако в Польше, Чехии, Венгрии и бывшей Югославии образованная часть общества и творческая интеллигенция обладали более крепкой национальной основой, чем в России. Поляки и венгры имели все основания считать, что коммунизм был антитезой их национальной истории и был им навязан «русскими». В России, напротив, общность интеллигенции не была связана с задачей национального самоопределения и освобождения от внешнего засилья. Многие интеллигенты жили в постоянном страхе русского национализма и фашизма. Духовные мечтания детей Живаго были сосредоточены на культуре и искусстве как основе гуманного наднационального общества, основанного на некапиталистических принципах, свободе от денег, собственности и погони за материальными благами. Пришествие «дикого капитализма» и массового потребления смело этот мир иллюзий. Попутно была уничтожена и вековая русская мечта о социальной справедливости. Претензии интеллигенции на роль оракулов и пророков, хранителей этических норм были отброшены самой историей и отвергнуты людьми.

В начале девяностых многие представители послевоенного поколения вспоминали оптимизм и идеализм своей юности с усмешкой и горечью. Алексей Аджубей говорил: «Мы многого не знали, и это незнание помогало нам сохранять оптимизм»[1032]. Джазовый музыкант Алексей Козлов иронизировал над своим «культуртрегерством» 1960-х годов, построенным «на убеждении, что народ можно как-то воспитать, повысить его культурный уровень. Мне понадобилось не одно десятилетие для того, чтобы избавиться от этого чисто советского заблуждения»[1033]. Один за другим сходили с пробега последние стойкие приверженцы исторического детерминизма. Философ Юрий Карякин писал, что для него расставание с материалистической верой заняло более двух десятилетий. «Я сопротивлялся долго и яростно, до тех пор, пока не сдался… самой жизни». Всю жизнь поклонявшийся Достоевскому Карякин стал рьяным адептом православия[1034]. К христианству как последнему духовному прибежищу обратились и многие другие интеллигенты его поколения. Стареющие шестидесятники, обманутые историей, оставшиеся без смысла и цели, отбросили свой воинствующий атеизм и начали вешать иконы на место портретов Хемингуэя. Они с трудом учили слова молитвы и ставили в церквях свечи за здравие и упокой. Сознательно или инстинктивно – они пришли к тем же великим образам, которые спасли Бориса Пастернака от самоубийства. Стихи Юрия Живаго раскрылись для них в своем подлинном мистическом смысле. Особенно проникновенно в начале девяностых годов зазвучал пастернаковский «Гамлет», написанный в 1946 году:

Александр Мень, духовник многих «детей Живаго», не дожил до рождения новой России. В сентябре 1990 года, по дороге в свою церковь, он погиб от топора неизвестного убийцы.

История «детей Живаго» окончилась на бесславной и трагической ноте. Споры о роли и месте этой плеяды людей в русской истории и культуре еще не окончены. Сразу после распада Советского Союза кумиры послевоенного поколения стали объектом насмешек и забвения. Как водится, кое-кто из самых безжалостных критиков вышел из их же среды. Из парижской эмиграции Андрей Синявский обрушился на моральное банкротство московской интеллигенции. Время после перестройки он назвал «самыми горькими годами моей жизни». По его словам, «нет ничего горше несбывшихся надежд и утраченных иллюзий». Интеллигенция, по мнению Синявского, поддалась искушению властью и жажде денег. Призвание интеллигенции, вещал эмигрант Синявский, – быть со своим народом и страной, разделять с ним его беды. Вместо этого интеллигенты в сегодняшней Москве «боятся этого самого народа»[1036]. На другом фланге националисты обвиняли либеральное большинство своего поколения в том, что они разрушили Советский Союз и продались Западу[1037]. Религиозный консерватор и русский националист Леонид Бородин, к примеру, писал о своих либеральных врагах: «Они рыскали повсюду, выискивали недостатки жизни, но, с одной стороны, из-за своей клановой полубогемной ментальности, а с другой, из-за своего типично советского интернационалистского воспитания никогда не могли подняться до “систематического” понимания проблемы»[1038].

«Дети Живаго» подверглись безжалостной критике и со стороны последующего поколения, выросшего в cемидесятые годы и после крушения горбачевских реформ бесцеремонно задвинувшего своих предшественников на обочину истории. Молодые обвиняли стариков в соучастии в советском культурном проекте. Они отказывались видеть отличие между диссидентами, просвещенными аппаратчиками, левыми поэтами, свободомыслящими писателями и художниками-формалистами – и большинством членов партии и советских граждан. Некоторые даже утверждали, что шестидесятники помогли коммунистическому режиму обрести после смерти Сталина второе дыхание и просуществовать еще почти три десятилетия.

Чеслав Милош как-то заметил, что для него глубина русской литературы подозрительна, ибо «за нее заплачена слишком высокая цена». В свете этого замечания можно заподозрить, что свободомыслящая интеллигенция и высокая культура котировались в России, пока страна жила под игом тирании, бедности и изоляции от остального мира. С появлением рыночной экономики, открытости границ, свободного обмена идеями и товарами, с возникновением класса собственников необходимость интеллигенции как культурного феномена и как общественной оппозиционной силы отпала. Ее место заняли профессионалы в сфере образования, интеллектуалы, люди творческих профессий и деятели шоу-бизнеса. Они удовлетворяли потребности так называемых состоятельных элит и потребительского среднего класса, и им смешны были идеалистические романтики, бессребреники и правдоискатели[1039]. При всех заминках и откатах своей истории Россия продолжает движение в этом направлении. Интеллигенция стала историческим анахронизмом, предметом литературных и исторических реминисценций.

«Детям Живаго» было свойственно все человеческое: обман, подлость и трусость соседствовали с героизмом, мало кому удавалось подняться до идеалов, которые они провозглашали. Были доносы и предательства. Далеко не все смогли устоять под изощренным оком тайной полиции, не говоря уже об искушении эгоизмом, тщеславием и – несмотря на социалистические идеи – корыстью. Художественное наследие «оттепели» и шестидесятников заметно уступает урожаю культуры, оставленному их предшественниками, творцами Серебряного века и послереволюционной «музыки во льду», о которой писал Пастернак. И все же надеюсь, что читатель этой книги понял, почему «дети Живаго» заслуживают не огульного осуждения, а сочувствия, и нередко – восхищения. Возрождение идеи русской интеллигенции в послесталинские годы было явлением, перебросившим цивилизационный мостик из дореволюционной России через кровавый тоталитарный опыт в эпоху научно-технического прогресса, глобализации и массовой культуры. «Дети Живаго» совершили свое путешествие к «Берегу Утопии» – как определил веру русской интеллигенции XIX века английский драматург Том Стоппард – и окончили ее в бесконечном океане самопознания[1040]. Их иллюзии и надежды были велики, переживания проникнуты трагизмом, а коллективный исторический опыт и жажда жизни сделали их «большим» поколением, которое изменило мир и продолжает влиять на современников.

История «детей Живаго» – история великой и недооцененной роли, которую сыграла идеология и культура социализма в советской, европейской и мировой истории прошлого столетия. Предпочтения и устремления интеллигентской среды послесталинской эпохи сложились как антикапиталистические. Большая часть интеллектуалов и творческой интеллигенции Москвы не принимала и не понимала западные понятия либеральной демократии, мыслила и действовала в предписанных советскими коммунистическими представлениями рамках, пытаясь совместить идею социальной справедливости, свободомыслие и веру в исторический прогресс. Поздно и трудно они решились похоронить наследие русской революции. Мечта о свободном обществе без власти денег пережила брежневские годы, дожила до перестройки Михаила Горбачева и была погребена под руинами его реформ. В то же время именно рост самосознания образованных слоев вокруг идей первенства культуры над государственным насилием, миссии интеллигенции способствовал разрушению революционной мифологии и тоталитарного идеологического наследия. И здесь интеллектуалы и правозащитники в Москве и Ленинграде, как их единомышленники в Варшаве, Будапеште и Праге, оказались в чем-то даже впереди своих живших в «свободном» демократическом обществе левых западных коллег[1041]. Пафос гражданского соучастия, стремление вернуть мораль в политику, вера в гуманный социализм были общей поколенческой чертой не только российских, но и польских, чешских и восточногерманских реформаторов. Как и демократические движения на Западе, интеллектуальные и культурные искания в России позволили мирно закончить великое противостояние холодной войны и избежать мирового столкновения. Достижения и провалы последней русской интеллигенции ушли в прошлое вместе с ней. Но они не должны кануть в реку забвения.

«Дети Живаго» не просто научный проект. Я рос в Москве после того, как советские танки сокрушили Пражскую весну, восстановив таким образом железный занавес и разрушив идеалистический проект социализма с человеческим лицом. Слово «интеллигенция» в те годы часто было на устах моих родителей и их друзей – одни из них были сотрудниками телевидения, другие работали в военно-промышленном комплексе, но были среди них и музыканты, художники, искусствоведы. Всем им я обязан своим первым интересом к миру интеллигенции. Интерес этот возрос, когда я услышал песни бардов-шестидесятников, звучавшие из динамиков громоздкого родительского магнитофона. Песни эти не имели ничего общего со слащавыми голосами, которые мы привыкли слышать по официальному советскому радио и телевидению. От Высоцкого и Окуджавы я узнал о существовании лагерей, об антисемитизме в СССР, о штрафных батальонах и о многих других трагических фактах советской истории и действительности. Я также узнал о Борисе Пастернаке, стихи и проза которого не входили в школьную программу по литературе. Так я начал открывать для себя богатый и разнообразный культурный мир, расцветавший в России после смерти Сталина, но находившийся за рамками официальной культуры. Это и был тот самый мир, который формировал мысли и чувства моих родителей и их друзей. «Дети Живаго» – знак моей благодарности им и их культурной среде. Книга эта не могла бы быть написана без публикации многочисленных воспоминаний и личных дневников. Культурная жизнь России в 1950–1960-е годы была сосредоточена в Москве и в меньшей степени в Ленинграде (ныне Санкт-Петербурге). Даже в большей степени, чем Париж во Франции или Нью-Йорк в Соединенных Штатах, Москва обладала монополией на производство высокой культуры. Источники по этому периоду отличаются богатством и поразительным разнообразием: художественная и документальная литература, отражающая проблемы, дискуссии и настроения времени; рукописи самиздата, игравшие в России шестидесятых такую же роль, как электронная почта в сегодняшней посткоммунистической России. Также крайне полезными, хоть и ограниченными по объему, были для меня опубликованные наблюдения западных исследователей, журналистов и дипломатов, посещавших СССР или живших в стране. Чрезвычайно важным источником были для меня книги и личные дневники. К мемуарам, устным историям и интервью следует подходить с осторожностью, так как люди склонны после краха советского коммунизма менять свои взгляды и воспоминания. Многие интеллектуалы и представители творческой интеллигенции после краха СССР стали стыдиться идеалов и иллюзий, свойственных им в годы юности. Некоторые из них стали преувеличивать оппозиционный, антисоветский характер своих ранних взглядов, как будто они выросли с той же мудростью и знаниями, которые они обрели в поздние годы. И все же эти воспоминания сильно мне помогли, и без них «Дети Живаго» не могли бы быть написаны.

Архивные документы для этой книги были обнаружены в различных государственных и негосударственных архивах. В первую очередь это московские архивы: Российский государственный архив новейшей истории, Центральный архив общественных движений Москвы, Центральный архив документальных коллекций Москвы, Российский государственный архив литературы и искусства и Государственный архив Российской Федерации. Исключительно полезным был архив Историко-просветительского, правозащитного и благотворительного общества «Мемориал» с отделениями в Москве и Санкт-Петербурге. Среди архивов за пределами России особенно важными для моего исследования были Красный архив в «Архиве открытого общества» в Будапеште (бывший архив «Радио Свобода/Свободная Европа». Документы Андрея Сахарова и Елены Боннэр в Гарвардском университете помогли мне лучше понять эволюцию взглядов и ценностей советских диссидентов в шестидесятые годы и в последующие десятилетия.

Я признателен многим частным лицам, хранителям архивов и исследователям, которые помогли мне отыскать то, что я и не рассчитывал найти. Особую благодарность хочу выразить Борису Беленкину, Александру Даниэлю, Ирине Флиге, Татьяне Горяевой, Борису Илизарову, Татьяне Косиновой, Владимиру Козлову, Марку Крамеру, Сергею Кудряшову, Сергею Мироненко, Лидии Наумовой, Михаилу Позуменщикову, Иштвану Реву, Арсению Рогинскому, Наталье Томилиной, Зое Водопьяновой, Татьяне Янкелевич, Ольге Заславской и Елене Зубковой. В поиске фотографий ключевых персонажей «Детей Живаго» мне помогли Семен Экштут и Александр Ольденбург из журнала «Родина», Татьяна Хромова из московского общества «Мемориал», Александр Кобак из Фонда Дмитрия Лихачева, Исайя и Евгения Кузнецовы и Сергей Смирнов.

Ряд фондов и исследовательских центров оказали мне гостеприимство и предоставили уникальную эстетическую и интеллектуальную среду для размышлений и написания книги. Гранты университета Темпл в Филадельфии и Корпорации Карнеги в Нью-Йорке помогли мне оплатить исследовательские поездки из США в Россию.

Во время стажировки в будапештском Коллегиуме я не только обсуждал свой проект со многими специалистами из разных стран, но и сделал наброски первых глав книги. Другие главы были написаны в Италии благодаря щедрой поддержке Свободного университета социальных исследований Гвидо Карли в Риме и Центра Белладжио Фонда Рокфеллера. Многие произведения классической русской литературы от «Мертвых душ» Гоголя до «Клима Самгина» Горького рождались под итальянским небом, и я счастлив возможности оказаться причастным к этой традиции. Исследовательская стипендия Международного научного центра имени Вудро Вильсона в Вашингтоне предоставила мне время и ресурсы для завершающей редакционной работы над книгой.

Большую помощь в работе над проектом оказали мне многочисленные друзья и коллеги. Томас Блэнтон из Национального архива безопасности при Университете Джорджа Вашингтона в Вашингтоне и Бет Бейли, Дэвид Фарбер и Ральф Янг из Университета Темпл побудили меня проводить параллели между «детьми Живаго», советскими шестидесятниками и молодежными движениями 1960-х годов на Западе. Майкл Дэвид Фокс, Стивен Коткин, Эрик Лор, Бенджамин Натанс, Юрий Слезкин и Ричард Стайтс предложили мне помощь в обсуждении рукописи и ставили передо мной серьезные вопросы на заключительной стадии работы над проектом. Владимир Шляпентох, Наташа Саймс, Константин Симис, Ральф Янг и Виктор Заславский прочли и прокомментировали первые варианты некоторых глав, а Хольгер Ловендорф работал над всей рукописью в целом. Особую благодарность я хочу выразить двум анонимным рецензентам и моим великолепным редакторам английского текста в Гарвардском издательстве Джойс Зельцер и Сьюзан Абель. Они помогли мне исправить многочисленные ошибки и предвзятые суждения и показать «детей Живаго» как феномен мировой истории в той форме и тем языком, который мог бы быть понятен западному читателю, далекому от знания советских реалий. Мои родители, Мартин и Людмила Зубок, вдохновили меня на эту книгу – их дружеская компания, разговоры, застолья дали мне живой опыт шестидесятых. Без любви и заботы моей жены Елены работа над этой книгой была бы невозможной. Я писал для моих детей Андрея и Михаила, надеясь, что когда-нибудь эта книга поможет cвязать их духовный мир с миром моих родителей. По трагической случайности, когда я завершал работу над рукописью, Андрей попал в автомобильную аварию. Его не удалось вывести из комы. Память о нем и его ранней гибели продолжает сидеть занозой в моем сердце.

Борис Пастернак написал развернутую эпитафию о погибшей дореволюционной интеллигенции. Похороны поэта в 1960 году стали демонстрацией зарождения нового интеллигентского сообщества.

© Владимир Савостьянов / ТАСС

Госбезопасность завела на Юрия Тимофеева дело, где он фигурировал «руководителем еврейского террористического центра». На самом деле он был коллекционер талантливых людей, блестящих мужчин и женщин послевоенного поколения.

Из архива Исая и Евгении Кузнецовых

Юрий Тимофеев с дружеской компанией. На фотографии (слева направо): Юрий Тимофеев, Евгения и Исай Кузнецовы, Наталья Антокольская и Леон Тоом с детьми. 1951 год. Своей маленькой дочке он сказал, что когда-нибудь она будет гордиться тем, что жила в стране, где идет строительство коммунизма.

Из архива Исая и Евгении Кузнецовых

В 1954 году молодая поэтесса Белла Ахмадулина сказала: «Революция не мертва, революция больна, и мы должны ей помочь». В годы «оттепели» она своим поэтическим голосом и искренностью завоевала миллионы сердец.

© Михаил Озерский / РИА Новости

Игорь Дедков – в 1956 году активист студенческого движения и поборник «возвращения к ленинским нормам». Впоследствии литературный критик журнала «Новый мир».

Из собрания Костромского государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника

Людмила Алексеева в 1945 году стала студенткой истфака МГУ, а в 1951 году вступила в партию с целью реформировать ее изнутри. Впоследствии она стала правозащитницей, написала историю диссидентского движения и стала видным общественным деятелем в России 1990–2000-х годов.

Из архива НИПЦ «Мемориал», ф. 110

Алексей Аджубей, главный редактор газеты «Известия» и зять Хрущева, готовится к выступлению на советском телевидении. За спиной у него портреты видных деятелей русской и советской культуры – Максима Горького, Ивана Павлова, Владимира Маяковского и Михаила Шолохова. 1962.

© Архив «ИЗВЕСТИЯ» / Сергей Смирнов

Памятник революционному поэту Владимиру Маяковскому в центре Москвы. Площадь Маяковского вокруг памятника получила неформальное название «Маяк» и стала местом встреч культурного андеграунда и символом возрождения интеллигенции. 1973.

© Валерий Шустов/РИА Новости

Поэт Евгений Евтушенко выразил идеалы шестидесятников на языке коммунистического романтизма. Он считал, что поэзия может стать лекарством от цинизма, который разъедает советское общество.

© Борис Кауфман/РИА Новости

Булат Окуджава родился на Арбате, пел о войне и надежде и создал мифологию московской интеллигенции. Его идеализм был смешан с иронией и печалью.

© Валентин Мастюков, Владимир Савостьянов/ТАСС

Олег Ефремов, основатель и главный режиссер театра «Современник», в начале 1960-х. Он верил в революцию и в то, что его театр служит делу морального очищения социализма в России.

© Мосфильм/LegionMedia

Отец Александр Мень был миссионером для людей новой интеллигенции, разочарованных в советском проекте, – и привел многих из них к православному христианству.

© Роберт Нетелев / Фотохроника ТАСС

«Вы рабы!» Хрущев обрушивается на поэта Андрея Вознесенского и других представителей из «левого» авангарда на встрече с советской интеллигенцией в Кремле в марте 1963 года. На трибуне рядом с Хрущевым – члены партийного руководства Фрол Козлов, Леонид Брежнев и Михаил Суслов.

© Архив «ИЗВЕСТИЯ» / Сергей Смирнов

Хрущев в в декабре 1962 года устроил разнос «левой» молодой интеллигенции – на фоне авангардистской скульптуры Эрнста Неизвестного. Среди публики – Евгений Евтушенко и автор гимна СССР Сергей Михалков.

© Архив «ИЗВЕСТИЯ» / Сергей Смирнов

Два «генерала» советской литературы – Александр Твардовский (слева) и Алексей Сурков. В 1960-е годы крестьянский поэт Твардовский превратил журнал «Новый мир» во флагман новой интеллигенции.

© Михаил Озерский / РИА Новости

Поэт Иосиф Бродский не был членом Союза писателей. Его арест по обвинению в тунеядстве в 1963 году стал поводом для объединения интеллигенции в защиту культуры и прав человека.

© РИА Новости

Художник Илья Глазунов отстаивал возрождение русской национальной идеи. Он страстно ненавидел марксизм-ленинизм и культурный авангард интеллигенции, веровавший в революцию и социализм. В 1963 году Глазунов публично предложил восстановить разрушенный в сталинские годы храм Христа Спасителя в Москве.

© Игорь Уткин / Фотохроника ТАСС

Юлий Даниэль, писатель послевоенного поколения. В 1957 году вместе со своим другом Андреем Синявским начал публиковать свои рассказы на Западе под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак.

Из архива НИПЦ «Мемориал», ф. 110

Юлий Даниэль в советском лагере. Общественность из московской интеллигенции помогла ему там выжить и начать новую жизнь после освобождения. Конец 1960-х гг.

Из собрания Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля

Андрей Синявский (в центре) на праздновании своего дня рождения в конце 50-х годов. В 1965 году КГБ арестовал Синявского и Даниэля за публикацию книг на Западе. Жена Синявского Мария Розанова (вторая справа) и жена Даниэля Лариса Богораз (слева) организовали кампанию в их поддержку. Эта кампания стала зерном, из которого выросло правозащитное движение в СССР.

Из архива НИПЦ «Мемориал», ф. 110

Поэт Роберт Рождественский, герой поэтического ренессанса времен «оттепели», остался верен своему комсомольскому идеализму. Позднее он говорил: «Мы думали меньше, чем смеялись».

© Борис Кауфман / РИА Новости

Андрей Дмитриевич Сахаров. В конце 1960-х годов он верил, что интеллигенция в обоих лагерях холодной войны, и в первую очередь ученые, может «помочь делу эскалации мира».

© РИА Новости

Андрей Сахаров и Елена Боннэр восхищались цитатой из «Фауста» Гёте: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Участие в правозащитном движении сблизило их, и в январе 1972 года они поженились. За спиной у них (слева направо) писатели Виктор Некрасов и Лев Копелев. Начало 1970-х гг. Архив В. П. Некрасова.

Из собрания Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля

Поэт Давид Самойлов (Кауфман), один из «старших» детей Живаго. До войны мечтал стать «пророком мировой революции», но после войны был вынужден расстаться с коммунистической верой и социальными иллюзиями. В последние годы жизни обрел утешение в мире высокой русской культуры.

© В. Крохин / РИА Новости

Академик Дмитрий Лихачев, знаток древнерусской культуры, в годы перестройки Горбачева стал известен всей стране как представитель «настоящей русской интеллигенции» и даже как «совесть нации».

© Рудольф Кучеров / РИА Новости

Андрей Синявский в парижской эмиграции. В начале 1990-х годов он обвинил перестроечную интеллигенцию в том, что она поддалась двойному искушению власти и денег.

© photoxpress / East News

Владимир Высоцкий, поэт, бард и актер Театра на Таганке. В 1965 году, после ареста Синявского и Даниэля, Высоцкий писал: «Оптимизма я не теряю. Времена теперь другие, мы ничего не боимся». Песни Высоцкого сделали его любимцем миллионов, а смерть его в июле 1980 года стала более важным общественным событием, чем проходившие в те дни в Москве Олимпийские игры.

© Сергей Метелица / ТАСС

1. Пастернак Е. Б., Пастернак Е. В. Жизнь Бориса Пастернака, с. 435; см. также: Пастернак Е. Б. Борис Пастернак: Биография, http://pasternak.niv.ru/pasternak/bio/pasternak-e-b/biografiya-1-1.htm; и Christopher Barnes, Boris Pasternak: A Literary Biography, vol. 1, 1890–1928 (New York: Cambridge University Press, 2004).

Можно также использовать термин «воображаемые сообщества», как это делает Бенедикт Андерсон в книге «Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма» (Москва: Кучково поле, 2016). Андерсон также излагал эту идею в присутствии автора этой книги в лекциях и беседах на семинаре для российских историков в Санкт-Петербурге 5–17 июля 2007 года. Большинство исследователей российской и советской общественной жизни используют термин «интеллигенция» как социальный конструкт (аналогично понятию «класс») или предпочитают говорить об «интеллектуалах». См.: В. П. Лейкина-Свирская, Интеллигенция в России во второй половине XIX века (Москва: Мысль, 1971); Лейкина-Свирская, Русская интеллигенция в 1900–1917 годах (Москва: Мысль, 1981); L. G. Churchward, The Soviet Intelligentsia: An Essay on the Social Structure and Roles of Soviet Intellectuals during the 1960s (Boston: Routledge and Kegan Paul, 1973); Nicholas Lampert, The Technical Intelligentsia and the Soviet State (New York: Holmes & Meier, 1979); Lynn Mally, Culture of the Future: The Proletkult Movement in Revolutionary Russia (Berkeley: University of California Press, 1990); Марк Д. Стейнберг, Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925 (рус. пер. И. Климовицкой, 2021); Katerina Clark, Petersburg, Crucible of Cultural Revolution (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995); Igal Halfin, “The Rape of the Intelligentsia: A Proletarian Foundational Myth,” Russian Review 56, no. 1 (Jan. 1997): 90–109. Другие исследователи подчеркивают моральные, культурные и даже духовные характеристики российской интеллигенции, прежде всего веру в миссию помочь угнетенному русскому народу, просветить и улучшить российское общество, а также реформировать или свергнуть самодержавный режим. См. рецензию Веры С. Данхэм на книгу Churchward в American Journal of Sociology 80, no. 2 (Sept. 1974): 573–575; Успенский Б. А. Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры // Этюды о русской истории (Санкт-Петербург: Азбука, 2002), с. 393–413; Лихачев Д. С. (ред.) Русская интеллигенция: История и судьба (Москва: Наука, 1999); и Halfin, “The Rape of the Intelligentsia.”

Guy de Mallac, “Pasternak and Religion,” Russian Review 32, no. 4 (Oct. 1973): 360–375.

Артизов А. Н. и др. «Очистим Россию надолго…»: Репрессии против инакомыслящих. Конец 1921 – начало 1923 г. М.: Материк, 2008; Stuart Finkel, On the Ideological Front: The Russian Intelligentsia and the Making of the Soviet Public Sphere (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2007).

Michael David-Fox, Revolution of the Mind: Higher Learning among the Bolsheviks, 1918–1929 (Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1997); Katerina Clark and Evgeny Dobrenko, with Andrei Artizov and Oleg Naumov, Soviet Culture and Power: A History in Documents, 1917–1953 (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2007), 32–33; G. S. Smith, D. S. Mirsky: A Russian-English Life, 1890–1939 (New York: Oxford University Press, 2000).

Cynthia A. Ruder, Making History for Stalin: The Story of the Belomor Canal (Gainesville: University Press of Florida, 1998).

Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи / пер. с англ. С. Чачко. М.: Новое литературное обозрение, 2017. C. 424.

Karl Eimermacher, Die sowjetische Literaturpolitik, 1917 bis 1972: Von der Vielfalt zur Bolschewisierung der Literatur (Bochum: Brockmeyer, 1994). Привожу ссылку на русское издание книги: Аймермахер К. Политика и культура при Ленине и Сталине. М.: АИРО-XX, 1998. С. 140; Громов Е. Сталин: Власть и искусство. М.: Республика, 1998. С. 149.

Clark and Dobrenko, Soviet Culture and Power, 249–301; Katerina Clark, Petersburg, Crucible of Cultural Revolution (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996), 288–289.

Yelena Osokina, Our Daily Bread: Socialist Distribution and the Art of Survival in Stalin's Russia, 1927–1941 (Armonk, N. Y.: Sharpe, 2001), 65–66.

