Медленно подхожу к дивану, наблюдая за ним, как травоядный зверёк за хищником, что бродит опасно близко. А вот он на меня не смотрит. Его голова повёрнута в сторону, взгляд устремлён куда-то вдаль. На город. Ушёл в свои мысли. Даже не шевелится какое-то время, а потом поднимает руку с зажатой между пальцами сигаретой, подносит её к губам и делает затяжку. В этот момент его вторая рука машинально вздрагивает и прижимается к левой стороне груди, чуть ниже подмышки. Поглаживает, надавливает. Он немного наклоняется вперёд.

Рёбра.

Ещё там, на паркинге, когда он поставил меня на бетон, я заметила эту же деталь. Его лицо дрогнуло. Он стиснул зубы и свёл к переносице брови, словно от приступа физической боли. И сейчас моё наблюдение становится маленькой искоркой надежды. Как что-то, чем я могу воспользоваться в подходящий момент, чтобы вырваться отсюда.

Он докуривает. Берёт с небольшого выступа в стене пивную банку и бросает в неё окурок, после чего возвращается. И как только переступает порог, смотрит на меня. Глаза – пустые, ещё секунду назад, слегка загораются. Но не любопытством ко мне, а собственническим интересом. Ну и что ему надо от меня?

– За мной, – бросает, на ходу цепляя меня за руку, и утягивает за собой.

Кухня в этой квартире такая же мёртвая, как и комната, в которой я была до этого. Глянцевые фасады, холодный металл. Ни запаха еды, ни пятен. Как выставочный образец в мебельном магазине. Сомневаюсь, что тут кто-то живёт.

Он наливает в стакан воды из встроенного фильтра, подходит и толкает мне в руку со словами:

– Выпей. На тебе лица нет. Не хочу, чтобы ты снова вырубилась.

И сразу отходит.

Ох, ну какая забота. Просто прекрати этот цирк и убей уже… Или отпусти.

Первый вариант мне не нравится, потому что я хочу жить. А значит, мне просто нужно вырваться на свободу. Именно поэтому покорно подношу стакан к губам. Рука дрожит. Чёрт. Почему я такая, слабая? Делаю первый глоток. Вода ледяная, и неприятно стекает в желудок, из-за чего вздрагиваю теперь уже всем телом, покрываясь противными мурашками.

Этот псих стоит напротив, прислонившись к столешнице, и смотрит. Даже не так – он изучает. Потом отталкивается и делает шаг ко мне.

– Мне нужно сбросить напряжение, – продавливает приказным тоном. – И ты мне поможешь.

Замираю.

Не потому, что не понимаю смысла его слов, как раз наоборот. Слишком хорошо понимаю. Просто беру паузу, словно если не сдвинусь, реальность передумает и откатится назад и я окажусь дома. Тоже в жутком адочке, но хотя бы привычном, понятном и знакомом.

– Я… – голос срывается, и я тут же сжимаю пальцы на стекле, заставляя себя вдохнуть глубже. – Я не могу...

Он заносит ногу для следующего шага, но останавливается. Удивлённо смотрит, вскинув брови. И от этого кажется, что видит меня подопытной мышью, которая вдруг заговорила.

– Почему не можешь?

– Потому что… – слова застревают, и мне приходится буквально проталкивать их наружу. Сглатываю, чувствуя, как горло сжимается. Делаю последний глоток и ставлю стакан на стол. – Потому что я никогда…

Он чуть склоняет голову, словно уловил сбой в ритме жертвы. Не торопит. И от этого становится только хуже.

– Никогда что? – спокойно, почти лениво.

Закрываю глаза. Всего на секунду. А потом решаюсь. Если уж падать, то сразу в пропасть.

– Я девственница.

Слова вылетают, и мне тут же хочется их схватить и загнать обратно. Не просто упала, а точно грохнулась с высоты. Зажмуриваюсь. Жду. А когда пауза затягивается, медленно открываю глаза. Он всё ещё смотрит на меня. Но теперь так, словно полностью переоценивает.

– Серьёзно?

Киваю. Один раз. И коротко.

Он сокращает между нами оставшееся расстояние. Обхватывает ладонью мой подбородок, касаясь большим пальцем губ. Сминает их, отодвигает нижнюю, оголяя зубы. Вижу, как его взгляд мечется от моих глаз, к ссадине на скуле, потом ко рту.

– Ты понимаешь, – говорит он тише, – Что это ничего не меняет?

– Меняет, – отвечаю дрожащим голосом, цепляясь пальцами за столешницу позади меня. – Хотя бы то, что я сказала тебе правду.

– Думаешь, что девственность делает тебя ценнее?

И не дожидаясь ответа, впивается пальцами в ткань моего платья у шеи. Резкий рывок – по кухне эхом разносится звук рвущихся швов. Прохладный воздух касается обнажённой кожи. Но её тут же обдаёт жаром, когда он склоняет голову и касается губами моей ключицы. Одной… Второй... Цепляет зубами лямку бюстгальтера, ведёт головой в сторону и выпускает её. Не меняя положения, поднимает на меня взгляд, затем находит пальцами за моей спиной маленькие крючки. Щелчок. Первый крючок... Не шевелюсь. Даже дыхание задерживаю. От шока. Оттого что он так легко и бесцеремонно это сделал. А я позволила.

Ребро! Его левое ребро. Дистанция – минимум.

Он смещает пальцы чуть ниже, ко второму крючку. Одно лёгкое движение и снимет бельё, открыв меня ещё больше.

– Тебе кто-нибудь говорил, какая у тебя шелковистая кожа? – рокочет он и скользит губами вниз, к ложбинке между грудями, оставляя после себя влажный след.

Не говорили. Но ему я этого не скажу.

– Молчишь? – проводит пальцем по тому месту, где только что были его губы. – И правильно. Слова здесь лишние. Они только портят… чистоту момента.

“Чистота? Да как он вообще может говорить об этом после всего?..” – мысль вспыхивает, как ожог, выжигая весь шок и оцепенение.

Он – не часть того пекла. Нет. Он тот, кто его УСТРОИЛ. В том доме. Там… где всё ещё находится моя подруга. Живая ли? Не знаю, ведь это чудовище забрал меня, как свою личную вещь.

Думай. Думай. Борись!

Чуть веду плечом. Сама наклоняюсь и, обхватывая его лицо руками, впиваюсь в губы. Горячие, упругие, влажные. От неожиданности он тут же издаёт хриплый рык и стискивает меня в своих руках. Врывается в рот глубже, но я ни капли ему не уступаю. Скольжу языком по его, переплетаюсь с ним, ускользаю обратно. Наш поцелуй настолько остервенелый, что воздуха не хватает, дыхание сбивается, а в груди разрастается огненный комок. Он прижимает меня к краю стола, наваливается телом на моё, лишая пространства для манёвра.

Манёвра?

Ребро! Его левое ребро!

Смещаю руки вниз, сжимаю пальцами его футболку. А потом… Тяну её вверх.

– Девственница, да? – бросает с усмешкой и сам стягивает с себя футболку. – Я почти поверил.

Его глаза, затуманенные похотью, блуждают по моему телу.

– Я не врала, – шуршу голосом. И это правда.

– Ты забыла одну деталь, Зайка. Маленький фрагмент, – тянет нараспев. – С той тусовки я забрал тебя прямо из спальни. Напомнить, с кем ты там была? – оскаливается на одну сторону.

Ребро. Сейчас.

Он укладывает руку на мою талию, плавно скользит вверх, наклоняется для поцелуя…

И в этот момент я, не думая, а действуя на инстинктах – сгибаю ногу, рву колено вверх и бью в эпицентр его боли. И, кажется, слышу хруст. Или это остатки моего разума сломались?

Психопат сгибается пополам, из его рта вырывается рваный стон, а глаза широко распахиваются, когда он пытается хватать глотки воздуха. Я тут же отталкиваю его от себя, в панике подскакиваю к шкафчикам и начинаю открывать всё подряд. Дёргаю на себя ручку первого шкафа – посуда. Второго – ножи. Хватаю первое, что блестит. Разворачиваюсь и в два прыжка настигаю его, всё ещё согнутого пополам.

Встаю за его спиной, прижимая лезвие к плоти.

– Дверь, – рычу, словно чужим голосом. – Быстро открой мне дверь.

Он молчит, и тогда я смещаюсь немного в сторону, чтобы видеть его лицо. А там… боль в его глазах сменяется на дикую… восхищённость.

– Ну, – прижимаю металл чуть сильнее.

Уголок его рта дёргается.

– Мне нравится, – отвечает, почти не двигая губами, чтобы лезвие его не травмировало. – Нравится, как ты борешься. Даже не за жизнь. Она у тебя и так помойка, это я увидел сразу. За свободу. И это куда интереснее.

Да он болен!

– Дверь! И верни мой телефон! – срываюсь до болезненной хрипоты в горле и вдруг чувствую, как по моей руке течёт что-то тёплое, а потом с едва различимым звуком ударяется об пол.

Он медленно опускает взгляд, смотрит на алую каплю. И я тоже. Переводит внимание на меня, после чего медленно, тянется рукой в карман джинсов и достаёт телефон.

Несколько движений пальцами по экрану и где-то в прихожей раздаётся механический звук замка.

– Что дальше, Зайка? – спрашивает мягким голосом, пропитанным предвкушением. – Ты ведь понимаешь, что произойдёт в следующие пять секунд? М? – улыбается. – Как только ты повернёшься ко мне спиной, чтобы сбежать… Я убью тебя.

Зайка

– Анфис, я могу… Приехать к тебе? – говорю, глотая непрошеные слёзы. – Если останусь дома… мне кажется, сойду с ума.

– Конечно. Только… Завтра я рано уеду, – с запинкой отвечает подруга. – Кстати! – вспыхивает её голос энтузиазмом, но тут же гаснет. – А, ладно, потом поговорим.

– Ладно. Я минут через тридцать приеду.

– Окей, жду тебя роднулик.

– Покед, – говорю с улыбкой и сбрасываю вызов.

Рука с зажатым в ней телефоном плетью повисает вдоль тела. Осматриваю свою комнату, как обычно, – с одним и тем же чувством: я застряла в аквариуме. Он защищает меня, но за тонкими стенками плавают акулы. Одна трещинка в тонком стекле и моя защита рассыпется. Итог один – я окажусь съедена.

Собираюсь на автомате. Джинсы и чёрный свитер, который скрывает всё. Заталкиваю в рюкзак ещё кое-что из вещей, так, на всякий случай. И выхожу в коридор. По пути в прихожую, взгляд цепляется за гостиную. Мама стоит у окна ко мне спиной. Задумалась о чём-то.

– Мам, я к Анфисе. Останусь с ночёвкой.

Она кивает не глядя. Не спрашивает, когда я вернусь.

– Ты обиделась? – тихо говорю, делая шаг в комнату. – Я… не хотела тебя задеть.

– Но ты это сделала, Ильма, – она резко оборачивается через плечо. – Я не понимаю, почему ты так относишься к Вадиму. Он старается ради нас. Не претендует на место твоего отца, но он на своём месте. Когда ты уже успокоишься и поймешь, что отца нет?! И Вадик тут не при чем!

Я стою, сжимая лямку рюкзака так, что она болезненно давит мне на ладонь. Собираюсь ответить, что он не на своём месте, что он конченная мразь, распускающая руки направо и налево, но понимаю, что это лишь для меня. В моей маленькой субъективной реальности. А в её… Всё совершенно иначе. Она его любит, и этим все сказано.

– Я ушла, мам, – роняю и разворачиваясь, выхожу в коридор.

Спускаюсь по лестнице. Слушая собственные шаги, что отдаются эхом от стен. Воздух привычно пахнет затхлостью и пылью. И даже лампочка на первом этаже мигает, как всегда. И вдруг гаснет. Подъезд мгновенно погружается в темноту. Замираю, вцепившись в холодные перила. Мне не страшно. Просто… как-то не по себе.

Достаю из кармана куртки свой смарт, подсвечиваю им ступеньки, продолжая двигаться к двери. Толкаю её. Снег, словно мелкими осколками до лёгкой боли врезается в кожу. Поднимаю руку, делая ладонь козырьком, чтобы укрыть лицо.

Такси замечаю сразу. Стоит у соседнего подъезда, ближе к выезду со двора. Быстрым шагом сокращаю расстояние. Тяну на себя ручку и падаю на заднее пассажирское сиденье.

– Добрый вечер.

– Добрый, – весело отвечает мужчина с седой бородой. – На Суворова тридцать семь?

– Да, – киваю и прячу нос в ворот куртки.

В салоне тепло. Даже слишком. Из-за этого запах дезодоранта и мужского пота неприятно бьёт по ноздрям. Появляется желание, попросить приоткрыть окно. Но… на улице ноябрь. Просто потерпи, до дома Анфисы, каких-то десять минут езды.

Плюсы маленького городка. Здесь все очень близко.

Девятиэтажка моей Фисы – серая, обшарпанная, над несколькими окнами тянутся чёрные разводы. Следы старого пожара. Поднимаю взгляд выше. В окне на седьмом этаже – тёплый свет и стоит хрупкая девушка – моя лучшая подруга. Поднимаю руку в приветственном жесте. Она тут же тянется рукой к створке, а после открывает её.

– Иль! Привет! – кричит на всю улицу. – Шестьдесят третья!

Помню. И даже номер её домашнего телефона, до сих пор сохранён в памяти. При том, что такими аппаратами уже давно никто не пользуется.

– Привет! – кричу в ответ и посмеиваюсь. Прямо как в детстве, когда мы жили в соседнем доме и вот также, каждый день бегали друг к другу. Фиса тогда ещё жила с бабушкой. Но этим летом Валентины Сергеевны не стало – возраст, сердце...

Набираю нужную квартиру на домофоне, спустя несколько секунд, раздаётся характерный звук, и я тяну на себя дверь. Мне везёт – лифт оказывается на первом этаже. Быстро юркаю в него, нажимаю кнопку и на всякий случай толкаю руку в карман, крепче обхватывая ключи. Зачем? Не знаю. Странная привычка с детства, быть всегда готовой к худшему. Мало ли, а вдруг маньяк-извращенец нападет.

– Ильма, сучечка ты моя! – влетает подруга в лифт, как только его двери раздвигаются. Обнимает, а затем тянет за локоть в сторону квартиры. – Выглядишь отпад. Колись, что сделала с собой?

Пожимаю плечами. Вроде бы ничего. Обычная я.

– На йогу стала ходить.

– Воу, рил? В нашем-то захолустье? Ты где такое откопала?

– Не знаю, просто реклама попалась в местном паблике, и я решила сходить, – тяну плечо вверх.

Она закрывает за нами дверь. Сама снимает с меня куртку, а потом крутит, осматривая с ног до головы.

– Месяца два тебя не видела, а будто два года. А еще близкими подругами называемся, да? Позорище! Иль, ты лютая соска.

– От соски слышу, – посмеиваюсь, толкая её в плечо. – А вот ты реально признавайся, что сделала с собой? – прищуриваю глаза. – Губы? Вижу ведь.

– М-м-м… Да! – довольно кивает в ответ. – И как? Сосамбочные? – выпячивает их вперёд.

– Да, очень. И… да ладно, родинка?! Вот тут, – тычу себе в уголок подборока. – Не было же?

– Ага, не было. Но скажи, сексуальное место?

– Определенно, – давлю улыбку, продолжая ее разглядывать в поисках, еще каких-то изменений.

Анфиса – моя зеленоглазая красотка. Волосы пшеничного оттенка собраны в небрежный пучок, но такой, какой обычно делают в салоне. Глаза слегка подведены, тушь делает взгляд глубже. Тонкий нос с небольшой горбинкой придает лицу особую остроту, а полные губы… теперь их невозможно не заметить.

Проходим в её комнату, я тут же ставлю рюкзак на пол, достаю домашнюю пижаму и переодеваюсь. Замечаю, что комната подруги немного изменилась. Появилась круглая лампа – такую обычно используют блогеры и стримеры. Да и в целом…

– Ты ремонт сделала?

– Ага, клёво? – улыбается она, подходит к столу и закрывает крышку ноутбука, после чего отодвигает его в самый угол.

– Стильненько, – соглашаюсь с ней. – Особенно синяя подсветка по потолку.

– Ой, не говори, я вообще с неё кайфую.

Анфиса подходит к кровати, забирается на неё с ногами и обнимает подушку, утыкаясь в неё подбородком. Похлопывает ладонью рядом с собой.

Плюхаюсь рядом, прислоняюсь спиной к прохладной стене и беру вторую подушку. Молчу, не зная с чего начать.

– Рассказывай, – говорит, не выдерживая и пяти секунд. – Опять Вадюша?

Киваю, поджимая пальцы на ногах. Не вижу смысла что-то скрывать. Анфиса всё равно допытается, поэтому рассказываю. Голос хриплый, срывается, но я выдаю всё. Про переезд. Про продажу СТО. Про… домогательства отчима.

Фиса слушает не перебивая. Её лицо становится суровее. Раз в несколько минут она с силой сжимает подушку, впиваясь в неё ногтями так, словно хочет порвать на клочки. А когда я, наконец, замолкаю, она поворачивает лицо и долго смотрит в мои глаза.

– Я бы посоветовала тебе заявить на ублюдка, но ты ведь ни за что не согласишься. Так? Потому что твоя мать возненавидит тебя.

– И какой повод для заявы? Надо мной просто посмеются. По факту: он ничего не сделал.

– Тоже верно. Только поправочка – он сделал и много чего. Как минимум, за столько лет, он конкретно так сломал твою психику… Просто за это никто его не загребёт. Нет тела – нет дела, как говорится, – бормочет словно сама себе. – Ч-черт бы его побрал.

Сидим молчим, до тех пора пока Фиса не подскакивает на месте.

– Запиши на диктофон то, как он к тебе пристает. Он ведь не молчит? Что-то же говорит? Не знаю… мерзости всякие, пыхтит и все это… бр-р-р…

– Думаешь, я не пробовала? – выставляю руку, готовясь загибать пальцы. – Первое – чаще всего он делает это внезапно. Второе – если что-то подозревает, то проверяет мой телефон. Третье – мои телефоны неоднократно уже разбивались о стену, а мама само собой думала, что это я сделала. И каждый раз грозилась отвести меня к психологу из-за моих проблем управления гневом.

– И много смартиков отправилось на тот свет? – тоскливо спрашивает она.

– Четыре.

И снова повисает пауза. Слышен только звук работающего фильтра в аквариуме, который стоит на тумбе.

– Фис, я… хочу переспать с кем-то, – говорю еле слышно.

Она моргает. Раз. Два. А потом её глаза округляются, как у совы.

– В смысле переспать? Просто так? Трах без… отношений? Ты?

Отворачиваюсь, разглядываю рисунок на её покрывале. Стебель розы, шипы… осыпающийся бутон. Меня напоминает.

– Да. Мне… – глотаю комок, что всё это время сидел в горле. – Я просто не хочу, чтобы это сделал он. Мне кажется, урод… в этот раз не шутил, не пугал меня, а просто поставил в известность. Поэтому, даже если доберётся – пусть познакомится с птицей Обломинго. Он не должен стать моим первым. Врубаешься ты или нет? Я не преживу этого…

Анфиса, вытягивается натянутой струной, её лицо искажает гримаса отвращения, а потом… медленно выдыхает, сдуваясь, как воздушный шарик. Отбрасывает подушку в сторону, поворачивается, откидывается на спину и залипает в потолок.

– Боже, Иль… это… – проводит рукой по лицу. – Фак. Почему ты не сбежишь из этого ада? Почему, Иль?

– Не знаю… Из-за мамы наверное.

Она задумывается. Надолго. А спустя минут пять говорит:

– Знаешь, может, и не такая уж дикая идея.

Поворачивается ко мне, смотрит без осуждения.

– Не знаю, какой придурок возвёл первый раз во что-то особенное. Нет в нём никакой магии. Одна нервотрёпка, неловкость, боль и разочарование. Так какая, на хер, разница, кто будет первым? По факту – никакой.

– Да, – выдыхаю с облегчением. Такое ощущение, что гора с плеч упала. По правде говоря, я ожидала, что Фиса начнёт отговаривать.

– Моим первым был Саня, – выдавливает из себя металлическим голосом. – Панько Сашку, помнишь? А как я по нему сохла? Стихи писала, сопли до пола пускала… Позорище. А в итоге что? Добилась, да. Но лучше бы, этого не произошло. Он был со мной грубым утырком. Завалился как боров и думал лишь об удовлетворении своих потребностей. Плевать он хотел на то, что я была… Чистой. А после посмотрел на меня, как на бракованный товар, и сказал, что “между нами ничего нет и не будет”. Потому что я, видите ли, неопытна, а учить меня – не в его планах, – она усмехается, коротко и беззвучно. Горько. – Знаешь, что было потом?

– Ты мне не рассказывала, – тихо шурчу голосом, ощущая небольшой укол обиды, что она так долго не открывалась мне.

– Да потому что ты… Это ты. Ангелочек Иль. А я считала себя испорченной. Боялась, что отвернёшься от меня.

– Дурочка… И я ни разу не ангелочек.

Знала бы она, какие порой мысли крутятся в моей голове – была бы в шоке.

– Ага, Иль, дура и есть, – улыбается Анфиса. – Я тогда так психанула, что через неделю переспала с двумя. Случайными. Один был красавчик-скромняжка. Другой – самоуверенный козёл, но хотя бы честный в своих намерениях. И знаешь что? Оба – в сто раз лучше того ушлёпка, которого я “любила”. Может, оттого, что у меня уже не было никаких иллюзий. Только тело и физика. А физика – она не ранит. Ранят злоеб… Ожидания, которые не оправдываются.

Замолкает, позволяя мне впитать всё, что она сказала.

Смотрю на свои руки, подрагивающие пальцы, по которым бегают иголочки электричества. Сжимаю их в кулаки, переводя на подругу взгляд.

– И как… – голос становится сиплым. – Как его найти? Такого… случайного. Не из нашего круга знакомых.

– Я завтра еду в миллионник на закрытую тусовку.

Делает паузу, ловя мой взгляд.

– Твои друзья? – хмурю брови. Мы в последнее время не так часто общались, и я могу не знать её новых знакомых.

– Не совсем, – мотает головой. – Я недавно устроилась на новую работу, но пока не буду афишировать её, чтобы не сглазить – всё ещё стажируюсь. Фирма закрытая, сотрудников отбирают только по рекомендациям. Серьёзные люди, строгие правила, огромные бабки. Короче – полный фарш. Так вот, я там познакомилась с одним парнем, и у нас… вроде как отношения завязываются. И завтра он собирает тусовку. Уверена, там ты точно найдёшь себе парня для… “того самого”.

Подвисаю в своих мыслях, сомнениях и страхах. Анфиса, в нетерпении крутится, потом и вовсе встаёт с кровати и нарезает пару кругов.

– Иль, ладно... Согласна, моя идея – кринж… Забудь.

Поднимаю на неё взгляд и резко выбрасываю:

– Я поеду.

Сортировщик

Виски в бокале с приятным шорохом скользит по барной стойке. Тихий хлопок – и он в моей ладони. Прохладное, влажное стекло приятно ощущается в руке. Делаю глоток. Ненадолго прикрыв глаза. Почти хорошо. Почти спокойно. Ровно до того момента, пока я не открываю веки.

Мой телефон вибрирует. Перевожу на него внимание и вижу на экране имя, которое я два дня назад мысленно перечеркнул жирным красным крестом. Иван Лубский. Блять, ну серьёзно? Эта пи*добл*дина звонит мне? Отдам должное – звонит через мессенджер. Правильно. Боится, что обычный звонок быстро выведет на него. Очко жмётся – и не зря.

Нажимаю на зелёный значок. Молчу. Пусть первым тявкает.

– Аким, – он пытается звучать твёрдо, но слышно, как сглатывает слюну. Идиот. – Поговорить надо. Срочно.

Смотрю на свой бокал. На медленно тающий лёд в янтарной жидкости. Этот долбоящер даже не подозревает, что и его минуты сейчас медленно тают.

– Ну говори, чудо. Внимательно слушаю.

– Давай не по телефону, – мнётся он, а затем прочищает горло. – Встретимся? Тебе будет интересно.

– Не думаю, – коротко роняю в ответ.

– Я собрал неплохую папку: копии скриптов, записи на диктофон, фотографии, видео...

Он делает паузу. Для чего? Ждёт, моей реакции? Напрасно. Какой же он хлам.

– Цена вопроса – двадцать лямов. И я ухожу тихо. Не будет денег – утром всё ляжет на стол тем, кому надо получить новые звёздочки на погоны. Всё, о “ферме”.

– Мне глубоко пох.

– Аким… Не советую применять силовые методы. Я позаботился о страховке, понимаешь?

О, я понимаю, перхоть, ты, подзалупная.

– Почему двадцать? – задаю вопрос без интереса. Ответ я знаю. Семнадцать – это стоимость его конуры в ипотеку. И ещё три он хочет сверху. На ремонт что ли?.. Так, маловато будет. Просил бы сразу полтос.

– Неважно. Это моя цена, – отвечает он с нервными нотками. – Готов обсуждать. Встретимся?

Снова взгляд на виски. Лёд почти растаял. Как и его шансы, которых не было.

– Скинь мне адрес места и время, – бросаю в динамик и скидываю звонок.

Через минуту в мессенджер прилетает сообщение.

404-й: Завтра. Тусовка у Дена Ермакова. Ты ведь не думал, что я выберу безлюдное место.

И тупорылый улыбающийся смайлик. А после него адрес его будущего места захоронения.

Завтра? Так даже лучше. Есть время на подготовку. Но место мне не нравится. В идеале было бы выпилить его где-то в подворотне, но несколько дней назад эта падаль просто испарился с радаров и где-то отсиживается. Телефон не отследить.

Ставлю бокал, постукиваю пальцами по стойке. Ермаков – наш же, из охраны. Но старше Лубского, тише, опытнее. Ванечка безмозглая вошь, думает, что на “нейтральной” территории его тушка в безопасности и там ему ничего не грозит. Ошибочка. А что касается Дена… Он первым поможет вынести труп, если его попросят. И даже совесть не зачешется. Простая истина: на “ферме” не работают святоши.

Киваю бармену. Он подгребает ко мне с терминалом, и я оплачиваю счёт. Пора на улицу. Шум в баре слишком давит мне на уши, а запах: алкоголя, перегара, еды и человеческого пота, лишний раз напоминают о том, что скопление людей – это не что иное, как гнилая свалка.

Забираю из гардероба куртку, накидываю её на ходу и наконец-то вываливаю на улицу. Дверь бара захлопывается за мной, отсекая шум и вонь. Ночной воздух бьёт в лицо, сбивая дыхание. Хорошо. Подхожу к своей тачке, припаркованной за углом бара. Сажусь на водительское, но движок не запускаю. Просто гоняю в голове мысли – сделать всё самому или… позвонить Каю.

Кай – это всегда вариант “быстро и навсегда”. У него своеобразная репутация. Не каждый готов работать с ним. Как и он, не готов работать с каждым. Мы не друзья – по крайней мере, ни он, ни я так не говорим. Это что-то другое. Симбиоз. Я даю ему деньги и цель, он даёт мне… чистоту. Иногда встречаемся в баре за бокалом виски и говорим о чём-то незначительном. Дружба ли это? Х*й знает.

Проблема в другом.

Кай работает быстро. Без вопросов. Но иногда у него свистит крышка – и тогда вместо одной цели ложится десяток. Не потому, что надо. Потому что понесло или весело. Весело, блять!

Простыми словами работа с ним – это гарантия результата и лотерея по последствиям одновременно. Сегодня он может незаметно для всех убрать одного человека и исчезнуть. А завтра – оставить после себя такой шлейф, что отмываться будут все, кто стоял рядом. И хер знает, какую спичку ты вытащишь.

Вопрос остаётся тем же. Нужен ли мне Кай… или нет?

Сука. Нужен. Потому что идти в этот сарай в одно рыло даже я не совсем кретин. Взять с собой брата? А собственно, из-за него всё и случилось.

Дорофей или Дор. Мой дорогой братец. Он же Куратор на “ферме”, который умудрился сцепиться с Лубским. Был ли там серьёзный повод? Не факт, Дор в принципе способен доколупаться до любого, если встал не с той ноги. Что и произошло, а впоследствии запустило этот маховик. Он не просто оштрафовал Лубского. Он методично ломал его на протяжении двух месяцев. Зачем? А хер бы его знал. Но, как мне показалось из-за тёлки из колл-центра. Первый штраф – за нарушение протокола охраны. Нарушение было. Но не на ползарплаты. Это был акт показательной порки. Второе – за утерю служебной ключ-карты. Кстати, карту спустя несколько дней нашли. В прачечной. Лубский просто забыл её в заднем кармане своей формы. Идиот тупорылый.

Достаю телефон. Набираю Кая. Он поднимает трубку после второго гудка. Никаких приветствий.

– У нас на “ферме” завелась крыса. Наглая такая. И тупая. Убрать, – усмехаюсь. – И ещё… – выдерживаю паузу. – У крысы есть девушка и квартира – тоже под зачистку. Всё, что с ним связано, в мусорку. Ты в деле?

– Когда? – лениво зевает он.

– Завтра. Тусовка у одного из “наших”. Судя по картам, это какой-то посёлок, загородный дом. Не СНТ, а что-то благородное. Я пробью, но процентов на девяносто – там будут только свои, – выдаю всё ровным, безэмоциональным тоном.

– Ха! Благородное… – ржёт Кай. – Ну, раз благородное, то добавим им благородного красного. Я в деле. Сначала там, потом квартира или похер?

– Не, в том и фишка. Сначала ты едешь в квартиру, а я на тусовку. Делаешь всё красиво и подгребаешь ко мне. Поясню. У крыски, возможно, пруфы хранятся дома. А ещё тёлка. Уверен, он ей проболтался. Так что… в утиль.

– Харэ… потише. Мне похер. Главное, я понял. Адрес кидай, – уже совершенно серьёзным голосом говорит Кай.

– Кай, самое главное… Ты понял, да? Будь в дерьмовом настроении, потому что когда оно у тебя хорошее, обычно происходит какая-то дичь.

– Да, да… мамочка. Я понял. Не переусердствовать. Хорошо, “Кимчик”.

– Квартиру сам зачистишь или отправить кого-нибудь?

– Да хрена там делать. Сам справлюсь. Время, место. Жду.

– Уже скинул.

– Чао, Ким.

Чёртов Уборщик достал меня так называть. Но у меня тоже всегда наготове его “любимое прозвище”.

– Адьос, Герда.

Скидываю звонок и усмехаюсь, качая головой. Нет, когда-нибудь я точно его убью. Или он меня.

Час спустя сворачиваю в свой посёлок. “Строящийся” – громко сказано. Скорее “заброшенный в процессе”. Место оказалось совершенно непопулярным. Именно поэтому его и выбрал. Мой дом – в самом конце, одноэтажная коробка в скандинавском стиле, что прижалась к лесу. Соседи есть, но на достаточном расстоянии. Почти не видно. Почти не слышно. Идеально.

Глушу двигатель. Тишина здесь особая – пустая, не имеющая границ. Из звуков, только ветер, скрип качающихся деревьев и снега под ботинками. Открываю дверь, переступаю порог. Прохладно. Воздух пахнет привычно – бетоном. Щёлкаю выключателем. Светодиодная подсветка по потолку заливает пространство приглушённым, холодным светом.

Прохожу в спальню. Беру с тумбы пульт. Одно нажатие – тяжёлые тёмно-серые шторы медленно ползут вниз. Жду, когда опустятся полностью. Только тогда мне становится комфортно. И это при том, что на окнах тонировка и в любом случае, то, что происходит внутри дома, с улицы не видно.

Пальцы дёргают узел галстука. Освобождаю шею из чёртовой удавки. Откидываю её на матрас.

Потом – манжеты. Сначала левая. Пуговица вылетает из прорези с тихим щелчком. Поднимаю руку, рассматриваю запястье. Бледная кожа, синие прожилки вен… шрамы. Люблю идеальность тогда, когда сам не идеален. Парадокс. Щелчок – вторая манжета.

Теперь пуговицы. Ткань расходится, открывая грудь, живот – снова шрамы. Скула неосознанно дёргается – отвожу взгляд.

Стягиваю рубашку с плеч. Подхожу к рейлу у стены. Вешаю её на вешалку, поправляю плечики, чтобы ткань не мялась. Возвращаюсь, беру с постели галстук и вешаю его поверх рубашки.

Дальше ремень, брюки, бельё… все движения на автоматизме.

В ванную комнату иду абсолютно голым. Мне плевать – в этом доме я абсолютно один. И так было всегда. Кроме меня, здесь никого и никогда не было.

Пятнадцать минут на то, чтобы принять душ, ещё около семи уходит на то, чтобы побриться.

Возвращаюсь в спальню, кожу стягивает от холода. С волос капает на плечи. Падаю на матрас; из лёгких с тихим звуком вылетает воздух. Какое-то время просто лежу, таращусь в потолок. Устал. Иногда кажется, что мне не двадцать лет, а все семьдесят. Веду плечом – болит. Всегда, сука, болит. Рука сама тянется, пальцы касаются места под ключицей. Когда-то отсюда торчал кусок арматуры. Сейчас об этом напоминает лишь бледный, уродливый шрам.

Выдох. Веду головой в сторону стопки книг на полу. Тянусь, но в какой-то момент рука замирает в воздухе. Передумал. Не хочу.

Выключаю ночник. Полчаса. Час. Всё как всегда. Не могу заснуть. Достаю из-под подушки небольшой игольчатый коврик. Гвозди туповатые от частого использования – давно надо купить новый, но я забываю. Приподнимаюсь. Отбрасываю подушку в сторону. Кладу коврик так, чтобы он оказался на зоне позвоночника и шеи. Ложусь. Сначала боль усиливается. Кажется, всё тело пульсирует, горит… Но потом… Оно и моё сознание медленно расслабляются, успокаиваются. И я засыпаю, прогнав в голове последнюю мысль: завтра всё должно быть чисто…

Звонок телефона врезается в сон, острым шилом. Не открывая глаз, тянусь к тумбе, шарю по ней пальцами.

– Да, – бормочу сонным голосом, морщусь, вытаскивая из-под себя игольчатый апликатор.

– Аким, чтобы был у меня в кабинете через час. Не опаздывай.

Отец скидывает звонок. А я лежу ещё минуту, потом шумно выдыхаю и одним рывком поднимаюсь.

Надо собираться – он не любит ждать…

Сортировщик

В тачке долбит Whole Lotta Ice. Бас бьёт в живот, сводит челюсть. Стёкла в моей Nissan GT-R дрожат, будто вот-вот пойдут мелкими трещинами. Вибрация идёт по всему салону, гудит в костях. Мне пиздато.

Вдавливаю педаль – аппарат послушно набирает скорость, пришпиливая тело к креслу. Виляю влево, вправо. Просто так. По приколу, когда от меня шарахаются консервные банки. Влево. ЦРВик, лезет прямо под меня. Даже не сигналю. Резко выворачиваю руль. Ещё даю на педаль. Подрезаю его в нескольких сантиметрах от крыла. Пролетаю. В зеркале вижу, как он уходит в занос. Ссыкло тупое долбанул по тормозам, а надо было выравнивать тачку. Было бы всё ок. Ему повезло, что я сегодня в настроении просто попугать, а не вытолкать его в кювет.

Впереди поворот. Сбрасываю скорость. Аккуратно вхожу и снова вдавливаю тапку в пол. Впереди две фуры. Обогнать по очереди? Нет, нахуй. Зачем по очереди? Тянусь к “голове”, шлёпаю трек на паузу.

– У-у-у-у! – реву, пролетая между большегрузами.

Клянусь – я буквально слышал сейчас свист, с которым только что пролетал по узкому коридору.

Возвращаюсь в свою полосу под дикий сигнал гудка.

Ой, да завались ты.

Ровно через сорок минут глушу двигатель у серого каменного фасада главного корпуса. Тишина после рёва мотора и басов оглушает. Внутренности всё ещё потряхивает.

Вываливаю из тачки, тут же хлопаю себя по карманам в поисках пачки сигарет. Забыл. Ладно, переживу. Ускоряю шаг, двигаясь к входу. По привычке считаю ступени. Четырнадцать. Как всегда.

Переступаю порог университета, в котором работает мой отец. Ну как работает. Ну как мой отец.

Работает, да, но это не основное его дело. Основное делается в подвалах “фермы” телефонных мошенников, которым он владеет.

Родитель, да, но только по документам. По факту – чужой человек. Который однажды решил оставить меня себе. Зачем? Видимо, подумал, что из меня можно будет слепить верного пёсика. И оказался прав. Да вот парадокс – ближе него никого у меня нет. Потому что остальные либо сдохли, либо… Я о них просто не знаю. У меня есть только он и Дор, чёртов мудила. Вот он-то как раз кровный сынок моего приёмного отца.

Отец, "Ферма"...

Если ад действительно существует, то для "фермы" и ее сотрудников там давно забронировано место. А для моего папаши приготовлен отдельный самый жгучий котел.

Отец сидит за массивным столом, перебирая какие-то документы. Дор устроился по правую руку от него, развалившись в кресле, вытянув вперёд ноги. Грёбаная шпала.

– Садись, говорит отец, не глядя на меня.

Он редко смотрит прямо в мои глаза, словно показывая, насколько я незначителен для него.

Сажусь в кресло напротив. Молчу. Жду. Догадываюсь, зачем вызвал. Перевожу взгляд на Дорофея и широко улыбаюсь. “Из-за тебя, сучок”, – говорю ему мысленно.

