<emphasis>Эндо Биндер</emphasis><emphasis>На путях подземных</emphasis>

<emphasis>Via Catacombs 1940</emphasis>

Привет с Меркурия, Земля!

Сто сорок пятый день. Меркурианская Экспедиция Номер Один возобновляет связь по эфирному радио после трёхмесячного перерыва. Оператор Гиллуэй на связи.

Что ж, потерь нет! Во время Марсианской и Венерианской экспедиций моей печальной обязанностью было сообщать о потерях среди личного состава после определенного срока пребывания на планете. Пятеро на Марсе, четверо на Венере. Но здесь — пока ни одного. Для нас стало почти навязчивой идеей сохранить этот показатель. Мы все, вдесятером, намерены вернуться.

Или все вдесятером здесь и останемся, если не сумеем спасти запасы горючего. Наш склад всё еще погребен под слоем жидкой ртути, как и три месяца назад, когда я выходил на связь в прошлый раз.

Напомню, что восемь человек оказались в ловушке на вершине пирамиды, окруженной серебристым морем ртути, хлынувшей, словно при таянье ледника, с Ночной стороны. Поток подхватил наш корабль и унёс его — вместе с Карсеном и мной — на Дневную сторону, где в конце концов его и выбросило на мель.

Так мы оказались разлучены этим невероятным катаклизмом; при этом у восьмерых товарищей запас воздуха в дыхательных шлемах подходил к концу.

Кажется, я сообщал, что двигатель корабля был поврежден. Карсен лихорадочно взялся за осмотр. У него всего одна рука — вторую он потерял еще на Венере. Перед отлетом с Земли шли разговоры о том, чтобы заменить его кем-то другим. Но ценность Карсена не в руках, а в его уме и знаниях. Он знает ракетные двигатели от А до Я.

Обнаружив неисправность, он быстро принялся за работу. От меня с моей сломанной рукой пользы было немного. Причиной оказалось простое короткое замыкание в распределительной системе. И всё же человек с двумя руками, но без острого ума Карсена, возможно, не сумел бы найти эту неисправность вовремя — и спасти тех, кто остался на пирамиде.

За штурвал тоже сел Карсен, ловко орудуя рычагами одной рукой. Он поднял корабль, дал полный ход и с плеском уронил его в ртутное озеро рядом с пирамидой. Пирамида была единственным объектом на многие мили вокруг, который возвышался над этим странным металлическим морем.

Восторженно размахивая руками, восемь оказавшихся в ловушке людей спустились к уровню ртутного прибоя и бросились к кораблю. Вернее, попытались броситься. Это было нелепо даже для меня, учитывая боль в сломанной руке. Фон Целл, бежавший первым, должен был понимать, что к чему, учитывая его познания в химии. Ноги у него разъехались, как у горе-конькобежца на льду. Он рухнул плашмя, так сильно ударившись грудью, что у него перехватило дыхание. Это был второй урок: ртуть, хоть и жидкость, оказывается твёрдой, если на неё упасть. Всё равно что шлёпнуться плашмя об воду с высокой вышки.

Остальные, проявив благоразумие, понаблюдали за кульбитом фон Целла и извлекли из увиденного урок. Он осторожно поднялся на ноги, по щиколотки погрузившись в плотную жидкость. Стоило ему поднять одну ногу, чтобы сделать шаг, как другая тут же скользила назад. Сцепления не было никакого — словно на самом гладком льду. В конце концов, разозлившись, он опустился на четвереньки и пополз к кораблю. Затем ему в голову пришла идея получше; он растянулся на животе и просто заскользил вперёд. Это было похоже на катание на санях, только лёжа на мягкой подушке.

— И не стыдно в ваши-то годы! — поддел его Тарней по рации, встроенной в шлем.

Все рассмеялись.

Но смех смолк, когда остальные попробовали сделать то же самое. Когда фон Целл оказался достаточно близко, мы бросили ему канат и втащили на борт. Точно так же пришлось вылавливать и оставшихся семерых, беспомощно барахтавшихся на ртутной поверхности.

Один за другим они проходили через воздушный шлюз в кабину и срывали с себя дыхательные шлемы. Запасы кислорода в их почти опустевших баллонах были уже на исходе.

Парлетти и вовсе ввалился на борт с багровым лицом и рухнул без чувств. Он спасся в самый последний миг. Впрочем, глоток чистого кислорода быстро привел его в чувство. Капитан Этвелл и Маркерс вошли, поддерживая под руки Линга. Лицо и руки Линга покрывали волдыри — следы слишком близкого знакомства с дышащим паром драконом. Он был слаб, но мужественно улыбался. Ожоги тут же смазали мазью. Заодно Парлетти наложил шину на мою сломанную руку.

Мы все смеялись и кричали, радуясь тому, что снова оказались вместе и в безопасности. Все, кроме Суинертона. Он с грустью смотрел в иллюминатор.

— Проклятье! — проворчал он. — Этот дракон теперь погребен под слоем ртути. А я так хотел его препарировать! Новая форма жизни — на кремниевой основе вместо углеродной. Дьявол!

Что сказать — биолог до мозга костей.

— Под ртутью остался и дракон, и наш запас топлива, — напомнил капитан Этвелл.