О страхе маргинализации см.: Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. С. 295–297, 350–351; Аннинский Л. Монологи бывшего сталиниста // Перестройка: Гласность, демократия, социализм: «Осмыслить культ Сталина». М.: Прогресс, 1989. С. 55. См. описание беседы молодого «пролетарского» писателя Александра Авдеенко с князем Дмитрием Мирским – аристократом-писателем, вернувшимся в СССР: Авдеенко А. Отлучение // Знамя. 1989. № 3–4, разбор см.: Ruder, Making History for Stalin, 59–62; а также дневник Андрея Аржиловского в кн.: Véronique Garros, Natalia Korenevskaya, and Thomas Lahusen, eds., Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s, trans. Carol A. Flath (New York: New Press, 1995), 139.

Архив Д. С. Лихачёва, ф. 769, Рукописный отдел Института русской литературы, Санкт-Петербург; Dmitry S. Likhachev. Reflections on the Russian Soul: A Memoir. Budapest: CEU, 1995. P. 195–196. О психологических и моральных последствиях Большого террора см.: Orlando Figes, The Whisperers: Private Life in Stalin's Russia (New York: Metropolitan, 2007), 227–315.

Лазарь Флейшман. Борис Пастернак и литературное движение 1930-х годов. М.: Академический проект, 2005. С. 9, 51–54, 65, 108, 167, 180; Андрей Артизов, Олег Наумов (ред.) Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917–1953. М.: Международный фонд «Демократия», 2002. С. 216, 275; Е. Б. Пастернак, Е. В. Пастернак (ред.) Борис Пастернак: Письма к родителям и сестрам. 1907–1960. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 572. Интервью с Евгением Пастернаком, сыном и биографом поэта // Вестник. 23 июня 1998 г. URL: http://www.vestnik.com/issues/98/0623/win/nuzov.htm. См. также: Борисов Б. М. «Река, распахнутая настежь: К творческой истории романа Бориса Пастернака 'Доктор Живаго'». URL: http://pasternak.niv.ru/pasternak/bio/borisov-reka.htm.

Пастернак Е. Б. Борис Пастернак (электронная версия).

Запись из дневника Афиногенова, опубликованная в источнике: Вопросы литературы. 1990. № 2. С. 113–114; о биографии Афиногенова и его дневнике см.: Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. С. 285–345; о гуманистической религиозности Пастернака см.: Быков Д. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2007. С. 607–609.

Цитируется по материалам архивов НКВД в источнике: Clark and Dobrenko, Soviet Culture and Power, 318.

Vera Sandomirsky, “Soviet War Poetry,” Russian Review 4, no. 1 (Autumn 1944): 47–66; Catherine Merridale, Ivan's War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945 (New York: Metropolitan, 2006).

Цитируется из источника: Е. Б. Пастернак. Борис Пастернак.

Из стихотворения Бориса Пастернака «Рассвет».

Рубинштейн Д. Верность сердцу и верность судьбе: Жизнь и время И. Эренбурга / пер. с англ. М. А. Шерешевской. СПб.: Академический проект, 2002; Бенедикт Сарнов. Случай Эренбурга. М.: Текст, 2004.

Константин Симонов, «Жди меня».

Знамя. 1989. № 8. С. 147.

См. автобиографическое предисловие в источнике: Твардовский А. Стихотворения и поэмы в двух томах. М.: Художественная литература, 1951; а также: Романова Р. Александр Твардовский: Труды и дни. М.: Водолей, 2006.

Евгений Добренко. Формовка советского писателя: Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999. С. 302–347.

Sandomirsky, “Soviet War Poetry,” 63; фрагменты из военного дневника Твардовского «Из записной потёртой книжки (Записи А. Т. Твардовского, 1944–1945 гг.)». Опубликованная и аннотированная версия представлена в источнике: Твардовская В. А., Твардовский О. А. «Из записной потёртой книжки (Записи А. Т. Твардовского, 1944–1945 гг.)» // Дружба народов. 2000. № 6. С. 182.

Clark and Dobrenko, Soviet Culture and Power, 356, 357, 359.

Katerina Clark, The Soviet Novel: History as Ritual, 3rd ed. (Bloomington: Indiana University Press, 2000), 191, 199–209; Каверин В. Эпилог: Мемуары. М.: Русская книга, 2000. С. 339.

Clark and Dobrenko, Soviet Culture and Power, 109–113.

Isaiah Berlin, Personal Impressions, ed. Henry Hardy (New York: Viking, 1981), 177.

Зубок В. Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачёва / пер. с англ. М. Ш. Мусиной. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011. С. 59–60; Likhachev, Reflections on the Russian Soul, 267–277.

Рубинштейн Д. Верность сердцу и верность судьбе: жизнь и время И. Эренбурга. С. 253–276; Рубинштейн Д., Наумов В. П. Разгром Еврейского антифашистского комитета («Неправедный суд») / пер. с англ. Л. Н. Высоцкого. СПб.: Академический Проект, 2002.

О Симонове см.: Панкин Б. Четыре «я» Константина Симонова. М.: Воскресение, 1999; Иванова Н. «Константин Симонов глазами человека моего поколения» // Знамя. 1999. № 7; и Аннинский Л. Константин Симонов: «Я пришел вовремя» // Свободная мысль. 2005. № 7. С. 154.

Как отмечалось ранее, выражение «воображаемое сообщество» восходит к работе Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества».

Пастернак Б. Доктор Живаго.

Пастернак Е. Б., Пастернак Е. В. Жизнь Бориса Пастернака.

Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. 2-е изд. М.: Цитадель, 1997. С. 691–692.

Книга была оперативно переведена на английский Максом Хейуордом и Маней Харари. Предисловие Патрисии Блейк в источнике: Max Hayward. Max Hayward, Writers in Russia, 1917–1978 (London: Harvill, 1983), xlix – xl.

Записка секретаря ЦК КПСС Суслова с предложением мер в связи с присуждением Б. Л. Пастернаку Нобелевской премии по литературе от 23 октября 1958 г. // В. Ю. Атанян, Н. Г. Томилина. «А за мною шум погони…» // Борис Пастернак и власть: Документы. 1956–1960. М.: РОССПЭН, 2001. С. 144–145.

Семичастный В. Беспокойное сердце. М.: Вагриус, 2002. С. 72–74; Вознесенский А. На виртуальном ветру. М.: Вагриус, 2000. С. 34–35; Таубман У. Хрущёв: Человек и эпоха / пер. с англ. М. Ш. Мусиной. М.: Молодая гвардия, 2008–2011. С. 385.

Из стихотворения Бориса Пастернака «Нобелевская премия».

Пастернак Е. Б., Пастернак Е. В. Жизнь Бориса Пастернака. С. 466–467.

Каверин В. Эпилог. С. 381–382; Новый мир. 1990. № 2. С. 172.

Померанц Г. Записки гадкого утёнка. М.: Московский рабочий, 1998. С. 309.

Среди описаний похорон см. запись в дневнике Лидии Чуковской от 2 июня 1960 г. в источнике: Чуковская Л. Сочинения в двух томах. М.: Gudyal-Press, 2000. Т. 2. С. 263–266; а также Каверин В. Эпилог. С. 385–387.

Самойлов Д. Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995. С. 360.

Пастернак Б. Доктор Живаго. С. 508.

Ethan Pollock, Stalin and the Soviet Science Wars (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2006), 3–4.

Виноградов И. Сталин – идейный тиран (к пятидесятилетию XX съезда партии) // Знамя. 2006. № 7. URL: http://magazines.russ.ru/znamia/2006/7/ko9.html.

См.: http://nobelprize.org/nobel_prizes/literature/laureates/1987/brodsky-lecturee.html.

Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2000. С. 36; Черняев А. С. Моя жизнь и моё время. М.: Международные отношения, 1995. С. 195.

Об этой среде см.: Кочергин Э. С. Ангелова кукла: Рассказы рисовального человека. СПб.: Иван Лимбах, 2006.

Кнабе Г. С. «Финал: Арбатская эпопея» // Русская интеллигенция / под ред. Т. Князевской. М.: Наука, 1999. С. 342–350; Черняев А. С. Моя жизнь и моё время. С. 38–44; интервью автора с историком С. О. Шмидтом, 17 января 2008 г., Москва. См. также: Stephen V. Bittner, The Many Lives of Khruschhev's Thaw: Experience and Memory in Moscow's Arbat (Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2008), 19–39.

Горелик П. (ред.) Борис Слуцкий: Воспоминания современников. СПб.: Нева, 2005. С. 550; Boris Slutsky, Things That Happened, ed., trans., and intro. G. S. Smith (Chicago: Ivan R. Dee, 1998), 61.

Самойлов Д. С. Поденные записи. М.: Время, 2002. Т. 1. С. 78, 86, 97, 107.

Трояновский О. А. Через годы и расстояния. М.: Вагриус, 1997. С. 94.

Самойлов писал в своем дневнике в октябре 1941 года, что его круг, «еще анонимный для государства, предложил свои услуги государству». Самойлов Д. С. Поденные записи. Т. 1. С. 139.

Самойлов писал в своем дневнике в октябре 1941 года, что его круг, «еще анонимный для государства, предложил свои услуги государству». Самойлов Д. С. Поденные записи. Т. 1. С. 139.

Шерстяной Э. Германия и немцы в письмах красноармейцев весной 1945 г. // Новая и новейшая история. 2002. № 2. С. 137–151; Самойлов Д. С. Поденные записи. Т. 1. С. 209; Slutsky, Things That Happened, 71.

Vera Sandomirsky, “Soviet War Poetry,” Russian Review 4, no. 1 (Autumn 1944): 66.

Слуцкий Б. А. О других и о себе. М.: Вагриус, 2005; Иноземцев Н. Н. Фронтовой дневник. М.: Наука, 2005. С. 181, 227.

Эта тема была практически запретной в исторических исследованиях до 1990-х годов. См.: Norman Naimark, Russians in Germany (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995); Бивор Э. Падение Берлина. 1945 / пер. Ю. Ф. Михайлова. М.: ACT / Транзиткнига, 2004. С. 28–31, 108–110; Catherine Merridale, Ivan's War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945 (New York: Metropolitan, 2006), 309–320; Черняев А. С. Моя жизнь и моё время. С. 132–133, 191–192. См. также: отрывки из военных дневников Бориса Слуцкого «Из «записок о войне» // Огонёк. 17 апреля 1995 г.; военные письма Виктора Оленева, опубликованные в «Завтра» № 19 (1997); Буков К. И., Горинов М. М., Пономарев А. Н. (ред.) Москва военная, 1941–1945: Мемуары и архивные документы. М.: Мосгорархив, 1995. С. 707.

Померанц Г. С. Записки гадкого утенка. М.: Московский рабочий, 1998. С. 95, 202, 212; см. также схожие наблюдения в источнике: Зиновьев А. А. Русская судьба: Исповедь отщепенца. М.: ЗАО Центрполиграф, 1999. С. 218.

Черняев А. С. Моя жизнь и моё время. С. 79; Кнабе Г. С. Финал. С. 354.

Бивор Э. Падение Берлина. 1945 / пер. Ю. Ф. Михайлова. М.: ACT / Транзиткнига, 2004. С. 421–423; Померанц Г. С. Записки гадкого утенка. М.: Московский рабочий, 1998. С. 96–97; John Barber and Mark Harrison, The Soviet Home Front, 1941–1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II (London: Longman, 1991), 209; Robert D. English, Russia and the Idea of the West: Gorbachev, Intellectuals and the End of the Cold War (New York: Columbia, 2000), 44–46.

Самойлов Д. С., Коржавин Н. М. в: Горелик П. Борис Слуцкий: Воспоминания современников. С. 70, 125–136. См. также: Самойлов Д. С. Поденные записи. Т. 1. С. 219.

О философах-ветеранах см.: Батыгин Г. С., Ярмолюк С. Ф. (ред.) Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999. С. 83, 206; Плимак Е. Г. На войне и после войны: Записки ветерана. М.: Весь Мир, 2005. С. 78–87.

Шахназаров Г. Х. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001. С. 69–70.

Самойлов Д. С. Поденные записи. Т. 1. С. 232; Горелик П. Борис Слуцкий: Воспоминания современников. С. 86.

Кузнецов И. «О, молодость послевоенная…» // Вопросы литературы. 2001. № 4; Ваксберг А. Моя жизнь в жизни. Т. 1. М.: Терра, 2000. С. 237–239. Эта часть текста основана на многочисленных разговорах с Наташей Саймс, дочерью Юрия Тимофеева.

Шевелев И. «Все это похоже на притчу…»: О Давиде Самойлове и его дневниках» (интервью с сыном Самойлова Александром Давыдовым) // Новое время. 2003. №13 (30 марта). URL: http://www.newtimes.ru.

Слуцкий Б. А. О других и о себе. С. 194; Самойлов Д. С. Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995. С. 165.

Кузнецов И. «О, молодость послевоенная…» // Вопросы литературы. 2001. №4. С.4.

Батыгин Г. С., Ярмолюк С. Ф. Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. С. 372.

«Свободная мысль». 2001. № 3. С. 78.

Алексеева Л. М., Гольдберг П. Поколение оттепели / пер. З. Е. Самойловой. М.: Захаров, 2006. С. 19, 29–33, 43, 61, 64.

Волков А. И., Пугачева М. Г., Ярмолюк С. Ф. (ред.) Пресса в обществе, 1959–2000: Оценки журналистов и социологов – Документы. М.: Московская школа политических исследований, 2000. С. 20.

Горбачёв М. С. Жизнь и реформы. Т. 1. М.: Новости, 1995. С. 68–69.

Смирнов В. П. На историческом факультете МГУ в 1948–1953 годах (Сугубо личные впечатления и размышления) // Новая и новейшая история. 2005. №6. С. 135; Ангелина С. С. «Время, оставшееся с нами»: Филологический факультет в 1953–1958 гг. – Воспоминания выпускников. М.: МАКС, 2004. С. 175.

Шахназаров Г. Х. С вождями и без них. С. 47; Шляпентох В. Э. Страх и дружба в нашем тоталитарном прошлом. СПб.: Звезда, 2003. С. 104. См. также новаторское исследование послевоенной советской молодежи: Benjamin K. Tromly, “Re-Imagining the Soviet Intelligentsia: Student Politics and University Life, 1948–1964” (Ph.D. diss., Harvard University, 2007).

Скальский Э., интервью с Т. Косиновой, 4 ноября 1992 г., архив общества «Мемориал», Санкт-Петербург.

Смирнов В. П. На историческом факультете МГУ. С. 144; Mikhail Gorbachev and Zdeněk Mlynář, Conversations with Gorbachev on Perestroika, the Prague Spring, and the Crossroads of Socialism, trans. George Shriver (New York: Columbia University Press, 2002), 18–19.

Смирнов В. П. На историческом факультете МГУ. С. 149.

Буртин Ю. А. Исповедь шестидесятника. М.: Прогресс-Традиция, 2003. С. 14–20.

Гордон Л. А. в: Батыгин Г. С., Ярмолюк С. Ф. Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. С. 373–374.

Аджубей Р. А., цит. по источнику: Волков А. И., Пугачева М. Г., Ярмолюк С. Ф. Пресса в обществе, 1959–2000. С. 15.

Корифей – это предводитель хора в древнегреческом театре. О предыстории этих «дискуссий» см.: Nikolai Krementsov, Stalinist Science (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1997), 129–184; Ethan Pollock, Stalin and the Soviet Science Wars (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2006); «Дело» молодых историков, 1957–1958» // Вопросы истории. 1994. №4. С. 108.

Аджубей Р. А., цит. по: Волков А. И., Пугачёва М. Г., Ярмолюк С. Ф. Пресса в обществе. С. 16; Аджубей А. И. Крушение иллюзий: Время в событиях и лицах. М.: Интербук, 1991. С. 83–85.

Juliane Fürst, “Prisoners of the Soviet Self? Political Youth Opposition in Late Stalinism,” Europe-Asia Studies 54, no. 3 (2002): 358.

Интервью с Наумом Коржавиным // Новая Газета-Ex Libris. 2005. №20. URL: http://antology.igrunov.ru/authors/korzhavin/1118492287.html; Коржавин Н. М. В соблазнах кровавой эпохи. Кн. 1.

Неизвестный Э. И. Катакомбная культура и официальное искусство // Посев. 1979. №11.

Бродский И. А. Трофеи войны (1986) // О скорби и разуме: Эссе / пер. Е. Касаткиной // Иностранная литература. 1997. №10; об изменении визуальной пропаганды см.: Peter Kenez, Cinema and Soviet Society from the Revolution to the Death of Stalin (London: Tauris, 2001).

Стиляги в последнее время привлекают значительное внимание в академической литературе. См.: Richard Stites and J. von Geldern, eds., Mass Culture in Soviet Russia: Tales, Poems, Songs, Movies, Plays, and Folklore, 1917–1953 (Bloomington: Indiana University Press, 1995); Mark Edele, “Strange Young Men in Stalin's Moscow: the Birth and Life of the Stiliagi, 1945–1953,” Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 50 (2003): 37–61; а также: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение / пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 170–175.

Бродский И. А. «Трофеи войны».

Vasily Aksyonov, In Search of Melancholy Baby (New York: Random House, 1987).

Козлов А. С. Козёл на саксе (расширенная интернет-версия). URL: http://www.lib.ru/CULTURE/MUSIC/KOZLOV/kozel_na_saxe.txt.

См. интервью с Валентином Тихоненко и Борисом Пустынцевым // Пчела. 1997. №11 (октябрь – ноябрь).

Edele, “Strange Young Men in Stalin's Moscow,” 37–61.

Edward Crankshaw, Russia without Stalin: The Emerging Pattern (New York: Viking, 1956), 110.

Marvin Kalb, Eastern Exposure (New York: Farrar, Straus and Cudahy, New York, 1957), 314–315.

Козлов А. С. Козёл на саксе. С. 96–97.

Бродский И. А. Трофеи войны.

Подробнее по этому вопросу см.: Кристин Рот-Эй. Кто на пьедестале, а кто в толпе? Стиляги и идея советской «молодёжной культуры» в эпоху «оттепели» // Неприкосновенный запас. 2004. №3(36). URL: http://www.nlo.magazine.ru/philosoph/inostr/inostr83.html.

Воспоминания Виктора Малькина // Континент. 1992. №71; Горелик П. Борис Слуцкий: Воспоминания современников. С. 504.

Молоствов М. М. Из заметок вольнодумца. СПб.: Мемориал, 2003. С. 12.

Смирнов В. П. На историческом факультете МГУ. С. 162–163.

Согласно воспоминаниям Горбачёва, выступавшего перед партийными секретарями в апреле 1988 года. Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова, 1985–1991. М.: Альпина Бизнес Букс, 2006. С. 323.

Yevgeny Yevtushenko, A Precocious Autobiography, trans. Andrew R. MacAndrew (London: Collings and Harvill, 1963), 89–92.

Холопов Б. Личная жизнь в тени ГБ // Дружба народов. 1994. №10. С. 130.

Алексеева Л. М., Гольдберг П. Поколение оттепели. С. 69.

Смирнов В. П. На историческом факультете МГУ. С. 164–165.

О Стромынке и Дедкове см.: Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953; «XX съезд – сорок лет спустя» – программа Владимира Тольца. URL: http://www.svoboda.org/programs/cicles/xx/xx_01.asp.

Славкин В. Памятник неизвестному стиляге. М.: Артист, Режиссер, Театр, 1996. С. 19.

См. воспоминания Гендлера в указ. соч.; Фомин В. И. (ред.) Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства очевидцев. М.: Материк, 1998. С. 14.

Алексеева Л. М., Гольдберг П. Поколение оттепели. С. 83. См. также: Juliane Fürst, “Friends in Private, Friends in Public: The Phenomenon of the Kompania among Soviet Youth in the 1950s and 1960s,” in Lewis H. Siegelbaum, ed., Borders of Socialism: Private Spheres in Soviet Russia (New York: Palgrave Macmillan, 2006), 135–153.

Алексеева Л. М., Гольдберг П. Поколение оттепели. С. 83.

Кончаловский А. С. Низкие истины. М.: Совершенно секретно, 1998. С. 76–77.

«Мы просто были друг для друга: Всю жизнь» (интервью с Михаилом Горбачёвым) // Общая газета. 28 октября 1999 г.

Шляпентох В. Э. Страх и дружба в нашем тоталитарном прошлом. С. 69.

Кривошеев Г. Ф. (ред.) Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооружённых сил – Статистическое исследование. М.: Олма-Пресс, 2001; B. V. Sokolov, “The Cost of War: Human Losses for the USSR and Germany, 1939–1945,” Journal of Slavic Military Studies 9 (Mar. 1996): 172; V. E. Kozol, “The Price of Victory: Myths and Realities,” ibid., 417–424.

Алексеева Л. М., Гольдберг П. Поколение оттепели. М.: Захаров, 2006. С. 94–104, 116.

Инструктор отдела науки, школ и культуры ЦК КП РСФСР, 19 декабря 1956 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 37, д. 2, л. 145.

Алексеева Л. М., Гольдберг П. Поколение оттепели. С. 72–73.

Черняев А. С. Моя жизнь и моё время. С. 219.

Katerina Clark, The Soviet Novel: History as Ritual, 3rd ed. (Bloomington: Indiana University Press, 2000), 191, 199–209.

Vera S. Dunham, In Stalin's Times: Middle-Class Values in Soviet Fiction (Cambridge: Cambridge University Press); Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950–1960-е годы. М.: Диалог-МГУ, 1999. С. 97; Паперный В. Культура Два. М.: Новое литературное обозрение, 1996; Громов Е. Сталин: Власть и искусство. М.: Республика, 1998.

Файджес О. Шептуны: частная жизнь в сталинской России / пер. с англ. М.: Азбука-Аттикус, 2008. С. 522–523.

Аннинский Л. А. Константин Симонов: «Я пришел вовремя» // Свободная мысль. 2005. №7. С. 154.

«Мы больше командуем, чем воспитываем»: Как виделось А. А. Фадееву руководство искусством // Источник. 2000. №2. С. 88–89.

«Мы больше командуем, чем воспитываем»: Как виделось А. А. Фадееву руководство искусством // Источник. 2000. №2. С. 95–98.

Записка Отдела науки и культуры ЦК КПСС от 8 февраля 1954 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 17, д. 454, лл. 33–36. Доступно на сайте Международного фонда «Демократия» (Фонд Александра Яковлева): http://www.idf.ru/11/.

Dina R. Spechler, Permitted Dissent in the USSR: Novy Mir and the Soviet Regime (New York: Praeger, 1982); Edith Rogovin Frankel, Novy Mir: A Case Study in the Politics of Literature, 1952–1958 (New York: Cambridge University Press, 1981).

Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950–1960-е годы. С. 131.

Анатолий Черняев в своих воспоминаниях писал, что прочитал за несколько недель в начале 1946 года произведения Анатоля Франса, Генриха фон Клейста, Уильяма Шекспира, Иоганна Вольфганга Гёте, Гюстава Флобера, Мориса Метерлинка, Оскара Уайльда, Августа Стриндберга и Блеза Паскаля. Черняев А. С. Моя жизнь и моё время. С. 197–198.

О Крониде Любарском см.: Кесених А. В. Поэма о жизни молодого советского физика 40–50-х годов // Вопросы истории техники и естествознания. 1998. №2. С. 125; об отношениях Горбачёва с Млынаржем см.: Gorbachev and Mlynář, Conversations with Gorbachev, 1–2, 22–24.

Подробнее см.: Зубок В. Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачёва / пер. Т. Алишичевой, М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011. С. 96–97.

Таубман У. Хрущёв: человек и эпоха / пер. с англ. М.: АСТ; Хранитель, 2005. С. 384; Самойлов Д. С. Памятные записки. С. 361.

Твардовский А. Т. Из рабочих тетрадей (1953–1960) // Знамя. 1989. №7. С. 125.

Запись от 23 октября 1955 г. // Эймонтова Р. Г. (ред.) Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. №6. С. 128.

Sandomirsky, “Soviet War Poetry,” 57, 60.

Самойлов Д. С. Памятные записки. С. 247. Стихи Слуцкого опубликованы в источнике: Евтушенко Е. А. (сост.) Строфы века: Антология русской поэзии. Минск: Полифакт, 1995. С. 641, 642, 643.

Самойлов Д. С. Памятные записки. С. 247. Стихи Слуцкого опубликованы в источнике: Евтушенко Е. А. (сост.) Строфы века: Антология русской поэзии. Минск: Полифакт, 1995. С. 346–347; Slutsky, Things That Happened.

Евтушенко Е. А. Волчий паспорт. М.: Вагриус, 1998. С. 11.

https://akhmadulina.ru/biografiya/.

Михайлов М. Московское лето. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1967. С. 85; Евтушенко Е. А. Волчий паспорт. С. 90.

Евтушенко Е. А. Волчий паспорт. С. 11.

Подробнее см.: Пихоя Р. Г. Медленно тающий лёд (1953–1958) // Международный исторический журнал. 2000. №7 (январь – февраль). URL: http://history.machaon.ru/all/number_07/analiti4/ice_print/.

Viktor Zaslavsky, La pulizia di classe: Il massacre di Katyn (Rome: Il Mulino, 2006).

Яковлев А. Н. Омут памяти. М.: Вагриус, 2000. С. 50.

Яковлев А. Н. Сумерки. М.: Материк, 2003. С. 253–255; Таубман У. Хрущёв: человек и эпоха / пер. с англ. М.: АСТ; Хранитель, 2005. С. 274.

Стенограмма закрытого партсобрания парторганизации московских писателей, издательства «Советский писатель», Литфонда СССР и Правления СП СССР от 29 марта 1956 г., ЦАОДМ, ф. 8132, оп. 1, д. 5, лл. 106–198; там же, д. 6, лл. 1–138; Таубман У. Хрущёв: человек и эпоха. С. 283.

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой, 1952–1962. Т. 2. М.: Согласие, 1997. С. 195–196.

Цит. по источнику: Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2000. С. 185.

См.: Chen Jian, “The Effects of the Secret Speech on China and Sino-Soviet Relations,” and Kathleen E. Smith, “Soviet Party Propagandists and the Secret Speech,” – доклад, представленный на конференции «De-Stalinization: The First Fifty Years after Khrushchev's Secret Speech», Feb. 16, 2006, Institute for European, Russian and Eurasian Studies, Washington D. C.

Комментарии от 12, 15, 19 и 25 марта 1956 г.// Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 1999. №6. С. 166–167.

Доклад Н. С. Хрущёва о культе личности Сталина на XX съезде КПСС: Документы. М.: РОССПЭН, 2002. С. 257–264, 405–428; Козлов В. А. «Политические волнения в Грузии после XX съезда КПСС» // Отечественная история. 1997. №3. С. 33–51. См. также: доклад [не позднее 23 мая 1956 г.] Бюро ЦК КП Грузии о массовых беспорядках в Тбилиси, Гори, Кутаиси, Сухуми и Батуми // Президиум ЦК КПСС, 1954–1958. Т. 2: Постановления, 1954–1958. М.: РОССПЭН, 2006. С. 283–303.

Выступление Вадима Медведева на круглом столе в Фонде Горбачёва, посвящённом 50-летию XX съезда партии, 15 февраля 2006 г. (стенограмма фонда); Алексеева Л. М., Гольдберг П. Поколение оттепели / пер. с англ. М.: Захаров, 2006. С. 76–77; Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь. Т. 5–7. М.: Художественная литература, 2000. С. 448.

ЦАОДМ, ф. 8132, оп. 1, дд. 6, 72, 74; Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953. С. 188–189.

Пихоя Р. Г. Медленно тающий лёд (1953–1958) // Международный исторический журнал. 2000. №7 (январь – февраль). URL: http://history.machaon.ru/all/number_07/analiti4/ice; воспоминания Орлова и других приведены в источнике: Лурье Л., Малярова И. (ред.) 1956 год: Середина века. СПб.: Нева, 2007. С. 182–196.

