Человек может обрести покой лишь в двух местах: в лесу и в могиле.

Эдмунд мог ввернуть поэтичное словцо, когда хотел, и плохое знание грамматики не было помехой. Лори даже удивилась, что эту фразу он составил правильно. В его мыслях всегда был какой-то мрачный подтекст, словно слой черной краски, проглядывающий из-под мириад разных цветов. А может, эти мрачные нотки ей просто мерещились под влиянием личности говорящего и его деяний. Лори не так уж претили преступления Эдмунда: в конце концов, не будь он убийцей, они бы никогда не познакомились.

Она перечитала письмо еще раз. Почерк у Эдмунда был неровным, он выводил огромные петли и то и дело зачеркивал написанное. Письма теперь приходили чаще и были длиннее – последнее Эдмунд расписал на четыре страницы. «Он пытается выразить нечто уникальное, нечто особенное», – думала Лори.

И терзалась вопросом, получала ли эта придурочная Нико настолько большие письма.

Может, он пишет ей точно такие же.

Нет. В это Лори поверить не могла. Попросту отказывалась. Нико была одной из тех дур, что влюбляются в убийц, раскрученных СМИ. Между Лори и Эдмундом Коксом творилось нечто слишком глубокое и сложное, и какой-то психопатке, желающей всего лишь трахнуть знаменитого убийцу, этого было не повторить. А Эдмунд попросту не мог ни с кем говорить так, как с Лори, – даже если бы японскими чертами обладала не она, а Нико. Все знали специфичные вкусы Эдмунда: тринадцать жертв из двадцати одной были азиатского происхождения. Три кореянки, три китаянки, одна вьетнамка и шесть японок. Остальные восемь тоже имели азиатские черты: темные волосы, оливковая кожа. Лори была похожа на них и определенно отвечала предпочтениям Эдмунда. Но в других аспектах она походила на него самого и понимала его так, как никогда не смогла бы Нико. Лори была абсолютно в этом уверена.

Сунув письмо обратно в конверт, она положила его к остальным, в обувную коробку, где некогда лежали сапоги, подаренные родителями на Рождество.

«Интересно, что сказали бы мама с папой, если бы знали, что теперь там хранится переписка с самым известным серийным убийцей Дантона?»

И это была далеко не единственная коробка. В других скопились заметки, письма, фотографии и переписки, которые Лори долгие годы вела с другими серийными убийцами, массовыми стрелками и прочими преступниками. Ее увлечение книгами и фильмами жанра «тру-крайм» переросло в манию, стало единственным спасением от житейской серости, от пустоты повседневности – а эти хищники губили женщин куда сильнее Эдмунда. При мысли, насколько она стала близка к преступлениям против человечности, кровь бурлила в жилах, словно электрический ток в проводах. Лори пристрастилась к этому чувству: говоря с теми, кто лишал жизни других, она и сама переставала ощущать себя живым мертвецом. Убийцы, как никто другой, давали ей ощутить вкус к жизни.

Лори положила коробку с надписью «Эдмунд» в нижний ящик комода и спрятала под аккуратно сложенной стопкой свитеров. Она панически, иррационально боялась, что какой-нибудь грабитель украдет эти письма и продаст издателю или коллекционеру мемуаров серийных убийц. Хуже того, она боялась, что кто-нибудь прочитает письма Эдмунда и поймет, насколько личными были ее письма к нему. Но так было надо. Лори должна была рассказать этим людям свою историю, чтобы они рассказали свою, ведь без взаимной откровенности все было бессмысленно. Она даже подумывала приобрести небольшой сейф, вот только финансы пели романсы.

Лори глубоко вздохнула. Два часа дня, а она до сих пор в домашнем: штаны на резинке и мешковатая футболка Guns N’Roses. Пряди, выбившиеся из «конского хвоста», болтаются по бокам. Она взглянула на свое отражение в грязном окне и нашла, что выглядит бледной, даже изможденной.

«Через полгода тебе стукнет сорок». – Лори тряхнула головой, отгоняя неприятное напоминание, и отвернулась от окна. Ее мысли прервал голос из другой комнаты:

– Сестрен?

Эбби всегда ее так называла, с самого детства. Сестра была на два года старше Лори, но до сих пор не могла избавиться от многих детских привычек вроде этой.

– Да? – Лори вышла в коридор.

– Обедать не пора?

Лори потерла переносицу. Она так погрузилась в мысли об Эдмунде, что совсем забыла о еде. Сама-то она могла легко забыть поесть, но только не Эбби.

– Я люблю сэндвичи, – сказала сестра, как будто Лори этого не знала.

– Хочешь с сыром или арахисовым маслом и джемом?

Когда Лори вошла в кухню, Эбби все еще размышляла. Сестра всегда подолгу и всерьез раздумывала над самыми простыми вещами. Хмуря брови, Эбби накручивала волосы на палец и покусывала нижнюю губу. Лори открыла холодильник – пожалуй, слишком резко. Живя с Эбби, порой трудно было держать себя в руках.

– Сделаю с арахисовым маслом, – сказала Лори.

– Хорошо, Сестрен.

Эбби, как всегда с трудом передвигая увечные ноги, прошаркала к кухонному столу. Шуршание носков по полу напоминало шелест моросящего дождя. Она потянулась к кухонному шкафу и достала свою любимую тарелку – ту, с бабочками. Провела кончиками пальцев по кромке, свела глаза к переносице и улыбнулась бабочкам, будто они вот-вот оживут и вспорхнут с фарфора. Лори сделала себе и сестре по сэндвичу, открыла пакетик с мини-морковью и налила два стакана молока.

– Поедешь сегодня видеться со своим парнем? – спросила Эбби.

– Нет. Завтра.

– Похоже, он тебе очень нравится.

Лори хихикнула. В отличие от Нико, она не испытывала к этому мужчине влечения, только сильное любопытство. Но объяснить это сестре было невозможно.

– Собираешься выйти за него замуж? – спросила Эбби.

Лори ухмыльнулась, не уверенная, дразнит ее Эбби или нет.

– Не знаю. Думаешь, стоит?

Эбби прекратила жевать. На лице у нее отразилась работа мысли. Лори подождала. Она могла поклясться, что, когда сестра задумывалась по-настоящему глубоко, ее зрачки расширялись. Так всегда было – или, по крайней мере, казалось. Лори стерла с подбородка Эбби каплю джема, аккурат над одним из многочисленных шрамов.

– Если люди любят друг друга, – сказала наконец Эбби, – они должны пожениться.

Лори уставилась в стакан молока, лениво покачивая его взад-вперед. Теперь уже ей нужно было подумать, что говорить дальше. Что сказать Эбби. Что сказать друзьям и коллегам.

Что сказать себе.

Лори всегда приходила на двадцать минут раньше, чтобы успеть заполнить документы и пройти многочисленные проверки безопасности. Она не хотела, чтобы вся эта ерунда отнимала у нее драгоценное время, отведенное на беседу с Эдмундом. То, что им удавалось встречаться, и так было чудом. От штата к штату шла волна изменений в законах, поговаривали, что личные визиты уходят в прошлое и скоро их заменят «более безопасные» видеовстречи через Skype и другие онлайн-платформы. Три месяца назад Лори впервые навестила Эдмунда в тюрьме Варден, и с тех пор ее гардероб стал куда скромнее. Никакой открытой одежды, даже шорт. Никаких головных уборов, ничего необычного. Никаких лекарств, сигарет, ничего, что могло бы сойти за оружие. Лори брала с собой минимум вещей, благодаря чему легко проходила все проверки. Сейчас при ней были только удостоверение личности да мелочь, чтобы купить Эдмунду в торговом автомате сырные палочки и Yoo-hoo[1]. Даря ему хорошее настроение, она оказывалась еще на шаг впереди конкуренток по части переписок и личных встреч.

Когда Лори вошла в комнату, Эдмунд уже сидел за столом. Закатанные рукава рубашки обнажали волосатые предплечья и выцветшие любительские татуировки: черепа, розы, кинжалы, военный корабль. Вот этими большими руками он делал столько всего, недоступного большинству обывателей… Осознав это, Лори вздрогнула от странной смеси страха и благоговейного восторга.

Он окинул Лори взглядом, и по ее телу снова пробежали мурашки. Хоть Эдмунда Кокса и нельзя было назвать красавцем, в нем была какая-то сила, источающая мужественность, какая-то харизма, исходящая из-под покрытых оспинами щек и серых, как могильная земля, глаз. Он улыбнулся Лори, демонстрируя желтые зубы. Вместо прически на голове было перекати-поле, а за два дня еще и отросла щетина. Сейчас, как никогда, было видно, что Эдмунд приехал из какого-то захолустья.

– Привет, дорогая, – сказал он.

Лори, изо всех сил стараясь не краснеть, подошла к столу.

– Привет, Эдмунд.

– Принесла мне чего-нибудь пожевать? – спросил он. Она поставила на стол и открыла для него банку Yoo-hoo. – Заботливая, как всегда, не так ли?

– Мне нравится о тебе заботиться.

Она знала, как самоуверенно это прозвучало, но не смогла удержаться, чтобы не пофлиртовать. Лори не хотелось переводить эти отношения в сексуальную плоскость, но иллюзий она не испытывала. Он – мужчина, сидящий в тюрьме, она – женщина с воли. Если бы ей представилась возможность с помощью женских чар проникнуть в самые темные уголки разума убийцы и выведать его самые мрачные секреты, она бы не стала ее отвергать. В письмах это определенно сработало и во многом поспособствовало тому, что теперь Лори сидела здесь, перед ним.

Эдмунд хохотнул, его здоровенная туша затряслась.

– У тебя очень мило получается, правда.

Он сделал глоток Yoo-hoo. Когда он запрокинул голову, Лори увидела в основании шеи дырку от пули. Именно туда Эдмунда ранил задержавший его офицер, положивший конец серии убийств. И это только дополнительно разжигало интерес. Кокс притягивал ее чем-то совершенно новым, с чем она раньше не сталкивалась, Лори влекло и влекло к нему, хотя иногда она пыталась сопротивляться. И это была не харизма, не индивидуальность, это была энергия – чистая, глубинная, неумолимая. Непреодолимая сила природы.

– Ты читала мое последнее письмо? – спросил он.

– Конечно. – Лори выпрямилась. Это письмо было весомее и внушительнее, чем предыдущие. Оно давало ей уникальный шанс, инструкцию, как заинтересовать Эдмунда по-новому. – Перечитала не меньше трех раз.

Эдмунд ждал продолжения.

– И?

Лори, напрягшись, сжала руками колени. Она чувствовала себя как на собеседовании (впрочем, в некотором смысле так и было). Она никогда не считала себя писательницей, но то, что Эдмунд рассказал о своем прошлом, прекрасно легло бы в основу книги. Возможно, в конечном итоге Лори стала бы героиней документалки, одной из тех, к которым пристрастилась. Частью истории о настоящих преступлениях.

– Я бы все для тебя сделала, ты знаешь, – промолвила она.

В глазах здоровяка мелькнул какой-то прежде не виданный огонек.

– И ты сделаешь, – сказал он. – Ты сама этого хочешь, Лори. Именно это делает тебя по-настоящему особенной. С того момента, как ты впервые мне написала, я понял, что ты не такая, как другие поклонницы.

Лори с трудом удержалась от того, чтобы поморщиться. Она ненавидела слово «поклонница». Этот термин принижал ее роль или, по крайней мере, то, кем она стремилась стать. Она была не такой, как Нико. Лори хотела услышать историю, а не заполучить мужчину; ей нужна была правда, а не иллюзии. Тем временем Эдмунд, понизив голос, продолжал:

– Вот почему я позволил тебе – и еще нескольким людям – меня навестить. Ты не представляешь, сколько я получаю писем. В основном их авторы меня оскорбляют, но хватает и поклонников. Я совершенно не ожидал, но письма от поклонников посыпались чуть ли не с первого дня, как меня упекли в камеру. Я старался отвечать каждому, но в письмах я не слишком хорош, а их было слишком много. Но твое письмо действительно отличалось от остальных.

Лори улыбнулась. Она потратила на письмо несколько дней, набрасывала и переделывала, используя предыдущий опыт общения с заключенными, и надеялась по-настоящему поразить Эдмунда с первых слов. Наконец, решив, что довольна, она распечатала письмо на принтере и переписала от руки маркером на хрустящей плотной бумаге. Это сделало письмо более личным: видно было, что пишется от всего сердца. Лори вспомнила подростковые годы, когда еще не было SMS и интернета, когда обмен письмами от руки был обычным делом, а друзья, уехав куда-нибудь, писали друг другу длинные послания. Она по всему этому скучала. Как и по многим другим вещам.

– Итак, – сказал Эдмунд. – Ты принимаешь это… думаю, ты бы сказала, что это квест.

Лори сделала глубокий вдох. В яблочко.

– Да, Эдмунд. Оказанное тобой доверие – большая честь для меня.

Он склонился к ней еще ближе. Теперь она почти ощущала его запах. Эдмунд источал смесь телесных запахов: пот, ушная сера, кровь и гниющая плоть. Лори подметила, что у него страшно грязные ногти.

– В клетке ты найдешь ключ. – Он повторил инструкцию из письма. – Глубоко в долине Бийц, в хижине у Лощинной реки, ну, я тебе рассказывал. Они никогда о ней не знали.

– Можешь на меня положиться. Я принесу ключ, как только…

– Нет. Мне ты его не принесешь. Ключ мне больше не принадлежит, понимаешь? Ты должна отнести его Речнику.

А вот этого в письме не было.

– Это кто?

– Живет вниз по реке, на другом берегу от моей хижины.

Лори пожала плечами.

– Но… как мне его найти? Ну, то есть как его зовут? Адрес у тебя есть?

Эдмунд криво улыбнулся.

– Он просто Речник. Ты не найдешь его ни на одной карте. У него есть дом, но нет адреса. Его дом – река. Двигайся вниз по течению. Ты найдешь Речника, как нашел я, как он собирается найти мою Лори.

– Он меня ждет?

Эдмунд кивнул.

– Ты узнаешь его, когда увидишь. Начатое всегда надо доводить до конца.

У Лори пересохло во рту.

– Просто хочу уточнить: в письме… ты сказал, что ничего такого не будет…

Он поднял руку, веля ей замолчать.

– Я не прошу тебя продолжать убивать вместо меня. Не прошу причинять кому-либо вред, перевозить наркотики или что-то в этом роде. Ты возвращаешь ключ… или передаешь дальше. Как пойдет.

– В смысле?

– Все зависит от тебя.

Лори сглотнула. В горле словно застрял кусок наждачки – так бывает, когда выступаешь перед большой аудиторией. Сперва все казалось простым: найти в местечке под названием Бийц старую хижину семьи Эдмунда, в ней – клетку, а в той – ключ. Согласно письму, на этом все заканчивалось. Лори хотела отправиться в это путешествие, просто чтобы побывать в хижине, посидеть в одиночестве, ну и, конечно же, чтобы Эдмунд поверил в их дружбу, поверил, что может рассказать ей все. Но теперь речь пошла о том, чтобы передать ключ отшельнику, живущему где-то ниже по течению, в каком-то лесном захолустье. К тому же Эдмунд почему-то темнил и говорил загадками. Она засомневалась, но усилием воли подавила сомнения. Нельзя, чтобы чувства помешали ей заслужить полное доверие Эдмунда. Он попросил об этом не Нико, не кого-то из рядовых поклонников. Он выбрал Лори. Она не стала смотреть в зубы дареному коню, какими бы острыми они ни казались.

– Хорошо, – сказала она. – Все что пожелаешь, Эдмунд.

Оставлять Эбби одну было нельзя. Сестра не способна была позаботиться о себе даже день-два, а Лори рассчитывала, что поездка в Бийц займет больше. Эбби нормально воспринимала ее уходы на работу, но все равно постоянно спрашивала, когда Сестрена вернется домой, потому что терпеть не могла обходиться без нее. По ночам она названивала в кафе, где Лори работала официанткой, и успокоилась только после нескольких серьезных разговоров. Когда Лори начала таксовать по выходным, Эбби хотела ее сопровождать, и опять-таки, лишь проведя еще несколько бесед, Лори донесла до нее, что так нельзя.

А сейчас разговор вообще предстоял небывало серьезный.

– Ты не можешь поехать со мной, Эбби.

Лицо сестры вытянулось.

– Сестрен, но я хочу поехать с тобой! Я не хочу оставаться здесь!

– Ты будешь не одна, с тобой будет…

– Никаких нянь! Я не ребенок!

Лори вздохнула. Это ведь была только ее поездка. Нет, не отпуск, ни в коем случае, но все-таки возможность побыть одной. Она нуждалась в уединении и жаждала его. Это был подарок самой себе, отдых от тяжелой работы и всех жертв, на которые она шла, чтобы они с Эбби могли сводить концы с концами. Если взять сестру с собой, дело застопорится или как минимум замедлится.

– Это нечестно. – На глаза Эбби навернулись слезы. – Ты вечно развлекаешься. А я тут торчу.

– Развлекаюсь? Так ты называешь, скажем, выходы на смену? Разносить еду или подвозить людей в аэропорт – это не развлечение, Эбби. И эта поездка тоже будет не то чтобы веселой. По сути, долгая прогулка по лесу. Тебе будет очень трудно.

– Я хочу поехать! – всхлипнула Эбби. – Я хочу быть рядом с Сестреной!

Лори вздохнула еще тяжелее. Верный признак, что Эбби не перестанет дуться, пока не получит то, что хочет. Пойти на компромисс или внять разумному доводу ей ума не хватит. С Эбби ни один воспитатель не справляется, она в таком состоянии даже поесть и поспать забывает. Пока Лори не вернется, она будет биться в нескончаемой истерике. Не хочется лишних хлопот для посторонних людей, да и для самой Эбби. В конце концов, Лори несет за сестру ответственность.

Это ее крест, ее проклятие. Она не может даже ненадолго взвалить эту обязанность на кого-то другого.

Заглянув в справочник, Лори выяснила, что Бийц – провинциальный речной городок с населением меньше пятисот человек. Эдмунд сказал, что к хижине и к реке есть тропинки, так что риск минимальный. На худой конец, можно взять для Эбби ее костыли.

И все же Лори колебалась.

– Эбби, давай так. Будешь в мое отсутствие вести себя хорошо – отведу в следующий выходной повеселиться по-настоящему.

Лицо Эбби напряглось еще сильнее. Она замотала головой, волосы захлестали по щекам.

– У Сестрены не бывает выходных! Никогда! Я останусь одна…

Слова перешли в бессвязные рыдания, Эбби обхватила голову руками. Лори перехватила запястья, пока Эбби не вцепилась ногтями себе в макушку и не разодрала кожу до крови. В истерике сестра, сама того не осознавая, частенько такое вытворяла.

– Эбби! Прошу…

– Не уходи, Сестрен! Не оставляй меня, как мама и папа! Не оставляй, как Пити!

Лори взяла большой походный рюкзак, а Эбби – фиолетовую сумку с Сейлор Мун. На кровати лежало все: лекарства Эбби, туалетные принадлежности, ручка и бумага, белье и носки, бутылки с водой, закуски, компас, перочинный ножик, два фонарика с запасными батарейками, на всякий случай перцовый баллончик… И самое главное – письмо-инструкция от Эдмунда. Еще Эбби настояла на том, чтобы взять поясную сумку, где лежали дорогие ее сердцу безделушки. Она взяла кроличью лапку на удачу и плюшевого щеночка Монго. Вроде бы уже чересчур, но Лори считала, что лучше взять все и ни в чем не нуждаться, чем что-то не взять и попасть впросак. Кто знает, как надолго затянется поездка.

– Приключение, – улыбнулась Эбби. – Прямо как в крепости.

Лори кивнула. В детстве они построили крепость из старых поддонов, которые отец принес из хозяйственной лавки. Крепость представляла собой покосившийся, покрытый плесенью короб, сколоченный из деревяшек и ржавых гвоздей, но для них он превращался то в диснеевский замок, то в военный бункер, то в столовую для чаепитий, то в параллельный мир. Одни из редких моментов в жизни Лори, которые она вспоминала с нежностью.

Но это было так давно… Тогда все было просто, тогда Эбби была старшей сестрой не только по возрасту, тогда был жив их младший братишка. Как всегда, Лори попыталась загнать образ Пита в самые темные уголки памяти, чтобы забыть о нем хотя бы на время.

– Прямо как в крепости, – сказала она. – И мы как раз собираемся отыскать своего рода крепость. Она принадлежит моему близкому другу.

Эбби фыркнула.

– Твоему парню, ты хочешь сказать. Ты ведь собираешься за него замуж, да, Сестрен? – Она улыбнулась. Протезы передних зубов пора было почистить. Лори решила сделать это перед выходом.

Когда Лори говорила об Эдмунде, в глазах Эбби загорался огонек. Лори вспоминала девочку, с которой выросла, и изо всех сил желала, чтобы к сестре снова вернулся ясный ум. Впрочем, она понимала, что желание это несбыточное. Будь Эбби в здравом рассудке, она бы уже знала, кто такой Эдмунд Кокс. Увидела бы в новостях или прочитала в газете. Но Эбби не интересовалась новостями, предпочитая мультфильмы и мюзиклы. Она давно ничего не читала сама, но любила, когда ей читала вслух Лори. Она не знала, что сделал Эдмунд, не понимала, что он из себя представляет.

– Может, я и правда выйду за него, – поддразнила Лори. – Может быть.

– Выйдешь. Ты этого хочешь, я знаю. Ты влюбилась.

– Ну, если свадьбе быть, я хочу видеть тебя подружкой невесты.

Эбби моргнула и вытаращила глаза.

– Это что?

– Самая важная роль на свадьбе.

Эбби усмехнулась. Шрам вдоль подбородка растянулся, словно ириска, став чуть ли не длиннее шрама на лбу. В том месте Эбби когда-то раскроила череп.

– Я лучшая подруга Сестрены, – сказала она.

Лори обняла сестру за плечи. Эбби прижалась к ней, как любимый зверек, и Лори поцеловала ее в макушку. Они были ближе, чем лучшие подруги. Они были друг для друга единственной семьей.

Дождь подлил серой краски в и без того унылое октябрьское утро. Стало холоднее, сырость забиралась под кожу и пронизывала до костей. Ехали, не выключая печки, но Эбби пришлось приоткрыть окно, чтобы не укачало. Струи холодного воздуха врывались в машину, обжигая кожу Лори, словно острые сосульки. Хотелось поскорее добраться до хижины и укрыться там. Перед глазами вставал уютный бревенчатый домик, в котором мог бы зимовать Эдмунд, сложись все иначе.

Пришел рассвет, но из-за погоды казалось, что здесь царят вечные сумерки, что ясный день не наступит никогда. Вдоль дороги росли березы и сахарные клены, отсырелые ветки нависали, образуя рыже-бурый туннель листвы, будто цепляющейся за небо. Сестры уже въехали в Бийц, но за сорок пять минут не встретили ни одной машины.

– Как в сказке, – сказала Эбби.

– Что?

– Эти леса. Как по мне, они точно волшебные. Так ведь, Сестрен?

Эбби мусолила кроличью лапку, теребя в одном и том же месте, где мех уже давно стерся. На ней была розовая бейсболка Boston Red Sox, из-под которой выглядывал конский хвост. Эбби не смотрела бейсбол, ей просто нравились цвет и буква «би»[2]. Типа, и буква, и пчела, сечешь, Сестрена?

– Думаю, мы это выясним так или иначе, – сказала Лори. – Волшебство всегда таится там, где меньше всего ждешь.

Ее порадовало, что Эбби не боится леса, а восторгается им. Когда сестра не боялась, все что угодно проходило намного легче. А вот страх она переживала плохо. Лори уже много раз видела, как он овладевает сестрой. Лекарства помогали, и необъяснимый ужас теперь поглощал Эбби реже, но приступы оставались такими же сокрушительными, обрушиваясь на сестру не хуже роя муравьев. Лори годами придумывала разные способы успокоить сестру, но порой вернуть Эбби в реальность было непросто, и всякий раз у Лори разрывалось сердце.

Дорога змеей вилась между невысокими холмами, шины «Форда» мягко шуршали по мокрым после дождя улицам, подскакивая на асфальте. Лори включила радио, но там были в основном помехи. На единственной работающей станции крутили один только блюз. Лори включила на минимум: Хаулин Вулф пел о жизни в лесу, Скип Джеймс шептал, как тяжело выкарабкаться. Она выключила радио, только когда зазвучала песня You Better Run[3] Джуниора Кимбро. Под завораживающую мелодию он пел о том, как девушку пытаются изнасиловать, угрожая ножом. Это выбило Лори из колеи, тем более что рядом сидела сестра.

Врывающийся в окно осенний ветер стал приятной переменой. Судя по поднимающемуся из долины белому вихрю, река была совсем рядом. Туман стелился по горам, как пелена кошмарного сна.

Лори вспомнила слова Эдмунда: «Ключ мне больше не принадлежит. Ты должна отнести его Речнику».

Она выпрямилась, крепче сжав руль. Прикусила ноготь и сказала себе, что ветер снаружи пронизывающий, потому у нее и мурашки. Вчера Лори всю ночь ворочалась, не могла заснуть – все мучилась решением, забыть про Эдмунда и его странную просьбу или все-таки поехать. Едва сморенная дремотой, вскакивала от кошмаров: снилось, что она заблудилась в лесу и потеряла Эбби.

Лори сочла волнение и даже некоторое беспокойство вполне естественными. Кто знает, что там за Речник? У него даже имени нет – по крайней мере, Эдмунд не удосужился хоть раз его упомянуть. Если они с этим таинственным бирюком друзья, не промышляет ли он тем же – мучает, насилует и убивает? Теперь, когда Лори с Эдмундом сблизились и перешагнули ступень друзей по переписке, ей хотелось верить, что он заботится о ней или хотя бы не хочет терять. Он писал весьма откровенные письма, заставлял задуматься. Ясно давал понять, что хочет больше, чем платонических отношений, особенно если Лори поведет в этом танце. Подвергать ее опасности абсолютно незачем. Но это ведь не гарантия того, что ей не причинит вреда и лесной отшельник, да? К тому же как насчет Эбби? Возможно, надо было все-таки оставить ее дома…

Но теперь слишком поздно. Если она не найдет ключ вовремя, Эдмунд может потерять терпение и передать задание Нико. И теперь, когда выяснилось, что ключ не для Эдмунда, у Лори возникло еще больше вопросов. Что ключ открывает? Как попал к Эдмунду, если принадлежал кому-то еще? Она не осмелилась спросить. Боялась выдать этим недоверие и испортить замысел.

За крутым поворотом лес разошелся голодной пастью, и взору впервые открылась Лощинная река. Вода текла медленно, но неуклонно, зеленовато-серый поток скрывался за густым туманом. Он струился сквозь камыши, как дым от сухого льда, подпитываясь каждой падающей каплей дождя.

– Сестрен, а на лодке мы покатаемся?

– Нет, Эбби. Просто прогуляемся вдоль реки.

– Мы собрались в крепость твоего парня. Можем поиграть там в за́мок, как раньше, правда? Знаю, мы уже взрослые, но я просто подумала, понимаешь? Можем устроить чаепитие с Монго. Без заморочек, как в старые добрые времена. – Она посмотрела на заднее сиденье, где из рюкзака на молнии выглядывал плюшевый щенок. – Не знаю, любят ли настоящие собаки чай, но, думаю, если мы будем жить в крепости, надо устроить чаепитие, правда, Сестрен? Прямо как в детстве.

Протянув руку, Лори погладила сестру по руке – холодной, костлявой. Несмотря на умственную неполноценность, Эбби прекрасно понимала, что она женщина сорока двух лет. Ей нравились детские забавы, но она не была склонна к детским играм или фантазиям. Однако ее одолевала тоска по жизни, которой они жили тридцать лет назад, и Лори вполне ее понимала, хоть и не разделяла этих чувств. Эбби как будто осознавала, что была тогда другой, и Лори подозревала, что в глубине души сестра мечтает вернуть себя прежнюю.

– Посмотрим, что за хижина, – сказала Лори. – Если там достаточно чисто, можем устроить пикничок. Как тебе?

Эбби улыбнулась, но в ее глазах мелькнула какая-то грусть, тень разочарования. Лори чуть не ляпнула, что они могут там поиграть, но вовремя спохватилась. Она не хотела терять в этом лесу время. Да, они взяли на всякий случай спальные мешки, но она надеялась раздобыть ключ Речника еще засветло. Если они хотят выехать из леса к закату, у них нет времени на пустые забавы.

Дождь лил в свое удовольствие. Сперва накрапывал, затем перешел в морось, а на последнем повороте, перед тем как кончился бетон, – ливануло как из ведра. Увидев покрытую грязью и слякотью грунтовку, Лори забоялась ехать дальше. Машина была с двухколесным приводом, требовалось менять резину, ставить новые тормоза, роторы и еще кучу всякой всячины, чего Лори себе позволить не могла. Еще немного, и они увязнут, а река уже вон она – виднеется в четверти мили[4]. Лори съехала на обочину и припарковалась под сенью кленов, согнувшихся под тяжестью непогоды.

– Сестрен, там льет.

– Я знаю. У нас дождевики есть. Все будет нормально.

Лори потянулась к заднему сиденью и надела свой дождевик – практичный серый плащ до талии. Дождевик Эбби же был желтым, как у Дика Трейси, – в нем она напоминала рыбачку. Они переобулись в сапоги. Оставалось надеяться, что Эбби сможет нормально идти по грязи.

– Ладно, – сказала Лори, – давай наденем дождевики и достанем из багажника рюкзаки.

Лори следила за сестрой, пока та шлепала по грязи. Похоже, ходить так Эбби было не труднее, чем обычно. Они достали рюкзаки, и Лори прикрепила к своему спальные мешки. Рюкзак, вместительный и крепкий, служил ей, еще когда они ходили в походы с Мэттом, пока она ему не надоела, как и предыдущие девушки. Мэтт был поклонником активного отдыха и научил ее множеству премудростей, помогающих выжить на природе. Сейчас они будут как нельзя кстати.

Порой Лори скучала по Мэтту. Он бросил ее больше пяти лет назад, и это были ее последние полноценные отношения. Сейчас усилия по поиску новых мужчин попросту не окупались. Физическую близость Лори теперь заменяла душевная – вроде той, что росла между ней и Эдмундом.

– Льет, Сестрен.

– Знаю. Ты уже говорила.

Порой излишняя назойливость сестры действовала на нервы. Но сегодня Лори не могла позволить себе огрызаться. Впереди и без мелких ссор полно сложностей и испытаний.

Закрыв машину, она накинула капюшон, подтянула повыше лямки рюкзака и свернула на длинную дорогу из ила и гальки, петляющую и уходящую вниз, в долину. Дорога напоминала поток коричневой крови – крови леса, крови всего мира. Умирающие деревья торчали вдоль тропинки, ветви качались на легком ветру, словно подманивая Лори и Эбби в свои объятия.

– Пойдем.

Лори пошла первой, но шагов за спиной не услышала. Обернувшись, обнаружила, что Эбби стоит на месте, лицом к реке, и смотрит на воду. Словно уже потерялась, хотя даже не свернула с дороги.

– Эбби, пойдем. Надо добраться до тропы.

Сестра оглянулась на нее, но ничего не сказала.

– Хочешь попасть в крепость?

Эбби уставилась в землю, задумалась. Наконец кивнула.

– Славно. Тогда пошли.

Лори потянула сестру за плечо, озадаченная ее растерянным видом. С другой стороны, Эбби не отличалась осмысленным поведением. Из-за повреждения мозга ее никто не мог толком понять. Глубины разума порой поглощали ее, то повергая в беспричинный ужас, то приводя в состояние, близкое к кататонии. Сейчас таких приступов допустить нельзя. Давать Эбби новую дозу лекарства еще рано, но, возможно, через час или около того…

– Сестрен, долго еще лить будет?

Лори облегченно выдохнула. Эбби снова заговорила. Примем за добрый знак.

На опушке леса что-то двигалось.

Что-то большое. Что-то черное.

Лори, не отдавая себе отчета, задержала дыхание и протянула Эбби руку, уводя ее с дороги в небольшую рощицу.

– Сестрен? – дернулась Эбби.

– Ш-ш-ш. Тихо.

Дождь сменился туманом. Лори смотрела на силуэт, пробирающийся сквозь пелену, и решила снять рюкзак, чтобы достать перцовый баллончик. Силуэт продолжал двигаться по дороге, направляясь к ним. Сестры присели на корточки. Эбби принялась что-то шептать, но Лори снова шикнула на нее. Прищурилась: туман скрывал очертания идущего. Он словно то появлялся, то исчезал из поля зрения. Перед глазами все расплывалось, будто их застилали слезы.

Для медведя слишком высокий. Лори вновь задышала, продолжая щуриться, а фигура тем временем обретала очертания. Поняв, что это не животное, Лори поднялась на ноги. А вот Эбби так и осталась сидеть в грязи, неуклюже подогнув ноги. Лори надеялась, что страх не парализовал сестру. Она прошептала, что все в порядке, но Эбби, похоже, не слушала. Ее взгляд был прикован к мужчине, идущему по дороге.

– Вставай, – сказала Лори. – Все хорошо.

Мозг кольнул напоминанием, что наверняка знать она не может. Они – две одинокие женщины, заехавшие к черту на кулички, а он – мужчина, спокойно разгуливающий под проливным дождем. Высокий, худощавый, одет в черный костюм и шляпу с длинными полями, как у джентльмена с Дикого Запада. Черты лица скрыты. Белая рубашка с оборками, посеревшая от дождя. Манжеты выглядывают из рукавов, скрывая руки.

– Не обращай внимания, – сказала она сестре. – Просто спрячься на минутку, ладно?

Эбби кивнула и стала не мигая наблюдать за происходящим.

Лори пошла по грунтовке вверх, спрятав в карман дождевика руку с баллончиком. Джинсы промокли насквозь, и холод пробрал до костей. Она взглянула на небо. Несмотря на то что ливень вновь перешел в туман, никаких признаков того, что непогода отступит, не было. Набрякшие тучи грозили почернеть и клубились над головой, словно в ведьмином котле. Из их глубин донесся отдаленный раскат грома.

Она оглянулась на мужчину. Он смотрел прямо на нее. Лори ахнула. Теперь она уже могла различить его лицо, ужасную ухмылку. Его губы раздвинулись, обнажив десны. Зубы казались больше из-за сморщенной плоти, облегающей череп, как у трупа. Мужчина уже иссох от старости, ему было как минимум под восемьдесят. Бледные глаза смотрели из глубоких посеревших впадин. Он шел медленно, с большим усилием, слегка согнувшись в пояснице и по-обезьяньи размахивая руками. Одну руку он поднял и помахал, из рукавов рубашки показались длинные, как у восставшего мертвеца, пальцы.

– С добрым утром, милая моя! – произнес он дрожащим фальцетом. – Славное нынче утречко.

– С добрым утром. – Лори кивнула в знак приветствия.

Она поймала себя на том, что остановилась. А вот мужчина продолжал идти, и чем ближе он подходил, тем выше казался, тем желтее казались его зубы, тем более редкими – седые волосы, свисающие до плеч.

– Святые угодники, – сказал он. – Похоже, ты собралась в дальнюю дорогу.

Лори попыталась дружелюбно улыбнуться, но испугалась, что выйдет совсем не то, и передумала. Лучшее, что она смогла придумать, – сохранять нейтралитет. Старик указал наверх, на ее рюкзак, и расплылся в небывало широкой улыбке.

– О, – сказала она. – Да, верно. Своего рода путешествие. Я это так называю.

– Дорога оставляет след. Ты, должно быть, направляешься к Лощинной реке.

Она кивнула. Мужчина уже был всего в нескольких футах[5]. Он остановился аккурат в тот момент, когда Лори уже хотела шагнуть назад.

– Из-за местных дождей Лощинная река выходит из берегов, – сказал он. – Иногда мне кажется, что она разольется настолько, что поглотит весь Бийц. Одному Господу ведомо, как она так.

Лори пыталась подыскать слова, но так и не нашла их.

– Эм…

– Но, может, это было бы не так уж и плохо, правда? Этому городу не помешало бы пройти крещение. Ну или тому немногому, что от него осталось. – Старик сделал паузу, и Лори подумала, что сейчас он назовет свое имя, но он продолжил: – В наших краях нынче не так уж много хороших людей. Думаю, лишиться тех, кто остался в таком месте, было бы не слишком обидно. Ну вот какие порядочные люди задержатся в местечке вроде Бийц?

– Простите? – Лори неловко поежилась.

– Не за что извиняться. Или есть за что? – Его улыбка, зубастая и зловещая, напоминала акулий оскал. – Это ты мне скажи.

– Мне пора. – Лори вышла на середину дороги.

Глаза мужчины вспыхнули.

– Я бы не стал так делать.

– Почему?

– Ну, ты ведь не хочешь оставить здесь свою подружку, так?

– Что? – Горло Лори словно что-то сдавило.

Старик покачал головой и скользко усмехнулся.

– У тебя за спиной два спальных мешка, дитя. Ты путешествуешь не одна. Но, мне думается, по этой реке вообще никто никогда не спускается в одиночку, правда? Даже гуляя сами по себе, люди здесь никогда не бывают по-настоящему одиноки. И вы наверняка несете с собой больше, чем этот рюкзак.

– Послушайте, мистер. Я не…

– Приходить с пустыми руками нельзя. Только не в гости к Речнику.

Лори напряглась.

– Вы не можете знать, куда мы идем.

– Эта старая река может привести путника только в одно место.

Лори скрестила руки на груди. Меньше всего ей хотелось, чтобы этот урод понял, куда они с Эбби направляются. Но, возможно, это единственный шанс узнать больше о главной цели их путешествия.

– Кто этот Речник? – спросила она. – Вы его знаете?

Старик уставился вдаль, на лес.

– Вам понравится эта встреча. Я-то знаю, я его видел.

Он зашаркал прочь, и хоть глаза и были скрыты полями шляпы, но, когда он проходил мимо, Лори увидела, что с лица старика не сходит улыбка. Щели между зубами теперь казались больше и чернее. Лори подметила, что его костюм весь в крошечных прорехах. Ей даже показалось, что в одной она заметила движение – насекомое или червяка. Сгорбленный старец, прихрамывая, вышел на дорогу и пошел мимо рощицы, где пряталась Эбби. Стиснув зубы и крепче сжав перцовый баллончик, Лори последовала за ним. Но старик просто шел себе дальше и даже не взглянул в сторону рощи – только на небо. Он стал петь в облака, и его певучий голос чем-то напоминал детский.

– Да, мы встретимся у реки! У прекрасной, прелестной реки! С Речником встретимся у реки…

* * *

– Сестрен, кто это был?

– Не знаю. Просто какой-то чел.

Старик скрылся из виду, и Эбби вышла из своего укрытия. Она сидела в грязи, и теперь колени ее джинс все были заляпаны.

– Куда он идет?

– Я не знаю, Эбби.

– Он потерялся?

Лори помотала головой.

– Не думаю.

Но, возможно, ее сестра была в чем-то права. Возможно, у того мужчины деменция. Возможно, он сбежал из дома престарелых. Он был очень стар и нес какую-то чепуху. Быть может, Лори зря встревожилась из-за незнакомца. Да, он ее напугал, но дело могло быть в ситуации, а не в его действиях. Ну что плохого он мог им сделать в его-то возрасте? Бедняга даже выпрямиться не мог.

Так что же старик там делал? У него сломалась машина? Может, жил недалеко? Шел, шаркая ногами, неизвестно куда. Вроде бы безумие, вот только… Разве не делала то же и Лори? Разве даже Эбби не шла с большей легкостью, чем старик?

Лори остановилась. Дорога закончилась, ну или по крайней мере перешла в тропинку. Они вышли на тропу, ведущую в долину, заросшую густым лесом. Пейзаж был ржаво-бурым, кругом высились горы, отовсюду торчали скалы и валялись давным-давно поваленные деревья. По земле, словно рой пауков, стелился речной туман.

Прогремел гром. Лори огляделась и наконец увидела знак, на который велел ориентироваться Эдмунд. Знак был спрятан за нависающими ветвями чахлого кустарника. Маленькая прибитая к столбу деревянная табличка, похожая на наконечник стрелы. На ней были выведены аэрозольной краской жирные красные буквы.

«В ЛОЩИНУ» – гласила табличка.

Пит приложил ко лбу ладонь, защищая глаза от слепящего августовского солнца. Сегодня было жарко – слишком жарко для игр на улице, – но он был слишком взбудоражен, чтобы сетовать на такую мелочь. Старшие сестры редко принимали его в свою компанию. Лори уже исполнилось двенадцать, она почти стала подростком. Эбби было четырнадцать с половиной – она всегда подчеркивала, что именно «с половиной». Питу было всего десять, и его держали за несмышленыша, причем не только сестры, но и родители. Пойти в лес и поиграть с Лори и Эбби без надзора взрослых ему разрешили только этим летом. Ему казалось, что сестры постоянно пропадают в лесу, пускаясь в разные приключения, пока он торчит дома и играет один в крепости в «Солдата Джо». И теперь Питу наконец разрешили пойти с ними. От этого он чувствовал себя не только старше, но и круче, словно теперь входит в какой-то клуб для «старших детей» и попал туда только потому, что за него поручились сестры. Единственное, о чем он пожалел, – что не надел обувь и отправился босиком. По лесным тропам было не так легко ступать, как по лужайке.

Журчание воды Пит услышал раньше, чем увидел ручей. Сперва он принял шум за проезжающие мимо машины, но дорога была далеко, они ведь забрались глубоко в лес. Он шел за сестрами не оглядываясь – а теперь, когда обернулся, по телу пробежали мурашки, порождая первые уколы страха.

– Идем, Пит.

Он вынырнул из своих мыслей и понял, что остановился. Эбби звала его, стоя дальше по тропинке. За последний год она сильно вытянулась, и долговязая фигура смотрелась почти карикатурно, когда сестра раскидывала руки в стороны, балансируя на камнях. Она улыбнулась, и на солнце блеснули брекеты, а подол короткой рубашки распахнулся, обнажая мягкую белую плоть живота. Пит улыбнулся в ответ, видя, как заметался сестрин конский хвост, когда она покачала головой.

– Шевели задницей, – сказала Эбби. – Мы почти на месте.

Пит не знал, что значит «на месте» и что их там ждет, но точно знал, что ему не терпится туда попасть. Сестры столько рассказывали ему о лесе. Для него это было место безграничных возможностей, словно в сказке. Теперь, услышав журчание ручья, он понял, что любопытство взяло верх над страхом, а сердце забилось быстрее.

– Иду! – ответил Пит, ускоряя шаг.

Эбби спрыгнула с камней и побежала по траве, догоняя сестру. Лори шла себе и шла, никого не дожидаясь. Порой с ней такое бывало. Эбби нравилась Питу больше, в том числе и поэтому. Лори почти все время была нормальной, но порой ее перемыкало, и она без всякой причины становилась холодна с Питом. К тому же она была далеко не такой веселой и популярной, как Эбби. У Эбби было много друзей, и она всегда находилась в центре внимания. Лори же, кажется, напротив, сторонилась толпы. Она не была изгоем, у нее имелись свои друзья, но Лори, похоже, ценила их меньше. Как и они ее.

Друзья Пита значили для него все. Он хотел нравиться всем. Он хотел быть популярным. И Лори он все-таки любил, но к Эбби испытывал нечто большее: он хотел быть таким же, как она. Она была самой крутой из всех, кого Пит знал, и он почитал за счастье родиться ее братом. И теперь он знакомился с другими уголками ее невероятного мира.

Пит последовал за ней по тропе, отмахиваясь от комаров и слизывая с верхней губы пот. Эбби перелезла через преграждавшее тропу поваленное дерево, Пит же предпочел проползти под ним. Вот он и догнал ее. Хихикая, Эбби припустила трусцой, и Пит не мог не обратить внимание, как подпрыгивает ее маленькая, но уже формирующаяся грудь.

– Ну давайте уже! – позвала Лори из ниоткуда.

Она ушла уже так далеко, что Пит не мог ее видеть. Вот зачем она так рванула вперед? Почему не могла подождать? Его подмывало пожаловаться маме с папой, но он быстро отказался от этой мысли. Так поступил бы только несмышленыш.

Журчание ручья стало громче. Пит почувствовал запах свежести, как зимой на льду. Пройдя через последние кусты, он наконец увидел сестер, стоящих на краю обрыва над ручьем. Последние несколько недель шли проливные дожди, бушевали в достатке летние грозы, и ручей, ставший бурным, почти живым, разбивал свои воды о черные скалы. Лори стояла ближе всех к краю, держа в руках деревяшку, обмотанную зеленой от плесени веревкой. Вся эта конструкция была привязана к ветке красного клена, нависшей над обрывом. Пит медленно подошел к краю и посмотрел вниз. Голова закружилась. Вода казалась такой далекой, словно он смотрел из окна десятиэтажного здания. Он сглотнул и посмотрел на Лори.

– Это тарзанка? – спросил он.

– Ага. – Лори ухмыльнулась. – Что еще это может быть?

– Но она же висит над ручьем!

– Спасибо, кэп.

Лори стояла на деревяшке, зажав веревку между бедер и сжав в кулаках. Пит не глядя теребил пальцы. Хотел крикнуть, чтобы она этого не делала, но в то же время хотел сам все увидеть. Было страшно, но при этом казалось забавным, как русские горки.

– Я следующая, – сказала Эбби.

Она сбросила футболку, под которой неожиданно для Пита оказался топ от бикини. Лори до сих пор была в шортах и футболке с надписью «Новые дети на районе». У нее тоже уже купальник? У Пита под джинсовыми шортами были только белые обтягивающие трусы. Но он купаться не собирался. Как они вообще доберутся до воды?

И тут его осенило.

Они хотят спрыгнуть с тарзанки.

Затея оказалась еще безумнее, чем Пит думал. Он-то предполагал, что они просто перемахнут через ручей, как герои, перепрыгивающие на байке через горящие машины. Ему не хотелось показаться занудой и ломать сестрам кайф, ведь тогда они больше не позовут его с собой в лес.

Но сейчас страх взял верх. Питу часто снились кошмары, и больше всех его пугали те, где он куда-то падал. Он так метался во сне, что частенько сваливался с кровати. И почитал это за благо, ведь, шлепаясь на пол, просыпался. Все лучше, чем увязнуть в дурном сне, где он падает и падает…

– Девчонки, вы спятили, что ли? – спросил он. – Вы же себе ноги переломаете!

Эбби закатила глаза.

– Пити, мы это проворачивали уже, наверное, миллион раз.

– Да, – сказала Лори. – Это весело. Мы сейчас над «чистым» местом, камней внизу нет. Это не опасно, пока идут постоянные дожди и ручей полноводный.

Она отступила, натягивая веревку и готовясь к спуску. Сердце Пита заколотилось. Он шагнул вперед.

– Стой!

Он был уверен, что Лори его проигнорирует. Частенько так и бывало. Но, к его удивлению, сестра остановилась и посмотрела ему в глаза. Улыбнулась даже.

– Все хорошо, Пит. Я серьезно.

Но он попросту отказывался в это верить. Пусть они прыгали в ручей или через ручей раньше – Пит был уверен, что в этот раз беды не миновать. Он подошел к Лори и, взяв ее за руку, стащил с тарзанки. Отвел от обрыва.

– Пит…

– Ты же пострадаешь!

Мимо прошла раздраженная Эбби:

– Пит, ради бога, не будь соплей.

Пит, не привыкший к резкостям от старшей сестры, почувствовал, как в груди что-то давит. Меньше всего на свете он хотел, чтобы его считали малодушной соплей. Это даже хуже, чем клеймо несмышленыша.

Эбби взобралась на тарзанку, не дав ему ни секунды, чтобы ее остановить, и качнулась над шумящей внизу водой. У Пита перехватило дыхание, когда он увидел, как она кружится в небе. Затем Эбби отпустила веревку. Казалось, с секунду она парила в воздухе. А потом рухнула на землю.

Пит и Лори подбежали к краю обрыва. Эбби падала ногами вперед, с криком, но без страха. Когда она ударилась о воду, Пит ахнул. Лори возликовала. Мгновение спустя из ручья показалась голова Эбби. Она смеялась.

– Видишь? – крикнула она. Голос эхом отразился от горных сводов. – Это весело, Пит! Ну, давай же! Ты следующий!

Пит отступил от края. С Эбби все было в порядке, но он по-прежнему тревожился. Тарзанка все еще качалась взад-вперед, словно зловещий маятник.

– Хочешь попробовать? – спросила Лори. – Я подскажу, как прыгнуть с наименьшим риском. Ты должен разжать руки, когда тарзанка дойдет до конца: так ты камни даже не заденешь.

Пит взглянул на сестру. Она смотрела понимающе, участливо – такое бывало редко. Она вдруг напомнила ему мать.

– Ну не знаю…

Снизу раздался голос Эбби:

– Пит! Хватит уже нудеть!

Он шепнул:

– Не думаю, что смогу.

– Хорошо. – Лори положила руку ему на плечо. – Ты не обязан.

У Пита гора с плеч свалилась. Он думал, что девчонки начнут заставлять его вдвоем. Он вспомнил слова отца: «А если бы твои друзья со скалы прыгнули, ты бы тоже прыгнул?» Отец часто это повторял, когда Пит подражал своим одноклассникам, не желая выделяться.

– Пит! Ну хватит! – закричала снизу Эбби.

– Нет! – завопил он. – Не буду я этого делать!

– Лори! Дай ему в зубы тарзанку и столкни вниз!

По спине Пита вновь пробежал холодок. Он посмотрел на Лори, но та явно не собиралась слушать Эбби. Она прикрыла брату рот ладонями.

– Да оставь ты его в покое, Эбби!

– Серьезно? – откликнулась та. – Пора бы ему уже стать мужчиной, не находишь?

– Он все сделает, когда будет готов. Я не собираюсь на него давить!

– Хорошо! Я поднимусь и сама его подтолкну!

– Ты этого не сделаешь!

Эбби не ответила. Услышав, как она выходит из воды, Пит скрестил руки на груди, как бы обнимая сам себя.

– Не переживай, – сказала Лори.

То, что она была на его стороне, придало Питу чуть уверенности. Было странно вот так, хотя бы в этот момент, испытать к Лори больше любви, чем к Эбби. Он был благодарен сестре за поддержку и сделал мысленную пометку: в следующий раз, когда она будет вести себя как тупица, сделать на это скидку.

Эбби поднялась на обрыв быстрее, чем он ожидал.

– Какая же ты сопля! – насмехалась она.

– Оставь его в покое, – сказала Лори. – Не хулигань.

– Эй! Я не хулиганю.

– Тогда не надо себя так вести. Кончай на него давить.

Эбби всплеснула руками:

– Да пожалуйста. Проехали.

По пути домой они не разговаривали.

Мосту не хватало досок, вместо перил – веревки. Но от земли было невысоко. Лори решила, что Эбби справится, но все равно собиралась идти медленно и держаться поближе к ней. Под ними журчал неглубокий ручей, текущий между скал. Он напоминал Лори о том, что она предпочла бы не вспоминать. Ей стало интересно: помнит ли об этом Эбби или ее повредившийся разум милосердно стер неприятные воспоминания?

Гроза закончилась, моросил легкий дождь. В некоторых местах тропинка была широкой, а в некоторых почти заросла. За пятки то и дело цеплялась последняя осенняя поросль. Большей частью тропа шла по ровной местности, и до того им встречались только не слишком крутые холмы. Но впереди тропа вилась в гору. Лори надеялась, что они без труда найдут хижину Эдмунда, иначе Эбби может не справиться.

– Сестрен, мост шаткий.

– Просто держись за веревки и смотри под ноги. Обращай внимание на дыры между досками.

Эбби одной рукой держалась за веревку, а другой – за рюкзак Лори. От журчащего внизу ручья веяло свежестью. Вдохнув аромат мокрых опавших листьев, Лори чуть расслабилась и стала мечтать, как пойдет собирать яблоки. Они с Мэттом любили так делать по осени. Ей стало любопытно, нравится ли такое Эдмунду, но она поняла, что эти мысли ее раздражают, и затрясла головой, отгоняя их. Какая, к черту, разница, любит ли Эдмунд собирать фрукты? Лори хотела знать о нем совсем не это. Кроме того, он был приговорен к пожизненному заключению. Развлечения по осени ему не светят.

Мост под ними затрясся. Сестра захихикала.

– Эбби, хватит подпрыгивать.

Эбби продолжала хихикать, но мост качать перестала. Когда они прошли его, Лори взяла Эбби за руку и помогла ей сойти на землю.

– Мы пришли? – спросила Эбби.

– Пока нет. Хочешь передохнуть?

Глядя себе под ноги, Эбби кивнула. Рот ее был приоткрыт.

– Тогда ладно.

Лори подвела ее к поваленной канадской тсуге[6], вырвавшей за собой нехилый кусок земли. Голые корни напоминали щупальца кальмара, тянущиеся во все стороны, а вывороченная земля – вход в пещеру. Сестры скинули рюкзаки и уселись на поваленное дерево.

– Хочешь перекусить? – спросила Лори.

– Нет. Лучше дождусь, когда придем в крепость. Там и перекусим. – Эбби открыла поясную сумку и достала кроличью лапку. Потерла ее, внимательно следя, как пальцы скользят по некогда белому меху, который ныне пошел серыми пятнами.

– Почему твой парень к нам не приходит?

Лори удивленно повернулась к сестре, не зная, что ответить.

– Сложно объяснить.

Эбби нахмурилась. Она терпеть не могла сложности.

– Он не хочет со мной знакомиться? – спросила она.

– Нет-нет. – Лори погладила Эбби по спине. – Дело вовсе не в этом.

Эбби взглянула на нее печальными темными глазами.

– Ты не хочешь, чтобы я с ним знакомилась?

– Эбби…

– Ты боишься, что я ему не понравлюсь, а значит, перестанешь нравиться и ты?

– Эбби, ну прекрати уже. Ты ведешь себя глупо. Эдмунд просто сейчас не может уйти оттуда, где находится, такие дела. Понятно?

Эбби по-лягушачьи поджала губы.

– Он в больнице или вроде того?

Лори пожала плечами.

– Вроде того.

– Я не люблю больницы.

– Я знаю.

Эбби провела много месяцев в отделении интенсивной терапии, заново учась ходить или хотя бы с трудом шаркать. Лори никогда не забудет, как сестра терпела неудачу за неудачей, пытаясь вновь научиться двигаться самостоятельно. В кабинете физиотерапии пол был устлан матами, но Эбби кричала так, словно ее убивали. Такого страху натерпелась вместе с родителями. Страха, гнева и горя. Лори боялась, что они уже никогда не станут семьей, как прежде. Со временем опасения подтвердились. Семья дала трещину с той же легкостью, что и кости Эбби.

– Можно мне познакомиться с ним, когда мы вернемся? – спросила Эбби. – Я не люблю больницы, но хочу его увидеть.

Лори эта идея не понравилась.

– Я подумаю, как это организовать.

– Однажды Сестрена выйдет за него. А я буду его подружкой.

Лори хихикнула.

– Подружкой невесты, глупышка. Невесты.

– Это как?

Лори притянула сестру к себе и обняла за плечи.

– Какая же ты дурашка.

Эбби рассмеялась, легко и звонко, как молодая девчушка, бегущая летом по цветущему полю. Она прыгает, парит в воздухе, взмывает в небо, словно развеянный пепел, и навсегда отдает этому моменту свою молодость.

У Эбби болели ноги. Она старалась идти так, чтобы не напрягать колени, но тогда боль просто уходила в лодыжки. Но она не хотела расстраивать или сердить Сестрену. Она жила в постоянном страхе стать еще худшей сестрой, чем сейчас. Эбби не могла этого сказать или даже понять, но ее не покидало дурное предчувствие, будто бы темно-синий омут сомнений, в который она часто погружалась. А в последнее время этот омут поглощал ее сильнее, чем когда-либо.

У Сестрены новый парень. Это обеспокоило Эбби. Она не могла вспомнить почему, но что-то в наличии у Сестрены парня выворачивало нутро наизнанку. Даже потирая счастливую кроличью лапку, Эбби не могла избавиться от этого ощущения. Парни – это всегда неприятности. Так вот почему Сестрена постоянно твердит, что он ей вовсе не парень? Она просто хочет подбодрить Эбби? Не хочет, чтобы Эбби что-то знала? Да, именно это чувство преследовало ее. Секреты. Дурные секреты. Для Эбби с Сестреной парни не сулили ничего хорошего! Мысли о них заставляли Эбби нервничать, и она безотчетно грызла ногти. Порой Сестрена вынимала пальцы из ее рта и мазала чем-нибудь противным, чтобы Эбби прекратила. Но она все равно грызла ногти. Она была не в силах остановиться.

Раньше возможность побыть подружкой невесты радовала ее, теперь же Эбби вовсе не хотела никакой свадьбы. Если Сестрена выйдет замуж, останется ли у нее любовь и для Эбби? Не захочет ли Сестрена оставить ее и сбежать с парнем? Хотелось порадоваться за Сестрену, ведь любовь – это огромное счастье. Но сейчас они находились в лесу, довольно жутком лесу. Он нашептывал ужасы о Сестрене и парне. Эбби задрожала от холода. Теперь она не знала, где ее дом и есть ли у нее дом вообще хоть где-нибудь. Она очень огорчилась. Потом разозлилась.

Эбби скучала по маме и папе. Скучала по Пити. Она не хотела так же скучать по Сестрене.

Сестрена должна была остаться с Эбби. Остаться навсегда.

Почти пробило четыре. Лори стал подводить желудок, он громогласно заурчал. Эбби хихикнула и сказала, что это поет монстр в ее животе. Они шли уже несколько часов, местность стала труднее для подъема. Пошли торчащие из земли корни и крутые склоны. Сестры все ближе подходили к реке, благо тропа вела к ней прямо. Зеленые воды плескались о берег, словно языки рептилий, облака над головой бурлили. Лори уже подустала и понимала, что Эбби, должно быть, очень тяжело. Тем не менее сестра не жаловалась.

– Давай устроим привал и перекусим, – предложила Лори.

– А как же крепость? – Лицо Эбби исказилось от обиды.

– Эбби, я умираю с голоду. Тебе час назад надо было принять лекарство. Ты же знаешь, что его нельзя принимать на голодный желудок.

– Сестрен, ты обещала, что мы отправимся в крепость!

– Мы туда и направляемся. Но нам нужно перекусить, чтобы восстановить силы.

Эбби надулась. Дыхание стало частым, неглубоким.

– Ты… обещала…

– Успокойся…

– …крепость…

– Эбби, тебе надо выдохнуть.

Лори обвила плечи Эбби руками, но сестра стряхнула их. Лори так поразилась, что чуть не грохнулась на спину, едва удержавшись на ногах, заскользивших по грязи. Эбби, казалось, вот-вот задохнется. Ее лицо порозовело. Вспотевшие волосы прилипли ко лбу и бровям, брекеты сверкали как грозовые молнии.

– Эбби, послушай меня. Ты должна успокоиться.

Сестра зарычала. Лори не видела ее такой уже несколько десятков лет. После несчастного случая она частенько злилась, но никогда не выплескивала гнев на Лори. А теперь вот обиженно поджала губы. Щеки надулись, глаза стали похожи на мертвые луны.

– Лори, иди на хер.

Та аж задохнулась от изумления. Она не могла вспомнить, когда в последний раз слышала, чтобы Эбби ругалась. Обычно сестра не говорила ничего грубее «дерьма». И кстати, вместо своего обычного «Сестрен» она назвала Лори по имени. Это прозвучало как-то слишком холодно.

– Что на тебя нашло? – спросила Лори.

Сестра скрестила руки на груди и отвернулась.

– Эбби? С тобой все в порядке? Ты никогда так не разговаривала.

– Ну…

Она замолчала, уставившись на скалистый берег внизу. Лори подошла к ней. На этот раз Эбби не отстранилась.

– Послушай, – начала Лори, – прости меня, ладно? Я не думала, что для тебя так много значит обед именно в крепости. По карте, которую он нарисовал, выходит, что мы недалеко. Этот путь кажется бесконечным, но, надеюсь, мы увидим хижину уже за следующим холмом. Можем пообедать уже там, если хочешь. Но съешь хотя бы протеиновый батончик и прими таблетки, ладно?

Эбби отвела взгляд от реки.

– Ладно.

Лори глубоко вздохнула, увидев перед собой прежнюю сестру. Она так и не поняла, как быть с нетипичной для Эбби вспышкой, но, если они хотят поесть, им нужно двигаться дальше. Может, все это можно списать на пропущенный прием лекарства. Так проще, чем всерьез задумываться. Все потом.

Эбби откусила крошечный кусочек протеинового батончика, запила таблетки водой и снова сосредоточилась на тропе. Лори шла впереди, надеясь, что они до сих пор не сбились с пути. Тропа не разветвлялась, и они с нее не сворачивали. По крайней мере, Лори так казалось. И все же она чувствовала себя потерянной. Рюкзак, казалось, весил на тридцать фунтов[7] больше, чем в начале пути, лямки немилосердно давили на плечи. Лори постоянно поправляла их, но при каждом движении они снова врезались в натертые места. У нее возникло искушение перекусить батончиком, не трогая сэндвичи, но она не хотела рисковать и получить от Эбби еще одну истерику. Резкое «иди на хер» от сестры очень ранило Лори. Она знала, что это потрясение надолго застрянет в ее мыслях грязным пятном. Она прикусила губу и двинулась дальше. Воздух становился все жарче, небо – все серее.

Лори попыталась сфокусировать мысли на Эдмунде и его истории, на том, что она выиграет от этой поездки. Но мозг против ее воли менял пластинку и начинал мусолить мрачные, безнадежные мысли. Не только Эдмунд больше не соберет по осени ни одного яблока. Если Лори и будет что-то такое делать, то или одна, или со своей сестрой. Никаких больше любовников, она стала старой девой. Она никогда больше не будет собирать яблоки с мужчиной, никогда не будет заниматься любовью под звездами или целоваться на колесе обозрения. Единственным мужчиной в ее жизни стал маньяк, убийца-социопат.

Раньше Лори удавалось игнорировать подобные мысли. Когда на задворки сознания закрадывались сомнения и чувство опустошенности, ей помогала справиться с депрессией страсть к образу мысли убийц, а также любительские психологические исследования. Но сейчас угас даже интерес к Эдмунду, и именно это терзало сильнее всего. Она хотела быть с ним, изучать его, копаться в его мозгу, сердце и душе. Вместо этого она блуждала по лесу с пославшей ее на хер сестрой.

Почему жизнь так жестока и несправедлива? За спиной такой долгий путь, полный страданий, а теперь раскинувшаяся перед ней дорога, вся в выбоинах, сулит еще больше горя. Лори обрекала себя на несчастье, прекрасно все понимая и, по сути, разбивая собственное сердце. Какой же глупой она была, что связалась с этим убийцей и намекала на возможность чего-то большего. Как дурочка, по уши влюбившаяся в рок-звезду и ездящая за ним на все гастроли или раздвигающая ноги для кинозвезд, зная, что это всего на одну ночь. Женщины обладают секретным оружием, способным сблизить их с волшебниками искусства, и они этим оружием пользуются, пусть даже всего одну ночь. Некоторые дуреют от желания, видя мужчину, который обошел все свое поколение на крутом повороте.

Но обошел ли свое поколение Эдмунд? Он превосходил других только в брутальности и жестокости. Музыканты и художники творили чудеса, а он… если его дела и можно было назвать магией, то только черной, как могила.

Хватит!

Лори вздрогнула от собственных мыслей.

Все совершают ошибки. Ты сама совершила несколько ужасных ошибок, тупая сучка. Так кто ты такая, чтобы судить его?

Некоторые из голов, срубленных мачете и топорами (наверняка она найдет в его хижине эти орудия), – это мрачные напоминания о том, кто Эдмунд на самом деле. Лори перевела взгляд на Эбби, надеясь отвлечься от своих мыслей. Сестра не отставала, но теперь ее ноги подгибались еще сильнее. Она наклонилась, тяжело дыша ртом.

– Как твои дела?

– Какие дела?

Лори хмыкнула.

– Я имею в виду, ты в норме?

Эбби кивнула, не поднимая глаз. Похоже, она не хотела разговаривать. Она явно сосредоточилась на дороге, твердо решив добраться до хижины. Лори начала сомневаться, что они доберутся туда до заката, а при мысли о том, что придется бродить по лесу ночью, до боли щемило в горле. Даже с фонариками ночью будет сложнее. Они, скорее всего, споткнутся, а для Эбби это может закончиться ужасно. Если она неудачно упадет, обратный путь превратится в кошмар. К тому же фонарики могут привлечь внимание. Их с сестрой будет легче заметить. Вспомнив жуткого старика, с которым они столкнулись, Лори мысленно пропела его дурацкую песенку. А если он ночью придет? А если еще кто-нибудь?

Цивилизация осталась страшно далеко. Бийц и так был сельской местностью, но теперь они углубились в самую дремучую глушь. Они не слышали даже отдаленного шума самолета, не говоря уже о машинах или голосах. На реке не было даже моторных лодок. Ни одного рыбака или плывущего каноэ. Даже животные теперь попадались редко и по одному.

Лори уставилась под ноги и, дрожа, шагала, шагала, когда по долине пронесся ветер с реки. Они были одни. Беззащитны. И, возможно, заблудились.

– Вот она, – прозвучал ровный голос Эбби.

Не считая той части, что съела плесень, хижина была темно-серой. Виноградные лозы оплели стены, чтобы моментально загнуться, а жестяная крыша и небольшой участок, служивший двором, просто утопли в желудях. Окон было всего два, и оба слишком маленькие, чтобы в них пролезть.

Эдмунд не дал Лори ключа. Хижина стояла в такой глуши, что ее, наверное, даже не закрывали. Здесь некого было стеречься, если не считать енотов и опоссумов. Эдмунд сказал, что это место не нашли даже копы. Его семья возвела хижину так давно, что она не значилась ни в каких документах. Это был не дом Эдмунда, а его святая святых.

– Крепость, – приободрилась Эбби.

Они подошли ближе. Затянутые паутиной окна потрескались и были заклеены изнутри полосками фольги. Лори потянулась к дверной ручке. Та повернулась, но дверь застряла, выгнулась, не желая открываться. Она ударила ногой, и дверь поддалась. Из тьмы хижины поднялось облако пыли, и Лори отвернулась. Пахло гнилью, как будто где-то в стенах сдохла мышь. Лори сплюнула грязь, попавшую на губы, и включила фонарик.

Самая простая лачуга с одной комнатой. На покореженном полу стояли лужи, а в воздухе витала просто арктическая сырость, здесь было намного холоднее, чем снаружи. Маленький деревянный столик еле держался на подложенных под ножки камнях. На нем стояли ржавый фонарь и металлическая тарелка с какой-то черной массой. Из мягкого кресла вылезла пожелтевшая от времени набивка. Дровяная печь покрылась толстым слоем сажи. Повсюду валялись пустые бутылки виски, в большинстве своем разбитые. На стене висела картина, изображающая Христа: из-под тернового венца лилась кровь, лицо исказила мука, глаза были белыми, бешеными. И все это на абсолютно черном фоне; Спаситель как бы терялся во мраке.

Лори с трудом сглотнула. Ей здесь не нравилось. Почему-то она представляла себе хижину как забавный домик, своего рода место отдыха в горах, идеальное, чтобы выбраться на денек. А в этой сырой дыре никакого уюта не было. Это было пристанище разложения и болезней, больше похожее на мавзолей, чем на дом.

В комнату ворвался дневной свет. Лори обернулась и увидела, как Эбби срывает с окон фольгу.

– Осторожно, – сказала Лори. – Там могут быть пауки и осколки стекла.

– Я аккуратно.

При свете хижина выглядела еще хуже. Стены в грязи, потолок от сырости покрылся плесенью. Лори не терпелось убраться отсюда. Если Эбби вдруг споткнется и упадет, инфекции не избежать. Она попыталась вспомнить, когда им в последний раз делали прививку от столбняка.

Осмотревшись на более ярком свету, Лори поняла, что не видит ни заветной клетки, ни сундучка, ни комода, ни кофра. Она нахмурилась, огорченная, что Эдмунд не уточнил поконкретнее. Подошла к столу, размышляя, что в нем – может, есть выдвижной ящик, – и с отвращением опознала черную массу на тарелке. В похожей на смолу жиже копошились личинки. Возможно, когда-то это были остатки еды. Возможно – экскременты животных. Лори не хотела выяснять это опытным путем. Выдвижных ящиков в столе не обнаружилось, так что подходить слишком близко не пришлось.

– Есть хочу, – сказала Эбби.

– Ты же не хочешь обедать здесь, правда?

Эбби нахмурилась.

– Это же крепость, да, Сестрена?

– Я не знала, что здесь будет так мерзко. Не стоит обедать здесь, а то заболеем.

Наморщив нос, Эбби оглядела хижину. Лори вспомнила, как сестра послала ее, и сердце сжалось. Она надеялась, что новой ссоры не последует.

– Здесь мерзко, – к большому облегчению Лори, подтвердила Эбби. – И воняет. Совсем не похоже на нашу крепость.

– Вот именно. Не похоже. Если будем обедать здесь, рискуем заболеть. Нам этого не надо.

Эбби кивнула.

– Болеть нельзя. Не люблю больницы.

Лори подошла к сестре и тронула ее за руку.

– Слушай, как насчет того, чтобы выйти на улицу и перекусить там? Мне надо здесь кое-что отыскать, а потом мы вместе смолотим сэндвичи. Хорошо?

Эбби, похоже, задумалась. Ее мозг, как всегда, немного тормозил. Она до сих пор мусолила кроличью лапку, теперь прижимая ее к подбородку и поглаживая белый мех, но смотрела куда-то вдаль, в темноту.

– Хорошо, Сестрен.

Лори вывела ее на улицу и усадила на бревно. Эбби улыбнулась, когда Лори открыла рюкзак и достала ее любимый «Сникерс».

Лори сразу стало легче и спокойнее. Главное, удалось вытащить Эбби из хижины. На улице безопаснее, к тому же Лори будет проще освоиться, если не придется постоянно следить за сестрой. Сняв рюкзак и положив его у багажника, она вытащила фонарик.

– Я приду через пару минут, – сказала она. – Если понадоблюсь, просто кричи.

– Хорошо, – кивнула Эбби.

Подул ветерок, смахнув волосы Лори на лицо. Она отвела их и заправила за уши. Подняла глаза. Тучи были чернее прежнего и набухли от воды – теперь небо как бы злобно клокотало, готовое вот-вот излить на них свой гнев. Будь ветер посильнее, Лори бы даже испугалась, что будет торнадо. Что ж, у Эбби есть дождевик и шляпа. Если пойдет дождь, он ей не навредит. Ну а если ливанет по-настоящему, она всегда может вернуться в хижину. Оставалось надеяться, что не придется пережидать в этой вонючей лачуге бурю.

Лори вновь шагнула в хижину, и в ноздри ударил резкий дурной запах смерти. Она закашлялась, избавляясь от пыли и гнили в легких. Запах будто усилился. Должно быть, здесь сдохло что-то покрупнее, чем мышь. Может, под дом забился опоссум или енот, желающий спокойно умереть. От этой мысли у нее что-то сжалось внутри. Сырость словно проникла в поры и плоть, кожа стала натянутой и жирной.

Где, черт возьми, эта клетка?

Я ведь не иду по ложному следу, правда?

Лори осмотрелась. Комнатушка была совсем маленькая. Будь клетка здесь, она бы ее наверняка заметила. Возможно, клетка на заднем дворе. Туалета здесь нет, значит, должно быть что-то вроде пристройки, клетушки. Там же может найтись и сарай с инструментами.

Развернувшись к выходу, Лори заметила в полу большое металлическое кольцо. Направила на него луч фонарика и увидела в полу четыре щели, образующие квадрат.

Люк.

Лори присела на корточки.

Погреб?

Погреб в лесной хижине – явление, мягко говоря, неожиданное. Эдмунд и словом об этом не обмолвился. Правда, он частенько бывал рассеян и постоянно упускал детали – словно ему нравилось говорить загадками, приводя Лори в замешательство. Глядя на ржавое кольцо, она вспомнила сказки, которые так обожала Эбби. Там люки частенько вели в яму без дна.

Усилием воли Лори выбросила из головы эту чепуху. Там просто некая тайная комнатка. Из люка на нее не вылетит стая летучих мышей-вампиров. Скорее всего, там только дрова и всякий старый хлам. Не о чем волноваться.

И все же она колебалась.

Шея по-прежнему была ледяной, но на висках и в ложбинке между грудей выступил пот. Лори потянулась было к кольцу, но отдернула руку. Она не знала точно, чего боится на самом деле.

Он ведь растерзал тех женщин на части.

Лори снова тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Глупость какая. Нет, ей никак нельзя все испортить. Она проделала этот путь не для того, чтобы потерпеть неудачу. Неудач в жизни Лори и без того хватало, и еще одного разочарования она не вынесет. У нее и так душа была разъедена тоской, и Лори, погруженная в депрессию, мариновала эти чувства в алкоголе. Она была готова на все, чтобы хоть на пару часов перед сном унять боль. Открыть этот подвал Лори мешало дурное предчувствие, но, если она не заглянет внутрь, потом ей будет еще хуже. Несовершенный поступок будет преследовать ее, травмировать. Эдмунд обратится за помощью к Нико, а ей никогда больше не напишет. Она не напишет книгу, не запустит подкаст на тему «тру-крайм». Она снова станет никем. Снова станет нулем.

Лори взялась за ручку. Дверь распахнулась, и из люка ударила вонь. Лори отпрянула, давясь пылью и отмахиваясь. Опустилась на колени, отвернулась, жалея, что не захватила с собой воды: сейчас бы рот прополоскать и выплюнуть это все. Может, даже облиться из бутылки, лишь бы не чувствовать себя такой грязной.

Дыра в полу чем-то напоминала раскопанную могилу: земля, разложение, гнилая куча, источающая запах тлена. В поднимающемся воздухе отчетливо ощущался привкус разлагающейся плоти, а внизу, судя по жужжанию, неистовствовали насекомые. У Лори заслезились глаза. Натянув свитер до самого носа, она уперлась в пол рукой и направила в дыру луч фонарика.

Ты можешь. Ты должна.

Вниз вела короткая лестница. Погреб напоминал пещеру со стенами из земли и камня и деревянными подпорками. Она попробовала шагнуть на первую ступеньку. Та была прочной, но, едва шагнув на лестницу одной ногой, Лори ощутила несвойственный ей приступ клаустрофобии. Лаз был таким узким, что удивляло, как Эдмунд вообще мог туда протискиваться. Даже если он спускался и поднимался боком, ему наверняка все равно было тесно.

Лори поймала себя на том, что не дышит. Она выдохнула и сделала еще один шаг в пропасть. Доски под ней заскрипели. Опершись рукой о стену, она тут же отпрянула: сбитая земля была просто ледяной. Чем ниже Лори спускалась, тем сильнее ощущала запах разложения. Что-то в воздухе щипало глаза, как при резке лука. Хотелось сплюнуть, но язык и нёбо были сухими, как мел, в горле саднило. Жужжание становилось все громче, мухи уже кружили вокруг нее.

Лори задрожала. Все инстинкты кричали ей повернуть назад, но она продолжала спускаться, полная решимости найти клетку, завоевать благодарность и доверие Эдмунда. Эта решимость помогла ей преодолеть страх и отвращение и довела до последней ступеньки, где лаз резко поворачивал налево. Она направила луч фонарика в темноту.

И увидела то, что источало запах.

Лори сразу же отвернулась, готовая проблеваться. Приступ был сильным, но благодаря пустому желудку ее почти не стошнило. Она судорожно сглотнула и свернулась калачиком, из глаз потекли слезы. Когда тошнота отступила, Лори зажала рот рукой, пытаясь подавить крик.

Перед ней было нечто темное, уже почерневшее от гнили и запекшейся крови, – скорее скелет, чем плоть. Тело было так изуродовано, что на человеческое походило с натяжкой. Его выдавала верхняя часть туловища. Несмотря на трупное окоченение и багровые пятна, Лори могла точно сказать, что это молодая женщина. Черные волосы окутала паутина, и, когда на пауков падал свет, они разбегались, ища местечки потемнее. Щеки пожрали личинки, виднелись пожелтевшие зубы. Груди были раздвинуты, грудная клетка разорвана, а то, что осталось от внутренностей, превратилось в смолистые куски и жгуты мумифицированной плоти, облепленные мухами и их склизкими яйцами. Женщину рассекли ровно посередине, от ребер до влагалища, и теперь она лежала в углу, как сломанная кукла. В одном глазу отражался свет фонарика, в другом среди посеревших кусков плоти извивался червяк.

Долго она тут лежит?

Общественный резонанс и неопровержимые улики дали свои плоды: дело Эдмунда ушло в суд в срочном порядке. Он сам настоял. А это, должно быть, одна из его последних жертв, убитая меньше года назад. Очевидно, в холодном погребе тело сохранилось дольше.

Лори в ужасе всхлипнула. Увидев своими глазами жестокость, с которой действовал Эдмунд, она осознала реальность происходящего. Теперь это были не просто газетные заголовки, не просто истории, накарябанные для протокола рукой убийцы. Это было соприкосновение с ужасной насильственной смертью – Лори сама увидела зверский и бесповоротный конец этой женщины.