После этих слов мы все разом посерьезнели. Без горючего у нас не было ни единого шанса покинуть планету.

Привет тебе, Марсианская Экспедиция Номер Два! Рад слышать, что у вас пока всё в порядке — благодаря нашему «первопроходству», как вы выразились. Спасибо, что так высоко нас цените.

Сто сорок шестой день.

Продолжаю изложение событий.

На следующий день, немного отдохнув, мы обсудили наше положение. Нам нужно было во что бы то ни стало достать топливо. Мы подогнали корабль к нужному месту, используя короткие импульсы дюз. Судно легко скользило по поверхности, едва оставляя след на зеркале ртутного озера. К счастью, капитан Этвелл проявил предусмотрительность и приказал Маркерсу зафиксировать координаты — как по Солнцу, так и по ландшафтным ориентирам. Мы знали, что дрейфуем в пределах пятидесяти футов от цели. Но как пробиться сквозь тридцатифутовую толщу жидкого металла?

На первый взгляд задача могла показаться простой. Ртуть — не твердое тело. Достаточно отправить человека вниз — либо в некоем подобии «водолазного костюма», либо в кессоне. Мы, разумеется, попробовали. Но вспомните, какое давление создает вода на глубине в тридцать футов. А ртуть в четырнадцать раз плотнее, и давление в ней в четырнадцать раз выше. Даже если уменьшить это значение до двух пятых, учитывая слабую гравитацию Меркурия, оно всё равно остаётся чудовищным.

Мы сварили самодельный скафандр, способный выдержать высокое давление, пустив на материал переборку между спальным отсеком и главной кабиной. Тарней вызвался пойти первым. Главной проблемой было заставить человека в скафандре погрузиться! В ртути плавает даже свинец. В конце концов мы соорудили нечто вроде шестов из поручней и буквально начали заталкивать Тарнея в глубину. Когда ртуть сомкнулась над его шлемом, Тарней закричал от боли — мы услышали его голос по радиосвязи.

Когда мы вытащили его обратно, оказалось, что его ноги зажало. Чудовищное давление просто сплющило полые штанины скафандра. Если бы металл треснул, Тарней «утонул» бы самым уникальным и ужасным образом — захлебнувшись ртутью.

На ногах у него остались обширные кровоподтёки, теперь он хромает, и это, похоже, на всю жизнь. Больше мы таких попыток не предпринимали. Обсуждали возможность создания водолазного колокола, но Линг привел сухие, безжалостные цифры: его стенки должны быть толщиной в фут. Чтобы изготовить такую махину, нужен кузнечный цех как на верфи. Об этом не могло быть и речи.

Мы молча смотрели друг на друга. Всего в тридцати футах под нами лежал запас топлива. Но с тем же успехом он мог находиться в ядре планеты. Мы понимали: добраться до него напрямую невозможно. Это было равносильно тому, чтобы попытаться нырнуть на четыреста футов под воду, не имея никакого специального снаряжения. И всё же мы обязаны его достать — иначе нам никогда не покинуть Меркурий.

Я говорю «обязаны», потому что проблема до сих пор не решена! А дата отлета — момент противостояния с Землей — наступит уже через девять дней. Возможно, нам придется прибегнуть к отчаянному средству, о котором мы думали. Попытка будет стоить жизни одному из нас.

Спасибо за сочувствие, Земля. Оно значит для нас больше, чем вы можете представить.

Сто сорок седьмой день.

Нашим следующим шагом стала разведка окрестностей ртутного озера. Мы хотели понять, с чем имеем дело. Озеро диаметром около пяти миль расположено в низине между горами Дневной стороны и замерзшими хребтами Ночной стороны. С одного края оно подступает к гребню, окаймляющему ту самую долину, откуда появился дракон. С другой стороны оно упирается в скалистое плато.

Это озеро, полное ртути, одновременно и прекрасно, и отвратительно. Его постоянно подёрнутая рябью поверхность сияет, словно мягкое серебро. Со всех сторон доносится ровный низкий гул — это озеро бьётся «волнами» о свои берега.

Парлетти считает, что на этой, не знакомой с понятием выветривания планете, вероятно, много свободной ртути. Целые озера и пруды. Когда либрация приносит жару, она испаряется. Когда же либрация приносит холод Ночной стороны, ртуть замерзает, образуя ртутные ледники.

Но, к сожалению, в нашей Сумеречной зоне она не будет ни испаряться, ни замерзать. Она просто останется здесь, пока какой-нибудь геологический сдвиг не откроет ей путь и не позволит стечь в другую низину.

Этой надеждой мы и жили последние три месяца: быть может, где-то на краю Дневной стороны расплавится свинцовая гора и откроет дорогу ртути. Теперь эта надежда угасает. А ждать мы не можем. Мы еще не приняли решение. Это на удивление трудное решение. Чтобы пояснить, в чем дело, я должен рассказать о том, чем мы занимались последние два месяца.

Когда наше ожидание только началось, капитан Этвелл предложил нам продолжить научные изыскания. Не стоит сидеть и горевать из-за затопленного запаса горючего.