Постановление Президиума ЦК КПСС «Об открытии Пленума ЦК КПСС» от 25 мая 1956 г. // Президиум ЦК КПСС: Постановления, 1954–1958. С. 305, 308–309, 948; Relazione della delegazione Pajetta, Negarville, Pellegrini ad direzzione del Partito, July 18, 1956; also the letter from Guiseppe Boffa to Giancarlo Paietta, Oct. 3, 1956, Fondazione Gramsci, Rome.

Самойлов Д. С. Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995. С. 355–356, 360.

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 202.

Данное утверждение основано на анализе протоколов заседаний комитетов ВЛКСМ различных факультетов МГУ. ЦАОДМ, ф. 478, оп. 3, дд. 38, 39, 44. См. также: Кара-Мурза С. Г. «Совок» вспоминает. М.: Алгоритм, 2002. С. 134–136.

Интервью автора с Виктором Заславским, выпускником Ленинградского горного института 1950-х годов, 1 апреля 2006 г., Рим; Фомин В. И. (ред.) Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства очевидцев. М.: Материк, 1998. С. 208–217; Бобышев Д. В. Я здесь (Человекотекст). М.: Вагриус, 2003. С. 95–112.

Чешков М. А. «Нас взяли посреди реки…» // Карта. 1997. №17–18. С. 71; см. также интервью Т. Косиновой с М. А. Чешковым от 28 сентября 1992 г., коллекция устной истории, архив общества «Мемориал», Москва.

Чуйкина С. А., интервью с М. М. Красильниковым, 26 октября 1991 г., архив общества «Мемориал», Москва.

Трояновский В. Человек оттепели // Фомин В. И. Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства очевидцев. С. 31.

Пименов Р. И. Воспоминания. Т. 1 / под ред. Н. Митрохина. URL: http://www.chronos.msu.ru/RREPORTS/pimenov_vospominaniya_1.html.

Протоколы и постановления парторганизации МГУ, ЦАОДМ, ф. 478, оп. 2, дд. 18, 304; там же, оп. 3, дд. 30, 31, 33, 34, 44, 48, 50–52, 62, 63; частично опубликовано: Таранов Е. В. «Раскачаем Ленинские горы!» Из истории «вольнодумства» в Московском университете, 1955–1956 // Свободная мысль. 1993. №10. С. 99–101.

О симпатиях к диссидентам см.: Кузовкин Г. В. «Партийно-комсомольские преследования по политическим мотивам в период ранней «оттепели» // Корни травы: сборник статей молодых историков. М.: Звенья, 1996. С. 100–124. Глава основана на обширных архивных исследованиях и материалах устной истории.

Таранов Е. В. «Раскачаем Ленинские горы!» С. 100–101.

Холопов Б. Личная жизнь в тени ГБ // Дружба народов. 1994. №10. С. 131.

Таранов Е. В. «Раскачаем Ленинские горы!». С. 100–101.

Зубкова Е. Ю. Общество и реформы, 1946–1964. М.: Россия молодая, 1993. С. 139–145; Mark Kramer, “The Soviet Union and the 1956 Crises in Hungary and Poland: Reassessments and New Findings,” Journal of Contemporary History 33, no. 2 (1998): 195–197.

Коносов М. Записки вечного студента // Смена. 18 сентября 1993 г.; Бобышев Д. В. Я здесь. С. 133, 144–151.

ЦАОДМ, ф. 8132, оп. 1, д. 5.

О взлёте и падении Авдеенко см.: Авдеенко А. О. Отлучение // Знамя. 1989. №3. С. 5–73; там же. №4. С. 80–133; Cynthia Ann Ruder, Making History for Stalin: The Story of the Belomor Canal (Gainesville, Fla.: University of Florida Press, 1998), 59–66.

ЦАОДМ, ф. 8132, оп. 1, д. 5, лл. 188–196.

ЦАОДМ, ф. 8132, оп. 1, д. 6, лл. 4–9, 60–66, 85–86.

ЦАОДМ, ф. 8132, оп. 1, д. 6, лл. 4–9, 60–66, 85–86.

ЦАОДМ, ф. 8132, оп. 1, д. 5, лл. 195–196; д. 6, лл. 13–14, 58, 70–73.

Орлова Р. Д. Воспоминания о непрошедшем времени. М.: Слова, 1993. С. 227; Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950–1960-е гг. М.: Диалог-МГУ, 1999. С. 178, 170.

Стенограмма заседания от 5 апреля 1956 г., РГАЛИ, Фонд «Литературной газеты» (ф. 634), оп. 4, д. 1241, лл. 61, 87.

Горелик П. Друг юности и всей жизни // Горелик П. (ред.) Борис Слуцкий: Воспоминания современников. СПб.: Нева, 2005. С. 54.

Эренбург И. Г. О стихах Бориса Слуцкого // Литературная газета. 28 июля 1956 г.; об обстоятельствах публикации см.: Горелик П. (ред.) Борис Слуцкий: Воспоминания современников. С. 184–188.

Самойлов Д. С. Поденные записи. Т. 1. М.: Время, 2002. С. 268.

Письмо Фадеева было опубликовано только в октябре 1990 года в еженедельнике ЦК КПСС: «Гласность» // Известия ЦК КПСС. 1990. №10. С. 147–151.

См.: Зубок В. Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачёва / пер. Т. Алишичевой; под ред. Й. Баберовски и др. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011. С. 103–104.

РГАНИ, ф. 5, оп. 36, лл. 19, 133–134. Опубликовано Международным фондом «Демократия» (Фонд Александра Яковлева). URL: http://www.idf.ru/11/.

Я благодарен Уильяму Таубману за предоставленные выдержки из воспоминаний Игоря Черноуцана. См. также опубликованные фрагменты: «Искусство принадлежит народу» // Время новостей. 1 марта 2005 г. URL: http://www.cargobay.ru/news/vremja_novostejj/2005/3/1/id_57653.html.

Karl E. Loewenstein, “The Thaw: Writers and the Public Sphere in the Soviet Union, 1951–1957” (Ph.D. diss., Dec. 1999, Duke University); Каверин В. А. Эпилог: Мемуары. М.: Русская книга, 2002. С. 341–352; Быков Д. Л. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2007. С. 739.

Панкин Б. Д. Четыре «я» Константина Симонова. М.: Воскресение, 1999. С. 220–221. Симонов был не единственным, кого раздражал христианский гуманизм Пастернака. См.: выступление Сергея Смирнова на заседании Московского отделения Союза советских писателей 31 октября 1958 г. // Горизонт. 1988. №9; см. также: http://antology.igrunov.ru/50-s/esse/1084533076.html.

Дудинцев В. Д. «Добро не должно отступать» // Труд. 26 августа 1989 г.

Дудинцев В. Д. «Добро не должно отступать» // Труд. 26 августа 1989 г.

Панкин Б. Д. Четыре «я» Константина Симонова. С. 219.

Стенограмма заседания редколлегии по обсуждению статьи В. Дорофеева о романе Дудинцева «Не хлебом единым» от 18 октября 1956 г., РГАЛИ, Фонд «Литературной газеты» (ф. 634), оп. 4, д. 1271, лл. 3–52.

Дудинцев В. Д. «Добро не должно отступать».

Данный абзац представляет собой перевод из: Hugh McLean and Walter N. Vickery, The Year of Protest 1956 (New York: Random House, 1961), 155–159. См. также личные заметки о выступлении Паустовского в материалах М. А. Перельмана: РГАЛИ, ф. 2242, оп. 1, д. 69. О круизе «Победа» см.: Литературная газета. 10 июля 1956 г.

Из обзора дискуссии // Литературная газета. 27 октября 1956 г. С. 4.

Каверин В. А. Эпилог. С. 332; Симонов К. М. Литературные заметки // Новый мир. 1956. №12. С. 239–257.

Иофе В. В. Политическая оппозиция в Ленинграде, 1950–1960-х // Звезда. 1997. №7. С. 212–215; Иофе В. В. Новые этюды об оптимизме: Сборник статей и выступлений. СПб.: Мемориал, 1998. С. 98–99; Трофименков М. С. «Маленький Будапешт» на площади искусств: Эрмитаж, Пикассо, 1956… // Смена. 26 января 1990 г.

Краснопевцев до 1953 года был страстным сталинистом. В 1955 году вступил в партию, чтобы изменить её изнутри. См.: Рождественский С. Д. Материалы к истории самодеятельных политических объединений в СССР после 1945 года // Память: Исторический сборник. №5. М.: ИМКА-Пресс, 1981–1982. С. 231–233; Косинова Т., интервью с Львом Краснопевцевым, 10 августа 1992 г., Москва; Поликовская Л. В., интервью с Феликсом Белелюбским, участником кружка Краснопевцева; Косинова Т., интервью с Вадимом Козовым, 22 сентября 1992 г., Москва – все материалы хранятся в архивах общества «Мемориал» в Москве и Санкт-Петербурге.

РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 141, лл. 13–15, 67–68; Aksiutin in William Taubman, Sergei Khrushchev, and Abbott Gleason, eds., Nikita Khrushchev (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2000), 177–208.

Буковский В. К. «И возвращается ветер…» Нью-Йорк: Хроника, 1979. С. 109; интервью с Вадимом Козовым, 22 сентября 1992 г., архив общества «Мемориал», Москва.

Зубкова Е. Ю. Общество и реформы, 1946–1964. С. 144; Холопов Б. Личная жизнь в тени ГБ // Дружба народов. 1994. №10. С. 132, 133.

Лурье Л., Малярова И. 1956 год. С. 406–409, 413–415.

РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 236. Письмо было направлено писателю Юрию Збанацкому, который переслал его в ЦК КПСС 2 января 1957 г.

Бовин А. Е. XX век как жизнь: Воспоминания. М.: Захаров, 2003. С. 54–55.

Косинова Т., интервью с Эрнестом Скальским, 4 ноября 1992 г., архив общества «Мемориал», Санкт-Петербург.

Воспоминания Бориса Пустынцева в источнике: Косинова Т. «События 1956 г. в Польше глазами советских диссидентов» // Корни травы: Сборник статей молодых историков. М.: Звенья, 1996. С. 194.

Смена. 18 сентября 1996; Фурсенко А. А. (ред.) Заседания Президиума ЦК КПСС 4 и 29 ноября // Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. С. 202, 212, 979–980, 984.

РГАНИ, ф. 5, оп. 37, д. 2, лл. 95–97. См. также: Kramer, The Soviet Union and the 1956 Crises in Hungary and Poland,” 198.

Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957: Документы. М., 2001. С. 570–780; Президиум ЦК КПСС. С. 985–986.

«Литературная газета». 22 и 24 ноября 1956 г.; Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950-е–1960-е гг. С. 175–176.

Симонов К. М. – Хрущёву Н. С., 21 ноября 1956 г., АП РФ, ф. 3, оп. 34, д. 191, лл. 134–159, опубликовано в источнике: Источник. 1999. №6. С. 96–105; Slava Gerovitch, From Newspeak to Cyberspeak: A History of Soviet Cybernetics (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2002), 153–197.

Конференция началась 6–7 декабря и, после выходных, продолжилась 10 декабря 1956 года. РГАНИ, ф. 5, оп. 39, д. 12, лл. 161–217.

Совещание в ЦК КПСС по вопросам литературы, РГАНИ, ф. 5, оп. 39, д. 12, лл. 11, 23, 42. См. также версию этого документа, опубликованную Зоей Водопьяновой и Тамарой Домрачевой: «Документы свидетельствуют…» как партия руководила литературой // Вопросы литературы. 1996. №1. URL: http://magazines.russ.ru/voplit/1996/1/docum.htm.

Подробнее см.: Фурсенко А. А. (ред.) Президиум ЦК КПСС 1954–1964. Т. 1. С. 202, 212, 979–980, 984. О Корнейчуке и аналогии с кружком Петёфи см.: Каверин В. А. Эпилог. С. 353.

Гидони А. Солнце идет с запада: Книга воспоминаний. Торонто: Современник, 1980. С. 67–72; Славкин В. Памятник неизвестному стиляге. М.: Артист, Режиссер, Театр, 1966. С. 86–87.

Пименов Р. И. Воспоминания. С. 19. См. статистическую таблицу в источнике: Источник. 1995. №6. С. 153; см. также: Козлов В. А., Мироненко С. В., Эдельман О. В., Завадская Е. Ю. (ред.) Крамола: Инакомыслие в СССР при Хрущёве и Брежневе, 1953–1982 – Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР. М.: Материк, 2005. С. 36–41.

Шахназаров Г. Х. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001. С. 78.

Запись от 16 марта 1957 г. // Самойлов Д. С. Поденные записи. Т. 1. С. 272.

Таубман У. Хрущёв: человек и эпоха. С. 307, 384, 386; Волков А. И., Пугачёва М. Г., Ярмолюк С. Ф. (ред.) Пресса в обществе, 1959–2000: Оценки журналистов и социологов – Документы. М.: Московская школа политических исследований, 2000. С. 23.

Выступление Н. С. Хрущёва на совещании писателей в ЦК КПСС 13 мая 1957 г., АП РФ, ф. 42, оп. 1, д. 255, лл. 47–86, опубликовано в: «А вы сидите, как сурок, о демократии говорите» // Источник. 2003. №6. С. 81–82, 84.

Письмо Антонины Петерсон Дмитрию Шепилову от 3 мая 1957 г.; письмо инженера М. Петрыгина в ЦК КПСС от 25 января 1957 г.; письмо полковника П. Нестерова Никите Хрущёву от 30 января 1957 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 189, лл. 1–6, 29–30; там же, д. 190, лл. 142–162.

О методах руководства культурой Хрущёва см.: Таубман У. Хрущёв: человек и эпоха. С. 306–310, 384; а также: Твардовский А. Т. Из рабочих тетрадей (1953–1960) // Знамя. 1989. № 8. С. 135–140.

Дневник коммуны №33 от 9 июля 1960 г., ЦАДКМ, ф. 193, оп. 1, д. 1, тетрадь 1959–1961 гг., лл. 219–220. Это коллективный дневник друзей детства. Воспоминания моей матери Людмилы Зубок, присутствовавшей на встрече с Хрущевым на стадионе имени Ленина.

Самойлов Д. С. Поденные записи. Т. 1. С. 275. См. также: Черняев А. С. Моя жизнь. М.: Международные отношения, 1995. С. 221.

Например, Пономарёв П. Н., Поликарпов Д. А. и Фурцева Е. А.

Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950–1960-е гг. С. 129.

Иофе О. Политическая оппозиция в Ленинграде. С. 213.

Биккенин Н. Сцены общественной и частной жизни // Свободная мысль. 2001. № 3. С. 85–86.

Козлов В. А. Введение // Козлов В. А., Мироненко С. В. Крамола. С. 45–46.

Зезина М. Р. Шоковая терапия: от 1953-го к 1956 году // Отечественная история. 1995. № 3. С. 133; Волков В. С. Интеллектуальный слой в советском обществе. М.: Фонд «Развитие», 1999. URL: http://www.swolkov.narod.ru/ins/index.htm.

Hilary Pilkington, Russia's Youth and Its Culture: A Nation's Constructors and Constructed (London: Routledge, 1994), 70.

Записка в ЦК КПСС Московского горкома КПСС от 15 декабря 1956 г. РГАНИ, ф. 4, оп. 16, д. 1098, лл. 50–52; воспоминания Наума Клеймана и Натальи Рязанцевой // Фомин В. И. Кинематограф оттепели. С. 209–210, 216–217.

ЦАОДМ, ф. 478, оп. 3, д. 74, лл. 92, 99 и там же, д. 87, лл. 37, 103, 104. Опубликовано: Максимова Т. «Вольнодумство» в МГУ // Источник. 2000. № 3. С. 95.

Письмо Бориса Пастернака Константину Паустовскому от 12 июля 1956 г. // Пастернак Б. Собрание сочинений. Письма. М.: Художественная литература, 1992. Т. 5. С. 547; Пастернак Е., Пастернак Е. Переписка Пастернака с Фельтринелли // Континент. 2001. № 107. О страхах жены Пастернака Зинаиды см.: Isaiah Berlin, The Soviet Mind: Russian Culture under Communism, ed. Henry Hardy (Washington, D. C.: Brookings Institution Press, 2004), 68. Окутюрье М. Пастернак и социалистический реализм // Бочаров С., Парнис А. (ред.). Витторио: Международный научный сборник к 75-летию Витторио Страды. М.: Три квадрата, 2005. С. 656; Предисловие Евгения Пастернака // Афиани В., Томилина Н. (ред.). «А за мною шум погони»: Борис Пастернак и власть. Документы, 1956–1972. М.: РОССПЭН, 2001. С. 15, прим. 97.

Справка Отдела культуры ЦК КПСС о романе Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» [не позднее 31 августа 1956 г.]; Записка министра иностранных дел СССР Д. Т. Шепилова о передаче рукописи романа за границу, 31 августа 1956 г.; и резолюция В. Малина от 31 августа 1956 г. о рассылке членам Президиума. Опубликовано на сайте международного фонда «Демократия»: http://www.idf.ru/almanah/inside/almanah-doc/15/132.

См.: Письма Пастернака к Прyaйар // Новый мир. 1992. № 1. С. 127–189; Пастернак Е., Пастернак Е. Жизнь Бориса Пастернака: Документальное повествование. СПб.: Звезда, 2004. С. 447.

Пастернак Е. Борис Пастернак: Биография. М.: Художественная литература, 1997. С. 703–777.

Пастернак Е., Пастернак Е. Жизнь Бориса Пастернака: Документальное повествование. С. 462–463.

«Стенограмма общегородского собрания писателей», 31 октября 1958 г., самиздатская запись, опубликовано в: Горизонт: Общественно-политический ежемесячник. 1988. № 9.

Горелик П. Борис Слуцкий: Воспоминания современников. С. 53.

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. С. 297. Самойлов, по-видимому, уничтожил записи, относящиеся к наиболее драматичным событиям дела Пастернака.

Савицкий С. Андеграунд: История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 83.

Подробнее о «новой внешней политике» Советского Союза см.: Зубок В. Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачёва / пер. с англ. М.: РОССПЭН; Президентский центр Ельцина, 2011. Гл. 4; а также: Eleonory Gilburd, “The Revival of Internationalism in the 1950s,” paper presented at The Thaw: Soviet Society and Culture during the 1950s and the 1960s, conference held at the University of California, Berkeley, May 12–15, 2005.

О «завоевании сердец и умов» людей из стран третьего мира и других иностранцев см.: Constantin Katsakioris, “L'Union soviétique et les intellectuels africains: Internationalisme, panafricanisme et négritude pendant les années de la décolonization, 1955–1964,” Cahiers du Monde Russe, 47, nos. 1–2 (Jan. – June 2006): 15–32.

Frederick C. Barghoorn, The Soviet Cultural Offensive: The Role of Cultural Diplomacy in Soviet Foreign Policy (Westport, Conn.: Greenwood, 1960), 20; Aleksandr Fursenko and Timothy Naftali, One Hell of a Gamble: Khrushchev, Castro, and Kennedy, 1958–1964 (New York: Norton, 1997), 344; Сондерс Ф. ЦРУ и мир искусств. Культурный фронт холодной войны / пер. с англ. М.: ИМЭМО; Кучково поле, 2013.

Каверин В. Эпилог: Мемуары. М.: Русская книга, 2002. С. 377.

Доклад Министерства внутренних дел от 13 мая 1958 г. ГАРФ, «Особая папка» Н. С. Хрущева (1954–1956): Переписка МВД СССР с ЦК КПСС (1957–1959), д. 498, лл. 37–38.

Воспоминания Ирены Вербловской, цит. по источнику: Косинова Т. События 1956 г. в Польше глазами советских диссидентов // URL: http://polska.ru/polska/historia/desid_1956.html. См. также: Грудзинская-Гросс И. Под влиянием? И. Бродский и Польша // Старое литературное обозрение. 2001. № 2. URL: magazines.russ.ru/slo/2001/2/grgr.html.

David Caute, The Dancer Defects: The Struggle for Cultural Supremacy during the Cold War (New York: Oxford University Press, 2003), 411.

Славкин В. Памятник неизвестному стиляге. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1996. С. 150.

Гранин Д. Чужой дневник (1989) // URL: www.lib.ru/PROZA/GRANIN/strjourn.txt; Бурлацкий Ф., цит. по: Лурье Л., Малярова И. (ред.). 1956 год: Середина века. СПб.: Нева, 2007. С. 111.

Полевой Б. Н. в ЦК КПСС. РГАЛИ, ф. 631, оп. 26, д. 3826, лл. 5–46.

Аджубей А. Крушение иллюзий: Время в событиях и лицах. М.: Интербук, 1991. С. 128–135, 216; Полевой Б. Американские дневники // Октябрь. 1956. № 2. С. 93–143; Там же. № 3. С. 88–153; Там же. № 4. С. 86–151. Грибачёв Н. написал тринадцать статей об этой поездке, все опубликованы в «Литературной газете».

«О работе советско-американских институтов и переписке советских и американских граждан» (без даты). РГАЛИ, ф. 631, оп. 26, д. 3826, лл. 26–30.

Giuseppe Boffa, Memorie dal Comunismo: Storia confidenziale di quarant'anni che hanno cambiato volto all'Europa (Milano: Ponte alle Grazie, 1998), 17–21.

Время, оставшееся с нами: Филологический факультет в 1953–1958 гг. Воспоминания выпускников. М.: МАКС, 2004. С. 177–178.

Партийное руководство поручило Совету министров рассмотреть этот вопрос 21 июля 1953 года. 24 марта 1954 года В. Молотов, А. Микоян, М. Суслов, С. Борисов и С. Круглов представили Георгию Маленкову проект предложений. Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957: Документы. М.: РОССПЭН, 2001.

Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957: Документы. М.: РОССПЭН, 2001. С. 494–493; Slava Gerovitch, From Newspeak to Cyberspeak: A History of Soviet Cybernetics (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2002), 227–228, 234.

Raymond L. Garthoff, A Journey through the Cold War: A Memoir of Containment and Coexistence (Washington D. C.: Brookings Institution Press, 2001), 30–31. Леопольд Хаймсон в беседе с М. П. Зезиной. О времени и о себе // Отечественная история. 2006. № 6. С. 185.

Холопов Б. Личная жизнь в тени ГБ // Дружба народов. 1994. № 10. С. 131.

Robert Griscom, “Report on Russian Youth,” Ladies Home Journal, Feb. 1957.

Интервью с одним из первых ленинградских профессионалов в области фарцовки (незаконной практики покупки товаров и валюты у иностранцев) Валентином Тихоненко. Тарзан в своем отечестве // Пчела. 1997. № 11 (окт.-нояб.). URL: http://www.pchela.ru/podshiv/11/tarzan.htm.

Сондерс Ф. ЦРУ и мир искусств. Культурный фронт холодной войны / пер. с англ. М.: ИМЭМО; Кучково поле, 2013.

См.: Записка президента Академии художеств СССР А. М. Герасимова об «оживлении нездоровых, формалистических настроений в изобразительном искусстве» от 10 марта 1955 г. // Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957. С. 367–370; см. также: Записка в ЦК от 21 марта 1955 г. // Там же. С. 376–381. Аппарат ЦК КПСС и культура, 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 2005. С. 164.

См.: Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957. С. 316, 467, 474–475, 484–486.

Рубинштейн Д. Верность сердцу и верность судьбе: Жизнь и время Ильи Эренбурга / пер. с англ. М. А. Шерешевской. СПб.: Академический проект, 2002. С. 297–298; Caute, The Dancer Defects, 585–586. О фракционной борьбе между «старыми» и «молодыми» художниками, а также между соцреалистами и остальными см.: Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957. С. 198–201, 484–486.

Горелик П. (ред.). Борис Слуцкий: Воспоминания современников. СПб.: Нева, 2005. С. 50–51. О выставке Пикассо и ее значении для оттепели см.: Eleonory Gilburd, “Picasso in Thaw Culture,” Cahiers du Monde Russe 47, 1–2 (Jan. – June 2006): 65–108.

Долинин В., Северюхин Д. Преодоление немоты: Ленинградский самиздат в контексте независимого культурного движения, 1953–1991. СПб., 2003; Иванов Б., Робинский Б. (ред.). История ленинградской неподцензурной литературы, 1950–1980-е годы. СПб.: ДЕАН, 2000. С. 12.

Запись от 10 ноября 1956 г. (тетрадь 1), дневник для «Коммуны 33». ЦАДКМ, ф. 193, оп. 1, д. 2, л. 24.

Caute, The Dancer Defects, 452–456.

Truman Capote, The Muses Are Heard: An Account (New York: Random House, 1956), 82–83, 108, 168–171, 175.

Barghoorn, The Soviet Cultural Offensive, 298–299; Еженедельник Института СССР, 13 января 1956 г. С. 60–61. Это было издание Института по изучению СССР при радиостанции «Освобождение» (впоследствии «Свобода») в Мюнхене.

Caute, The Dancer Defects, 396; Marvin Kalb, Eastern Exposure (New York: Farrar, Straus and Cudahy, 1958), 66.

Государственное издательство художественной литературы, ведущее издательство художественной литературы в СССР, издавало американских авторов большими тиражами: Джон Стейнбек Гроздья гнева (225 000 экз.), Эптон Синклер Джимми Хиггинс (300 000 экз.) и Король-уголь (150 000 экз.). В 1959 году были изданы Собрание сочинений Марка Твена (300 000 экз.), Американская трагедия Теодора Драйзера и Бэббит Синклера Льюиса (по 225 000 экз. каждого). РГАНИ, ф. 5, оп. 33, д. 95, л. 11.

John Steinbeck, A Russian Journal (New York: Viking, 1948). Книга содержала прекрасные и выразительные фотографии, сделанные знаменитым Робертом Капой.

Отчет отдела ЦК от 31 января 1956 г. // Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957. С. 481.

Литературная газета, 28 февраля 1957 г.

И. Г. Эренбург – Д. Т. Шепилову, до 23 марта 1957 г. АП РФ, ф. 3, оп. 34, д. 192, лл. 63–63 об., опубликовано в источнике: Источник. 1997. № 2. С. 118.

Литературная газета, 23 марта 1957 г.

Подробнее о расколе см.: Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР, 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957. С. 499, 502.

Гурченко Л. Аплодисменты. М.: Центрполиграф, 1998. С. 300.

Ерофеева Г. Нескучный сад: Недипломатические заметки о дипломатической жизни. М.: Подкова, 1998. С. 85.

ЦХДМО, ф. 3, оп. 15, д. 18, л. 120; Герман М. Сложное прошедшее: Passé composé. СПб.: Печатный Двор, 2006. С. 261–262.

Клайберн (Клиберн) Ван // Иванян Э. А. Энциклопедия российско-американских отношений. XVIII–XX века. Москва: Международные отношения, 2001.

Отчет Сергея Кафтанова, заместителя министра культуры СССР в ЦК КПСС, 12 апреля 1958 г. «Срочно. Секретно» // Аппарат ЦК КПСС и культура, 1958–1964. С. 47–48; Caute, The Dancer Defects, 397–398.

Запись от 18 апреля 1958 г. (тетрадь 1), дневник «Коммуны 33». ЦАДКМ, ф. 193, оп. 1, д. 2, л. 114.

Caute, The Dancer Defects, 397–398; Walter L. Hixson, Parting the Curtain: Propaganda, Culture, and the Cold War (New York: St. Martin's, 1997), 156.

Доклад ЦК ВЛКСМ в ЦК КПСС от 16 апреля 1954 г. РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 81, лл. 66–68.

Млечин Л. М. КГБ. Председатели органов безопасности. Рассекреченные судьбы. М.: Центрполиграф, 2006.