А чего ты ждала? Он убивает людей.

Это он сделал. Он сотворил такое, а ты от него тащишься.

Теперь она сама не понимала своих чувств. Она правда одержима самим Эдмундом, а не тем, что он делает? Лори чувствовала в нем родственную душу, ненавидела его, но не преклонялась же. Просто поняла, что их связывает боль: с ее стороны – сожаления, с его – извращенность натуры. Лори воспринимала Эдмунда как потерянную душу, почти забыв, что перед ней монстр. Никто не заслуживал такой смерти, как эта девушка, никто не заслуживал остаться в подвале хижины в глуши и стать пристанищем насекомых и личинок, быть выпотрошенной и съеденной червями. Семья не знала, куда она пропала. Эту девушку не похоронят, как подобает, и никто из тех, кто ее любил, не сможет с ней даже проститься.

Надо позвонить в полицию. Эдмунду хуже уже не будет. Ты не предаешь его. Он, наверное, хотел, чтобы ты это увидела, сам ведь отправил тебя сюда. И ты пришла, верно? Отправилась в это маленькое путешествие и даже взяла с собой скорбную разумом сестру. Что стало бы с Эбби, если бы она это увидела? Вот ведь ты идиотка.

Мысли метались, одна сменяла другую. Лори провела рукой по лицу, пытаясь выровнять дыхание. Снова открыв глаза, она заметила какое-то движение. Сфокусировала внимание на трупе, но он не шевелился. Должно быть, с ней сыграла злую шутку темнота, от ужаса начала мерещиться всякая дрянь.

Труп снова шелохнулся.

Лори отшатнулась, споткнувшись о нижнюю ступеньку. Она упала на задницу, но продолжала светить на труп фонариком. Брюшная полость шевелилась, черные внутренности извивались огромным клубком змей. Что-то забулькало и лопнуло, а затем нечто вырвалось на свободу, пережевывая и раздирая когтями останки.

Крыса.

Грызун высвободился только затем, чтобы снова забраться в труп через изуродованный пах. Лори встала и бросилась назад, перепрыгивая две ступеньки за раз, ее снова мутило. Выбираясь из ямы, она кашляла и давилась. Ей казалось, что это самая длинная лестница, по которой она когда-либо взбиралась. Наконец Лори выбралась из подвала и захлопнула за собой дверь, стараясь не расплакаться. Она не хотела пугать Эбби.

Эбби.

Она забеспокоилась, на месте ли сестра. Найдя тело, Лори преисполнилась острой, иррациональной паранойи.

Что, если это была даже не жертва Эдмунда? Что, если в этих лесах завелся другой маньяк?

Она вспомнила ухмылку иссохшего, костлявого старика.

А как насчет Речника, друга Эдмунда? Может, он и есть тот старик.

– Эбби? – позвала Лори из хижины.

– Да?

Она выдохнула.

– Просто проверяю. У тебя все в порядке?

– Да, Сестрен. Но я съела свой сэндвич. Я слишком проголодалась и уже не могла ждать. Прости.

– Ничего.

– Ты готова идти?

Лори застыла у люка. Она осмотрела все, но так и не нашла того, за чем приехала. Она вздохнула, угнетенная тяжестью очередной неудачи. Где еще можно поискать? Она не увидела ни одной… клетки.

Волосы на теле встали дыбом.

Ключ – в клетке, вот как он сказал.

Она закрыла глаза.

Нет…

Лори оглянулась на люк.

Он же не имел в виду…

Но она уже знала, что он имел в виду именно это.

Ей словно разбередили рану. Лори потянула за кольцо, и дверь погреба открылась. При виде этой черноты тело покрылось гусиной кожей. Лори сомневалась, что справится. Что сможет хотя бы туда спуститься…

Она напрягла плечи. Прикусила ногти. Подумала об Эдмунде и о том, как много он стал значить за такой короткий срок. Не слишком ли быстро несло ее течение? Не грозила ли опасность утонуть?

Она всегда слишком легко влюблялась. Так ли уж отличается случай с Эдмундом? Лори трудно было приучить себя к одной мысли: «Если кажется, что что-то слишком уж хорошо, чтобы быть правдой, – так и есть». Ей казалось, что она впервые за долгое время нашла что-то значимое. Неужели это был всего лишь плод ее воображения, перевоплотившийся в кошмар наяву? Эдмунд правда считал, что Лори совершает для него подвиг? Или она просто повелась как дура, приняла роль девочки на побегушках?

Ты снова пытаешься сама себя перемудрить. Господи, как всегда! Происходит что-то хорошее, а ты с непривычки ищешь какой-то подвох. Ты так привыкла, что жизнь – океан дерьма, выплыть из которого невозможно. Неужели ты не можешь рискнуть, как раньше? После Мэтта мужчин у тебя не было, да и его ты оттолкнула своей неуверенностью. Слишком сильно за него цеплялась, всегда хотела знать, где он, была уверена, что при первой возможности он бросит тебя ради кого-то другого. Ну, в итоге Мэтт и правда тебя бросил, но только потому, что ты безо всякой причины вела себя с ним как с обманщиком. Он заслуживал доверия, которого ты никогда не оказывала.

Что ж, настало время довериться. Отношения без доверия – ничто.

Лори распахнула люк.

Спустившись по лестнице, она какое-то время собиралась с духом. Наконец она смогла развернуться и посмотреть на труп. В этот момент ей потребовались все решимость и стойкость, которыми она располагала. Глубоко вздохнув, Лори направила луч фонарика на почерневшую массу. Там копошилось что-то ползучее. Она старалась не смотреть на лицо мертвой женщины, сосредоточившись на том, зачем пришла.

Надо было взять с собой перчатки.

Ну, в рюкзаке хотя бы был тюбик антисептика для рук.

Сосредоточься на самой середине. Так мозг не будет воспринимать ЭТО как человека.

Все равно что цыпленка ощипывать…

Но нет. Готовка тут ни при чем. Сейчас она осквернит труп. Переступит черту, как бы ни пыталась это отрицать. Она вступает в мир Эдмунда со всей его отвратительной жестокостью. Должно быть, он с самого начала задумывал именно это, таков был истинный смысл его задания. Дело было не в ключе, а в том, что придется совершить, чтобы его достать. Эдмунд не просто испытывал Лори. Он показывал ей холодную, кошмарную реальность, которую так хорошо знал и которую она страстно желала понять.

Так ты станешь ближе к нему.

Вывод ее, можно сказать, потряс. Да, она совершала сейчас нечто запретное, но отнюдь не первый раз в жизни. Конечно, с трупами Лори раньше дел не имела, но переступала многие табу. Некоторые отпечатывались в мозгу так крепко, что даже годы психотерапии не могли облегчить душевные страдания. Облака стыда так и не рассеялись, не пустили в душу лучи самопрощения. Неужели теперь ей предстоит создать еще одно облако?

Лори стояла над телом, забыв, как дышать. Закатав рукава, она зажала фонарик в зубах. Лучше всего встать на колено, но тогда придется склониться к трупу девушки всем корпусом. Нет. Наклонившись, Лори сунула руку в раскрытую грудную клетку.

Черные сгустки скользили сквозь пальцы, растекаясь в жижу. Желудок Лори скрутило. Она вытащила из груди трупа комки личинок, зарылась в нее и принялась искать. Какого размера этот ключ? Раз за разом она запускала руку под ребра, каждый раз выгребая горсть ядовитой массы. Тело содрогнулось: это грызун вылез и со всех лап бросился в темноту подвала. На глаза Лори навернулись слезы, отчего-то вдруг ставшие липкими. За весь этот непогожий день ей не было так холодно, как сейчас, но дрожала она по другой причине.

Сосредоточься.

Лори продолжала перебирать оставшиеся в этой массе твердые частицы. Но пока извлекала только осколки костей, пожелтевшие хрящи и затвердевшие куски плоти. Она гребла и гребла, не останавливаясь, чтобы не осознавать реальность происходящего до конца.

Что-то блеснуло, отражая свет.

Лори потянула за твердый плоский предмет, и он лег ей в руку. Потянув, она обнаружила, что вместе с ним оторвалась нитка высохшей плоти. Она провела пальцами, очищая находку от гнили. Это был длинный старомодный ключ с круглым отверстием для пальца. Она разжала руки, и отгнившая плоть посыпалась на пол. Лори испачкалась по локоть, но справилась. Она нашла этот чертов ключ.

Несмотря ни на что, она улыбнулась.

И тут дверь подвала захлопнулась.

– Эй!

У Лори перехватило дыхание. Вернувшись к лестнице, она взбежала по ступенькам и толкнулась в люк. Он не поддался. Лори толкнула сильнее, почти пробивая дерево. Врезалась в люк так, что чуть не упала. Тьма словно стала еще темнее.

– Эй! Эй!

Но она не знала, кого зовет и есть ли тут вообще кто-то. Горло сдавило, словно она пыталась проглотить яблоко целиком.

Кто здесь еще, кроме нас?

Он сделал что-то с Эбби?

Колотя в дверь, Лори пыталась вспомнить, не было ли на ней замка. Но помнила только кольцо на ручке. Сдерживая рыдания, она оглядела лестницу и посветила фонариком на пол в поисках чего-нибудь, чем можно высадить дверь. Нужно выбраться отсюда и найти Эбби. Пора убираться к чертовой матери из этого места, из этого проклятого леса. Она надеялась, что еще не поздно.

– Эй! – Лори снова забарабанила в дверь. – Кто там наверху?

И на этот раз ей ответили. За дверью кто-то смеялся. Смех был грудным, но тихим, и определить пол смеющегося не удавалось.

– Эбби?

Нет ответа.

Лори с трудом сглотнула.

– Кто там?

Снова смех. Похожий на детский, он становился все громче.

– Прошу, выпустите меня отсюда! – закричала Лори.

Она вздрогнула, когда дверь в подвал затряслась. Но не открылась. Кто бы там ни был, он колотил в люк – возможно, даже пританцовывал, играл с ней.

– Прошу! Кто бы ты ни был, прошу… – Снова топот, похожий на танцы. Снова детский смех.

– Кто-нибудь, помогите!

– С чего бы мне тебе помогать? – ответил голос.

Лори напряглась. Голос был молодой, но почему-то знакомый. Правда, искаженный, как будто кто-то пытался замаскироваться.

– Кто это? – спросила она. – Я тебя знаю?

– Лучше, чем следовало бы.

– Что? Прошу, просто открой люк…

– Что ты за сестра такая?

Лори вновь напряглась. Эбби была прямо за дверью. Почему она не позвала на помощь, если в хижину забрался незнакомец? Она была от природы очень дружелюбной, но в такой глуши даже простушка вроде нее будет держать ухо востро.

– Прошу. – Лори не могла подобрать слов, превозмогая холод внутри и снаружи. – Я… я хорошая сестра.

Наверху жестоко расхохотались. Зато голос сразу приобрел естественность. Это был вовсе не мальчик, это была женщина. И голос очень напоминал…

– Эбби? – позвала Лори, сначала шепотом, затем все громче и настойчивее. – Эбби, это ты?

Смех выдал ее раньше, чем слова:

– Привет, Сестрен.

Лори облегченно выдохнула, но внутри закипел гнев. Она уже хотела наорать на сестру, но тут люк распахнулся, и она увидела Эбби. Опираясь на костыли, та с кривой усмешкой смотрела на сестру сверху вниз. Лори вылезла из погреба, чувствуя себя так, словно ее выпустили из тюрьмы после долгой отсидки. После заточения в подземелье с трупом даже трухлявая хибара выглядела неплохо. Лори захлопнула дверь и выпрямилась, борясь с желанием врезать Эбби. Ей хотелось причинить сестре такую боль, какой она не причиняла уже давно.

– О чем ты только думала? – спросила она. – Зачем ты меня там заперла?

Улыбка Эбби угасла.

– Я…

– Ты напугала меня, Эбби. По-настоящему напугала! С чего тебе вдруг взбрело так со мной поступать?

– Но, Сестрен, я этого не делала.

– Чего?

Эбби наморщила лоб, подбирая слова.

– Я не запирала тебя в подвале. Это не я.

Лори скрестила руки на груди.

– Тогда кто это сделал, Эбби? Здесь только ты и я.

Хотя, может, уже и не только они. Лори огляделась по сторонам, осматривая пустую хижину. Сумерки брали свое, и длинные тени от столов и стульев действовали ей на нервы.

Темнота в лесу сгущалась, оживала.

Долго я там пробыла?

– Сестрен, я этого не делала. Это была не я.

– Тогда кто это сделал?

– Стучать нехорошо. – Эбби не шутила. Она говорила всерьез. – Стукачей никто не любит…

Лори взяла сестру за плечи и встряхнула ее.

– Ответь мне, Эбби! Если это была не ты, то кто же это был?

Эбби помрачнела, покраснела, как младенец, который вот-вот зарыдает.

– Это был Пити.

Лори отпустила сестру. Услышав имя брата, она обмякла. Она никогда не произносила его имени вслух, но слишком часто он вставал перед ее внутренним взором как живой.

– Что значит, это был… он?

Глаза Эбби наполнились слезами.

– Это был Пити. Он был зол на тебя. Сказал, что тебя надо запереть в погребе. Это шутка такая.

Лори провела рукой по голове, почесала в затылке. Закрыла глаза, собираясь с духом, и взяла Эбби за руку. Они пошли. Эбби опиралась на костыли.

– Куда мы идем, Сестрен?

Лори нечего было сказать. Эбби даже по своим меркам вела себя странно. Она постоянно фантазировала, но отличала фантазии от реальности. Ее разум не настолько повредился, чтобы она могла всерьез счесть Пита живым. Раньше такого никогда не случалось. Возможно, Эбби становится хуже. Возможно, понадобится новое сканирование мозга. Лори решила, что это может подождать. Сейчас важнее, что ключ у нее. Эдмунд будет очень ею гордиться.

Эбби не хотела уходить из хижины, но Лори шагала на выход, таща ее за собой.

– Сестрен, мы должны дождаться Пити. Он сказал, что еще вернется.

Лори готова была ее убить.

Эбби наверняка знала, как сильно сестра влюблена в Дэвида. Лори весь учебный год была от него без ума. Эбби была одной из самых популярных старшеклассниц, за ней мальчики табунами бегали. Какого хрена ей обязательно встречаться с тем единственным, в которого по уши влюблена Лори?

Она захлопнула свой шкафчик и скрестила на груди руки. Видя, как Эбби и Дэвид болтают в конце коридора, она покусывала ноготь большого пальца. Эбби стояла спиной к стене, Дэвид стоял напротив, уперев руку в эту самую стену. Так близко, так… интимно. Эбби, вся такая мечтательная, улыбалась розовыми губами и хлопала длинными ресницами. Лори хотелось выбить ей зубы за то, что она такая красивая.

О своих чувствах к Дэвиду она, конечно, никому никогда не рассказывала, просто писала в дневнике. Парой они никогда не были, так что Эбби никак не могла его увести. И все же Лори чуяла: старшая сестра, должно быть, засекла, как ее тянет к этому парню. Она знала Лори лучше, чем кто-либо другой. А вот Дэвид в жизни бы не понял, что она чувствует. Всякий раз, когда он оказывался рядом, Лори краснела, путалась в словах и не могла сообразить, куда деть руки: то скрещивала их, то расцепляла, то засовывала в карманы, то теребила прическу. Но ей всегда казалось, что Дэвид дружелюбен с ней, потому что она ему нравится. Нравится в том самом смысле. А теперь она поняла: он всего лишь подбирался к ее симпатичной старшей сестренке. Лори представила, как приходит домой, идет в комнату Эбби и устраивает там полный кавардак. Как роется в шмотках сестры, орудуя ножницами и волшебными фломастерами. А может, дождаться, пока Эбби уснет, и немного подстричь ее, отчекрыжить эти паскудные светлые локоны до плеч? Что сказал бы Дэвид, обнаружив, что его девушка теперь лысая?

Она вообще его девушка?

Тогда Лори впервые увидела, как они флиртуют всерьез, – или, по крайней мере, впервые это осознала. Она задалась вопросом: неужели она была просто наивной дурой, слишком очарованной мечтателем-растрепой Дэвидом? Неужели не могла увидеть жестокую правду, хотя она была прямо перед глазами?

Да на кой ты ему сдалась?

Этот вопрос следовало задать раньше. Он был такой… с привкусом горькой правды.

Ты тощая, ни сисек, ни жопы, не то что у Эбби. Доска – два соска. Плоская и невзрачная. Ты даже не старшеклассница. Для них ты просто ребенок, надоеда, пятое колесо.

Теперь Лори поняла: они всегда хотели ее спровадить, но были слишком добры, чтобы сказать об этом напрямую. От осознания в ней что-то надорвалось. Она не ожидала, что что-то может встать между ней и сестрой, но вот он – высокий красивый парень с широкими плечами и симпатичной попкой.

И все-таки она до сих пор любила Дэвида. Оттого и было так больно.

Интересно, они занимались сексом?

До того Эбби уже несколько раз встречалась с парнями и признавалась Лори, что переспала с двумя из них. А теперь она спит и с Дэвидом тоже? Лори почувствовала, как при этой мысли к горлу подкатывает ком. Она сжала в руке карандаш, он сломался пополам, и Лори швырнула его на пол. Одноклассники прошли мимо, даже не взглянув на нее. Они стремились на свободу.

Ты никогда ни с кем не встречалась по-настоящему. Поцеловалась первый раз, играя с соседями в «бутылочку», – и получила семь райских минут, позволив Адаму Сартону себя потрогать. И больше вы не разговаривали. В младших классах ты гуляла с Кларенсом, но ни он, ни ты так ни на что и не решились. Он тебе даже не очень нравился, просто оказался первым, кто пригласил тебя прогуляться. О, еще был Шон, который изменил тебе через неделю, потому что ты не позволила ему залезть тебе под юбку. Тупая целка. Ты и с парнями-то, по сути, не общалась. В общении ты неловкая и душная. Черт возьми, Лори, когда ты прекратишь быть ребенком и станешь молодой женщиной?

Она не знала ответа, но знала, что, если сама все не исправит, по волшебству ничего не произойдет. Лори хватало ума понять, что без труда не вытащишь и рыбку из пруда: без хороших оценок, без знакомств, без подработки в магазине летом. Если она хочет, чтобы в ее жизни появился парень, надо пойти на жертвы. Придется поучиться, понять, чего они хотят, что делает девочку особенной в глазах мальчика. И она сделает все, что потребуется, даже если будет знать, что поступает неправильно.

Небо не предвещало ничего хорошего. Буря слишком быстро гнала облака, небосвод бурлил ничуть не хуже журчащей внизу реки, а отдаленный гром напоминал бренчание гитары, словно некто невидимый сопровождал их поход мрачными балладами. Они шли вдоль берега, но по твердой земле, чтобы костыли Эбби не увязли в песке. От мутных волн поднимался туман, бегущая вода пенилась, ударяясь о черные камни.

Лори смотрела на долину. Багряная листва колыхалась на высоких деревьях, и река тоже казалась красной. Лори снова вспомнила детство и прикусила губу, надеясь, что физическая боль заглушит душевную. Эбби за спиной тяжело дышала, но, к счастью, хранила молчание. После ее маленькой выходки в хижине Лори не выдержала бы еще и ее болтовни.

Пити. Она сказала, что это был Пити.

С Эбби творилось что-то непонятное. Сегодня она была не только странной, но и какой-то мрачной. Не переросло ли повреждение мозга в психотический бред? Не опасна ли она теперь для самой себя? А для окружающих? Представить Эбби общественно опасной было сложно. Она всегда – и до, и после трагедии – была нежной душой. Именно поэтому ее злая выходка так выбила Лори из колеи. Это было совсем не похоже на сестру. Особенно «иди на хер».

Слева показалась тропа, вьющаяся гремучей змеей. Она вела наверх, на холм. Береговая линия приближалась. Лучшим решением казалось свернуть обратно в лес. Лори направилась к тропе и почувствовала, как похолодел застоявшийся воздух. С каждым шагом от земли поднимался запах прелых листьев и влажной коры. Стояла мертвая тишина. Не было слышно даже щебета птиц или стрекота насекомых. Только река – вечно текущий колосс, рассекающий долину надвое.

– Сюда, – сказала Лори.

Сестра застонала.

– Я устала, Сестрен.

Лори оглянулась. Эбби тяжело опиралась на костыли, ее плечи напряженно выпирали вверх, голова была опущена. Лицо исказила гримаса боли. Ноги, согнутые в коленях, безвольно болтались. Удивительно, что она вообще могла передвигаться: когда-то эти ноги полностью парализовало. И теперь ее костыли и манера передвижения стали немым напоминанием о том, что Лори хотела позабыть.

– Я тоже устала, – сказала она. – Я просто хочу добраться до конечной точки, чтобы мы могли завершить то, что начали.

Там, в подвале, Лори охватил такой кромешный ужас, что она захотела поставить крест на поисках Речника и на всех парах рвануть к машине. Но, едва покинув хижину, в который раз передумала. Отчасти из стремления разгадать загадку Эдмунда. Такой шанс выпадает раз в жизни. А с другой стороны, Лори слишком легко передумывала и ненавидела себя за это. Ей всегда было легче, когда решения принимал кто-то другой. Она предпочитала быть ведомой. Эдмунд хотел, чтобы Лори пошла в этот поход, и она пошла. И теперь, ради выполнения задания покопавшись в трупе, она никак не могла повернуть назад.

– Сестрен, не думаю, что нам тут место.

– О чем ты говоришь?

Эбби ничего не сказала. Она смотрела в землю, осторожно делая шаг за шагом, боясь снова травмировать ноги. Местность становилась все менее проходимой, повсюду торчали булыжники и корни. Впереди тропа выравнивалась, но подъем на холм был довольно крутым. Лори задавалась вопросом, как далеко она сможет уйти с сестрой-инвалидом. Конечно, не хочется оставлять Эбби здесь и заканчивать путешествие без нее: сестра наверняка потеряется в этих лесах. Но поди пойми, сколько еще до цели… Прикинув по примитивной карте Эдмунда, Лори решила, что дойти до хижины – это половина дела. Теперь стало ясно, что поиски Речника могут занять несколько дней. Она надеялась вернуться домой засветло, но даже сквозь дождевые тучи уже подступали сумерки.

Она уже собиралась объявить привал… и вздрогнула, услышав чей-то окрик.

– Вы кто, на хрен, такие?!

Голос был мужской. Лори посмотрела вверх. На вершине холма виднелась темная фигура, коренастая и массивная. Она указывала на них каким-то предметом. Лори заслонила собой Эбби, но промолчала.

– Кой черт вы тута забыли? – Мужчина сделал несколько шагов по дорожке, его лицо оставалось в тени, зато стал прекрасно виден дробовик. – Невдомек, шо тута частная собственность?

Лори покачала головой.

– Простите…

Мужчина подошел ближе. Лори с трудом подавила желание убежать. Эбби ни за что не смогла бы угнаться за ней. Кроме того, мужчина вполне мог разрядить дробовик им в спины. Она тихо, как бы извиняясь, подняла руки.

Мужчина явно был не из горожан. Чернокожий громила лет шестидесяти, пузатый, седой, лысеющий, джинсы на подтяжках чем-то вымазаны. К удивлению Лори, он не сверлил их злобным взглядом. Напротив, задумался: кажется, ему стало любопытно. Увидев, что они не представляют угрозы, мужчина опустил оружие.

– Че-е-е-ерт, – медленно протянул он. Зубов было мало, все пожелтевшие и кривые, но лицо доброе, как у любимого дедушки. – Заплутали, шо ле?

Лори не знала, что сказать. Громила казался достаточно дружелюбным, но оставался громилой, да еще и с дробовиком. Она вспомнила о перцовом баллончике в рюкзаке.

– Просто мимо проходили, – сказала она.

– Куды путь держите? Тут, по реке, ничего нет. Такое течение, шо ни в брод, ни вплавь. Ежели попытаетесь, обеих затянет – и поминай как звали. Тута и на лодке порыбачить порой никак.

Лори кивнула, но не нашлась, что сказать.

– Тады кой черт вы тут забыли, барышня?

Не в силах придумать что-то правдоподобное, она решила просто не врать. А вдруг старик поможет с поисками!

– Я пришла встретиться с Речником.

Лицо старика вытянулось, теплота мгновенно испарилась, сменившись мрачным холодом. Он покачал головой.

– Вы, барышня, ерунду смололи.

– Не знаете, где я могу его найти?

– А на кой вам его искать?

– Меня попросили.

– Кто?

– Один друг.

Мужчина тихо присвистнул.

– Знать, у друга вашего беды с башкой.

– Что вы имеете в виду?

Над ними рокотал гром, гроза неотступно приближалась. Дед поднял глаза к небу, расслабленно, спокойно держа дробовик одной рукой. Лори так и подмывало выхватить его на всякий пожарный, но у нее не хватило духу.

– Дождь никак не прекратит. – Раскаты грома превратились в рев. – Я домой. Коли хотите, можете со мной, а хотите, своим путем ступайте, мне без разницы, только к курям моим не суйтесь. Оченно они пугливые.

Лори посмотрела на Эбби, но та по-прежнему просто пялилась под ноги. Она устала, вымоталась и оттого не проявила к незнакомцу никакого интереса. Даже поверни они сейчас назад, им ни за что не выбраться из этого леса засветло, а с неба вот-вот ливанет.

– Я Лори, – сказала она, протягивая руку и молясь, чтобы старик не схватил ее, чтобы это не оказалось ужасной ошибкой.

Он осторожно пожал ее ладонь.

– А меня Баззом звать.

– Здравствуйте, мистер Базз.

– Нет-нет. Я мистер Фледдерджон. Фледдерджон-младший. Но уж несколько лет Баззом кличут. Давайте пошустрей. Неохота в такую погоду под открытым небом торчать.

– Где ваш дом?

– Вона за тем холмом. Я собираюсь сварганить ужин. Можете со мной отужинать.

Лори снова посмотрела на Эбби. Сестра не двигалась. Она застыла и была невероятно бледна.

Выбора не оставалось.

Хижина была в два раза больше, чем у Эдмунда, но все равно тесновата. Хлынул дождь, капли застучали по жестяной крыше, напоминая хлопушки. Курятник Базз окружил проволочной сеткой, на крышу водрузил флюгер, который сейчас метался, требуя смазки. Там же стояла ветхая конура, но собаки видно не было. Крыльцо тоже оказалось в плачевном состоянии: его захламляли ржавый шнек, сломанный велосипед и заплесневелые кабельные катушки. С одной стороны был выложен штабель дров высотой с саму хижину, и доски прогибались под ним. Генератор был прикован цепью к дереву. А двор если и был, то его завалило опавшими листьями.

– На бардак внимания не обращайте, – сказал Базз. – Я ж не знал, шо вас встречу.

Он толкнул дверь, и из дома выскочил огромный сенбернар. Лори отступила на шаг. Но пес оказался дружелюбным, как и хозяин, и сразу подошел к сестрам, облизывая и обнюхивая их руки.

– Сестрен, собачка. – Эбби понемногу оживала и теперь взволнованно гладила собаку. – Сестрен, хороший песик.

– Его звать Йо-Йо, – усмехнулся Базз. – Ему почти все на свете по душе.

Лори улыбнулась, но гладить Йо-Йо не стала. Она все еще была немного на взводе, особенно теперь, когда они оказались внутри. Хотя в лесу, вдали от цивилизации, в целом было небезопасно, заходить в дом этого человека казалось куда более рискованным. Лори старалась не думать о том, что старик может связать ее и затащить в подвал, как Эдмунд. К тому же больно было осознавать, что она лицемерка. Мужчина, которого она считала другом, о котором думала постоянно, почти с нежностью, делал с женщинами именно то, чего она так боялась.

В хижине Базза тоже была всего одна комната. Столы, дровяная печь, двуспальная кровать в углу, рядом почти того же размера собачья лежанка. Старый ламповый радиоприемник на подставке для телевизора, возле него – проигрыватель пластинок. Картина в пыльной раме, изображающая уток на пруду. Черно-белая фотография молодой афроамериканки с сияющими глазами и чудесной улыбкой. Рядом – урна. В одном углу – вешалка с поношенной фетровой шляпой на крючке, около вешалки – две удочки для рыбалки. В другом углу на подставке – акустическая гитара. Базз опустил дробовик на пол рядом с удочками, прислонил к стене и спокойно отошел. Лори легко могла схватить ружье. Базза это, похоже, совсем не волновало. Его спокойствие потихоньку передалось и ей, мышцы расслабились. Она помогла Эбби сесть на диван в цветочек. Базз уселся в заляпанное кресло и стал качаться.

– Передохнуть надоть, прежде чем готовить, – сказал он. – Готовка осточертела. Да и на холм взойти уж не так легко, как раньче. – Он посмотрел на Эбби. – Вам, барышня, поди, того труднее.

Эбби легла на спину и сняла руки с костылей. Потянулась за одеялом. Едва она к нему прикоснулась, в воздух взмыла собачья шерсть. Эбби со вздохом повернулась на бок.

– День был долгий, – пояснила Лори.

– Надо думать. Вы изрядно зашли. Автостоянка-то в многих милях отсюда. Разве шо на лодке приплыли.

– Нет. Мы припарковались на опушке леса, где начинается тропа. И шли целый день.

Базз покачал головой.

– И все из-за того, что ваш дружок рассказывал?

Лори пожала плечами.

– Не думала, что это будет настолько сложно.

– Сложно? Поперлись к Речнику и думали, шо будет несложно?

– Не знаю, о чем я думала. – Она снова пожала плечами.

– Знать, вы друга оченно уважаете, коли на такое подписались. Леса-то наши не больно-то дружелюбные.

– Да?

– Ах-ха. Ужо поверьте.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натужной и фальшивой.

– Вы вроде дружелюбный. Йо-Йо тоже.

– Ну, премного благодарен. Но мы – исключение. Леса у нас…

Он умолк. Услышав свое имя, Йо-Йо подошел и сел между ними, огромный и слюнявый. Дождь лил все сильнее, по крыше барабанило. Сочащаяся сквозь нее вода попадала в аккуратно расставленные кастрюли и сковородки.

– Но вы до сих пор здесь живете, – сказала Лори. – Должно же вам здесь хоть что-то нравиться.

Базз откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди.

– Фледдерджоны в Бийце много лет живут. Раньче, правда, на том берегу жили, в халупе не сильно поболе этой. Там я и родился, прямо в хижине. Папаша, вишь, после войны в людях разочаровался. Решил, что жить нам в энтих лесах, ну мы и жили. Я на энтой реке вырос и ни в жисть отседа бы не уехал, кабы не моя Хэтти. – Он указал на урну и фотографию.

– Ваша жена?

– Агась. Моя милая крошка Хэтти. Мы, сталбыть, в городе встретились. Я тада на сталелитейном вкалывал, а она – в закусочной, где наши все столовались. Полюбили друг друга, а она и говорит: всю жизнь, мол, только и мечтаю, что уехать из энтой дыры. Ну, нашел я новую работенку в Кантоне, поженились, ребят нарожали. Когда она померла, а дети разъехались, заела меня тоска. Каждый стул о ней напоминает. Вернулся, значит, домой, в Бийц. Верно, чуяло мое сердце, что так оно и будет. Энта река никого надолго не отпускает. Поверьте.

Базз потянулся к столику рядом с креслом, открыл коробку сигар, но вместо сигары вытащил пакетик жевательного табака Mail Pounch и сунул щепоть за щеку. Он смотрел в окно сквозь пелену дождя и ветви деревьев, будто видел что-то давно ушедшее, но при этом незабываемое. Базз явно любил поговорить, и Лори подумала, что его одиночество ей на руку: может, старик втянется в разговор и она выведает все, что он знает о реке и человеке, связанном с ней.

– Почему вы так говорите? – спросила Лори. – Что никто не покидает реку?

– Потому шо никто и не покидает.

Базз сплюнул в банку из-под пива Pabst без крышки. Рядом с Лори тихо похрапывала Эбби. Ее храп напоминал кошачье мурлыканье. Под глазами у нее темнели круги, лицо осунулось, а кожа казалась призрачно-бледной. Лори погладила сестру по голове, откинула со лба волосы.

– Итак, – обратилась она к Баззу, – вы, похоже, знаете, о ком я говорила.

Базз посмотрел на нее, но ничего не сказал.

– Мне просто нужно увидеть этого Речника, кем бы он ни был, чтобы…

– Шобы кой-чего ему передать, да. Знаю.

Лори замолчала.

– Да. Именно так.

– Ищо б не так, мать вашу. Боже, этот поток нескончаем.

– Какой?

Базз склонился к ней.

– Вы ж не единственные, кто по этой реке рыщет, ища его. И все какую-нибудь мелочь тащат – скажем, жетон для платы за проезд. Речнику всегда чего-нибудь надобно.

– Я не понимаю.

Базз нахмурился, его взгляд застыл.

– Да уж оно и к лучшему. Вам с сестрицей взять бы все, чего ему принесли, да в клятую речку кинуть. Убирайтесь из энтого леса, покуда целы.

По шее у Лори пробежал холодок.

– Что вы имеете в виду?

– А того имею… – Базз потер седую щетину на подбородке, подыскивая слова. – У энтих дебрей своя история, и у старого Речника своя. Мамка, как узнала, что батя здесь решил поселиться, решила, что он в уме повредился. Да только батя с ней и разговаривать не стал – и ни с кем вообсче. Чего-то в крови у него было такое, шо тянуло его на эту реку как магнитом. Вишь, в моем детстве все, кто жил в таких лачугах у реки, стращали друг друга байками о таинственном Речнике. Типа страшилок о привидениях. Уж не знаю, с чего началось, даже смутно не припоминается. Но суть такая. Слыхали историю о блюзмене, шо продал душу дьяволу, шоб играть лучше всех на свете? – Лори кивнула, и Базз продолжил: – Так о Роберте Джонсоне сказывали: якобы продал он свою душу Князю Тьмы. О продаже души много песен написано, много историй. У Речника история наподобие, тока не он заключает сделку с дьяволом, а народ, по реке живущий, заключает сделки с Речником – вот как Роберт Джонсон с Сатаною.

Базз снова сплюнул в банку из-под пива. Его обветренное лицо напоминало труднопроходимый каньон. Морщины были такими глубокими, что в них можно было вложить десятицентовую монету. Начала сгущаться темнота, и старик потянулся к масляному фонарю, стоявшему у ног. Поставил его на стол и зажег. Хижина озарилась мерцающим оранжевым светом, как тыква на Хеллоуин.

– Речнику-то души даром не сдались. Ему надобно, шоб душонка ваша стала такой же пропащей, как у него. Все легко получите, чего хотите, но он каким-то макаром пробудит худшее, шо в вас есть. После встречи с Речником ваше сердце станет черным. Вот чего я усвоил сызмальства. Каждый знал человека, кто с ним сделку заключил, а потом натворил всяких зверств. Не то шо он их обязал, а пушо… как бы сказать, вдохновил, шо ле.

Лори скрестила руки на груди. Не хватало еще суеверий горцев. Она думала, что «Речник» – это просто прозвище. А теперь чувствовала себя как самый настоящий охотник за привидениями.

– А что за зверства они творили? – спросила она.

– Черт возьми… пожары. Грабежи. Убийства. Ходят легенды о мамашах, кои травят своих деток и кидают в реку. Мужики девчушек мелких насильничают и кромсают. Сколько себя помню, такие байки тута ходили. А пушо кровушки много на этой земле пролилось. Земля эта проклята.

– Правда?

– Черт, ну а как же. Начнем с самого начала. Местечко-то изначально звалось «Убийцы», ага. Настолько паршиво было. Потому и охотников нет тута селиться. В конце концов буквы «у» и «ы» убрали, да шо толку? На энтой реке живут только те, кому не повезло тут родиться. Куды ж нам деваться.

Базз откинулся в кресле и положил в рот новую порцию табака. Лори уперлась локтями в колени и склонилась к нему, желая получить ответы.

– Вы полагаете, Речник существует?

Базз, похоже, задумался.

– А энто смотря в какой момент вы спросите. В энтих лесах месяцами может царить тишь да гладь. Река спит как младенец. Я и начну думать, шо Речник – не боле чем выдумка. А потом как кошмар какой приключится, тута и поразит меня исподтишка страх, какой в детстве испытывал. Я-то тут всю жисть прожил, а Речника в глаза не видывал. Знаю, шо это почти наверняка выдумки: я-то взрослый человек, не хочу в такое верить. Но еще я вполне взрослый, шоб понимать: есть вещи, какие нашему разуму неподвластны – никакому, никогда. Люди верят в Бога, верят в дьявола. Отчего б не поверить и в Речника? Шо-то же должно пробуждать в людях энту вечную жажду убийства. Шо-то же должно вызывать в душе энту мерзоту, шоб насиловать и убивать. Зовите как хотите, но у нас энто испокон веку объясняли его влиянием, влиянием Речника.

Лори кивнула.

– Но он реальный человек, из плоти и крови?

– Об этом, верно, знают только те остолопы, что ходили к нему. Приглашенные к Речнику в гости – точно как ваш дружок пригласил вас. Так оно и работает, как письмо счастья, как костяшки домино. Человек получает от Речника все, что хочет, а потом присылает кого-то другого, с кем можно заключить сделку. Верно, ваш дружок вас выбрал.

Лори закрыла глаза. Ее пальцы онемели. Уже совсем стемнело. Ночь наступила почти незаметно, и от этого она чувствовала себя как-то меньше, слабее.

– А вещица? – спросила она.

– Именно так Речник узнает, шо вы без дураков. Коли вас к нему прислали, то с пустыми руками никак нельзя. Приносите шо-то особенное, какое-то доказательство, шо вы подходите для заключения сделки. И чаще всего важна не сама вещица, а то, как вы ее добыли.

Перед внутренним взором Лори всплыл гниющий труп. Она с отвращением отогнала образ.

– Мне кажется, это все какое-то безумие. Ну, то есть зачем бы моему другу посылать меня за какой-то сказкой братьев Гримм? Бред это, полный бред.

– Черт, я ж так и подумал, услышав ваш рассказ. Говорю ж, ваш дружок небось с головой не дружит, верно? Кто он вообще такой?

Лори задумалась. Узнает Базз имя или эти горцы толком друг с другом не разговаривают? Эдмунд сказал, хижина принадлежала семье Кокс несколько поколений, а Базз прожил здесь бо́льшую часть своей жизни. Скорее всего, он знал, кто такой Эдмунд и какие ужасы он творил, в том числе и на берегу этой реки.

– Его зовут Эдди, – сказала она почти правду. Эдмунд никогда себя так не называл.

Но она по глазам увидела, что Базз все понял. Он распахнул рот, и теперь табак грозил выплеснуться наружу тошнотной черной массой.

– В энтих краях за все время токмо один Эд бывал. И я, черт возьми, надеюсь, что он не ваш дружок.

Надо было солгать, Лори это понимала. Но отчасти ей хотелось, чтобы Базз узнал все. Она испытывала почти физическую потребность похвастаться особой связью со знаменитостью. Оставалось только надеяться, что Базз не выгонит их под ливень за знакомство с местным серийным убийцей.

– Только не говорите, шо имеете в виду Эдмунда Кокса, – сказал он.

Она колебалась, не в силах признаться. До этого Лори никогда не видела, как бледнеют чернокожие. Лицо Базза вдруг стало пепельно-серым, как у мертвеца, потрясенного собственной смертью. Он с усилием поднялся из кресла и подошел к окну, облокотившись на подоконник. Сплюнул в плевательницу, стоявшую у вешалки.

– Как? – спросил он.

– Что «как»?

– Как можно дружить с эдакой мразью? Будто не знаете, шо он натворил.

– Я знаю. – Лори вздохнула.

– И до сих пор называете его другом?

Она помолчала.

– Да. Он… мой друг.

– Он близкий друг Сестрены, – сказала Эбби. Она повернулась на диване, ее глаза лихорадочно заблестели. – Когда-нибудь она выйдет за него, и я стану самой важной подружкой.

Базз повернулся к сестрам. Лори была уверена, что он сейчас скажет: «Убирайтесь вон из моего дома и никогда не возвращайтесь». Но он просто с недоумением покачал головой и подошел к кухонному шкафчику. Открыл, достал бутылку виски:

– Тут без пол-литра не разберешься…

Сняв крышку, Базз отхлебнул прямо из бутылки. Открыл коробку, достал какой-то контейнер и поставил на стойку. Лори вдруг замутило, она живо представила, что он может хранить там неопровержимые доказательства преступлений Эдмунда. Но, увидев, что это всего лишь кукурузная каша, выдохнула.

– Сдается мне, пора подкрепиться, – пробормотал он.

Лори подошла к нему. Базз тут же попятился.

– Простите, что шокировала вас, – сказала она, не зная, как все объяснить. – На самом деле я не собираюсь за него выходить. Эбби просто любит меня дразнить. Просто…

– Оно и верно. Кокс искал встречи с Речником. То самое и творил, шо и все, кто сделку с ним заключил. Не первый душегуб в Бийце, но хужей его днем с огнем не сыщешь. Боже, этот поток нескончаем.

– Вы говорите это не первый раз. Что значит «этот поток нескончаем»?

Базз засыпал в кастрюльку мамалыгу.

– Вы не первые, кто сюда пришел, пушо им это поручили. То ж самое случилось и с моей бедной матушкой. Коли порок у мужика в крови, он найдет Речника и любимую за собой утащит.

Лори вдруг ощутила прилив тепла. Любимую…

Эбби снова захрапела на диване. Лори решила пока не будить ее к ужину. Базз выложил на сковородку яйца и достал бекон. От скворчащей еды в животе у Лори заурчало. Голод накатил со страшной силой: путешествие все-таки отняло немало сил.

– У него есть имя? У Речника?

– Не, он просто Речник.

– А ваш отец? – заставила себя спросить Лори. – Он тоже искал встречи с Речником?

Базз уставился на сковородку так, словно рассматривал себя в зеркале.

Лори подумала, что, возможно, перебарщивает с вопросами.

– Агась, – только и сказал он.

Лори решила ничего больше не выпытывать.

Она никак не могла собраться с духом и попросить парня лишить ее девственности.

Лори была слишком застенчивой и абсолютно закрепощенной в сексуальном смысле. Именно поэтому ей надо было расстаться с девственностью сейчас, хотя одна мысль об этом вызывала панику и тошноту. Если она собирается стать королевой секса, ей нужен опыт. А если собирается завести парня, надо научиться трахаться как следует. Ведь все парни этого хотят. Даже такие милаши, как Дэвид.

Лори сидела на кровати, прижав колени к груди, и смотрела во двор. По стеклу струились капли дождя. Летом во второй половине дня регулярно случались грозы – чуть ли не единственное, что ей нравилось в это время года. Летом все как будто подчеркивало, какая она неудачница. Лори не сплавлялась по реке, как ровесники, не ходила на ночные тусовки, где выступали местные панки и куда ребята каким-то образом умудрялись пронести бухло. У нее было мало подруг, и все сплошь такие же заучки, как она. Простые, как три копейки, предпочитающие озерным тусовкам работу над школьным альбомом. Лори же хотела быть похожей на старшеклассниц, ходить в мини-топике и коротких шортиках, обнимать со спины мальчиков-байкеров. Хотела круто сжимать в зубах сигарету и носить сексуальную джинсовую юбку. Но она не могла себе такого позволить. Не могла просто взять и воплотить свои желания в жизнь. Над этим надо было работать. Как и над всем в жизни.

Лори закрыла дневник: слова закончились, она больше не могла выразить боль через них. Она такая неловкая, такая серая мышка, такая одинокая. Никто этого не понимает. Ни родители, ни Эбби, ни Пит. Ни ее тупые, отстойные подружки. Лори даже никогда не пыталась объясниться и держала внутренний ад при себе. Доверившись другим, она только подольет масла в огонь. Людям нельзя доверять. Эбби научила ее этому, забрав у нее Дэвида. Заграбастав его. Эбби ни о чем не просила, просто брала что хотела, словно бабочку сачком ловила. Она без всяких усилий заставляла жизнь плясать под ее дудку. Лори всегда добивалась успеха тяжелым трудом, а ее старшая сестра, кажется, получала все, чего душа пожелает, беззаботно шаля, капризничая и сверкая, как золотой самородок, в лучах идеальной, прекрасной жизни. Эбби все давалось легко: красота, популярность, мальчики. Лори никогда не умела просто брать то, что хочется.

Возможно, именно в этом и была проблема.

Возможно, именно это ей придется изменить.

Перелезши через подоконник, Эбби на цыпочках прошла по ковру и медленно закрыла окно, чтобы никого не разбудить. Сентябрьская ночь выдалась неожиданно холодной, и она пожалела, что не взяла с собой куртку. Ну, по крайней мере, теперь она дома и может забраться под одеяло.

Был уже третий час ночи. Если бы родители узнали, что Эбби тайком сбежала на вечеринку в университетский городок, ее бы наказали и она бы сидела под домашним арестом до сорока лет. Студенческие вечеринки подразумевали секс, а в этом доме секс карался как тяжкое преступление. Эбби лишь однажды пыталась заговорить с родителями на эту тему, и они тут же свернули разговор, приказав ей попросту замолчать: мол, она слишком молода, чтобы даже думать об этом. Ей было так стыдно, что она даже мальчиков домой не водила, пока не появился Дэвид, такой милый с виду, что мама с папой ни за что бы не заподозрили, насколько он похотлив.

На вечеринке было много парней. И что еще хуже, Эбби была немного навеселе. От мамы это бы ни за что не укрылось. Папу при всей его стойкости переубедить было проще. Она хлопала глазами и снова становилась его милой маленькой девочкой – тогда ей почти ничего не грозило. Но вот мама могла рубить сплеча, словно топором. В этом доме главной была она, особенно в том, что касалось дочерей. Единственным, кто мог растопить ее сердце, был Пит. Так было всегда, и в детстве Эбби обижалась на брата, думая, что он мамин любимчик. Чуть подросши, она стала лучше понимать динамику семейных отношений, и зависть поутихла. Пит был маминым сыночком, а Эбби – папиной дочуркой. И отец был строже к сыну, чем к любой из дочерей, хотя Пит был младше. Папа вроде как ожидал от сына большего. Эбби даже чувствовала себя несколько обделенной. И ее смущало, что она хочет от папы строгости, хотя мама этой строгости давала порой больше, чем Эбби могла выдержать.

Она сбросила кеды, сняла блузку и вылезла из чересчур узких джинсов. Она была из тех, кто, едва попав домой, переодевается в пижаму, даже если не собирается спать. Но сейчас Эбби чувствовала себя такой разбитой, что лень было даже почистить зубы. Матрас был слишком уютным, чтобы продлить разлуку с ним хоть на миг… но ей все-таки нужно было в туалет. Пиво сегодня лилось рекой. Она выпила всего три стакана, но мочевой пузырь зверски раздулся. Ну вот, родичи проснулись. Эбби хоть и нервничала, но решила: нет ничего подозрительного в том, что она вышла пописать поздно вечером. Из-за такой ерунды они с постели не встанут.

Выйдя в коридор, Эбби прищурилась, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Она держалась стены, но шла на всякий случай по-прежнему на цыпочках. Лучше быть потише, чтобы ее не застали врасплох.

И именно тишина позволила ей различить в комнате Пита какие-то звуки. Тихие, слабые, приглушенные из-за закрытой двери. Похоже, братец издавал их во сне. Он часто бормотал всякую ерунду, когда спал, особенно если его мучили кошмары. Эбби направилась в ванную, как раз мимо комнаты брата. Дверь, как обычно, была слегка приоткрыта, так как не подходила к косяку. Папа так долго собирался ее ошкурить, что это стало семейной шуткой.

Чем ближе Эбби подходила, тем отчетливее становились звуки. Пит прерывисто дышал и стонал.

Эбби остановилась.

Ночные кошмары порой так захватывали Пита, что он, не просыпаясь, выбегал в коридор, удирая от какого-то воображаемого преследователя. Однажды он даже упал с лестницы, и, чтобы он снова не сломал ногу, папа установил у подножия ограждение. Если Пит аж стонет и тяжело дышит, наверное, кошмар совсем тяжелый и надо бы его разбудить. Только медленно и осторожно, чтобы он не закричал, проснувшись, и не перебудил к чертям весь дом. Эбби взялась за ручку и толкнула дверь так аккуратно, что даже ковер не зашуршал.

Сперва она подумала, что по ошибке вошла в комнату Лори. На сестре не было ничего, кроме лифчика, ее силуэт в лунном свете отливал голубым. Она прыгала на кровати, словно наездница на лошади. И тяжело дышала именно она, а вот стонал, жалобно всхлипывая, действительно Пит. Волоски на руках Эбби встали дыбом, когда она заметила внизу своего брата. Он лежал под Лори, обнаженный, а она сидела на его бедрах и двигалась вверх-вниз.

Эбби зажала рот рукой, сдерживая крик. Хмель, так хорошо давший в голову, снова отозвался в желудке. Задрожав, она отвернулась, желая забыть эту отвратительную картину, желая полностью стереть из памяти эту ночь. Быстро и бесшумно добежав до ванной, Эбби подняла сиденье унитаза.

Что ж, зубы все же придется почистить.

За несколько дней до этого Пит стоял в душе и мылся. Теперь, достигнув половой зрелости, он стал принимать душ куда дольше. Открыв для себя мастурбацию, он избавился от постоянных утренних поллюций, из-за которых просыпался перепачканным. Это изменило его жизнь. Кроме того, у Пита куда реже стал вставать в школе, так что не приходилось больше прикрывать промежность учебником, чтобы никто не увидел. Некоторые девушки были так красивы, что при одном взгляде на них член просто каменел. Принимая душ и намыливая своего дружка, он думал о них. Ноги дрожали.

Вдруг его прервал какой-то шум. Пит повернулся лицом к шторке. Его словно бейсбольной битой огрели – такой стыд и ужас он испытал, увидев, что в ванную кто-то вошел и закрыл за собой дверь. И это точно был не отец, слишком маленьким был размытый силуэт. Оставались только…

– Эй! – сказал он со смесью страха и раздражения. – Ты что, не видишь, я тут занял?

Он надеялся, что это не мама. С ней он бы не осмелился так заговорить. Человек за занавеской ничего не сказал, но подошел ближе. Теперь Пит увидел, кто это.

– Лори? – ахнул он. – Вали отсюда! Я моюсь!

Она так резко подняла занавеску, что Пит не успел прикрыться. Лори стояла с мечтательным выражением лица, не сводя глаз с эрегированного члена. Пит резко развернулся и плотно поджал губы, чувствуя, как краснеет до кончиков пяток.

– Ты что творишь? – спросил он.

Его так и подмывало позвать родителей, чтобы Лори наказали или чтобы она хотя бы свалила к черту. Но не стал. Ему давным-давно внушили, что нельзя быть маленьким стукачом. Именно после этого сестры приняли его в свой круг. Пит никогда не забывал этот урок, а потому смолчал даже сейчас, когда его охватила паника.

– Тебе лучше свалить, – сказал он.

Лори уставилась на его зад.

– Я знаю, чем ты тут занимаешься.

Пит посмотрел сестре в глаза, но опустил взгляд. В прошлом году он подглядывал за переодевающейся Эбби. Он давно избавился от этой привычки, но первую эрекцию почувствовал, именно подглядывая из ее шкафа. В последний раз ему довелось подсмотреть, как сестра переодевается, и он дрочил на это и кончил буквально за пару секунд. А потом Пита обжег такой стыд, что он не подглядывал за Эбби больше никогда. За Лори он так никогда и не подглядывал, но не мог не заметить, что она тоже растет, что бедра округлились, грудь немного набухла. Раньше такого не было.

Заметив его блуждающий взгляд, Лори улыбнулась, но улыбка была необычной. Какой-то кривой и жутковатой.

– Можно я посмотрю? – спросила она.

Лори вскочила, не понимая, где находится. Сердце колотилось где-то в горле. Было темно, пахло псиной и дождем. Протянув руку, она нащупала твердый пол. Рядом что-то фыркнуло, и ее лица коснулся огромный язык. Она ахнула, отогнала собаку и наконец вспомнила вчерашний день: путешествие по лесу, приглашение Базза и…

…труп в подвале… ключ для Речника.

Она вздрогнула, услышав громкий, раскатистый храп. Повернулась и увидела, что Базз отключился прямо в кресле. Лори он уступил свою кровать, а Эбби – диван. Настоящий джентльмен. Базз не выгнал их, даже когда она призналась, что дружит с Эдмундом Коксом. Должно быть, ему тут чертовски одиноко. Лори не представляла, как можно жить в этом лесу без телевизора, без интернета, без соседей, без водопровода, со светом от генератора. Не с кем даже поговорить, не считая большой слюнявой дворняги. Изоляция провоцирует излишнюю рефлексию; она сама бы точно не выдержала такое копание в себе. Прошлое похоронено – пусть там и остается, а не всплывает то и дело само по себе, бередя беспокойный разум.

Лори задумалась, который час. Выглянув в окно, увидела, что сквозь кроны деревьев пробивается слабый серый свет. Еще не рассвело, но буквально через час… Чем раньше они начнут, тем быстрее закончат. В черту россказни Базза о привидениях. Надо встретиться с человеком, к которому ее послали.

Лори лелеяла надежду, что передаст ключ легко и без проблем. Хотелось со всем этим покончить – не только дойти вверх по реке и вернуться, но и раз и навсегда доказать Эдмунду, что она его достойна. Это желание теперь необъяснимо усилилось, стало практически потребностью, и она сама запуталась, не зная, чего на самом деле хочет. Выполнить задание Эдмунда Лори страстно желала с самого начала, но теперь ей хотелось не проникнуть в его внутренний мир, а проникнуться этим местом, особенным для него. Она чувствовала себя влюбленной школьницей, которой припекло все-все узнать о новом парне. Обуреваемая этими необычными новыми ощущениями, Лори прикусила щеки. Она старалась не зацикливаться на том, что с ней творится, но тенденция ее беспокоила и даже немного пугала.

Встав, Лори подошла к рюкзаку и стала собирать вещи, выложенные накануне вечером. Посмотрела на Эбби. Та лежала спиной – поди пойми, проснулась или нет. Ночью она была совершенно разбита и отказалась вставать даже на ужин. Даже когда Йо-Йо принялся лизать ее макушку, Эбби не шелохнулась.

Лори зашагала в ту часть хижины, что служила кухней, чувствуя нарастающую тупую боль. Будучи официанткой, она привыкла весь день проводить на ногах, но все же бродить с утра до вечера по лесу оказалось непосильной нагрузкой. К тому же кровать Базза была жестче, чем она привыкла. Потягиваясь, Лори выгнула спину и сделала большой глоток воды. Но едва не выронила бутылку, когда раздался вопль.

Базз в своем кресле орал от ужаса, как будто горел заживо, а не полулежал, откинувшись на спинку. Йо-Йо тут же подбежал к нему и стал лизать лицо хозяина, пробуждая того от кошмара. Глаза Базза резко распахнулись – налитые кровью, бегающие. Зубные мосты слетели, и из его рта вылетело невнятное:

– Река покраснела. Ну же, вопите в голос. Ох, моя Хэтти.

Эбби зашевелилась и села. Лори положила руку на плечо Базза.

– Вы в порядке?

Старик заморгал, отгоняя сон.

– Вашу ж мать. Вот же ж кошмар приснился. Верно, черная кошка дорогу перебежала. Такие страсти не снились… ну… давненько уж.

Похоже, у Базза на языке вертелось нечто очень любопытное для Лори. Что-то подсказывало ей, что это тоже своего рода ключи – ключи к разгадке тайны, которую ей предстояло раскрыть. Но у них нет времени сидеть в логове Базза и слушать его истории. В этих россказнях что-то было, что-то темное, но вытянуть суть казалось едва ли не сложнее, чем вытащить меч из камня. Увидев, что Эбби проснулась, Лори выпрямилась.

– Ну, – сказала она, – мы правда ценим ваше гостеприимство, Базз. Вы были отличным хозяином. Но нам уже пора, дорога зовет.

Базз, застонав, сел, затем поднялся на ноги, опираясь на пса. Колени и лодыжки старика хрустнули.

– Знайте: вы по-любому никуда отсюда не уйдете.

– Что?

Базз указал на вышагивающую на костылях Эбби.

– Покуда ваша сестрица ковыляет на энтих палках, далеко не уйдете. Тропа в кой-то момент кончается. А дале ништо – тока скалы черные да подъем в гору. Ясен пень, ей энто чересчур.

Лори вздохнула, поникла. Базз был прав. Как только тропа закончится – а она когда-нибудь закончится, – Эбби не сможет идти дальше.

– Есть шанс, что мы найдем Речника раньше, чем тропа станет труднопроходимой?

Базз покачал головой.

– Так и не поняли, да? Одно надувательство ваш Речник, не боле. Вы гоняетесь не то за легендой, не то за тем, кто давно в земле. Лучшее, шо вы можете, – прям сейчас вертаться домой.

– Я не могу.

– Дамочка, не прислушаетесь – пеняйте на себя.

– Должен быть другой способ подняться по реке. – Базз отвернулся, и Лори поняла. – Лодка. Вы сказали, у вас есть рыбацкая лодка, да? Скажите, что есть.

Опустив глаза, Базз снова покачал головой.

– Я вас не повезу. Гостеприимству Базза на том конец.

– Прошу. Это единственный способ добраться до цели.

Глаза Базза уже не были красными. Они были кристально чистыми и ясными, как воды озера, но взгляд был твердым и суровым. Отеческим.

– Негоже тащить с собой бедную сестренку, ей и так несладко. А уж старину Базза Фледдерджона в погоню за призраками не затянешь. Уж поверьте.

Лори пригладила рукой волосы, борясь с желанием погрызть ногти. Они и так сгрызены до мяса. Сейчас она чувствовала себя ничуть не лучше, чем Эбби.

– Я заплачу́, – сказала она. – У меня не слишком много, но накопления отдать могу. Почти пятьсот баксов. Кучу вискаря и табака накупите. Не говоря уже о корме для Йо-Йо. К тому же, судя по виду этой халупы – только без обид, – у вас не то чтобы хорошо с деньгами.

Базз взглянул на нее. На секунду в ней вспыхнула надежда. Но он снова покачал головой и потер подбородок. Не дожидаясь второго «нет», Лори заговорила:

– Я не прошу вас целый день кружить по реке. Просто отвезите нас вверх по течению, ладно? Судя по словам моего друга, найти Речника будет несложно. Он сказал, хижина стоит прямо у реки. Ну, то есть мы ее никак не пропустим.

Базз смотрел в пол, не поднимая глаз, даже когда к нему подошла Эбби.

– Сестрен, я хочу покататься на лодке. Мистер Базз возьмет нас покататься?

Лори не ответила. Она ждала слов старика.

– Лан, – сказал он. – Разок вверх по Лощинной реке и обратно. Не боле.

Она просияла. Эбби захлопала в ладоши. Лори почувствовала себя как в детстве, когда папа объявлял, что вечером они поедут в автокинотеатр. Стоявший рядом Йо-Йо тоскливо заскулил, но на пса никто не обратил внимания.

– На лодке, на лодке, – запела Эбби, – на лодке с Сестреной…

Дождь прекратился, но мрачные тучи остались, приглушив дневной свет. Когда они спускались по тропе, Лори пришлось поддерживать Эбби, пока они не достигли берега реки. Этим утром вода была спокойнее. Река покрывала скалы влажными поцелуями, ее мощное тулово струилось через долину, подобно зеленой магме.

В лодке Базза хватило места всем троим. У нее был небольшой мотор, но Базз держал и весла. Мотор, сказал он, с норовом, работает, когда хочет. Лори радовало уже то, что лодка вообще нашлась. Это был единственный шанс выполнить проклятое поручение. Ночью она почти не спала, думая, что, несмотря на все усилия, задание вот-вот провалится. Теперь нервы немного успокоились, и неуверенность в себе на какое-то время перестала травить душу. Конечно, эта ядовитая гадина неизбежно вернется, но на данный момент оцепенело свернулась клубком в дальнем уголке сознания. Сейчас Лори беспокоило только отсутствие спасательных жилетов, но она решила, что им и так несказанно повезло. Нет смысла просить что-то сверх необходимого, вот что она усвоила с годами. Женщина и необходимое-то получает редко, не говоря уже о желаемом.

Базз помог Эбби забраться в лодку, и та закачалась. Эбби захихикала, даже не понимая, что может упасть: никакого здравого смысла. Ее безопасность всегда была заботой сестры. Лори проследовала за ними и села на носу, Базз – на корме, Эбби – посередине. Лори считала, что в середине безопаснее всего, если только сестре не придется грести.

Мотор завелся, и лодка медленно двинулась вперед, рассекая воду, словно пар, и, как только они выплыли на середину реки, голоса лесных жителей эхом отразились от гор, слившись в единый мотив. Лори оглянулась на гитару, лежавшую рядом с Баззом. На вопрос, зачем он ее берет, старик ответил только, что ему неохота скучать, пока они ищут буку. Она предположила, что иногда им придется просто плыть по течению, вглядываясь в лесную чащу в поисках хижины. Конечно, странно, что он выбрал гитару, а не удочку для рыбалки, но музыканты – они такие. Мэтт, например, тащил свою дурацкую бас-гитару в каждую поездку, доводя Лори до белого каления. Дай-то Бог, чтобы Базз играл лучше, чем ее бывший парень. Впрочем, это нетрудно.

Гул мотора убаюкивал, а вода гипнотизировала. Глядя на горные расщелины, Лори чувствовала некую отрешенность, словно пребывала в каком-то сумрачном сне. От воды тянуло холодом, волоски на руках встали дыбом. Кожа пошла мурашками, как у ощипанного цыпленка. Лори не знала, откуда пришел страх, но внезапно почувствовала себя невесомой, беззащитной, как будто ее выбросили из самолета. Это было такое же ощущение, как при спуске с американских горок, только еще более опустошающее. Путешествие по реке выматывало все нервы. Деревья склонялись к Лори с обеих сторон, тянули длинные черные руки в огненно-красной листве, словно желая ободрать ее плоть до костей. Рот, казалось, песком набили, а сердце бешено колотилось.

У меня паническая атака.

Змея неуверенности снова проснулась.

Но тут было нечто большее. Такого страха Лори еще не испытывала – густого, пульсирующего. Он перехватывал горло, словно жестокий любовник. Нежный хищник, но все-таки хищник.

– Сестрен, мы плывем!

Радость Эбби вырвала ее из мрачных раздумий, за что Лори была благодарна. Может, ей все пригрезилось? Может, гул мотора и качающаяся лодка усыпили ее, и приснился кошмар? На койке у Базза толком не выспишься, а его кофе, похожий на сироп, пить было невозможно, так что зарядиться кофеином она не смогла.

– Плывем, плывем! Плывем с Сестреной и мистером Баззи. – Эбби повернулась к хозяину и указала на свою бейсболку Boston Red Sox. – Буква «би». Как пчелка жужжит. Вы тоже жужжите. А это не просто буква. Это пчелка. Она может летать.

Старик улыбнулся ей, перевел взгляд на Лори и подмигнул. Та улыбнулась в ответ, но улыбка вышла пустой, дежурной. Она все думала о странном чувстве, охватившем ее минуту назад, и так погрузилась в себя, что едва не пропустила хижину на восточном берегу реки.

– Вот оно! – указала она пальцем.

Хижина была такой маленькой, что лачуги Базза и Эдмунда на ее фоне казались особняками. Сперва Лори подумала, что это пристройка, но, как только подплыли ближе, она увидела осыпающиеся ступени крыльца и свет в грязном окошке.

– Энто точно не та, шо вам нужна, – сказал Базз. – Тута дьякон Джонс живет.

– Дьякон?

– Агась. Преподобный, но все его просто дьяконом кличут. Старый стервятник. Старше даже меня, как вам? У него не все дома, но он точно не Речник.

Преподобный?

– Мы кое-кого встретили, – сказала она. – В самом начале пути. Древнего старика в черном костюме и белой рубашке, какие носят проповедники. И он пел какую-то евангельскую песню, что-то вроде «мы встретимся у реки».

Базз кивнул.

– Точно, он энто.

– И он живет здесь? Тропа начинается за много миль отсюда. Он шел пешком. Как преподобный мог столько пройти, по такой-то местности? Ну, то есть ему же лет восемьдесят.

– А пес его знает. Он прибабахнутый. Еще раз встретите – обойдите за милю. Дьякон ненормальный.

Лори вспомнила, как ей стало не по себе при виде старика, как она спрятала Эбби и взялась за перцовый баллончик.

– Вы о чем? – спросила она.

Лицо Базза потемнело, пошло морщинами.

– Джонс в этой реке паству свою крестил, покуда не разбежалась. Вера у него какая-то свойская, отовсюду понадерганная: не слово Божье, а слово Джонсово. По-евонному, без страданий с Иисусом не воссоединишься, так шо крестил он сурово. Окунет в воду и держит, покуда света белого не взвидишь. Шоб вы понимали… Было у дьякона двое детишек. Девчушка, из его последовательниц, четырнадцати лет от роду, не боле, родила ему близнецов, а сама померла. Остались у дьякона мальчик и девочка. Решил он их окрестить. Пришел на берег реки, взял по младенцу в каждую руку – и в воду. Держал-держал, покуда не утонули, и привет. Вот с тех пор у него беды с башкой, да и раньше, небось, не больно-то было лучше.

Лори смотрела на воду, обняв руками колени, и представляла, как искажаются в крике два младенческих личика, как в рот заливается вода, пока пальцы их отца, как когти, сжимают хрупкие тельца.

– Ему самое место в тюрьме, – сказала Лори. – Или в психушке.

– Агась. Но вы просто не знаете Бийц. Тута все иначе. И река течет иначе, и порядки иные, не те, шо в большом мире. Да и нету, ежели подумать, в нашей долине никакого порядка.

Базз замолчал, уставившись вдаль отсутствующим взглядом. Нос лодки раздвигал волны, словно бесконечные занавески, оставляя след – угасающее воспоминание о начале пути.

Пальцы Базза бегали по струнам, как ловкие паучьи лапки. Другой рукой он прижимал лады, рождая пьянящий, чарующий звук. У него оказался глубокий баритон, мягкий и бархатный.

– Течет в лощине речка, и воды глубоки. Течет в лощине речка, и слезы так горьки… – Аккорды отдавались эхом, подчеркивая мрачность текста. Базз прикрыл глаза и запрокинул голову, словно впитывая песню свыше. – Любовь моя там плачет, за шелестом кедров, волною злой подхвачена у этих берегов…

Эбби раскачивалась под музыку, зачарованная. Лори ее восторга не разделяла. Несомненно, у Базза был талант, но от его песни холодело в груди, словно оттуда вытащили все органы. Песня навевала мысли о горе, самоубийстве, смерти. Лори не хотела, чтобы они крутились в голове, только не сейчас, когда надо проявить себя перед мужчиной, который ей небезразличен. Она сама не знала насколько, но дружеская симпатия – точно не такое сильное чувство… и не такое навязчивое. На это путешествие по реке ее толкнула любовь, пусть и противоестественная. Не хотелось вспоминать о том, что любовь помогала забыть.

Но Базз помогал ей. Без него у нее не вышло бы зайти так далеко, поэтому Лори держала рот на замке и не мешала старику петь. Он закончил, и она испытала облегчение, что старик не завел новую песню. Первые две песни были веселыми, но эта блюзовая баллада задела чувствительную струнку в ее душе.

Они плыли уже несколько часов. На берегу мелькали нежилые хижины-развалюхи, некоторые были полузатоплены. Гнилые доски торчали среди камней, точно использованные зубочистки. Восторг Эбби от плавания малость поутих, и она начала беспокоиться. Лори вручила ей пакетик сока.

– Глоточек виски, – сказал Базз, доставая из кармана брюк фляжку. – Для сугреву.

Он приложился к фляжке и протянул ее Лори.

– Может, потом, – сказала она.

Он пожал плечами и с улыбкой глотнул еще. Лори мысленно поблагодарила старика, что ему хватило ума не предлагать виски Эбби. Но он был прав: надо согреться. Чем дальше они плыли, тем холоднее становилось. Сырая стынь пробирала до костей. Казалось, она исходит от самой реки, от толщи арктических вод и того, что они скрывают. Базз плыл по течению, не включая двигатель, но вода все-таки заливалась в лодку через нос, и каждая капля жалила как ледышка.

Лори поникла. Она замерзла, устала и проголодалась. Ей хотелось домой. Восторг и возбуждение от того, что она выполняет для Эдмунда важное поручение, постепенно развеивались. Да, ей все еще хотелось выполнить задание, но также хотелось, чтобы все это уже закончилось.

– Ну шо, готовы вертать назад? – спросил Базз.

Очевидно, он понял, как Лори устала.

– Нет, – ответила она. – Пока нет.

Но «пока» будет длиться вечно. Она будет двигаться вперед, пока не доберется до цели. Она делает это ради своего мужчины, ради любви, ради всего, что имеет, и не позволит единственному лучу света в ее жалкой жизни угаснуть. Надо побороть змею сомнений, сколько бы та ни плевалась ядом.

«О чем ты? – Лори покачала головой. – Ты не любишь Эдмунда! Или?..»

Она отмечала изменения лишь краешком сознания – так постепенно и незаметно менялось отношение к Эдмунду. Озарение пришло как пощечина. Лори поняла, что ее чувства к нему стали сильнее, даром что она своими глазами увидела, на какое зверство он способен. Может, это из-за загадочного путешествия? Желание довести дело до конца поглотило Лори целиком. Ей нельзя подвести Эдмунда. Он стал ей слишком дорог, настолько, что каждая преграда в пути причиняла боль. Желание ублажить мужчину всем смертям назло… что это, если не любовь?

Лори обняла себя руками, словно это могло помочь ей собраться с мыслями. Базз снова приложился к фляжке, потянулся рукой назад и завел мотор. Лодку дернуло вперед – Лори пришлось схватиться за сиденье. Эбби пошатнулась, но удержалась, издав смешок от толчка. Но она выглядела ужасно измученной и разбитой – бледная как мел, вся скрюченная. Лори попыталась выбросить из головы песню Базза, но слова никак не отпускали. Глядя на сестру, она почувствовала, как подкатывает тошнота, и поняла, что резкий старт тут ни при чем. Тошнота была привычной напастью.

– Сестрен…

– Да, Эбби?

– Тебя отымеют.

Лори ахнула. Посмотрела на сестру, хихикающую в кулачок. Взглянула на Базза. Он, приподняв брови, посмотрел на нее.

– Не говори так, Эбби.

Та фыркнула.

– Сестрену жестко трахнет новый парень. И ей понравится.

– Прекрати!

Эбби смеялась все громче и громче.

– Сестрене нравится трахаться! Сестрене нравится трахаться! Сестрене нравится…

Лори схватила сестру за кофту и встряхнула.

– Что ты заладила? Ты же знаешь, нельзя так говорить. Тем более о сестре.

Эбби подняла на нее глаза. Лори снова ахнула. Глаза сестры изменились – потемнели, зрачки расширились. Бледность лица подчеркивала их – два черных шара, блуждающих в белой пелене. Эбби снова захихикала, показав зубы. Кривые и выщербленные, они блеснули в сумерках. Губы скривились в жестокой усмешке.

– Знаешь, я могу его забрать, – заявила она.

Лори отпрянула.

– Я могу забрать твоего парня, – продолжала Эбби. – Могу забрать его в любой момент, когда захочу. Точно так же, как забрала Дэвида.

Лори судорожно выдохнула, пронзенная болью. Это воспоминание никогда ее не покидало, но она не сомневалась, что оно покинуло Эбби. Годами сестра не говорила о Дэвиде. С той самой трагедии. Почему же она заговорила о нем сейчас? И почему так глумливо? Даже если она просто хотела черно пошутить, это все равно не похоже на Эбби. Дразнить и провоцировать – это не про нее.

Базз, похоже, тоже был порядком шокирован. Он тактично отвел взгляд и смотрел вдаль, как будто ничего не происходит. Лори потеряла дар речи, но Эбби уже замолчала. Только подхихикивала в кулачки.

Если она помнит Дэвида… что еще она помнит?

Увидев слезы, катящиеся по щекам отца, Лори похолодела. Она никогда не видела отца плачущим. В ее глазах он был непоколебимой скалой. Самый настоящий молчун, он редко выражал свои эмоции. Лори знала, что он любил ее, Эбби и маму, но той любовью, что выражалась без всяких слов, той любовью, которая чувствовалась без объятий и поцелуев. Он не был холоден с семьей, просто достаточно сдержан. Для Лори этот нордический характер олицетворял силу.

Видя, как отец плачет, она поняла, что у нее больше нет защиты. Это значило, что рухнул барьер, отражающий и сдерживающий опасности. Лори почувствовала себя невероятно уязвимой и немедленно пожалела о своем желании увидеть отца эмоциональным. Ей хотелось, чтобы он снова обратился в непробиваемую каменную стену, ведь она знала отца именно таким. И это было нормально.

Но теперь ничего уже не могло быть нормально.

Пит, сидевший напротив, смотрел в тарелку, но не ел. Перед ним лежала пицца – его любимая. Но он не тронул ни одного кусочка. Он уже несколько недель не ел ни крошки. Мама и папа давали ему все, что он, по их мнению, был способен съесть. Пит осунулся, веки налились синевой. Судя по виду, он забыл, что такое есть и спать.

– Пожалуйста, сынок, – сказал папа. – Прошу. Хотя бы кусочек.

Пит склонился к тарелке, изучая ее содержимое. Лицо его исказила горестная гримаса, и на миг Лори решила, что сейчас он все расскажет. Желудок у нее свело, спина резко вспотела. Пит уходил в себя с самой первой их ночи в его комнате. Она тогда почувствовала, как теплеет низ живота, как вырывается нечто, что зрело там с первых месячных. Пит лежал на кровати с закрытыми глазами. Лори закинула на него ногу, затем вторую. Когда он все же открыл глаза, она уже отодвинула край трусиков и ввела член во влагалище. Его глаза и рот распахнулись. Охваченный паникой, Пит задрожал всем телом до последнего дюйма[8]. Задрожал и член. Лори же прошибало током от чувства заполненности. Невзирая на чудовищность ситуации, Лори наконец-то была с парнем – и наконец-то лишилась девственности. Это был невероятный момент.

Но длился он недолго. Пит снова задрожал и кончил в нее.

Когда дрожь прошла и остались только влажные, грязные следы преступления, Лори сдвинулась, выпуская из себя опавший член Пита. Даже в темноте, при свете луны, она прекрасно видела его лицо, искаженное болезненной гримасой. Брат был готов разрыдаться – не от горя, а от ужаса. При виде его лица эти чувства передались и Лори, укоренившись столь же глубоко, как его семя. Только ужас, в отличие от спермы, не вытекал наружу. Ее пульс замедлился, кончики пальцев оледенели. Под грудью что-то кольнуло, а затем скрутилось в узел. Но ужас вызывал не сам секс – скорее ощущения передались от брата. Страх и отвращение к себе, которые он чувствовал, отравляли теперь и ее душу. Надо было что-то делать.

Все еще сидя на брате, Лори наклонилась и успокаивающе прошептала ему на ухо:

– Все в порядке, Пит. Все хорошо.

Но ничего в порядке не было. И никогда больше не будет.

Этот был первый раз, но не последний. Сперва были вызванные любопытством шалости, эксперименты. Они вроде как играли в доктора, вот только оба уже выросли и прекрасно понимали, что к чему. Потом был петтинг и, наконец, внезапное запретное соитие. И стоило Лори попробовать, как ее жажда секса стала неутолимой. Пит всегда мялся, и Лори всегда удавалось его убедить. Почти месяц они постоянно занимались сексом, и, хотя Пит ни разу не отказался, доволен он, похоже, тоже не был. Он не получал от этих ночей того, что получала Лори. Он словно вообще не контролировал процесс, и участвовало только его тело. Это бесило Лори. Почему ему это вроде нравится и в то же время не нравится? Надо будет усерднее тренироваться, чтобы не облажаться с действительно важными мальчиками. И тренировки были не бесплодны, она ведь раз за разом возвращалась по ночам в комнату Пита. Убеждала себя, что раз он не сопротивляется, то все хорошо. И пофиг, если он потом сожалеет. Она вот тоже порой сожалела. Она знала, что они нарушают табу, но кому от этого плохо? Надо же было как-то познать мир секса. Лучше уж с тем, кого знаешь и кому доверяешь.

Но потом Пит перестал есть, потерял интерес к бейсболу и забросил свою Super Nintendo. Он лежал в постели все время, если только его не дергали родители. Пит уходил в себя, и Лори понимала его, хоть и смотрела на это отстраненно. Ей всегда хотелось верить, что, если проблему игнорировать, она в итоге исчезнет. Но проблема Пита зрела с тех пор, как Лори впервые ввела в себя его член. И черная корка болячки теперь сочилась гноем, и ее было видно всем вокруг.

Однажды ночью Пит наконец дозрел до попыток ее остановить. Она, как обычно, прокралась в его комнату на цыпочках. На ней была только хлопковая ночнушка, не было даже трусиков. Она не могла видеть брата, но по голосу поняла, что он стоит недалеко от двери. Он ждал ее.

