Мила

Если бы мне кто-то сказал, что мой понедельник закончится в ледяной яме с ведром помоев на голове, я бы посоветовала этому человеку проверить голову. Или хотя бы сменить лекарства, которые он пьет.

Но, как говорится, хочешь рассмешить богов — расскажи им о своих планах.

Всё началось вполне себе обычно. Я сидела в уютной кофейне в центре города, пила свой третий капучино (потому что раф — это для тех, у кого нет проблем с одиноким сердцем и бюджетом) и строила глазки парню напротив. Высокий, темные волосы, легкая небритость и такие зеленые глаза, что хотелось нырнуть в них прямо через столик, даже не допивая кофе.

Звали его, кажется, Макс. Или Марк. Честно, в тот момент меня мало волновало его имя — меня больше заботила ямочка на его подбородке и то, как он улыбался, когда я рассказывала про свою дурацкую работу в маркетинге.

Мы флиртовали уже полчаса. Я крутила локон волос (накрашенных, между прочим, вчера за бешеные деньги), он рассказывал про свою работу, серьезная между прочим, ловит какую-то банду, полицейский, и воздух между нами искрил так, что бармен два раза уронил ложку, поддавшись соблазну присоединиться.

А потом дверь кофейни открылась. И в неё вошла Она…

Беременная. Очень беременная женщина. С таким животом, который аж кричал: «Я ношу под сердцем малыша от этого мужика, с которым ты ведешь милые беседы, дорогуша!» еще до того, как она открыла рот.

— Ах, ты тварина крашенная! — заорала женщина и, кажется, у бармена упала не только ложка, но и обвалилась на голову люстра, хотя она была прикручена намертво.

Макс/Марк побелел так, что ямочка на подбородке превратилась в кратер на Луне.

— Дорогая, это не то, что ты думаешь! — залепетал он.

— Я ничего не думаю. Я собственными глазами вижу, как ты, козлина, забросил меня ради….ради этой прошмандовки. Пока я сижу на КТГ, слушаю стук сердечка нашего ребенка, ты, скотина, сидишь тут и флиртуешь с этой… — женщина перевела на меня взгляд, полный такой лютой ненависти, что мой капучино в одно мгновение закипел. — ...с этой распущенной ведьмой с накрашенными волосами и надутыми губами!

«Черт, кажется, я попала», — мысленно закончила я за неё.

Я вскочила, выставив руки вперед.

— Подождите! Я не знала! Он не говорил, что женат! Тем более что у него такая глубоко беременная жена! Я вообще думала, его зовут Макс, и он…интересуется рекламными акциями!

— Ах, ты, наглая лгунья! — Женщина рванула ко мне с неожиданной для ее положения скоростью.

Я попыталась отступить, но споткнулась о собственную сумку. Или о законы подлости. Или о ту самую люстру, которая всё-таки решила присоединиться к общему угарному веселью.

Женщина толкнула меня в грудь. Очень сильно. Я пошатнулась, запнулась о ножку стола и — бам!

Мир погас. Сознание пропало.

***

И вот оно, мое сознание, вернулось не ласковым светом и не запахом больничной палаты.

Оно вернулось с холодом.

Таким холодом, что я на секунду решила — меня засунули в промышленную морозилку в том же кафе, чтобы мясо не испортилось до приезда полиции.

Я открыла глаза.

Чернота. Абсолютная, беспросветная чернота. Глаза не адаптировались, не привыкали — они просто тонули в этой темноте, как ложка в слишком густом супе.

Я села. Или попыталась это сделать. Всё тело ломило, а подо мной был камень. Холодный, шершавый, явно не настроенный на дружеский контакт.

— Где я? — прошептала я вслух, и эхо ответило мне издевательским смехом, отразившимся от стен раз сто.

Темница. Ледяная яма. Я в ледяной яме.

Это было не то, что я планировала на этот понедельник.

Я задрала голову. Далеко-далеко наверху, в кромешной тьме, виднелось крошечное пятнышко света. Маленькое, как монетка, но такое родное солнышко. Сквозь него пробивался тонкий лучик — единственное напоминание о том, что наверху есть мир, где тепло и где люди не толкают случайных знакомых, пусть даже и в таких ужасных обстоятельствах.

— Эй! — заорала я, вскакивая. Голос сорвался на фальцет. — Есть там кто-нибудь? Это ошибка! Я тут не должна быть! Я вообще маркетолог, хотя какая нафиг разница. Слушайте, я не флиртовала с этим придурком!

Тишина. Только эхо и капающая где-то вода.

Я подпрыгнула, пытаясь ухватиться за стену, но стена была гладкой, как лакированная туфля, и холодной, как сердце моего бывшего. Я поскользнулась, упала на колени и больно ударилась.

— Черт! Черт! Черт! — зашипела я, потирая ушибленное место и чувствуя, как к глазам подступают слезы.

И в этот момент сверху раздалось какое-то шевеление. Я снова задрала голову, и сердце радостно стало биться.

— Помогите! — закричала я. — Я здесь! Я…

Слова застряли, не долетев до моего рта. Потому что из дыры наверху, из этого единственного лучика надежды, на меня полетело нечто.

Буквально. Огромное, деревянное, вонючее ведро.

Я попыталась отскочить, но ледяная яма — не место для паркура. Я упала и помои из ведра попали мне прямо на голову. Да-да, ведро опрокинулось, и содержимое вылилось на меня с такой щедростью, будто там решили, что я давно не принимала душ.

Запах был... специфический. Действительно помои. Самые настоящие помои. С капустой. С чем-то кислым. И, кажется, с тухлым яйцом.

Я замерла.

По моим волосам (напомню таки, накрашенным, между прочим, за бешеные деньги!) стекала мерзкая жижа. По лицу. По телу. Везде.

Я села прямо в эту лужу, прислонилась спиной к ледяной стене и...

Разрыдалась.

Громко, по-детски, размазывая по щекам не то слезы, не то эту гадость.

Я сидела в темнице, воняло от меня, как от мусорного ведра, которое не выносили лет сто, а наверху, в этом светлом мире, надо мной только что посмеялись. И не просто посмеялись — меня облили отходами жизнедеятельности неизвестных мне существ.

— За что? — прошептала я в темноту. — Я просто хотела кофе. Чуток пофлиртовать, горячего мужика на вечер вместо надоевших сериалов. Не хотела я никого убивать, проклинать или...

— ...выглядеть как падшая женщина?

Голос раздался прямо надо мной.

Я вздрогнула и снова запрокинула голову.

В дыре, откуда прилетело ведро, теперь маячил силуэт. Человеческий. Судя по очертаниям — мужской. И этот мужчина, кажется, надо мной издевался.

— Простите? — пискнула я.

— Я говорю, — лениво протянул голос, в котором слышалась такая усталая, благородная скука, будто он всю жизнь только и делал, что разглядывал девушек в ледяных ямах, — ты и впрямь похожа на ту, что вчера на совете назвали «распущенной ведьмой». Но, вижу, процедуры тебе идут на пользу. И пахнет от тебя... хм... оригинально. Сельская идиллия, дорогуша.

Я уставилась в темноту, пытаясь разглядеть наглеца.

— Вы кто? — выдавила я.

— Я? — В голосе послышалась усмешка. — Я тот, кто сейчас решает, кормить тебя завтра нормальной едой или продолжать поливать помоями. Так что, красавица, советую быть повежливее. И добро пожаловать в твой новый дом. Говорят, отсюда ещё никто не вышел. Но ты, с твоими надутыми губками, возможно, станешь первой. Если, конечно, не замерзнешь до смерти к утру.

Силуэт исчез. Дыра наверху захлопнулась с глухим стуком, и я снова осталась одна в ледяной темноте: вонять помоями и рыдать от бессилия.

И только одна мысль стучала в голове, заглушая страх и отчаяние:

«Боже, я попала в свое любимое фэнтези. В самое дурацкое, вонючее, ледяное фэнтези на свете. И местные мужчины, судя по голосу, те еще... хамы. Интересно, а драконы тут есть?».

КНИГА ВЫХОДИТ В ЛИТМОБЕ «ЗЛОДЕЙКИ ТОЖЕ ЛЮБЯТ» Все истории здесь: https://litnet.com/shrt/3jzF

Белинда

Сознание возвращалось ударом — резким, тошнотворным, ужасно болезненным, как если бы меня выдернули из глубокого омута и сразу же швырнули на острые камни.

Первым ударил в нос запах.

Плесень. Сырая, вековая, въевшаяся в камни так глубоко, что, кажется, сам воздух дышал ей. Кровь — старая, въевшаяся в щели между плитами, её медный привкус чувствовался даже на языке. И ещё я почувствовала...точно, магия. Древняя, тягучая, запретная. От неё свербило в носу и ныли зубы.

Я попыталась открыть глаза и поняла, что они уже открыты. Вокруг — чернота. Абсолютная, непроглядная, какая бывает только в местах, куда солнце не заглядывало столетиями.

— О, Великая Верховная... — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим. Высоким. Молодым. Испуганным. — Что произошло?

Испуганным. Как я смогла вернуть себе свое тело? Почему так гудит голова? Так, я села и попыталась вспомнить, что произошло. Я, ведьма Белинда из рода Черных Вересков, легла спать в своей башне, где жила взаперти все эти долгие годы.

Прошло сто лет моего бестелесного существования. Алиенора, моя сестра, драконы, ритуал. Ай, как же голова болит! А где же мой фамильяр? Где моя Редиска? Тело слушалось плохо — оно было... таким странным. Слишком красивым, чтобы быть правдой. Куда я в итоге влезла? Точнее, в кого. Грудь, которая точно будет привлекать взгляды, обворожительно выпирала и легко угадывалась под тонкой тканью платья. Бедра такие стройные….красивые своими изгибами. Настоящая женщина…Не как мое родное тело. Худосочное, одна нога меньше другой. А про формы я тактично промолчу.

— Что за... — выдохнула я, ощупывая себя холодными, совершенно незнакомыми мне, длинными пальцами.

И тут память хлынула. Двумя потоками сразу.

Вспышка. Моё воспоминание.

Я стою в темном углу своей камеры в Башне Покаяния. Сто лет я здесь. Сто лет точила магию о камни, выцарапывала руны на стенах, шептала заклинания в щели между плитами, пытаясь выбраться. Моя крыска Редиска, мой верный фамильяр, приносил мне крошки и слухи. Она ментально передала мне: принц Ксев поймал настоящую Белинду, то есть ту, которой меня все считали. И Белинда, то есть я и как бы не я, хочет воспользоваться девчонкой из другого мира, чтобы убежать из плена драконов. И в этой девчонке — магия. Дикая, необузданная, сильная. Магия эмоций. Поэтому то Белинда ее и выбрала.

Идеальное тело. Молодое. Чужое для этого мира. Никто не будет искать Белинду в оболочке иномирянки да еще и заодно в таком симбиозе магии. Пожирательница снов и властительница эмоций.

В своей башне я начертила круг. Крыса легла в центр, подставив брюшко. Ритуал Обмена требовал жертвы — не смерти, но связи. Мой фамильяр стал мостом между мирами. Я влила в неё свою сущность, свое сознание, и отправилась сквозь миры, туда, где жила та девчонка.

Моя тёмная половина нашла её. Эту девчонку Милу. Сидела она в какой-то кофейне, пила дрянной напиток и строила глазки мужчине.

И тогда я увидела, как моя половина сознания в Белинде, все ее зло, мощная сила ведьмы, сотворила иллюзию. Лучшую в ее жизни.

Беременная жена. Ядовитая, ревнивая, с животом, который показывал уровень падения той девчонки лучше любого открытого обвинения. Она, моя злая половина, вложила в неё всю свою ненависть к тем, кто отнял ее свободу. Всю злость на драконов, заточивших ее в ледяной яме.

Иллюзия сработала безупречно.

Женщина ворвалась в кофейню. Зазвучали слова, которых эта пигалица, Мила, явно не ожидала услышать в своем уютном мирке. И тут я решилась. То, к чему готовилась все эти годы. Я тоже кое-что умею, темная моя сторона.

И вот — толчок. Падение. Удар.

И я рванула сквозь разрыв. Влетела в тело девушки и…

...И теперь я здесь.

В темноте. В холоде. В сырости.

Но не в Башне Покаяния. Это другое место. Хуже.

Я в подземелье у драконов. Только теперь моя магия и магия моей темной стороны... она не отзывается. Совсем. Вместо нее в венах пульсирует что-то чужое — теплое, живое, непослушное. Магия этой девчонки. Эмоциональная. Дикая. Она дергается в такт моему страху, и от этого страшно вдвойне.

— Нет, нет, нет... — зашептала я, пытаясь нащупать внутри себя хоть крупицу своей силы. Своей, древней, выкованной веками практики и крови.

Пустота.

Только эта дурацкая, щекочущая, живая энергия, которая, кажется, живет собственной жизнью.

И тогда пришли её воспоминания.

Они хлынули вторым потоком, сметая мои собственные мысли.

Мила. 23 года. Работа в офисе, где пахнет кофе и бумагой. Начальник — идиот. Коллеги — сплетники. Подруги — не надежные.

Мила. 16 лет. Похороны родителей. Дождь. Черные зонты. Какие-то слова утешения. Чувство, что земля уходит из-под ног. Она осталась одна. Совсем одна.

Мила. 8 лет. Мама учит ее печь печенье. Кухня в муке. Смех. Теплые руки, обнимающие за детские плечи.

Мила. Вчера. Кофейня. Мужчина с зелеными глазами. Флирт. Надежда на что-то хорошее. А потом — крик, толчок, темнота.

Я зажала уши ладонями, но это не помогло. Чужие эмоции разъедали меня изнутри. Её боль от потери родителей — острая, как нож, резала меня. Её одиночество — липкое, как паутина, удвоило мое. Её отчаяние здесь, в этой ледяной яме, — такое громкое, что затмевало мой собственный страх.

— Прекрати! — зашипела я вслух. — Прекрати, слышишь?!

Но внутри меня кто-то всхлипнул. Тоненько, жалобно. Она всхлипнула. Мила. Девчонка, чье тело я заняла, чью жизнь я украла.

Она была здесь. Со мной.

— О, Великая Верховная... — выдохнула я, опускаясь на холодный камень. — Что же ты наделала, Белинда...

Я планировала идеальное преступление. Вселиться, сбежать от ковена, своих сестер, раствориться в нашем мире, где меня никто не знает под таким личиком. Я решилась на пакостный поступок, решила наконец-таки повзрослеть. Отплатить своей темной стороне, которая прожила за меня все эти сто лет, пока я томилась в башне под присмотром духов и заключенная ни за что. За то, что просто полюбила. А оказалась снова в ловушке. Двое в одном теле. С девчонкой, чья магия, кажется, сильнее моей. И которая... которая сейчас плачет внутри меня, и от этих слез у меня самой щиплет глаза.

— Не смей, — прошипела я, вытирая мокрые щеки. — Не смей плакать моими глазами! То есть своими. А не важно….

Я буквально завыла ввысь. Но эта Мила меня не слушала. Или не могла. Она была в шоке, в панике, и её эмоции захлестывали меня с головой, как те самые помои, которые, судя по запаху, здесь регулярно льют на пленников.

Сверху послышались шаги.

Я замерла, вжавшись в стену. Сердце (её сердце, моё сердце — теперь одно на двоих) застучало так, что, кажется, его стук было слышно во всем подземелье.

Голоса. Приглушенные, но я разобрала слова.

— ...сама явилась, дура. Думала, не узнают? — Тише ты, услышат. Говорят, принц отправился в другой мир за ней. Когда узнал, что задумала ведьма…кстати, Пожирательница Снов, говорят, даже сквозь стены слышит. — Пожирательница? Эта сопля? Да ей лет двадцать, не больше. — Магия не спрашивает возраст. Принц Ксев велел глаз с неё не спускать. Он-то знает, на что эта ведьма способна. Его мать... того...Сэр Эдриан. Драконы такого не прощают. — Тсс! Язык прикуси. Не место таким разговорам.

Шаги стихли.

А я замерла, прижав ладонь ко рту.

Ксев.

Принц Ксев.

Сводный брат Дэриана. Тот самый, чью мать, по слухам, уничтожила ведьма с Запада. То есть я, о, Великая Верховная! Та самая история, которую я слышала обрывками от Редиски, когда крысеныш приносил мне новости. Ковен обвинили в смерти этой женщины. В отместку драконы сожгли и заморозили половину наших.

И теперь я здесь. В темнице этого принца. И он, судя по всему, решил, что я — та самая ведьма, что погубила его семью. А я….Вот же, я дура.

— Прекрасно, — прошептала я в темноту. — Просто прекрасно. Идиотка! Ослица!

Внутри снова всхлипнула Мила. В её голове мелькнул образ — мужчина с зелёными глазами из кофейни. Только теперь эти глаза смотрели холодно, с ненавистью, и я поняла, что это не Макс/Марк. Это был он. Ксев. Она видела его — мельком, не осознавая — в том мужчине была лишь тень его истинной сущности.

— Ты с ним встречалась? — мысленно спросила я её. — Ты что, с принцем флиртовала, дура?!

Ответа не было. Только новый всплеск боли и растерянности.

Я откинула голову назад, ударившись затылком о холодный камень. Боль отрезвила.

Итак. Я Белинда, какая-никакая, но ведьма, как называли мое темную сторону — Пожирательница Снов, заточена в теле двадцати трёхлетней девчонки из другого мира. Эта девчонка, судя по всему, обладает дикой магией эмоций, которую я не могу контролировать. Она внутри меня и, кажется, не собирается исчезать. А снаружи меня ждет принц, который ненавидит меня ещё до того, как я успела открыть рот, потому что уверен — я убила его мать и сделала еще кучу недостойных поступков, за которые меня вскоре казнят.

— Великая Мать, — выдохнула я. — Ты решила надо мной посмеяться?

В углу зашевелилось что-то маленькое. Я вздрогнула, вглядываясь в темноту. Два красных глаза уставились на меня в ответ.

Крыса. Моя крыса Редиска. Она сидела на камнях, тряся головой, и смотрела с укором.

— Редисочка, прости, у нас ничего не получилось, маленькая. Зато ты пришла. Давай спою колыбельную, — прошептала я, протягивая руку.

Крыса подбежала, вскарабкалась на колени и свернулась клубочком. Её тепло было единственным, что удерживало меня от того, чтобы завыть в голос.

Где-то наверху заскрежетал засов. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться.

— Эй, ведьма! — рявкнул грубый голос. — Выходи! Принц зовет.

Я поднялась на дрожащих ногах. Мила внутри меня сжалась в комок от страха. Её страх передался мне, и я едва удержалась, чтобы не заскулить.

Вместо этого я расправила плечи. Я Белинда. Ни за что не сломаюсь под взглядом каких-то там зеленых глаз.

— Иду уже, — сказала я тихо. — Редисочка, подожди меня, маленькая.

И шагнула в свет, выступивший из открытой двери моей ямы.

Приглашаю вас в захватывающие истории моих коллег-авторов! ---------- Аля Мяун Поцелуй обреченной королевы ЧИТАТЬ: https://litnet.com/shrt/0FwT ------------ Кристина Шефер Белка для злодея ЧИТАТЬ: https://litnet.com/shrt/z1rR

Если бы кто-то спросил меня, каково это — быть ведьмой в теле наивной попаданки, которую тащат на допрос к принцу, уверенному в твоей виновности, я бы ответила: «Примерно как проснуться с похмелья после собственных поминок». Только хуже. Потому что на похоронах хотя бы знаешь, за что пьешь.

Меня вели по бесконечным каменным коридорам, и с каждым шагом внутренности Милы сжимались все сильнее. Её страх передавался мне такими мощными волнами, что я едва держалась на ногах. И ладно бы просто страх — это я переживу. Но вместе с ним шли картинки. Обрывки ее воспоминаний, которые всплывали в самый неподходящий момент.

Вот она в кофейне. Напротив сидит мужчина. Зеленые глаза, легкая небритость, ямочка на подбородке. Он улыбается ей, и у неё внутри порхают бабочки. Она думает: «Какой красивый. Интересно, он свободен?»

А я теперь знаю, что это был Ксев. Принц-бастард, мастер иллюзий, человек, который, судя по слухам, лично вырезал половину моего ковена на Западных землях. И он сидел напротив этой дурочки, строил ей глазки, а она, наивная дура, даже не почувствовала ни капли магии.

— Идиотка, — прошипела я сквозь зубы.

— Ты это мне? — раздался голос сзади.

Конвоир ткнул меня в спину древком копья.

— Не разговаривать. Шевелись, мразь.

Я замолчала и продолжила мысленный диалог с той, кто сейчас тихо плакал где-то в глубине нашего общего сознания.

«Ты понимаешь, что натворила? Ты флиртовала с инквизитором! С тем, кто охотится на таких, как я! Ну, как я... в смысле, на таких, кем меня считают!»

Ответа не было. Только новый всплеск паники и обиды. Мол, я не знала, я думала, он просто симпатичный парень, у меня вообще мужиков давно не было, а тут такое...

«О, ради Великой Матери, заткнись», — мысленно простонала я. — «Твоя личная жизнь сейчас — последнее, что меня волнует».

Мы остановились перед массивной дубовой дверью, обитой железными полосами. На них были выгравированы руны — древние, защитные, отводящие магию. Я почувствовала, как моя (точнее, её) сила дернулась и спряталась поглубже, словно улитка в раковину.

— Принц Ксев ждет, — конвоир толкнул дверь.

Я вошла.

Комната оказалась не тронным залом и не пыточной, как я ожидала. Это был кабинет. Обычный, даже почти уютный, если не считать, что уют в таких местах обычно намекает на то, что хозяин проводит здесь слишком много времени. Стены заставлены стеллажами со свитками. На столе — горы бумаг, чернильница, пара пустых бокалов и тарелка с недоеденным яблоком. В камине потрескивал огонь, отбрасывая теплые тени на каменный пол.

И у окна, спиной ко мне, стоял ОН.

Я сразу узнала этот силуэт. Широкие плечи, которые даже под дорожным камзолом угадывались как нечто внушительное и опасное. Белые (стоп, у него же темные волосы, или я ошиблась после подземелья) волосы, собранные в небрежный хвост. И эта манера стоять — расслабленно, но с такой внутренней готовностью к прыжку, что даже я, несчастная ведьма, поежилась.

Принц обернулся. И вот тут случилось странное.

Мила внутри меня дернулась так, будто её ударило током. Её сердце (наше общее сердце) пропустило удар, а потом застучало как бешеное. Потому что перед нами стоял он — тот самый мужчина из кофейни. Только, и правда, с белыми длинными волосами. Тот, с кем она флиртовала, думая, что это её шанс наконец-то выбраться из череды неудачных свиданий и офисного одиночества.

Но сейчас он выглядел иначе.

Исчезла легкая небритость, сменившись аккуратной, но явно не свежей щетиной. Пропала улыбка, которая тогда, в кофейне, казалась такой обаятельной. Вместо неё — тонкая, жесткая линия губ. А глаза... Боже, эти глаза.

Зеленые. Те же самые, в которые Мила мечтала нырнуть. Но сейчас в них не было ни тепла, ни флирта. Только холодная, вечная и колючая пустота. И голод. Не тот, с которым смотрят на женщину. Тот, с которым смотрят на добычу, которую давно выслеживали и наконец-то загнали в угол.

И ещё кое-что. То, чего Мила не могла заметить, но что я, ведьма, увидела сразу. Вокруг него висела аура. Не магическая защита, нет. Что-то другое. Серая, тягучая и вязкая пелена — следы постоянного контакта с темной магией. Она въелась в него, как запах дыма въедается в одежду кузнеца. Этот человек не просто охотился на ведьм. Он сам был частью этого мира, этой тьмы, и она оставила на нем свои отметины.

— Ну здравствуй, Белинда, — произнес Ксев, и его голос — тот самый, который в кофейне звучал так бархатисто, когда он заказывал капучино — теперь резанул по нервам, как лезвие. — Или мне называть тебя Милой? Какую из своих личин ты предпочитаешь сегодня?

Я сглотнула. Мила внутри забилась в истерике.

— Я... — начала я, но голос сорвался.

Он шагнул ко мне. Один шаг. Всего один. Но пространство между нами словно схлопнулось, и я почувствовала себя бабочкой под лупой, в которую сейчас воткнут иглу.