ЦХДМО, ф. 3, оп. 15, д. 2, лл. 1, 3–4, 8; там же, оп. 104, д. 30, лл. 169–170.

ЦХДМО, ф. 4, оп. 15, д. 2, л. 30; там же, ф. 34, оп. 15, д. 4, лл. 40–43.

Стенограммы заседаний Комиссии по подготовке фестиваля в ЦК ВЛКСМ см.: ЦХДМО, ф. 3, оп. 15, д. 11, л. 18.

Российская газета, 21 июля 2005 г.; Аджубеи А. Крушение иллюзий. С. 119–130.

ЦХДМО, ф. 4, оп. 104, д. 3, лл. 13–19.

ЦХДМО, ф. 3, оп. 15, д. 18, л. 119; ГАРФ, ф. 9401, оп. 2, д. 491, лл. 153, 155.

ЦХДМО, ф. 3, оп. 15, д. 4, лл. 34–37, 95–97.

Эта тема развита в работе: Kristin Roth-Ey, “'Loose Girls' on the Loose? Sex, Propaganda, and the 1957 Youth Festival,” in Melanie Ilič, Susan E. Reid, and Lynne Attwood, eds., Women in the Khrushchev Era (New York: Palgrave Macmillan, 2004), 75–95.

Vittorio Strada, Autoritratto auticritico: Archeologia della rivoluzione d'Ottobre (Roma: Liberal Edizioni, 2004), 33–34.

О подготовке и запланированных мероприятиях см.: ЦХДМО, ф. 3, оп. 15, д. 136. См. также ежедневные отчеты ВЛКСМ и МВД о фестивале: ЦАОДМ, ф. 4, оп. 104, д. 31 и ГАРФ, ф. 9401, оп. 2, д. 491. В доступе к отчетам КГБ о фестивале, хранящимся в ЦАОДМ, мне было отказано.

Аджубей А. Крушение иллюзий. С. 186.

Обзор польской прессы № 208 // Glos Pracy, 3 августа 1957 г. «Красный архив» Архива Открытого общества, Будапешт.

Козлов А. Козёл на саксе. М.: Вагриус, 1998. С. 102.

Волков А. И., Пугачёва М. Г., Ярмолюк С. Ф. (ред.). Пресса в обществе, 1959–2000: Оценки журналистов и социологов – Документы. М.: Московская школа политических исследований, 2000. С. 21.

Зубкова Е. Ю. Россия после войны: надежды, иллюзии, разочарования, 1945–1957 / пер. с англ. М.: РОССПЭН, 2003. С. 200.

Козлов А. Козёл на саксе. С. 112.

Брусиловский А. Время художников. М.: Магазин искусства, 1999. С. 3–4; Тамручи Н. Из истории московского авангарда // Знание – сила. 1991. № 5.

ЦХДМО, ф. 3, оп. 15, д. 2, л. 132.

Там же, л. 137; Информация ВЛКСМ от 3 августа 1957 г. и Отчет Центральной студии телевидения о фестивале от 17 августа 1957 г., ЦХДМО, ф. 4, оп. 104, д. 30, лл. 80, 175.

ГАРФ, ф. 9401, оп. 2, д. 491, л. 276.

См. телесериал Леонида Парфёнова «Намедни», часть о 1962 г., производство НТВ, Россия.

ЦАОДМ, ф. 4, оп. 104, д. 31, л. 134; Daniel Schorr, Staying Tuned: A Life in Journalism (New York: Pocket Books, 2001).

Garthoff, A Journey through the Cold War, 36.

Летом 1957 года в группу, помимо Краснопевцева, входили Николай Обущенков, Николай Покровский, Леонид Рендель, Марат Чешков, Натан Эйдельман, Владимир Меньшиков, Вадим Козовой, Михаил Семененко, Марк Гольдман и несколько других молодых интеллектуалов.

Интервью с Лясотой, 3 ноября 1992 г., устная историческая коллекция «Мемориала», архив «Мемориала», Москва.

Информация № 20 «О ходе Всемирного фестиваля молодежи и студентов», 10 августа 1957 г., ЦАОДМ, ф. 4, оп. 104, д. 31, л. 161.

«В 1956 году я возмущался Израилем за раскол мирового общественного мнения в дни будапештского кризиса». Померанц Г. Записки гадкого утенка. М.: Московский рабочий, 1998. С. 321.

Воспоминания Арсения Березина, в то время молодого ленинградского физика, участника фестиваля. Интервью автора с Березиным, 15 ноября 2000 г., Александрия (Вирджиния, США).

ЦАОДМ, ф. 4, оп. 104, д. 31, лл. 8–9, 67, 81, 110; РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 233, л. 123.

Евтушенко в сериале CNN «Холодная война». URL: http://www.cnn.com/SPECIALS/cold.war/episodes/14/interviews/yevtushenko.

ГАРФ, ф. 9401, оп. 2, д. 491, л. 433; Козлов А. Козёл на саксе. С. 106–107. См. также: Roth-Ey, “'Loose Girls' on the Loose?'”

Козлов А. Козёл на саксе. С. 107.

ГАРФ, ф. 9401, оп. 2, д. 491, л. 377.

Информация № 16, 6 августа 1957 г., ГАРФ, ф. 9401, оп. 2, д. 491, л. 362.

Отчет о фестивале, 29 августа 1957 г., ЦХДМО, ф. 3, оп. 15, д. 4, л. 105; д. 83, л. 49; РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 233, л. 122.

РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 233, л. 162.

ЦГАОД, ф. 1, оп. 5, д. 810, л. 301.

Буковский В. Как строился замок. Моя жизнь в диссидентстве. М.: Русский путь, 2003. С. 139.

Письмо М. И. Туровской автору, 25 июня 2000 г., Москва.

Козлов А. Козёл на саксе. С. 100–101.

Аджубей А. Крушение иллюзий. С. 187.

Доклад Шелепина «Об улучшении идейно-воспитательной работы комсомольских организаций среди молодежи», пленарное заседание ЦК ВЛКСМ. РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 233, лл. 6–10.

Доклад Шелепина «Об улучшении идейно-воспитательной работы комсомольских организаций среди молодежи», пленарное заседание ЦК ВЛКСМ. РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 233, л. 12.

Caute, The Dancer Defects, 457.

Ильичев Л., Романов А., Казаков Г. в ЦК КПСС, 6 августа 1958 г., «О глушении иностранных радиостанций». РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 75, лл. 165–167.

Козлов А. Козёл на саксе. С. 76–96.

Таскина Е. Китайские годы Олега Лундстрема // Проблемы Дальнего Востока. 2006. № 1. С. 144–148.

Barghoorn, The Soviet Cultural Offensive, 22–23; Hixson, Parting the Curtain, 151–158.

Полный список этой группы обнаружен в архиве: ЦХДМО, ф. 1, оп. 46, д. 249, лл. 58–59.

Краткое содержание переговоров с партийно-правительственной делегацией ГДР 9 июня 1959 г. АВП РФ, ф. 0742, оп. 4, папка 31, д. 33, лл. 86–87. С. 212.

Аджубей А. Крушение иллюзий. С. 130–134; Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева // Отечественная история. 2000. № 5. С. 169; Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева, запись от 21 июля 1959 г. / публ. Р. Г. Эймонтовой // Отечественная история. 1999. № 6. С. 169.

Hixson, Parting the Curtain, 188–189.

Hixson, Parting the Curtain, 188–189. С. 201, 211.

Народный архив, Москва, ф. 306, л. 37.

Hixson, Parting the Curtain, 190; Зубок В. «Зато мы делаем ракеты»: Страсти вокруг американской выставки в Сокольниках в 1959 году // Родина. 1998. № 2. С. 76–78; интервью автора с Джоан Урбан, одной из гидов выставки, 9 марта 1999 г., Вашингтон (округ Колумбия).

Бобышев Д. Я здесь (Человекотекст). М.: Вагриус, 2003. С. 211; Susan E. Reid, “Cold War in the Kitchen: Gender and the De-Stalinization of Consumer Taste in the Soviet Union under Khrushchev,” Slavic Review 61, no. 2 (2002): 223–224.

Hixson, Parting the Curtain, 212, 228.

Vladimir Shlapentokh, “The Changeable Soviet Image of America,” in Anti-Americanism: The Annals of the American Academy of Political and Social Science (Newbury Park, Calif.: Sage, 1988), 497:157–171; Eric Shiraev and Vladislav Zubok, Anti-Americanism in Russia: From Stalin to Putin (New York: Palgrave, 2000), 10, 13–14.

Mikhail Gorbachev and Zdeněk Mlynář, Conversations with Gorbachev on Perestroika, the Prague Spring, and the Crossroads of Socialism, trans. George Shriver (New York: Columbia University Press, 2002), 36.

Garthoff, A Journey through the Cold War, 32.

Волков А. И., Пугачёва М. Г., Ярмолюк С. Ф. Пресса в обществе. С. 67–78.

Подробнее см.: Вестад О. А. Глобальная холодная война: Третий мир и создание нашего времени / пер. с англ. М.: Новое издательство, 2011. С. 69–71.

Интервью и беседы автора с Александром Ложкиным, выпускником Московского инженерного училища, работавшим в 1956–57 гг. «советником» в Китае (1997–2002 гг., Москва).

Воспоминания Елены Боннер (2005): www.echo.msk.ru/guests/341/; Гарвардский университет, Архив Андрея Сахарова, папка S.IV.22.17.

Каманин Н. П. Скрытый космос. М.: Инфортекст-ИФ, 1997. Т. 1. С. 233.

Грушин Б. А. Четыре времени России в зеркале опросов общественного мнения: Жизнь 1-я – «Эпоха Хрущёва». М.: Прогресс-Традиция, 2001. С. 220.

Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 55.

Юность. 1960. № 12. С. 3; Евтушенко Е. «Мир висел на волоске» // Новая газета. 7 ноября 2005 г.

Евтушенко Е. «Мир висел на волоске».

ЦХДМО, ф. 1, оп. 5, д. 824, лл. 108–109, 137; Кара-Мурза С. «Совок» вспоминает. М.: Алгоритм, 2002. С. 218–244.

Шахназаров Г. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001. С. 71.

См. результаты переписи населения 1959 г. в: Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 2: 1940–1959. М.: РОССПЭН, 2001. С. 366; Переведенцев В. Страна стариков // Отечественные записки. 2004. № 4. URL: http://magazines.russ.ru/oz/2004/4/2004_4_3.html; Mie Nagachi, “Replacing the Dead: The Politics of Reproduction in the Post-War Soviet Union,” доклад на конференции Американской ассоциации содействия развитию славистики, 17 ноября 2006 г., Вашингтон (округ Колумбия).

Aileen Kelly, “In the Promised Land,” New York Review of Books, Nov. 29, 2001; Juliane Fürst, Polly Jones, and Susan Morrissey, “The Relaunch of the Soviet Project, 1945–1964: Introduction,” Slavonic and East European Review (London), 86, no. 2 (Apr. 2008): 206.

Козлов В. А., Мироненко С. В., Эдельман О. В., Завадская Е. Ю. (ред.). Крамола: Инакомыслие в СССР при Хрущёве и Брежневе, 1953–1982 – Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР. М.: Материк, 2005.

Селюнин В., Ханин Г. Лукавая цифра // Новый мир. 1987. № 2. С. 181–201; Philip Hanson, The Rise and Fall of the Soviet Economy: An Economic History of the USSR from 1945 (London: Longman, 2003), 48–49.

Daniel Shorr, Staying Tuned: A Life in Journalism (New York: Pocket Books, 2001), 86.

Президиум ЦК КПСС, 14 декабря 1959 г. С. 397–400.

Барсуков Н. Коммунистические иллюзии Хрущёва: О разработке третьей программы партии и Мысли вслух: замечания Н. С. Хрущёва на проект третьей программы КПСС (цит. по источнику: Таубман У. Хрущёв: Человек и эпоха / пер. с англ. М. Ш. Мусиной. М.: Молодая гвардия, 2008–2011).

Зубкова Е. Ю. Россия после войны: надежды, иллюзии, разочарования, 1945–1957 / пер. с англ. М.: РОССПЭН, 2003. С. 175.

L. G. Churchward, The Soviet Intelligentsia: An Essay on the Social Structure and Roles of Soviet Intellectuals during the 1960s (London: Routledge and Kegan Paul, 1973), 11, 20; Волков С. В. Интеллектуальный слой в советском обществе. М.: Фонд «Развитие», 1999. С. 30–31, 126–127.

Таубман У. Хрущёв. С. 382; Stephen E. Harris, “Moving to the Separate Apartment: Building, Distributing, Furnishing, and Living in Urban Housing in Soviet Russia, 1950s–1960s” (Ph.D. diss., University of Chicago, 2003).

Katerina Gerasimova, “Public Privacy in the Soviet Communal Apartment,” in Gabor Rittersporn, M. Rolfe, and J. Behrends, eds., Public Spheres in Soviet-Type Societies (special edition, 2003); Фигес О. Шептуны: Частная жизнь в сталинской России. М.: АСТ, 2009. С. 174–186.

Таубман У. Хрущёв. С. 372.

Аджубей А. Крушение иллюзий: Время в событиях и лицах. М.: Интербук, 1991. С. 143.

Steven Zaloga, The Kremlin's Nuclear Sword: The Rise and Fall of Russia's Strategic Nuclear Forces, 1945–2000 (Washington, D. C.: Smithsonian Institution Press, 2002).

Симонов Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1930–1950-е годы. М.: РОССПЭН, 1996. С. 249–250, 303, 307; Viktoria Glazyrina, “Krasnoiarsk-26: A Closed City of the Defense-Industry Complex,” in John Barner and Mark Harrison, eds., The Soviet Defence-Industry Complex from Stalin to Khrushchev (London: Macmillan, 2000), 196; Ладыженский Я. Красноярск-26 // Дружба народов. 1996. № 6. С. 125–151; Simonov, The Military-Industrial Complex, 249–250, 307.

Slava Gerovitch, From Newspeak to Cyberspeak: A History of Soviet Cybernetics (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2002), 133.

Paul R. Josephson, New Atlantis Revisited: Akademgorodok, the Siberian City of Science (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1997), 3–15; РГАНИ, ф. 13, оп. 1, д. 528, лл. 13–24; Шубкин В. “Возрождающаяся социология и официальная идеология” // Батыгин Г. С., Ярмолюк С. Ф. (ред.). Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999. С. 71.

Казарин В. Образование, наука и интеллигенция в Восточной Сибири, вторая половина 40-х – середина 60-х годов XX в. Иркутск: Изд-во Иркутского университета, 1998. С. 205–206, 220.

Aline Mosby, The View from No. 13 People's Street (New York: Random House, 1962), 295.

Герман М. Сложное прошедшее. СПб.: Искусство-СПб, 2000. С. 383; кадры из телесериала Леонида Парфёнова «Намедни (1961–1991)», серия «1961», производство НТВ, Москва, 1997.

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущёве (Государственно-церковные отношения в СССР в 1939–1964 годах). М.: Грааль, 2000. С. 360–363.

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущёве (Государственно-церковные отношения в СССР в 1939–1964 годах). М.: Грааль, 2000. С. 361–385; РГАНИ, ф. 5, оп. 33, д. 190, лл. 14–47, 120, 144–148.

Козлов А. Козёл на саксе. М.: Вагриус, 1998. С. 139–140.

Народное хозяйство СССР в 1958 году: Статистический ежегодник. М.: Госстатиздат ЦСУ СССР, 1959. С. 350; Пихоя Р. «Почему Хрущёв потерял власть» // Международный исторический журнал. 2000. № 8. URL: http://www.history.machaon.ru/all/number_08/analiti4/khrushchev/1/.

Таубман У. Хрущёв. С. 305–306, 376–378; Пихоя Р. «Почему Хрущёв потерял власть».

Пихоя Р. «Почему Хрущёв потерял власть».

Герман М. Сложное прошедшее. С. 334; Лебина Н., Чистиков А. Обыватель и реформы: Картины повседневной жизни горожан в годы НЭПа и хрущёвского десятилетия. СПб.: Дмитрий Буланов, 2003. С. 234.

Дневник Ивана Щеголихина, 20 июня 1960 г. URL: http://prostor.samal.kz/texts/num0903/1cheg0903.htm [заменить URL]; Лебина Н., Чистиков А. Обыватель и реформы. С. 232–233.

Ольшанский Д. «Были мы ранними» // Батыгин Г., Ярмолюк С. (ред.). Российская социология. С. 183–184.

Черняев А. Моя жизнь и моё время. М.: Международные отношения, 1995. С. 238. См. также схожие воспоминания: Новиков В. «Высоцкий» // Новый мир. 2001. № 11. URL: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2001/11/nov.html.

Cообщение Наташи Саймс (Тимофеевой) автору, 6 апреля 2006 г.

Rosalind J. Marsh, Soviet Fiction since Stalin: Science, Politics and Literature (Beckenham, Eng.: Croom Helm, 1986), chap. 4.

Беляев А. В., Расторгуев А. А. История Дубны в ее топонимах (1993). URL: http://www.dubna.ru/rastor/History/History.htm.

Пастернак Е. Б. Борис Пастернак: Биография. URL: http://pasternak.niv.ru/pasternak.bio/pasternak-e-b/biografiya-9-3.htm (С. 465).

Беляев А. В., Расторгуев А. А. История Дубны.

Matthew Evangelista, Unarmed Forces: The Transnational Movement to End the Cold War (Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1999); Lawrence S. Wittner, Resisting the Bomb: A History of the World Nuclear Disarmament Movement, 1954–1970 (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1997), 279–283.

Слуцкий Б. О других и о себе. М.: Вагриус, 2005. С. 189. Воспоминания Аркадия Высоцкого о своем отце см.: Крылов А. (ред.). Четыре четверти пути. М.: Физкультура и спорт, 1988. С. 14.

Баталов А. «Как я был Гусевым» // Германова И. Г., Кузьмина Н. Б. (ред.). Мой режиссёр Ромм. М.: Искусство, 1993. С. 259.

Данные взяты из источника: Josephson, New Atlantis Revisited. С. 23.

Полетаев И. «В защиту Юрия» // Комсомольская правда. 11 октября 1959 г.

Герович С. From Newspeak to Cyberspeak. С. 173–179.

Там же; Полетаев А. И. «Военная кибернетика», или фрагмент из истории отечественной «лженауки». URL: http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/BIO/POLETAEV.HTM.

Герович С. From Newspeak to Cyberspeak. С. 162, 299; Полетаев А. «Военная кибернетика».

Алексеева Л. М., Гольдберг П. Поколение оттепели / пер. с англ. М.: Захаров, 2006. С. 96–97.

«Опасность атомной войны и предложение президента Эйзенхауэра», докладная записка В. Малышева Н. Хрущёву, 1 апреля 1954 г. РГАНИ, ф. 5, оп. 126, д. 126, л. 38; Сахаров А. Воспоминания. Нью-Йорк: Изд-во Чехова, 1990. С. 261–269.

Evangelista, Unarmed Forces; Wittner, Resisting the Bomb, 279–283.

Герович С. From Newspeak to Cyberspeak. С. 183–188; Nikolai Krementsov, Stalinist Science (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1997), 158–184.

«Страницы истории советской генетики в литературе последних лет» // Вопросы истории техники и естествознания. 1987. № 4. С. 113–124; Герович С. From Newspeak to Cyberspeak. С. 184.

Илизаров С. С. «Академический июнь 1958-го». URL: http://russcience.euro.ru/. Среди физиков, поддерживавших генетику против Лысенко, были Яков Зельдович, Андрей Сахаров, Аркадий Мигдал, Исаак Померанчук, Виталий Гинзбург, Моисей Марков и Абрам Алиханов.

Бобков В. В., Саканян Е. С. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, 1900–1981. М.: Памятники исторической мысли, 2002. С. 254–256, 257–262, 559–566; Полетаев А. «Военная кибернетика»; Герович С. From Newspeak to Cyberspeak. С. 183.

Илизаров С. С. «Я низведён до уровня учёного раба…» (атомный проект – Ландау – ЦК КПСС). URL: http://russcience.euro.ru/papers. Об участии Ландау в атомном проекте см.: Пихоя Р. Медленно тающий лёд (1953–1958) // Международный исторический журнал. 2000. № 7. URL: http://history.machaon.ru/all/number_07/analiti4/ice_print/.

А. С. Гроссман «Из досье КГБ на академика Л. Д. Ландау», Вопросы истории. 1992. № 8. С. 112–118; «Гений Ландау: к 100-летию со дня рождения», Природа. 2008. № 1. С. 22–25 (воспоминания С. С. Герштейна); «По данным агентуры и оперативной техники… Справка КГБ СССР об академике Л. Д. Ландау», Исторический архив. 1993. № 3. С. 153–159.

Самойлов Д. Поденные записи. М.: Время, 2002. Т. 1. С. 259; Дробанцева-Ландау К. Академик Ландау: Как мы жили. М.: Захаров, 1999.

Josephson, New Atlantis Revisited, 43–53.

Николаев Г. «Мой многоликий атом: Через всю жизнь» // Звезда. 2006. № 8. URL: http://magazines.russ.ru/zvezda/2006/8/ni5.html.

Иванов В. «Голубой зверь (Воспоминания)» // Звезда. 1995. № 3. С. 158, 166–167; Герович С. From Newspeak to Cyberspeak. С. 227–228, 235.

Слуцкий Б. Физики и лирики // Литературная газета. 13 октября 1959 г.

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному // Если. 1998. № 11–12. URL: http://lib.ru/STRUGACKIE/comments.txt.

Mark Hopkins, Mass Media in the Soviet Union (New York: Pegasus, 1970): 248.

Ильичев Л., Романов А., Казаков Г. – в ЦК КПСС, 6 августа 1958 г., «О заглушении иностранных радиостанций». РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 75, лл. 163–167.

Воспоминания Рады Аджубей // Волков А. И., Пугачёва М. Г., Ярмолюк С. Ф. (ред.). Пресса в обществе, 1959–2000: Оценки журналистов и социологов – Документы. М.: Московская школа политических исследований, 2000. С. 44.

Об Алексее Аджубее см.: воспоминания журналистки Эллы Максимовой «Начало» // Аджубей Р. и др. (ред.). Алексей Аджубей в коридорах четвёртой власти. М.: Известия, 2003; а также две книги мемуаров Аджубей: Аджубей А. Крушение иллюзий и Аджубей А. Те десять лет. М.: Советская Россия, 1989.

Воспоминания Мелора Стуруа // Аджубей Р. и др. Алексей Аджубей в коридорах. С. 263.

Стенограмма летучки в «Известиях», 1 июня 1959 г. // Воспоминания Мелора Стуруа // Аджубей Р. и др. Алексей Аджубей в коридорах. С. 112–113.

Стенограмма летучки в «Известиях», 1 июня 1959 г. // Воспоминания Мелора Стуруа // Аджубей Р. и др. Алексей Аджубей в коридорах. С. 114.

Стенограмма летучки в «Известиях», 8 июня 1959 г. // Воспоминания Мелора Стуруа // Аджубей Р. и др. Алексей Аджубей в коридорах. С. 114–115, 119.

О «пяти принципах» см.: Волков А. «Пять главных принципов» // Аджубей Р. и др. Алексей Аджубей в коридорах. С. 215–216.

Аджубей А. Те десять лет. С. 21; Исмаилова Н. «Уроки на всю жизнь» // Аджубей Р. и др. Алексей Аджубей в коридорах. С. 100.

Интервью автора с Владленом Кривошеевым, 19 мая 1999 г., Москва; Мамлеев Д. «Азарт молодости» // Аджубей Р. и др. Алексей Аджубей в коридорах. С. 86–90.

Аграновский Г. Ф. (ред.). Воспоминания об Анатолии Аграновском. М.: Советский писатель, 1988.

Аграновский А. «Как я был первым», 1962. URL: http://www.agranovsky.ru/history/roots/papa.htm.

Аграновский А. «Как я был первым», 1962. URL: http://www.agranovsky.ru/history/roots/papa.htm.

Thomas C. Wolfe, Governing Soviet Journalism: The Press and the Socialist Person after Stalin (Bloomington: Indiana University Press, 2005), 71–103, esp. 85, 98; Альбац Е. “Победа” // Голембиовский И. Н. (ред.). Уроки Аграновского. М.: Известия, 1986. С. 53–69.

Воспоминания Мелора Стуруа // Аджубей Р. и др. Алексей Аджубей в коридорах четвёртой власти. С. 264.

Аджубей Р. и др. Алексей Аджубей в коридорах. С. 118; Волкова Т. «Человек эпохи: А. И. Аджубей – редактор «Комсомольской правды» и «Известий». URL: http://www.mediascope.ru/?id_menu=2&id_menu_item=4&id_object=4&id_item=205.

Грушин Б. Четыре времени России: Эпоха Хрущёва. М.: Прогресс-Традиция, 2001. С. 44–47, 50. Эта монография содержит наиболее ценные первичные данные об общественном мнении в СССР того периода. См. также: Грушин Б. «Институт общественного мнения – отдел «Комсомольской правды» // Волков А. И., Пугачёва М. Г., Ярмолюк С. Ф. (ред.). Пресса в обществе. С. 49.

Грушин Б. Четыре времени России. С. 69–70, 91–92.

Грушин Б. Четыре времени России. С. 76, 79, 96, 98, 102, 107–108.

Интервью автора с Владленом Кривошеевым, 19 мая 1999 г., Москва.

Аджубей А. Крушение иллюзий. С. 135–136.

Волков А. И., Пугачёва М. Г., Ярмолюк С. Ф. Пресса в обществе. С. 56.

Интервью с журналистом Анатолием Стреляным на Радио «Свобода» в программе «Неизвестная целина», 29 февраля 2004 г. URL: http://www.svoboda.org/programs/TD/2004/TD.022904.asp; Черниченко в «Интеллектуальной России», 20 сентября 2007 г. URL: http://www.intelros.ru/2007/09/20/velikijj_razdrazhitel_jurijj_chernichenko_o_predannojj_revoljucii.html.

Ильичев Л., Романов А., Казаков Г. – в ЦК КПСС, 6 августа 1958 г., л. 168.

Беседа с Томасом Дигеном, 10 февраля 1959 г.; ответ Л. Ильичева и Г. Казакова в ЦК КПСС, 18 февраля 1959 г. РГАНИ, ф. 5, оп. 33, д. 95, лл. 1, 3.

Коммунист. 1959. № 8. С. 66; Вестник статистики. 1959. № 4. С. 92; Телевидение и УКВ. 1958. № 49. С. 5.

Кузнецов Г., Месяцев Н. Золотые годы отечественного телевидения, 1957–1970. URL: http://www.tvmuseum.ru/.

Кузнецов Г., Месяцев Н. Золотые годы отечественного телевидения, 1957–1970. URL: http://www.tvmuseum.ru/.

В 2001 году воспоминания организаторов КВН были опубликованы онлайн. URL: http://www.amik.ru/page/4.html. См. также: Остромоухова Б. «КВН – молодёжная культура шестидесятых» // Неприкосновенный запас. 2004. № 3. URL: http://www.nlo.magazine.ru/philosoph/sootech/sootech83.html; История телевидения. 1997. № 1. URL: http://www.nlobooks.ru/.

Саппак В. Телевидение и мы: Четыре беседы. М.: Искусство, 1963. С. 46.

Саппак В. Телевидение и мы: Четыре беседы. М.: Искусство, 1963. С. 51, 63, 82–84, 95, 103, 112, 117, 125, 126–127; Зоркая Н. Записки мечтателя (перечитывая книгу) // Телевидение: Вчера, сегодня, завтра. 1984. № 4. URL: http://www.evartist.narod.ru/text12/89.htm.