– Не надо, – сказал он.

Лори сделала шаг вперед, вслепую нашаривая его руку. Нашарила, взяла. Он отпрянул.

– Все хорошо, Пит. Все хорошо.

Он всхлипнул.

– Нет, не хорошо. Хватит делать вид, что все в порядке, ты же знаешь, что это не так.

Лори стало неуютно, она переминалась с ноги на ногу.

– Все хорошо, Пит. Ничего дурного не случится. Не волнуйся.

Глаза начали привыкать к темноте, и теперь она видела перед собой силуэт брата – маленький и тощий, хрупкий, как фарфоровая кукла.

– Пожалуйста… – пробормотал он.

– Ш-ш-ш-ш-ш. – Она прошептала это так же, как в их первую ночь, мягко и успокаивающе. Лори прикоснулась к нему, и Пит вошел в нее… но потом уткнулся головой ей в плечо, обвил руками ее шею и заплакал. Сперва он просто хныкал, но потом сквозь сопли и всхлипы проговорил что-то осмысленное.

У Лори на душе стало так пусто… Ее словно насквозь пронизал ветер. Слова Пита резанули по нутру, Лори бросило в жар. Ей хотелось кричать и блевать.

– Нет, – только и удалось промолвить ей.

– Но мы должны. Должны это прекратить.

– Нет.

– Лори… мы не можем и дальше этим заниматься. – Пит уже ревел. – Я… Я не знаю… боюсь.

– Хватит, Пит. Хватит, и все, – сказала она отрывистым, резким шепотом. – Не говори так.

– Так нельзя… Лори, так нельзя…

– Кажется, когда мы это делаем, ты считаешь, что можно.

Пит отвернулся, изнывая от ненависти к себе.

– Но…

– Никаких «но». Хочешь удовлетворить свои потребности, но как насчет моих? Мне нужны эти ночи.

Она не объяснила почему. Не собиралась признаваться, что не хочет заводить парней, пока не наберется опыта. Ни брату, ни кому-либо другому.

– Хватит, – сказал Пит. – Я больше не буду этим заниматься. Я не… Я даже думать об этом больше не хочу, Лори.

Ей стало дурно. Какой же Пит эгоист! Получил что хотел, раз за разом очаровывая ее, а теперь пытается выйти из игры, не выполнив свою часть сделки. Лори боролась с желанием его ударить.

– Ложись на кровать, – приказала она.

– Что? Нет. Я сказал…

– Ладно. Тогда я расскажу маме и папе, – отрезала она. Пит замер.

– Да, – сказала Лори, решив пойти на блеф. На глаза у нее навернулись слезы. – Если ты не дашь мне то, что мне нужно, я расскажу маме с папой, чем мы занимались. И добавлю, что это ты меня заставил.

Пит побледнел так, что в лунном свете напоминал призрака. Потрясенный вид молодил его, брат выглядел таким невинным. В Лори вспыхнуло отвращение. Это ложь. Пит уже не невинный малыш. Он эгоистичный придурок. Но пришло время напомнить, что она старше и она главная.

– Лори…

– Ни слова. Просто ложись на кровать, или, клянусь, я все расскажу.

– Прошу… не надо…

– Представляешь, как сильно это ударит по маме? Представляешь, как разозлится отец? Если я расскажу, ничего уже не будет как раньше. Может, они даже скажут, что ты им больше не сын. Сошлют тебя куда-нибудь: в детдом, в кризисный центр или еще куда-нибудь, где так же ужасно. Ты никогда не увидишь ни маму, ни папу, ни Эбби. Никогда не увидишь своих друзей. Я расскажу всем, Пит. Все в школе узнают, что ты сделал, и…

– Прекрати.

Голос у него был спокойный, но Лори слышала, как брата душат слезы. Он скрылся в тени в дальнем конце комнаты. Она услышала скрип кровати и мягкий, как перина, звук: на пол упала пижама.

С каждой неделей Питу становилось все хуже. За столом он сидел бледный и опустошенный. Он словно постарел, поседел. Мама с папой изо всех сил старались не впасть в истерику. В итоге пиццы коснулась только Лори. Родители сосредоточили все внимание на Пите, а Эбби почему-то вновь одарила Лори сердитым взглядом. В последнее время она часто странно на нее посматривала. То с негодованием, то с отвращением.

Лори догадывалась почему.

Должно быть, Эбби узнала о ее чувствах к Дэвиду, узнала, что Лори любила его сильнее, чем Эбби способна была представить. Сестра читала ее дневник? Было очень на нее похоже – действовать втихаря. Дэвида вот украла, может, и в комнате Лори похозяйничать успела.

Увидев злобный взгляд сестры, Лори хотела отплатить той же монетой, но куда ей было тягаться в гляделки. Эбби была старше и амбициознее. Она всегда была главной среди детей, третьей после родителей. Как бы Лори ни хотелось свергнуть Эбби или хотя бы столкнуть с пьедестала, она была против нее бессильна. Поэтому, встретив взгляд сестры, Лори опустила глаза и поникла, покраснела. По телу побежали мурашки. Между сестрами повисла напряженная тишина, и Лори не осмеливалась ее нарушить, боясь, что в Эбби пробудится что-то… что-то невидимое, что-то нынче спящее, но всегда готовое вырваться наружу, как адские горны.

– Пит, – сказала мама. – Так больше продолжаться не может.

На подбородке у Пита появилась ямочка, губы задрожали. Он будто бы собирался что-то сказать. Лори напряглась. Брату ничего не стоило обрушить на родителей страшную правду. Сколько мальчик может вынести до того, как сломается? Это ведь только вопрос времени, правда?

Нет.

Нельзя об этом думать. Пит не расскажет. Он ведь пришел в ужас, когда услышал, что рассказать может Лори. Эта тайна терзала его, но брат бы в жизни ее не выдал. Жуткий секрет висел на его шее, подобно якорной цепи.

– Думаю, пора обратиться к психологу, – сказала мама, обращаясь ко всем. – В такое время надо держаться вместе.

Осень выдалась дождливой. Веревка от тарзанки позеленела и к ноябрю ниточка за ниточкой начала распускаться. Казалось, все, что связано с детством Лори, точно так же расходится на части и исчезает без следа. Сперва она приветствовала эти перемены. Она пробудила свою сексуальность, становилась женщиной. Но теперь, когда стала разваливаться семья, Лори поймала себя на том, что хочет вернуться в те простые времена, когда папа был сильным, мама – счастливой, а между ней и Эбби не было ненависти.

Она даже поймала себя на том, что задается вопросом, не поступила ли ужасно с Питом. Сперва говорила себе, что он просто капризничает, не может смириться с поражением. Как ребенок. Когда его анорексия стала прогрессировать, Лори попыталась убедить себя, что брат просто пытается сломить ее, заставляет отступить. Наверное, решил, что таким образом сможет ее запугать. Пустая угроза, и только, говорила она себе. Рано или поздно Пит проголодается так, что сдастся. Он ведь умрет, если не будет есть. Так далеко он не зайдет…

Изгибаясь, Лори поползла вперед на мысках. Она слышала, как натягивается веревка, и старалась не ухнуть в бездну. Одно дело прыгнуть самой, чтобы нырнуть в воду. И совсем другое – упасть внезапно, рискуя напороться на каменные выступы, тянущиеся внизу вдоль берега. Лори смотрела, как вода обходит их, обтачивая гладкую черную поверхность, блестящую, как полированный мрамор. Беспорядочные клочки пены, целующие эту тьму, словно отражали ее бессвязные мысли. Лори постоянно размышляла о страдании и отчаянии – это слишком тяжелый груз для девочки-подростка. Ей хотелось кричать, исторгнуть крик, что разнесся бы по долине эхом, воспевая ее боль.

Серые облака почернели, грозя дождем. Воздух пах ледяной свежестью. Лори знала, что пора возвращаться, пока она не промокла насквозь, но ей хотелось остаться здесь, у ручья. Здесь жило столько счастливых воспоминаний. Она обожала сюда приходить. Ну, до тех пор, пока не увидела, как Эбби скачет на Дэвиде. После того случая она приходила сюда несколько месяцев, ища радости, живущей раньше на этой поляне. Искала и не находила. Эбби, трахающаяся с Дэвидом, заживо похоронила это некогда особенное место, утопив его в своей бурной страсти. Лори решила, что пора найти какое-нибудь новое место. Но что-то не давало ей отказаться от этой поляны. Это значило бы, что радость и правда умерла окончательно.

Соскользнув с тарзанки, Лори отряхнула джинсы. Она шла по краю обрыва, не отрывая взгляда от бурного потока. Опавшие листья хрустели под ногами. Сегодня ручей был живым и бурлил от дождя. Другой ручей, что вытекал из него, небывало расширился, и вода кружилась по спирали, словно пыльный вихрь. Лори представила, как уплывает по водам, оставляя сегодняшнюю печаль позади, будто пепел. Когда-нибудь у нее будет машина, чтобы уехать, и квартира, чтобы начать новую жизнь. Но до совершеннолетия еще три года. Считай, целая вечность.

В кустах послышался шорох. Лори вздрогнула и подняла голову. Кто-то пробирался в ее сторону сквозь сухие заросли. Она подумала о медведях и оленях, рысях и койотах… И лишь увидев лицо сестры, снова смогла дышать.

Эбби была одета потеплее. Плотнее запахнула длинное зимнее пальто, засунула руки в карманы, на щеках от холода вспыхнул румянец. «Интересно, – подумала Лори, – а у меня тоже щеки красные?» Она как-то умудрилась не заметить холода, даже на краю обрыва, где постоянно дует ветер.

Эбби вышла на поляну. Ее глаза были похожи на льдинки – голубые, как июньское небо, и влажные. Совсем как у матери. И радости в них не было. Они потемнели – почти как у Пита, сломленного тем, что случилось. Казалось, стали еще глубже, подернулись пеленой, скрывая что-то глубоко внутри.

Эбби замерла в нескольких футах от сестры, и тут тучи громыхнули. Приближалась гроза. Эбби еще плотнее закуталась в пальто, словно в спасительное одеяло. Теперь, встретившись с сестрой взглядом, именно Эбби отвела глаза. Прикусила нижнюю губу и опустила голову.

– Эбби? – полушепотом спросила Лори.

Сестра стала тенью себя прежней. Она лишилась чего-то важного, чего-то жизненно важного, вроде биения сердца.

– Эбби?

– Не надо.

Лори замолчала.

– Чего не надо?

Эбби не ответила. Волосы выбились из-под шапки и упали на лицо, но она не стала их убирать.

– Я все знаю, – сказала Эбби.

Лори с трудом сглотнула.

О нет. Она видела меня. Она видела меня, когда трахалась с Дэвидом.

– Я… – Лори не могла подобрать слова, чтобы оправдаться. – Я, эм…

– Что с тобой не так?

Лори скрестила руки на груди.

– Эй…

– Как ты могла так поступить? Он не виноват. Кому, как не тебе, знать это лучше всех.

Лори бросило в жар, лицо запылало. Лучше всех? Так вот какого сестра о ней мнения? Она должна была знать, что Дэвид никогда не захочет иметь ничего общего с жалкой мелкой целкой вроде нее? И он не виноват, что Эбби нравилась ему больше? А почему? Потому что Эбби милая и очаровательная? Потому что о ней все парни мечтают, когда слышат песни о любви? Эбби, значит, считает, что Лори недостойна нормального парня, не говоря уже о Дэвиде. Что она и близко не стоит рядом с ней самой.

– Иди на хер, Эбби! Ты ничего не знаешь!

Сестра недоверчиво моргнула. Лори и сама поразилась такой своей экспрессии. Она редко ругалась и никогда так не упрямилась. И не думала, что станет. Эбби, кажется, тоже так думала.

– Я все знаю, – сказала Эбби. – Я все знаю, Лори. Я видела вас…

– Все-то ты знаешь. В своем репертуаре, да, Эбби? Всюду суешь свой нос. Лучшая девочка на районе, да? Полагаю, поэтому тебе все легко дается. Поэтому Дэвид достался тебе, а не мне, так? Потому что ты гребаное совершенство!

Эбби моргнула.

– Дэвид? Ты вообще о чем?

– Я любила его! Ты знала, что я его люблю, но все равно увела. – Лори с трудом выдавливала из себя слова, пытаясь сглотнуть ком в горле. – Ты могла заполучить любого парня, какого захочешь, но увела того единственного, в которого втрескалась я.

– Господи, я вообще не о том.

– Ага, о том, что ты лучше меня. Я тоже могу быть в чем-то хороша, знаешь ли. Я тоже небезразлична Дэвиду. Может, не настолько, чтобы забираться на меня прямо тут, на поляне, как животное, но…

– Лори, а ну хватит.

– Нравится, когда тебя сношают в грязи, как собаку?

Эбби быстро подошла к Лори – та только и успела, что вздрогнуть. Старшая сестра схватила младшую за рубашку и притянула к себе.

– А как насчет тебя, Лори? Нравится трахаться с собственным братом?

Земля под ногами Лори стала зыбучим песком. Ее словно прошибло током, тошнота накатывала все сильнее, паника поднималась жаркими волнами.

– Чт-что?

– Видела меня с Дэвидом, да? Ну а я видела тебя… вас с Питом. – Эбби выплюнула эти слова, словно блевотину. – Ты омерзительна. Он еще мальчишка… и твой брат! Твой младший брат!

Лори пошатнулась, чувствуя слабость. Хорошо бы сейчас потерять сознание, покинуть этот мир. Если сейчас отрубиться, возможно, по пробуждении это все окажется просто дурным сном. Эбби не могла знать о них с Питом. Мир Лори трещал по швам. До того он уже выцвел, утратил краски, а теперь грозил разлететься на куски, которые уже не соберешь. Если сестра знает… значит…

– Ты должна рассказать им, – сказала Эбби.

Теперь Лори продрало морозом по-настоящему.

– Н-н-нет.

– Специалист не сможет помочь Питу, если не узнает, в чем корень проблемы. Брат нездоров, Лори, очень нездоров из-за того, что ты сделала. Ты должна рассказать маме…

– Нет!

– …с папой. Слушай, мы можем рассказать вместе. Я буду рядом, я помогу тебе.

Лори закрыла лицо руками.

– Нет! Нет! Нет!

– Лори, ты обязана.

Та отстранилась и подошла к тарзанке. Обеими руками вцепилась в веревку, прижалась к ней лбом и смотрела, как поток уносит опавшие листья, разбитые жизни, погибшие мечты. Ветер усилился, и вода разбивалась о камни с грохотом.

Она почувствовала, что Эбби стоит у нее за спиной.

Сестра взяла Лори за плечо, и в той вспыхнуло пламя, всколыхнулись страх и гнев. Она развернулась и, визжа и матерясь, бросилась на Эбби. Эбби попыталась обхватить Лори руками, чтобы та успокоилась, но сестра набросилась на нее с кулаками и оттолкнула.

Эбби отшатнулась назад, к краю обрыва.

Лори заметила в глазах сестры что-то такое, чего не видела с самого детства. Став счастливой красивой девушкой, у ног которой лежал весь мир, Эбби напрочь забыла, что такое беспокойство. Но теперь, на самом краю, она словно ожила: глаза вспыхнули, сверкнули. Она распахнула рот и замахала руками, пытаясь удержать равновесие.

Лори вдруг успокоилась. Ужас, отразившийся на лице старшей сестры, отчасти утолил ее ярость. В глазах было столько страха… Лори это понравилось. Это значило, что Эбби все-таки еще как уязвима. Красота и популярность никак не могли решить эту проблему. Сейчас удача повернулась к ней задом, и, черт возьми, это был шикарный момент.

Эбби хотела что-то сказать, но не смогла произнести ни слова. Она пыталась удержать равновесие всего несколько секунд, но Лори показалось, что время растянулось, остановилось, чтобы она могла насладиться каждым мигом. Она столько ждала и теперь наконец увидела, как сестра терпит неудачу. Теперь они квиты.

Не в силах удержаться, Эбби потянулась к Лори, словно хватаясь за последнюю соломинку, чтобы избежать своей участи.

Лори подняла руку, но лишь для того, чтобы помахать на прощание.

Река менялась.

Вода из зеленой превратилась в грязно-пурпурную. Сейчас она приобретала неестественный бордовый оттенок. Выглянув за борт, Лори увидела муть, больше похожую не на воду, а на нефть. Галька и веточки, беспорядочно раскиданные в иле, напоминали картину гибели галактики. Лори оглянулась на Базза. Тот сделал очередной глоток из фляжки. Последние несколько часов он прихлебывал постоянно, и она едва ли могла его винить. С момента, как они тронулись, ничего не происходило, а теперь они еще и замедлились, чтобы не напороться на выступы. Река здесь становилась у́же, деревья смыкались, заслоняя ветками небо и погружая все вокруг во мрак. Стало по-зимнему холодно, в воздухе повисла нагоняющая тоску пелена тумана.

Эбби свернулась калачиком, положив голову на колени Лори. Ее глаза были закрыты, но Лори не была уверена, что сестра спит. Базз еще не напился окончательно, но говорил уже немного невнятно.

– Впереди опаснее. Там не только камни, но и пороги. На этой старой лодке их ни за что не преодолеть.

Лори кивнула, но смолчала. Им пришлось поднажать, но она уже и сама видела то, о чем говорил Базз. Камней стало больше, порогов впереди – тоже. К тому же вода все еще менялась.

– Почему она так выглядит? – спросила Лори.

– Что?

– Река. Она покраснела.

– Покраснела?

– Да, стала темно-красной. – Она указала туда, где струился малинового цвета поток. – Вы что, не видите?

Базз сощурился.

– Черт. Глаза-то уже не те. Немного путаю цвета, знаете ли.

Из-за деревьев по левую руку послышался шорох. Лори обернулась, и ее обдало сыростью и холодом. Температура упала на нее невидимым туманом, Лори вздрогнула. Склонившись в сторону шороха, она увидела, как сквозь чащу пробирается что-то бледное и гибкое. Прячась, оно метнулось за кусты ежевики, те затрещали. Лори сперва решила, что это, наверное, дикое животное, но потом заметила у существа человеческие ноги.

– Эй? – позвала она.

Существо исчезло, вокруг с шелестом падали листья. Кто бы это ни был, он бежал.

– Эй! Эй?

– Вы что творите? – спросил Базз. – Там никого нет.

– Я кого-то видела. Видела его ноги.

Базз вздохнул.

– Вы ничего и никого не видели. Просто я сказал, что плыть дальше нельзя, вот вы и пытаетесь найти причину…

Из леса донесся легкий, дребезжащий музыкальный смех – смех маленького мальчика. Лори напряглась всем телом. Базз за спиной замолчал.

Эбби зашевелилась.

– Пити?

У Лори сжалось сердце. Она никогда не страдала от морской болезни, но сейчас почувствовала ужасный приступ тошноты. Высвободившись из-под Эбби, она изо всех сил пыталась ухватиться за борт, чтобы перегнуться. Крепко зажмурилась, борясь с дурнотой, но поняла, что это бессмысленно. Снова открыла глаза и уставилась на реку внизу, на воды цвета крови.

Лори замерла, увидев свое отражение. Ее лицо напоминало красную посмертную маску, искаженную болезнью, состарившуюся под гнетом выматывающего страха. Она чувствовала себя так, словно вот-вот начнет блевать внутренними органами, резко выплюнет нутро. Но когда рвотные позывы наконец пришли, они оказались сухими. Еще хуже. Тело содрогалось, проступали вены, но ничего не происходило.

Эхо детского смеха блуждало между гор, напоминая пение птиц, и этот смех звучал так невыносимо невинно. Лори закрыла глаза, будто так могла игнорировать радость в голосе брата. Измученная, она оперлась на борт и свесила руку, ее окатила маленькая волна.

Вода была теплой.

Лори отдернула руку и увидела, что по предплечью течет кровь, словно она порезала запястье. Базз, пристально глядя на Лори, склонился к ней.

– Вблизи я различаю цвета лучше.

Наклонившись, он пробежался по воде пальцами. Вытащил. Цвет был яркий, что красные чернила.

– Вы чувствуете запах? – спросила Лори. – Похоже на… медь.

Базз кивнул.

– Думаю, пора возвращаться.

– Базз…

Лицо старика посерело, как могильная плита. Его взгляд метался из стороны в сторону, словно к нему что-то подкрадывалось.

Эбби распахнула глаза.

– Сестрен…

– Базз, мы не можем повернуть назад сейчас. Прошу, мы должны…

– Смотрите, – сказал он, протягивая мокрую руку. – Это не запах меди. Это кровь.

Лори не могла отрицать схожесть, но и верить отказывалась.

– Может, мы во что-то врезались.

Базз покачал головой, берясь за весло.

– Это не что-то в реке. Это сама река!

– Может, тот маленький мальчик что-то бросил в воду.

Но Базз не слушал. Он беззвучно бормотал молитвы, разворачивая лодку.

– О, Хэтти. Присмотри за мной, дорогая. Я никогда в это не верил.

– Во что не верили?

– В реку из плоти, – ответил он, тараща глаза. – Говорят, Речник живет там, где река становится плотью. Но я ведь раньше тут плавал! Вода здесь никогда не выглядела так!

Он вытер руку о брюки, пачкая их.

– У вас кровь, – сказала Эбби.

Базз уставился на Эбби, словно дивясь, что она может говорить.

– Это не моя кровь, милая.

– Но у вас пойдет кровь.

Базз отвернулся.

– Не стоит говорить такие вещи. Не сейчас.

– Старики так легко истекают кровью.

Он стал грести – на взгляд Лори, невероятно быстро для своего возраста. Она перегнулась через Эбби и схватилась за весло, но Базз не останавливался.

– Река не может стать кровавой на самом деле, – сказала она. – Это, должно быть, коралл, или ил, или что-то в этом роде.

– Река плоти… мне говорили…

– Ну, если и говорили, это, должно быть, просто для пущей выразительности. Мол, река становится красной там, где живет Речник. А значит, мы близко. Речник, должно быть, живет здесь, да?

Базз покачал головой, словно вытряхивая из нее какие-то мысли.

– Мы зашли слишком далеко, – сказала Лори. – Теперь нельзя поворачивать назад.

– Дальше мы не поплывем. – Базз упрямо греб.

Лори схватила весло обеими руками.

– Остановитесь.

Базз стряхнул ее руки.

– Черт возьми, дамочка! Неужели вы не видите, что мы лезем куда не надо?

Лори вновь схватилась за весло, упершись плечом в грудь Базза. Поддатый, он потерял равновесие и выронил весло. Лодка закачалась, и кровавые воды хлынули через борт.

– Сестрен, лодка истекает кровью, – хихикнула Эбби. Лори поскользнулась на скользкой красной жидкости.

На крови.

Она глянула вверх по течению. Извилистый поток запекшейся крови просачивался сквозь каменные расщелины и катился под упавшими ветками, неся с собой огненные опавшие листья. Они пролетели мимо лодки и затрепетали в воздухе, словно горящие угольки. Лори увидела, как листья взмывают в небо. За завесой грозовых облаков быстро мелькнула розовая вспышка молнии. Эбби рассмеялась и захлопала в ладоши. Лори повернулась к ней, чувствуя, как по телу бежит холодок. Глаза Эбби потемнели так, что белки были практически не видны. Она поджала губы, волосы облепили череп. Сестра выглядела больной, невменяемой, одержимой.

– Мы пришли в гости к Речнику, – сказала она. – И он нас ждет.

Базз снова вскочил.

– Надо убираться отсюда к чертовой матери!

Но они были уже слишком близко. Лори это почувствовала. Это ощущалось во внезапном порыве холодного воздуха, в температуре воды, в запекшейся крови, которой стали воды реки. У этого места была какая-то аура, зловещая и жестокая, такая же насыщенная, как у мужчины, влечение к которому стало теперь для Лори несомненным. Эдмунд Кокс преодолевал время и пространство словно в пузыре темной энергии. Его деяния притягивали всех, кто находился рядом, с силой газового гиганта. И здесь, в этой реке плоти, она чувствовала ту же тьму, насыщенную и живую, пульсирующую, как сердце новорожденного.

Она была так близко. Очень близко.

Базз снова потянулся за веслом. Лори ударила его.

– Мы не поплывем назад! – крикнула она и бросилась на старика. Лодка затряслась. Эбби юркнула за спины дерущихся, наблюдая огромными глазами, как у опоссума. Лори врезала Баззу по губе, а он толкнул ее так сильно, что она чуть не свалилась, едва успев ухватиться за сиденье. Старик схватил весло, оскалив зубы, его лицо исказилось от злости. Он встал на колени и высоко поднял весло, словно собрался месить тесто.

– Я не хочу этого делать, но…

Молния расколола небо. Когда вспышка угасла, мир окрасился в красный и небо стало отражением реки. Теперь осталось только два оттенка: багрянец и мрак. Базз посмотрел вверх. Лори тоже замерла, завороженная. Лес напомнил ей темную комнату, в которой она однажды проявляла фильм – еще до того, как бросила фотографию. Красный цвет был глубоким и непреклонным, не позволял проникать другим цветам. Бушующая гроза казалась потусторонней.

Но Базз по-прежнему сжимал весло.

– Черт, – пробормотал он. Взглянул Лори в глаза, и его лицо вновь исказилось. Та попыталась вспомнить, в каком кармане лежит перцовый баллончик. Судя по блеску в глазах, старик понял, что она сейчас достанет оружие. Поднял весло.

– Дамочка, не заставляйте меня…

Бряк!

Раздался громкий треск, словно на пол грохнулось яйцо.

Базз замер. Его глаза закатились, а челюсть отвисла. Из макушки по переносице потекла струйка крови, а затем хлынул сплошной поток.

– О, Хэтти…

Он упал на Лори, и она увидела, что за спиной старика присела на корточки Эбби. Сестра сжимала в руках окровавленный костыль. Базз обмяк, весло упало в реку.

Лори вскрикнула:

– Нет!

Базз оказался слишком массивным, она не успела оттолкнуть его и схватиться за весло. Оно унеслось прочь по бурлящей воде, исчезая навсегда, как и осенние листья. Лори высвободилась из-под мертвого тела. Теперь она могла только надеяться, что Базз еще жив, а у мотора хватит сил доставить их к цели и обратно. Она взяла голову старика в руки и приподняла:

– Базз?

Он совершенно обмяк. Его глаза были полузакрыты, а веки, когда Лори его встряхнула, не дрогнули. Повернув старика к себе лицом, она увидела, каким сильным оказался удар Эбби. Череп раскололся посередине, ткани то тут, то там слезли, обнажая вмятину на кости. Лори с трудом могла поверить, что ее слабая, увечная сестра могла нанести такой сокрушительный удар.

– Я говорила ему, – сказала Эбби.

– Что?

– Я говорила, что у него пойдет кровь.

Лори с трудом сглотнула.

– Эбби? Что на тебя нашло?

Но она уже знала. Все дело в этих лесах, в этой реке. Такой оказалась сама природа их путешествия. Лори чувствовала здесь злую энергетику. Должно быть, ее почувствовала и Эбби, только вот отреагировала по-своему. Мысли у нее выстраивались не как надо. Постоянно путались и порой блуждали подолгу.

– Он мертв? – с вялым любопытством, без единой нотки беспокойства спросила Эбби.

Лори приложила кончики пальцев к горлу Базза. Пульса не было. Она взяла его за запястье, уже зная, какой будет результат. Когда отстранялась, ее руки дрожали.

– Ох, Эбби… – только и смогла вымолвить она.

* * *

Эбби остановила старика. Спасла Сестрену. Однако это не принесло ей радости. Сейчас она почти ничего не чувствовала. Ее охватили ступор, серость и тоска. Это было непохоже на страх, который она испытала сегодня при мысли, что Сестрена ее оставит. Непохоже и на невесть откуда пришедшую ярость, когда Эбби говорила Сестрене всякие плохие ругательные слова, особенно про трах. Она находила этот эпизод забавным, но отчасти и некрасивым, и злым.

Но Сестрена ведь хотела именно этого. Трахнуть своего нового парня. Эбби тоже помнила, как трахалась. Когда-то в ней был парень. Теперь она даже смогла вспомнить его имя – Дэвид. Мальчик из далекого прошлого, до перемен. То, что она вспомнила, показалось ей классным. Она не знала, почему Дэвид ушел. Эбби подозревала, что он разозлил Сестрену, только вот непонятно чем. Но она знала, что права. И вспомнила, что когда-то была куда лучше Сестрены. Ей напомнила об этом река.

И вообще о многом напомнила.

* * *

Разобраться с мотором оказалось несложно. Он сопротивлялся, но Лори все же завела его и направила лодку к пологому склону у берега. Когда они подплыли, она заглушила лодку. Они медленно, словно корабль-призрак, плыли сквозь красный ад, которым стал Бийц.

Лори до сих пор пыталась осознать происходящее. Легче было размышлять о том, что ее сестра совершила убийство, чем пытаться понять, что происходит в этом лесу. Как ни странно, убийство заставило ее вернуться к реальности.

Надо избавиться от тела. Она подумала, что Базза лучше бы похоронить, но тогда придется тащить тело в лес. Это опасная, тяжелая авантюра. Здесь слишком суровая местность. Но мысль о том, что он будет плавать с ними дальше, была невыносима. Лори не хотела, чтобы тело оставалось в лодке хоть одну лишнюю секунду.

К тому же она не понимала, как относится к спокойствию Эбби. В каком-то смысле хорошо, что она не впала в истерику: справиться легче. Но паника – хотя бы нормальная реакция (по крайней мере, для Эбби). А теперь она вела себя непривычно, и единственное, что осталось прежним, – сестра гладила кроличью лапку. Ну, хотя бы глаза снова стали как у людей. Все еще темные, но уже далеко не такие жуткие, как тогда, когда река стала кровавой. Лори пыталась убедить себя, что это всего лишь игра света, иллюзия, вызванная тем, что вода стала красной, но даже это покраснение было каким-то потусторонним. Она все с большим трудом верила собственным глазам.

Впереди лежал берег, покрытый черной грязью, – достаточно большой, чтобы причалить. Но Лори не хотела приближаться к нему. Хватило бы одного незамеченного камня, чтобы пробить днище, и тогда они навек застрянут в этих лесах, живя в кошмарном мире, который сами и создали. Если они смогут вывести лодку на мелководье, не придется беспокоиться, что их унесет течением. Даже если лодка опрокинется, когда они будут избавляться от тела Базза. Они пошли вдоль берега, за очередным изгибом вода стала спокойной. Лодка плавно поплыла по течению.

Лори посмотрела на сестру.

– Тебе надо будет мне помочь.

– Я пыталась.

– О чем ты говоришь?

– Я пыталась помочь, Сестрена. Но ты не захотела, чтобы я тебе помогала.

Лори вздохнула. Она была слишком уж на взводе, чтобы терпеть глупости Эбби.

– Эбби, просто помоги перекинуть Базза…

– Мы могли вместе пойти к маме и папе. Я предлагала именно это, помнишь?

По телу Лори пробежала болезненная дрожь.

– Эбби…

– Ты хочешь спихнуть Базза в воду.

Лори не нашлась с ответом. А когда открыла рот, смогла выдавить лишь невнятный лепет.

– Сестрене нравится сталкивать людей в воду. Она заставляет воду краснеть.

На глаза Лори навернулись слезы, а вот лицо Эбби оставалось непроницаемым. Она говорила все это без эмоций, словно диктовала адрес или номер телефона.

Много ли она помнит?

Даже если Эбби была не в состоянии собрать кусочки пазла и восстановить память, какое-то смутное представление у нее все-таки имелось. Она словно видела прошлое в маленькое окошко, открывшееся в сознании. После того падения она несколько дней пролежала в коме, а очнувшись, с трудом смогла назвать свое имя. Эбби ничего не помнила о падении, и Лори придумала историю про оборвавшуюся тарзанку. Она даже залезла на дерево, сорвала заплесневелую веревку (задача оказалась не из легких) и сбросила тарзанку туда, куда упала сестра. От ее крови водоем стал красным, как раскрывающаяся роза. Никто ни разу не усомнился в этой истории, и Эбби так и не вспомнила, как все было на самом деле.

Лори так и не смогла захоронить эти ужасы достаточно глубоко – они все равно всплывали в памяти, – но была уверена, что правду помнит только она. Пит умер, а Эбби после падения повредилась в уме, и никто не знал, какой ужас творила Лори. Это был ее личный ад, которым она делилась только в личных письмах и только с любимым мужчиной. И только чтобы показать ему, что он не злой, а просто поддался зову тьмы, как и она. Лори ведь его не обманывала. В глубине души она вожделела его, сама для себя объясняя растущую любовь простым желанием завоевать доверие Эдмунда. Но их новая крепкая связь была такой же реальной, как некогда проявленная жестокость.

Все в чем-то виноваты. Вопрос лишь в том, в какой степени.

– Эбби… мы должны вытащить его из лодки.

Сестра кивнула.

– Ему не нужно в гости к Речнику. Уже не нужно.

Лори обхватила туловище Базза, таща тело к краю. Эбби схватила за ноги.

– Сестрен, а какая тут счастливая?

– Что?

– Лапа. Ну, нога. Какая счастливая?

Лори хмыкнула, таща тяжелый труп. Эбби положила одну ногу Базза на нос лодки и развязала шнурки на его ботинке. Изношенная обувь соскользнула с ноги мертвеца.

– Вот эта, – сказала Эбби. – Эта счастливая, прямо как моя кроличья.

– Тащи!

– Можно мне ее взять?

– Что взять?

– Хочу взять с собой его лапку. На удачу.

Крепко зажмурившись, Лори поднажала изо всех сил. Сейчас ей было не до болтовни. Напряжение зашкаливало. Она повернулась спиной, приподнялась, толкнулась бедрами… и лодка чуть не перевернулась. Лори закричала от отчаяния. Снова открыв глаза, она увидела, что Эбби смотрит на нее, склонив голову набок, как прислушивающаяся собака.

– Ну хорошо, – сказала Эбби. Толкнула ногу, перекинула через борт и стала поднимать другую. Вдвоем они выбросили тело за борт. Труп Базза поднял красные брызги, закачался на неподвижной воде и поплыл назад, навстречу течению. «Может, надо было утяжелить его камнями, чтобы пошел ко дну», – подумала Лори. Но было слишком поздно; много для чего слишком поздно. Наблюдая, как тело погружается в воду, Лори поняла, что снова боится.

Неужели я потерпела неудачу?

Ощущение накатило внезапно и было всепоглощающим. Неудача – ее старый, привычный враг.

Единственный мужчина, способный ее понять, – убийца. Лори пришла сюда, чтобы доказать ему, что она такая, какая есть. А теперь смотрела на уплывающий труп и понимала, что убила-то не она. Убила-то Эбби.

Эбби.

Всегда и везде Эбби. Даже теперь, повредившись в уме, она все равно была лучше Лори. Эбби убила Базза не чтобы спасти сестру, а чтобы лишить ее чего-то. Убийство сделало Эбби ближе к Эдмунду, чем Лори. Они оба испытали то, чего никогда не испытает большинство людей, а эта маленькая сучка даже сказала, что может увести Эдмунда, как увела Дэвида. Сбылась ли эта угроза? Если бы Базза убила Лори, она бы укрепила, углубила связь с любимым мужчиной. Она могла бы сказать, что сделала это, чтобы быть ближе к нему. И если бы подумала об этом раньше, так бы и было. Лори думала, что жестоких поступков в прошлом достаточно, чтобы доказать Эдмунду, что их внутренняя тьма – одна на двоих. Она позволила сестре упасть со скалы. Она пользовалась своим младшим братом. Это разрушило ее семью. Может, в сравнении с Эдмундом, который разрывал на куски невинных людей, это была ерунда, но Лори заглянула в самые темные уголки своей души. Ее деяния в подростковом возрасте отравили взрослую жизнь. Деяния Эдмунда тоже лишили его будущего. Она верила, что это придает им особое единство. Теперь же поняла, что этого попросту недостаточно.

Что, если Нико уже убила ради него?

Азиатская внешность и так дала этой сучке фору. Не перешла ли она на новый уровень? Лори едва знала эту женщину, но почему-то сомневалась, что Нико способна на убийство. И все-таки такая вероятность пугала.

С другой стороны, Лори и себя не считала способной на убийство. Она никогда не была склонна к насилию. Да, она позволила Эбби упасть со скалы, поддавшись приступу зависти, но тогда была всего лишь тупым подростком. Она не думала о последствиях, когда сестра летела на острые выступы, когда скатывалась с них, переломав кости. Все, чего Лори тогда хотела, – это отомстить и заставить Эбби держать рот на замке. Она почти сразу об этом пожалела и терзалась чувством вины всю жизнь. Лори никогда не решилась бы на убийство. У нее просто не было этого в крови.

Раздался шелест, похожий на скольжение шин по мокрому гравию. Затем скрежет, словно тряхнули кусок жести. Затем аккорды, перебор струн. От гор, как от стен, как от границ дурного сна, отразился звук.

Слайд-гитара.

Даже сквозь рев волн Лори могла отчетливо различить мелодию. Это был блюз – изворотливый, полный мрачных тонов. В нем чувствовалась угроза, шли навязчивые ноты. Это был не гладкий, лощеный блюз, как принято в Чикаго, а грязный, грубый южный блюз, похожий на тот, что играл Базз, – такой же, как на единственной радиостанции, доступной здесь, в Бийце.

Лори посмотрела на корму. Разве гитара Базза не лежала там всего минуту назад? Она не помнила, чтобы гитара падала, но в какой-то момент это, должно быть, все-таки произошло: либо во время драки, либо когда они с Эбби избавлялись от тела. Кто-то нашел гитару? Может, тот парень, который бегал по лесу, который пусть на мгновение, но почти убедил Лори, что он Пит. Но он наверняка был уже далеко позади. Нет, логичнее предположить, что это другая гитара и играет на ней кто-то другой.

И тут раздался голос. Пение походило на невнятный стон, полный отчаяния. Вокал идеально подходил к загробной мелодии – глубокий, басовитый, мощный, как лавина. У Лори побежали мурашки. Никогда не слышала ничего подобного. Она подняла голову, прислушиваясь к звуку.

И вдруг увидела хижину.

Она стояла на вершине поросшего лесом утеса, нависшего над рекой, как серп. На фоне адского пейзажа темный силуэт деревенской лачуги особенно выделялся. Из гнутой трубы на крыше валил черный дым. Там кто-то жил.

Лори завела мотор. Течение здесь было сильным, и лодку и без того тянуло вверх по реке, но она хотела добраться к хижине как можно быстрее. Кроваво-красная вода стелилась позади, как огромная открытая рана. В этой части реки плавали кусочки живых организмов, похожие на растерзанную плоть.

Лори старалась не смотреть, опасаясь, что опознает что-то человеческое: палец, ногу, голову или…

Она вдруг подумала, не сошла ли с ума. Она словно попала в другое измерение, полное ужаса и боли. Неужели она умерла и попала в ад, сама того не поняв? Неужели ее приговорили к страданиям за все совершенные ужасы? Лори не верила в загробную жизнь и никогда не была суеверной. Но ничего подобного она тоже никогда не испытывала. Лощинная река существовала в собственном страшном мире, и роль солнца, центра притяжения, в нем выполнял Речник.

Найдя безопасное место, чтобы причалить, Лори заглушила мотор и подняла лодку на петли, а затем направила нос в песок. Она не могла подвести лодку слишком близко к обрыву: там не было берега, только ряды острых камней, похожие на гигантскую черную челюсть акулы. Придется идти через лес. Если Эбби не сможет подняться в гору, можно оставить ее стеречь лодку. Лори, в общем-то, было все равно. Сейчас важно было только добраться до хижины. Она была совершенно уверена, что наконец-то нашла Речника. А раз у нее был ключ, наверное, и неважно, что она не убивала Базза. Наверняка самое важное – передать ключ. Вся цель этого проклятого испытания была именно в этом.

– Нам придется подняться вон туда, – сказала она сестре. – Подъем выглядит крутым. Может, тебе лучше остаться здесь.

Эбби помрачнела.

– Я хочу увидеть Речника, Сестрена.

– Там сплошные скалы и заросли. Ты ведь не сможешь пройти там на костылях.

– Смогу. Ты думаешь, что сделала меня беспомощным ребенком, но это не так.

Услышав это, Лори отвернулась, не в силах смотреть Эбби в глаза.

– Ладно. Тогда пора отправляться. Скоро стемнеет.

Они закрепили лодку, обмотав веревку вокруг белой ивы, возвышавшейся на берегу. В этом мире ствол был розовым, а сучки напоминали болезненные выросты. Присмотревшись, Лори поняла, что сучки кровоточат. Она посмотрела на лес вокруг. Кровь стекала с сухих веток и сочилась сквозь трещины меж камней. Лори вздрогнула, но не отступила.

Сестры собрали рюкзаки, так как не знали, надолго ли уходят и что может им понадобиться. Лори пристегнула к поясу перцовый баллончик. Эбби, как бы подтверждая свои слова, оставила костыли, но Лори все равно прикрепила их к своему рюкзаку: как минимум нельзя оставлять здесь орудие убийства.

Войти в лес оказалось проще простого. Здесь были только утоптанная земля и пожухлые кусты. Но дальше начиналась каменистая, гористая местность, усеянная поваленными деревьями и обломками. Тропинок видно не было, только густая, непроходимая чаща. Здесь лес был скорее черным, чем красным, и таким холодным, что на ветвях образовался слой инея. За спинами сестер покачивалась на волнах лодка, словно махая на прощание. Словно они могли не вернуться оттуда, куда направлялись.

К удивлению Лори, Эбби смогла карабкаться по камням, но ей приходилось приседать, чтобы иметь возможность опираться в том числе и на руки. Если бы Лори пошла одна, она бы двигалась значительно быстрее. Но двигались они неотвратимо – будут на реке засветло, если в этом красном мире вообще есть понятия «светло» и «темно». Может статься, завтра она не выйдет на работу. Из своей шестидневки Лори взяла всего два отгула. А так как в Бийце почти не ловит сотовый, она даже не сможет сказать, что заболела. У них нет укрытия на случай дождя (интересно, он был бы кровавым?) и, что хуже, заканчивается еда.

Лори стояла на вершине скалы, глядя вниз на Эбби. Сестра напряглась изо всех сил, но лицо оставалось расслабленным. Эбби вообще казалась отстраненной, будто ее тело действовало отдельно от разума.

Не надо было брать ее с собой. Надо было подыскать няню. Эбби заявила, что она не ребенок, но ведь по-другому не скажешь. Одну оставить нельзя, требует постоянного присмотра, иначе упадет или примется лизать розетки. Выйти куда-нибудь из-за нее тоже невозможно. Неудивительно, что я стала искать друга по переписке. Я ведь даже не могу взять отпуск или сходить на свидание. Из-за нее даже на работу хожу с трудом.

Годами Лори винила себя в том, что разрушила жизнь Эбби, но, став старше, поняла, что и Эбби тоже разрушила ее жизнь. Тогда-то Лори и поняла, что сестра ее по-настоящему бесит, чем дальше, тем больше. Она часто задавалась вопросом, что было бы, если бы Эбби не выжила. Стало бы чувство вины жрать ее, как сожрало Пита за инцест? Или она пережила бы это легче, не будь рядом Эбби, живого напоминания всего, что Лори натворила? Заглушила бы возможность жить своей жизнью вечно грызущее чувство вины?

– Шевели булками, – буркнула Лори.

– Иду, Сестрен.

Эбби перебралась через очередной валун. Правая нога соскользнула, и Эбби еле успела ухватиться. Чуть не упала. А Лори даже не вздрогнула.

– Потому я и велела тебе остаться на гребаной лодке.

– Сестрен, я справлюсь.

– Ты целую чертову ночь провозишься.

– Справлюсь, я сказала!

Лори, сама того не ожидая, рассмеялась. Было так приятно оказаться лучше Эбби хоть в чем-то. Все эти годы она могла делать то, чего не могла сестра – в том числе ходить, говорить и связно мыслить, – и все же чувство вины давило так сильно, что не давало по-настоящему осознать свое превосходство. Баланс сил сместился много лет назад, так почему она позволяла себе (а то и Эбби) думать, что между ними по-прежнему та же связь, что и до падения? Неужели Лори настолько травмировало то, что Эбби причинила ей боль, уведя Дэвида, да и вообще в детстве постоянно брала над ней верх?

Теперь же она смеялась, ибо было над чем. Эбби была инвалидкой без друзей, и трахать ее никто бы не захотел. Лори до конца жизни будет лучше ее. Эбби никогда не сможет отнять у нее Эдмунда, сколько бы людей ни убила. Еще сегодня она очень этого боялась, а теперь поняла, что совершенно зря.

– Сестрен, хватит смеяться! Я почти забралась!

Но Лори ничего не могла с собой поделать, да и не хотела. Когда Эбби добралась до вершины, смех сменился хихиканьем. Эбби поднялась на ноги самостоятельно, не попросив, как обычно, помощи. Лори было все равно. Учитывая поведение Эбби всю дорогу, она ждала какой-нибудь колкой реплики, но сестра, похоже, слишком переволновалась. Сгорбилась, руки скрючены, кисти висят плетьми. Колени выгнулись, и ноги стали похожи на песочные часы.

«Ничтожество», – подумала Лори, но вслух ничего не сказала. Смех уже все выразил. С начала путешествия Эбби стала вести себя иначе. Лори убеждала себя, что перемены в ее собственном поведении тут ни при чем, что причиной тому чертов лес. Но поверить в это было нелегко. Впрочем, неважно: она думает так о сестре совершенно оправданно. Эти мысли всегда были рядом, но чувство вины перекрывало их. Лори начинала думать, что и винить-то себя не стоило.

В кустах что-то зашуршало. Сестры огляделись, Лори потянулась к баллончику на поясе. Снова раздался шорох, и заросли прямо над ними зашевелились. Сердце Лори забилось где-то в горле, когда она опять заметила бледные ноги, а затем раздался смех ее мертвого брата.

– Пити! – просияла Эбби и с широкой улыбкой стала карабкаться вверх по склону. Впервые за весь день она снова стала собой – той непосредственной Эбби, которой была всю взрослую жизнь.

– Подожди, Эбби!

Сестра не слушала. Она была слишком взбудоражена.

– Пити, я так по тебе скучала!

Ноги снова исчезли, бледную плоть поглотила чернота гор.

– Эбби, это не… не… – Лори до сих пор не могла заставить себя произнести его имя. – Мы не знаем, кто это!

Эбби в замешательстве оглянулась на нее.

– Пити – наш брат, Сестрен. Разве ты его не помнишь?

– Это не он. Это не может быть он. Он… он мертв.

– Но я ведь хотела именно этого.

Лори моргнула.

– Что?

– Мое желание! Я даже еще не сказала ничего Речнику, а он уже исполнил желание!

– Желание? Нет, Эбби, он не джинн из лампы. Он… он… – Лори сама не знала.

– Я загадала желание – вернуть Пити. Сестрен, я скучаю по нему. А ты разве не скучаешь?

Лори кивнула, но промолчала. Слишком знакомая рана воспалилась у нее в груди, сочась гноем.

Вновь послышался шорох, на этот раз ближе и громче. Затрещали ветви. Снова раздался мальчишеский смех, и голос произнес:

– Ты же пострадаешь!

Голос Пита. И он не угрожал, а как будто пытался предупредить.

Эбби фыркнула.

– Пит, ради бога, не будь соплей.

На Лори нахлынуло давнее воспоминание. Тот далекий летний день словно воскрес во всех красках. Именно в тот день Лори впервые заметила, каким хрупким может быть брат, и позже снова и снова пользовалась этой хрупкостью.

– Нет! – крикнул он из кустов. – Не буду я этого делать!

Эбби повернулась к ней, глаза посерели и напоминали теперь могильную землю:

– Лори! Дай ему в зубы тарзанку и столкни вниз!

Лори не могла в это поверить. Эбби как будто помнила каждое слово из того дня, а фигура в лесу повторяла реплики Пита, воссоздавая их детство, словно в жуткой пьесе.

– Покажись! – Голос Лори эхом разнесся по горам. – Если ты наш брат, покажись!

Снова смех.

– Ты будешь страдать, Лори! – Вот теперь тон стал угрожающим. – По-настоящему страдать! Теперь твоя очередь, Лори! Твоя очередь!

Эбби безумно захлопала в ладоши.

– Ты нам не брат, мать твою! – закричала Лори, убеждая больше саму себя. – Наш брат мертв!

– Мы не можем и дальше этим заниматься. Так нельзя… Лори, так нельзя…

– Заткнись! – Она стиснула зубы, сдерживая подступающие слезы. – Просто заткнись!

– Я… Я не знаю… боюсь.

Она зажала уши руками.

– Закрой свой гребаный рот!

– Мы должны это прекратить!

Лори бросилась в кусты, навстречу голосу. Она продиралась сквозь заросли колючего кустарника, но те цеплялись за одежду, и она застревала. Белый силуэт же скользил между деревьями, будто сотканный из тумана. Фигура была гибкой, но вполне человеческой. И мальчик был гол. Торчащие ребра, выпирающие, как рога быка, бедра. Он был не просто худ, а истощен. Мальчик всего раз обернулся, чтобы взглянуть на Лори, и исчез за черной завесой тьмы. Там, где он стоял минуту назад, клубился красный туман.

– Я не виновата, – прошептала она.

Но это была неправда.

Чистая ложь.

Глаза Пита ввалились в глазницы, на бледной коже проступили синие вены. Он превратился в пугало, стал тенью себя прежнего, а кормление через трубку только продлевало его агонию. Теперь ему приходилось искусственно питаться и жидко испражняться по нескольку раз в день. И всякий раз, когда на Пита никто не смотрел, он вынимал трубку.

– Он глубоко ушел в себя, – сказал маме и папе доктор Томпсон, новый психиатр.

Он специализировался на трудных подростках с расстройствами пищевого поведения. Визит к обычному психотерапевту ничего не дал, он даже не смог выявить проблему. Так что теперь речь зашла о медикаментах из области психиатрии, раз уж можно было вводить их Питу насильно.

Мама уже не рыдала. За последние пару месяцев она выплакала целое море слез, и теперь оно, похоже, иссякло. Она тупо смотрела в никуда, как манекен, а говорил папа. Как ни странно, Лори захотелось, чтобы мама снова разревелась. Все лучше, чем быть живым мертвецом.

– Он тебе что-нибудь сказал? – спросил папа. – Хоть что-нибудь?

Лори уже несколько недель не заставляла Пита трахаться с ней. Во-первых, ему слишком нездоровилось, а во-вторых, ее ужасно мучила совесть – не только из-за брата, но и из-за сестры. Было так несправедливо, что родители в один миг почти потеряли двоих детей. Оба в больнице, одна едва не погибла и понемногу восстанавливается, другой вот-вот перейдет роковую черту.

Эбби была навсегда искалечена как морально, так и физически, но постоянно была в приподнятом настроении, так как не могла осознать, чего лишилась после падения. Дочери, которую они знали и любили, больше не было – но позитивный настрой хотя бы облегчал родителям нахождение рядом с ней.

Пит же, наоборот, был сломлен черными мыслями. Как поняла Лори, его обуяли стыд и страх, которыми он ни с кем не делился. Он попросту отказался от жизни и заканчивал ее наиболее мучительно для себя и всех, кто его любил. Лори было трудно не возненавидеть брата за это, и она задавалась вопросом, испытывают ли родители такую же ненависть.

Пит ведет себя как эгоист! С этой анорексией он зашел слишком далеко.

Она ведь перестала принуждать Пита к сексу за несколько недель до того, как он попал в больницу. Он добился своего. Лори полностью отступила. Почему ему было мало? Почему, желая отомстить сестре, он по-прежнему наказывал всю семью?

Потому что он младший, малыш. Его балуют, а Эбби дают полную свободу. О средней же – то есть обо мне – в суматохе забывают.

Лори поерзала на жестком пластиковом стуле и скрестила руки на груди. Папа заметил ее расстройство и извинился перед доктором. Достав бумажник, он дал дочери пять долларов.

– Милая, почему бы тебе не сходить в кафетерий и не купить себе что-нибудь вкусненькое? – Он выдавил из себя улыбку, но, похоже, передумал. Протянул еще пятерку. – Выбери что-нибудь и в сувенирном.

Лори встала.

– Спасибо, пап.

Она выскользнула из комнаты и ступила в ярко освещенный коридор. Там пахло дезинфицирующим средством и рибофлавином, старушками и мочой. Вокруг всюду попискивали приборы. Медсестры в голубых халатах не обратили на Лори никакого внимания. Она направилась к лифту, перебирая в уме журналы, конфеты и безделушки из сувенирного, на которые падал глаз. Она подумала было прикупить что-нибудь для Эбби – хотя бы чтобы отвести подозрения, – но решила, что лучше возьмет себе брелок с лазерной указкой. Хотя он вовсе не был ей нужен. Может, удастся завести котенка, от которого она будет без ума? Мама с папой в основном сосредоточились на брате и сестре, а Лори доставались лишь остатки заботы и участия, так что она даже не заговаривала о котенке. Родители интересовались ее состоянием, но не уделяли времени, с головой уйдя в собственные проблемы. Ну, хотя бы папа о карманных деньгах не забывал. Порой Лори, сама не понимая почему, чувствовала себя виноватой, принимая их. Но все же иметь деньги на карманные расходы было приятно. Она же подросток, в конце концов. Шопиться у нее в крови. От этой мысли она усмехнулась, и одна из медсестер одарила ее суровым взглядом. Лори тут же устыдилась и стала смотреть под ноги.

По пути к лифту надо было миновать отделение физиотерапии. Сквозь длинную череду окон Лори увидела свою сестру. Там, в зале, тоже был свет, но не резкий, как в коридорах, а почти солнечный, золотистый и мягкий. Эбби стояла на чем-то вроде беговой дорожки, опираясь руками на брусья, и пыталась идти, но у нее ничего не получалось. Ей помогал жирный санитар. Ноги Эбби, кажется, стали совершенно бесполезны, несмотря на вкрученные винты. Голова была обмотана свежей повязкой, из-за чего казалась яйцевидной, но так хотя бы не было видно швов. Лицо Эбби порозовело от напряжения, и санитар напомнил: дышать надо ровно.

Наблюдая, как искалеченная сестра – точнее, то, что от нее осталось, – заново осваивает самые простые вещи, Лори вдруг подумала, что Дэвид не пришел ее навестить.

Пита кремировали за два дня до Рождества.

Эбби тогда впервые вышла за пределы больницы. Она до сих пор была в инвалидном кресле, но до туалета добраться уже могла. Выздоровление шло медленно, но наметился прогресс, и появилась надежда, что она снова сможет ходить. Мама сказала, что в этом году это единственное рождественское чудо. Лори не знала, как к этому относиться, но порадовалась, услышав от мамы хоть что-нибудь.

Похороны прошли в начале недели. Семья, друзья и дальние родственники, которых Лори видела только на свадьбах, на один тяжелый день явились в их жизнь и снова исчезли, оставив после себя стол с запеканками, лазаньями и открытками. Множество цветов, которые завянут и умрут. Но прах развеивали только при ближайших родственниках.

Папа пытался сказать несколько слов, но задыхался от горя. Мама уставилась на лес, ее обуревала печаль, которой, казалось, никогда не будет конца. Эбби впала в уныние вместе с остальными, но, кажется, не понимала, что происходит.

Чтобы отцу стало полегче, Лори взяла у него урну.

– Прощай, Пит. Мы тебя любим.

Она развеяла прах брата над ручьем, где в летние дни они качались на тарзанке, прыгали с нее, купались и всячески резвились.

Среди деревьев плыл запах мяса. Они здесь были мертвые, ветви скрючились, словно пальцы ведьмы, а вместо ногтей были кровавые сучки. Судя по запаху, жарили говядину, вот только в этом запахе были нотки серы и дерьма. Отвратительно. Лори вспомнила, что видела над хижиной трубу и дым. Наверняка оттуда несет.

Что он там такое готовит?

Перед мысленным взором замелькали мерзкие образы: человеческая рука, натертая на терке, как сыр; хрустящие кишки, подвешенные над огнем; выкидыш, плавающий в рагу. Едва поймав себя на таких мыслях, Лори ужаснулась и выкинула их из головы. Как ей такое взбрело вообще? Разум помутился? Она и правда сходит с ума?

После долгой напряженной ходьбы ноги горели. Было удивительно, что Эбби до сих пор может идти. Но чем дальше они поднимались по склону, тем реже становился лес, уступая место узкой тропинке. Здесь не было ни знаков, ни стрелок, ни предупреждений держаться подальше – но в темных пятнах на березах Лори мерещились кричащие лица, призраки тех, кто умер в муках. «Оставь надежду, всяк сюда входящий!» – кричали они.

Лори остановилась, убеждая себя, что просто хочет перевести дыхание. Эбби за ее спиной тоже остановилась.

– Почти дошли, Сестрен.

– Почти.

– Бьюсь об заклад, Пити сейчас там. Там, наверху, в хижине Речника.

Лори не ответила. Она достала из сумки флягу и сделала глоток. Во рту стояла горечь. Даже вода отдавала металлом. У Лори болело все тело, кружилась голова, ей было очень холодно. Красное небо потемнело: сгущались сумерки, малиновый уступал место черному. Она гадала, который час, но откуда-то уже знала, что здесь это не имеет никакого значения. Это место было вне времени, вне земных правил. Наверное, и Речник тоже.

Они пошли дальше. Трава почернела, деревья в роще чуть дальше торчали из земли, как кости вскрытой грудной клетки. Не было слышно ни птиц, ни белок. Не стрекотали цикады. Не квакали лягушки. Лори и Эбби были здесь единственными живыми существами.

Не считая Пита. Или того, кто выдавал себя за Пита.

Обе версии были одинаково бессмысленны, и Лори, как ни странно, начала привыкать ко всей этой мутотени. Видения, галлюцинации, что бы это ни было, стали обычным явлением. Неважно, реальность это или дурной сон – Лори принимала все, не дрогнув. Вопрос психического здоровья отошел на второй план. Важнее всего было добраться до хижины и отдать проклятый ключ. Она хотела сделать это уже не только чтобы ублаготворить Эдмунда, но и чтобы вернуться домой. Она хотела увидеть Речника сейчас, во плоти. Может, тогда все это обретет смысл, но точно не раньше. Возможно, никогда.

Из темноты раздался знакомый голос. Мужской, но не Пита.

– Отец заключил сделку.…

Лори обернулась, не понимая, откуда доносится голос. Казалось, он шел отовсюду и в то же время ниоткуда.

– Я вам не дорассказал.

Базз.

Она взглянула на Эбби. Сестра выглядела невозмутимой. Лицо расслабленное, взгляд отсутствующий. Она как будто грезила наяву. Лори снова оглядела деревья. Они здесь поредели, а голос стал таким отчетливым, будто покойник шел навстречу.

Но мертв ли он на самом деле? Наверняка…

– Папа хотел стать блюзменом. Он мог перебирать струны со скоростью молнии, но ему и этого было мало. Так что он пошел к Речнику. Пропал надолго, а когда вернулся – вы и представить не можете, как он играл. Вы никогда такого не слышали. Папа получил от Речника дар, но стал злым, что твоя гремучая змея. Он стал нас бить, а когда мама попыталась его остановить, отколошматил ее сильнее всех.

Среди деревьев за их спинами раздался треск. Лори обернулась, не уверенная до конца, хочет ли она его видеть. Она ни в чем не была уверена. Базза отчасти скрывала береза, слишком хилая и тонкая. Она не могла скрыть его фигуру даже наполовину. Старик весь почернел, как от запекшейся крови, единственная ярко-красная струя стекала по лбу. Не считая белков глаз, он весь был в крови. Почернела даже одежда.

– Папа рвал сцену как зверь. Люди любили его. Он заставлял гитару выть и скулить и в итоге стал спать с теми потаскушками, что готовы на все ради такого человека.

– Видишь его? – Лори взяла сестру за руку. Та вздохнула, не выходя из странного состояния. – Эбби?

– Но этого было мало, – продолжал Базз. – Женщин, выпивки, музыки. Папа хотел славы и денег. Мог бы и их заполучить, играл очень хорошо. Но вместо этого он прославился кое-чем другим.

У Лори снова пересохло во рту, но она не потянулась за флягой. Она крепко сжимала перцовый баллончик, хотя он давно перестал придавать ей уверенность. Хотела идти дальше, но боялась пошевелиться. Сомневалась, что Базз отпустит ее, не закончив историю. К тому же Лори чувствовала, что в каком-то смысле многим ему обязана.

– Первый раз он убил из-за женщины. Не из-за мамы, а из-за одной неформалки. Она была замужем, но папа наплевал на это. Сказал, что теперь она его, и все тут. И вот муж приходит на папино шоу и появляется на сцене с ножом. Папа получил ужасные раны, но каким-то образом отобрал у мужа нож и вонзил ему же в живот. Пятнадцать раз вонзил. Вот что делает Речник. Он вовсе не просит тебя совершить убийство, ему это не надо. Он просто освобождает твою внутреннюю тьму. В ту ночь папу отправили в тюрьму, но утром его пришлось отпустить: мол, это была самооборона. Если бы папу заперли в камере, как положено, у него не было бы шанса сделать то, что он сделал с нами.

Не выдерживая тревожности, вызываемой этой историей, Лори обернулась к сестре. Эбби нигде не было. Лори напряглась, оглядывая лес. Она была одна – совсем одна, если не считать призрака Базза Фледдерджона.

– Эбби? – прошептала она, смертельно боясь говорить громко.

Кровь сочилась между зубов Базза.

– Это случилось, когда папа колотил меня. Я ел чернику и испачкал диван, а он набросился на меня с розгой и стал хлестать. У меня пошла кровь. Я кричал, умоляя его остановиться, но он продолжал истязать меня и издеваться. Мама попыталась остановить его, но он так ударил ее в живот, что она упала. Тогда она пошла на кухню, взяла сковородку и хорошенько отходила папу. Он отобрал у мамы сковородку – так же, как нож у того мужчины – и повторил этот трюк. Прямо на моих глазах размозжил маме череп ее же сковородкой.

Когда Базз закончил, из его лба внезапно хлынул поток крови, поглотивший тонкую струйку. Череп раскололся, горячая волна окатила лицо и грудь, кровь залила все. Масса, когда-то бывшая мозгами, растеклась по плечам, напоминая тушеное мясо.

Лори закричала и закрыла глаза.

– Сестрен?

Ей на спину легла чья-то рука. Лори вздрогнула, мелко затряслась, широко раскрыла глаза.

– Не бойся, Сестрен. Это всего лишь я.

Эбби гладила Лори по спине, описывая маленькие круги, точно так же, как когда-то мать. Так она укладывала дочерей спать. Лори прижала сестру к себе и огляделась. Они были одни в темно-красном лесу.

– Ты… ты его видела?

Эбби шепотом, как ребенок, делящийся страшным секретом, сообщила:

– Они все здесь, Сестрен. Здесь, с нами.

Липкий холодный страх наполнил Лори, словно просочившись сквозь одежду. Отпрянув, она увидела, что держит в руке сестра, и поперхнулась.

Нога Базза была скользкой от запекшейся крови. Эбби потрогала раздробленную кость, торчащую из культи, и погладила рваную плоть. Она улыбалась так, словно у нее сегодня был день рождения.

– На удачу, Сестрен.

За спиной Эбби на востоке была уже кромешная тьма. Ночь поглощала их, и страх Лори заблудиться в этих лесах усиливался. Сколько призраков явится и начнет ее преследовать, когда солнце скроется? Сколько демонов вылезет на поверхность? Не похолодает ли так, что они замерзнут насмерть? Как они найдут дорогу, не спотыкаясь по пути о камни и ветки?

Она не велела Эбби выкинуть ногу и не спросила, как та ее добыла. Лори сомневалась, что сестра сама это знает. Главное – не останавливаться.

– Пошли, – сказала она. – Уже темнеет.

Окон в хижине не было. В последних красных лучах она светилась почти как хеллоуинская тыква. Лори с тропинки уже еле различала силуэт. Она не могла поверить, что путь почти окончен: оставалась какая-то сотня ярдов[9]. Стоял насыщенный аромат жареного мяса, из трубы валил густой черный дым. Он чем-то напоминал буйные воды реки. Рядом был обрыв, вода внизу билась о камни. Звук был такой, словно Лори сама плыла в этом потоке.

– Вот тут он и живет, да, Сестрен? – прошептала Эбби.

Лори кивнула, потеряв дар речи от страха и изумления. Ей открывалось что-то совсем новое, она словно расшифровывала древнее видение. Возможно, в этом и заключался сакральный смысл ключа, который она вытащила из груди той девушки. Ужасные изыскания казались теперь такими далекими. Они слились с грязью дурных воспоминаний, оставив на душе еще одно пятно дерьма. Искалеченная жизнь, полная страданий, привела Лори сюда, к обрыву. Каждый выбор и шаг приближали ее к этой пропасти, к этой острой грани безумия. И у нее был ключ. После десятков лет беспомощности и боли Лори наконец-то взяла себя в руки. Она изнуряла себя, неустанно ища то, что хотела, в чем нуждалась. Она заслужила это – заслужила его. Эта покосившаяся хижина была последней остановкой в путешествии по ее собственной душе. И, выйдя оттуда, она уже не будет той Лори, которую знает и ненавидит. Этот дверной проем был потрескавшейся деревянной утробой. Лори возродится из гнили и пепла, в которые превратила свою жизнь, и наконец-то будет счастлива.

Будет радость. Будет свет. Будет любовь.

Эдмунд.

На сердце у нее потеплело. Люди считали Эдмунда чудовищем. Если бы кто-то узнал тайны Лори, они бы увидели чудовище и в ней. Правда – это всегда больно. Истина – это боль, острая, глубокая и беспощадная. Только любовь может облегчить страдания, потому что любовь – это возможность поделиться своей правдой друг с другом. Там, глубоко в мягком розовом чреве нежности, наступает катарсис. Лори никогда никому не рассказывала то, что рассказала Эдмунду. Именно так она поняла, что он единственный разделяет ее самые тайные пороки.

– Давай зайдем в гости к Речнику, – сказала Эбби.

Лори вынырнула из грез, но мир вокруг был еще сюрреалистичнее, чем тот, ее. Деревья здесь были больше, их полусгнившие ветви пульсирующими черными прожилками пересекали бордовое небо. Казалось, они дышат. Лори так пристально смотрела на хижину, что забывала моргать. Глаза слезились и горели, но закрываться отказывались. Она вдруг испугалась, что хижина исчезнет, а она проснется и обнаружит, что жизнь снова стала серой и пустой, как всегда. Так что, когда они подошли к хижине, дала волю слезам.

Хижина накренилась, словно прыгун-самоубийца над обрывом. Низкий туман, стелющийся от дыма из трубы, скрывал землю и извивался у ног сестер, как клубок змей. Они медленно придвинулись ближе, встав бок о бок, и теперь были на равных. Лори зашагала быстрее. Намеренно. Теперь Эбби не будет ее опережать, если она сама не позволит. Подойдя к двери, Лори встала прямо перед ней, но не решилась постучать.

С крыши свисали маленькие почерневшие птичьи кости и перья, а также венки из старых гитарных струн. Перед входом, словно подарки, в беспорядке валялись трупы саранчи и полевых мышей. На деревянных стенах кто-то вырезал незнакомые символы: луны и звезды в бриллиантах, горные львы с головами в виде пентаграмм. На двери висел огромный череп какого-то существа, которое Лори не смогла опознать. Было похоже на останки какого-то динозавра или другого доисторического животного. На черепе были начерчены маленькие линии, что-то вроде импровизированной карты. Карты реки, поняла она. Под черепом, в самом центре двери, была замочная скважина. Дверной ручки или молоточка не было, просто ржавая прорезь.

Потянувшись за ключом, Лори поняла, что уже держит его в руке. Интересно, долго ли? Теперь это был не металл, а твердый органический материал. Хрящ. Обезвоженные сухожилия. Она не осмеливалась взглянуть на ключ, опасаясь увидеть нечто такое, что заставит ее уйти и в целом отказаться от поисков. Ключ и замок сошлись, как тощие тела пожилых возлюбленных. Ключ повернулся в замке, хрустнув, как позвонок, и дверь медленно открылась. От проема отпал слой слизи. Доски набухли от спертого воздуха и дышали горячей прелостью.

Лори с порога учуяла запах смерти. К запаху жареного мяса, который она учуяла еще с горы, добавился смрад гниющей плоти. В щели между дверью и косяком, отбрасывая тени, мерцал свет. Она положила руку на сочащуюся кровью дверь – одни только кончики пальцев – и толкнула. Лори шагнула в дверной проем, желая взглянуть поближе, и мир стал глубокой, леденящей бездной. Здесь была только тьма, слепое царство, в котором время от времени вспыхивали языки кроваво-красного пламени.

Чтобы закричать, не хватало воздуха.

Все, что оставалось Лори, – это падать.

Беспомощной.

И одинокой.

Она плыла на спине, раскинув руки и ноги в форме звезды. Голая. Даже с закрытыми глазами Лори могла сказать, что тьма рассеялась. Она не решалась разомкнуть веки, но видела сквозь них свет. Она помнила, как падала, но не помнила, как шлепнулась в этот… омут. Вода текла не так, как в реке, но Лори откуда-то знала, что плывет именно по реке. Возможно, этим мертвым омутом река и заканчивалась. Он тоже кровавый? Потоки, что ее омывают, определенно достаточно теплые.

Она открыла глаза. Сквозь бархатную тьму неба пробивались мириады красных звезд.

Послышался низкий гул, словно играли на расстроенной гитаре с испорченным усилителем. Вибрации пробежали по воде и разбудили тело Лори не хуже мужских пальцев. Она вспомнила Эдмунда, Дэвида, Мэтта, а также всяких ничтожеств, с которыми не вышло ничего серьезного.

А потом подумала о своем брате.

Ей не хотелось секса. Ей хотелось ласки. Поцелуев, касаний, нежной прелюдии от всех партнеров одновременно. Лори хотелось оргии со всеми сразу, чтобы ей поклонялись как богине.

Впрочем, желание так же быстро прошло, уступив место голоду и жажде. Лори захотелось стейка с кровью и водки. Захотелось закатить пир, как в честь Дня благодарения. А потом возникло новое желание. Лори жаждала силы, могущества и влияния, хотела уметь руководить людьми и контролировать их. Желание доминировать было неожиданно грубым и диким даже для нее самой. Но она ведь доминировала над Питом, и ей это нравилось. А покалечив сестру, Лори стала доминировать и над Эбби. Она стала в своей семье главным ребенком, выиграла эту гонку. И ей это чертовски нравилось. Но вне семьи она всегда была покорной, даже слабой.

Но теперь Лори знала, что должна подчиняться всего одному мужчине. Женщина должна склоняться к ногам своего короля, мужчины, достойного ею обладать. Лори нашла своего короля, но он сидел в тюрьме. Все человечество хотело изолировать ее от того единственного, что мог бы унять боль. Мир желал, чтобы она умерла в одиночестве, так и не познав чистой любви. И сейчас, пока одни желания сменяли другие, перетекая друг в друга, мысли Лори заняло одно-единственное стремление. Его хватило, чтобы не утонуть в кровавом омуте. Хватило, чтобы прорехи в бархатной тьме увеличивались, пропуская все больше багрового света – до тех пор, пока черный барьер не разлетелся вдребезги.

Лори поднялась из омута, ступая по воде, как Христос, покрытый запекшейся кровью. С каждым шагом она все больше сливалась с этим миром. В ее поры вливалась необузданная энергия, скелет трясся под тяжестью плоти, пытавшейся удержать дух. Органы оживали и корчились, сердце замирало, как у трупа… только чтобы снова заколотиться, возвращаясь к жизни.

Гул усилился. Послышалось бренчание, низкое, глубокое и безжалостное. Электрическая слайд-гитара, исполняющая мрачный блюз. В лучах света мелькали лица неземных существ: мутантов, монстров, демонов. Они беззвучно кричали, глаза их горели, зубы сверкали. И в центре света возникла тень, высокая и худощавая. Видение, наложившееся на адское скопление других видений.

Лори ахнула, когда освещение внезапно сменилось. Она почти забыла, что такое синий цвет. И он явился без всякого перехода через фиолетовый. Красный закрутился в смерч и сменился лунным светом, отражавшимся от гитары в руках великана. Когда свет окутал все, Лори увидела руки того, кто держал гитару, и вздрогнула. Кисти были семипалые – отстоящий большой палец с каждой стороны и пять обычных между ними. Пальцы скрючились, словно пораженные артритом, но, несмотря на это, легко бренчали по струнам. Из угольно-черных ладоней и тыльных сторон обеих рук торчали, словно рога, ногти.

Незнакомец продолжал играть, не обращая на приближающуюся Лори никакого внимания. С каждым шагом она все лучше могла его разглядеть. Неухоженные сивые космы копною высились на его черепе, идеально сочетаясь с бородой, которая служила осиным гнездом и была заплетена в косицы, скрепленные куриными косточками и вороньими перьями. Казалось, мужчину совершенно не заботят осы и черви, шныряющие в ней. Темное лицо покрывала чешуя. Глаза были запавшие, белки налиты кровью, зубы острые, точно скалы вдоль Лощинной реки. Скелетообразное тело в линялом гнилом тряпье, тренчкот, покрытый заплатами, дырами и пылью, паутина, прилипшая к плечам, как будто музыкант только что прорыл себе путь из могилы.

Незнакомец что-то напевал. Это были не слова, а гортанные стоны, хриплые и злобные. Он звучно сглотнул, и его зубы застучали в ритме, идеально подыгрывающем гитаре. Это был своего рода оркестр одного музыканта.

В футе от чудовища Лори остановилась. Если бы не ее новая идея, что преклонения достоин только Эдмунд, она бы рухнула на колени, как ребенок перед Богом. Но она ждала – сама не зная чего – и слушала этот мрачный блюз, льющийся от гитары великана. Его музыка не нуждалась в словах. Ее прекрасно оттеняли стоны и хрипы – а пальцы с помощью гитары говорили больше, чем могли бы слова. Поддавшись давящей хандре, Лори ощутила все пережитые ранее страдания. Она чувствовала, что музыка каким-то образом очищает ее, что каждая нота – это очередная слезинка, которую она слишком долго сдерживала. По Лори словно играли личную панихиду, балладу, сотканную из ее самых глубоких и потаенных переживаний.

Ему нужно именно это. Чужая боль. Чужие страдания. Чужие сердечные муки и сожаления. Чужие горе и страх. Все для того, чтобы его музыка звучала непоколебимо и правдиво, грубо, как покрытая кровоточащими язвами плоть.

Каждая нота, которую он играет, – капля крови из чьего-то сердца.

Незнакомец качал головой туда-сюда, блаженствуя от страданий Лори.

– Ты… – попыталась заговорить она.

Ногти, торчащие из ладоней, задергались, заиграл грязный рифф, подходящий скорее хеви-металу. Лори прислушалась. Подождала. На смену соло вновь пришел глухой гул, руки мужчины оторвались от струн. Песня Лори закончилась.

– Ты Речник. Я точно знаю, ты – это он. Меня послал на поиски тебя мой любимый. Я должна отдать тебе этот ключ. – Речник только кивнул. – Но на самом деле я даю тебе не ключ, правда?

Он оскалился. Как крокодил или опоссум.

– Конечно. Теперь речь вообще не об этом.

– А ты, ну… ты меня знаешь?

– Ты – женщина, принадлежащая Эдмунду. И ты согласна.

Она сглотнула.

– Меня зовут Лори.

– Твое имя не важно. Важна только боль, и ты, дорогая, купаешься в ней.

– Может, ты сможешь забрать часть этой боли.

Он фыркнул от смеха.

– Не совсем. Однако я заключаю сделки.

– Ладно. – Лори скрестила на груди руки, понимая, что сейчас она обнажена и уязвима. – Что тебе от меня нужно?

– Ничего такого, чего не хотела бы ты сама.

– Кажется, я наконец поняла, чего хочу. Хочу, чтобы Эдмунд был рядом со мной. Это стало ясно как божий день. Я не хочу всю оставшуюся жизнь любить его через решетку.

Глаза Речника вспыхнули.

– Ты ведь знаешь, что этот человек – жестокий убийца, маньяк, учинивший над многими женщинами кровавую расправу.

– Он просто непонятая душа.

– Как и ты.

– В точности как я. Потому-то мы так хорошо подходим друг другу.

Речник склонился к ней, скривив лицо.

– Ты в этом уверена?

Лори снова с трудом сглотнула.

– Что ты такое говоришь? Конечно уверена.

– Лори, ты в своей жизни приняла много судьбоносных решений. Можешь ли ты сказать, что хотя бы половина из них обернулась к лучшему?

Она отвела взгляд, не в силах смотреть Речнику в глаза. Она бы и себе сейчас в глаза не посмотрела. Но нынешнее решение не было ошибочным. Лори выросла и многому научилась. Знала, что для нее правильно, хоть и набила до этого немало шишек.

– Я просто хочу любви, – сказала она. – Это единственное, чего я когда-либо хотела.

– И правда. Физическую любовь ты получила от брата. Тайную любовь питала к Дэвиду. Безответную – к Мэттью. И с каждым все пошло наперекосяк. Любовь росла, лишь чтобы трагически погибнуть.