Проходит не меньше десяти минут, прежде чем отец откладывает в сторону бумагу. Поднимает глаза. Гнева в них нет, но это вообще не показатель того, что он в хорошем расположении духа.

– Иван Лубский, – произносит тихо, растягивая имя, пробуя его на вкус. – Эта мразота шантажирует нас. Угрожает раскрыть структуру. И я узнаю об этом сегодня. Ты ничего не хочешь мне объяснить? Сын.

– Не хотел тебя отвлекать, – пожимаю плечами. – Процедура утилизации запущена.

– Процедура, – передразнивает он меня. – Хорошо. Понял, – кивает, упирается ладонями в край стола и медленно встаёт с кресла. – А кто, скажи мне, дорогой мой Сортировщик, взял его на работу?

– СБэшники, – спокойно отвечаю.

– А перед ними, кто его проверял? Кто, блять, отсеивал весь хлам?

– Ну, допустим, я. И что дальше? – поднимаю бровь. – Вопрос поставлен неверно. Он должен быть другим.

– Внимательно тебя, – продавливает отец, глядя куда-то поверх моей головы.

– Кто довёл Залупского до состояния, когда уже нечего терять? – говорю очевидное, скалясь на один бок.

Взгляд отца скользит по Дору.

Брат даже не шевелится, только дрогнувшие веки выдают, что он напряжён. Внутри. А внешне…

– Этот урод косячил. Пришлось въехать по деньгам, чтоб дошло, – голос Дора спокойный, точно он еженедельный доклад читает. – Я…

– Заткнись, – отец даже не повышает голос, чтобы дать ему понять, что лучше закрыть свой рот. А потом снова переводит внимание на мою персону. – Меня не интересуют подобные разборки. Ферма должна работать, как швейцарские часы. Точно. Без единого сбоя. Лубского – к утру не должно быть. Провести тотальную проверку каждого, кто с ним контактировал. Если будет хоть тень сомнения – убрать. Все его окружение. Ясно?

В голове на несколько секунд становится пусто.

– Это… много шума, – говорю осторожно, бросая взгляд то на отца, то на брата.

– На что ты намекаешь? – хмурит он брови. – Вот чёрт! Аким, какого хера? Мы, кажется, договаривались, что приглашаем этого парня только в крайних случаях.

– А это он и есть, – говорю, потягиваю плечо, ощущая внутри него фантомную боль. Словно кусок арматуры всё ещё там и кто-то методично его прокручивает. – И я уже связался с Каем, кратко ввёл в курс дела. Он согласился.

Отец морщится, как от вида раздавленного по асфальту голубя. Дор резко бросает на меня взгляд, затем переводит его на свои руки, сцепленные в замок, и крепче сжимает пальцы. На его лице так и сквозит тревога.

– Ёбаный Художник… – бросает братец.

– Если тебе не нравится, как я убираю твоё дерьмо, – говорю, глядя прямо на него. – То ты всегда можешь взять совок и сделать это сам. Хотя… – усмехаюсь. – Сомневаюсь, что у тебя получится. Белоручка.

Дор срывается с места так резко, что кресло падает на пол с оглушительным грохотом. В следующее мгновение он уже передо мной, хватает за грудки толстовки, приподнимая с кресла. В глазах бешеная ярость. Умел бы огнём дышать как дракон, уверен – из его рта вырывались бы язычки пламени. Но мне пох. Даже вырваться не пытаюсь. Просто обхватываю его предплечья, блокируя любые последующие движения.

– Хватит! – рявкает отец.

Сначала замираем. Потом одновременно, разжимаем пальцы и отшатываемся друг от друга. Падаем обратно каждый в своё кресло.

Отец наблюдает за нами с прищуром, его челюсть ходит из стороны в сторону.

– Хорошо, я не против твоего решения, – говорит он наконец, прилипая ко мне взглядом. – Но ты торчишь рядом с Художником, чтобы всё не пошло по одному интимному месту. Если будет лишний шум… – он делает паузу. – Ты не просто останешься без денег в этом месяце – ты останешься без работы. И я найду кому её передать. Понял меня, сопляк?

Смотрю на него не моргая. Без работы… Без денег… А значит, без смысла существовать дальше. А я этого не могу допустить.

– Ничего не выйдет из-под контроля. Всё будет чисто. Он делал это для нас десятки раз – без осечек. Да и один я не затащу. Я не Уборщик, у меня совершенно другие задачи, – перевожу взгляд на брата. – Поэтому Дор… тебе нужно проверить остальных.

– Проверю, – бросает он. – Уже начал.

Молча киваю.

– Хорошо. Работайте, – отец отворачивается к окну, показывая, что разговор на сегодня окончен.

Встаю и выхожу из его кабинета первым, чувствуя на спине тяжёлый взгляд брата. Дверь за мной закрывается с мягким, тихим щелчком. Широким шагом иду по коридору, сворачиваю за угол и останавливаюсь. Прислоняюсь лбом к прохладной стене.

“Ты не просто останешься без денег в этом месяце – ты останешься без работы. И я найду кому её передать.” – долбит в ушах фраза отца.

– Сука! – отрываюсь от шершавой поверхности и с силой бью в неё кулаком. Костяшки тут же разбиваются в кровь. Ещё удар. Ещё. Боль отрезвляет. Мне хорошо. Залипаю взглядом на кровавое пятно. Морщусь, достаю из кармана пачку бумажных салфеток и вытираю.

Когда-нибудь… Когда-нибудь я убью отца и Дора. Ну а пока…

Всё должно пройти идеально. Сегодня. Вечером.

Сминаю в кулаке салфетку. Делаю шаг в сторону лестницы, как слышу за спиной шаги, а затем знакомый голос:

– Аким…

Сортировщик

– Аким, какого хера сейчас было?

Оборачиваюсь через плечо, не разжимая кулак. Взгляд бросаю пустой, как на пыльное кашпо в углу коридора – предмет, который даже не замечаешь, но он как бы есть. В глазах брата загорается обида, точно у озлобленного щенка, которому недодали внимания.

– Ещё раз так сделаешь, и я сломаю тебе руки, – говорю спокойно, даже по-родственному мягко. Направляюсь к выходу не оборачиваясь.

– Ты слышал, что сказал отец? – Дор идёт за мной, его шаги гулко отдаются в пустом коридоре – все студенты на парах и мы совершенно одни. – Если накосячишь из-за своего… Уборщика…

Останавливаюсь так резко, что Дорофей чуть ли не врезается мне в спину. Медленно поворачиваюсь. Он делает шаг назад. Между нами не более метра. Вижу, как дёргается жилка у него на виске, а над губой выступили росинки пота.

– Если что-то не устраивает, найди нового Уборщика. Сам.

– Ты можешь и сам убрать Лубского.

– Как и ты, – говорю утвердительно. – Что ж не бежишь это делать? Не хочешь возиться в этом дерьме, потому что понимаешь, что по факту придётся убирать не только его? – лицо кривится в саркастической улыбке. – Если б не твоя детсадовская игра с ним, – понижаю голос, растягивая слова. – Этой ситуации могло вообще не случиться. И да, я не накосячу. А ты – уже это сделал. Так что не зуди мне под ухом, ищи других крыс, если такие имеются.

– Аким, не зарывайся, – давит он с угрозой в голосе. – Фильтр включай и помни, с кем разговариваешь.

Замираю, но не отступаю. Наоборот, делаю ещё один шаг в его сторону. И он тоже. Теперь мы так близко, что наше дыхание смешивается. Он пахнет… мной. Свой. Родной. Хоть и не по крови. И это злит ещё больше.

– Я всегда помню, – отвечаю на хрипе. – В данный момент я разговариваю с причиной проблемы. С братом, который подставляет отца, потому что не умеет себя контролировать.

– Тогда помни и то, что для отца ты не более чем инструмент. Хорошо работающий, почти незаменимый. Почти… Но что будет, если он найдёт инструмент поновее? Того, кто работает лучше тебя.

Заменяемость. Это моя самая чёрная мысль. Перед глазами неосознанно всплывают картинки из детства, вонзающиеся в мозг.

Фрагмент прошлого

Холодное крыльцо особняка, цвета асфальта. Я сидел на нём несколько часов. Ждал. Периодически поглядывая на мужика, который раз в полчаса выходил из будки охраны, курил и сверлил меня взглядом, полным презрения. Всё потому, что я не должен был здесь находиться. Но, когда ты ребёнок, отлично лазаешь по деревьям и не боишься боли – забор высотой в несколько метров – не проблема. Наверняка после этого ОН усилит безопасность своего дома.

Мне восемь лет, и я не плакал уже два дня. Плакать бесполезно. Энергозатратно. Бесперспективно. Мама не вернётся. Я чувствовал это. Она, как обычно, ушла на утреннюю пробежку, так как всегда следила за своей фигурой, и больше не вернулась. Её телефон не отвечал, а других номеров у меня не было. Да, ни одного. Я не знал своего отца – он был просто словом, которое слышал только от других людей. Но кто-то похожий на отца у меня всё-таки был. Последний год мы жили не в нашей старой сталинке, а в новой, чистой трёшке в элитном жилищном комплексе. В квартире любовника мамы. Ильи Михайловича Костомарова. Ректора.

Сам он не жил с нами. Но появлялся достаточно часто. Иногда приезжал со своим сыном – Дорофеем, длинным, тощим пацаном, который был младше меня на год. Дор мог гостить у нас по несколько дней, спать на моей кровати, а меня с подушкой и одеялом отправляли в гостиную на диван. Я ненавидел эти дни.

Но позже… я бы всё отдал за то, чтобы так было и дальше. Плевать на Дора. Плевать на то, что я должен был во всем уступать ему. Плевать на омерзительного ректора, что на каждого смотрел так, словно это пыль.

Я просто хотел бы, чтобы мама не исчезала...

Моргаю, и крыльцо растворяется, сменяясь коридором университета и лицом брата, который смотрит на меня с холодным любопытством. Он знает, что своими словами ударил меня в солнечное сплетение.

Но я не куплюсь на это. Если я и хлам, то точно такой же, как и он. Как все люди на этой разлагающейся планете.

– Отец любит проверенные вещи. Стабильность. И ненавидит ломать устоявшийся порядок. Твоя выходка – всё это разнесла. Так может, это тебе отец найдёт замену, Дор? А ты будешь просто студентом, а потом отправишься работать менеджером в какой-нибудь серенький офис. М? Как тебе такой вариант? О, хотя у него столько денег, что ты можешь вообще не работать. Просто будешь сидеть на его шее, как какой-то никчёмный слизняк.

Не жду ответа. Поворачиваюсь и ухожу. Он не пытается меня остановить и продолжить этот бессмысленный разговор, но тишина за моей спиной буквально вибрирует от эмоций, переполняющих брата.

На улице становится лучше. Морозный воздух. Хорошо. Вдох-выдох. Кровь на костяшках уже подсохла, стянув кожу.

Сбегаю со ступенек. Снова их считаю. Четырнадцать – как обычно. Глупый ритуал, но каждый раз я его повторяю. Сажусь в машину, сразу запускаю двигатель, и какое-то время даю ему прогреться, а себе, чтобы всё уложилось.

Когда стрелка температурного датчика выходит из красной зоны, медленно трогаюсь с места и покидаю парковку. Заскакиваю в супермаркет за сигаретами и Колой, и прямой наводкой еду в гараж на окраине, который приобрёл три месяца назад. Сука, как чувствовал, что пригодится.

Обычный кооператив, с бесконечными рядами капиталок из серого кирпича. Смешно, но проезжая мимо них, всегда думаю: сколько здесь таких же долбанутых, как я, приобрели местечко для своих “тёмных секретов”? По любому дохера.

Останавливаюсь в самом тупике. Ворота с номером пятьсот восемьдесят шесть. Выскакиваю из тачки. Курю и только потом открываю ворота, возвращаюсь в машину и заезжаю внутрь.

Всё на своих местах. Ножи, огнестрельное оружие, резиновые перчатки, фонарь. Сегодня я не планирую этим пользоваться. Но наличие всего этого действует успокаивающе. Это мой контроль. Осознание, что в любой момент могу сорваться и воспользоваться всем этим если, конечно, успею добраться. Но это дерьмовый вариант.

Медленно тяну руку. Не спешу, давая себе выбор. Что я возьму с собой? Этот?.. Этот?.. Или этот? А может быть, этот?

Выбрал.

Пальцы скользят по гладкой поверхности, цепляют холодный, тяжёлый металл. Обхватываю рукоять, и вес сразу осаживает ладонь, заставляя усилить контроль за своими движениями и разумом. Опускаю руку, разворачиваю рукоять внутрь и задвигаю под край джинсов. Холод упирается в кожу, ремень прижимает сверху. Ну вот и всё.

“Я не собираюсь этим пользоваться” – повторяю про себя. А там... как пойдет.

Смотрю на часы. Пора переодеваться и ехать.

Сортировщик

Домой лечу уже на скорости, под V94 MC’s – IN THE GYM. Громко. В самый раз, чтобы выдолбить из головы всё лишнее.

Через час захожу в дом. Быстро скидываю с себя одежду и сразу иду в душ. Ещё одна привычка – после разговора с отцом всегда тянет помыться.

Переодеваюсь на автомате. Чёрные джинсы, чёрная футболка и чёрная толстовка на замке, кроссовки, которые не скрипят. Всё тёмное, всё сливается. Ни одной яркой детали, за которую можно зацепиться взглядом, что-то запомнить, как-то выделить меня. Тень, сука.

Делаю шаг в сторону, и в этот момент прилетает звук уведомления на мой смартфон.

Уборщик: В процессе.

Коротко. В его стиле. Но от этого сообщения я улыбаюсь. Всё по плану. Кай уже в квартире ублюдка Залупского. Значит, половина дела уже сделана.

Ускоряюсь со сборами, проверяя в последний раз всё ли, взял и только тогда выхожу из дома.

По ночной трассе за сто двадцать. Гололёд, боковой ветер. Наверное, не стоит так лететь. Но когда мне было до этого дело? Примерно всегда похер. Не то чтобы я проверял себя на то, насколько я фартовый и живучий, просто уверен, что всё будет “ок”. Фары выхватывают из темноты редкие указатели, узкие въезды в садовые общества и элитные посёлки, что сменяются один за другим. Начинается участок, где по обе стороны сосны стеной и вдруг на дорогу выскакивает заяц. Какого-то хера мелкая жизнь замирает прямо посреди дороги и смотрит в мою сторону.

– Сука, съе*ни! – вырывается из меня рыком. Чуть ослабляю давление на педаль, увожу тачку в сторону, радуясь, что встречка полностью пуста. – Повезло тебе, зайка, – усмехаюсь, пролетая мимо.

Да, будь сейчас всё иначе. Будь встречный поток – и решение я бы принял другое.

Дом Ермакова находится неожиданно в тупике. Удивляет немного. Кажется, у нас есть кое-что общее – желание жить в уединённом месте. Дом большой, деревянный, в альпийском стиле. У забора припаркованы, как минимум шесть машин. Калитка гостеприимно приоткрыта. Как мило и как глупо. Вот так в овчарню и попадают волки. Прохожу в калитку, достаю из кармана пачку сигарет и сразу выбиваю одну. Зажимаю её между губ, подношу зажигалку – чиркнув колёсиком, прикуриваю. Из каждого окна дома льётся тёплый, уютный свет. Складываю большие и указательные пальцы обеих рук так, чтобы получилась прямоугольная рамка. Отвожу чуть, смотрю. Ну да – картинка для идеальной открытки.

Делаю затяжку. Дым горчит, оседая в лёгких. Возникает желание сделать глоток воды от першения в горле, но оно достаточно быстро проходит.

Я стою в тени, прислонившись к сосне, и с нарочитым безразличием сканирую периметр: есть ли камеры, где выход на задний двор, где самый неприметный угол. Прокручиваю в голове маршруты отступления на тот случай, если что-то пойдёт не так.

Ещё затяжка. Мой взгляд, скользя по фасаду дома, задерживается на одном из окон первого этажа. Оно широкое, в пол. За ним – гостиная. Мелькают силуэты, слышен приглушённый бас. Выпускаю в воздух облако сизого дыма, и в этот момент…

К окну подходит она.

Стоит так, точно пытается отгородиться от шума за спиной. Смотрит в тёмное стекло. Меня не видит. Её взгляд направлен совершенно в другую сторону.

И мне бы сделать шаг, двинуться вперёд, войти в дом, но я стою подвиснув на ней, как на крючке.

Зачем-то забиваю в свою память её образ. Ровное, почти строгое лицо – ни одной лишней эмоции. Бледная, фарфоровая кожа. Длинные тёмные волосы с прямым пробором падают на плечи. Тонкая шея, острые плечи – хрупкость, от которой внутри поднимается странное, злое желание не отводить взгляд. Я снова возвращаюсь к лицу. Густые, прямые брови. Глаза. Сука… сколько в них сейчас показного безразличия. Именно показного. Внутри, уверен, полыхают пожары. А какого они цвета. Серые? Зелёные? Не разобрать отсюда, и это почему-то бесит. Хочется прямо сейчас подойти, сжать её плечи и заглянуть туда, куда она никого не пускает.

Зайка.

Как тот дикий зверёк с трассы. Выглядит так, точно её по ошибке поместили в клетку к хищникам, а она, вместо того чтобы притвориться одним из них или сбежать пока не поздно, просто замерла, наблюдая, рассчитывая шансы на выживание.

О, милая, чтобы выжить, надо начать что-то делать.

Опускаю руку. Сигарета выпадает из пальцев в снег с тихим шипением. Но даже не замечаю. Я всё ещё прикован к ней.

Она поднимает руку, поправляет прядь волос у виска. Движение выходит резким, и она тут же замирает, затем, уже плавно опускает руку. Отворачивается от окна, её профиль на секунду очерчивает свет. Чёткий контур губ – полные, сочные, влажные. Твёрдый подбородок, мягкие скулы. Интересный контраст.

Она ведёт взглядом и смотрит прямо в темноту. На меня. Уверен, она не может меня видеть, но смотрит так, словно чувствует моё внимание к ней.

“Кто ты?” – мысленно спрашиваю сам себя. – И что ты делаешь в этом доме? Я знаю каждого, потому что лично их отобрал, отсортировал от остального хлама. И тебя среди них не было. Тогда…

Кто ты?

Она отводит взгляд, а потом растворяется в глубине комнаты. Но перед глазами до сих пор стоит её образ и переливается разными цветами, как голограмма.

Кто ты?

Делаю шаг из тени на свет окон. Иду к дому, уже зная, что сначала я буду искать её, и только потом – Лубского.

На входе сразу же сталкиваюсь с Ермаковым. Бросаю с усмешкой:

– Ты и в своём доме за охрану подрабатываешь?

Ден посмеивается, протягивая руку для приветствия.

– Типа того… Типа того…

– Что-то сегодня негусто, – говорю, обводя головой по кругу.

Он слегка напрягается, хоть и старается выглядеть непринуждённо.

– Часть народа после прошлой тусовки отойти не может, – пожимает он плечами, но взгляд ненадолго убегает к барной стойке. – Аким, тут такое дело… гостей пара прибавилась, но все свои, не переживай.

Пара гостей… Одну я уже заметил, а кто вторая?.. Тоже увожу внимание в сторону, но сразу ловлю в фокус лицо, которое не очень-то хотел видеть.

“А вот и свой”, – проносится в мыслях, когда я смотрю на информатора – а проще говоря, шестёрку Дора. Братца на тусовке нет, но его глаза и уши повсюду. Кто бы сомневался. И всё бы ничего – меня этот малой не волнует – но, что за девчонка с ним? Видимо, она и есть вторая новенькая.

Оборачиваюсь на Дена с немым вопросом во взгляде: “У нас что, день открытых дверей?

– Ничего не хочешь сказать? – выдыхаю, не сводя глаз с пацана и его спутницы. А она ничего такая… Узнать бы о ней побольше и если она из “потеряшек”... завербовать на работу.

Ден нервно проводит рукой по затылку.

– Ты же понимаешь, я не мог… Он у Дорофея на подхвате. Свой парень. Пришёл, сказал, что его Куратор прислал. А зачем… Прямым текстом: “не твоё дело”. И что я должен был делать?

Киваю Ермакову безразлично, давая понять, что принимаю его слова. В принципе я ожидал, что брат пришлёт кого-то из своих.

– Она… – киваю на девушку рядом с шестёркой.

– Не сказал. Но я слышал, как он обратился к ней “сестрёнка”. Опять же, тут не понять в шутку или всерьёз.

Снова киваю.

Ден ещё немного топчется на месте, потом не выдерживает и тихо говорит:

– Парнишка здесь явно не за атмосферой припёрся, Аким. Никогда не появлялся, а тут… Да и глазами будто сканирует пространство. Я же понимаю – он здесь за отчётом. Наверное, Куратор отправил, чтобы проследить, что у нас тут всё спокойно. И девчонка эта – кивает он на блондинку рядом с пацаном. – Либо тупая прикрывашка, либо вторая пара глаз, – выдыхает он. – Аким, если вы переживаете, что здесь что-то…

– Мне пох, – бросаю, не дав ему договорить. – Пох, пока всё тихо для внешнего мира. Понял?

– Конечно, – быстро кивает он. – Да мы никогда! Ты же знаешь…

Только собираюсь спросить у него про брюнетку, как у Дена оживает телефон. Он достаёт его из кармана и бросает на меня взгляд.

– Ответь, – даю разрешение.

– Это доставка. Алкашку довезли, – отвечает таким тоном, словно оправдывается.

Ничего не отвечаю, просто прохожу вглубь гостиной, мазнув взглядом в сторону окна, где стояла брюнетка. Само собой, её там нет. А вот машину за окном и мужика, что выгружает из багажника ящики с алкоголем, я вижу.

Пока иду, меня чуть ли не кланяющимися взглядами провожают. Лицемерные рожи. Не все. Кто-то на самом деле меня боготворит за то, что я помог оказаться им на “ферме” и вылезти из финансовой ямы. Но есть и те… кто ненавидят меня. Те, кто рады бы уйти, но тупо боятся. И правильно делают. С “фермы” нельзя просто взять и свалить в закат. Просто потому, что у этого поезда лишь одна станция – “кладбище”. Мы не говорим об этом прямо. Но это стадо не совсем тупое, и каждый из них, всё прекрасно понимает.

Иду прямой наводкой к точке в тени у стены с обзором на всю комнату. Кожаный диван, столик с бутылкой виски и двумя бокалами рядом. Я не пью, когда работаю. Но… Возможно, сегодня немного нарушу свои правила.

Глаза сами цепляются за Лубского у бара. Меня он пока не видит, либо делает вид, что не видит. Второе более вероятно. Слишком уж показное поведение у него.

Чмошник, я надеюсь, ты не думаешь, что я сам к тебе подвалю? Забудь об этом.

Падаю на диван, тянусь к столику и, взяв бутылку, с интересом рассматриваю её, кручу в руках, читаю этикетку. Пиздец интересно. Нет, это просто мой сарказм.

Секунда. Две. Три… Ещё секунда... Взгляд исподлобья, прохожусь как сканером, отсекая лишний шум и силуэты.

Вот она.

В противоположном углу гостиной. Стоит в компании нашей стажёрки Анфисы, которую я не так давно отобрал для работы. Интересно. Они знакомы давно или встретились и заговорили уже здесь?

Всё тело Зайки – одна натянутая струна. Но это не главное. Главное – это её лицо.

В руке – стакан с водой, за которым, она периодически пытается спрятаться. Смешная. Какой-то кусок стекла, против этого мира тебе не поможет.

Губы девчонки слишком плотно сжаты, до бледной, побелевшей полосочки. Челюсть напряжена. И глаза… В них вообще что-то странное плещется – яркий, чистый конфликт. О чём ты думаешь, маленькая? Что решаешь в своей чудной головке? Я вижу в ней желание сделать что-то безбашенное и одновременно животный страх. О да, этот взгляд ни с чем не спутать.

Эта Зайка ненавидит. Но не это место. Не этих людей, хотя, если бы ненавидела их – я бы только одобрил. Она ненавидит саму себя за то, что оказалась здесь. И за то, что ей придётся что-то делать.

Что? Что ты хочешь? Планируешь согрешить? Или же…

Я бы согрешил с тобой. И не один раз.

Уголок моего рта непроизвольно дёргается от странного интереса к ней.

И вдруг Анфиса подаётся вперёд, что-то говорит ей на ухо. И пугливая Зайка смотрит куда-то сквозь комнату, а потом… Кивок. Шаги. Она движется. Я веду её взглядом, пока она не останавливается у барной стойки. Рядом с ёба*ым Залупским.

Интересный ход, Зай. Он самый гнилой мусор в этой комнате, и ты подходишь к нему вплотную. Зачем?

Поворачиваю голову, чтобы найти Дена, но вместо него вижу мягко плывущую фигуру Кая. Ну и видок. Ноль эмоций, но я то вижу, как сверкают его глаза. Долбанный Уборщик – счастлив. И вот это уже повод для беспокойства.

Не шевелюсь, просто смотрю пустым взглядом, пока он оторвёт от себя, дешёвую шваль, что повисла на нём.

– Может быть, позже, – говорит ей голосом, сладким, как сироп, и отстраняет в сторону таким движением, которым обычно смахивают пыль. И в этом весь он. Тоже чистюля. Правда, пока дело не доходит до его… “работы”.

Наконец, Кай подходит и плюхается на диван. От него едва уловимо пахнет металлом и мятной жвачкой. Протягиваю ему заранее налитый бокал. Он берёт, делает маленький глоток, на пару секунд прикрыв глаза. Потом возвращается в реальность и, не глядя на меня, говорит:

– Слушаю.

Сортировщик

Подношу бокал к губам. Не пью. Просто смачиваю кожу. Кончик языка скользит по нижней губе, собирая капли. Вкус обжигающий, дубовый, с горьковатым послевкусием дыма. Язык немеет на секунду, а потом по губам раскатывается жгучая волна. Хорошо.

Незаметно поворачиваю голову, периферийным зрением замечаю, что Зайка выходит из гостиной. Приспичило? Или просто стрессанула и шибануло по нервам? Решила перевести дух? Что ты, блять, придумала?

В этот момент мимо проходит Лубский, цепляет девку и шоркается с ней в каком-то блевотном подобии танца.

– Один чел, – еле заметно киваю в его сторону.

Кай проходит взглядом по залу. Заметно, что яркие вспышки стробоскопов, как в клубе, его раздражают. Впрочем, как и меня. Ещё одно маленькое сходство между нами.

– Танцует с дешёвой шкурой, которая только что на тебя вешалась, – подаюсь вперёд, упираясь локтями в колени. – Иван Лубский… – добавляю задумчиво. – Но тебе пох, знаю.

Кай моментально впивается взглядом в парочку. Смотрит, как парень вовсю лапает эту Ксюшу, что работает на “ферме” на самом дне. То есть та, кто занимается прозвоном наивных старичков.

Кай хмыкает, а потом его взгляд слегка дёргается и подвисает на блондинке, с которой припёрся информатор моего брата.

Молчу. Просто наблюдаю за ним. Уверен, мысленно – он уже трахает её во все щели.

– Вижу, – кивает он.

– Короче, этот хлам в человеческой оболочке попутал берега. Попытался ша…

– Не интересует, – быстро перебивает он, снова убегая взглядом к блондинке. – Когда? Сколько жертв при этом допустимо?

Закатываю глаза, а после аккуратно и почти бесшумно ставлю бокал на столик. Как же задолбал, этот позер хренов. Я ведь не тупой и понимаю, к чему он клонит.

– Сегодня. Здесь или нет – решай сам. Желательно одного, Кай. Только его. И давай, без твоих штучек. Я знаю, ты это можешь. Так, будь умничкой. Оке?

– Это как получится, – ухмыляется он. Он тоже ставит пустой стакан на стол. Берёт бутылку. Наливает до краёв.

“...как получится”, – эхом откликается в голове.

Так бы и ё*нул этой бутылкой по его дурной черепушке, чтобы мозги на место встали. Но беда в том, что всё равно не встанут.

– Не увлекайся, – бурчу, наблюдая за тем, как он подносит бокал к губам.

– Второй стакан, мамочка, – улыбается и осушает сразу половину.

– Просто знай, если когда-нибудь ты всё-таки найдёшь свою смерть – у неё будет моё лицо, – бросаю, снова замирая на одной точке.

“Ну же. Куда ты пропала? Не заставляй меня идти на твои поиски, Зайка”, – что? Я реально только что подумал об этом?

– В твоих мечтах… – бросает Кай, допивая стакан. – Свечку подержишь или свалишь?

– Значит, будешь работать здесь? Эти чудики тебе не помешают?

– Вечер только начался, а ты сразу о работе, – кидает, делая очередной глоток и блуждая взглядом где-то за моей спиной.

– Мы и так на работе, творческий ты мой, – закатываю глаза к потолку и отворачиваюсь, давая понять, что я не настроен сегодня шутить.

Снова возвращаюсь взглядом к коридору и чуть на месте не подпрыгиваю от радости, увидев её. Зайку. Вот только радуюсь недолго, потому что Лубский уже оторвался от Ксюши и с мерзопакостной ухмылочкой плывёт в сторону девчонки. А эта курица замечает его и… дарит улыбку. Пластиковую, но всё равно это раздражает до скрипа зубов.

Музыка, что ещё секунду назад долбила жёстким битком, внезапно обрывается. А затем из колонок просачивается медляк. Бля, серьёзно? Cigarettes After Sex – Apocalypse? Искоса поглядываю на Кая и какого-то хрена, представляю, как он под это трек устраивает здесь тотальную резню с ангельской улыбочкой на лице. Сука, да чтоб его! А потом… Взгляд снова мечется к Зайке в нежно-пудровом платье с прямоугольным вырезом. И я дёргаю головой от выстрела в висок мгновенным решением.

Надо утащить её отсюда.

Не знаю зачем, но её не должно быть здесь. Она лишний фрагмент.

Лубский, бросает короткий взгляд на меня, кивает, и расслабленной походкой подгребает к ней. О, да ты решил оттянуть время разговора?

Замираю. Пальцы непроизвольно сжимаются.

Он что-то говорит Зайке наклоняясь. Она отстраняется, почти незаметно, но он не даёт ей ускользнуть – хватает за руку. Не грубо. Но достаточно крепко. И тянет к себе.

И они начинают покачиваться под этот блевотный, тоскливый медляк. Он прижимает щеку к её волосам, прикрывает глаза, наслаждаясь моментом. А она… Застыла. Её руки беспомощно висят вдоль тела, но потом находит в себе силы, одна рука поднимается и упирается ему в грудь, но не отталкивает – просто является тонкой прослойкой между ними. Чёрт, Зай, ты меня разочаровываешь! Это всё, на что ты способна?! Пробей ему и просто свали.

– Залупского… – начинаю, но спотыкаюсь, понимая, что меня сейчас понесёт. – В общем, оторвись с удовольствием.

Перевожу внимание на Кая и выдаю свою самую лучезарную улыбку.

– Можешь хоть с его жопы надёргать волос себе на кисточки для ИЗО, мне плевать.

Он заинтересованно выдыхает. Переводит взгляд с него на неё. Упирает локоть в колено и подпирает щеку ладонью.

– Окей. Трахни её. И потом я начну работать.

Во мне что-то срывается. Ярость буквально сковывает горло до удушья. С трудом сглатываю вязкую слюну. Беру бокал и залпом осушаю его. Вискарь обжигает горло, но нихера не тушит тот пожар, что разгорается за грудиной. Вытираю губы тыльной стороной ладони.

Медляк заканчивается и Лубский тянет её за собой к барной стойке. Она кивает, что-то отвечает, оборачивается на Анфису, а та… Просто выставляет большой палец вверх.

Сука.

Они пьют. Говорят. Снова пьют. Мы с Каем молчим, каждый в своих мыслях. Каждый что-то просчитывает внутри себя.

– Кай…

– Да.

– Не… Ничего.

– Интересный выбор у неё. Непонятно только зачем, – говорит он задумчивым голосом, как будто мы о погоде тут говорим. – Готов поспорить, что сейчас она поднимется с ним на второй этаж. Глупая, да от него же за километр могилой пахнет.

Сердце гулко ударяет в грудную клетку. Один раз. Второй. Всё.

Нет, не поднимайся.

Лубский кладёт руку на её поясницу и ведёт к тёмному проёму, где находится лестница на второй этаж.

– Оу, ну кто-то точно сегодня её поимеет, – усмехается Кай. – Дилемма, Кимчик? – делает паузу, давая мне переварить его слова. – Ты ведь тоже уже понял? Она сейчас ляжет под него. Добровольно или нет… не суть. И всё. Эта игрушка будет сломана для тебя. Потом её только на свалку, – цокает он, после чего откидывается на спинку дивана, складывая руки в замок. – Так что вопрос, – в его голосе просачиваются капли яда. – Ты сейчас встанешь, пойдёшь туда и вынесешь её оттуда сам. Или я начну свою работу прямо с той комнаты, в которой они уединятся, под звуки её стонов? Просто потому, что это будет идеальный момент. Выбор за тобой.

Медленно поднимаюсь с дивана. Не глядя на Кая. Мои глаза прикованы к тому месту, где только что скрылись две фигуры.

– Дай мне пару минут, – говорю, налитым свинцом голосом. – А пока… Не двигайся с места.

Уборщик прав. Кто-то сегодня точно её поимеет. И я только что решил, что этим “кем-то” буду я.

Сортировщик

Переступаю ступеньку, мысленно начиная счёт: “Первая…”, когда на плечо ложится рука, а следом рецепторы забивает знакомый запах. Кай. Он подтягивается вплотную, тихо говоря:

– Ты же не думаешь трахать её в этом свинарнике? – в его голосе сквозит весёлое любопытство. – Хотя… есть в этом что-то первобытное.

Он ухмыляется, подмигивая мне.

Резко дёргаю плечом, сбрасывая его лапу. Мотаю головой: конечно, нет. Что я, скот? У меня есть собственные стандарты. Даже когда кругом один мусор. Нет, эту милую Зайку я буду дегустировать совершенно в другом месте.

Кай коротко, удовлетворённо выдыхает. Кажется, сейчас я заработал маленький плюсик к уважению. Не удивлён. Он чем-то похож на меня в этом плане.

Поднимаемся наверх. Коридор длинный, тёмный и абсолютно пустой. Четыре двери. Две по правую сторону, две – по левую. Гул тусовки снизу доносится сюда, как шум буйных соседей за стеной. Только раздражает. Идём, прислушиваемся к звукам на этаже.

– Эта, – киваю на дверь справа от Кая.

– Слышу, – глухо роняет он.

Лубский орёт что-то сиплым голосом. А в ответ – тишина. Э, Зайка, какого хрена? Уже собираюсь дёрнуться, но Кай отводит в сторону руку в подобие барьера, замирает и наклоняет голову. Через секунду на его лице расплывается ангельская улыбка, которую я так ненавижу. Всё. Шоу начинается.

– Балаклаву надо? – бросаю со смешком. – Ну так, чисто для антуража, – И реально вытаскиваю из кармана свёрнутый вязаный "гондон". Подбрасываю его в воздух и ловлю.

– Шутишь? Он должен видеть лицо смерти. А это, – Кай кивает на "гондон" и хмыкает, – …тебе ещё пригодится, Кимчи.

Следом Кай толкает дверь и абсолютно серьёзным голосом, без намёка на шутку или улыбку выдаёт:

– Ты Залупский?

Даже если у Лубского "стоял", то теперь точно на полшестого. Да не, там вообще печально всё. Картина в спальне до тошноты предсказуема. Этот гнилой мешок с костями, нависает над ней. А она… моя Зайка… вжалась в стену, уперев в его грудь руки. Ну и дура. Реально думает, что это хоть раз кого-то остановило? Ну и ещё потому, что какого хрена вообще попёрлась сюда? Серьезно, так зудело? Как-то по её виду – сомнительно. Её глаза – два огромных, тёмных пятна. И это, сука, просто поджигает меня.

Ты же не шкура? Или я ошибся?

Увидев нас, девчонка дёргается, предпринимая попытку рвануть в сторону и выбежать из комнаты.

Я ближе. И быстрее. Выбрасываю руку, хватаю её за предплечье и рывком впечатываю себе в грудную клетку. Она вскрикивает, как зверёк, попавший в капкан. Не смотрю на неё. Сейчас я зол. Прожигаю взглядом Лубского. Делаю шаг в его сторону и говорю:

– Кстати, я всё понять не могу. А ты чё, Ванюша, сразу-то ко мне не подвалил? Ждал, что я сам к тебе на поклон приползу с деньгами?

Ещё шаг. Он отшатывается, роняет торшер, что стоял позади него. Зайка тут же вздрагивает в моих руках и напрягается всем телом. Машинально поглаживаю её большим пальцем по спине. Она только глубже зарывается в мою футболку лицом. На неё я тоже зол. Даже сильнее, чем на этого урода.

– Ну что ж, – выдыхаю, глядя устало на него. Делаю паузу. Смакуя момент, когда мусор осознаёт, что он – мусор, который ждёт лишь один исход. – Я пришёл. Сообщить, что ты – труп, – скалюсь, наклоняя голову вбок. – Пока, Ваня.

Разворачиваюсь, отрываю от себя девчонку и мёртвой хваткой берусь за её запястье.

Кай уже довольный, распахнул объятия, как гостеприимный… псих.