Кузнецов Г., Месяцев Н. Золотые годы отечественного телевидения; предложения о гонорарах от государственного телевидения в ЦК КПСС см.: РГАНИ, ф. 5, оп. 33, д. 72, лл. 19–30.

Кузнецов Г., Месяцев Н. Золотые годы отечественного телевидения.

Кузнецов Г., Месяцев Н. Золотые годы отечественного телевидения.

Коржавин Н. В соблазнах кровавой эпохи. М.: Захаров, 2006. Т. 2. С. 579.

Anatoly Smeliansky, The Russian Theater after Stalin (Cambridge: Cambridge University Press, 1999), 24–29.

Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели. С. 95.

Грушин Б. Четыре времени России. С. 159–160.

Грушин Б. Четыре времени России. С. 206; Волков А. И., Пугачёва М. Г., Ярмолюк С. Ф. Пресса в обществе. С. 57.

Грушин Б. Четыре времени России. С. 186, 191.

Грушин Б. Четыре времени России. С. 202; Волков А. И., Пугачёва М. Г., Ярмолюк С. Ф. Пресса в обществе. С. 58.

Воспоминания Николая Обущенкова: «Дело» молодых историков // Вопросы истории. 1994. № 4. С. 124. В 1956 году число арестованных и осуждённых за «антисоветскую пропаганду и агитацию» составило 384 человека; в 1957 году этот показатель резко вырос до 1964, а в 1958 году всё ещё составлял 1416 человек. Иофе В. Политическая оппозиция в Ленинграде 50–60-х // Звезда. 1997. № 7. С. 213.

Ронкин В. На смену декабрям приходят январи. М.: Мемориал, Звенья, 2003. С. 145, 150.

Я имел возможность ознакомиться с материалами о членах группы «Колокол» в архиве отделения общества «Мемориал» в Санкт-Петербурге в январе 2007 года.

Интервью с Львом Карпинским // Батыгин Г., Ярмолюк С. Российская социология. С. 190–204; биографические данные из источника: Moscow News. 26 ноября 2004 г.

Черняев А. Моя жизнь и моё время. С. 46.

Лебина Н., Чистиков А. Обыватель и реформы. С. 284–286.

Сталин в 1950 году, цит. по источнику: Ethan Pollock, Stalin and the Soviet Science Wars (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2006), 182.

Подробнее см.: Robert D. English, Russia and the Idea of the West: Gorbachev, Intellectuals and the End of the Cold War (New York: Columbia, 2000), 70–72.

Черняев А. Моя жизнь. С. 225–236; Шахназаров Г. С вождями и без них. С. 94–95.

Самойлов Д. Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995. С. 245.

О стремительном расширении «частной» и «частно-публичной» (в отличие от «официально-публичной») сферы в советской жизни см.: Воронков В. Социологическое поколение 1960-х // Алексеева Л. Поколение оттепели. М.: Захаров, 2006. С. 379–380.

Алексеева Л. М., Гольдберг П. Поколение оттепели / пер. с англ. М.: Захаров, 2006. С. 96–97.

Рассадин С. Шестидесятники: Книги о молодом современнике // Юность. 1960. № 12. С. 58–62. Рассадин С. Книга прощаний: Воспоминания о друзьях и не только о них. М.: Текст, 2004. С. 16–17.

Среди описаний похорон см.: Чуковская Л. Запись в дневнике от 2 июня 1960 г. // Чуковская Л. Сочинения в двух томах. М.: Гудьял-Пресс, 2000. Т. 2. С. 263–266; Каверин В. Эпилог: Мемуары. М.: Русская книга, 2002. С. 385–387.

Robert Louis Jackson, “Doctor Zhivago: Liebestod of the Russian Intelligentsia,” in Victor Erlich, ed., Pasternak: A Collection of Critical Essays (Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1978).

Степун Ф. Борис Пастернак // Robert Louis Jackson, “Doctor Zhivago: Liebestod of the Russian Intelligentsia,” in Victor Erlich, ed., Pasternak: A Collection of Critical Essays (Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1978). С. 121–123.

Кумпан Е. «Наши старики» и история ленинградской неподцензурной литературы, 1950–1980-е годы. СПб.: ДЕАН, 2000. С. 29; Emily Lygo, “The Need for New Voices: Writers' Union Policy towards Young Writers, 1953–1964,” in Polly Jones, ed., The Dilemmas of De-Stalinization: Negotiating Cultural and Social Change in the Khrushchev Era (London: Routledge, 2006), 193–208.

Аверинцев С. Опыт петербургской интеллигенции – по личным впечатлениям // Бочаров С., Парнис А. (ред.). Витторио. М.: Три квадрата, 2005. С. 39.

Водолазкин Е. (ред.). Дмитрий Лихачёв: Воспоминания, эссе, документы, фотографии. СПб.: ЛОГОС, 2002. С. 181.

Герман М. Сложное прошедшее: Passé composé. СПб.: Печатный двор, 2006. С. 272–273.

Герман М. Сложное прошедшее: Passé composé. СПб.: Печатный двор, 2006. С. 302–305.

Берар Е. «Вокруг мемуаров Ильи Эренбурга» // Минувшее. Исторический альманах. 1992. № 8. С. 387–406; Рубинштейн Д. Верность сердцу и верность судьбе: Жизнь и время Ильи Эренбурга / пер. с англ. М. А. Шерешевской. СПб.: Академический проект, 2002. С. 335–336.

Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 46.

«Эренбург не сделал выводов… О публикации мемуаров писателя» // Источник. 2002. № 2. С. 110–111.

См.: Edith Rogovin Frankel, Novy Mir: A Case Study in the Politics of Literature, 1952–1958 (New York: Cambridge University Press, 1981); о новом интересе Твардовского к “Новому миру” в 1960 г. см.: Каверин В. Эпилог. С. 447.

Дневники, опубликованные дочерьми Валентиной и Ольгой Твардовскими: Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953–1960) // Знамя. 1989. № 7–9; Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 6–9, 11–12; 2001. № 12; 2002. № 2, 4–5, 9–10; 2003. № 8–10; 2004. № 4–5, 9–11; 2005. № 9–10. См. также: Романова Р. Александр Твардовский: Труды и дни. М.: Водолей, 2006.

По этому вопросу см.: Турков А. “Я прошёл такую даль…”: Перечитывая Александра Твардовского // Свободная мысль. 1996. № 5. С. 67.

Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953–1960) // Знамя. 1989. № 7. С. 144.

Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953–1960), запись за январь 1958 г. // Знамя. 1989. № 8. С. 156.

Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953–1960), запись за январь 1958 г. // Знамя. 1989. № 8. С. 147, 169.

Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953–1960), запись за январь 1958 г. // Знамя. 1989. № 8. С. 135.

Твардовский А., запись от 3 июня 1961 г. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 6. С. 147–148.

Anatoly Smeliansky, The Russian Theater after Stalin, trans. Patrick Miles (New York: Cambridge University Press, 1999), 10–11.

Anatoly Smeliansky, The Russian Theater after Stalin, trans. Patrick Miles (New York: Cambridge University Press, 1999), 10–11. С. 14–15.

Сарнов Б. У Лили Брик: Из книги воспоминаний // Континент. 2005. № 124.

Поликовская Л. (ред.). «Мы предчувствие… предтеча»: Площадь Маяковского, 1958–1965. М.: Звенья, 1997. С. 25–26.

Поликовская Л. (ред.). «Мы предчувствие… предтеча»: Площадь Маяковского, 1958–1965. М.: Звенья, 1997. С. 38, 41.

Интервью Евгения Евтушенко в сериале СNN «Холодная война». URL: http://www.cnn.com/SPECIALS/cold.war/episodes/14/interviews/yevtushenko/.

Поликовская Л. «Мы предчувствие… предтеча». С. 28–30.

Стенограмма заседания Союза писателей о Пастернаке на: http://antology.igrunov.ru/50-s/esse/1084533076.html.

Евтушенко Е. Зима. URL: http://zhurnal.lib.ru/a/as_w/zimast-ru-eng.shtml.

Записка отделов ЦК КПСС о творческом вечере Е. А. Евтушенко в Литературном музее, 27 января 1960 г.; Записка Главлита СССР (П. Романов), 25 февраля 1960 г. // Аппарат ЦК КПСС и культура, 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 2005. С. 347–349, 356.

Евтушенко Е. Волчий паспорт. М.: Вагриус, 2001. С. 64–65.

Вознесенский А. «Параболическая баллада» и «Антимиры» / пер. с англ. В. Зубока. Русские версии: URL: http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=11806 и http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=11745.

Самойлов Д. Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995. С. 369.

Окуджава Б. Бумажный солдат (1959).

Окуджава Б. Все еще впереди (1997); Кнабе Г. С. Финал: Арбатская эпопея // Русская интеллигенция / под ред. Т. Князевской. М.: Наука, 1999. С. 342–350; Stephen V. Bittner, The Many Lives of Khrushchev's Thaw: Experience and Memory in Moscow's Arbat (Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2008), chap. 1.

Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. С. 64–65.

Вопросы литературы. 1993. № 2. С. 235–239; Леонов Н. Лихолетье. М.: Международные отношения, 1995. С. 52.

Аксёнов В. Звёздный билет // Юность. 1961. № 7.

Боулт Дж. Э. Интервью с Дмитрием Сарабьяновым, бывшим профессором истории искусства МГУ // Journal of the Cold War Studies 4, no. 1 (Winter 2002): 84. Давыдов Ю. «Дух мировой тогда осел в эстетике» / под ред. Г. С. Батыгина, К. Ф. Ярмолюк // Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999. С. 397.

Интервью автора с Витторио Страдой, 1 апреля 2006 г., Рим; Vittorio Strada, Autoritratto autocritico: Archeologia della rivoluzione d'Ottobre (Milan: Liberal, 2004).

См.: Записка Министерства культуры СССР о закрытой выставке московских художников, не позднее 21 января 1960 г. // Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 343–344.

О суровом стиле и его художниках см.: Maria Bulanova, “Soviet Art: A Perspective on a Twentieth-Century Phenomenon,” in Joan Lee, ed., Soviet Dis-Union: Socialist Realist and Nonconformist Art (Minneapolis: Museum of Russian Art, 2006), 17–18; Бобриков А. Суровый стиль: мобилизация и культурная революция // Московский художественный журнал. 2003. № 52–53. URL: http://xz.gif.ru/numbers/51-52/surovo; о «стойких» см.: Брусиловский А. Время художников. М.: Магазин искусства, 1999. С. 72.

Записка отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР от 31 мая 1960 г. и доклад от 28 июня 1960 г. // Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 377–378, 387.

Нисский Г. «Поиски формы» // Московский комсомолец. 9 апреля 1960.

Молева Н. Манеж, которого никто не видел: К 40-летию нашумевшей выставки // Москва. 2003. № 3. URL: http://www.moskvam.ru/2003/03/moleva3.htm; Рабичев Л. «Манеж 1962, до и после» // Знамя. 2001. № 9. С. 126–127.

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1980. С. 96.

Самойлов Д. Памятные записки. С. 363, 36.

Его новаторская сюита на стихи Гарсиа Лорки начиналась словами «Христос держит зеркало в каждой руке». Овчинников И. Князь музыкального авангарда (некролог Андрею Волконскому, 17 сентября 2008 г.). URL: http://www.classicalmusicnews.ru/articles/Knjaz-muzykalnogo-avangarda-Umer-kompozitor-Andrei-Volkonskii/.

Таль М., Дамский Я. На алтарь Каиссы. М.: РИПОЛ классик, 2006; Ландау С. Любовь и шахматы: Элегия Михаилу Талю. М.: Russian Chess House, 2003; воспоминания Гарри Каспарова на радиостанции «Эхо Москвы», 11 ноября 2008 г.

Smeliansky, The Russian Theater, 16–17, 19.

Розов В. В поисках радости // Там же. С. 24. См. также: Вихавайнен Т. Внутренний враг. Борьба с мещанством как моральная миссия русской интеллигенции / пер. с англ. СПб.: Коло, 2004.

Smeliansky, The Russian Theater, 16–18; Брусиловский А. Время художников // Неприкосновенный запас. 1999. № 6. URL: http://magazines.russ.ru/nz/1999/6/brusil.html.

Josephine Woll, Real Images: Soviet Cinema and the Thaw (New York: Taurus, 2000).

Информация о рукописи В. И. Бокович «Беседы с советскими режиссёрами нового поколения», направленной в партийный аппарат цензорами Главлита 21 декабря 1959 г. (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 116, лл. 80–100).

Josephine Woll, Real Images: Soviet Cinema and the Thaw (New York: Taurus, 2000), 8–9, 22, 38; Фомин В. И. Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства очевидцев. М.: Материк, 1998. С. 11.

Фомин В. И. Кинематограф оттепели. С. 112–118.

Woll. Real Images. С. 97; Ростоцкий С. От имени поколений // Искусство кино. 1960. № 1. С. 66–67; Туровская М. «Баллада о солдате» // Новый мир. 1961. № 4. С. 250.

Woll, Real Images.

См.: Германова И. Г., Кузьмина Н. Б., ред. Мой режиссёр Ромм. М.: Искусство, 1993. С. 189, 205; Фомин В. И. Кинематограф оттепели. С. 74–75.

См.: Кузьмина Н. Б. Мой режиссёр Ромм. С. 107, 285; Woll, Real Images, 128; Аджубей А. Крушение иллюзий: Время в событиях и лицах. М.: Интербук, 1991. С. 213–214.

Рошаль Л. М. Оттепель. Новый этап в отечественном кино. Творчество Марлена Хуциева. М. ВГИК. 2015.

Woll, Real Images, 144; см. также: Деменок А. «Застава Ильича – урок истории» // Искусство кино. 1988. № 6; Шпаликов Г. «Людей теряют только раз» // Знамя. 1997–1998. Спецвыпуск. С. 135–144.

Подробное описание фильма см.: Woll, Real Images, 142–145; Рассадин С. Книга прощаний. С. 394.

Woll, Real Images, 143–145.

Литература о самиздате обширна, включая: Мальцев Ю. Вольная русская литература, 1955–1975. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1976; Долинин В., Иванов Б. Самиздат: По материалам конференции «30 лет независимой печати, 1950–80 годы», 25–27 апреля 1992 г. СПб.: Мемориал, 1993; Стреляный А., ред. Самиздат века. М.: Полифакт, 1997; Ann Komaromi, “The Material Existence of Soviet Samizdat,” Slavic Review 63, no. 3 (Autumn 2004): 597–618; Wolfgang Eichwede, “The Archipelago Samizdat,” доклад на международной конференции Samizdat and Underground Culture in the Soviet Bloc Countries, University of Pennsylvania, Apr. 6–7, 2006.

Поликовская Л. «Мы предчувствие… предтеча». С. 65.

О Горбаневской см.: воспоминания А. Даниэля. URL: http://antology.igrunov.ru/a_daniel.html; Поликовская Л. «Мы предчувствие… предтеча». С. 126–127.

Ранние биографические сведения о Гинзбурге см.: The Trial of the Four: A Collection of Materials on the Case of Galanskov, Ginzburg, Dobrovolsky and Lashkova, 1967–1968 (New York: Viking, 1972), 5–7.

Аксёнов В. «ЦПКО им. Гинзбурга» // Московские новости. 8 августа 2002 г.

Померанц Г. Записки гадкого утёнка. М.: Московский рабочий, 1998. С. 308–310, 325.

Сапгир Г. Лев Кропивницкий // Стрелец. 1998. № 1.

Маневич Г. Художник и время, или Московское «подполье» 60-х // Другое искусство: Москва, 1956–1976. Т. 1. М.: СП Интербук, 1991; Сапгир Г. «Лианозово и другие (группы и кружки конца 50-х)» // Арион. 1997. № 3. URL: http://magazines.russ.ru/arion/1997/3/; «Памяти Александра Гинзбурга» // Русская мысль. 25 июля 2002 г.

Интервью с Людмилой Алексеевой. URL: http://antology.igrunov.ru/l_alexeeva.html; Чуйкина С. Участие женщин в диссидентском движении, 1956–1986. URL: http://www.a-z.ru/women/texts/chuikinr.htm.

Неполный список русскоязычного самиздата 1950-х гг. и последующих лет см. на сайте «Антология самиздата» / сост. В. Игрунов, ред. М. Барбакадзе. URL: http://antology.igrunov.ru/l_alexeeva.html; а также: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 777.

Алексеева Л. Поколение оттепели. С. 108; Пятковский А. Интервью с Александром Даниэлем. URL: http://antology.igrunov.ru/a_daniel.html.

См.: Герман М. Сложное прошедшее. С. 213, 249, 364, 368.

Воспоминания Нины Королевой и Александра Штейнберга об этой группе см.: Горелик П., ред. Борис Слуцкий: Воспоминания современников. СПб.: Нева, 2005. С. 407, 434; Долинин В., Северюхин Д. Преодоление немоты: Ленинградский самиздат в контексте независимого культурного движения. 1953–1991. СПб., 2003. С. 30.

Интервью с Яковом Гординым // Пчела. 1997. № 11 (окт.-нояб.). URL: http://www.pchela.ru/podshiv/11.htm. Этот эпизод был снят осенью 1957 г.

Ромм М. Как в кино: Устные рассказы. М.: Деком, 2003. С. 181.

Подробнее о художниках и интеллектуалах «из котельных» см.: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось / пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Интервью с вдовой Синявского Марией Розановой, Радио Свобода. 8 октября 2005 года.

Биографические сведения об Андрее Синявском см.: Поликовская Л. // URL: http://www.krugosvet.ru/articles/109/1010978/1010978a1.htm; Joseph Frank, “The Triumph of Abram Tertz” // New York Review of Books. 27 июня 1991 г.; Дело Синявского в архиве «Мемориала», Санкт-Петербург.

Воспоминания Александра Даниэля об отце см.: URL: http://www.memo.ru/history/DISS/books/daniel/predisl.htm. Дело Даниэля в архиве «Мемориала», Санкт-Петербург; Воронель Н. Без прикрас: Воспоминания. М.: Захаров, 2003. С. 126–128.

Дело Даниэля в архиве «Мемориала», Санкт-Петербург; Алексеева Л. Поколение оттепели. С. 126.

Самойлов Д. Памятные записки. С. 363.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 390.

«Высказывания Н. С. Хрущёва при посещении выставки произведений московских художников», 1 декабря 1962 г., АП РФ, ф. 52, оп. 1, д. 329, лл. 85–11, опубликовано в: Источник. 2003. № 5. С. 159–167.

В 1959 году его проект памятника советской победе во Второй мировой войне занял первое место на всесоюзном конкурсе. Однако столпы социалистического реализма препятствовали его продвижению на национальном уровне и присвоили множество его идей. Неизвестный был вынужден работать в «мастерской» сталинистского скульптора Вучетича на второстепенных ролях.

Источник. 2003. № 5. С. 162, 164, 165, 166; Неизвестный Э. Говорит Неизвестный. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1980. С. 10–13.

Priscilla Johnson and Leopold Labedz, Khrushchev and the Arts: The Politics of Soviet Culture, 1962–1964 (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1965).

О докладах КГБ-ГРУ о планах США и о докладе председателя КГБ Шелепина от 29 июня 1960 г., см.: Vladislav Zubok, “Inside the Covert Cold War: The KGB versus the CIA, 1960–1962,” Cold War International History Project Bulletin, no. 4 (Fall 1994); Фурсенко А. А. Необычная судьба разведчика Г. Н. Большакова // Новая и новейшая история. 2005. № 4. С. 94–95.

Аппарат ЦК КПСС и культура: Документы, 1958–1964. М.: РОССПЭН, 2005. С. 390–391, 395, 396.

Иващенко Ю. Бездельники карабкаются на Парнас // Известия. 2 сентября 1960 г.; Поликовская Л., ред. «Мы предчувствие… предтеча»: Площадь Маяковского, 1958–1965. М.: Звенья, 1997. С. 153–156.

Померанц Г., цит. по: Диссиденты о диссидентстве // Знамя. 1997–1998. Спецвыпуск. С. 173. См. также: Записки гадкого утёнка. М.: Московский рабочий, 1998. С. 308; Поликовская Л. «Мы предчувствие… предтеча». С. 240–244.

1 октября 1961 г., вскоре после ареста Бокштейна, Осипова и Кузнецова, Комсомольская правда опубликовала статью в защиту организаторов поэтических встреч в Тамбове, вступивших в конфликт с местными властями.

Козлов А. Козёл на саксе. URL: http://www.lib.ru/CULTURE/MUSIC/KOZLOV/kozel_na_saxe.txt. С. 156–158, 174–187.

David Caute, The Dancer Defects: The Struggle for Cultural Supremacy during the Cold War (New York: Oxford University Press, 2003), 461; novyi_mi/redkol/butov/perev/someday.html.

David Caute, The Dancer Defects: The Struggle for Cultural Supremacy during the Cold War (New York: Oxford University Press, 2003), 461; novyi_mi/redkol/butov/perev/someday.html., цит. по: Менажер Л. И. Волшебный фонарь. СПб.: Лики России, 1998. С. 142.

Эти данные приведены в докладе комсомольского лидера Сергея Павлова в ЦК КПСС от 18 февраля 1963 г. // Аппарат ЦК КПСС и культура, 1958–1964. С. 582–584.

Ими были Николай Грибачёв, Вячеслав Кочетов, Анатолий Софронов и Леонид Соболев. Аймермахер К., предисловие к источнику: Идеологические комиссии ЦК КПСС, 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 1998. С. 17; Эггелинг В. Политика и культура при Хрущёве и Брежневе, 1953–1970. М.: АИРО-XX, 1999. С. 125–129.

Литературная газета. 20 сентября 1962 г. С. 1; Музей Арсения Тарковского. URL: http://a88.narod.ru/ars00.htm; George Faraday, Revolt of the Filmmakers: The Struggle for Artistic Autonomy and the Fall of the Soviet Film Industry (University Park: Pennsylvania University Press, 2000), 92–97.

Окуджава Б. Всё ещё впереди. Март 1997 г. URL: http://imwerden.de/pdf/okudzhava_vse_eshche_vperedi.pdf.

Твардовский А. Записи от 2 и 16 октября // Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 7. С. 129, 131, 136.

Чуковский К. Запись от 19 ноября 1962 г. // Дневник. 1930–1969. М.: Современный писатель, 1995. С. 328; Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. М.: Согласие, 1998. С. 536–537, 552, 556, 560–562.

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом: Очерки литературной жизни. Париж: YMCA-Press, 1975. С. 63; дневник для «Коммуны 33», ЦАДКМ, ф. 193, оп. 1, д. 3, лл. 91–92; Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1990. С. 83–84.

Данные о датах этой конференции противоречивы. См.: Герчук Ю. Запись от 14 декабря 2004 г. «Почему Хрущёв пришёл в Манеж» // Политический журнал. 2004. № 46 (49). URL: http://politjournal.ru/index.php?action=Archive; Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 80–81.

Герман М. Сложное прошедшее: Passé composé. СПб.: Печатный Двор, 2006. С. 370–371.

Вознесенский А. «Мы – май» // Литературная газета. 1 мая 1962 г. С. 2; Эггелинг В. Политика и культура при Хрущёве и Брежневе. 1953–1970. М.: АИРО-XX, 1999. С. 127.

Рубинштейн Д. Верность сердцу и верность судьбе: Жизнь и время Ильи Эренбурга / пер. с англ. М. А. Шерешевской. СПб.: Академический проект, 2002. С. 350.

РГАНИ, ф. 5, оп. 55 (Идеологический отдел ЦК КПСС), д. 46, лл. 29–35, 70; Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 503–505.

Стенограмма выступления Ромма, РГАНИ, ф. 5, оп. 55, д. 51, лл. 22–32. Первый перевод на английский см.: McMillan, Khrushchev and the Arts, 95–100; также Фомин В. И., ред. Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства очевидцев. М.: Материк, 1998. С. 315–321.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 83–84.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1958–1964. С. 474–483, 486–495.

Твардовский А. «Рабочие тетради 60-х годов» // Знамя. 2000. № 7. С. 121; схожие размышления содержатся в дневнике друга Твардовского, писателя Корнея Чуковского; см.: Чуковский К. Запись от 1 июля 1962 г. // Дневник. С. 320.

Литературная газета. 20 сентября 1962 г. С. 1; Музей Арсения Тарковского. URL: http://a88.narod.ru/ars00.htm; Faraday, Revolt of the Filmmakers, 92–97.

Твардовский А. Запись от 4 июля 1962 г. // Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 7.

О Черноуцане см.: Панкин Б. Пресловутая эпоха в лицах и масках, событиях и казусах. М.: Воскресенье, 2002. С. 201–205.

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 71–72.

Самойлов Д. Поденные записи. Т. 1. М.: Время, 2002. С. 306.

Голованов Я. «Беседа на даче» // Комсомольская правда. 9 сентября 1989 г. С. 4.

Грушин Б. Четыре времени России в зеркале опросов общественного мнения: Жизнь 1-я. Эпоха Хрущёва. М.: Прогресс-Традиция, 2001. С. 210.

Цит. по источнику: Грушин Б., Чикин В. Исповедь поколения. М.: Молодая гвардия, 1962. С. 71.

Allen Kassof, “Now the Angry Young Ivans,” New York Times Magazine, Nov. 19, 1961, Harrison E. Salisbury, A New Russia? (New York: Harper and Row, 1962); “The Problem of Youth in the USSR,” С. 70, доклад на XII конференции Института по изучению СССР, Мюнхен, 1960; Молодежь Советского Союза. XIV конференция Института по изучению СССР, Мюнхен, 1962. «Красный архив» Архива Открытого общества, Будапешт, коробка 497.

Цит. по источнику: Фурсенко А., Нафтали Т. Холодная война Хрущёва. Нью-Йорк: Norton, 2006. С. 495–496.

Козлов В. Массовые беспорядки в СССР при Хрущёве и Брежневе, 1953 – начало 1980-х гг. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1999. С. 308–383; англ. версия: Mass Uprisings in the USSR: Protest and Rebellion in the Post-Stalin Years (Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 2002); Шелест П. Е. «Да не судимы будете»: Дневниковые записи, воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М.: Edition Q, 1992. С. 154–155.

Текст письма см.: Источник. 2003. № 6. С. 167–168.

Молева Н. Манеж, которого никто не видел: К 40-летию нашумевшей выставки. URL: http://www.moskvam.ru/2003/03/moleva3.htm; Рабичев Л. Манеж 1962, до и после // Знамя. 2001. № 9. С. 126–127.

Записи В. Малина на заседании Президиума ЦК КПСС, протокол № 70, заседание 29 ноября 1962 г. // Фурсенко А. Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. Т. 1. М.: РОССПЭН, 2003. С. 648.

Молева Н. Манеж, которого никто не видел; Белютин Э. 1 декабря 1962 (отрывок из дневниковых записей) // Огонёк. 1997. № 49 (8 декабря); см. также: Молева Н. Эта долгая дорога через XX век: Жизнь и творчество Элия Белютина. М.: Книжная находка, 2003.

Чухрай Г. Моё кино. М.: Алгоритм, 2002. С. 117, 135.

Фомин В. Интервью с И. Чернуцаном, 1989 г. // Фомин В. М. Кино и власть: Советское кино, 1965–1985 годы – Документы, свидетельства, размышления. М.: Материк, 1996. С. 160.

Источник. 2003. № 6. С. 162; о записях см.: Минченок Д. Как нам было страшно // Огонёк. 2002. № 8 (февраль).