— Знаешь, в чем твоя ошибка, Пожирательница Снов? — спросил Ксев, останавливаясь в полуметре. — Ты слишком привыкла к своим играм. Думала, спрячешься в теле наивной дурочки, и никто не заметит? Что я не почувствую твою вонь за милю?

— Я не она, — выпалила я, и это прозвучало жалко даже для моих ушей. — Я не та Белинда, которую ты ищешь. Я... другая.

Он рассмеялся. Коротко, без тени веселья.

— Другая? — переспросил Ксев, и в его голосе зазвенела неприкрытая боль. — И сколько же вас там, в ковене? В твоем проклятом ковене? А, мразь? Десяток? Сотня? Вы все одинаковые. Одинаково лжете, одинаково убиваете, одинаково смотрите на меня этими невинными глазами, когда вас прижимают к стене.

Принц вдруг резко шагнул вперед и схватил меня за подбородок. Больно! Его пальцы — горячие, сильные, с мозолями от меча — впились в кожу, заставляя поднять лицо и смотреть прямо на него.

— Я знаю, на что ты способна, ведьма, — прошипел он, глядя мне прямо в глаза. Так близко, что я видела каждую крапинку в его зрачках. — Я видел, что ты сделала с моей матерью. Видел, как она умирала, медленно, в мучениях, потому что ты решила, что ей не место в этом мире. Простая женщина. Из борделя. Которая посмела родить дракону бастарда.

Мила внутри меня замерла. Её ужас смешался с моим, и я почувствовала, как по щеке скатывается слеза. Моя? Её? Общая, наверное.

— Я не убивала твою маму, — сказала я, и в моем голосе вдруг прорезалась та самая сила, которой я не чувствовала с момента вселения. Не магия. Просто отчаяние, ставшее зовом. — Я даже не знаю, кто это сделал. Меня заперли в башне сто лет. Сто лет, слышишь? Я не выходила оттуда с тех пор, как...

Я осеклась. Потому что не могла сказать правду. Не могла объяснить, что та, другая темная Белинда, та, что творила все эти ужасы — она отделилась от меня. Что я — только половина. Слабая, добрая, никчемная половина, которая все эти годы только и делала, что разговаривала с крысой и мечтала о свободе.

— Сто лет? — переспросил Ксев, и в его глазах мелькнул вопрос. Но тут же погас, сменившись прежней холодностью. — Красивая сказка. А Эдриан? Его ты тоже не убивала? Моего друга, мою правую руку, который просто выполнял приказ и наткнулся на твою ловушку в Западных землях?

Я быстро замотала головой, пытаясь вырваться из его хватки.

— Я не знаю никакого Эдриана! Вообще не знаю, что там происходило! Я...

— Хватит! — зло рявкнул Ксев, отпуская меня так резко, что я пошатнулась и чуть не упала. — Мне надоела твоя ложь, девка. Ты будешь сидеть здесь, в этой ледяной клетке, пока не скажешь правду. Пока не признаешься во всем, что сделала. А потом... — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько выжженной тьмы, что у меня заныло в груди. — А потом я лично прослежу, чтобы ты получила по заслугам. Найду способ сделать так, чтобы ты вечно горела в моем драконьем огне. Буду жарить тебя каждый день! На медленном, проклятом огне, ведьма.

Он развернулся и пошел к двери.

И в этот момент случилось то, чего никто из нас не ожидал.

Мила внутри меня, движимая каким-то отчаянным, дурацким инстинктом, вытолкнула мою руку вперед. Я схватила Ксева за край плаща.

Он замер. Обернулся. И в его глазах мелькнуло нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Не гнев. Не ненависть. А... боль. Такая глубокая, старая, въевшаяся, что она была страшнее любой ярости.

— Не смей ко мне прикасаться, мразь, — тихо сказал он. — Никогда.

И тут нас накрыло.

Это было похоже на удар молнии. На разряд, который прошиб нас обоих насквозь, соединяя невидимыми нитями. Я почувствовала его. Буквально. Его боль — острую, как заноза под ногтем, въевшуюся так глубоко, что он, кажется, уже не помнил, каково это — жить без неё. Его одиночество — не такое, как у Милы, заполненное тоской по родителям и неудачными свиданиями, а выжженное, пустынное, где была какая-то потерянная любовь к маме или женщине, непонимание брата и отца, бравада и юмор, за которыми он скрывал всю свою боль. И его голод — не физический, а душевный. Голод по чему-то настоящему, по теплу, по тому, чтобы кто-то посмотрел на него не как на бастарда, не как на палача, не как на орудие мести, а просто... как на человека. На мужчину.

А он в этот же момент почувствовал меня. Всю меня. Мою трусость, мою слабость, мою тоску по той свободе, которой у меня никогда не было. Мою крысу Редиску, которая стала мне единственным другом за сто лет. И Милу — её панику, её нелепые мечты о любви, её дурацкие попытки найти счастье в мире, где даже кофе бывает горьким настолько, что набивает оскомину во рту.

Это длилось мгновение. Может, чуть дольше. А потом нас разорвало. Раскидало буквально в разные стороны магической волной.

Ксев отшатнулся так, словно его ударили. Его лицо побелело, на лбу выступила испарина. Он смотрел на меня с таким выражением, с таким ощущением, что меня пронзило осознание, что принц увидел рядом с собой какой-то ужасный призрак, явившийся прямиком из его кошмаров.

— Что... что это было? — выдохнул Ксев.

Я не могла ответить. Сама едва стояла на ногах. В висках стучало, перед глазами плыло, а в груди всё ещё пульсировало эхо его боли.

— Связь, — прошептала я, и это слово сорвалось с губ прежде, чем я успела его остановить. — Истинная связь.

Принц замер. Его глаза расширились, а потом в них вспыхнуло такое, от чего мне захотелось провалиться сквозь землю. Ненависть. Чистая, концентрированная, смертельно опасная ненависть дракона.

— Нет, — отрезал он. — Этого не может быть. Ты — ведьма. Убийца. А я...

— Ты бастард, рожденный от дракона и женщины из борделя, — закончила я за него, потому что его мысли вдруг стали почти слышимыми. — Тот, кого никогда не принимали всерьез. Запасной. Ненужный. И теперь судьба связала тебя с той, кого ты ненавидишь больше всего на свете.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Заткнись!

— Это не я придумала, — ответила я, и в моем голосе вдруг прорезалась горечь. — Это магия. Она не спрашивает, хотим мы этого или нет. Она просто... случается. И теперь, что бы ты ни делал, будешь чувствовать меня, принц. Мою боль. Мой страх. Мою... правду. И рано или поздно ты поймешь, что я не та, за кого ты меня принимаешь.

Он стоял, тяжело дыша, и в его глазах бушевала буря. Я видела, как он борется с собой. Как его ненависть сталкивается с тем, что он только что почувствовал. Потому что эту связь невозможно подделать. Невозможно придумать. Она обнажает всё — даже то, что мы годами прячем от самих себя.

— Уведите её, — наконец выдавил Ксев, не глядя на меня. — В ледяную яму. И чтобы ни куска хлеба, ни глотка воды этой дряни не давали, пока я не скажу.

Конвоиры схватили меня под руки и потащили к двери. На пороге я обернулась.

Ксев стоял у окна, спиной ко мне, и его плечи напряглись так, будто он держал на них невидимую тяжёлую ношу. В свете камина его белые волосы отливали лунным светом — светом горя и ненависти. И я вдруг поняла то, чего не понимала раньше.

Этот человек не просто ненавидит меня. Он ненавидит себя за то, что почувствовал ко мне эту проклятую связь. За то, что не может просто убить и забыть. За то, что я — зеркало, в котором он видит всё то, что так старательно прятал за маской холодного инквизитора и запасного принца.

Дверь захлопнулась, отрезая меня от этого зрелища. А в груди всё ещё пульсировало эхо его боли — совершенно чужой, выжженной, такой жуткой, но теперь почему-то и моей тоже.

— Великая Мать, — прошептала я в темноту коридора. — Что же ты наделала?

И внутри меня тихо всхлипнула Мила. Впервые за всё время — не от страха, а от сочувствия. Потому что даже она, наивная девочка из другого мира, поняла: мы вляпались в историю, из которой нет простого выхода. И этот красивый, язвительный, смертельно опасный принц теперь — часть нас. Хотим мы того или нет.

Крыса Редиска ждала меня в камере. Она сидела на камнях, поджав лапки, и смотрела с таким укором, будто говорила: «Ну что, доигралась, дура старая?»

Я опустилась на холодный пол, прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Внутри всё болело. Моя магия не отзывалась. Магия Милы пульсировала в такт сердцебиению, напоминая, что я здесь не одна. А где-то там, наверху, в теплом кабинете, стоял у окна мужчина с зелеными глазами и пытался не сойти с ума от того, что только что с ним случилось.

— Знаешь, Редиска, — прошептала я, гладя крысу по спинке. — Кажется, мы влипли похлеще, чем я думала. Этот принц... он не просто палач. Он — жертва. И теперь мы связаны. По-настоящему. И я понятия не имею, что с этим делать.

Крыса пискнула и ткнулась носом в мою ладонь.

— Ладно, — вздохнула я. — Будем разбираться по ходу. Как всегда. Только теперь — на двоих. Или даже на троих, если считать эту дурочку Милу.

Где-то наверху завыл ветер. А я сидела в ледяной яме, воняла помоями, и впервые за сто лет чувствовала, что моя история только начинается. Самая странная, самая безумная и самая опасная глава моей долгой, никчемной жизни.

♥♥♥♥♥♥ Приглашаю вас в новый истории литмоба «Злодейки тоже любят» ♥ Мария Доброхотова Проклятая королева. История злодейки ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ: https://litnet.com/shrt/kkgl ♥ Натали Лисс Повелительница ведьм

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ: https://litnet.com/shrt/Qo3C

После очередного допроса ледяная яма встретила меня знакомым запахом сырости и собственного отчаяния. Конвоиры не церемонились — швырнули на каменный пол так, что я больно ударилась коленом, и захлопнули люк, оставив в кромешной темноте.

Я сидела, прижимая к себе Редиску, и пыталась отдышаться. Внутри всё дрожало — то ли от холода, то ли от того, что случилось наверху. Эта связь... снова она пульсировала где-то в груди, как второй пульс, чужой и болезненный. Я чувствовала его. Ксева. Его ярость, его смятение, его попытки заблокировать то, что невозможно уничтожить.

«Зачем ты его трогала? Ну, Белинда, зачем?» — вдруг раздалось в голове.

Я вздрогнула. Голос был не мой. Тоненький, испуганный, с нотками истерики.

«Ты же сама вскинула мою руку, дура.» — мысленно огрызнулась я.

«Ничего я не делала. Это всё ты. И ты в моем теле, ведьма проклятая, и я всё это вижу и чувствую, и схожу с ума!»

Она была здесь. Реальная. Не просто эхо, а живая, мыслящая, паникующая девушка.

«О, Великая Мать, — простонала я. — Только этого не хватало. Две бабы в одном теле не могут договориться. Как это пережить?».

«Что ты сделала с моей жизнью? — зарыдала она. — Я просто хотела… просто хотела... ну, может, перепихнуться с симпатичным парнем, чтобы разбавить серые будни! А теперь я в темнице, воняю помоями, и этот психопат с зелеными глазами смотрит на меня так, будто я лично убила его котенка!»

«Во-первых, не котенка, а мать и лучшего друга. Во-вторых, заткнись, дай подумать».

Но думать не получалось. Потому что в этот момент на меня обрушилось ОНО.

Видения.

Они пришли не из моей памяти. Из её. Из той, другой Белинды. Той, что отделилась от меня сто лет назад и творила всё то, за что меня теперь ненавидели.

Я увидела ритуал.

Круг из черных свечей. Запах крови, ящериц, тритонов и горькой полыни. И тела. Много тел. Люди — нет, не люди, маги, ведьмы и колдуны — лежали вокруг, и их лица были искажены предсмертной мукой. А в центре круга стояла ОНА. Моя темная половина. Красивая (наколдовала себе ж нормальное тело, дрянь), страшная в своей магической силе, с глазами, горящими алым светом.

Она произносила слова на древнем языке, и с каждым словом из тел вырывались серебристые нити — их сила, их жизнь, их магия. Они втягивались в неё, и она росла, наполнялась мощью, а вокруг неё танцевали тени.

«Нет, — закричала я мысленно. — Нет, я не хочу это видеть! Только не это»

Но видения не слушались.

Теперь я была в другом месте. Лес. Костер. И женщина. Молодая, красивая, с темными волосами и зелеными глазами. Те же глаза, что у Ксева. Его мать.

Она стояла на коленях, связанная, и смотрела на мою темную половину с такой ненавистью, что даже мне, наблюдавшей со стороны, стало страшно.

— Ты родила дракону бастарда, — произнесла та, другая Белинда, и в её голосе не было ни капли жалости. — Ты нарушила баланс, к которому мы идем. Ты заслужила смерть. И твой ублюдок тоже.

Женщина закричала. И крик этот длился вечность.

Я вынырнула из видения, хватая ртом воздух. Редиска испуганно пищала, тычась мордочкой в мою руку. Всё тело трясло, по щекам текли слезы, и я не могла понять — мои они или Милы.

«Что это было, Белиндочка?» — прошептала Мила внутри меня, и в её голосе не осталось истерики. Только ужас.

«Память. Её память. Той, другой. Той, что отделилась от меня».

«Где она сейчас?»

Я замерла. Потому что не знала ответа.

В момент переселения, когда я рванула сквозь разрыв в теле Милы, что-то пошло не так. Я чувствовала её — ту, другую. Она была рядом. Сопротивлялась. Пыталась меня остановить. А потом... пустота. Словно её выдернули из пространства.

«Она не здесь, — медленно проговорила я, осознавая страшную мысль. — Она не вошла в твое тело. Я вошла одна. Она... она осталась там. Или провалилась куда-то ещё».

«То есть где-то бродит твоя злая половинка, которая убивает людей, и никто не знает, где она и что задумала?»

«Примерно так».

Мила внутри меня издала звук, похожий на сдавленное рыдание.

«Я хочу домой».

«Я тоже, девочка. Я тоже. Хотя даже не знаю, где мой дом».

Ночь тянулась бесконечно. Холод пробирал до костей, несмотря на то, что я прижимала к себе Редиску и пыталась согреться собственным дыханием. Мила то проваливалась в какое-то подобие сна, то снова выныривала, и тогда я чувствовала её отчаяние так остро, что хотелось выть.

А потом люк открылся.

Свет факела ударил в глаза, заставив зажмуриться. А когда я проморгалась, он уже стоял наверху лестницы.

Ксев.

Без камзола, в одной темной рубашке, расстегнутой у ворота. Белые распущенные волосы красиво спадали на плечи. В руке — факел, отбрасывающий дикие тени на каменные стены. И глаза... О, Великая Мать, эти глаза. В них не было ни ярости, ни ненависти. Было что-то хуже. Голод. Темный, первородный, неконтролируемый, мужской.

Он спустился. Медленно, шаг за шагом, не сводя с меня взгляда. Каждый его шаг отдавался у меня в груди — связь пульсировала, нарастала, заполняла всё пространство между нами.

— Дрянь, — сказал он, останавливаясь в шаге. — Что ты со мной сделала?

Его голос был хриплым, сдавленным, будто он только что бежал или... или боролся с чем-то внутри себя.

— Я ничего не делала, — ответила я, и мой голос прозвучал жалко даже для меня. — Это магия. Истинная связь. Она не спрашивает разрешения.

— Заткнись сейчас же!

Он не прикасался ко мне. Ксев просто стоял рядом, но его присутствие давило физически. Я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание, и от этого у меня подкашивались ноги.

— Я не могу тебя убить, — произнес он, и в его голосе звучала такая мука, что у меня сжалось сердце. — Пытался. Не могу. Каждый раз, когда поднимаю руку, чувствую твою боль. Твой страх. И это... это сводит с ума.

— Тогда не убивай, — прошептала я. — Просто...

— Просто что?

Принц шагнул ближе. Так близко, что я ощущала его дыхание на своем лице. Связь взорвалась фейерверком — я почувствовала всё. Его желание. Такое острое, болезненное, что у меня перехватило дыхание. И его ненависть к этому желанию. И отчаяние. И голод. Такой сильный, что он затмевал всё остальное.

— Ты даже не представляешь, ведьма, — прошептал он, — как я тебя ненавижу.

А потом мир перевернулся.

***

Я стояла на коленях.

Холодный камень под ногами. Темнота. И принц передо мной.

Ксев возвышался надо мной, как статуя темного идола. В его глазах горел тот самый голод — теперь уже не скрытый, а хищный, беспощадный. Его рука лежала на моем затылке, пальцы сжимали волосы, заставляя высоко запрокинуть голову.

— Работай языком, ведьма, — произнес он, и его голос звучал как приговор. — Так. Глубже. Ещё. Пройдись своим поганым языком вдоль. Обхвати губами. Да!

Я не могла сопротивляться. Не потому, что он держал меня силой. А потому что внутри меня, в самой глубине, что-то откликалось на его приказ. Что-то тёмное, запретное, то, о существовании чего я даже не подозревала.

Я брала его в рот — медленно, послушно, чувствуя, как его пальцы жестко сжимаются в моих волосах, направляя, заставляя двигаться в нужном ритме. Он был горячим, солоноватым, и от этого вкуса у меня кружилась голова.

— Глупая, — выдохнул он сверху. — Так не надо. Неужели ведьма не знает, как доставлять удовольствие. Вы же спите со всеми подряд. Смотри на меня, дрянь. Я подняла глаза. Встретила его взгляд. И в этом взгляде не было ничего человеческого. Только тьма. Только драконий, всепоглощающий голод. Только власть.

А потом случилось странное.

Мои руки, словно живя собственной жизнью, потянулись к нему. Обхватили его бедра, погладили, притягивая ближе. Я целовала его — не так, как он приказывал, а по-своему. Медленно, нежно, проводя языком по всей длине ствола, задерживаясь на чувствительных местах.

Ксев замер. Его дыхание сбилось.

— Что ты...

Но я не дала ему договорить. Я взяла его еще глубже, почти до самого горла, и одновременно провела рукой по его животу, царапнула кончиками ногтей по груди, чувствуя, как под ними дрожит каждая мышца.

— Пожалуйста, — прошептала я, отрываясь на секунду. — Будь со мной ласковым. Пожалуйста.

И Ксев сломался.

Его руки, которые секунду назад держали меня с жестокостью палача, вдруг стали другими. Он опустился на колени рядом со мной, прижался лбом к моему лбу, и я увидела в его глазах не тьму, а бездну. Такую глубокую, такую страшную, что у меня перехватило дыхание.

— Я не могу, — прошептал он. — Я…хотел выбрать другую. Но сейчас я уже ничего не чувствую. Отдал её, она не принадлежит мне. Потому что я бастард, никто, пустое место, тот, кто дал им шанс. Я заслужил смерть, ведьма. Понимаешь?

— Нет. Ты для меня всё. Весь мой мир, — ответила я, и в этот момент не было ни ведьм, ни инквизиторов, ни драконов, ни ненависти, ни прошлого. Были только мы. Двое. В темноте.

Я потянулась к его губам. Поцеловала. Медленно, осторожно, как целуют первый раз, украдкой, боясь спугнуть. Ксев замер, не отвечая, но и не отталкивая. А потом, через вечность, его руки обхватили меня, прижимая к себе так сильно, что я почувствовала как мои рёбра сжались и сердце стало биться раненной птицей всё сильнее и сильнее под давлением принца.

Мы падали. Вдвоем. В эту бездну. И в падении не было страха. Было только...

***

...пробуждение.

Резкое, как удар хлыстом.

Я сидела на холодном полу своей камеры, прижимая к себе Редиску, и всё тело горело. Нет, не горело — пылало. Между ног пульсировало эхо несуществующего удовольствия, губы саднило, будто я и правда... А в груди билась чужая боль. Его боль.

«Что это было?» — закричала Мила внутри меня, и в её голосе звучала такая же смесь ужаса и возбуждения, что и во мне.

«Сон. Общий сон. Проклятая связь... она и это умеет».

Наверху, в замке, в своих покоях, Ксев проснулся в тот же миг. Сел на краю кровати, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Те самые, что во сне гладили ненавистную ведьму, прижимали к себе, а не душили. Те самые, что дрожали, когда я целовала его.

— Тварь, — прошептал он в темноту. — Проклятая ведьма. Что ты со мной делаешь?

А в груди всё ещё пульсировало эхо моих прикосновений. Моего шепота: «Будь со мной ласковым». Тепло моих губ на его коже.

Он ненавидел меня. Сильнее, чем час назад. Сильнее, чем вчера. Потому что теперь в эту ненависть примешалось что-то ещё. Что-то, от чего хотелось выть. Что-то, что делало его слабым. Уязвимым. Человечным. Тем, кто может простить ведьму.

А я сидела в ледяной яме, обнимала крысу и чувствовала, как по щекам текут слезы. Стыда? Желания? Отчаяния? Я не знала. Знала только одно: эта связь убьет нас обоих. Или сведет с ума. Или... или сделает что-то, о чем страшно даже думать.

«Он другой, — вдруг тихо сказала Мила. — Внутри. Там, глубоко. Он не монстр. Он просто...не может принять и простить тебя…нас».

«Я знаю, девочка. Я чувствую. Все чувствую».

«И что нам делать, Белинда?»

Я посмотрела в темноту. Где-то там, наверху, в огромной постели, лежал мужчина с зелеными глазами и ненавидел себя за то, что хотел меня до безумия. А я сидела здесь, в холоде, и ненавидела себя за то, что хотела его до физической дрожи.

— Понятия не имею, — прошептала я вслух. — Понятия не имею, Мила. Но, кажется, это только начало нашей битвы и нам ещё долго до перемирия. Или победы любой стороны.

Редиска пискнула и ткнулась носом, пощекотала своими усиками мне руку. Сквозь решетку наверху луна тускло освещала моё пристанище. Сегодня люк не закрыли. Знак? Ксев меняет гнев на милость. Или это новое испытание? А я закрыла глаза и попыталась не думать о том, как пахнет его кожа и какие у него губы на вкус. Бесполезно. Потому что связь не спрашивает разрешения. Она просто есть. И теперь она будет с нами всегда. До смерти одного из нас.

_________

Дорогие читатели, приглашаю вас в новинки литмоба «Злодейки тоже любят» Сильвия Лим Не желаете ли новый мир на сдачу https://litnet.com/shrt/YVsq ♥ Мария Лео Развод злодейки https://litnet.com/shrt/bhhe

Три дня. Или три недели. Или три года — я потеряла счет времени в этой ледяной дыре, где единственным развлечением были мыслительные перепалки с Милой и визиты Редиски, которая приносила крошки, украденные где-то на кухне, и отрывочные слухи, распространенные ленивыми слугами.

— Я никогда не думала, что буду скучать по офисным будням и Галке из бухгалтерии, — ныла Мила в моей голове. — Она вечно питюкала над 1С. Зато с ней было весело пить кофе. И ещё там был кондиционер. И нормальная еда. А тут... ты же ведьма, ну сделай что-нибудь! Наколдуй в конце концов!

— Я ведьма без магии, — огрызалась я. — И если ты не заметила, нас заперли в каменном мешке, где даже стены не пробить. Здесь везде защита драконьего уровня. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Превратила Ксева в тыкву?

— Ну или соблазни его! В моём теле я хоть бы попыталась это сделать!

— Попыталась. Не вышло. Заткнись и дай поспать.

— Я не могу спать, потому что даже мысленно замерзаю! И еще этот твой принц снится каждую ночь... такие сны, что просыпаюсь вся мокрая и злая.

Я промолчала. Потому что про сны она была права. Каждую ночь мы проваливались в одно и то же — темнота, его руки, его губы, его тело, и грань между кошмаром и жгучим желанием стиралась настолько, что утром я не знала, ненавидеть его или хотеть. Или и то, и другое сразу.

На четвертую ночь (или пятую? я сбилась) люк открылся снова.

Он стоял наверху лестницы, и в этот раз в его руках был не факел, а что-то другое. Маленькое, изогнутое, поблескивающее в свете. Кинжал. Но не простой — я почувствовала его магию даже отсюда. Темную, тягучую, созданную для одного — для боли.

— Поднимайся, дрянь, — приказал Ксев.

Я поднялась. Ноги дрожали от холода и слабости, но я заставила себя идти. Редиска пискнула и спряталась в углу.