– Ладно, развлекайся от души, – бросаю через плечо. – Вообще, ни в чём себя не ограничивай. Только… без косяков. Оке?

– Я понял, мамочка, дома буду вовремя, – хмыкает Кай и продолжает, обращаясь к Лубскому. – Ну, здравствуй, маленькая крыска. Какой твой любимый цвет?

Сзади раздаётся лёгкий, металлический щелчок. Кай достаёт свой, как он говорит, “инструмент”. Я ещё раз оборачиваюсь через плечо, чтобы заглянуть в глаза Лубскому. В них полное понимание и ноль попыток спасти свою жалкую тушку. О, да и бесполезно уже. Он давно предопределил свой исход.

Выволакиваю Зайку, не отпуская запястья. Её кожа под моими пальцами – гладкий шёлк, покрытый липкой плёнкой холодного пота. Страх. Она пропитана им насквозь. И это… невыносимо заводит меня, настолько, что штанах становится тесно. Заводит не сам страх, а то, как она открыта своим чувствам. В данный момент, она ничего не может скрыть от внешнего мира.

Дверь за спиной прикрывается, приглушая, но не скрывая полностью мокрые, чавкающие звуки, что теперь доносятся изнутри. Девчонка плетётся за мной тенью, безвольно, быстро. Но на середине коридора она вдруг напрягается и тормозит. Резко дёргает руку на себя.

– Отпусти! – рычит на хрипе. Но таким тоном, точно это я главная проблема её жизни.

Останавливаюсь. Медленно разворачиваюсь к ней. Расцепляю пальцы, а затем обхватываю её за плечи и грубо встряхиваю. Её тело отзывается тихим хрустом в суставах. Она морщится и хватает ртом воздух, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Чёрт. Перегнул. Не подумал, что она настолько хрупкая. Но ведь злит. Она сама меня довела.

Наклоняюсь вплотную. Почти касаюсь её носа своим. Дышу ей в лицо. Вдыхаю аромат. Чистый. Нежный. Натуральный. Никакого парфюма. Мне нравится. Возникает практически непреодолимое желание попробовать её на вкус. Но… Сейчас не время и не самое подходящее место. Я обязательно это сделаю. Позже.

– Ты, – шиплю с нажимом. – Прямо сейчас мы свалим отсюда. Вместе. Без вопросов, ясно? Мы спустимся, и ты будешь выглядеть счастливой. Окрылённой. Словно только что кончила третий раз за час. Поняла?

Её зрачки расширяются, а там такой ужас плещется, что в уголках глаз мгновенно собирается влага.

Обхватываю её лицо руками, большими пальцами стираю слёзы и добавляю:

– Конечно, если не хочешь, чтобы я вернул тебя обратно, – мотаю головой в сторону двери, откуда всё ещё доносятся не самые приятные звуки.

Моя Зайка вздрагивает, потом кивает. Сначала медленно, а потом быстро-быстро. Её дыхание сбивается, становясь частым и поверхностным.

Ну вот. Напугал. Идиотизм. Теперь она будет трястись как осиновый лист, и тащить её станет втрое труднее.

– Поняла, – тихо говорит она.

– Повтори, – тут же требую, услышав её прекрасный голос. Хочу ещё его услышать.

– Я… – Зайка с трудом сглатывает слюну. – Я всё поняла.

На первом этаже всё так же ревёт музыка и долбят басы. Чему я в данный момент очень рад. Потому что народ до сих пор ничего не подозревает. Просто отдыхает и веселится.

Меняю хватку на мягкую, нежную. Скольжу от её запястья к ладони, переплетая наши пальцы. Её – ледяные, дрожащие. Хочется скорее их согреть и, не удержавшись этому порыву, поднимаю “замок” наших рук, подношу к губам и обдаю горячим дыханием.

Я долбанулся?

Видимо, да.

– Мне надо попрощаться с одним человеком, – вдруг пищит она.

Понимаю, что, скорее всего, говорит об Анфисе.

– Нет, – резко рублю ответом.

Чувствую каждый её вздох, каждую попытку дёрнуться. Улыбаюсь. Киваю всем на прощание.

– Какая твоя? – спрашиваю, стоя около напольной вешалки, которая сейчас больше похожа на стог сена.

– Чёрный пуховик. Вот этот, – тихо отвечает.

Помогаю накинуть ей куртку. Натягиваю свою. И уже снова тянусь к её руке, но замираю… В этот момент со второго этажа, пробиваясь сквозь басы, долетает дикий крик, что разрывает чью-то глотку от охватившего ужаса. Зайка сама хватается за меня, инстинктивно прижимается. А потом резко отрывается, и её взгляд мечется по комнате.

Музыка стихает, как и голоса. Люди переглядываются в немом “чё за херня?”, а кто-то особо тупой даже прётся к лестнице на второй этаж.

– Идём, – кидаю, но сам стопорюсь.

Глаза ловят в фокус картинку: вот Шестёрка Дора поднимается по лестнице, резко останавливается. Веду взглядом на пару ступеней выше и вижу, как с самой верхней – медленно стекает кровь. Сука, да я буквально чувствую её омерзительный запах и теплоту.

Кай, ну я же просил…

Пацан оборачивается – лицо белое как мел. Он смотрит прямо на меня, и я машинально одариваю его улыбкой – широкой, искренней, полной безудержного детского восторга, что у того по-любому пробегают мурашки по спине. Потом медленно поднимаю руку, шевелю пальцами в воздухе, маша ему на прощание. Надеюсь, он прочитает в этом, мой сигнал: “беги или умри”.

Разворачиваюсь, обнимаю свою трясущуюся Зайку, которая тоже всё это видела и выталкиваю её на улицу со словами:

– Не переживай. Обещаю, я трахну тебя лучше, чем тот кусок дерьма.

Зайка

Он тащит меня как какую-то вещь. Его шаг такой размашистый, что мне приходится практически бежать за ним, скользя по снегу и буквально каждую секунду рискуя переломать ноги. В лицо бьёт холод, но внутри всё горит от страха. Смотрю на его спину, потом на стальной захват на моём запястье. Чёрт! Во что же я вляпалась? Он и тот парень… Они же…

Этот отдал приказ или дал своё разрешение. А тот, остался, чтобы…

Зажимаю рот свободной рукой, чтобы не завыть в голос оттого, что только сейчас начинаю осознавать всю ситуацию.

Взгляд цепляется за серую спортивную машину. Этот парень дёргает меня, и в этот момент в голове щёлкает: Анфиса. Она там. Она всё ещё там.

– Стой! – рву на себя руку, на этот раз с отчаянием, что плещется во мне. – Мне… Мне надо в дом! Моя подруга там! Отпусти!

Он даже не замедляет шаг. Только сильнее впивается пальцами в мой локоть, до ощутимой боли. Но моя паника сильнее. Упираюсь ногами в снег, выгибаюсь всем телом, как пойманная рыба на крючке, и делаю рывок. Куртка трещит по швам, но всё-таки выскальзывает из его хватки.

Свобода. На секунду. Но это шанс, и я им воспользуюсь.

Резко разворачиваюсь и бегу. К дому. К моей Анфисе. Снег летит из-под ног, падаю, отталкиваюсь руками, вскакиваю. Слышу за спиной его тяжёлые шаги, разъярённое дыхание, но не оборачиваюсь. До крыльца десять шагов. Пять… Три…

Тень накрывает меня сзади, прежде чем я понимаю, что он догнал. Сильные руки хватают меня за талию, отрывая от земли. Картинка перед глазами переворачивается с ног на голову. Взвизгиваю от неожиданности и боли, когда бедренная кость больно ударяется о его плечо. Головой свисаю вниз, а он крепко держит меня. Одной рукой за талию, второй – за ноги.

– Какого хера ты творишь?! – рявкает он громко, яростно.

Нет, он не просто кричит. Он… почти в панике? Да что же там творится?!

Этот ненормальный несёт меня обратно к машине, словно мешок с картошкой.

– Отпусти! Пусти меня, урод! – кричу, и в голосе уже настоящая истерика. Бью его кулаками по спине, рукам, шее, но он словно не чувствует. – Я должна за ней! Она там! Твой друг… он же… он же убьёт её!

– Если ты сейчас не успокоишься – я сам тебя прибью, дура! – рычит в ответ. – Сиди смирно!

Он впихивает меня в открытый салон машины так, что я ударяюсь головой о переднюю стойку. Тут же раздаётся громкий хлопок двери. В глазах сначала – яркая вспышка, а затем темнеет. Пока отхожу от удара, он уже обходит капот и запрыгивает на водительское, а в следующую секунду раздается щелчок блокировки.

И всё. Наружу мне не выбраться. Пара секунд тишины, и я снова начинаю просить, скулить, умолять его, чтобы отпустил меня.

Псих сидит, не двигаясь, сжимая руль так, что его костяшки белеют. Дышит тяжело, через нос. Желваками играет. Потом резко поворачивается ко мне. Его глаза в темноте кажутся абсолютно чёрными. Этот дикий обхватывает моё лицо одной рукой, заставляя смотреть прямо на него.

– Ещё раз скажу, если с первого раза не дошло. Если ты сейчас же, сию секунду, не затихнешь, не сядешь ровно и не пристегнёшься этим чёртовым ремнём, – говорит теперь тихо, но каждое слово буквально чеканит, вбивая в мой мозг, точно гвозди, – Я вернусь в тот дом. И твоя подруга не просто умрёт. Она будет умолять меня о смерти. Поняла? Ты хочешь услышать, как она будет это делать? А может, посмотреть на это?

Замираю. Слёзы текут по щекам сами собой, беззвучно. Понимаю. Нет, я не понимаю ничего, кроме одного: он вообще не шутит. Поэтому, молча забиваюсь ближе к двери, нащупываю ремень и пристёгиваюсь.

– Твою-то мать, Ермак! – внезапно рявкает он и вылетает из машины, захлопнув дверь с глухим щелчком.

На быстром рефлексе вцепляюсь в ручку, чтобы рвануться следом и сбежать, как тут же раздаётся сухой, металлический щелчок блокировки.

– Чёрт! – меня накрывает острым отчаянием. Дёргаю ручку снова и снова, бешено, до боли в плече, но она не поддаётся. Мечусь по салону в поисках хоть чего-то, что помогло бы мне выбраться, но ничего, абсолютно ничего нет! И какая же я дура, когда бью локтем в боковое стекло. На нём ни трещинки, а вот я вою зверем от пробивающей электричеством боли в руке.

Мне не выбраться.

Поднимаю глаза, чтобы посмотреть, куда так рванул психопат. Он мчится к опушке леса, туда, где мелькает тёмная фигура другого парня. Дистанция сокращается с нечеловеческой скоростью. Вот он настигает. Одна резкая, подсечка – и беглец падает на землю. А потом удар. Ещё один. И ещё. Жёсткие, методичные, от которых сжимается всё внутри.

Опускаю взгляд, чувствуя, что больше ни секунды не выдержу этого зрелища. А когда вновь поднимаю глаза, вижу, что они возвращаются обратно к дому. Поднимаются на крыльцо. И как только пойманный открывает дверь, Псих толкает его в спину, а в его второй руке, блеснув, мелькает пистолет. Ещё шаг и они скрываются из виду.

Один… Два…

Кровь пульсирует в висках. И я перестаю дышать.

Три…

Раздаётся приглушённый хлопок.

Он выходит один. Спокойно, будто только что сходил за покупками или вынес мусор. Подходит к машине, и я вижу, как он небрежно, одной рукой, заталкивает пистолет за пояс джинсов. Открывает дверь, садится за руль. Его лицо ничего не выражает. Абсолютно ничего.

Прижимаюсь головой к холодному стеклу, запрещая себе смотреть в его сторону. Вместо этого, как только мы трогаемся с места, слежу за тем, как дом медленно остаётся позади.

– Телефон свой, отдай мне, – протягивает он руку. – Сумку тоже снимай и на заднее сиденье кинь.

Телефон! Бог мой, он ведь всё это время был у меня! Я могла… Должна была вызвать помощь…

Не шевелюсь. Он сбавляет скорость, прижимается к обочине, останавливается. Шарит по моим карманам, забирает смартфон. Через голову снимает ремешок клатча, дёргает на себя и бросает его назад.

– А могла бы сразу отдать, – выдыхает он.

Нет. Это какой-то кошмар. Не может всё это быть реальностью. Что ж они… Он… Что же он за чудовище такое?

Неожиданно тишину взрывает громкая музыка. Веду головой. Читая на экране название трека: Your Revolution – The Qemists.

Идеальный саундтрек к моему положению. Будто насмешка от него. И снова накрывает. Слёз становится так много, что я не успеваю смахивать их рукой. Знаю, что он замечает это. Терпит, секунд десять… двадцать... Потом выруливает с посёлка на пустынную ночную дорогу и выдаёт матерную тираду поверх трека, такую длинную и злобную, что я натягиваю на голову капюшон и ещё сильнее вжимаюсь в дверь, словно у меня получится спрятаться от него или вовсе раствориться в воздухе.

– Мне пох на бабские слёзы, ты в курсе? – бросает он. – Можешь не тратить их. Это бесполезно.

Притихаю, стараюсь даже не дышать громко. И через какое-то время на самом деле немного успокаиваюсь. Слёзы мне не помогут. Ещё ни разу не помогали.

– Как тебя зовут? – внезапно спрашивает он, не глядя на меня. – И какого хрена ты делала на этой тусовке? Ты не из своих… Я бы знал.

В голове мелькают варианты ответов. Я не собираюсь говорить ему правду о себе. Только хочу открыть рот, чтобы заговорить, но в горле так сухо, что мне приходится откашляться.

– Тебе лучше отвечать, когда я задаю вопросы.

– Я…

В этот момент оживает его телефон, лежащий на консоли. Этот ненормальный бросает на него взгляд, потом на меня, берёт смарт и, приглушив музыку, отвечает:

– Да.

С ним явно говорит мужчина. Но мне удаётся уловить лишь отдельные обрывки: “…вызвали… да, дом Ермакова… уже едут… два наряда…”

Лицо парня становится каменным.

– Как давно? Блять. Сука… – он выдыхает, а под конец издаёт какое-то шипение. – Спасибо. Если что, держи в курсе.

Сбрасывает вызов и тут же набирает новый.

– Пикассо. Сваливай. Сейчас же. Уже едут в твою сторону. Да, всё. Быстро. Следы за собой прибери.

Бросает телефон. А потом я чувствую, что машина рвёт вперёд с такой силой, что меня вжимает в сиденье и внутри разрастается тяжёлый шар, что давит на органы. За окном слишком быстро мелькают огни встречных машин.

– Ты решил нас убить? – шепчу, впиваясь пальцами в сиденье. – Трасса скользкая, пожалуйста, сбавь, я тебя умоляю!

Он лишь усмехается.

– Всё под контролем. Успокойся, Зай…

Он вдруг осекается на полуслове, замерев взглядом на одной точке. А дальше, всё, как в замедленной съёмке. Я медленно поворачиваю голову и вижу слепящие фары. Прямо на нас летит машина, которая пошла на обгон фуры. Вот только водитель явно не рассчитал расстояние и скорость.

Ненормальный сбрасывает газ, но всё равно, этого недостаточно. И когда расстояние сокращается практически до минимума, он принимает решение и уводит машину на обочину.

Моё сердце останавливается.

“Неуспеет, неуспеет, неуспеет…” – пульсирует в голове, и я тут же зажмуриваюсь.

Парень с силой бьёт по тормозам. Скрип. Машину ведёт. Меня бросает вперёд, потом вбок. Заставляю себя открыть глаза, не понимаю, зачем и почему, хватаюсь за его предплечье, словно он может нас спасти. Удар приходит сбоку. Голова дёргается, ударяется о стекло. В ушах противно звенит. И последнее, что я вижу, прежде чем сознание плывёт – это белый, чистый, снег, медленно наползающий на лобовое стекло.

“Красиво…”, – успеваю подумать, а потом наступает…

Темнота.

Зайка

Прошлое. За день до тусовки

Его дыхание у моей шеи: противное, зловонное, с каким-то горловым хрипом, словно он из последних сил сдерживает кашель. Он выпивший.

В тишине дома слышу лишь собственную кровь, что пульсом бьёт по вискам и поднимает во мне самые тёмные мысли. И сейчас так. Взгляд ускользает в сторону – на полке стоит пожелтевшая от времени ваза, которая давно используется, как органайзер. Когда-то в ней стояли цветы. Теперь только всякая мелочь: расчёски, какие-то ручки и ножницы – старые, со следами ржавчины… Ножницы. Странно, что мама вообще её не выбросила – она ведь так нелепо здесь смотрится. Прямо как я.

Он снова выдыхает. Кожу болезненно покалывает. Я сжимаю пальцы в кулаки – ногти впиваются в ладони. Боль – это якорь, который не даёт мне совершить глупость. Но что, если я уже не хочу, чтобы он меня сдерживал? Что, если я хочу пойти дальше и покончить с этим?

Снова короткий взгляд на содержимое вазы. Он не ожидает от меня сопротивления, а значит, я могу успеть и нанести удар…

Стоп.

“Ильма, просто терпи, пока этому животному не надоест веселиться. Всё равно он ничего тебе не сделает. Это только его извращённая игра с твоими эмоциями”, – мысленно успокаиваю себя. Медленно разжимаю пальцы. Делаю короткий глоток воздуха. Больше не слышу звука собственной крови.

– Вадим, отойди, – стараюсь говорить ровно, нейтрально, без дрожи в голосе, но пока не способна оценить, насколько у меня это вышло.

– Не то, что? – шепчет у самого уха и только сильнее прижимает меня своим телом к двери. – Будешь кричать? Какой в этом смысл, если никто тебя не услышит?

– А какой смысл в сотый раз приставать ко мне, если всё равно ничего не будет? Ты ничего не сделаешь мне, – машинально хочу поднять и сложить руки на груди, но вовремя понимаю, что этот жест покажет ему, что я пытаюсь защититься, отгородится от него.

Нет, не дам ему такого удовольствия.

– О, малышка решила показать остренькие зубки? – говорит, отстранившись от меня, и проводит языком по верхнему ряду зубов. – Ты уже совершеннолетняя и в отличие от своей матери с каждым днём расцветаешь всё больше и больше.

Он хватает меня за запястье, дёргает вперёд и прикладывает руку к своему твёрдому паху. Хочет, чтобы я почувствовала его желание. Ждёт, что в моих глазах вспыхнет неистовый страх.

И добивается желаемого. Страх с примесью тошноты – отвратительное сочетание.

– Если ты тронешь меня, то…

– То что? Что твоя мать может мне сделать? – он бросает это, но его пальцы на моём запястье всё же не сжимаются до хруста, как было в прошлый раз. Он в гневе оттого, что я ткнула в больную мозоль. Ограниченность – вот что он чувствует сейчас. Как пёс на цепи, который знает длину своего поводка.

И именно это придаёт мне уверенности и сил.

– Ровно то, что она уже делает. Ведёт всю твою грязную бухгалтерию, – говорю, выдерживая ровный и даже ленивый тон.

Перестаю сопротивляться его хватке, позволяя руке безвольно повиснуть. Не сдаюсь. Это демонстрация. Смотри, как мало тебе нужно усилий, чтобы удержать эту пустую оболочку. Уже не так весело, да?

Его лицо искажается в гримасе ярости. Я попала в нерв. Приподняла крышку и перемешала зловонный компост.

– Я могу сорваться с этой привязи. Например, прямо сейчас, – шипит он. – Доченька…

А в следующую секунду его язык скользит от моего уха к щеке.

Морщусь от этого слова, от касаний, от судорожного спазма желудка. Закусываю губу и отворачиваю в сторону голову. Ваза. Ножницы. Близко. Всего на расстоянии вытянутой руки.

Одна секунда на принятие решения.

– Я тебе не дочь и никогда не была ею, – рычу, дёргаясь в сторону. Мысли уже отключены. Хватаю ножницы и не глядя бью ими сожителя моей матери. Металл входит во что-то мягкое и сразу становится частью его тела, а не моей руки. Глухо вскрикиваю, мгновенно разжимаю пальцы, отталкиваю его от себя, и ноги сами несут меня, по коридору, в мою спальню. Вот только я слишком поздно понимаю, что бегу не к спасению, а в капкан, который сама и выбрала.

Влетаю. Дверь хлопает с таким звуком, что стёкла в оконных рамах трещат. Поворот замка. Прижимаюсь к деревянному полотну, до боли, впиваясь в него лопатками. По вискам, спине, стекают капли липкого, холодного пота, а сердце напоминает дробный грохот колёс товарного поезда. Панически осматриваю пространство вокруг себя. Рвусь к письменному столу, крепко хватаюсь за края и двигаю его к двери. Тяну, толкаю. Скрежет по полу отдаётся в зубах, и я тут же их стискиваю. Дура, знаю. Глупо надеяться на то, что эта жалкая баррикада из ДСП меня спасёт. Она лишь покажет ему, как сильно я боюсь.

– Ильма, открой мне дверь, маленькая, – Вадим говорит притворно спокойным голосом.

– Оставь меня в покое, пока я не… Я вызову полицию! – срываюсь, повышая голос.

– Ой, да? А знаешь, давай! – бросает со смешком. – И что ты им скажешь? Ильма, помни: мы – семья. И если будет тонуть один… он утащит за собой остальных. Пожалей свою мать.

Молчу. Он тоже.

А потом… Он грохает кулаком по двери с такой силой, что я вздрагиваю, а сердце подпрыгивает к горлу. Ещё удар. Сажусь на пол, прижимаясь спиной к боковой стенке стола, и упираюсь ногами в пол. Нет. Он не сможет зайти. Не получится. Прижимаю лоб к коленям, зажмуриваюсь и закрываю уши. Теперь всё, что я слышу это свой собственный пульс.

Не знаю, сколько я так сижу. Может, пару минут. Потом осмеливаюсь и убираю руки, прислушиваясь к звукам за дверью.

Тишина.

Глухая, гнетущая, заставляющая на полную раскручивать мою фантазию.

Он ушёл? Или просто замер за дверью и ждёт, когда я выйду?

Медленно позвонок за позвонком, отрываю спину от стола, выглядываю из-за него. Стараясь двигаться бесшумно – встаю на колени, цепляюсь за стол и поднимаюсь на ноги.

На носочках подкрадываюсь к двери, задерживая дыхание. Прижимаю ухо к прохладному дереву. Ничего. Хотя нет. Ключ в замке. Щелчок. А после быстрые шаги, хлопок двери и шум воды.

– Я дома! – раздаётся голос мамы. Звонкий и весёлый.

Перевожу взгляд на баррикаду. Тут же бросаюсь к ней, отодвигая стол обратно. За этим меня и застаёт мама.

– Ильма? Что ты делаешь? – спрашивает, заглядывая в дверной проём. Её взгляд скользит по комнате – по столу, по сдвинутому стулу, по полу. На мне он задерживается всего на секунду. – Что это? – Распахивает дверь шире и проходит.

– Решила перестановку сделать, – выдавливаю из себя хриплым голосом, прочищаю горло. – Надоело.

Мама медленно кивает. Ведёт пальцем в сторону окна и говорит:

– Поставь туда, я давно тебе говорила, что там для него самое лучшее место.

– И здесь неплохо, – говорю, делая последний толчок, передвигая стол к стене.

– Вот же упрямая, – качает она головой, выходя из моей комнаты. – Ужин будет примерно через час.

И уже на ходу добавляет:

– Я курицу замариновала ещё с утра, как ты любишь.

Стою, слушая, как её шаги становятся все тише, теряясь где-то в глубине дома. Подхожу к двери, выглядываю в коридор, а потом закрываюсь. Так спокойнее.

Ложусь на кровать, забираясь под одеяло, и прокручиваю всё, что произошло за последние полчаса. И сама не замечаю, как проваливаюсь в сон.

Мне снится прошлое...

День рождения

Неизменный запах столовой и мокрой одежды в раздевалке садика. Бабушка закутывает мне шею шарфом, так туго, что тяжело дышать – я морщу нос, но терплю. Сегодня особенный день. Мне исполнилось шесть лет. И я жду подарков.

Всю дорогу до дома иду в предвкушении, а потому не жалуюсь, что устала. Наоборот, ноги сами несут меня вперёд бабушки.

Спустя пятнадцать минут мы подходим к дому. Я смотрю в окна и не могу понять, почему не горит свет. Неужели никого нет?

– Мама с папой ещё на работе? – поднимаю голову, чтобы заглянуть бабушке в лицо.

– Да, родители сегодня задерживаются, Ильма, – отвечает она, открывая передо мной дверь подъезда.

Глаза начинает жечь, а щёки загораются – появляется нестерпимое желание заплакать. Но я иду, считая каждую ступеньку. Почему-то всегда так делаю.

Бабушка, слишком долго открывает дверь, а когда делает это, то квартира встречает нас тишиной и темнотой. Почему-то настораживаюсь, сжимаю её руку.

– Не бойся, зайчонок, – шепчет она со смешком, делает шаг вперёд, щёлкает выключателем. И взрыв. Летят конфетти и какие-то разноцветные ленточки.

– С днём рождения!

Из-за угла выскакивают мама, папа и дедушка. Я визжу от восторга и одновременно плачу от переизбытка эмоций, прыгаю на месте. А потом папа поднимает меня на руки и пару раз подкидывает в воздух.

– Так, а теперь быстрее раздевайся, мой руки и за стол.

И я делаю всё это со скоростью света. Ещё бы! Ведь перед глазами уже стоит образ любимого торта и ярких коробочек с подарками внутри.

За столом мне дарят куклу. Ту, о которой я мечтала очень долго. А ещё – плюшевого зайца, у которого одно ухо приспущено, а на шее красуется милый разноцветный бант. И большой, ярко-розовый фургон на колёсах – дом для моей куклы. Ну а я… смотрю на всё и решить не могу, за что хвататься первым. Так счастлива, что снова хочется плакать. И я плачу.

Внезапный звонок в дверь, заставляет меня вздрогнуть. Слёзы мгновенно высыхают, и я смотрю на папу, который широко улыбается.

– Кто это? – спрашиваю, обнимая куклу.

Папа переглядывается с мамой, а потом хитро подмигивает мне.

– А это, Ильма, ещё один сюрприз. Самый главный. Идём встречать?

Неужели… Щенок? – вспыхивает догадка.

Он протягивает мне руку, и я вкладываю свою. Ладонь папы большая, тёплая, немного шершавая, а если понюхать – пахнет машинным маслом. Мы идём по коридору, и с каждым шагом сердце всё быстрее колотится от щекотливого предвкушения. Мама, бабушка и дед стоят у входа в кухню и о чём-то шепчутся, но мне совершенно их неслышно.

Папа отпускает мою руку, тянется к замку и поворачивает его. Тянет ручку на себя.

По ногам веет сквозняком, а в нос бьёт типичный запах сырости из подъезда.

Первое, что я вижу: чёрные ботинки и такие же чёрные штаны. И куртка. И даже странная шапка, что полностью закрывает лицо. Только узкая полоска для глаз. (Каждый раз, видя этот сон, мне кажется, что это глаза Вадима). Они смотрят не на папу. На меня. Всего одну секунду. Пусто и безразлично.

Улыбка папы ещё не успевает слететь с лица, как он делает шаг вперёд.

– Ильма…

Человек в чёрном плавно вытягивает руку. В ней… что-то… Тоже тёмное. Он касается им лба моего отца.

Раздаётся звук. Тихий. Глухой. Совершенно незнакомый.

Глаза папы становятся огромными, словно он очень удивился. А потом он медленно опускает голову. Мне кажется, что его глаза ищут мои…

Тьма. Почему? Кто-то снова выключил свет? Папа?

Пап?..

Совершенно ничего не вижу, но отчаянно шарю в пространстве вокруг себя руками, в попытках найти отца. Что-то глухо падает о пол. Голоса мамы, бабушки и деда. Они кричат? Но что? Почему я не могу разобрать слов?

Почему так темно?..

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Одеяло сбито на пол. В комнате – кромешная темнота, и я резко дёргаю рукой, щёлкаю по выключателю ночника.

– Ильма, ужин готов!

Не отвечаю. Понимаю, что надо что-то сказать, но рот не открывается. Сижу на кровати, считая вдохи, пока сердце, наконец, перестаёт колотиться так, точно сейчас выскочит. Я спокойна. Можно вставать.

Зайка

Прошлое. За день до тусовки

Появляясь на кухне, не смотрю на Вадима, но чувствую, что он пристально следит за каждым моим движением.

Мама намеренно громко ставит на стол тарелку и, подняв бровь, вопросительно смотрит на меня, потом переводит взгляд на Вадима и говорит:

– Что вы опять не поделили? Держите меня за идиотку? – давит тоном. – Ну, что опять?

Вадим аккуратно протыкает вилкой курицу и отрезает от неё кусочек. Поднимает взгляд из-под бровей, глядя на меня так, что по спине бегут колючие мурашки.

– Так и будете молчать, будто воды в рот набрали? – мама упирает руки в бока.

Я сажусь, беру стакан с водой и делаю глоток. Даю себе время на то, чтобы подумать над ответом.

О, сказать маме, что Вадим домогается меня – бесперспективное дело. Плавали, знаем. Она настолько его любит, что его похотливый взгляд для неё – проявление заботы. А его руки на мне – случайность или моя же провокация. Всегда так. Её любовь к нему – это непробиваемая броня, сквозь которую не прорваться ни криком, ни фактами.

Вадим кладёт кусочек курицы в рот, тщательно его пережёвывает, а затем хмыкает и, тыча в мою сторону вилкой, говорит:

– Я просто сказал Ильме, что летом мы переезжаем и ей придётся сменить университет. Ну либо и дальше оставаться в этой дыре. Без перспектив.

Переезд? О чём он? Ничего такого он мне не говорил.

Открываю рот, чтобы выкрикнуть “ложь!”, но звук застревает где-то в пищеводе, превращаясь, в тихий выдох. Опускаю руку и сжимаю пальцами край стула до боли под ногтями.

– Что? Боже, Вадик, зачем ты это сделал?! Я ведь сама хотела! – мама всплёскивает руками, переводит виноватый взгляд на меня. – Доченька… мне предложили работу. Зарплата очень хорошая, премии… – слова льются потоком, а глаза бегают от меня к Вадиму и обратно.

Внутри меня всё леденеет. Но этот слой льда такой тонкий, что тут же начинает трещать и рушиться.

– А как же… – собственный голос звучит чужим. Слишком хриплый, слишком искусственный. – Как же папины СТО?

Повисает тишина. Я знаю, что слово “папа” у нас под запретом. Его нельзя вспоминать. О нём нельзя говорить. Но… как я могу сейчас молчать? Эти СТО… были делом его жизни.

Мама моргает, словно я только что зарядила ей пощёчину. Её взгляд становится стеклянным, замирая на одной точке. Всего несколько секунд. А потом она берёт себя в руки. Сжимает и разжимает пальцы в кулаках, тянется, открывает от веточки винограда ягоду и кладёт её в рот. Жуёт, не торопясь, даёт себе время, чтобы успокоиться. И когда ей это удаётся, её взгляд, обращённый ко мне, уже другой.

– СТО, Ильма, – говорит Вадим, растягивая слова, как будто разговаривает с маленьким несмышлёным ребёнком. – Выставлены на продажу.

– Что?! – вскакиваю со стула. – Кто позволил?!

– Мы с твоей мамой пришли к этому решению. Да оно было непростым. Но нам надо двигаться дальше.

– Дочь, есть какие-то вещи, которые нам дороги, но чтобы двигаться вперёд, их нужно оставить в прошлом. Мы выбрали перспективы, рост, счастливое будущее.

– Я никуда не поеду, – твёрдо говорю, смотря маме в глаза.

– Ильма… – голос мамы звучит, как укор.

– Чья это была идея? Его? – взмываю в воздухе рукой, указывая на Вадима пальцем. И всё понимаю. Усмехаюсь. – Ну конечно, его, – качаю головой.

– Сядь, – спокойно говорит он, но голос звучит властно, не терпя возражений. – Сядь, возьми чёртову вилку и ешь. Твоя мать старалась, готовила ужин, не для того, чтобы ты устраивала истерику за столом.

Первый порыв – просто уйти в свою комнату. Но я всё же падаю на стул. Хватаю вилку, вдавливаю её в пюре, представляя, что это плоть отвратительного ублюдка, что сидит напротив.

– Ильма, понимаю, ты не готова была к этой новости, но поверь, всё только к лучшему. Большой город. Да, на деньги от продажи СТО, Вадим планирует открыть новый сервис. Автотюнинг. Полный комплекс. Люкс услуги. Это перспектива, – её голос льётся сладким сиропом.

Ну а мне… просто противно.

Вонзаю вилку глубже. Пюре выдавливается по бокам, как белая глина. Сердце бьётся где-то в висках. Хочется сжать их руками и зажмуриться. “На деньги от продажи СТО”. Папины деньги.

– Он планирует, – произношу со смешком. Поднимаю глаза на Вадима. Он сидит, откинувшись на спинку стула, одна рука на столе, пальцы ритмично постукивают по столу. Он наслаждается моментом. Ликует. – Да уж. Своих-то денег нет. Никогда не было. Поэтому и планирует строить бизнес на деньги моего отца. Удобно.

Мама аж подпрыгивает на месте.

– Ильма! Что за разговоры! Это просто имущество! Которое Вадим, между прочим, много лет развивал, расширял и приумножал! Да если бы не он… Неизвестно, как бы я вообще справилась со всем! – её голос дрожит, на грани. – Чтобы я больше не слышала от тебя подобных слов, поняла меня?!

Перевожу взгляд на Вадима.

– Иногда мне кажется, – говорю спокойно, не отводя глаз. – Что ты просто очень удачно оказался рядом, – делаю паузу. – В нужный момент. В нужном доме. В нужной семье.

Он перестаёт постукивать пальцами. Его лицо не выражает ничего, кроме интереса. Но я знаю, что внутри него плещется ярость. Просто при маме, он её не покажет.

– Ильма, – говорит он мягким, бархатным голосом. – Твоя буйная фантазия заводит тебя слишком далеко. Ты была маленькой. Память любит путаться, – чуть склоняет голову. – В тот день в ваш дом ворвался грабитель. Страшная трагедия, понимаю твою боль, – выдыхает он. – Но мой тебе совет: прекрати видеть везде монстров. Так можно и в дурке поселиться.

– Простите, – мама нервно хватает несколько салфеток и выбегает в коридор, оставив меня с ним наедине.

Сижу, жду, когда Вадима прорвёт. На всякий случай крепче сжимаю в руке вилку. Но он позволяет тишине давить на меня, а страху разрастись до тошнотворного кома в горле. И вот, он немного подаётся вперёд.

– Ты долбанушка, совсем поехала крышей?

Сама не знаю. Возможно. Просто тот сон, который повторяется. И каждый раз одно и то же. Те глаза. Сейчас я и сама понимаю, какой бред только что сморозила. Мама наверняка расстроена и плачет. Но…

– Я слишком долго делал вид, что ты ещё ребёнок, – говорит тихо. – Хоть это давно не так.

Он скользит по мне похотливым взглядом, отчего хочется сорваться, убежать в ванную и отмываться от этого липкого ощущения.

– Пора взрослеть, Ильма. И поверь, первый раз запоминается. Особенно если ты его не выбираешь.

Из коридора доносятся шаги мамы, и он снова откидывается на спинку стула. Его лицо становится пустым, скучающим, почти сонным.

– Пока мамочка не видит… – он складывает пальцы в кулак и хлопает по нему ладонью. – Ты будешь моей. Скоро… Очень, очень, скоро, – берёт вилку, снова начинает есть. Как ни в чём не бывало.

Я вскакиваю, убегаю в свою комнату, хватаю телефон, чтобы позвонить Анфисе, и тут же всё ломается. Пол уходит, изображение дрожит и рассыпается рябью. Боль в голове взрывается так, что темнеет в глазах. Где-то рядом говорят. Но эти голоса не принадлежат Вадиму или маме…

Зайка

– Спасибо, что дотащил. Бабки потом вкину, – до сознания долетает смутно-знакомый голос.

– Да, о чём вопрос! – врезается в голову второй голос. Незнакомый. – О деньгах и речи быть не может.

– Накину с запасом. Но давай договоримся сразу. Ты сегодня занимался своими делами, со мной вообще никак не пересекался. Сотри себе память за последние два часа.

Мужчина откашливается. Потом повисает недолгая пауза.

– Я понял. Спасибо. Как решишь, что делать с машиной – звони. Или к нам в сервис отгоню, или на продажу её. Повреждения серьёзные, но не тотал.

– Потом обсудим. Всё, давай топай отсюда, – бросает с лёгким раздражением обладатель знакомого голоса.

Слышу, как чьи-то шаги удаляются. Затем хлопок двери и отдалённый звук запустившегося двигателя и отъезжающей машины.

Наступает тишина. Я даже мысленно начинаю отсчитывать секунды, но сбиваюсь, когда слышу, как чиркает зажигалка. Самое странное, что я до сих пор так и не открываю глаза. Наверное, боюсь увидеть, что нахожусь, где-нибудь на окраине рядом с канавой, в которую меня сейчас бросят подыхать. Но сначала убьют, само собой.

От этой мысли сердце начинает колотиться чаще. Страх накрывает ледяной волной, и я чувствую, как на позвоночнике выступает пот. Вжимаюсь спиной в сиденье, но тут же чувствую, как тело простреливает болью в районе плеча. Чёрт… Лучше бы не шевелилась.