Была организована исследовательская экспедиция на Дневную сторону, чтобы хоть мельком взглянуть на этот кипящий ад. В ней участвовали капитан Этвелл, Парлетти и Линг. Для этого они облачились в герметичные костюмы оснащённые охлаждающими устройствами с питанием от батарей.

Наш космический корабль причалил к пирамиде. Точнее, мы пришвартовали с помощью стальной цепи. Оттуда группа и отправилась в путь на стальном «плоту». Мы соорудили его ранее, когда исследовали озеро. С помощью вёсел плот развивал удивительную скорость, скользя, как пробка, по маслянисто-гладкой поверхности жидкого металла.

Добравшись до берега у Дневной стороны, группа преодолела береговой гребень и прошла пешком тридцать миль. Странная это была экспедиция. Они обходили стороной бурлящие лужи расплавленного свинца, висмута, олова и кадмия. Дальше всё тонуло в ослепительном сиянии гигантского Солнца, находящегося всего в тридцати миллионах миль отсюда.

Впереди простирались металлические горные пики, равнины и уступы — раскалённые и сверкающие, словно выкованные в гигантской кузнице. Это было похоже на модель мира, созданную из металла каким-то мастером-гигантом. Пары металлов закручивались спиралями в ослепительном небе. Было ярко и жарко, как внутри электропечи. Абсолютно сухо и полностью лишено жизни.

Нет, не совсем лишено: вдалеке они увидели двух жутких кремниевых драконов, величественно парящих в вышине. Как они живут и чем питаются в этом уголке ада — ужасающая загадка. В будущем биологам предстоит посвятить изучению этого вопроса всю свою жизнь.

А еще они видели мираж. Поразительно чёткая, детализированная картина, возникшая из-за преломления солнечных лучей атмосферой, насыщенной металлическими парами. На ней был виден бескрайний расплавленный океан, простиравшийся до самого горизонта, с «барашками» из брызг металла медного цвета. Ни одно творение человеческих рук не смогло бы выдержать плавания по этим бурным волнам — более неистовым, чем любой земной тайфун. Замените воду и воздух на жидкометаллические валы и ветер из паров металла — и вы получите силу, способную раздавить линкор как яичную скорлупу.

Мираж давал возможность беглым взглядом увидеть то, что простиралось дальше, на тысячи миль вглубь Дневной стороны, освещаемой прямыми лучами Солнца. Блеск был таким невыносимым, что глазам было больно даже сквозь темные стекла защитных визоров.

Они повернули назад, когда температура снаружи достигла 300 градусов по Фаренгейту[1]. Системы охлаждения начали сбоить. Жар почвы пробивался даже сквозь вакуумные подошвы. Каждый потерял по пять фунтов веса с потом.

— Оно того стоило, — сказал капитан Этвелл. — Такого зрелища не увидишь ни на одной другой планете.

Маркерс просит передать следующую информацию: в любую минуту на Земле может начаться магнитная буря, спровоцированная вспышками на Солнце. В ближайшие 24 часа полярные сияния на Земле будут особенно яркими. Маркерс предлагает выключить освещение во всех городах, оказавшихся в радиусе действия бури, чтобы насладиться зрелищем. Во время войн прошлого века в городах, где отключали свет, можно было увидеть незабываемые световые шоу.

Сто сорок восьмой день.

Капитан Этвелл также совершил исследовательскую вылазку на Ночную сторону в сопровождении Суинертона и фон Целла.

На этот раз батарейные блоки их костюмов были подключены к нагревательным спиралям. И они им очень пригодились. Температура падала всё ниже и ниже. В тридцати милях от границы она опустилась до 200 градусов ниже нуля[2]. А дальше, там, где лучи Солнца не показывались на протяжении невообразимых эонов, она, должно быть, приближается к абсолютному нулю — более чем к 500 градусам по Фаренгейту ниже нуля[3].

Там, под покровом вечной Ночи, все было припорошено белым «снегом» — замерзшими газами. Вдалеке текли медленные потоки жидкого воздуха и испарялись, превращаясь в пар. Именно отсюда Дневная сторона получает постоянную подпитку своей атмосферы. По сути, с Ночной стороны на Дневную дует постоянный «пассат» — подобно земным пассатам, возникающим из-за циркуляции арктических и экваториальных ветров.

Фон Целл довольно поэтично описал открывшуюся перед ними картину. Вечная ночь. Яркие звезды, точно самоцветы на иссиня-черной драпировке космоса. Земля, Венера и Марс — все были видны на небосводе. Марс висел низко, отливая гранатовым блеском. Земля располагалась выше — прекрасная голубая звезда. Венера сияла так ярко, что они поначалу приняли её за еще одну луну Меркурия — помимо той, что открыл Маркерс. Венера, если смотреть на неё с Меркурия, — самая яркая планета, какую только можно увидеть в системе. Заметили они и луну Маркерса — он назвал её Фаэтоном; она прочертила по небу быструю дугу, словно в поисках Солнца.

Вдруг Суинертон резко нагнулся, вскрикнув от удивления. Биолога мало занимал великолепный звёздный свод. Его глаза заприметили пучок зеленых мшистых водорослей. Жизнь в этой суровой ледяной пустыне!

Он лихорадочно подобрал кусок металла с подходящим углублением и поместил немного водорослей в этот созданный природой контейнер, чтобы потом изучить их под микроскопом.