Лори обхватила себя руками, опустив голову.

– Это была не моя вина.

– Конечно нет. Тебе кое-что мешало. Кое-что мешало всю дорогу. Не так ли?

Она сжала кулаки.

– Эбби не…

– Именно что мешала. Сперва она украла у тебя Дэвида, прежде чем вы с ним хотя бы разок поцеловались. Затем помешала практиковаться в сексе с Питом. А затем, поскольку приходилось заботиться о сестре и тратить на это кучу времени, тебе не хватило сил на процветающие отношения с Мэттью. В итоге они увяли, и ты снова осталась одна. Как и всегда.

Горькая правда из уст Речника резала острее его же оскала. Лори сжалась в комок, не в силах смотреть ему в глаза. Они были темно-красными.

– А теперь ты пытаешься завоевать любовь Эдмунда, отправившись в путешествие по моей реке. Ты нашла меня, а многие другие бросали поиски, даже близко не подойдя к моей хижине. Эдмунд тоже меня нашел. Ты считаешь, вы теперь родственные души. Возможно, думаешь, что это делает тебя достойной любви в его глазах. Но суждено ли вам быть вместе или нет – между вами до сих пор прутья, стены, старые добрые препятствия.

Лори взглянула на него. Речник отступил в тень, голубой свет померк, черное облако закрыло лик луны.

– Только ты можешь разрушить стены, – сказал он. – Ты должна уничтожить препятствие, чтобы освободить Эдмунда и стать свободной самой.

Лори кивнула.

– Так что же мне делать?

Теперь она могла разглядеть только его улыбку.

– Закончи начатое, Лори, – сказал Речник. – Закончи начатое.

Войдя в хижину, Лори почти в тот же миг потеряла сознание. Эбби ахнула, выронила ногу Базза и вбежала внутрь.

– Сестрен?

Запах поразил ее не хуже удара током. Закашлявшись, она прикрыла рукой нос и рот и огляделась. Стены хижины украшали полоски сушащегося мяса. Дверь закрылась сама по себе, но Эбби слишком волновалась за сестру, чтобы это заметить.

Сестрена была для нее всем. Эбби слишком долго от нее зависела. И забоялась вдруг ее потерять. Эбби не могла принять и преодолеть этот страх. Это было слишком тяжело, слишком сложно. И когда разум Эбби канул во мрак, в хижине тоже потемнело. Теперь ее освещала только дровяная печь в углу, и пламя высветило сидящую в кресле-качалке темную фигуру.

Эбби опустилась на колени рядом с сестрой и похлопала ее по щекам.

– Сестрен? Сестрен, проснись!

Лори не подавала признаков жизни. Глаза Эбби наполнились слезами. Она взяла сестру за руки и встряхнула. Безрезультатно.

– Сестрен, пожалуйста, проснись!

Из кресла-качалки донесся скрип. Фигура переместилась. Эбби это скорее почувствовала, чем увидела. Она мыслила яснее, чем обычно. Она попыталась вглядеться, и фигура тут же слилась с тенями в углах. Но Эбби знала, что она там. Что он там.

– Речник, – сказала она, – ты должен нам помочь.

Из угла послышался хриплый рев, похожий на львиный. По телу Эбби пробежали мурашки. К реву добавились помехи, природный звук превратился в электрический гул, первобытный крик – в тяжелый рокот гитары. С каждым шагом – хотя темный силуэт скорее по-змеиному скользил – звук становился все громче.

Когда показалось лицо, все в бородавках, Эбби не выдержала и стала его рассматривать. В бороде Речника копошились черви и осы, а когда он улыбался, на зубах болезненным блеском отражался свет пламени. Глаза сказали Эбби то, что она не могла выразить словами, но понимала интуитивно.

– Где она? – спросила Эбби.

– В реке.

Эбби нахмурилась.

– В реке?

– В той, вдоль которой вы поднимались сегодня. В той, в которую ты упала в тот день. В той, над которой развеяны останки вашего брата.

– Это разные реки. Вторая – ручей рядом с домом наших родителей.

– Нет, моя дорогая. Через твой мир и мир твоей сестры течет только одна река. Одна река, полная крови. Крови, пролитой твоей сестрой. Твоей крови, Эбби.

Эбби вздрогнула. Она не поняла смысла, но слова ей не понравились. Она вдруг поняла, что мокрая с головы до ног, что покачивается, словно плывет. Краем глаза она увидела зазубренные камни, забрызганные кровью. Эбби тряхнула головой, и видение исчезло, но она чувствовала, что оно будто осталось с ней. Одиночество, которого она всегда боялась, проникло в ее сердце и стало потирать руки в предвкушении пира.

– Я хочу домой. Разбуди Сестрену, чтобы мы могли вернуться.

Речник дохнул на нее туманом.

– Она выбрала свой путь. Она шла по нему всю свою жизнь.

Эбби посмотрела на вялое серое лицо Лори и, всхлипывая, схватила сестру за рубашку. На протяжении всего их путешествия Эбби то осознавала себя в понятном ей мире, то ускользала из него. Это напоминало постоянные ночные кошмары и периодическое пробуждение. А в кошмарах она гневалась на сестру, и ничего, кроме гнева, там не было. Она не могла вспомнить, почему так, но ярость все равно пылала в ней. С тех пор как они пришли в лощину, у Эбби в голове появился голос, такой же древний, как сама боль. И он что-то шептал. Она толком не понимала, что происходит, но ощущала исходящее от голоса зло – чистое и холодное, как зимний дождь.

– Я хочу пожелать другого, Речник.

Он ничего не сказал, только смотрел на Эбби не мигая.

– Я хотела вернуть Пити. Но он мертв. Он хотел умереть, так что, полагаю, ему место в твоей реке. Но не нам с Сестреной. Мы не хотим быть тут.

Речник склонился над ней, глядя сверху вниз, словно какой-то чахлый бог. Он указал своими изуродованными пальцами на полосы мяса, покрывавшие стены. Они блестели от влаги, а на морозе от них шел пар – как от свежих ран. Хижина будто стала меньше. Запах дурной смерти обжег Эбби горло. Она вздрогнула, осознав, что погребена в этом месте, что скорлупа ее отчаяния раскололась. Закрыв глаза, она почувствовала вдруг, как куда-то проваливается. Вокруг засвистел ветер. Она падала. И слышала только один звук, который становился все громче, – то билась об камни вода. Когда Эбби попыталась открыть глаза, кости в ногах хрустнули, и от боли она зажмурилась еще сильнее. Боль пронзила поясницу, треснул таз, вывернулись позвонки. Эбби ударилась лицом о камни, хрястнув шеей.

Открыв наконец глаза, она поняла, что насквозь мокрая и, как ни зажмуривайся, от этого никуда не деться.

– Твоя сестра токсичная по натуре, – сказал Речник. – Потому-то она и ищет любви в объятиях такого зла. Мы с ней уже почти закончили. Я почти закончил песню. – Он улыбнулся Эбби, обнажая желтые зубы. – А ты, моя дорогая? Ты такая открытая и почувствовала мое прикосновение задолго до того, как попала сюда. За тебя говорили твои резкие слова и роковые поступки. Так чего же хочет Эбби, старшая сестра?

Она провела рукой по волосам Лори.

– Я хочу, чтобы Сестрена вернулась. Верни мою Сестрену. Это все, чего я хочу.

– Лори принесла мне ключ. Что ты можешь предложить Речнику? Знаю, ты кое-что мне принесла.

Эбби подняла глаза к потолку, будто ища там ответ. Что у нее такого было, что она могла бы дать Речнику? Свой фонарик? Безделушки в поясной сумке? Она не хотела расставаться со своим плюшевым Монго, но, чтобы спасти Сестрену, пошла бы и на это. Что понравится Речнику? Эбби снова посмотрела на него, заметив кости птичек в бороде. Они приносили удачу, как ее кроличья лапка? Ему понравилась бы лапка?

И тут ее осенило.

– Да! – сказала она. – У меня и правда есть кое-что для тебя, Речник.

Эбби не хотела оставлять сестру в хижине наедине с ним, но… если поторопиться… и плевать, что вставать из такого положения непросто. С трудом поднявшись на ноги, она оперлась рукой о стену, чтобы не упасть. Полоски плоти от ее прикосновения закровоточили. Убрав пальцы, Эбби увидела, что по ним текут струйки красной слизи. Речник не помог ей подняться, но дверь в хижину распахнулась сама по себе, открыв взору черную мертвую хватку ночи. Россыпь красных звезд окрасила небо в кровавый цвет, придавая слабое, но жутковатое свечение скалам и горам. Эбби обхватила себя руками, защищаясь от холодного ветерка, дующего с реки внизу. Он был похож на ураган. Он казался живым.

Прямо за дверью лежала оторванная нога Базза. Плоть только начала коченеть, кожа огрубела и побледнела. Эбби подняла культю, из которой сочилась черноватая кровь. Она повернулась, прижимая подношение к себе, как молодая мать, и шагнула обратно в хижину. Дверь за ней снова закрылась, и Речник погладил бороду. Сороконожки и ядовитые пауки заползли под ногти, покрывавшие его руки. Он уставился на подношение, причмокивая губами.

– А, твой трофей, – сказал он. – Трофей, который ты забрала у жертвы.

Эбби покачала головой.

– Это на удачу.

– Разве так не всегда бывает?

Эбби не знала. Она просто надеялась, что нога Базза понравилась Речнику и он позволит им с Сестреной уйти. Одна она не сможет вернуться домой, а даже если так… без Сестрены дом никогда не будет прежним. Она заботилась обо всем, чего не могла Эбби.

От этих мыслей старшая сестра закусила губу. Она никогда не справится сама. Неважно, что там говорили врачи и психотерапевты. Она беспомощная. Умственно отсталая. Без Сестрены она умрет. И Эбби по-настоящему ее любила. Не только потому, что та ухаживала за ней, но и потому, что Сестрена была единственной, кто выжил из их семьи, единственной ее подругой. Эбби всегда защищала ее – вот и когда Базз на нее напал, тоже. Она убила его, потому что старик пытался причинить Сестрене боль.

В этот момент ею завладела тьма. Но Эбби была благодарна. С тех пор как они пришли в этот лес, тьма приходила и уходила несколько раз. Возможно, именно эта темнота была настоящим подарком Речника для нее. Может, потому он и назвал ногу трофеем. Может, он даже сам ее и отрезал для Эбби. Может, это был Пит. Но Эбби казалось, что она отрезала ногу сама, она это помнила. Хотя, возможно, это был сон. Эбби не знала точно. Она никогда не была ни в чем уверена. Единственное, что она знала наверняка, – что Сестрена значит для нее больше, чем кто-либо другой. Она любила Сестрену больше себя самой.

Речник потянулся к ноге, и, едва он ее коснулся, разложение ускорилось. Истлевшие ткани разлетелись, обнажив кости. Они рассыпались, и пепел впитался в поры Речника. Кожа на одной руке разошлась, и из раны вырос зазубренный ноготь – новый медиатор для гитарных струн, крошечное надгробие блюзмена, чье тело навсегда затерялось в этой бесконечной реке плоти.

И в этот миг Лори резко проснулась.

* * *

Они уходили от пламени в туннель. Нет, не в туннель – в дверной проем. Дверной проем, ведущий бог знает куда. В темноту. В небытие.

Лори дрожала в своей холодной, мокрой одежде, смаргивая воду, попадающую в глаза. Она узнала руки, обнимавшие ее, – руки Эбби. Это смутило ее еще больше. Это Лори присматривала за Эбби, а не наоборот. Поняв, что роли внезапно сменились, она заскрежетала зубами. Лори очень хотелось отстраниться, но она была слишком слаба. В мозгу, как яркие кадры из сна, вспыхнули слова Речника. Она обернулась, чтобы последний раз заглянуть в его хижину, но дверь захлопнулась прежде, чем она успела что-либо увидеть. Пламя в печи погасло, остались только неприветливая чернота леса и приглушенное ярко-красное сияние звезд.

– Все хорошо, Сестрен. Пора домой.

Но какой дом она имела в виду? Квартиру, которая была слишком мала для них двоих? Вся жизнь Лори теперь была слишком мала для них двоих. Или Эбби имела в виду дом, где они выросли, тот самый, который мама с папой были вынуждены заложить ради оплаты медицинских счетов? Только это место Лори могла назвать домом искренне, потому что дом – это не просто здание, это состояние души. Дом родителей, несмотря на весь ужас, который она там творила, был ее последним настоящим домом. Все остальное никак не отвечало этому гордому званию. Да, Лори пыталась вить себе гнездышки, но ни разу не могла назвать их своими – отчасти потому, что снимала, но большей частью из-за Эбби. Она везде разбрасывала свои игрушки и одежду, оставляла полупустые миски из-под хлопьев на кофейном столике и грязные носки под диваном. Убирать за сестрой было сложнее, чем за собакой, и Лори не могла жить в таком беспорядке. Чтобы не видеть, насколько все плохо, она даже зашторивала окна.

Лори спрашивала себя, сеяла бы сестра хаос, будь она в здравом рассудке. Это напоминало ей о том самом дне и постоянно царапало душу. Казалось, любое действие Эбби было немым укором за то, что сделала с ней Лори. Ей никогда от этого не избавиться, а поскольку ее не поймали – не будет ни наказания, ни прощения, ни катарсиса. В итоге наказание приняло другую форму: Лори стала опекуном старшей сестры, и это будет продолжаться до тех пор, пока одна из них не умрет. Неважно, где они поселятся, это место никогда не станет их домом. Это будет всего лишь палата в психушке.

Лори наконец овладела собой и высвободилась из рук сестры, желая идти самостоятельно. Эбби собрала их рюкзаки, но свой не надела. Она достала фонарик. Лори, однако, знала, что это не сработает. Только не здесь.

– Он сдох, – сказала Эбби, и от этих слов Лори передернуло. – Сдох.

Теперь, когда глаза привыкли к темноте, звезды засияли ярче, и Лори смогла разглядеть тени деревьев и сверкающий на краю обрыва камень. Она моргнула, заметив, что там что-то движется, мерцает. Что-то раскачивается туда-сюда, как тело повешенного. Она подошла к краю обрыва.

Эбби этого даже не заметила.

– Сестрен? Твой фонарик работает?

Лори уставилась на открывающуюся картину. Силуэт переливался, становясь то черным, то красным, озаряемый светом, пока не заходил под сень дерева. Он был прямоугольным и напоминал…

…тарзанку.

Лори заметила веревку. Дерево тихонько поскрипывало, когда тарзанка раскачивалась взад-вперед на ветру. Даже при слабом освещении она могла разглядеть скопившиеся плесень и гниль. Река зашумела громче. У Лори перехватило дыхание, когда из-за дерева высунулась белая рука. Пальцы напоминали лапки паука-альбиноса. Из темноты возникло иссохшее лицо Пита, наполовину скрытое мшистой корой.

– Она хотела, чтобы ты толкнула меня в воду, – сказал он. – Но в тот день ты не стала меня толкать. Ты подождала, пока я стану пеплом, и только тогда бросила меня в ручей.

Лори не хватало сил заговорить. Руки и ноги дрожали. Младший брат улыбнулся ей в последний раз, но улыбка была мимолетной, исчезла так же быстро, как и появилась. Он снова спрятался за деревом, в тени скрылось сперва лицо, потом пальцы.

– Сестрен?

Лори узнала голос сестры, но в нем что-то изменилось. Она медленно обернулась, и с каждым поворотом головы ее окружал золотистый дневной свет. Все, на что падал ее взгляд, вновь освещало солнце, возвращались природные краски. Свет наполнял лес, вдыхая в деревья жизнь. Их ветви поднимались все выше, сочные зеленые листья шелестели на фоне неба, такого голубого, какое может быть только летом. Хижина Речника исчезла, вместо нее появилась грунтовая дорожка, ведущая к дому.

Эбби стояла на поляне в конце тропы, снова девица-красавица. Без костылей, без сгорбленной спины и кривых ног. В солнечном свете ее волосы сияли, а улыбка была еще теплее, чем эти лучи. Эбби стала как бы призраком себя самой, скорее мертвой, чем живой. Этот ее образ запечатлелся в сознании Лори на многие годы – четкий, как старые фотографии, смотреть на которые она не могла. Как будто у Лори было две сестры Эбби, одна из которых родилась в день смерти другой. Увидев перед собой прежнюю Эбби, Лори задумалась, кого из них она ненавидит больше: молодую девушку, намного ее во всем превосходящую, или калеку, наполняющую ее жизнь страданиями и дурными воспоминаниями.

Она вспомнила слова Речника.

Только ты можешь разрушить стены. Ты должна уничтожить препятствие, чтобы освободить Эдмунда и стать свободной самой.

– Сестрен? – спросила Эбби, невыносимо юная и прекрасная. – Ты готова?

Лори кивнула. Она взяла сестру за руку и направилась к краю обрыва. Лес с той стороны пульсировал, исторгая детские мечты, чаяния и обещания, и внутри нее что-то разрывалось. Не было ни облачка, только это потрясающее голубое небо. Если заглянуть за край, можно увидеть, как журчит ручей, как вытекает с другой стороны, петляя вдаль, к реке, в которую впадает. Внизу – рыбы и головастики, над головой – птицы и стрекозы. Здесь жизнь, а где жизнь – там безграничные возможности. Обещания, данные Лори в юности, оказались нарушены. Мечты так и не сбылись. Но теперь появилась новая надежда. Лори всегда мечтала о настоящей любви. Если рядом с ней будет Эдмунд, мечта станет реальностью.

Сестры стояли на краю обрыва, держась за руки. Лори повернулась к Эбби и на мгновение увидела в ней постаревшую, сломленную инвалидку, серую и холодную, окруженную темным сиянием с красными вкраплениями. Лори провела по лицу сестры тыльной стороной ладони, и к ней вернулась юная Эбби. Ее щека была теплой, кожа – идеальной. Ни прыщика, ни родинки, ни пушка. Только нежная кожа, которую так приятно целовать.

– Ты готова? – снова спросила Эбби.

– Я-то готова. А ты?

Сестра кивнула и посмотрела на ручей. Он заблестел как тысячи бриллиантов, когда Лори погладила Эбби по спине, совсем как их мать, когда пыталась уложить детей спать.

Закончи начатое.

Она положила на спину Эбби другую руку.

И толкнула.

Кровь Эбби растекалась лужами, лилась с камней и сломанных кустов. Хлестала из дыр в теле, где треснувшие кости пронзали мышцы, разрывая плоть. Шея вывернулась под неестественным углом, и из-за положения головы мертвые глаза смотрели на сестру. Лори ответила пустым взглядом.

Солнечный свет померк, собрались облака, пепельные и по-зимнему холодные. Ледяной ветер пронизывал деревья, и листья, побурев, падали на землю. Трава под ногами хрустела от инея. Мир вновь омертвел. Лори вернулась в настоящее, в реальность, из которой пришла.

Она пошла на спуск, оставив рюкзаки и костыли сестры позади.

Спускаться было куда легче, чем подниматься, и без балласта в лице Эбби Лори добралась до берега за пару часов. Все это время она думала только об Эдмунде. После стольких приложенных усилий она преодолела-таки препятствие. По идее, ей сейчас полагалось чувствовать счастье или хотя бы облегчение, но нет, Лори была опустошена. Опустошена и ошеломлена. Но счастье обязательно придет. Должно прийти. Надо просто воссоединиться с Эдмундом, и тогда счастье наполнит ее сердце. Она верила в это. Их любовь очистит ее душу от всего того, что она так старается забыть.

Выйдя из леса, Лори заметила белую березу, к которой они привязали лодку. На берегу лежало тело. Она вздохнула, решив было, что тело Эбби принесло течением, но труп был слишком громадным. Раздутый живот словно тянулся к небу.

В нагромождении камней и упавших веток застрял Базз. Он лежал на спине, ноги свисали с каменного выступа. Из культи в воду лилась кровь, а на расколотом черепе копошились насекомые. Вода больше не была красной, она приобрела естественный цвет – не считая того кармана, в котором лежал труп. Лори перешагнула через раздувшееся тело и направилась к лодке, толкнув ее так, что она закачалась на воде. Забравшись внутрь, отвязала веревку и потянула за шнур мотора. Он капризничал. Плечо ныло от усталости, и лишь с четвертого рывка лодка затрещала и ожила.

Уже почти стемнело, когда Лори добралась туда, откуда они отплывали втроем. По крайней мере, она думала, что приплыла именно туда. Спустя несколько часов ходу по реке лес превратился в однообразное расплывчатое пятно. Она повернула лодку носом к берегу, уже не заботясь о безопасности и цельности конструкции. Лодка с глухим стуком врезалась в песок, затрещало дерево. Лори встала, перелезла через нос и ступила на берег, радуясь, что снова на суше. Будь ее воля, до конца дней не видела бы реку. Но если ад существует, эта чертова река наверняка будет ждать ее там.

Лори стала подниматься по тропе. До машины еще далеко. Не факт, что дойдет к рассвету, она ведь и так измотана. Может, переночевать в хижине Базза, а утром двинуться в путь с новыми силами? А впустит ли ее эта здоровенная псина или попытается закусать? Она наверняка голодна, особенно если ее заперли в хижине. С другой стороны, пес достаточно большой, чтобы выломать дверь и поохотиться на кроликов, если совсем припечет.

Лори вздохнула. Она замерзла, устала и проголодалась, но ей все-таки надо было двигаться дальше. Она выбралась из реки. Теперь надо выбраться из долины Бийц. Чем быстрее она вернется домой, тем скорее сможет посетить тюрьму Варден. Лори была так близка к тому, чтобы оставить позади десятилетия страданий. За этой проклятой горной грядой ее ждала радость, чистая, глубокая и бескомпромиссная. Она заслужила ее, правда же? После всего, через что прошла, разве она не заслужила величайшее сокровище из тех, что предлагает жизнь? Любовь там, сразу за лесом. Лори снова сможет по-настоящему ощутить себя дома. Она доказала свою преданность. Она номер один. Нико ей больше не преграда, а всех остальных распутных сук, желающих вмешаться, Лори превзошла. Теперь Эдмунд принадлежит ей полностью, телом и душой. И ждет ее.

Я всегда буду любить и почитать тебя, всегда буду повиноваться тебе.

Пошел дождь.

Она поднажала.

* * *

В темноте раздался шепот. Лори слышала его даже сквозь шум дождя. Она знала эти голоса, но не слышала уже много лет. Но за шепотом и бормотанием не получалось разобрать слов. Мать плакала. Папа слишком тараторил: он всегда тараторил, когда волновался.

– Заткнитесь, – прошипела им Лори. – Вы уже не можете стоять на пути моего счастья. Теперь все по-другому.

Но единственное, что заглушало их голоса, – редкие раскаты грома. Молния освещала Бийц, и Лори была благодарна за эти краткие перерывы. Пальцы на ногах онемели от ледяного дождя, но гроза хотя бы немного разгоняла мрак этого места. Призраки не смогут последовать за ней отсюда, из пристанища смерти.

Она то и дело поскальзывалась в грязи, но шла и шла по их собственным следам. Даже когда дождь перестал, а грозовые тучи закрыли луну, оставив Лори в непроглядной тьме, она продолжала идти, двигаясь на ощупь. Спина и ноги болели, она проголодалась, вымоталась, замерзла. Через дыру в одном ботинке просачивалась вода, организм молил о возможности поспать. Но она заставляла себя идти через силу, пока горизонта не коснулся первый лучик восходящего солнца.

Когда Лори увидела его, еще не рассвело окончательно – ее последний день в долине Бийц начался с уныло-серого пейзажа. Дождь утих. А мужчина, поднимаясь по тропе, с виду становился выше с каждым шагом. Его руки, похожие на обезьяньи, болтались по бокам. Черный костюм помялся, но был сухим, не то что у Лори. Зато висел он на старике мешком – размера на два больше нужного.

Взглянув на нее, он приподнял шляпу в знак приветствия.

Лори не сбавила шага. Теперь от дьякона некого было прятать. Когда они сравнялись, он остановился. Она, сама не зная почему, тоже остановилась. Чувствовала, что должна что-то сказать или доказать, но не знала, что именно.

Старик сверкнул далеко не белоснежной улыбкой.

– Похоже, твое путешествие подошло к концу, дитя.

Лори кивнула, но не нашлась, что сказать.

Желтушные глаза мужчины расширились, когда он заговорил:

– Только теперь ты путешествуешь одна. Но, как я уже говорил, по этой реке никто не путешествует в одиночку, правда?

Слова посыпались с ее губ как песок:

– Нет. Не в одиночку.

– Должно быть, ты сходила удачно. – Лори кивнула. – Думаю, ты получила то, что хотела. По глазам вижу. Однажды, когда я крестил своих детей, у меня были такие же глаза. Я видел свое отражение в реке. Видел на своем лице то, что вижу на твоем, дитя. – Его гримаса сменилась широкой улыбкой. – Ты молодец. Ты все сделала правильно.

Дьякон наклонился, словно обнюхивая ее. Когда его руки легли на плечи Лори, она не дрогнула и не отстранилась. Взгляд остался твердым.

– Я рад, что у тебя был такой приятный визит, дитя.

Они помолчали. Наконец Лори заговорила:

– Мои дела здесь закончены. Вряд ли я увижу вас снова.

– Нет, пожалуй, нет. Но я уверен, что обязательно еще тебя увижу. В газетах или еще где-нибудь.

Лори не ответила. Она посмотрела вдаль, заметив блеск хрома. Слава богу, машина все еще стоит там, где она ее припарковала.

Она почти выбралась.

– Иди с миром, – сказал старик. – Пора получить ту реальность, которую ты заслужила.

Рассмеявшись, он зашаркал дальше, и деревья, растущие по обе стороны от тропы, как будто бы наклонились, словно навеки укутывая его здесь, в долине Бийц. Старик склонил голову к ветвям и запел:

– Да, мы встретимся у реки! У прекрасной, прелестной реки! С Речником встретимся у реки. Она красна от нашей крови.

Лори прошла мимо знака «Добро пожаловать». Прошлое осталось в прошлом. Оно больше не могло причинить ей боль. Лори открыла машину и забралась внутрь, включив печку еще до того, как завела двигатель. Громко заиграло радио, прерываемое помехами. Разве она не выключила его, прежде чем они доехали? Из динамиков доносились блюзовые гитарные переборы, а над всем этим, как дым, плыл предсмертный стон. Лори вывернула громкость с такой силой, что пластиковая накладка отвалилась. Музыка поутихла, но продолжала играть до тех пор, пока она не выехала из Бийца. Затем наступила тишина. Лес в зеркале заднего вида становился все темнее, все меньше, пока не исчез совсем.

Лори вздрогнула, услышав голос. По радио тихо, еле пробиваясь сквозь помехи, вещала женщина-репортер:

– Полиция штата оцепила район…

Какой район? Лори не улыбалось добираться домой по пробкам. Она потянулась к тому, что осталось от регулятора громкости, и как-то умудрилась сделать громче.

– Источники подтвердили, что большинство беглецов были пойманы, но во время вчерашних беспорядков в тюрьме Варден одному заключенному удалось бежать, его разыскивают до сих пор… – Лори задохнулась. Костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели.

– Имя этого человека пока не разглашается…

Но Лори уже знала. Сердцем и чреслами чувствовала – тепло и новую надежду.

– …утверждается, что он крайне опасен и, скорее всего, вооружен, так как бунтовщикам удалось одолеть многих охранников и лишить их оружия. Это происшествие называют одним из самых жестких тюремных бунтов за последние десятилетия, погибло семнадцать человек, десятки получили ранения.

На глаза Лори навернулись слезы радости. От избытка чувств она рассмеялась. Речник не терял времени даром. Ее долгое, изнурительное путешествие стоило всех ужасов и страданий. Она не напрасно принесла эти жертвы. Лори доказала, что достойна Эдмунда Кокса, и теперь он спешил в ее распростертые объятия. Она чуяла это каждой клеточкой своего тела. Эдмунд слишком умен, чтобы попасться теперь, вырвавшись на свободу. Наверное, бунт поднял именно он. Отвлек внимание, чтобы легче было бежать. Наверняка предварительно разработал план. Точно так же, как Лори прошла через насилие и тьму ради Эдмунда, он теперь отправлялся в путешествие ради нее. Сила их любви была единственным компасом, который им требовался, маяком в темноте, в которой они жили друг без друга. Теперь эта тьма почти рассеялась. Лори чувствовала, как это происходит.

Она просияла, глядя на свое отражение в зеркале.

Так вот какое оно – счастье.

Лори успешно избежала патрульных офицеров и кордонов. Она хотела было поискать Эдмунда сама, но решила, что лучше отправиться домой. У Эдмунда есть ее адрес, она ведь указывала его в каждом письме. Он приедет к ней целый и невредимый. Полиция не сможет их остановить, не сможет найти. Благодаря Лори их любовь непобедима. Препятствий больше нет. Эбби мертва, стены тюрьмы рухнули. Теперь они могут сбежать в Монреаль, в Кабо-Сан-Лукас, куда угодно.

Лори поднялась по лестнице на свой этаж. Шаги эхом отдавались в пустом холле. Здесь было холодно, но скоро она согреется. Эдмунд позаботится об этом. Он заключит ее в объятия, уложит и войдет в нее. При одной мысли об этом Лори бросило в жар. Хотелось надеяться, что у нее еще будет время привести себя в порядок. Она хотела принять ванну, побриться и только потом предстать перед своим королем. Немного косметики, парфюм, белье. Первое впечатление важно.

Подойдя к двери, Лори поняла, что времени у нее не будет, но не разочаровалась: слишком сильно было волнение. Дверь была приоткрыта. На коврике и дверной ручке, все еще мокрых, виднелись маленькие красные точки. Лори надеялась, что это не его кровь. Она не хотела, чтобы милый Эдмунд хоть как-то пострадал. Щеки вспыхнули румянцем, она распахнула дверь и вошла в кухню. Там было пусто, но на полу и столешнице красных капель было больше. Лори быстро закрыла за собой дверь.

– Эдмунд? – позвала она. Могла говорить только шепотом – похоже, от волнения.

Она вошла в гостиную. Тут явно что-то случилось. Кофейный столик был перевернут, на нем виднелась кровь – куда больше крови, чем где-либо. Половина диванных подушек валялась на полу, одна занавеска свисала на последней петле, остальные были сорваны. На полу – разбитая бутылка из-под водки.

– Эдмунд? – позвала она, на этот раз громче.

Лори потряхивало, когда она шла по кровавым следам на ковре. Некоторые были крупными, похожими на мужские. Другие – поменьше. Чем ближе к коридору, тем сильнее была размазана кровь, будто того, второго, волокли. В коридоре запекшейся кровью был заляпан весь ковер. По квартире словно текла река, алая река плотской грязи, и Лори следовала по ее руслу, зная, каково это, зная, что ее место здесь, что она никогда по-настоящему не покинет его.

Дверь в спальню была слегка приоткрыта. Сквозь щель проникал бледный свет и доносился запах, к которому Лори уже привыкла, но все еще ненавидела. Пахло как в погребе, где она нашла мертвую женщину. Как в хижине Речника, стены которой были обклеены человеческой плотью. Когда за дверью шевельнулась тень, Лори вдруг снова почувствовала холод, но не смогла объяснить почему. Она знала, кто там, но почему-то это не принесло ей радости, как то же известие о побеге. Почему он не вышел, когда она позвала его? Почему не заключил ее в объятия при первой возможности?

– Эдмунд?

Его голос напоминал шорох наждачной бумаги.

– Заходи. – В груди снова потеплело. – Я ждал тебя.

Лори облизала губы в ожидании поцелуя, о котором так долго мечтала, и распахнула дверь, словно девочка-подросток, приветствующая своего кавалера на выпускном вечере. Но у нее мгновенно пересохло во рту, едва она увидела Эдмунда. Лори остановилась в дверях соляным столпом – безучастная, помертвевшая внутри. Ожидая почувствовать ужас, она, однако, не почувствовала ничего. Впечатлений было слишком много, и она не могла осознать их все сразу.

Эдмунд сидел на краю кровати. Обнаженный, не считая густого слоя крови, пропитавшего волосы на груди и покрывшего руки на манер длинных перчаток. На коленях у него лежала отрубленная голова Нико. Ее язык, фиолетовый и распухший, свисал наружу. Многие зубы были сломаны. Эдмунд одной рукой обхватил череп, а другой погладил длинные черные волосы, будто котенка. Улыбнулся Лори.

– Не ревнуй, пожалуйста. Я слишком долго сидел в тюрьме. У мужчины есть потребности.

Лори поняла, что не дышит.

– Ты… ты привел ее сюда?

– Нет, дорогая. Я позвонил ей и попросил приехать. Видишь ли, я приехал сюда, как только вырвался на свободу. Надеялся, что ты будешь здесь, но тут было пусто.

– Я была… на реке.

– Я так и понял. Чтобы увидеть Речника, требуется время. Но, должно быть, ты все сделала правильно, раз уж мы здесь.

Лори все силилась заглянуть ему в глаза – потерянная, неуверенная.

– Зачем ты попросил Нико сюда приехать?

– Я уже говорил, не ревнуй. Мне нужна была хоть какая-то поддержка. Женщина. Плоть.

Эдмунд встал, позволив голове скатиться на пол. Лори проследила за его взглядом и впервые заметила в углу голое обезглавленное тело – кучку человеческих останков. Руки и ноги выгнулись и переломались, напоминая об Эбби и о том, чего Лори не должна была вспоминать.

Эдмунд подошел ближе.

– Я уже слишком давно никого не трахал и не убивал.

Лори пыталась сдержать рыдания. У нее ничего не вышло. Она задрожала. Но, несмотря на правду, все более ей открывающуюся, не пыталась убежать. Она любила Эдмунда. И это был последний якорь, за который она должна была держаться, чего бы это ни стоило.

– Ты моя любимая, и ты это знаешь, – сказал он. – Нико была согласна, пока мы не приступили к собственно делу. Потом испугалась, закричала. Черт, она должна была знать, на что идет. Должна была знать, кто я такой. Она разочаровала меня, как и все прочие. Но не ты, Лори. Ты зашла слишком далеко. Я знаю, ты меня не подведешь. Ты готова. Действительно готова сделать все, что нужно. Вот почему я знаю, что ты та самая.

Эдмунд вытер ее слезы, и Лори заглянула ему в глаза. Она увидела там нежность, какой раньше не видела никогда. И тогда поняла, что Эдмунд действительно любит ее. В том, что он собирался сделать, не было ненависти. То, что большинство назвало бы жестокостью, на самом деле было проявлением глубочайшей привязанности. Его любовным признанием было насилие. Его душой была смерть.

Человек может обрести покой лишь в двух местах: в лесу и в могиле.

Она по-настоящему завоевала его сердце. Первое ее настоящее завоевание в жизни. Единственное, что имело значение теперь, когда жизнь подошла к концу.

Лори начала раздеваться, и Эдмунд потянулся за лежащим на комоде мясницким ножом. Специально для нее он выбрал чистый нож. Как только она разделась полностью, он подошел, и их обнаженные тела наконец соприкоснулись на один прекрасный роковой миг.

– Будет больно, милый? – спросила она.

Эдмунд провел по лезвию пальцем.

– Любовь – это всегда больно.

Спасибо Норману Прентиссу за усердную работу над книгой, Линн Хансен за великолепную обложку и всей команде Cemetery Dance. Речник вами доволен.

Спасибо Джону Уэйну Комунэйлу, Брайану Смиту, Танджи Сильве, Райану Хардингу, Джошу Доэрти, Рофу Джеймсу Уайту, Эдварду Ли, Кристин Морган, Андреа Доун, Бернарду Дебенедиктису, Чаду Струпу, Греггу Кирби, Николь Амбурджи, Джону Бодену, Джону Макни и Джеку Кетчаму (RIP).

Огромное спасибо следующим звездным парам: Брайану Кину и Мэри Сан-Джованни, С. В. Ханту и Андерсену Пранти, Уэсли Саузарду и Кэти Саузард, а также Бобу Форду и Келли Оуэн.

Огромное спасибо Bear.

Огромное спасибо Джуниору Кимбро, Р. Л. Бернсайду, Лиду Белли, Роберту Джонсону, Хаулину Вулфу и Бадди Гаю, чья музыка вдохновила меня на написание этого романа и стала его саундтреком.

Огромная благодарность Нику Дрейку за его мрачную песню River Man, которая послужила толчком к созданию этого космического хоррора.

И особая благодарность Тому Мумме – как и всегда.

Лори хочет лишь одного: сблизиться с Эдмундом Коксом, серийным убийцей, отбывающим срок.

Взяв с собой скорбную разумом сестру Эбби, она отправляется в путешествие вверх по реке в поисках таинственного Речника. Эдмунд хочет, чтобы Лори передала Речнику ключ, который он хранит в старой хижине. Она находит ключ в груди последней жертвы Эдмунда – в трупе молодой девушки. Далее они встречают в лесу отшельника Базза, и он помогает им преодолеть часть пути.

В поисках Речника Лори сталкивается со своими внутренними демонами. Когда река становится кровавой, Базз настаивает, что надо возвращаться. Завязывается драка. Эбби бьет Базза по голове костылем и убивает его. Затем Лори с сестрой сбрасывают старика в реку, его тело разбивается об острые камни.

Наконец добравшись до мрачной лачуги на краю обрыва, Лори встречает Речника, и он советует ей закончить начатое, чтобы она могла начать новую жизнь с Эдмундом. В подростковом возрасте Лори из зависти не стала помогать сестре, падающей с обрыва. Она заканчивает эту историю, сталкивая Эбби с такого же обрыва.

Лори возвращается домой и обнаруживает, что Эдмунд сбежал из тюрьмы и ждет ее в своей квартире. Он убил другую свою поклонницу, Нико, и расчленил ее тело. Когда Лори приходит к Эдмунду, он говорит, что пришло время пожинать плоды поисков и получить то, чего она заслуживает.

– Будет больно, милый? – спрашивает она.

Эдмунд проводит по лезвию пальцем.

– Любовь – это всегда больно.

Любовь – это история о призраках прошлого, а сердце – их обиталище.

Если есть жизнь после смерти, я буду звать тебя по имени из Ада. Я мог бы спеть тебе. Сыграть песенку о любви. Ты бы услышала, как мой голос эхом разносится среди сосен, внизу, в долине, под аккомпанемент гитары, наигрывающей особую мелодию. Но на самом деле это была бы все та же старая песня – та нежная музыка, что доносится из его хижины над рекой и уносится за пределы его мира.

Блюз в местном стиле. Дьявольская музыка.

Ты услышишь, как я зову тебя. Точно так же, как я слышу твой зов. Твои нежные слова. Твое воркование. И твои крики. Множество криков, словно под моей черепушкой режут людей. Это песня из его мира, спетая хором, все мои дорогие и ненаглядные слились в едином кровавом хоре. И кровь течет рекой. И река – наш дом.

– Вне зависимости от стажа, – сказала Райт, – для психики не проходит даром, когда вы кого-то смертельно раните.

Кит Дрейксон ссутулился на стуле, упершись локтями в колени, расхлябанный галстук болтался. После вчерашней попойки ему было трудно держать голову прямо, но он не сводил с начальства налитых кровью глаз. В кабинете капитана Шанис Райт было флуоресцентное освещение, как в больницах. От этого цвета и странного яичного запаха Кита мутило. Капитан под этими лампами как-то посерела, будто постарела на десять лет. Кит подумал, что он, должно быть, выглядит еще хуже.

– Бросьте, – сказал он. – Разве мало того, что я в служебном отпуске? Посылаете к мозгоправу? Серьезно?

Райт кивнула.

– Поверь, Кит. Это не просто придурь бюрократов, это помогает. Особенно после всего того, что тебе довелось увидеть.

Протокол он знал. Убив подозреваемого, офицер при исполнении, даже детектив вроде него, вынужден отправиться в отпуск, пока инцидент будут расследовать. Кит ненавидел сидеть без работы, но с этим еще мог смириться. Что было для него проблемой, так это лечь на диван и вывалить незнакомому человеку все свои чувства. Слишком многое он хотел сохранить в тайне.

– С травмирующими событиями сталкиваются многие полицейские, – сказала Райт. – Работа со специалистом может помочь.

– Но я прекрасно себя чувствую.

– Возможно, тебе так кажется, но тебя еще долго может мучить это воспоминание. Я видела многих полицейских, которые после такого уходили в отставку, не в силах справиться с эмоциональным грузом.

Кит усмехнулся.

– Не дождетесь.

– Легче сказать, чем сделать.

Райт скрестила руки на столе, на папке из плотной бумаги – досье Кита Дрейксона. Он смотрел на нее, как кот на полевую мышь. Он не знал, что там, и боялся неизвестности. На Кита часто жаловались, но это было во времена, когда он был штатным офицером и работал в провинциальном офисе шерифа – задолго до начала работы в подчинении у капитана Райт и задолго до становления детективом. Райт провела пальцами по обручальному кольцу, поворачивая камень так, чтобы он отражал свет. Она была педантична во всем. Письменный стол из красного дерева сиял, никакого беспорядка не было. Только подставка для ручек, табличка с именем, миниатюрный флаг США и фото мужа и детей, идеальной семьи. На фотографии Райт была совсем на себя не похожа. Это был единственный случай, когда Кит видел ее одетой не в брючный костюм. Она также улыбалась, что выглядело как-то странно, аномально, как будто это был сверхъестественный двойник, а не его капитан.

– Я все записала, – сказала она, вынимая листок бумаги из папки, как врач, выписывающий рецепт. – Завтра ты пойдешь к Макхью на свой первый сеанс.

– Первый? – спросил Кит. Это означало, что будут еще. – Но, капитан, я…

– Это не обсуждается, детектив. Считайте это приказом. Десять часов. Второй этаж.

Кит выдохнул, взяв листок бумаги. Его рука казалась такой бледной рядом с ее, и не только потому, что Райт была чернокожей. Ему требовалось больше солнца и более рациональное питание. Киту было всего тридцать четыре, но кожа у него была как у пенсионера. Пока что он винил в этом плохое освещение. У него были более важные дела, на которых следовало сосредоточиться, чем забота о своем здоровье, будь то физическое или психическое.

Но капитан Райт этого не поймет. Кит напрасно тратил время, пытаясь урезонить ее. Ему оставалось только поговорить с психиатром и надеяться, что никто больше об этом не узнает, что его позор останется незамеченным.

Он встал.

– Да, мэм. Я буду там.

* * *

Сейчас, поздней осенью, солнце садилось рано. Это означало, что «счастливый час» тоже наступал раньше. Кит наслаждался «счастливым часом» не в переполненном баре, а у себя дома. Он налил себе двойной бурбон и подошел со стаканом к кухонному окну, где любил облокачиваться на подоконник и созерцать окрестности. Двое детей катались по тротуару на велосипедах. Перед мысленным взором Кита промелькнула испуганная маленькая девочка с мокрыми от слез глазами, и он зашипел от этого воспоминания, тряхнув головой, чтобы прогнать образ из головы. Он сделал большой глоток из своего бокала. Ему не нужен был доктор Макхью, только доктор Джонни Уокер. Виски помогало лучше любых разговоров. Но хотя Кит часто предпочитал оставаться в одиночестве, сегодня вечером он подумывал о том, чтобы найти себе компанию. Совет капитана о том, чтобы прочистить мозги, был дельным.

Они просто разошлись во мнениях относительно методов лечения.

Он достал из кармана телефон и позвонил Аве.

– Привет, Кит, – сказала она высоким, но мягким голосом. – Тебе одиноко?

– Как никогда.

– Ну, я могла бы вырваться, – сказала она. – Но мне придется уйти к девяти.

– Не проблема. Как обычно?

– Ага.

Кит нахмурился. Он думал, что у них с Авой наметился прогресс, но она продолжала удерживать его на этой стадии их отношений. Она сказала ему, что будет через двадцать минут. Кит закурил сигарету и приоткрыл окно. На него повеяло свежим воздухом, но он не смог долго наслаждаться им. Крики и смех детей, катавшихся на велосипедах, разносились по улице, словно птичьи трели, и что-то глубоко внутри Кита дрогнуло. Он задумался, был ли когда-нибудь по-настоящему молод. Он прошел в гостиную и включил телевизор, просто чтобы заглушить все звуки. Шла программа новостей, репортер стояла внутри разрушенного тюремного корпуса с микрофоном в руке.

– Это последствия полномасштабного бунта, который произошел в тюрьме Варден в начале этой недели, – сказала она. – Нескольким частям здания был нанесен значительный ущерб, в связи с чем этот тюремный корпус был закрыт.

Кит стоял перед телевизором и с сигаретой в зубах наблюдал, как на экране появляется изображение полного мужчины. Репортер продолжала говорить за кадром:

– Роберт Вудроу, тюремный охранник, который впал в кому после жестокого нападения заключенных, скончался сегодня утром в больнице Брайтона, в результате чего число погибших достигло двадцати трех человек, включая охранников и других должностных лиц, а также заключенных и двух офицеров полиции округа, которые первыми отреагировали на тот самый…

Кит ждал, что, как он знал, репортер скажет дальше. Когда она снова заговорила, он отхлебнул виски, словно провозглашая тост, и на экране появился снимок.

– Продолжаются поиски сбежавшего заключенного Эдмунда Кокса. Полиция сейчас работает с федеральными агентами в рамках общенационального розыска. Кокс, осужденный серийный убийца, ответственный за убийства более двадцати человек, является единственным заключенным, которого еще не удалось задержать после побега из тюрьмы. Штат предложил награду в сто тысяч долларов за любую информацию, которая приведет к его аресту, но официальные лица предупреждают, что Кокса следует считать чрезвычайно опасным.

Кит не в первый раз смотрел на фотографии Эдмунда Кокса, которые появлялись на экране телевизора. Темные волосы с сединой, черные как оникс глаза в фиолетовых провалах глазниц, жуткая улыбка, напоминающая оскал мертвеца. Его громоздкая фигура выглядела угрожающе, густые волосы на теле торчали из-под воротника и рукавов. Кожа была вечно засаленная, будто само зло, подобно яду, сочилось из пор. В некотором смысле снимок маньяка был даже более пугающим, чем фотографии ужасных мест преступлений, которые он оставил после себя.

Пресса окрестила Кокса «Убийцей из холмистого края». Во время расследования Кит и его коллеги-детективы провели много часов, изучая эти жуткие снимки. Одна изуродованная женщина за другой, оскверненные трупы, найденные в лужах крови… Некоторые из них были запиханы в слишком тесные для человеческого тела места, другие были выставлены на всеобщее обозрение, как гротескные художественные экспонаты. Кит видел весь этот ужас не только на фотографиях. Большинство мест преступления он видел лично. Если уж на то пошло, капитану следовало отправить его к психиатру именно поэтому, а не за стрельбу в Джоша Негуса.

Самым большим достижением Кита было то, что он входил в подразделение, участвующее в задержании Эдмунда Кокса. Он даже получил свои пятнадцать минут славы в прессе, хотя основное внимание уделялось его начальству и Киту не разрешалось много говорить. Побег Кокса, казалось, лишил Кита части этой славы, сделав его еще более жадным до лести. Он очень хотел потешить свое изголодавшееся эго.

«Административный отпуск», – подумал он, нахмурившись.

Кокс был на свободе, и Кит был нужен отделу больше, чем когда-либо. Но вместо того чтобы искать печально известного убийцу, погрузиться в самую захватывающую охоту со времен бостонских террористов, он был практически под домашним арестом, наблюдая за развитием событий по телевизору,

Он допил свой напиток как раз перед тем, как в дверь позвонили.

Кит прошел через гостиную босиком. Прохладный деревянный пол никак не мог унять бурлящий внутри жар. Отпирая засовы, Кит держал одну руку на дробовике, установленном рядом с окном, выходящим на переднее крыльцо. Он посмотрел в глазок и увидел макушку Авы, ее лицо, искаженное линзой.

– Привет, – сказала она, когда Кит открыл дверь.

Девушка шагнула внутрь и поцеловала его в щеку. Кит понюхал ее волосы, вдыхая аромат женственности, прежде чем поцеловать ее чуть пониже уха, пробуя на вкус мягкую кожу. Такая чистая. Такая ангельская. Такая юная. Поставив на пол сумку, Ава выскользнула из зимнего пальто, и Кит подошел к ней сзади, чтобы помочь. На ней были серая водолазка, джинсы в обтяжку и кожаные сапоги до колен, такие же черные, как и ее волосы. Из-за макияжа загадочные глаза девушки казались еще темнее.

На Ките все еще была офисная одежда. Серые брюки цвета хаки, белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и болтающийся галстук на шее. Кит побрился в шесть утра, но щетина уже проступила. Он даже не потрудился привести себя в порядок или побрызгаться одеколоном. Несмотря на то что Кит был хорош собой, он знал, что сейчас выглядит не особо аппетитно. Но ему это и не требовалось. Только не с Авой.

– Ну, чем хочешь заняться? – спросила она.

Он просунул палец в петлю на ее ремне и притянул девушку к себе.

– Нежнее, – сказала она, игриво приподняв бровь. – Давай-ка полегче в этот раз.

Кит уткнулся лицом в шею Авы, и когда она повернула голову, то увидела по телевизору программу новостей. Репортер рассказывала о преступлениях Эдмунда Кокса.

Ава закатила глаза.

– Боже. Неужели тебе не хватает всего этого на работе?

Она высвободилась из его объятий, схватила пульт и начала переключать каналы. Кит стоял у нее за спиной, ожидая, мучаясь, стараясь не злиться.

– Выбирай что хочешь, – сказал он. – Без разницы.

Ава продолжала щелкать пультом, покачивая бедрами. Она остановилась на фильме с Дженнифер Энистон в главной роли, затем отошла назад и плюхнулась на диван, не отрывая взгляда от экрана. Кит навис над ней, будто родитель, собирающийся отчитать ребенка. Ава похлопала по месту рядом с собой.

– Давай, – сказала она, глядя на него своими глазами с поволокой. – Ты ведь этого хочешь, верно?

Кит прочистил горло, хотя ему нечего было сказать. Он затушил сигарету, сел рядом с Авой и обнял ее. Она прижалась к Киту, положив голову ему на плечо, ее рука медленно описывала круги по его животу, пальцы играли с пуговицами его рубашки. Взгляд Авы был прикован к телевизору. Кит закрыл глаза, и все ощущения обострились. Прикосновение кончиками пальцев к ее водолазке. Стойкий аромат ее шампуня.

Теплое тело прижималось к нему.

Ава была права. Именно этого он и хотел. Такая терапия стоила потраченных денег.

Гэри повернулся на бок и взглянул на часы на прикроватной тумбочке. Была четверть одиннадцатого утра. Проснувшись в восемь, он сходил пописать, а затем вернулся в постель и уставился в потолок. Он знал, что больше не заснет. Даже не хотел этого. Вставать было неохота, и причиной тому была не измотанность, а желание избежать повседневной мирской суеты.

Гэри Чатмон, работавший не по найму, сам определял свой график. Недостатком такой роскоши было то, что у него зачастую не было причин заводить будильник или выпрыгивать из постели с восходом солнца. Это позволяло депрессии каждое утро ложиться камнем Гэри на грудь, пригвождая его к матрасу. Несмотря на затяжную боль из-за Лейси, он никогда не признавал испытываемые чувства, хоть и осознавал эту тьму внутри себя. Это был угрюмый гость, приносящий с собой апатию и горечь – еще больше мусора на свалку его души. Иногда из-за этого Гэри оставался в постели до полудня, но сегодня ему было ради чего вставать.

Гэри свесил ноги с края кровати и сел, поводя плечами и хрустя позвонками, прежде чем подняться, словно зомби, восставший из могилы. Он никогда не включал обогреватель, когда спал, и холод в номере мотеля пронизывал насквозь, пагубно воздействуя на суставы. Гэри ворчал, натягивая брюки. Ему еще не было и пятидесяти, а колени уже подводили.

Надев фланелевую рубашку, Гэри раздвинул шторы, чтобы посмотреть, какой день его ожидает. Бледный солнечный свет заставил прищуриться. Клен перед домом был почти голым, несколько желтых листьев прилипли к стволу, остальные унесло ветром в канавы. Из-за утреннего инея создавалось впечатление, что окна машины запорошило снегом. Району это особой красоты, впрочем, не добавляло.

Гэри уставился на маленькую закусочную «Вкусно едим у Дотти» на другой стороне улицы. С настоящей жестяной крышей.

Такое только в Бийце.

Городок будто сошел со старого снимка из какого-то забытого времени, захолустный айсберг для горцев и бродяг. Его население составляло менее тысячи человек, ранчо и лачуги у реки располагались на большом расстоянии друг от друга. Мотель находился в центре, на деревенской улице, полной крошащегося бетона, битого стекла и заколоченных окон. Там была парикмахерская, перед входом в которую пожилые мужчины играли в шашки, а старый пес сидел под столом и наблюдал за прохожими глазами, пораженными катарактой. Еще имелись почтовое отделение размером не больше чуланчика для швабр, второэкранный кинотеатр и сельский магазин на грязной стоянке с телефонной будкой перед входом. Самым дальним от остальных зданием был джук-джойнт[10] с потрескавшейся вывеской над дверью: «Джуниорз».

Прошлой ночью Гэри припарковался на другой стороне улицы, наблюдая за тем, как в «Джуниорз» субботним вечером собирается толпа ради живой музыки и барбекю. Чернокожих посетителей было больше, чем белых, но соотношение мужчин и женщин было равным. Детям вход был воспрещен. Потягивая из фляжки, Гэри слушал доносившийся оттуда южный блюз. Он сделал несколько фотографий из своей машины, а затем отправился в мотель. Ему бы больше повезло в воскресенье, когда толпа не была такой плотной и шумной и люди могли слышать разговоры друг друга. Местные жители и так были настроены сдержанно, когда дело доходило до ответов на вопросы. Лучше у них ничего не спрашивать, пока они мертвецки пьяны и пытаются хорошо провести время. В этом мире мало путей к даже кратким мгновениям счастья, и, судя по тому, что Гэри видел в городке Бийц, радость была более редкой и ценной, чем бриллианты.

Может быть, это и заставило тебя сбежать из родного города, Джессика. Так вот что произошло? Ты уехала туда, где могла бы найти радость, обрести будущее? Трудно поверить, что это привело тебя сюда.

Выйдя на улицу, навстречу свежему утру, Гэри плотнее запахнул пальто и, засунув руки в карманы, с папкой под мышкой пересек улицу, направляясь в закусочную «Вкусно едим у Дотти». Ветер раскачивал сосны, остальные деревья уже поддались ноябрьской ржавчине. Небо было цвета могильных плит, воздух – холодным и влажным. Когда-то Гэри считал это время года романтичным. Возможно, именно поэтому сейчас ему было грустнее, чем обычно. Одинокие люди часто становились жертвами собственной сентиментальности, и ничто так не навевало уныния, как чудесные воспоминания.

Когда Гэри вошел в закусочную, его привлек запах бекона, и он сел за столик в глубине зала, подальше от других людей. Взглянув на меню, понял, что придется смириться с тем, что выбор блюд здесь не в пользу мужчины, у которого уже был первый сердечный приступ. К нему подошла симпатичная полненькая официантка с кофейником в руке и парой карандашей в пучке волос.

Гэри кивнул, и она наполнила его кружку.

– Вы здесь новичок, – сказала она.

– Вы, должно быть, привыкли к этому, раз уж мотель так близко.

Официантка покачала головой.

– Я не знаю, как это заведение остается на плаву.

– Может, это просто местечко для влюбленных.

Она фыркнула, рассмеявшись. Оглядела Гэри с головы до ног, оценивая его седые волосы и квадратную челюсть.

– Вы похожи на полицейского, – сказала она. – Вы с ребятами из ФБР?

Гэри наклонился вперед.

– Ребята из ФБР?

– Это единственные новые лица, которые я видела в этих краях за последнее время. Двое парней. Пробыли здесь недолго. Вы не с ними?

– Нет. – Он достал из папки визитку и протянул ей. – Гэри Чатмон. Частный детектив.

Официантка весело улыбнулась. Гэри заметил, что у нее сколот зуб.

– Ну надо же, – сказала она. – Прямо как в том старом сериале «Частный детектив Магнум». Я никогда раньше не встречала частных детективов. Не знала, что вы все еще в моде.

– Мы повсюду, то тут, то там. Сейчас я здесь, в Бийце. Ищу кое-кого.

Ее улыбка немного поблекла.

– Не волнуйтесь, – сказал ей Гэри. – Я не хочу никого втянуть в неприятности. На самом деле я пытаюсь кое-кому помочь. Видите ли, я ищу…

– Пропавшую девушку. – Официантка отвела взгляд. – Да, я так и подумала.

Гэри нахмурил брови.

– С чего вы взяли?

– Мистер, мы нечасто видим здесь новые лица, но раньше люди захаживали. И они всегда искали свою сестру, или дочь, или подругу, или еще кого-нибудь.

Гэри ждал продолжения.

– После всего, что случилось, – сказала официантка, – в этом городе поднялась большая шумиха. Думаю, мы все рады, что с этим покончено. По крайней мере, были рады, пока он снова не попал в новости.

– Эдмунд Кокс, – произнес Гэри, и это имя слетело с его губ как пепел.

Официантка выдохнула.

– Мы не любим произносить его имя в этих краях, мистер.

– Его преступления, о которых мы знаем, были совершены не здесь.

– Да, но он тут родился. Бийц больше ничем не известен. Родной дом самого знаменитого убийцы в стране со времен Джеффа Дамера. Не совсем то, что мы хотели бы видеть на вывеске нашего города, понимаете, о чем я?

Видя, что раздражение женщины растет, Гэри на время оставил тему Кокса. Он достал из папки фотографию.

– Послушайте, – сказал он, – я не пытаюсь ворошить прошлое. Я просто ищу пропавшего подростка. Семья девочки наняла меня, чтобы я ее разыскал. Вы не могли бы просто взглянуть?

– Ох, ладно.

Ее плечи поникли, но волнение исчезло с лица. Гэри протянул официантке фотографию худенькой китаянки семнадцати лет с длинными волосами и нежным взглядом. У нее были полные губы, а зубы – как из рекламы зубной пасты.

– Джессика Хонг, – сказал Гэри. – Из Мэривилла.

– Должно быть, она давно пропала. Этот псих уже некоторое время сидит в тюрьме. По крайней мере, сидел.

– Вы узнаете ее?

Официантка покачала головой.

– Извините. Не думаю, что когда-либо видела азиатов в этом городе. Думаю, именно поэтому он и уехал. У этого сумасшедшего ублюдка был свой типаж. Все эти бедные девушки… Что он с ними сделал… Это страшный грех. – Она вернула фотографию. – Ну что, теперь закажете что-нибудь? Не хочу показаться грубой, но меня ждут другие посетители.

Гэри убрал фотографию обратно в папку.

– Дайте мне минутку.

– Конечно. Посидите немного. – Она уже собиралась уйти, но обернулась и сказала, понизив голос: – Просто небольшой совет, мистер: будьте осторожны. Бийц – не самое подходящее место для того, чтобы что-то вынюхивать. В конце концов вы можете пожалеть о том, что нашли.

Гэри кивнул.

Он на это и рассчитывал.

Под синевато-пепельным небом река казалась чернильно-черной, что навело Эдмунда на мысль о контрактах, о сделках. Он ухмыльнулся и почесал спину под джинсовой курткой, которую украл в «Гудвилле». Куртка была в ковбойском стиле и странно сочеталась с его тюремными штанами, но люди, похоже, не обращали на него внимания. Днем Эдмунд держался подальше от других. Был только один человек, которого он хотел видеть, одна сделка, которую хотел заключить.

– Дом, милый дом, – сказал он, глядя поверх бурлящей воды.

Черные стены ущелья обрамляли реку, мертвые деревья торчали из трещин, напоминая перерезанные вены. Густые леса Бийца не изменились с тех пор, как Эдмунд был ребенком; он рос в этой долине, ловил белок на ужин и исполнял народные песни на двухструнной доске, прибитой к стене хижины. Уже тогда его любимыми были баллады об убийствах: Stagolee, Knoxville Girl и Down in the Willow Garden. С тех пор как Эдмунд научился ходить, он бродил по этим лесам в одиночестве, прислушиваясь к журчанию реки, стрекотанию насекомых, крикам невидимых ворон и сов. Он ставил ловушки на полевых мышей и пытал их складным ножом, просто чтобы послушать, как они кричат. Звуки смерти нравились Эдмунду больше всего, пока он не начал слышать музыку, доносящуюся со скалы, – соло-гитару, которая звучала столь же мелодично, сколь и фальшиво.

Блюз в местном стиле. Музыка дьявола.

Именно тогда Эдмунд стал осознавать свое призвание – еще до того, как дядя показал ему снимки военных преступлений, которые положили начало сексуальному пробуждению Эдмунда. Его дорогой дядя давно умер, но Эдмунд продолжал «творить» в лучших традициях семьи Кокс.

Он вытащил из кармана клочок бумаги и развернул. Из отрезанного пальца одной из его любимых все еще сочилась кровь. Передние зубы другой его поклонницы были разбросаны вокруг, а десны в тех местах, где Эдмунд вырвал зубы у нее изо рта, почернели.

– Красивые вещицы, – сказал он, разглядывая сувениры.

Сохраняя частички своих любимых, Эдмунд был ближе к ним. Он словно пленил не только их тела, но и души. И прелести добавлял тот факт, что одна из женщин добровольно отдалась ему.

– Я чувствую, что ты сейчас со мной, дорогая, – сказал он останкам Лори. – Ты глубоко внутри. Ты возвращаешься домой со мной. Теперь ты всегда будешь со мной.

Эдмунд отодвинул палец, чтобы рассмотреть выбитый глаз. Радужная оболочка была такой же черной, как и зрачок, белки́ пронизывали красные молнии. Он поднес глаз к губам для нежного поцелуя, затем уставился в эту мирную пустоту, ловя в отражении свой темный силуэт.

– Ты видишь меня таким, каким не могли видеть они, – сказал он ей. – Ты знаешь меня истинного.

Он завернул свои мясистые сокровища обратно в бумагу и сунул сверток в нагрудный карман, чтобы его любимые были поближе к сердцу.

Он начал спускаться по склону.

Впереди река выла как тысяча измученных душ, приветствуя Эдмунда Кокса и радуясь его возвращению домой.

Они искали не в тех местах.

Гребаные федералы.

Кокс ни за что не стал бы оставаться поблизости от тюрьмы Варден после побега. Он всегда был путешественником, смертельно опасным бродягой. Именно поэтому его было так трудно поймать. Если бы не этническая принадлежность его жертв, связь между преступлениями Кокса, возможно, и не была бы найдена. Его методы убийства были ужасными, но всегда разными. Удушение с последующим нанесением ножевых ранений; выстрел из дробовика с последующим обезглавливанием. Расчлененные тела. Раздробленные кости. Искалеченные половые органы. Единственная общая черта – все жертвы Эдмунда были азиатками. Большинство из них были молоды, но он также убил двух пожилых женщин. Самой юной жертвой была двенадцатилетняя девочка, которую Эдмунд изнасиловал и расчленил. Ее ноги и туловище были обнаружены, но руки и голову так и не нашли. Родственники опознали девочку только по кроссовкам с инициалами.

И теперь он снова на свободе. Кровь польется рекой.

Река.

В Бийце, родном городе Кокса, жертв не было. Также не получилось установить ни одного известного адреса. Некоторые верили, что где-то там, на Лощинной реке, есть хижина, но большинство считало, что это всего лишь городская легенда, история о доме с привидениями для детей из этой жалкой лесной глуши. Но Эдмунд был человеком разговорчивым, и Кит с напарником долго расспрашивали его, надеясь найти еще тела.

– Нет места лучше дома, – сказал им Эдмунд, когда они сидели напротив него в комнате для допросов. – Когда я был ребенком, это был один из моих любимых фильмов. «Волшебник страны Оз». Дороти шла по дороге из желтого кирпича, встречая по пути множество незнакомцев, в поисках волшебника.

– Так вот кем ты себя видишь? – спросил Кит. – Волшебником?

Эдмунд усмехнулся.

– Не-а. Я не он. Я Дороти.

Кит посмотрел на своего напарника, Дариуса Клэя, и они обменялись озадаченными взглядами. Детектив был широкоплечим чернокожим мужчиной из Чикаго, деловым и строгим. Он проявлял немалую сдержанность, выслушивая кажущиеся бессмысленными россказни Эдмунда.

– Ты шел по дороге, выложенной желтым кирпичом? – спросил Кит.

– Шел вдоль реки, – сказал Эдмунд с кривой улыбкой. – Как у вас с религией?

Детективы лишь молча уставились на этого сумасшедшего. Кит внезапно почувствовал себя опустошенным, как воздушный шарик с гелием, выпущенный из рук ребенка. Это ощущение прошло так же быстро, как и появилось, но оставило после себя смутное беспокойство.

– Там, откуда я родом, – продолжил Эдмунд, – мы обычно исполняем спиричуэлс. – Он хлопнул в ладоши и запел тихим голосом: – Воткну свой меч в золотой песок. Там, у реки. Там, у реки. Вниз по берегу реки. Взберусь на ту гору, спущусь по берегу реки. Вниз по берегу реки. Вниз по берегу реки. – Он перестал хлопать. – Большинство людей думают, что эта песня о крещении, но жители Бийца знают правду.

– И что же это за правда? – спросил Дариус.

Эдмунд помолчал, прежде чем ответить.

– Ну, точно не Иисус.

Размышляя обо всем этом, Кит допил четвертую чашку кофе и вышел в прихожую, чтобы обуться. На нем все еще была та же одежда, что и вчера, но он хотя бы побрился и причесался. Для доктора Макхью этого было достаточно.

Стояло очередное холодное серое утро, соответствующее настроению Кита, когда он ехал на работу. Мысли то и дело возвращались к Эдмунду Коксу. Этот человек был его преступником. При мысли о том, что кто-то другой мог задержать его, Кит заскрежетал зубами.

Остановившись на красный свет, он посмотрел на себя в зеркало заднего вида, вглядываясь в собственные глаза. Вместо окна в душу Кит увидел пустоту, которая встревожила его и заставила отвести взгляд.

Внезапно раздался громкий звук.

Выстрел.

Звук повторился, и Кит понял, что это был не выстрел, а гудок. Он поднял глаза и увидел, что горит зеленый свет. Человек, ехавший за ним, явно спешил. Должно быть, у него было дело поважнее, чем у Кита.

Войдя в приемную, Кит прошептал свое имя секретарше, не желая, чтобы другие люди знали, кто он такой. Он сел и уставился в ковер – не скроллил ленту, не листал журналы на столе. Просидел так, как ему показалось, очень долго. Когда Кита наконец вызвали, он был полон недовольства и, пожимая руку доктора Макхью, сжал ее немного крепче, чем обычно. Психиатр был невысоким лысеющим мужчиной с жидкой седой бородкой и брюшком. На нем были старомодные очки, а когда он сел и закинул ногу на ногу, Кит заметил, что под обычным деловым костюмом скрываются носки в стиле «тай-дай».

– Ну что ж, – сказал Макхью. – Детектив Дрейксон. Можно я буду называть вас Кит?

Кит кивнул. Возможно, если он будет вести себя хорошо, получится покончить с этими сеансами раньше и вернуться к работе.

– Итак, – сказал Кит. – Полагаю, вы хотите услышать о перестрелке.

– Если это то, о чем вы хотели бы поговорить.

– Я ведь для этого здесь, не так ли?

Доктор достал блокнот и карандаш.

– Нам не обязательно сразу переходить к инциденту. Мы можем говорить о чем угодно. Но если вы хотите начать со стрельбы, то пожалуйста. Это ваше время, Кит. Я хочу, чтобы вы чувствовали себя комфортно.

Вместо того чтобы откинуться на спинку дивана, Кит подался вперед, упершись локтями в колени. Чем скорее он поделится своими предполагаемыми чувствами по поводу смерти Джоша Негуса, тем скорее выйдет отсюда.

– Негус был частью банды, занимавшейся торговлей людьми, – сказал он. – Сексуальное рабство.

Он ожидал какой-то реакции от Макхью, но глаза-бусинки за стеклами очков оставались тусклыми.

– Информатор сообщил мне о местонахождении Негуса, и я решил проверить. Итак, я отправился в ту квартиру.

– Один? – спросил Макхью.

– Да. У меня были основания полагать, что Негус в бегах. Мне нужно было добраться туда как можно быстрее, если я хотел его поймать.

Ты производишь аресты и ради себя тоже. Ты хочешь славы. Заслуживаешь ее.

– Когда я приехал, – сказал Кит, – там был Негус. С ребенком.

Макхью молча наблюдал за Китом с каменным выражением лица.

– Этот ублюдок запаниковал, когда я забарабанил в дверь, – сказал Кит. – Я услышал крик ребенка, поэтому вышиб дверь и вытащил пистолет. Негус стоял, приставив пистолет к голове восьмилетней девочки. – Кит с трудом сглотнул. – Когда я велел ему бросить оружие, он послал меня к черту. Я пытался заставить его успокоиться и отпустить ребенка. Я не мог выстрелить в Негуса, потому что девочка служила живым щитом. Говорил, что он не обязан этого делать, что мы могли бы все обсудить. Он только рассмеялся и обозвал меня лживой свиньей. Этот псих, похоже, был пьян в стельку. Гребаный алкаш. Извините.

Макхью кивнул.

– Все в порядке.

– Я пытался образумить этого сукина сына, но он был безумен, одержим. Я ничего не мог поделать… он… он выстрелил девочке в голову. Прямо на моих глазах.

Теперь доктор казался немного встревоженным, и Киту было приятно видеть его беспокойство. Этот придурок и дня не продержался бы на месте Кита, но должен был обсуждать с копами их проблемы? Жалкое зрелище.

– Он бросил тело прямо на меня, – продолжил Кит, – пытаясь сбить меня с ног, замедлить. Вот тогда-то я и выстрелил.

Макхью повертел в руках карандаш, но ничего не записал. Кит ожидал от психиатра более бурной реакции.

– В общем-то, вот и вся история, – сказал Кит. – Я застрелил убийцу детей и теперь нахожусь в вынужденном отпуске.

– Это вас злит? – спросил Макхью. – Что вас заставили уйти в отпуск?

– Да, черт возьми. Я слишком долго и упорно трудился, чтобы другие люди говорили мне, будто я не гожусь для своей работы. Я стал детективом, когда мне было чуть за тридцать. Это немалое достижение.

Макхью кивнул.

– Как вы спите?

– Вроде нормально.

– Хуже прежнего? Или как всегда?

– Думаю, как всегда.

– Опишите свой обычный вечер.

Кит прикусил нижнюю губу. Он не мог признаться мозгоправу, что обычный вечер подразумевает обильное пьянство и, возможно, визит проститутки.

– Я сплю от семи до девяти часов, – солгал Кит. – Если только этому не мешают обязанности.

Макхью кое-что записал.

– А как насчет снов?

Кит никогда не опускал глаз, когда на него смотрел другой мужчина, но сейчас возникло искушение. Вместо этого он солгал еще раз:

– Я никогда не запоминаю свои сны.

Последовало короткое молчание.

– Расскажите мне, как вы себя чувствовали после стрельбы, – попросил Макхью.

Но Кит не мог.

– Как я уже сказал, я не в восторге от того, что нахожусь в отпуске.

– Я имею в виду саму стрельбу.

В голове Кита промелькнули крики маленькой девочки и яркая струя крови.

– Я сделал то, что должен был сделать, – сказал он.

Он чуть было не сказал, что жалеет, что не выстрелил раньше, что, возможно, мог бы спасти жизнь ребенка. Но тогда Макхью подумал бы, что у Кита депрессия, что он винит себя в случившемся. Это не очень хорошо отразилось бы на репутации Кита и только продлило бы отпуск, поэтому он держал рот на замке.

– Как ваша семейная жизнь? – спросил Макхью, снова меняя тему беседы.

– Вы спрашиваете, женат ли я? Разве такие вещи не должны быть указаны в моем личном деле?

– Я бы хотел, чтобы вы пояснили.

Кит вздохнул – не печально, а взволнованно.

– Ни жены, ни детей, и мне это нравится. Не хочу остепеняться. Это все равно что сдаться.

Брови Макхью приподнялись, и он что-то записал. Похоже, это замечание его заинтересовало.

– Я просто имею в виду… – продолжил Кит. – Я сейчас слишком сосредоточен на своей карьере.

– Вы встречаетесь с кем-нибудь?

Кит подумал об Аве, единственной постоянной женщине в его жизни, за которую ему приходилось платить.

– Ничего серьезного, – сказал он. – Есть несколько девушек, с которыми я встречаюсь, но я бы не стал называть ни одну из них своей девушкой.

– Вы когда-нибудь чувствовали себя одиноким?

Кит нахмурился.

– Эй, что за дела? Почему меня допрашивают о моей личной жизни?

– Вас расстраивает, что я говорю об этом?

– Я не расстраиваюсь, я… – Он остановил себя, прежде чем успел сказать «злюсь». – Просто немного раздражаюсь, вот и все. Я имею в виду, я здесь, чтобы поговорить о работе, а не о своей личной жизни, верно?

– И то и другое влияет на ваше психическое и эмоциональное состояние. После травмирующего опыта может оказаться весьма полезным наличие друзей и семьи в качестве группы поддержки.

– И мозгоправа тоже, верно?

Кит приказал себе перестать отпускать ехидные комментарии. Несмотря на конфиденциальность между врачом и пациентом, Кит знал, что этот человек все равно предоставит какой-то отчет капитану Райт, и хотел, чтобы там говорилось, что он в здравом уме, не злится, не провоцирует. Так что до конца сеанса Кит давал психиатру ответы, которые, по его мнению, были наилучшими, демонстрируя ровно столько грусти из-за инцидента, чтобы казаться нормальным, но чтобы на него не повесили диагноз «клиническая депрессия».

Когда сеанс завершился, Кит направился в ближайший бар.

Еще не наступил полдень. В баре было пусто, если не считать Кита, бармена и официантки, наполнявшей солонки и перечницы. За стойкой работал грузный мужчина средних лет. Официантка была, судя по виду, студенткой колледжа, с длинными светлыми волосами и подтянутой попкой в обтягивающих джинсах. Кит наблюдал за ней, потягивая виски и мысленно составляя список всего, что хотел бы с ней сделать. Было время, когда он попытался бы завязать с девушкой разговор, но эти дни остались далеко позади. Он был еще молод, но уже понял, что от свиданий больше проблем, чем пользы. Существовали и более простые способы переспать. Кит также честно признался психиатру, что не хочет жениться. В большинстве случаев бракоразводный процесс инициировала женщина, а затем ей доставались дом, половина имущества мужчины и даже возможность забрать его детей. Тем временем жены перестали быть женами. У них была своя карьера, они не занимались домашним хозяйством и не ставили во главу угла угождение своему мужчине. Кит не мог понять, зачем в наши дни какому-то мужчине вообще нужна жена. Это было просто неудачное вложение денег.

По телевизору, установленному за стойкой, шли новости. Кит не интересовался политикой или мировыми событиями. Только когда на экране появилась фотография Эдмунда Кокса, его внимание отвлеклось от задницы официантки. Хотя звук был приглушен, чтобы посетители бара могли слышать Lynyrd Skynyrd из музыкального автомата, программа сопровождалась субтитрами.

ФБР объявило Кокса в массовый розыск, и считается, что после побега на его счету еще несколько убийств. Две женщины, которые постоянно общались с Коксом во время его заключения и которых официальные лица называли поклонницами печально известного убийцы, были обнаружены мертвыми в жилом комплексе. Место преступления, по словам местного шерифа, демонстрировало крайнюю жестокость и неоспоримое зло. Женщины, чьи имена пока не разглашаются, были зверски убиты и расчленены.

Кит стиснул зубы.

– Лори, – прошептал он.

Чете Хонгов следовало лишь смириться с произошедшим и жить дальше. Их дочь Джессика пропала почти год назад. Будь девушка еще жива, ей сейчас был бы двадцать один год, но, учитывая все, что удалось выяснить Гэри, это было крайне маловероятно.

Мэривилл – родной город Джессики – находился недалеко от Бийца. Всего в трех часах езды. Мэривилл был гораздо более густонаселенным и развитым, но это было справедливо практически для любого другого города по сравнению с этим захолустным речным городком. Гэри не стал говорить семье Хонг, что едет в Бийц, чтобы продолжить поиски. Он руководствовался мрачным предчувствием, основанным на этнической принадлежности девушки и ее учебе – в частности, на эссе. Джессика усердно трудилась, стремясь получить докторскую степень по истории и фольклору Южной Америки. Прежде чем исчезнуть, она совершила несколько исследовательских поездок по сельским городам. Обычно она ездила туда с однокурсницами, но иногда и одна. Типичная отличница.

Джессика по-прежнему жила дома, но исчезла, не сообщив своей семье, что собирается куда-то уехать. Машина Джессики не была обнаружена, а после обыска в ее комнате выяснилось, что вещей девушка собрала немного, а это означало, что она не планировала надолго уезжать. Хонги не думали, что их дочь отправится в путешествие, не предупредив их, но Гэри полагал, что Джессика не ожидала, что ее не будет всю ночь. Она, скорее всего, планировала однодневную поездку в крошечный городок у черта на куличках. Джессика собиралась пофотографировать лачуги у реки, грунтовые дороги и собак на свалках, возможно, взять интервью у нескольких местных жителей и вернуться домой к ужину.