Спустя несколько минут, дверь открывается и в салон врывается прохладный поток воздуха, смешанный с… Сигаретным дымом, едва уловимым ароматом парфюма с перечными нотками и просто мужской запах. Его запах.

Сначала ничего не происходит от слова совсем, а потом он наклоняется, проталкивает одну руку под моими коленями, а второй, ныряет за спину, скользит по рёбрам и обхватывает под грудью. Вытаскивает так легко, будто я ничего не вешу. Но вдруг останавливается, издавая какой-то странный грудной рык. Инстинкт срабатывает раньше мысли: дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но его хватка – стальная. И конечно же, мои трепыхания сразу отдаются резким прострелом боли в висок.

– Тш-ш-ш… – его голос звучит прямо над ухом, не как до этого. Сейчас в нём нет тех звериных ноток. – Веди себя хорошо. И никаких проблем не будет. Поняла?

Не отвечаю. Просто бросаю на него короткий взгляд и сразу отворачиваюсь.

– Идти сможешь сама?

– Да. Наверное… – хриплю, упираясь ладонью в его грудь, и заранее тяну носок.

Он сразу же ставит меня на бетонный пол. Начинаю оглядываться, после чего делаю вывод, что мы находимся в подземном паркинге жилого дома. Его машина стоит боку. Вид у неё… потрёпанный. Передний бампер смят и частично расколот, фара полностью разбита. Вмятина на двери с той стороны, где я сидела. Лобовое стекло покрыто паутинкой трещин.

– Твоя машина… больше не на ходу? – спрашиваю его. Хотя какое мне до этого дело.

Он всё ещё поддерживает меня под руку, но отступает на шаг в сторону.

– Не совсем, – бурчит, разглядывая повреждения без каких-либо эмоций. – Нас на тросе дотянули.

Киваю. Видимо, это был тот мужчина, с которым он разговаривал.

– Где мы? – задаю ещё один вопрос, всё ещё хриплым голосом. Кажется, я просто его сорвала сегодня.

Этот тип отводит внимание от машины и поворачивается ко мне. Снова смотрю на его лицо, которое при этом освещении, кажется, высеченным из камня. И быстро опускаю взгляд. Но каждым волоском на теле чувствую, что он изучает меня.

– Разве это так важно? – наконец произносит и слегка тянет за собой, делая шаг вперёд.

– Отпусти меня, – говорю тихо, почти беззвучно. – Пожалуйста. Я… Я ничего не скажу. Клянусь. Я даже не помню дорогу к тому дому. И никого там не знаю. Да и не поняла, что произошло, – тараторю, как заведённая. Снова поднимаю взгляд и замираю на месте от того, как он смотрит на меня. – Прошу…

Вздыхает. И в этом, вся его усталость и раздражение от меня.

– Нет, – качает головой, его взгляд становится тяжёлым, нечитаемым. – Ты всё равно, видела и знаешь слишком много, чтобы тебя отпустить. Так что… забудь.

– Но я… – начинаю, не зная даже, что хочу сказать. – Что ты со мной сделаешь?

Он искоса смотрит, наклоняет голову вбок, и тянет уголок губ вверх.

– Оставлю тебя себе. Ты милая игрушка. Жмякалка-антистресс.

Неадекват сказал это таким тоном, словно я и правда какая-то вещь. Даже хуже – смятый фантик, который он пинает по дороге, а потом, когда надоест, запнёт подальше к урне. Я просто что-то незначительное.

Сжимаю руку в кулак, меня хватает просто дикий ужас, и именно он разжигает пожар в моей груди, который я не могу сдержать, и он рвётся наружу.

– Поздравляю с приобретением, – говорю с сарказмом. Да, мой страх в данную минуту полностью перекрывает злость. – Только предупреждаю, игрушка бракованная. И легко ломается. Вообще-то, уже сломана.

Ментально, так точно. Я сломана очень давно.

Его полуулыбка превращается в откровенную, зубастую усмешку. И он даже не скрывает, своего удовольствия от того, в какое русло пошёл разговор. Для него будто началась какая-то игра.

– Бракованную и сломанную я как раз и люблю, – опускается его голос, и он подаётся чуть ближе. – Интереснее чинить. А если не получится… – делает паузу, его взгляд скользит по моему лицу, потом ниже, ещё ниже… как бы оценивая поломки. – То всегда можно разобрать на части. Выбросить ненужные детали. Заменить на новые. У тебя, например, слишком громкий и говорливый ротик. Его можно было бы заменить. А вот глазёнки… – подходит почти вплотную и надавливает пальцем на кожу под моим глазом, жест странный, неприятный. – Их я бы пока оставил. Они так искренне боятся, что это не может не нравиться, – отводит руку в сторону и разворачивается, исчерпав весь свой интерес ко мне.

Набираю полную грудь воздуха. И это так глупо. Я что, в самом деле готова сейчас заверещать на весь паркинг?

Ожидаемо он быстрее меня. Резким рывком вновь оказывается около меня и прикладывает палец к моим губам, заставляя замолкнуть. В эту же секунду двери лифта открываются, и из него выходит пожилая пара.

– Здравствуйте, – кивает нам мужчина.

– Здравствуйте, – нейтрально отвечает тот, у кого я, кажется, в заложниках.

Вот он шанс. Подать знак, попросить о помощи, сделать что-то для своего спасения. Но тогда он просто убьёт их и погибнет ещё больше невинных людей. Не сомневаюсь, что убьёт. Поэтому выдаю дежурную улыбку и покорно захожу в лифт. Ненормальный следом за мной. Нажимает кнопку девятнадцатого этажа, после чего двери плавно закрываются, отсекая мою веру в побег.

Смотрю в своё отражение в металлических дверях: я бледная, с синяком и небольшой ссадиной на скуле. Рука сама тянется вверх, касаясь этого места. Кажется, завтра станет ещё хуже. Боковым зрением ловлю его внимание. Он не просто наблюдает, а буквально прикован ко мне взглядом. Не могу удержаться и поворачиваю голову в его сторону.

И вдруг… Я словно ему какой-то сигнал к действию подала.

Он отталкивается от стены, так быстро, что я не успеваю даже отшатнуться в сторону. Хватает меня, разворачивает и грубо прижимает спиной к холодному металлу. Вскрикиваю от неожиданности, но мой голос обрывается, как только его пальцы обхватывают мой подбородок, жёстко фиксируя голову.

Мы смотрим друг другу в глаза. Прямо. Не моргая. А потом… Он начинает приближаться. Медленно. И когда между нашими лицами практически не остаётся расстояния, чувствую, как его дыхание, горячее, влажное, касается моей кожи, сначала у виска, потом около губ.

Первый порыв – толкнуть его в грудь и рвануть. Но куда, если мы заперты в железной коробке?

Второй – закричать, в надежде, что меня кто-то услышит. Но уверена, он не позволит издать мне и писка.

В итоге непонятно почему – закрываю глаза. Всё тело обмякает в его руках, становясь тяжёлым, податливым. И я сдаюсь.

Не отталкиваю его, не кричу.

В следующее мгновение его губы касаются моих.

Сортировщик

Зайка не сопротивляется. Совсем. Не толкает, не кусает, не отворачивается. Просто стоит, обмякшая, с закрытыми глазами, как будто её душа на мгновение выскользнула из тела, оставив только тёплую, податливую оболочку. Отрываюсь от её сочных губ и пиздец, как вкусных губ, делаю шаг в сторону; приваливаюсь спиной к стенке лифта, чувствуя разочарование. Не, это не поцелуй. Она вообще закрыта. А эта податливость пронизана притворством.

Глупая. Я ведь уже видел её настоящую.

Почему привёз сюда?

У меня не было времени думать над тем, куда тащить её, поэтому принял простое решение – везти в эту квартиру. Банально ближе всего была.

Матери там уже давно нет. Нигде нет, если быть точным. Да и квартиру купил для неё мой приёмный отец, не она. Ни одного её предмета, ни одного воспоминания в тех стенах нет. Просто бетонная коробка с дурацкой привычкой называть её: “мамина квартира”.

Лифт плавно останавливается, а внутри всё равно простреливает. Болью, сука. Такой, что выворачивает наизнанку и хочется поскорее опустошить желудок.

Моя первая авария. Кстати, пока тащило по снегу, был уверен – не сдохну. Рано ещё. Да и вроде как, не планировал. Но да… не без последствий. По-хорошему, мне бы к Доку наведаться.

Подходим к двери. Зайка оглядывается по сторонам. Смотрит на другие двери, наверное, оценивает свои шансы, если заверещит: “спасите, убивают!”. Я же просто открываю приложение в телефоне и с помощью него отрываю квартиру.

Слегка подталкиваю её в спину, вынуждая пройти внутрь первой.

Снимаю со своего плеча её сумочку, которая всё это время была у меня. Вешаю на дверную ручку. Я уже проверил вещицу, и ничего интересного там нет: помада, складная расчёска, зеркальце, ежедневка, ключи и пара тысяч наличкой. Жаль, я хотел найти паспорт или хотя бы банковскую карту с её именем.

Также сам расстёгиваю её куртку, проверяю карманы. В правом внутреннем – жёсткий прямоугольник пластика. Вытаскиваю. А вот и банковская карта. Мельком бросаю взгляд на дизайн, не всматриваясь в имя. Ещё один кусочек её. Без раздумий толкаю в свой карман, к телефону. Разберусь с этим потом, а то она и так трясётся как осиновый лист. Помогаю снять куртку. Движения бытовые, безразличные. Внешне. Внутренне – рассматриваю её, зачем-то запоминаю каждую родинку. Их немного. Но каждая, находится на таком месте, что… Да, чёрт возьми, возбуждает. Хочу рассмотреть её всю. Каждый сантиметр кожи.

Небрежно отбрасываю её куртку на банкетку, стоящую у стены – сверху летит моя.

– Разувайся, – бросаю, упираясь носком в пятку, и скидываю кроссовку. Затем вторую. И первым ухожу вглубь квартиры, не переживая о том, что она сбежит. Замок электронный, изнутри просто так его не открыть.

Прохожу гостиную и сразу вываливаю на балкон. Ночь. Город. Ничего лишнего. Беру с полочки пачку сигарет, зажигалку – прикуриваю. Стою, смотрю, на высокую трубу котельной Мелькомбината.

Опускаю взгляд на маленькую красную точку и тоненькую струйку дыма, что поднимается от сигареты. Машинально трогаю левый бок и усмехаюсь, вспоминая последний час… полтора.

Когда мы улетели на тачке в кювет – на какое-то время, я тоже вырубился. Несколько минут, не больше. А вот потом – самое абсурдное. Сознание начало возвращаться под идиотски-жизнерадостный трек.

“I’m walking on sunshine, woooah!”

Да. Сквозь звон в ушах и тупую, растущую волну под рёбрами в мозг врезалась эта песня. Katrina & The Waves. Серьёзно, блять?

Да я только из-за этого воскрес и резко открыл глаза. Но нихрена толком не было видно, потому что морда тачки полностью ушла в снег. А в боковом… да ночь, вообще-то. Звёзды. Небо синее. В общем, в салоне был только тусклый свет “головы” и тот ёбаный саншайн саундтрек, как какая-то издёвка надо мной.

Сказать, что я охуел, это ничего не сказать. Потому что я выхуел.

И первым же порывом было заткнуть этот треш. Попытался и тут же пожалел о том, что решил пошевелиться. Ощущение было, словно мне нож вогнали под грудную клетку. Сразу понял – ребро сломано. Минимум одно. Возможно, два. Медленно, преодолевая спазм, повернул голову. Зайка была рядом. По бьющемуся пульсу на венке, проходящей по её шее, было видно, что живая, но в отключке. Это обрадовало.

Перевёл взгляд обратно к центральной консоли и ненадолго прикрыл глаза.

Превозмогая боль, достал из-за пояса пистолет, об который, скорее всего, и сломал рёбра. Обхватил его поудобнее и со всей силы, коротким тычком ударил рукояткой по экрану.

– Да заткнись ты, Катрина! – рыкнул на нервяке.

Пластик треснул. Но злоебучая мелодия не прервалась. Серьёзно? Ты ещё работаешь?

“And don’t it feel good!” (И разве это не приятно!)

– Сука… – прохрипел. – Ты чё, прикалываешься?

Мне просто нужна была тишина. Немедленно.

Отвёл руку, переводя пистолет в боевой режим. Звук затвора на секунду приятно перекрыл идиотское пение. Я прицелился… И опустил ствол. Снял с предохранителя большим пальцем и плавно передёрнул затвор, ловя рукой вылетающий патрон. Вложил его в магазин.

Выстрел был бы красивее. Но это было бы не лучшим моим решением. Поэтому я снова поудобнее обхватил рукоять и несколько раз ударил по экрану.

От моих рывков боль в рёбрах просто меня размазала. Зато…

Наступила тишина.

– Так-то лучше, – выдохнул, роняя руку с зажатым в ней пистолетом себе на колено.

И только тогда начал оценивать обстановку. Тачка стояла криво в сугробе. Но я очень надеялся, что она не в фатальном состоянии, потому что мне и моей Зайке, надо было как можно скорее свалить оттуда. Поэтому первое, что я сделал – позвонил Доставщику с “фермы”. Объяснил, где я примерно нахожусь, и сбросил вызов.

Моя Зайка, так и лежала без сознания. Я даже про себя пошутил, что сон у неё отменный, но… В итоге потянулся рукой, проверил пульс и убедился, что дышит она ровно. Потом открыл дверь, утонул ногами в рыхлом снегу и медленно, очень медленно выпрямился, держась за бок. В целом, было терпимо. Дерьмово, но терпимо.

Только потянулся за пачкой сигарет, как вдали показался свет фар. Машина летела на бешеной скорости, и почему-то я сразу подумал об Уборщике. Ну потому что, у кого ещё будет так подгорать, как не у него. Я был уверен, что он сейчас на лютом адреналине. Оторвался парнишка. Сука. Убить его хотелось. Договаривались же, не перегибать.

Через несколько секунд мимо меня на самом деле пролетел Кай. На короткое мгновение наши глаза даже встретились.

Но что сказать. Я стоял как полный обсос, смотрел вслед исчезающим задним фонарям.

– Хоть бы остановился, – пробормотал тихо. – Ёбаный ты Художник. Будешь подыхать, мимо пройду. Не… допинаю, тебя, гада.

Доставщик подгрёб спустя двадцать минут на небольшом грузовичке. Подцепил трос, к моему убитому Ниссану и без лишних вопросов дотащил до города.

Весёлая ночка получилась.

Уже представляю разговор с отцом. Он будет в истерике волосы на затылке рвать и орать так, что капилляры в глазах полопаются. Затягиваюсь последний раз. Беру с небольшого выступа в стене пивную банку и бросаю в неё окурок, после чего иду в гостиную лишь с одним намерением – получить то, что я и хотел. Трахнуть её. Жёстко. До искр перед глазами. Чтобы кричала на каждом толчке в неё. Чтобы у неё не осталось сомнений, кому она теперь принадлежит и должна быть благодарна за жизнь.

Переступаю порог, и тут же нахожу её глазами.

– За мной.

Сортировщик

Её рука холодная как лёд. В самом деле, не удивлюсь, если она ещё раз отключится.

Ускоряю шаг и, подходя к кухне, пропускаю её вперёд. Открываю шкафчик, беру высокий стакан и наливаю в него воду.

– Выпей. На тебе лица нет. Не хочу, чтобы ты снова вырубилась, – говорю, протягивая ей стакан, и сразу отхожу, чтобы она немного расслабилась.

Смотрит на меня совершенно пустыми глазами. А я хочу видеть те, что меня буквально примагнитили к себе. Там... в доме. Как же раздражает.

Ну же, вернись.

Зайка подносит стакан к губам. Рука дрожит, но она всё равно делает глоток.

Я стою напротив, прислонившись к столешнице, и смотрю, ловлю даже самое маленькое изменение в её мимике. При этом гоняю в голове мысль о том, зачем я вообще забрал её и притащил к себе. В квартиру матери.

“Потому что захотел” – ответ всплывает сам собой.

Захотел нажить себе проблем. Потому что она, теперь проблема. Слишком много знает. Слишком много видела. И если не дура, а она не дура. То Зайка – это ходячая бомба.

Но, я не хотел… Не хочу, чтобы её не стало.

Отталкиваюсь и делаю шаг к ней.

– Мне нужно сбросить напряжение, – продавливаю приказным тоном. – И ты мне поможешь.

Это правда. Всё внутри скручено в тугой, раскалённый узел после сегодняшнего. И эта энергия ищет выход, несмотря на боль. Я буду аккуратен. А если не выйдет, всегда есть другие способы, как снять напряжение. Такие, что мне даже не придётся особо двигаться.

Она замирает, переваривая то, что я сказал. Минуту. Может, две.

– Я… – голос срывается, и она тут же сжимает пальцы вокруг стакана. – Я не могу…

Что?

Заношу ногу для следующего шага, но останавливаюсь. Удивлённо смотрю, вскинув брови.

“Не могу”? Моя Зайка не понимает, что это не просьба?

– Почему не можешь?

Мне даже любопытно её послушать. Что, вера не позволяет? "Эти” дни? Ну, давай. Удиви меня.

– Потому что… – спотыкается на фразе, делает последний глоток и ставит стакан на стол. – Потому что я никогда…

Склоняю голову в предвкушении её ответа. Не тороплю. Что за “никогда” может остановить её?

– Никогда что? – не выдерживаю затянувшейся паузы.

Она закрывает глаза. Всего на секунду. А потом выпаливает:

– Я девственница.

Молчание повисает в воздухе, густое и тягучее. Смотрю на неё по-новому, переосмысливая каждый её жест, реакцию, взгляд.

Действительно? А ей сколько лет вообще? С такой внешностью и никто не раскрыл этот бутончик?

– Серьёзно?

Она кивает.

Сокращаю между нами расстояние до минимума. Обхватываю ладонью её подбородок, касаясь большим пальцем губ. Сминаю их, отодвигаю нижнюю, оголяя зубы. Такая беззащитная, податливая. И… лжёт мне прямо в глаза. Или нет?

– Ты понимаешь, – говорю тише, – Что это ничего не меняет?

Это правда. Мой голод никуда не делся. Напряжение не ушло. А если она на самом деле девственница, это лишь подливает масла в огонь. Потому что я хочу быть её первым.

Она качает головой.

– Меняет, – отвечает дрожащим голосом, цепляясь пальцами за столешницу позади себя. – Хотя бы то, что я сказала тебе правду.

Ах вот как. Думает, что я сжалюсь над ней и… что? Просто оставлю у себя, как милую домашнюю зверушку или вовсе отпущу на волю? Я ведь говорил ей, что отпустить её не смогу.

– Думаешь, что девственность делает тебя ценнее?

И не дожидаясь пока, она ответит, подхожу и впиваюсь пальцами в ткань её платья у шеи. Резкий рывок – по кухне эхом разносится звук рвущихся швов. Просто услада для моего слуха. А ещё для глаз, когда вижу её практически без одежды. Склоняю голову, касаюсь губами её ключицы, потом другой. Наслаждаюсь тем, как ощущается её кожа. Нежный шёлк. Цепляю зубами лямку бюстгальтера, веду головой в сторону и выпускаю её, скидывая с плеча. Поднимаю на неё взгляд, затем нахожу пальцами за её спиной крючки. Расстёгиваю первый… Она не шевелится. Затаила дыхание. В шоке. Отлично.

Смещаю пальцы чуть ниже, ко второму крючку.

– Тебе кто-нибудь говорил, какая у тебя шелковистая кожа? – хриплю, скользя губами к ложбинке между грудями.

Оу. Да она упрямится.

– Молчишь? – провожу пальцем по тому месту, где только что были мои губы. – И правильно. Слова здесь лишние. Они только портят… чистоту момента.

“Чистота”. И всё же. Что, если она действительно невинна? Эта мысль пьянит.

Она вдруг ведёт плечом. И сама наклоняется, обхватывает моё лицо руками и яростно впивается в губы.

Вот это сюрприз! От неожиданности я издаю хриплый рык и стискиваю её в своих руках.

Врываюсь в её рот глубже, но она ни капли не уступает. Её язык скользит по моему, переплетается, ускользает. Наш поцелуй остервенелый, безвоздушный. Моментально встаёт на неё колом так, что ствол неприятно упирается в штаны. Прижимаю Зайку к краю стола, наваливаюсь телом, лишая пространства.

Она смещает руки вниз, сжимает пальцами мою футболку. А потом… тянет её вверх.

Равные условия? Она без одежды. И я? Смело.

– Девственница, да? – бросаю с усмешкой и сам стягиваю с себя футболку. – Я почти поверил.

Так и знал: невинность её заявлений и эта дерзкая, почти опытная агрессия в поцелуе и каждом движении. Что-то не сходится.

– Я не врала, – шуршит её голос.

– Ты забыла одну деталь. Маленький фрагмент, – тяну нараспев, наслаждаясь моментом разоблачения. – С той тусовки я забрал тебя прямо из спальни. Напомнить, с кем ты там была? – оскаливаюсь на одну сторону.

Да, Зайка. Облажалась ты.

Я укладываю руку на её талию, плавно скольжу вверх, наклоняюсь для поцелуя и…

Боль. Острая, лишающая возможности сделать хоть какой-то минимальный глоток воздуха. Складываюсь пополам, и она тут же отталкивает меня от себя. А всё, что я могу – это концентрироваться на том, чтобы не задохнутся. Да, мать её. Маленькими, свистящими порциями. Каждый микро вдох – порция осколков стекла внутри.

Она мечется за моей спиной. Слышу её прерывистое дыхание, лязг ручки шкафа, звон посуды. Она действует на дистиллированной панике. И я бы рад сейчас развернуться и утихомирить её, но… тело просто отказывается мне подчиняться и всё, что я могу – это прогонять в голове варианты. Что она схватит? Сковороду? Половник? Нож? Внизу есть отбивной молоток.

Сука, будет смешно, если я дожил до этого дня только для того, чтобы меня выпилила какая-то девчонка. О, я не прав. Не какая-то. А, кажется, самая офигенная из всех, что мне попадались.

Лезвие прижимается к шее. Холодное, неуверенное, потому что её рука дрожит. Но этот вариант – один из худших. Ведь по неосторожности она и правда может совершить глупость и навредить мне. А сделать это легко – ножи у меня только из японской стали.

– Дверь. Быстро открой мне дверь.

Голос у неё… изменился. Сорвался с привычных катушек, стал низким, хриплым. Мне он нравится. Я бы слушал его, правда, при других обстоятельствах.

Медленно выпрямляюсь, насколько позволяет спазм в боку, прошивающий болью. Моя уязвимость стала для неё шансом к свободе. Боль. О, как же я её ненавижу. Она делает тебя практически беспомощным.

Зайка, оказалась очень наблюдательной. Тихо собирала по крупицам обо мне информацию. Где? На паркинге? На балконе? Или ещё раньше? Была ли она вообще без сознания или притворялась?

Она восхитительна!

Боль от ножа – ничто по сравнению с восторгом, который разливается холодным огнём по венам.

– Мне нравится, – говорю тихо, спокойно, почти ласково. – Нравится, как ты борешься. Не за жизнь. Она у тебя и так помойка, это я увидел сразу. За свободу.

Она снова кричит “Дверь!” и “Верни мой телефон”, и её рука дёргается. А вот это плохо – контроль висит на волоске.

Тёплая струйка сползает по коже. Первая капля падает на пол.

Всё. Я себе не враг.

Медленно, чтобы не спровоцировать новый рывок, лезу в карман за её смартом. Возвращаю. Потом за своим. Её дыхание прерывается. Очевидно, она ждёт пистолета, газового баллончика, ещё чего-то подобного, поэтому напрягается ещё сильнее. Но я на самом деле достаю телефон.

Щёлкаю по экрану. Глухой щелчок электронного замка в прихожей. Путь к свободе открыт.

Она замирает. Я буквально кожей ощущаю, как её мозг, разогнавшийся до немыслимых скоростей, натыкается на неожиданную преграду – побег. Он возможен. Прямо сейчас. И это пугает её больше, чем запертая дверь.

– Что дальше, Зайка? Ты ведь понимаешь, что произойдёт в следующие пять секунд? М? – спрашиваю с улыбкой. Нельзя не улыбнуться. Она только что превратилась в главное событие в моей жизни. – Как только ты повернёшься ко мне спиной, чтобы сбежать… – делаю паузу, давая словам впитаться, стать буквально осязаемыми, – Я убью тебя.

Интересно, что выберет моя отчаянная, лживая, прекрасная Зайка? Десять секунд свободы и смерть? Или жизнь… со мной?

Сортировщик

Я уже знаю, на что надеюсь. Чтобы она выбрала второй вариант. Чтобы не поворачивалась ко мне спиной. Потому что, если она это сделает сейчас – мне придётся её убить. Я ведь уже пообещал. Но мне бы этого не хотелось.

Чувствую, как Зайка медленно наклоняется. И когда её губы практически касаются моего уха, шепчет:

– Я не сдохну.

Вижу, как медленно её тонкие, изящные пальчики ослабляют хватку на рукояти ножа. Сам не понимаю, почему это так завораживает меня. Нож начинает медленно выскальзывать, и я уже заранее, будто слышу, с каким звонким лязгом он упадёт на пол. Но… В последнюю секунду она резко сжимает пальцы, дёргает рукой назад. А потом со всей силы бьёт локтем в мой бок – точно и яростно.

Спасибо, милая, что не ножом.

“Теперь моим рёбрам точно пиздец”, – проносится мысль, после чего я с хрипом заваливаюсь на пол. Воздуха снова критически не хватает, но каким-то образом мне удаётся усмехнуться, глядя на то, как сверкают её пятки в сторону прихожей.

Перевожу взгляд на её рваное платье, что валяется рядом со мной. Вздыхаю.

– Я найду тебя, Зайка.

Несколько секунд. Хлопок двери.

Я бы мог сразу достать телефон и возможно, успел бы обратно закрыть замки. Но не сделал этого. Вопрос: из-за боли, или подсознательно дал ей шанс, сбежать? Не хочу сам себе признаваться, что второе, потому что тогда… Если Зайка решит пойти в полицию… Будет не очень хорошо. И, получается, по моей вине.

Снова усмехаюсь. А потом и вовсе начинаю ржать вперемешку с кашлем.

– И-иу-у! – взвизгиваю, как тупая мандёнка. Тут же затыкаюсь, слушая тишину. И спустя минуту, добавляю: – Вот это… моя девочка. Но лучше бы тебе и правда бежать в полицию. Потому что в противном случае, я найду тебя… Как бы ты ни пряталась.

Шарю рукой, нахожу свой смарт. Экран разбит, измазан моей кровью, но работает. Ну, хоть что-то хорошее. Да. Даже в самом дерьмовом дерьме всегда найдётся блестящий фантик. Надо просто его разглядеть.

Стираю большим пальцем кровь, нахожу контакт Дока и набираю ему. Редкостная и жутко жадная тварь, но руки у него золотые. Да чего уж. Я и не помню, когда последний раз показывался обычному врачу. Док и только он. Наш подпольный лекарь.

Он берёт трубку на третьем гудке. Никаких “слушаю” или “привет”, сразу давит:

– Ну!

Ответил бы в рифму, да не в том я положении, чтобы выёбываться.

– Док, мне нужна твоя помощь.

Пауза. Слышу на заднем фоне какой-то шорох и бубнёж его медсестры.

– Твоё состояние от одного до десяти? – спрашивает голосом диспетчера горячей линии. – Судя по тому, что ты сам смог набрать мне – пять.

В чём-то он прав. Если бы было восемь, пальцы бы не слушались, а я, скорее всего, бился бы в агонии и выл, как псина. Это я отлично знаю. Девять – я бы еле ворочал языком на затихающих парах. Если бы десять – я бы уже не дышал.

– Шесть, – выдавливаю, стараясь, звучать максимально серьёзно и, чтобы у него не было повода повесить трубку.

– Ты ещё споришь? – кидает с нотками раздражения. – Значит, не всё так херово. Четыре, не больше.

Сука. Долбанутый робот-диагност, который считает любую попытку возразить – признаком живучести. Мне, блять, реально нужна помощь.

– Ещё немного, и меня вырубит, – хриплю, и это недалеко от истины. В глазах уже плывут тёмные пятна. – Семь.

– Так, Костомаров, – произносит мою фамилию на свистящих. – Мне сейчас некогда играть в игру на повышение. Если ты ещё не в курсе, я занимаюсь тем, что прибираю дерьмо да вами. И твой Кай… дополнительно подкинул мне… одну проблему. Так что, жди до утра.

Типикал Док. Дерьмо. Проблема. Говорит о людях, как об отходах. Возможно, это его профдеформация. А, возможно, он видит мир таким, как и я.

– Я сдохну, – говорю почти без интонации, глядя на платье Зайки. Точнее, на то, что от него осталось.

– Отлично, – звучит в динамике. – Мне меньше забот будет.

Шорох. Сброс звонка.

Медленно убираю руку от уха. Смотрю на треснутый экран, заляпанный кровью. В отражении – моя перекошенная рожа. Бледная. Отвратительно уязвимая. Сука, до жалости.

– Долбаный старый хрен, – шепчу в разбитый экран и опускаю руку с телефоном на пол. – Ты следующий в моём списке трупов.

Картинка перед глазами плывёт. Тошнит. Но выходить из меня нечему. Ну максимум кишки могу выплюнуть. Пытаюсь вдохнуть чуть глубже, чтобы меня реально не вырвало и боль простреливает через всё тело. А потом она отступает, превращаясь в фоновый гул, как шум моря где-то вдалеке. Моя система понимает, что помощь не придёт и отключает ненужные опции. В первую очередь — сознание. Защитная реакция организма, херли.

Последняя связная мысль перед тем, как провалиться в тёмную, вязкую жижу: “Зайка… ты хотя бы успела схватить свой пуховик и обувь? Задницу ведь отморозишь… и передницу.”

И всё. Створки закрываются.

Просыпаюсь от толчка в спину.

– И тебе с добрым утром, Дорофейка. И тебе… садюга, – бормочу, не открывая глаз. Знаю, что это мой брат и Док. Второго тупо по запаху крови и антисептика чую. Бля, хоть бы душ принял перед выездом к умирающим. Чёртов мясник.

– Говори, где бо-бо? – усмехается Док.

– Рёбра. Слева, – скриплю, пытаясь отодрать себя от пола.

– Ты с Каем погремушки не поделил? – кивает Док, указывая взглядом на порез на моей шее.

Оп! А про это я забыл. Но… Зайка – это мой секрет, а потому говорю на нейтральном:

– Типа того…

Дор морщится, глядя на меня, и отступает на шаг.

– Охренел? – поднимаю на него глаза. – Руку дай мне.

– Ты чё устроил? – шипит брат. – Отец…

– Он в курсе?

– Блять, “ферма” лишилась нескольких сотрудников за одну ночь. Конечно, он в курсе!

– Сильно орал? – вздыхаю и оборачиваюсь в поисках стакана. Пить хочу.

– Сначала – да, потом сказал, что так даже лучше. Типа ему давно эти “корпораты” не нравились. Лишнее общение… Ну ты понял, – бормочет он, косясь на Дока, который уже крутится около меня.

– Хорошо, – немного расслабляюсь.

– Ты всё равно огребёшь, – говорит, сводя к переносице брови.

– Да с хера ли? – вскидываюсь и тут же стискиваю от боли челюсти. Не стоит мне делать резких движений.

– За грязь, что вы развели. Можно было сделать всё… тише.

– Ну вот и сделали бы сами, – кидаю на психе.

Пусть отец только попробует лишить меня бабла в этом месяце.

– Парень, я, конечно, всё понимаю, у каждого свои увлечения, но… – прикусив нижнюю губу, Док, ведёт взглядом и замирает на остатках платья моей Зайки. – Серьёзно?

– Ага, обожаю наряжаться, – роняю без эмоций.

Дор, тоже приклеился взглядом к вещице, что раздражает ещё больше.

– Хватит пялиться. Шлюху я трахал.

– Сегодня, что ли? – брат слегка в ахере вздёргивает бровь. – А рёбра?

– Анестезия, братик, – подмигиваю ему.

– Псих ненормальный, – фыркает он, поднимает с пола футболку и протягивает мне. – Сам оденешься или помочь?

– Так, Костомаров, – вклинивается Док. – Едем ко мне, посмотрим, что у тебя там. Одно. Два. Или три ребра. Ну и выглядишь… как кусок говна в процессе разложения. В общем, полежишь какое-то время.

– Чек сразу озвучь. Знаю я твоё “полежишь”, – хмыкаю.

– О, тебе он не понравится. Но не советую, перечить строгому дяде доктору, – скалится он, поворачивается к столу и открывает свой чемоданчик. – Джинсы приспусти, поставлю тебе “волшебный” укольчик.

Док совершенно не церемонится. На автомате достаёт какие-то ампулы, набирает в шприц.

– Готов?

Не успеваю ответить, как он резко вгоняет мне иглу. Жгучая струйка холода, тут же разгоняется по крови.

– Ты в курсе, что совершенно не эмпатичный человек? Я тебе не мешок с картошкой, – цежу, сквозь стиснутые зубы.

– Да ну? Именно его ты и напоминал, когда мы с Дорофеем сюда вошли.

– Долго ждать? – бурчу, имея в виду, как быстро подействует обезбол.

– Пару минут и можно будет идти. Должно легче стать, – говорит, беря в руки детский пластырь с медвежатами и ни секунды не раздумывая, шлёпает мне его на задницу. – Готово!

Он труп. Он труп. Он будущий труп.

Медленно подтягиваю джинсы обратно, застёгиваю ширинку, ремень, чувствуя, как Дор прожигает во мне дыру.

– Ну, говори уже, пока не лопнул, – поднимаю на него глаза.

– Кто-нибудь выжил? – спрашивает уклончиво.

– О своей шестёрке беспокоишься? – оскаливаюсь.

– Я о ненужных свидетелях.

Не отвечаю. Смотрю, как Док тихо собирает свои вещи. Аж присмирел. Если бы он мог слиться с интерьером, точно сделал бы это сейчас. Сука, ты что-то скрываешь, да?

А моя Зайка? Была ли она уже в полиции? Думаю, что нет. В противном случае нас всех бы уже вязали.

– Можешь не беспокоиться, – бормочет Док, хватая со стола свой чемоданчик. – Препарат сильный. Но краткосрочный. Час, максимум полтора. Потом всё вернётся. Так что, собирайся и надо ехать, – хлопает меня по здоровому плечу.

Дор смотрит, в ожидании ответа.

– Док… – едва слышно говорю, пристально глядя в его глаза.

Не отвечает. Лишь прикрывает веки и тут же открывает их.

– Всё нормально. Свидетелей нет, – бросаю на ходу.

Брат нервно сжимает в руке телефон, но ничего не говорит. Он что-то знает. Или догадывается. Успел ли тот пацан, что-то ему сообщить? Не исключаю этого. В любом случае за ним надо будет последить.

– Всё нормально, – повторяю, глядя уже на входную дверь, потом на банкетку – её куртка исчезла, обувь тоже. – Свидетелей нет.

Вообще-то, есть, но вам я её не отдам. Я сам должен найти свою девочку…

– Единственное, Дор, что надо сделать – сегодня посетить все квартиры тех, кто попал под распил, и забрать их вещи.

– Часть имён уже навещают. Но лучше огласи весь список.

Называю каждого. Кроме своей Зайки. Да мне и нечего о ней говорить. Кроме того, что она самая идеальная девушка на свете. А ещё… Кажется, я влюбился.

– А, да… У Сомовой Анфисы уже были? – спрашиваю на похеру.

Мне надо добраться до дома Фисы раньше Дора, но в таком состоянии, сам я точно не вывезу.

– Я тебе чё, создатель телепорта? До её городишки часа полтора пилить. Так что она последняя в списке на посещение, – закипает брат.

– Чё ты заистерил сразу как бабёнка, – добавляю в тон стали, зная, как Дорофей это не любит. – Вещи Сомовой – не уничтожать. Привезти мне.

– Захера? – хмурится он.

– Мне надо кое-что проверить.

– Аким… – его голос окрашивается до угрожающего.

– Что, братик? – выдыхаю я, нарочито лениво. – Тебе список показался неполным? Но разве твоя шестёрка не предоставил его до меня?

Дор замирает. В его глазах мелькает холодная ярость, но при Доке он сдерживается.

– Пацана могли бы и оставить, – говорит с лёгкой досадой. – Он был надёжным.

– Ключевое – был, – улыбаюсь. – Так что… Он успел дать тебе список?

– Фото он не делал, но сообщил, что был один человечек не из наших, – сужает он глаза.

– И снова ключевое – был. Был да сплыл, – успокаиваю его потрёпанную нервную систему. – В общем, привезёшь вещи Сомовой, обсудим, – бросаю уже в дверь и переступаю порог.

Как только расходимся на парковке по машинам и Дор уезжает, Док садится за руль, трогается с места и сразу под шкуру лезет.

– Я правильно понимаю, что ты кого-то утащил с того дома, и именно этот кто-то чуть не перерезал тебе глотку?

– Завались. Твоё дело – синяки лечить, а не совать свой нос, куда не просят, – отворачиваюсь к окну. Пару секунд смотрю на город, а затем открываю мессенджер и пишу Доставщику, что отбуксировал мою тачку.