Они пробыли там недолго. Капитан Этвелл отснял кассету пленки с этими причудливыми, леденящими душу видами, и они повернули назад. Внезапно обогреватель Этвелла вышел из строя. А ведь это было единственное, что защищало его от смертоносной стужи. Капитан бросился бежать, чтобы разогнать кровь. Последнюю милю фон Целл и Суинертон тащили его на себе, так как Этвелл совсем окоченел.

На корабль его принесли без сознания и сильно обмороженным. Парлетти раздел его и начал растирать. Капитан довольно быстро пришёл в себя, отделавшись лишь сильной простудой.

— Снова обвели смерть вокруг пальца, а, парни? — усмехнулся он.

И тут мы все прыснули со смеху, глядя на Суинертона. Тот в полном смятении уставился на свой ранец. Из него капала серебристая ртуть. Тот металлический кусок, который он подобрал, чтобы нести в нем свои драгоценные водоросли, оказался замерзшей ртутью. Там, на Ночной стороне, она была твердой, а здесь, естественно, снова перешла в жидкое состояние, уничтожив образец.

Фон Целл так и зашелся в хохоте.

— Я с самого начала это знал! — выдавил он, держась за бока. — Знал, что это ртуть! Просто не смог отказать себе в удовольствии посмотреть, как ты торжествующе тащишь то, что через несколько часов превратится в лужицу текучего металла!

А затем, прежде чем бедный Суинертон успел расплакаться — а он, похоже, был на грани, — фон Целл открыл свой рюкзак и показал ещё образцы водорослей, надёжно уложенные на куске более стойкого металла.

Позднее Суинертон установил, что это были холодоустойчивые споры, случайно занесённые на Ночную сторону и терпеливо ожидавшие прикосновения животворного солнечного света. Возможно, они уже прождали тысячи лет, пребывая в состоянии анабиоза. Неужели им суждено ждать целую вечность Солнца, которое никогда не взойдёт? Эта мысль привела нас в благоговейный трепет. Материя жизни, частью которой являемся и мы сами, бросила вызов бесконечности.

Нам всем было неприятно видеть, как ртуть сочится из рюкзака Суинертона. Это напоминало о бескрайнем ртутном озере вокруг — под которым погребён наш резервный запас топлива.

Приветствую, Вторая Венерианская Экспедиция! Поздравляем с успешной посадкой. Новости дошли до нас через земную станцию эфирной связи. Если на первый взгляд вам кажется, что там сыровато — подождите ежедневного ливня! Но когда он закончится, вы увидите такие радуги, что глаз не оторвать.

Сто сорок девятый день.

После этого мы полностью отказались от вылазок как на Дневную, так и на Ночную сторону. Единственная пригодная для жизни часть Меркурия — эта узкая Сумеречная зона, опоясывающая планету. Только она нас по-настоящему и интересует. Здесь есть жизнь. И пирамида.

Робертсон, рыскавший повсюду, словно заправская ищейка, в конце концов обнаружил вход в пирамиду. Это был небольшой квадратный туннель, расположенный высоко над землей, — точь-в-точь как шахты в земных пирамидах. Он добросовестно доложил об этом капитану Этвеллу, прежде чем войти внутрь. Этвелл взял с собой Парлетти и Робертсона, чтобы провести разведку.

Наш интерес к меркурианским феноменам едва ли может сравниться с тем трепетным восторгом, который мы испытываем перед загадкой древних марсианских колонизаторов. Почему они воздвигли эти неподвластные времени строения на Марсе, Венере, Земле и даже на Меркурии?

Этвелл и его спутники обнаружили центральную камеру, по-видимому когда-то служившую жилым помещением. Более того, они нашли шахту, уходившую отвесно вниз, в лишённые света глубины под основанием сооружения. Вернувшись с подкреплением, капитан Этвелл позволил спустить Робертсона вниз на длинной веревке.

Робертсон оставался внизу несколько часов, заставив нас изрядно понервничать. Наконец он дернул за веревку, и его подняли наверх. Он рассказал нам о том, что увидел. Взгляд его был отрешенным, словно он заглянул в давно минувшую эпоху.

Он обнаружил внизу гигантский зал, укреплённый металлическими балками, которые на лишённом эрозии Меркурии сохранились в целости. Луч его фонаря выхватил из тьмы огромные загадочные механизмы, большинство из которых были покорежены и изломаны, словно в результате взрыва. Обрывки кабелей явно тянулись через стенные каналы к самой вершине пирамиды. Какую энергию вырабатывала эта подземная машина, излучая ее с вершины? Пирамида на Венере тоже имела сходный механизм у вершины, но там он давно превратился в ржавчину под медленным разъедающим действием водяных паров. Возможно, под пирамидой на Марсе тоже есть такое оборудование, но оно давно погребено под слоем песка.

По рассуждениям Робертсона, во всем этом есть некий общий знаменатель. Что касается Земли, то подлинная марсианская пирамида (а то и не одна) там, должно быть, была уничтожена в результате природного катаклизма или по воле людей. Пирамида Хеопса и другие египетские постройки — лишь копии марсианских. Древние египтяне, вероятно, обожествляли марсиан и плоды их трудов. Их бог Осирис с птичьим клювом подозрительно напоминает насекомоподобного марсианина с его природным хоботком.