Лестница казалась бесконечной. Каждая ступень отдавалась в висках пульсирующей болью. Когда я наконец выбралась наверх, он уже ждал в маленькой каморке — что-то вроде предбанника перед пыточными. Стол, пара стульев, на стене — факел, отбрасывающий дрожащие тени.

— Садись сюда, — кивнул он на стул.

Я села. Он остался стоять, нависая надо мной, и в его зеленых глазах не было ничего, кроме отстраненной решимости.

— Я устал от твоих сказок, ведьма, — произнес он, вертя кинжал в руках. — Устал от этих снов, от этой связи, от того, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, чувствую...какая ты мокрая. Тьфу! — Внезапно Ксев осекся, сжал челюсти. — Короче, я решил проверить, говоришь ли ты правду. Есть простой способ. Этот кинжал зачарован на правду. Он причиняет боль, но чем сильнее боль, тем ближе жертва к истине. В момент агонии люди не могут лгать.

— И ты собрался меня пытать? — спросила я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно.

— Я собрался узнать правду, — поправил он. — Если ты не та Белинда, если ты не мерзкая убийца, только боль подтвердит твои слова. Если ты лжешь — ты просто сдохнешь. Меня устраивает любой исход.

— Тебя не устраивает, — возразила я, глядя ему прямо в глаза. — Потому что если я умру, ты почувствуешь мою смерть. Твой дракон взревет и потребует покоя. До последнего вздоха ты будешь думать обо мне. Всегда. И это останется с тобой на всю твою жизнь.

Принц замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Но тут же исчезло, сменившись прежней решимостью. Он сплюнул на пол и процедил сквозь зубы:

— Посмотрим, Белинда.

Ксев шагнул ко мне, взял мою руку и, прежде чем я успела дернуться, полоснул кинжалом по запястью.

Боль вспыхнула такая, что я закричала.

Нет, не так. Я заорала. Завыла. Потому что это была не просто боль от пореза. Это была магия, впрыснутая прямо в кровь, разъедающая изнутри, разрывающая все мое тело. Мир померк, осталось только это — огонь, лед, миллион игл под кожей.

А потом я почувствовала ЕГО.

Ксев рухнул на колени рядом со мной. Его лицо исказилось такой же мукой, его рука схватилась за запястье — то самое место, где он порезал меня. На его коже проступила такая же рана. Кровь — его кровь — потекла по пальцам.

— Что... — прохрипел он, глядя на свою руку с ужасом. — Что это?

— Связь, дурной, — выдохнула я сквозь зубы. — Твоя боль — моя боль. Моя боль — твоя. Ты думал, связь истинных только приятные ощущения, принц?

Он зарычал, пытаясь встать, но ноги не держали. Мы оба корчились на каменном полу, и боль разрывала нас на части, смешиваясь в одно чудовищное целое.

И тогда это началось.

Слова полились из меня сами — неконтролируемо, как вода из прорванной плотины. Я не могла их остановить. Магия кинжала выворачивала меня наизнанку, заставляя говорить правду, всю правду, даже ту, что я прятала от самой себя сто лет.

— Мне было двадцать лет! — закричала я, вцепившись в его рубашку. — Двадцать! Я влюбилась! В простого парня, конюха! Я хотела сбежать с ним! А она... Алиенора... моя сестра... она сказала, что это позор для ковена!

Ксев замер, глядя на меня расширенными глазами. Боль не отпускала, но теперь в них было ещё и изумление.

— Она провела ритуал! — рыдала я, не в силах остановиться. — Отделила всё, что считала лишним. Всю мою доброту, всю мою способность любить, всю мою слабость, всю нежность! Вырвала это из меня и заточила в башне! А сильная, злая, правильная половина осталась на свободе и стала делать то, что она хотела! Убивать! Жечь! Питаться чужими снами!

— Постой... — прохрипел Ксев. Его лицо стало белым как мел, но он сжимал мои плечи, пытаясь удержать меня в реальности. — Ты хочешь сказать...

— Я — та самая лишняя часть! — выкрикнула я ему в лицо. — Сто лет в башне! Сто лет с одной крысой! А она, та другая, тварь, что убила твою мать — она на свободе! И сейчас, когда я вселилась в это тело, она... она... я не знаю, где она! Исчезла! Провалилась! Сдохла! Я не знаю…

Взвыла так, что кажется оглушила принца. Ксев смотрел на меня так, словно и не понимал, как будто я говорила на древнем языке. В его глазах бушевала буря — недоверие, шок, удивление.

Но магия кинжала не отпускала. Теперь пошли другие картинки, другие слова. Из Милы.

— Ей восемь лет! — закричала я, и голос мой стал чужим, детским. — Мама печет печенье! Кухня в муке! Она смеется! А потом... потом папа ушел! И мама плакала ночами! А Мила зажимала уши подушкой, чтобы не слышать!

— Что за... — выдохнул Ксев.

— Ей шестнадцать! Первая любовь! Мальчик из параллельного класса! Он обещал прийти на свидание и не пришел! Она ждала три часа под дождем! А потом узнала, что он поспорил с друзьями, что сможет её развести на первый раз!

— Откуда ты знаешь? — прошептал он, и в его голосе не осталось ни капли прежней уверенности.

— Ей двадцать три! Она хоронит лучшего друга! Рак, последняя стадия, полгода в больнице! Мила одна! Совсем одна! Никого! Папа и мама погибли по пути на дачу. Остались только кредиты и работа, от которой хочется выть! Она идет в кафе выпить кофе и встретить там хоть кого-то, кто посмотрит на неё как на женщину, а не как на какой-то придаток!

Я захлебывалась словами, слезами, чужой болью, которая теперь стала моей. Мила внутри меня рыдала в голос, и эти рыдания вырывались наружу уже моим ртом.

— А там сидел ты! — закричала я, глядя на Ксева. — Сотворил иллюзию, чтобы поймать темную мою часть. С этими своими зелеными глазами! С ямочкой на подбородке! И она подумала: "Вот оно! Вот шанс!" А ты оказался принцем-инквизитором, который охотится на таких, как я! И теперь мы здесь! И нам больно! Всем троим больно!

Ксев сидел на полу, прижимая меня к себе (когда это случилось? я не заметила), и его руки дрожали, когда он гладил меня по волосам. Боль постепенно отпускала — кинжал, видимо, сделал свое дело, и магия рассеивалась. Но теперь вместо боли пришла слабость. Такая, что я не могла пошевелиться.

— Мне очень больно, принц, — прошептала я, утыкаясь лицом в его грудь. — Очень.

И разрыдалась. По-настоящему. Как не плакала никогда за эти сто лет. Всё, что копилось внутри — страх, одиночество, тоска по несбывшейся любви, по нормальной жизни, по теплу — всё выплеснулось наружу.

Ксев не двигался. Просто сидел, обхватив меня руками, и чувствовал, как бьется мое сердце. Её сердце. Милы. И мое — где-то там, внутри, слившееся с ним в один ритм.

— Я не знаю, — вдруг тихо сказал он. Голос его был хриплым, неожиданно ласковым. — Я не знаю, что теперь думать.

Я подняла на него заплаканное лицо. В его глазах не было ненависти. Только растерянность. Такая глубокая, что она делала его почти... человечным.

— Тогда перестань думать, — прошептала я. — Просто... побудь здесь. Рядом. Пожалуйста. Просто обними меня.

Ксев замер. Я чувствовала, как внутри него борется всё — его прошлое, его ненависть, его долг. И то, что он так старательно прятал даже от себя. Связь истинных пар.

— Ты ведь понимаешь, — сказал он наконец, — что если это правда... если ты действительно не та ведьма... это ничего не меняет. Ты всё равно часть её. И ты здесь. В теле, которое я обязан уничтожить.

— Понимаю, — ответила я, не отводя взгляда. — Но сейчас мне всё равно. Потому что если ты меня убьешь, ты почувствуешь это. Всю жизнь будешь мучаться. И никогда себе не простишь.

Он сжал челюсти со скрипом. Его пальцы на моей спине напряглись.

— Ты слишком самоуверенна, ведьма.

— Я просто знаю правду, — прошептала я. — И ты её тоже теперь знаешь. Хочешь ты того или нет.

Мы сидели так долго. В тишине, нарушаемой только моими всхлипами и его дыханием. Где-то за стеной капала вода. Где-то далеко кричала ночная птица. А здесь, в этой маленькой каморке, двое врагов держали друг друга так, будто это единственное, что спасало от падения в тьму.

— Мне нужно идти, — наконец сказал Ксев, но не пошевелился.

— Нет, — ответила я, но не отпустила его рубашку.

Он усмехнулся — горько, без тени веселья.

— Ты невозможная женщина, Белинда. Или Мила. Или как тебя там.

— Можешь звать меня катастрофой, — предложила я. — Мила называет меня именно так.

Внутри меня уже смеялись. Мила, кажется, начала приходить в себя.

— Катастрофа — это мягко сказано, — проворчала она.

Ксев медленно, очень осторожно, отстранился. Помог мне сесть ровнее, прислонив спину к стене. Его руки — те самые, что минуту назад дрожали от боли — теперь двигались уверенно, но в них появилась какая-то новая осторожность.

— Я пришлю еду. И воду, — сказал он, поднимаясь. — И что-нибудь теплое. Не хватало еще, чтобы ты околела раньше, чем я решу, что с тобой делать.

— Как трогательно, — прошептала я, чувствуя, как силы покидают меня. — Принц заботится о своей пленнице.

— Прямо рыцарский роман, — добавила Мила.

— Заткнись, Белинда, — беззлобно бросил он, но в его голосе не было прежней стали. Только усталость.

Ксев сам отвел меня в яму и ушел. Люк захлопнулся. Я осталась одна, прислонившись к холодной стене, с заплаканным лицом и дрожащими руками. А в груди всё ещё пульсировало тепло его тела. Его рук. Его сердца, забившегося в унисон с моим.

— Знаешь, — тихо сказала Мила, — кажется, он не такой уж монстр.

— Он инквизитор, — напомнила я. — Убивает таких, как я. Мучает, и потом отправляет головы своему брату королю. Прекрасная драконья семья.

— Таких, как ты — может быть. Но ты ведь не такая. И он это теперь знает.

Я промолчала. Потому что она была права. Ксев знал. И это знание меняло всё. Или ничего. Я не знала. Я вообще перестала что-либо понимать с того момента, как очнулась в этом теле.

Где-то наверху, в замке, принц Ксев сидел в своем кабинете, сжимая в руках тот самый кинжал, и смотрел на свое запястье. Там, где должна была быть рана, уже затягивался тонкий розовый шрам. Такой же, как у меня. Неужели он обрел ту, с которой мог провести вечность. Вместе и навсегда.

— Проклятие, — прошептал Ксев, уставившись в одну точку. — Лучше мы сдохнем вместе в один день.

Ответа не было. Только тишина и стук собственного сердца, которое, кажется, начало биться в новом, странном ритме. В ритме, который задавала я.

А в ледяной яме, прижимая к себе внезапно появившееся теплое одеяло (кто-то всё-таки принес, пока я спала), я впервые за много лет улыбнулась. Слабо, неуверенно, но улыбнулась. Потому что где-то там, наверху, он сидел и думал обо мне. И это было... странно. Но не страшно.

— Катастрофа, — вздохнула Мила. — Мы влюбились в дракона-инквизитора.

— Мы?

— Ну, я — точно. А ты разве нет?

Я промолчала. Потому что не знала ответа. Но сердце билось чаще, и в этом ритме было что-то новое. Что-то, чему я не смела дать имя. Пока не смела.

---------------------- Приглашаю в литмоб «Злодейки тоже любят» Мия Флор Изгнанная императрица. Цена искупления https://litnet.com/shrt/iHoo

♥ Изабелла Ред Улинок и лотос для злодейки https://litnet.com/shrt/LU64

Редиска приносила крошки и новости. Крошки я ела, новости переваривала. Из самого интересного: Ксев три раза подходил к двери моей камеры и три раза уходил, не открыв. Стражники шептались, что принц сам не свой, мечется по замку как угорелый, и что лучше бы ему кого-нибудь пытать, а то от этой неопределенности все нервные.

— Он просто боится, — философски заметила Мила. — Боится снова меня увидеть. То есть нас.

— С чего бы?

— Ну, после того сна... и после того, как он держал тебя в объятиях и чуть не разревелся...

— Он не разревелся. Зеленоглазый просто... задумался.

— Ага, я уже видела как слезы собираются в его прекрасных глазах. Это называется чуть не разревелся, дорогая.

Я зарычала и заставила её замолчать. Но внутри что-то согласно ёкнуло. Потому что она была права. После той ночи, после боли, после того, как мы сидели на полу, прижимаясь друг к другу как два промокших щенка, между нами что-то изменилось. Что-то неуловимое, но такое ощутимое, что воздух в камере, казалось, потрескивал от этого напряжения.

На четвертый (или шестой?) день люк открылся.

Ксев спустился сам. Без стражников, без факела — только магический светлячок парил над его плечом, отбрасывая мягкое сияние. В руках он нес поднос. Самый обычный деревянный поднос, на котором стояла тарелка с дымящимся супом, ломоть хлеба, кусок сыра и кружка с горячим травяным чаем.

Я уставилась на это великолепие так, будто мне явилась сама Великая Мать в обличье официантки.

— Это... мне? — выдавила я, сглотнув слюну.

— Тебе, дуреха, — кивнул Ксев. Поставил поднос на камень и сел напротив, скрестив ноги. Расстояние между нами было ровно таким, чтобы я могла дотянуться до еды, но не до него. Продумано, ничего не скажешь.

Я не стала ждать второго приглашения. Схватила ложку и начала хлебать суп так, будто это было последнее, что я ем в этой жизни. Горячий, наваристый, с мясом — боги, я забыла, что так бывает вкусно.

Ксев молча наблюдал. В его глазах плясали какие-то странные огоньки — не насмешка, не ненависть, а что-то среднее между любопытством и... голодом. Но не тем, о котором можно было подумать. Он словно пытался разгадать загадку, глядя, как я вгрызаюсь в хлеб.

— Вкусно? — спросил он, когда я немного утолила первый голод.

— М-м-м, — промычала я с набитым ртом. Потом проглотила и добавила: — Ты принес еду сам. Значит, что-то хочешь. Говори.

Ксев усмехнулся. Коротко, почти незаметно, но я уловила.

— Умная ведьма. — Он откинулся назад, опираясь на руки. — Я хочу знать правду. Всю. Не под пытками, не через боль. Просто... расскажи мне о себе.

— Рассказать что?

— Всё. — Он повёл плечом. — Про своё детство. Про сестру. Про то, как ты оказалась в башне. И про неё. — Он кивнул куда-то в область моей груди, где, как я знала, сейчас паниковала Мила. — Про мир, откуда она. Про эту вашу... магию без магии.

Я замерла с ложкой в руке.

— Ты хочешь, чтобы я тебе сказки рассказывала?

— Я хочу понять, — ответил Ксев, и в его голосе вдруг прорезалась такая усталость, что у меня сжалось сердце. — Потому что эта связь... она меня убивает. Я не могу спать, не могу есть, не могу думать ни о чем, кроме... — Он резко замолчал, вздохнул и продолжил. — Короче, если ты не та ведьма, я должен знать. Если ты та — я должен знать это тоже. Но просто сидеть и ждать, когда эта шутка сведет меня с ума, я больше не могу.

Я смотрела на него и видела не инквизитора, не палача, не принца-бастарда, которого все считают запасным. Увидела человека. Усталого, запутавшегося, раздавленного грузом прошлого и страхом перед будущим. Таким же одиноким, как я. Как Мила.

— Хорошо, — сказала я, откладывая ложку. — Давай играть. Правда или действие. По-нашему, по-ведьмовски. Ты говоришь факт о себе, я говорю о себе и Миле. По очереди. Честно. Без магии, без пыток, без кинжалов. Просто слова.

Ксев поднял бровь.

— Правда или действие? Что за детская игра?

— Это не детская, — возразила я. — Это игра взрослых, которые боятся сказать правду просто так. Сначала ты, потом я. Идет?

Ксев помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я первый.

Он откинул голову, глядя куда-то в потолок, и я увидела, как напряглись мышцы его шеи.

— Меня никогда не учили любить, — сказал он вдруг. — Мать умерла, когда я был маленьким. Отец... он делал вид, что меня не существует. Дэриан, мой брат, был наследником, идеальным, правильным, а я — просто ошибка, которую приходится терпеть. Единственный, кто ко мне хорошо относился, была нянька. Старая женщина из деревни. Она говорила, что у меня доброе сердце, просто его никто не разглядел. — Он усмехнулся горько. — Её убили, когда мне было двенадцать. Случайно. Просто оказалась не в то время не в том месте во время одного из драконьих набегов. С тех пор я решил, что доброе сердце — это роскошь, которую я не могу себе позволить. И я заменил его на смех, юмор и иллюзию.

Я молчала, чувствуя, как в груди разрастается что-то теплое и болезненное одновременно. Мила внутри меня всхлипнула.

— Твоя очередь, ведьма, — сказал Ксев, не глядя на меня.

Я глубоко вздохнула.

— Меня звали не Белинда с детства, — начала я. — Мама назвала меня Лин. Просто Лин. "Светлая", потому что я родилась с магией снов, а это считалось редким даром. Сестра Алиенора была старше на десять лет, ненавидела всё, что связано с драконами. Но она учила меня всему — травам, заклинаниям, тому, как видеть чужие сны и не сойти с ума от этого. А потом... потом я выросла. Мне стукнуло двадцать лет, и я влюбилась без памяти.

Ксев повернул голову. В его глазах появился интерес.

— Угу, в конюха. И как он тебе?

— Ох, — улыбнулась я, вспоминая. — Звали его Григ. Обычный парень, рыжий, веснушчатый, с руками, которые пахли лошадьми и сеном. Он не умел читать, не знал магии, но когда он смотрел на меня...своими зелеными глазами, я чувствовала себя самой красивой девушкой на свете. Несмотря на то, что такой не была. Увы, вся красота досталась Алиеноре.

— И что случилось?

— Мы встречались тайно. Ночью, в конюшне, пахло сеном и лошадьми, а он целовал меня так, что у меня трепетало всё внутри и я готова была бежать с ним на край света. — Я почувствовала, как щёки заливает краской. — А потом... потом был первый раз. Всё случилось спонтанно, под звёздами, на сеновале. Было больно, местами неловко, но он был таким нежным, таким ласковым... Я думала, это навсегда.

— Алиенора узнала?

— Узнала. Подглядела. — Голос мой дрогнул. — Сказала, что это позор. Что я должна стать сильной ведьмой, а не тратить время на никчемного мужика. Она провела ритуал... отделила всё, что считала слабостью. Всю мою способность любить. И заперла это в башне. А вторую часть — сильную, злую, правильную — оставила на свободе. И заточила на месть драконам.

— И ты... — Ксев запнулся. — Ты сто лет просидела одна?

— Да, с крысой, — поправила я. — Редиска была моим единственным другом. Она приносила мне новости, слухи, крошки. И я сходила с ума от одиночества. Сто лет, Ксев. Сто лет без единого человеческого прикосновения. Без тепла, без ласки, без надежды.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах плескалось что-то, чему я не могла дать названия. Не жалость — Ксев не из тех, кто жалеет. Скорее...он увидел во мне и своё одиночество.

— Твоя очередь, — прошептала я.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я полюбил невесту, истинную брата. И мы спали с ней вдвоем, я и брат. Да, вот так. Я не мог удержаться, не мог сказать себе же нет. Меня тянуло к ней, даже если Дэриан брал её вместе со мной. Весёлая драконья семейка. Её две метки могли свести королевство в бездну быстрее, чем хитрости и подлости твоей сестры Алиеноры, моей мачехи, и темной твоей стороны. Я всегда доказывал, что лучше Дэриана и мне было наплевать на всё. Но только, когда влюбился, понял, что должен понять и девушку. Дать ей шанс выбрать самой. И я понял, что не хуже Дэриана. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Но свою Истинную я не отдам никому. Сам тебя убью.

Я почувствовала, как внутри меня что-то переворачивается. Мила затаила дыхание.

— Теперь ты, — махнул рукой Ксев. — Расскажи о её мире. О Миле.

Я кивнула, собираясь с мыслями.

— Её мир называется "Земля", — начала я. — Там нет магии. Совсем. Люди летают на железных птицах, разговаривают через маленькие коробочки на расстоянии, смотрят движущиеся картинки в плоских ящиках. У них есть штука, которая называется "интернет" — это такая огромная паутина знаний и сплетен, куда можно залезть в любой момент и узнать всё, что угодно.

Ксев нахмурился.

— Железные птицы? Паутина знаний? Ты издеваешься?

— Ничуть. — Я улыбнулась, чувствуя, как Мила внутри меня довольно захихикала. — Ещё у них есть "кофе". Это такой напиток, от которого просыпаешься и чувствуешь себя почти человеком. Мила обожала кофе. Она пила его литрами, особенно когда работала в своём "офисе" — это такое место, куда люди приходят сидеть за столами и делать вид, что работают, пока начальник не видит. А еще этот напиток бывает дрянной, как тот, который ты ей покупал, когда проник в виде иллюзии в её мир.

— Да, видел сквозь мысли, это выглядело как-то безумно, — Ксев медленно потер рукой шею.

— Это ещё не всё. У них есть "сериалы" — длинные истории, которые показывают по кусочкам каждый день. Мила обожала сериалы про любовь. Знаешь, такие, где красивые люди встречаются, расходятся, страдают и в конце обязательно оказываются вместе. Она говорила, что это заменяет ей настоящую жизнь.

— А книжки? — вдруг спросил Ксев. — Она читает?

— О, да. — Я улыбнулась шире. — Книги фэнтези. Про драконов, магов, принцесс и злых колдуний. Она зачитывалась ими и мечтала, что однажды попадет в такой мир. — Я хмыкнула. — Мечты сбываются, как видишь. Только драконы тут не такие, как в книжках, а принцы — инквизиторы поливают пленниц помоями, не признаются в любви.

Ксев засмеялся. Коротко, почти беззвучно, но это был его первый смех рядом со мной. Настоящий смех.

— Никогда не встречал таких женщин, как ты, Лин-Белинда-Мила, — сказал он. — В тебе столько всего намешано, что голова идет кругом.

— Это точно, — согласилась я. — Мы с Милой теперь как супружеская пара в тесной лачуге. Ссоримся, миримся, делим пространство. Но в одном мы согласны точно.

— В чем, глупая Лин?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты не такой уж монстр, каким себя считаешь.

Ксев замер. Его зрачки расширились, и я увидела, как по его лицу пробежала тень — ни гнева, ни ненависти, а чего-то другого, животного от дракона. Такой страсти и желания, от чего у меня самой перехватило дыхание.

— Не смей, — прошептал он, и голос его сел. — Не смей так на меня смотреть.

— Как?

— Как будто... как будто я могу быть кем-то другим.

Я молчала. Потому что не знала, что сказать. А Мила внутри меня тихо плакала от странной, необъяснимой нежности.

Ксев резко встал. Движения его были порывистыми, резкими, он явно боролся с собой.

— Мне нужно идти, — бросил он, не глядя на меня. — Еда остаётся. Завтра приду ещё.

— Ксев, — окликнула я, когда он уже был у лестницы.

Он замер, не оборачиваясь.

— Спасибо. За еду. И за... разговор.

Ксев не ответил. Просто шагнул вверх и исчез в темноте.

А я осталась сидеть, чувствуя, как сердце бьётся в странном гуле воспоминаний,новой реальности и предвкушения будущего. Мила внутри меня дрожала.

— Кажется, мы его зацепили, — прошептала она.

— Кажется, да.

— Это хорошо или плохо?

— Откуда же мне знать, девочка. У тебя опыта и то больше с мужчинами. Вот и думай.

В своих покоях Ксев метался как зверь в клетке.

Он сбросил камзол, разорвал ворот рубашки, но легче не стало. В груди горело, в штанах давило так, что хоть вой. Я снилась ему каждую ночь, эти сны высасывали душу, но сейчас, после разговора, после моего голоса, моей улыбки, моей чёртовой нежности — он был готов лезть на стену.

— Сука, — прошипел он, сжимая кулаки. — Проклятая ведьма.

Ксев попытался думать о чём-то другом. О долге. О мести. О матери, которую убила та, другая Белинда. О друге, который погиб из-за моей темной половины. Но перед глазами стояла всё равно я в обличьи Милы. Лин. Та, что сто лет просидела в башне. Та, что влюбилась в конюха и лишилась девственности на сеновале под звездами. Та, что рассказывала про кофе и интернет с таким восторгом, будто это были величайшие чудеса мира.