Я: Слав, прямо сейчас едешь по одному адресочку, что я скину. И желательно так быстро, будто от этого зависит жизнь твоей семьи. Ты ведь меня понимаешь? Понимаешь. Техзадание: забрать все гаджеты Сомовой Анфисы, что найдёшь. Прошерстить документы, всё, что покажется странным или связано с фермой – забрать. Не наследи там, как слон. Если сделаешь всё идеально – деньгами не обижу. Жильцов в квартире не будет. Но есть риск, что приедет человечек Куратора, поэтому сильно там не засиживайся.

Следом скидываю ему адрес Фисы.

– Никакого уважения к старшим, – хмыкает Док, набирая скорость. – Допиздишься, поставлю тебе двухлитровую клизму.

Не торопясь, расстёгиваю куртку, достаю из внутреннего кармана пистолет и прижимаю к виску Дока.

– И тогда я тебя грохну.

– Пистолеты детям не игрушка. Наш Ректор крайне дерьмово тебя воспитал. Как-нибудь скажу ему об этом при встрече, – говорит расслабленно.

Только собираюсь отбить что-то колкое, как прилетает уведомление о входящем сообщении. Убираю пушку, переводя всё внимание на экран телефона.

Доставщик: Уже выезжаю.

– У вас с Каем, конкретно бак течёт. Вот что я думаю, – кидает Док, искоса поглядывая на меня. – Причём одномоментно.

Ничего ему не отвечаю. Откидываюсь на спинке сиденья назад, погружаясь в мысли о своей Зайке.

Как её зовут? Уверен, имя красивое. Возраст? Думаю, не более двадцати двух. Учится? Если да, то на каком факультете? Кем хочет стать моя девочка? Какие у неё увлечения? Кто её друзья?

Вот же дерьмо! Столько вопросов и пока что ни одного ответа. Но это временно. Скоро я всё узнаю.

Зайка

Полчаса. Может, сорок минут. Кажется, что время замедлилось в несколько раз. Я ношусь по городу, петляя между серых домов, врезаясь в бетон плечом каждый раз, как только сворачиваю за угол. Дворы. Только дворы. О том, чтобы выйти на центральные улицы – нет и речи. Там я буду как на ладони. Светло, уличные фонари. Нет. Всё, что мне нужно, это как можно быстрее затеряться, уйти как можно дальше.

“Он найдёт. Он догонит. Он убьёт. Меня”, – отбивает в висках, синхронно с выскакивающим из груди сердцем. Каждый лишний звук – его шаг. Каждая тень – его рука.

Ближе к шести утра тело перестаёт слушаться. Ноги, по ощущениям превратились в две чугунные трубы, вмороженные в снег. Я стою напротив заправки и не решаюсь зайти. Нужно двигаться дальше. Каждая остановка – это потеря драгоценного времени. Но… Я больше не могу. Делаю шаг. Потом ускоряюсь, дёргаю на себя ручку и буквально влетаю внутрь. Тёплый воздух сейчас кажется просто пыткой. Кожу мгновенно обдаёт жаром и кажется, что если я дотронусь до неё, то она просто слезет с меня пластами.

– Доброе утро, – выдавливаю дежурную улыбку.

Кассир, поднимает на меня сонный взгляд и тоже улыбается.

– Доброе утро! Сколько заправляем и номер колонки?

– Я… Простите, я просто хотела купить кофе.

– Автомат справа, – указывает девушка наманикюренным пальчиком, и тут же теряет ко мне интерес.

Автомат. Кнопки. Оплата.

Оплата?

О нет! Тот ненормальный забрал мою карту! Он найдёт меня! Найдёт!

Дёргаюсь в сторону, глаза мечутся по сторонам. Девушка смотрит на меня с подозрением.

– Вам помочь?

– Н-нет, спасибо, – заставляю себя замереть на месте и успокоиться. Карта мамина, дебетовая, на ней нет никаких особых данных, что помогли бы ему найти меня. Только имя и фамилия мамы. Но у нас разные фамилии. Да и даты рождения там нет. Сколько таких Елен в нашей стране?

Возвращаюсь к автомату, достаю из кармана телефон и оплачиваю по QR-коду. Через пару секунд раздаётся характерное тарахтение и стакан наполняется. По правде говоря, я не хочу кофе. Мне просто необходимо прекратить дрожать.

Беру в руки картонный стаканчик, ищу глазами место, чтобы присесть и как только вижу узкую барную стойку и стулья, сразу направляюсь в ту сторону. Забиваюсь в самый угол. Но занимаю позицию так, чтобы вход был как на ладони.

Что дальше?

Первое, что мне нужно, это найти Анфису. Быстро достаю из кармана телефон, её номер последний в “недавних”. Шлёпаю пальцем, но к уху не подношу, просто гипнотизирую экран. Слух ловит тихие размеренные гудки, но она всё не берёт трубку. Вызов обрывается. Ещё попытка. Гудки. Ещё одна. Без изменений.

Фис, ответь, пожалуйста, просто возьми чёртов телефон в руки и ответь мне. Скажи, что с тобой все в порядке. Я всё объясню…

Зачем-то считаю количество звонков. И только потом понимаю: хватит. Она не ответит. Не потому, что не хочет. Потому что не может.

В памяти вспыхивает картинка лестницы, голова парня, глаза которого безжизненно смотрели в одну точку и кровь, медленно ползущая по ступеням.

Из-за того Психа… Они все. Каждый, кто был в том доме. Веселился, танцевал, целовался. Перемолоты как что-то незначительное. Мусор.

Моей Анфисы больше нет. Это слишком очевидно.

И только я выжила по какой-то бредовой случайности. Просто потому, что долбанутый урод захотел меня трахнуть. Боже, да это какой-то сюр.

Сама не замечаю, как палец набирает единый номер вызова экстренных служб. Зависает над зелёным кружочком. Нужно просто нажать на него и приедет помощь.

А что дальше? Мне нужно будет рассказать им о произошедшем.

Рассказать что?

Уверена, они будут веселиться, слушая мою историю о том, как я поехала на закрытую вечеринку, чтобы лишиться девственности со случайным парнем – и там началась резня? Что я сбежала с одним из тех, кто эту резню устроил? Ведь именно так это и выглядит. Идеальная соучастница. А потом? Он привёз меня в пустую квартиру, порвал платье в порыве страсти... а я, в ответ, сломала ему рёбра и чуть не перерезала горло. Да кто здесь жертва, а кто – нападающий? Кто теперь выглядит убийцей?

У меня нет доказательств. Ничего. Только грязь под ногтями, несколько ссадин и синяков, которые можно получить где угодно. Я не знаю ни адресов, ни номеров машин, ни имен, ни фамилий. Я ничего не знаю. Но зато могу дать повод проверить меня. Мою семью. И вся та серая муть с автосервисами, в которой мама и Вадим копошатся все эти годы – всплывёт наружу.

Смахиваю пальцем по экрану в сторону.

Я никуда не буду звонить.

Убираю телефон. Глубоко с надрывом вдыхаю воздух, пахнущий кофе; беру стаканчик в руки и делаю глоток. Только бы не разрыдаться. Мне просто надо как можно скорее оказаться дома. А потом... Потом я придумаю.

Смешно. Я впервые так рвусь домой, наплевав на то, что это никакая не свобода, а следующая клетка.

Несколько раз глубоко вдыхаю и… Да. Плачу над кофе за сто сорок девять рублей на заправке, в шестом часу утра, по подруге, которая стала случайной жертвой. По себе – потому что чудом выжила.

Спустя какое-то время отрываю взгляд от точки, на которую таращусь последние пять минут и замечаю проезжающий мимо автобус. Значит, общественный транспорт уже ходит. Сразу беру в руки телефон, открываю сайт с расписанием электричек. Выбираю ближайший рейс до моего городка и покупаю билет. После чего беру стаканчик с остывшим кофе и залпом допиваю остатки.

На улице снова накатывает паника, и до остановки я добираюсь перебежками. Сразу прячусь под козырёк. Две женщины, мужчина с большой сумкой и я. Почему-то среди них становится спокойнее – просто потому, что я не одна. В конце концов, никто же не станет похищать человека на глазах у всех.

Автобус, что едет до вокзала, приезжает спустя семь минут. Подхожу к дверям, заношу на ступеньку ногу и на миг замираю, заметив на одном из сидений высокого, крепкого парня в чёрном. Он сидит немного ссутулившись, наклонив голову. Из-за капюшона лица практически не разглядеть.

Нет. Это не он.

Поднимаюсь и двигаюсь в самое начало салона к месту позади водителя, чтобы сидеть ко всем спиной. Оплачиваю проезд. Сильнее натягиваю капюшон, прислоняюсь головой к ледяному стеклу и прикрываю глаза.

– Девушка! Конечная!

Сознание медленно возвращается оттого, что кто-то толкает меня в плечо. И как только я это понимаю, меня прошивает. Вздрагиваю, резко распахиваю глаза. Сердце бьётся так сильно, что, кажется, сейчас проломит грудную клетку.

Женщина медленно убирает руку и повторяет:

– Девушка, конечная!

– Спасибо, – сиплю в ответ и быстро выметаюсь из автобуса, радуясь тому, что конечная остановка это и есть вокзал.

Ещё полтора часа в электричке. Всю дорогу чувствую себя ожившим мертвецом, внутри которого всё сгнило. Смотрю в окно на проплывающие грязные сугробы, спальные районы, уродливые магазины, с выцветшими рекламами. Немного успокаиваюсь, когда картинка сменяется на лес, заснеженные поля.

Первое во что упирается мой взгляд, как только переступаю порог – обувь отчима. Маминых сапог нет. К горлу моментально поднимается ком, и всё тело напрягается. Уже по привычке.

Дом, милый дом. Рвалась? Получай.

Снимаю ботинки, касаюсь пальцами, покрасневшими после улицы бегунка на замке, тяну его и резко останавливаюсь, вспомнив, что под пуховиком на мне только бельё и чулки. Быстро застёгиваю обратно.

– Че встала, как столб? – бросает Вадим, появившись в прихожей.

К лицу мгновенно приливает кровь. Стою, не двигаюсь. Мышцы одеревенели. Просто смотрю на него пустым взглядом.

– Где мама?

– На маникюр ушла, – говорит и растягивает губы в улыбке, словно кот. – У нас есть в запасе часок. А то и больше, – подмигивает мне. Тянется рукой, заправляет прядь волос мне за ухо и присвистывает. – Охереть... А чё с рожей? Дралась, что ли?

Отвожу глаза и предпринимаю попытку проскользнуть мимо него. Но он тут же хватает меня за локоть, дёргает на себя. Воздух вылетает из лёгких с сиплым свистом.

– Не лезь ко мне урод! – рву рукой в попытках освободиться из его захвата.

Вадим сильнее сжимает пальцы вокруг моего запястья, и я уже предвижу, что там останутся следы, которые мне придётся прятать под длинным рукавом. Почему? Потому что мама мне всё равно не поверит. В лучшем случае скажет, что сама себе сделала. В худшем – что не пойми где таскалась всю ночь, и это неудивительно.

– Ты чё, мелкая, стерва? С кем говоришь, забыла? – его лицо до тошноты, искажается злостью. Он отталкивает меня от себя в стену, быстро приближается, хватает за воротник и резко дёргает молнию вниз.

Замок расходится с шелестящим звуком. Под толстой тканью – только бюстгальтер, трусы и полупрозрачные чулки.

Он замирает с отвисшей челюстью, таращась на моё полуобнажённое тело. В глазах плещется чистый, неподдельный шок. На мгновение даже расхохотаться хочется от вида его тупой рожи. Да уж, такого он однозначно не ожидал.

– Это... – он давится словом. – Это чё, блять, такое, Ильма? – спрашивает почти шёпотом.

– Отвали от меня, Вадик, – цежу сквозь стиснутые зубы, совершенно чужим голосом. – Просто... отвали от меня. А лучше… – поднимаю на него взгляд. – Сдохни.

Из последних сил, что ещё во мне есть, толкаю его ладонями грудь. Он отступает на шаг и тогда мне удаётся проскользнуть мимо, пронестись по коридору несколько метров, и влететь в свою комнату, громко захлопнув дверь.

Стою, прижавшись к деревянному полотну, сцепляю пальцы обеих рук в замок и прижимаю к груди. Всё тело пробивает мелкой, неконтролируемой дрожью.

Шаги. Тихие. Неторопливые. Его.

Один удар. Я отлетаю от двери, спотыкаюсь, прокатываюсь по ковру, стирая колени в кровь.

– Иль, что ж ты, моя сладкая девочка, замочек-то не повернула? Опасная неосмотрительность с твоей стороны, – Вадим смотрит на меня с прищуром, чуть склонив голову набок. Цепляет пальцами ремень и медленно расстёгивает его. – Раздевайся.

Зайка

Открываю глаза уже в другом городе. В том самом, где месяц назад я пережила настоящий кошмар. Но выжила. Сбежала. И вот я снова здесь. Как иронично, не правда ли?

Миллионник. Я всё думала, что он мне напоминает? И вдруг поняла: он – колоссальный компактор. Давит, спрессовывает тысячи жизней в плотные, безликие брикеты. Стоит по неосторожности упасть в эту машину – на выходе будут лишь опилки, никому не нужный мусор, готовый к отправке на дальний полигон.

– Ма… – с губ срывается хриплый после сна голос.

– Выспалась? – оборачивается она с такой улыбкой, будто на маленького ребёнка смотрит.

Как же это раздражает.

– Квартира?..

– Ильма, мы уже обсуждали это сотню раз. Поживи с нами хотя бы месяц, привыкни к городу… Ты и так толком не жила дома в последнее время. Не пойми где и по каким друзьям шлялась.

– Мне не надо к нему привыкать, – фыркаю, отворачиваясь к окну.

– Это ты сейчас так говоришь, – парирует с полной уверенностью, что только она знает, как для меня лучше. Потом начинает перечислять все “прелести” жизни в одиночку и загибает при этом пальцы на одной руке.

– Мама, – говорю тихо, но так, чтобы она услышала, – Я не хочу жить с вами. Неужели это так непонятно.

Она делает вид, что не слышит. Или что слышит, но не понимает. Я уже не могу отличить.

– Ильма, ты… – спотыкается на фразе, потому что мысленно подбирает слова, чтобы сгладить то, что она скажет дальше. – Ты ведь знаешь, что у нас нет сейчас лишних денег. Переезд – дело затратное. И вообще, дочь, я ведь надеюсь на тебя. Помоги мне освоиться на новом месте, разобрать вещи, а там посмотрим.

“А там посмотрим” – это значит “нет”, но сказанное так, чтобы оставалась щёлочка призрачной надежды, в которую я должна, по её мнению, поверить. Не верю.

– Значит, я в заложниках, – саркастически отвечаю. Бросаю на маму короткий взгляд. Вижу, как она стиснула челюсти. Злится. Ну и пусть, мне-то что. Снова смотрю за окно, цепляясь глазами за высотки. И память тут же подкидывает мне его.

“Тебе кто-нибудь говорил, какая у тебя шелковистая кожа?”

По телу сразу разбегаются мурашки, от фантомного прикосновения его пальцев и голоса.

Прошёл уже месяц, а я до сих пор каждое утро просыпалась с одной мыслью: сегодня я могу увидеть его лицо. Интересно, это когда-нибудь пройдёт? Больше всего на свете этого боюсь.

“Я найду тебя, Зайка.”

Тело охватывает огнём, а пальцы впиваются в ладони так, что ногти почти прорывают кожу.

Глупости. Этого не случится. Если бы мог, уже нашёл бы.

– Иль, мы сейчас все на нервах. Не только тебе тяжело, – говорит она вкрадчивым тоном. – Постарайся не конфликтовать с Вадимом, он уже неделю в городе, носится с утра до вечера, решая разные вопросы.

– Вот поэтому я и прошу тебя. Сними мне квартиру, хотя бы на первое время. Я займусь поиском подработки… Не хочу видеть его! – срываюсь на последних словах и начинаю мелко дрожать.

– Это исключено! Иль, ты учишься на очном отделении. Ну какая ещё работа? Хочешь, чтобы твоя успеваемость упала ещё сильнее? – оборачивается она. – Не припомню, чтобы ты блистала одними пятёрками.

Ну да, не блистала. Но могла бы и не тыкать меня носом, как паршивого котёнка.

– Ты так говоришь, как будто я тупая.

– Я так не говорила. Но Ильма, твои оценки никогда не поднимались выше четвёрки, а если быть до конца откровенными – тройки у тебя даже чаще. Так какая работа, милая моя?

– Обычная, – потягиваю плечом. – Самая обычная. Да хоть официанткой в баре.

Мама даже не считает нужным как-то отвечать на это.

Какое-то время мы едем молча, но потом её всё-таки прорывает.

– Так и не скажешь, что произошло?

– Я ведь говорила, – вздыхаю устало. – Твой муж, раздел меня и заставил дрочить ему, – стискиваю зубы от ненависти к ублюдку. И к себе. – Возможно, он пошёл бы дальше, но ты так “не вовремя” вернулась. Весь кайф ему обломала.

Замолкаю. Поворачиваю голову и смотрю на неё.

– Пока ты там возилась со своим пальто и обувью, всё, что он успел сделать – это кончить мне в ладонь.

– Ильма! Прекрати нести чушь! – рявкает она. – Боже… – практически переходит на стон. – Когда же ты, наконец, перестанешь выдумывать эти омерзительные истории? Для какой цели ты всё это делаешь, а? Ну неужели я бы ничего не заметила, если бы он делал, что-то непристойное?

– Мама. Дорога, – намекаю ей, что мы съезжаем к разметке.

– Вадим... Тебе как отец. Вырастил с малых лет. И ты... Как у тебя вообще язык поворачивается такое говорить? Дочь, всё, я, правда, больше так не могу. Может, тебе пора психологу или психиатру? И тебе выпишут какое-то лечение, сеансы психотерапии… Я не знаю… Просто… Потому что это ненормально!

Ненормально это не верить своей дочери.

Наверное, я никогда не смогу забыть тот день. Его грубые пальцы, обхватившие мою кисть. Его хриплый шёпот: “Двигай, сучка, быстрее”, “Вверх-вниз… Вверх-вниз… Вот так. Ничего сложного, Ильма”. И тупой, животный ужас, смешанный с такой лютой, бессильной ненавистью, что я потом часами оттирала кожу на руке до тех пор, пока не стёрла до крови. Он не успел пойти дальше. Мама вернулась раньше, чем он думал.

“Я был слишком добр. Знаешь, Ильма, мне надоело с тобой сюсюкаться. И давно было пора вытрахать из тебя всю ту дурь, что сидит в твоей башке. Считай, что сегодня было только знакомство. Я тебя, дрянь, ещё распластаю. Не просто натяну. А буду долбить, пока ты не будешь умолять меня прекратить. Готовься, маленькая сучка”.

С тех пор его взгляд стал другим. Не просто похотливым. Уверенным. Он ежедневно ждал удобного момента, чтобы продолжить с того места, где остановился.

Мама наконец-то затихает и, чтобы её вновь не пробило на разговоры, суетливо достаю из сумки наушники и учебник по управлению IT-продуктами. Она ведь сама говорила, что мои оценки не “вау”. Вот, пусть наслаждается, что занимаюсь учёбой.

Так и едем. Она периодически бросает на меня короткие взгляды, которые даже распознать не могу. Какая-то болтушка из раздражения и… одобрения?

Определись, мама. Ты хочешь и дальше пилить меня или же наслаждаться видом, как твоя дочь грызёт гранит науки?

Спустя полчаса подъезжаем к шлагбауму. Мама делает несколько движений пальцем по экрану телефона, и въезд в посёлок открывается. Дома здесь… Добротные, в основном двухэтажные, но встречаются и трёхэтажные. Мы останавливаемся у большого дома из тёмно-коричневого кирпича. На подъездной дорожке стоит машина отчима, отчего я машинально морщусь и моментально отвожу взгляд. Мама глушит двигатель, громко выдыхает и поворачивается ко мне с лёгкой улыбкой.

– Всё, Иль, мы на месте. Ну как тебе? Красота, скажи? Никаких унылых дворов с обгаженными собаками тротуарами и пылью. Только лес и тишина. А какой здесь воздух, – прикрывает она глаза с блаженным видом.

Громко вздыхаю, отказываясь комментировать её слова. Пусть думает, что я слушаю музыку.

Она распахивает глаза и тянется к двери.

– Ну чего расселись? На выход! – бросает на повышенных.

Медленно вытаскиваю из уха наушник, потом второй, захлопываю учебник и толкаю всё в сумку.

– Тюряга за двухметровым забором. За что ты меня так ненавидишь, мама… – бормочу себе под нос.

– Чего? Говори громче, Ильма, что за привычка бубнить так, что ничего не понятно.

– Говорю, дом, просто волшебный! А воздух! Закачаешься! – хлопаю дверью машины так, что стёкла трещат.

– Иль! – вскрикивает мама.

– Прости. Забыла выключить режим “Халка”.

Мама закатывает глаза и уносится вперёд меня, завидев, что из дома вышел её ублюдочный муж. Для меня ублюдочный. Не для неё.

Накидываю лямку сумки на плечо, медленно плетусь в сторону дома, намеренно оттягивая время.

– Вадюш, я так соскучилась по тебе, – доносится воркующий голос мамы.

Поднимаю взгляд – она в его объятиях. Поцелуями покрывает, что-то лепечет, но уже тихо, так интимно, только для них двоих. А Урод… Всё это время смотрит только на меня.

“Да, Ильма, сожми пальцы крепче… Быстрее… Ещё…”

Желудок моментально скручивает, к горлу подкатывает кислый ком, обжигая слизистую. Я зажимаю рот, но тут же дёргаюсь и отрываю ладонь, уставившись на неё стеклянным взглядом.

“Да, девочка… Вот так… Ты умница… Ты кошечка”.

– Иль? – раздаётся голос мамы откуда-то издалека. – Иль, ты меня слышишь? Твой телефон...

Вздрагиваю. В кармане джинс тихо вибрирует смарт. Медленно вытаскиваю его. На заблокированном экране – один пропущенный вызов от неизвестного номера. Наверняка опять телефонные мошенники. Как же они надоели со своими прозвонами. И только собираюсь убрать телефон обратно, как прилетает сообщение в мессенджер.

Всего одна строка. На английском.

Неизвестен: Welcome back.

Сообщение исчезает через несколько секунд и следом прилетает ещё одно.

Неизвестен: Ты даже не представляешь, как я скучал.

Сортировщик

Лежу, смотрю в экран смартфона, закусив губу, и давлю в себе улыбку.

А: Welcome back.

Жду ровно столько, чтобы она успела прочитать. Потом удаляю и отправляю второе.

А: Ты даже не представляешь, как я скучал.

Представляю, как она читает моё сообщение. Как леденеет у неё внутри. Как обрывается дыхание, а на теле каждый волосок встает дыбом. Догадается?

Ладно, хватит. Выключаю экран. А иначе, меня понесёт.

Да, сука! Сколько же я ждал этого момента. Месяц? Чуть больше? Специально запретил себе считать дни, чтобы не превратиться в психованную развалину. Я понимал, что если начну это делать, то стану считать и секунды, и минуты – и в итоге просто взорвусь оттого, что всё так медленно, так долго, так бесконечно.

Мы бы встретились раньше, если бы не мой вынужденный отдых. Во время которого я чуть ласты не склеил.

После того как моя Зайка засадила мне по рёбрам (дважды) и сбежала, я оказался в подпольной и очень дорогой больничке с переломом двух рёбер. Ничего жуткого.

А для кого-то даже в радость.

Док был в восторге от того, сколько бабла он на мне поднимет, и ежедневно веселился:

– Дать себя сломать какой-то мандёнке. Серьёзно Ак? Лучше бы ты просто повесился, это было бы куда эстетичнее.

– А может, завалишь свой медицинской лоток. И вообще, ты можешь захлопнуться по поводу девчонки? Память себе ампутируй.

– Уймись. Стены моей клиники абсолютно глухие. А этот секретик останется только между тобой, Каем и мной, – подмигнул он.

Я смотрел на него, мысленно накидывал на его шею соединительную трубку капельницы и душил. Улыбался и душил его.

На пятый день я не выдержал. Свалил, хотя эта противная рожа, тыча в меня пальцем с результатами каких-то анализов, орал, что у меня там уже полгрудной клетки не дышит, а я просто психованный мудак.

– Вернёшься в коробке, сучий поскрёбыш!

Ну что ж, Док почти угадал. Не в коробке, но вернулся. Несколько дней я продержался на чистом упрямстве и обезболивающих. А потом тело взяло своё. Меня скрутило так, что я начал ненавидеть каждый вдох, потому что он был как стекло, которое втыкается в грудь. Температура под сорок, и плющило так, что путь до толчка, чтобы поссать уже был подвигом.

Оказалось, что помимо рёбер, я успел заработать ещё и пневмоторакс – это когда в груди копится воздух и мешает дышать. Жаль, что проявился он не сразу.

А ведь Док говорил… Но я бы его ещё слушал.

В общем, следующие две недели я снова провалялся у него, подключенный к трубкам, с лицом цвета мокрого асфальта.

Но, я не терял зря времени. Каждый день, по пылинке, по фрагменту, собирал информацию о моей Зайке.

Что у меня было?

Банковская карта и те вещи, которые мне привёз Доставщик после того, как посетил квартиру подруги моей Зайки.

В итоге у меня в руках был ноутбук Фисы Сомовой. Я перерыл его вдоль и поперёк, как маньяк и собрал в небольшую папку, всё, что хоть как-то относилось к Зайке. Я узнал её соцсети. Без проблем получил к ним доступ. Ну а потом… Я нашёл её фотографии. Узнал где, на каком курсе и факультете она учится; с кем общается, а также тех, кто у неё в блоке. И сразу решил, что надо пробить – почему. Узнал, что в детстве она часто посещала ипподром, а ещё – ходила в художку. И кстати, она прекрасно рисует. Да, моя Зайка оказалась не только внимательной к деталям, но и талантливой девчонкой.

Разве это не прекрасно? У нас с ней уже есть общие черты. Я тоже люблю наблюдать, копаться, фильтровать. И Сортировать. Находить то, что мне нужно. То, что принесёт пользу.

Мы так похожи.

И ещё я узнал главное. Имя моей Зайки. Её зовут Ильма. Ильма Серафимова. А я ведь говорил, что оно у неё красивое. Как всегда, был прав. Не просто красивое, а такое, что врезается в память один раз и навсегда.

А дальше, ещё интереснее. На той банковской карте, что я у неё забрал, было другое имя – Елена Будакова. И всё бы ничего, если бы это имя точно не совпадало с именем одного из бухгалтеров “фермы”.

Когда я проверил Елену, то узнал, что ранее она была замужем за некого Даниила Серафимова, от которого у неё есть дочь – Ильма. Как говорил Дружко: “Совпадение? Не думаю.”

Даже говорить не буду, как меня это завело. Да, блять, у меня аж привстал. Потому что я понял: моя Иль – не просто сбежавшая трусливая Зайчишка. Она дочь бухгалтерши из теневой фирмы моего отца. Она выросла в том же мире, что и я. Только на другом его конце. Потому что вряд ли она в курсе дел “фермы”, слишком уж… чистая.

Я полез глубже. В базу данных “фермы”, конечно. Не напрямую – через чёрный ход, который ещё год назад настроил “на всякий пожарный”. Елена Будакова, она же мать Ильмы, вела счета по одному из самых грязных потоков, внешне замаскированному под СТО. Отец специально держал его в полутора часах езды от нашего города, в сереньком задрипинске на пятьдесят тысяч человек. Идеальная дыра. Кто туда вообще сунулся бы?

Сука, как иронично – мамаша моей ангельски чистой Зайки годами варилась в дерьме, получала грязные, порой кровавые деньги, которыми оплачивала дочке художку, чтобы та могла рисовать волшебных пони и единорожек.

А дальше – ещё лучше!

Я отлично знал – тот филиал “фермы”, что работал в городке моей Зайки, изжил себя. До определённого времени это было идеальное место. Пока не потребовалось расширение. Но увы, найти помещение, которое бы полностью отвечало требованиям “фермы”, не удалось.

И я чуть не подавился от восторга, когда осознал, что Вадим, отчим моей Зайки, вместе с семьёй и всем филиалом перебирается в наш город. Это было идеально! Настолько, что с того дня я почти беспрерывно таскаю на роже идиотскую улыбку, от вида которой отец психует, Дор уже списал меня в окончательные психи, и даже на работе эффект вышел обратный: там меня начали бояться ещё сильнее.

А я ведь просто выбрал быть счастливым.

Впервые в жизни, между прочим.

Если подвести итог, то мне не нужно было её преследовать, ловить, забирать. Мне нужно было просто… подождать, пока моя Ильма сама придёт в мои руки.

Удаляю второе сообщение, приподнимаюсь на локте и убираю с постели игольчатый аппликатор, на котором лежал последний час. Ложусь, шелковое бельё приятно холодит раздражённую кожу. Привычная боль в теле практически не ощущается. Думаю, ещё месяц и я смогу постепенно возвращаться к тренировкам. И похер, что Док будет вонять по этому поводу. Он мне не мамочка и слушать его я не обязан.

Интересно, чем она сейчас занята? Наверняка разгружает коробки, смотрит на свои новые стены и заранее переживает о том, как в понедельник пройдёт её первый день в новом университете.

Университете моего отца.

Не парься, Зайка. Я обязательно присмотрю за тобой. Ведь ты моя. А если кто-то рискнёт тронуть моё – он быстро лишится своих грязных лапок.

Закрываю глаза. В памяти всплывает лицо Ильмы, когда впервые увидел её стоящей у окна. Безразличное, холодное. Но только внешне. Интересно, как оно изменится, когда она увидит меня и поймёт, что её жизнь с этого момента изменится? Хочу скорее это узнать.

До встречи в понедельник, Ильма.

Зайка

Да, я всё ещё в своём адочке. Только стены другого цвета. И за окном сменилась картинка. Вместо серых панелек – хвойный лес.

А в остальном…

– Ильма, пора вставать! – раздаётся за дверью голос мамы. – Не вздумай проспать первый учебный день!

Если бы я ещё спала нормально…

Не понимаю, зачем мне тащиться в университет, если все оценки за семестр у меня уже стоят. Я сдала всё заранее, ещё в своём универе. Спокойно могла бы выйти на учёбу сразу со второго семестра, но маме взбрело в голову, что чем раньше я войду в учебный процесс, тем лучше.

Спорить не стала. Это бессмысленное занятие. Опять же, может, оно и к лучшему. Так, хотя бы я буду реже проводить время в этом доме, а значит, и меньше рискую остаться с отчимом-уродом наедине.

Поворачиваюсь на бок. Из-под двери пробивается тусклый свет из коридора. Слышу, что мама копошится на первом этаже, судя по звукам гремящей посуды, готовит завтрак. Нехотя тянусь рукой к ночнику, провожу пальцами по сенсорной кнопке и высовываю ногу из-под одеяла; медленно сползаю с кровати на прохладный пол. Поджав пальцы, быстро двигаюсь к шкафу, достаю первые попавшиеся носки и натягиваю их, после чего чувствую, как по коже всё равно пробегает холод. Следом беру чёрные джинсы, снимаю с вешалки рубашку и вязаный жилет свободного кроя. Натягиваю всё это через голову одним неловким движением, на мгновение застреваю в горловине, потому что не расстегнула у рубашки верхние пуговицы и раздражённо фыркаю.

Всю субботу и весь вчерашний день, я проторчала в этой комнате, как в бункере. Шторы задёрнула, сразу, как вошла в комнату, и до сих пор ни разу их не открывала. Постоянно прислушивалась к каждому шороху. А шаги и голоса мамы с отчимом порой сводили меня с ума своей внезапностью.

Всё из-за двух сообщений, которые раз за разом прокручивались в голове: “Welcome back” и “Ты даже не представляешь, как я скучал”.

Новые больше не приходили, но легче от этого не становилось. Скорее наоборот – тревога росла с геометрической прогрессией. Сначала я пыталась успокоить себя: “да ну, кто-то ошибся номером. Кто-то просто решил подшутить”. Но чем дольше я об этом думала, тем отчётливее понимала: это не так. Сообщение пришло почти сразу после моего приезда в этот город. И это: “Welcome back”. Точно кто-то ждал и был рад моему возвращению.

Но кто? Если я никому не говорила о переезде. И главное – у меня здесь нет ни друзей, ни знакомых.

“Ты даже не представляешь, как я скучал”.

Из всех людей на ум приходит лишь один. Тот, из-за которого погибла моя Фиса. И не только она. Тот, кто по непонятной причине забрал меня, словно вещь. И от которого мне удалось сбежать.

Подхожу к столу, где лежит телефон. Привычный ритуал. За последние два дня я делала это бесчисленное количество раз. Тянусь, рука замирает в нескольких сантиметрах. Смотрю на чёрный экран, как на своего самого заклятого врага, а потом резко хватаю и разблокирую. Ни новых уведомлений, ни пропущенных.

Открываю мессенджер – пусто. Несколько каналов, на которые я подписана, чат моей группы из, теперь уже, бывшего универа и пара диалогов с неблизкими подругами.

Смахиваю по экрану, блокируя смарт, и выхожу из комнаты, подхватив по пути косметичку. Направляюсь не в ванную на этаже (там слишком много его личных вещей), а вниз, в гостевой санузел.

Прохожу мимо гостиной, которую за эти дни будто видела и не видела. Да и за что там цепляться взгляду? Стены светло-бежевого оттенка и много комнатных растений, как мама любит. Диван, журнальный столик, большой телевизор. Обычно. Как и в любом другом доме.

– Иль… – из кухни выглядывает мама.

Поднимаю руку, демонстрируя ей косметичку.

– Вот, видишь. Уже собираюсь.

– Постарайся уложиться в десять минут.

– Хорошо, мам, я быстро, – киваю, ускоряя шаг.

В зеркале меня встречает бледное лицо с синевой под глазами. Глаза кажутся слишком большими, напоминающими затравленного зверька. Волосы растрёпаны, спутаны. Пытаюсь пригладить их, но в итоге становится только хуже, и я снимаю с держателя лейку, включаю воду и наклонившись вперёд наспех мою голову. Затем минута уходит на то, чтобы почистить зубы, и ещё пара, чтобы подкрасить ресницы тушью.

Мама сидит на кухне за столом, напротив неё на тонкой ножке небольшое зеркало. В одной руке у неё карандаш для бровей, которым она усердно выводит линию, в другой – чашка ароматного кофе.

– А вот и наша студентка, – театрально произносит она. – Иль, с завтрашнего дня начни вставать хотя бы на десять минут раньше, – переводит на меня внимание, и выражение её лица тут же меняется на напряжённое. – Вадим уже уехал, – добавляет, ловя мой осторожный взгляд в сторону пустого стула рядом с ней.

Делаю вид, что мне всё равно, но мысленно выдыхаю с облегчением. Я была бы счастлива, если бы уехал он навсегда.

– Хочешь, подержу зеркало? – спрашиваю её, присаживаясь на стул и подвигая к себе чашку с кофе.

– Спасибо, но я почти закончила, – она снова бросает на меня взгляд и хмурится. – Иль, я надеюсь, ты не собираешься ехать с мокрыми волосами?

– Позавтракаю и высушу, если это так важно, – безразлично пожимаю плечами. Вообще-то, именно так я и планировала ехать.

– Конечно, важно, в конце концов, мы не на юге живём. Продует моментально.

Киваю. И на какое-то время на кухне повисает тишина.

– Мам, – говорю, встав из-за стола. – А наш дом… он стоит на охране?

– Что? Почему тебя это вдруг беспокоит? Здесь абсолютно тихий посёлок, где живут приличные люди.

– Ты не ответила, – напрягаюсь всем телом.

Мама ставит чашку на стол, промакивает губы салфеткой, а потом поправляет и так идеально уложенные волосы.

– Нет, наш дом не на охране, потому что это и не требуется – на въезде КПП и посторонних здесь не бывает.

– А камеры?

– Камеры есть, конечно, – кивает она, глядя на меня с подозрением. – По периметру и на пропускном пункте. Правда, тебе не стоит так переживать. Максимум, что тут может произойти – это дикая белка слезет с сосны, залезет в мусорный бак и напугает тебя. Расслабься.

Мой первый день в университете начинается с жуткого снегопада. Крупные хлопья летят и тут же тают, стекая холодными капельками воды за шиворот.

Поправляю мягкий кашемировый платок, который скоро начнёт напоминать мокрую тряпку. Втягиваю голову в плечи, ускоряя шаг, и смотрю на главный корпус. Внушительный. Нет. Я бы даже сказала монументальный.

– Ну что скажешь, Иль? – спрашивает за спиной мама, ставя машину на сигнализацию. – Это тебе не тот захудалый институтишка из нашего городка. Совершенно другие ощущения, согласись? – произносит с каким-то благоговением и равняется со мной. – Если что, помни, я всегда рядом. Номер своего кабинета скинула тебе в мессенджер, – ободряюще толкает меня в бок. – Иль, ну, улыбнись. Боже, ты вообще помнишь ещё как это делать?

Поворачиваюсь к ней. А правда, когда? Когда в последний раз я искренне улыбалась?

Только открываю рот, чтобы сказать что-то, что её успокоило бы, как со стороны раздаётся низкий бархатный голос.

– Елена Викторовна, с первым рабочим днём.

Звуки города, скрип снега под ногами, голоса других студентов, мгновенно обрываются, стираются противным писком в ушах.

Ещё секунду назад мой взгляд был прикован к маминому лицу, а теперь я медленно, как будто с усилием, поворачиваю голову на этот голос.

Сортировщик

Мне кажется, я стал всё чаще задумываться над тем, чтобы выпилить отца. Почему? Потому что он единственный человек, кто периодически портит мои планы.