Робертсон утверждает, что Холлоуэй и его штат переводчиков на Земле со временем непременно найдут объяснение истинному предназначению пирамид на четырех — а может, и более — планетах. Были ли они просто надежными станциями для системы межпланетной связи? Робертсон уверен, что нет. Оборудование, которое он видел, предназначено для излучения колоссальной мощи, а не просто эфирных импульсов. Оно каким-то таинственным образом связано с исчезновением марсианской цивилизации.

Капитан Этвелл, Парлетти, Маркерс и я заинтригованы этим не меньше самого Робертсона. Мы были в числе первых людей, достигших другой планеты — Марса. Мы до сих пор помним то первое невероятное потрясение — пирамида на другой планете!

Основная цель наших экспедиций — проложить путь для будущей колонизации. Но порой мы обнаруживаем, что копаться в прошлом гораздо важнее. Мы готовимся к завтрашнему дню, но наши взгляды всегда обращены во вчерашний. Туда, в прошлое, к древней истории другой цивилизации, которая будоражит кровь и заставляет нас чувствовать себя мародерами на руинах некогда могущественного, а ныне мертвого города.

Время уничтожило всё, кроме едва различимого шёпота этой великой марсианской саги. Как довольно театрально выразился Робертсон:

— Если бы только эти камни могли заговорить!

Внимание, экспедициям на Марсе и Венере! Маркерс только что заметил небольшую новую комету, огибающую Солнце и вновь уходящую в пространство Системы. Пожалуйста, проследите за ней и зафиксируйте параметры её курса. Поправка: экспедиция на Венере освобождается от задания, поскольку астрономические наблюдения сквозь её плотную облачность невозможны. Но проследите за кометой с Земли и Марса.

Сто пятидесятый день.

Всё это время, как вы понимаете, мы ждали и надеялись, что ртутное озеро куда-нибудь уйдёт. Парлетти ежедневно проводил замеры таяния гор, образующих берег с Дневной стороны, чтобы выяснить, не откроется ли в конце концов пролом, через который ртуть сможет вытечь.

Но недели шли, и наши надежды угасали. Ртутное озеро вполне могло оставаться в своем новом ложе годами. Годами! От одного этого слова нас бросает в дрожь. Наших запасов пищи, воды и воздуха хватит самое большее на пять-шесть месяцев. Добывать пищу здесь мы не можем. Металлоорганическая жизнь Меркурия была бы чистейшим ядом для нашего метаболизма. Воздух и вода безнадежно загрязнены.

Тарней показал нам выход из этой безрадостной ситуации.

Он предложил взорвать гребень долины, к которому примыкает ртутное озеро. Нашего топлива вполне хватило бы для того, чтобы пробить в нём брешь. В эту брешь хлынула бы ртуть и потекла вниз, в долину, дно которой находится гораздо ниже. Это уничтожило бы все живое в долине, но таковы суровые законы выживания.

Это было десять дней назад, и до взлета оставалось совсем немного времени. Мы с воодушевлением планировали взрыв. Но на следующий день взяли паузу.

Я уже упоминал, что это будет стоить жизни. Суинертон до сих пор находится там, внизу, в этой долине.

Он спускался туда несколько раз, собирая биологические данные об удивительной местной жизни — остатках некогда процветающей флоры и фауны тех времен, когда планета еще вращалась. Его всегда кто-нибудь сопровождал. Это было частью наших мер предосторожности, направленных на то, чтобы не потерять ни одного человека. Капитан Этвелл, если на то будет воля судьбы, был полон решимости вернуть нас всех на Землю живыми.

Девять дней назад Суинертона сопровождал Тарней. Суинертон имел привычку резко убегать, заметив какое‑нибудь новое растение или существо. Внезапно Тарней обнаружил, что тот пропал. Он звал его снова и снова, используя радио в шлеме, выпустил в воздух всю обойму из пистолета и обыскал окрестности, обойдя все вокруг. После того как он сообщил нам о происшествии, семеро человек присоединились к поискам биолога, но Суинертон словно сквозь землю провалился.

С тех пор мы каждый час производим по три выстрела над долиной. Я вызываю его по рации каждые два часа. Ежедневные поисковые группы уже практически вытоптали всю растительность в долине.

— Я знаю, он жив! — твердит капитан Этвелл. — Мы будем ждать до последней минуты, прежде чем взрывать перемычку. Ртутный поток не оставит ему ни единого шанса.

Мы все надеемся, что он может быть жив. Воздух в долине разреженный, но чистый и пригодный для дыхания. В нем нет тяжелых, ядовитых паров металла, как в других местах. А значит, Суинертон мог дышать и поддерживать жизнедеятельность и после того, как в его шлеме закончился запас воздуха. В своем рюкзаке он нес недельный запас еды и воды — если экономить, этого хватило бы, чтобы продержаться как минимум две недели.

Жив ли Суинертон? Блуждает ли он где-то в густых зарослях гигантского тростника там, внизу? Может, он ходит кругами, как в бреду, и не слышит наших выстрелов из‑за разрежённого воздуха? Может, у него повреждена рация в шлеме? Мы не знаем.