Но потом она встретила Эдмунда Кокса.

Конечно, у Гэри не было никаких доказательств. Это были всего лишь мрачные предположения. Как они с официанткой и обсудили ранее этим утром, в Бийце не было обнаружено никаких известных жертв Эдмунда Кокса, но он был родом из этого города. Безумец родился и вырос здесь, где-то на берегу Лощинной реки.

Учитывая все это, Гэри тщательно изучил Кокса. Будучи кочевником, Кокс тем не менее не пересекал всю страну. В основном он оставался на юге. В интервью, данных после обвинительного приговора, убийца часто упоминал свой родной город Бийц, но говорил в странной манере деревенской поэзии, его комментарии были туманными, никакой конкретики. Полиция и федеральные агенты прочесали леса Бийца в поисках потенциального места жительства Кокса, но так и не смогли его найти. Семья Коксов на протяжении многих поколений жила в изоляции, это была уединенная клика деревенщин, которые рожали дома и жили за счет земли, добывая и выращивая себе пищу. Они оставили после себя мало публичных записей, и жители Бийца не решались что-либо рассказать об этих людях. Будучи последним в роду, Эдмунд был единственным носителем их сокровенных секретов, и он был склонен делиться ими с журналистами не больше, чем с представителями правоохранительных органов.

Но Гэри считал, что привязанность Эдмунда к Бийцу была слишком сильной. Он должен был вернуться домой. Южане серьезно относились к своему происхождению, они даже отказывались снимать флаг повстанцев. Сельский парень наверняка хотел бы почтить свои корни. Даже убийца может проявить сентиментальность по отношению к месту, где он вырос. Эдмунд бродил по стране, совершая свои преступления – разумная тактика, позволяющая отсрочить задержание, а также найти предпочитаемый тип жертвы, – и, хотя он часто останавливался в других местах, Гэри полагал, что убийца в конце концов всегда возвращался домой.

До своего ареста Эдмунд, возможно, был в Бийце – в тот день, когда приехала Джессика Хонг. Возможно, они встретились в «Джуниорз» или в закусочной «Вкусно едим у Дотти».

Завязался разговор. Джессика задавала Коксу вопросы о городе. Быть может, он заманил ее к себе домой, в жалкую лачугу у реки, пообещав показать девушке какой-нибудь антиквариат или южные артефакты. Если полиция не смогла найти это место, то какие у них были шансы обнаружить тело Джессики? Вероятно, Эдмунд похоронил ее в неглубокой могиле под крыльцом или запер в ржавом сарае для инструментов. Возможно, она даже лежит на дне реки, с привязанными к телу камнями, чтобы не всплыть на поверхность.

Джессика могла быть где угодно, но Гэри был уверен, что она где-то в этом городе.

По крайней мере, то, что от нее осталось.

У него не хватило духу сообщить семье о вероятности такого ужасного исхода. Пока не найдется веских доказательств, будет лучше позволить им поверить, что их малышка, возможно, жива, особенно учитывая, что Гэри занимался этим делом всего несколько недель. После того как правоохранительные органы прекратили поиски их дочери, семья Хонг наняла следователя, который в течение нескольких месяцев «доил» несчастных, в итоге не выяснив ничего нового. Гэри Чатмон заменил этого мудака.

Это, безусловно, было интересное дело. Гэри и раньше занимался расследованиями, касающимися пропавших людей, но никогда прежде не подозревал, что в исчезновении замешан серийный убийца. Бо́льшую часть времени он расследовал случаи мошенничества со страховкой или наблюдал за мотелями в поисках свидетельств измен супругов. Этот случай взволновал Гэри – по крайней мере, настолько, насколько это возможно для человека, находящегося в депрессии.

Его расходы включали проживание в мотеле, и комната, хотя и была недорогой, была вполне приличной. Здесь были электрическая плита и мини-холодильник. У Гэри также имелся абонемент в тренажерный зал для принятия душа, а стирал он в прачечной. После всего, что случилось, Гэри терпеть не мог находиться в доме, поэтому продал, просто чтобы от него избавиться. Заодно появилась небольшая заначка на случай, если дела пойдут туго. Он всегда радовался возможности уехать из города на некоторое время. В отличие от тех парней с юга, Гэри Чатмон хотел все забыть.

Просматривая свои записи в ноутбуке, Гэри запил прописанные ему антидепрессанты газировкой, которую купил в торговом автомате. Он принимал таблетки достаточно долго, но единственными заметными изменениями были лишь побочные эффекты. Гэри набрал вес и не мог его сбросить, как ни старался, и, хотя у него все еще была эрекция, он редко достигал оргазма. Не то чтобы у него была сексуальная партнерша – ее не было с тех пор, как Гэри потерял Лейси, – но люди должны иметь возможность справляться со своими желаниями самостоятельно. Если лекарства и улучшили его настроение, то дополнительный слой жира на животе и невозможность испытать оргазм свели на нет некоторые из этих положительных эмоций. Тем не менее Гэри продолжал принимать таблетки, боясь, что все может стать еще хуже, если он бросит.

Личные документы Джессики Хонг были перенесены на ноутбук Гэри. Она не вела дневника, но там было множество эссе, отчетов и научных статей. Гэри прочитал их все, хотя неоднократно слышал, что в них нет никаких реальных указаний на ее местонахождение. Как и в большинстве случаев, Гэри мыслил иначе, чем все остальные.

Эссе, которое он сейчас читал, называлось «Блюз предсмертного письма».

В нем подробно описывалась история южной афроамериканской музыки, основное внимание уделялось дельта-блюзу и народным песням. Название отсылало к песне легенды блюза Сона Хауса. Многие другие блюзовые музыканты писали каверы на Death Letter Blues, в том числе Скип Джеймс и Мадди Уотерс – вариация под названием Burying Ground. В эссе был представлен обзор блюзовых песен двадцатого века, связанных со смертью, и баллад об убийствах, а также песен, в которых упоминались дьявол и черная магия. Здесь встречались имена Хаулина Вулфа, Джуниора Кимбро, Виктории Спайви и Скримина Джея Хокинса.

Джессика также рассказала историю Пэта Хэйра, блюзмена из Мемфиса, который записал песню под названием I’m Gonna Murder My Baby, а затем сделал именно это, застрелив свою девушку и офицера полиции в 1963 году. Она написала о Хадди Уильяме Ледбеттере, который получил прозвище Ледбелли, находясь в тюрьме за покушение на убийство. Затем Джессика поведала легенду о том, как икона блюза Роберт Джонсон отправился на перекресток, чтобы продать душу дьяволу в обмен на навыки игры на гитаре, и о том, как Джонсон вернулся домой потрясающим гитаристом и обрел известность. Увы, вскоре после этого, в 1938 году, он был отравлен.

Мрачная и неприглядная история местного блюза поразила Гэри, когда он впервые начал читать эссе Джессики. Он был знаком только с более современными и популярными блюзовыми музыкантами вроде Би Би Кинга и Рэя Чарльза. Этот жанр был давно украден белыми подражателями, такими как Эрик Клэптон и Стиви Рэй Вон. Гэри не видел особой разницы между чикагским блюзом и дельта-блюзом. Он не знал о темных корнях дельта-блюза, но теперь все встало на свои места. Люди, создававшие и исполнявшие блюз в этом стиле, жили в страшной бедности, испытывали боль, горечь и ужас. Миссисипи славился ужасающим отношением к чернокожим. История расизма была шокирующей даже для южного штата.

Джессика действительно провела глубокое исследование. Эссе были невероятно подробными и информативными, с цитатами и веб-ссылками на записи упомянутых песен. Она составила онлайн-плейлист, и Гэри включил его, продолжая читать. Изучение личности Джессики Хонг превратилось в познание американской истории, музыки и фольклора.

Гэри потратил на чтение целый час, прежде чем снова вернуться к эссе, которое и привело его в Бийц, эссе, которое так и осталось незаконченным.

От названия у него всегда мурашки бегали по коже.

«Кровь в воде: Запутанная легенда о Речнике».

Джун так упорно трудилась, чтобы выбраться из этого богом забытого места, что никогда не думала, что вернется в Бийц. Пребывание здесь стало суровым напоминанием обо всем, чего она избежала и что мог породить только этот ужасный город: о бедности, невежестве, безнадежности. Джун хотела уехать из Бийца еще до того, как ее возраст достиг двузначных цифр, и предприняла несколько безуспешных попыток сбежать, прежде чем ей это удалось в возрасте пятнадцати лет. Попутно она воровала то, что ей было нужно. Теперь Джун исполнилось восемнадцать – по закону она была взрослой женщиной, – и она добровольно вернулась на свою отвратительную родину. Удивительно, как изменились времена.

Однако Бийц не изменился. Это был все тот же убогий, полуразрушенный деревенский берг, каким он всегда был и всегда будет, похожий на старый заброшенный сортир. Прогуливаясь по потрескавшимся тротуарам в центре города, Джун с омерзением смотрела на южные трущобы. Крошащийся бетон и ржавые заборы. Прогнившие деревянные дома, поглощенные неумолимой дикой природой.

Джун ненавидела это место и всех, кто в нем жил.

В том, что Бийц породил плодовитого убийцу, не было ничего удивительного. Жизнь здесь пробудила в девушке склонность к насилию. В скольких драках она участвовала, будучи школьницей? Сколько раз фантазировала о том, как подожжет этот гребаный город? Так много мечтаний о том, чтобы выплеснуть свое разочарование через кровопролитие.

Был прохладный ноябрьский день. Легкий ветерок развевал длинные черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и Джун плотнее запахнула армейскую куртку. Прошлой весной она стащила ее с барного стула, когда пыталась заработать на жизнь в Чарльстоне. Это был просто еще один захолустный городок в длинном списке. Джун поправила рюкзак. Под ее поношенными ботинками захрустел гравий, когда она переходила улицу, обходя выбоины на пути к мотелю «Саншайн», удивляясь, что он все еще стоит. Парковка была усеяна окурками и осколками стекла от разбитых пивных бутылок. Дверь одной из комнат отсутствовала, проем был заклеен черными мешками для мусора с размытой надписью «НЕ ВХОДИТЬ», сделанной белой краской из баллончика. Из-за мусорного контейнера выскочил опоссум и бросился в лес. Джун почувствовала некоторое родство с этим бродягой, прокладывающим себе дорогу в жизни.

Вестибюль представлял собой небольшую комнату со стойкой регистрации. По портативному черно-белому телевизору показывали игровое шоу. Ни компьютера, ни стульев, ни растений. Пожилой мужчина за стойкой был худ как скелет, но с выпирающим животом. Джун потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это была невылеченная грыжа. Брови старика были длинными и тонкими, под стать его бороде, и он жевал спичку, приглашая девушку войти. Джун повезло. Мотель «Саншайн» был одним из немногих мест, где для оплаты проживания не требовалась кредитная карта – только удостоверение личности с фотографией и наличные. Старик не мог позволить себе отказать кому-либо. Она заплатила сорок долларов, и ей выдали ключ – в третью из пяти комнат.

– Приятного пребывания, – сказал старик.

Выходя, Джун почувствовала на своей спине взгляд его молочных глаз.

Несмотря на чистоту, номер красотой не отличался. На потолке были пятна от воды, а на ковре – прорехи. Это был номер для некурящих, но в нем воняло пепельницей. На покрывале даже были дыры, прожженные сигаретами. Прикроватный столик шатался, а когда Джун зажгла лампу, загорелась только одна из двух лампочек. Вай-фая не было, только радиочасы и старый телевизор. Когда Джун села, кровать застонала как механический бык.

Ни один из этих недостатков не беспокоил Джун. Это было всего на одну ночь. Завтра она отправится в лес – в его лес. Она вернулась в Бийц только потому, что ожидала, что он тоже туда отправится.

Дом, милый дом.

– Нет места лучше дома, – пробормотала она.

Джун прочитала статью, в которой говорилось, что Эдмунд Кокс был фанатом «Волшебника страны Оз». Журнал лежал в ее рюкзаке вместе с другими. За последний год она много чего прочла об Эдмунде, стараясь понять непостижимое, но это было все равно что пытаться собрать кубик Рубика с завязанными глазами. Эдмунд был загадкой, настолько чуждой, что едва ли походил на человека. Возможно, именно поэтому многие называли его монстром, но Джун не мыслила такими упрощенными категориями. Она знала о характере преступлений этого человека, но это не раскрывало природу самого человека. Было легко назвать его воплощением зла, но это не позволяло проникнуть в суть вещей.

Понятие зла было всего лишь обобщением, которое люди использовали, чтобы лучше спать по ночам. Проще назвать кого-то злодеем, чем пытаться понять, почему он насиловал и убивал невинных женщин.

Люди считали безумием все, чего не могли постичь. Джун поняла это на собственном горьком опыте. В ее жизни было мало людей, и она никому из них не рассказывала о своих планах. Ей бы заявили, что возвращаться в Бийц – безумие, особенно с той целью, которую она преследовала, но Джун была достаточно умна, чтобы не слушать других. Этому ее тоже научил горький опыт.

Когда она откинулась на спинку кровати, из соседней комнаты донеслась тихая музыка. Джун сбросила ботинки и закрыла глаза, чтобы отдохнуть, позволив приглушенной мелодии погрузить ее в дремоту. Ей всегда нравился блюз.

Пол снова заглянул в крошечную коробочку, как будто кольцо могло исчезнуть. Ему просто нравилось смотреть на него. Золотое кольцо приятно касалось кончиков его пальцев, бриллиант сверкал при естественном освещении. Услышав, что Шона возвращается с прогулки в лес, Пол закрыл бархатную коробочку и положил обратно в передний кармашек своего рюкзака, где она будет лежать до тех пор, пока не настанет подходящее время.

Появившись из-за кустов, Шона улыбнулась своему парню. Этот взгляд мог заставить его сделать что угодно, и, хотя Пол знал, что окончательно потерял голову, его это устраивало. Любовь к Шоне вспыхнула быстро и росла стремительно, и Пол был уверен, что делает правильный выбор, несмотря на то что они были вместе всего пять месяцев.

Он просто надеялся, что эти чувства взаимны.

Иногда у Пола возникало ощущение, что Шона знает, что он задумал. Путешествие на каноэ было его идеей – трехдневная экскурсия в уединенном месте, около сорока миль по нетронутой дикой местности. Планируя длинные выходные, он исследовал реки и выбрал сельскую местность на юге, о которой большинство людей никогда не слышали. В этом и был весь смысл – уединение и красота природы, две вещи, которых у них никогда не было дома, в Вашингтоне.

– Разве здесь не великолепно? – спросил Пол.

Шона кивнула и выглянула с берега, любуясь спокойной рекой, пробивающейся сквозь заросли и несущей по своей темной поверхности опавшие листья. Осень постепенно переходила в зиму, кора хилых деревьев побледнела.

– Впрочем, ты куда великолепнее, – сказал Пол своей девушке.

Она закатила глаза, но улыбнулась:

– Ну-ну.

Пол не шутил. Шона была очаровательной брюнеткой, которой едва исполнилось двадцать семь, с каштановыми глазами и широкими бедрами. Пол был всего на два года старше, но всегда считал, что она ему не по зубам. У него никогда не было настолько привлекательной девушки. Но внешность – это еще не все. Шона была также умна и изобретательна, обладала хорошим музыкальным вкусом и отличным чувством юмора. Даже его мать, которая всегда считала, что подружки Пола недостаточно хороши для него, любила Шону, как и остальные члены его семьи. Как будто она была создана специально для него.

– Итак, – сказала она, – ты готов вернуться к плаванию?

Пол прикусил нижнюю губу.

– Через минуту.

Он взял Шону за руку, и она села рядом с ним на поваленное дерево, уткнувшись носом ему в плечо. Пол поцеловал ее в макушку.

– Здесь действительно красиво, – сказала она. – Так спокойно.

– Приятно отдохнуть от городского шума.

– Где мы сейчас находимся?

– Не уверен. Это Лощинная река, но я не знаю, как называется это место.

– Меня устраивает глушь, – сказала Шона, обнимая его за талию. – Так ты будешь полностью в моем распоряжении.

Как бы тебе понравилось, если бы я принадлежал только тебе до конца жизни?

Подходящее ли сейчас время? Пол хотел создать памятные воспоминания. Может, ему стоило дождаться заката или даже восхода солнца, но с приближением зимы дни становились все мрачнее. Кроме того, его мучила тревога. Чем скорее он сделает Шоне предложение, тем скорее успокоится и, если она согласится, сможет по-настоящему насладиться путешествием на каноэ.

– Детка… – начал Пол.

Шона посмотрела на него снизу вверх, и в этих мягких карих глазах Пол увидел свое будущее. И оно выглядело абсолютно идеально. Он тайком потянулся к молнии на рюкзаке.

Прочистив горло, Пол продолжил:

– Я хочу, э-э… Я хочу спросить тебя кое о чем.

Звук ломающихся веток заставил Пола прерваться на полуслове. Шум становился громче, шаги приближались. Они с Шоной обернулись и заметили громоздкую фигуру между редкими деревьями. Пол встал, почувствовав, как Шона потянула его за запястье, словно прося сесть обратно, хотя он и не был уверен почему.

– Черт, – прошептал он. – Надеюсь, это не частная территория.

Шона не ответила.

Она смотрела на мужчину, идущего по дорожке. Он был широкоплечим, коренастым, с седеющими волосами и обветренным лицом, скрытым в тени. Его джинсовая куртка не сочеталась с брюками, которые больше походили на пижамные штаны. Что-то в этом парне вызвало у Пола беспокойство. Если он рыбак или лесоруб, где его снаряжение? Он в лесу один, без походного рюкзака. Даже без собаки. Возникало много вопросов.

Шона тоже встала, держа в руке рюкзак.

– Детка, нам пора идти.

– Думаешь?

– Что, если это его собственность? Возможно, он не слишком приветлив с нарушителями границ.

– Но если мы резко уйдем, это будет выглядеть так, будто мы в чем-то виноваты. Мы просто остановились на привал. Ничего особенного.

– Да, но…

Пол посмотрел на свою девушку, которая, как он надеялся, к концу дня станет его невестой, и решил, что так будет лучше. Он собрал свой рюкзак как раз в тот момент, когда незнакомец подошел к ним.

– Привет, – сказал здоровяк.

Теперь Пол увидел его лицо. В бледном ноябрьском свете оно казалось серым. На шее у мужчины был шрам размером с четвертак. В этом горце было что-то знакомое, но, вместо того чтобы успокоить Пола, это заставило его нервничать еще больше. Знакомый облик вызывал тихий ужас.

– Мы как раз собирались уходить, – выпалил Пол.

Горец оскалил жуткие зубы.

– Отправились в небольшое путешествие, м-м?

– Да, – сказал он, закидывая рюкзак за плечи. – Вверх по реке.

Пол почувствовал, как Шона подталкивает его к каноэ. Она молчала, даже когда горец обратил на нее взгляд своих черных глаз, оглядывая с головы до ног, словно выбирал кусок мяса.

– Это твоя дорогуша? – спросил он Пола, не сводя глаз с Шоны.

Несмотря на то что день был прохладный, Пол начал потеть. Шона снова потянула его за рукав.

– Послушайте… – Голос Пола звучал слабее, чем ему хотелось бы. – Нам действительно пора идти…

Горец шагнул вперед, напевая себе под нос:

– О, моя дорогая Клементина. Ты потеряна и ушла навсегда. Ужасное горе, Клементина…

Шона устремилась к берегу. Пол последовал за ней, оба двигались так быстро, как только могли, не переходя на бег. Горец преследовал их, продолжая петь серенаду, и его зловещий баритон становился все громче.

– Ударилась своей мягкой головкой о камень, упала в пенящийся рассол… Рубиновые губки над водой, выдувающие нежные пузырьки.…

Пол помог Шоне забраться в каноэ. Ее прекрасные глаза потемнели от тревоги. При виде ее страха Пола бросило в жар. Если он не может защитить Шону, как у него может хватить наглости просить ее руки? Он повернулся лицом к этому подонку, полный решимости оказать сопротивление.

– Тебе следует отвалить, – сказал Пол, указывая на него.

Для своего роста горец двигался быстро, его рука скользнула за спину и вернулась с ножом. У Пола пересохло во рту. Это был не перочинный или охотничий нож. Это был кухонный нож – нож для разделки мяса, – покрытый чем-то похожим на засохшую кровь.

Пол сомневался, что мужчина свежевал оленя. Он примирительно поднял руки, надеясь образумить незнакомца, но, когда тот бросился на него, Пол понял, откуда его знает. Понял, что не будет ни вразумлений, ни переговоров, ни побега.

– Шона! – крикнул он, но не для того, чтобы девушка пришла ему на помощь, а чтобы она воспользовалась возможностью и начала грести, пока Пол пытается отбиться от незнакомца.

Только он больше не был незнакомцем. Нет, он был слишком уж знаменит.

И скоро Пол тоже станет знаменитым.

Кровь хлынула из живота молодого человека, согревая руку Эдмунда, когда он вонзал лезвие в тело и вытаскивал его, нанеся дюжину ударов за считаные секунды. Хотя бедняга пытался сопротивляться, он был всего лишь тощим городским мальчишкой из поколения неженок. Вероятно, он никогда в жизни не дрался. Эдмунд провернул лезвие, а затем выдернул, и живот парня с громким хлопком распоролся. Все это время девушка по имени Шона визжала и плакала, чем только возбуждала Эдмунда. Он швырнул молодого человека в грязь.

К удивлению Эдмунда, Шона попыталась спасти своего кавалера. Она размахивала веслом, но была не более искусна в бою, чем ее парень. Эдмунд с легкостью уклонился от атаки, и, когда весло пролетело мимо, Шона потеряла равновесие. Эдмунд схватил ее за волосы, предотвратив падение, но в то же время пнул в живот, заставив выронить весло. Шона застонала, когда из нее вышибло воздух, испустила тихий вздох вроде тех, что бывают после оргазма. Эдмунд сжал зубы. Он дернул Шону за волосы, запрокинул ее голову назад и заставил опуститься на колени. Идеальная позиция для такой хорошенькой девчушки.

– Ты потрясная штучка, – сказал он.

Шона крепко зажмурилась. От тяжелых вздохов ее грудь вздымалась и опускалась, и Эдмунд представил, как, должно быть, выглядят ее груди под рубашкой и как будут выглядеть, если их оторвать от грудной клетки. Он ждал, что Шона начнет умолять сохранить ей жизнь, но она только дрожала. Ничего. В конце концов они все умоляли. Вот тогда-то и начинался торг, маленькая забавная игра, в которую жертвы всегда проигрывали.

– О, моя дорогая… – пел Эдмунд.

Он провел лезвием по щеке Шоны, не повредив кожу, но позволив крови ее парня стекать по лицу.

– О, моя дорогая…

Шона вздрогнула, словно продрогшая собака в зимний день. Эдмунд прижал кончик лезвия прямо к ее правому нижнему веку.

– О, моя дорогая Клементина.

Эдмунд надавил чуть сильнее, впиваясь в веко Шоны. Он вспомнил Евангелие от Матфея, которое его заставляли слушать в детстве, всю эту религиозную поэзию, извергаемую сумасшедшим проповедником.

– «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, – процитировал Эдмунд, – вырви его и брось от себя».

Его новая избранница пыталась бороться, но Эдмунд был гораздо сильнее и более решительно настроен причинить боль, чем она – избежать ее. Шона кричала, но вокруг никого не было, чтобы услышать ее. Это была прекрасная песня о любви только для него, и, хотя девушка умоляла сохранить ей жизнь, Эдмунд знал, что так будет лучше для нее, лучше для них обоих.

– Господи Иисусе, – сказал Кит, кладя фотографию поверх остальных и закрывая папку.

Он и раньше видел, на что способен Эдмунд Кокс, когда осматривал свежие места преступлений, ступая по следам безумца, но так и не смог привыкнуть к уровню жестокости по отношению к жертвам. Это была настоящая кровавая бойня, зрелище было настолько гротескным, что надолго врезалось в память.

Сидевший напротив Кита Дариус Клэй потянулся за папкой и отложил ее в сторону. В его глазах виднелась усталость. Учитывая срочность розыска, Кит мог лишь представить, как долго, должно быть, работал без продыху его напарник.

– Я не могу в это поверить, – сказал Кит. – Как, черт возьми, ему удалось собрать двух своих поклонниц в одном месте?

Дариус вздохнул.

– Мы не знаем. Это была квартира Лори. Сначала мы подумали, что другое тело принадлежит ее сестре, потому что они жили вместе. На самом деле оно принадлежало Нико Хаяши. Несмотря на то что она была азиаткой, а Лори – белой, девушки были настолько изуродованы, что их было трудно отличить друг от друга. Все равно что складывать два пазла одновременно.

– Клянусь, – сказал Кит, постукивая ногтями по бутылке с пивом, – эти две сучки были почти такими же больными, как и он.

– Почти.

– Мне неприятно это говорить, но они сами напросились. Я не говорю, что они заслужили подобное, но…

– Другого от Эдмунда Кокса им и ожидать не стоило.

– Вот именно. – Кит прикончил бутылку. – Он, конечно, не терял времени даром и приехал к ним. Как думаешь, девчонки знали, что он хочет сбежать? Может, как-то помогли ему?

– Я не представляю, как они могли это сделать.

Напарники были поглощены побегом Эдмунда. Дариус ничего не утаивал, сообщил Киту все новости, которые тот пропустил, находясь в отпуске. Кит был благодарен своему партнеру за уделенное время. Он знал, насколько это ценно. Но теперь, после того, как увидел репортаж по телевизору, ему захотелось узнать больше.

– А что насчет сестры Лори? Эбби, верно?

Дариус кивнул.

– Она пропала. Есть некоторые опасения, что Кокс мог взять ее в заложники…

– Эдмунд Кокс не берет заложников.

– Согласен. Если мы когда-нибудь найдем эту женщину, то обнаружим только труп.

– Лучше бы они позволили мне вернуться, – раздраженно сказал Кит. – Я должен был заняться этим делом. Я изучал этого больного ублюдка годами. Мы с тобой знаем о Коксе больше, чем большинство тех придурков, которые сейчас ведут расследование.

– ФБР этим занимается.

– К черту ФБР. Будь федералы умнее, они пришли бы поговорить со мной после побега Кокса. Вернули бы меня на службу, чтобы я помог найти эту мразь.

Дариус пожал плечами.

– Я не знаю, зависит ли это от них, но сейчас федералы всем руководят.

– А толку? Кокс уже забрал две жизни с тех пор, как сбежал. Нам известно о двух жертвах – вероятно, о трех, если считать сестру. И это наверняка еще не все. Ты знаешь, насколько ненасытна его жажда крови. Кокс не остывает между убийствами, как это делают большинство серийных убийц. В его случае хаос никогда не прекращается.

– Он снова в бегах, – сказал Дариус. – Угнал машину одной из жертв, когда скрылся с места преступления, и даже автомобиль до сих пор не смогли найти, не говоря уже о Коксе.

– А как насчет тебя? Как думаешь, куда он делся?

– Черт, чувак. Кто, блин, знает? – Дариус глубоко вздохнул. – Мы прочесали его прежние места проживания, но их у Кокса было чертовски много. Он жил во множестве разных городов и оставлял трупы в разных штатах. Но федералы считают, что Кокс все равно не вернется ни в одно из этих мест. Они думают, что ублюдок слишком умен и поймет, что его будут искать там. Вот почему они отозвали своих людей.

– Что? – удивленно спросил Кит. – Уже?

– Ответственные лица сейчас направили поиски в другое русло. Не спрашивай в какое. – Он пожал плечами. – Сейчас федералы все держат в тайне, так что есть много секретной информации, в которую я не посвящен. А поскольку я нахожусь в неведении, многое из того, что они делают, мне совершенно неясно.

С наступлением ночи напарники выпили еще по бутылке, и разговор перешел на личные темы. Дариус спросил, как проходят сеансы Кита у психиатра, но никто не упомянул о стрельбе в Джоша Негуса. Кит настоял на том, чтобы оплатить счет в баре, а Дариус заверил, что будет держать партнера в курсе дел, но не может обещать многого сейчас, когда федералы контролируют каждый его шаг. Но это не означало, что нет иного доступа к информации. Нужно было просто знать, где искать, и у Кита возникла неплохая идея.

Несмотря на то что он выпил четыре кружки пива, Кит был далеко не пьян и не собирался позволять уровню алкоголя в крови остановить его. Он закурил сигарету, сел в свою машину и поехал к шоссе, направляясь на юг.

Музыка была гипнотической, потусторонний вихрь звуков, не похожий ни на что из того, что Гэри слышал раньше. В отличие от многих блюзовых песен, это были оригинальные композиции с жутковатым, призрачным вокалом, рассказывающие истории разбитых сердец, похоти и жестоких преступлений. В «Джуниорз» было не так оживленно, как по выходным, но несколько посетителей кружились на маленькой танцплощадке перед еще меньшей сценой, где пожилой чернокожий мужчина пел, сидя на табурете и перебирая струны на электрогитаре. Двое молодых людей подыгрывали блюзмену, один – на бас-гитаре, другой сидел за потрепанной барабанной установкой. Открытый футляр от гитары был полон бумажных долларов и четвертаков.

На куске картона была надпись маркером, гласившая: «Молния Буба Барлоу».

Гэри оглядел заведение со своего барного стула. Это был южный дайв-бар, который стал еще интереснее благодаря живой музыке и деревенской атмосфере, заставившей Гэри почувствовать, будто он сделал несколько шагов назад во времени. Все здесь было устаревшим. Редкие лампочки излучали болезненно-желтое сияние, освещая автомат для продажи сигарет и музыкальный автомат в стиле 50-х. Кто-то обмотал барные стулья изолентой, чтобы заклеить трещины. Аромат куриного стейка, соуса чили и жареной окры, доносящийся из кухни сзади, пробудил у Гэри аппетит.

– Вы в порядке? – спросил бармен, указывая на пустой стакан из-под лимонада. – Хотите еще?

Гэри кивнул. Бармену было чуть за пятьдесят, его волосы были растрепанными и жесткими. Гэри подумал, что он похож на Джесси Джексона. Бармен снова наполнил стакан и вытер пролитые капли тряпкой, посеревшей от частого использования и редкой стирки. Гэри положил на стойку пятидолларовую купюру.

– Доливаю бесплатно, – сказал бармен, – если только не хотите алкоголь.

– Не-а. Это вам.

– Премного благодарен.

Бармен спрятал деньги в карман.

Гэри же надеялся быстро окупить свои инвестиции:

– Можно ли задать вам несколько вопросов?

Лицо бармена изменилось. Он уже казался настороженным, что могло обескуражить любого детектива.

– О? – сказал бармен, и его улыбка испарилась.

Гэри все равно продолжил:

– Я новичок в этом городе и…

– Черт, чувак. Ты действительно думаешь, что я не в курсе?

Гэри ухмыльнулся. Вполне справедливо. В таких маленьких поселениях, как Бийц, все, как правило, знали друг друга. Даже лесным отшельникам приходилось приезжать в город за припасами. Гэри также выделялся своими серыми брюками и блейзером, новыми ботинками и рубашкой на пуговицах. Он был элегантным, современным мужчиной. Многие здешние мужики, вероятно, вообще не носили рубашек в теплое время года. Сейчас, когда похолодало, они надевали фланелевые рубашки, чтобы не мерзнуть в комбинезонах, но костюмы не жаловали. Черные или белые, все жители Бийца были деревенщинами и горцами – реликтами ушедшей эпохи, словно сошедшими со страниц романов Кормака Маккарти и Тони Моррисон.

– Я здесь проездом, – сказал Гэри. – Кое-кого ищу. Подругу.

– Не видел здесь ни одного нового лица, кроме вашего.

– А как насчет нескольких месяцев назад? Моя подруга наверняка больше моего бросалась в глаза.

Он достал из кармана пиджака фотографию Джессики Хонг. На снимке она была в воздушном свитере, стояла перед садом, полным бугенвиллей, а улыбка ее была яркой, как звезда, которая, как опасался Гэри, уже погасла.

Бармен мельком взглянул на фотографию.

– Ничем не могу помочь, мистер.

– Послушайте, я не коп, если вас это беспокоит. Вы уверены, что не хотите рассмотреть получше?

– Говорю же, не видел ее.

– Вы уверены?

– Я бы вспомнил японку.

– Китаянку, – поправил Гэри. – Ее зовут Хонг. Джессика Хонг.

Бармен покачал головой, намекая, что Гэри не очень внимательно слушает. Он начал протирать всю стойку, лишь бы отойти подальше.

– Послушайте, – сказал Гэри. – У меня есть основания полагать, что эта девушка стала жертвой Эдмунда Кокса.

Бармен застыл, и время, казалось, остановилось вместе с ним.

– Мы не говорим о нем в этих краях.

– Я просто пытаюсь найти…

– Я сказал, мы не говорим о нем. Никогда.

Гэри знал, что настаивать не стоит, поэтому сменил тему:

– Как насчет Речника?

Бармен теперь и вовсе окаменел, его лицо посерело. Он выпрямился, двигая челюстью, как будто жевал табак.

– Зачем вы пришли сюда и спрашиваете обо всем этом? – спросил он.

– Моя подруга, – сказал Гэри, – изучала южный фольклор. Она написала эссе о местном блюзе и еще одно – про легенду о Речнике.

– Черт. – Бармен язвительно улыбнулся. – Я ничего не знаю ни о каких небылицах, мистер. Я просто подаю напитки, ясно?

Но Гэри ему не поверил. Нервозность мужчины выдавала то, что он пытался скрыть. Интуиция детектива подсказывала Гэри, что история Речника имеет какое-то отношение к Эдмунду Коксу. Разве такая мрачная легенда не оказала бы влияние на серийного убийцу, который родился здесь?

Гэри положил на стойку еще одну пятерку.

– Да ладно вам. Что тут такого, если это всего лишь легенда?

Бармен уставился на деньги, затем пристально посмотрел на Гэри, прежде чем схватить купюру. Огляделся по сторонам, прямо как стукач.

– От расспросов о Речнике больше вреда, чем вы можете себе представить, – тихо сказал он. – Лучший совет, который я могу вам дать, – убирайтесь отсюда к чертовой матери.

Гэри нахмурил брови.

– Вы меня выгоняете?

– Я имею в виду, убирайтесь к черту из Бийца. Вам не следует тут шастать и задавать лишние вопросы. Только не здесь, мистер. Особенно если речь об этих сказках.

Бармен, казалось, был на пределе. Осознав это, Гэри поблагодарил его за уделенное время и прошелся по джук-джойнту, наблюдая, как пальцы Бубы Барлоу молниеносно перебирают струны гитары, оправдывая его прозвище. Гэри наблюдал за посетителями, которые двигались среди теней словно призраки. Чернокожая женщина покачивала пышными бедрами, подняв руки вверх и щелкая пальцами. На вид она была примерно ровесницей Гэри и была одета в выцветший сарафан, без обуви, с розовым лаком на ногтях ног и мускулистыми икрами.

Когда песня закончилась, Буба сделал паузу, чтобы глотнуть виски, а Гэри подошел к женщине. Он собирался задать ей те же вопросы, что и бармену, но крупный белый мужчина с татуированными руками первым подошел к ней. Женщина улыбнулась, когда он обнял ее за плечи. Когда тяжелый взгляд мужчины упал на Гэри, он двинулся дальше и теперь, оглядывая зал, почувствовал на себе множество других взглядов.

Незнакомец в чужой стране.

Бийц был так же приветлив, как забор из колючей проволоки.

Буба с группой заиграли другую мелодию. От текста у Гэри волосы на затылке встали дыбом.

– Тот старик у реки, детка, – пропел Буба. – Я направляюсь в его дом в горах. Речник встретит меня, привезет женщин и золото. Когда ты отправишься вниз по реке, детка, лучше отдай ему свою душу.

Худощавый музыкант заиграл гитарное соло в стиле хеви-метал, хотя группа придерживалась блюзового ритма. Остальная часть текста намекала на то, о чем Гэри читал в эссе Джессики Хонг, – мифический человек-отшельник, живущий в хижине у реки, исполняет желания, но ужасной ценой, своего рода человеческая версия обезьяньей лапы. Это была сказка в духе Фауста. Некоторые называли Речника призраком. Другие клялись, что он заблудший демон или служитель Сатаны. Хотя бармен дал понять, что люди скупы на слова, когда речь заходит о местных легендах, традиция использовать песни для выражения запретного была такой же старой, как сама музыка.

Группа завершила выступление кавером на песню Джона Ли Хукера Burnin’ Hell, после чего музыканты спустились по ступенькам и направились к бару. Гэри последовал было за ними, но заметил, что бармен наблюдает за ним с недобрым блеском в глазах. После песни о Речнике бармен чертовски хорошо понял, чего добивается Гэри. Он махнул рукой, и из-за угла, раздувая ноздри, вышел чернокожий мужчина, еще более крупный, чем парень с забитыми татуировками руками. Гэри направился к выходу, но вышибале этого показалось недостаточно. Он преследовал Гэри как хищник, и, как только Гэри открыл дверь, вышибала схватил его за шиворот и прижал к дверному косяку.

– Убирайся! – рявкнул он. – Если явишься сюда еще раз, то пожалеешь, что вообще родился на свет.

Протиснувшись в дверной проем, Гэри вышел на посыпанную гравием стоянку. В кобуре на лодыжке был спрятан пистолет, но Гэри никогда не доставал его, если не собирался пустить в ход. Он поправил пиджак, оглянулся на вышибалу, но ничего не сказал. Тот захлопнул за ним дверь. Гэри глубоко вздохнул. Это был не первый случай, когда его вышвыривали из заведения, но все равно малоприятный.

Он подошел к своей машине, отъехал на небольшое расстояние, припарковался и достал из дорожной сумки бинокль. Пришло время испытать силу терпения.

Прошел почти час, прежде чем Буба вышел на улицу. К джук-джойнту подъехал ржавый фургон 1980-х годов. Молодые участники группы загружали свое оборудование, а старик опирался на трость. Гэри вышел из машины и вернулся на парковку.

Буба закурил сигарету без фильтра. Его широкополая шляпа идеально сочеталась с фланелевой рубашкой, подтяжками и брюками с заплатками на коленях. Огромные солнцезащитные очки скрывали половину лица, а под нижней губой виднелась белая полоска.

Гэри дружески помахал ему рукой.

– Мистер Барлоу?

Блюзмен кивнул.

– Буба, сынок.

– Хорошо, Буба. Я Гэри Чатмон. Просто хотел сказать, что это было потрясающее шоу.

– Большое вам спасибо. Мы ценим это.

– Вы играете на гитаре так виртуозно. Мне очень понравились ваши тексты. Настоящая поэзия. Мне особенно приглянулась песня о человеке, живущем у реки.

Гэри ждал, что Буба окаменеет, как бармен, но если блюзмен и напрягся, то это было незаметно. Его костлявая фигура и так была напряжена, а темные стекла очков скрывали глаза.

– Ну что ж, – сказал Буба. – Не могу поставить это себе в заслугу. Это всего лишь пародия на старую местную песенку.

– О, правда? Это традиционная песня?

Буба выдохнул дым.

– Не совсем так. Ее написал человек по имени Джексон Фледдерджон около семидесяти лет назад, если не ошибаюсь.

– Он был из этих мест?

– Ага. Думаю, его сын все еще живет ниже по реке. Его зовут Базз. Джексон Фледдерджон какое-то время был популярен в этих краях.

– Был успешным музыкантом?

– Недолго. – Буба покачал головой. – Он разрушил свою карьеру. Убил человека. Убил и собственную жену – сковородкой, насколько я помню. Возможно, и больше жизней отнял. Прошло уже так много времени. Я старше луны, так что моей памяти нельзя доверять.

– Человек, о котором он пел… Речник. Это местная легенда, верно?

Изо рта старика вырвался клуб дыма. Он помолчал, словно тщательно подбирая слова.

– Да, – сказал он. – Речник – это страшилка, которую рассказывают у костра. Как истории о привидениях.

– Тот бармен сильно занервничал, когда я упомянул об этом. С чего бы ему так злиться из-за страшилки?

Буба неторопливо затянулся.

– Ну, многие люди считают, что это не просто страшилка. Бийц «славится» кровавой историей. Люди говорят, что это про́клятая земля. Грешникам нужно кого-то обвинить в своих злодеяниях, поэтому они создают дьявола. Нашим дьяволом стал Речник.

Воодушевленный, Гэри сунул руку в карман пальто.

– Я знаю одну девушку, которая писала обо всем этом. Не могли бы вы взглянуть на ее фото? Она пропала, и…

Буба поднял руку, останавливая Гэри.

– Сынок, взглянуть я ни на что не могу. – Блюзмен снял темные очки. Его глаза были белыми от катаракты, одно веко полуприкрыто. На коже вокруг глазниц виднелись тонкие шрамы. – Слеп со времен Джимми Картера.

– Ох, – сказал Гэри, убирая фотографию. – Простите, я не знал.

– Все в порядке. Бог наделил меня другими дарами.

– Вы чертовски хороший музыкант. Держу пари, дали бы фору этому Джексону Фледдерджону.

Тут алебастровые глаза Бубы встретились с глазами Гэри, словно бросая вызов слепоте.

– Не-а. Старина Джексон заключил сделку, так говорят. Любого, кто пойдет по тому же пути, что и он, ждет та же участь, что и этого беднягу.

– Сделку? – Гэри нахмурился. – Вы имеете в виду сделку с Речником?

Буба снова надел очки, ничего не сказав.

– Вы же сказали, что это всего лишь страшилка, – сказал Гэри.

– Так и есть.

Поднялся сильный ветер. Судя по темным тучам, вот-вот должен был полить ледяной дождь. Басист закрыл дверцу фургона и, заметив Гэри, направился к ним. Его суровый взгляд дал понять Гэри, что в нем узнали человека, которого вышвырнули из «Джуниорз». Так что Гэри решил закончить беседу с Бубой, прежде чем ситуация начнет накаляться.

– Ладно, – сказал он. – Я благодарен вам за…

– Завязывай с поисками, сынок, – сказал Буба, перебивая Гэри. – Однажды я получил лучший совет на свете и сейчас дам его тебе: человек, который не перестает копать, роет себе могилу.

От этих слов Гэри похолодел сильнее, чем от дуновения ноябрьского ветерка.

– Спасибо, что уделили мне время, – сказал он. Потом заметил маленький золотой крестик, висевший на шее Бубы, и, хотя был атеистом, сказал:

– Да благословит вас Бог, Буба.

Старик улыбнулся, сверкнув желтоватыми зубами.

– О да. Благословит.

Мертвые хлопковые поля, казалось, дрожали от усиливающегося ветра. Надвигающиеся облака шлейфом плыли по стратосфере подобно стаду бизонов, спускающихся с гор. В отдалении прогремел гром, звук эхом отразился от стен ущелья, заставив камни вибрировать, но угроза ливня не помешала Джун углубиться в лес. Ничто не могло помешать. Когда она спускалась с холма, ветер свистел в лощине, напоминая пение одинокого кита. Она не слышала ни шорохов, ни стрекота насекомых, никаких признаков жизни. Лишь опавшие листья летели вдоль тропы, и легонько подрагивали ветви деревьев.

Хотя Джун выросла в Бийце, она никогда раньше не забиралась так глубоко в лес. Детей предупреждали, чтобы они держались подальше от этой части реки и никогда не приближались к хижинам, которые были разбросаны по всей чащобе, как памятники более простым, но мрачным временам.

– Обещай мне, что никогда не пойдешь туда, – однажды сказала бабушка Джун.

Тогда Джун согласилась, но ей было уже не пять лет, а бабушка умерла. Такова была сущность этого дерьмового речного городка. Он сеял страдания и пожинал кровавую жатву. Даже те, кто избежал убийств и самоубийств, рано сошли в могилу. Джун подумывала о том, чтобы навестить скромную могилку своей бабушки, но не могла заставить себя снова встретиться с ней, даже с шестью футами кладбищенской земли между ними.

Хотя для Джун это было знаменательное возвращение домой, она старалась не думать о своей прежней семье. Вместо этого она думала о мужчине, которого давно жаждала вовлечь в свою жизнь. Она наблюдала за ним во время всех интервью, ознакомилась с записями допросов, прочитала о нем толстенную книгу в стиле «тру-крайм» и прослушала множество подкастов, в которых рассказывалась его история.

«Жизнь и преступления Эдмунда Кокса», – подумала Джун, ощущая вес журналов и газет в своем рюкзаке. Она сложила их туда вместе с немногочисленными личными вещами. У Джун было не так уж много походного снаряжения, но она столько раз ночевала под мостами и в заброшенных зданиях, что это не имело значения. Она была опытной бродяжкой и могла устроить себе гнездышко, где бы ни оказалась.

Эдмунд Кокс тоже был скитальцем. Как и Джун, он был родом из этих про́клятых краев. Бийц был настолько близок к понятию «дом», насколько это вообще было возможно для них обоих. Так что между ними ощущалось определенное родство, каким бы ядовитым оно ни было. Джун приятно было осознавать, что у нее и Эдмунда есть что-то общее.

Она шла по тропинке, которая вилась под гору. Джун казалось, что она отстраняется, отделяется от мира, входя в иной мир, отличный от того, который всегда знала. Хотя Бийц был ее родным городом, она ступала на незнакомую почву. Это напомнило Джун о ее первых приключениях на западе, когда она увидела дюны Аризоны и потрясающий каньон в Неваде. Это было похоже на другую планету. Хотя эти леса и не были такими чуждыми, серый, как могильная плита, оттенок портил вид окружающей дикой местности, делая ее больше похожим на рисунок углем. Все выглядело мертвым и безнадежным. Даже бурлящая вода у берегов внизу казалась какой-то пустой. Лощинная река, темная и туманная, непроницаемая для света.

Джун направлялась туда, когда увидела его.

Она спряталась за сосной и посмотрела вниз, на мужчину, идущего по берегу реки. Он был высоким и худощавым, а его руки были такими длинными, что казались непропорциональными телу. Потертый черный костюм висел мешком, а шляпа сельского джентльмена криво сидела на шишковатой голове, скрывая верхнюю часть лица. Джун могла видеть только его кривую ухмылку и болезненную кожу, напоминающую папиросную бумагу. Но хотя внешность мужчины и отталкивала, именно его поведение заставило Джун спрятаться за деревом.

Старик пел высоким и дрожащим голосом, больше подходящим мальчику из церковного хора, чем пожилому человеку.

– Когда услышу звук трубы, восстану я из-под земли. Здесь нет могилы, что могла бы удержать мое тело.

Он сцепил руки. Джун уставилась на то, что показалось ей длинными пальцами без костей. Присмотревшись, она увидела, как один из них приподнялся… и высунулся маленький раздвоенный язычок.

У Джун перехватило дыхание.

Это змеи.

Когда старик подошел ближе, все еще не подозревая о присутствии Джун, она смогла получше разглядеть змей, обвившихся вокруг его рук. Некоторые из них были безобидными садовыми змеями. Другие были из тех, от которых бабушка Джун учила ее держаться подальше: медноголовые, водяные щитомордники и коралловые змеи. Хотя она не видела ни одной гремучей змеи, отчетливо слышался характерный стрекот. Казалось, он звучал в такт песне мужчины.

Старик остановился и воздел свой клубок змей к бурлящим небесам, словно предлагая их какому-то темному божеству.

– Что ж, встречай меня, Иисус, встречай меня, – пропел он. – Поймай меня в воздухе. Ведь если эти крылья меня подведут, Бог не даст мне другую пару.

Когда он поднял голову к небу, тень, скрывавшая его глаза, рассеялась, и Джун увидела лицо старика во всей его гротескности. Щеки были землистого цвета, покрытая пятнами кожа, будто влажный атлас, обтягивала череп. Глаза были пустыми и желтоватыми, а зубы напоминали битое стекло. Когда старик протянул руки к грозовым тучам, его рукава опустились до локтей, обнажив множество следов от укусов, напоминающих пятна на шкуре гепарда.

Он продолжал петь.

– Смотрю на реку – и что, по-твоему, я вижу? Я вижу легион Дьявола, и они идут за мной.

Он переложил змей на правую руку, обмотав их вокруг шеи, как шарфы, и, сунув руку в карман пальто, достал маленькую стеклянную баночку. Схватив за горло водяного щитомордника, он ущипнул змею, заставив ее зашипеть и открыть пасть. Старик хихикнул и прижал змеиные клыки к краю стеклянной банки. Полился яд, скапливаясь на дне сосуда. Старик ослабил давление на разъяренную змею и, как только она расслабилась, поднес банку ко рту и проглотил яд, как будто это была порция виски. Он причмокнул губами, и медноголовые змеи, как петли, обвились вокруг его шеи.

Внезапно стало еще холоднее. Джун обхватила себя руками, когда укротитель змей убрал банку обратно в карман пальто и снова зашагал по берегу. Его костлявое тело двигалось неуклюже, как ожившее пугало на кукурузном поле. Она оставалась в укрытии, пока он шел дальше, держась берега реки. Теперь в воздухе чувствовался кислый запах, похожий на вонь мусорных контейнеров в августе, на смрад человеческих останков, гниющих под солнцем. Джун не была уверена, исходил ли он от старика, но запах исчез вместе с ним. Теперь лишь доносился издалека его дребезжащий голос, когда старик пел в извилистых лесах Бийца:

– Что ж, я отправляюсь вниз по его реке. Зарываюсь коленями в песок. Буду громко кричать «Слава!», пока не доберусь до Речника.

Закончив с ней, Эдмунд порылся в вещах Шоны, затем в рюкзаке парня. Бо́льшая часть вещей была для него бесполезна, всякие безделушки и гаджеты, от которых современный мир стал слишком зависим. Они были орудием слабых. Настоящему мужчине не нужна система спутниковой навигации, он следует за звездами. Настоящему мужчине не нужны видеоигры, наушники или текстовые сообщения. Это просто игрушки. Все эти вещи являлись воплощением мягкости, слабости. Эдмунд был слишком породистым для такой чепухи. Он выбирал инструменты сильных мира сего: молотки, стяжки, топоры, веревки.

Он вытащил из кармана окровавленный комок бумаги, давая своему сокровищу подышать свежим воздухом. Зубы Нико перекатывались в его руке, как горошины перца. Палец Лори был скрючен из-за начальных стадий гниения, но ее глаз оставался блестящим и влажным, как будто все еще был живым.

Посмотри на меня, дорогая. Посмотри на меня и на наш мир. Я заберу тебя с собой, малышка. Мы возвращаемся домой.

Он положил свои сувениры на землю и вернулся к обмякшему телу Шоны. Эдмунд улыбнулся, радуясь хорошо выполненной работе. Было удивительно, на что способен простой кухонный нож, как он может преобразить человека, лишая его красоты плоти и обнажая гнилую сердцевину. Двумя пальцами он схватил и оттянул нижнюю губу Шоны, чтобы было удобнее резать. Кровь окропила тело Шоны и попала на выбитые зубы, лежавшие у нее на коленях, – обломки пережитых страстей.

Положив отрезанную губу в бумажный пакет вместе с другими своими сокровищами, Эдмунд разрезал пополам бечевку, найденную в рюкзаке, и привязал губу Шоны к пальцу Лори. Он засунул зубы Нико между ними, зажав сколотые коренные зубы полосками женского мяса. Эдмунду не нужны были останки парня. Он был всего лишь вынужденной жертвой. Эдмунд никогда не гнушался лишать человека жизни, но, хотя процесс доставлял ему удовольствие, это не было его целью. Нанесение увечий было интимным актом, таким же, как занятие любовью, и Эдмунд проникал в женские тела самыми разнообразными инструментами, а не только теми, которыми наградила его природа.

Используя вторую половину бечевки, Эдмунд развернул комок человеческих останков, разогнул палец Лори и выровнял зубы Нико так, чтобы они глубоко вонзились в мякоть нижней губы Шоны. Он оставил глаз Лори отдельно от этой массы. Снова сжал его в ладони, чтобы любимая могла лучше разглядеть его работу.

Еще есть над чем поработать. Но не волнуйся, дорогая. Мы найдем все части, что нам нужны, все кусочки головоломки.

Схватив одну из рубашек Шоны, Эдмунд вытер кровь молодой пары с мясницкого ножа и засунул его обратно за пояс, как саблю. Кроме губы девушки и бечевки, единственной вещью, которую он забрал у них, были трусики Шоны, которые она испачкала, когда Эдмунд приступил к делу. Он быстро понюхал их, скомкал, сунул в один карман, комок человеческих останков – в другой, после чего продолжил свое путешествие.

Киту не оказали теплого приема, но в таких бедных поселениях, как Бийц, копов редко встречали с распростертыми объятиями. Несмотря на то что он был в штатском, деревенщины легко узнавали представителей закона, когда те появлялись в их городе. Задавать вопросы здесь означало нарываться на неприятности. Он знал это. Но Кит Дрейксон никогда не любил слово «нет». Люди, которых он арестовывал, подтвердили бы это, даже те, кого он отпустил. Поэтому, когда официантка принесла ему обед, Кит начал расспрашивать, не знает ли она что-нибудь об Эдмунде Коксе.

– Вы, должно быть, с тем парнем, – сказала она. – Я уже рассказала ему все, что знаю.

– С тем парнем?

– Тот детектив ищет пропавшую девушку. – Официантка прищурилась. – Вы не с ним?

– С ним, – сказал Кит. – Вы, случайно, не знаете, куда он пошел?

Официантка смущенно заерзала.

– Послушайте, я не хочу встревать в…

Она замолчала, когда Кит положил на стол двадцатку.

– Ты прожила здесь всю свою жизнь, – сказал Кит, когда они встретились взглядами. – Дай-ка угадаю. Ты забеременела в юном возрасте, а парень, который тебя обрюхатил, вышел за сигаретами и не вернулся. Ты вкалываешь до изнеможения, терпишь нытье клиентов, и все это ради того, чтобы вернуться домой с больной спиной и зарплатой, которого едва хватает на оплату аренды.

Официантка стиснула зубы и плотно сжала губы. В ее глазах Кит увидел подтверждение своих слов.

– Тебе нужны эти деньги, – сказал он, – а мне нужно знать, куда делась моя подруга. Я тебе чаевые, ты мне наводку. Вот и все.

Она глубоко вздохнула, покосилась на Кита и взяла со стола купюру.

Поев, Кит отправился в мотель «Саншайн». На стук в первые две двери никто не отозвался. В третьем номере делала уборку пожилая горничная с повязкой на глазу. Кит надеялся, что не упустил своего таинственного знакомого. Он прошел мимо комнаты с отсутствующей дверью и постучал в другую. Послышалось шарканье, и рука Кита инстинктивно потянулась к бедру, чтобы быть поближе к пистолету в кобуре.

– Кто там? – раздался мужской голос из-за двери.

– Полиция, – сказал Кит.

Пауза, затем:

– В чем дело?

– Сэр, не могли бы вы открыть дверь, пожалуйста?

Еще одна пауза – и дверь распахнулась. За ней стоял мужчина средних лет в майке и слаксах. По телевизору показывали круглосуточный выпуск новостей, вокруг ноутбука на столе, как игральные карты, были разложены бумаги.

– Могу я взглянуть на ваше удостоверение? – спросил мужчина.

Кит вытащил из кармана бумажник, блеснув жетоном.

– Теперь вы, – сказал Кит. – Позвольте взглянуть на ваши документы.

– Сначала объясните мне, в чем дело.

– Сэр…

– Здесь не нацистская Германия. Я не обязан предъявлять удостоверение личности, если только вы не подозреваете меня в преступлении. Так что, я подозреваемый?

– Полегче, приятель. – Кит примирительно поднял руки. – Я просто хочу поговорить.

– О чем?

Кит нахмурил брови.

– Об Эдмунде Коксе.

Они пристально смотрели друг на друга несколько секунд. Мужчина отступил, пропуская Кита внутрь, затем закрыл дверь за собой.

– Хорошо, – сказал мужчина. – Спрашивай.

– Кто ты?

– Гэри Чатмон. Частный сыщик. А ты?

– Детектив Кит Дрейксон. С чего это частный сыщик разыскивает сбежавшего серийного убийцу?

– Я всего лишь занимаюсь поиском пропавших людей. – Гэри объяснил суть дела, а затем спросил: – Как ты узнал, что я здесь?

– Ты не единственный, кто умеет вытягивать из людей ответы. Кинь этим деревенщинам пару баксов, и они сдадут собственных матерей. – Он окинул комнату проницательным взглядом. – Должен сказать, Чатмон. Если где-то здесь пропала молодая девушка, я бы не питал особой надежды найти ее живой, особенно если она была азиаткой. Ты, вероятно, зря тратишь время.

– Попробуй сказать это ее семье, – заявил Гэри, скрестив руки на груди.

Кит прищурился.

– Откуда столько враждебности к копам?

– Это не враждебность, просто осторожность.

– Ты когда-нибудь работал в полиции?

– Не-а.

– Я был в составе оперативной группы, которая поймала Кокса. Но этого сукина сына продержали там недолго. Им следовало казнить его, пока был шанс. Вместо этого он снова на свободе.

– Так вот почему ты в Бийце? Я ожидал, что вас, ребята, будет больше.

– Ну, я главный следователь.

– Мне кажется, тебе не помешал бы напарник – черт возьми, целая команда, учитывая, с чем ты имеешь дело.

– Я люблю работать по-своему. Я уже находил Кокса раньше и найду его снова.

Гэри ухмыльнулся.

– Ясно. Ну, и что же это? Какая-то личная месть? Грязный Гарри пытается поймать Зодиака любой ценой?

– Эдмунд Кокс – убийца-психопат. Я пытаюсь остановить его, чтобы девушки больше не исчезали из своих семей. Извини, если это мешает твоему бизнесу.

Ухмылка Гэри угасла. Он уставился в окно, по стеклу барабанил мелкий дождь.

– Ладно. Ты ищешь Кокса. Я не пытаюсь отнять у тебя славу и уж точно не хочу противостоять этому маньяку. Этого нет в моих должностных инструкциях. Я просто следую той информации, которая у меня есть, в надежде хоть как-то утешить страдающую семью.

Кит кивнул.

– И что же нам остается? – спросил Гэри.

Кит потер подбородок.

– Может, мы могли бы помочь друг другу.

– Ты серьезно?

– Ты сказал, что следуешь имеющейся информации, – сказал Кит, указывая на ноутбук и бумаги. – Я хотел бы знать, что ты нарыл.

Гэри, похоже, задумался.

– Хочешь сказать, что взамен предоставишь мне доступ к полицейским файлам?

– Черта с два. Но я отвечу на любые твои вопросы – при условии, что данные не засекречены.

– Ну, я могу узнать обо всем из газет.

– Ты узнаешь больше, чем пресса. Возможно, именно это поможет тебе найти Хонг. Или, по крайней мере, ее тело.

Гэри вздохнул. Он посмотрел на стол, где лежал открытый ноутбук, и слабо улыбнулся.

– Хорошо, детектив, – сказал он и повернул ноутбук так, чтобы экран был обращен к Киту. – В данный момент я изучаю местный фольклор. Легенду о призраке. – Он посмеялся над собой. – Возможно, тебе это кажется дурацкой затеей, даже смешной, но…

– В Речнике нет ничего смешного, – сказал Кит.

Гэри замер, его лицо вытянулось.

– Кокс часто рассказывал о нем, – пояснил Кит. – Конечно, в своей обычной манере. Нес бессмыслицу. В этом отношении он похож на Чарльза Мэнсона, чьи признания напоминали тексты песен. Но эта страшилка всегда была у Кокса на уме.

– Я подумал, что он может знать об этом, – кивнул Гэри. – Слишком уж болезненная и мрачная история, чтобы не вызвать интерес у такого человека.

– О, это было нечто большее, чем мимолетный интерес. Кокс был одержим Речником и разрывал девушек на части. – Кит шагнул ближе к Гэри. – У меня вопрос: как ты узнал об этом?

– Я хороший частный сыщик. Кроме того, Джессика Хонг изучала фольклор. Она написала статью про легенду о Речнике. Я думаю, что именно интерес к этой теме привел ее сюда. Все в этом городе замолкают, стоит упомянуть Речника. Или Кокса. Этого достаточно, чтобы заставить меня поверить, что в этой легенде есть доля правды, пусть и незначительная.

– Большинство городских легенд начинаются с правды, – сказал Кит. – Они становятся все более фантастичными по мере того, как история передается от человека к человеку. Это как «испорченный телефон». Каждый добавляет в историю что-то свое, когда пересказывает ее. По этой же причине мы допрашиваем подозреваемых по-отдельности.

Лицо Гэри помрачнело.

– Я думаю, на этой реке что-то есть. И думаю, что это как-то связано с людьми, которых мы ищем.

– Возможно, ты прав.

Гэри глубоко вздохнул, уперев руки в бока.

– Тогда ладно. Давай сделаем это.

Легкий дождик напомнил Джун о долгой поездке на машине в Хантерсвилл-Гленн. Бабушка и дедушка всегда заботились о ней, разрешая перед отъездом из города купить конфеты и комиксы, но никаких сладостей и развлечений не было достаточно, чтобы унять ее тревогу. Осознание того, куда они направляются и что их ждет, всегда превращало путешествие в сплошной тягостный ужас. Даже небо, должно быть, чувствовало это: казалось, каждый раз, когда они отправлялись в психиатрическую лечебницу, шел дождь.

Дедушка всегда заходил внутрь первым, пока Джун и бабушка ждали в машине. Это делалось для того, чтобы юная Джун не увидела ничего лишнего. Часто приемная была заполнена больными, которых собирались госпитализировать, иногда против их воли. После регистрации дедушка возвращался к машине, и они втроем заходили в лечебницу. Это было большое здание цвета могильной плиты. Джун до сих пор помнила его запах – кисловатый аромат рибофлавина, мочи и нафталина. Санитар провожал их в комнату для свиданий, где над головой мерцали флуоресцентные лампы, а затем их оставляли одних, давая семье последний раз собраться вместе, прежде чем ужас начнется снова.

Сколько бы раз бабушка и дедушка ни говорили Джун, что сумасшедшая женщина была ее матерью, она так и не смогла в это поверить. У них были одинаковые длинные темные волосы и бледная кожа, но в остальном они очень сильно отличались друг от друга. Джун тогда была маленькой девочкой со свежим личиком. Ее так называемая мать была сломленным человеком, настолько запутавшимся в паутине безумия, что казалось бессмысленным даже совершать эти визиты. Чаще всего она просто сидела с опущенной головой, используя волосы как перегородку, щит от общения даже с собственной семьей. Джун была благодарна за эту завесу из волос, потому что всякий раз, когда видела лицо матери, страдала потом от кошмаров. Несчастная была так ужасно изуродована, что всем было больно смотреть на нее. Это было сокрушительным напоминанием обо всем, что пошло не так, и обо всем, что было потеряно.

Джун не была уверена, сколько раз они ездили в Хантерсвилл-Гленн, но, хотя они бывали там раз в два месяца, казалось, что она провела там половину своего детства. Это являлось свидетельством того, насколько сильным было отчаяние, царившее в лечебнице. Это оставило отпечаток в душе маленькой девочки, эмоциональный шрам, и теперь Джун удивлялась, как бабушка и дедушка вообще могли подумать, что взять ее с собой – хорошая идея. Какую пользу могло принести посещение матери, которую она никогда не знала и не видела за пределами этой комнаты, почти немой женщины, настолько далекой от реальности, что с таким же успехом она могла находиться в коме?

Хуже того, бабушка и дедушка никогда ничего не объясняли. Как они могли? Джун не осмеливалась спросить. С ее матерью всегда было так. Она была тайной, которую лучше хранить в тени, сломанным скелетом в семейном шкафу. Но Джун хотя бы знала, кто эта женщина. Она могла сопоставить имя с лицом, каким бы уродливым оно ни было. Чего нельзя было сказать о ее отце. О нем вообще никогда не говорили.

Однажды она спросила об отце бабушку и дедушку. Джун тогда ходила в детский сад. У всех остальных детей были папы. Самым ранним воспоминанием Джун было то, как побледнело лицо бабушки, когда она задала вопрос. Бабушка тогда стала почти похожа на мать Джун. Девочка забеспокоилась, что, сама того не осознавая, сказала что-то плохое, но дедушка с бабушкой не стали ее наказывать. Вместо этого дедушка усадил Джун рядом с собой и объяснил, что ее отец скончался еще до ее рождения. В то время это не причиняло девочке особой боли – трудно оплакивать человека, которого ты никогда не знал, – но по мере того, как Джун становилась старше, пустота от того, что она была фактически сиротой, разъедала ее, пока не поглотила полностью.

Жизнь в Бийце только усугубила эмоциональные проблемы Джун. Она была депрессивным подростком, мрачным и болезненным. Несмотря на то что бабушка и дедушка делали все возможное, чтобы она была счастлива, Джун в раннем возрасте пристрастилась к наркотикам, алкоголю и беспорядочным связям, пытаясь вырваться из черной ямы внутри себя. Иногда это срабатывало, пусть и ненадолго, но в большинстве случаев усилия только затягивали Джун еще глубже, пока она наконец не попыталась физически убежать от всего этого, оставив Бийц и тягостное горе позади. Только недавно она решила встретиться с этой пустотой лицом к лицу. Теперь Джун была достаточно взрослой, чтобы самой отвечать на свои вопросы, и было слишком поздно прятать скелеты в шкафу, где им самое место.

«Правда причиняет боль», – думала она, пробираясь по илистому берегу реки.

Река пенилась по краям. Каркнула ворона, но Джун не заметила ни одной птицы. Воздух здесь казался разреженным, холодным, как будто она взбиралась на гору, а не бежала вприпрыжку по берегу. Она остановилась передохнуть и села на валун, упершись локтями в колени и вглядываясь в унылую даль.

Именно тогда она впервые услышала гитару.

Звук бренчащих струн отразился от речных камней, отдаваясь эхом, словно угасающее воспоминание о дурном сне. Джун поискала взглядом музыканта, но никого не увидела. Искаженный, пьянящий звук слайд-гитары вызвал дрожь, которую она не могла объяснить. Она будто услышала лязг цепей призрака. Кожа покрылась пупырышками. Когда заиграл блюзовый рифф, шум воды, бьющейся о камни, казалось, попал в один ритм с ним, создавая своеобразную песню.

Джун внезапно оцепенела. Хотя страх никуда не делся, ее разум блуждал, мысли становились все более туманными, пока она смотрела на реку, словно загипнотизированная какой-то невидимой зловещей энергией.

Лай собаки вывел Джун из оцепенения.

– Гав! Гав!

Но даже лай звучал неправильно. Он был каким-то искаженным, и, когда Джун повернулась, чтобы посмотреть, она поняла почему.

Женщина стояла прямо над ней, там, где лес переходил в берег. Ей можно было дать лет пятьдесят, а то и восемьдесят: из-за изможденного, странного вида было трудно сказать наверняка. У нее были спутанные волосы, а на подбородке пробивалась пара жестких седых волосков, напоминающих кошачьи усики. Глаза были закрыты, левый смотрел влево, правый – вправо, как у рептилии. У женщины была заячья губа, и струйка слюны стекала ей на грудь. На ней были заляпанные спортивные штаны с одной закатанной штаниной и выцветшая футболка с изображением «Диснейуорлда», которая была на два размера больше, чем нужно.

– Гав! – снова крикнула она.

Незнакомка ухмыльнулась, указывая на Джун, и та рефлекторно отступила назад. Женщина все еще держала руку вытянутой, продолжая указывать, когда подошла ближе.

– Пожалуйста, оставайтесь на месте, – сказала Джун.

Женщина захихикала, и слюна потекла еще обильнее.

Она сделала еще шаг, продолжая лаять:

– Гав! Гав! Гав!

– Отойдите от меня, – сказала Джун, отступая.

Очевидно, женщина была умственно отсталой. Логика говорила Джун, что не стоит ее бояться, но инстинкты подсказывали держаться подальше. В лице женщины Джун увидела целые поколения кровосмешения, биологического краха.

Женщина начала издавать другие звуки:

– Н-н-на-ма. – Она все еще улыбалась, кривые зубы были желтыми, местами почерневшими. – На-ма-ма!

Джун собралась броситься наутек, когда мужской голос позвал:

– Дейзи!

Он появился из леса позади женщины – тучный мужчина во фланелевой рубашке, застегнутой не на все пуговицы. Его живот нависал над поясом и выглядывал из-под рубашки. У него был неправильный прикус и выпуклый лоб. Джун напряглась, заметив, что мужчина что-то держит в руке. Она подумала, что это винтовка, но потом поняла, что это всего лишь деревянная треккинговая палка. Он опирался на нее, чтобы не упасть.

– Дейзи, – окликнул он женщину. – Немедленно вернись, слышишь?

Дейзи прижала руки к сердцу и, шаркая, подошла к мужчине. Хотя он казался моложе ее, она прильнула к нему как ребенок, обхватив обеими руками его мускулистую руку.

Мужчина посмотрел на Джун желтоватыми глазами:

– Не дай старушке Дейзи напугать тебя. Она слабоумная, но проблем от нее не больше, чем от божьей коровки.

Джун ничего не ответила. Казалось, она потеряла дар речи.

– Я тебя не знаю, – сказал мужчина. – Я думал, что знаю всех на этой реке, но тебя вижу впервые.

– Я, э-э… Я просто в гостях.

Мужчина нахмурился. Брови у него были сросшиеся.

– Чего?

Джун фыркнула. С нее было достаточно светской беседы.

– Мне действительно пора идти.

Но, чтобы продолжить путь, ей пришлось бы пройти мимо этих деревенщин. Джун решила, что сможет убежать от них, если придется, учитывая, что мужчина был толстяком, а женщина – нездорова.

Она попробовала еще раз:

– Прошу прощения…

Мужчина не сдвинулся с места, как будто не слышал ее.

– Тебе следует быть осторожнее. Здешний народ не очень-то жалуют приезжих. Тут не все такие милые, как мы с Дейзи. – Он указал вверх по склону. – Мы живем вон там. Только не шныряй возле дома. Дяде Мэйкону это не понравится.

– Я буду осторожна, а теперь, если позволите…

– Меня зовут Тимми.

Джун начала обходить его.

– Мне все равно, как вас зовут.

Мужчина уставился на нее, в его глазах читалось непонимание. Джун ловко обошла деревенщин, ее ботинки хлюпали по солоноватой воде. Она двигалась быстро, стремясь оставить этих двоих позади, а те смотрели, как девушка поднимается на холм, следуя по тропинке бог знает куда. Бренчание гитары прекратилось – хоть какое-то облегчение. Джун услышала, как хрустят опавшие листья, и, оглянувшись через плечо, увидела, что деревенщины следуют за ней.

Заметив взгляд Джун, Дейзи снова указала на нее пальцем:

– Гав! Гав!

Джун ускорила шаг, чтобы парочка не могла за ней угнаться. Как только они скрылись из виду, она свернула с тропы и углубилась в чащу, используя деревья как укрытие, но держась поближе к реке, чтобы не сбиться с пути. Уверенная, что оторвалась от преследования, она выбралась на поляну и замерла. Кто-то завалил это место мусором. Ржавый листовой металл среди сгнивших деревянных досок. Покореженная стиральная машина и ламповый телевизор с разбитым экраном. Лысые шины. Ящики из-под молока, набитые запчастями. Повсюду валялись проволочные сетки и пустые консервные банки, в лужах грязи плавали бутылки из-под спиртного и покрышки. Половина старой сгоревшей машины покоилась на валунах.

Как все это вообще сюда попало?

Джун предположила, что где-то в этих лесах должна быть грунтовая дорога. Ей хотелось бы знать, где именно. Это помогло бы сэкономить немного времени.

Увидев хижину, Джун пригнулась и спряталась за плитой без дверцы. Прищурилась. Хижину окружал такой же мусор – настоящая утопия для барахольщика. На крыльце на заплесневелом диване в цветочек сидела пожилая женщина. Она была почти такой же крупной, как Тимми. Рядом с ней сидел питбуль с головой, похожей на индейку на День благодарения.

Господи, даже домашние животные здесь – жертвы инбридинга.

Вдалеке залаяла Дейзи, и собака залаяла в ответ, зовя ее домой.

Как люди могут так жить?

Впрочем, в каком-то смысле они даже не казались людьми. Для Джун эти дикари из лесной глуши были в лучшем случае недочеловеками, генетическим кошмаром, скрытым глубоко в горах Бийца. Она вспомнила слова Тимми о том, что их дядя не жалует незнакомцев. Если дядя Мэйкон заметит Джун, он застрелит ее? Изнасилует? Съест?

Она медленно прокралась обратно в лес, припадая к земле, и обогнула участок по широкой дуге, надеясь, что собака не заметит ее присутствия. Руки дрожали, когда Джун раздвигала ветки, и она дышала так тихо, как только могла.

Вдалеке послышался грохот. Гром или гитара?

Когда Джун отошла достаточно далеко от хижины, она побежала так же быстро, как убегала от жителей Бийца в первый раз. Только теперь она забиралась все глубже в холодное черное чрево этого города, готовая перейти вброд Лощинную реку, если потребуется.

Мир.

Это все, чего на самом деле хочет мужчина, не так ли? Тишина и покой лесов – моих лесов, его лесов. Говорят, что пустыня – это царство Божье. Это то, что я слышал в детстве. По воскресеньям вся семья собиралась в долине и стояла на берегу реки, слушая, как этот сумасшедший ублюдок дьякон Джонс улюлюкает и вопит о Господе. Он был первым и последним человеком, которого я когда-либо боялся… не считая папы, конечно. Чтобы доказать свою веру в Бога, Джонс пил стрихнин и позволял змеям кусать себя. И когда он крестил тебя в той реке, то долго держал тебя на дне, чтобы ты подумал, что вот-вот сам встретишься с Господом.

Когда мне пришло время окунуться, старый дьякон цитировал послание к Коринфянам. Я до сих пор слышу каждое его слово: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою?»

Я знал, что он использовал эти слова, чтобы поговорить обо мне. Этот проповедник знал, что я – тьма, даже раньше, чем я сам. Так что, возможно, он не был таким уж сумасшедшим в конце концов.

Я убежал, прежде чем дьякон смог меня окунуть. Я слишком боялся, что он утопит меня и мое тело навсегда останется в этой холодной черной реке. Вскоре после того дня дьякон Джонс утопил своих собственных малышей. Убил их. Случайно или нет, никто не знает. Никто, кроме дьякона. Думаю, это сделало его еще более безумным. Мне нравится думать, что эти маленькие дети были принесены в жертву, как когда Бог велел Аврааму убить своего сына. Только дьякон закончил дело, и это была жертва не Богу, а Речнику.

Я знаю, что ты знаешь, Лори. Нельзя заявиться в ту хижину с пустыми руками, не так ли? Я знал, что ты заставишь меня гордиться тобой и докажешь свою любовь. Женщина должна быть предана своему мужчине, и я не мог и мечтать о более преданной возлюбленной, чем ты, дорогая.

Вот почему ты возвращаешься со мной – возвращаешься домой.

Эдмунд добрался до своей хижины как раз в тот момент, когда морось перешла в дождь. Одного вида маленького обветшалого здания было достаточно, чтобы у него подкатил комок к горлу, воспоминания нахлынули на него теплыми волнами: окровавленная молодая женщина, кричащая на полу; изящные ножки, отрезанные по щиколотку; выпотрошенное тело, катящееся по ступенькам. Среди них были девушки из города, но также и приезжие, в том числе туристка, которая была настолько глупа, что оказалась в этих лесах одна. Откуда бы они ни были родом, Эдмунд подвергал своих любимиц одной и той же восхитительной пытке, проверяя их болевой порог, а затем наносил удары молотком, пырял и рубил. Он охотился за темноволосыми, больше всего Эдмунду нравились азиатки, но, когда ему отчаянно хотелось убивать, было достаточно любой молодой женщины.

Эдмунд шагнул в зловонную сырость.

– Дом.

Запах гнили проник в его ноздри, вызывая возбуждение в чреслах и слюноотделение. В его голове промелькнули яркие мечты, синапсы затрещали как молнии, и Эдмунд сжал руки, нащупывая воображаемое горло. Новые жертвы украсят его хижину. Сердце забилось чаще, когда он представил, как Лори приходит сюда в поисках ключа, волоча за собой свою простодушную сестру.

Эдмунд вернулся сюда с похожей целью.

Вокруг двери в подвал роились мухи. В детстве Эдмунд представлял, что это люк, как в средневековом замке, через который ничего не подозревающие жертвы попадают в камеру пыток. В то время он использовал мышеловки. Застрявшие грызуны отлично подходили для тренировок. Эдмунд использовал иглы, спички и приспособления для снятия шкурок, пока мыши были еще живы. Повзрослев, он переключился на людей, но по-прежнему использовал те же инструменты и методы. Он был приверженцем традиций и ценил классику.