И этот мой запах. Страх, смешанный с вызовом. Слабость, приправленная силой. Я пахла так, что у него сносило крышу.

— Черт, — выдохнул он, расстегивая штаны.

Ксев не хотел этого. Правда не хотел. Но тело жило своей жизнью, а проклятая связь делала сопротивление бесполезным.

Он лег на кровать, сжал в руке член — твердый, пульсирующий, готовый разорваться от напряжения — и закрыл глаза.

Я была перед ним. Моё лицо, мои губы, мои глаза, в которых плескалась та самая странная нежность. Он представил, как целует меня. Как раздевает. Как прижимает к стене и входит в меня одним резким, глубоким движением.

Я теряюсь в его напоре, стоны рвут пространство вокруг нас. Мои руки в его волосах. Мой шепот: "Ксев, пожалуйста, будь ласковым".

Он двигал рукой все быстрее, сжимая зубы, чтобы не зарычать в голос. Вкус моего страха на губах. Мое тепло. Моя податливость и сила одновременно.

— Лин... — выдохнул Ксев, когда волна накрыла его с головой.

Он кончил так, что перед глазами вспыхнули звезды. Долго, судорожно, с рычанием, которое принц не смог сдержать. А когда всё закончилось, Ксев лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок с ужасом.

— Что я творю? — прошептал он. — Она... она враг. Она... или не она. Я не знаю уже ничего.

А внизу, в ледяной камере, я вдруг почувствовала жжение на запястье.

Я отдернула рукав и замерла.

Там, на коже, там, где у драконов появляются метки истинных, проступал рисунок. Маленький, изящный, зеленый — цвета молодой листвы и темного изумруда. Дракон. Его дракон. С расправленными крыльями и горящими глазами.

— Мила, — позвала я, и голос мой дрожал. — Ты это видишь?

— Вижу, — выдохнула она. — О, мамочки…у нас метка. Его метка.

— Это не может же быть правдой.

— Это правда. Посмотри, как она светится.

Я смотрела на зеленого дракона на своей руке, и в голове было пусто. Только одно билось, как набат:

— Он мой. Ксев — мой истинный. И я... я его.

Принц Ксев внезапно сел на кровати, схватившись за левое запястье. Там, где секунду назад ничего не было, теперь горел рисунок. Маленький дракон цвета темной меди и изумруда. Такой же, как у меня.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Но метка не исчезала. Она светилась ровным, теплым светом, соединяя их невидимой нитью через камни, через стены, через всю ту ненависть и боль, что были между ними.

— Проклятие, — выдохнул Ксев, падая обратно на подушки. — Что же я наделал, Лин?

А в это время я сидела, прижимая к груди запястье с зеленым драконом, и чувствовала, что не одна. Ко мне вернулись зелёные глаза, пусть даже они чаще всего смотрят на меня с ненавистью. Я чувствовала что где-то там, наверху, есть кто-то, кто связан со мной навсегда. Хочет он того или нет.

— Кажется, — тихо сказала Мила, — у нас появился свой дракон.

— Кажется, да.

— И что теперь?

— Будем думать, девочка.

Я закрыла глаза и улыбнулась. По-настоящему.

_____________ Приглашаю в литмоб «Злодейки тоже любят» ♥ Аннэт Хорол Я само злодейшество https://litnet.com/shrt/qkKa

♥

Анна Кайзер

Королеве зла нет хеппи-энда

https://litnet.com/shrt/Rj7Y

Утро пришло странной волной воспоминаний ночного сна. Я проснулась с ощущением, что мои губы всё ещё помнят его. Вкус, тепло, давление — всё это осталось где-то на грани реальности, пульсируя в такт проклятой связи. Редиска спала у меня на коленях, свернувшись клубочком, и даже она, кажется, чувствовала, что что-то изменилось.

— Это опять был сон? — спросила Мила тихо, боясь ответа.

— Общий сон. Как и прошлый раз. Только... другой.

— Другой — это мягко сказано. Ксев меня... нас... он был почти нежным. В конце.

— Да, в конце, — согласилась я. — А в начале...ух!

— В начале он был зверем. Но зверем, который хотел, чтобы нам было хорошо. Странно, да?

Я не ответила. Потому что не знала, что думать. Ксев, который во сне брал меня с такой яростью, но при этом следил за каждым моим вздохом, подстраивался под каждое движение... Это был не тот Ксев, что полоснул меня кинжалом. И не тот, что смотрел с ледяной ненавистью в камере. Это был кто-то третий. Тот, кого он прятал глубоко внутри.

Люк открылся около полудня. Но вместо Ксева на лестнице появился незнакомец — старик в длинной серой мантии, с посохом, расписанный рунами, и глазами такими светлыми, что казались почти белыми. За ним маячили двое стражников.

— Ведьма Белинда, — произнес старик, и его голос звучал как скрип старой двери. — Или та, кто себя так называет. Меня зовут Орвин. Я — маг королевского совета. Принц Ксев попросил меня изучить ваш... феномен.

— Феномен? — переспросила я, поднимаясь. — Звучит как название для циркового уродца.

Старик не улыбнулся. Он просто смотрел на меня своими бледными глазами, и от этого взгляда мне стало не по себе.

— Выходите. Осмотр займет некоторое время.

Меня вывели не в пыточную, а в небольшую комнату, больше похожую на кабинет лекаря. Стол, пара стульев, на стене — герб королевства, его брата, ледяной дракон. И Ксев.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и даже не обернулся, когда я вошла. Но я почувствовала его присутствие сразу — связь завибрировала, как натянутая тетива. Он тоже это чувствовал. Я видела по тому, как напряглись его плечи.

— Садитесь, — указал Орвин на стул.

Я села. Старик достал из сумки какой-то кристалл на цепочке, несколько свитков и начал свой осмотр. Он водил кристаллом вокруг меня, шептал какие-то слова, чертил в воздухе руны, которые на секунду вспыхивали и гасли. Ксев так и не обернулся. Стоял, вцепившись в подоконник, и слушал.

— Невероятно, — наконец произнес Орвин, убирая кристалл. — Истинная связь. Древняя, чистая, неразрывная. Я думал, такие вещи остались только в легендах. Даже у вашего брата не такой накал.

— Что это значит? — резко спросил Ксев, наконец поворачиваясь.

В его глазах была такая буря, что я поежилась. Усталость, ярость, отчаяние — и всё это замешано на лютой ненависти к одному моему имени.

— Это значит, ваше высочество, — спокойно ответил Орвин, — что вы связаны с этой женщиной на уровне самой магии и материи мироздания. Такая связь возникает раз в несколько столетий, и разорвать её невозможно. Только смерть. Причем смерть обоих одновременно. Если один умирает, второй последует за ним. Это не проклятие и не заклинание. Это сама суть ваших душ.

В комнате повисла тишина и молчание.

— Вы хотите сказать... — начал Ксев, и его голос сорвался.

— Я хочу сказать, ваше высочество, что вы обречены быть вместе. Хотите вы того или нет. Убить её вы не можете. Отпустить — тоже. Магия не спрашивает разрешения. Она просто выбрала вашу пару.

Ксев сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его лицо стало белым как мрамор в Королевском замке.

— Это... это невозможно. Я не могу быть связан с ведьмой. С убийцей.

— Я не убийца, — тихо сказала я. — Ты же знаешь теперь. Ты чувствовал. Тот кинжал... он показал правду.

— Заткнись тебе сказано! — рявкнул он, но в его голосе не было прежней уверенности. Только боль. Неприкрытая боль.

Орвин переводил взгляд с одного на другого, и в его светлых глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Я оставлю вас, — сказал он, поднимаясь. — Моя работа закончена. Дальше вы должны решать сами. Но помните: связь не терпит лжи. Она обнажает всё, даже то, что вы прячете от самих себя.

Он ушел. Стражники вышли следом. Мы остались одни — я, принц и эта проклятая тишина.

— Для тебя это, наверное, подарок судьбы, — произнес Ксев, не глядя на меня, запустив пятерню в свои белые волосы. — Истинная связь с принцем. Будешь в безопасности. Никто не тронет такую дрянь.

— Ты правда так думаешь? — спросила я, и в моем голосе прозвучала горечь. — Думаешь, я мечтала о такой судьбе? Сидеть в ледяной яме, быть пленницей человека, который ненавидит меня за то, чего я не делала? Чувствовать его боль, его ярость, его... — я осеклась, не договорив.

Ксев резко повернулся. Подошел ко мне. Остановился в шаге, и связь взорвалась горячей волной по нашим телам — я почувствовала всё. Его пульс, его дыхание, его желание — такое острое, что у меня перехватило дыхание.

— Что ты чувствуешь сейчас? — спросил Ксев хрипло. — Скажи. Ну же, сучка! Я хочу знать.

— Ты злишься, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Ты в ярости. Но не на меня. На себя. Потому что не можешь меня ненавидеть. Не так, как раньше.

— О, ещё как могу. Тебе показать?

— Нет. Не можешь. Потому что ты чувствуешь это. То же, что и я. И это сводит тебя с ума.

Ксев схватил меня за плечи — резко, больно, притянув к себе. Его лицо было так близко, что я видела его боль и метания в глазах, каждую тень под глазами, каждую морщинку от бессонных ночей.

— Если ты думаешь, что эта связь что-то меняет, ты ошибаешься, ведьма, — прошипел он. — Я всё равно найду способ избавиться от тебя. Или запру здесь навсегда.

— Запирай, — ответила я, не отводя взгляда. — Я привыкла. Сто лет в башне — чем не ледяная яма? Только там была крыса. А здесь — ты. Со своим бешенством и своим... — я запнулась, чувствуя, как его желание пульсирует в такт моему, — ...своим телом, которое хочет меня, даже когда разум ненавидит.

Он замер. Его пальцы на моих плечах дрогнули. А потом Ксев отшатнулся, будто я его ударила.

— Ты... ты невозможна.

— Я знаю, — усмехнулась я. — Мила говорит то же самое.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что со стены посыпалась штукатурка.

Я осталась одна. В комнате, где пахло его гневом и его же желанием. И где-то глубоко внутри, под слоями страха и отчаяния, шевельнулось что-то странное. То ли надежда, то ли предвкушение. Я не знала. Я вообще перестала что-либо понимать.

— Знаешь, — тихо сказала Мила, — а ведь он прав. Это звучит как приговор. Для него.

— А для меня?

— А для тебя — как шанс. Может быть, единственный. Потому что пока он связан с тобой, он тебя не убьет. А там... кто знает?

Я промолчала. Потому что она была права. И это знание грело где-то в груди, несмотря на холод каменных стен и тяжесть цепей.

***

Ночь наступила быстро. Или не быстро — я снова потеряла счет времени. Редиска принесла мне кусок сыра, украденный где-то на кухне, и мы делили его в темноте, прислушиваясь к шагам наверху.

А потом связь дернулась. Сильно, болезненно, вырывая меня из реальности.

Он звал меня. Не словами — самой своей душой. И я провалилась.

***

Мы были в его покоях. Я узнала эту комнату — видела ее обрывками в его воспоминаниях, когда связь обострялась. Большая кровать с балдахином, камин, в котором догорали дрова, на столе — недопитое вино и разбросанные свитки.

И Ксев. Стоял посреди комнаты, смотрел на меня, и в его глазах горело то, от чего у меня подкашивались ноги и пульсировал низ живота.

— Зачем ты здесь? — спросил он хрипло.

— Ты позвал, — ответила я. — Ты всегда зовешь. Даже когда не хочешь.

— Сейчас хочу, — выдохнул он, делая шаг ко мне. — Проклятие, хочу. Каждую ночь. Каждую минуту. Это сводит с ума.

— Я знаю.

— Знаешь? — Ксев усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты даже не представляешь, ведьма, каково это — хотеть ту, кого должен ненавидеть всей своей душой. Чувствовать её запах, её тепло, её... всё... и не иметь возможности ни убить, ни отпустить.

— Представляю, — прошептала я. — Потому что чувствую то же самое.

Ксев замер. Секунду. Две. А потом рванул ко мне, схватил в охапку и прижал к стене так сильно, что я вскрикнула.

— Тогда к чему эти игры, а, ведьма? — прорычал он мне в губы. — Зачем притворяться, что мы можем сопротивляться?

— Не знаю, — выдохнула я. — Наверное, потому что это единственное, что у нас осталось. Выбор. Иллюзия выбора.

— К черту выбор. Пошло оно всё в бездну, — сказал он и поцеловал меня.

Это был не тот поцелуй, как в прошлом сне. Не нежный, не изучающий. Это было яростное, голодное, безжалостное обладание. Его язык ворвался в мой рот, и я застонала, вцепилась в его рубашку, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда.

Ксев подхватил меня на руки, бросил на кровать и навис сверху, пожирая глазами. В свете догорающих углей его лицо казалось темным, опасным — жесткие скулы, сжатые челюсти, и глаза... Боже, эти глаза. В них горело всё — ненависть, желание, отчаяние и жаркая страсть.

— Разденься немедленно, — приказал он.

Я могла бы возразить. Могла бы напомнить, что я все-таки дама, а он принц и правила этикета для него и писали. А ведет он себя хуже портового забулдыги. Но вместо этого я просто стянула с себя то жалкое подобие платья, в котором меня держали, и осталась перед ним абсолютно голая. Дрожащая. Ждущая его приказов.

Ксев смотрел. Долго, жадно, не отрываясь. А потом его руки легли на мою грудь — сначала осторожно, будто пробуя, а потом сжал так, что я вскрикнула.

— Тише, — прошептал он, наклоняясь. — Тише, ведьма. Сейчас я буду тебя трахать. Долго. Пока не услышу, как ты рыдаешь от наслаждения. Поняла?

Я кивнула, не в силах говорить.

Его губы нашли мою грудь. Он кусал — не больно, но так, что по телу разбегались мурашки, и сосал, и водил языком, облизывал словно десерт, пока вершинки не стали твердыми как камешки. Его руки блуждали по моему телу, сжимая бедра, раздвигая ноги, исследуя каждую складку, каждую впадинку.

— Какая же ты сладкая, — выдохнул он мне в живот, спускаясь всё ниже. — Пахнешь так, что я схожу с ума.

Я застонала, запрокинув голову, когда его пальцы нашли меня в сокровенном месте. Мокрую, горячую, готовую для него. Он водил ими медленно, дразняще, не давая того, чего я хотела, и от этого хотелось выть.

— Пожалуйста, Ксев — выдохнула я.

— Что пожалуйста, маленькая дрянь? — усмехнулся он, поднимая голову. Его глаза горели в темноте, как у зверя. — Скажи. Ну же! Я хочу слышать.

— Пожалуйста... возьми меня. Я хочу тебя. Бери меня всю!

Он зарычал — довольно, победно — и резко перевернул меня, поставив на колени. Я оказалась в коленно-локтевой позе, абсолютно открытая, уязвимая, и это возбуждало до дрожи.

— Так и будешь стоять, ведьма, — сказал он, проводя рукой по моей спине, по ягодицам, раздвигая их. — А я буду брать тебя. Снова и снова. Пока не забудешь, как тебя зовут. Пока не останется ничего, кроме меня.

Ксев вошел сразу. Резко, глубоко, наполняя меня до самого предела. Я закричала — не от боли, от полноты ощущений, от того, что это наконец случилось. Принц двигался во мне грубо, жестко, и каждое движение отдавалось где-то в затылке сладкой судорогой.

— Кричи, ведьма, ори так, как будто я пытаю тебя, — прохрипел он, хватая за волосы и заставляя запрокинуть голову. — Я хочу слышать как ты кричишь подо мной. Стонешь, извиваешь. Ну же, давай!

Я обернулась и посмотрела в его безумные, прекрасные глаза, в которых не осталось ничего, кроме меня. А потом его пальцы с головы скользнули мне в рот.

— А теперь бери их, — выдохнул он, и я послушалась, обводя языком его пальцы, посасывая их в такт его движениям. Это было безумно. Это было грязно. Это было так правильно, что я захлебывалась от нашего желания.

Ксев двигался во мне, его пальцы двигались в моем рту, и этот двойной ритм сводил с ума. Я чувствовала, как нарастает волна, как всё тело превращается в одну сплошную точку напряжения, готовую взорваться.

— Давай, — прошептал он, отпуская меня и хватая за бедра, вбиваясь глубже, быстрее, яростнее. — Кончи для меня, ведьма. Покажи, как хорошо тебе от того, что тебя трахает твой враг.

И я кончила. С криком, с рыданиями, разлетаясь на миллион осколков. Ксев последовал за мной, в последний момент выйдя и излившись мне на спину, с хриплым, звериным стоном, в котором было всё — и облегчение, и отчаяние, и боль.

Мы рухнули на кровать, тяжело дыша, переплетенные, мокрые от пота. Его рука всё ещё лежала на моей талии, пальцы гладили кожу, будто не могли остановиться.

— Это был сон, — прошептал Ксев в тишину. — Просто сон.

— Знаю, — ответила я. — Но почему тогда я чувствую вкус тебя на губах?

Он замер. Повернулся, посмотрел на меня. В его глазах был ужас. Такой же, какой я чувствовала внутри себя.

— Потому что это реально, — сказала я за него. — Всё реально. Мы реальны. И нам это не снится.

Мы проснулись одновременно.

Я — на холодном полу своей камеры, с бьющимся сердцем и вкусом его губ. Он — в своей постели, с моим запахом на коже и моими стонами в ушах.

И на моем запястье, ещё ярче сиял маленький зеленый дракон. Точь-в-точь как у него на гербе. Метка Истинной. Навсегда.

— О, Великая Мать, — выдохнула Мила. — Что это было?

— Горячие объятия ненормального дракона. Просто больного на всю голову.

— И теперь мы с этим психом на всю жизнь? Навсегда? И даже развод не попросить?

— Угу

— Нет, он, конечно, хорош, но хочется как-то понежнее, по-романтичнее.

— Не знаю, Мила. Мне нравится его темп.

Мила зашлась в смехе, я тоже подхватила. А потом я посмотрела на зеленого дракона, пульсирующего в такт моему сердцу. На метку, которая связала меня с этим психом, как говорила моя подруга по телу, неразрывно. На проклятие, которое оказалось даром. Или дар, который оказался проклятием.

— Жить, похоже, точно будем, — ответила я. — Наверное, жарить дракон нас собрался не на огне. Будем надеяться, что он когда-нибудь перестанет меня ненавидеть. Или я перестану его хотеть. Что-то из этого.

— А если нет?

— Тогда будем гореть вместе. Как и положено Истинным.

Наверху, в замке, принц Ксев сидел на краю кровати, сжимая в руках простыню, и смотрел на свои руки, которые только что так реально облизывала ведьма. Вспоминал её стоны, крики, думал о том, как хочет повторить, а не о том, как казнить эту гадину.

— Проклятие, — прошептал Ксев, глянув на свет Луны, который лился из окна. — Ты моё проклятие, ведьма.

Но где-то глубоко внутри, там, куда он боялся заглядывать, билась другая мысль: «А может, ты моё единственное спасение».

И он не знал, что с этим делать.

-------

Приглашаю вас почитать новинки литмоба «Злодейки тоже любят»

Элль Росса

Запретная слабость злодейки

https://litnet.com/shrt/AtKZ

♥

Екатерина Самойленко

Темная сирена

Я снова потеряла счет времени, потому что единственным возможным событием за день стали его визиты. Ксев приходил каждый день. Иногда дважды. И каждый раз это была пытка.

Сначала он просто стоял и смотрел. Изучал меня внимательно, пытаясь понять, как работает эта проклятая связь. Потом начал задавать вопросы — резкие, неожиданные, требующие мгновенного ответа. Он проверял, чувствую ли я его настроение, его эмоции, его боль.

Я чувствовала. Всё. Каждую секунду.

— Что я сейчас чувствую? — спросил Ксев, войдя в камеру и остановившись в двух шагах.

— Злость, — ответила я, не поднимая головы. — И возбуждение. Как всегда, когда приходишь ко мне.

Он дернулся, будто от пощечины.

— Ты слишком уверена в себе.

— А ты слишком предсказуем, принц. Приходишь, сверкаешь глазами, задаешь одни и те же вопросы. Может, пора придумать что-то новенькое?

Ксев шагнул ко мне, схватил за подбородок, заставляя поднять лицо. Его пальцы впивались в кожу до боли.

— Я могу сделать тебе больно, ведьма. Уже не во сне.

— Уже делал. Помнишь? Кинжал. Общая боль. Не самое приятное воспоминание, но спасибо, что напомнил.

В его глазах мелькнуло что-то странное. Не злость — сожаление? Но тут же исчезло, сменившись привычной холодностью.

— Ты играешь со мной, — процедил он сквозь зубы. — Думаешь, эта связь дает тебе право?

— А разве нет? — я усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. — Ты не можешь меня убить. Не можешь пытать — сам же страдаешь. Не можешь даже уйти и забыть, потому что я приснюсь тебе ночью, в голом виде. Так что да, принц. Думаю, эта связь дает мне право. На многое.

Ксев остановился. Его пальцы на моем подбородке дрогнули, и я почувствовала волну. Такая сильная волна жара и желания, что у меня перехватило дыхание. Страсть. Чистая, голодная, неконтролируемая.

— Ты специально это делаешь? — прошептал Ксев хрипло.

— Что именно?

— Провоцируешь. Дразнишь. Заставляешь хотеть тебя.

Я медленно облизнула губы, глядя на него из-под ресниц. Мила внутри меня ахнула:

— Ты что творишь?

— Играю, — мысленно ответила я. — Если он хочет контроля, пусть получит. Только не тот, который ждал.

— А если я скажу, что хочу тебя прямо сейчас? — спросил Ксев, и его голос стал низким, опасным. — Что тогда, ведьма?

— Тогда, — я провела рукой по его груди, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, — перестань говорить. И сделай уже. Возьми меня.

И Ксев сломался.

Рванул меня вверх, прижал к стене, впился в губы поцелуем — злым, голодным, безжалостным. Я ответила тем же, вцепившись в его волосы, притягивая ближе, кусая его губы до крови.

— Тварь, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Что ты творишь…Я же не остановлюсь. Не буду ласковым с тобой никогда.

— Бери, как хочешь. Мне нравится твоя власть, принц, — ответила я, стягивая с него рубашку.

Мы упали на холодный каменный пол. Больно. Жестко. Идеально, кажется, это Мила пискнула.

Ксев и сейчас, в этой сумасшедшей реальности, не стал нежным. Ни капли. Его руки сжимали мои бедра так, что наверняка останутся синяки. Принц входил в меня резко, глубоко, без подготовки, и я кричала — от боли, от удовольствия, от того, что это наконец происходит наяву, а не во сне.

— Ненавижу тебя, — рычал он, вбиваясь в меня с яростью разъяренного зверя.

— Знаю, — выдыхала я в ответ, впиваясь ногтями в его спину. — Я тоже.

Это была не любовь. Настоящая война. Битва тел, в которой каждый хотел победить, подчинить, сломать. Он кусал мои губы, я царапала его плечи. Принц сжимал мои запястья, прижимая к полу над головой, я обвивала его ногами, заставляя войти глубже.

— Сдохнешь подо мной, ведьма, — прохрипел Ксев.

— А ты попробуй. Посмотрим, кто кого, — усмехнулась я сквозь протяжные стоны.

И принц пробовал. Снова и снова, меняя ритм, угол, глубину. Доводил до исступления и останавливался, заставляя умолять и просить его. А когда я наконец ломалась и начинала просить, буквально скулить от желания — впускал в себя мои крики, мои стоны, мои проклятия.

Оргазм накрывал нас одновременно — волной такой силы, что я на секунду теряла сознания. Или просто провалилась куда-то глубоко внутрь себя, где не было ничего, кроме этого мужчины и этой безумной связи.

Очнулась в итоге я от того, что он уже одевался.

Стоял спиной, накидывая рубашку на голые плечи, и даже не смотрел в мою сторону. А я лежала на холодном камне, в разорванном платье, в синяках, с его семенем, текущим по ногам, и чувствовала только пустоту.

— Знаешь, — произнес Ксев, не оборачиваясь, и в его голосе не было ничего. Абсолютная, ледяная пустота. — Я всегда был нежен с женщинами. Никогда не позволял себе такого. Думал, что я не такой, как мой брат. Не зверь.

Он замолчал. Секунду. Две.