Капитан Этвелл старается не подавать виду, но мы понимаем: мысль о потере человека в самый последний момент буквально разрывает его душу в клочья.

— Неужели нам всегда придется торговаться со смертью? — услышал я, как он однажды бормотал, глядя вниз, в долину.

Нам всем ненавистна мысль о том, что за спасение девятерых придется заплатить одной жизнью.

Срок нашего отлета неумолимо приближается. Капитан Этвелл только что объявил: завтра мы взорвем гребень. После того как ртуть схлынет, у нас едва хватит времени, чтобы забрать топливо и взлететь. Земля почти вошла в фазу нижнего соединения, она сейчас на нашей стороне от Солнца. Еще день — и мы пронесемся мимо, начав новый стремительный виток вокруг светила вместе с Меркурием. Мы не можем остаться здесь еще на четыре месяца.

Спасибо за музыкальную трансляцию, Земля. Она помогла нам немного приободриться. Мы целую неделю не находили повода для улыбки.

Сто пятьдесят первый день.

Суинертон вернулся! Нам всё‑таки не придётся платить за наше спасение человеческой жизнью!

Сегодня утром всё было готово к взрыву. Мы отогнали корабль повыше, на склон плато, в безопасное место. Слив всё оставшееся горючее в одну бочку, мы установили её в яме, вырытой в намеченной точке. Карсен собрал из запасных деталей двигателя часовой механизм, который должен был привести в действие капсюль-воспламенитель.

Но прежде чем мы запустили механизм, со стороны долины донесся выстрел, он прорезал воздух, словно чей-то жалобный крик. Бросившись вниз, мы обнаружили Суинертона: он ковылял нам навстречу, тяжело дыша в разреженном воздухе. Он сильно осунулся, оброс и ослабел, но в остальном, казалось, был цел.

За исключением глаз. В них застыло какое-то странное выражение.

Он рассказал нам свою историю. Десять дней назад, отойдя от Тарнея, он наполовину соскользнул, наполовину упал в глубокий зев пещеры, скрытый густой листвой. При падении он повредил шлемофон и не смог вызвать Тарнея. По собственной глупости, как он сам признал, он решил разведать пещеру вместо того, чтобы сразу выбраться наружу. Но им двигала не просто жажда приключений, таящаяся в каждом человеке. Ему показалось, что где-то в глубине пещеры он слышит голоса!

В какой-то момент он понял, что заблудился. Пещера разветвлялась на несколько проходов, и он не знал, по какому пришел. Суинертон бродил там целую неделю! Он оказался в бесконечных катакомбах, подобных земной Мамонтовой пещере.

Тут Парлетти прервал его и понимающе кивнул:

— Я так и подозревал. Из-за разницы температур между раскаленной Дневной стороной и замёрзшей Ночной стороной и образовались эти пещеры в Сумеречной зоне. Это объясняет и наличие чистого воздуха в долине. Подземные потоки жидкого воздуха с Ночной стороны, встречаясь с теплом Дневной стороны, испаряются и постоянно просачиваются на дно долины.

Суинертон продолжил свой рассказ, и по его взгляду мы поняли: сейчас он сообщит нечто невероятное.

Все то время, что он блуждал по лабиринту, экономно расходуя запасы еды, питья и дыша свежим воздухом, он продолжал слышать эти голоса. По его словам, это сводило с ума, и звучало словно призрачные отголоски душ, умерших там людей.

И вдруг он наткнулся на них.

Я не ручаюсь за то, что последует дальше. Капитан Этвелл велел изложить всё в точности так, как рассказал Суинертон.

Если кратко — растительный разум. В фосфоресцирующей пещере он обнаружил группу грибовидных образований, укоренившихся в почве. Толстые стебли поддерживали крупные белые мясистые наросты, испещренные извилинами, — ну, по словам Суинертона, точь-в-точь как мозги. А «голоса», которые он слышал, на самом деле оказались телепатическими импульсами, которыми они обменивались!

— Телепатия? Да бросьте! — воскликнул фон Целл. — В любой пещере полно всяких шорохов.

— Именно телепатия, — настаивал Суинертон. — Что в этом фантастического? Еще в далеком 1933 году Райн[4] впервые доказал её существование. С тех пор прогресс был невелик, но, кажется, только в прошлом году на Земле двое людей действительно вели беседу в течение часа, находясь в разных изолированных помещениях.

Это мы еще могли допустить.

— Но эти… эти растения-мозги! — воскликнул Линг. — Это же нелепо! Вы принесли хоть один образец?

Суинертон отпрянул, словно само это предложение было верхом бестактности.

— Нет. У меня не было права прикасаться к ним. Это живые разумы, куда более развитые, чем мы!

Суинертон продолжил свой рассказ. Он просидел перед этими растениями — чем бы они ни были — три дня. Разумеется, пытаясь наладить контакт. Сначала, по его словам, они игнорировали его присутствие или даже противились ему. Но в конце концов ответили на его мысленные вопросы.