И ладно просто планы, когда он внезапно выдёргивает меня с пар и отправляет на сортировку, чтобы набрать новых сотрудниц. Но… Зайка…

Я месяц считал дни до нашей встречи. Тасовал в голове кучу ситуаций: где, в какое время, в какой день лучше подойти к ней, что сказать. Блять, да я даже по магазинам прошвырнулся и обновил свой гардероб, хотя обычно мне пох в квадрате на шмот. Тачку новую взял. Правда, ту же модель, что и была, только цвет чёрный. Неприметный. Хотя кого я обманываю. Чтобы быть неприметным, надо двигаться на старенькой Тойота Премио или Хёндай Солярис бородатых годов, а не на Nissan GT-R.

И всё шло идеально. Слишком идеально, чтобы это могло длиться долго. Я знал адрес Ильмы, факультет, группу, расписание. Единственное, что царапало – она будет учиться там же, где и мой брат. В другой группе, да. Формально пересекаться негде. Формально – ключевое слово.

Потому что жизнь обожает ломать формальности об колено как тонкий прутик.

Так и случилось. Не так давно, пока я валялся в клинике Дока с пневмотораксом, со мной пообщался Кай и сообщил, что Дор показывал ему фото девчонки с кровавой тусовки и спрашивал – жива ли она.

Фото. Моей Зайки.

Значит, брат напиздел. Его шестёрка всё же сделала снимок. Сука.

И хоть Кай бросил ему в ответ, что не запоминает лиц, мой брат не идиот. Вряд ли он поверил. Скорее, он понял: это лишь вопрос времени. Он найдёт её. Она всё равно всплывёт. А я понимал другое: дочь бухгалтера и владельца помещения филиала “фермы” не может оставаться безымянной для Куратора.

И произошло бы всё случайно. Дор сначала пробил бы мать и отчима моей Иль – просто потому, что они переезжают, а значит, автоматически становятся фигурами интереса. Раньше он их не проверял: оба давно в системе и начали работать ещё до того, как мы с ним вошли в “ферму”. Потом он наткнулся бы на дочь бухгалтера, нашёл бы её фото – и узнал бы. Сложил два плюс два.

Но даже если бы не стал копаться в их биографии – судьба сама подкинула бы подсказку. Например, одна случайная встреча с Ильмой в коридоре универа. Один взгляд. И всё. Он узнал бы её. Потому что эта сука помнит лица так, как другие помнят собственное имя. Дору хватает одного мимолётного взгляда – и портрет человека навсегда отпечатывается в его памяти.

Поэтому я пошёл на опережение и спокойно рассказал про Ильму. После чего выслушал, наверное, часовую истерику на тему: почему сразу не сказал, кто она. На что он получил от меня вполне внятный ответ: “И что бы ты сделал? Обнулил бы дочь Будаковых? Ты же понимаешь, что это исключено”.

Конечно, он всё понял. Будаковы – слишком важные сотрудники. Поэтому завалил свою пасть. Особенно после фразы, что “их дочь я беру под личный контроль”.

Правда, со мной он до сих пор практически не общается. Чёртова обиженка. Но мне как-то пох, мысленно, последние дни, я уже строил планы нашей с Иль встречи.

В понедельник у неё первая пара – в восемь тридцать. В университет повезёт мать: ей, как новому бухгалтеру, теперь по пути. К половине двенадцатого занятия закончатся, моя девочка выйдет из аудитории и пойдёт в столовую. В крайнем случае свернёт в кафе через дорогу.

Я собирался ждать неподалёку, прислонившись к стене, делая вид, что просто убиваю время. А потом выдал бы что-то вроде: “Привет, Зайка, вот мы и встретились. Я же говорил, найду тебя. Голодна? Местная столовка – дерьмо, но я знаю одно заведение неподалёку, где готовят прекрасную пасту”. И повёл бы её в другое место. Небольшое, уютное, с правильной пастой.

Она ведь так любит её. Знаю. С курицей и грибами. Пармезана побольше.

Но в итоге в понедельник, весь мой план полетел на хер, потому что отцу, приспичило лицезреть моё лицо ровно в восемь утра. Вот это меня бомбануло тогда. Первым пострадало зеркало в ванной. Потому что именно там я и находился во время его звонка. Вторым – раковина. Просто вырвал её.

Психанул. Бывает.

А потом я вернулся в комнату, сел на кровать и очень детально представил, как голова отца красиво разбивается о мраморный пол его же кабинета. Представил и улыбнулся. Во всём надо искать прекрасное, так сказать.

Понедельник ушёл в полное дерьмо.

Отец подкинул мне работу по сортировке “нового сырья”, сказав, что я и так месяц прохлаждался без дела. Ну да… Ну да… В клинике у Дока прям как на Бали было.

Сарказм, если что.

Доставщик привёз целый фургон новых девок. Штук двадцать. Все как на подбор: кто-то из задницы мира рванул за “лёгкими деньгами”, кто-то уже был на крючке у кредиторов, кого-то просто поймали в трудный момент и красиво пообещали горы золотые. Наивные дуры. Каждая думает, что именно ей повезёт. Общее у них одно – все они, абсолютно никому не нужны. Если завтра одна из них вдруг исчезнет. Никто и не заметит. Потому что они – как уличная пыль.

Сегодня я снова здесь. Не с Зайкой.

Что меня раздражает больше всего, так это то, что я не знаю, как вчера прошёл её первый день. Как её приняли в группе? А главное, не успел ли к ней подкатить какой-нибудь мудень. Я уже знаю, каждого из её группы. И все они сплошной хлам. Но всё равно, каждый из них меня напрягает.

– Аким, можно? – голос охранника вырывает меня из тёмных мыслей.

– А стучаться? – ставлю локоть на стол и упираюсь в ладонь подбородком.

– Я стучал, – виновато бормочет он. – Дважды…

Вздыхаю, встаю из-за стола. Мой кабинет – бывшая подсобка, без окон. Стол, два кресла, компьютер, ноутбук, диван у стены и камера в углу. Я включаю свет, сажусь обратно и говорю:

– По одной.

Первая заходит. Глаза бегают, руки трясутся. От неё пахнет дешёвым парфюмом и какой-то выпечкой. Причём пекли на прогорклом масле. Беляши, что ли?.. Мерзость.

– Садись, – бросаю, даже не глядя в её досье. – Расскажи, почему здесь оказалась. Мне очень интересно.

Вообще-то, похуй.

Девица начинает лепетать про больную бабку, про мечту стать известным косметологом, про то, что ей “очень нужны деньги”, чтобы оплачивать учёбу и курсы. Голос дрожит. Она готова расплакаться.

Я смотрю на неё секунд тридцать. Слушаю не слова, а тембр. Наблюдаю, как она обкусывает зубами обветренную кожу на губе. Как не может удержать взгляд. Пальцы на руках заламывает. Отмечаю, что у неё кривой срез ногтей, да ещё под самый корень. Ногти грызёт. Видно невооружённым глазом. Значит, с нервишками беда – делаю моментальный вывод.

Конченая. Сломается после первого же грубого слова от “клиента”. Расплачется на телефоне и спугнёт лоха.

– Отсосёшь мне? – задаю вопрос с улыбкой. Я её к себе ближе, чем на метр не подпущу. Просто проверяю реакцию и то, насколько она отчаялась в этой жизни. – С проглотом, – добавляю, наблюдая за тем, как вытягивается её лицо. – До последней капли.

– Я… – она вспыхивает, дышит часто рвано. А ещё… под тонкой маечкой кое-что встаёт торчком.

Окей.

– Как выйдешь, сразу направо, – роняю без эмоций, указывая на дверь. С ней всё, очевидно, – в самый низ. В бокс к телефонным станциям. Там её научат читать скрипты, дадут список номеров и посадят на восемь-десять часов в день обзванивать стариков, выманивать бабки.

– Следующая, – кидаю в пустоту. Знаю, что охранник стоит за дверью и ждёт отмашки.

Девица входит, садится и закидывает ногу на ногу. Взгляд оценивающий, губы в кривой, даже надменной улыбке. Я понял. Типичная шкура с района, которая хочет подняться повыше. Конкретная гниль.

– Опыт есть? – спрашиваю нейтрально.

– А какой тебе нужен? – отвечает вопросом на вопрос усмехаясь.

Оу, наглая и дохрена смелая. Она ведёт себя так от безысходности. Красивая, но уже потрёпанная. Хотя молодая…

– Анал. Жёсткий, – цокаю языком и провожу им по верхнему ряду зубов, не отрывая от неё взгляда.

Она морщит нос, поджимает губы, потом делает громкое “чмок” и улыбается.

– Если не больше двух раз в неделю, то готова, – деловито говорит. – Рекомендация моего личного проктолога.

Посмеиваюсь, качая головой.

На старте придётся вложиться в неё и привести в достойный вид. Дрочерам она может понравиться.

– По коридору – прямо, – киваю на выход.

Она пойдёт в “отдел знакомств”. Там ей сделают новую фейковую жизнь и отправят выманивать авансы на “билеты к любимому” или на “операцию”.

Так, я и работаю. Разбираю это барахло, быстро решая, кто годится, а кто – нет. Самых жалких – на телефонную мелочёвку. Тех, кто покрепче и покрасивее – на “романтический скам”. Идеальных, тех, кто мог бы попасть в высшую лигу – личных сопровождающих для VIP – в этой партии не было. Такие вообще большая редкость.

К концу дня меня уже потряхивает от бешенства. Я смотрю на этих девчонок и вижу в них одно: не Ильму. Они грязные. Буквально. Потные от страха и стресса, липкие от дешёвой косметики. Или прогнившие изнутри – с неестественно горящими глазами, с пошлыми ухмылками, с вульгарностью в каждом движении. В них нет ничего. Ни искры, ни изюминки, что сводит с ума. Они уже сломанные или тупые, жадные курицы. Сырьё.

Ни в одной нет той спрятанной глубины и той кристальной чистоты, которую хочется запачкать. Они всё – уже запятнанные, испорченные, не вызывающие интереса.

Из колонки льётся “Glory Box” Portishead. Я стою под струями горячего душа, лбом, прижатым к керамогранитной плитке. Вокруг густое, тяжёлое, сладко-удушливое облако пара. В голове, поверх шума воды, всплывает Зайка.

Вспоминаю её дыхание, когда она приставила нож к моей коже. Короткое, частое, горячее как у зверька, загнанного в угол, но готового вырваться. Вспоминаю её голос, в который она вложила всю свою смелость. Не сразу. Не в моменте, но я понял: она была мне равной. Моя маленькая воительница.

Представляю её здесь, прямо сейчас, в этом же пару. Рядом со мной… Её мокрые волосы, прилипшие к щекам и шее, острым ключицам. Её бледную кожу, которая наверняка под струями воды становится ярко-розовой. Отчётливо вижу, как капли воды скатываются по её груди, по животу, собираются в ложбинке пупка, потом ниже…

Чёрт, Ильма, что ты со мной делаешь?

Веду рукой вниз. Обхватываю свой стояк, который уже горит и напряжён до неприятной боли. Ладонь легко скользит по нему от воды и пара. Сжимаю сильнее, так, что по сухожилиям на тыльной стороне кисти выступают белые прожилки. С шумом тяну воздух. Каждое движение становится резким, чётким. Блять, даже жадным. Ускоряюсь.

Кажется, ещё немного и моя башка расколется от того, с какой силой я упираюсь ею в стену. Глаза зажмурены. Я вижу – её. Обнажённую. Идеальную. Непокорную.

Мою.

Мою маленькую суку.

Тело сводит судорогой. Мышцы каменеют – спина, пресс, бёдра. Я на пределе. Почти. Уже почти догнался… Откидываю голову назад, вода заливает лицо, попадает в глаза, в рот. Не дышу. Только двигаюсь.

Почти. Я уже…

Спазм вырывается наружу с громким грудным рыком. Образ Ильмы мгновенно исчезает, и я открываю глаза. Смотрю, как по стене медленно, смешиваясь с водой, стекают следы моего желания.

– Сука… – раздражённо выдыхаю. – Завтра.

Завтра мы встретимся.

Зайка

Неужели снег перестал идти. Мне кажется, что за последние два дня выпала чуть ли не годовая норма осадков.

Если просто сидеть дома и залипать в окно – красиво. Но когда нужно ездить на учёбу и возвращаться с неё по жутким пробкам из-за снегопада, радость быстро испаряется.

Сегодня третий день, как я учусь в самом крутом университете города. В группе меня приняли достаточно прохладно. Но это и понятно, я перевелась на второй курс под самый конец первого семестра. Ну… такое себе. Компании, парочки, трио – все уже давно разделились по кучкам. А тут я. Как белое пятно. Или серое. Сложно сказать.

В целом терпимо.

– Иль, ты меня слушаешь? – мама слегка толкает меня в плечо. – Вон, Дорофей идёт. Хороший мальчик, – бросает взгляд с каким-то подтекстом. – Ты бы присмотрелась к нему. Девчонки за такими табунами бегают.

Поворачиваю голову. Сын ректора идёт от парковки в нашу сторону, такой же безупречный, как и в понедельник. Его лицо светится вежливой улыбкой.

– Елена Викторовна, Ильма. Доброе утро!

– Доброе утро, – почти в унисон отвечаем мы. У меня даже получается слегка поднять уголки губ. Натянуто, конечно, но и это хорошо. Всё потому, что его голос…

Когда я услышала его в первый раз, мой мир сорвался и покатился вниз со скоростью света. Настолько тембр и интонация были похожи на голос того Психа, что я на несколько секунд просто выпала из реальности.

Глупо, да? Голоса могут быть похожи. Людей миллионы. Но тогда мне показалось, что мой личный монстр меня нашёл. Бред. Как бы он сделал это? Банковская карта? Она была на имя мамы, но наши фамилии разные. Да и банки не разглашают личные данные. Ведь так? А единственным человеком, который меня знал, была Фиса, которой больше… Её нет. Вот только никто и не ищет её. Просто я это понимаю. Чувствую. А ещё жду, что однажды мне позвонят из полиции и спросят почему моя сумка лежит в её квартире. Но этого не случится. Никто не узнает, что она моя. Для любого это будет самая обычная сумка, внутри которой – самая обычная одежда. Вот и всё.

– Как успехи? – спрашивает Дорофей, обращаясь ко мне, скользя по моему лицу любопытным взглядом.

– Пока что всё нормально, – выдавливаю из себя и пожимаю плечами. – Осваиваюсь.

– Рад слышать, – вполне искренне улыбается он. – Ну… Если кто обижать будет, говори мне. Я им быстро головы пооткручиваю, – бросает легко, почти шутя. Вот только в его глазах нет и намёка на шутку. Там спокойная – уверенность в своих словах. Констатация факта.

Ненадолго подвисаю на его и по рукам пробегают мурашки. И что я пытаюсь в нём высмотреть? Сама не понимаю.

– Понравился? – давит он смешок.

– Что? – поднимаю бровь.

– Ты так на меня внимательно смотрела сейчас. Вот и спросил: понравился?

Мама звонко прыскает смехом, но тут же прикрывает рот рукой.

Сперва тушуюсь, чувствую, как к лицу приливает краска, но быстро беру себя в руки и начинаю внаглую рассматривать его.

Шапку он, видимо, принципиально не носит. Его тёмные волосы в лёгком беспорядке, как после беспокойной ночи. Вот только это не так. Уверена, каждое утро он торчит перед зеркалом не меньше десяти минут, чтобы создать именно такой эффект. А то и дольше.

Взгляд серо-зелёных глаз что в понедельник, что сегодня – притворно лёгкий, даже кокетливый. Но это лишь маска. За ней он слишком внимательный, цепкий, из тех, кто видит и знает про всех куда больше, чем кажется. И по правде говоря – это немного пугает. У него резкие скулы и короткая щетина, подчёркивающая прямую линию челюсти. А полные губы почти всегда находятся в состоянии лёгкой полуулыбки. С ноткой превосходства. Если свести всё воедино – он красавчик.

Красавчик, от которого по непонятной причине веет опасностью.

И тут я вспоминаю, что, вообще-то, он сын ректора университета. И в моей голове складывается пазл. Ну конечно, а каким ещё должен быть сын такого важного человека? Ильма, а ты, как всегда, фантазируешь невесть что.

– По правде говоря… Да, – улыбаюсь я, глядя в его глаза. – Ты вполне симпатичный.

Он заходится громким смехом. От мамы прилетает неприятный толчок в бок и тихое шипение. А я горжусь собой, что не проблеяла, как мышка какую-нибудь глупость.

– Вполне? – спрашивает он, как только перестаёт веселиться. – Ну то есть такой… С чаем потянет.

– Во именно, что с чаем, – подмечаю. – Было бы печально, если бы с пивом.

– Аха-ха! Ну да, если я на трезвую – норм, то всё окей. Ильма – ты мастер комплиментов.

– Спасибо, – киваю и чуть ли не исполняю реверанс, но вовремя останавливаю себя, понимая, что мои выходки мама точно не одобрит.

Он вытирает слезинку в уголке глаза, всё ещё посмеиваясь.

– Ладно, меня ждут дела. Нужно к отцу в кабинет заскочить, – говорит он, поправляя перчатки и как-то многозначительно поглядывая на маму. Или мне, как обычно, мерещится.

Дорофей делает шаг, потом второй, а потом оборачивается.

– Кстати, Иль, мы же на одном факультете учимся. Сегодня наши группы объединяют на межгрупповой практический семинар по “Основам IT” – про цифровую безопасность и работу с данными. Это на последней паре, так что ещё увидимся.

И уходит, ловко лавируя в потоке студентов, которые тоже торопятся на пары. А мама тут же хватает меня за руку и начинает недовольно шипеть:

– Что это было, Ильма?! “С пивом”! Ты с ума сошла? Это же сын ректора, а не твой одногруппник с нашего захолустья! Ты хоть понимаешь…

– Да… да, мам. Но как по мне – он оценил мой тонкий юмор.

Она только закатывает глаза, а потом рвётся вперёд, нервно размахивая сумкой.

Ну вот. Обиделась.

Первые две пары проходят в сером фоне. И я бы рада оказаться за последней партой, сидеть себе тихо и не отсвечивать. Но как обычно и бывает последние парты заняты “королями” и “королевами” прайда. Со мной здороваются ровно два человека из сорока двух. И то это безличное, кивающее “привет” только потому, что я села рядом с ними. Даже имён их не знаю. За два дня – ноль вопросов, ноль просьб, ноль лишних взглядов. И в этом есть своё извращённое удовольствие. Вот бы так и дома работало. На ублюдка отчима.

Странно, но почти всю вторую пару я думаю о Дорофее. Интересный парень. И нет, не в том примитивном смысле, где девочки начинают пускать слюни и строить розовые замки. Совсем не так.

Меня в нём цепляет другое. Такое чувство, что он задевает во мне что-то спрятанное в самый дальний угол памяти. Что-то, к чему я не хочу прикасаться, но всё равно ловлю себя на том, что возвращаюсь мыслями снова и снова.

В нём есть это непонятное ощущение узнавания, точно мы давно знакомы. Не по имени, не по каким-то фактам о нём, а по интонации, взгляду, тому, как он двигается. И одновременно – я не знаю его вообще. Ну, кроме того, что он сын ректора.

И это бесит. Потому что я не люблю людей, которые оставляют после себя вопросы или того хуже – подозрения.

После второй пары звенит звонок. Облегчённо выдыхаю. На следующий предмет мне не нужно идти, потому что я закрыла его ещё в прошлом университете. У меня есть официальная бумажка, которую я уже сдала в деканат. Значит, сейчас можно взять рюкзак, пойти в столовую, забиться в самый дальний угол (конечно, если он будет свободен, в чём, сомневаюсь), переждать время, отсидеть потом последнюю пару и поехать домой. Звучит просто.

Я встаю, начинаю неспешно скидывать в рюкзак учебник и ручку, закрываю ноутбук. Вокруг стоит привычный гул – разговоры, смешки, скрип отодвигаемых стульев. Всё это звуки, на которые даже не обращаешь внимания. Я стою, почти психую из-за того, что не могу затолкать ноут в рюкзак. Кладу его обратно на стол и начинаю вытаскивать остальные вещи, чтобы потом сложить всё аккуратно. И в какой-то момент понимаю – в аудитории наступила полная тишина. И я готова поклясться, что даже воздух вокруг становится густым, тяжёлым и давящим на барабанные перепонки.

Замираю с полусогнутой спиной, рука застывает над открытым рюкзаком. Что-то не так. Что-то… Тотально не так.

Медленно, почти со скрипом, поднимаю голову. Пытаюсь уловить, что происходит. Взгляд скользит по спинам и головам одногруппников, между ними и, в конце концов, упирается в дверь.

Там стоит ОН.

Зайка

Псих. Чудовище. Тот, кто украл меня. Тот, чьё лицо снилось мне в кошмарах практически каждый день после побега.

Прямо сейчас он здесь. В моём университете.

Стоит в проёме, прислонившись к косяку так, будто ему некуда спешить. Руки в карманах чёрных брюк. На тёмных волосах поблёскивают капли талого снега. Что? Снова пошёл снег?

Хочу мотнуть головой в сторону окна, чтобы убедиться в этом, но буквально приклеилась взглядом к его кривой усмешке. И к глазам дикого… Нет! Бешеного зверя. Они смотрят так, словно уже рвут меня по кусочку и медленно, с наслаждением, пережёвывают. По коже моментально проходит холодная волна, живот неприятно стягивает, дыхание сбивается.

Я не хочу верить в это, но глаза не врут. Он реален. И не зашёл сюда по ошибке. Он никого не ищет. Потому что всё, что ему нужно, уже перед ним как на ладони. И я почти слышу болезненную пульсацию в своих висках: “Ну вот и всё. Отбегалась Зайка. Я тебя нашёл”.

Всё внутри меня обрывается. Сердце не просто замирает – оно, кажется, отрывается, падает в ледяную бездну где-то в районе желудка и разбивается вдребезги на миллионы осколков.

Беги. Ильма, надо просто бежать.

Я могу его толкнуть, проскользнуть в коридор и затеряться в толпе студентов. Могу ведь? Один раз у меня уже получилось, так почему мне не может повезти ещё раз.

“Не может”, – подкидывает внутренний голос.

В голове загорается одна-единственная команда. Беги.

В эту же секунду мозг отключается, и я двигаюсь только на инстинкте выживания. С силой впихиваю ноутбук в рюкзак, остальные вещи летят туда же; хватаю его и резко рвусь вперёд. Да что я творю? Неужели действительно сама лечу ему в руки? Он ведь не выпустит меня! Но я уже практически бегу так, словно магнит тянет стальные опилки. Вижу картинку тоннелем: ряды парт, распахнутая дверь, свет из коридора. Мне просто нужно пройти сквозь него. И я, как идиотка, мчусь, чтобы это сделать. В итоге так фокусируюсь на этом свете, что не замечаю ничего вокруг. И возвращаюсь в реальность, только когда с силой врезаюсь во что-то твёрдое, тёплое и большое.

– Бля! Ты куда прёшь, совсем в шары долбишься?! – раздражённо бросает темноволосый парень с крупной родинкой на виске и слегка отталкивает меня от себя.

Поднимаю взгляд, смотрю на него, словно он вырос передо мной из воздуха. Кто же он? Даже имя его не помню, кажется, Витя или Ваня.

Он хмурится, поправляя наушник, который я сбила.

– Извини… я… – практически хриплю в ответ.

– Ильма, – раздаётся сбоку.

Мой взгляд снова мечется к двери, и я вижу, как Психопат отлипает от косяка, идёт по проходу между рядами парт. Прямо на нас. На меня.

– Может, свалишь? – цедит парень. – Дай уже пройти.

– Прости, да… – начинаю откровенно троить и пятиться назад.

– Ильма… – снова этот чёртов голос, который буквально прибивает к полу невидимыми гвоздями.

Он знает моё имя! Он знает, где я учусь! Он знает обо мне всё!

Парень, в которого я врезалась, вдруг замирает, настороженно глядя на приближающуюся фигуру. А потом в его глазах мелькает что-то похожее на испуг.

Неадекват останавливается в полуметре от меня. Так близко, что я чувствую аромат его парфюма. Совсем тонкий. Слегка сладковатый и одновременно свежий. Ледяной.

Он смотрит на меня сверху вниз. Его глаза – два тёмных колодца, в которых плещется недовольство.

– Какого хера ты извиняешься перед этим куском дерьма? – говорит тихо, но так отчётливо, что слова падают, как камни. Он кивает в сторону парня, не удостаивая того взглядом. – Он тебе дорогу перешёл.

Псих медленно поворачивает голову, и его взгляд, наконец, впивается в моего одногруппника.

– Она ждёт, – роняет он, глядя на него убийственным взглядом.

Парень округляет глаза, явно не понимая, что от него хотят. Но его тело уже сдаётся, и он вздрагивает, как от маленького удара электричеством.

– Чего ждёт?.. – спрашивает с осторожностью.

– Твоих извинений.

– Но…

– Ты чё лошадь? Давай без “но”. С выражением, чтоб нас на слезу пробило.

Где-то в аудитории раздаётся тихий смешок.

Парень подвисает, мечется взглядом от этого Неадеквата ко мне, потом обводит пространство вокруг. И стискивает челюсти.

– Понял тебя. Тогда отбой, – Псих, закусывает уголок нижней губы и кивает. – Свободен.

Мой одногруппник нервно хватает свои вещи, обходит нас и быстрым шагом уносится в коридор.

Псих делает шаг в мою сторону. Я машинально выставляю руки вперёд, пятясь назад.

Нет. Этого ведь не может быть… Он не мог меня найти…

Он останавливается, глядя на мои дрожащие ладони, упёртые в его грудь. А потом медленно подаётся вперёд, тянется, и я чувствую, как его лицо задевает мои волосы около уха. Вздрагиваю. Машинально поправляю пряди, приглаживая их.

– Привет. Я скучал по тебе.

Что? Что он несёт? Он болен. Натурально болен.

Я просто прикрываю веки, сжимая губы до тонкой полосочки, и из последних сил, сдерживаю слёзы.

Он приближается ещё ближе, касается губами волос у виска. Тянет мой запах. Животное.

– Пожалуйста…

– Пожалуйста, что?..

– Отпусти меня, – шелестит собственный голос.

Он выдыхает, и его дыхание обжигает кожу. Не отпускает, не отходит. Не исчезает, как ночной кошмар. Наоборот, его рука поднимается, и палец горячей подушечкой проводит по моей щеке, собирая первую слезу.

– Не-а. Даже не мечтай. Ты моя. И больше никуда от меня не сбежишь, Ильма.

А потом поворачивает моё лицо к себе и запечатывает на моих губах поцелуй.

Зайка

Зависаю в его руках, невозможность сделать вдох, рвёт грудную клетку на куски. Его губы жгут. Это никакой не поцелуй. Скорее то, что Психопат ставит на мне клеймо его собственности.

– Не сопротивляйся, ты ведь не только мне кайф обламываешь. Ну же… Пусти меня, Иль, – отрываясь от меня, говорит мягким тоном и снова тянет на себя, не давая и слова вставить.

Я в оцепенении. В голове крутится тысяча мыслей, но при этом я совершенно ничего не предпринимаю. Просто стою, позволяя ему целовать себя. Размыкаю губы. Немного. Не знаю зачем. Но ему этого достаточно, чтобы усилить давление и ворваться внутрь.

Против воли рецепторы считывают информацию о нём. Его вкус – холодная сладкая мята и горький табак. Странное сочетание. Но… Нет, даже не хочу об этом думать.

Он требовательно скользит языком по моему, обводит вокруг, после чего из его груди вырывается грудной стон. Тихий, тягучий, создающий впечатление, что этот ненормальный и правда меня поглощает. Пьёт из меня воздух, вытягивает жизнь. И внутри с каждой секундой разрастается мучительная пустота. Предчувствие обморока.

Беги, глупая Ильма. Или умрёшь. Он пришёл, чтобы убить.

В памяти мгновенно вспыхивают его слова: “Как только ты повернёшься ко мне спиной, чтобы сбежать… Я убью тебя.” Да, именно это я и сделала. А это значит, он пришёл, чтобы сделать то, что обещал.

Глаза ищут выход, но находят только его плечо. В ушах – шум, как в морской раковине. Ноги... не слушаются, будто вросли в пол. Почему я не двигаюсь?

Стою каменным изваянием, а когда он крепче сжимает меня в своих руках, и вовсе обмякаю тряпичной куклой, прогибаясь под его весом.

Почему я сдаюсь?

Его руки скользят с моих плеч на лопатки, прижимают ближе, стирая между нами последние миллиметры. Но ему этого мало. Он делает последний микрошаг – впечатывает моё тело в парту. Я упираюсь в неё рюкзаком и вдруг меня перещёлкивает. Ручка. В боковом кармашке лежит ручка.

На чистейшем безумии медленно тянусь, укладываю руку на его скулу; слегка зарываюсь пальцами в волосы. Мягко притягиваю к себе. Другую – завожу назад, нахожу кармашек, осторожно ныряю в него и достаю ручку. Сжимаю её в кулаке. Я уже делала это однажды. Получится и в этот раз.

Больше не даю себе времени на размышления. Резко рву руку в сторону, чтобы ударить, но он мгновенно её перехватывает. И не отрываясь от меня, его рот расползается в улыбке.

– Ц-ц-ц, Зайка. Дважды я на эту уловку не попадусь, – хрипит прямо в губы. – Иль, если хочешь поиграть, надо быть немного изобретательнее. Но ладно, попытка засчитана. Хотя и глупая. И так, на будущее: не пытайся причинить мне боль. Я это очень не люблю. И мне бы не хотелось, чтобы на рефлексе я сделал тебе действительно неприятно. Усвоила?

Он отстраняется. Его взгляд блуждает по моему телу, лицу, задерживается чуть дольше на груди, губах, глазах…

– Предлагаю начать наше общение с нуля, – говорит так буднично, как будто это не он со своим подельником месяц назад устроил настоящий ад.

– Ты ненормальный, – бросаю осипшим голосом, после чего с трудом сглатываю вязкую слюну.

– Допустим. Это проблема?

– Отстань от меня. Я… я никому ничего не рассказывала и не расскажу. Меня там не было. Я ничего не видела и не знаю.

– Отлично. Мне нравится, как ты приспосабливаешься к реалиям этого мусорного мира, лишь бы… выжить.

– Прошу тебя… – голос дрожит, от страха зубы начинают отбивать чечётку.

– Зайка, я ведь сказал… – устало выдыхает он.

– Что тебе нужно от меня?

– И опять мы возвращаемся к одному и тому же ответу. Ты. Мне нужна ты.

Замолкаю. Зачем я нужна ему?

Он всё ещё держит моё запястье с зажатой в пальцах ручкой. Как же нелепо это сейчас выглядит. Неужели я и правда думала, что смогу нанести ей серьёзный удар и сбежать?

Неадекват подставляет вторую ладонь и переводит на меня выжидающий взгляд.

Смотрю на него исподлобья. Молча разжимаю пальцы.

– Конфискую, – произносит с победным весельем в голосе, засовывая ручку в карман своих брюк. – Основа основ, Зайка. Никогда не оставляй врагу то, чем он может тебя ударить. Даже если это всего лишь... шариковая ручка.

Смотрю на него и уже окончательно ни черта не понимаю. Почему он так себя ведёт? Будто мы какие-то старые друзья. Что это? Притворная доброта, чтобы я не устроила истерику в стенах университета? А дальше? Выведет меня и пристрелит за углом, как того… того…

В голове вспыхивают обрывки, без порядка, без звука. Лес. Он бежит за парнем. Падение. Удары – быстрые, тяжёлые. Крови нет. Он не хочет оставлять следов. Потом мелькает рука, вцепившаяся в ворот. Тело плетётся к дому. Хлопок. Чёрный провал.

Убийца. Безжалостный и бездушный.

Он выпускает моё запястье, но лишь для того, чтобы перехватить руку повыше, у локтя. Со стороны наверняка это смотрится нормально. Только внутри всё вымерзает, когда он тянет меня за собой к выходу из аудитории.

Все его движения спокойные, уверенные, точно он здесь хозяин. Не боится и не переживает о том, что я могу закричать. Потому что знает – я не сделаю этого. Ведь никто мне не поможет. Более того, я, скорее, буду похожа на слетевшую с катушек девицу. Истеричку.

В коридоре он не ускоряется. Идёт размеренно, собственнически ведя меня за локоть. Его шаг уверенный, широкий, и я пытаюсь поймать ритм, но то и дело спотыкаюсь.

По пути нам попадается пара преподавателей, и он с каждым здоровается, а те расплываются в улыбке, после чего бросают любопытный взгляд на меня. Психопат произносит их имена, обменивается парой ничего не значащих фраз о погоде или парах. Он вписан в этот мир. А я здесь просто новенькая. Безликий ноунейм.

– Так ты учишься здесь? – вылетает из меня, как только мы сворачиваем за угол. И какое мне дело? Зачем мне вообще какая-то информация о нём?

– Да, но на другом факультете, – отвечает, бросив на меня короткий взгляд. – Уже интересуешься мной? Мне нравится. Больше ничего не хочешь узнать?

– Нет, – тут же рублю ответом, ощетинившись. – Куда ты ведёшь меня?

– Туда, где нам никто не помешает.

Горло моментально стягивает точно колючей удавкой. Не помешает для чего? Убрать меня? Хватаю ртом воздух, но его всё равно недостаточно. Критически недостаточно.

Беги, Ильма.

Дёргаю рукой в попытках вырваться. Но всё бессмысленно. Его хватка слишком крепкая.

– Первое, – начинает тихо, останавливается, разворачивает меня к себе, обхватив за плечи. – Ты больше не бежишь. Потому что я найду. Всегда. В любой точке мира. Но есть побочка. С каждым разом твоё положение будет... менее комфортным. Ты ведь не хочешь, чтобы я посадил тебя на цепь как собаку?

Он тянется, касается губами моего лба, чуть царапая кожу щетиной. Почти нежно. Чёртово тело реагирует на это не так, как мозг. По нему бегут табуны мурашек. Грудь напрягается до лёгкой боли в сосках. Да что со мной не так? Я ведь не должна… так реагировать.

– Хотя мне нравится наблюдать, как ты горишь, когда боишься, – его голос ломается. – И всё равно прёшь бульдозером. Рвёшься на свободу, даже когда понимаешь, что шансов почти нет. И самое забавное и милое – ты каждый раз наступаешь на горло своему страху. Снова и снова.

Замолкает на пару секунд, смотрит прямо в глаза не моргая.

– Я делаю так же. Всегда. В этом мы с тобой очень похожи.

– Мы с тобой абсолютно не похожи. Ты… ты убийца, – сама не замечаю, как на октаву повышаю голос.

– Но-но-но… Потише, Иль. Не в стенах этого священного заведения, – возмущается он, подняв глаза к потолку. Снова берёт меня за руку и ведёт за собой.

– Ты даже не отрицаешь это, – хмыкаю, будто смелости набралась.

– Второе, – продолжает вываливать придуманные им правила, игнорируя мою реплику. – В людных местах всегда думай о том, что именно ты говоришь и какие это может иметь последствия. В первую очередь для тебя.

Псих толкает ногой высокую дверь из тёмного дерева с небольшой витражной вставкой, и нас обволакивает совершенно иной воздух – прохладный, сухой, пахнущий пылью и старой бумагой. Библиотека.

За столом сидят две женщины. Кивают нам и сразу теряют интерес. Одна возвращается к вязанию, а вторая – слишком увлечённо смотрит в монитор компьютера. Начинаю осматриваться, но, к своему несчастью, понимаю, что кроме библиотекарей здесь больше никого нет.

Он ведёт меня вглубь, минуя один ряд за другим. Сворачивает в узкий проход между стеллажами, заваленными какими-то, по виду, уставшими книгами, умоляющими их отреставрировать или попросту сжечь. И именно в этом месте останавливается; отпускает мой локоть, разворачивает к себе и припечатывает к стеллажу. Спина упирается в книги – холодные, твёрдые, что аж по позвоночнику дрожь пробегает.

– Третье, – уже не говорит, почти хрипит. – Я повторю снова, чтобы это наконец-то впечаталось в твой мозг. Ты моя. Это факт.

Наблюдает за моей реакцией с интересом, затем поднимает руку и упирается ею над моей головой. Медленно проводит жадным взглядом по моему телу; глубоко вдыхает и отступает на шаг.

– Сними это, – кивком указывает на рубашку и мой жилет.

– Что? Нет! – мгновенно вспыхиваю, обхватывая сама себя за плечи.

– Тише, Зайчонок, – прикладывает палец к своим губам. – Просто сделай так, как я прошу. Сними эту монашескую рубашку и старушечью вязаную тряпку.

Нет. Нет, нет, нет…

Меня начинает колотить уже крупной дрожью. Я не позволю ему. Не хочу!

Но… Руки уже сами поднимаются вверх, касаются ворота… маленькой пуговицы…

Думай. Борись.

Беги.

Тихий шелест пальцев по ткани, буквально режет по перепонкам острым лезвием. Пуговица выскакивает из прорезной петли. Губы Психа размыкаются, ноздри раздуваются, и я вижу, что он снова делает глубокий вдох; его глаза уже пьяны от похоти и предвкушения.

Борись.

Касаюсь второй пуговицы. Мгновение. И я со всей силой, что во мне есть, толкаю его в грудь, проскальзываю и рвусь к выходу. В ушах гул собственной крови. Спина горит от ожидания его руки, что схватит меня. Но позади себя я слышу только тихий смешок. Ускоряюсь, насколько вообще могу, сворачиваю направо, бегу, ещё раз сворачиваю… И резко торможу.