— А сейчас... сейчас я просто превращаюсь в него. В Дэриана. В того, кто берет силой, не спрашивая. Видимо, с вами так и надо. С тобой, Лин, точно. Готовься к таким ночам со мной.

Он шагнул к выходу.

И тут я не выдержала.

— Эй, принц! — крикнула я ему вслед, собрав остатки сил. — Знаешь, в чем разница между тобой и твоим братом?

Он замер у двери, но не обернулся.

— Дэриан хоть знает, что делает. А ты... ты просто боишься. Боишься, что если будешь нежным, я увижу тебя настоящего. А настоящий ты — не монстр. Ты просто сломанный мальчишка, который прикрывается или отчаянным сарказмом, или неприкрытой злостью, потому что не знает, как иначе.

Тишина. Долгая, звенящая тишина окутывала нас.

А потом Ксев рассмеялся. Коротко, горько, без тени веселья.

— Лечить меня вздумала, ведьма? — спросил он, всё ещё не оборачиваясь. — Зря. Я давно неизлечим.

Дверь захлопнулась. Шаги затихли. Я осталась одна, завернулась в плед, пытаясь согреться без тепла его тела.

— Он... он правда так думает? — тихо спросила Мила. — Что он зверь?

— Думает, — ответила я, глядя в потолок. — И это самое страшное.

— Почему?

— Потому что пока он верит в это, он будет доказывать себе свою правоту. Снова и снова. А мы... мы будем платить за это своей болью.

Я закрыла глаза. На губах всё ещё был вкус его крови. На коже — запах его пота. Внутри — пульсирующая пустота, которую нечем заполнить.

— И что нам делать? — спросила Мила.

Я усмехнулась. Горько, как он только что.

— То же, что и всегда, девочка. Жить. И надеяться, что однажды он увидит. Узреет себя настоящего. И перестанет бояться.

— А если не перестанет?

— Тогда мы сгорим в этом аду вместе с ним. И будем гореть ярко. Чтобы хоть кто-то запомнил, каким он мог быть.

Где-то наверху завыл ветер. Или это был его голос? Я не знала. Я вообще перестала что-либо понимать с того момента, как вошла в это тело, в эту жизнь, в эту безумную историю.

Но одно я знала точно: теперь мы связаны. Навсегда. И даже его ненависть — это часть нашей связи. А значит, пока он ненавидит — он мой. И я не отпущу. Даже если это убьет нас обоих.

— Знаешь, — вдруг сказала Мила, — а ведь ты тоже боишься.

— Чего?

— Что он однажды перестанет ненавидеть. И тогда ты останешься одна. Без этой войны. Без этой битвы. Без него.

Я промолчала. Потому что она была права. И это было страшнее любых синяков и любой боли.

_______ Дорогие читатели, приглашаю вас в новинки литмоба «Злодейки тоже любят» ♥ Таня Драго Я тебе не подарок, Дракон! https://litnet.com/shrt/-RhY

♥

Милла Мир Измена. Бабуля vs любовница 3.0 https://litnet.com/shrt/O6y7

Ночь после той безумной схватки на полу камеры была тяжелой. Я лежала, прижимая к себе Редиску, и пыталась не думать о его словах. «Я всегда был нежен с женщинами. А сейчас просто превращаюсь в брата». Что за чушь? Его брат король, разве он будет так обращаться с Истинной? Я знала только, что Дэриан — наследник, холодный, властный, и что Ксев — бастард, рожденный от дракона и женщины из борделя. Но что между ними произошло? Почему он так боится стать похожим на него?

Связь пульсировала где-то на грани сознания — он не спал. Тоже лежал, смотрел в потолок и думал. Обо мне. О нас. О том, что случилось. Его мысли были такими громкими, что я почти слышала их буквально, и от этого хотелось выть.

— Хватит, — простонала я мысленно. — Дай поспать.

— Не могу, — ответил он. Не словами — чувствами. Усталость. Боль. И желание послать всё к черту.

А потом случилось странное.

Связь дернулась, выворачивая меня наизнанку, и я провалилась. Не в сон — в воспоминание. В ЕГО воспоминание.

Я была в борделе.

Грязном, вонючем дешевыми духами и потом, с липкими столами и полуголыми женщинами, которые смотрели на меня пустыми глазами. И я была им — маленьким мальчиком, лет трех, который сидел в углу общей комнаты, сжимая в руках деревянную лошадку, и смотрел, как его мать улыбается чужим мужчинам.

— Ксев, милый, иди спать, — говорила она, но в её голосе не было тепла. Только усталость. Только желание, чтобы он исчез, не мешал.

Он не обижался. Он привык.

Потом картинка сменилась.

Замок. Холодный, огромный, с высокими потолками и сквозняками, от которых ломило кости. Его привезли сюда, когда мать умерла. Кто-то сказал, что она заболела. Кто-то — что её убили. Он не знал правды. Знал только, что теперь он — «принц». Бастард. Лишний.

— Это твой брат, Дэриан, — представил его отец. Сухой, холодный мужчина с глазами, в которых плескалась вековая печаль.

Дэриан смотрел на него сверху вниз. Ему было лет пятнадцать, он уже был высоким, светловолосым, с идеальной осанкой и взглядом, полным презрения.

— Бастард, — произнес он, и в этом слове было столько яда, что маленький Ксев сжался. — Зачем он здесь?

— Он твой брат, — повторил отец без всякого выражения. — Ты будешь с ним заниматься. Учить. Воспитывать.

— Я не собираюсь нянчиться с отродьем шлюхи, пусть он даже от семени дракона, — отрезал Дэриан и ушел.

Ксев остался стоять посреди огромного зала, сжимая в руках ту самую деревянную лошадку, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Такая знакомая. Такая привычная.

Годы пролетали перед глазами, как страницы старой книги.

Насмешки. Тычки. Слова, которые ранили больнее ножа. «Бастард». «Шлюхин сын». «Запасной». Дэриан не бил его — он был слишком благороден для этого. Он просто не замечал. Игнорировал. Смотрел сквозь, как на пустое место.

Ксев учился выживать. Становился быстрее, хитрее, незаметнее. Он научился улыбаться, когда хотелось плакать. Научился шутить, когда внутри всё горело. Научился быть тем, кого никто не воспринимает всерьез, потому что это было безопасно.

А потом появился Эдриан.

Единственный, кто посмотрел на него как на человека. Не как на бастарда, не как на принца — просто как на парня, с которым можно выпить, посмеяться, подраться на мечах.

— Ты нормальный, Ксев, — говорил он, хлопая его по плечу. — Забей на всех. Ты — нормальный.

Они стали друзьями. Настоящими. Такими, ради которых умирают. И Ксев впервые за долгие годы почувствовал, что он не один.

А потом пришла она.

Та, другая Белинда. Моя половина. Не самая лучшая.

Я видела это глазами Ксева. Лес. Засада. Ведьмы — десяток, в черных балахонах, с алыми глазами. И она в центре. Моя темная половина. Безумно красивая в своей власти.

— Принц-бастард, — пропела она, накинув на Ксева ошейник против оборота в дракона, и в её голосе звучало такое удовольствие, будто она снимала сливки с десерта. — Как мило. И с ним — его маленький друг.

— Отпусти его, — прохрипел Ксев. Он был ранен, истекал кровью, но пытался встать, заслонить собой Эдриана. — Я убью тебя, тварь!

— Ха! Убьет он. Моли, чтобы я его отпустила. Ну же. Умоляй на коленях, никчемный бастард, — усмехнулась она. — Зачем? Мне нужна жертва. Сильная, чистая, молодая. Идеально подходит. А ты, зеленоглазый, пригодишься мне еще. Тебя не могу пустить на такие вещи.

Она подошла к Эдриану. Тот смотрел на неё с вызовом, не отводя взгляда. Он не боялся. Знал, на что шел. Белинда впилась в его губы. Горько, страстно, смертельно. Эдриан замычал, пытался уйти от ее объятий. Но это уже было невозможно.

— Ксевушка, скажи своему приятелю: «Прощай, мой маленький друг», — прошептала она и положила руку ему на грудь.

Эдриан закричал. Не громко — страшно. Так, что у Ксева остановилось сердце. А потом его друг просто... рассыпался. В прах. В ничто. Осталась только куча пепла на траве и её улыбка — довольная, сытая, страшная.

— Ненавидь меня, принц. Всей душой. Это нужно для нашей истории. Ты сгоришь в ненависти, — сказала она, исчезая в тени. — Мечтай убить меня и твой братец Дэриан сделает ошибку. И все вы, драконы, сдохнете, захлебнетесь в своей собственной крови. Так что да, ненавидь меня так люто, чтобы сгорало твое сердце в этой тьме. Это сделает тебя сильнее. А когда-нибудь мы встретимся снова. И тогда посмотрим, кто кого. Если тьма не поглотить тебя полностью.

Я вынырнула из воспоминания с криком. Смех моей второй половины так и стоял в моих ушах. В моем сознании.

Сидела на холодном полу камеры, вся мокрая от пота, и дрожала так, что зубы стучали. Редиска испуганно пищала, тычась мордочкой в мою руку. Мила внутри меня рыдала — по-настоящему, навзрыд, захлебываясь чужим горем.

— Он... он видел это, — всхлипывала она. — Видел, как его друг умирает. Как рассыпается в прах. И она... твоя половина... она наслаждалась.

— Я знаю, — прошептала я, вытирая слезы. — Это…так больно. Она не убила Ксева, чтобы он слетел с катушек. Сумасшедший дракон способен уничтожить все вокруг.

— И он никак не понимает, что ты это не она. Не та, что способна сделать из человека кучу пепла.

— Да, девочка. Не понимает. Или не хочет понять.

— И мы ничего не можем сделать, чтобы доказать обратное.

Я молчала. Потому что она была права.

А потом связь дернулась. Сильно, болезненно, выворачивая наизнанку. Он почувствовал. Мою жалость. Моё сострадание. Мою боль за него.

И это разорвало его.

— НЕТ! — заорал он где-то наверху, и я услышала грохот через все стены замка — он швырнул что-то тяжелое об стену. — НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ МЕНЯ ЖАЛЕТЬ!

Его ярость хлынула по связи таким потоком, что я задохнулась. Она была не холодной, как обычно. Горячей. Выжигающей. В ней смешалось всё — стыд за то, что я увидела его слабость, гнев на себя за то, что не смог защитить друга, ненависть ко мне за то, что я теперь это знаю, и отчаяние — такое глубокое, что ему не было дна.

— Ты не имеешь права! — кричал Ксев, и я слышала, как он мечется по комнате, круша всё на своем пути. — Ты не имеешь права лезть мне в голову! В мою память! В мою боль!

— Я не лезла! — закричала я в ответ, понимая, что он слышит. — Это связь! Она просто... показывает мне!

— ЗАМОЛЧИ! УЙДИ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ!

Я почувствовала, как он падает на колени. Как его руки сжимают голову. Как внутри него всё горит, плавится, кричит.

— Я ненавижу тебя, — прошептал Ксев, и в этом шепоте не было злости. Только боль. Откровенная, незащищенная, выжженная. — Я ненавижу тебя за то, что ты это видела. За то, что ты теперь знаешь. За то, что... за то, что тебе не всё равно. Ненавижу даже за то, что ты не она. Я не могу тебя придушить!

Последние слова ударили меня под дых.

— Мне жаль, — прошептала я, и слезы снова потекли по щекам. — Мне правда очень жаль, Ксев.

— Не надо, — выдохнул он. — Не надо меня жалеть. Я не вынесу этого, ведьма.

И связь оборвалась. Резко, будто кто-то перерезал нить. Я осталась одна в темноте, с его болью, въевшейся в каждую клетку, и с осознанием, что теперь всё изменилось.

— Он не монстр, — тихо сказала Мила. — Никогда не был.

— Знаю.

— Он просто ребенок, которого никто не любил. Который видел смерть друга и не смог ничего сделать. Который всю жизнь доказывал, что он чего-то стоит.

— Знаю.

— И теперь мы — часть его боли. Его проклятие. И его... надежда?

Я не ответила. Потому что не знала. Знала только одно: теперь, когда я увидела его настоящего, я не смогу относиться к нему по-старому. Не смогу ненавидеть. Не могу презирать. Смогу только... ждать. И надеяться. Что однажды он позволит себе быть нежным. Не врагом. Не палачом. Просто... собой. Тем Ксевом, который сидит внутри за стенами ненависти, боли, масками сарказма, которые он расточает при дворе.

Где-то наверху, в разгромленной комнате, принц Ксев сидел на полу среди осколков и обломков, сжимая в руках тот самый кинжал, которым когда-то резал меня. Он смотрел на свое запястье — на зеленого дракона, пульсирующего в такт сердцебиению — и чувствовал, как внутри разрастается что-то новое. Что-то, чему он не смел дать имя.

— Проклятие, — прошептал он в пустоту. — Ты моё проклятие, ведьма. Я хотел бы вырезать эту проклятую метку. Но как я могу. Как когда-то Дэриан не мог избавить свою истинную от моей метки, так как я сейчас не могу убрать тебя, Лин. Ты моя судьба и мое проклятие. Дракон принял тебя. А кто я, чтобы спорить со своей сутью?

♥♥♥ Приглашаю вас в новинки литмоба «Злодейки тоже любят» ♥ Доминика Шер Главные героини лишь помеха

https://litnet.com/shrt/QAaO

♥

Ольга Баринова Черная метка для графини

https://litnet.com/shrt/u3m4

— Ты издеваешься.

Я смотрела на платье, которое мне сунули в руки, и пыталась понять, это шутка или очередной способ унижения. Серое, мешковатое, явно с чужого плеча, с выцветшими кружевами и пятном на подоле. Идеальный наряд для «трофея», как он выразился.

— Одевайся, — бросил Ксев, стоя ко мне спиной у двери камеры. — У нас ужин. Семейный. Будешь присутствовать в качестве... экзотического дополнения.

— В качестве кого? — переспросила я, натягивая это безобразие через голову. — Чучела? Женщина на час, как Мила только что сказал. Или просто живой иллюстрации того, как принц развлекается с пленницами?

Ксев резко обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — то ли злость, то ли... ревность? Но тут же погасло.

— Будешь сидеть тихо, улыбаться и не отсвечивать, — отчеканил он. — И никаких разговоров. Поняла? Особенно с королевой.

— А если я захочу в туалет? Тоже молча терпеть?

— Боги, ты невыносима, — он схватил меня за руку и потащил к выходу. — Пошли. И без фокусов.

Замок вечером выглядел совсем иначе. Не мрачным, а почти уютным — факелы на стенах, теплые ковры под ногами, где-то вдалеке смех и звон посуды. Меня вели через анфилады комнат, мимо нарядных слуг, которые провожали нас любопытными взглядами, и я чувствовала себя диковинным зверем, которого ведут на ярмарку. На продажу или на убой.

— Только не опозорься, — заныла Мила. — Не ляпни чего-нибудь.

— Я вообще молчать буду, как рыба об лед. Сама не ляпни.

— Я в тебе, забыла? Если я ляпну, это ты ляпнешь.

— Замечательно. У нас прямо ковен в голове.

Ксев толкнул дверь, и мы вошли.

Небольшая столовая, камин, накрытый стол, и за ним — двое. Я сразу узнала Дэриана по описаниям Ксева и по тем обрывкам воспоминаний, что видела в его голове. Светловолосый, с идеальной осанкой и взглядом, который мог заморозить вулкан на южных границах его королевства. Рядом с ним сидела женщина — молодая, с живыми глазами и легкой улыбкой, которая делала ее почти... народной, то есть совсем не королевских кровей. Не как этих чопорных аристократок, которые обычно пялятся на ведьм и надувают губки.

— Добрый вечер, — произнес Ксев с ледяной вежливостью, подталкивая меня вперед. — Позвольте представить вам мой… трофей. Белинда, последняя ведьма ненавистного нам ковена, собственной персоной. И моя Истинная по совместительству.

Я споткнулась о край ковра — то ли специально, то ли от неожиданности. Ксев машинально дернулся, чтобы поддержать, но тут же отдернул руку, сделав вид, что ничего не было. А я чуть не расхохоталась. Ну надо же, принц-инквизитор, а рефлексы выдают.

— Прошу к столу, — добавил он, усаживая меня на стул напротив этой парочки. — Посмотрим, как пожирательница снов ест обычное жаркое. Или ты питаешься только кошмарами, ведьма?

Я подняла на него глаза. Хотелось сказать что-нибудь едкое, но я вспомнила про обещание молчать и просто опустила взгляд в тарелку.

Дэриан смотрел на меня так, будто я была заразной. Холодно, оценивающе, как будто мне здесь не место. Рядом с ним королева — Лия, как я поняла — наоборот, разглядывала меня с открытым любопытством. И в её глазах не было ни страха, ни презрения. Только... понимание? Странно.

— Ты уверен, что это разумно, брат? — спросил Дэриан, не сводя с меня взгляда. — Приводить ее сюда, к нам, к...

— К вам? — перебил Ксев, усмехнувшись. — Не волнуйся, она не опасна. Я контролирую каждый ее шаг. К тому же, — он бросил на меня быстрый взгляд, — ей интересно посмотреть на настоящую семью. У неё же своей никогда не было. Правда, ведьма?

Я промолчала. Просто смотрела в тарелку и считала про себя до ста.

Подали жаркое. Запах был такой, что у меня свело желудок — я не ела нормальной еды с тех пор, как оказалась здесь. Но прикасаться к еде в такой компании было выше моих сил. Я сидела, как истукан, и гипнотизировала кусок мяса.

И тут случилось странное.

Лия, поправляя салфетку, вдруг наклонилась ко мне. Так близко, что я почувствовала запах её духов — легкий, цветочный, совсем не такой, как у здешних аристократок, которые душатся так, что за версту несёт.

— Я знаю, каково это — быть не отсюда, — шепнула она так тихо, что услышала только я. — Держись. Мы что-нибудь придумаем.

Я замерла. Внутри всё перевернулось. Она знает? Она тоже? Но времени удивляться не было — Ксев, сидевший напротив, вдруг резко отодвинул стул.

— Лия, что ты ей шепчешь? — спросил он, и в его голосе звенела сталь. Глаза потемнели, став почти черными. — Какие-то секреты от меня?

— Я просто спросила, не хочет ли она попробовать пирожок, — спокойно ответила Лия, и я мысленно восхитилась ее выдержкой. — Или это запрещено? Ты теперь и за разговорами следишь? Не думала, Ксев, что чувства могут тебя превратить в тирана.

— Я…Лия, я слежу за её разговорами, — Ксев поднялся, обошел стол и схватил меня за руку, рывком поднимая со стула. — Ужин окончен. Мы уходим.

— Ксев, прекрати, — начал Дэриан, но было поздно.

Меня уже тащили к выходу, и я едва успела обернуться и бросить на Лию благодарный взгляд. Она кивнула — едва заметно, но я поняла: у меня есть союзник. Хотя бы один.

Дверь за нами захлопнулась с такой силой, что, кажется, в столовой что-то упало.

— Пусти, — прошипела я, пытаясь вырвать руку. — Больно же!

— Больно? — он резко развернул меня к себе, прижал к стене. — А не больно было смотреть, как ты с ней переглядываешься, мысленно давая понять, что я ничтожество? Тот, кто унижает тебя в клетке. Как будто себе на потеху, подпитываю свою ненависть и варюсь в этой тьме. Это вы друг другу шептали? Ты смотрела на Лию как на свою спасительницу!

— А разве не так, принц? Она хотя бы ведет себя как человек. Даже ее муж нормальный дракон, а не как ты... Бешеный! — выкрикнула я ему в лицо. — Ты совсем озверел!

Ксев замер. Его глаза метались по моему лицу, и в них было что-то... странное. Не злость. Боль? Ревность? Я не успела понять — он снова схватил меня за руку и потащил дальше.

— Идем. Ты ещё не отработала своё присутствие и вкусный ужин.

Ксев привел меня в дворцовую купальню. Она оказалась роскошной. Мрамор, бассейн с горячей водой, пар, ароматные масла — всё, как в дорогих спа, только без успокаивающей музыки и приветливых массажисток, как поделилась со мной Мила. Вместо этого великолепия передо мной стоял совершенно злой Ксев, который скинул камзол и теперь стоял в одной рубашке, расстегнутой до пояса, и смотрел с вызовом.

— Раздевайся, — приказал он.

— Что? — я опешила.

— Что слышала, ведьма. Сейчас будешь меня мыть. Это часть твоей... повинности. Как трофей буду тебя использовать.

Я хотела рассмеяться ему в лицо. Хотела послать куда подальше. Но что-то в его глазах остановило меня. Там не было жестокости. Там была усталость. И странная, почти детская потребность в том, чтобы кто-то... позаботился.

— Он же издевается, — возмутилась Мила. — Пошли его!

— Погоди, — ответила я. — Дай подумать.

Вместо этого я стянула неудобное платье, скинула нательное белье и шагнула к нему. Медленно, глядя в глаза, взялась за край его рубашки и потянула вверх. Он не двигался, только смотрел, и в этом взгляде было столько напряжения, что воздух между нами, кажется, искрился.

Рубашка упала на пол. Я провела руками по его груди — горячей, влажной от испарины, с дорожкой темных волос, уходящей вниз. Он вздрогнул, но промолчал.

— Садись, — сказала я, кивнув на край бассейна.

Он сел. Я зачерпнула воды, налила в ладонь ароматного масла и начала мыть его. Медленно, тщательно, проводя руками по плечам, по спине, по груди. Ксев сидел неподвижно, только мышцы перекатывались под кожей, выдавая напряжение.

— Вина, ведьма, — выдохнул он, указывая на столик у стены.

Я взяла кубок, поднесла к его губам. Он пил, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц, и в этом взгляде было что-то, от чего у меня заныло внизу живота и ноги сами себя не слушались.

— Ты специально это делаешь? — спросил он хрипло, когда я поставила кубок.

— Что именно?

— Ведешь себя так... покорно. После всего, что было.

Я усмехнулась, продолжая водить руками по его коже.

— А ты специально пытаешься меня унизить? Чтобы доказать себе, что я — трофей, а не... что-то большее?

Ксев резко схватил меня за запястье.

— Ты не можешь быть чем-то большим. Ты — ведьма. Я — инквизитор. Уже говорил тебе. И не надейся, что метка что-то изменит. Я найду способ ее убрать.

— Ну-ну! Вперед, принц, — резко выдохнула, глядя ему прямо в глаза.

Он замер. Секунду. Две. А потом рванул меня к себе, прижимая лицом к своей груди. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сбивчиво, не так, как у человека, который контролирует всё.

— Зачем ты это делаешь? — прошептал он мне в волосы. — Зачем ты... не ненавидишь меня? После всего, что я делаю с тобой? А, Лин?

Я подняла голову, посмотрела на него. В его глазах не было той ледяной брони, которой он всегда прикрывался. Только усталость. И боль. И надежда, которую он сам, кажется, боялся признать.

— Потому что я видела тебя настоящего, — ответила я. — Того мальчика, который сжимал деревянную лошадку. Который потерял друга. Который всю жизнь доказывал, что он чего-то стоит. И знаешь что?

— Что, дурная баба?

— Ты уже стоишь моих слез, моей покорности. Просто так. Без всех условий.

Ксев смотрел на меня долго. Очень долго. А потом его рука легла на мои волосы, захватив пальцами мой затылок и притягивая меня к своим губам, и он поцеловал — не как враг, не как палач, а как мужчина, который наконец позволил себе быть уязвимым.

В купальне было жарко, пахло маслами и паром, и этот поцелуй был совсем не похож на те, что были раньше. В нём не было борьбы. Только тишина. И что-то, чему я не смела дать имя.

— Ты сведешь меня с ума, ведьма, — прошептал он, отрываясь.

— Уже свела, — ответила я. — И, кажется, это только начало, принц.

Ксев усмехнулся и погладил меня по волосам.

— Тогда иди сюда. Будем сходить с ума вместе. Я не выдержу больше воздержания и этих снов. Пора трахать тебя только наяву, ведьма.

И я пошла. Потому что выбора у нас всё равно не было. А может, это и был наш единственный шанс — не на ненависть, не на войну, а на что-то другое. На что-то, чему нет названия, но что пульсирует в груди каждый раз, когда мы рядом.

Где-то в замке спала маленькая Аэлин, дочь Дэриана и Лии. Где-то в своих покоях эта странная парочка, наверное, тоже мирилась после ужина. А здесь, в купальне, двое врагов учились быть просто людьми. И это было страшно. И это было прекрасно.