Они — венец эволюции на Меркурии. Меркурий, самая маленькая из планет, остыл первым и первым породил жизнь. Эти существа достигли своего расцвета, возможно, миллиард лет назад. Они колонизировали Солнечную систему задолго до марсиан. Так давно, что от их деяний не осталось и следа.

Но это не имело значения — так, если верить Суинертону, объяснили ему растения-мозги. Они продолжили эволюционировать, отказались от межпланетных экспедиций как от чего-то легкомысленного и несерьёзного и перешли к вегетативному существованию. Когда вращение Меркурия прекратилось, они обосновались в катакомбах Сумеречной зоны. Они находятся там уже по меньшей мере миллион лет!

Когда Суинертон закончил, мы были ошеломлены не меньше него. Потрясающий размах этой истории леденит кровь, намекая на тщетность всего сущего. На какое-то время воцарилось молчание. Мы не знали, верить ли ему.

Первым пришел в себя Карсен.

— Наше время вышло. Мы должны улетать сегодня.

— Запускайте часовой детонатор, — кивнул капитан Этвелл. — Слава Богу, что вы вернулись, Суинертон. Я обещал, что верну вас всех живыми, и клянусь небом, я это сделаю!

Когда Суинертон узнал, что мы собираемся сделать, он издал дикий крик.

— Вы не можете этого сделать! — срываясь на крик, проговорил он. — Вы не можете затопить долину ртутью! Она хлынет во все эти пещеры и уничтожит растения-мозги!

— Либо они, либо мы, — отрезал Этвелл.

— Вы говорите, что не хотите приносить жизни в жертву, — проговорил Суинертон со странной горечью. — Но вы именно это и собираетесь сделать. Вы уничтожите растительные разумы, которые бесконечно совершеннее нас и ведут куда более прекрасную духовную жизнь, чем мы — грубые животные, вдруг возомнившие себя цивилизованными.

— Но какая от них польза? Мы убиваем их не ради забавы. Это часть освоения космоса…

— Бессмысленно! Всё это бессмысленно. Они уже прошли через эту стадию, и она ничего не значит. Всё это тщетно, глупо…

Глаза Суинертона широко распахнулись, и он бросился бежать обратно в долину. Скрепя сердце, капитан Этвелл приказал поймать его и запереть на корабле. Мы не держим на него зла. Он придет в себя.

Мы готовы произвести взрыв. Возобновим связь, когда всё будет кончено.

Я слышу, как Суинертон колотит в дверь и что-то кричит. Он всё ещё в бешенстве и настаивает, что мы не должны спускать ртуть в долину и убивать тех странных растительных существ.

Мы не потеряли ни одной жизни, как и надеялись. Но ещё мы очень надеемся, что не потеряем и разум — разум Суинертона.

Ждём взрыва.

Сто пятьдесят второй день.

Ртутного озера больше нет. Все прошло по плану.

Взрыв разрушил целый участок гребня долины. Подобно тысяче Ниагар, жидкий металл с грохотом обрушился в долину. Со своего безопасного наблюдательного пункта на плато мы стали свидетелями этого потрясающего события. Растения, деревья-тростники, животные — все было поглощено серебристым потоком.

Представьте себе, если можете, что плотину Боулдера[5] взорвали, и сквозь пролом хлынула не вода, а ртуть, устремляясь в котловину, кишащую лесной жизнью. Представьте миллионы галлонов жидкого металла, несущихся вниз с такой силой, что, казалось, от этой мощи содрогается вся планета.

У Земли есть ледяные ледники и водные потопы. У Меркурия — ледники и потопы из ртути, в сотни раз более разрушительные.

Мы были потрясены, увидев, как обрушилась пирамида и её всплывшие на поверхность обломки унесло течением. Ни одно сооружение — ни человеческое, ни даже марсианское — не могло устоять перед этой всесокрушающей, бурлящей, ревущей лавиной жидкого металла.

Робертсон глухо застонал.

— Господи! Ну почему должна была погибнуть пирамида? Еще немного времени на изучение — и она могла бы раскрыть нам тайну Марсианской эпохи.

Мы утешили его, напомнив, что на Меркурии наверняка есть и другие пирамиды с прекрасно сохранившимися машинными залами. Должно быть, марсиане построили их немало — на Марсе, Венере и Меркурии, — иначе мы не находили бы их так легко.

В течение часа ртутное озеро вытекло, заполнив собой дно долины. На его поверхности покачивались зеленые обломки, клочья шерсти и маслянистая пленка органики. Одним махом мы уничтожили всю эту жизнь. Но опять же, как и в случае с пирамидами, должны быть и другие долины. Мы не обрекли эти виды на полное вымирание.

— И всё же, — вздохнул Маркерс, отворачиваясь с содроганием, — у меня такое чувство, будто мы совершили убийство…

Он замолчал, но мы все поняли, что он имел в виду. Мы знаем: Суинертон не мог выдумать всю эту историю с растениями-мозгами. Неужели наш безупречный список достижений всё-таки очернен? Неужели мы спасли наши десять жизней ценой других жизней, ценность которых не поддается исчислению ни в каких известных нам единицах измерения?

Мы не знаем. Мы почти забыли о топливе, погрузившись в эти мрачные размышления. В конце концов капитан Этвелл повел пятерых человек к тому месту, что теперь стало доступно. Топливо будут перетаскивать на корабль по одной бочке за раз. Они должны скоро вернуться.