Президиум ЦК КПСС. С. 590–593; Твардовский А. Запись от 13 декабря 1962 г. // Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 7; см. также дневник историка, академика М. В. Нечкиной: Дневники академика М. В. Нечкиной // Вопросы истории. 2005. № 11. С. 115.

Таубман У. Хрущёв: человек и эпоха / пер. с англ. М.: АСТ; Хранитель, 2005. С. 591–592; Ромм М. Устные рассказы. М.: Комсомолец, 1991. С. 152–228.

Таубман У. Хрущёв. С. 591–592.

Таубман У. Хрущёв. С. 591–592.; Ромм М. Устные рассказы. С. 152–228.

Евтушенко Е. Волчий паспорт. М.: Вагриус, 1998. С. 282.

Текст польского интервью с Вознесенским см.: РГАНИ, ф. 5, оп. 55 (Идеологический отдел ЦК КПСС), д. 46, лл. 29–35, 70.

Как упоминалось ранее, клуб Петёфи в Будапеште стал местом сбора писателей, поэтов и студентов, выступавших за свободную Венгрию в 1956 году. Вознесенский А. Проза. М.: Вагриус, 2000. С. 194.

Как упоминалось ранее, клуб Петёфи в Будапеште стал местом сбора писателей, поэтов и студентов, выступавших за свободную Венгрию в 1956 году. Вознесенский А. Проза. М.: Вагриус, 2000. С. 194.

Как упоминалось ранее, клуб Петёфи в Будапеште стал местом сбора писателей, поэтов и студентов, выступавших за свободную Венгрию в 1956 году. Вознесенский А. Проза. М.: Вагриус, 2000. С. 194; Таубман У. Хрущёв. С. 595.

Таубман У. Хрущёв. С. 590–595; Рабичев Л. Манеж 1962. С. 132; Вознесенский А. Проза. С. 190–191; Евтушенко Е. Фехтование с навозной кучей // Волчий паспорт. С. 196; выдержки из официальных протоколов заседания 7 марта 1963 г. см.: Огонёк. 2002. № 8 (февраль); Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 49; Anatoly Smeliansky, The Russian Theater after Stalin, trans. Patrick Miles (New York: Cambridge University Press, 1999), 22.

Таубман У. Хрущёв. С. 594.

Правда. 10 марта 1963 г.; Josephine Woll, Real Images: Soviet Cinema and the Thaw (New York: Taurus, 2000), 146–147.

Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 293.

Иванов В. Голубой зверь // Знамя. 1995. № 3. С. 167, 174.

Dmitry S. Likhachev, Reflections on the Russian Soul: A Memoir (Budapest: Central European University Press, 2000), 267–268.

Рабичев Л. Манеж 1962. С. 141–142.

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному // Если. 1998. № 11–12. URL: http://lib.ru/STRUGACKIE/comments.txt.

Текст письма Неизвестного воспроизведён в: Источник. 2003. № 5. С. 168.

Идеологические комиссии ЦК КПСС, 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 1998. О заседаниях комиссии 24 и 26 декабря см. С. 301–302, 309–313, 322–323.

Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 298.

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный. С. 28–29.

Неотредактированная версия стенографического отчёта пленума ЦК КПСС, 18–21 июня 1963 г., РГАНИ, ф. 2, оп. 1, д. 658, л. 38 об.

Обсуждения на Президиуме ЦК КПСС 2 января и 25 апреля 1963 г. см.: Президиум ЦК КПСС. С. 712–714.

Павлов С. Творчество молодёжи – служению великих идеалов // Комсомольская правда. 22 марта 1963 г.; Твардовский А. Запись от 24 марта 1963 г. // Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 9.

Воспоминания В. Шубкина // Батыгин Г. С., Ярмолюк К. Ф., ред. Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999. С. 74.

Литература о Бродском и его советских годах слишком обширна, чтобы приводить её здесь. О докладе КГБ про Бродского см.: Аппарат ЦК КПСС и культура, 1958–1964. С. 710–713, 753. О Лернере см.: Гордин Я. Дело Бродского // Нева. 1989. № 2.

Гордин Я. Дело Бродского.

Эткинд Е. Записки незаговорщика. СПб.: Академический проект, 2001. С. 96–110.

Алексеева Л. Поколение оттепели. М.: Захаров, 2006. С. 108; Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 104–105; Эткинд Е. Записки незаговорщика.

Чуковский К. Запись от 16 декабря 1962 г. // Дневник. С. 331.

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному.

Стругацкий Б., Стругацкий А. Трудно быть богом: Понедельник начинается в субботу. М.: Молодая гвардия, 1966. Роман был закончен в августе 1963 г. и впервые опубликован в 1964 г.

Самойлов Д. Памятные записки. М.: Международные отношения, 1995. С. 363.

Солоухин В. Последняя ступень (Исповедь вашего современника). М.: А. О. Деловой Центр, 1995. Книга была написана в 1976 г., но была опубликована только после распада Советского Союза.

Изложение данной тезисной концепции см.: Geoffrey Hosking, Rulers and Victims: The Russians in the Soviet Union (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006).

Victor Zaslavsky and Robert J. Brym, Soviet-Jewish Emigration and Soviet Nationality Policy (Hong Kong: Macmillan, 1983), 102–114, quotation on 112.

Benjamin Nathans, Beyond the Pale: The Jewish Encounter with Late Imperial Russia (Berkeley: University of California Press, 2002), 355–364; Michael Stanislawski, Zionism and the Fin de Siècle: Cosmopolitanism and Nationalism from Nordau to Jabotinsky (Berkeley: University of California Press, 2001), chap. 6; Слезкин, Ю. Л. Эра Меркурия. Евреи в современном мире. / пер. с англ. В. Артёмов. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Zaslavsky and Brym, Soviet-Jewish Emigration, 11–17; Terry Martin, The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939 (Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2001); Слезкин Ю. СССР как коммунальная квартира, или Каким образом социалистическое государство поощряло этническую обособленность // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Антология. Советский период. Самара, 2001. С. 414–452. См. также: Judith Deutsch Kornblatt, Doubly Chosen: Jewish Identity, the Soviet Intelligentsia, and the Russian Orthodox Church (Madison: University of Wisconsin Press, 2004), 53.

Альтман И. Мемориализация Холокоста в России: История, современность, перспективы // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/alt28.html.

Об антисемитизме на бытовом уровне во время и после войны см.: Зубкова Е., ред. Советская жизнь, 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2003. С. 456–462; Serhy Yekelchyk, “The Civic Duty to Hate: Stalinist Citizenship as Political Practice and Civic Emotion, Kiev, 1943–1953,” Kritika 7, no. 3 (Summer 2006): 552–554; Amir Weiner, “The Empires Pay a Visit: Gulag Returnees, East European Rebellions, and Soviet Frontier Politics,” Journal of Modern History 78 (June 2006): 333–376; также Weiner, Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2001).

Альтман И. Жертвы ненависти: Холокост в СССР, 1941–1945. М.: Фонд «Ковчег», 2002; Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. М.: Международные отношения, 2001. С. 422–474.

Гроссман В. Треблинский ад. URL: http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/trebl.txt; Гаррард Дж., Гаррард К. Прах Бердичева: жизнь и судьба Василия Гроссмана / пер. с англ. С. Ильина. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Zaslavsky and Brym, Soviet-Jewish Emigration, 27. В этой работе содержится наиболее точное определение «еврейской национальности» в контексте советской национальной политики.

Сарнов Б. «А нам, евреям, повезло» // Лехаим. 2002. № 11 (Ноябрь).

Каминская Д. Записки адвоката. Харьков: Фолио, 2000. С. 35.

Шляпентох В. Страх и дружба в нашем тоталитарном прошлом. СПб.: Звезда, 2003. С. 132.

Шляпентох В. Страх и дружба в нашем тоталитарном прошлом. СПб.: Звезда, 2003. С. 162.

О последствиях этих миграций см.: Слезкин Ю. Эра Меркурия: евреи в современном мире.

Докладная записка Д. Поликарпова в ЦК КПСС от 11 декабря 1963 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 55, д. 48, л. 6.

Плисецкая М. Я, Майя. М.: Новости, 1994. С. 21–22, 241–243.

Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957: Документы. М.: РОССПЭН, 2001. С. 364, 374; о советско-еврейской культуре на идише см.: David Shneer, Yiddish and the Creation of Soviet Jewish Culture, 1918–1930 (New York: Cambridge University Press).

Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957. С. 490–491.

Агурский М. Пепел Клааса: Разрыв. Иерусалим: URA, 1996. С. 258–259.

Рубинштейн Д. Верность сердцу и верность судьбе: Жизнь и время Ильи Эренбурга / пер. с англ. М. А. Шерешевской. СПб.: Академический проект, 2002. С. 254–255, 274–276; Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. С. 680–681.

Франк А. Дневник Анны Франк / пер. Р. Райт-Ковалевой, предисл. И. Эренбурга. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 5–10.

Фрезинский Б. Письмо Светланы Сталиной Илье Эренбургу // Вопросы литературы. 1995. № 3.

Записка отдела культуры ЦК КПСС от 31 января 1961 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 133, л. 29; см. также описание этого эпизода в: Рубинштейн Д. Верность сердцу и верность судьбе. С. 329–330.

Шкловский В. Zoo, или Письма не о любви, 1924 г., цит. из источника: Сарнов Б. Случай Эренбурга // Лехаим. 2003. № 11 (Январь); Сарнов Б. Случай Эренбурга. М.: Текст, 2004. С. 356–358.

Шаламов В. Записные книжки, 1954–1979. URL: http://www.srcc.msu.su/unipersona/site/authors/shalamov/zapkn_54–79.htm; Чуковский К. Дневник. 1930–1969. М.: Современный писатель, 1995. С. 312.

Самойлов Д. Подённые записи. М.: Время, 2002. С. 268.

Герман М. Сложное прошедшее: Passé composé. СПб.: Печатный Двор, 2006. С. 207. Рассадин С. Книга прощаний: Воспоминания о друзьях и не только о них. М.: Текст, 2004. С. 58–61.

Yevgeny Yevtushenko, A Precocious Autobiography (New York: Dutton, 1963), 80–81; Евтушенко Е. Волчий паспорт. М.: Вагриус, 1998. С. 79–80.

Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 299–300.

Стенограмма совещания молодых поэтов в ЦК ВЛКСМ, 27 сентября 1961 г., ЦКДМО, ф. 1, оп. 5, д. 810, лл. 45, 68–70, 94, 106–108, 135–137.

Стенограмма выступления Ромма, РГАНИ, ф. 5, оп. 55, д. 51, лл. 22–32; англ. перевод см.: Priscilla Johnson and Leopold Labedz, Khrushchev and the Arts: The Politics of Soviet Culture, 1962–1964 (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1965), 95–100. См. также: Фомин В. И., ред. Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства очевидцев. М.: Материк, 1998. С. 315–321.

РГАНИ, ф. 5, оп. 55, д. 51, лл. 2–3, 4–9, 11–16, 33–34, 36–37.

Чарный С. Развитие цензурного антисемитизма в период «оттепели» (на примере судьбы книги Б. Марка «Восстание в Варшавском гетто»). М.: Ассоциация студентов иудаики, 1996. URL: http://www.jewish-heritage.org/jr1a4r.htm.

Главлит (государственная цензура), Справка Главлита (докладная записка), 27 мая 1964 г. // Вопросы литературы. 1995. № 1. С. 327.

Воспоминания И. Чернуцана о встрече (неопубликованная рукопись); Источник. 2003. № 5. С. 162. О записях см.: Минченок Д. Как нам было страшно // Огонёк. 2002. № 8 (Февраль); Таубман У. Хрущёв: человек и эпоха / пер. с англ. М.: АСТ; Хранитель, 2005. С. 592; Чуковский К. Дневник. С. 338–339.

Фурсенко А. А., ред. Стенографическая запись заседания Президиума ЦК КПСС, 1 июля 1959 г. // Президиум ЦК КПСС, 1954–1964: Черновые протокольные записи заседаний. Т. 1. Стенограммы. Постановления. М.: РОССПЭН, 2003. С. 366–367, 380–381; Зубкова Е. Власть и развитие этноконфликтной ситуации в СССР, 1953–1985 // Отечественная история. 2005. № 4. С. 8.

Синявский А. // Синтаксис. 1988. № 26; дело Синявского в архиве «Мемориала», Санкт-Петербург.

См.: Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. М.: Кушнерёв, 1909; Пайпс Р. Струве: правый либерал, 1905–1944 / пер. с англ. М.: Московская школа политических исследований, 2001. С. 106–113.

Артизов А. Н., Водопьянова З. К. «Очистим Россию надолго…»: Репрессии против инакомыслящих, конец 1921 – начало 1923 г. М.: Материк, 2008. С. 78–80; Stuart Finkel, On the Ideological Front: The Russian Intelligentsia and the Making of the Soviet Public Sphere (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2007), 103–112.

Кон Н. Благословение на геноцид: миф о еврейском мировом заговоре и «Протоколы сионских мудрецов» / пер. с англ. М.: Русский путь, 2003; см. также более популярную, но нюансированную версию: Рейсс Т. Ориенталист: Тайны одной загадочной и исполненной опасностей жизни / пер. с англ. И. Бенашвили. М.: АСТ, 2006. С. 176–179.

Martin, The Affirmative Action Empire, esp. 20.

Martin, The Affirmative Action Empire, esp. 20. С. 437–461; Бранденбергер Д. Национал-большевизм: Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания, 1931–1956 / пер. с англ. Н. Г. Алёшиной, Л. Высоцкого. СПб.: Академический проект; ДНК, 2009.

Речь товарища Хрущёва на совещании аппарата Ленинградского областного и городского комитетов КПСС, 8 мая 1954 г. // Источник. 2003. № 6. С. 12.

Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР, 1953–1985. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 151–152, 161.

Кашапов Р. Социалист-монархист из Казани, 25 февраля 1905 г. URL: http://www.narodru.ru/smi1817.html; John Curtis Perry and Konstantin Pleshakov, The Flight of the Romanovs: A Family Saga (New York: Basic, 2002), 299–300, 305–306.

Шульгин В. В. Годы, дни: Мемуары. М.: Новости, 1920. С. 795–797; Репников А. Василий Васильевич Шульгин. URL: http://pravaya.ru/ludi/450/808?print=1.

Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 284–285; Митрохин Н. Русская партия. С. 149, 152; Скатов Н. Н., ред. Русские писатели, XX век: Биографический словарь в 2 частях. М.: Просвещение, 1998. С. 370.

Аппарат ЦК КПСС и культура, 1953–1957. С. 492–493.

Письмо И. Шевцова в Центральный Комитет, 16 июля 1957 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 189, лл. 50–62.

Митрохин Н. Русская партия. С. 66; Шевцов И. М. Тля: Соколы. М.: Голос, 2000. С. 5–6; Шевцов И. Что было, то было // Завтра. 1997. № 6 (167) (11 февраля).

О взглядах Лихачёва см.: Панченко О. В. Д. С. Лихачёв: Воспоминания, раздумья, работы разных лет. Т. 2. СПб.: Арс, 2006; а также его материалы в фонде 769 Рукописного отдела Института русской литературы (Пушкинский Дом).

Ицхак М. Брудный установил, что большинство русских националистов, появившихся на политической арене между 1953 и 1964 годами, представляли «два последовательных поколения» – военное и послевоенное. Брудный И. М. Обновлённая Россия: Русский национализм и советское государство, 1953–1991 / пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 34, 36.

См.: Zaslavsky and Brym, Soviet-Jewish Emigration, 111–112.

Митрохин Н. Русская партия. С. 5.

Митрохин Н. Русская партия. С. 152, 200–201.

Неполную антологию книг, тайно распространявшихся в 1950-е годы, см. на сайте Вячеслава Игрунова: URL: http://antology.igrunov.ru/50-s/esse/.

Лобанов М. На передовой (опыт духовной автобиографии) // Наш современник. 2002. № 2 (февраль). С. 168–198.

Типичное отношение см.: Козлов А. Козёл на саксе. URL: http://www.lib.ru/CULTURE/MUSIC/KOZLOV/kozel_na_saxe.txt. С. 147–149.

О Глазунове см.: Проханов А., Бондаренко В. Империя Глазунова. URL: http://zavtra.ru/cgi//veil//data/zavtra/02/457/21.html; Голомшток И. Феномен Глазунова // Синтаксис. 1979. № 4. С. 119–135; Колодный Л. Любовь и ненависть Ильи Глазунова. М.: Голос, 1998.

Горбачёв М. Жизнь и реформы. Т. 1. М.: Новости, 1995. С. 160–161.

Идеологические комиссии ЦК КПСС, 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 2000. С. 323–333; об истории собора см.: Konstantin Akinsha and Grigory Kozlov, with Sylvia Hochfield, The Holy Place (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2007).

Барановский П. Труды, воспоминания современников. М.: Отчий дом, 1996. С. 183; Митрохин Н. Русская партия. С. 301–302; Stephen V. Bittner, The Many Lives of Khrushchev's Thaw: Experience and Memory in Moscow's Arbat (Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2008), 153–164.

На пленум ЦК КПСС по идеологическим вопросам, 18 июня 1963 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 55, д. 49, лл. 68–74; другие обращения см. там же, лл. 39–65.

Солоухин В. Последняя ступень. В романе Солоухина Глазунов выведен под псевдонимом Кирилл Буренин; дневник В. Десятникова, цит. из источника: Митрохин Н. Русская партия. С. 209.

См. письмо Степана Злобина Хрущёву от мая 1963 г. в: Степан Злобин: Из архива // Вопросы литературы. 1998. № 4. С. 309–320.

Таубман У. Хрущёв. С. 191; Митрохин Н. Русская партия. С. 167.

Лобанов М. На передовой (опыт духовной автобиографии) // Наш современник. 2002. № 3 (март).

Девиз процитирован по источнику: Добренко Е. Формовка советского писателя: социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999. С. 479; см. также: Гудков Л., Дубин Б. Интеллигенция: заметки о литературно-политических иллюзиях. М.: Эпицентр-Фолио, 1995; Гудков Л., Дубин Б. Литература как социальный институт: Статьи по социологии литературы. М.: Новое литературное обозрение, 1994.

Роль Твардовского и «Нового мира» в 1960-е годы была предметом дискуссий в российской печати вплоть до конца 1990-х годов. См., например: Буртин Ю. О сталинисте Твардовском, который терпел и молчал // Независимая газета. 8 апреля 2000 г.; Романова Р. Александр Твардовский: Труды и дни. М.: Водолей, 2006; Высочина Е., ред. А. Твардовский: М. Гефтер, XX век – Голограммы поэта и историка. М.: Новый хронограф, 2005.

Запись от 17 февраля 1957 г. // Твардовский А. Из рабочих тетрадей (1953–1960) // Знамя. 1989. № 8. С. 122.

Запись от 6 октября 1960 г. // Твардовский А. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 9. С. 201–202.

Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана. М.: Книга, 1990; Берзер А. Прощание. М.: Книга, 1990; Гаррард Дж., Гаррард К. Прах Бердичева; Frank Ellis, Vasily Grossman: The Genesis and Evolution of a Russian Heretic (Providence, R. I.: Berg, 1994).

Запись от 26 сентября 1961 г. // Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 6. С. 134.

Чуковский К. Дневник. С. 333.

Запись от февраля 1959 г. // Твардовский А. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 9. С. 143–144, 154.

Абрамов Ф. Чем живём – кормимся. Л.: Советский писатель, 1986. С. 45–91; Брудный И. М. Обновлённая Россия. С. 50–52.

Светов Ф. Опыт биографии. М.: Мемориал-Звенья, 2006. С. 354–356.

Лакшин В. Голоса и лица. М.: Гелеос, 2004. Особенно с. 52–73; Брудный И. М. Обновлённая Россия. С. 54. Солженицын А. Бодался телёнок с дубом: Очерки литературной жизни / пер. с англ. Х. Виллетса. М.: Согласие, 1996. С. 121–123.

Павлов С. Творчество молодых – служению великим идеалам // Комсомольская правда. 22 марта 1963 г.

Дневниковые записи от 14 и 15 апреля 1964 г. // Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 11. С. 163–165.

Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели: Взлёт и падение советского диссидентства / пер. с англ. З. Е. Самойлова. М.: Изд-во, 1990. С. 96.

Дневник коммуны №33, ЦАДКМ, ф. 193, оп. 1, д. 3, лл. 131 об., 242–242 об.

Дневник Александра Письменного, мужа сотрудницы «Нового мира» Н. Бианки, ЦАОДМ, ф. Письменного, оп. 3, дд. 97, 98, 99; Denis Kozlov, “The Readers of Novyi Mir, 1945–1970: Twentieth-Century Experience and Soviet Historical Consciousness” (Ph.D. dissertation, University of Toronto); Брайнин И. «Не могу не написать»: Пётр Григоренко – Александру Солженицыну о Твардовском и «Новом мире» // Общая газета. 19–25 января 1995 г.

Записи от 31 августа – 12 сентября 1965 г. // Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2002. № 2. С. 144.

Качурин М., Шнеерсон М. Четыре встречи // Журнальный зал. 2004. № 12 (9 июня); Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущёва: Дневник и попутное, 1953–1964. М.: Книжная палата, 1991. С. 207–208.

Самойлов Д. Подённые записи. Т. 2. С. 15–16.

Качурин М., Шнеерсон М. Четыре встречи.

Семичастный В. (КГБ) в ЦК КПСС, 30 сентября 1965 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 462, лл. 106–107.

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущёва. С. 247.

Записи от 21 декабря 1963 г. и 27 февраля 1964 г. // Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2000. № 9. С. 174; там же. № 11. С. 148.

Запись от 17 августа 1965 г. // Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2002. № 2. С. 140.

Jack V. Haney, “The Revival of Interest in the Russian Past in the Soviet Union,” Slavic Review 32, no. 1 (Mar. 1973): 1–16.

Метальников Б. Оттепель – время дебютов // Искусство кино. 1998. № 5. С. 140; там же. № 6. С. 149.

Агурский М. Пепел Клааса. С. 258–259; Kornblatt, Doubly Chosen, 69–79.

Подробнее см.: Аман И. Александр Мень: Свидетель своего времени. М.: Рудомино, 1994; Масленикова З. Жизнь отца Александра Меня. М.: Прицельс-Руссит, 1995.

Kornblatt, Doubly Chosen, 78–80; Аверинцев С. С., цит. из источника: Elizabeth Roberts and Ann Shukman, eds., Christianity for the Twenty-first Century: The Prophetic Writings of Alexander Men (New York: Continuum, 1996), 11; Зорин А. И., Илюшенко В. И., ред. Вокруг имени отца Александра. М.: Общество «Культурное Возрождение» имени Александра Меня, 1993. С. 82. Для дальнейших воспоминаний от обращённых братьев см.: Григоренко-Мень Н. Ф., Мень П. В., Жирмунская Т. А., Сергеева М. В., ред. И было утро… Воспоминания об отце Александре Мене. М.: АП «Вита-Центр», 1992.

Kornblatt, Doubly Chosen.

Солженицын А. Двести лет вместе. Часть 1 и 2. М. Вагриус. 2006.

Robert Louis Jackson, “'Matryona's Home': The Making of a Russian Icon,” in Kathryn Feuer, ed., Solzhenitsyn: A Collection of Critical Essays (Englewood Cliffs, N. J., 1976); Sheryl A. Spitz, “The Impact of Structure in Solzhenitsyn's 'Matryona's Home,'” Russian Review 36, no. 2 (Apr. 1977): 174.

О переходе ассимилированных космополитичных евреев к сионизму в начале XX века см.: Stanislawski, Zionism and the Fin de Siècle.

Об антагонизме между космополитичными либералами и русскими националистами см.: Солженицын А. Двести лет вместе. Ч. 2. С. 436–448. О просионистских симпатиях см.: Морозов Б., ред. Еврейская эмиграция в свете новых документов. Тель-Авив: Иврус, 1998.

О росте еврейской гордости в июне 1967 г. см., среди прочего: Leonid Gozman, in Russian Jews on Three Continents, 409.

Доклад КГБ в ЦК КПСС от 17 ноября 1967 г., опубликовано в источнике: Морозов Б. Еврейская эмиграция. С. 60–61; воспоминания участника митинга Л. Гозмана см.: Noah Lewin-Epstein, Yaacov Ro'i, and Paul Ritterband, eds., Russian Jews on Three Continents (London: Frank Cass, 1997), 409.

Самойлов Д. Подённые записи. Т. 2. С. 15–16; Самойлов Д. Памятные записки. М.: Международные отношения, 2001. С. 365–366.

Померанц Г. Записки гадкого утёнка. М.: Московский рабочий, 1998. С. 321–322. См. также: Померанц Г. Неопубликованное. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1972. С. 163; George L. Kline, “Religion, National Character, and the 'Rediscovery of Russian Roots,'” Slavic Review 32, no. 1 (Mar. 1973): 30–31.

Zaslavsky and Brym, Soviet-Jewish Emigration, 116.

Zaslavsky and Brym, Soviet-Jewish Emigration, 116. С. 110–112.

О роли интеллигенции как генератора национализма и особенностей этого явления в российском случае см.: Nathaniel Knight, “Was the Intelligentsia Part of the Nation? Visions of Society in Post-Emancipation Russia,” Kritika 7, no. 4 (Fall 2006): 733–758.

Литература о правозащитном движении весьма обширна. Среди наиболее авторитетных исследований: Frederick C. Barghoorn, Détente and the Democratic Movement in the USSR (New York: Free Press, 1976); Abraham Brumberg, ed., In Quest of Justice: Protest and Dissent in the Soviet Union Today (New York: Praeger, 1970); Peter Reddaway, Uncensored Russia: Protest and Dissent in the Soviet Union (New York: American Heritage, 1972); Marshall S. Shatz, Soviet Dissent in Historical Perspective (New York: Cambridge University Press, 1981); Dietrich Beyrau, Intelligenz und Dissens: Die russichen Bildungsschichten in der Sowjetunion, 1917 bis 1985 (Göttingen: Vanderhoeck und Ruprecht, 1993); Алексеева Л. История инакомыслия в СССР: Новейший период (М.: Вест, 1984). Новый анализ в свете распада СССР см.: Корти М. О некоторых аспектах диссидентского движения // Доклад на конференции «Диссидентское движение в СССР, 1950-е – 1980-е», организованной «Мемориалом» в Москве, авг. 1992. URL: http://www.mario-corti.com/press/#5. Примечание для русского издания: в 2024 появилось фундаментальное исследование Benjamin Nathans, “To the Success of Our Hopeless Cause. The Many Lives of the Soviet Dissident Movement (Princeton NJ: Princeton University Press, 2024).

КГБ сообщал о преимущественно положительной реакции советских военных и «трудящихся масс» на речь Брежнева. РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 462, лл. 38–39, 58–64. См. также: Catherine Merridale, Night of Stone: Death and Memory in Modern Russia (New York: Viking, 2001), 148, 155, 415; Polly Jones, “Memories of Terror or Terrorizing Memories? Terror, Trauma and Survival in Soviet Culture of the Thaw,” Slavonic and East European Review 86, no. 2 (Apr. 2008), special issue, The Relaunch of the Soviet Project, 1945–46, 346–371.

Paul R. Josephson, New Atlantis Revisited: Akademgorodok, the Siberian City of Science (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1997), 23; L. Churchward, The Soviet Intelligentsia (London: Routledge, 1973), 9; Герман М. Сложное прошедшее: Passé composé (СПб.: Печатный Двор, 2006). С. 418.

Moshe Lewin, Stalinism and the Seeds of Soviet Reform: The Debates of the 1960s (Armonk, N. Y.: Sharpe, 1991), vii.