— Знаешь, — вдруг сказала Мила, — кажется, у нас есть шанс.

— На что?

— На то, чтобы остаться в живых. И не сойти с ума.

Я усмехнулась, прижимаясь к Ксеву, чувствуя, как его руки обнимают меня в ответ.

— Посмотрим, девочка. Посмотрим. Все возможно в этом драконьем мире!

Вино было кислым. Или это горечь во рту делала его таким? Ксев уже не различал. Третья бутылка стояла наполовину пустая, а мысли всё не желали успокаиваться.

Разговор с Лией застрял в голове, как заноза. «Она не та, за кого ты её принимаешь». «Часть ее из моего мира». «Дай ей шанс». Лия говорила это с такой убежденностью, что Ксев почти поверил. Почти.

А потом всплыло лицо Эдриана. Его друг, его правая рука, единственный, кто смотрел на бастарда не как на запасного принца, а как на человека. Эдриан, рассыпавшийся в прах от руки той, другой Белинды. Той, что была частью нынешней. И вдруг она там еще есть, внутри. В сердце. И когда он довериться, ведьма откроет свое истинное лицо под маской красивой попаданки из мира королевы Лии.

— Нет. Я должен ее держать на расстоянии и ненавидеть, даже если дал себе слабину в купальне, — прошептал Ксев, пригубив очередную бутылку вина.

Но ненавидел ли он? Или боялся? Боялся, что Лия права. Что эта, нынешняя, с ее вызовом и болью в глазах, действительно не та. И тогда вся его месть, вся его жизнь, построенная на ненависти, — просто дурацкая ошибка. А он не мог ошибаться. Не имел права.

Он допил бутылку и швырнул её в камин. Стекло разлетелось с весёлым треском, и в этом звуке было что-то освобождающее. Ноги сами понесли его в подземелье.

Камера встретила его тем же запахом сырости, но и новым запахом — моим запахом. Тонким, едва уловимым, запахом трав и леса, который даже подземелье не смогло перебить, и Ксев чувствовал его даже сквозь жуткий перегар. Связь пульсировала в висках, предупреждая, что я здесь, близко, и что ведьма не спит.

Дверь распахнулась с грохотом, от которого, наверное, проснулись даже крысы в соседних камерах. Я сидела на полу, привалясь спиной к стене, и даже не вздрогнула. Только подняла на него глаза — усталые, с темными кругами, но с тем же вызовом, который он ненавидел и который, чёрт возьми, его заводил.

— Явился, — высказалась я без удивления. — Пьяный. Какая романтика. Прямо сказка «Красавица и Чудовище», про которую мне говорила Мила, только чудовище здесь явно не ты.

— Опять много говоришь, ведьма. Мне надо каждый раз занимать твой развратный ротик, — рявкнул Ксев, но слова вышли невнятными.

— Ну ты на это легко способен, ненасытный дракон, — я усмехнулась, даже не думая вставать. — Опять пришел доказывать, какой ты страшный инквизитор? Наказывать меня своим…эм, ладно. Мне уже это надоело, Ксев. Честно. Ты приходишь, бесишься, мы трахаемся, ты уходишь, я сижу и считаю синяки. Эту балладу про дракона и ведьму уже наизусть выучила. Что дальше, дорогой?

Ксев рванул ко мне, схватил за ворот платья (красивого, нового, теплого, которое принесла Лия, а не он — эта мысль его кольнула особенно больно) и рывком поставил меня на ноги.

— Ты думаешь, это игра? — прошипел он, приблизив лицо к моему лицу. — А, сучка? Ты думаешь, я прихожу сюда развлекаться?

— А что же? — я не отводила взгляд, хотя в моих глазах плескалась такая усталость, что у Ксева на миг сжалось сердце. — Любить меня? Заботиться? Ну да, конечно. Прямо образцовый ухажер.

— Ты убила моего друга, — выплюнул он, и слова обожгли горло. — Эдриана. Ты видела его? Нет, ты не видела. А я видел. Как он рассыпался в прах. Как смотрел на меня перед смертью. Я должен был его спасти, а ты...

— Припадочный, я не она! Как же ты достал! — Я вдруг взорвалась, вырываясь из его хватки. Ударила его в грудь — слабо, по-женски, но с такой яростью, что он отшатнулся. — Сколько можно?! Я не та тварь, что убила твоего друга! Я Лина и Мила! Часть меня из мира, где нет магии, где люди ходят на работу и пьют кофе в пластиковых стаканчиках, где самое страшное преступление — изменить с женой босса! И другая из башни, сидела сто лет и еще бы сидела, если бы дурь не совершила. Я не выбирала это тело, не выбирала эту жизнь, не выбирала тебя, придурок! Но ты продолжаешь видеть во мне монстра, потому что тебе так удобно! Потому что если я не монстр, то вся твоя ненависть — просто дым, и ты остаешься один на один со своей болью, а этого ты не выносишь! Изнеженный дракончик!

Я задыхалась, по щекам текли слезы, но в глазах горел тот самый огонь, от которого у Ксева всё внутри переворачивалось.

— Ты трус, Ксев, — закончила я тихо. — Самый настоящий трус. Боишься посмотреть правде в глаза.

Мир рухнул.

Ксев не помнил, что он делал дальше. Руки сами сжались на моих плечах, прижимая к стене. Он чувствовал, как под пальцами пульсирует мой пульс, как бьётся мое сердце — часто, испуганно, но не сломлено. Я смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было страха. Только та самая, бесячая, восхитительная ярость.

— Ты ничего не знаешь, — прохрипел он. — Ничего, Лин.

— Я знаю, что ты целовал меня так, будто я воздух, — ответила она. — Знаю, что твои руки дрожат, когда ты меня трогаешь. Знаю, что ты ненавидишь себя за то, что хочешь меня. И знаешь что? Мне плевать. Делай что хочешь. Бей, трахай, убей — мне уже всё равно.

Я взяла и плюнула ему в лицо.

И Ксев сломался окончательно.

Он впился в мои губы поцелуем, в котором не было ничего общего с нежностью. Это был укус, битва, попытка стереть грань между ненавистью и чем-то другим. Мои зубы тут же впились в его нижнюю губу — сильно, до крови. Медный привкус заполнил рот, и от этого желание стало только острее.

Я царапалась. Серьёзно, мои ногти оставляли глубокие борозды на его спине, на плечах, на груди. Он чувствовал, как по коже течет кровь, и это было правильно. Это было честно. Я не сдавалась, не прогибалась, не становилась жертвой — я дралась. Как равная.

— Ненавижу, — выдохнула я ему в рот, кусая снова.

— Наконец-то! Хочу тебя снова, — ответил он, рванув ткань моего нового платья. Чтоб его!

Я осталась в одной сорочке — тонкой, просвечивающей, под которой угадывалось каждое движение. Моя грудь вздымалась, соски затвердели от холода или возбуждения — какая разница. Ксев накрыл их ртом по очереди, вбирая в себя, посасывая, покусывая, пока я не выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его волосы.

— Сильнее, — прошипела я. — Не смей быть нежным, слышишь? Я не вынесу, если ты сейчас будешь нежным.

— Я и не собирался.

Ксев развернул меня, прижал лицом к стене, задрал сорочку до талии. Я была уже совершенно мокрая, готовая, и когда он вошел — резко, глубоко, одним движением — и мы оба закричали. От боли? От удовольствия? Уже не разобрать.

Ксев вбивался в меня с яростью разъяренного зверя, а я отвечала каждым движением, подаваясь навстречу, в такт его движениям. Мои стоны смешивались с его рычанием, в камере пахло потом, кровью и чем-то первобытным, древним, что было сильнее любых слов.

— Я затрахаю тебя до обморока, ведьма, — прохрипел он, сжимая мои бедра до синяков.

— Попробуй, придурок, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы. — Посмотрим, кто кого.

Ксев перевернул меня, уложил на холодный камень, набросился сверху. Я обвила его ногами, впиваясь пятками в поясницу, заставляя войти глубже. Мои руки скользили по его спине, оставляя кровавые следы, мои зубы впивались в плечо, и это было так правильно, так чертовски правильно, что Ксев забыл, кто он, где он, зачем он здесь.

Осталась только я. Только мое тело под ним, только мой запах, только мои крики, когда оргазм накрыл нас одновременно — волной такой силы, что на миг потемнело в глазах.

Ксев рухнул рядом, тяжело дыша. В камере повисла тишина, нарушаемая только нашим сбивчивым дыханием. Я лежала на камнях, разметав руки, и смотрела в потолок. На моем теле снова расцветали синяки — его следы, его отметины. На его спине кровоточили царапины — мой ответ.

— Знаешь, — вдруг сказала я тихо. — Мила говорит, что никогда не думала, что она может умрет в фэнтези. В ее книжках она представляла всё иначе. Там были эльфы, красивые платья и герои, которые спасают мир. А тут... — я слабо усмехнулась. — Тут мы с ней вечно голые или в разорванном платье, все тело в синяках, воняем подземельем и трахаемся с принцем, который достал до печенки. Жизнь — та еще шутница.

Ксев молчал. Он просто лежал и слушал мой голос, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не от жалости — от осознания, что я настоящая. Что он видел правду. Что я не вру. Что королева Лия тоже права. Что я, женщина — не та, что убила Эдриана. Что я — просто жертва, запертая в чужом теле и в чужой войне.

Он встал, молча набросил на меня свой плащ, который каким-то чудом еще держался на плечах, и вышел, не сказав ни слова.

Через несколько мгновений в камеру принесли новое платье. Теплое, шерстяное, удобное. Ай да принц!

***

Утром я проснулась от странного ощущения — будто за мной наблюдают. В камере никого не было, но на полу стояла небольшая глиняная плошка с пахучей мазью, кувшин чистой воды и одеяло с новым тюфяком. Рядом — краюха хлеба, завернутая в ткань, и яблоко.

Ксева не было. Только этот молчаливый набор, говоривший больше любых слов.

Я смотрела на мазь, и по щеке катилась слеза, которую не могла остановить. Не от боли. А от того, что впервые за всё время моей жизни кто-то проявил заботу. Пусть молча, пусть через силу, но проявил.

— Знаешь, — тихо сказала Мила, — кажется, лёд тронулся.

— Или мы просто обе сошли с ума, — ответила я, размазывая слезу по щеке. — Но... спасибо. Ему. И тебе.

— Не за что, дуреха. Мы же теперь одна команда. Но ему не говори спасибо, пусть мучается, злодей.

Я взяла плошку с мазью, вдохнула запах трав и почему-то улыбнулась. Искренне, тепло, сквозь слезы.

В это время Ксев сидел у камина и смотрел на свои руки. Руки, которые шлепали, царапали, сжимали — и которые сегодня утром, дрожа, поставили плошку с мазью у моей двери. Он не понимал, что с ним происходит, и при этом не хотел это останавливать. Не хотел убирать метку и искать пути как избавиться от невыносимой ведьмы.

— Не смогу без твоей ненависти, ведьма, — прошептал Ксев.

И в ответ, через связь, пришло тёплое, слабое, почти невесомое: «Знаю. Я тоже не смогу. Но, кажется, вместе как-то легче. Да?».

Ксев замер. А потом его лицо тронула почти незаметная хитрая улыбка.

Всё началось с того, что я проснулась с чужой песней в голове.

Не той, что Мила напевала под нос, когда думала, что я не слышу. И не колыбельной, которой мать когда-то укачивала меня в другой жизни, пахнущей полынью и лунным светом.

Песня была чужой. Старой. И воняла гарью.

— Белинда приходила, — позвала я Милу, но внутри было тихо. Моя соседка по телу спала, свернувшись где-то в глубине сознания, и даже не шевелилась.

А песня звучала. Тягучая, на древнем наречии, слова которого я не понимала, но которые заставляли ныть зубы и вибрировать метку на запястье. Я села на тюфяке, прижимая к груди Редиску, и вгляделась в темноту камеры.

В углу, там, куда не доставал свет факелов, лежало то, чего вчера точно не было.

Зеркало.

Маленькое, ручное, в оправе из почерневшего серебра. Я не прикасалась к нему, но уже знала — оно ждет. Сто лет в башне научили меня распознавать магию, даже когда я ее не чувствовала. Эта вещь дышала. Медленно, тяжело, как больной при смерти, который никак не может умереть.

— Дракон меня сожри, это зеркало Белинды, — прошептала я вслух, практически прохрипела, голос казался чужим. — Как оно тут оказалось!

Редиска фыркнула и спряталась под тюфяк.

Я не позвала стражу. Не крикнула Ксева, хотя знала — он в замке, и связь пульсирует где-то на границе сознания, готовая откликнуться на любой мой зов.

Я просто смотрела на зеркало и слушала песню.

***

Ксев нашел меня в той же позе спустя час.

Он спустился в камеру без стражников — теперь он всегда приходил один, и это было единственным признаком того, что что-то между нами изменилось — и замер на пороге, почувствовав это раньше, чем увидел.

— Что это? — спросил он, и голос его сел. — Откуда это здесь, ведьма?

— Не знаю, — ответила я, не отрывая взгляда от зеркала. — Оно как-то само. Или я её призвала. Не знаю.

— Кого?

Я наконец посмотрела на него. В слабом свете факелов его лицо выглядело напряженным, задумчивым, но я чувствовала через связь всё. Страх. Не за себя — за меня. И это было так ново, так неправильно, что у меня защипало в глазах.

— Моей половинки. Злюка пришла. Она… она где-то здесь, Ксев. Не в теле, не в этом мире, но… близко. Я чувствую её. Она хочет, чтобы я нашла её. Или она нашла меня.

Ксев шагнул ко мне, схватил за плечи, встряхнул. Не больно, скорее отчаянно.

— Ты не будешь с ней связываться. Я уничтожу это зеркало, запечатаю камеру, найду мага, который…

— Нет.

Он замер.

— Нет, — повторила я тихо. — Ты же сам хотел знать правду. Хотел увидеть разницу. Вот он, шанс. Она где-то там, и если я смогу её найти… если мы сможем ее остановить… это будет конец. Для всех нас.

— Ценой чего? — голос Ксева дрогнул, и я увидела в его глазах то, чего не видела никогда. Не ненависть. Не ярость. Страх. Настоящий, животный страх потерять.

— Ты ведь ненавидишь меня, принц, — прошептала я, касаясь его щеки. — Ненавидишь за то, что я — часть её. За то, что ношу в себе ведьмовское начало. За то, что связана с ней судьба. Так почему ты боишься? С чего вдруг такая паника в твоих зеленых глазах? А?

— Потому что, — он перехватил мою руку, прижал к своей груди, к сердцу, которое колотилось как бешеное, — потому что если ты сейчас исчезнешь, я останусь один. Со своей ненавистью. Своей местью. И мне нечем будет это заполнить. Понимаешь?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Мила, проснувшаяся от громких мыслей, всхлипнула где-то в глубине.

— Ксевушка нас боится потерять, — прошептала она. — Белинда, он…

— Поняла уже, — ответила я. — Ужас какой! Пора действовать, Мил.

Я взяла зеркало.

Оно обожгло холодом. Не физически — магически, той древней, тягучей стужей, которая пробирает не до костей, а до самых внутренностей, до того, что было во мне её частью. Песня в голове усилилась, и я почувствовала, как метка на запястье начала пульсировать в такт словам.

— Найди что-нибудь, что принадлежало ей, — сказала я Ксеву, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Вещь. Кровь. Волосы. Что-то, что было её. Нужны еще вещи для ритуала. Личные.

— Зачем?

— О, Верховная! Мужчины все такие тупые или мне только такой достался? — Эй, ведьма! Я же могу…. Я резко перебила принца. — Затем, дракон, что она — часть меня. А я — часть её. Мы одна душа. Через связь, через метку, через зеркало… я смогу её увидеть. И тогда ты поймешь. Раз и навсегда.

Ксев смотрел на меня долго. Очень долго. А потом резко развернулся и вышел.

Я осталась одна с зеркалом в руках и песней, которая звучала все громче. А Мила тихо свернулась, испугавшись этих древних сил.

***

Он вернулся через полчаса.

В руках — шкатулка из темного дерева, покрытая рунами, которые я узнала бы из тысячи. Нашего ковена.

— Не открывай, — предупредил Ксев, протягивая её мне. — Там… там то, что осталось. После неё. Волосы. Кусок ткани с кровью. И… — он запнулся, и связь обожгла меня его болью, — и пепел. Эдриана. Часть его пепла, который она… который она оставила.

Я взяла шкатулку. Пальцы не дрожали. Внутри было пусто и тихо, только песня, только холод, только этот древний, тягучий зов.

— Держи меня, — сказала я Ксеву. — Когда начнется… не отпускай. Что бы ни случилось. Что бы я ни говорила. Не отпускай.

Он обхватил меня сзади, прижал к груди, и я почувствовала, как его сердце бьется где-то у моей спины. Твердое, горячее, живое. Огромное сердце дракона.

Я открыла шкатулку.

***

Никогда не вызывай то, что сильнее тебя. Запомните, девочки, никогда так не делайте.

Эту истину я выучила еще в детстве, когда Алиенора впервые показала мне круг вызова духов. «Магия, — говорила она, — не прощает слабости. Она либо подчиняется тебе, либо пожирает».

Я забыла этот урок. Или не хотела помнить.

Песня в голове стала оглушающей. Слова, которые я не понимала, вдруг обрели смысл — древний, первородный, запретный. Они вырывались из меня сами, без моего согласия, и зеркало в моих руках начало светиться. Сначала тускло, потом ярче, потом так, что пришлось зажмуриться.

— Лин? — голос Ксева был где-то далеко. — Лин, что происходит?

Я не могла ответить. Внутри меня, там, где обычно тихо сидела Мила, что-то шевелилось. Раскрывалось. Просыпалось.

Шкатулка выпала из рук. Волосы, кусок ткани, пепел — всё это взметнулось в воздух, закружилось, подхваченное ветром, которого не было в каменном мешке. А зеркало… зеркало стало окном.

Я увидела её.

Темнота. Бесконечная, первородная тьма, в которой горели алые глаза. Не глаза — две бездны, две смерти, две вечности. Она смотрела на меня из жгучей, темной пустоты, и на ее губах застыла улыбка — та самая, что я видела в воспоминаниях Ксева. Улыбка палача. Улыбка бога.

— Ах, сестра, — прошептала она, и голос её был моим, но не моим одновременно. Старым. Страшным. Слишком ужасным. — Ты так долго пряталась. Я уж думала, ты забыла, кто мы с тобой.

— Я не ты, — услышала я свой голос, но он был слабым, тоненьким, как у ребенка. — Я никогда не была тобой.

— Была. Есть. Будешь. Ты — моя слабость, Лин. Моя нежность, моя любовь. Всё, что я вырезала из себя, чтобы стать сильной. И теперь ты вернулась. И привела с собой… о, — она перевела взгляд, и я почувствовала, как Ксев дернулся за моей спиной, как его руки сжались на моей талии, — дракончика. Бастарда, который так и не научился ненавидеть правильно. Ты всё ещё помнишь меня, принц? Помнишь, как твой друг рассыпался в прах? Как молил, смотрел на тебя, а ты ничего не мог сделать?

— Заткнись, — голос Ксева был низким, вибрирующим, и я чувствовала, как внутри него закипает драконья ярость. — Заткнись, тварь.

— Обижаешь, — она рассмеялась, и смех этот разорвал тишину на тысячи осколков. — Я не тварь. Я — твоя судьба. Твоя истинная. Связанная с тобой навечно через это жалкое тело, через эту жалкую девчонку, которая возомнила, что может быть мной.

Она шагнула ко мне. Сквозь зеркало, сквозь тьму, сквозь века.

И я поняла — хочет занять его. Стереть меня. Стереть Милу. Стать единственной.

— Нет, — прошептала я, пытаясь отступить, но тело не слушалось. — Нет, ты не…

— Тише, сестра. Тише, маленькая. Ты так долго была одна. В башне. Без магии. Без силы. Без меня. А я росла. Становилась сильнее. Съедала сны, выпивала жизни, собирала магию по крупицам. И знаешь, что я поняла? Мне не хватало тебя. Моей слабости. Моей глупости. Моей способности любить. Без этого я — ничто. Просто сила, которая не знает, зачем ей быть сильной.

Её руки — теневые, сотканные из тьмы — потянулись ко мне. Я чувствовала их холод даже через зеркало.

— Вернись ко мне, Лин. Стань мной. И мы сожжем этот мир дотла. Вместе. Как в детстве. Помнишь?

Я помнила.

Это было самым страшным. Я помнила, как сидела на крыше башни, смотрели на звезды, и темная половина говорила: «Мы будем править, Лин. Мы будем самыми сильными. Потому что у нас есть мы. Обе — свет и тьма». Я помнила, как она защищала меня от старших ведьм, которые смеялись над моей худобой и слабой магией. Я помнила, как она плакала в ту ночь, когда мать умерла, и шептала: «Не оставляй меня. Ты — единственная, кто у меня есть».

Я помнила всё.

И это знание жгло сильнее её магии.

— Ты выбрала это сама, — прошептала я, и голос мой стал тверже. — Ты сама вырезала меня. Сама решила, что любовь — это слабость. Сама убила мать Ксева. Сама уничтожила его друга. Я не выбирала это. Я просто хотела любить. И меня за это наказали.

В ее алых глазах мелькнуло что-то. Не удивление. Не гнев. Что-то другое. То, что она прятала сто лет.

— Ах, Лин. Ты всё такая же наивная. Думаешь, я не помню? Думаешь, я не чувствовала, как ты плакала в башне? Как звала меня? Как просила вернуться? Я всё чувствовала. И каждую ночь я смотрела на твои сны и думала: «Может, хватит? Может, вернуть её? Может, не нужна мне эта сила, если я больше никогда не почувствую тепла?»

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было зла. Была только усталость. Бесконечная, вековая, выжженная.

— Но я не могла. Потому что если бы я вернула тебя, я бы стала слабой. А слабых убивают. Ты помнишь, что сделала Алиенора с теми, кто ослушался? Ты помнишь, как горели сестры, которые пытались сбежать? Я не хотела гореть. Я хотела быть сильной. Чтобы меня боялись. Чтобы никто никогда не посмел причинить мне боль.

— А теперь? — спросила я, и в голосе моем не было страха. Только боль. Такая же древняя, как её. — Теперь ты сильная. Все тебя боятся. Что ты чувствуешь?

Она молчала. Долго. Так долго, что я почти поверила — она исчезла.

А потом тьма в зеркале шевельнулась, и я увидела её настоящую.

Не монстра. Не Пожирательницу Снов. Просто женщину. Усталую, одинокую, с лицом, которое когда-то было моим, и с глазами, в которых не осталось ничего, кроме боли.

— Ничего, — прошептала она. — Я не чувствую ничего, Лин. Уже сто лет. И это… это хуже, чем боль. Хуже, чем смерть.

— Тогда вернись, — сказала я. — Вернись ко мне. Станем снова одним целым. Хватит бежать. Хватит убивать. Давай просто… попробуем быть снова. Вместе. Как в детстве.

Она смотрела на меня, и в её глазах что-то дрогнуло. Надежда? Страх? Я не знала. Я вообще перестала что-либо понимать.

— Поздно, — наконец выдохнула она. — Поздно, Лин. Я зашла слишком далеко. Слишком много крови. Слишком много смертей. Меня нельзя простить.

— Я не прощаю, — ответила я. — Я просто… я просто хочу, чтобы ты перестала быть одна. Как я. Как мы. Мы — одно целое, помнишь? Ты и я. Свет и тьма. Сила и слабость. Без тебя я — ничто. Без меня ты — монстр. Давай попробуем быть просто… людьми.

Она замерла. А потом её лицо исказилось.

— Нет, — прошипела она, и в её голосе вернулась та древняя, ледяная сила. — Нет. Я не стану слабой. Я не вернусь в эту клетку. Я — Пожирательница Снов. Я — та, кого боятся короли и драконы. И я не позволю какой-то жалкой девчонке…

Она рванула ко мне. Сквозь зеркало, сквозь границу миров, сквозь ту хрупкую стену, которая отделяла ее от моего тела.

Я закричала.

***

Боль была мгновенной. Она врывалась в меня, как ураган, сметая всё на своём пути. Мои мысли, мои чувства, мою любовь. Мила внутри меня завизжала и спряталась куда-то в самую глубину, а я осталась одна. Наедине с той, кто когда-то была мной.