Что ж, Земля, готовь причал! Скоро будем.

Привет, Венера! Соболезнуем вашей утрате — прискорбно слышать о смерти одного из ваших людей от «смертоносной плесени». Не падайте духом. С вашей ультрафиолетовой аппаратурой вы обязательно одолеете эту заразу.

Оставайтесь на связи…

Ошеломляющая новость!

Капитан Этвелл и его группа только что вернулись — без топлива. Его не оказалось там, где мы его закопали! Возобновим связь позже, после того как обсудим этот тревожный поворот событий.

Сто пятьдесят второй день. Полдень.

Топливо у нас, но это какая-то странная история.

Когда капитан Этвелл сообщил о потрясшем всех исчезновении нашего запаса горючего, в первую очередь мы подумали о том, что ртутный поток увлек его за собой в долину. Мы даже заглянули туда, ожидая увидеть разбитые бочки и, возможно, плёнку бесполезного в таком случае топлива на поверхности нового озера.

Никаких следов не было, но, тем не менее, горючее исчезло. Мы мрачно переглянулись. Мы всё-таки застряли на Меркурии.

— Суинертон! — вдруг воскликнул Парлетти. — О чем он там кричал раньше?

Но вместо того чтобы бежать к нему, Парлетти выскочил из корабля и принялся озираться по сторонам. Внезапно он указал пальцем вдаль. И тогда мы все это увидели — бочка с топливом в нескольких сотнях ярдов от нас. Мы подбежали к ней. Она была цела. Бочка покоилась в нескольких футах выше прежнего уровня ртути в нашем озере. Остальные бочки были разбросаны по склону плато на протяжении мили, и все они лежали выше бывшего ранее уровня ртути.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил Парлетти. — Это значит, что наше топливо всё это время, целых три месяца, преспокойно лежало здесь, на суше! Когда ртуть впервые хлынула сюда из-за тающего ледника, она просто подхватила бочки и в итоге выбросила их здесь. Всё то время, что мы провели в ожидании, наше горючее ждало, когда мы его заметим. И озеро вовсе не нужно было осушать!

Мы смущенно переглянулись.

Словно последние дураки, мы — хоть и помнили, что на Меркурии плавает почти всё, включая наш тяжелый корабль, — по глупости упустили из виду, что топливо просто всплывет на поверхность и уплывет прочь. К счастью, ртуть из ледника поступала достаточно медленно, и не раздавила бочки, а просто плавно приподняла их и унесла в сторону. Берег, на который их выбросило, оказался с противоположной стороны от ртутного ледника.

У нас у всех горят уши от стыда. Как могли десять человек упустить из виду такую элементарную мысль?

Ну а вы на Земле? Почему вы-то не додумались? Вас там миллиарды! Иногда самое очевидное оказывается слишком сложным для понимания.

Мы погрузили бочки на корабль. Суинертон молчал уже несколько часов. Когда мы открыли дверь его каюты, он медленно поднял на нас взгляд.

— Я увидел эти бочки, — сказал он глухим голосом, — сразу после того, как вы меня заперли. Почему вы меня не послушали? Что ж… теперь уже поздно. Мы готовы к отлету, не так ли? Капитан Этвелл, я восхищаюсь тем, как вы провели десять человек через четыре месяца опасностей на Меркурии, не пожертвовав ни одной жизнью!

Мы все вздрогнули. Мы понимали, что он имел в виду, и почему в его тоне слышалось столько сарказма. Он смотрел вниз, в долину, под дном которой целая сеть катакомб была заполнена смертоносной ртутью.

Мы готовы к взлету. Оставайтесь на связи…

Сто пятьдесят второй день. После полудня.

Взлет прошел успешно, но возникли проблемы.

На высоте в тысячу миль над Меркурием двигатели начали сбоить. Тарней доложил, что весь кормовой блок дюз вышел из строя. Без него у нас нет шансов развить скорость, достаточную для того, чтобы достичь Земли менее чем за год.

Вместо того чтобы рисковать и повторно садиться на Меркурий с повреждёнными двигателями, капитан Этвелл взял курс на спутник Меркурия.

Мы благополучно приземлились на него; из-за крайне слабой гравитации маневрирование не вызвало затруднений.

Этот крошечный спутник — не более чем огромная скала или глыба металла. Мы попытаемся отремонтировать поврежденные ракеты. Как вы могли догадаться, причиной поломки стало ртутное озеро. Его пары, постоянно окружавшие корабль, проникли во внешние части дюз. Ртуть образовала амальгаму с деталями реактивных клапанов, ослабив их. Со временем пары ртути оказывают разрушительное воздействие на любые твердые металлы. Это еще одна вещь, которую мы не смогли предусмотреть.

Если говорить откровенно, вся наша ракетная система не выдержит и часа работы на полной мощности. Ремонт… что ж, мы можем попытаться.

Ситуация мрачная, но мы не потеряли ни одной жизни — пока что. Энергия моей батареи сейчас нужна для сварочных работ. Возобновлю передачу, когда обстоятельства позволят.

Меркурианская Экспедиция Номер Один заканчивает сеанс связи.