Vladimir Shlapentokh, Soviet Intellectuals and Political Power (Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1991), 172. См. также: См. также: Пихоя Р. Советский Союз: История власти, 1945–1991. М.: РАГС, 1998. С. 283.

Попытку пересмотра этой интерпретации времен холодной войны см.: Jeremi Suri, “The Promise and Failure of 'Developed Socialism': The Soviet 'Thaw' and the Crucible of the Prague Spring,” Contemporary European History 15, no. 2 (2006): 139–143.

Материалы о членах группы «Колокол» находятся в архиве отделения общества «Мемориал» в Санкт-Петербурге.

Доклад КГБ в ЦК КПСС от 11 декабря 1965 г. РГАНИ, оп. 30, д. 462, лл. 249–256.

Воронель Н. Без прикрас: Воспоминания. М.: Захаров, 2003. С. 144–145.

Письмо Игорю Кохановскому от 20 декабря 1965 г. // Солдатенков П. Владимир Высоцкий. М.: Олимп, 1999. С. 144.

Воронель Н. Без прикрас. С. 144.

Померанц Г., цит. из источника: Диссиденты о диссидентстве // Знамя. 1997–1998. Спецвыпуск. С. 173. См. также: Померанц Г. Записки гадкого утенка. М.: Московский Рабочий, 1998. С. 276, 308.

Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели. С. 122.

Померанц Г. Записки гадкого утенка. С. 336–337; Рубин В. Дневники – Письма. Т. 1–2. Иерусалим: Библиотека Алия, 1988–1989.

Benjamin Nathans, “The Dictatorship of Reason: Aleksandr Vol'pin and the Idea of Rights under 'Developed Socialism,'” Slavic Review 55, no. 4 (Winter 2007): 636–658; воспоминания Александра Вольпина // Даниэль А., Рогинский А. (ред.). Пятое декабря 1965 года. URL: http://www.memo.ru/history/diss/books/5dec/index.htm.

См.: Очищающий СМОГ // Молодой коммунист. 1989. № 8. С. 79–89; Памяти СМОГа // Стрелец. Декабрь 1987; воспоминания Виктории Вольпиной в кн.: Даниэль А., Рогинский А. Пятое декабря 1965 года; Алейников В. СМОГ: Роман-поэма. М.: ОГИ, 2008; докладная записка С. Павлова в ЦК КПСС от 8 декабря 1965 г. РГАНИ, оп. 30, д. 462, лл. 181–184.

Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели. С. 122–124. См. также: Алексеева Л. История инакомыслия в СССР; материалы архива «Мемориала»; Даниэль А., Рогинский А. Пятое декабря 1965 года.

Max Hayward, ed., On Trial: The Soviet State versus “Abram Tertz” and “Nikolai Arzhak” (New York: Harper and Row, 1966); Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели. С. 120–124, 127; New York Times. 18 декабря 1965; воспоминания участников на Радио «Свобода» 10 декабря 2005 г. на сайте Московской Хельсинкской группы. URL: http://www.mhg.ru/smi/62E2314.

Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели. С. 117–120, 138–141; URL: http://www.mhg.ru/smi/62E2314.

Твардовский А. Рабочие тетради. Запись от 15 февраля 1966 г. // Знамя. 2002. № 4. С. 145–146; Denis Kozlov, “'I Have Not Read, but I Will Say': Soviet Literary Audiences and Changing Ideas of Social Membership, 1958–1966,” Kritika 7, no. 3 (Summer 2006): 580–595; Catherine Theimer Nepomnyashchym, Abram Terz and the Poetics of Crime (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1995); Алексеева Л. Поколение оттепели. М.: Захаров, 2006. С. 145.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве, 1956–1980. М.: Книга, 1990. С. 110; воспоминания Марии Розановой (Синявской) // Знамя. 1997–1998. Спецвыпуск. С. 175.

Чуйкина С. Участие женщин в диссидентском движении, 1956–1986. URL: http://www.a-z.ru/women/texts/chuikinr.htm; интервью автора с Натальей Горбаневской, 10 июня 2008 г., Париж.

Raisa Orlova and Lev Kopelev, “The Sources of Miracle,” in Alexander Babyonyshev, ed., On Sakharov, trans. Guy Daniels (New York: Knopf, 1982). P. 76–79. На мой взгляд, эта характеристика – автобиографическая реконструкция. Но ее можно отнести и к большинству других активистов нового движения.

Много десятилетий спустя Боннэр описывала себя в 1940-е и 1950-е годы как «человека без внятного мировоззрения». Боннэр Е. Дочери-матери. Нью-Йорк: Чехов, 1991; биографические данные о Елене Боннэр. URL: http://www.prison.org/personal/boner.htm; Боннэр Е. До дневников // Знамя. 2005. № 11. С. 62–128; материалы в «Российской газете». URL: http://www.rg.ru/Anons/arc_2003/0214/1.shtm; воспоминания Боннэр опубликованы в «Литературной газете» от 9 мая 1995 г. и в её речи при получении премии Ханны Арендт в 2000 г. // Sunday Times (Лондон). 18 февр. 2001; Сахаров А. Д. Мемуары / перевод с англ. В. Черкаского. М.: Посев, 1992. С. 283; Houghton Library, Harvard University, Andrei Sakharov Papers, MS Russ 79, box 88, folder S.II.2.6.1.45.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 111–112.

Текст письма опубликован в источнике: Hayward, On Trial, 284–285; Зоркая Н. Незабываемый 1968-й // Фомин В. И. (ред.). Кино и власть: Советское кино, 1965–1985 годы. М.: Материк, 1996. С. 434–437. Обращение к Л. И. Брежневу деятелей науки и искусства от 14 февр. 1966 г. РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 487, лл. 40–42; Фомин В. И. Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства очевидцев. М.: Материк, 1998. С. 49–52; Сахаров А. Воспоминания. Нью-Йорк: Чехов, 1990. С. 353–354.

Babyonyshev, On Sakharov, 78–79.

Houghton Library, Harvard University, Andrei Sakharov Papers, MS Russ 79, box 51, folders S.IV.2.1.01 and S.III.1.2.28.3. См. также: Горелик Г., Сахаров А. Наука и свобода. М.: Вагриус, 2004. С. 427–428.

О распространении магнитофонных записей см.: J. Martin Daughtry, “Magnetizdat as Cultural Practice”// Доклад на конференции «Самиздат и андеграундная культура в странах советского блока». Университет Пенсильвании, 6–7 апр. 2006; Вайль П., Генис А. Шампанское и политура // Время и мы. 1978. № 36. С. 134–142.

О Галиче см.: URL: http://agalich.narod.ru/; Крейтнер Н. Г. Заклинание добра и зла: Александр Галич. М.: Прогресс, 1991; Smith G. S. (ed. and trans.). Gerald Stanton Smith, ed. and trans., Alexander Galich: Songs and Poems (Ann Arbor, Mich.: Ardis, 1983).

Peter Reddaway, ed., Uncensored Russia: Protest and Dissent in the Soviet Union (New York: American Heritage, 1972), 83–85. Американский аналитик подсчитал, что среди подписавшихся было 34 гражданских инженера, 24 физика и математика, 22 филолога, 20 писателей, 17 математиков, 17 учителей, 15 научных сотрудников, 13 студентов, 10 литературных критиков, 10 историков, 9 редакторов, 9 аспирантов, 8 физиков, 8 философов, 7 экономистов и т. д. Paul A. Smith, “Protest in Moscow,” Foreign Affairs (Oct. 1968): 156.

Alexander Voronel, “Twenty Years Later,” in Noah Lewin-Epstein, Yaacov Ro'i, and Paul Ritterband, eds., Russian Jews on Three Continents (London: Frank Cass, 1997), 422–423.

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Московский рабочий, 1990. С. 274.

Боннэр Е. Речь при получении премии Ханны Арендт в 2000 г.

См., напр.: R. Markwick, “Catalyst of Historiography, Marxism and Dissidence: The Sector of Methodology of the Institute of History, Soviet Academy of Science, 1964–68,” Europe-Asia Studies 46, no. 4 (1994): 579–596.

Houghton Library, Harvard University, Andrei Sakharov Papers, MS Russ 79, box 88, folder S.IV.22.17, p. 176.

Симонов К. Сталин и война: Уроки истории и долг писателя (28 апр. 1965 г.). URL: http://www.hronos.km.ru/dokum/197_dok/19650428sim.html.

Биография Роя Медведева: URL: http://antology.igrunov.ru/authors/roy.

Медведев Ж. Биологическая наука и культ личности (рукопись, впервые опубликованная на Западе в 1969 г. под названием «The Rise and Fall of T. D. Lysenko»). Русская версия доступна в антологии самиздата: URL: http://antology.igrunov.ru/authors/zh_medv/razgrom.html; Сахаров А. Воспоминания. С. 359–360, 376–377.

О более широком контексте «академического инакомыслия» см.: Безбородов А. Б. Феномен академического диссидентства в СССР. М.: РГГУ, 1998.

Среди них были В. Данилов, Е. Плимак, П. Якир, А. Аврех, П. Волобуев, Я. Гефтер и К. Тарновский. Данилова Л. В. Партийная организация Института истории АН СССР в идейном противостоянии с партийными инстанциями 1966–1968 гг. // Вопросы истории. 2007. № 12. С. 44–50; воспоминания историков Л. Слезкина и Н. Комоловой в кн.: Отрешившиеся от страха: Памяти А. М. Некрича: Воспоминания, статьи, документы. М.: Институт всеобщей истории РАН, 1996. С. 23–26, 121; Плимак Е. На войне и после войны: Записки ветерана. М.: Весь Мир, 2005. С. 135–139.

Дело Некрича // Кентавр. 1994. № 4. С. 94–114; там же. № 5. С. 82–97.

Воспоминания Льва Слезкина в кн.: Отрешившиеся от страха. С. 21–22.

Письмо А. М. Некрича А. М. Самсонову и Г. С. Осипяну от 3 августа 1965 г. относительно критики книги Некрича // Горяева Т. М. (ред.). История советской политической цензуры: Документы и комментарии. М.: РОССПЭН, 1997. С. 551–555.

Партийная организация Института истории // Вопросы истории. 2007. № 12. С. 51–52.

Партийная организация Института истории // Вопросы истории. 2007. № 12. С. 71–74.

Медведев Р. Диссиденты о диссидентстве // Знамя. 1997–1998. Спецвыпуск. С. 171; Солженицын А. Образованщина // Из-под глыб. Париж: YMCA, 1974; перепечатано в источнике: Лихачёв Д. С. (ред.). Русская интеллигенция: История и судьба. М.: Наука, 1999. С. 136.

Из рабочей записи заседания Политбюро ЦК КПСС от 10 ноября 1966 г. // Источник. 1996. № 2. С. 112–118.

Документальные свидетельства, собранные Л. П. Петровским, см. в кн.: Отрешившиеся от страха. С. 65–75; цитата из доклада в Политбюро приведена на с. 73; см. также: Твардовский А. Рабочие тетради // Знамя. 2003. № 8. С. 146.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 112.

О советских экономических дискуссиях см.: Lewin, Stalinism and the Seeds of Soviet Reform, 134–135; Pekka Sutela, Socialism, Planning and Optimality: A Study in Soviet Economic Thought (Helsinki: Societas Scientiarum Fennica, 1984). О В. Немчинове см.: URL: www.cemi.rssi.ru/rus/persons/nemchin.htm.

Канторович В. Л., Кутателадзе С. С., Фет В. И. (ред.). Леонид Витальевич Канторович: Человек и учёный. Новосибирск: СО РАН, 2002. Т. 1. С. 310–315.

Abel Aganbegyan, Moving the Mountain (London: Bantam, 1989), 148; Robert D. English, Russia and the Idea of the West: Gorbachev, Intellectuals, and the End of the Cold War (New York: Columbia University Press, 2000), 95, 274, n. 57.

Philip Hanson, The Rise and Fall of the Soviet Economy (New York: Longman, 2003), 97.

Шляпентох В. Страх и дружба в нашем тоталитарном прошлом. СПб.: Звезда, 2003. С. 167; Aganbegyan, Moving the Mountain; Заславская Т. «Нам очень хотелось создать настоящую науку» // Батыгин Г. С., Ярмолюк С. Ф. (ред.). Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999. С. 138–139; Бирман И. Я – экономист (о себе, любимом). М.: Время, 2001.

Левицкий Л. Дневник. Запись от 5 ноября 1963 г. // Знамя. 2001. № 7. С. 123; Фетисов Т. И. (ред.). Премьер известный и неизвестный: Воспоминания о А. Н. Косыгине. М.: Республика, 1997. С. 232–233.

Соколов А. К. Принуждение к труду в советской промышленности и его кризис, конец 1930-х – середина 1950-х гг. // Бородкин Л. И., Петров Ю. А. (ред.). Экономическая история: Ежегодник. М.: РОССПЭН, 2003. С. 89–96.

Глушков В. Кибернетика, прогресс, будущее // Литературная газета. 25 сент. 1962. С. 1, 2, 3.

О проекте Глушкова см.: Китова О. (Глушкова), Капитонова Ю. URL: http://www.computer-museum.ru/galglory/27.htm; Малиновский Б. Н. Академик В. Глушков: Страницы жизни и творчества. Киев: Наукова думка, 1993.

Либерман Е. План, прибыль, премия // Правда. 9 сент. 1962; URL: www.cemi.rssi.ru/rus/persons/nemchin.htm.

Немчинов В. О дальнейшем совершенствовании планирования и управления хозяйством. М.: Экономиздат, 1963. С. 53 (цит. по источнику: Lewin. Stalinism and the Seeds of Soviet Reform, 157).

Об «антидачных» кампаниях Хрущёва см.: РГАНИ, ф. 6, оп. 6, д. 1757, лл. 7–17, 42; там же, д. 1735, лл. 1–50; Твардовский А. Рабочие тетради 60-х годов. Запись от 9 ноября 1964 г. // Знамя. 2000. № 12. С. 141.

Лисичкин Г. План и рынок. М.: Экономика, 1966; Черниченко Ю. Целинная дорога // Новый мир. 1961. № 1; Черниченко Ю. Русская пшеница // Новый мир. 1965. № 11; Стародубцев В. Езда к рынку на тормозах // Независимая газета. 28 окт. 2005; Герман М. Сложное прошедшее. С. 418.

Документы по этим полемикам см.: Леонид Витальевич Канторович. Т. 2. С. 196–197, 331–353.

Эренбург И. Люди, годы, жизнь: Собрание сочинений. В 9 т. Т. 8. С. 251 (цит. по источнику: Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 1998.) С. 46–47.

О студенческих дискуссиях о привилегиях в 1956 г. см.: О партийном руководстве коммунистическим воспитанием студентов на филологическом факультете МГУ // ЦАОДМ, ф. 4, оп. 113, д. 41, л. 94.

Отчет Мартина Штиглера The Youth of the Soviet Union. С. 70 // Четырнадцатая конференция Института по изучению СССР. Мюнхен, 1962. «Красный архив» Архива Открытого общества, Будапешт, коллекция box 497; Hanson, The Rise and Fall of the Soviet Economy, 97; Волков А. И., Пугачева М. Г., Ярмолюк С. Ф. (ред.). Пресса в обществе, 1959–2000: Оценки журналистов и социологов – Документы. М.: Московская школа политических исследований, 2000. С. 67–78.

Vladimir Kontorovich, “Lessons of the 1965 Soviet Economic Reform,” Soviet Studies 40, no. 2 (Apr. 1988): 308–317. См. также: Hanson, The Rise and Fall of the Soviet Economy, 104–108; Бирман И. Я – экономист. С. 253–254.

Выступление Хрущева на пленуме партии 18–21 июня 1963 г. РГАНИ, ф. 2, оп. 1, д. 658, л. 38 об.

Батыгин Г. С., Ярмолюк С. Ф. Российская социология. С. 72.

О высоких ставках гонораров Государственного комитета по радиовещанию и телевидению в 1958 г. см.: РГАНИ, ф. 5, оп. 33, д. 72, лл. 26–34.

Войнович В. Денежный дождь // отрывок из мемуаров, опубликованный в «Новых Известиях» 21 апр. 2006 г.

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева: Дневник и попутное, 1953–1964. М.: Книжная палата, 1991. С. 48; запись в дневнике И. Щеголихина от 12 дек. 1963 г. URL: http://prostor.samal.kz/texts/num0903/1cheg0903.htm; Романова Р. Как партия руководила литературой // Вопросы литературы. 1996. Май – июнь. С. 300–302.

См. в качестве примера письмо художников – членов Московской организации Союза советских художников – Хрущёву, около 28 мая 1959 года, опубликованное в сборнике Аппарат ЦК КПСС и культура 1958–1964: Документы. М.: РОССПЭН, 2005. С. 252–255.

Лакшин В. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 30–31; Левицкий Л. Дневник // Знамя. 2001. № 7. С. 118.

Твардовский А. Рабочие тетради. Запись от 10 июня 1968 г. // Знамя. 2003. № 9. С. 126.

Бродский И. Речь о пролитом молоке (стихотворение, янв. 1967). URL: http://www.knigica.ru/poetry6394.html.

Hedrick Smith, The Russians, rev. ed. (New York: Ballantine, 1984), 30–67.

Герман М. Сложное прошедшее. С. 385–398.

Шлапентох В. Страх и дружба. С. 169–174; письмо автору от физика Арсения Березина, 15 ноября 2000 г.; секретарь ЦК ВЛКСМ Павлов – ЦК КПСС, 5 марта 1966 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 490, лл. 76–81; КГБ – ЦК КПСС, 3 марта 1965 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 462, лл. 19–22; Владимирoв Л. Россия без прикрас и умолчаний (Франкфурт-на-Майне: Посев, 1969), С. 124–125. Англ. изд.: Vladimirov L, The Russians (New York: Praeger, 1968); Бурштейн А. И. Реквием по шестидесятникам, или Под знаком интеграла, http://russcience.chat.ru/memory/burstein.htm.

Шлапентох В. Страх и дружба. С. 176–177.

Сахаров А. Д., Боннэр Е. Г. Дневники: Роман-документ. Т. 2 // Собрание сочинений. М.: Время, 2006. С. 83–85.

Viktor Zaslavsky, The Neo-Stalinist State (Armonk, N. Y.: Sharpe, 1982), 48–51.

О Культурной революции в Китае см.: Jing Lin, The Red Guard's Path to Violence: Political, Educational, and Psychological Factors (New York: Praeger, 1991); and Paul Clark, The Chinese Cultural Revolution: A History (New York: Cambridge University Press, 2008). О 1968 годе на Западе см.: Carole Fink, ed., 1968: The World Transformed (New York: Cambridge University Press, 1998); Kristin Ross, May '68 and Its Afterlives (Chicago: University of Chicago Press, 2003); David R. Faber, The Age of Great Dreams: America in the 1960s (Chicago: Hill and Wang, 1994); and Tony Judt, Postwar: A History of Europe since 1945 (New York: Penguin, 2005), 407–421.

Арбатов, Г. А. Свидетельство современника – М.: Международные отношения, 1991. С. 99–102; о реакции партийной интеллигенции на культурную революцию см.: Бовин А. XX век как жизнь: Воспоминания. М.: Захаров, 2003. Описание реакции диссидентов основано на интервью автора с Натальей Горбаневской, 10 июня 2008 г., Париж.

Разговор автора с Майей Туровской, 25 июня 2000 г., Москва.

Ваксберг А. Моя жизнь в жизни. М.: Терра-Спорт, 2000. Т. 1. С. 342, 391, 391, 397.

Фомин В. Кинематограф оттепели. С. 396–397; разговор автора с Туровской, 25 июня 2000 г. См. также: Judt, Postwar, 421.

См.: Гоздовский К. «Эрмитаж осмотрен, замечаний нет, или Как воспринимала польская аудитория русских бардов» // Новая Польша. 2007. № 12. С. 3–9; URL: http://www.strefapiosenki.pl/content/view/476/; Anthony Kemp-Welch, Poland under Communism: A Cold War History (London: Cambridge University Press, 2008).

Asherson N. “The Polish March: Students, Workers, and 1968”. URL: http://www.opendemocracy.net/article/globalisation/the_polish_march_students_workers_and_1968.

Алексеева Л. Поколение оттепели. С. 218–219.

«Две тысячи слов» // Literární Listy, 27 июня 1968 г.; воспроизведено в: Navratil J. (ed.) The Prague Spring, 1968 (Budapest: CEU, 1998). С. 177–181.

Твардовский А. Запись от 10 августа 1968 г. Рабочие тетради // Знамя. 2003. № 9. С. 142–143, 149.

Кривошеев В. «Известия» и танки в Праге // Известия. 22 авг. 1998 г.

Лукин В. Танки на закате лета // Литературная газета. 18 авг. 1993 г.; Robert D. English, Russia and the Idea of the West, 110–111.

Агурский М. Пепел Клааса. Иерусалим: УРА, 1988. С. 328.

Сахаров, А. Д. Прогресс, мирное сосуществование и интеллектуальная свобода, июнь 1968. // Harrison E. Salisbury, ed., Sakharov Speaks (New York: Vintage, 1974), 56–114; Материалы конференции к 30-летию работы А. Д. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Москва: Права человека, 1998. С. 15–21, 41–43. Воспоминания Сахарова в рукописной версии его мемуаров, Houghton Library, Harvard University, Andrei Sakharov Papers, MS Russ 79, box 50, folder S.II.2.5.172.

Евтушенко Е. Братская ГЭС. Первое собрание сочинений. В 2 т. Москва: РА Нева Групп, 1998. Т. 2. С. 364–465. См. также: Евтушенко Е. Волчий паспорт. Москва: Вагриус, 1998. С. 231, 262, 268–269. О стихотворении как памятнике иллюзиям см. также: Аннинский Л. Без бантиков // Дружба народов. 2003. № 8. С. 219–223.

Smeliansky, The Russian Theater after Stalin, 24–25.

Smeliansky, The Russian Theater after Stalin, 24–25. С. 26–28.

Любимов Ю. Рассказы старого трепача. Москва: Новости, 2001. С. 104–105, 114–115, 160–161, 162–183, 200; Smeliansky, The Russian Theater, 32.

Любимов Ю. Рассказы. С. 228, 195, 202–203, 229–238; Смехов В. Театр моей памяти. Москва: Вагриус, 2001. С. 95–96.

Любимов Ю. Рассказы. С. 229–239; Smeliansky, The Russian Theater, 37–39; Смехов В. Театр моей памяти. Москва: Вагриус, 2001. С. 95–96.

Любимов Ю. Записки старого трепача. С. 252–256, 259–262.

Smeliansky, The Russian Theater, 40–41.

Черняев А. Моя жизнь и моё время. С. 242.

Косинова Т., интервью с Маратом Чешковым, 21 сентября 1992, Москва, Коллекция устной истории, архив Мемориала, Москва.

Кончаловский А. Низкие истины. Москва: Совершенно секретно, 1998. С. 161.

Неизвестный. Говорит Неизвестный. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1980. С. 50–57, 117; сходные наблюдения см. у Владимира Ядова // Батыгин Г. С., Ярмолюк С. Ф. Российская социология, С. 48.

Более подробную информацию см.: English, Russia and the Idea of the West, 70–72; Бовин А. XX век как жизнь, С. 180–184; Шмелёв И. “Curriculum vitae” // Знамя. 1997–1998. Спец. выпуск. С. 112; Шахназаров Г. С вождями и без них. С. 83, 85–86.

Шмелёв И. “Curriculum vitae”.

Бовин А. XX век как жизнь. С. 189.

Воспоминания Натальи Горбаневской. «Что помню я о демонстрации». URL: http://www.hro.org/editions/karta/nr21/demonstr.htm.

Воспоминания Натальи Горбаневской. «Что помню я о демонстрации». URL: http://www.hro.org/editions/karta/nr21/demonstr.htm. См. также: Горбаневская Н. Полдень: Дело о демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 года. Москва: Новое издательство, 2007. С. 204–205, 270–275.

Евтушенко Е. Волчий паспорт. С. 299–301; Алексеева Л. Поколение оттепели. С. 226–228.

Дедков И. «Как трудно даются иные дни!» – Из дневниковых записей 1953–1974 годов // Новый мир. 1996. № 5. С. 144; разговор автора с Владимиром Печатновым (студентом МГИМО в 1969 г.), 11 ноября 2006 г., Рим; Weiner A. “Déjà Vu All Over Again”, 190.

Млечин Л. Председатели КГБ. Рассекреченные судьбы. Москва: Центрполиграф, 2005. С. 499–550; Медведев Р. Неизвестный Андропов: Политическая биография Юрия Андропова. Москва: Права человека, 1999. С. 117–118.

Houghton Library, Harvard University, Andrei Sakharov Papers, MS Russ 79, box 88, folder S.II.2.6.1.45.

Аксенов В. Ожог // Собрание сочинений. Москва: Юность, 1994. Т. 3. С. 26–28, 31–34, 111–117.

Smeliansky, The Russian Theater, 46.

Бовин А. XX век как жизнь. С. 262.

Горбачёв М. Жизнь и реформы. В 2 т. Москва: Новости, 1995. Т. 1. С. 119.

Железняков А. Выстрелы у Боровицких ворот // http://www.cosmoworld.ru/spaceencyclopedia/index.shtml?jan69.html.

Дедков И. «Как трудно даются иные дни!» Из дневниковых записей 1953–1974 годов // Новый мир. 1996. № 5. С. 144. См. также: Jay Bergman, “Soviet Dissidents on the Russian Intelligentsia, 1965–1985,” Russian Review 51, no. 1 (Jan. 1992): 23.

Cм.: Могильнер М. Мифология «подпольного человека»: Радикальный микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анализа. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Интервью автора с Натальей Горбаневской, 10 июня 2008 г., Париж.

К примеру, Юрий Давыдов, марксист-социолог послевоенного поколения, участвовал в петиционной кампании 1965–1968 гг. Цензура запретила его философско-социологический сборник. После подавления Пражской весны Давыдов отказался от марксистских взглядов. В: Батыгин Г. С., Ярмолюк С. Ф. (ред.). Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999. С. 398.

Фурман Д. Перестройка глазами московского гуманитария // В: Кувалдин Б. (ред.). Прорыв к свободе: О перестройке двадцать лет спустя (критический анализ). М.: Альпина, 2005. С. 316–319.

Benjamin Nathans, “The Dictatorship of Reason: Alexandr Vol'pin and the Idea of Rights under Developed Socialism,” Slavic Review 66, no. 4 (Winter 2007): 660.

Bergman, “Soviet Dissidents on the Russian Intelligentsia,” 18; Boris Kagarlitsky, The Thinking Reed: Intellectuals and the Soviet State (London: Verso, 1988), 8–37.

Алексеева Л. Поколение оттепели. М.: Захаров, 2006. С. 154.

Сахаров А. Д. Мемуары / перевод с англ. В. Черкаского. М.: Посев, 1992. С. 283. О литературном романтизме и духовной общности Боннэр и многих диссидентов см.: Боннэр Е. До «Дневников» // Знамя. 2005. № 11. С. 64–66, 69–70, 74–78, 89. Цитата из «Фауста» в переводе Бориса Пастернака.

Черняев А. Дневники, 21 февраля 1974 г. Оригинал хранится в Национальном архиве безопасности, Вашингтон, округ Колумбия.

Дело КГБ на Андрея Сахарова / сост. и коммент. Д. Рубинштейн, А. Грибанов. М.: РОССПЭН, 2005. (Серия «Анналы коммунизма»). С. 114–116; Корти М. О некоторых аспектах диссидентского движения. Доклад на конференции Диссидентское движение в СССР, 1950–1980-е годы, организованной Мемориалом, авг. 1992 г. URL: http://www.mario-corti.com/press/#5.