Тупик. Книжный ряд заканчивается стеной. Что? Быть не может. Все ряды до этого были сквозными, но почему этот… Да это шутка, что ли?!

Прохожу ещё немного вперёд, словно надеюсь, что в этой стене появится проход. Останавливаюсь. Собираюсь развернуться, но слух вырывает звук шагов. Они неторопливые, я бы даже сказала – расслабленные. А потом тишина. Он остановился. За мной. По плечам пробегает фантомное тепло его ладоней. По шее – его дыхание. На виске – поцелуй.

– Мимо, Зайка. Выход в другой стороне.

Сортировщик

Останавливаюсь в двух метрах от Зайки. Приподнимаю руку и, бросив взгляд на часы, понимаю – большой перерыв мы просрали.

Иль, я ведь хотел покормить тебя пастой.

– Из-за того, что ты ведёшь себя, как дикий зверёк – мы оба остались без обеда, – говорю без злости, но она всё равно вздрагивает от моего голоса.

Молчу. Честно говоря, думал, будет проще с ней.

Осторожно сокращаю между нами расстояние, тянусь рукой и с досадой смотрю на то, как Ильма зажмуривает глаза, точно готовится к тому, что я её ударю. Пиздец, приехали.

И я бы мог. Я даже хочу этого. Но не так, как она думает.

Не ударить, а шлёпнуть. Резко, звонко, по мягкому месту. Не чтобы причинить боль. Ни в коем случае, и точно не ей. Я хотел бы ощутить, как её тело вздрогнет от неожиданности, а не от страха. Услышать, как с её губ сорвётся не визг, а хриплый, возмущённый вздох. Увидеть, как сверкнут её глаза, от вспышки чего-то животного. Желания.

Но она зажмурилась. Неверно прочитав моё движение. Я отшлёпаю её, только когда она сама будет к этому готова и даже бессознательно желать этого.

Касаюсь пальцами её щёки, провожу по линии скулы. Сам же завожусь всего лишь от этих невинных касаний и тех похотливых мыслишек, что роятся в башке.

– Если ты будешь послушной девочкой, то я тебя не обижу. У меня на тебя другие планы, – выдыхаю. – Так какого х… Ты так сжимаешься вся? От страха?

– От омерзения, – вырывается у неё.

Растягиваю губы в широкой, почти радостной улыбке. Я и не ожидал от неё другого ответа.

– Врёшь, как дышишь, – скольжу рукой с щеки на шею, укладываю большой палец на толстую синюю венку, под которой бешено колотится её пульс. – Ты боишься. Но отвращения у тебя нет ко мне.

Подаюсь вперёд, сокращая последние сантиметры до нуля. Наше дыхание смешивается. Бля, нереально ведёт с этого. Но мне мало. Я хочу слиться с ней полностью.

– Не сопротивляйся, – давлю почти приказным тоном, но достаточно тихо, чтобы не пугать её ещё больше. – Я ничего плохого тебе не сделаю.

И целую её.

Не удивляюсь, когда мои губы врезаются в лёд. Зайка мгновенно вытянулась в струну, сжала губы и упёрлась ладонями мне в грудь.

Значит, вот как ты со мной. Но… Мы уже целовались, и я знаю, какой ты можешь быть.

Не даю ей отстраниться. Укладываю руку ей на затылок, фиксируя его, зарываюсь пальцами в волосы, немного сжимаю, оттягиваю, заставляя запрокинуть голову выше. Я всё равно возьму то, что мне надо. То, что принадлежит мне.

– Иль… – шепчу в её губы и чувствую, как она буквально вибрировать начинает. – Я не хочу давить, но я это сделаю, если не разомкнёшь губы.

– Ты убил мою подругу, – внезапно цедит она сквозь зубы. – Ты…

– Я не тронул твою Фису и пальцем, – говорю натянутым как тетива голосом.

– Может, не своими руками, но ты причастен.

– И что? Каждому отмерено своё время. Значит, её было таким.

– Это не так. Она… Она была хорошим человеком и должна была прожить счастливую жизнь. А из-за таких чудовищ, как ты… теперь её нет.

Хорошая? О нет, моя наивная Зайка. Твоя блядская подруга работала на “ферме” на прозвонке старичков. И у неё так охеренно получалось, что Дор лично, хотя она ещё стажировалась, отправил разводить дрочеров на космические бабки. И да – Фиса болтала с ними совсем не о погоде. Она – тот же гнилой мусор. Просто ты видела красивую обёртку, которую она тебе показывала.

– Ты ошибаешься. Но что-то говорить тебе бесполезно, потому что ты просто не готова к другой правде. Мы поговорим об этом позже, – говорю, утыкаясь лбом в её лоб. – Опять же… Это ничего не меняет. Ты всё равно моя.

– Да с чего бы?! – резко дёргает головой.

Я вдруг понимаю, что на место её страху, пришёл гнев. И улыбаюсь.

– Что ты улыбаешься? – закипает она.

– Не… ничего, – продавливаю вместе со смешком. А потом замолкаю, вмиг становясь серьёзным. Тянусь, провожу языком по её губам, и на удивление она приоткрывает их.

Вхожу глубже, требуя ответа. Сначала она просто позволяет мне делать то, что я хочу. Не двигается. Но физиология берёт верх, и её тело предаёт разум. Зайка перестаёт толкать меня руками в грудь. Разжимает пальцы, и неожиданно, впивается ими в ткань моей рубашки не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Слабый, неосознанный захват. От этого удара кровь приливает к вискам с такой силой, что в ушах гудит. Всё внизу напрягается, болезненно и настойчиво, упираясь в ширинку. Хочется придавить её к стеллажу так, чтобы корешки книг отпечатались у неё на спине. Чтобы она запомнила, как я хочу её.

Скольжу рукой под её дурацкий жилет и рубашку. Укладываю ладонь на поясницу. Электричеством бьёт от того, какая её кожа на ощупь: горячая, шелковистая, покрытая мурашками. Иль вздрагивает всем телом, и неосознанно сама двигает языком. Осторожно и неуверенно. Сука! Да я уже сейчас готов кончить в штаны! Вжимаю её в стеллаж, начиная терзать рот. Она сильнее сжимает пальцы на моей груди и едва различимо постанывает.

Звонок… Резкий, пронзительный, звонок на пару.

Мы замираем. Её губы под моими все ещё приоткрытые.

Медленно с неохотой, отрываюсь. Смотрю в её глаза – мутные, непонимающие, с тёмными увеличенными зрачками. Хорошие глаза. Мне нравятся.

– Всё Зайка, шуруй на пару, – говорю хрипло, выпуская её из рук.

Делаю шаг назад, давая ей пространство, хотя внутри всё против этого.

– Я напишу тебе. Завтра на большой перемене жди меня. Не вздумай слинять, – свожу брови к переносице для большей убедительности. – Я знаю о тебе всё, помни это и не вздумай чудить.

И не дожидаясь её реакции, разворачиваюсь и ухожу первым. В штанах по-прежнему тесно и немного влажно. Адреналин и ярость какой-то извращённой нежности бьют в кровь. Пиздец потёк как сучка с неё. Хорошо хоть не спустил в трусы. А ведь я был на грани этого. Так и вижу эту “прекрасную картину” Не… надо переключиться на дело.

Вваливаюсь в кабинет отца не стуча. Он сидит за столом, что-то печатает. Поднимает взгляд, но, как обычно, смотрит куда-то поверх моего лица.

– А стучаться? – булькает недовольно.

– А надо? – тут же отбиваю.

Он убирает руку с компьютерной мышки, подпирает подбородок ладонью и говорит:

– Что-то серьёзное?

– Нет. Я ненадолго. Комп нужен.

Бровь взлетает вверх.

– Зачем?

– Студентку одну пробить надо.

– И снова – зачем? – его тон становится острым, металлическим.

– А затем, пап, – говорю, уже подходя к нему, – Давай ты не будешь спрашивать то, что и так очевидно.

Он встаёт, отодвигая кресло. Раздражение витает в воздухе, густое, как смог.

– Появилась новая кандидатура на работу? – интересуется он, двигаясь к кулеру с водой.

– Возможно, – бормочу, внимательно пролистывая список группы Зайки. Но её данные мне сейчас нужны. Я их наизусть знаю. Мне нужен тот кусок дерьма, который сегодня её толкнул и грубо разговаривал. Вот он. Виктор Чаус. Делаю фото на телефон и сразу закрываю базу, пока отец не подошёл к столу.

Выпрямляюсь. Он в это время как раз подплывает к окну, оборачивается и смотрит на меня с ехидной, всё понимающей улыбкой.

– Если найдёшь хорошую девочку, – говорит, растягивая слова, – Прибереги для меня.

Наклоняю голову набок, переваривая сказанное им.

– Ты же вроде свою секретаршу трахаешь.

– Её дырка мне надоела.

– Поищу, – киваю, чисто механически. – Кого тебе? Как обычно, блондинку с небесно-голубыми глазами и дойками четвёртого размера?

Он сразу мотает головой, прикрыв ненадолго веки.

– Нет. Брюнетка. С лицом сучки.

На долю секунды мне словно нож вонзается под рёбра. Ледяной. Острый. Моя Зайка – брюнетка. Но я тут же глушу эту мысль. Она не сучка. Даже близко. В её глазах нет этого стервозного блядства. Только кристальная чистота. Он её не получит. Никогда. Никто не получит.

– Понял, – говорю нейтрально. – Разберусь с этим.

Выхожу из кабинета, прикрывая дверь. В коридоре достаю “чистый” телефон. Забиваю номер Чауса. Нажимаю на вызов.

Мразота отвечает спустя пару гудков. Тихо, почти шёпотом.

– Витя, привет, – говорю, прислонившись к холодной стене. – Это Аким. Думаю, понял, кто я. Так?

Слышу резкий вдох и тишина. Понял.

– Отлично. Тогда вытаскивай из универа свой сральник и двигай на задний двор. Как выйдешь, сразу налево и топай вдоль стены, потом за угол. Жди меня около служебной двери.

Он нужен мне там. Потому что именно в этом месте отсутствуют камеры.

– Жду тебя через пять минут. Если не придёшь – найду сам. Но не советую так делать.

Сбрасываю звонок. Спускаюсь на первый этаж, считая ступеньки (их как всегда четырнадцать), но параллельно думаю о ней – о том, что её вкус всё ещё на моих губах, о том, что на моей рубашке – её аромат. Я бы с удовольствием не пустил Зайку на пару и вообще забрал бы её к себе, но тогда не выцепил бы эту падаль – Чауса. А он мне нужен именно сегодня. Пока злость плещется на максимальной концентрации и мышцы забиты напряжением.

Зайка

Смотрю на удаляющуюся спину до тех пор, пока он не скрывается за книжными шкафами. Потом слушаю его размеренные шаги и ещё через несколько секунд тихий хлопок двери.

Он ушёл. Просто взял и спокойно вышел, оставив меня. Но почему? Неужели он не боится, что я побегу в полицию – теперь мне известно о нём куда больше.

Конечно, не боится. Он знает, что не сделаю этого. Я чёртова трусиха, Ильма. И прекрасно понимаю, что в любой момент могу стать соучастницей, даже если это не так.

Тело отзывается не сразу. Сначала – мелкая дрожь в коленях. Потом накатывает слабость во всём теле и кажется, что кости превратились в вату. Медленно съезжаю по стеллажу вниз, пока не сажусь на холодный линолеум, прижав рюкзак к животу, как щит. Губы всё ещё горят. Провожу по ним тыльной стороной ладони, чтобы стереть его. Но ощущение вкуса этого Психа осталось где-то глубже, под кожей.

Он нашёл меня. Он знает моё имя. Он знает, где я учусь.

Мысли беспорядочно кружатся, как насекомые под светом фонаря.

Он сказал: “Я знаю о тебе всё”.

Значит… Мама. Он знает о маме. О нас. Всё знает про мою семью.

Судорожно сглатываю, пытаясь протолкнуть ком паники обратно. Бежать? Куда? Домой? Он найдёт меня там. Он уже знает, где наш дом. Он наблюдал? Следил?

Обхватываю себя руками, стараясь унять дрожь и бешено колотящееся сердце, которое того и гляди выпрыгнет сквозь рёбра.

Нужно встать, идти на семинар. Страшно. Но оставаться здесь дальше ещё страшнее. Поэтому буквально заставляю себя подняться и двигаться в сторону выхода. Мимо стойки библиотекарей прохожу, опустив голову, чувствуя на себе их скользящие взгляды. Наверняка эти тётки заметили, что я носилась здесь между рядами с видом сумасшедшей.

По коридору двигаюсь на скорости. На удивление, когда я сворачиваю за угол, замечаю, что дверь в большую лекционную аудиторию распахнута. Заглядываю и с радостью понимаю, что преподавателей ещё нет.

Группы уже смешались, и я выискиваю глазами свободное место где-нибудь с краю, желательно – незаметное.

– Ильма!

Вздрагиваю. Взгляд мечется по рядам, пока не натыкается на знакомое лицо – Дорофей. Как только наши глаза встречаются, он сразу кивком указывает на пустой стул рядом с собой.

Недолго думая, сразу поднимаюсь к нему и пока иду, ощущаю на себе взгляды. Много взглядов. Краем глаза замечаю, как встаёт тот самый парень, в которого я сегодня врезалась, косится на меня, а потом подхватывает свои вещи и практически вылетает из аудитории.

Не могу объяснить, но такое чувство, что воздух вокруг становится плотным, осязаемым. Трещит. Кажется, будто все знают обо мне что-то такое, чего я сама не знаю.

Пробираюсь между рядами, чувствуя, как щёки горят от смущения и постороннего внимания.

– Привет, – улыбается Дорофей и двигается вперёд, чтобы мне было удобнее проскользнуть.

– Привет, – роняю сбитым голосом. Опускаюсь на стул, ставлю рюкзак между ног. – Преподаватели опаздывают?

– Как обычно, – пожимает он плечами. – Всё нормально? – спрашивает, наклонившись ко мне. – Ты выглядишь… бледной.

– Да, – шепчу, глядя прямо перед собой на пустую доску. – Просто голова болит.

Он что-то говорит ещё. Про семинар, и то, что он должен быть интересным, про какого-то крутого приглашённого лектора из крупной IT-компании. Его слова доходят до меня как через толстое стекло: я вижу, как шевелятся губы, слышу голос, но смысл не долетает. Мысленно я снова возвращаюсь к одному человеку. Нет. К чудовищу.

Что ему от меня нужно? Секс? Бред. Он не похож на парня, у которого с этим проблемы. Он красив, отлично сложён, от него прёт опасной мужской энергетикой, которая очень нравится девушкам.

Вопрос. Так зачем ему я? Обычная, ничем не примечательная. Даже в этой аудитории хватает девчонок, которые с радостью скрасили бы ему вечер. Причём без сопротивления и страха. И чем дольше я об этом думаю, тем отчётливее понимаю: дело не в сексе. Не только в нём. И от этого становится по-настоящему страшно.

Нет. Иль, ты не вещь. Ты не его собственность.

– Ильма? – Дорофей осторожно касается моего локтя.

Вздрагиваю, как от удара током. И резко поворачиваюсь к нему.

– Лекторы уже пришли, а ты даже глазом не повела. Ты точно в порядке? – в его серо-зелёных глазах мелькает беспокойство. Непритворное. И оно настолько неожиданное, что мне хочется просто прижаться к нему, расплакаться и чтобы всё дерьмо из моей жизни исчезло. Неужели я так многого хочу? Просто жить обычной жизнью, как большинство людей.

– Да, – выдыхаю. – Не парься. Я, правда… просто устала.

Он смотрит на меня ещё секунду, будто проверяя, потом кивает. Но сам укладывает свою ладонь поверх моей и слегка сжимает, будто хочет меня поддержать.

И это… Так вовремя.

Меня хватает на пару минут, после чего я аккуратно тяну на себя руку, а потом прячу её под стол, устраивая на своих коленях.

Какое-то время я слушаю лекторов и приглашённого гостя. Смотрю на экран, где мелькают слайды про кибербезопасность и цифровые следы. А потом снова проваливаюсь в свои мысли.

Как он нашёл меня? Через мамину банковскую карту? Да, очевидно, через неё.

Дорофей изредка поглядывает на меня, но делает это ненавязчиво. И иногда записывает в тетрадь важные моменты и пододвигает мне, как бы говоря: “Вот, это надо запомнить”. Я смотрю, ничего не понимаю, но тупо киваю в ответ.

Полтора часа пролетают в оцепенении. Когда звенит звонок, я вскакиваю с места одна из первых, даже не глядя на Дорофея.

– Ильма, подожди! – он догоняет меня уже в коридоре. – Ты так мчишься… Тебе помочь добраться? – с тревогой бегает глазами по моему лицу. – Слушай, я не могу тебя отпустить в таком состоянии.

“... не могу тебя отпустить” – его фраза током бьёт по вискам.

– Нет! – вырывается резче, чем хотелось бы. Отступаю от него. – Спасибо. Мне нужно… одна. Я вызову такси.

– А это не обсуждается. Я отвезу тебя и точка, – его голос повышается на тон, становится тяжелее.

– Дорофей, – выдыхаю сквозь зубы, – Правда. Не надо.

Он качает головой. Медленно. Упрямо. Так, люди делают, когда уже всё решили и просто дают тебе иллюзию выбора. Но его на самом деле нет.

– Надо, – спокойно отрезает он. – Ты бледная, руки трясутся. И взгляд… — запинается, будто подбирая слова, – Ты весь семинар просидела так, точно ты здесь и не здесь одновременно. Я тебя в таком виде одну не оставлю.

Сглатываю. Сердце начинает колотиться быстрее, чем нужно.

“Не отпущу.”

“Отвезу и точка.”

– Я сказала “нет”, – повторяю тише, но твёрже, делая ещё шаг назад.

Он замирает. Несколько секунд смотрит на меня пристально. Потом выдыхает, проводит ладонью по лицу.

– Ч-черт. Не будь дурой, – внезапно вырывается из него. – Я просто беспокоюсь о тебе.

Пару раз моргаю, пытаясь понять, не послышалось ли мне. Прикрываю глаза и сжимаю пальцами переносицу. Из-за того Психа я тоже стала неадекватной.

– Прости. Да, наверное, ты прав.

– Ну вот и отлично, – выдыхает с облегчением. – Я уже думал, что если ты не сдашься, то мне придётся схватить тебя, перекинуть через плечо и тащить к парковке.

– Ты бы так не сделал, – нахожу в себе силы усмехнуться. – И вообще… Пупок развязался бы. Я тяжёлая.

Дорофей, оборачивается через плечо и одаривает меня таким взглядом, что волей неволей, а правда начинаю чувствовать себя полной дурой.

– Проверим?

– Ладно. Верю, – выставляю руки вперёд ладонями.

За что я благодарна Дорофею, так это за то, что как только мы садимся в машину, он сразу включает радио и не пытается со мной разговаривать, не считая вопроса об адресе. И даже бутылочку воды, подаёт молча. Только остановившись около ворот моего дома, он поворачивается ко мне и спрашивает:

– Ну как ты?

– Нормально, – пожимаю плечами. – Спасибо.

– Можно просто Дор. Меня все так называют.

Безразлично киваю. Тянусь к дверной ручке и приоткрываю дверь.

– Ильма, ты ведь не... – внезапно спрашивает меня, когда я уже поставила одну ногу на снег.

– Что?.. – оборачиваюсь.

– Не обижайся, просто хочу убедиться, что ты не пошла по гнилой тропинке.

– Нет, конечно, – фыркаю в возмущении и быстро покидаю салон его дорогущей тачки. Тоже мне рыцарь. Сначала помог, потом практически унизил. – Спасибо ещё раз и пока.

– Иль? – зовёт он. – Твою ж…

Слышу, как за спиной открывается дверь, а через несколько секунд Дор ловит меня за руку.

– Не психуй, а... Я ведь реально беспокоюсь, – говорит, обходя меня и вставая напротив.

Аккуратно высвобождаю руку из его захвата, спокойно отвечаю:

– У меня просто сегодня был максимально плохой день. Стрессанула, но не более. И я не обижаюсь. Да и я тебе никто, чтобы ты парился.

Он отступает на шаг назад, но продолжает сверлить меня взглядом. Ждёт, пока открою калитку и скроюсь за ней.

Только на крыльце я слышу, как он уезжает.

Дома тихо и темно. Слава богу, ублюдочного мужа моей матери нет. По привычке очень быстро скидываю куртку и обувь, почти бегом иду на кухню, достаю из холодильника йогурт, со стола хватаю несколько вафель. Поднимаюсь на второй этаж, захожу в свою комнату и сразу закрываюсь на замок.

Тишина. Абсолютная. В ней я чувствую хоть какую-то, крошечную безопасность.

Крепче сжимаю в руке бутылочку йогурта и всхлипываю. Один раз. Подхожу к кровати, забираюсь на неё с ногами, подтягиваю колени к груди, утыкаюсь в них лицом. Всхлипываю снова. Второй раз. Пальцы медленно разжимаются – йогурт выскальзывает и падает на плед. Третий всхлип. А потом тело содрогается, и я начинаю плакать по-настоящему, кусая губы, чтобы не закричать.

Не знаю, сколько это длится. Под конец слёз уже не остаётся – только глухие, рваные вдохи и ненависть к себе за эту слабость.

В какой-то момент раздаётся короткий звук уведомления.

Вздрагиваю. Сердце подпрыгивает и замирает где-то в горле. Несколько секунд просто смотрю в пустоту, прежде чем нащупать телефон. Это он?

Беру смарт дрожащими пальцами, открываю мессенджер.

Неизвестен: Меня зовут Аким. До завтра, Зайка.

Зайка

Открываю дверь ванной и тут же сталкиваюсь лицом к лицу с ублюдочным мужем мамы.

– С добрым утром Ильма, – скалится он и подходит ближе.

Какого чёрта он делает здесь? Я ведь специально хожу в ванную только на первом этаже, чтобы не пересекаться с этой омерзительной рожей.

– Дай пройти, – делаю шаг в сторону, чтобы обойти его. Колени предательски подрагивают, и я спотыкаюсь.

– О, прости, милая. Проходи, конечно, – растягивает приторным голосом, от которого к горлу подбирается тошнота.

Не успеваю сделать ещё один шаг, как он хватает меня за плечо, грубо разворачивает, и сильным толчком в грудь отбрасывает обратно в ванную. Я ударяюсь спиной о шкафчик с полотенцами. Он быстро оглядывается в коридор, прислушивается и, убедившись, что в доме тихо, быстро заходит внутрь и захлопывает дверь.

Щелчок замка звучит оглушительно.

Нет. Только не это. Не в этом закрытом маленьком пространстве.

Сердце колотится с такой силой, что напоминает звук удара колёсных пар о стыки рельсов. Взгляд мечется по комнате, цепляясь за предметы на полке у зеркала.

Он делает шаг ко мне. Я отступаю, натыкаясь на раковину.

– Сделай мне приятно. Твои ручки, без сомнения, идеальны, и мне понравилось в прошлый раз. Но знаешь, теперь я хочу большего.

– Нет! – срываюсь, вытаращив от ужаса глаза.

– Не кричи, – говорит тихо, приближаясь. – Мама ещё спит. Ты же не хочешь её разбудить?

Паника поднимается по горлу кислым комом, когда я слышу шуршание ткани. Опускаю взгляд и вижу, что он приспустил штаны.

Нет, я не смогу пройти через это. Не смогу.

Взгляд снова лихорадочно скользит по кафелю, сантехнике, полочкам.

– Хватит вести себя как дикарка, – рычит, находясь уже в сантиметрах от меня. – Пора бы научиться, быть послушной и покорной девочкой.

Ублюдок смыкает пальцы на моём запястье, а другой ладонью давит на мою челюсть, заставляя поднять лицо и приоткрыть рот. Отвращение и ужас парализуют.

– Пожалуйста… не надо… – срывается шёпот.

– Всё будет хорошо, – бормочет он, и его взгляд скользит вниз, к моим губам, а потом куда-то ниже – унизительно оценивающий. – Я покажу тебе, как это делается. А ты… ты поможешь мне разрядиться. Уверен, тебе самой понравится.

Внутри меня всё кричит. Дёргаю головой, чтобы освободиться из его хватки. Взгляд цепляется за расчёску, бутылочку жидкого мыла…

– Не смотри по сторонам, там ничего интересного для тебя нет, – делает паузу. Проводит языком по внутренней стороне нижней губы. – Слушай меня сюда. Сейчас ты опустишься на колени. И сделаешь, что я скажу. Тихо и покорно. Ты ведь умненькая девочка?

Чувствую себя затравленным зверьком, загнанным в клетку. И вдруг вспоминаю его. Отбитого Психопата. И это может показаться странным, ненормальным, не поддающимся никакой логике, но я бы многое сейчас отдала за то, чтобы он оказался рядом. Как тогда, в том доме во время тусовки, когда он появился внезапно. Чётко в тот момент, когда был очень мне нужен.

Но этого не случится. Сегодня чуда не произойдёт.

Чуда? Можно ли вообще назвать тот день… тот ужас, что я пережила чудом?

“Борись!”, – вспыхивает в голове такая привычная за последнее время команда.

На рефлексе дёргаюсь, хватаю расчёску и замахиваюсь. Ублюдок с лёгкостью перехватывает мою руку, смотрит на неё и начинает ржать.

– Ты реально думаешь, что это тебе поможет? Блять, Ильма, не смеши мои тапки.

Он сильнее сжимает мою руку. И от боли я разжимаю пальцы. Расчёска падает нам под ноги.

– Тупая сука… – качает головой с лёгкой досадой.

– Я сейчас закричу, – выдавливаю из себя дрожащим голосом, который показывает всю мою слабость перед ним.

Он подаётся вперёд. Вбивается бёдрами в меня, и я чувствую его желание. Хватаю ртом воздух, тут же сжимаю губы до тонкой полосочки и просто начинаю скулить, словно подбитый щенок.

Слабая.

Ненавижу себя.

– На колени, – липким довольным голосом бросает он.

Почему... Почему он делает это со мной? Почему я не могу дать нормальный отпор?

– На колени.

Чтобы сейчас сказал тот Псих, увидев меня такой жалкой? Я смогла сбежать от него, но совершенно бессильна перед каким-то уродом. Уверена, он был бы разочарован мной. Или просто скривился бы от отвращения.

Медленно опускаюсь на колени.

Борись.

От прохладного кафеля по телу пробегает дрожь.

Борись.

Взгляд сам ускользает вправо. Дверь. Она заперта. Чтобы сбежать – нужно повернуть замочек и открыть её. Это время. Значит, мне нужен запас.

Медленно поднимаю глаза вверх.

– Я-я... не умею. Что делать?

– Попробуй его, поласкай, обработай своей сладкой слюнкой, – улыбается ублюдок. – Это для начала. Ну а потом... соси. Не притворяйся идиоткой, которая не понимает, как это делается, – фыркает он, закатывая глаза к потолку.

Вот он... момент. Он ненадолго отвёл своё внимание от меня.

За его спиной – этажерка, на которой стоит большое количество разных баночек и бутылочек с шампунями, скрабами, гелями для душа.

Делаю вид, что тянусь к нему, а в следующее мгновение бью Урода в пах, рву на себя этажерку. Все её содержимое рассыпается между нами, создавая небольшой барьер. Хватаю самую большую бутылку и швыряю её в зеркало над раковиной. Звон бьющегося стекла оглушителен. Он вскрикивает, закрывая лицо. Осколки дождём сыплются вокруг.

Я прыгаю через рассыпанные вещи, одной дрожащей рукой с силой дёргаю защёлку, другой – распахиваю дверь и вылетаю в коридор. Сердце колотится, стуча в висках. Мчусь по лестнице на второй этаж, не чувствуя ступеней под ногами. Ещё несколько метров и я буду в комнате. В безопасности. Здесь, на втором этаже он не станет показывать своё настоящее “я”.

Из спальни выходит мама, бледная, с широко раскрытыми глазами, и запахивает белый махровый халат.

– Что это?! Что случилось?! Это звук разбитого стекла?!

Останавливаюсь перед ней, задыхаясь. На мне нет ни царапины, но я вся трясусь. Её взгляд полон испуга, но это испуг за целостность вещей. Не за меня. Не за то, что могло произойти за закрытой дверью ванной.

Язык буквально горит от желания вывалить на неё всё, что сейчас произошло. Но я просто качаю головой, стискиваю зубы, чтобы не расплакаться, и молча, быстрыми шагами прохожу в свою комнату. Захлопываю дверь. Поворачиваю замок. Выдыхаю.

Даже если я ей расскажу – она мне не поверит, либо сделает вид, что не верит. Ведь так уже было.

Новый день. Я всё ещё в аду. И самое страшное, что этот день только начался.

Зайка

Неизвестен: С добрым утром! Не забудь про большой перерыв. Я подойду.

Сообщение приходит, когда я уже в машине, пристёгнута, и выезжаю со двора. Сжимаю телефон в руке и забыв, что рядом мама, бью кулаком по колену.

– Ильма! Бог мой, напугала! – вздрагивает она, и машина на секунду виляет. – Да что с тобой с самого утра творится? – посматривает то на меня, то на дорогу.

– Прости, – тихо продавливаю, суетливо убирая смарт в рюкзак. – Просто кое-что вспомнила.

– Если что-то забыла дома – говори, пока мы далеко не уехали.

– Не мам, всё нормально, – быстро отмахиваюсь и прячу лицо в ворот куртки.

– Как у тебя с одногруппниками? – спрашивает неожиданно. – С кем-нибудь начала общаться? Как в целом тебя приняли?

– Тебе какой ответ предоставить? Правдивый – серый и унылый, или наврать, но так, чтобы тебе спокойнее стало?

– А вот огрызаться было не обязательно, – фыркает она. – Будешь так себя вести, на автобусе в следующий раз поедешь.

– Мам, пожалуйста, займи денег. Я хочу съехать от вас как можно скорее, – снова завожу разговор, который ей не понравится. – С зарплаты потом верну.

Как и ожидалось. Она просто включает радио погромче и больше не пытается со мной говорить. А мне становится стыдно. Сорвалась на неё просто так. Всё из-за сообщения этого ненормального маньяка.

Неизвестен: Не советую играть со мной в молчанку. Всё просто. Так ты только больше меня поджигаешь.

Пальцы зависают над клавиатурой. Но в итоге я сворачиваю мессенджер и убираю телефон в рюкзак.

Вхожу в аудиторию, стараясь ни на кого не смотреть. Но кожей чувствую: что-то не так. Будто даже воздух вокруг меня вибрирует. Поднимаю глаза и натыкаюсь взглядом на одногруппников. Они смотрят далеко не приветливо, скорее с любопытством, а кто-то даже… издевательски ухмыляется.

Иду к своему месту, делая вид, что мне до них нет дела. В конце концов, так и есть. Хотя признаю, впервые ощущаю на себе это липкое чувство. Обычно я была просто серым пятном, на которое особо не обращали внимания.

– Привет, – здороваюсь с Леной – соседкой по парте.

– Привет, – как-то неуверенно и тихо отвечает она, словно ей неудобно со мной говорить.

Ну супер. Теперь я уверена – что-то точно произошло.

С невозмутимым видом ставлю на колени рюкзак. Достаю из него пенал, тетрадь и вдруг боковым зрением замечаю, как кто-то поднимается с соседнего ряда, подходит и останавливается напротив моей парты.

– Новенькая.

Голос нарочито громкий, такой, чтобы слышала не только я, но и все. Поднимаю глаза, вижу перед собой красивую блондинку с пышными наращёнными ресницами и пухлыми губами, подкрашенными розовой помадой. За те дни, что учусь здесь, я определила её как “королеву” группы. Алиса Зимина. Да, её имя я запомнила сразу.

– А ты бодро так с ноги в наш универ вошла, – бросает она, и по рядам пробегает дружный смешок.

Хмурюсь, пытаясь собрать мысли в кучу. Ей-то я что сделала? За всё это время мы даже близко не пересекались, чтобы я хоть как-то могла привлечь к себе её внимание.

– Что ты имеешь в виду? – задаю резонный вопрос, медленно вытаскивая из рюкзака ноутбук.

– Ой, да не строй из себя дурочку-наивняшку! – говорит ещё громче, специально для всеобщего удовольствия. – Лучше расскажи всем. Каково это – быть сразу с двумя королями универа? Как они тебя делят? По очереди имеют или у вас, типа трио?

В ушах резко закладывает, будто меня окунули под воду. По аудитории прокатывается уже не тихие смешки, а волна издевательского смеха. Кровь отливает от лица, а потом приливает обратно жгучей, унизительной волной. Я не осознаю, как отрываюсь от места и медленно, очень медленно иду к ней. Всё тело точно налито свинцом, а в висках стучит одно: “С меня хватит на сегодня!”. Сначала отчим, потом сообщение от Неадеквата и разговор с мамой в машине, как вишенка на торте.

Подхожу вплотную. Она смотрит с наглой усмешкой, но в её глазах на миллисекунду мелькает тревога.

– Повтори, – говорю чужим голосом, без единой эмоции.

Она фыркает, пытаясь вернуть себе уверенность.

– Я всего лишь спросила, каково это – быть подстилкой сразу двух самых популярных парней универа? Ты с ними по графику или как? А кто лучше? Расскажи нам.

В эту же секунду раздаётся громкий, сочный шлёпок. Звук такой оглушительный, что на мгновение в аудитории воцаряется абсолютная тишина. Только тогда до меня доходит: это моя ладонь смачно встретилась с её щекой.

Алиса стоит с выпученными глазами, прижимая руку к лицу, на котором проступает ярко-алая отметина. Всё её веселье испаряется, сменяясь шоком, а затем чистой, кипящей яростью.

– Ты… тварь! – практически кричит и бросается на меня. Вцепляется пальцами в мои волосы. – Я урою тебя! Урою, слышишь!

Изворачиваюсь, тоже хватаю её за волосы, накручиваю прядь на кулак. Алиса рычит, сыпет оскорблениями и какими-то проклятиями. Но мне плевать. Если на то пошло, то я давно проклята.

Она толкает меня к соседней парте, больно ударяюсь бедром о её край. Вскрикиваю.

– Офигеть! – долетает до слуха чей-то голос.

Пытаюсь оттолкнуть Алису от себя, а когда понимаю, что это бесполезно, сгибаюсь и бью её локтем.

– Сука! – снова рычит она, складываясь пополам.

К нам подбегает староста группы Алина. Пытается разнять, вклиниваясь между нами.

– Алис, всё, хватит. Не трогай Серафимову.

– Да с хера ли? Она первая налетела на меня!

– И что? Ты проблем хочешь? Если сейчас зайдёт препод и увидит это, поверь – будет плохо.

Алиса замирает, но мы всё ещё держим друг друга за волосы и одежду.

– А если узнают Костомаровы – будет ещё хуже, – добавляет Алина.

“Костомаровы?” – проносится в голове сквозь адреналин. Дорофей и его отец-ректор. При чём тут они? Ну да, мы пару раз перекинулись приветствиями по пути к универу и вчера просто сидели вместе. Мы даже не друзья, если так разобраться. И что? Он что, побежит папе на нас жаловаться? Из-за какой-то драки в соседней группе? Это же нелепо.

Вдруг пальцы Алисы разжимаются. В этот же момент раздаётся звонок на урок, и в аудиторию входит лектор.

– Ты ещё пожалеешь о том, что сделала, – шипит она, поправляет волосы, одежду и уходит к своей парте.

– Ты, – шепчет староста, дёргая меня за локоть, – Будь осторожнее теперь. Потому что только что нажила себе врага.

Ничего не отвечаю на её слова. Бреду к своему месту, поправляя на ходу вырванную из юбки рубашку, приглаживаю взъерошенные волосы. Пальцы дрожат, не слушаются, но я делаю это быстро, не глядя ни на кого. Чёрт… зачем я вообще налетела на неё?

Сажусь, уставившись в пустую тетрадь с каким-то внутренним отрешением.

– Держи, – тихо шепчет Лена, передавая под партой влажную салфетку. – У тебя тут… в уголке губ.

Ну супер, у меня ещё и лицо разбито. Беру салфетку промакиваю ею кровь. Морщусь. Включаю на телефоне фронтальную камеру, смотрю на себя. Выгляжу драной кошкой с гнездом на голове. Вздыхаю, кладу на парту смарт, снова пытаюсь пригладить волосы.

– Спасибо, – роняю сухо, бросив на соседку короткий взгляд.

Она молча кивает и поднимает взгляд, показывая всем видом, что слушает лекцию, и мне ничего не остаётся, как сделать то же самое.

Ближе к концу пары в общий чат группы прилетает сообщение от куратора.

“Всем добрый день. Вынужден сообщить неприятную новость. Ваш одногруппник Виктор Чаус вчера был жестоко избит неизвестными лицами. Находится в реанимации в тяжёлом состоянии. Просьба ко всем быть предельно осторожными, особенно в вечернее и ночное время. Подводя итог, предлагаю поддержать Виктора и, как только он придёт в себя, передать ему от группы подарок”.

Со всех сторон доносятся перешёптывания, вздохи и оханья.

Но я уже ничего не слышу. Весь шум проваливается в вакуумную трубу. В глазах темнеет, и я вижу только две фразы: “...жестоко избит” и “...в реанимации в тяжёлом состоянии”.