— Ты слишком слаба, сестра, — шептала она, заполняя каждую клетку, каждую частицу моего существа. — Всегда была слаба. Любила этого конюха, позволила Алиеноре себя уничтожить. Сто лет сидела в башне и даже не попыталась вырваться. Ты никто. Ты ничто.

— Неправда. Нет, — прошептала я, но голос мой был едва слышен даже мне.

— Неправда? Тогда докажи. Скажи этому дракону, что любишь его. Скажи, что готова умереть за него. Скажи, что он — твой мир. Посмотрим, как он на это отреагирует. Посмотрим, сможет ли бастард принять ведьму. Сможет ли простить убийцу своего друга.

Она толкнула меня куда-то вглубь, а сама встала во весь рост — в моём теле, моими руками, моими губами.

— Ксев, — произнесла она. — Ксев, посмотри на меня.

Я чувствовала, как он замер за моей спиной. Как его руки сжались на моей талии, а сердце забилось быстрее. Он не понимал. Не мог понять. Для него это была я. Та же внешность, тот же голос, та же метка на запястье.

— Помнишь, как ты просил меня о пощаде? — спросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Помнишь, как стоял на коленях и умолял отпустить твоего друга? Как я смеялась, а он рассыпался в прах у тебя на глазах?

— Лин? — голос Ксева дрогнул. — Лин, что с тобой?

— Нет, милый. Не Лин. Я — та, кто убила твою мать. Та, кто уничтожила Эдриана. Та, кто заслужила твою ненависть. А твоя Лин… она слаба. Она спряталась. Как всегда. Она не сможет тебя защитить. Не сможет спасти. Только я. Я — твоя судьба. Твоя истинная. Твое проклятие.

Она рассмеялась, и смех этот разорвал тишину на тысячи осколков.

Я билась где-то внутри, пыталась вырваться, но она была сильнее. Сильнее меня. Сильнее Милы. Сильнее всех нас. Сто лет силы, сто лет магии, сто лет чужих снов и жизней — всё это давило на меня, душило, стирало в порошок.

— Знаешь, принц, — она склонила голову к плечу, и я почувствовала, как его руки дрожат, — а ведь твоя Лин думала, что сможет меня спасти. Что я просто устала. Что мне нужно тепло и любовь. Какая наивность. Какая глупость. Ты же знаешь, что таких, как я, не спасают. Их уничтожают. Или они уничтожают всех.

— Верни её, — голос Ксева стал низким, вибрирующим драконьей мощью, опасным. Я чувствовала, как внутри него закипает драконья ярость, как рвется наружу пламя. — Верни Лин. Сейчас же.

— Или что? Убьешь меня? Попробуй. Только помни — это тело твоей истинной. Убьешь меня — убьешь ее. А без неё ты… что ты, принц? Бастард. Запасной. Никто. Ты без нее — тьма. Как я. Как все мы.

Она снова рассмеялась, и в этом смехе было всё. Боль. Злоба. Отчаяние. Тоска по тому, что было потеряно сто лет назад.

— Я могла бы тебя полюбить, — вдруг сказала она тихо, и в её голосе не осталось прежней насмешки. — Если бы была другой. Если бы Алиенора не вырвала из меня всё живое. Если бы я не стала монстром. Ты красивый, Ксев. Сильный. Настоящий. Таким был и твой друг. Я помню его лицо, когда он умирал. Он не боялся. Смотрел на меня и улыбался. Сказал: «Прости её. Она не виновата. Она просто хочет быть сильной». Дурак. Как и ты.

— Заткнись, — прошептал Ксев, и в его голосе я услышала боль. Такую острую, что она пронзила даже меня, сквозь её тьму. — Заткнись, тварь.

— Заставь меня, дракон. Сделай это. Убей меня. Или… — она повернулась к нему, и я почувствовала, как её руки скользят по его груди, — или возьми. Как брал её. Как брал меня в своих снах. Ты ведь хотел меня. Всегда хотел. Даже когда ненавидел.

Она прижалась к нему всем телом, и я закричала. Изнутри. Беззвучно. Потому что не могла смотреть, как она делает это — в этом теле, этими губами, этими руками.

— Я чувствую тебя, принц, — шептала она, проводя пальцами по его щекам. — Твоё желание. Твою боль. Твою любовь. Да-да, любовь. Ты любишь её. Эту жалкую девчонку, которая даже не может постоять за себя. Ты любишь, и это делает тебя слабым. Как меня когда-то. Как всех нас.

— Ты не она, — вдруг сказал Ксев. Тихо. Спокойно. Так спокойно, что я испугалась. — Я знаю. Я чувствую разницу. Она пахнет иначе. Она… она не смотрит на меня с такой ненавистью. Даже когда я ужасен.

Её руки замерли.

— Что?

— Ты не она, — повторил Ксев. — Ты — тень. Пустота. Монстр, который боится признать, что она — часть тебя, а не ты — часть её. И я… я не буду с тобой. Никогда. Даже если это тело будет моим. Даже если ты убьешь меня. Я выбираю её. Ту, что плачет внутри. Ту, что просидела сто лет в башне и не потеряла способность любить. Ту, что даже тебя хочет спасти, хотя ты этого не заслуживаешь.

Он шагнул назад, и её руки упали.

— Ты… ты выбираешь слабую девку? — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме злобы. Растерянность. Непонимание.

— Я выбираю жизнь, — ответил Ксев. — Ту, которую ты выбросила. Ту, которую я так долго искал и видел в чужих лицах. И если для этого мне нужно простить… то я прощаю. Тебя. Её. Всех. Потому что ненависть — это не сила. Это тюрьма. Такая же, как башня, в которой вы с моей мачехой Алиенорой заперли Лин на сто лет.

Тишина. Долгая, звенящая тишина, в которой я слышала только его дыхание и её молчание.

А потом она закричала.

Лекари приходили и уходили. Я слышала их голоса сквозь пелену. Старый маг Орвин качал головой, что-то говорил про «истощение магического ядра» и «необратимые процессы». Кто-то из служанок всхлипывал. Дэриан стоял у двери, молчаливый и бледный, а Лия держала его за руку и смотрела на меня так, будто я была её сестрой, а не ведьмой и случайной попаданкой из другого мира.

— Она умирает, — сказал кто-то. — Никто не может ей помочь. Магия выжжена. Внутри не осталось ничего, что могло бы её удержать.

— Вы ошибаетесь, — голос Ксева разбил зловещую тишину вдребезги. Я не видела его, но чувствовала через связь — она пульсировала где-то на границе сознания, совсем тусклая. — Она не умрет. Я не позволю.

— Ваше высочество, — начал Орвин, но Ксев его перебил.

— Вон.

Шаги. Шепот. Тишина.

А потом я почувствовала, как кровать прогнулась под тяжестью его тела.

Он лег рядом. Просто лег — на спину, глядя в потолок, и даже не прикоснулся. Но я чувствовала его тепло через ткань одежды, через эту проклятую связь, которая теперь горела в груди последним огоньком.

— Ты слышишь меня, Лин? — спросил он тихо.

Я не могла ответить. Но он знал.

— Я был дураком. Ты уже говорила. Но сейчас я скажу кое-что, что должен был сказать давно. Ещё тогда, когда ты плюнула мне в лицо. Или когда впервые засмеялась в камере. Или когда смотрела на меня так, будто я не чудовище, а просто… просто неудачник, который запутался.

Он замолчал. Я чувствовала, как бьется его сердце — сильно, наперекор всему.

— Я люблю тебя, — сказал он, и в его голосе не было той ледяной брони, которой он прикрывался все эти дни. Только грусть. И боль. — Я люблю тебя, Лин. Даже когда ты меня бесишь. Даже когда ты права. Даже когда ты смотришь на меня своими глазищами и молчишь, а я чувствую, что ты думаешь: «Какой же ты идиот, этот принц». Я люблю. И не отпущу. Слышишь? Даже если ты решишь, что с тебя хватит. Даже если внутри тебя будет три, четыре, десять половин. Даже если ты станешь самой вредной, самой ужасной, самой невозможной ведьмой в этом королевстве. Ты — моя. Моя истинная. Моя метка. Мое наказание навсегда.

Он повернулся на бок и обнял меня. Просто обнял — прижал к груди, уткнулся носом в мои волосы, и я почувствовала, как его руки дрожат.

— Не смей умирать, — прошептал он мне рядом со мной. — Не смей, Лин. Я только научился тебя любить. Я только начал понимать, какой ты была всё это время.

И тогда случилось странное.

Я почувствовала, как его магия — горячая, живая, драконья — начала перетекать в меня. Не через поцелуй, не через ритуал, не через те способы, которыми мы привыкли соединяться. Просто через его руки, через его грудь, через его сердце, которое билось в такт моему угасающему.

Это было то, о чем писали в старых книгах, которые Алиенора прятала от младших ведьм: «Когда истинные соединяются в час смерти, магия одного становится жизнью для другого. Это не дар. Это выбор. И плата за него — вечная связь, которую не разрушить даже богам».

Я хотела сказать ему, чтобы он остановился. Потому что чувствовала — он отдает себя. Свою силу. Свою жизнь. Крупица за крупицей, вливает в меня, чтобы заткнуть ту дыру, которую прожгла во мне моя темная половина.

Но не могла. Потому что внутри меня, там, где было темно и холодно, что-то начало оттаивать.

****

— Очухалась наконец, — проворчала Мила в голове. — А то я уж думала, придется самой этим телом управлять. Представляешь, как бы я смотрелась? «Здрасьте, я Мила из мира, где нет магии, а это мой дракон, который меня пытал, но теперь мы любим друг друга, только я пока не разобралась, кого именно».

— Заткнись, — мысленно огрызнулась я, но без злости. — Дай оглядеться.

Комната была та же — покои Ксева. Я пошевелила пальцами. Рука слушалась. Ноги — тоже. Даже магия, та самая, которую я считала выжженной дотла, пульсировала где-то в груди, слабо, но уверенно.

— Ты какого демона встаешь? — голос Ксева был хриплым, спросонья злым.

Я не заметила, когда он проснулся. Просто в один момент его глаза уже смотрели на меня — зеленые, усталые, но живые.

— Собираюсь сбежать, пока ты спишь, — ответила я, опираясь на подушку. — Ты бы видел себя. Храпишь как дракон.

— Драконы не храпят.

— Ага, ври больше.

Он не засмеялся. Просто смотрел, и в его взгляде было что-то такое, от чего моя дурацкая бравада рассыпалась в прах.

— Три дня, — сказал Ксев тихо. — Три дня ты не открывала глаза. Я думал…

— Знаю, — перебила я. — Я слышала. Всё слышала.

Он замер.

— И про то, как ты меня идиотом называл. И про то, как обещал кормить не помоями. И про то… — я запнулась, потому что дальше шли слова, которые было страшно повторить вслух.

— И про то, что люблю, — закончил за меня Ксев.

Он шагнул к кровати, сел на край, и я почувствовала, как его пальцы сжимают мои — осторожно, будто я могла рассыпаться.

— Глупости уже сделаны, — сказал он. — Я отдал тебе половину своей силы. Теперь мы связаны так, что даже смерть не разорвет. Если ты умрешь — я последую за тобой. Если я умру…

— Не умрешь, — перебила я. — Я не разрешаю.

Ксев усмехнулся.

— С каких пор ведьмы командуют драконами?

— С тех пор, как эти драконы начали валяться без сил после того, как спасали своих половин, — парировала я. — Ты бледный, как привидение. Когда ты ел в последний раз?

— Не помню.

— Вот и я о том же.

Я попыталась встать, но ноги подкосились, и я рухнула обратно на подушку. Ксев дернулся, подхватил меня, и мы замерли в нелепой позе — я в его руках, он надо мной, и оба такие слабые, что, наверное, выглядели жалко.

— Мы команда, — сказала я, глядя ему в глаза. — Ты запомни это, принц. Если ты не ешь — я не ем. Если ты не спишь — я не сплю. Мы теперь одно целое. И не надо геройствовать в одиночку.

Он молчал. А потом его губы тронула та самая улыбка — теплая, усталая, настоящая.

— Договорились, ведьма.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Дэриан — без камзола, в одной рубашке, с мечом на поясе и таким лицом, что у меня похолодело внутри.

— Ксев, — сказал он, и в его голосе не было привычной холодности. Только тревога. — Идем. Срочно.

— Что произошло? — спросил Ксев, но уже шагал к выходу, и я за ним.

— Вестник. Час назад пришел из западных земель. — Дэриан бросил взгляд на меня, и в этом взгляде билась такая тревога, от которой я замедлила шаг. — Твоя… та, другая. Она не умерла.

— Что? — мой голос прозвучал чужим. — Не может быть. Я чувствовала. Она была внутри. Она…

— Да, была, — согласился Дэриан. — Но теперь часть её отделилась в момент ритуала. И нашла себе новое тело. Дракон из Дома Багрового Когтя.

Ксев схватил меня за руку, не давая упасть.

— Когда? — спросил он. — Где?

— Три дня назад. На границе. Целый отряд положила. Говорят, она теперь выглядит иначе, но магия та же. И она… — Дэриан запнулся. — Передана записка сегодня.

Ксев схватил пергамент, на котором размашистым почерком значилось:

«Я приду за вами. За тобой, бастард, и за твоей жалкой истинной. И за всеми, кого вы любите. Вы не сможете сбежать. Вы никогда не сможете сбежать от меня».

Я стояла и смотрела на Ксева и Дэриана, а внутри меня все сжималось от переживаний. Даже Мила молчала, прижавшись где-то в углу сознания, и я чувствовала её страх — такой же ледяной, как мой.

— Она не лжет, — сказала я тихо. — Она никогда не лгала. Она просто… ждала.

— Ждала чего? — спросил Ксев, и его пальцы впились в мои.

— Ждала, когда я стану сильной. Когда мы станем сильными. Когда у нас появится то, что можно отнять.

Повисла тишина. В коридоре кричали люди, где-то звенело оружие, а мы стояли втроем, и я чувствовала, как рушатся все мои планы о тихом доме и спокойной жизни. Потому что она была права. Мы не могли сбежать. Никогда не могли.

Ксев обернулся ко мне. В его глазах не было страха. Только решимость. Та самая, которую я видела в первый раз, когда он спустился в мою камеру с кинжалом.

— Мы не сбежим, — сказал он. — Мы встретим её. И покончим с этим. Раз и навсегда.

— Ксев…

— Ты сказала, мы команда. — Он сжал мои плечи, заглядывая в глаза. — Значит, будем сражаться вместе. Не позволю ей причинить боль моей семье. И тебе. Особенно тебе.

— Она сильнее, — прошептала я. — Ты знаешь. Она убила твоего друга. Она убила твою мать. Она…

— Она — часть тебя, — перебил Ксев. — И если ты смогла выжить в башне, если ты смогла меня простить, если ты смогла объединить две души в одну… значит, ты сможешь и это.

Я смотрела на него, и по щекам текли слезы, которых я не замечала.

— Ты правда веришь в это?

— Я верю в тебя, Лин, — ответил он. — В нас. В то, что мы не зря прошли через всё это дерьмо.

Дэриан, стоявший до этого молча, шагнул вперед.

— Я с вами, — сказал он, и в его голосе не было привычного превосходства. — Она угрожала моей семье. Моей дочери. Я не позволю ей и пальцем до них дотронуться.

Ксев кивнул, и в этом кивке было что-то, что я не видела раньше. Принятие. Примирение. Надежда.

— Тогда нужно готовиться, — сказал он. — Она не даст нам много времени.

Я посмотрела в окно. Там, за стенами замка, занимался рассвет — бледный, холодный, тревожный. И где-то там, в темноте, ждала она. Та, что когда-то была мной. Та, что выбрала силу вместо любви. Та, что теперь хотела уничтожить всё, что у меня появилось.

— Мы справимся, — вдруг сказала Мила, и в её голосе не было страха. Только упрямство, которое я так хорошо знала. — Не с таким еще разбирались упырихами. Ты, я, он. Да все! Мы — одна команда. Помнишь?

Я вздохнула, вытерла слезы и посмотрела на Ксева.

— Команда. Милино словечко, — повторила я. — Тогда не будем терять время.

Мы вышли в коридор, и где-то далеко, за стенами замка, ветер принес запах гари. Надвигалась буря. И мы были готовы встретить её.

Вместе.

Небо над замком раскололось пополам.

Я стояла на крепостной стене, вцепившись в холодный камень, и смотрела вверх. Там, где ещё минуту назад была обычная предрассветная синева с редкими звездами, теперь полыхал апокалипсис. Два дракона кружили в вышине, и каждый взмах их крыльев отдавался в груди ударом молота.

Ксев. Я узнала его даже в этом обличье — изумрудно-медный, с чешуей, которая переливалась как жидкое золото на солнце. Он был прекрасен. Смертоносен. И он сражался с ней.

Моя темная половина, которая теперь носила тело воина из Дома Багрового Когтя. Она выбрала себе драконью форму, такую же чудовищную, как её суть. Черная чешуя с алыми прожилками, которая горела в свете ее собственного пламени. Крылья, как у летучей мыши, с когтями на сгибах. Глаза — два багровых солнца, в которых не было ничего, кроме голода.

— Мрак, — прошептала Мила внутри меня. — Она огромная. Она… она сильнее Ксевушки.

— Нет, — ответила я, и в моём голосе было больше уверенности, чем я чувствовала. — Он сильнее. Он должен быть сильнее ради всех нас.

Но я лгала. Мы обе знали.

***

Всё началось за час до рассвета.

Мы стояли во дворе — я, Ксев, Дэриан, Лия с мечом в руке (королева, которая отказалась прятаться, и я её за это уважала), и десяток воинов, которые вызвались защищать замок. Редиска сидела у меня на плече, и её маленькое тельце дрожало, но она не убегала. Мой фамильяр. Моя маленькая крыса-герой.

— Она идет, — сказала я, чувствуя, как связь с той, другой, пульсирует где-то на границе сознания. — Летит близко. Она… она в ярости.

Ксев взял меня за руку. Его пальцы были горячими, сухими, уверенными.

— Ты останешься здесь, — сказал он. — С Лией. Прикроешь замок, если потребуется. А я…

— Нет, — перебила я. — Я иду с тобой.

— Лин…

— Я иду с тобой, — повторила я, глядя ему в глаза. — Я не буду прятаться. Она — моя тьма. Моя сестра. Моя ошибка. Я не позволю тебе одному платить за то, что я не смогла остановить сто лет назад.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я почти передумала. А потом он горько усмехнулся, как только умел только Ксев. Смех сквозь слезы.

— Упрямая ведьма, — сказал он. — Хорошо. Но если что — сразу в укрытие. Обещай.

— Обещаю, — соврала я.

Он знал, что я вру. Но поцеловал меня всё равно. Коротко, жестко.

— Береги себя, Лин, — шепнул мне в губы. — Я вернусь.

— Знаю, Ксев, — ответила я.

И он ушел.

Я не видела, как они встретились в небе. Просто в один момент тьма сгустилась над замком, и из неё вырвалась она — черно-алая, огромная, с крыльями, которые закрывали полнеба. А следом — он. Меньше, легче, быстрее. Изумрудный дракон с медными прожилками, с глазами, которые горели зеленым огнем.

Они столкнулись с таким грохотом, что земля под ногами задрожала.

Я задрала голову и забыла, как дышать.

***

Это была резня. Два дракона рвали друг друга когтями, кусали, плевались пламенем, и каждый удар отдавался в моей груди через связь.

Она была сильнее. Больше. Её чешую не брало обычное пламя, а когти оставляли на теле Ксева глубокие борозды, из которых на землю капала золотая драконья кровь.

Я чувствовала каждую рану. Каждый удар. Каждый миг его боли.

— Ксев, — мысленно позвала я, но он не отвечал. Он был там, в этом аду, и его разум горел так же ярко, как его пламя.

Она ударила его хвостом — черная молния, от которой он кувырком полетел вниз, едва успев раскрыть крылья у самой земли. Я вскрикнула. Лия схватила меня за руку, не давая броситься вперед.

— Не смей, — сказала она твердо. — Он справится.

— Ксеву плохо, — прошептала я. — Я чувствую. Он…

— Он дракон, — перебила Лия. — Доверься ему.

Ксев взмыл вверх снова. Теперь он двигался иначе — быстрее, злее, как зверь, которого загнали в угол. Его пламя стало белым, почти невыносимым для глаз. Он ударил ей в морду, и она взревела — так, что у меня заложило уши.

— Давай, — прошептала Мила. — Давай, принц. Покажи этой твари.

Огромные драконы кружили, сходились и расходились, и каждый раз, когда он уворачивался от ее когтей, я чувствовала, как внутри меня что-то расслабляется. А когда он пропускал удар — сжималось в тугой комок.

Его левое крыло было порвано. Я видела, как каждый взмах давался с трудом. Но он не сдавался. Он бил её снова и снова, и в его пламени была вся его жизнь, вся его боль, вся его ненависть к той, что убила его мать, его друга, что едва не убила меня.

— Она слабеет, — вдруг сказала Мила. — Смотри.

Черно-алая драконица дышала тяжело. Её крылья двигались медленнее, пламя вырывалось реже. Ксев пробил её защиту — там, где его когти оставили глубокие раны, чешуя почернела и начала отслаиваться.

Это был миг, который я запомню на всю жизнь. Ксев взмыл выше, выше, выше — туда, где небо уже не было небом, а было просто бесконечной чернотой. А потом он сложил крылья и камнем полетел вниз.

Она пыталась уйти. Увернуться. Но он был быстрее.

Они столкнулись с грохотом, который, наверное, слышали на другом конце королевства. Его когти вонзились ей в грудь — туда, где у драконов бьется сердце. Её пламя ударило ему в лицо, в шею, в раскрытую пасть. Он горел. Он горел, но не отпускал.

Я чувствовала, как его кожа плавится. Как его глаза выжигает огнем. Как он кричит — беззвучно, через связь, и этот крик разрывает меня на части.

А потом он рванул.

Его когти вошли глубже. Его челюсти сомкнулись на её шее. И в тот самый миг, когда её сердце остановилось, а тело начало рассыпаться чёрным пеплом, его крылья перестали бить.

Он падал.

Чёрно-алый дракон исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только гарь и пепел. А изумрудно-медный падал вниз — тяжело, некрасиво, как подбитая птица.

Я думала это конец. Но тут из-за горизонта показался серебристый дракон. И я услышала как позади меня королева Лия выдохнула: — Дэриан, дорогой. Дэриан в драконьей форме подхватил Ксева и понес его в сторону замка. Осторожно приземлившись, он положил брата на плацу. Мы с Лией побежали, сломя голову, чтобы помочь им. Ксев лежал на боку, огромный, страшный в своей неподвижности. Чешуя обгорела, из многочисленных ран сочилась золотая кровь, левое крыло было вывернуто под неестественным углом. Он не дышал. Или дышал так слабо, что я не могла разобрать.

— Ксевушка, родной, — я упала на колени рядом с его мордой, прижалась лбом к горячей, обожженной чешуе. — Пожалуйста. Пожалуйста, только не сейчас. Только не после всего.

Он не отвечал.

Я чувствовала его через связь — едва-едва, как затухающий огонек в промозглой тьме. Он был здесь. Но Ксев уходил. Капля за каплей, он утекал сквозь пальцы, и я ничего не могла с этим сделать.

— Нет, — прошептала Мила. — Нет, нет, нет. Он не может. Он обещал.

Я положила руки на его чешую. Она была горячей, почти обжигающей, но я не убирала. Закрыла глаза и попыталась сделать то, что он сделал для меня. Отдать ему свою силу, свою жизнь, свою магию — всё, что у меня было.

Но ничего не происходило.

— Пожалуйста, — молила я кого-то — богов, судьбу, ту пустоту, что осталась после исчезновения моей темной половины. — Пожалуйста, не забирай его. Я только нашла его. Я только научилась любить. Не забирай.

Внутри меня, там, где теперь было пусто и тихо, что-то шевельнулось. Не Мила. Не та, другая. Что-то новое. Что-то, что родилось в тот миг, когда я сказали эти слова.

— Лин, ты светишься, — промолвил король Дэриан, глядя на мои руки.

Они и правда светились. Не ярко, не торжественно — тусклым, серебристым светом, который перетекал с моих пальцев на обожженную чешую Ксева.

Я сосредоточилась на связи. На том тонком, почти невидимом луче, который соединял нас с Ксевом. И я начала толкать в него всё, что у меня было. Силу. Жизнь. Любовь. Ту глупую, упрямую, безумную любовь, которая заставила меня выжить в башне, которая привела меня в его мир, которая помогла мне простить его и себя.