Когда Эдмунд открыл дверь в подвал, его окутал отвратительный запах смерти, сопровождаемый роем жужжащих насекомых. Они щекотали кожу. Эдмунд причмокнул губами, когда несколько насекомых попали ему в рот, затем медленно спустился по лестнице, остерегаясь древесной гнили. Каменные стены пробудили в нем воспоминания о том, как в юности он притворялся пещерным человеком, примитивным гуманоидом, предшествующим homo sapiens, – зверем. Преуспел ли он в своих стремлениях, став взрослым? Эта мысль позабавила Эдмунда, когда он увидел свою любимую на полу подвала.

– Вот и ты, – сказал он.

Когда Эдмунд видел ее труп в последний раз, он только-только начинал разлагаться. Мышцы застыли от трупного окоченения, но тело еще не распухло. Благодаря холоду этого подземного склепа тело сохранялось гораздо дольше обычного, но активное разложение не могло продолжаться вечно. Теперь плоть и внутренние органы превратились в кровавую кашу. Немного мышц осталось, но труп был серым и похожим на скелет, ткани были изъедены. В груди копошились личинки. Насекомые и черви с ненасытным остервенением пировали в сухожилиях.

– Привет, малышка, – сказал он. – Рад снова тебя видеть.

Опустившись на колени рядом с трупом, Эдмунд заметил, что у его любимой выпали ногти и оставшиеся после пыток зубы. Он этого не ожидал. Смерть была таинственной госпожой, всегда полной сюрпризов. Один за другим он собрал ногти. Два из них свисали с иссохших пальцев, поэтому Эдмунд очистил их от остатков плоти. Он вытащил из кармана бумажный сверток и достал свое сокровище из человеческих останков: палец Лори, зубы Нико, губа Шоны, а теперь еще и ногти Джессики Хонг.

Эдмунд вонзил ногти в ком из плоти и костей, проткнув губу Шоны так, чтобы ногти торчали в ряд, как бородки ключа.

– Ты уверен, что это правильный путь? – спросил Гэри, ерзая на переднем сиденье. – Мне показалось, я видел тропу вон там.

– Это дорога для лохов, – сказал Кит. – Не забывай, я уже бывал здесь раньше, когда впервые охотился на этого ублюдка. В отделе узнали о грунтовой дороге, которая проходит через лес. Это сэкономит нам немного времени.

Гэри ухмыльнулся.

– Мы даже не знаем, куда направляемся.

– На протяжении мили или около того на этой тропе ничего нет. Только деревья, река и камни. Этой дорогой пользуются местные. Так мы подберемся ближе к их хижинам.

– И что тут хорошего? Этим деревенщинам не нравится, даже когда приходишь с расспросами в их бары и закусочные. Начнем стучаться в двери, и нам, скорее всего, головы снесут.

– Эй, – сказал Кит, сворачивая на грунтовую дорогу, – мы ничего не добьемся, бесцельно блуждая по этим чертовым лесам. Нам нужны ответы, и единственный способ получить их – поговорить с местными жителями. Некоторых мы уже опрашивали, когда искали хижину Эдмунда. Возможно, они даже помнят меня.

– Его хижину? Вы знаете, где живет Кокс? Или раньше жил?

Кит покачал головой.

– Мы так и не смогли найти ее, хотя провели здесь несколько недель. Через некоторое время стало казаться, что мы просто ходим кругами. Эти леса… они такие… черт, не знаю, как объяснить.

– Ты о чем? – спросил Гэри, заинтересовавшись.

– Когда мы были там, то постоянно теряли ориентацию. И чем дальше продвигались вверх по реке, тем хуже становилось. Там легко заблудиться. Солнце никогда не светит. Жуткое дерьмо.

Гэри уставился на копа.

– Что ты хочешь сказать?

– Послушай, – сказал Кит, вздохнув. – Я не говорю, что эти леса прокляты или в них обитают призраки, но многие другие ребята так считали. И речь не о каких-то новомодных хиппи или чокнутых охотниках за привидениями; я говорю о профессиональных мужчинах и женщинах: детективах из убойного отдела, агентах ФБР и им подобных.

Дождь усилился, и его чистый аромат вернул Гэри в лучшие времена, когда он держал Лейси за бедра и кружил ее в воздухе. Во время пикника в парке они внезапно попали под ливень, и, когда Лейси начала смеяться, вместо того чтобы разозлиться, Гэри понял, что сделал верный выбор. Сарафан на ней прилипал к телу, а длинные волосы завивались от влаги. Они оба были тогда так молоды. Молоды и счастливы. После того как он закружил Лейси под дождем, они долго целовались, и это воспоминание навсегда осталось в памяти Гэри.

Он заставил себя вернуться в настоящее.

– А как насчет тебя, Кит? Во что ты веришь?

Кит достал сигарету из пачки, лежавшей на приборной панели.

– Я не знаю, во что верю.

Грунтовая дорога вилась через лес, поднимаясь на холмы, где воздух становился все холоднее и разреженнее. Местность становилась все более труднопроходимой для седана, пока наконец не стала доступной только для грузовиков или квадроциклов. Кит припарковался, и они вышли из машины. Гэри огляделся. Деревья, казалось, тянулись к небу, узловатые сучки напоминали глазные впадины, а искривленные корни – вены земли.

– Милое местечко, – сказал Гэри, качая головой.

– Немытая задница юга.

Гэри хихикнул. Возможно, коп все-таки был неплохим парнем. Частенько имея дело с полицейскими, Гэри всегда относился к ним с недоверием. Как частный сыщик, он сталкивался с запугиванием и нежеланием сотрудничать со стороны правоохранительных органов, поэтому его недоверие было продиктовано личным опытом. Копам не нравилось, когда частный детектив вмешивался в их работу. Когда Кит Дрейксон постучал в дверь, Гэри ожидал, что тот попросит его отказаться от расследования. Предложение работать вместе стало для него шоком. Он гадал, что же задумал Кит. Что бы это ни было, он сомневался, что Кит придерживается протокола. Но Гэри тоже никогда не был сторонником правил и уставов. Кит мог оказаться полезным. Можно постараться проявить к нему симпатию, но вот доверие копу придется заслужить.

Они направились вниз по склону. Гэри поднял воротник пальто и засунул руки в карманы. Дождь был редким, несильным. Шум реки стал громче. Когда они добрались до тропинки, Кит указал на деревянную табличку.

Гэри прочитал вслух надпись краской:

– Вглубь лощины.

– Поэзия деревенщины, – сказал Кит. – Это как искусство аутсайдера.

– Как думаешь, кто это написал? Кокс?

Кит пожал плечами.

– Кто, мать его, знает? Все эти мужланы странно разговаривают. Похоже, в Бийце свой собственный диалект, и чем выше по реке, тем он непонятнее.

Гэри уставился на буквы. Они выглядели так, словно кто-то намалевал их пальцами.

– У меня от этого дерьма уже мурашки по коже, – сказал он.

– Что ж, затяни пояс потуже, Чатмон. Дальше хуже.

Гэри в этом не сомневался. Он ступал на родину серийного убийцы. Даже если не считать преступлений Кокса, здесь люди умирали ужасной смертью. Пропадали без вести девушки, подростки. Сколько их лежало в неглубоких могилах, которые никогда не будут найдены? Сколько оказалось на дне реки? Не обязательно верить в привидения, чтобы чувствовать себя неуютно в месте с такой историей насилия и горя. Именно поэтому люди хранили молчание у мемориалов в Освенциме и во Всемирном торговом центре. После того как Гэри и Лейси поженились, они нашли прекрасный дом, который могли себе позволить. Загвоздка заключалась в том, что предыдущий владелец застрелил жену и троих детей в его стенах. Дом был выставлен на продажу, и никто не захотел туда въезжать, включая Гэри и его жену. Стоя в лесу Бийца, Гэри испытал то же чувство ужаса, что и в том доме-убийце.

Это дурное место. Будь осторожен.

Мужчины продолжали идти по тропинке в тишине, прислушиваясь, не доносится ли чего-нибудь настораживающего: криков разъяренных местных жителей, рычания черных медведей, топота диких кабанов. Как всегда, револьвер Гэри был пристегнут к его лодыжке. Хотя он и не видел револьвера Кита, но был уверен, что у копа имеется такой же при себе. Однако Гэри все еще не решил, чувствует ли себя от этого в большей безопасности.

– Мы направляемся к какому-то конкретному домику? – спросил он.

– Не совсем.

Они шли бок о бок, придерживаясь тропы. Она вела вниз, к реке. Гэри подумал, не оттуда ли исходит неприятный запах.

– Итак, каков план? – спросил Гэри.

– Думаю, просто посмотрим, что слу…

Кит замер. Гэри проследил за взглядом полицейского. У него волосы встали дыбом, когда он увидел тело на берегу реки. Оно было наполовину скрыто деревом, к которому было прислонено, но босые окровавленные ноги убедили Гэри, что женщина мертва.

Мужчины достали оружие.

Кит оглядел местность.

– Возможно, он все еще здесь.

На спине Гэри выступил холодный пот. Они обогнули дерево, и чем дольше Гэри смотрел на труп, тем сильнее скручивало желудок. В свое время он видел несколько покойников, но в основном в больницах и на похоронах с открытыми гробами. Сейчас же перед ним была жертва убийства, чья кровь все еще была липкой.

Если не считать носков, мертвая женщина была раздета догола. Ей нанесли столько ударов ножом, что бо́льшая часть тела превратилась в кашу. Одна грудь была отрезана, а гениталии искалечены. Лицо было изуродовано, нижняя губа оторвана.

– Господи Иисусе! – воскликнул Гэри.

Его чуть не вырвало. Хотя Кит был ветераном отдела по расследованию убийств, даже он побледнел. Они просто стояли – беспомощные, ошеломленные жестокостью безумца.

– Он тут точно был, – сказал Кит. – Это его работа.

Гэри прислонился к дереву: мир, казалось, закружился.

– Нам нужно возвращаться. Позвони федералам, и пусть сюда явится спецназ.

– Нет.

– Нет? Что значит «нет»?

– Мы не будем сообщать об этом. Пока нет.

Гэри моргнул.

– Ты что, спятил? Почему?!

– Им потребуется слишком много времени, чтобы добраться сюда. К тому времени Кокс уже будет далеко. Мы уже у него на хвосте. Я не хочу упустить ублюдка.

– Ради бога, чувак, посмотри на эту бедную девушку. Если он готов сотворить такое с невинным человеком, как думаешь, что он сделает с двумя преследующими его парнями?

– А что, по-твоему, он сделает с любой другой женщиной, которая ему попадется, а? Если мы немедленно не займемся поиском Кокса, это может стоить жизни еще одному невинному человеку. Ты сможешь с этим жить?

Гэри выдохнул. Было неприятно признавать это, но Кит был прав. Что, если они действительно спасут чью-то жизнь сегодня? Гэри было до боли знакомо чувство утраты. Он предпочел бы избавить других людей от такого же горя. Но он ведь не подписывался на все это, не так ли? И не ожидал, что окажется так близко к серийному убийце. Честно говоря, это напугало Гэри, как напугало бы любого здравомыслящего человека.

– Что за мужчина мог совершить подобное? – спросил он.

Лицо Кита было мрачным.

– Называть Кокса мужчиной – слишком много чести. Так мы его очеловечиваем. Не питай иллюзий, Чатмон. Мы имеем дело не с обычным человеком. Кокс настолько близок к монстру, насколько это возможно в реальном мире.

– Именно поэтому я не хочу его преследовать.

– Слушай, нас двое, и у нас есть пушки. Я не могу заставить тебя пойти со мной, но я иду за Коксом.

Гэри указал на труп.

– Мы не можем просто оставить ее здесь.

– Мы также не можем ничего трогать на месте преступления. – Кит повел плечами, словно готовясь к драке. Он указал на разбросанные вещи и открытый рюкзак мертвой девушки. – Взгляни на это снаряжение. Должно быть, она была из другого города. – Он указал на берег. – Там каноэ. Я бы сказал, что ты можешь вернуться на нем в город, но это улика. Тебе предстоит долгая прогулка обратно. Советую начать путь.

– Подожди секунду…

– Черт возьми, Чатмон. Ты знал, на что идешь, когда мы объединились.

– Но я не думал, что мы действительно найдем Кокса здесь. Я думал, мы обнаружим улики, а не трупы.

– Все меняется, – сказал Кит, поворачиваясь, чтобы уйти.

Следуя за ним, Гэри заметил что-то на берегу.

– О боже.

Он указал на находку Киту, и они посмотрели вниз, на труп парня, залитый кровью, со вспоротым животом. Вонь была такой же отвратительной, как и вид.

– Почему он рвет их на куски? – спросил Гэри.

– Более логичный вопрос: почему он их убивает? – сказал Кит, поморщившись. – Он сумасшедший, вот почему. Эта девушка там, сзади… если проверим ее глазницы, вероятно, обнаружим сперму Кокса. Я не устаю повторять тебе, Гэри, что это бешеный пес и я собираюсь его усыпить. Так ты идешь или нет?

Лейси положила руку Гэри на свой округлившийся живот. Глаза его жены заблестели от волнения, голубые, яркие и горящие.

– Чувствуешь? – спросила Лейси.

Внутри что-то толкнулось. Нога. До этого момента беременность Лейси была скорее концепцией, идеей. Гэри, конечно, был в восторге, но беременность казалась абстрактной мечтой, сном наяву. Теперь, почувствовав, как его ребенок впервые пошевелился, Гэри был потрясен до слез.

– Ни хрена себе! – сказал он.

Лейси рассмеялась. Они оба рассмеялись. Любовь Гэри к жене, достигшая, как он думал, своего пика в день их свадьбы, мгновенно стала еще сильнее. Годы до встречи с Лейси были непростыми. Родители Гэри прожили в несчастливом браке все его детство, и это дурное впечатление испортило ранние отношения Гэри с женщинами. Каждую пару лет он менял подружек и работу и много переезжал с места на место. Слишком часто пил в одиночестве, спал допоздна при любом удобном случае, избегал семьи и друзей и даже не проверял свои сообщения. Гэри был отчаянно несчастлив, даже не подозревая, что у него клиническая депрессия.

Лейси изменила все это. Теперь у Гэри была любящая жена, которая показала ему, какими могут быть романтические отношения. Впервые в жизни он был счастлив. Никакой драмы, никаких интеллектуальных игр, никакой борьбы за власть. Просто два человека, которые дорожили друг другом.

И теперь в любящей семье намечалось пополнение.

– Так, – сказал Гэри. – Думаю, тебе пора перестать работать. Я хочу, чтобы ты оставалась дома и заботилась о себе – по крайней мере, до тех пор, пока я не вернусь с работы и сам не смогу тебя побаловать.

Лейси улыбнулась.

– Дорогой, ты же знаешь, я пока не могу этого сделать. Декретный отпуск не может длиться вечно.

Гэри предлагал это не в первый раз. В последнее время Лейси возвращалась домой с работы – она была учительницей в средней школе – с опухшими ногами и острой болью в спине. Он души не чаял в ней и проявлял столько заботы, что Лейси порой даже шутливо отмахивалась от него. Но Гэри все еще чувствовал, что старается недостаточно, несмотря на заверения Лейси, что он превосходный партнер.

– Ну, – сказал он, – а ты не можешь проводить онлайн-занятия или проверять контрольные дома?

Лейси одарила его ухмылкой, которой было достаточно, чтобы Гэри понял, насколько нелепый вопрос он задал.

Это был первый год работы Гэри в страховом агентстве, где он расследовал случаи мошенничества. Лейси поддерживала мужа, пока он трудился, чтобы получить лицензию частного детектива. Он хотел отплатить любимой тем же. Гэри огорчало, что его зарплаты – самой большой, которую он когда-либо получал, – не хватало на безбедную жизнь. Лейси была права. Чтобы оставаться на плаву, им нужен был заработок школьной учительницы. Но ему это все равно не нравилось.

– Знаешь, – сказал он, – в Болгарии у женщин декретный отпуск длится пятьдесят восемь недель. В Англии – тридцать девять. Но здесь, в старых добрых США, вам дают только двенадцать.

– Поверь мне, – сказала Лейси, – меня это радует не больше твоего.

Малыш снова начал толкаться, и улыбки вернулись на лица супругов.

– Все будет хорошо, – сказала Лейси, целуя мужа в щеку.

Но оказалась неправа.

Не имело значения, что он был не на службе или что единственным подкреплением служил частный сыщик средних лет без опыта в розыске людей. Кит собирался найти Эдмунда Кокса и доставить его живым или мертвым. Этого требовало его эго. Предотвращение ужасных убийств было прекрасным делом, но Кита мотивировала помощь не столько другим, сколько самому себе. Если ему удастся поймать Кокса во второй раз – особенно без помощи оперативной группы, – он станет самым знаменитым детективом в отделе, а может, и в стране. По крайней мере, до тех пор, пока не уляжется шумиха. Кит надеялся, что этого будет более чем достаточно, чтобы вернуть его на службу и прекратить расследование, начатое отделом в связи с убийством Джоша Негуса.

Пока Кит шел по горной местности, его мысли возвращались к Негусу, хотя он пытался сосредоточиться на Коксе. Окровавленные останки молодой пары на берегу напомнили Киту о том, как из головы Негуса брызнула кровь.

Он предупреждал этого сукина сына. Задолго до того, как застрелить Негуса, Кит ясно дал понять, что с ним шутки плохи. Торговец плотскими утехами получил по заслугам – пулю в гребаную башку. Гибель маленькой девочки стала прискорбным последствием, но Кит ничего не мог поделать. Сопутствующий ущерб и все такое. Возможно, продолжи он убеждать себя, однажды поверит в это. За эти годы он рассказал так много историй… В правдивости некоторых из них он уже не был уверен.

Имеет ли это вообще какое-то значение? В конце концов, человек становится тем, за кого себя выдает.

Кит знал, в чем заключается его миссия, но какова была миссия Эдмунда Кокса? Какое безумство этот демон затеял сейчас? Есть ли еще такие одержимые фанатки, как Лори и Нико, которые ждут его здесь, в глуши? Киту стало интересно, трахал ли Кокс этих двоих до, во время или после их убийства. Казалось несправедливым, что женщины падали перед этим маньяком на колени, в то время как Киту приходилось платить за секс. Он был недурен собой, но те девушки, которых влекло к Киту, были просто не в его вкусе. Возможно, немного славы изменило бы ситуацию.

Дождь закончился. Кит с Гэри промокли и продрогли, но все равно продолжали идти, стараясь ступать по следу, который становился все более неуловимым. Они выбирали дорогу наугад, дойдя до развилки. Киту было трудно определить, бывал ли он здесь раньше, когда охотился на Кокса с федералами. Он не преувеличивал, когда говорил Гэри, что в лесах Бийца легко заблудиться. Он видел, как его коллеги впадали в мрачный транс от одного только шума этой реки. Кит и сам это чувствовал. Теперь его сознание было таким же затуманенным.

Он только что видел девушку, которую разорвали на части. Почему он думает о сексе? Как Ава, последняя женщина, которую он трахал, проникла в его мысли? Почему воспоминания о том, как он толкался между ее бедер, слились с криками Джоша Негуса и зрелищем раскалывающейся головы маленькой девочки?

Олив. Ее звали Олив.

Кит не хотел вспоминать имя девочки, но никогда не забудет ее лицо: слишком уж много раз смотрел на ее фотографии.

Гэри остановился. Кит обернулся. Лицо Гэри было обращено к небу цвета бетона, и в сером свете он казался еще старше. В морщинах на лице Гэри было что-то такое, что многое говорило Киту об этом человеке. Эти морщины создало не только время, но и разбитое сердце. Он словно видел маленькие проблески мрачного внутреннего мира.

Очевидно, в душе Гэри Чатмона таилась тьма.

– Что такое? – спросил Кит.

Глаза Гэри увлажнились, а рот приоткрылся.

– Чатмон? – спросил Кит. – Ты в порядке?

Гэри шикнул на него:

– Прислушайся.

Они стояли молча. Затем Кит услышал это – высокий дрожащий голос. Кто-то шел по тропинке и пел:

– О, похорони меня под ивой, под плакучей ивой. Так она узнает, где я сплю, и, быть может, будет оплакивать меня.

– Кокс? – спросил Гэри.

Кит покачал головой.

– На него не похоже.

Тем не менее они крепко сжимали пистолеты, готовые пойти в атаку. Пение продолжалось:

– Завтра день нашей свадьбы, но, о боже, где же моя невеста? Она ушла к тому мужчине вверх по реке, и я ей больше не нужен.

Фигура появилась на утесе, словно полтергейст. Из-за голоса было неясно, кто это, но теперь Кит разглядел старика. Черный костюм и рубашка с оборками, поношенные и пыльные, скрывали его изможденное тело. Поля шляпы затеняли лицо. Хотя старик, должно быть, заметил их, он продолжал петь, как будто был один.

– На сердце у меня печаль, и я скорблю о единственной, кого люблю. Когда я увижу ее? О, никогда. Пока мы не встретимся на небесах.

Когда песня закончилась, старик хлопнул в ладоши и потер их, как будто разжигал огонь.

– Итак, что это у нас тут? Парочка славных парнишек вышла прогуляться?

Первым заговорил Гэри:

– Мы просто проходили ми…

Кит прервал его и обратился к незнакомцу:

– И чем же вы занимаетесь?

– О, я далек от земных дел, – сказал старик. – Мое занятие – вера. Вопрос в том, во что я верю. – Он вытянул невероятно длинную руку и указал на пистолет Кита. – Охотишься тут, да? Лучше будь осторожен, сынок. Животные тут… любят охотиться в ответ.

– Я вам не сынок, папаша. – Кит вытащил бумажник и показал удостоверение. – Я здесь по работе.

Когда старик поднял подбородок, тень от полей шляпы шевельнулась, открывая взору дряхлое лицо, покрытое язвами и укусами насекомых. Кит отшатнулся. Старик криво усмехнулся.

– В лощину прибыл очередной констебль, – сказал старик. – «Как загрязненный родник, оскверненный источник – так и праведник, дрожащий перед нечестивцем». – Его жуткая улыбка стала шире. – «Буду преследовать врагов моих, и настигну их, и не возвращусь, пока не сгинут они».

Кит прищурился.

– Это еще что?

– Притчи. Псалмы. Господи Иисусе, изучи Библию, сынок. Уверяю, сегодня самый подходящий день для этого.

– Вы что-то вроде проповедника?

– О, где же мои манеры? – Старик слегка поклонился, приподняв шляпу. – Меня зовут дьякон Джонс. Я посланник в этих краях.

– Что ж, у меня есть для вас послание, – сказал Кит. – Немедленно отправляйтесь домой и заприте все двери и окна. Здесь сложилась опасная ситуация.

Джонс усмехнулся.

– Любая ситуация опасна. Знаем мы или нет, но ужасы этого мира всегда дышат нам в спину, скрываясь в сладостных удовольствиях тьмы.

Кит выдохнул. Это был именно тот бред, который он ожидал услышать от деревенщины из Бийца.

– Я серьезно, дедуля. На свободе разгуливает убийца.

– Смерть не ведает пощады в этих краях.

От этих слов кожа Кита покрылась мурашками. В этой фразе было что-то знакомое, что-то такое, чего он боялся и не хотел вспоминать.

– Что вы сказали? – спросил он.

Джонс покачал головой.

– То, чего мы не узнаем из хорошей книги, мы узнаем из песен, сын мой. Его музыка говорит с нами. Нужно только прислушаться.

Проповедник прошел мимо них, плывя как туман в дурном сне, напевая себе под нос.

– Не сходите с тропы! – крикнул Гэри ему вслед.

– Ага, – сказал Кит, понимая, что Гэри пытается увести Джонса подальше от места преступления. Хотя у Кита не было бы здесь полномочий, даже будь он на службе, он попытался отдать приказ: – Держитесь подальше от берега реки, проповедник. Идите домой или в город, но не оставайтесь в этих лесах.

– Я всегда был в этих лесах и всегда буду здесь. – Джонс оглянулся на них, его глаза сверкали как лезвие ножа. – Кого бы вы ни искали, не судите их слишком строго. Помните Евангелие от Луки: «Но враги мои, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, – приведите их сюда и убейте их предо мною». Вы знаете, кто это сказал?

– Кто?

Проповедник снова криво ухмыльнулся.

– Сам Христос.

У Кита будто резко опустело в животе.

– Видите? – спросил Джонс. – Даже Иисус был убийцей, когда ему это было нужно. И ни один человек не опустится так низко, чтобы осудить нашего спасителя. – Он повернулся к ним спиной и пошел дальше по тропинке. – Вам еще многое предстоит сделать. Пойте веселую мелодию, чтобы не сбиться с пути. – Он снова запел: – Да, мы встретимся у реки. Прекрасной, прекрасной реки…

Кит закричал:

– Послушайте меня, дедуля! Спрячьтесь за закрытыми дверями.

– Встретимся с человеком у реки…

Спускаясь по тропе, Джонс свернул прямо на развилку, которую Кит и Гэри едва различили среди опадающих листьев. Проповедник продолжал петь, углубляясь в темные объятия леса, его евангельская мелодия постепенно затихала, и в конце концов стал слышен лишь постоянный тихий рев реки, звук, похожий на крики толпы.

Гэри шагнул к Киту:

– Ты просто позволил ему уйти?

Кит продолжал наблюдать за Джонсом, пока проповедник мелькал между деревьями.

– У нас нет на него времени. Нам нужно двигаться дальше.

– Этот старый ублюдок чокнутый. Все эти разговоры о смерти и убийствах… Что, если это он зарезал ту бедную пару?

Кит фыркнул.

– Да ладно тебе, Чатмон. Этот старикан и комара не смог бы прихлопнуть. Разве ты не заметил, какой он немощный? Двое молодых подтянутых парней втоптали бы его в грязь.

– Вероятно, так и есть, но он все равно может быть как-то замешан. Я имею в виду, что, если старик в сговоре с Коксом?

– Это невозможно, – сказал Кит. – Эдмунд Кокс не умеет ладить с другими.

– Но…

– Предоставь работу полиции мне, ладно? При всем уважении к частным сыщикам, в наши дни вам нечасто приходится расследовать убийства. Я из убойного отдела, профессионал. Я знаю, что делаю.

Но Кит сомневался, что это правда, особенно когда речь шла об Эдмунде Коксе.

– А как насчет Речника? – спросил Гэри.

Кит закатил глаза.

– Опять эта страшилка?

– Ты не хуже меня знаешь, что это как-то связано с происходящим. Тот проповедник пел о человеке у реки.

– О реках существует, наверное, миллион песнопений, Чатмон. Это совпадение.

– Он все время повторял, что нам следует слушать его музыку. Что мы тоже должны петь.

– А еще он советовал нам изучить Библию. Собираешься сбегать в ближайшую церковь?

Гэри вздохнул.

– Я просто хочу сказать, что, похоже, это нечто большее, чем совпадение. Этот проповедник процитировал старую песню в стиле госпел-блюз. «Смерть не ведает пощады» – песня Гари Дэвиса, блюзмена, который умер в семидесятых. Я знаю, потому что Джессика Хонг написала об этом в своем эссе. В песне речь идет о неизбежности смерти, горя и страданий. И я слушал ее вчера вечером. Это тоже совпадение?

Кит что-то проворчал, пытаясь скрыть дрожь, которая только что пробежала по его телу.

– Ты же не хочешь сказать, что этот старик шпионил за тобой до того, как мы пришли сюда, не так ли?

– Конечно нет, – сказал Гэри. – Все, что хотел, я уже сказал.

– Ну, я толком тебя не понял. – Он зашагал вперед. – Пошли. Скоро стемнеет. Нам нужно сосредоточиться.

– Мы также должны признать то, чему являемся свидетелями. Как еще мы сможем понять, что происходит?

Кит продолжал подниматься, но его взгляд вернулся к реке внизу.

– Может быть, нам лучше не понимать, – сказал он.

Трудно было сказать, наступают ли сумерки или просто небо затянуто серыми тучами. Джун полагала, что это не имеет значения. В любом случае скоро грядет ночь. Тьма неизбежна. Джун поняла это в раннем возрасте.

Сойдя с тропы, чтобы избежать встречи с кровосмесительной семьей, Джун шла по лесу, руководствуясь только внутренним компасом. Всю свою жизнь она чувствовала это – тягу к чему-то, чему не могла дать названия, но чувствовала глубоко внутри, будто там бился в конвульсиях зародыш. Было время, когда Джун боролась с этой тягой, веря в слова бабушки и дедушки о том, что в ней есть нечто большее, чем просто наследственность предков. Жажда странствий была вызвана не только тем, что Джун выросла в дерьмовом городе, полном дерьмовых людей. Она также боролась с необъяснимым влечением к грязным и мерзким местам. Но теперь она вернулась в Бийц, самое неподобающее место для любой порядочной девушки. Ее странным образом манило туда, сильнее, чем когда-либо прежде. Джун и сама была не прочь поддаться тяге. Это было нечто большее, чем порыв, – это был инстинкт.

Джун продиралась через заросли, когда свет вокруг нее померк. Заметив что-то вроде тропы, она зашагала туда сквозь завесу голых деревьев. Казалось, чем дальше она продвигалась вверх по реке, тем крупнее и уродливее становились деревья. Поросшие мхом камни уступили место черным валунам, которые угрюмо возвышались в мертвом лесу, как надгробия. Джун вглядывалась в дикую местность, как осторожный солдат в чужой стране. Она была родом из Бийца, но это место не было для нее домом. Как и любое другое. Для Джун само понятие «дом» было фикцией.

Она поднялась на вершину холма. И тут заметила хижину.

Джун остановилась. Она огляделась по сторонам, почти ожидая, что какой-нибудь деревенщина набросится на нее. Лес был мрачным и тихим, а лачуга впереди выглядела мирной, как мавзолей. Джун расслабилась, увидев, что хижина в ужасном состоянии. На разбитых окнах фольга. Дверь распахнута настежь. Даже самый заядлый деревенщина не смог бы жить в такой развалине. Хижина опасно накренилась, и казалось, что всего один упавший лист способен обрушить крышу.

Местечко наверняка заброшено, верно?

Возможно, внутри обосновались опоссумы, но здесь попросту не мог жить человек.

Что, если это та самая хижина?

От этой мысли у Джун по спине пробежал холодок.

Это не мог быть тот самый дом. Согласно исследованиям Джун, ФБР прочесало эти леса в поисках хижины Эдмунда Кокса, но ничего не обнаружило. Джун провела здесь всего полдня.

Раскат грома заставил ее поднять глаза к небу.

– Тьма грядет, – сказала она себе, а потом удивилась, откуда взялась эта фраза.

Иногда собственные мысли приводили Джун в замешательство. Странные фразы будто приходили из ниоткуда и бессознательно срывались с ее губ. Джун часто разговаривала сама с собой, бормотала и шептала, едва ли обращая внимание на то, что говорит. Иногда ей было трудно отделить сон от реальных воспоминаний. Нередко она заходила в какое-нибудь место, не помня, зачем туда пришла. Ее разум временами словно отключался. Бывало, что Джун шла в ванную комнату, чтобы пописать, затем удивлялась тому, как там оказалась, а потом чистила зубы, даже не осознавая своей ошибки, пока не выходила из ванной и мочевой пузырь не напоминал ей об этом. Девушке не исполнилось и двадцати, а у нее уже были опасения по поводу болезни Альцгеймера и деменции. Джун сомневалась, что в этих заболеваниях причина ее проблем, но также не хотела верить тому, что люди ей рассказывали: мол, она постоянно блуждает в странных мыслях.

Раскаты грома усилились, заставляя ветви деревьев содрогаться. Казалось, земля уходит из-под ног. Когда дождь начался снова, Джун посмотрела в черную пропасть дверного проема хижины и глубоко вздохнула.

Она медленно направилась туда. Из-за прогнившего дерева конструкция покосилась. Под козырьком виднелось несколько заброшенных осиных гнезд. Даже насекомые больше не желали здесь находиться. Джун уставилась в черный проем, но невооруженным глазом там невозможно было что-либо разглядеть из-за непроницаемой тьмы.

Ты ютилась в местах и похуже.

Джун ночевала в мусорных контейнерах за ресторанами быстрого питания, поужинав продуктами, которые были выброшены вечером. Украденный брезент был ее единственным надежным убежищем в пустынных городках Невады и Аризоны. Она прожила шесть недель под дамбой в Джорджии, предпочтя это место дому знакомой, где должна была оплачивать свою долю аренды собственным телом. Однажды, в дерьмовой Оклахоме, Джун использовала грузовой контейнер вместо палатки. По крайней мере, эта лачуга когда-то была домом. Неважно, сколько здесь пауков и ржавых гвоздей, это было настоящее жилище, в котором она могла оставаться в сухости и тепле в суровую ноябрьскую погоду.

Джун подошла на шаг ближе.

По какой-то причине она все еще колебалась, чем раздражала саму себя. Столько трудностей и безумия она повидала и не может решиться войти в какую-то дерьмовую лачугу на берегу реки?

– Потому что это его дом, – произнесла она вслух.

Казалось, это проговорил кто-то другой. Джун не обдумала сказанное, просто выпалила слова, не удержав внутри.

Это не может быть хижина Эдмунда.

Но ей было нелегко убедить в этом саму себя. Логика подсказывала, что здесь можно укрыться от дождя, но странное чувство, словно дождевой червяк, обвивало Джун. Бессмыслица. Она приехала сюда в надежде найти этого человека, так почему же теперь, когда обнаружила хижину Кокса, ею завладел столь сильный страх?

Потому что он может быть там.

Желание встретиться с убийцей – это совсем не то же самое, что оказаться прямо перед ним. Гораздо проще что-то захотеть, чем сделать. Реальность не соответствует фантазиям. Вот почему люди всегда говорят, что нужно быть осторожным в своих желаниях.

Ледяные капли дождя становились все крупнее и тяжелее.

Джун подошла вплотную к дверному проему. Бабушка перекрестилась бы, прежде чем войти в такое место, но Джун не была своей бабушкой. Она взялась за лямки рюкзака и смело шагнула во тьму. Глаза не успели привыкнуть к темноте. Отвратительное зловоние ударило в нос, заставив отступить за порог. Джун спокойно переносила вонь – для девушки, которой мусорный контейнер служим гостиничным номером, иного выбора не было, – но этот смрад был невыносимым. Она услышала жужжание мух. В воздухе ощущался металлический привкус.

Джун отвернулась от хижины и отошла подальше, спасаясь от мерзкого запаха и боясь, что он еще глубже проникнет в легкие и причинит физический вред, как ядовитая плесень. Она сплюнула, а когда взяла себя в руки, просто уставилась на эту вонючую дыру.

Джун был знаком этот смрад. Больше не было сомнений, кому принадлежит это место.

Ты должна войти.

Это было последнее, чего Джун хотелось, но в то же время это был самый логичный шаг. Она зашла слишком далеко, чтобы теперь остановиться. Вздохнув, Джун прикрыла воротником рубашки нос и рот, как маской. Дрожа, вернулась к дверному проему, напрягла слух, но услышала только неистовую симфонию мух. Она затаила дыхание, когда вошла в хижину Эдмунда Кокса – тайное убежище серийного убийцы.

Внутри никого не было. Только ветхая мебель и всякий хлам. На маленьком столике виднелась черная жижа – явно результат разложения чего-то органического. Но не это было источником запаха.

Смрад доносился из открытого погреба – густой душок смерти.

Джун была достаточно хорошо знакома с подобным зловонием, чтобы сразу распознать его. Возможно, в погреб заползло какое-то животное и умерло там, но она в этом сомневалась. В любом другом месте это было бы очевидным предположением, но это место было необычным. Хижина Эдмунда являлась обителью страданий и боли, колыбелью разврата, настолько пропитанной смертью, что превратилась в настоящий ад.

Джун приблизилась к погребу, в очередной раз манимая тьмой. Каждый шаг – все равно что переплыть океан. Во рту пересохло, кровь отхлынула от щек. Дойдя до открытой двери, Джун уставилась на шаткие ступени и влажные известняковые стены. Здесь мухи вовсю бушевали. Погреб теперь был их домом, как и то, что привлекло их сюда.

Она почти шагнула вниз, но застыла.

Ты этого хотела. Вот почему ты здесь.

Это было безумием, но вся ее жизнь была безумием, черт возьми. Она наконец-то обрела какой-то смысл, и это стало для Джун важнее собственной безопасности.

Правда причиняет боль.

Она вытянула одну ногу, затем быстро отдернула ее. Вместо того чтобы спуститься по лестнице, Джун опустила воротник рубашки и крикнула в темную пустоту:

– Эдмунд?

Ее голос вспугнул насекомых, и их жужжание стало громче, как в телевизоре, включенном на полную громкость. Джун никогда так сильно не хотела развернуться и уйти, как сейчас, даже когда убегала из дома. Но внутреннее побуждение никуда не делось, отказываясь отпускать ее. Она должна была знать наверняка.

– Эдмунд Кокс? – позвала она. – Ты там, внизу?

Ответили только мухи. Целая армия мух черным шлейфом поднялась из гнилых глубин, окутав Джун и заставив ее закрыть глаза. Но она не дрогнула. Осталась стоять у подножия лестницы, сжав кулаки, с колотящимся сердцем. Мухи кружили вокруг.

– Я не коп, – сказала она. – Я одна и безоружна.

Она приоткрыла один глаз, вглядываясь в пустоту, не зная, чего ожидать.

– Я просто хочу с тобой познакомиться.

Правда причиняет боль.

От внезапной вспышки молнии через открытую дверь хижины и разбитые окна полился розовый свет, проникая сквозь каждую потолочную балку. Когда молния утихла, нутро хижины приобрело красноватый оттенок, как в фотолаборатории. Джун моргнула, решив, что глаза обманывают ее, но багровое сияние не исчезло. Дрожа, она огляделась в поисках источника света, но тот был повсюду.

Что-то потекло ей на макушку.

Дождь?

Но дождь не был теплым.

Джун подняла голову. Капли брызнули ей на щеки и губы. Солоноватый привкус меди заставил ее сплюнуть. Она отступила назад, но когда огляделась, то увидела, что каждый дюйм хижины теперь блестит. На полу растеклись красные лужицы. Каждая доска была пропитана кровью, каждая щель пузырилась от запекшейся крови.

Еще одна вспышка молнии – и прогнившие стены искривились, дерево изогнулось и треснуло, создавая маски кричащих лиц. Тени извивались в темноте, принимая форму человеческих останков – отпечаток бесчисленных ужасов, которые скрывали эти стены. Джун экспериментировала со всеми видами наркотиков, которые только попадались ей под руку, но никогда еще у нее не было таких ярких галлюцинаций, и, хотя у нее бывали нервные срывы, она никогда не была свидетелем чего-то столь кошмарного. Крики мертвых женщин и жужжание мух, пожиравших их, заглушили судорожный вздох Джун. Она заплакала, но не была уверена, что катится по щекам: слезы или кровь жертв.

Прогремел гром. Вот только гроза тут была ни при чем. Бренчание гитары эхом разнеслось по холмам, словно сигнал тревоги, наполняя хижину отзвуками, от которых у Джун сжалось сердце. Акустический звук сменился потрескивающим электрическим ревом, и Джун отшатнулась, едва удержавшись на ногах. У нее было ужасное чувство, что если она упадет, то уже никогда не сможет подняться, что мокрые красные доски пола поглотят ее в этом царстве кошмаров, где женщины, подвергнутые пыткам, бьются, рыдают и умирают.

Джун бросилась наутек.

Краснота расплывалась, когда она бежала навстречу едва различимому серому свету дверного проема. Когда Джун переступила порог, ее обдало ледяным дождем. Холод был приятным, очищающим. Это означало, что она вернулась в нормальный мир – или, по крайней мере, настолько нормальный, насколько позволял Бийц. Мертвый лес был мрачен, но краснота исчезла. Вокруг были только серые руины реальности.

И все же Джун продолжала бежать. У нее возникло искушение оглянуться на хижину, посмотреть, не осталось ли багрового свечения, но она не хотела видеть его снова, опасаясь, что, если увидит его еще раз, краснота проникнет в ее жизнь и целиком ею завладеет. Так что Джун углубилась в густые заросли, прижимая руки к бешено колотящемуся сердцу.

– Мамочка, – захныкала она.

Эдмунду нужна была лодка.

Он мог бы вернуться к Шоне и ее парню и забрать их каноэ, но терпеть не мог отступать. Его миссия предполагала движение вперед, постоянный прогресс. Шел ледяной дождь, но ключ в кармане согревал, уютно прижимаясь к телу, как множество любовниц, из которых был выкован. Эдмунд погладил его, продолжая идти вдоль берега. Посещение дома вызвало у него ностальгию, но он не собирался возвращаться туда снова. Хижина отслужила свое. Теперь ее можно было покинуть, оставить позади, как рукоять ножа, который сломался внутри жертвы.

Он снова подумал о Лори, своей любимой. Ее образ будто давил на сердце. Эдмунд не испытывал ни угрызений совести, ни сожалений. Он был уверен, что Лори чувствовала бы себя так же. Мысли о ней были скорее эротического характера: Эдмунд вспоминал ее упругую, скользкую от крови кожу, прижатую к его собственной. Любовь Лори была восхитительным деликатесом. Он еще долго будет наслаждаться ее послевкусием.

Река текла дальше, мутная вода была цвета патоки. Листья кружились в пене, превратившись в коричневую труху: октябрьские краски уже поблекли. Все стало пепельным и тусклым. Эдмунд с нетерпением ждал, когда его окутает темно-красная пелена, ожидавшая его во владениях Речника. Прежде он видел это только однажды – красное свечение, проникающее за границы известного мира и увлекающее путников в соблазнительное измерение чистого ужаса.

В этом заключались мечта и сила.

Сила Речника.

Его сила.

Поднимаясь по склону, Эдмунд напевал песни своей юности. Это были баллады об убийстве, романтике и Боге – три вещи, которые, как он понял, не были взаимоисключающими. В этих старых песнях рассказывались истории. Эдмунду это нравилось. Их исполнение напоминало ему о семье. Несмотря на все издевательства и обиды в детстве, Эдмунд всегда помнил о родных, поскольку верил в важность семьи. Так он был воспитан. Но было намного легче любить родственников, когда они были погребены глубоко под землей. Иногда Эдмунд тосковал по какому-то подобию семьи. Род Коксов иссяк до последней капли, и этой каплей был Эдмунд. Он хотел бы продолжить род, но даже мечтать о создании собственной семьи было нелепо. Его единственными невестами были те, кого он нарезал на кусочки и измельчил в порошок, единственными близкими – человеческие останки в кармане. Так что вместо продолжения рода Эдмунд решил оставить наследие. Сломанные кости и изъятые органы станут фамильным гербом Коксов. От одного лишь упоминания о них у грядущих поколений кровь будет стынуть в жилах.

Прикрыв глаза рукой от дождя, Эдмунд увидел черный силуэт, движущийся по Лощинной реке. Прищурившись, он смог разглядеть двух человек в лодке, одного крупного и одного миниатюрного. На них были дождевики с поднятыми капюшонами, что напомнило Коксу о членах Ку-клукс-клана. Удочки свисали с борта. Похоже, ребята отправились ловить рыбу, но попали в шторм и теперь возвращались к берегу.

Эдмунд спрятался в тени деревьев, наблюдая за приближающейся парочкой. Он вытащил из-за пояса мясницкий нож и улыбнулся, услышав знакомый голос.

– Гав! Гав!

Прошло много лет с тех пор, как Эдмунд в последний раз видел Дейзи Бун, но он помнил ее склонность лаять. Когда он был ребенком, Буны жили ниже по течению и, как и большинство людей в лесах Бийца, держались особняком. Этот позорный клан кровожадных кретинов всегда держал вокруг своей собственности смехотворное количество хлама и отбросов, словно пограничную стену из грязи, отпугивающую посторонних. Иногда Эдмунд видел, как Мэйкон Бун и его толстый племянник Тимми, переваливаясь, бродили по лесу, охотясь на лягушек и опоссумов на ужин, но никогда с ними не разговаривал. Дейзи, однако, была столь же общительной, сколь и простой. Она всегда махала ему и другим детям, когда они собирались поиграть на берегу реки, и издалека наблюдала за крещениями дьякона Джонса, хлопая в ладоши и лая, когда прихожан по очереди погружали в воду.

Как только Эдмунд начал убивать, он вообще стал избегать Бунов, не желая, чтобы кто-то его замечал, но вся семья была настолько генетически отсталой, что Эдмунд сомневался, что у них достаточно мозгов, чтобы представлять какую-либо угрозу, хоть Мэйкон и был злобным болваном. Кроме того, люди в этих краях не звонили в полицию. Было ли это самогоноварение или убийство, но каждому в лесах Бийца было что скрывать.

Эдмунд наблюдал, как лодка приближается к берегу. Дейзи лаяла и вопила во все горло.

– Да плыву я, плыву! – сказал Тимми, гребя так быстро, как только позволяла его комплекция. – Я же говорил тебе, Дейзи, что надо было сходить в туалет, прежде чем выходить на воду. Ты просто никогда никого не слушаешь!

Дейзи подпрыгивала на месте, лаяла и показывала на лес. Эдмунд усмехнулся нелепости происходящего. Ему преподнесли лодку, как будто у него была собственная фея-крестная. Река была на его стороне. Она хотела, чтобы Эдмунд преуспел.

Тимми замедлил ход, когда они достигли берега, и нос лодки ударился о камень. Дейзи вскочила на ноги – весьма проворно для такой пожилой женщины. Она направилась к берегу, переваливаясь, и помчалась вверх по склону кривой походкой краба, как будто бежала по раскаленным углям. Тимми, сгорбившись, сидел в лодке, опустив голову и спрятав лицо под капюшоном. Эдмунд тоже остался в укрытии, спрятавшись за кустами шиповника, когда старуха, пошатываясь, прошла мимо. Она сняла дождевик и спустила спортивные штаны до щиколоток, затем присела на корточки и начала мочиться. У нее вырвалось тихое хрюканье, и, когда Эдмунд взглянул Дейзи в лицо, он заметил ее глаза ящерицы и струйку слюны, свисающую с подбородка.

Его охватило странное предчувствие.

Возможно, река благословила его еще одной любимицей.

Эта женщина была далека от типажа Эдмунда. Она была старой и невероятно уродливой, генетическая ошибка с умом младенца. Но разве это не сделало бы Дейзи еще более особенной для темных сил, которые он стремился умиротворить? Разве она не принесла бы более значительную награду? Эдмунд оценил старуху по достоинству. В «цивилизованном» обществе такая женщина, как Дейзи Бун, была бы девственницей, но это была глушь Бийца, а Дейзи происходила из семьи, члены которой были бы не против трахнуться и с собакой, не говоря уже о человеке, который вел себя как таковая. Эдмунд не сомневался, что Тимми и Мэйкон успели порезвиться с этой оборванкой. Он лишь гадал, понравилось ли Дейзи это или нет.

Ей определенно не понравится то, что Эдмунд с ней сотворит.

Он достал из кармана бумажный сверток и положил глаз Лори на каменную плиту, повернув его к Дейзи.

«Ты со мной, дорогая, – подумал он, мысленно обращаясь к Лори. – Я не хочу, чтобы ты что-то пропустила».

Эдмунд крался по лесу, пока слабоумная опорожняла мочевой пузырь, и запах аммиака был достаточно силен, чтобы пробиться сквозь дождь. Рукоятка ножа в кулаке нагрелась. Когда старуха закончила, она встала, и Эдмунд подошел сзади, просунул свободную руку ей между ног, а другой воткнул кончик лезвия несчастной в затылок. Дождь лил как из ведра, заглушая ее вопли, и, когда Эдмунд набросился на Дейзи, раскаты грома вернулись, неистовые, приветствующие его грех.

Он закончил с ней еще до того, как Тимми вытащил свою толстую задницу из лодки.

Тимми позвал Дейзи с берега, спрашивая, пописала ли она. Очевидно, он не слышал звуков, которые она издавала в последние мучительные минуты своей жизни. Эдмунд вытер кровь со своего лезвия, подтянул штаны, забрал глаз Лори, а затем надел дождевик Дейзи, прежде чем отправиться вниз по склону, – жнец, плывущий сквозь дождь, будто черный туман. Он был гораздо крупнее Дейзи Бун, но к тому времени, как Тимми понял, что под этим плащом скрывается кто-то другой, горло идиота было перерезано. У Эдмунда не было времени разорвать на части внушительную тушу Тимми, поэтому он быстро покончил с ним и придерживал лодку, когда толстяк упал за борт. Тимми барахтался, поэтому Эдмунд наступил ему на поясницу, удерживая его голову под волнами и наблюдая, как вода расцветает красным, как гвоздика.

Забравшись в лодку, Эдмунд уставился на неспокойную воду впереди, и его глаза были такими же черными, как каменные склоны, которые становились все выше и выше по мере того, как он плыл вверх по реке. В кармане ключ из плоти жег как раскаленная бритва, словно воодушевленный появлением увядшего соска Дейзи Бун.

Эдмунд погладил сосок, как собаку по голове.

– Гав-гав, – сказал он.

Дрожь в голосе жены заставила Гэри похолодеть. Прежде чем Лейси успела объяснить, что происходит, он услышал в трубке выстрелы.

– Гэри, – сказала она. – Гэри…

– Лейси, – беспомощно произнес он. – Боже мой, милая…

Его жена говорила прямо, и, хотя ее голос дрожал, Гэри чувствовал, что она старается говорить спокойно – ради него и детей в классе.

– В школе орудует стрелок, – сказала она.

Сердце Гэри екнуло.

– О господи… милая, ты не ранена?

– С нами все в порядке, – сказала она. – Учеников готовили к подобному. Мы прячемся в…

Ее прервал шквал выстрелов. Гэри услышал вопли. Мужчина что-то кричал, но сквозь творившийся хаос Гэри не мог разобрать, что именно.

– Лейси! – закричал Гэри.

На этот раз, когда Лейси заговорила, страх в ее голосе был неподдельным. Гэри услышал плач своей жены, звук, который будет преследовать его до самой могилы.

– Я люблю тебя, Гэри, – сказала она. – Я не знаю, смогу ли…

Раздался громкий выстрел, за которым последовало стаккато из штурмовой винтовки. Завизжали дети. Мальчик звал свою мать, затем умолк, когда раздался выстрел. Лейси крикнула своим ученикам, чтобы они бежали. Стрельба продолжалась. Гэри выкрикивал имя своей жены, желая, чтобы она сказала хоть что-нибудь, что дало бы знать, что она все еще жива. Когда Лейси наконец заговорила, она обращалась не к нему.

– Тайлер, – сказала она между выстрелами. – Тайлер, не делай этого…

Еще один выстрел, и Лейси закричала от боли:

– Нет! Мой малыш! Пожалуйста, нет, мой малыш!

– Лейси! – Гэри захлебывался слезами. – О боже, Лейси! Лейси!

В последний раз, когда Гэри слышал голос своей жены, она умоляла сохранить жизнь их будущему ребенку.

Воспоминания часто возвращались к Гэри, мешая бодрствовать и проникая в сны. Возможно, именно вид мертвых тел на берегу заставил его задуматься о последних мгновениях жизни жены, а может быть, это было влияние самой реки.

Именно об этом говорилось в эссе Джессики Хонг. Царство Речника пробуждает самые мрачные воспоминания из глубин души, независимо от того, насколько тщательно вы их похоронили. Не поэтому ли Гэри все время казалось, что он слышит, как жена шепчет ему что-то из-за деревьев? Это напоминало те милые пустяки, которые она говорила ему в постели, до того, как четырнадцатилетний Тайлер Уилсон принес в класс отцовский AR-15, унесший жизни семнадцати учеников, четырех учителей и одного плода. Но каждый раз, когда Гэри поворачивал голову, услышав голос своей покойной жены, это оказывался свист ветра, не более того.

Что он здесь делал, бродя под ледяным дождем, напарник какого-то копа-ренегата, жаждущего смерти? Ему следовало бы направиться в ближайший полицейский участок, чтобы сообщить о двойном убийстве, а не блуждать по лесу. Гэри думал, что сможет найти что-то, что поможет семье Хонг. Возможно, он просто хотел помочь обрести подобие мира другой семье, пережившей трагедию.

Какими бы ни были его мотивы, теперь Гэри было ясно, что все, что он здесь делал, – это подвергал себя опасности. Даже без угрозы со стороны Эдмунда Кокса этот лес был окутан завесой зла, которую он больше не мог отрицать, хотя это шло вразрез со всем, во что он верил. Куда бы Гэри ни посмотрел, повсюду, словно слой жира, виднелись разрушения и жестокость. Наследием Бийца была злоба, его история была пропитана кровью и ядом.

– Я думаю, нам пора повернуть обратно, – сказал он.

Кит остановился.

– Мы это уже обсуждали.

– Ну, по-моему, это больше не подлежит обсуждению. Если хочешь преследовать этого маньяка, это твое дело, но…

– …но ты трус.

Гэри прищурился, услышав это оскорбление.

– Ты меня не знаешь.

– Но я знаю таких, как ты. – По лицу Кита пробежала тень. – Слишком старые и боятся рисковать.

– Рисковать? Ради бога, чувак, мы не в покер играем – мы рискуем своими жизнями. Все, что мы нашли, – два трупа и сумасшедшего старого проповедника. Какой бы след ни оставил Кокс, мы его потеряли, а сейчас уже темнеет.

– Я ни хрена не потерял, – сказал Кит, указывая на Гэри. – Я не проигрываю, Чатмон. Я никогда не проигрываю.

Гэри нахмурился, его растущая неприязнь к Киту Дрейксону сменилась беспокойством о психическом состоянии молодого человека. Он начал чувствовать себя в опасности рядом с копом. Хотя Кит не высказывал прямых угроз, его поведение свидетельствовало о склонности к насилию.

– Хорошо, – сказал Гэри. – Ты полицейский. Ты и охоться за этим психом.

– Значит, с помощью семье Хонг покончено, да? Ты собираешься просто сдаться?

– Я больше не собираюсь с тобой спорить и не собираюсь замерзать до смерти в мокрой одежде, оставаясь здесь на всю ночь.

Кит хихикнул.

– Ты никуда не пойдешь.

Волосы на затылке Гэри встали дыбом. Он уставился на Кита, его глаза превратились в щелочки.

– Что ты собираешься делать, а? – спросил Кит. – Возвращаться один? В темноте? А вдруг Эдмунд Кокс все еще где-то там? Даже если сможешь избежать встречи с ним, каковы, по-твоему, твои шансы заблудиться здесь? И сколько, по-твоему, миль до города, а? Десять? Пятнадцать?

Хотя Кит привел веский аргумент, Гэри не собирался ему в этом признаваться.

– Я возвращаюсь, – сказал он.

Разворачиваясь на тропинке, Гэри краем глаза следил за полицейским. И без того небольшое доверие между ними рухнуло. Он ожидал, что Кит будет упорствовать, может быть, даже отдаст ему приказ продолжать путь по этим богом забытым лесам. Вместо этого между ними воцарилась тишина, но на этот раз, когда Гэри услышал женский голос, Кит тоже услышал его, и они повернулись на звук как раз в тот момент, когда из кустов появилась молодая женщина.

Она была бледной, с темными волосами и широко раскрытыми глазами. Гэри решил, что ей максимум двадцать. Девушка была одета во все черное, мокрая одежда висела на ее хрупком теле, как мешок из-под картошки. Увидев двух мужчин, она ахнула и, отшатнувшись, упала на задницу. Мужчины подошли к ней.

– Ты в порядке? – спросил Гэри.

Она переводила взгляд с Гэри на Кита и обратно.

– Все нормально, – заверил ее Кит. – Я полицейский.

Когда он протянул руку, чтобы помочь девушке подняться, она вздрогнула и отодвинулась подальше.

– Не прикасайся ко мне, черт возьми, – огрызнулась она.

– Успокойся, – сказал ей Кит. – Мы просто пытаемся помочь.

– Ну-ну. – Она самостоятельно поднялась на ноги. – Мне не нужна ваша помощь.

– Послушай, я могу показать свой жетон, если ты думаешь, что я лгу о том, что я полицейский.

– Мне плевать, полицейский ты или нет.

Она посмотрела на пистолеты, которые были у мужчин, и Гэри внезапно стало стыдно за свой, но не настолько, чтобы спрятать его в кобуру.

– Тебе не следует здесь находиться, – сказал девушке Кит.

Она усмехнулась.

– Это свободная страна.

– Непохоже, что ты живешь где-то поблизости.

– Могу то же сказать о вас двоих.

Она подтянула рюкзак повыше и продолжила свой путь вдоль реки. Гэри и Кит переглянулись, пожали плечами и последовали за ней.

– Пожалуйста, – обратился Гэри к девушке, – просто послушай нас секунду.

Она ускорила шаг. Гэри знал, что она могла бы убежать от них, если бы захотела, но, увидев оружие, девушка, вероятно, была слишком напугана, чтобы сделать это.

– Маньяк разгуливает на свободе, – сказал Гэри. – Здесь небезопасно.

Она продолжала идти, но оглянулась на него точно так же, как Гэри оглянулся на Кита, когда тот решил уйти.

– Два трупа! – окликнул ее Кит. – Два трупа ниже по течению. Одним из них была девушка примерно твоего возраста. Он выпустил ей кишки. Разодрал лицо. Оторвал одну грудь.

Гэри поморщился. Он не знал, возымела ли эта шокирующая тактика желаемый эффект. Возможно, это лишь заставило девушку бояться их еще больше.

– Он не лжет, – сказал ей Гэри. – Пожалуйста, ты не знаешь, что здесь происходит.

Она остановилась и повернулась к нему лицом.

– Я прекрасно знаю, что здесь происходит.

Мужчины вопросительно посмотрели на нее. Глаза девушки были цвета северного льда, в них отражался угасающий свет дня. Она была красивой. Гэри было невыносимо думать о том, что Эдмунд Кокс мог бы с ней сотворить.

– И что же, по-твоему, происходит? – спросил ее Кит.

Она прищурилась, глядя на него.

– В Бийце нет ни души, которая не знала бы об Эдмунде Коксе. И не трудись говорить мне, что он сбежал. Я в курсе. Мне не нужно, чтобы ты или кто-то еще что-то мне объяснял, слышишь?

Гэри и Кит снова обменялись обеспокоенными взглядами.

– Кто ты? – спросил Кит. – Как тебя зовут?

– Как меня зовут? Пошел ты, вот как.

Кит нахмурился.

– Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что лучше не ругаться с офицером полиции.

– Я не обязана называть тебе свое имя, если я ничего не сделала. Таков закон. Я знаю свои гребаные права.

Несмотря на то что тон девушки был уверенным, она дрожала. Почувствовав, что Кит начинает злиться, Гэри вмешался, прежде чем девушка смогла спровоцировать его на что-либо еще. Он чувствовал себя родителем, встревающим между враждующими детьми, и ощущал свой возраст рядом с этими молодыми людьми. Может быть, именно тот факт, что Гэри был старше, заставил его поступить правильно?

– Просто успокойся, ладно? – сказал он девушке. – Он коп, а я нет, и никто здесь не пытается оказать на тебя давление. Меня зовут Гэри.

– Детектив Кит Дрейксон, – представился Кит.

Гэри продолжил:

– Он не преувеличивает, говоря о тех двух жертвах убийства. Пожалуйста, с нами ты будешь в большей безопасности.

Хотя Гэри и хотел выбраться из этого леса, появление девушки изменило его приоритеты. Он не мог оставить ее здесь, когда Кокс бродил поблизости. Угроза того, что от рук убийцы пострадает еще одна женщина, больше не была гипотетической. Девушка даже подходила Коксу по типажу: не азиатка, но молодая, худощавая, с черными волосами. Если она не пойдет с ними, велики шансы, что она умрет здесь.

– Я никуда с вами не пойду, – сказала она. – Откуда мне знать, что вы не пара извращенцев? Я вас знать не знаю.

– Но ты же знаешь Эдмунда Кокса, так что понимаешь, что он с тобой сделает, если застанет тебя здесь одну.

Кит кивнул.

– Он покажет тебе, что такое настоящий извращенец. А потом убьет тебя.

И снова Гэри захотелось, чтобы полицейский перестал быть таким суровым.

– Если он убьет меня, – сказала она, – это моя проблема.

Гэри покачал головой.

– Ты ошибаешься. Это и наша проблема тоже. Если я оставлю тебя здесь и ты тоже погибнешь, я не смогу с этим смириться.

И это было правдой. Гэри не просто пытался помочь семье, которая его наняла; теперь он также пытался спасти других от жестокого безумца. Он чуть не поведал девушке всю историю: о том, как убили Лейси, о смерти их ребенка, о своих проблемах с наркотиками и алкоголем, о бесконечном горе, которое, как хроническая болезнь, не покидало его. Гэри никогда ни с кем не делился этим, поэтому внезапное желание рассказать удивило его. Словно почувствовав это, девушка смягчилась. Она скрестила руки на груди и оглядела мужчин с головы до ног.

Она вздохнула.

– Я направляюсь вверх по реке.

Кит заговорил раньше, чем Гэри успел это сделать:

– Прекрасно. Нам по пути.

Ее звали Джун. Это была единственная информация, которую она согласилась сообщить Киту о себе. Она выглядела совсем юной, будто только что закончила среднюю школу, но при этом казалась закаленной непростой жизнью. Кит узнавал беглецов с первого взгляда. Потертый рюкзак, растрепанные волосы, черная одежда, легкий запах немытого тела. У Джун на лбу с таким же успехом могло быть написано «Реабилитационный центр». Он видел бесчисленное множество других девушек, похожих на нее. Таких всегда хватало.

– Так что ты вообще здесь делаешь? – спросил он, хотя и догадывался, каким может быть ответ.

Джун посмотрела ему в глаза, и Кит проникся к ней уважением. Лицом она была похожа на Билли Айлиш: привлекательная, но в то же время немного стервозная, как те журнальные модели, которые никогда не улыбаются. Киту хотелось влепить ей пощечину, хотя и не со злости. Пока нет.

– Не ваше дело, – сказала она.

Они снова шли по тропе. Теперь, когда появилась Джун, нытье Гэри Чатмона о том, что пора возвращаться, временно прекратилось. Частный сыщик, похоже, заблуждался насчет того, что значит быть хорошим человеком. Он мог бы оставить Кита здесь одного, но не девушку.

– Мне кажется, я точно знаю, почему ты здесь, – заявил Кит.

По мере того, как они спускались к берегу, шум реки становился все громче, и этот естественный шум отдавался эхом, как отголоски дурного сна.

– Продолжай себя убеждать, – сказала Джун.

Она была так же высокомерна, как и все мало-мальски прилично выглядящие женщины ее поколения. Казалось, они наслаждались тем, что отвергали мужчин, даже когда те к ним не приставали. Было ли это чистой воды высокомерием или изощренным поддразниванием? В любом случае у Кита от этого вскипела кровь, и ему еще сильнее захотелось ударить Джун по ее хорошенькому личику.

– Ты фанатка, не так ли? – спросил он, скорее утверждая, чем спрашивая.

Она фыркнула.

Типичная молодая сучка.

– Я ведь прав? – спросил он.

Джун просто продолжала идти.

– Пофиг.

– Нет. Не «пофиг». Ты одна из поклонниц серийных убийц. Помешана на «тру-крайме», я угадал? Слушаешь все подкасты. Собираешь коллекцию своих любимых убийц, будто бейсбольные карточки.

Гэри попытался вмешаться:

– Кит…

– Что? – Кит пожал плечами. – Она этого не отрицает.

Джун ухмыльнулась, стараясь не смотреть на него, но потерла шею, что было верным признаком раздражения. Кит почувствовал, как его передергивает.

– Хочешь знать, что Эдмунд Кокс делает со своими поклонницами? – спросил он ее.

Джун повернулась к Киту лицом.

– Он трахает и расчленяет их. Ты это имел в виду? Я же сказала, что знаю, кто он такой. Что он такое.

– Держу пари, знаешь. Давай посмотрим, что у тебя в рюкзаке.

– Иди на хер.

Кит хихикнул. Гэри снова попытался вмешаться, но Кит проигнорировал его. Как и Джун.

– Ты не имеешь права меня обыскивать, – сказала она.

– Твоего адвоката здесь нет, милая, – сказал ей Кит. – Я ищу убийцу, и мне нужно знать, что ты с ним не заодно. А теперь открой рюкзак.

– Я сказала, иди на хер!

Она поспешила вперед, но Кит преградил ей путь.

– Послушай, малышка. Какие бы правила и уставы, по-твоему, ты ни знала, здесь они неприменимы. Только не в этих условиях. А теперь я не прошу, а требую: отдай мне этот гребаный рюкзак, сейчас же.

Кит мог бы применить силу, но надеялся, что до этого не дойдет, особенно в присутствии Гэри. Джун уставилась на Кита, ненависть в ее глазах действовала как афродизиак. Если ему не удавалось расположить к себе молодых женщин, он довольствовался их ненавистью. По крайней мере, это заставляло их думать о нем. И хотя Гэри был гораздо терпеливее, он не возражал против просьбы Кита. Он понимал, что требование напарника вполне разумное.

Джун не протянула рюкзак, но, когда Кит потянулся за ним, не стала сопротивляться. Он осторожно стянул его, и руки Джун оказались заведены за спину, напомнив ему о тех случаях, когда он надевал наручники на других милашек вроде нее. Удивительно, на что готовы пойти девочки-подростки, лишь бы не звонить родителям из тюрьмы.

Кит поставил рюкзак на землю и расстегнул молнию.

– Здесь есть что-нибудь колючее? Иголки или что-нибудь в этом роде?

Единственным ответом Джун было ее вялое, безжизненное лицо. Кит не позволил этому сбить его с толку и, когда вытащил папку и конверты из рюкзака, не удивился, увидев внутри журнальные и газетные вырезки.

Он поднял их так, чтобы Гэри мог видеть.

– Что я тебе говорил? – спросил Кит. – Еще одна чертова фанатка.

Гэри покачал головой, как разочарованный отец. Джун оставалась холодной. Она не выказала ни капли стыда. Вообще никаких эмоций.

– Ты закончил? – спросила она Кита.

Он просмотрел оставшееся содержимое рюкзака: полупустая бутылка воды, пакетик кешью, старая тряпка, мини-флакончики с гелем для душа из мотеля, зубная щетка, несколько тампонов. Типичный набор бродяжки. У нее не было никаких походных принадлежностей. Ни компаса, ни фонарика, ни кремня. Кит даже сомневался, что у девушки есть телефон.

Но у нее было много информации об Эдмунде Коксе.

Как раз то, что нужно миру, – еще одна сучка из «семьи Мэнсона».

Кокс подцепил очередную шлюху, чтобы она сделала ему минет, прежде чем он ее прикончит. Это казалось настолько безумным, что Кит испытал отвращение. Он задумался, что бы сделал с Джун, если бы Гэри не было рядом, как бы наказал ее за порочные поступки. Кит знал о женщинах одно: некоторым из них, чтобы чему-то научиться, нужно наказание. Форма наказания зависела от того, насколько они привлекательны. Эта девушка нравилась не только Эдмунду Коксу, но и Киту. Ему нравились молодые. Ему также нравилось, когда они были «неправильными», чтобы он мог снова их исправить. Плохим девочкам нужны были сильные мужчины, чтобы превратиться в хороших женщин. Несмотря на всю ту чушь, которую они изрыгали подружкам за закрытыми дверями, каждая женщина хотела, чтобы мужчина доминировал над ней и исправлял ее. По опыту Кита, молодые девушки не всегда понимали, что им нужно именно это. Он полагал, что как раз поэтому у него были проблемы со свиданиями, но также считал, что это делало его лучшим копом.

Удовлетворенный, Кит застегнул рюкзак и протянул его Джун. Она выхватила рюкзак у него из рук, как белка, собирающаяся убежать с желудем.

– Я должен тебя обыскать, – сказал Кит.

Джун покраснела.

– Ни за что, мать твою. Размечтался.

– Откуда мне знать, что у тебя нет оружия?

– Эй, у вас, парни, есть оружие.

– Это неважно. Сейчас речь о тебе. Мне просто нужно тебя быстренько обыскать.

Обыскивать таких девушек, как Джун, было одной из привилегий его работы. Будучи патрульным, он многих успел ощупать. Иногда он заходил еще дальше, но рядом с Гэри старался хотя бы поддерживать иллюзию соблюдения протокола.

– Это займет всего секунду, – сказал он Джун.

Она скрестила руки на груди, как будто хотела скрыть от него свое тело.

– Не ты. – Она указала на Гэри. – Я позволю это сделать только ему.

Кит переглянулся с Гэри, оба мужчины были удивлены.

– Он не представитель закона, – сказал Кит.

– Это одна из причин, по которой он нравится мне больше, чем ты, хотя планка довольно низкая.

И снова в душе Кита вспыхнуло желание ударить ее.

– Ты…

– Соглашайся или отвали.

Гэри шагнул к ней, играя роль миротворца.

– Хорошо. Все в порядке. Давай просто покончим с этим.

Джун вытянула руки, и Гэри быстро ее обыскал. Он проделал достойную работу, учитывая, что не был копом, и отнесся к телу девушки с большим уважением, чем можно было бы ожидать от Кита.

– Она чиста, – сказал Гэри. Он посмотрел на Джун с кислым выражением лица. – Ты действительно поклонница Кокса?

Она закинула рюкзак на плечи.

– Мне плевать, как ты будешь меня называть, и уж точно плевать, что ты обо мне думаешь.

Кит ухмыльнулся, глядя на Гэри.

– Может, нам все-таки стоит позволить ей бродить тут одной, раз она такая ярая фанатка?

Гэри покачал головой. Кит теперь воспринимал его как человека, оказавшегося не в своей тарелке, как человека, чье время прошло, а он даже не заметил этого. Кит никогда бы не позволил этому случиться с ним. Он не позволил бы среднему возрасту превратить его в одного из тех жалких разведенных мужчин за сорок, которые упустили свой шанс на хорошую жизнь. Кит был холост, но не одинок. Он не жил со своей матерью и не делил арендную плату с другим парнем. Он мог бы найти себе девушку, если бы захотел. Если бы красотки не были такими раздражительными и неблагодарными, Кит мог бы даже остепениться. Но не такой поверженный мужчина, как Гэри Чатмон. Это был всего лишь хилый частный детектив. Их отличало нечто большее, чем двенадцатилетняя разница в возрасте. Кит считал себя энергичным и самоуверенным. Гэри был подавленным и уставшим. Кит был новым «Порше», а Гэри – сломанной стиральной машиной.

Но кем тогда является Эдмунд Кокс?

Кит был одержим фанатками убийцы почти так же сильно, как они были одержимы Коксом. Что заставляло некоторых женщин – особенно тех, кого хотелось трахнуть, – боготворить мужчину, который изнасиловал бы и убил их, будь у него такая возможность? Подобная несправедливость приводила в бешенство. Кит мог понять, почему у рок-звезд и кинозвезд больше девок, чем у него, но у серийного убийцы? Он пожалел, что фотографии с места преступления не стали достоянием общественности. Тогда эти шлюхи хорошенько рассмотрели бы, к чему на самом деле приведет свидание их мечты.

Гэри, казалось, был с этим не согласен. Кит видел, что мужчина переживает из-за того, что они увидели в рюкзаке Джун, но знал, что Гэри не позволит ей узнать правду на собственном горьком опыте. Он бы хотел защитить Джун от Кокса, даже если бы она хотела, чтобы нож убийцы вонзился ей между сисек. В каком-то смысле Гэри был рядом с Джун, чтобы защитить ее от нее самой. Он прошел путь от частного детектива до няньки. Гэри снова попытался уговорить Кита и Джун вернуться к машине, и на этот раз они даже не потрудились сказать ему, что не вернутся.

Река покрылась черной рябью, вода у острых скал пенилась, как пасть бешеных зверей. Дождь прекратился, и лужи, оставшиеся после них, замерзали. Кит любил холод. От него все вокруг пахло свежестью и чистотой, даже этот обветшалый мир.

Джун снова зашагала вперед.

Гэри придержал Кита:

– Ты же не думаешь, что она в сговоре с Коксом, правда?

Кит вытащил сигарету из пачки.

– Не-а. Как я уже сказал, Кокс работает в одиночку. Но это не значит, что она не предаст нас, если решит, что это поможет ему.

– Она просто запутавшийся ребенок.

– Эй, мы все были такими в какой-то момент, верно? Но в конце концов приходится называть вещи своими именами.

– Что ты имеешь в виду?

Кит ухмыльнулся.

– Да ладно, чувак. Мне действительно нужно объяснять? Эта цыпочка не запуталась, она чокнутая.

Они смотрели, как Джун идет дальше. Она не замедлила шага и не оглянулась. Она направлялась вверх по реке, с ними или без них.

– Если она психически больна, – сказал Гэри, – то это еще одна причина помочь ей.

– Это не наша ответственность.

– Не наша… Господи, чувак, ты же полицейский. Разве помогать людям – не ваша работа?

– Ты слышал ее, Чатмон. Это свободная страна. Если Джун хочет прогуляться по лесу, она вольна это делать.

– Но ты сам сказал, что если Кокс до нее доберется, то убьет ее самым ужасным способом. Насколько я понимаю, мы предотвратим самоубийство.

Гэри отправился вслед за Джун, пробежав трусцой по берегу, чтобы догнать ее. Кит неторопливо последовал за ним, закуривая сигарету и наслаждаясь дымом в наступившей ночи.

Он не видел в Джун угрозы, но и не считал ее обузой. Кит видел в ней только одно – приманку.

Разве это не забавно, дорогая?

Чем больше людей я убиваю, тем в большей безопасности нахожусь. Думаю, в этом есть своя прелесть. Некоторые люди назвали бы это иронией. Все эти копы и федералы охотятся за мной, ищут везде, кроме тех мест, где следовало бы. Они все сбиты с толку магией Речника, потому что он доволен всем, что я сделал. Его благословение – моя справедливая награда за множество сладостей, которые я ему предлагал. Все, чего он хочет, – чтобы мы были такими же нечестивыми, как он, и я бы сказал, что уже доказал это в полной мере.

Люди знали силу человеческих жертвоприношений. В старые времена мексиканцы убивали тысячи людей, просто чтобы отпраздновать открытие нового храма. Представители каждой культуры на этой земле демонстрировали свою любовь к богам и духам посредством убийств. Но в какой-то момент люди потеряли из виду то, что действительно важно… и в чем заключается настоящая сила. Но я знаю правду. Я знаю, что приносит самую большую награду в жизни.

Смерть.

Полагаю, теперь ты тоже это знаешь, дорогая.

Видишь ли, когда я был мальчишкой, мы, дети, ловили на реке всяких мелких зверьков. Иногда для того, чтобы съесть, а иногда просто потому, что нам было скучно. Мне всегда нравилось заставлять тех, кого я ловил, хорошенько помучиться. Я был просто котенком, играющим с крысой, загнанной в угол, и отрывающим от нее кусочек за кусочком. Думаю, мужчина не слишком отдаляется от мальчика, которым был. Некоторые вещи никогда не меняются.

Нужен особый человек, чтобы найти Речника. Может быть, теперь, после всего, что я сделал, нужен особый человек, чтобы найти и меня тоже. Я думаю, что заслужил силу этой реки, так же, как и он, и я намерен получить все, что мне причитается. Точно так же, как ты пришла в эту лощину, чтобы доказать преданность своему мужчине, я доказал свою преданность Речнику.

Христос носил терновый венец.

Мой венец сделан из плоти и костей, и он мне как раз впору.

Эдмунд продолжал грести.

Лощинная река обтекала его лодку миллионами плещущихся языков. Скопления камней в воде создавали грозные преграды, но его это не останавливало. Даже безжалостные пороги, которые, как Эдмунд знал, ожидали его впереди, не могли поколебать его решимости. Пусть все огни Ада поднимутся вихрем вокруг его тела. Он с радостью сгорит, лишь бы добраться куда надо.

По мере того как он продвигался вперед, черные стены из песчаника становились все выше – минералы, вырывающиеся из этой проклятой земли, чтобы укрыть блуждающие души.

Эдмунд напевал про себя:

– Я всего лишь блуждающий странник… Путешествующий по этому подземному миру…

Его мать часто напевала это, собирая яйца в курятнике и отрубая головы цыплятам. Эдмунду всегда нравилось смотреть, как она их убивает, потому что обезглавленные тельца, перед тем как истечь кровью, в панике исполняли танец. В конце концов мама сделала разделку цыплят одной из его обязанностей – подарок Эдмунду на четвертый день рождения. Он вырвал глаза у первого убитого им животного, раскроил ему череп кусачками, вытащил кусочек мозга и попробовал его еще сырым – чисто из любопытства.

– Я знаю, что вокруг меня соберутся темные тучи, – пел он, продолжая грести. – Я знаю свой путь, он трудный и крутой…

Дождевые облака разошлись, образовав в небе темное ущелье, такое же, как то, что было внизу, только это ущелье было усеяно звездами, светом далеких погасших солнц. Бледная луна отбрасывала голубые лучи на поверхность воды, заставляя реку мерцать в загадочном танце.

Эдмунд вспомнил о плотоядных бактериях, от которых страдала его мать, когда ему было двенадцать, и о том, как ему приходилось оттирать ей спину в корыте. Мать вздрагивала, когда с каждым движением Эдмунда ее гниющая плоть отваливалась. Обвисшие груди покрылись волдырями, похожими на дополнительные соски, а на ногах появились отвратительные мясистые язвы. Эдмунду приходилось промывать их отбеливателем, чтобы уничтожить личинок, которые пожирали его мать живьем, но они почему-то всегда возвращались. Она всегда доверяла свое здоровье Богу. Мама считала свое ухудшающееся состояние «Его волей» и отказывалась обращаться к врачам.