Гарвардский университет. Архив Андрея Сахарова, MS Russ 79, папка S.IV.22.17.

Сахаров А., Боннэр Е. Дневники: Роман-документ. М.: Время, 2006. Т. 1. С. 109–110.

Светов Ю. «Не ссорясь с властью, но от власти в стороне» // Степановская В. Д. (ред.). Юрий Темирканов: Штрихи к портрету. СПб.: Культ-Информ-Пресс, 1998. С. 136–137. Также см.: Герман М. Сложное прошедшее: Passé composé. СПб.: Печатный Двор, 2006. С. 445, 546–548.

Сахаров А., Боннэр Е. Дневники. Т. 1. С. 111–113.

Frederick C. Barghoorn, Détente and the Democratic Movement in the USSR (New York: Free Press, 1976), esp. chap. 3. Баргхурн, однако, не пишет о том, как правозащитное движение использовало новые возможности, которые им предоставила разрядка.

См.: Корти М. О некоторых аспектах диссидентского движения.

Интервью автора с Арсением Березиным, 15 ноября 2000 г., Вашингтон, округ Колумбия; интервью автора с Сидни Дреллом, 11 июня 2007 г., Белладжио.

Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели, С. 288–289; “The Moscow Helsinki Group, 30th Anniversary: From the Secret Files,” National Security Archive Electronic Briefing Book no. 191, at http://www.gwu.edu/∼nsarchiv/NSAEBB/ NSAEBB191/index.htm.

О русских националистах см: Митрохин Н. Русская партия: Двоежизнь русских националистов в СССР, 1953–1985 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 131–135.

Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт истолкования истории русской культуры. / пер. с англ. М.: Центр книги Рудомино, 2001; Пайпс Р. Русский консерватизм и его критики: Исследование политической культуры. / пер. с англ. И. Павлова. М.: Фонд «Либеральная миссия», Новое издательство, 2008.

Митрохин Н. Русская партия; Яковлев А. Сумерки. М.: Материк, 2003. С. 312–315. См. также: Хоскинг Д. Правители и жертвы. Русские в Советском Союзе / пер. с англ. В. Артёмов. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 361–365.

Как цитируется в источнике: Митрохин Н. Русская партия. С. 523.

См.: Victor Yasmann, “Red Religion: An Ideology of Neo-Messianic Russian Fundamentalism,” Demokratizatsiia 1, no. 2 (1993): 20–40.

Семанов С. Русский клуб // Москва. 1997. № 3 (март). Воспроизведено в источнике: Семанов С. Брежнев: Правитель золотого века. М.: Вече, 2002. С. 342–343; Хоскинг Д. Правители и жертвы. Русские в Советском Союзе. С. 368–369.

Солженицын А. Образованщина. Январь 1974 г.

О Солженицыне см. также: Scammel, Ук. Соч. Также см Архив Андрея Сахарова в Гарвардском университете, MS Russ 79, box 50, папки S.II.2.5, 178 и 181.

См.: Хроника текущих событий. 1971. № 20 (2 июля). URL: http://www.memo.ru/history/diss/chr/chr20.htm; Поликовская Л. (ред.) «Мы предчувствие… предтеча»: Площадь Маяковского, 1958–1965. М.: Звенья, 1997. С. 225.

Сахаров А. Воспоминания. New York: Chekhov, 1990. С. 426–433.

Козлов В. А., Мироненко С. В., Эдельман О. В., Завадская Е. Ю. (ред.). Крамола: Инакомыслие в СССР при Хрущёве и Брежневе, 1953–1982 – Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР. М.: Материк, 2005. С. 53; письмо Е. Боннэр Э. Кузнецову, июнь 1982 г., в архиве Гарвардского университета. Elena Bonner Papers, 2004M-12 (неразобранная корреспонденция).

Меморандум Филипа Бобкова, начальника Пятого управления КГБ, 9 мая 1973 г., опубликован в источнике: Морозов Б. Еврейская эмиграция в свете новых документов. Тель-Авив: Тель-Авивский университет, 1998. С. 169; Zvi Gitelman, “Soviet Political Culture: Insights from Jewish Emigrés,” Soviet Studies 24, no. 4 (Oct. 1977): 546. See also Leonard Schroeter, The Last Exodus (New York: Universe, 1974).

Gitelman, “Soviet Political Culture”, 546.

Оникова Л. «О выезде части еврейского населения из СССР» // Морозов Б. Еврейская эмиграция. С. 201.

Schroeter, Last Exodus, 377. По словам современника, среди участников правозащитного движения 60–70 % составляли евреи или те, кто был женат на евреях и еврейках. См.: Barghoorn, Détente and the Democratic Movement in the USSR, 106–112.

Между 1971 и 1980 годами из СССР эмигрировали 132 000 советских граждан в Израиль и 42 000 – в США. См.: Mark Tolts, “Demography of the Jews in the Former Soviet Union: Yesterday and Today,” in Zvi Gitelman, with M. Glants and M. I. Goldman eds., Jewish Life after the USSR (Bloomington: Indiana University Press, 2003), 177–178.

Архив Андрея Сахарова в Гарвардском университете. MS Russ 79, коробка 50, папка S.II.2.5.180.

James R. Millar et al., Soviet Interview Project, 1979–1985 (Urbana-Champaign, Ill.: Inter-University Consortium for Political and Social Research, 1989); Слёзкин, Ю. Л. Эра Меркурия. Евреи в современном мире. / пер. с англ. В. Артёмов. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 340–348.

Сахаров А., Боннэр Е. Дневники: Роман-документ. В 2 т. Т. 1. М.: Время, 2006. С. 136.

Иоффе Г. Операция «Исход»: Письмо из Канады // Свободная мысль. 2002. № 12. С. 91; Noam Kochavi, “Idealpolitik in Disguise: Israel, Jewish Emigration from the Soviet Union, and the Nixon Administration, 1969–1974,” International History Review 39, 3 (Sept. 2007): 473–554.

К вопросу о выезде за границу лиц еврейской национальности. Протокол заседания Политбюро от 20 марта 1973 г. // Источник. 1996. № 1. С. 156. См. также: Морозов Б. Еврейская эмиграция в свете новых документов. Тель-Авив: Тель-Авивский университет, 1998. С. 164–168; Бовин А. XX век как жизнь. С. 257–258; Черняев А. Дневники. 9 марта 1975; Андропов Ю. Письмо в Политбюро от 29 декабря 1975 г. – На сайте National Security Archive: http://www2.gwu.edu/~nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB191/12-29-1975.pdf; Черняев А. Дневники. 3 января 1976.

Этот список можно продолжать долго.

Алексеева Л. Поколение оттепели. С. 292, 305.

Эткинд А. Записки незаговорщика: Барселонская проза. СПб.: Академический проект, 2001. С. 258–266.

J. Martin Daugherty, “Magnetizdat as Cultural Practice,” p. 2, доклад, представленный на конференции Samizdat and Underground Culture in the Soviet Bloc Countries, Пенсильванский университет, 6–7 апреля 2006 г.; Шляпентох В. Э. Советские интеллектуалы и политическая власть: постсталинская эпоха. М.: Академический проект, 1993. С. 194; Рассадин С. Книга прощаний: Воспоминания о друзьях и не только о них. М.: Текст, 2004. С. 102; Иоффе Г. Операция «Исход». С. 94. См.: Кончаловский А. Низкие истины. М.: Совершенно секретно, 1998. С. 157–158; Сахаров А. Воспоминания. Нью-Йорк: Чехов, 1990. С. 480.

Информация от Наташи Саймс (Тимофеевой), Арлингтон, штат Виргиния, 2008 год.

Arkady V. Belinkov, “The Soviet Intelligentsia and the Socialist Revolution: On Yury Olesha's 'Envy,'” Russian Review 30, no. 4 (Oct. 1971). С. 356–358. Продолжение, опубликованное посмертно, вышло в Russian Review. 1972. Т. 31, № 1. С. 37. Резко негативное отношение Белинкова к московской образованной среде видно также в его последнем романе, написанном в 1965–1968 гг. См.: Белинков А. В. Сдача и гибель светского интеллигента: Юрий Олеша. Мадрид: Ediciones Castilla, 1976.

Tamar Rapoport and Edna Lomsky-Feder, “'Intelligentsia' as an Ethnic Habitus: The Inculcation and Restructuring of Intelligentsia among Russian Jews,” British Journal of Sociology of Education 23, no. 2 (2002): 233, 241; Paul Ritterband, “Jewish Identity among Russian Immigrants in the U.S.,” in Noah Lewin-Epstein, Jaacov Ro'i and Paul Ritterband, Russian Jews on Three Continents: Migration and Resettlement (London: Frank Cass, 1997), 339; интервью автора с итальянским славистом Витторио Страда, 1 апреля 2006, Рим, и 15 апреля 2006, Венеция; Рассадин С. Книга прощаний, 106.

Андрей Синявский издавал журнал Syntaxis. Владимир Максимов получил средства для запуска журнала Kontinent. Валерий Чалидзе основал издательство, специализирующееся на эмигрантской литературе.

Шмеман А. Запись от 19 апреля 1977 года // Дневники, 1973–1983. М.: Русский путь, 2005. С. 360–361.

Василий Аксёнов, цит. по: Знамя. 1997–1998 (спецвыпуск). С. 152.

Arnold McMillin, “Exiled Russian Writers of the Third Wave and the Émigré Press,” Modern Language Review 84, no. 2 (Apr. 1989): 406–441.

РГАНИ, ф. 2, оп. 1, д. 62в, л. 102.

Письмо Варлама Шаламова Илье Эренбургу от 28 апреля 1966 года, опубликовано Борисом Фрезинским в Советской культуре, 26 января 1991 г.

Donald J. Raleigh, Russia's Sputnik Generation: Soviet Baby Boomers Talk about Their Lives (Bloomington: Indiana University Press, 2006), 4; Donna Bahry, “Politics, Generations, and Change in the USSR,” in James. R. Millar, ed., Politics, Work, and Daily Life in the USSR: A Survey of Former Soviet Citizens (New York: Cambridge University Press, 1987), 74.

Народное хозяйство СССР в 1969 году: Статистический ежегодник. М.: Издательство «Статистика», ЦСУ при Совете Министров СССР, 1970. С. 665; B. P. Pockney, ed., Soviet Statistics since 1950 (New York: St. Martin's, 1991), 43.

Комсомольская правда, 13 декабря 1964; там же, 4 марта 1965.

Грушин Б. А. Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения: эпоха Брежнева (часть 1). М.: Прогресс-Традиция, 2003. С. 101–115.

Павлов в ЦК КПСС, доклад на пленуме ЦК ВЛКСМ, 21 января 1966 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 490, л. 13–19; Правда, 29 августа 1965, с. 2.

ЦАОДМ, ф. 4, оп. 136, д. 111, лл. 17–19; цит. по источнику: Митрохин Н. А. Русская партия. С. 290–291.

Доклад Джона Скотта на конференции NYU – Радио «Свобода» Связь с советской молодежью, 10 марта 1967 г., Архив Открытого общества, Будапешт, 300/80, коробка 496, лл. 2–6.

Доклад Джона Скотта на конференции NYU – Радио «Свобода» Связь с советской молодежью, 10 марта 1967 г., Архив Открытого общества, Будапешт, 300/80, коробка 496. Лл. 9–10, 14.

William Taubman, The View from Lenin Hills: Soviet Youth in Ferment (New York: Coward-McCann, 1967), 188–192, 196, 197, 244, 246–249.

William Taubman, The View from Lenin Hills: Soviet Youth in Ferment (New York: Coward-McCann, 1967), 188–192, 196, 197, 244, 246–249.

Воронков В. Социологическое поколение 1960-х // Алексеева Л. М. Поколение оттепели. С. 376–377.

КГБ в ЦК КПСС, 5 ноября 1968 г. // Исторический архив. 1994. № 1. С. 181–185.

КГБ в ЦК КПСС, 5 ноября 1968 г. // Исторический архив. 1994. № 1. С. 175–207, особенно с. 175–176, 179–185, 187–188, 190.

Остромухова Б. КВН – молодёжная культура 1960-х // Неприкосновенный запас. 2004. № 4. С. 52–59.

Юрчак А. В. Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение. / пер. с англ. А. Юрчак. 4-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 273–274.

Цит. по источнику: Безелянский Ю. Клуб 1932. М.: Радуга, 2000. С. 187; см. также: Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 151.

Юрчак А. В. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 32.

Юрчак А. В. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 104, 128.

Славкин В. Памятник неизвестному стиляге. М.: Артист, Режиссёр, Театр, 1996.

Robert D. English, Russia and the Idea of the West: Gorbachev, Intellectuals, and the End of the Cold War (New York: Columbia University Press, 2000); Арбатов Г. А. Человек системы: наблюдения и размышления очевидца её распада. М.: Вагриус / Центрполиграф, 2002. – о концепции «оазисов».

Timothy Garton Ash, “The Stasi on Our Minds,” New York Review of Books, May 31, 2007, 4, 6, 8.

Алексеева Л. М. Поколение оттепели. С. 140–141.

Милош Чеслав. Пленённый разум. / пер. с англ. М.: АСТ, 2004, особенно с. 69–77.

Самойлов Д., запись от 30 апр. 1967 г., Поденные записи, т. 2. М.: Время, 2002. C. 31.

Грушина О. Жизнь Суханова в сновидениях. / пер. с англ. М.: Издательство «Иностранка», 2008; интервью с Ольгой Грушин: http://www.voanews.com/russian/archive/2006-12/2006-12-30-voa4.cfm.

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный. Франкфурт-на-Майне: Posev, 1984, с. 65.

Егоров Б. Ф. Жизнь и творчество Ю. М. Лотмана. М.: Новое литературное обозрение. 1999. С. 44–48.

Плимак Е. На войне и после войны: Записки ветерана. М.: Весь Мир, 2005, с. 150.

Водолазкин Е., ред. Дмитрий Лихачёв и его эпоха. Воспоминания, эссе, документы, фотографии. СПб.: Логос, 2002, с. 82, 102, 110, 116.

Hedrick Smith, The Russians (New York: Crown, 1976), 49–55.

English, Russia and the Idea of the West, 124–127.

Арбатов Г. А. Человек системы.

Неизвестный Э. Говорит Неизвестный, с. 117–118.

Черняев А. Дневники, 18 сент. 1976 и 12 мар. 1977.

Черняев А. Дневники, 10 мар. 1974, 24 сент. 1975 и 19 окт. 1975.

Черняев А. Моя жизнь и мое время. М.: Международные отношения, 1995, с. 246.

Сальников В. «Рассказ о том, как были связаны художественные принципы и деньги в советском искусстве», Moscow Art Magazine, № 46. URL: http://xz.gif.ru/numbers/46/rasskaz.

Глезер А. «Если кто забыл, как оно бывает», Moscow News, № 35 (17 сент. 2004).

О реакции помощника Брежнева А. А. Агентовa см.: Черняев, Дневники, 29 сент. 1974.

Лакшин В., запись от 10 февр. 1970, «Последний акт: Дневник 1969–1970 годов», Дружба народов, № 6, 2003, с. 166–167.

См. Geoffrey Hosking, Beyond Socialist Realism: Soviet Fiction since Ivan Denisovich (New York: Holmes & Meier, 1980, 201. Об альманахе «Метрополь» см. Виктор Ерофеев. http://antology.igrunov.ru/after_75/periodicals/metropol/1087390559.html.

Пастернак Б. Доктор Живаго. Пер. на англ. Макс Хэйворд, Маня Харари. Нью-Йорк: Pantheon, 1958, с. 285.

Самойлов. Запись 28 июня 1976 г. Поденные записи. Т. 2. С. 102.

G. M. Hamburg, “Writing History and the End of the Soviet Era: The Secret Lives of Nathan Eidel'man,” Kritika 7, no. 1 (Winter 2006): 71–109.

См. сайт, посвящённый Эйдельману: http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/NYE/EIDELMAN.HTM.

Герман, Сложное прошедшее, С. 397–415, 447–457, 471–499.

Песни Окуджавы (1975 и 1976 гг.).

Демидова А., Владимир Высоцкий каким знаю и люблю. М.: Союз театральных деятелей РСФСР, 1989. С. 30.

Солдатенков П., Владимир Высоцкий. М.: Олимп, 1999. С. 56.

Высоцкий А., Владимир Высоцкий: Четыре четверти пути. М.: Физкультура и спорт, 1988. С. 15.

Брудный И. М. Обновлённая Россия: Русский национализм и советское государство, 1953–1991 / пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 105, 109, 127.

Разувалова А. Писатели-деревенщики. Литература и консервативная идеология 1970-х годов. М.: Новое литературное обозрение. 2015.

Брудный И. М. Обновлённая Россия, С. 57–58, 64–65, 98–102; Митрохин, Русская партия, С. 357; Черняев, Моя жизнь и моё время, С. 370–371, 388; Против антиисторизма, Литературная газета, 15 ноября 1972.

Андропов Ю. В. к ЦК КПСС, 28 марта 1981 г., РГАНИ, ф. 5, оп. 84, д. 1011, л. 31–35; опубликовано в: Источник 6 (1994), С. 108–110; также Митрохин, Русская партия, С. 537–556.

Брудный И. М. Обновлённая Россия, С. 123–128.

Черняев А. М. Дневники, 30 дек. 1979 г.

Черняев А. М. Дневники, 1 янв. 1977 г. и 19 дек. 1980 г.

Черняев А. М. Дневники, 21 июн. 1980 г.

Запись за 28 окт. 1969 г. // Лакшин В., Мемуары: Последний акт // Дружба народов. 2003. № 5. С. 177.

Горелик Б., Борис Слуцкий. С. 64–66, 384–385; Щеглов С. Последние годы Бориса Слуцкого // Вопросы литературы. 1999. № 4.

Черняев А. М, Дневники, 29 июля 1980 г.

Дедков И. В. Запись от 11 марта 1985 г. // Новый мир. 2001. № 11. С. 123.

Грачёв А. В. Горбачёв. М.: Вагриус, 2001. С. 28–29, 86; Robert D. English, Russia and the Idea of the West: Gorbachev, Intellectuals, and the End of the Cold War (New York: Columbia University Press), 182, 202.

Andrei Grachev, Gorbachev's Gamble: Soviet Foreign Policy and the End of the Cold War (Malden, Mass.: Polity Press, 2008), 46.

См.: Archie Brown, Seven Years That Changed the World (Oxford: Oxford University Press, 1997); также Brown, “Gorbachev, Lenin, and the Break with Leninism,” Demokratizatsyia 15, no. 2 (Spring 2007): 230–244.

Грачёв А. В. Горбачёв. М.: Вагриус, 2001.

Белая Г. В. Я родом из шестидесятых… // Новое литературное обозрение. 2004. № 70. С. 223–227.

Виноградов И. А. Парадокс Михаила Горбачёва // Континент. 2001. № 107. С. 261–263, 270–276.

Об отношении Горбачёва к деревенским писателям и русским националистам см.: Доклад на заседании Политбюро 3 июля 1986 г. в: Черняев А. М., Вебер В. М., Медведев В. А. (ред.), В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова, 1985–1991. М.: Альпина, 2006, С. 60; Яковлев А. А., Омут памяти. М.: Вагриус, 2000, С. 264; Черняев, А. С. Шесть лет с Горбачёвым. По дневниковым записям. М.: Прогресс-Культура, 1993. С. 212–214.

См.: http://culture.ru/index.php?section=1&sub=75.

См.: Сергей Аверинцев. Лихачёв Д. С. // Литературная газета. 1999. № 40 (12 окт.). С. 6; Дмитрий Лихачёв и его эпоха: воспоминания, эссе, документы, фотографии / ред. Е. Г. Водолазкин. СПб.: Логос, 2002; Биографические материалы – http://likhachev.lfond.spb.ru/memoirs.htm; Биллингтон Д. Россия в поисках себя / пер. с англ. Н. Н. Балашова. М.: РОССПЭН, 2005. С. 60–64.

Левада Ю. А. Юрий Буртин: человек и его время – In memoriam // Новое литературное обозрение. 2001. № 48. С. 91.

Яковлев А. Н. Омут памяти. С. 256.

См.: George Faraday, Revolt of Filmmakers: The Struggle for Artistic Autonomy and the Fall of the Soviet Film Industry (Philadelphia: Pennsylvania State University Press, 2000), 125–129.

Архив А. Н. Яковлева, Радио «Свобода» – http://www.svoboda.org/programs/cicles/cinema/russian/Repentance.asp; Остерман Л. Запись в дневнике от 14 ноября 1986 г. // Интеллигенция и власть в России. 1985–1996. М.: Гуманитарный Центр Монолит, 2000. С. 20.

Приставкин окончил Литературный институт в Москве в 1959 г., но многие годы писал «в стол» и не мог публиковаться.

Интервью автора с Натальей Горбаневской, 10 июня 2008 г., Париж.

О последствиях Чернобыля см.: David R. Marples, The Social Impact of the Chernobyl Disaster (New York: St. Martin's, 1988); Медведев Г. У. Чернобыльская тетрадь: Документальное расследование. М.: Известия, 1991; Алексиевич С. А. Чернобыльская молитва: Хроника будущего. М.: Время, 2006.

Яковлев А. Н. Омут памяти. С. 239–246; Alexander Yakovlev and the Roots of the Soviet Reforms, коллекция документов на сайте Национального архива безопасности (National Security Archive), Вашингтон – http://www.gwu.edu/~nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB168/index.htm.

Университетская жизнь (газета Новосибирского университета). 23 дек. 1986; Варлен Соскин – Д. С. Лихачёву, 16 янв. 1987 г. // Архив Д. С. Лихачёва, фонд 769, Отдел рукописей Института русской литературы (Пушкинский Дом), Санкт-Петербург.

Андреева Н. Не могу поступиться принципами // Советская Россия. 13 марта 1988. Частичный англ. пер.: Isaac J. Tarasulo, ed., Gorbachev and Glasnost: Viewpoints from the Soviet Press (Wilmington, Del.: Scholarly Resources, 1989), 277–290.

Руководитель редколлегии Виктор Чикин, участник студенческого движения весны 1956 года и ветеран Комсомольской правды, позже видный член сообщества русских националистов, использовал письмо Андреевой как материал для программного манифеста. В одном из удаленных им фрагментов оригинального письма Андреева напоминала, что в Чехословакии в 1968 г. «всё тоже началось со съезда писателей и с [евреев]. И чем это кончилось?» В другой удалённой фразе говорилось: «Евреи в нашей стране стали нацией особого рода». См.: Giuletto Chiesa, “Secret History of the Anti-Gorbachev Manifesto,” L'Unità, May 23, 1988, translated into English in Kevin Devlin, “L'Unità on the Secret History of the Andreeva Letter,” RFE/RL Research, RAD background report 93 (USSR), at http://files.osa.ceu.hu/holdings/300/8/3/text/139-3-214.shtml.

В Политбюро ЦК КПСС. С. 356–360.

Трое друзей Гроссмана втайне хранили копию на протяжении десятилетий. См.: Гаррард, Джон, Гаррард, Кэрол. Кости Бердичева: Жизнь и судьба Василия Гроссмана. М.: Новое литературное обозрение, 2004. 317–324.

Проект «Поддержка политзаключенных. Мемориал» 24 января 2025 г. включен в реестр иностранных агентов в соответствии с распоряжениями Минюста России. – Прим. ред.

Личное введение // Мельвиль А., Лапидус Г. (ред.). Гласность: документы и материалы. М.: Прогресс, 1992. С. 1.

Селюнин В. Истоки // Новый мир. 1988. Май. С. 162–189; Дмитрий Шалин. Интервью с Василием Селюниным, 30 апр. 1990, Бостон – http://www.unlv.edu/centers/cdclv/archives/Interviews/seliunin.html; см. также: Мельвилл, А., Лапидус Г. Гласность: документы и материалы. С. 73–83.

О последствиях десакрализации ленинизма см.: Юрчак А. В. Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение / пер. с англ. А. Юрчак. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 295.

Leon Aron, Russia's Revolution: Essays, 1989–2006 (Washington, D. C.: AEI, 2007), 4, 12–13.

Остерман Л. Запись в дневнике от 8 нояб. 1987 г. // Интеллигенция и власть в России. С. 29, 30.

Il Conformista, 1970.

Зубок В. Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачёва / пер. с англ. М. Ш. Мусиной. М.: АСТ, 2025. Гл. 10.

Селюнин В. – http://www.unlv.edu/centers/cdclv/archives/Interviews/seliunin.html; Левада Ю. А. Юрий Буртин; Мельвиль, А., Лапидус Г. Гласность: документы и материалы. С. 189–227.

Обсуждение экономических реформ в средствах массовой информации эпохи гласности анализируется в: Мельвиль, А., Лапидус Г. Гласность: документы и материалы, С. 189–227. Интервью автора с Витторио Страдой, 1 апреля 2006 г., Рим.

Беседа автора с Сидни Дреллом, 11 июня 2007 г., Белладжио, Италия; Мэтлок, Джек Ф. Аутопсия империи. М.: Прогресс-Традиция, 1997. С. 108.

Архив Андрея Сахарова в Гарвардском университете, MS Russ 79, folder S.II.2.6.1.45.

Timothy Colton, Yeltsin: A Life (New York: Basic, 2008), 168–170.

Черняев, А. С. Шесть лет с Горбачёвым; Брутенц К. Н. Несбывшееся: Неравнодушные заметки о перестройке. М.: Международные отношения, 2005. С. 310.

Leon Aron, Yeltsin; Colton, Yeltsin, 177–185, 191–194.

Faraday, Revolt of Filmmakers, 129.

Rosalind Marsh, “The Death of Soviet Literature: Can Russian Literature Survive?” Europe-Asia Studies 45, no. 1 (1993): 115–139; N. N. Shneidman, Russian Literature, 1988–1994: The End of an Era (Toronto: University of Toronto Press, 1995), 22–23, 26–28.

Архив Андрея Сахарова в Гарвардском университете, MS Russ 79, folder S.II.2.5.172.

Anatoly Smeliansky, The Russian Theater after Stalin (New York: Cambridge University Press, 1999), 142.

Гранин Д. «Собраться с духом, чтобы выжить. О месте интеллигенции в настоящем времени» // Известия. 19 дек. 1991.

Остерман Л. Интеллигенция и власть в России. М., 2000. С. 260.

Аджубей А. Крушение иллюзий: Время в событиях и лицах. М.: Интербук, 1991. С. 143.

Козлов А. Козёл на саксе. М.: Вагриус, 1998. С. 169.

Карякин Ю., цит. по источнику: Митурич С. (ред.) Vittorio: Международный научный сборник, посвящённый 75-летию Витторио Стради. М.: Три квадрата, 2005. С. 24–25.

Борис Пастернак. Гамлет.

Andrei Siniavsky, The Russian Intelligentsia, trans. Lynn Visson (New York: Columbia University Press, 1997), 1, 12–13.

Бондаренко В. Дети 1937 года. М.: Информпечать ИТРК, 2001.

Диссиденты о диссидентстве // Знамя. 1997–1998. Спецвыпуск. С. 159.

Czeslaw Milosz, Native Realm: A Search for Self-Definition, trans. Catherine S. Leach (Garden City, N. Y.: Doubleday, 1981), 145.

Том Стоппард, The Coast of Utopia. New York: Grove, 2003.

Джадт Т. После войны. История Европы с 1945 года / пер. с англ. М.: АСТ, 2009. С. 394.