Связь дрогнула. И вспыхнула.

Я почувствовала, как его легкие наполняются воздухом. Как кровь начинает течь быстрее, залечивая раны, восстанавливая то, что было разрушено.

— Ксев, — позвала я. — Вернись. Пожалуйста. Вернись ко мне.

— Ты… — голос Ксева был хриплым, едва слышным. — Ты что, опять меня спасла, ведьма?

Я хотела ответить что-то острое, что-то в духе «не дождёшься», но вместо этого просто разрыдалась. Уткнулась лицом в его чешую и плакала, как та девчонка, которой была когда-то, до башни, до магии, до всего этого безумия.

— Я думала, ты умрешь, — прошептала я. — Я думала, не успею.

— Не дождешься, — повторил он мои мысли. — Я дракон. Мы живучие.

Я подняла голову. Его огромный глаз смотрел на меня с такой нежностью, что у меня заныло в груди.

— Перекидывайся обратно, — сказала я, вытирая слезы. — Я хочу тебя обнять. По-человечески.

Ксев попытался. Я чувствовала, как его магия пульсирует, как он пытается сжаться, уменьшиться, вернуть себе привычный облик.

Ничего не выходило.

— Ксев? — Дэриан насторожился. — Брат, что случилось?

Он молчал. А потом я услышала его голос — не вслух, через связь, тихий, усталый, полный отчаяния.

— Я не могу. Лин, я не могу вернуться. Кажется, я застрял.

Я смотрела на него — огромного, раненого, беспомощного в своей драконьей ипостаси — и чувствовала, как внутри меня всё обрывается.

— Что значит — не можешь? — спросила Мила, и её голос дрожал.

— Не знаю, — ответила я.

— А если… если он не сможет вернуться?

Я не ответила. Потому что не знала, что сказать.

Ксев лежал на земле, тяжело дыша, и смотрел на меня своими зелеными глазами. В них было столько боли, столько страха, что мое сердце разрывалось на части.

— Прости, — прошептал он. — Я пытался. Я…

— Молчи, — перебила я. — Молчи, слышишь? Мы что-нибудь придумаем. Мы всегда что-нибудь придумывали.

— Ты спас нас, брат, — сказал король Дэриан. — Ты спас всех. А теперь позволь нам спасти тебя. Мы найдём способ. Я обещаю.

Я видела, как плакала королева, как колко и задумчиво смотрел его брат-король и думала, что да, мы вместе сможем. Ксев закрыл глаза. И я почувствовала, как через связь проходит что-то теплое, почти неслышное.

Где-то за спиной послышались шаги. Дэриан, Лия, воины — все они смотрели на нас, на огромного дракона, который не мог вернуть человеческий облик, и молчали.

Лия подошла, положила руку мне на плечо.

— Мы поможем, — сказала она тихо.

Я кивнула, не в силах говорить.

Внутри меня Мила плакала. Я чувствовала её слёзы, её страх, ее отчаянную надежду. И я знала — мы не сдадимся. Мы не имеем права сдаваться. Потому что он не сдался. Потому что Ксев отдал всё, чтобы мы могли жить.

Ксев очнулся на пятый день.

Я сидела рядом, как всегда, привалившись к его боку, и рассказывала очередную историю из жизни Милы — про то, как она опоздала на работу, потому что кот соседки застрял на дереве, а она полезла спасать, хотя ненавидит высоту. Мила вставляла комментарии, поправляла детали, и мы обе чуть не рассмеялись, когда Редиска, проснувшись, решила, что мой палец — это еда.

А потом связь дернулась. Сильно. Так, что у меня перехватило дыхание.

Я подняла голову и увидела его глаза.

Зеленые. Усталые. Живые.

Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько всего, что я забыла, как дышать. Боль. Облегчение. Любовь. И какая-то совершенно дурацкая, ничем не прикрытая нежность, от которой у меня защипало в носу.

— Ты как? — спросила я, и голос мой сел.

Он не ответил. Не мог. Но я чувствовала — он пытается. Через связь, через эту тонкую нить, которая теперь казалась канатом, крепким, как сталь.

Его морда дрогнула. Я не знаю, как драконы улыбаются, но это было похоже на улыбку.

— Я люблю тебя, Лин. Даже когда ты плачешь. Особенно когда плачешь.

— Злодейский дракон, — прошептала я, утыкаясь лицом в его чешую.

А Мила внутри меня плакала в голос и говорила: «Ну слава богу, ну наконец-то, а то я уж думала, мы тут все с ума сойдем».

***

Следующие дни были тяжелыми.

Его тело восстановилось, но магия — та самая, драконья суть — залечивала раны медленнее, чем нужно. Орвин, которого Дэриан привел в драконью пещеру, долго водил руками над ним, шептал заклинания, качал головой.

— Ему нужно время, — сказал старый маг. — И покой. Если он будет спешить — может потерять человеческий облик навсегда.

— Сколько? — спросила я.

— Месяц. Может, два. Может, больше.

Я смотрела на Ксева. Он лежал, прикрыв глаза, и я чувствовала его усталость — такую глубокую, что она, казалось, давила на плечи.

И тогда я вспомнила.

Лия рассказывала мне об острове. Маленьком клочке земли в Восточном море, куда когда-то ссылали провинившихся магов. Там не было ни замков, ни городов, ни людей. Только скалы, лес и старый маяк, который не зажигали уже лет сто.

— Мы полетим на остров, — сказала я. — Мы полетим туда, в тишину.

Ксев открыл глаза.

— Далековато, Лин.

— Зато тихо, а то тебе здесь все мешают.

— Я могу не долететь.

— Долетишь, — ответила я. — Потому что я с тобой.

Он смотрел на меня долго. А потом его морда дрогнула в той странной драконьей улыбке.

***

Прощание с Дэрианом вышло коротким.

Братья стояли друг напротив друга во дворе замка — один в человеческом обличье, другой в драконьем. Я видела, как напряжены плечи Ксева, как его хвост бьет по земле, выдавая волнение. И я видела Дэриана — впервые не холодного, не отстраненного, а просто… брата, который не знает, как сказать то, что хочет.

— Ты вернешься? — спросил Дэриан.

Ксев молчал. Я чувствовала его сомнения, его страхи. Он не знал, вернется ли. И не хотел давать обещаний, которые не мог сдержать.

— Когда я смогу снова стать человеком, — ответил он наконец. — Когда я пойму, кто я теперь.

Дэриан кивнул. А потом сделал то, чего я от него не ожидала. Он шагнул вперед и положил руку на морду Ксева.

— Ты мой брат, — сказал он. — Всегда. Даже если улетишь на край света. Ты — мой брат. И я… я горжусь тобой.

Я видела, как дрогнули веки Ксева. Как его дыхание стало глубже. А потом через связь пришло тепло — такое сильное, что у меня перехватило дыхание.

Лия обняла меня на прощание. Крепко, по-женски, так, как обнимают сестер.

— Береги его, — шепнула она. — И себя.

— Постараюсь, — ответила я.

— А когда вернетесь, — она улыбнулась, — я покажу тебе, как печь тот самый пирог. С корицей и яблоками. Дэриан его обожает.

— Договорились.

Она отступила, и я подошла к Ксеву. Он опустил голову, и я коснулась лбом его морды.

— Готова? — спросил он.

— Нет. Но полетели.

Он раскрыл крылья — огромные, изумрудные, с медными прожилками. Я вскарабкалась ему на спину, устроилась между крыльями, прижалась к теплой чешуе. Редиска, которая до этого сидела у меня на плече, юркнула за пазуху и затихла.

— Держись, ведьма, — сказал Ксев.

И мы взлетели.

Я нашла его на пляже, когда луна уже поднялась высоко.

Он сидел на песке, свесив лапы в воду, и даже со спины выглядел несчастным — огромная туша, которая никак не вписывалась в этот спокойный, мирный пейзаж.

Я села рядом, не касаясь его чешуи. Связь пульсировала тревожно — его мысли метались, как птицы в клетке. Я чувствовала вину. Стыд. Ярость на самого себя за слабость, за то, что не может перекинуться, за то, что мы здесь, на этом острове, вместо того чтобы жить нормальной жизнью.

— Ксев, — позвала я тихо.

— Не надо, — он отодвинулся, и это движение было таким резким, что песок взметнулся в воздух. — Не надо меня жалеть. Не надо говорить, что всё будет хорошо. Я знаю, что ты врешь.

Ксев замолчал, тяжело дыша. Я молчала, чувствуя, как внутри закипает что-то темное.

— Нет, ты послушай меня, дракон, — я встала, подошла к его морде, глядя прямо в глаза. — Я сто лет просидела в башне. Одна. Без надежды. Без магии. И ни разу, слышишь, ни разу я не позволила себе раскиснуть так, как ты сейчас. А ты… ты спас меня. Спас всех. Победил ведьму в драконе, которая была сильнее. И теперь, когда тебе нужно просто… отдохнуть, просто дать себе время — ты сидишь и ноешь, как капризная девица.

Он молчал. Долго. Так долго, что я уже решила — он уснул. А потом его голос прозвучал снова, и в нём было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— А если я никогда не смогу вернуться? Если навсегда останусь этим… чудовищем?

— Ты и так чудовище, — ответила я. — Какая разница то? Но ты моё любимое чудовище.

Ксев замер. А потом его голова опустилась на песок, и я услышала тихое, едва различимое:

— Прости.

Я вздохнула, поглаживая его чешую. Связь постепенно успокаивалась, возвращаясь к привычному ритму. Казалось, шторм миновал.

Ох, как я ошиблась.

***

Утром все пошло не так.

Я проснулась от того, что Ксева рядом не было. Выглянула из маяка — и увидела его на пляже. Он купался и от радости… чуть ли не визжал.

Ксев был в чем его мама родила, но не в драконьей ипостаси, а в своем обычном человеческом обличье.

— Ксев, что ты делаешь? Как?

Ксев молча замер. Его лицо побелело, глаза расширились. А потом он шагнул ко мне. Не шаг — прыжок. Схватил за плечи, прижал к себе, и я почувствовала, как его руки дрожат.

А потом он поцеловал меня. Не нежно. Неосторожно. Это был поцелуй голодного зверя — в нём была вся его боль, вся его злость на эти месяцы в драконьем виде, вся его любовь. Его руки сжали мои волосы, запрокидывая голову, язык ворвался в рот, и я застонала, вцепившись в его рубашку.

— Ксев, — выдохнула я, когда он оторвался на секунду. — Погоди! Ты сошел с ума что ли!

— Угу, окончательно, — ответил он хрипло. — И я хочу тебя. Прямо сейчас.

— Да подожди. Надо все обсудить!

— Сейчас не до разговор, Лин, — его томный тон меня окончательно поразил, что я не смогла и слова вымолвить.

Он почти бегом тащил меня к маяку, спотыкаясь, едва держась на ногах, но не выпуская из рук. Я кричала, чтобы он поставил меня, что он упадет, что это безумие. Ксев не слушал. Влетел внутрь, пинком закрыл дверь, и мы рухнули на кровать — ту самую, из веток и мха, которую я соорудила с таким трудом.

— Ты сломал мою кровать, — сказала я, чувствуя, как под нами трещат ветки.

— Починю, — он навис надо мной, и в его глазах не было ничего, кроме желания. — Потом. Сначала ты.

— Сумасшедший дракон!

— Замолчи, ведьма, — прошептал он, и его руки уже стягивали с меня платье. — Сейчас я буду тебя трахать. Долго. Держись, Лин!

— Отпусти.

Он навис надо мной, прижимая всем телом, и я чувствовала, как его член упирается мне в бедро — твердый, горячий, готовый.

— Ну уж нет, — он опустил голову, и его губы коснулись моей шеи, спускаясь ниже, к ключицам. — Сейчас посмотрим, какая ты сладкая между ножек.

Его рот накрыл мою грудь. Я выгнулась, когда язык коснулся соска — сначала осторожно, дразняще, а потом с силой, втягивая в себя, покусывая, заставляя меня стонать. Ксев делал это с такой жадностью, будто хотел выпить меня всю, будто я была единственным, что могло утолить его голод.

— Такая чувствительная, — прошептал он, переходя на вторую грудь. — Я и забыл.

— Ксев, пожалуйста.

— Что пожалуйста? — он поднял голову, и в его глазах горел огонь. — Скажи.

— Не останавливайся.

Он усмехнулся и продолжил спуск. Язык скользнул по животу, лизнул пупок, и я дёрнулась.

— Ай, щекотно!

— Терпи, — приказал он, и его руки раздвинули мои ноги.

Я замерла, чувствуя его дыхание там, внизу, и сердце застучало так, что, казалось, выскочит из груди. А потом его язык коснулся клитора.

— О… — выдохнула я, вцепившись в простыни.

Ксев двигался намеренно медленно, дразняще, обводя восьмерки, втягивая, посасывая, и каждое движение отдавалось во мне электрическим разрядом. Я металась, не зная, куда деться от этого нарастающего, невыносимого удовольствия.

— Какая ты сладкая, ведьма, — прорычал он, и его язык проник внутрь.

Я закричала. Он лизал, входил, дразнил, а потом добавил пальцы — один, два — и я потеряла счет времени. Всё смешалось: его язык, его пальцы, его дыхание, и этот бесконечный, сводящий с ума ритм.

— Ксев, я… я сейчас…

— Нет, — он убрал руку, и я застонала от пустоты. — Не так быстро.

— Ты издеваешься?

— Снова пытаю тебя, — усмехнулся он, и его пальцы снова вошли — в лоно и ниже, в попку, и я выгнулась так, что грудь дернулась чуть ли не у его лица. — Я все твои дырочки попробую, Лин. Даже не сомневайся.

— Ксев, это… это слишком.

— Не для тебя, — его голос стал низким, вибрирующим, и я чувствовала, как он сам на грани. — Я хочу слышать, как ты орешь на весь этот остров. Чтобы на континенте слышали, что Ксев вернулся.

Он снова принялся за клитор — языком, пальцами, и я сдалась. Волна накрыла меня с головой, разрывая на куски, выжигая всё, что было внутри. Я кричала — в голос, не стесняясь, не думая ни о чем, кроме этого момента, кроме него.

Ксев поднялся, навис надо мной, и я увидела его лицо — искаженное желанием, влажное от меня, прекрасное.

— Я только от одного твоего вкуса готов кончить, — прошептал он. — Сладкая моя Истинная.

Он вошел. Резко, глубоко, одним движением, и я вскрикнула, обвивая его ногами. Он двигался жестко, быстро, и в каждом толчке была вся его ярость, вся его боль, вся его любовь.

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок.

Попыталась выбраться — Ксев притянул ближе, уткнулся носом в мои волосы и что-то неразборчиво пробормотал.

— Он похож на щенка, — прокомментировала Мила. — Большого, опасного, но щенка.

— Скажешь ему это — прибьет.

— Не-а. Он теперь подкаблучник.

Я тихо рассмеялась, и от этого смеха его руки сжались крепче.

— Ты чего хихикаешь? — прохрипел Ксев спросонья.

— Мила сказала, что ты похож на щенка.

— Я дракон, но пока не хочу этого показывать.

Ксев открыл глаза. Зеленые, мутные со сна, но в них уже не было той тяжести, что давила последние дни. Только усталость. И какая-то странная, непривычная мягкость.

— Твоя внутренняя голосилка меня оскорбляет, — сказал он.

— Она тебя любит.

— Сомневаюсь.

— А вот зря, — вставила Мила. — Я его обожаю. Особенно когда он спит с открытым ртом и пускает слюни на подушку.

Ксев сел на кровати, запустил пятерню в спутанные волосы и посмотрел на меня таким взглядом, что я не выдержала и засмеялась снова.

— Вы две ведьмы сговорились надо мной издеваться, — проворчал он.

— Только одна ведьма. Вторая — маркетолог из другого мира.

— Это ещё хуже ведьмы!

Он наклонился и поцеловал меня. Не так, как вчера — не жадно, не яростно. Медленно, с каким-то новым, незнакомым мне раньше вниманием. Будто пробовал на вкус. Будто запоминал.

— Лин, — наконец сказал он. — Я… я не прошу прощения за то, что делал. Я прошу прощения за боль, которую причинил. За то, что заставил тебя бояться. За то, что ты смотрела на меня и не знала, чего ждать.

Я замерла.

— Я никогда не просил прощения просто так, — продолжил Ксев, глядя куда-то в сторону. — В моей семье извинения были слабостью. Признанием поражения. Но ты… ты не враг. И я не хочу быть для тебе врагом. Я хочу быть… тем, кто делает тебя счастливой.

Он повернулся, и я увидела его глаза. В них не было ни вызова, ни бравады. Только то, что он так долго прятал.

Я смотрела на него, и в груди разливалось что-то теплое, огромное, невыносимое.

Я придвинулась, прижалась к нему, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг меня.

— А теперь, — сказала я, — идем исследовать остров.

Он усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи.

Мы вышли из маяка, и солнце ударило в глаза такое яркое, что пришлось зажмуриться. Море было спокойным, бирюзовым, и на горизонте — ни облачка. Остров, который вчера казался чужим и неприветливым, сегодня сверкал всеми оттенками зелёного и синего.

— Красиво, — сказал Ксев.

— Очень, — согласилась я.

— Я не про остров.

Я посмотрела на него. Ксев стоял, щурясь на солнце, и улыбался. Просто улыбался. Без причины. Без повода.

Он взял меня за руку, переплел пальцы. Потянул меня вперед, и мы пошли по пляжу, оставляя следы на влажном песке. Волны набегали, смывая их, и мне казалось, что так и должно быть — прошлое уходит, оставляя место новому.

***

Драконьи пещеры мы нашли после полудня.

Они прятались за скалой, скрытые набегающими волнами, и вход в них открывался только во время отлива. Мы шли по мокрому песку, держась за руки, и каждый новый поворот открывал что-то удивительное.

— Смотри, — сказал Ксев, поднимая факел, который мы смастерили из ветки и смолы.

Стены пещеры сверкали. Тысячи крошечных кристаллов отражали свет, создавая причудливые тени, и казалось, что мы идем по залу, усыпанному драгоценностями.

— Это… невероятно, — прошептала я.

Ксев провел пальцами по стене, и я увидела, как его лицо изменилось. В нем было что-то… тоскливое. Но не горькое. Какое-то далекое, как воспоминание о том, чего ты никогда не знал.

— Ты хочешь детей? — вдруг спросила я.

Он замер.

— Что?

— Детей, — повторила я. — Драконят. Маленьких, с крыльями, которые будут жечь всё вокруг своим пламенем.

Ксев посмотрел на меня так, будто я спросила, не хочет ли он переселить сюда всю драконью армию.

— Я… я никогда об этом не думал, — признался он.

— А сейчас подумай.

Он молчал. Долго. А потом его лицо тронула улыбка — странная, неуверенная, почти детская.

— Наверное, да, — сказал он. — Хочу. Если ты будешь рядом.

— А куда я денусь?

Ксев притянул меня к себе, поцеловал в макушку.

— Тогда нам нужен не маяк, а настоящий дом.

Это случилось утром, когда я попыталась встать с постели и меня накрыла волна тошноты такой силы, что пришлось схватиться за стену.

— Лин? — Мила встревожилась. — Ты чего?

— Не знаю, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает новая волна. — Что-то не так.

Я выбежала из маяка, упала на колени в кустах, и меня вывернуло наизнанку. Когда спазм отпустил, я сидела на земле, дрожа, и пыталась понять, что со мной происходит.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к себе. К телу, к магии, к той странной, едва уловимой вибрации, которая поселилась внизу живота несколько недель назад. Не придала ей значения тогда — списала на усталость, на всё, что угодно. Но сейчас…

— О Великая Мать, — прошептала я, и руки сами легли на живот.

— Что? — Мила напряглась. — Лин, что?

— Я…кажется, знаю.

Я встала, прошла к ручью, умылась. Села на камень, положила ладони на живот и закрыла глаза. Магия откликнулась сразу — не как раньше, не бурно, не ярко. Тихо. Спокойно. Так, как бывает только тогда, когда внутри тебя зарождается новая жизнь.

Две точки. Два крошечных огонька, которые пульсировали в такт моему сердцу. Я чувствовала их. Своими руками, своей магией, своей душой.

— Двое, — выдохнула я. — Там двое.

— Чего двое? Глистов? — Мила не понимала. — Лин, говори яснее.

— Детей, Мила. Я беременна. Двойней.

Тишина. Такая звонкая, что я слышала, как шумит море, как кричат чайки, как бьется моё сердце.

Я сидела на камне, сжимая руками живот, и чувствовала, как внутри меня растет что-то новое. Что-то, чего я никогда не думала, что смогу иметь. После башни. После всего. Я была уверена, что моё тело сломано, что магия выжжена, что я никогда…

— Ты плачешь, — тихо сказала Мила.

— Вовсе нет, — соврала я, вытирая щеки.

Я рассмеялась сквозь слезы, и этот смех был таким же странным, как и всё, что со мной происходило.

— Ты рада? — спросила Мила.

— Не знаю, — честно ответила я. — Боюсь. Очень боюсь.

— Чего?

— Всего. Что не справлюсь. Что что-то пойдет не так. Что Ксев…

Я замолчала, не в силах продолжить.

— Что Ксев?

— Что он не захочет. Что испугается. Что уйдет.

Мила молчала. А потом я почувствовала, как внутри меня разливается тепло — её тепло, её поддержка.

— Не уйдет, — сказала она. — Он тебя любит. Вас любит. Просто… дай ему время. Ты же знаешь, какой он.

— Знаю. Поэтому и боюсь.

***

Ксева я нашла на пляже. Он сидел на камне, смотрел на воду, и в его позе было что-то такое… отстраненное. Как будто он был здесь, но не здесь.

— Ксев, — позвала я, подходя ближе.

Он обернулся, и я увидела его лицо — спокойное, расслабленное. Он не знал. Ещё не знал.

— Ты чего такая бледная? — спросил Ксев, вглядываясь в меня. — Не выспалась опять?

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я села рядом, и мои руки дрожали. Ксев заметил — накрыл их своими, сжал.

— Что случилось? Ты меня пугаешь.

Я глубоко вздохнула.

— Ксев, я беременна.

Он замер. Как будто время остановилось, а вместе с ним — и он.

— Что? — спросил Ксев, и его голос был чужим.

— Беременна. Двойней. Я чувствую их. Двое.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела, как рушится что-то. Не знаю, что. Может, его спокойствие. Может, его уверенность. Может, он сам.

— Я не справлюсь, — Ксев отвернулся, и я видела, как дрожат его плечи. — Я испорчу их. Как мой отец испортил меня. Как моя мать…Я не умею быть отцом. Я не знаю, как это. У меня не было… мой отец…

Ксев замолчал, сжал кулаки, и я видела, как его челюсти сжимаются.

— Ты не твой отец, — сказала я тихо.

— Откуда ты знаешь? Откуда ты вообще можешь знать? — его голос сорвался, и в нем было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Я бастард, Лин. Меня не хотели. Я был ошибкой. А теперь… теперь я должен стать отцом? Я, который не знает, как быть человеком?

Он не поворачивался.

— Посмотри на меня, — тихо промолвила я. — Пожалуйста.

— Я боюсь, — прошептал он, поворачиваясь ко мне. — Я так боюсь, Лин. Я не знаю, как быть отцом. Я не знаю, как любить так, чтобы не сделать больно. Я не знаю…ничего.

— А я знаю? — спросила я. — Я, которая сто лет просидела в башне? Которая даже не знала, что смогу иметь детей? Я тоже боюсь, Ксев. Каждое мгновение боюсь. Но я знаю одно.

— Что?

— Что ты — не твой отец. Что ты уже любишь — меня, их, даже не зная. Что ты будешь лучшим отцом, потому что знаешь, каково это — быть нелюбимым. И ты не допустишь, чтобы твои дети чувствовали то же.

Ксев молчал. Долго. Так долго, что я уже решила — он уйдет. Сделает шаг назад. Закроется в своей драконьей шкуре и не вылезет оттуда никогда.

Но вместо этого он шагнул ко мне.

И упал на колени.

Ксев прижался лбом к моему животу. И замер.

— Я не знаю, как, — прошептал он. — Но я попробую. Ради тебя. Ради них.

Я стояла, чувствуя, как его дыхание согревает мой живот, как его руки обнимают меня, как два маленьких огонька внутри откликаются на его присутствие.