Вот тогда-то Эдмунду и начали сниться сны. В них его мать стояла на коленях в грязи, ее руки были связаны за спиной, она склонялась над разделочной доской, а голова покоилась среди потрохов бесчисленных цыплят. Она была обнаженной и насквозь мокрой, как будто только что приняла ванну, и Эдмунд подошел к матери сзади, тоже обнаженный, с твердым и бо́льшим, чем в реальной жизни, пенисом. Он тоже был покрыт язвами – отражение разлагающейся плоти его матери. Вместо тесака, которым он разделывал кур, у него в руках был топор для рубки деревьев. Когда он подходил к матери, она всегда пела высоким детским голоском:

– Я просто собираюсь перебраться через Иордан… Я просто собираюсь домой.

Как только Эдмунд опускал топор на ее шею, он просыпался в своей постели из мешковины и соломы в холодном поту, а его штаны были залиты эякулятом. Он пытался предотвратить это, мастурбируя перед сном, используя фотографии, которые дал ему дядя Зик. Именно эти кадры Зик снимал во Вьетнаме; это были воспоминания обо всех изнасилованиях, пытках и убийствах, которым он подвергал деревенских женщин и детей во время войны. Эти обнаженные и оскверненные тела были единственным источником порнографии для Эдмунда. В то время единственной женщиной, которую он когда-либо видел обнаженной, была его мать. Но хотя фотографии Зика всегда доводили юного Эдмунда до оргазма, его эротические мечты об обезглавливании мамы продолжались.

Он заботился о матери, пока она медленно разлагалась, пока больше не смогла вставать со своей кровати. У нее отнялись ноги. Пальцы обломались, как веточки. Все зубы выпали из почерневших десен, а губы разъелись, оставив распухший, гноящийся язык свисать изо рта. Веки сгнили, и странная болезнь прогрызла роговицу, оставив ее слепой, немой калекой.

Только тогда Эдмунд смог спокойно помастурбировать перед ней. Он делал это всякий раз, когда мыл мать, а теперь ему приходилось протирать ее влажной мочалкой прямо в постели, не торопясь вытирая увядшие груди и очищая влагалище, одновременно лаская себя свободной рукой.

В конце концов Эдмунд счел, что именно этот процесс стал причиной того, что он не обезглавил мать, как подсказывало подсознание. Он знал, что совершает грех, но всякий раз, когда его охватывал стыд, Эдмунд вспоминал кое-что из того, что сказал ему дядя Зик перед тем, как его отправили в психушку строгого режима за убийство собственной девушки.

– Не беспокойся о своих грехах, – сказал Зик. – Если ты не грешишь, тогда получается, что Иисус умер впустую.

Воспоминания о дяде всегда вызывали у Эдмунда улыбку. Сейчас, когда он греб вверх по реке холодной темной ночью, его согревала любовь к своей семье, точно так же, как мамина матка согревала его до того, как он родился в этом ужасном мире.

– Я просто плыву вверх по реке, – пропел он, – я просто плыву домой.

Джун не хотела компании, но у нее не было выбора. Мужчины явно намеревались сопровождать ее. Парень постарше, казалось, сделал это из рыцарских побуждений, но мотивация полицейского была не столь очевидной. Он сказал, что охотится за Эдмундом Коксом, чтобы привлечь его к ответственности, но у Джун возникло ощущение, что коп здесь не только для этого. Она поверила лишь половине того, что сказали эти мужчины, но это относилось ко всем людям в принципе.

Джун была моложе и быстрее, чем они. К тому же было темно. Она могла убежать. У мужчин было оружие, но она сомневалась, что они станут его использовать против нее, особенно Гэри. И, возможно, было лучше взять их с собой. Столкновение с семьей кровосмесителей выбило Джун из колеи. Наличие телохранителей в этом крае извращенцев было мудрым шагом, даже если она терпеть не могла вовлекать других в свои личные дела.

Странное происшествие в хижине Эдмунда все еще потрясало ее. Хотя Джун не видела тела в подвале, она знала, что оно там, но это было наименьшим из ужасов, которые таила хижина. Адское свечение и вопящие призраки, которые будто просачивались сквозь доски, заставили Джун усомниться в своем здравомыслии. Присутствие других людей помогло бы ей понять, какие ужасы были реальными, а какие – плодом воображения ее травмированного мозга.

Джун терпимо относилась к своим новым компаньонам, но это не означало, что она им доверяла. От Кита у нее мурашки бегали по коже. Она имела дело с достаточным количеством жестоких подонков, чтобы с легкостью их вычислять. Ей придется внимательно следить за ним.

Троица затихла, пока шла вдоль берега реки. Говорить было особо не о чем. Джун подумала, чувствовали ли мужчины такое же притяжение, ту же движущую силу, которая толкала ее все глубже в непроходимую чащу леса. Их единственным ориентиром была печальная луна, которая, раздувшись, висела среди звезд, словно зловещий белый глаз, равнодушно наблюдавший за ними. К счастью, ветра не было, и их одежда почти высохла, так что, хотя от холода было некомфортно, они не рисковали замерзнуть. Единственное, что беспокоило Джун, – это необходимость пересечь Лощинную реку. Она точно не знала, куда направляется – никто из них не знал, – но внутренний соблазн влек ее вверх по реке, как зов сирены.

Мелодия реки завораживала. Плеск волн придавал ущелью ложное ощущение покоя. Но странники находились в глубине холмов забытого края, где кошмары обретали плоть. Современный мир никогда не смог бы вторгнуться в такое место, как Бийц. Здесь не было ни телефонной связи, ни доступа в интернет, ни служб экстренной помощи. Не было закона и порядка, не было правительства. Были только горцы, брошенные женщины и их отпрыски-мутанты. Неандертальцы двадцать первого века питались самогоном и – в случае Эдмунда – убийствами. Единственные законы в этой глубинке были написаны кровью.

– Эй, смотрите, – сказал Кит.

Остальные проследили за его взглядом. В десяти футах впереди виднелась небольшая рыбацкая лодка на берегу. Причала не было, и лодка ни к чему не была привязана. Она казалась брошенной.

Они приблизились к берегу с осторожностью, как будто там могла подстерегать ловушка. Кит огляделся по сторонам, словно высматривая снайперов. Джун присела на корточки рядом с лодкой, чтобы рассмотреть ее поближе. Повреждения были некритичными, и места как раз хватало для трех человек.

– Надо брать, – сказала Джун.

Гэри вздохнул, но Кит заговорил раньше него:

– Хорошая идея.

– Мы даже не знаем, чья она, – сказал Гэри.

Кит обвел рукой лес.

– Я никого здесь не вижу, а ты?

Гэри нахмурился.

– Послушай, – сказал Кит, – если боишься, что у тебя будут неприятности, то не стоит. Я всегда могу сказать, что забрал лодку в ходе официального полицейского расследования. Не думаю, что кому-то будет дело до того, что мы ее взяли. – Кит шагнул в лодку. – Ну, весел у нас нет, зато есть мотор.

Джун сидела на носу, глядя на темные пятна от брызг. Лодка была пуста, если не считать небольшого ящика со снастями. На нем кто-то написал свое имя маркером.

– Базз Фледдерджон, – прочитала она вслух.

Мотор заупрямился. Кит несколько раз дернул за шнур, проклиная все на свете, чтобы завести двигатель. Когда мотор наконец заработал, Гэри глубоко вздохнул и забрался в лодку, усаживаясь между остальными.

– Не могу поверить, что я это делаю, – сказал он. – Я, должно быть, сошел с ума.

«Добро пожаловать в клуб», – подумала Джун.

Лодка вошла в реку, как игла в вену. Звук мотора напоминал рев бензопилы. Джун задалась вопросом, использовал ли Эдмунд когда-нибудь бензопилу в своих убийствах. Она не помнила, читала ли что-нибудь об этом, но власти полагали, что он убил больше людей, чем они знали. Учитывая его склонность к расчленению, бензопила казалась очевидным выбором. Джун внезапно представила, как Эдмунд Кокс пилит труп, его обнаженная грудь покрыта запекшейся кровью, от криков умирающих улыбка появляется на изможденном лице. Это был образ, позаимствованный из фильмов ужасов, но оно было более впечатляющим, потому что убийца был настоящим.

Чей-то голос заставил Джун повернуть голову. Она подумала, что это говорит Гэри, но он молча смотрел на реку. Голос вернулся, заглушая рокот моторной лодки, и почему-то казалось, что он доносится из леса за берегом, но в то же время говорит прямо ей в ухо.

– У твоей матери никогда не было таких возможностей, как у тебя, – сказал голос.

Джун похолодела.

Дедушка?

Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз слышала голос деда, но он никогда по-настоящему не выходил у нее из головы. Джун слышала, как он произносил эти же слова раньше, когда еще жила дома. Джун тогда было всего пятнадцать, но она уже доставила немало беспокойства бабушке и дедушке. Они знали, что внучка встречается со старшими мальчиками, тайком уходит по ночам, чтобы накачаться любыми доступными наркотиками, и занимается сексом в кузовах пикапов, иногда с несколькими партнерами.

– Твой дедушка прав, – сказала тогда бабушка Джун. – Твоей бедной маме было всего четырнадцать, когда она родила тебя. У нее никогда не было тех возможностей, которые есть у тебя сейчас, Джун.

– Она не моя мать, – резко ответила она. – Она просто зомби.

Ее дедушка хлопнул ладонью по столу.

– Никогда не смей так говорить о своей матери, юная леди! Ты не понимаешь, через что она прошла…

Джун встала из-за стола, устав от лекций бабушки и дедушки. В тот вечер она решила взбунтоваться и занялась сексом – не с подростком, а с мужчиной лет сорока с небольшим, отцом одной из ее школьных подруг. Сейчас Джун не могла вспомнить, как его зовут. Все, что она помнила, – это наслаждение, временную передышку от удушающей депрессии.

Теперь, когда она сидела в лодке, голос бабушки шептал ей на ухо, отчего волосы на затылке Джун встали дыбом.

– Зачем ты это делаешь? – спросила бабушка.

Джун вздрогнула. Она огляделась, сердце бешено колотилось. Она обернулась на мужчин, но их там уже не было. Их заменили бабушка и дедушка.

Дедушка был на корме. Даже в темноте Джун увидела, что его лицо залито кровью, такой темной, что она казалась фиолетовой. Его костюм был пропитан кровью. Бабушка сидела посередине лодки, давая Джун возможность поближе рассмотреть свои травмы. Левая сторона лица старухи была обуглена. Правая полностью отсутствовала, череп представлял собой полумесяц запекшейся крови. Она потянулась к Джун окровавленными пальцами, а Джун крепко зажмурилась и закричала.

– Джун?

Чья-то рука легла ей на плечо. Она дернулась, но хватка не ослабла.

Вот и все. Тебя тащат прямо в ад.

Но когда она открыла глаза, это был всего лишь Гэри Чатмон, смотревший на нее с беспокойством. За его спиной на нее свирепо смотрел полицейский. Бабушка и дедушка Джун исчезли, растворились, словно дым.

– Джун? – снова спросил Гэри. – Ты в порядке?

У нее так пересохло во рту, что она с трудом могла говорить:

– Да. Да, извини.

Гэри уставился на нее, и Джун придумала лучшую ложь, на какую только была способна:

– Задремала на секунду. Просто приснился дурной сон, вот и все.

Он выдохнул.

– Господи, ты меня до смерти напугала.

Думаешь, тебе страшно?

Джун смахнула слезы, надеясь, что мужчины не смогут увидеть их в темноте. Она вглядывалась в мутный поток, высматривая что-то, но не зная, что именно. Призраков? Видения? Есть ли какое-нибудь объяснение тому, что здесь происходит? Она смотрела на простирающийся лес, густую чащу, такую же черную и лишенную любви, как самые дальние уголки космоса, и, хотя Джун не видела никакого движения среди теней, она была уверена, что они больше не одни.

Кит поймал себя на том, что снова думает о смерти Джоша Негуса. Пытаясь отвлечься, он закурил сигарету и сосредоточился на реке впереди. Она была похожа на тысячи панелей из дымчатого стекла. Прошло некоторое время с тех пор, как он в последний раз управлял моторной лодкой. Это должно было пробудить воспоминания о более счастливых временах на озере, когда Кит был подростком и молодые девушки все еще хотели трахнуться с ним. То лето, казалось, длилось вечно. Теперь сезон с каждым годом пролетал быстрее. Вместо того чтобы проводить лето, катаясь на водных лыжах и напиваясь у костра с друзьями, он тратил теплые месяцы, расследуя одно гнусное деяние за другим, пока все человечество не стало казаться подозрительным. Его жизнь превратилась в один большой свиток судьбы. Стоит ли удивляться, что Кит мечтал вернуться в юность и поразвлечься с девчонкой?

Та, что сидела в этой лодке, вполне подошла бы.

Насколько легко было бы Киту выстрелить Гэри в спину, выбросить его за борт и забрать у Джун то, что он хотел – то, что он, черт возьми, заслужил? Это была всего лишь мрачная фантазия, но она удержала Кита от того, чтобы вновь прокрутить в голове сцену расстрела Негуса. Он представил, как выражение шока на лице Джун сменится выражением желания. Смелость Кита впечатлит. Она даже начнет получать от процесса удовольствие. Он покажет ей, каково это – трахаться с настоящим мужчиной, а не с тощими молодыми слабаками, на которых Джун, вероятно, западала. Киту было интересно, сколько членов она отсосала и брала ли когда-нибудь в зад, нравилось ли ей, чтобы ее связывали или душили в момент оргазма. Не то чтобы его волновало, чего она хочет. Прецедентом были его желания. Одной мысли о том, чтобы познакомить девушку со своим извращенным внутренним миром, было достаточно, чтобы пробудить в нем вожделение.

Когда Джун внезапно закричала, у Кита встал член. Он скрестил ноги, чтобы скрыть это от остальных. Джун сказала, что заснула сидя и ей приснился кошмар. Как мило. Она была здесь, у черта на куличках, преследуя серийного убийцу, который мог бы сотворить с ней гораздо худшие вещи, чем Кит, и все же ее пугали сны, а не нынешняя ситуация?

Он был прав в своей оценке. Джун была не в себе.

Разве не все они такие?

Ему так хотелось переквалифицироваться из офицера полиции в детектива в штатском, но теперь, когда Кит больше не патрулировал, он обнаружил, что ему не хватает острых ощущений в этой работе.

Не то чтобы он насиловал девушек. Он всегда предоставлял им выбор – отсосать или отправиться в тюрьму. Кит был настолько успешен в получении желаемого, что начал следить за местами, где собирались девочки-подростки – торговыми центрами, концертными залами, – и ждал, пока компания сядет в машину, а затем следовал за ними, останавливая ребят в парке или на пустой дороге. Если там были еще и мальчишки, Кит избивал их, чтобы они не сопротивлялись и чтобы показать их подружкам, что не шутит.

Однажды, находясь на ночном дежурстве, он попал в непростую ситуацию, когда около часа ночи обнаружил машину, припаркованную возле бейсбольного поля. Внутри двое подростков целовались и были так увлечены этим, что не заметили приближения Кита, пока он не направил на них луч фонарика и не постучал в окно. Рубашка девчонки была расстегнута, и она прикрывала свои крошечные груди. В луче фонарика ее брекеты поблескивали, как колодец желаний. В удостоверении личности парня было указано, что ему шестнадцать лет. Девочка сказала Киту, что ей пятнадцать.

Хотя у Кита не было причин обыскивать их или машину, он все равно это сделал, обнаружив презерватив в кармане парня и «кислоту» в бардачке.

– Этого достаточно, чтобы считать намерением продать, – сказал им Кит. – Это обвинение в уголовном преступлении.

Голос мальчика дрожал еще сильнее, чем его конечности.

– Пожалуйста… Я… я не собирался продавать. Это для вечеринки на следующей неделе. Для меня и м-м-моих друзей. Вот и все.

– Здесь около пятидесяти таблеток кислоты, – сказал Кит. Он велел, чтобы подростки встали рядом, положили руки на капот машины и расставили ноги. – Этого хватит, чтобы отправить вас обоих за решетку надолго.

Парень тут же сказал:

– Она не имеет к этому никакого отношения.

Кит восхищался его попытками спасти свою девушку, поэтому решил проверить, насколько далеко она зайдет, чтобы спасти своего парня в ответ. Он скользнул рукой между ног девчонки и потер ее промежность через джинсы. Она задрожала, когда Кит прижался к ней, но ничего не сказала, поэтому он обнял ее за талию и расстегнул ширинку.

– Эй! – крикнул парень, убрав руки с капота. – Вы не можете…

Кит повалил его обратно.

– Я не разрешал тебе двигаться!

– Пожалуйста, просто оставьте на…

Кит выхватил дубинку и ударил пацана под колени, отчего тот упал. Девчонка вскрикнула, и Кит толкнул ее вперед, наклонив и прижав ее лицо к капоту. Именно тогда он шепотом объяснил ей, что делать дальше.

Это стало одним из самых приятных воспоминаний Кита. Ему нравилось думать, что он лишил девчонку девственности, которая была обещана парню, в ту самую ночь. Парень был столь же глуп, сколь и благороден, и пытался вмешаться, поэтому Кит его колотил, пока девочка не стала умолять Кита остановиться, обещая, что будет послушной.

После этого парень уже никогда не был прежним. В последующие годы у него было несколько мелких стычек с законом, и Кит время от времени видел его в участке: руки и ноги пацана подергивались, речь была невнятной, глаза безумные. Кит не знал, что стало с девчонкой. Ему нравилось думать, что он преподал ей ценный урок. Если из-за пережитого она впала в глубокую депрессию, это не его проблема. Сделка есть сделка.

Люди редко подавали на Кита жалобы. Обычно это делали те, кого он арестовывал, выпуская на свободу лишь в обмен на сексуальные услуги. И жалобы поступали от многих полицейских. Граждане любили возмущаться, когда их сажали за решетку, поэтому обоснованные жалобы часто смешивались с фальшивыми или преувеличенными. Копы защищали других копов. У Кита была безупречная репутация среди коллег, а его работа в отделе характеризовалась непоколебимой преданностью своему делу, поэтому жалобы на него всегда замалчивались, а о случаях, когда он действительно злоупотреблял своей властью, вообще не сообщалось, потому что он тщательно запугивал своих юных жертв. Худшим наказанием, с которым Кит когда-либо сталкивался, была лекция начальника о том, как избежать обвинений в домогательствах. И по мере продвижения по службе он стал более осторожным.

Только после убийства Джоша Негуса его отправили в отпуск.

Ты снова думаешь об этом.

Но как он мог этого не сделать? Несмотря на то что Кит приехал сюда, чтобы расправиться с Эдмундом Коксом, в сельской местности Бийца была какая-то жуткая энергия, которая тянула его обратно в экзистенциальную пустоту, как камни в карманах тонущего человека. Он чувствовал это с тех пор, как они наткнулись на ту искалеченную пару, – темную силу, которая возвращала его разум к воспоминаниям о боли и извращениях.

Ты сам напросился, Негус.

Затравленные глаза маленькой девочки вновь предстали перед Китом, и, когда он моргнул, отгоняя наваждение, образ этих полных горя глаз остался: два зрачка, парящих в темноте, прежде чем исчезнуть, как и надежда на будущее. Кит многое знал о безнадежности. Он давным-давно понял, что единственная настоящая надежда – это ложная надежда, а единственная настоящая удача – это невезение. Даже его преданность полиции была своего рода игрой, направленной на то, чтобы сохранить за собой власть, и это единственное, что его еще волновало. Для Кита Дрейксона не существовало моральных принципов – только бесконечное стремление к самоудовлетворению за счет других. Жизнь была бессмысленным парадом похоти, жадности и насилия. Не было ни истинного смысла, ни искренней веры, ни богов, в которых можно было бы поверить.

И не было такого понятия, как призраки.

Не было никакого Речника, как не было и Пасхального кролика. Речник был просто еще одним снежным человеком, историей о пришельцах. Хижина Эдмунда могла быть обителью ужасов, но единственным домом с привидениями был человеческий разум, скопление травмированных нервных окончаний, в которых мелькали самые отвратительные кадры из прошлого.

Пока они продолжали свой путь, Кит смотрел на лик полной луны и представлял, как она медленно приближается к земле, пока не произойдет столкновение. Эти последние дни показали бы истинную природу человечества. Вся цивилизация, которой люди так гордились, исчезла бы, как пар после летней грозы, оставив после себя истинное лицо погибшего вида, скользкое от крови и слез. Кит мечтал увидеть общество таким же развращенным, как он, чтобы доказать, что все люди такие же продажные, как он, если не хуже.

Эдмунд Кокс, безусловно, был еще хуже.

И Джош Негус был таким же, не так ли?

Вода менялась.

Гэри обратил внимание на причудливые цвета Лощинной реки при дневном свете: в некоторых местах вода была зеленоватой, а в других – почти черной, сменяясь серыми оттенками руин. С наступлением ночи река погрузилась во тьму, обретя цвет раскаленной смолы, а лунный свет заставил ее поверхность блестеть как влажная кожа. Теперь, когда они были на реке, Гэри мог видеть волны вблизи и то, как они становились все менее плавными, чем дальше они заходили. Вода стала мутной. От нее исходил резкий запах. Это был не болотный запах, столь распространенный в южных водоемах, как сернистая вонь пердежа, пропитавшая всю Джорджию, но вонь настолько сильная, что граничила с насилием.

Протянув руку, Гэри окунул два пальца в реку. Прикосновение было ледяным, обжигающим до костей. Когда он вытащил пальцы, на них выступила солоноватая слизь, по консистенции напоминающая алоэ вера или сперму, только черная, как чернила.

– Что за черт? – сказал он себе.

Джун посмотрела на него в ответ без всякого выражения, демонстрируя не больше эмоций, чем манекен в универмаге. Прежде чем Гэри успел что-либо сказать, она снова отвернулась, уставившись на реку впереди и глубокие объятия ущелья.

Гэри тоже уставился туда. Известняковые стены, окружавшие их, стали выше, мертвые деревья вырисовывались на фоне звезд, как отчаянные когти земли, пытающейся сойти с солнечной орбиты. На какой высоте над уровнем моря находились эти зазубренные скалы? Как далеко они забрались в эту неизведанную пустыню? На сколько миль во всех направлениях их отделял цивилизованный мир? Как далеко они были от дома?

Дом.

Такая оригинальная идея. Но что такое дом без семьи? Как может существовать дом без настоящей любви, которая наполняла бы его? Гэри отказался от этой идеи, как и от всех других важных моментов, которые должны были сопутствовать жизни мужчины. Следующего этапа не будет, только печальное продолжение этого серого забвения, пока он не обретет спокойствие в могиле. Его жена была мертва, а их единственный ребенок был убит у нее в животе. Гэри нравилось думать, что они обрели покой. Это он был тем, кто оказался в аду.

Гэри не ходил на свидания и не пытался вступить в новые отношения. Он не надеялся завести ребенка от другой женщины. Он даже не прилагал усилий к самосовершенствованию, чтобы стать более привлекательным для противоположного пола. Любая женщина, проявлявшая к нему интерес, вызывала серьезные подозрения. Гэри не доверял им. И всякий раз, когда какой-нибудь женщине удавалось пробиться сквозь стену и сблизиться с ним, Гэри отталкивал ее, потому что не хотел, чтобы она страдала из-за необходимости заботиться о нем. Он считал, что женщины заслуживают большего. Втянуть кого-то еще в водоворот своих постоянных страданий было бы преступлением, которого он никогда бы себе не простил.

Гэри Чатмон был более одинок, чем когда-либо. Говорят, что лучше любить и потерять, чем не любить никогда, но Гэри сомневался в этом – по крайней мере, в его случае дело обстояло иначе. Все, что он когда-либо любил, отнял град пуль. Действительно ли было бы лучше, если бы он никогда не встретил Лейси?

Дом.

Гниющие лачуги на берегу реки были даже какими-то уютными. Жители гор, может, и странные, но у них были семьи в этих ветхих хижинах. И все же в этих захолустьях были и одиночки. Гэри задавался вопросом, смог бы он вести отшельнический образ жизни, как эти горные отшельники, смог бы жить за счет земли без электричества и водопровода, добывая себе ужин с помощью удочек и двуствольного дробовика. Он мог бы проводить ночи за чтением великих русских романов при свечах. Это была романтическая мысль, но мало совместимая с реальностью. Здесь у Гэри было гораздо больше шансов сойти с ума – как, похоже, и у местных – и в конце концов начать бродить по округе, распевая, как тот сумасшедший проповедник, или делать то, что делал Эдмунд Кокс.… Гэри остановил эту мысль.

Нет. Ты никогда не станешь таким, как Эдмунд Кокс. Ты можешь сойти здесь с ума, но ты никогда не станешь выпускать людям кишки и заниматься сексом с их отрубленными головами.

У слабого психического здоровья Гэри были свои пределы. Его манило не убийство, а самоубийство. Эта мысль кружила вокруг других его мыслей, прячась в паутине разума только для того, чтобы снова появиться в случайных играх в прятки. Даже когда желание было подавлено, оно все равно оставалось, своим убаюкивающим зовом напоминая Гэри, что всегда есть выход. Оно сопровождало каждую попытку повысить уровень серотонина в крови, подавляя эффект всех антидепрессантов и стабилизаторов настроения, которые могла предложить медицина. Самоубийство было для него единственным истинным облегчением, последней надеждой обрести покой.

Лейси хотела бы, чтобы он жил дальше. Гэри знал это. Ей было бы неприятно видеть, во что он превратился после ее убийства, и это заставляло его ненавидеть себя еще больше. Даже сейчас он подводил жену – так же, как когда не смог защитить ее и ребенка. Если бы только он был лучшим кормильцем, Лейси не пришлось бы продолжать работать во время беременности и она не оказалась бы в тот день в школе. Все говорили Гэри, что он ничего не мог сделать, что он не должен винить себя в их смерти, и, хотя он знал, что так и есть, это никак не мешало ему цепляться за чувство вины. Как упрямый пес, он вцепился в нее зубами и отказывался отпускать.

Гэри вздохнул, вытирая слизь с руки.

Как долго они здесь пробыли? Почему он вообще здесь оказался? Бродить по лесу в поисках тела Джессики Хонг было достаточно нелепо, но теперь он был в украденной лодке с двумя другими искалеченными душами, направляясь все глубже в самое сердце неизвестности без плана и четкого пути домой.

Дом.

Не это ли удерживало его здесь? Что ему больше некуда было пойти? Гэри никто не ждал. У него даже не было питомца. Кто бы заметил, если бы он так и не вернулся? Гэри часто проводил целые дни, не заговорив ни с одной живой душой. Он ожидал, что умрет один, как какая-нибудь старая кошатница, а полиция взломает дверь через несколько недель после его кончины, когда соседи позвонят, чтобы сообщить о зловонии смерти.

Гэри напрягся при этой мысли. Зловоние смерти.

Вот о чем напомнил ему запах реки. Это был не рыбный запах, как в некоторых реках, а острая вонь разлагающейся туши.

Однажды в стенах их с Лейси дома умерла крупная мышь. Это вынудило Гэри взломать стену молотком, чтобы вытащить трупик. Лейси дважды постирала их пропитавшуюся вонью одежду, прежде чем решила выкинуть и купить новую. Этот запах был ужасен, но смрад человеческого разложения был еще ужаснее.

Гэри видел не так уж много трупов. Он был частным детективом, а не полицейским. Но дело об одном пропавшем человеке привело его к трупу. Молодой человек умер от передозировки в своей машине на парковке заброшенного торгового центра. Было лето, и тело изжарилось, раздулось и быстро разлагалось. Запах был настолько ужасен, что Гэри, получив наводку, буквально шел по его следу. Это был первый труп, который он увидел вблизи. Второй случай представился, когда ему пришлось опознавать свою жену в морге. Официальные лица предупредили Гэри, что ему не следует видеть ее в таком состоянии, но он настоял на своем. Он проведет остаток своей жизни, жалея, что не послушал тех официальных лиц.

Запах от реки был почти такой же, как от разбухшего трупа в раскаленной машине. Гэри чувствовал, что чем дальше они плывут вверх по реке, тем сильнее становится зловоние смерти. Он чуть было не спросил остальных, чувствуют ли они тот же запах, но передумал. Какая разница, чувствуют они или нет?

Ни одного из них нельзя было остановить. Кит хотел заполучить своего убийцу. А Джун… что ж, Гэри не был уверен, чего добивается Джун, и чем больше наблюдал за ней, тем меньше ему хотелось знать правду. Девушка была окутана сверхъестественной аурой. Она будто принадлежала к другому виду, как персонаж научно-фантастического фильма. В ней была какая-то пустота, которая пугала Гэри, а молодость девушки делала ее безжизненность еще более тревожной.

Гэри посмотрел на нее сзади. Длинные волосы, черные, как вороньи перья, развевались на ветру. Когда Джун смотрела на воду, силуэт ее бледного лица вырисовывался на фоне луны. Казалось, она пытается разгадать тайну, которая привела ее к Лощинной реке. В таком месте, как это, все секреты были темными, а молчание – изобличающим. Действительно ли Джун боготворила Эдмунда, как предположил Кит? Могла ли она на самом деле испытывать вожделение к такому неоспоримому злу? Хотя она и казалась странной, трудно было представить, чтобы она заискивала перед серийным убийцей. Но это, вероятно, относилось к любым фанаткам маньяков. Никто не ожидал, что их дочь, когда вырастет, влюбится в следующего Теда Банди.

Сейчас имел значение только один вопрос: могут ли они доверять Джун?

Но это вызвало еще один пугающий вопрос: мог ли Гэри доверять Киту?

Гэри чуть было не обернулся, чтобы посмотреть на полицейского, но его охватил необъяснимый страх. Возникло странное чувство, что если он обернется, то увидит в руке Кита пистолет – и это будет последнее, что Гэри увидит. Хотя у него не было никаких оснований для такого сценария, в тот момент Гэри принял его как абсолютную истину. Поэтому вместо этого он наблюдал за Джун на носу, за ее профилем, похожим на профиль херувима, за ее сальными волосами, колышущимися, как кривые ножки умирающей черной вдовы.

Ее губы приоткрылись, когда луна наполнилась кровью.

Голубой свет сменился фиолетовым, а затем мир стал бордовым. Краснота была достаточно яркой, чтобы разглядеть реку и окружающие леса, а луна превратилась в багровое солнце. Гэри ахнул и быстро заморгал, надеясь, что это иллюзия, игра воображения, а не реальность как таковая. Они словно попали в другое измерение, в адский пейзаж из коралловых скал и сломанных деревьев, где текла бордовая река, похожая на кровь мертвых богов. То, что не было красным, было черным: ущелье, тени в чаще, возвращающиеся грозовые тучи. Краснота создавала мрачные очертания мира, который они оставили позади, как размытый образ далеких гор на дымчатом горизонте. Это исказило черты известной вселенной, превратив их в гротескные аберрации, как будто мир раскололся и был склеен заново – модель, выкованная жестокой рукой.

Сердце Гэри ушло в пятки. Он открыл рот, но не издал ни звука. Если остальные и заметили, как преобразилась местность, то никак не отреагировали. Они казались застывшими, как будто… как будто пораженными трупным окоченением.

Ноздри Гэри наполнились отвратительным смрадом разложения. Хотя запах стал невыносимым, слезы на глаза навернулись не из-за него.

Возвышающиеся стены по обе стороны реки сдвинулись, изменив свою форму. Камень трещал как гром, и каждый треск сланца звучал по-разному. Звуки стали музыкальными, но искаженными, каждая новая трещина в известняке издавала новый звук, похожий на бренчание перебираемых струн электрогитары. Это была блюзовая панихида. Безумная акустическая слайд-гитара подчеркивала этот мрачный реквием, за которым следовала приглушенная перкуссия, похожая на скрежет цепей по бетону. По ущелью разнесся скрипучий баритон, звучавший наполовину как голос человека, наполовину как голос зверя, он жалобно завывал, как лайка с Аляски, и в то же время словно исполнял евангельский гимн.

Когда стены рухнули, на их месте обрело форму что-то иное.

Гэри уставился на блестящие металлические коробки. Они были шести футов высотой и стояли бесконечными рядами, а их содержимое надежно хранилось на маленьких висячих замочках.

«Школьные шкафчики», – понял Гэри, затаив дыхание.

Река крови теперь покрывала кафельный пол. Коридор тянулся между шкафчиками точно так же, как Лощинная река текла по лесу Бийца, влажно поблескивая красным, а звуки ударов превращались в стаккато выстрелов. Гэри вздрагивал, и с каждым выстрелом из лужи крови поднималось очередное маленькое тельце, похожее на мертвеца в бассейне. Дети плавали в собственной крови, от выходных отверстий поднимался пар в холодном воздухе. Еще один звук гудящей гитары – и все шкафчики распахнулись, обнажив мертвых детей, лежащих в них, как в гробах. Подул злобный ветер, принеся с собой запах человеческой гнили, и опавшие листья затрещали как тлеющие угли, разлетаясь по этому адскому залу.

В конце коридора стояла Лейси. Она уставилась на Гэри, затем направилась к нему. От ужаса у него перехватило дыхание. Гэри не мог пошевелиться, заговорить или отвести взгляд, как бы сильно ему этого ни хотелось. Его мертвая жена подошла ближе, река крови расступилась перед ней, как будто она была Моисеем, орошая тела убитых детей, которые продолжали прибывать.

Слезы катились по щекам Гэри. Лейси выглядела так, как он видел ее в последний раз, с пулевым отверстием прямо под правым глазом, там, где вдавилась скула. Только на этот раз раны были свежими. Кровь сочилась из каждого отверстия на голове и пропитывала блузку. Лейси нащупала пуговицы, затем просунула руку внутрь и разорвала рубашку, обнажив пулевые ранения на своем раздутом животе.

– Я люблю тебя, Гэри, – сказала она с полным крови ртом.

Лейси обеими руками впилась в раны на животе, разрывая плоть. Кровь вытекала из полости алым водопадом, напоминая шум бурлящей реки.

– Нет! – закричала Лейси. – Мой малыш! Пожалуйста, нет, мой малыш!

Гэри заплакал, когда его жена запустила руку в свою утробу и вытащила крошечный скелет.

Он открыл рот и закричал.

Мне снятся мертвые женщины.

Я ношу в себе тех, кого убил, как будто поглотил их. Пожиратель душ. Теперь в них течет моя кровь, совсем как в детстве, когда мы с приятелями вскрывали ладони и пожимали друг другу руки, что делало нас кровными братьями.

Быть убийцей – это тяжело, дорогая. Сердца всех, кого ты убиваешь, живут в тебе вечно, плавают в твоем сознании, будто головастики, способные кричать. Я слышу, как они по ночам зовут меня из своих могил. Иногда они стрекочут, как сверчки. Иногда визжат, как соколы в огне. И снова и снова я чувствую запах их внутренностей и вкус их прелестных кисок. Я убиваю их снова и снова, и кровь течет рекой, возвращая меня в тот сладкий красный мир кошмаров и боли.

Иногда я вижу сны наяву. Психиатры называют это безумием, но я называю это просветлением. Это слово я узнал от студентки колледжа по имени Джессика. Она была китаянкой, а они поклоняются Будде. Просветление – это то, ради чего буддисты трудятся всю жизнь, и большинство из них никогда его не обретают. Это потому, что они не знают того, что знаю я. Джессика пыталась это выяснить. Она хотела побольше узнать о Речнике. Я показал ей все, что нужно было знать. О нем. Обо мне. А потом она показала тебе, дорогая. Ты пришла за ключом, и она отдала его тебе, не так ли? Джессика сделала это от всего сердца, а ты вырвала его из ее груди.

Но не я показал тебе путь, Лори. Ты показала сама.

Утес в форме серпа возвышался над рекой. Эдмунд вглядывался в него, высматривая хижину Речника. Он пока не мог разглядеть ее и не заметил никакого дыма, но луна стала розовой, а звезды горели красным. Скоро весь мир засияет таким же цветом, как если бы весь Бийц был одной огромной открытой раной. Эдмунд полагал, что в некотором смысле так оно и было.

В царстве Речника было множество дверей, которые открывались через разные промежутки времени для разных людей. Не бывает двух одинаковых случаев. Для некоторых краснота появилась в тот момент, когда они достигли Лощинной реки. Для других она существовала только на проклятом пороге хижины Речника. Эдмунд жаждал ощутить вкус этого красного поцелуя, который открывал врата сознания и выпускал на волю все внутренние страхи. Но он умел быть терпеливым, а к Речнику даже относился с уважением. Это была его вселенная. Эдмунд был просто странником, блуждающим по этому подземному миру.

«Пока что», – подумал он с ухмылкой.

Он греб по смолянистым волнам, с удовольствием наблюдая, как они меняют цвет с черного на темно-фиолетовый, как человеческие органы. Каждый раз, когда весла поднимались из воды, они становились все краснее. В кармане теплел ключ, выкованный из его любимиц. Эдмунд с любовью похлопал по карману. Течение усилилось, и лодка набрала скорость. За поворотом реки перед Эдмундом предстали пороги, покрытые вздымающейся пеной, которая собиралась вокруг ониксовых скал, устремляющихся к небу, как черные рога великана. Он продолжал плыть, не останавливаясь, и ухмылка искажала его черты, как зеркало в доме смеха.

Вода покраснела, будто выблеванное вино. В крови плавали клочки черных волос, напоминая о тех случаях, когда Эдмунд вырывал волосы с голов своих жертв. Мимо проплывали другие части тела: отрубленные пальцы рук, ног, языки и груди, – и все это покачивалось на поверхности непрерывного потока запекшейся крови. От нее поднимался пар, отчего волоски на теле Эдмунда встали дыбом. Конечности покалывало, и он облизал губы, ощущая привкус меди в воздухе, пока плыл по реке плоти, окруженный множеством останков своих любимых.

Новый ключ обжигал бедро, будто ощущая присутствие своих сестер. Эдмунд полез в другой карман за глазом Лори и развернул сверток, чтобы показать ей это багровое измерение.

– Теперь мы снова в чреве чудовища, дорогая. Вот где ты по-настоящему доказала свою любовь ко мне. Я знаю это. Я чувствую это в своих венах, как самую сладкую болезнь.

Эдмунд стиснул зубы, когда течение подхватило лодку, и путешествие превратилось в увлекательное приключение на плоту в излучине реки. Волны крови хлестали по коже, лодку осыпало осколками сухожилий и костей. Лодка ударилась обо что-то твердое, но продолжала двигаться вперед. Каждый мускул Эдмунда напрягся, но сердцебиение не участилось. Безмятежная улыбка не сходила с его лица, когда лодка пронеслась через кровавые пороги, едва не задев скалы. Вихрь опавших листьев закружился вокруг него, затмевая пурпурное небо, как полчище саранчи. Он почувствовал запах влажного металла и горящей плоти, услышал демонический смех и крики молодых женщин, умолявших сохранить им жизнь.

Внезапно краснота стала всеобъемлющей.

– Вот где мое место, – сказал Эдмунд. – Теперь и вовеки.

Его охватило острое ощущение власти. Он чувствовал себя невесомым, как призрак. Беззаботная отчужденность, которой Эдмунд не испытывал с детства, вернулась к нему, и он смеялся так сильно, что даже плакал.

Вдруг Эдмунд увидел что-то застрявшее среди камней на берегу реки. Подойдя ближе, он понял, что это труп. Тело раздулось, и его обгладывали рыбы, канюки и насекомые, но Эдмунд все равно мог сказать, что это был старый чернокожий человек. Здесь вода успокоилась, и он поплыл к распростертому телу. Лодка треснула на стремнине и теперь набирала воду. Эдмунд увидел, что голова мужчины раскроена, а кто-то отпилил ногу чуть выше лодыжки.

Прекрасное подношение.

Отрезанная ступня могла бы послужить той же цели, что и его коллекция женских частей тела.

Нельзя идти к Речнику с пустыми руками.

Он задался вопросом, принесла ли Лори эту жертву или какой-то другой путешественник лишил старика жизни. Речник никогда не страдал от нехватки гостей, даже если большинство из них с криками разворачивались и убегали, подойдя слишком близко. Пока Эдмунд любовался ужасной работой рук своих, из чащи выплыл клуб черного тумана, заставив его посмотреть вверх.

Между рядами ив виднелась тонкая тропинка. Дым темным водопадом стлался вниз по склону, источая запах обугленной плоти.

Эдмунд улыбнулся мертвецу. Во впалых глазницах трупа плясали черви, а изъеденный личинками рот обнажал зубы в форме тыквенных фонарей, которые, казалось, улыбались Эдмунду в ответ, приветствуя его. Причалив лодку к берегу, Эдмунд ступил на проклятую землю и уставился на длинную тропу впереди, проход в мир восхитительных ужасов.

Он поднял глаз Лори, чтобы показать ей все, чего они достигли.

– Милая, я дома.

Эдмунд Кокс начал свое восхождение к логову Речника.

Они хранили деньги в сейфе.

Джун видела, как ее дедушка, вернувшись домой, прятал там дневную выручку из магазина рыболовных снастей. Только он и бабушка знали комбинацию. Бабушка брала деньги из сейфа на продукты и другие домашние расходы, но в остальном оставляла их в шкафу в спальне вместе со своими украшениями и другими ценностями, предпочитая быть экономной. Если бы Джун только смогла залезть в эту коробку в воскресенье, после того как дедушка положит туда весь недельный заработок, у нее было бы достаточно наличных, чтобы навсегда уехать из этого вонючего города.

Что бы бабушка с дедушкой ни говорили, она больше не была ребенком. Джун устала от этого захолустного городка и захотела уехать, чтобы увидеть, что может предложить остальная Америка. Она хотела отправиться в пустыню, увидеть зеленые просторы Новой Англии и Тихий океан. Она желала новых друзей, новых мужчин, новых вечеринок. Отсутствие машины не было проблемой. Джун была симпатичной девочкой-подростком. Подвезут без вопросов. Все, что ей было нужно, – это заначка, чтобы покрыть расходы на номера в мотеле и еду, когда не получится сесть на шею какому-нибудь похотливому мужику за сорок. Еще в раннем возрасте Джун поняла, насколько мужчины среднего возраста восприимчивы к флирту девчонок с косичками.

В том сейфе должно было быть несколько тысяч баксов. Дедушкин магазин наживок и снастей не был золотой жилой – в Бийце вообще ничего такого не было, – но они с бабушкой были скрягами и копили гроши, как будто на дворе была Великая депрессия. У них был текущий счет, но дедушка не доверял банкам и предпочитал иметь при себе побольше наличных. Джун бы не удивилась, если бы узнала, что он прячет деньги целыми пачками в стенах. А если бы он это делал, Джун бы не тронула эти деньги. Она была честной девушкой. Ей нужно было только то, что хранилось в сейфе. Тогда она навсегда избавилась бы от бабушки с дедушкой и – наконец-то – от Бийца. Джун надоело чувствовать себя обузой, а еще больше надоело, что ей все время указывают, что делать: с кем можно проводить время, куда можно пойти и когда нужно быть дома. Никакого алкоголя, никаких сигарет и уж точно никакого секса.

– Только не под моей крышей, – всегда говорил дедушка.

Джун была готова заставить старого пердуна подавиться этими словами.

Лучшее время для кражи – когда ее бабушка и дедушка были на воскресной мессе. Единственная проблема заключалась в том, что они всегда настаивали, чтобы внучка ходила с ними, потому что ей нужен был Бог в жизни. Джун ни во что из этого не верила. Если по Божьей милости ей достались тревожная мать и отсутствующий отец, то это Он должен был просить у Джун прощения, а не наоборот. Посещение церкви было еще одним правилом, высеченным на камне в доме бабушки и дедушки, но, став подростком, Джун освободилась от пут благочестия. Ее воспитание в духе христианской веры ослабло по мере того, как в ее зреющем сознании все отчетливее проявлялись все ужасы и несправедливость мира. Так что Джун пыталась воспротивиться настояниям бабушки и дедушки поклоняться их Богу. Она утверждала, что хочет найти свой собственный духовный путь. Хотя Джун не интересовалась религией ни в каком виде, она считала, что это был бы разумный способ уйти из церкви. Но ее дедушка не был настолько либерально настроен, чтобы принять стремление Джун к теологическим исследованиям. Это был один из многих клинов между ними, которые еще больше отдаляли их друг от друга.

Чтобы избежать похода в церковь, Джун пришлось бы утратить способность ходить.

Ранним воскресным утром, когда было еще темно, Джун на цыпочках прокралась на кухню, открыла банку овощного супа и отнесла ее в ванную, которая находилась рядом со спальней бабушки и дедушки. Она издавала громкие рвотные звуки, пока не услышала шаги, затем вылила суп в унитаз и выбросила банку в мусорное ведро, прикрыв ее кусками туалетной бумаги.

Раздался стук в дверь.

– Джунни? – спросила бабушка. – Ты там в порядке?

Джун оставила дверь незапертой. Она не ответила бабушке, молча пригласив ее войти. Когда та это сделала, Джун подняла на нее глаза – с губ у нее свисала слюна, – а затем снова якобы проблевалась.

– О боже, – сказала бабушка, подходя к Джун и похлопывая ее по спине. – Давай, пусть все выйдет наружу, дорогая.

Теперь у Джун был не только повод, но и свидетель. Когда пришло время идти в церковь, она получила «отгул», на который надеялась, и осталась дома одна – наедине с сейфом. Она вошла в спальню бабушки и дедушки в тот момент, когда их машина скрылась за поворотом. Шкаф был закрыт. Когда она подергала за ручку, то обнаружила, что он заперт. Недоверие бабушки и дедушки разозлило Джун, хотя она и доказывала сейчас их правоту. Она сходила в сарай за отверткой и просунула ее между ручками шкафа, как лом. Дверцы не поддавались.

– Вот сука, – прошипела Джун.

Она пыталась открыть шкаф, не повредив его. Но это уже не имело значения. Она никогда сюда не вернется и никогда не увидит бабушку и дедушку после того, что натворила. Пройдя по коридору, Джун подошла к шкафу с оружием в гостиной. Он тоже был заперт, но дверцы были стеклянные, поэтому она швырнула отвертку в одну из них, разбив стекло, и открыла защелку изнутри. Дверцы распахнулись. Дедушка был охотником и часто брал Джун с собой в лес. У него были два длинноствольных ружья и одно помповое. Ее научили пользоваться всеми тремя. Она схватила последнее, зная, что дед всегда держал его заряженным на случай незваных гостей. Отнеся дробовик в хозяйскую спальню, Джун прицелилась и выстрелила в шкаф, разнеся в щепки дверцы из орехового дерева. Они распахнулись, как двери салуна.

В ушах Джун зазвенело. Она не была готова к такому грохоту. Хорошо, что у них не было соседей поблизости. Схватив коробку с деньгами, она заметила кольцо с бриллиантом и жемчужное ожерелье своей бабушки. Потянулась за ними, но передумала и оставила их в покое.

Чертов сейф тоже был заперт.

– Твою мать.

Что ж, по крайней мере, это был маленький непрочный замок. Такой было легко сломать, что сводило на нет его назначение. Не выпуская из рук ружье, Джун поставила коробку на кухонный стол, вытащила разделочный нож и просунула его в щель, чтобы открыть сейф. Замок не поддался. Джун сердито фыркнула.

Она не хотела вскрывать сейф, чтобы случайно не повредить деньги внутри. Решив вернуться в сарай за другим инструментом, Джун обернулась и увидела на столе запеканку, завернутую в фольгу.

У нее перехватило дыхание. Бабушка часто сама готовила угощения для преподобного Лоуренса.

Она забыла взять запеканку.

Позади мелькнула тень, и, обернувшись, Джун увидела бабушку и дедушку в дверях кухни. В ушах у нее все еще звенело от выстрела, и она не слышала, как они вернулись домой за блюдом. Ее бабушка побледнела от потрясения, но дедушка был красен как яблоко. Они посмотрели на сейф, затем на дробовик в руках Джун. На полу позади них валялось разбитое стекло.

– Я не могу в это поверить, – сказал дедушка. – Я просто не могу в это поверить. После всего, что мы для тебя сделали…

Бабушка заплакала.

– Посмотри, что ты сотворила со своей бедной бабушкой, – сказал дедушка. – Неужели в тебе совсем нет порядочности, девочка?

Джун с трудом сглотнула, но сохранила самообладание:

– Похоже, нет.

Дедушка покачал головой.

– В тебе сидит демон. Я пытался отрицать это, пытался желать, чтобы это было не так. Но с каждым днем я понимаю это все яснее. Зло у тебя в крови, а дьявол шепчет тебе на ухо.

Бабушка рыдала.

– Нет… Гарольд, не говори так.

– Мы больше не можем игнорировать это, Глория. Наша Джун полна греха. Прямо как…

– Гарольд!

– А теперь слушайте! – крикнула Джун. – Я ухожу. Навсегда. Так что просто уйди с дороги.

– Черта с два, – сказал дедушка, погрозив пальцем. – Будь я проклят, если позволю тебе обокрасть нас с бабушкой.

Джун усмехнулась.

– Ну, значит, ты проклят.

Трясясь от гнева, дедушка подошел к Джун. Он редко бил ее – один раз, когда застукал в комнате с парнем, занимающимся с ней оральным сексом, и один раз, когда она угнала семейный автомобиль и врезалась в дерево, – но Джун знала, что сейчас он намеревался ударить ее. Она подняла ружье. Она не собиралась пускать его в ход, но и не хотела, чтобы ее били. Устав от авторитета своего деда, Джун была готова требовать уважения.

Но ей не удалось запугать своего дедушку. Он схватился за дуло. Они начали бороться. Дедушка был сильным, а Джун была всего лишь маленькой девочкой-подростком.

– Джун! – запричитала бабушка. – Зачем ты это делаешь?

Джун почувствовала, что ружье ускользает от нее. Она не могла этого допустить. Не раздумывая, она положила палец на спусковой крючок, полагая, что предупредительный выстрел заставит старика подчиниться. Вместо этого пуля прошла над плечом дедушки и снесла половину бабушкиного лица.

Голова старухи дернулась назад, и кровь и кости разлетелись вокруг. Она стояла, словно подвешенная в воздухе, а потом тело подогнулось в коленях, и бабушка рухнула как выброшенная кукла.

Дедушка закричал:

– Глория!

Когда он повернулся, чтобы подойти к бабушке, Джун заметила, что из его уха течет кровь. Хотя от грохота выстрела у него разорвалась барабанная перепонка, его единственной заботой была жена. Джун застыла в безмолвном благоговении перед тем, что произошло. Одно нажатие на спусковой крючок – и бабушки не стало. Все оказалось так просто.

Джун не хотела, чтобы все зашло так далеко. Или хотела?

Она выбросила эту мысль из головы, слезы наполнили глаза, но она не знала, плакать ей или смеяться. Мир превратился в ужасающую нелепость. Единственным выходом из этого безумия было прорваться сквозь него.

– Глория! – рыдал дедушка, подхватывая на руки мертвую жену.

Ее шея обмякла, а когда запрокинулась голова, содержимое рта выплеснулось на кафель. Дедушка прижал к себе труп, кровь залила его и запачкала лицо, когда он опустил голову и заплакал. Джун никогда раньше не видела, чтобы ее дедушка плакал, и что-то в этом зрелище вызвало у нее отвращение.

– Ты бесчеловечна! – закричал он на нее.

Сердце Джун сжалось, готовое разорваться.

– Надо было послушать твою маму, – сказал дедушка. – Она хотела избавиться от тебя.

Ладони Джун вспотели, когда она крепче сжала дробовик.

– Ты заплатишь за это, – сказал дедушка. – Убийца! Я прослежу, чтобы тебя судили как взрослую. Надеюсь, ты сгниешь в тюрьме! Ты мертва для меня, Джун! Поняла? Ты мертва для меня.

Слова перешли в рыдания, и он снова склонился над телом жены.

Джун сморгнула слезы, но не всхлипнула и не издала ни звука. Она чувствовала себя лунатиком, который только что проснулся и обнаружил, что находится в незнакомом месте. Все казалось чужим. Это беспокоило Джун, пока она не поняла, что все изменила.

Разве ты не этого хотела?

Новый мир лежал перед ней, открытый и свежий, маня к себе. Все, что ей нужно было сделать сейчас, – это принять приглашение и не оставить никаких следов своей прежней жизни.

Дедушка закричал на нее в последний раз:

– Ты мертва для меня!

Она подняла дробовик.

– Для меня ты тоже мертв.

Раскаты грома вернули Джун в реальность.

Луна снова была нормального цвета, но над рекой собралась целая армия облаков. Розовые молнии, словно прожилки, прорезали их, озаряя ущелье яркими вспышками.

– Надвигается гроза, – сказал Кит.

Гэри внезапно вздрогнул. Он глубоко задышал, как будто только что вынырнул из глубин океана. Его глаза были налиты кровью, и он походил на дикого зверя, готового к борьбе или бегству.

– Нет, – закричал он. – Нет, Лейси. Нет, нет!

– Гэри? – Кит потянулся к нему, но Гэри стряхнул его руку.

– Моя жена, – сказал Гэри. – Вы должны впустить меня, там моя жена!

– О чем ты говоришь?

– Школа! Она здесь учительница… она… она…

Джун наблюдала, как Гэри медленно приходит в себя. Он огляделся по сторонам. Казалось, он был удивлен, что оказался тут – в маленькой лодке на ночной реке. Джун подумала, что их всех должно удивлять, что они здесь. Гэри тяжело дышал, держась за грудь, как человек, у которого сердечный приступ.

– С тобой все в порядке? – спросила Джун.

Упершись локтями в колени, Гэри сгорбился и покачал головой.

– Что… что происходит?

Кит достал сигареты и предложил одну Гэри, но тот отказался.

– Ты, наверное, тоже задремал, – сказал Кит. – Еще один дурной сон, да? – Он усмехнулся. – Мне лучше быть начеку. Я, должно быть, следующий.

Джун напряглась. Была ли у Гэри галлюцинация, подобная той, что была у нее, когда она видела трупы бабушки и дедушки в лодке?

– Гэри, – сказала она, – ты что-то видел?

Гэри поднял на нее глаза, как будто впервые заметил ее присутствие.

– Что ты видел? – спросила Джун. – У тебя было что-то вроде видения?

Свет луны упал на Гэри, как луч прожектора в затемненном кинотеатре. В этот момент он выглядел намного старше, как будто пребывание на реке истощило его. Возможно, так оно и было.

– Я думаю, – начал он, – думаю, я… Я…

Джун взяла его за руку, удивив их обоих.

– Ты видел жену?

Его глаза заблестели от слез. Он отвел взгляд и вытер их рукавом.

– Эй, – сказала Джун. – Что случилось с твоей женой?

Гэри покачал головой.

– Я не знаю, что это было. Может быть, я действительно заснул на минутку.

«Нет, это не так, – подумала Джун. – Никто из нас не заснул».

Холодок пробежал по ее телу.

Джун никогда не верила россказням о сверхъестественном мире, отвергая все религии как очередную ложь, контролирующую сознание, но верила, что во вселенной много неизведанного. Действительно ли на этой реке обитают привидения? Неужели души жертв Эдмунда так и не покинули это ужасное место? Или они последовали за ним домой? Джун очень хорошо знала, что демоны преследуют тебя, где бы ты ни пытался скрыться. Она объездила все страны, пытаясь спастись от них, но так и не смогла избавиться от демонов надолго, даже с помощью алкоголя и агрессивного секса. Бабушка и дедушка никогда не выходили у Джун из головы – и не только потому, что ее все еще разыскивали для допроса в связи с преступлением. Возможно ли, что за этим стояло нечто большее, чем просто совесть, пытающаяся возложить вину на нее? Могли ли бабушка и дедушка принять новую форму здесь, в Бийце, где были похоронены, после того как единственная внучка хладнокровно убила их?

В тот мрачный день Джун угнала их машину и сбежала через границу штата с сейфом. Когда она наконец открыла его, у нее упало сердце. Внутри было всего семьдесят долларов. Джун так и не узнала почему. Возможно, дедушка внес деньги на счет до того, как банк закрылся на выходные, или, возможно, это было как-то связано с тем, что Джун осталась дома одна. Возможно, у дедушки была при себе бо́льшая часть наличных, на всякий случай. Джун не потрудилась взять его бумажник или порыться в бабушкиной сумочке. Она слишком торопилась уйти оттуда, и к тому времени, когда открыла сейф, возвращаться было уже поздно.

Джун никогда больше не смогла бы вернуться домой. Она знала это. Но в итоге вернулась в Бийц в поисках другого сокровища, которое, как она думала, могло бы снова исправить ее жизнь – по крайней мере, настолько, насколько это вообще возможно после постигшего ее несчастья.

– Все в порядке, Гэри, – сказала она, вглядываясь в грозовые тучи. – У каждого из нас свои секреты.

Гэри не знал, чему верить.

После смерти жены он перестал узнавать и понимать привычный мир, но что можно сказать об этом мире кошмаров наяву, который он только что увидел на берегу реки? Его внезапное появление повергло Гэри в дрожь. Все это было так реально, как будто он находился в школе, когда массовый стрелок унес жизнь его семьи – одной из многих, уничтоженных в то трагическое утро. Гэри подумал, не отравился ли чем-то. Может быть, что-то витает в воздухе, какая-нибудь пыль от диких галлюциногенных грибов или ядовитая плесень на лодке?

Гэри сомневался, что существует какое-либо вещество, способное обмануть разум так основательно. Он очень надеялся, что прав.

Но оставалось только одно объяснение.

Это не было видением. Это было реально.

Конечно, он не мог с этим согласиться. Призрак Лейси не бродил по этим холмам. Воспоминания о ней преследовали Гэри, но это было совсем не то же самое, что видеть ее на самом деле. Тем не менее ущелье превратилось в залитый запекшейся кровью коридор со шкафчиками. В ярких деталях.

Это вызвало у Гэри жуткое предчувствие, несмотря на то что событие уже произошло. Он почувствовал, что его предостерегают от чего-то, что могло потрясти до глубины души.

И это сработало.

Гэри больше не хотел находиться на этой реке. Даже его желание присматривать за Джун угасло перед лицом этих кошмаров. Она была достаточно взрослой, чтобы самостоятельно принимать решения, даже такие вопиюще ужасные. Гэри не был обязан сопровождать этих двоих в их безумном стремлении найти Эдмунда Кокса… или что там они искали. Но как он мог повернуть назад сейчас? Он зашел слишком далеко, чтобы возвращаться в город пешком, и, честно говоря, не хотел оставаться в этом лесу один. Убедить остальных повернуть лодку было невозможно.

Он застрял. Он был в ловушке.

Клуб дыма заставил Гэри вздрогнуть, прежде чем он понял, что это всего лишь сигарета Кита. Он снова вздрогнул, когда раскаты грома прокатились по лощине. Прислушиваясь к звукам слайд-гитары, поняв, что ожидает услышать Речника, Гэри был вынужден признать, что теряет связь с реальностью. Действительно ли он боялся старой деревенской легенды, лесного страшилища, о котором рассказывают у костра? Возможно, в этом и заключалась истинная цель мифа о Речнике – изгнать нежеланных пришельцев из Бийца. Может быть, местные жители придумали небылицу, чтобы сохранить свою землю и родословную «в чистоте». Не потому ли старый блюзмен из музыкального автомата предупреждал его об этом? Был ли Буба Барлоу частью какого-то заговора, направленного на то, чтобы изгнать тех, кто не владеет землей?

Даже если бы это было правдой, это не объясняло видения. И ничто не могло объяснить. Все логические доводы были нелогичными, что ставило Гэри в тупик.

Я не могу объяснить то, что видел. Я знаю только, что больше не хочу этого видеть.

– Внимание, – сказала Джун, указывая вперед. – Мы вот-вот попадем в неспокойные воды.

Следующий изгиб реки был еще менее привлекательным – еще одно дурное предзнаменование, мать-природа в последний раз намекала, что им следует покинуть это место.

Кит заговорил, все еще держа сигарету во рту:

– Я думаю, мы справимся, если будем держаться поближе к берегу. Мотор старый, но мощный.

Он подвел лодку ближе к берегу, но был вынужден направить ее обратно на середину реки, чтобы избежать столкновения с камнями.

Гэри держался за борт обеими руками. Джун присела на корточки на носу, костяшки ее пальцев побелели, когда волны обрушились на маленькое суденышко. Гэри стиснул зубы. Вода плеснула в лодку, и нос задрался к небу, отчего Гэри почувствовал себя невесомым. Он был уверен, что они вот-вот перевернутся, но лодка снова легла на воду, и они с трудом преодолели стремнину. Шум волн был оглушительным, но сквозь их рев Гэри расслышал раскаты грома, которые превратились в бренчание слайд-гитары. Игра была дикой и пьянящей, волна искаженной музыки потрясла Гэри до глубины души. Он хотел сказать об этом остальным, чтобы убедиться, что они тоже это услышали, но река была слишком бурной. Стремнина швырнула лодку к крутому обрыву, где их, как мины, поджидали зазубренные камни.

– Держитесь! – крикнул Кит.

Гэри зажмурился от брызг. Еще одна волна грозила их опрокинуть, но лодка преодолела ее, и на этот раз, когда их окатило водой, она была необычайно теплой. Гэри открыл глаза и обнаружил, что он весь в розоватой жидкости. С остальных тоже капало.

Накатила еще одна теплая волна. На этот раз она была цвета вишни. Джун вскрикнула: может быть, она тоже заметила, что это кровь? Гэри застонал от охватившего его страха. Гитара зазвучала громче, скорость перебирания струн достигла бешеного крещендо. Молния расколола небо, и глубокий красный цвет вернулся, окрасив лощину в дьявольский цвет георгина. Школьные коридоры больше не появлялись, как и плавающие в воде мертвые дети, но река крови становилась все гуще, куски плоти и костей поднимались на поверхность в ужасающем месиве, от которого исходил пар, как от выпотрошенного тела на снегу.

– Господи! – закричал Кит.

Джун закрыла глаза, чтобы не видеть запекшейся крови. Дрожа, Гэри пытался сморгнуть кровь с глаз. Он не хотел отпускать лодку, чтобы вытереть лицо. Они поплыли вниз по склону, и на мгновение Гэри показалось, что лодка летит по воздуху, но они добрались до того места, где река выровнялась. Хотя воды успокоились, они сохранили свое отвратительное содержимое. Впереди река имела форму змеи, извивающейся к высокому утесу, который черным пятном выделялся на фоне адского багрового пейзажа. Небо прорезали вспышки молний, хотя тучи уже рассеялись. Гэри попытался вытереть лицо, но все тело было таким же мокрым.

– Вода… – пробормотал он.

– Ты тоже это видишь? – спросил Кит.

Гэри кивнул, как и Джун.

– Господи Иисусе, – сказал Кит. – Что это? Что-то вроде кораллов или…

– Ни хрена подобного, – сказал Гэри. – Это кровь.

– Может, стайка рыб попала в ловушку…

– Это не рыба. Кит… Это человеческое…

– Этого не может быть.

Гэри указал на лоскут кожи, плывущий по течению.

– Взгляни на это! Ради бога, мы плывем среди крови и частей тел!

Кит поморщился.

– Это, должно быть, дело рук Эдмунда.

– Что?

– Он, видимо, нашел еще жертв и испоганил воду их останками. Он, должно быть, уже совсем близко.

– Ты, блядь, издеваешься? Ему пришлось бы убить сотни людей, чтобы превратить реку в такое.

Кит не нашелся, что на это ответить. Гэри посмотрел на Джун. Она снова сидела на носу, глядя на реку впереди. Ее глаза обратились к небу – к вершине утеса.

Гэри окликнул ее, не уверенный, что вообще хотел сказать девушке.

– Да? – сказала она, не оборачиваясь.

Гэри с трудом подбирал слова:

– Это… у нас тут творится какое-то жуткое дерьмо.

– Ага, – ответила Джун, все еще глядя вверх.

Гэри проследил за ее взглядом. Клубы черного дыма поднимались из чего-то квадратного на краю обрыва.

– Вон там, – сказал Кит, указывая пальцем. – Видишь это?

Гэри прищурился, пытаясь получше разглядеть очертания.

– Это хижина, – сказал Кит. – И из трубы идет дым.

Он похлопал Гэри по плечу.

– Мы нашли его, ребята. Мы нашли дом Эдмунда.

Кит видел больше, чем показывал.

Когда река окрасилась в красный цвет и на поверхность всплыла запекшаяся кровь, он заметил движущиеся по берегу фигуры, знакомые лица, выглядывающие из темного леса, как маски на Хеллоуин. Это были лица, которые Кит никогда не ожидал увидеть снова, лица, которые он не хотел видеть снова. Он полагал, что большинство полицейских преследуют образы тех, кого они не смогли спасти, а также тех, против кого они были вынуждены применить силу. Эти люди часто мелькали в мыслях Кита и даже проникали в сны, но у него никогда не было видений о них.

Как только течение выровнялось, серые лица снова скрылись в тени. Он видел их только сквозь речные брызги, все еще пытаясь удержать лодку от опрокидывания, поэтому не разглядел как следует, но был уверен, что узнал их. Этого было достаточно, чтобы заставить его закричать. Кит сказал себе, что ему это только кажется, что это, возможно, просто сучки дерева. Но, хотя лица в лесу исчезли, река крови осталась. Ему хотелось верить, что это каким-то образом было делом рук Эдмунда, но Гэри был прав, называя это маловероятным. Здесь происходило что-то странное. Бийц жил в соответствии со своими собственными легендами, и это тревожило Кита. Он был воспитан в католической вере, и, хотя больше не ходил в церковь и в целом был агностиком, с детства у него сохранился страх перед Богом. Прошло много времени с тех пор, как Кит молился в последний раз, но сейчас он прошептал одну молитву про себя.

Увидев хижину на утесе, он воспрянул духом. Решимость поймать Эдмунда Кокса вернулась к нему, вытеснив страх и замешательство. Кит был уверен, что убийца находится там, наверху, и что это именно та хижина, которую никто из сотрудников правоохранительных органов не смог найти. Это должно было стать самой крупной победой в жизни Кита. Он не мог допустить, чтобы какая-то чертова вода помешала ему схватить Кокса. Тот факт, что он чувствовал, будто этот странный мир вокруг каким-то образом влияет на него, вовсе не означал, что так и есть. А что касается лиц в лесу, то Кит не позволит какому-то обману зрения помешать ему задержать печально известного убийцу и обнаружить его логово, в котором может оказаться достаточно улик, чтобы закрыть несколько дел о пропавших людях.

«Пусть течет кровь, – подумал Кит, вглядываясь в воду. – Меня не остановить».

Джун чуть не стошнило.

Кровь была сама по себе ужасна, но в волосах застряли кусочки плоти, и ей пришлось выдергивать их один за другим. Она пыталась удержать кусочки мяса ногтями, но некоторые из них коснулись кончиков пальцев, когда Джун бросила их в воду.

Гэри был прав. Эта запекшаяся кровь действительно выглядела как человеческая. Река была усеяна ошметками кожи, волосами, потрохами и фрагментами костей. Мог ли Эдмунд действительно отравить такой большой объем воды свежими жертвами, как предположил Кит? Возможно, но это казалось маловероятным. Джун представила себе серийного убийцу, которого искала, прорубающего себе дорогу, убивающего бывших соседей и всех, кому не повезло оказаться у него на пути. Эта мысль одновременно и охладила, и взволновала ее. Она так много читала об Эдмунде Коксе, но мысленно представлять его преступления – далеко не то же самое, что наблюдать его деяния воочию. Это было все равно что увидеть выступление своей любимой группы вживую. Несмотря на пугающие видения и реку плоти, невероятное влечение, которое привело Джун сюда, превратилось в силу, которую она не смогла бы отрицать, даже если бы захотела. Сейчас она была так близко к Эдмунду. Ей казалось, что она ощущает его присутствие, что они уже связаны рукой судьбы.

Из хижины валил густой дым. Черные клубы окутывали друг друга, образуя единое темное грибовидное облако. Утес напомнил Джун серп – вполне подходит для жилища жнеца. Эдмунд Кокс и другие, подобные ему, были главными вестниками смерти, поскольку они инициировали процесс.

Несущие смерть. Темные ангелы. Жнецы.

Джун была таким существом для своих бабушки и дедушки. Они вырастили ее, даже не подозревая, что сами взращивают причину своей смерти. В этом была какая-то нездоровая поэзия. Было ли наследие Эдмунда, связанное с убийствами, еще более поэтичным? Был ли он достоин своих поклонниц? Просматривая видео с Коксом в интернете, Джун ловила каждое его слово. Он был таким лиричным, несмотря на ограниченный словарный запас. То, что он говорил, и то, как он это произносил, звучало как песня, будто талантливый музыкант писал баллады кончиком окровавленного ножа.

Ей не терпелось поговорить с Эдмундом.

Джун так много хотела спросить, ей так много нужно было узнать. О нем. О себе.

Белые березы теперь были цвета лосося, а черные узловатые сучки напоминали головы манекенов-чревовещателей. Из впалых глаз текла кровь, напоминая Эдмунду о безымянной жертве, которую он убил давным-давно. Насилуя ее, он ударил девушку головой о тротуар с такой силой, что сосуды в ее глазах лопнули. Он знал, что лица на этих деревьях принадлежат душам, которые он забрал, как в Бийце, так и в других местах. Их рты были широко раскрыты в беззвучных криках, деревянные лица исказились от боли, превратившись в посмертные маски. Это восхищало его, приводило в трепет, возбуждало.

Эдмунд поднимался по тропе в гору, все глубже погружаясь в мир Речника, чувствуя себя здесь как дома.

– Вот где мое место, – сказал он себе.

Это стало его мантрой с тех пор, как он прибыл на Лощинную реку. Хотя после побега из тюрьмы он был уверен в себе, только вернувшись в Бийц, Эдмунд Кокс обрел уверенность в своем предназначении. Теперь, приближаясь к концу своего путешествия, он чувствовал, что его ведет предопределенный курс, как будто он не взбирался на утес, а был перенесен туда непостижимой космической энергией. Кончики пальцев покалывало. Пенис и яички набухли. Несмотря на холод, Эдмунд покрылся липким потом. Он чувствовал себя мальчишкой, который вот-вот лишится девственности, или знаменитым спортсменом, готовящимся забить победный гол. Здесь, в этом нечестивом макрокосме, Эдмунд был стойким воином, и пришло время ему получить заслуженную награду.

Его внимание привлек шорох в кустах. Маленькая бледная фигурка промелькнула мимо, наполовину скрытая плакучими ивами. Затем другая последовала за ней. Легкий ветерок донес до Эдмунда запах, похожий на аромат женского тела после полового акта. Это был знакомый запах любимой женщины.

– Лори, – прошептал он.

Из кустов донесся женский стон.

Эдмунд похлопал по глазу Лори, лежавшему в кармане. Глаз был теплым, как свежеиспеченный хлеб. Эдмунд двинулся на звук, и от каждого стона у него на руках и шее все больше волосков вставало дыбом. Воздух перед ним, казалось, задрожал, краснота собралась в овальный водоворот, похожий на огромный родовой канал. Направляясь к нему, Эдмунд позволил красноте поглотить его, и она перенесла его из чащи в темную спальню. Судя по убранству, он предположил, что комната принадлежала парню. На двуспальной кровати двое подростков занимались сексом, девочка лежала на мальчике. Он казался моложе ее – меньше ростом, слабее. Эдмунд наблюдал за происходящим из тени, как будто смотрел через двустороннее стекло, видя подростков так, что они не могли видеть его.

Хотя она была младше, Эдмунд узнал в девочке Лори. Затем понял, кто этот мальчик. Она призналась Эдмунду во всем, чтобы показать ему, что у них обоих есть свои темные стороны, настаивая на том, что ее жестокость сделала их родственными душами. Она соблазнила своего младшего брата и манипулировала им, используя угрозы, ложь и шантаж, чтобы продолжать насиловать его. Травма привела к тому, что у мальчика развилось расстройство пищевого поведения, которое в конечном итоге привело к его смерти.

– Вот это моя девочка, – сказал Эдмунд, наблюдая, как юная Лори скачет верхом на своем младшем брате.

Он уже собирался заняться мастурбацией, когда звуки слайд-гитары Речника разнеслись эхом, проникая из одного измерения в другое, заставив видение прошлого Лори рассеяться. Эдмунд отступил назад и снова оказался в лесу, вокруг которого сгущалась краснота. Небо теперь было покрыто волдырями и струпьями. Музыка продолжалась в хлестком ритме, бум-чика-бум южного блюза на полную катушку. Вопли умирающих женщин сопровождали ее, создавая жуткую симфонию, от которой ему стало щекотно. Все жертвы Эдмунда пели ему серенаду одновременно, каждый крик, каждое рыдание и каждая мольба о пощаде отдавались в них черным шквалом. Сердце Эдмунда бешено колотилось, а на глаза навернулись слезы радости. Он непроизвольно кончил и прикусил внутреннюю сторону щеки, просто чтобы почувствовать вкус крови.

Закрыв глаза, Эдмунд впитывал все это в себя.

– Это так прекрасно, – сказал он.

Глаз Лори завибрировал у него в кармане. Эдмунд достал сверток, развернул и положил глаз в рот, развернув так, чтобы его любимая могла видеть все, что видел он. Он продолжил подниматься по склону. У глазного яблока его любимой был привкус соли и гнили, напомнивший Эдмунду о том, как он вытащил глаз из ее черепа и провел языком по слезящейся глазнице. Он двигался сквозь клубы дыма, которые становились все гуще по мере того, как он поднимался выше. Деревья склонялись, создавая навес из переплетенных ветвей. Когда Эдмунд пригляделся, он увидел, что они переплетены с отрубленными конечностями мертвых женщин. Все они были тонкими и пожелтевшими, ногти на руках и ногах потрескались, лак облупился. Некоторые пальцы были ободраны, когда он, как бешеный пес, обгладывал их до костей.

Подъем становился все круче, но боль в коленях здесь Эдмунда не беспокоила. Даже старая рана на шее от пули исчезла. Вся боль, которую он испытывал на протяжении всей своей жизни, больше не существовала. Эдмунд был вознесен во владения Речника. Все было хорошо.

Добравшись до вершины, Эдмунд встал на утесе, как первопроходец, завоевывающий новые земли. Он вынул глаз Лори изо рта, запрокинул голову и победно рассмеялся. Стоя перед полуразрушенной хижиной, Эдмунд подержал глаз, чтобы Лори могла увидеть ее еще раз.

– Приятно навестить старых друзей, – сказал он.

Но вовсе не к дружбе он стремился.

Эдмунд подошел к почерневшей лачуге. Она была такой, какой он ее помнил: черепа вымерших животных, прибитые гвоздями к прогнившим доскам, ветряные колокольчики из бечевки и крошечные кости, свисающие с крыши. Ветки деревьев были связаны пыльными шнурками от ботинок и рыболовной леской – получились безумные фигурки, похожие на сломанные пугала. Аромат горелого мяса сочетался с отвратительным септическим зловонием. Крыша, казалось, покосилась, а дымоход осыпался, но Эдмунд знал, что хижина никогда не рухнет, а только останется потрескавшейся и осевшей навечно. На фоне красного света хижина казалась черной как смоль, как бревенчатая лачуга в лагере угольщиков. На крыльце, словно подношения, были разложены туши экзотических лесных существ, как будто они совершили самоубийство в честь того безбожного ужаса, который таился внутри. Жужжали слепни. Было слышно карканье птиц-падальщиков, но они скрылись из виду. Музыка и крики прекратились. Внизу слышался только ровный рокот реки.

Эдмунд выглянул из-за края обрыва. Лощинная река оставалась кровавым ручьем, бурлящим в багровом устье, уходящем в небытие. На нагромождении камней на берегу внизу распростерлось раздутое женское тело. Конечности были искривлены и переломаны, фиолетовые от синяков и начальных стадий разложения. В одной руке был костыль.

Из-за деревьев донесся детский голосок:

– Сестрен…

Эдмунд улыбнулся. Он поднял глаз Лори, чтобы она могла полюбоваться видом.

– Чего не сделаешь ради любви, – сказал он. Затем направился в хижину.

У мертвеца была только одна нога.

Джун озадаченно уставилась на труп. Кит выключил мотор и замедлил ход лодки, чтобы они могли рассмотреть тело получше.

– Работа Кокса? – спросил Гэри.

– Нет, – ответил Кит. – Судя по виду этого парня, я бы сказал, что он здесь уже давно.

– А где его нога?

Кит раздраженно вздохнул.

– Откуда, черт возьми, мне знать?

– А что, у Кокса был пунктик насчет ног?

– Иногда ноги, иногда другие части тела. Но он всегда забирал их у женщин, а не у стариков. Кто знает, что случилось с этим бедным сукиным сыном? Что меня интересует, так это лодка и то, как она сюда попала.

Лодка стояла на берегу возле скопления камней, наполовину затонувшая и разбитая, рядом с трупом. Джун подумала, не принадлежала ли она покойнику, но у нее возникло ощущение, что Эдмунд забрал судно для собственного путешествия. Однако Кит был прав. Если Эдмунд убил того мужчину, то он, должно быть, сделал это в самом начале недели. Личинки уже обрели себе пристанище. Кит также был прав, когда сказал, что Эдмунд был близко. Джун не была уверена, была ли это хижина Эдмунда на утесе, но в любом случае чувствовала его присутствие – или ей нравилось думать, что чувствовала. Она ни в чем не была уверена. Никогда. Это была одна из причин, по которой она приехала сюда.

Джун также намеревалась совершить это путешествие самостоятельно. Кит и Гэри были нежеланным дополнением, и теперь, когда они были близки к Эдмунду, она еще меньше хотела их присутствия. Кит хотел задержать Эдмунда, а Джун не могла этого допустить. Если его отправят обратно в тюрьму, это все испортит.

Ей нужно было добраться до Эдмунда раньше, чем это сделают остальные. В противном случае Джун пришлось бы самой позаботиться об этих двоих. Возможно, она смогла бы отобрать у одного из них оружие, но это казалось слишком рискованным. Уверенная, что сможет подняться по склону быстрее мужчин, она решила, что лучше всего будет улизнуть тайком. Ей просто нужно выбрать подходящее время. К счастью, долго ждать не пришлось.

Увидев другую лодку, Кит убедился, что Эдмунд причалил к берегу именно здесь.

– Мы поднимаемся.

Плечи Гэри поникли.

– Кит…

– Не начинай. Я сказал, что мы поднимаемся – прямо сейчас.

– Эй, – сказал Гэри, – я не обязан выполнять твои приказы.

– Я представитель закона. Не забывай об этом.

– Да ладно тебе, Кит! Не размахивай передо мной своим жетоном. Не здесь. Не сейчас.

– Я не позволю тебе здесь остаться, – сказал Кит. – С тех пор как мы оказались на реке, у тебя руки чешутся свалить. Ты, скорее всего, угонишь лодку и бросишь нас здесь.

– Если бы у тебя была хоть капля здравого смысла, мы бы все уже вернулись.

– Я преследую убийцу, Чатмон.

– Чушь собачья. Ты гоняешься за тенями. В этом месте обитает большее зло, чем Эдмунд Кокс. Оно повсюду вокруг нас, Кит. Открой глаза.

Пока мужчины спорили, Джун поднялась по склону. Белые ивы, казалось, раздвинулись перед ней, как занавеси. Она отошла назад, наблюдая за мужчинами. Лодка волновала ее не так, как их. Джун не собиралась возвращаться тем же путем, каким пришла; она планировала двигаться вперед, добиться цели – возможно, впервые в жизни.

Все изменится, когда она найдет Эдмунда.

Остальное не имело значения.

По телу Кита пробежала волна негодования.

Гэри Чатмон был идиотом. Брать его с собой было ошибкой. Зачем ему вообще понадобился этот мудак? Полезность Гэри давно иссякла. Теперь он был просто занудой и обузой, если не угрозой для розыска.

– Ты чертов слабак, ты это знаешь? – сказал Кит. – Мы так близко к Коксу, а ты хочешь свалить.

Гэри уставился на него как на сумасшедшего.

– Разве ты не видишь, что здесь происходит? Если у нас всех не галлюцинации, то мы попали в какой-то… ну, я не знаю куда. В призрачный мир или что-то в этом роде. Ад на земле. Тебя это не парит?

Гэри был прав, но Кит ни за что не согласился бы с этим. Вид реки был ужасающим, но он поклялся, что это его не остановит. Он не был трусом или слабаком – даже перед лицом неизвестности. Он будет следовать за Эдмундом Коксом по пятам. Даже призраки и демоны потустороннего мира не смогут заставить его отступить.

– Кит, пожалуйста, – сказал Гэри. – Я не духовный человек, но пребывание здесь заставило меня все переосмыслить. Это место ненормальное. Мы должны убираться отсюда, пока не стало слишком поздно.

Кит покачал головой.

– Уже слишком поздно, Чатмон.

Прогремел гром, и что-то теплое и мокрое упало на щеку Кита. Несколько красных капель упали на плечи Гэри. Мужчины посмотрели вверх, и в этот момент небо разверзлось.

Хлынул кровавый дождь.

Кровь обрушилась на Кита, плотная, горячая и воняющая медью. Лицо Гэри исказилось от ужаса, страх в его глазах напомнил Киту о маленькой девочке, которую он предпочел бы забыть.

– Боже мой… – протянул Гэри.

Испуг Кита был недолгим. Вместо того чтобы внушить страх, кровавый дождь разозлил его. Это странное место делало все возможное, чтобы отпугнуть его.

Что ж, это не сработает.

– О боже… – опять пробормотал Гэри. – Это… этого не может быть.

Но это было так. Они ступили на проклятую землю. Это была игровая площадка жестокого серийного убийцы, человека-упыря. Но теперь Кит почувствовал, что, возможно, Эдмунд был не причиной появления этого кошмарного царства, а следствием. Бийц имел долгую историю необузданного насилия и разврата. Возможно, в некоторых легендах о нем есть доля правды, может быть, вся эта пролитая кровь действительно открыла врата в ад.

Все это не имело никакого значения. Если бы Киту пришлось нырнуть в пасть к дьяволу, чтобы схватить Кокса, он бы это сделал. Он бы продирался сквозь кишки и перелезал через груды тел, ходил по раскаленным углям и получил сотню ударов кнута от самого Сатаны.

«Речник реален», – внезапно подумал он.

Кит попытался отбросить эту мысль как бессмыслицу, но все, что видел, не давало ему этого сделать.

«Я не боюсь», – сказал он себе, желая в это поверить.

Но Гэри был смертельно напуган. Даже несмотря на красноту вокруг, Кит видел, как побледнел детектив, словно лежал на столе в морге. Он казался потерянным, утратившим надежду, сломленным. Каким бы ужасающим ни было это место, Кит догадался, что Гэри принес с собой собственную тьму. Боль, казалось, исходила из самого его существа. Какая-то травма из прошлого сделала его более восприимчивым к методам устрашения багрового мира? Или этот человек был просто прирожденным трусом?

– Вот ты трясешься от страха, – сказал Кит, – а эта девчонка даже ни разу не пожаловалась.

Он повернулся, чтобы указать на Джун, но ее там не было. Оба мужчины оглядели лес, всматриваясь сквозь кровавый дождь, который постепенно перешел в морось.

– Джун? – позвал Кит.

Его голос эхом разнесся по лощине. Это был единственный ответ, который он получил.

– Где она? – спросил Гэри с дрожью в голосе.

Внутри Кита все кипело.

– Почему ты продолжаешь задавать мне все эти чертовы вопросы? Откуда, мать твою, я должен знать, где она… – Он резко замолчал, прищурившись, глядя на Гэри, когда ему в голову пришла какая-то мысль. – Это какой-то трюк?

Гэри моргнул.

– Трюк? Какой трюк?

– Ты привлек ее на свою сторону, не так ли? Ты знал, что я не поверну назад, и убедил ее помочь тебе, чтобы вы оба могли сбежать.

– Что? Когда бы я успел это сделать? Ты был с нами все это время!

Но Кит видел панику в глазах Гэри, видел, как тот нервничал и не мог смотреть ему в глаза.

– Вы двое пытаетесь меня надуть, – сказал Кит с жаром. – Вы хотите украсть лодку и бросить меня.

– Кит, нет. Слушай…

Но Киту надоело слушать этого коварного говнюка. Гэри был слабаком и предателем, и теперь не только терпение Кита было на исходе, но и его доверие тоже. Он не знал, что задумал Гэри, но понимал, что если позволит этому случиться, то получит удар ножом в спину. Кипя от злости, Кит потянулся за пистолетом.

Потрясенный, Гэри нагнулся к кобуре на лодыжке, надеясь опередить Кита. Полицейский оказался быстрее. Прежде чем Гэри успел достать свой пистолет, острая боль разорвалась в его груди как бомба. Он почувствовал пулю еще до того, как услышал выстрел, и, спотыкаясь, попятился, покатившись вниз по склону, пока не врезался в скалу и не ударился головой о валун. Он не был уверен, что именно – красный дождь или его собственная кровь – залило ему глаза. Каждый вдох давался с трудом. Зрение затуманилось, и Гэри испугался, что может потерять сознание.

– Черт возьми! – закричал Кит. – Какого хрена ты полез за стволом?

«Потому что ты вытащил свой», – подумал Гэри, но не смог произнести вслух.

– Я собирался повести тебя на тот холм под дулом пистолета, – сказал Кит, – Но я не собирался стрелять в тебя, Чатмон! Ты заставил меня это сделать.

Гэри задался вопросом, сколько раз Кит Дрейксон обвинял в своих действиях жертв собственного насилия. Что-то подсказывало ему, что очень и очень много. Лежа ничком в грязи, Гэри поднял глаза на полицейского, нависшего над ним.

Кит усмехнулся.

– Ты тупой сукин сын. Теперь ты в заднице, ты это знаешь? Я смертельно ранил тебя в грудь.

Гэри попытался заговорить, но смог только прохрипеть. Ему не хватало воздуха.

– Судя по тому, как ты дышишь, я задел легкое, – сказал Кит. Он покачал головой и присел на корточки рядом с Гэри. – Ты понимаешь, что это значит, не так ли?

Гэри надеялся, что нет. Страх окутал его, когда моросящий дождь превратился в туман.

– Я не должен быть на службе, – сказал Кит, – и все из-за того, что застрелил какого-то придурка, который пытался на меня наехать. Я не могу допустить еще одного случая применения смертоносной силы.

Гэри снова попытался дотянуться до пистолета на лодыжке, но Кит придавил коленом его руку, а затем приставил дуло к виску Гэри. И несмотря на все страдания и мысли о самоубийстве, Гэри вздрогнул перед лицом смерти.

– Я мог бы покончить с тобой прямо сейчас, – сказал Кит ровным и холодным тоном. – Но кто-то, возможно, уже слышал грохот и теперь не уверен, был ли это выстрел из пистолета, гром или что-то еще. Еще один выстрел может насторожить их. – Его смех был саркастичным и жестоким. – Но, с другой стороны, эти деревенщины, наверное, привыкли к охотникам, стреляющим из ружей, да? Так что, может, я просто хочу, чтобы ты умирал медленно.

Гэри попытался заговорить. Кровь заполнила дыхательные пути. Он закашлялся, чтобы не задохнуться. Его дыхание становилось все более прерывистым, а зрение затуманивалось, превращая Кита во что-то злобное, демоническое. Гэри отвернулся, надеясь в последний раз увидеть среди деревьев лицо своей покойной жены.

Вокруг была только тьма. Ничего, кроме тьмы.

Кит не мог в это поверить.

Мало того, что он убил гражданского, так теперь у него появилось еще одно препятствие на пути к Эдмунду Коксу. Он не мог оставить Гэри здесь, на виду. Несмотря на то, в какой кошмар превратилась местность, Кит не верил, что так будет всегда. Краснота исчезала, и кровавый дождь прекращался. Адский мир появлялся и исчезал – точно так же, как когда они прибыли в этот лес. Какой-нибудь турист или охотник мог наткнуться на тело Гэри и вызвать полицию. Кит мог бы сбросить тело в реку, но, оглянувшись на труп старика в скалах, понял, что не хочет, чтобы Гэри обнаружили. Кто-нибудь мог видеть их вместе в мотеле или проезжающими по городу. Они оба шныряли в Бийце в одно и то же время. Люди наверняка их вспомнят. Кто-то, конечно, может подумать, что Гэри стал еще одной жертвой Эдмунда Кокса, но методы не соответствовали стилю убийцы. Для этого Киту пришлось бы расчленить тело, а у него не было на это ни времени, ни желания.

Оттащив Гэри с тропы, Кит снял с него ботинок и, используя его как лопатку, погрузил в землю. Первый слой был влажным и тяжелым, но остальные дались легко. Кит использовал ботинок как совок, чтобы сгребать грязь в сторону. Он копал яростно, проклиная Гэри за то, что тот поставил его в такое положение. Даже рытье такой неглубокой могилы отнимало много времени, особенно когда единственной лопатой была мужская обувь. Кит также проклинал Джун – где бы ни была эта маленькая сучка. Сначала он чуть было не бросился за ней, но надеялся, что она ничего не видела, даже если и слышала выстрелы. Он решил, что сможет спрятать тело, прежде чем она обнаружит, что произошло. Кит сомневался, что кто-то поверит какой-то бездомной малолетней фанатке серийного убийцы, а не уважаемому представителю закона, но не собирался рисковать. С ней тоже придется разобраться.

Пока он копал, время, казалось, потекло иначе. То, что должно было занять минуты, казалось, заняло секунды, как будто вмешалась судьба, сверхъестественным образом позволив ему совершить невозможное. Кит пришел к убеждению, что это место хочет, чтобы он победил, что оно хочет, чтобы Гэри похоронили. Когда он наконец вырыл достаточно большую яму, то схватил Гэри за лодыжки и втащил его в могилу. Тот едва поместился в ней, но Кит не собирался больше тратить на это время. Джун могла уйти – и, что еще хуже, Кокс мог уйти. Выстрел мог насторожить убийцу и отпугнуть его. Киту нравилось представлять, что Эдмунд Кокс боится его, и он стремился воплотить это в реальность, но не хотел, чтобы противник сбежал. Ему нужно было спешить.

Кит начал забрасывать Гэри Чатмона землей, начиная с ног и продвигаясь все выше. Земля набилась в рану на груди Гэри, прежде чем полностью покрыть ее. Кит весь вспотел, но оставалось немного.

Когда первая горсть земли попала Гэри на лицо, он внезапно застонал.

Кит выпрямился, напрягая каждый мускул.

Гэри снова застонал, повернул голову и сплюнул грязь, его глаза все еще были закрыты.

«Он жив, – подумал Кит. – Но это ненадолго».

Он забросал Гэри еще землей. Мужчина сопротивлялся, но рана лишила его последних сил. Когда он хватал ртом воздух, грязь попала ему в горло. Кит продолжил швырять землю. Глаза Гэри распахнулись, наполненные ужасом и болью, – глаза испуганной маленькой девочки, уставившейся на Кита в грязной квартире. Ему захотелось вырвать эти глаза прямо из орбит. Вместо этого он снова перевернул ботинок с грязью, забрасывая землей глаза и заглушая последний крик умирающего.

Эдмунд достал из кармана ключ. Гниющая губа Шоны срослась с зубами Нико, как и сосок Дейзи с пальцем Лори, скрепленные ногтями Джессики Хонг. Омертвевшие ткани были влажными, как будто жертвы были еще свежими.

Потянувшись к замочной скважине в центре двери, Эдмунд с трепетом наблюдал, как деревянные доски пульсируют, словно наполняющиеся воздухом легкие. Из щелей сочилась черная жидкость. Он вставил ключ из плоти в ожидающее его отверстие, точно так же, как вставлял член в отверстия своих любимиц. Дверь задрожала. Из логова вырвался порыв ледяного воздуха, пахнущего морской водой и звериным логовом. Эдмунд приложил ладонь к доскам, и хижина задрожала, как будто была сделана из живых насекомых. Он толкнул дверь. Она распахнулась внутрь, скрипнув, как кладбищенские ворота, и, переступив порог, Эдмунд облизал губы, почувствовав в воздухе привкус разложения.

Внутри хижина была увешана серыми кусками мяса, которые свисали со стропил, как мокрые занавески. Жужжание слепней создавало жуткую какофонию. Единственный свет исходил от дровяной печи, освещая обтянутые сыромятной кожей стены. В углу стояло старое кресло-качалка. Хотя кресло был пусто, оно раскачивалось взад-вперед, дерево стонало, как корабль, потерявшийся в море.

Глаза Эдмунда расширились от благоговения.

Прошло столько лет, а ничего не изменилось.

Эдмунд раскинул руки, словно возносясь к небесам, и тут на него обрушились холод и тьма, пронизывающие его душу до тех пор, пока это не стало единственным, что он мог чувствовать.

* * *

Он очнулся в пруду.

Вода была теплой и пенистой, черной, как раскаленная смола. Над Эдмундом в открылась обсидиановая вселенная, бесчисленные малиновые звезды мерцали в ее просторах, как далекие сверхновые. Низкий электрический гул заставил его сердце затрепетать – звук бренчащей гитары.

Он начал подниматься, но из воды появились нежные руки, лаская окровавленными пальцами его обнаженное тело, его умершие любимые жаждали последнего объятия. Эдмунд отмахнулся от них и вынырнул из мрака, оставляя за собой пылающие следы. У него были свои желания.

– Я здесь, – сказал он в темноту.

Музыка превратилась в искаженный гул – грязный блюз затих, ритм замедлился. В тусклом красном свете распахнули пасти странные существа, их рев заглушали гитарные гаммы. Свет сменился на фиолетовый, похожий на окрашенный лунный, возвещая о появлении легенды Бийца.

Из тени проступило лицо Речника – костлявые черты, кожа угольного цвета потрескалась и приобрела пепельный оттенок. Жидкая бородка свисала на грудь, украшенная осколками костей и ползущими осами, а жесткие седые волосы торчали на голове, будто перекати-поле, кишащее червями. Из черепа выглядывали глаза, пораженные катарактой. На Речнике был все тот же изъеденный молью костюм с паутиной, прилипшей к лацканам. Через плечо у него была перекинута гитара, и он сжимал ее обеими деформированными руками – шесть пальцев на грифе, остальные шесть бренчали. Эдмунд заметил, что на тыльной стороне ладоней Речника множество ногтей – следы других смертей, жертвоприношений, совершенных во имя него. Популярность его сделок была безгранична.

Мужчина что-то напевал, и, когда пел, его голос словно потрескивал от помех. В песне не было слов, только гортанные завывания, и, пока он продолжал напевать, слюна стекала с губ и, как кислота, шипела на полу.

Музыка пронзила Эдмунда, как будто он сидел на электрическом стуле. Его конечности задрожали, а рот открылся от смеси блаженства и острой боли. Его плоть стала похожа на кожуру апельсина. То, что другие назвали бы ужасом, он научился называть домом.

Ад был раем. Смерть была рождением. Убийство было любовью.

Когда песня закончилась, отзвуки гитары еще какое-то время витали вокруг, пока не наступила полная тишина.

Эдмунд приблизился к возвышающемуся над ним человекоподобному существу. Он никогда не был уверен, кем или чем был Речник, следует ли считать его полтергейстом, дьяволом или чем-то совершенно иным, чудовищем, которому нельзя дать название или классифицировать. Он полагал, что никто не знает – возможно, даже Речник.

Эдмунд объявил о себе. Любимый сын Бийца вернулся.

Речник склонил голову набок. От его дыхания поднимались клубы красного пара, как будто его легкие были наполнены кровью.

– Давно не виделись, – сказал Эдмунд, улыбаясь в лицо злу. – Но я вернулся.

Речник оставался равнодушным. Эдмунд решительно расправил плечи. Он зашел слишком далеко и сделал слишком многое, чтобы ему отказали.

– Я пришел за тем, что заслужил, – сказал он.

Голос Речника был глубоким и скрипучим:

– И что же, по-твоему, ты заслужил, Эдмунд?

Каждый слог отдавался в грудной клетке Эдмунда. Хотя Речник говорил негромко, его голос отдавался эхом, как от взрыва бомбы. Эдмунд стряхнул с себя ощущение удара в солнечное сплетение, но не мог отделаться от слов Речника. Казалось невозможным, что он мог не знать о достижениях Эдмунда.

– Я отнял десятки жизней, – сказал Эдмунд. – И это было нелегко. Собрал много любимиц.

Речник только кивнул.

– И я отправил тебе свою лучшую девчонку, – продолжил Эдмунд. – Отправил мою Лори. Она была особенной. Она согласилась.

Речник снова кивнул, и из его горла вырвался звук, похожий на жужжание пчел.

– Ее желание исполнилось, – сказал Эдмунд. – Я сбежал из клетки, в которую меня бросили. Теперь я вернулся домой. Пришел повидаться с тобой.

Речник погладил бороду. В космах копошились насекомые.

– И зачем ты вернулся? Скажи мне, чего, по-твоему, ты заслуживаешь.

– Силы.

– Силы. – Речник широко улыбнулся. – Твоя сила исходит изнутри. Ее источник – зверь в твоей душе, который вечно пребывает в неистовстве. И все же ты считаешь себя достойным большего?

Эдмунд шагнул вперед.

– Я знаю, что это так. За всю историю Бийца было пролито немало крови, но никто не заставил реку покраснеть сильнее, чем я. Я доставлял боль и смерть в изобилии. Я бы сказал, что был лучшим вашим вложением, это точно.

Зубы Речника стучали как игральные кости, и Эдмунд не был уверен, ухмыляется тот или рычит. Руки мутанта раскрылись, как будто он держал невидимую коробку, и потянулись к Эдмунду. Ему пришлось побороть желание убежать. Руки Речника легли на щеки Эдмунда. Они были холодными, как сосульки, и на ощупь напоминали ветви дерева. Речник погладил Эдмунда по щеке тыльной стороной ладони, и множество пожелтевших ногтей коснулись его кожи, такие острые, что даже сбрили немного щетины.

– Ты истинный сын бийцской земли, – сказал Речник. – В этом нет сомнений. Но тебе нужно еще многое узнать и многое сделать.

Брови Эдмунда сошлись на переносице.

– Сделать? Ты имеешь в виду новые убийства?

Речник убрал руки, и до Эдмунда донесся запах испорченного молока.

– Все люди, которых я убил, – сказал Эдмунд, – все, что сделал, я отдал тебе. Этого все еще недостаточно? Почему?

– Потому что ты вернулся не один.

Эдмунд сердито посмотрел на него.

– На этой реке есть и другие души, – сказал Речник, – души тех, чьи сердца привязаны к тебе. Их судьбы связаны с твоими. Поэтому твоя работа остается незавершенной.

– Какие души? Кто пришел за мной? – Он фыркнул от смеха. – Копы? Федералы? Может быть, на этот раз они привлекли Национальную гвардию, а?

– Я не об этом. Есть нечто большее.

Эдмунд выпрямился, сжав кулаки.

– Просто скажи мне, кого убить. Я выпотрошу их, как сомов, или отправлюсь в ад за попытку.

Речника это не позабавило.

– Ты должен сам принимать такие решения. Те, кто приходит ко мне, делают собственный выбор. Они должны быть готовы.

Конечно, Эдмунд знал это. Он знал это с тех пор, как был маленьким мальчиком, слушая рассказы о тех, кто заключал сделку с Речником. Эдмунд думал, что с самого начала ясно выразил свои намерения. Он намеревался убивать и еще раз убивать. Он был источником страданий, безграничного ужаса и смерти. Его единственной целью было мучить невинных и обрекать их близких на вечную скорбь. Если бы можно было принести другие жертвы, Эдмунд сделал бы это не просто добровольно, а с радостью. Кто бы ни последовал за ним вверх по реке, он заплатит сначала своим телом, а потом и душой. Речник настаивал, что эти преследователи были связаны с судьбой Эдмунда, но Эдмунд стремился сделать их частью своего наследия.

– Сколько? – спросил Эдмунд.

– Не больше, чем в твоих силах.

Фиолетовый свет погас.

– Все, что я должен сделать, – это убить их? – спросил Эдмунд. – И тогда сила будет моей?

Когда Речник скрылся в темноте, он напоследок сказал Эдмунду Коксу:

– Твоя сила принадлежит тебе, Эдмунд, так же, как моя сила принадлежит мне. Никогда не путай одно с другим.

Чернота поглотила блюзмена, и Эдмунд не дышал и не моргал, пока тень не рассеялась. От последних слов Речника по его телу пробежал холодок. Хотя Эдмунд не упомянул о масштабах силы, которую искал, Речник и так знал. Казалось, Эдмунд был не первым, кто начал играть в эту игру, и теперь он понял, что так и есть. Но, несомненно, он был самым достойным.

Эдмунд Кокс считал, что он должен стать новым демоном Лощинной реки. Он заслужил стать Речником для нового поколения убийц.

Джун последовала за дымом. Он тек, словно лава, вниз по склону холма, оставляя за собой след. Ее не отпугивали ни сернистый запах, ни зловещая природа всего, что ее окружало. Она скорее встретит свою гибель, чем позволит Эдмунду уйти. Он был здесь – Джун была уверена в этом. Наконец-то она нашла единственного мужчину, который что-то значил.

Карканье невидимых птиц напомнило Джун о голубой сойке, которую она нашла на лужайке у бабушки с дедушкой, когда ей было одиннадцать. Птица сама себя оглушила, влетев в раздвижную стеклянную дверь. Джун осторожно подняла сойку и, почувствовав, что та дышит, отнесла в сарай, положила на рабочий стол своего деда, зажала голову птицы в тисках и сжимала до тех пор, пока мозги не начали вытекать из глазниц. Крылья красиво трепетали, когда птица погибла от ее руки.

Подобные воспоминания переполняли сердце Джун, когда она поднималась на гору, и приходили на ум без сознательного усилия. Она вспомнила мальчика, который был влюблен в нее в девятом классе, и то, как пообещала пойти с ним на свидание, если он докажет свою любовь, проглотив пригоршню канцелярских кнопок. Мальчик согласился, но, вместо того чтобы встретиться с Джун, оказался в больнице. Она подумала о простофилях, у которых воровала с тех пор, как сбежала из дома, и обо всех порядочных людях, которые пытались ей помочь, но которых она в конечном итоге предала, обворовала, которым причинила боль. Чаще всего Джун думала о бабушке и дедушке и о выражении шока и горя на их лицах, когда они умирали. Эти воспоминания не приносили ей радости – ничего не приносило, – но она также не испытывала угрызений совести за то зло, которое совершила. Какой смысл быть суровой к себе? Дошло до того, что она больше даже не думала об этих действиях негативно.

Раздался выстрел, заставивший ее замереть на месте. Джун повернула голову в ту сторону, откуда пришла. Ей показалось, что она слышала голос Кита, но не была уверена. Это означало, что теперь она была на почтительном расстоянии от мужчин. Она гадала, что произошло, но не стала заострять на этом внимание. Кит и Гэри ее не волновали. Если уж на то пошло, она надеялась, что они убьют друг друга. У них с Эдмундом стало бы на одну проблему меньше.

Продолжая подниматься, Джун разглядела сквозь красную пелену черный силуэт за деревьями. У нее перехватило дыхание, когда она поняла, что заметила хижину. У нее защемило внутри, и она ускорила шаг, продираясь сквозь кусты, и, когда добралась до плато, увидела силуэт мужчины на фоне затянутого тучами неба. Он выходил из хижины и направлялся к лесу. Подумав, не Эдмунд ли это, Джун хотела окликнуть его, но ей следовало быть осторожной. Это мог быть Кит, или Гэри, или какой-нибудь деревенский житель. Она наблюдала, как высокая тень скрылась в зарослях, а затем бросилась к утесу, как дикое животное.

Джун остановилась перед хижиной, любуясь мрачным зрелищем. Жуткие декорации заставили ее глаза широко раскрыться от любопытства и очарования. Она не испытывала страха, только желание, страстное желание, которому не могла дать названия. Странное влечение, которое она ощущала на протяжении всего пути вдоль реки, теперь достигло апогея. По телу Джун пробежали мурашки, а желудок будто наполнился фейерверками. Вся ее жизнь была мучительным маршем к этому моменту – к этой лачуге на краю света.

Входная дверь была приоткрыта.

Когда Джун ступила на крыльцо, доски, казалось, прогибались под ее шагами, как будто она ступала по влажной глине, но когда она посмотрела вниз, то увидела под собой только гнилое дерево. Она не могла определить, чей череп висел на двери, как гигантский дверной молоток, но на нем была изображена карта реки, маршрут, по которому она сюда добралась. Доски хижины вздымались и опускались, как дышащая грудь, воняя кровью, сексом, металлом и человеческими испражнениями.

Джун не могла унять дрожь. Она дотронулась до двери одним пальцем, но этого оказалось достаточно, чтобы она открылась. У Джун возникло странное чувство, что ее ждали.

Хотя интерьер напоминал маленькую коптильню со свежим мясом и дубленой кожей, свисающими со стропил, взгляд Джун упал на скелетообразную фигуру в кресле-качалке. Когда Джун вошла, этот человек держал акустическую гитару деформированными руками, наигрывая навязчивую мелодию. Хотя он был наполовину скрыт в тени, она могла видеть, что это чудовищный, причудливый старик с кожей цвета чернил. Рядом с ним потрескивала дровяная печь, и от красноватого пламени казалось, что стены танцуют и искажаются. Только когда за ней закрылась дверь, Джун осознала, что уже находится внутри.

Она знала песню, которую старик играл. В детстве бабушка пела ей эту песню перед сном. Хотя этот странный человек не пел слова, Джун помнила их и повторяла одними губами.

Тише, не плачь. Спи, малышка. Да, спи, моя малышка.

Она подошла ближе к неясной фигуре.

Вон там, далеко внизу, на лугу. Там бедный маленький ягненочек. Пчелы и бабочки порхают перед его глазами. Он плачет и зовет свою мамочку.

Гипнотическая мелодия опутала ее своей паутиной – его паутиной, – и Джун запела вслух:

– Тише, не плачь. Спи, малышка. Да, спи, моя малышка. – Хотя она и не собиралась этого делать, слова песни менялись по мере того, как она пела: – Далеко внизу, у реки, лежит бедная маленькая овечка. Личинки, черви и мухи забились ей в глаза. Она плачет и зовет…

Ее голос становился глубже, пока не зазвучал так, как звучал голос ее бабушки. Услышав голос бабушки, исходящий из собственных уст, Джун ахнула и перестала петь как раз в тот момент, когда человек-тень заиграл заключительные аккорды песни. Этот звук опустошил Джун. Она чувствовала, что должна бы заплакать, но давным-давно забыла, как это делается.

Человек в тени раскачивался в кресле, скрип дерева напоминал визг опоссума. Джун ждала, что он что-нибудь скажет, но он только смотрел на нее своими молочно-белыми глазами, которые, казалось, светились на фоне изможденного лица.

Когда Джун заговорила, ее голос снова стал прежним, но слова не складывались:

– Я… я, э-э…

Мужчина заговорил:

– Добро пожаловать домой.

Джун задрожала.

– Домой?

– Бийц – твой дом. Бийц и эта река. Что тебе больше понравилось – отъезд или неизбежное возвращение?

До этого момента Джун сказала бы, что отъезд из Бийца был ее величайшим достижением. Но теперь, когда она была так близко к Эдмунду, решение вернуться, хотя она поклялась никогда этого не делать, заняло первое место. Она стояла в призрачной преисподней, разговаривая с уродливым менестрелем, и страх, охвативший Джун, заставил ее почувствовать себя более живой, чем когда-либо с момента первого побега из этого жалкого речного городка.

– Я должна была вернуться, – сказала она. – Я ищу кое-кого.

– И он ищет тебя.

Джун моргнула.

– Он… это… он?

Мужчина кивнул.

– Ты его видел? – спросила она.

Еще один кивок.

– Где? – спросила она. – Когда? Это он только что ушел?

– Это он впустил тебя.

Джун оглядела хижину. Никаких признаков Эдмунда или кого-либо еще. Она была наедине со зловещим незнакомцем.

– Мужчина, которого я ищу, – сказала она, – он…

– Твое желание достаточно ощутимо, чтобы я понял: ты найдешь его любой ценой.

– Да. Совершенно верно.

– Тогда каково твое предложение?

Джун нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– В каждом из нас горит потребность в доме. Это не столько место, сколько эмоция. Ты ищешь его, и это желание привело тебя сюда, в мой дом. Ты пришла просить меня о помощи, но что ты можешь предложить Речнику?

Джун побледнела. Эта мысль приходила ей в голову, но она не хотела верить. Как и любой ребенок, выросший в Бийце, она слышала все легенды и страшилки. Как бы она ни старалась избавиться от всего, что напоминало ей о родном городе, некоторые страхи настолько укоренились, что стали необратимыми. Речник был ужасом, который слишком глубоко засел в сердцах детей Бийца, чтобы от него можно было избавиться.

Некоторые кошмары настолько глубоко въедаются в наши души, что становятся частью нас навсегда.

На протяжении всего путешествия Джун ощущала страх, дремлющий под волнением. Когда расцвел красный цвет и река превратилась в кровь, ужас пробудился, словно долго дремавший демон, разбуженный зовом нового хозяина. Джун не могла приписать это какой-либо конкретной сущности, поскольку ее прежняя приверженность атеистической логике отвергала любую веру в сверхъестественное. Но теперь, когда она была в логове зверя, она больше не могла отрицать, что прошла сквозь мембрану и попала в Бийц за Бийцем, параллельное измерение боли, которое показало уродливый речной городок таким, каков он есть. И на троне этого адского царства перед ней восседал полтергейст.

Речник. Страшилище. Демон.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила наконец Джун.

– Все, что мне нужно, – это то, что уже есть в тебе, – сказал Речник. – Ты должна лишь выпустить это наружу. Будь той, кем была рождена. Ты узнаешь нужный ключ, когда найдешь его, потому что сама его выковала.

Джун прищурилась, пытаясь разгадать эти загадки. Дверь за ее спиной медленно отворилась, и в хижину волной хлынул красный свет. Речник поднялся из кресла, возвышаясь над Джун, – холодный, темный, равнодушный бог. Когда сияние осветило его кошмарное искаженное лицо, он сказал ей прощальные слова:

– Ты не можешь ожидать того, чего еще не понимаешь. Тебе предстоит узнать еще немало. Твое путешествие по этой реке далеко не закончено, и твоя песня остается незавершенной.

Краснота обвивала тело Джун волнообразными лучами, как дым, стелющийся по горам, как река крови, ведущая в неведомые края. Ее потянуло назад, в дверной проем, и, пока Джун толкало, в голове у нее мелькали образы: голова голубой сойки; юный поклонник блюет кровью, после того как съел канцелярские кнопки; лопающиеся черепа бабушки и дедушки.

Дверь за ней закрылась.

Но теперь Джун знала, как открыть ее самой.

Кит найдет их обоих.

Он был уверен в этом.

Когда он поднимался по склону с пистолетом в руке, его сердце бешено колотилось, а легкие раздувались, предвкушение вызывало физическую реакцию. Он улыбнулся, вытирая пот со лба, фантазируя обо всем, что собирался сделать.

Он поймает Эдмунда Кокса, наденет на него наручники и будет избивать сукиного сына пистолетом, пока тот не начнет истекать кровью. Кокс заслуживал наказания – не столько за новые жертвы, сколько за то, что осмелился сбежать из тюрьмы. Это была пощечина Киту, и он никогда не подставлял другую щеку. Как Кокс посмел избежать наказания Кита? Как он посмел стать знаменитостью с похотливыми молодыми поклонницами, в то время как Кит был никем, вынужденным платить за секс? Кит был полон решимости затащить Кокса обратно в клетку, как побитого щенка, чтобы сломить этого человека.

Он также собирался расколоть Джун.

Не только потому, что она была свидетельницей, но и потому, что она была никудышной потаскухой. Невежественной шлюхой-готом, которая подставляла киску для членов убийц. Она была молода и крепка, но хотела отдать свое нежное тельце отвратительному монстру. В глазах Кита это делало ее хуже самого Эдмунда Кокса. Кокса хотя бы можно было оправдать сумасшествием. Не было оправдания извращенной шлюхе, которая хотела проложить себе путь к славе, используя самую отвратительную из возможных знаменитостей. Джун заслуживала своего тела не больше, чем Кокс.

Но Кит заслужил – да, без сомнения.

Джун была не первой девочкой-подростком, к которой он приставал, но он собирался причинить ей больше боли, чем остальным, и это о чем-то говорило. Во время своих сексуальных преступлений Кит сломал многим жизнь, но никому – кости. Все изменится, когда он заполучит эту маленькую сучку. Как только он добьется своего, она будет умолять его лишить ее жизни, просто чтобы прекратить страдания. И он с радостью исполнит ее желание, но проследит, чтобы эта шлюшка подыхала медленно и страшно.

Шорох в чаще заставил Кита вздрогнуть, и он направил пистолет на качающийся куст.

– Джун? – сказал он чересчур агрессивно. Смягчил тон, пытаясь выманить ее: – Джун, это я, Кит. Выходи. Все в порядке.

Из-за мертвых кустов донеслось тихое хныканье. За кустами кто-то плакал. Судя по голосу, это была молодая женщина.

Кит облизал губы.

– Все в порядке. Все будет просто замечательно, милая.

Сколько раз он повторял эту фразу несовершеннолетним девочкам, поглаживая их подбородки, чтобы они подняли свои личики и взглянули на него? Ему нужен был зрительный контакт, чтобы достичь оргазма.

– Теперь ты в безопасности, – сказал он. – Со мной ты в безопасности.

Тихий голосок захныкал ему в ответ:

– Ты злой.

Кит замер, у него пересохло во рту. Ему пришлось взяться за пистолет обеими руками, чтобы тот не дрожал. Он вгляделся в кусты, удивляясь, как такое возможно. Голос принадлежал не Джун, а маленькой девочке, которую он знал когда-то.

– Ты злой, мистер Кит, – повторила она. – Я тебя ненавижу.

Знакомые слова ударили Кита как клинок. Как она могла здесь оказаться? Это было невозможно. Когда она повторила эти слова, он бросился в кусты, не обращая внимания на колючки, которые рвали одежду и впивались в кожу. Там никого не было, но он снова услышал голос, разносившийся по окрестностям, как уханье совы:

– Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя!

Кит кипел от злости.

– Заткнись!

Он побежал глубже в лес, осматриваясь с поднятым пистолетом.

– Заткнись, маленькая сучка! – закричал он.

Джош Негус собирался надуть его.

Кит знал, что ублюдок планировал заключить сделку, что он собирался сдаться властям, прежде чем вся сеть рухнет, в попытке добиться снисхождения от окружного прокурора. Арест Негуса был неизбежен, и он знал это, но также знал, что если сдаст всех остальных, то может скостить себе срок на несколько лет.

Конфронтация была необходима. Это было рискованно во многих отношениях, но позволить Негусу стать стукачом было гораздо опаснее. Кит часто заключал сделки с этим человеком, передавая ему флешки с порнографическими материалами, к которым имели доступ только правоохранительные органы, в обмен на товары и услуги Негуса, но также использовал свой жетон, чтобы получить от этого человека то, что хотел, не платя полной цены.

Так он впервые познакомился с Олив.

Выкупив маленькую девочку у торговцев людьми за кругленькую сумму, Джош Негус планировал продать ее девственность на аукционе тому, кто предложит самую высокую цену, прежде чем взять ее на постоянную работу, как с клиентами, так и в видеосъемках.

Кит не мог позволить этому случиться с восьмилетней девочкой. Если кто-то и собирался лишить Олив девственности, так это он.

До этого момента самой младшей жертве Кита было четырнадцать, и Негус предоставил ее Киту в обмен на порнографию, которую Кит нашел в отделе вещдоков в полицейском участке. Чем младше были девочки, тем более привлекательными они казались Киту. В лишении их невинности было что-то такое, что усиливало его оргазмы. Осознание того, что его действия уничтожат все шансы девочек на нормальную жизнь, что их души навсегда будут искалечены тем, что он с ними сделал, давало Киту потрясающее ощущение власти, даже большей, чем та власть, которую он ощущал над другими, будучи офицером полиции, и, возможно, даже большей, чем трепет от убийства. Итак, используя вымогательство и шантаж, он вынудил Негуса дать ему первый шанс заполучить ребенка.

Но теперь в сеть, в которую был вовлечен Джош Негус, проник офицер под прикрытием, выдававший себя в интернете за двенадцатилетнюю девочку. Было задержано несколько человек за детскую порнографию и растление несовершеннолетних, но, к счастью, ни один из детей, ставших жертвами торговли, не был обнаружен. Те, кто стоял на вершине сети, надежно прятали свои человеческие сокровища в подвалах и отдаленных местах, а детей приковывали цепями к ножкам кроватей. Только после ареста Бобби Смолла стало известно, что какой-то преступник, арестованный за детскую порнографию, выдавал имена федералам. Смолл был сутенером для детей-рабов – двух мальчиков одиннадцати и тринадцати лет и одной девочки пятнадцати лет. Он сколотил состояние, заставляя их заниматься проституцией. Теперь его империя рухнула, а дети были спасены. Смолл никогда не встречался с Китом и не имел с ним дела, так что беспокоиться было не о чем, но Смолл имел дело с Джошем Негусом. Это был только вопрос времени, когда он выдаст имя Негуса, и Кит знал, что Негус выдаст все имена, как только представители закона вышибут дверь в его дом.

Поэтому Кит вышиб ее первым.

Когда он ворвался внутрь, Негус поднял руки, вероятно ожидая увидеть федеральных агентов. Вместо этого в его квартиру вошел только один представитель закона, которого он слишком хорошо знал. Когда Негус увидел пистолет, он вздрогнул.

– Да ладно, чувак, – сказал он, разражаясь слезами. – Что ты творишь? Не делай этого.

Кит закрыл дверь ногой, целясь в Негуса. Тощий мужчина дрожал в своем халате. На нем не было ничего другого, а рыжие волосы на теле были такими же редкими, как и козлиная бородка. Киту никогда не нравился этот парень, но Киту редко кто нравился.

Ему нравилась Олив, хотя это и не было взаимно.

– Где она? – требовательно спросил Кит.

– В другой комнате, чувак. Все хорошо. Я могу привести ее к тебе. – Он умоляюще улыбнулся. – Просто возьми ее, чувак. Она вся твоя. Ты знаешь, что можешь на меня положиться.

– В том-то и проблема, Джоши. Я не могу на тебя положиться. Ни хрена не могу тебе доверять.

– Кит, да ладно, чувак. Если ты тревожишься из-за меня, то зря. Не нужно целиться в меня из этой штуки. Я твой друг, помнишь?

Кит шагнул вперед, схватил Негуса за плечо и прижал дуло пистолета к спине мужчины.

– Отведи меня к ней, – сказал он.

– Она вон там, – сказал Негус, указывая на единственную дверь в коридоре.

Держа пистолет наготове, Кит заставил Негуса открыть дверь, которая была заперта снаружи. Как только Кит увидел Олив, сидящую на кровати в ночной рубашке, он вытащил Негуса обратно в коридор. Олив даже не взглянула на них. Она просто смотрела в пол. Кит задавался вопросом, была ли Олив такой со всеми или только с ним. В последний раз, когда они были вместе, она сказала Киту в лицо, что ненавидит его, что он подлый человек. А ведь он старался быть ласковым, никогда не бил ее и не оскорблял. Неблагодарная девчонка. Все они одинаковые.

Кит приставил дуло пистолета к носу Негуса.

– С кем ты разговаривал?

– Что? Ни с кем, чувак.

– Я тебе не верю.

– Богом клянусь, чувак! Клянусь могилой своего гребаного отца. Я никому ни хрена не говорил. Все в порядке, чувак. Мы в безопасности, клянусь. Я даже удалил файлы, которые ты мне дал – все до единого, – и вычистил жесткие диски, прежде чем уничтожить их. У меня на тебя ничего нет, чувак. Я имею в виду, я бы никогда не хотел…

– Ах ты, пронырливый сукин сын!

Кит ударил Негуса в живот. Тот сложился пополам, но драться не стал. Киту хотелось пробить его головой стену, но синяки на видных местах оставлять не стоило.

– Где твой ствол? – потребовал Кит.

– Тебе… тебе нужен мой револьвер? – выдавил Негус.

– Пойдем за ним.

Они прошли в спальню, и, когда Негус потянулся к ящику комода, Кит врезал ему по почкам.

– Не вздумай рыпаться, – предупредил он Негуса.

Кит выдвинул ящик стола, выхватил револьвер и засунул его за пояс. Он вывел Негуса обратно в коридор, оставил стоять в девяти футах от входной двери и велел не двигаться, а сам попятился к двери.

Негус вздохнул с облегчением, похоже решив, что Кит уходит.

И тут Кит выстрелил в него.

Негус вздрогнул, и из выходного отверстия на спине хлынула кровь. Кит выстрелил в него еще раз и, когда Негус упал замертво, быстро отодвинулся. Олив плакала в своей комнате, и, когда он отпер дверь и вошел внутрь, восьмилетняя девочка посмотрела на него теми глазами, которые останутся с ним навсегда.

Если бы только она знала, как сильно Кит хотел удержать ее, забрать к себе домой, холить и лелеять – хотя бы недолго. Жаль, что ему пришлось это сделать. Он не хотел этого, но в таком серьезном деле нельзя было допустить промашек и свидетелей.

Сунув свой пистолет в кобуру, Кит обхватил Олив за талию и вывел ее в коридор к Негусу, затем вытащил револьвер убитого.

Услышав шаги, Эдмунд обернулся, но никого не увидел. Он принюхался, но уловил только дым из трубы хижины Речника. Он мог разглядеть дым с того места, где стоял, но плотная линия деревьев заслоняла местность черными листьями, похожими на вулканический пепел. И все же Эдмунд знал, что он не один.

«На этой реке есть и другие души, – сказал Речник, – души тех, чьи сердца привязаны к тебе».

Эдмунд изменил курс, возвращаясь к хижине, к остальным. Его кожа покрылась пупырышками от холода, а на лице выступил пот.

«Их судьбы связаны с твоими, – сказал ему Речник. – Поэтому твоя работа остается незавершенной».

Воздух был наэлектризован, щекоча Эдмунда, а от мысли об этих других заблудших душах у него потекли слюнки от беспричинной жажды насилия. Его разум наполнился яркими воспоминаниями: грудь, сдавленная колючей проволокой; горло, вскрытое арматурой; нож, вращающийся во влагалище. Так много способов проникнуть в тело. Он взбирался по утесу, как человек, поднимающийся по золотым ступеням на небеса, и багровое сияние удлиняло его тень, превращая ее в извивающееся пугало.

Эдмунда Кокса била лихорадка. Он чувствовал себя как никогда живым.

Добравшись до вершины, он оглядел утес черными глазами. Хотя стало тихо, он чувствовал, что кто-то рядом. Он неподвижно стоял перед хижиной. Она будто пульсировала в ожидании. Скоро трон будет принадлежать ему. Эдмунд ощущал это так же отчетливо, как рукоятку мясницкого ножа в своей руке, липкую от крови и твердую, как и его внезапно вставший член. Тело затрепетало в предвкушении новой жертвы. Эдмунд облизал губы. Он слегка прикусил нижнюю, снимая тонкий слой потрескавшейся кожи, чтобы почувствовать металлический привкус.

Я стал смертью. Я – боль. Я…

Его тщеславные мысли были прерваны, когда что-то твердое уперлось ему в затылок.

– Не двигайся, мать твою, – сказал мужчина ему в ухо.

Эдмунд напрягся, узнав холодный поцелуй ствола.

– Брось нож, – сказал мужчина.

Эдмунд взвесил все варианты. Решив, что их слишком мало, он повиновался. Мясницкий нож звякнул о камни у ног, напомнив Эдмунду о тарелках, разбивающихся о стены, – обрывочное воспоминание из детства.

– Руки за голову, – приказал человек с пистолетом.

Эдмунд сделал, как было сказано, что было чуждо его натуре.

– Повернись, – сказал мужчина. – Медленно.

Эдмунд на цыпочках повернулся к своему захватчику. Мужчина был молод, но в его глазах ощущалось что-то не по годам взрослое. Раздутые ноздри придавали ему поросячий вид. Эдмунд подумал, что это полицейский. Мужчина казался изможденным, как будто это преследование лишило его жизненных сил, но Эдмунд не заметил в нем страха, только ярость. Это был его танец.

– Не ожидал меня увидеть? – спросил мужчина.

Эдмунд держался стойко.

– Я тебя знаю?

Мужчина помрачнел.

– Ты… ты меня не помнишь? Да ты шутишь, мать твою.

Но Эдмунд не шутил. Ему не нужно было запоминать лица людей, особенно копов, которые все были одинаковыми и невыразительными. Его разум избавлялся от таких бесполезных воспоминаний.

– Я тебя знать не знаю, – сказал Эдмунд.

Мужчина оскорбленно нахмурился.

– Я детектив Кит Дрейксон, мудила. Я поймал тебя в первый раз и теперь сделал это снова.

Эдмунд оставался невозмутимым.

– Я, блядь, стрелял в тебя, – сказал Кит.

Старая рана на шее Эдмунда запульсировала при упоминании. Он стиснул зубы, но держал рот закрытым, чтобы Кит этого не заметил.

– Ты не просто псих, – сказал Кит. – Ты еще и кретин в придачу. Ты привел меня прямо к своей хижине.

Эдмунд ухмыльнулся.

– Это не моя хижина.

– Чушь собачья. Ты просто не хочешь, чтобы мне ставили в заслугу, что я ее нашел. Все эти федералы прочесывали лес вдоль и поперек, снова и снова, в поисках этого места. Но я нашел его. – Он ударил себя в грудь свободной рукой. – Я! Кит, мать его, Дрейксон.

– Гордость предшествует погибели, – сказал Эдмунд, цитируя книгу Притч, – а надменный дух – падению.

Он посмотрел на край обрыва. Кит проследил за его взглядом, но отвлекся не настолько, чтобы Эдмунд успел схватиться за пистолет.

– Только не надо мне этого поэтического дерьма из глубинки, – сказал Кит. – Я нашел тебя, и теперь ты заплатишь за все, что сделал.

– Это факт?

– Не стебись надо мной, больной ублюдок.

Эдмунд улыбнулся еще шире.

– Если собираешься пристрелить меня, стреляй. Но избавь меня от этого геройского дерьма. Я все это уже слышал раньше, и это не произвело впечатления ни на меня, ни на кого-либо другого.

Пистолет метнулся так быстро, что Эдмунд не успел осознать, что происходит, пока приклад не рассек ему лоб. Перед глазами у него замелькали звезды, а затем хлынула кровь. Он остался стоять, но Кит пнул его в колено, и Эдмунд потерял равновесие. Он рухнул на землю, болезненно приземлившись на камни. Затем дуло уперлось ему в глазницу, полицейский плюнул в Эдмунда и заломил ему руку за спину с такой силой, какую Эдмунд не ожидал от этого человека. На запястье Эдмунда защелкнулись наручники, и звук напомнил ему о том, как он сломал тринадцать позвонков своей любимой, парализовав ее.

– Я тащу тебя обратно в ад, Эдди, – сказал Кит. – Я посажу тебя в одиночную камеру, такую маленькую и темную, что ты будешь плакать как ребенок до конца своей никчемной жизни. Готов стать еще безумнее, ты, больной мудак?

Эдмунд обдумал это.

– Что такое безумие для проклятых?

– Господи, – сказал Кит, усмехаясь. – Думаешь, ты крутой парень, да? Говоришь как Чарльз Мэнсон. Собираешь всех этих двинутых фанаток. Что ж, ты больше никогда не трахнешь женщину. Единственный секс, который у тебя будет, – это с каким-нибудь большим парнем, еще более сумасшедшим, чем ты. Теперь твоя очередь стать жертвой, Кокс. Ты почувствуешь, каково это…

За мгновение до того, как Кит застонал, послышался шорох. Коп всем весом навалился на Эдмунда, и кровь потекла тому на шею. Капля попала Эдмунду на губы, и он проглотил ее, затем перевернулся и оттолкнул от себя Кита, надеясь выхватить пистолет.

Над ними стояла девчонка-подросток.

У нее были черные волосы и такие же черные глаза. Эдмунд был мгновенно поражен ее мрачной красотой и холодным выражением лица. В кулаке она сжимала большой камень, скользкий от крови Кита Дрейксона. Девушка смотрела на Эдмунда с тихим благоговением. Хотя он часто забывал лица, он был уверен, что знает ее, но никак не мог вспомнить, кто это. Когда их взгляды встретились, губы девушки приоткрылись, как будто она хотела что-то сказать, но не могла, как будто она забыла, как дышать.

Пистолет выпал из руки Кита. Когда полицейский пошевелился в полубессознательном состоянии, Эдмунд отобрал у него ствол. Девушка не потянулась за пистолетом и не выказала страха, когда он поднял его. Она только смотрела на него, словно погруженная в сон, совсем как когда-то его Лори.

Кит надел только один наручник. Другой свисал с руки Эдмунда, держащей пистолет, как какое-то украшение. Он поднялся на ноги. Девушка посмотрела на Эдмунда снизу вверх, когда он навис над ней. Даже в красном сиянии он мог видеть, что она бледна как снег, но не страх придал ей бледности. Это был естественный цвет ее лица, как будто девчонка никогда не видела солнца и не хотела этого. Эдмунд подошел к ней ближе, и, когда легкий ветерок бросил пряди волос на ее нежное личико, он одним пальцем отвел пряди назад и заправил их за маленькое ушко.

– Привет, дорогая, – сказал он.

Губы девушки шевелились, но, если она и говорила, Эдмунд не мог ее слышать. Лежавший на земле Кит пошевелился и приложил руку к разбитой голове. Теперь его лицо было залито кровью, и он сморгнул ее с затуманенных глаз. Когда он попытался подняться на ноги, Эдмунд вернулся к Киту, прижал дуло пистолета к его коленной чашечке и выстрелил.

Кит издал пронзительный крик, когда его коленная чашечка раскололась, кровь пропитала брюки, а осколки кости прорвались сквозь ткань.

– Дыши, Кит, – посоветовал Эдмунд. – Почувствуй боль. Прими свои страдания. С этого момента ты будешь жить с немалой их долей.

Кит плакал и корчился в грязи, где ему и было место.

– Просто еще одна визжащая свинья, – сказал Эдмунд, подмигивая девушке.

Она только уставилась на него влажными от удивления глазами. Когда вопли Кита перешли в судорожные вдохи, Эдмунд переключил свое внимание на нее, но не сводил глаз с полицейского.

– Кто ты? – спросил ее Эдмунд.

Нижняя губа девушки задрожала. Эдмунд ждал.

Наконец она заговорила:

– Меня зовут Джун.

– Джун?..

– Одри. Джун Одри.

Фамилия показалась знакомой. Эдмунд сжал зубы.

– Почему ты спасла меня, Джун Одри?

Джун сглотнула так сильно, что Эдмунд услышал это. Она запнулась.

– Я… я… э-э…

Эдмунд шагнул ближе. Девушка не отступила.

– Почему ты кажешься такой знакомой? – спросил он. – Я тебя знаю?

Она покачала головой.

– Нет. Не меня.

Их взгляды встретились.

– Ты знал мою маму, – сказала Джун.

Поднялся ветер, и, когда волосы Джун хлестнули ее по лицу, она чуть было не смахнула их, но решила подождать, пока Эдмунд сделает это снова. Ей нравилось, когда он прикасался к ней, и она надеялась, что он будет делать это всегда.

– Твою маму? – спросил он, заправляя прядь волос ей за ухо, задерживаясь кончиками пальцев на ее коже.

Джун подумала о своей матери, которая в тот день молча сидела в комнате для свиданий в психиатрической больнице, ее волосы темной завесой закрывали лицо, скрывая ее ужасное уродство.

– Ее звали Элиза, – сказала Джун. – Элиза Одри.

Она видела, как изменилось лицо Эдмунда. Его брови приподнялись: признак того, что к нему вернулось утраченное воспоминание. Он ухмыльнулся как гиена.

– Боже мой, боже мой, – сказал Эдмунд. – Маленькая Элиза Одри. Знаешь, твоя мама занимает особое место в моем сердце. И будет занимать до самой смерти. Мужчина никогда не забудет свое первое изнасилование. Это как первый поцелуй или первая машина. Это нечто особенное, когда «срываешь вишенку». Эта первая жертва остается самой дорогой.

Джун вздрогнула. Эдмунд так спокойно относился к боли и страданиям, которые причинял. Казалось, он говорил о погоде, а не о том, что жизнь человека была разрушена – жизнь ее матери.

– Я думал, что это мое первое убийство, – продолжил Эдмунд. – Видишь ли, я оставил ее истекать кровью в лесу. У этой маленькой девочки почти не осталось лица, после того как я с ней закончил. – Он нежно улыбнулся и покачал головой. – Только когда услышал об этом в новостях, я узнал, что она жива. Скажу тебе, это напугало меня до смерти. Я был уверен, что окажусь в тюрьме. И меня посадят на электрический стул. Но мне повезло. Твоя мама была в шоке и никому ни слова не сказала о том, что произошло. Она так и не пришла в себя и так и не рассказала, кто ее изнасиловал и пытал. И поскольку у меня еще не было судимостей, никто меня ни в чем не подозревал.

Эдмунд улыбнулся кровавому небу. У Джун возникло острое желание подойти к нему, обвить руками его шею и притянуть к себе для этого первого объятия, первого из многих.

– Я вот что хочу знать, – сказал Эдмунд. – Как ты догадалась, что это сделал я?

Джун каким-то чудом удалось заговорить:

– Я не единственная. В этих краях много нераскрытых изнасилований и убийств, которые люди приписывают тебе.

– Какие люди?

Джун пожала плечами.

– Я лишь прочитала статьи, в которых об этом говорится.

– Хорошо. Но чего я не понимаю, так это почему ты хочешь спасти меня от этой свиньи, когда именно я погубил твою маму. Если, конечно, причина в том, что ты хочешь быть той, кто уничтожит меня. Отомстить за дорогую мамочку.

Песня, которую пела ее бабушка, вновь вспомнилась Джун.

Пчелы и бабочки порхают перед его глазами. Он плачет и зовет свою мамочку.

– Ты хочешь отомстить мне, девочка? – спросил Эдмунд.

Джун покачала головой. Лежавший у их ног Кит застонал, держась обеими руками за простреленную коленную чашечку, на его лице отражался шок. Эдмунд даже не взглянул на него. Его мертвые глаза не отрывались от глаз Джун, и, к ее удивлению, она не отвела взгляда.

– Я не хочу мстить, – сказала она. – Я просто хочу, чтобы ты был в моей жизни.

Эдмунд нахмурился, но ничего не сказал, ожидая, что она скажет дальше.

По щеке Джун скатилась слеза.

– Ведь какая девочка не хочет иметь папу?

Она увидела, как вытянулось лицо Эдмунда. После этого между ними воцарилось молчание, нарушаемое только всхлипами искалеченного детектива и глухими раскатами грома, которые прокатывались по этой пустынной лощине, эхом отдаваясь в глубоких черных ущельях и вызывая рябь на реке крови внизу.

Всю свою жизнь Джун страдала от пустоты, которую носила в своем разбитом сердце и которая разъедала ее душу, как рой червей. У нее никогда по-настоящему не было матери, и она даже не знала, кто ее отец. Бабушка и дедушка скармливали Джун ложь о нем из лучших побуждений, но когда она стала достаточно взрослой, то сама узнала правду. Ее мать была совсем юной во время нападения. Само собой, до сексуального насилия она была девственницей и уж точно ни с кем не занималась сексом после этого. И хронология совпадала с возрастом Джун. Она появилась на свет после изнасилования своей матери. Следовательно, ее отец был тем самым человеком, который отнял у нее мать. Хотя она и поняла это, когда была еще подростком, Джун никогда не говорила об этом бабушке и дедушке. Ей было слишком стыдно за то, что она родилась в результате такого кошмара. Она думала, что если признается, что знает правду, бабушка и дедушка возненавидят ее еще сильнее. Несмотря на всю их любовь и нежность, они, должно быть, питали к ней глубокую неприязнь. Она была постоянным напоминанием о том, что случилось с их единственным ребенком, живым отражением мерзкого чудовища, которое превратило их дочь в изуродованный овощ, и этот поступок разрушил их семью. И поскольку Джун никогда не чувствовала себя принятой в семье Одри, она начала задумываться, не лучше ли ей будет сблизиться с кровными родственниками своего отца.

Но хотя Джун и знала, что ее отец был насильником ее матери, она не знала, кто он такой. Бийц был населен сексуальными маньяками, жестокими преступниками и вообще подонками. Это был захолустный городок, полный инцеста, растления, грабежей и кровавой вражды. Эта южная земля граничила с первобытной долиной, где мозг рептилии мог процветать. Только когда Эдмунда Кокса схватили и судили за все эти убийства, у Джун появился вероятный подозреваемый. То, как он пытал и калечил своих жертв, было похоже на то, что неизвестный преступник сделал с матерью Джун, только в худшей степени. Мама была первым полотном этого безумного художника, и он продолжал писать картины ужасов, гораздо более грандиозные, чем она.

Тогда Джун стала одержима этим делом, читая и просматривая все, что могла, о печально известном серийном убийце. Она давно ощущала в себе необъяснимую тьму, черную энергию, которую не могла определить или контролировать. Хотя она никогда не верила, что это злобная сущность или одержимость демонами, Джун всегда чувствовала, что ей предначертано стать ужасной, отвратительной, злой. Когда она открыла для себя свою родословную, все это наконец начало обретать смысл.

Она была отпрыском чудовища.

Сколько писем она написала Эдмунду, но порвала их и так и не отправила? Почему-то ей не хватало слов. Джун так и не смогла до конца выразить то, что чувствовала в глубине души. Она предположила, что он, должно быть, получает бесчисленное количество писем от психов, называющих себя его детьми. Некоторые люди готовы на все, чтобы влиться в жизнь знаменитостей. Но Джун была не из таких. Она не хотела сближаться с Эдмундом из-за его известности. Она просто была уверена, что он – единственный человек в этом прогнившем мире, который, возможно, сможет понять ее.

– Ты… моя дочь? – спросил Эдмунд.

Джун кивнула, и еще одна слезинка скатилась по ее щеке. За спиной Эдмунда небо бушевало в водоворотах бордового цвета, напоминая волдыри древних богов.

– У тебя мои глаза, дитя, – сказал ее отец.

А потом она оказалась в его власти, потерянная и счастливая.

Кит вздрогнул, когда они подняли его и закинули его руки себе на плечи, словно он был раненым солдатом. Эдмунд говорил что-то о работе, которую нужно закончить. Джун, казалось, поняла, а Кит – нет. А что удивительного? Кит слышал, что сказала девушка. Она была дочерью Эдмунда Кокса – по крайней мере, так она утверждала. Кит не хотел в это верить, но что-то подсказывало ему, что это правда, и, глядя на них, стоящих рядом, Кит не мог отрицать их сходства. Дело было не только во внешности. Эти двое излучали одну и ту же разрушительную энергию, каждый из них был воплощением природной силы, извращенной самой их кровью. Эти двое родились в Бийце. Они могли познать только ужас и находить удовольствие только в причинении страданий и убийстве.

Отец и дочь потащили Кита вверх по ступенькам хижины. Он хотел сопротивляться, но слишком кружилась голова, не было сил. Мысли путались в разбитом черепе, и малейшее движение отдавалось болью в ноге. Кит прыгал на одной ноге, пока маньяки тащили его навстречу гибели. Он знал, что, войдя в эту лачугу, никогда ее не покинет. Это был дом ужасов Эдмунда. Сколько неизвестных жертв погибло здесь? Сколько тел хранилось под этими гниющими деревянными досками? Кит подумал, что скоро станет очередным трупом, погребенным под половицами. Он мог только надеяться, что Эдмунд справится с этим быстро. Убийца пытал своих жертв-женщин, но, казалось, никогда не получал удовольствия от этого процесса с мужчинами. Его садизм был психосексуальным, диким. Кит мог только молить Бога о быстрой смерти. Он просто не хотел больше страдать.

Нет. Ты не можешь так думать. Ты не можешь сдаться. Это еще не конец.

Но это был конец. Даже если каким-то чудом он одержит верх над этими психами, в его нынешнем состоянии пройти весь обратный путь до машины будет невозможно. Ему придется ползти, и даже это будет мучительно.

Ты не можешь сдаться! Ты найдешь выход. Ты можешь спуститься на своей заднице и добраться до лодки. Тогда тебе помогут.

Но Кит не верил в это, как бы сильно ему ни хотелось, и, когда дверь в хижину открылась, понял, что его кошмар только начинается.

Кости свисали со стропил в виде жутких скульптур, а из выделанных шкур были сшиты фигурки мертвецов. Из тьмы поднимался смрад разложения, отвратительный запах тысячи открытых могил. От странного жужжания у Кита заскрежетали зубы. Казалось, они попали в осиное гнездо, но насекомых тут не было. Внутри хижины не было красноты – только лунное сияние, которое постепенно становилось все более фиолетовым. Оно ничего не освещало. Они попали в водоворот, черный как полночь. От холода у Кита застучали зубы, а затем возникло внезапное ощущение падения, и внутренности словно подступили к горлу. В бескрайних просторах появились алые звезды, разбрызганные по ониксовой вселенной, словно капли крови. Тишина напоминала снежный день, пустота поглощала все звуки – даже крики ужаса Кита, – пока не заиграла расстроенная гитара.

От этого бренчания воздух задрожал, как от жары на пустынном шоссе. Грудная клетка Кита сотрясалась, заставляя его сердце замирать, а руки и ноги словно превратились в желе. Внутренности скрутило. Кожа покрылась пупырышками.

Плюхнувшись в лужу, похожую на пролитые чернила, Кит понял, что остался один. Он огляделся в поисках Эдмунда и Джун, но увидел только тени в этих бесконечных руинах. Постепенно появились другие лица – крошечные личики всех маленьких девочек, которые ему нравились. Они были густо накрашены, как у Джоша Негуса. Вишневые губы и нарумяненные щеки выглядели по-клоунски на фоне нежной, белой как мел кожи. Их макияж потек от слез, размазанный теплой слюной таких мужчин, как Кит.

Он содрогнулся, когда увидел их обнаженные, покрытые синяками тела. Многих девочек морили голодом, заставляя повиноваться: клиентам не нравилось, когда их пинали и кусали. Наложниц приходилось наказывать, пока они не научатся хорошо себя вести со старшими, которые их нанимали.

– Ты злой, – сказали дети в унисон, их голоса напоминали жужжание слепней. – Мы тебя ненавидим.

У Кита отвисла челюсть.

– Я не… не хотел…

Гитара сопровождала эту ужасную сцену мрачным блюзом. Дети начали танцевать медленными, пьяными движениями, их тела причудливо изгибались. Даже несмотря на громкую музыку, Кит слышал, как хрустят и ломаются их кости. Их головы скручивались на шеях, колени и локти выворачивались, языки вытягивались в розовые жгуты пораженной ткани. И все же они продолжали танцевать, как ужасные люди-крабы. Фиолетовый свет усиливался. Дул суровый ветер, покрывая маленьких девочек лазурным инеем. Они застыли на месте, как балерины в музыкальной шкатулке, их узловатые тела стали снежно-белыми, а под инеем проступили синеватые трупные пятна. Еще один аккорд – и они разлетелись на куски льда, красные кристаллы замерзшей крови взорвались, ударившись о землю.

Кит закричал, и все исчезло.

Из этой фантасмагории появилось огромное человекообразное существо.

Страх душил Кита, лишая дара речи. Шесть струн гитары менестреля сверкали на солнце, как ножи, и он перебирал их изуродованными руками, его почерневшие зубы стучали в такт.

Он настоящий. Боже мой, он на самом деле реален.

У Кита тоже стучали зубы.

– Реч… Речник.

Несмотря на страх, Кит обрадовался, увидев Речника, потому что, если легенды были правдой, он мог заключить какую-нибудь сделку. Мог вернуть себе колено. Мог поймать Эдмунда Кокса. Мог бы разбить Джун камнем башку, чтобы показать, каково это, а потом наклонить ее над бревном и изнасиловать. Он мог бы выбраться живым.

– Черт возьми, – сказал Кит, глядя на странного джинна. – Ты – это он.

Речник ничего не ответил.

– Я хочу заключить сделку, – сказал Кит, не теряя времени.

Губы Речника скривились, обнажив гнилые зубы.

– Ты заключал нашу сделку всю свою жизнь, Кит.

Тот факт, что Речник знал его имя, заставил Кита с трудом сглотнуть.

– Я сделаю все, что потребуется, чтобы получить то, чего хочу, – сказал Кит.

– Ну, это не новости, не так ли?

– Я просто говорю, что готов…

– Именно так, Кит. Ты готов. Это единственный способ прийти ко мне.

Темнота, казалось, кишела невидимыми змеями, отчего Киту стало еще холоднее. Речник говорил загадками, которые Кит терпеть не мог, заставляя его сжимать кулаки. Даже перед лицом такого ужаса Кита Дрейксона охватила ярость, неизменная ярость.

– Ты пришел ко мне в гневе, – сказал Речник, с легкостью читая его мысли, – точно так же, как обрушил гнев на души юных и хрупких. Вся эта милая невинность разрушена твоей неутолимой жаждой разврата. Похоть садиста невозможно утолить.

Кит нахмурился.

– Я знаю, кто я такой.

– И все же ты преследуешь других монстров.

– Подожди минутку. Если ты говоришь об Эдмунде Коксе, то между тем, что делает он, и тем, что делаю я, есть огромная разница.

Молочно-белые глаза Речника сверлили его.

– Кобра смотрит на гремучую змею сверху вниз, но и та и другая полны яда.

Кит стиснул зубы. С него хватит.

– Просто скажи мне, что мне нужно сделать, чтобы получить то, чего я хочу.

– И чего же ты хочешь, Кит?

– Всего, – сказал он. – Я хочу всего.

– Жадность. – Речник сверкнул своей костлявой улыбкой. – Все та же старая песня. Но что ты можешь предложить Речнику?

У Кита перехватило дыхание. Вопрос прозвучал почти как угроза, потому что он пришел с пустыми руками.

– Я не ожидал, что… – пробормотал он. – Я имею в виду… Я не знал, что…

Улыбка Речника стала шире, словно он насмехался над Китом.

– В тебе столько потенциала, и все же ты ничего не предлагаешь.

Кит попытался подняться, но был слишком слаб. Он мог только сидеть, вытянув ноги, как брошенная марионетка. Он содрогнулся, сбитый с толку.

– Подожди, – сказал он. – Что это значит… Черт возьми! Я думал, ты что-то вроде джинна. Просто скажи мне, что я должен делать!

Речник только улыбнулся еще шире, его лицо омерзительно исказилось, сквозь щели в острых зубах повалил дым. За спиной Кита мелькнула тень, за ней другая. Волосы у него на теле встали дыбом, и он слегка повернул голову, испытывая любопытство, но в то же время не желая видеть. Сзади на его плечо опустилась тяжелая рука.

– Разве ты не знаешь, как продать себя дьяволу? – прошептал Эдмунд Кокс на ухо Киту. – Ты должен предложить свою душу, парень.

Кончик лезвия слегка проткнул горло Кита, капля крови скатилась по шее, слившись с испариной. Из темноты появилась вторая фигура с пистолетом Кита в руке.

На лице Джун появилась застенчивая улыбка, которая когда-то привела бы Кита в восторг. Теперь он знал девушку слишком хорошо, чтобы питать какие-либо эротические иллюзии. В ее полуприкрытых глазах он увидел только тень смерти.

Кит повернулся к Речнику: демон был его последней надеждой.

– Пожалуйста, – взмолился он. – Не позволяй им этого сделать. Я сделаю все, что ты захочешь.

– Ты уже это сделал, – сказал ему Речник. – Ты делал это снова и снова, во всех этих темных комнатушках, со всеми этими хрупкими маленькими телами. – Алые звезды замерцали, освещая мрачное пространство и давая Киту возможность увидеть всех этих детей, наблюдающих за происходящим из темноты. Речник махнул им рукой. – Сотни ночных бдений при свечах с просьбой о помощи, которая так и не пришла.

– Я могу сделать больше, – поклялся Кит. – Гораздо больше. Я заберу их со школьных дворов. Воспользуюсь своим положением офицера полиции, чтобы завоевать их доверие. Я буду насиловать их по-настоящему, и не раз. Засуну в них что-нибудь. Брошу их в клетки и заставлю медленно умирать. Я сделаю все это ради тебя, клянусь. Черт, мне все равно! На хер этих маленьких девочек! Они все равно вырастут жалкими сучками и любительницами дразнить парней. Так какое это имеет значение? Мне, блядь, все равно!

Единственным ответом Речника было холодное молчание.

Эдмунд хихикнул над Китом.

– Так мило. Ты такой же плохой, как и я.

– Хуже, – сказала Джун.

Кит насмешливо посмотрел на них.

– Я совсем не такой, как вы.

– Прослеживается неравенство, – сказал Речник. – В тебе столько потенциала, Кит, и все же ты не смог понять разницу между получением подношения и тем, чтобы быть им.

Кит выдохнул, издав беззвучный крик.

Мясницкий нож еще глубже вонзился ему в горло, а Джун подошла к Киту и приставила дуло пистолета к его здоровому колену.

Кит вскрикнул:

– Подожди! Не надо!

Она выстрелила. У него лопнула оставшаяся коленная чашечка, и боль поднялась по ноге до паха, сотрясая все тело.

Эдмунд улыбнулся дочери.

– Что скажешь, дорогая?

Она улыбнулась отцу в ответ, и в ее взгляде была такая любовь, какой Кит никогда не испытывал.

– Ну, папочка, – сказала она, – скажу: «В лесу нашли фрагменты тела офицера полиции».

Эдмунд рассмеялся.

– Это моя девочка. – Он посмотрел на Кита сверху вниз. – Теперь ты врубаешься, парень? Ты хотел попасть на первые полосы газет? Похоже, твое желание все-таки сбылось.

Кит закричал. Джун выстрелила ему в левое плечо, затем в правое. Он попытался поднять руки, чтобы защититься, но больше не мог ими двигать. Джун наступила ему на запястье и выпустила еще одну пулю в ладонь. Кит корчился в агонии. Эдмунд опустился рядом с ним на колени и прижал кончик мясницкого ножа к правому веку Кита.

– Не надо, – захныкал Кит. – Не убивай меня…

Эдмунд усмехнулся.

– Я не собираюсь убивать тебя. Она убьет.

Он кивнул в сторону Джун, и глаза девушки вспыхнули как алые звезды.

Когда их подношение было расчленено, отец и дочь шагнули друг к другу, переплетаясь, словно виноградные лозы. Джун приложила ладони к груди Эдмунда, и кровь жертвы связала их, как кровь Кокса, пульсирующая в их венах. Руки отца легли ей на плечи, пальцы, которые касались ран стольких кричащих женщин, теперь согревали Джун во всей этой ледяной тьме. Она гладила его грудь, под ногтями у нее были красные кусочки плоти мертвого копа, и они просто дышали друг другом, зловонное дыхание Эдмунда овевало ее фарфоровое кукольное личико, губы приоткрылись в легком вздохе.

Отец Джун притянул ее к себе, одной рукой обняв за талию, а другой запустив пальцы в ее волосы цвета воронова крыла. Он наклонился и прижался щекой к ее щеке. Щетина царапала как наждачная бумага, и Джун обвила отца руками, нежно впиваясь ногтями ему в спину, а когда он наклонился, открыла рот, чтобы принять его язык. Его возбужденный член прижимался к ее животу, увлажняя ее нутро, и во тьме царства Речника семья Коксов разделась догола и легла в лужу крови и смолы, физически выражая свою любовь среди красных останков своей жертвы.

Речник пел серенаду из тени:

– Далеко внизу, у реки, лежит бедная маленькая овечка. Личинки, черви и мухи забились ей в глаза. Она плачет и зовет своего папочку.

И она звала. Снова и снова. Толкаясь и обливаясь потом во влажной яме их любви. И когда страсти были утолены, они оделись и вышли из хижины навстречу бледно-серому рассвету нового дня, улыбаясь всем сокровищам, которые предлагал мир, и множеству восхитительных ужасов, которые могли предложить взамен.

Семья Коксов приняла свою награду.

Теперь они охотно приступят к новой миссии.

Спасибо всем моим читателям и поклонникам, которые значат для меня больше, чем я могу выразить словами. Особая благодарность всем, кто прочитал, оценил и распространил «В гости к Речнику» в социальных сетях. Вы помогли сделать фильм международной сенсацией в жанре хоррора.

Спасибо Джонатану Батчеру, Моне Каббани, Арону Борегару, Норману Прентиссу, К. В. Ханту, Линн Хансен, Эдварду Ли, Брайану Смиту, Брайану Кину, Дэниелу Дж. Вольпе, Уайлу Э. Янгу, Кристоферу Рафу, Райану Хардингу, Греггу Кирби, Джошу Доэрти, Тиму Леббону и Джеку Кетчаму.

Особая благодарность Джуниору Кимбро, Джимми «Даку» Холмсу, Мадди Уотерсу, Роберту Белфуру, Р. Л. Бернсайду, Бадди Гаю, Роберту Джонсону, Хаулину Вулфу, преподобному Гэри Дэвису, Джону Херту, Гиши Уайли, Сону Хаусу, Джонни Кэшу, Лид Белли, Скипу Джеймсу, Вилли Джонсону, Би Би Кингу, Рузвельту Бубе Барнсу, Джону Ли Хукеру, Кэти Уэбстер, Рэю Кудеру, Вилли Диксону, Хэнку Уильямсу, Фентону Робинсону, Тому Уэйтсу, Вилли Мактеллу, Фурри Льюису, Коко Тейлору, Фредди Кингу, Букке Уайту, Бо Диддли, Сэму Чатмону, Нику Кейву и Уоррену Эллису, Фреду Макдауэллу, Уилларду Гранту и Нику Дрейку за их вдохновляющую музыку.

Отдельное спасибо Bear.

И спасибо моему лучшему другу Томасу Мумме – как и всегда.