Витя Чаус.

Одногруппник. Парень, в которого я врезалась вчера и который потом сбежал с семинара, косясь на меня, как на врага народа.

И пазл с жутким, леденящим щелчком встаёт на место. Это не случайность.

Это сделал Псих. Просто… ну кто ещё мог? Не верю я в такие случайности.

Йогурт, который я ела утром, тяжёлым, кислым комком подкатывает к горлу. Руки становятся ледяными, хотя в аудитории душно. Отвожу взгляд от телефона, но вижу не доску, а спокойные, серые глаза Акима.

Наверное, я окончательно сошла с ума, потому что нахожу его контакт в смарте, быстро набираю и отправляю, пока не передумала:

Я: Это ты сделал?

Сообщение уходит, и тут же накатывает новая волна паники. Только собираюсь всё удалить, как вижу, что он набирает ответ.

Неизвестен: Сделал что?

Я: Это ты его избил?

Отправляю. И замираю, вглядываясь в экран. Три точки то появляются, то исчезают. Он печатает. Сердце замирает в ожидании признания, угрозы, чего угодно. Но точки пропадают. Больше ничего не приходит.

Ясно. Я могу интерпретировать это лишь так: молчание – знак согласия. Это действительно сделал он.

Вместе со звонком вскакиваю с места как ошпаренная; быстро собираю свои вещи и рвусь скорее на выход. Но как только выхожу за дверь, меня резко, но без грубости, разворачивают и прижимают спиной к холодной стене, загораживая от потока студентов своим телом.

Аким.

Он стоит слишком близко. Заполняет собой всё пространство, вытесняя воздух. Смотрит на меня сверху вниз глазами хищника, изучающего добычу.

– Что не так? – первое, что он говорит, низким хрипловатым голосом.

– Ты… ты его покалечил, – пытаюсь выдернуть руку, но ничего не выходит. И тогда толкаю его в грудь свободной рукой, сама не понимая, откуда во мне сейчас этот взрыв смелости. Одно лёгкое движение – и он сломает мне кости, пока я тут из себя Халка строю.

– Может, ты не будешь переживать за всякий мусор? – говорит спокойно, как будто объясняет ребёнку что-то очевидное.

– Ты сумасшедший! Он просто случайно попался на пути! Это я в него врезалась. Я! – повышаю голос, чувствуя, как кровь закипает в венах. Снова толкаю его.

– На твоём пути, Зайка, – поправляет он, и его голос теряет оттенок спокойствия, в нём появляется раздражение. – И ещё – не ори, я же говорил тебе, чтобы ты контролировала себя. Особенно в университете.

Он наклоняется чуть ближе, и я чувствую его дыхание на своей коже.

– А теперь скажи мне, почему у тебя разбита губа и ты выглядишь так, словно участвовала в уличных боях? – его взгляд становится ледяным и пронзительным. – Если не расскажешь сама, то я всё равно узнаю об этом, просто потрачу на это чуть больше времени, – говорит ещё тише, приближается и мягко всасывает кожу за моим ухом.

Сортировщик

Как только мне прилетает сообщение от Зайки – я радуюсь. Первое сообщение от неё. Ну вот, айсберг тронулся.

Зайка: Это ты сделал?

А… Рано радовался.

Сразу понимаю, о чём она спрашивает.

Витя Чаус. Тот убогий мешок с мусором, который на неё бычил.

Мысль, что эта тварь к ней прикасался, что он на неё поднял голос, выжигает всё внутри холодной кислотой. Не жаром – именно холодом. Таким, от которого пальцы немеют, а внутри становится пусто и очень спокойно.

Сука, да я бы по второму кругу его сейчас выпотрошил. Без сожаления.

Я не стал что-то объяснять ему. Это бессмысленно. Только время терять. Тем более – мусор не заслуживает слов.

Вывез его подальше от города. Он сразу обмяк, заныл, с пузырями из носа, как бабёнка, что не знал о том, кому принадлежит Ильма.

“Пожалуйста” – это последнее членораздельное, что я от него услышал. Дальше – только влажные, рваные звуки. Хруст под костяшками. Хрип, когда ботинок вошёл в живот. Один раз. Второй. Я работал молча, методично. Просто ставил галочки в своём списке. Вот за тон на повышенных. Вот за прикосновение. Вот за тот ёбаный взгляд. На мою. Сука, блять. Зайку.

Мразота даже не сопротивлялся. Тупо хлюпал, давился кровью и соплями, как тряпка, которую забыли выжать. Отвратительное зрелище. Но в тот момент мне было пох. Ничего не чувствовал. Хотя нет, был в этом особенный кайф, как после правильно сделанного дела. Считай, гнилые помои в бак выгрузил. Порядок навёл. Ебать, я хозяйственный оказывается.

Зайка: “Это ты сделал?”

Смотрю на три слова на экране, чувствуя, как внутри медленно закипаю. Какого хера она интересуется этим переломанным отребьем? Разве он что-то для неё значит? Не похер ли? Или она меня проверяет?

Я: Сделал что?

Зайка: Это ты его избил?

Конечно, я. Кто же ещё, Зайчонок? Кто ещё наведёт порядок в твоём грязном, хаотичном мирке?

Я утопил его в луже собственной крови.

Печатаю: “А тебе какая разница?”. Стираю. Слишком много эмоций. Печатаю: “Да. Я. Ещё вопросы?”. Стираю. Звучит слабо. Конечно, у неё будут ещё вопросы, на которые я не собираюсь отвечать. Блять. Просто блять. Злость становится плотнее, тяжелее. Оседает где-то под рёбрами ртутью. Челюсть сводит так, что виски пульсируют.

Нет, ну к чему этот допрос? Почему не “спасибо, мой котик”?

Сижу пару минут, а потом, не дожидаясь окончания пары, скидываю вещи в рюкзак, сообщаю лектору, что меня вызвал отец и с невозмутимым видом сваливаю.

К аудитории Зайки подхожу одновременно со звонком.

Кажется, и минуты не проходит, как она вылетает из дверей, не видя ничего вокруг. Я ловлю её за руку, разворачиваю, прижимаю к стене, как бы загораживая от всех. Плечом, корпусом, собой. Теперь есть только она и я. Так и должно быть. Всегда.

Моя Иль выдыхает, смотрит на меня. В её глазах гремучая смесь разных эмоций – страх, злость, растерянность. Не передать словами, как она прекрасна, когда не сдерживает свои эмоции. Моя идеальная… Дикая.

– Что не так? – давлю низким голосом.

– Ты… ты его покалечил.

Она пытается вырвать руку. Не получается. И тогда она… толкает меня. Своей хрупкой ладошкой. Серьёзно? Во мне что-то ёкает. Не злость. Скорее, раздражённое недоумение.

Ты сейчас с кем воюешь, дурочка моя?

– Может, ты не будешь переживать за всякий мусор? – говорю спокойно, будто объясняю аксиому. Он – гниющая масса. Ты – неприкосновенность. Совершенство. Всё просто.

– Ты сумасшедший! Он просто случайно попался на пути! Это я в него врезалась. Я!

Она снова толкает меня. И повышает голос. Нарушает сразу два правила: не прикасаться ко мне с агрессией и не привлекать внимания. Особенно в универе. Лёд внутри меня начинает трещать.

– На твоём пути, Зай, – поправляю её, и в голос неосознанно прокрадывается сталь. Не хочу её пугать ещё больше, скорее, чтобы она поняла меня и была умничкой. – И ещё – не кричи, я же говорил тебе, чтобы ты контролировала себя. Особенно в университете.

Внимательно смотрю на её лицо, только сейчас замечая неприятные детали – разбитую губу, взъерошенные волосы, дикий взгляд.

Мысль бьёт, как ток. Кто-то ещё посмел поднять на неё руку? Кто-то ещё причинил ей боль? Внутри мгновенно вспыхивает ярость. Настолько концентрированная, что я уже вижу, как ломаю кости тому, кто это сделал. Но сначала нужно разобраться. Кто? Почему? Мне нужны детали.

Наклоняюсь ближе, чувствую, как она дрожит.

– А теперь скажи мне, почему у тебя разбита губа и ты выглядишь так, будто участвовала в уличных боях?

Выдерживаю паузу, но вижу, что Иль не хочет отвечать на мой простой вопрос.

– Если не расскажешь сама, я всё равно узнаю. Просто потрачу на это чуть больше времени.

Меня накрывает чернотой. Хочу залечить каждое красное пятно на её фарфоровой, гладкой коже. Каждый кровоподтёк. Каждый намёк на чужие руки на её идеальном теле.

Сука, я реально долбанулся на ней.

Наклоняюсь ещё ближе, губы почти касаются её кожи за ухом. Чувствую, как у неё перехватывает дыхание. Вот он. Её страх снова вышел на первое место. Мягко впиваюсь зубами в нежную плоть, чтобы оставить след. Свой след.

Она замирает. В её напряжённом теле читается паника и то, что заставляет моё сердце биться чуть чаще. Желание. Готов поклясться – оно отзывается на меня, моё дыхание, мои прикосновения. И ему плевать на тот ёбаный винегрет, что творится в её голове.

Вот и отлично. Это значит, что моя Ильма привыкнет ко мне. Может, наше знакомство и не было идеальным, но, блять, этот мир вообще не про идеал. Она поймёт. Не сразу, но поймёт.

Вокруг неё слишком много лишнего. Шумного. Липкого. Вонючего. Ничего, я всё это отсортирую и уберу – не просто же так меня называют сортировщиком. Сейчас она смотрит на меня как на чудовище, только потому, что в её жизни пока что больше грязи, чем порядка.

А весь остальной мир пусть идёт нахуй. Он и так сплошной мусорный полигон.

Отрываюсь от её шеи, любуясь свежим красным отпечатком на бледной коже. Вот так. На её теле должны быть только мои отметки и ничьи больше.

Из аудитории продолжает вываливаться народ. Перехватываю за плечо первого, кто попадается на глаза. Тощий парень вздрагивает и медленно оборачивается. Увидев меня, бледнеет. Похоже, наслышан о том, кто я. Тем лучше.

– Кто? – спрашиваю односложно, кивая в сторону Ильмы, которая застыла у стены. – Кто это с ней сделал?

Парень съёживается. Глаза за стёклами очков мечутся от меня к Зайке, и обратно ко мне. Вижу, как поднимается, затем опускается его кадык. Он не хочет говорить, но боится меня. Интересно, что окажется сильнее – его внутренние принципы или страх?

– Не говори ему! – внезапно вскрикивает Ильма, не контролируя панику в голосе.

Он переводит на неё внимание; в его взгляде читается – мука. Я не двигаюсь, просто терпеливо смотрю на него. Мне даже не нужно угрожать, ведь я уверен – он всё расскажет.

– Алиса… – бормочет он почти неслышно, стыдливо опуская глаза. – Алиса Зимина.

Имя мгновенно врезается в память и аккуратно встаёт на полку, где уже лежит “Виктор Чаус”. Отдельный ящик с пометкой “в переработку”.

Хлопаю бедолагу пару раз по плечу.

– Молодец. Свободен.

Пять секунд и его пятки уже сверкают в конце коридора.

Поворачиваюсь к Ильме. Снова смена эмоций. Страх в её глазах сгорает, превращаясь в гнев. Она бросается на меня, бьёт ладонями в грудь.

– Только попробуй что-то ей сделать! Я… Я сдам тебя в полицию, чёртов психопат!

Резко оглядываюсь по сторонам – пара студентов замедлили шаг, бросив на нас любопытные взгляды. Твою мать, Зайка… Ну нахера привлекать к нам внимание?.. Я же просил. Дважды, сука, просил.

Хочется встряхнуть её, чтобы прочистились мозги. Но нет. С ней так нельзя, я помню, что она хрупкая.

– Видимо, по-хорошему ты не понимаешь, – давлю тоном. – Жаль. Паста сегодня отменяется. Почему? Потому что придётся тебя наказать.

Она округляет глаза и дёргается, но бежать некуда – за её спиной стена.

Пользуясь её замешательством, крепко хватаю за руку выше локтя и резко рву на себя, заставляя сделать шаг вперёд.

– Куда ты меня тащишь?! – паникует, безуспешно пытаясь вырваться.

Веду её за собой по коридору, не обращая внимания на редкие удивлённые взгляды. Пусть думают, что между нами ссора. По сути, так и есть. Пиздец. И смешно, и… Впервые с таким сталкиваюсь.

– В библиотеку, – бросаю через плечо ровным, безразличным тоном.

Зайка

Он тянет меня за собой, и ноги сами шагают следом, потому что сопротивляться бесполезно. Я не вижу его лица. Перед глазами только его спина и пальцы, которые впиваются в моё плечо. Сильные. Спокойные. Уверенные, что им можно всё. Вот только я не вещь, которую можно вот так тащить.

– Пусти, – шиплю, дёргаясь.

А ему плевать с высокой колокольни на мои трепыхания. Я, как в подушку крикнула. Аким как шёл, так и идёт.

Мы сворачиваем к лестнице, спускаемся и направляемся к знакомой двери в библиотеку. Вот же… Чёртов книжный фетишист.

За столом сидят все те же две женщины со скучающими лицами. Правда, увидев нас, они заметно оживают.

Аким останавливается. И вот тут начинается шоу.

Он поворачивается к ним и улыбается. Тепло. Открыто. Почти смущённо. Взгляд мягкий, плечи расслаблены. Как примерный студент. Как нормальный человек. Если бы я его не знала – влюбилась бы на месте.

– Здравствуйте, – говорит мягко, без нажима. – Можно в дальний отдел? И… нас бы не отвлекать. Нужно подготовиться к зачёту с одногруппницей, – кивает в мою сторону.

Мне хочется рассмеяться или заорать в голосину. Вместо этого я тоже натягиваю на лицо что-то, похожее на улыбку. Челюсти сводит так, что зубы скрипят. Ну и урод же он.

Старшая библиотекарша поднимает на него глаза и буквально тает. Её взгляд теплеет, она выпрямляется, а в голосе появляются мёдовые.

– Конечно – конечно, проходите.

Меня аж передёргивает от её тона и взгляда, в котором так и читается: “Я знаю, что он с тобой сделает, мелкая сучка. И тебе это определённо понравится”.

Он делает шаг, потом внезапно отпускает меня. Я едва не шарахаюсь в сторону, но он уже снимает рюкзак и открывает его.

– Это вам, к чаю, – светит белоснежными зубами, передавая женщинам шоколад.

– Ох, Аким! Спасибо! – вторая растекается как желе, словно Псих подарил ей бриллианты.

Я смотрю на них и думаю: если бы вы знали, кого сейчас пропускаете вглубь библиотеки. Если бы хоть одна из вас посмотрела чуть внимательнее, то заметила бы, какое перед ними чудовище. Но нет. Он для них золотой мальчик.

Он снова закидывает рюкзак на плечо. На этот раз не хватает меня за запястье – переплетает пальцы с моими. Как влюблённый. И ведёт дальше, в сторону бесконечных рядов стеллажей. Вот только внизу живота у меня всё сжимается не от романтики. Каменеет. Потому что он оборачивается, и от той улыбки не остаётся ничего. Ни намёка. Его лицо пустое и холодное.

Машинально дёргаю руку. Бесполезно.

– Отпусти, – шиплю. – Я никуда с тобой не пойду.

Он молчит, даже не замедляясь. Заводит меня в какой-то закуток. Здесь узкое окно, два стеллажа с книгами, два кожаных дивана и длинный низкий стол между ними. Тихо. И очень, очень далеко от выхода и тех тёток, которые, по виду, и сами не прочь были бы уединиться с ним. Но…

Только я знаю, кто он.

И, наверное, те, кому не повезло, что он приметил их в качестве своей жертвы.

Ещё несколько шагов и вдруг… он разворачивает меня и толкает спиной к книжному стеллажу. Полки глухо дрожат. Между нами почти нет расстояния. Его глаза напротив моих. Слишком близко. Настолько, что я замираю, разглядывая рисунок его радужки. Мелкая мозаика. Словно маленькие серо-зелёные осколки. Но каждый на своём месте.

– Хватит испытывать мои нервы, – рычит нарочито тихо, чтобы никто нас не услышал. Но в голосе металл.

Меня пробирает озноб до костей, и, кажется, каждый волосок на теле встаёт дыбом.

– Я тебе несколько раз говорил – веди себя осмотрительно. Не привлекай внимания. Блять, Зайка, ты хоть башкой своей думаешь, что тебя могли услышать и неправильно понять?

– Что? – захлёбываюсь внезапно возникшим возмущением. Пытаюсь отодвинуться, но шкаф впивается в лопатки. – Неправильно? А может, как раз правильно?

Тычу пальцем в его грудь. Толкаю. Раз. Два. Но это, что пытаться тыкать пальцем в скалу, и ждать, что она сдвинется с места.

– Ты преступник, – выплёвываю ему в лицо. – Психопат. Сталкер. И должен сидеть за решёткой, а не разгуливать так, будто...

Он внезапно касается моего подбородка. Прохладные сухие пальцы ложатся на кожу. Большим медленно проводит по нижней губе – неторопливо, почти задумчиво или… заворожённо. И слова застревают в горле твёрдым комком.

– Будто... – шепчу и не узнаю свой голос. Он сорванный, ломкий. Сердце разгоняется, ощутимо вбиваясь в грудную клетку.

Он скользит ладонью ниже. Обхватывает ладонью моё горло. Не больно, но плотно, собственнически. Чуть сжимает. Каждый мой вдох и выдох – полностью под его контролем. Через его разрешение.

– Ты и правда сломанная игрушка, – говорит, не поднимая взгляда выше моих губ. – Любая другая уже давно бы поняла, как надо себя вести. И как не надо. А ты… Зай, ты специально меня провоцируешь?

Молча качаю головой. Медленно. Не отводя глаз. Даже если бы захотела, то не смогла бы. Его взгляд держит крепче пальцев.

– И что мне с этим делать?

Его пальцы сжимаются чуть сильнее. Как предупреждение. Неверный ответ и он с лёгкостью сломает меня, как игрушку. Я сглатываю, и движение слюны в горле прокатывается под его ладонью, отчего его глаза темнеют, и он облизывает губы.

– Доломать и в утиль? – наклоняет голову, изучая меня, как сломанный механизм. – Или починить, чтобы ты работала правильно?

Он не даёт мне возможности ответить. Подаётся вперёд и накрывает мои губы своими. Это не поцелуй – это вражеское вторжение. Он толкается языком внутрь, грубо, требовательно, без намёка на нежность и…

Чёрт! Чёрт! Я впускаю его! Губы сами приоткрываются шире, а язык подаётся вперёд.

Что же ты творишь Ильма?

Аким везде. Во рту, в коже, в голове. Вбирает мой вкус, заполняет собой каждую клетку. Какой-то ненормальный, не поддающийся обмену процесс. Я не хочу. Но моему телу плевать. И даже мозг начинает сбоить, и я слышу собственный голос: “Я вкусная для него. Он ведь практически мурчит, как кот. Ему хорошо. Он наслаждается мной… И это ужасно… нравится мне”.

Из меня вырывается грудной стон, оседает на его губах, и он замирает.

Ненавижу. Ненавижу себя. Ненавижу свою слабость.

Медленно приоткрываю глаза. Аким смотрит на меня. Его рука на моей шее слегка вибрирует. Затем он втягивает в рот мою нижнюю губу. Прикусывает – не сильно, но достаточно, чтобы по телу прошла волна дрожи. Чтобы губа запульсировала, заныла, запомнила его зубы и метку, что он оставил.

Позволяю.

Ненавижу себя за это ещё больше, но позволяю.

Он снова ныряет в мой рот, но в этот раз я готова. Дёргаюсь и теперь сама впиваюсь зубами в его плоть. С силой. Со всей ненавистью, что во мне скопилась.

Аким сразу же сжимает моё горло. Туго и совершенно безжалостно. Воздух обрывается, а я так и замираю с открытым ртом, чувствуя на языке металлический привкус его крови.

– Зайка... – хрипит, опаляя каменным взглядом.

Смотрит так, точно решает отпустить, или всё же сломать и выбросить, как ненужный мусор. Как он и говорил...

Секунда длится вечностью. А потом он осторожно ослабляет хватку и отступает на полшага назад. Тянется рукой вверх. Берёт с полки над моей головой книгу в твёрдом переплёте.

Слежу за ним, не понимая, зачем? Что он хочет с ней сделать?

Он опускает руку вниз. А в следующее мгновение я ощущаю, как он прижимает её к моим ногам. Между ними.

Замираю. Прохладный корешок книги касается меня сквозь колготки. Там, где жарко и стыдно, там, где, никто никогда не прикасался. Там, куда даже ублюдочный отчим ещё не успел добраться.

– Приподними края юбки, – Аким рокочет, глядя на меня исподлобья потемневшими глазами.

Сортировщик

Не могу контролировать себя рядом с ней. Внутри меня каждую секунду взрывается два желания. Первое – реально её убить. Чтобы всё это закончилось. Чтобы я перестал думать о ней, как безумный. Второе – потерять контроль окончательно. Затрахать её до такой степени, чтобы она забыла, как сопротивляться. Чтобы не осталось ни слов, ни сил, ни мыслей – только я.

– Аким… – Иль рвано выдыхает моё имя.

Ну и как такую убьёшь? Нет. С ней только терять контроль. Подчинить. Сделать своей. И наслаждаться каждой секундой, проведённой с ней рядом. Звучит слюняво, но, блять, да – я реально этого хочу. И она хочет. Просто пока врёт себе. Но её тело впереди.

Окей, значит, будем выезжать на физике. Я ж только “за”.

– Да, моя маленькая? – отвечаю, проводя корешком книги вверх… потом вниз. Медленно. Ритмично. Снова медленно…

– Прошу тебя… – выдавливает, практически с мольбой в голосе. И вдруг вздрагивает.

О, моя чувствительная Ильма. Кажется, я пробудил твоё желание.

– Прекрати, я очень тебя прошу…

Не отвечаю. Просто продолжаю ласкать её. Скольжу книгой по капроновым колготкам, надавливаю чётко туда, где находится центр её удовольствия. Горячий бугорок, мечтающий о разрядке. Вперёд. Назад. Трение, шуршание по тонкой ткани… Её учащённое дыхание, тихий стон. И затвердевшие вершинки груди.

Снова целую её. В этот раз мягче. Убираю руку с тонкой шеи, укладываю на её затылок, собрав волосы в кулак. Не прекращаю ласки. И вдруг слышу влажный звук. Останавливаюсь, приподнимаю книгу – вижу на ней блестящий след, что оставила моя девочка.

Секунда и Зайка у меня на руках. Подхожу к дивану, аккуратно укладываю её.

– Нет… Аким… – рвано шепчет она, с паникой о взгляде. Руки вперёд выставляет с растопыренными пальцами.

Кайфую оттого, что она снова назвала меня по имени. Это приятный прогресс. Интересно, она сама замечает эти маленькие изменения в себе? Не похоже. А даже если и замечает, то тут же отвергает.

– Чш-ш-ш… Не шурши, Зайчонок, – говорю, поддевая пальцами подол юбки. – Разве тебе не нравится?

Чуть приподнимаю уголки губ. Смотрю на неё – раскрасневшуюся, со сбитым дыханием, с влажными, припухшими от поцелуев губами. Залипаю в её кофейные глаза, видя в них своё отражение, как в зеркале.

Она идеальна, хоть и злит меня. Но это ведь временно. Между нами просто период притирки, как у всех влюблённых парочек.

– Не нравится, – морщит нос, будто проверяя себя на совесть. Приподнимается на локте, а второй рукой цепляется за край юбки. – Убери свои похотливые лапы, извращенец.

– Да с хера ли я извращенец? – усмехаюсь, аккуратно разжимая её тонкие пальцы. – Я мужчина – ты женщина. Мы оба взрослые. Ментально вроде как здоровые. По крайней мере, на первый взгляд. Ты хоть бы слово подобрала нормальное, – убираю в сторону её руку, радуясь, что она даже не особо сопротивляется. – Например, экспериментатор. Или Любитель литературы.

– Кто? Любитель литературы? – расширяет глаза.

– Именно, Зайка. Просто очень близко знакомлюсь с текстом… и с тобой заодно. Я ведь ещё и практик, – пожимаю плечами с невозмутимым видом.

– Псих.

– Если только чуть-чуть, – частично соглашаюсь с ней.

Отвожу в сторону глаза, беру со спинки дивана ту самую книгу. И Зайка меня удивляет. Сама того не замечая, подаётся бёдрами вперёд. Медленно. Почти незаметно. Но от меня такие вещи не ускользают. Она тянется навстречу удовольствию, которого так и не успела достичь.

Маленькая шалунья.

Да… Её тело уже выбрало сторону. Мою.

И словно вспомнив, что надо сопротивляться – она дёргается, потому что сама себе придумала эти долбанутые правила и упорно не хочет их менять.

– Хочешь пожёстче? – поднимаю взгляд к её лицу. Затем одной рукой перехватываю тонкие запястья – одно… второе… Двигаюсь вперёд и припечатываю их в диван над её головой.

– Вот так, – шепчу ей в губы. – Ильма, я ведь даже не трогаю тебя там. Пока, разве что мысленно тебя имею. Хоть бы оценила мою железную выдержку, – Осторожно касаюсь её промежности книгой. И начинаю скользить. Не торопясь. Ровно. Проверяя, где предел. – Видишь. Это даже не я.

Она всхлипывает.

От этого звука пробирает так, точно через меня молния прошла насквозь.

Иль стыдно за то, что ей это нравится. Она злится, потому что не может противостоять мне. Всё это читается на её лице так ясно, будто написано крупным шрифтом.

– Пожалуйста… – шепчет она. – Не надо…

Склоняю голову, не прекращая движения. Наоборот, давлю чуть сильнее. Ровно настолько, чтобы её дыхание снова сбилось.

– Не надо, что? – спрашиваю тихо. – Этого? Или не надо останавливаться? Подумай хорошо и дай мне честный ответ.

Она молчит. Но глаза выдают её с потрохами. Похоть и отрицание в одном флаконе. Охуенная борьба. Мне нравится.

А самое главное – мне хочется стать для неё, той самой красной кнопкой.

Чуть ускоряюсь. Ловлю её тихие, почти беззвучные стоны. А потом… Когда понимаю, что ещё немного, и она разлетится на частички оргазма – убираю книгу.

Отвожу руку. Подношу это литературное совершенство к губам и слизываю с него, охренительный вкус моей Зайки. А потом кладу его обратно на спинку дивана.

Вот теперь, она может называть меня психом, неадекватом и кем угодно. Пох как бы. Сука, я только что попробовал её. Не так, как хотелось бы, но я и этому рад, как пятилетка, которому только что подарили конструктор, о котором он давно мечтал.

В висках пульсирует, в паху колокола звонят. Ну и как быть? Я же сейчас сам кончу, даже не входя в неё.

– Ты… – выдыхает она. Голос дрожит.

Вижу взрыв внутри неё, но совсем не тот, что требовало её тело.

Приподнимаю бровь. Держу лицо спокойным. Собранным. Только зрение становится острее, потому что я не хочу пропустить ни одну её микроэмоцию. Позволит? Переступит через черту?

– Я?..

– Ненавижу тебя, – шепчет, дрожащим голосом, кое-как сдерживая слёзы.

Ну да. Этого ответа стоило ожидать.

– Не верю, – говорю тихо. Прижимаю ладонь книзу живота, укладываю большой палец поверх влажной ткани. Надавливаю на бугорок. Медленно веду вниз. Обратно вверх. Смотрю на неё. Как дрожат ресницы. Как дыхание рвётся короткими глотками. Как под тонкой кожей на шее судорожно бьётся пульс.

Она пытается держаться. Собрать себя обратно. Сжать колени. Закусить губу. Вернуть контроль. Но поздно.

Наклоняюсь ближе.

– Кончи для меня, – выдыхаю ей в губы. Отстраняюсь.

Повторяю те же действия пальцем ещё пару раз. И вот, моя девочка напрягается всем телом, а в следующую секунду вздрагивает и резко закусывает губу, чтобы подавить крики, рвущиеся из груди.

Я уже говорил, что она идеальная? Был не прав. Моя Зайка – венец творения. Охуительная.

Между нами повисает пауза. Секунд пять, не больше. Я медленно убираю руку, растирая между пальцами её влагу. Представляю её на своём стояке. Во рту. На языке. Под языком. Везде, куда могу запихнуть этот вкус. В лёгких. В крови, блять. Хочу её. Всю. Каждый миллиметр её тела. Но что-то мне подсказывает, что на сегодня с Зайки хватит.

– Урок усвоен? – говорю с довольной улыбкой. – Я ведь обещал тебя наказать. Правда… Скорее поощрил. Согласна?

Ильма смотрит на меня не моргая, её губы приоткрыты и чуть подрагивают, будто она не может подобрать слов. И только я собираюсь сказать, что планы на большой перерыв не отменяются, как она резко сгибает ногу в колене и врезает пяткой своего ботинка в мой живот. Собирается сорваться с дивана, но я быстро перехватываю её ногу и резко дёргаю на себя.

– Дикая сучка, – смеюсь, продолжая удерживать её. Больно. Но это почему-то охерительно приятно. – Не заигрывайся так со мной. Ты ведь понимаешь, что брыкаешься, только потому, что я тебе позволяю это делать? Выпустить немного пар. Но советую, завязывать с этой странной игрой. Не могу дать гарантии, что как-нибудь у меня не выключится контроль и не сработает рефлекс.

– Да пошёл ты, – рычит она, дёргая ногой. – Пусти!

Разжимаю пальцы, протягиваю руку ладонью вверх со словами:

– Телефон дай.

– Это ещё зачем?

– Затем, Иль. Либо отдашь добровольно, либо я с большим удовольствием найду его самостоятельно.

Она злобно фыркает, переводит внимание на свой рюкзак и недовольно бормочет:

– В боковом кармашке.

Нахожу её смарт. Быстро провожу пальцем по экрану – пара нажатий, одно короткое движение, и всё. Теперь, куда бы она ни пошла, телефон будет шептать мне координаты её местоположения.

Подбрасываю гаджет на ладони и возвращаю ей, будто ничего не произошло. Внутри уже щёлкнуло хищное удовлетворение. Если раньше, я имел доступ просто к её данным, то теперь у меня будет практически полный контроль. Зайка может спокойно топать куда пожелает. Я всё равно буду знать, где она. Всегда.

– Что ты сделал? Установил слежку?

– Для твоей же безопасности, – спокойно роняю в ответ. Не вижу смысла шифроваться. Она и так понимает, что я знаю о ней всё.

– Я выброшу телефон в ближайшую урну.

– И когда у тебя появится новый, я сделаю то же самое. Так в чём смысл? Не стоит так делать.

– По тебе дурка плачет. И электрический стул.

Поняв, что я больше её не держу – она вскакивает с дивана и, подхватывая свой рюкзак, уносится прочь.

В следующий раз, всё-таки вытрахаю из неё всю дурь. А сегодня… так и быть, пусть отдохнёт.

Встаю с дивана, забираю, теперь уже, мою книгу и только собираюсь вальнуть из библиотеки, как раздаётся звук входящего звонка.

Если это отец, и если он снова хочет меня загрузить сортировкой… Я его убью. На этот раз точно. Потому что сейчас, мне совершенно не до этого.

Достаю из кармана смарт и быстро успокаиваюсь. Это просто Художник.

– Да, Кай?..

Зайка

Вылетаю из библиотеки, как ошпаренная. Плевать, что у меня ещё пары. Плевать на всё. Ноги несут сами, в груди горит, и это не тот жар, что был там, на диване в чёртовой библиотеке, которую я теперь точно ненавижу до трясучки – это жгучий, выжигающий стыд.

Я позволила ему.

Не остановила.

Бегу по коридору, то и дело нечаянно задевая кого-то плечом, сжимаю лямки рюкзака так, что пальцы немеют. В ушах гудит. А перед глазами до сих пор вижу его довольную, сытую ухмылку. И то, как он слизывал с книги мою… меня… боже. Даже мысленно не хочу произносить это слово.

Низ живота всё ещё напряжён. А там… я будто до сих пор чувствую ласки твёрдым корешком книги, касание его пальцев, и то, как он давил ровно туда, где сейчас ноет сладкая, тягучая боль.

Мне нравилось. Нравилось. Нравилось, что он со мной делал!

Я получала удовольствие!

Нет, не я. А моё дурацкое тело, которое решило, что ему плевать на то, что Аким – чудовище, убийца, демон в человеческой оболочке. Он почти убил Витю. Неизвестно, что ещё сделает Алисе. И Анфиса… А я кончила от его пальцев и дурацкой книги, как последняя…

Меня мутит от само́й себя.

Пока я говорила “нет”, моё тело говорило ему “да”.

Кто я после этого?

Падшая. Грязная. Предавшая себя.

Зажмуриваюсь на бегу, но слёзы всё равно прорываются, вместе со рваным выдохом. Стискиваю зубы, но это не помогает, потому что тогда из груди рвётся звериный рык.

Наконец-то первый этаж. Сворачиваю к раздевалке, радуясь, что около неё нет привычной толкучки студентов. Трясущимися руками, шарю во внутреннем кармашке рюкзака в поисках номерка. Нахожу не сразу, отчего психую ещё сильнее. И только когда пальцы касаются прохладного металла, меня немного отпускает. Подаю гардеробщице номерок. Жду. И как только получаю куртку, срываюсь с места. Одеваюсь на ходу, толкаю дверь и выхожу на улицу, даже не накинув на голову шапку.

В пылающее жаром лицо сразу же врезается снег, крупными хлопьями – налипает на ресницы, щеки. Тает, собираясь капельками, и стекает по лицу. Не обращая на это внимания, сбегаю по ступенькам, не глядя под ноги. Всё, что меня сейчас волнует – это оказаться как можно дальше от этого здания и от него.

Ускоряюсь, сбегая по ступенькам, перескакиваю через одну и по закону подлости, как только касаюсь последней, нога предательски соскальзывает с обледенелого каменного края. Меня тянет назад, я инстинктивно машу руками, рюкзак соскальзывает с плеча и отлетает в сторону.

Падаю на спину, тело прошивает острой болью от копчика до лопаток. В ту же секунду затылок глухо бьётся о ступеньку. В глазах темнеет, будто кто-то выключил свет, а потом резко включил обратно. Воздух вышибает из лёгких, я открываю рот, но вдохнуть не могу. Только беззвучно хватаю снег ртом.

– Вот дерьмо, – бормочу себе под нос, как только удаётся немного прийти в себя.

Несколько секунд просто лежу, глядя в серое, низкое небо. Не двигаюсь. Снег падает на лицо, тает на губах, а потом до меня доходит одно идиотское осознание, и я улыбаюсь.

Это просто треш.

Утром я кое-как сбежала от одного монстра. Мужа моей матери.

Уверена, он с нетерпением ждёт вечера и удобного случая, чтобы прижать меня к стене в тёмном углу дома и… довести дело до конца, отыграться за то, что утром я посмела дать ему отпор.

От одной мысли о том, что отчим может сделать со мной, кровь сворачивается в венах. И ведь, правда, смешно. Я спаслась от одного ублюдка, чтобы бежать прямиком в лапы к другому. А теперь рвусь обратно. Просто потому, что нет ни одного места, куда я могла бы пойти, а моих карманных денег хватит максимум на одну-две ночи в каком-нибудь отеле.

Что в принципе неплохо, да? У меня хотя бы будет время подумать, что делать дальше со своей никчёмной жизнью.

Закрываю глаза. Слёзы текут по вискам, скользят за уши и теряются в волосах. Холод пробирается под куртку, но внутри всё равно жжёт от какого-то чувства безысходности.

А может, хватит? И пора перестать дёргаться, и делать вид, что я могу этому сопротивляться? Встать. Вернуться в универ. Найти Акима.

Сказать: забирай. Делай что хочешь. Мне уже всё равно.

Да, даже искать не надо. У меня есть его номер телефона. Один звонок – и он сам придёт.

Не знаю, сколько я так лежу. Наверное, не больше пары минут. Слышу, как кто-то постоянно проходит мимо меня. Всем плевать. Наверняка ещё и думают, что я, какая-то придурочная, раз развалилась тут.

И вдруг небо надо мной заслоняет что-то тёмное и большое.

– Ильма?

Промаргиваюсь от снега, вижу над собой Дорофея. Он смотрит на меня с нескрываемым беспокойством.

– Какого... ты чего тут развалилась? – тянет ко мне руки. – Холодно же.

Наклоняется, подхватывает меня под мышки и одним движением ставит на ноги. Я даже не успеваю понять, как он так быстро это сделал. Пошатываюсь, ноги ватные, но он держит крепко, не даёт упасть снова.

Осматривает меня с головы до ног: лицо, руки, тело. Взгляд быстрый, профессиональный, как будто он не простой студент, а опытный врач-травматолог.

– Упала?

– Да… поскользнулась, – отвечаю чуть заторможенно, хриплым от холода и слёз голосом.

Он прищуривается, подаётся ближе, снова всматривается в моё лицо.

– А с лицом что? Откуда слёзы? Больно ударилась или…

Внутри всё сжимается, а Дорофей уже тянется ко мне, касается пальцами подбородка и приподнимает его.

– И что с твоей губой, Ильма?.. – произносит с таким холодом, что жар внутри меня мгновенно затухает и по телу прокатывается ледяной озноб. – Кто это сделал?

– Никто, – слишком быстро выпаливаю, вспомнив цепкий взгляд и тон Акима. У Дорофея точно такой же и это… до чёртиков пугает. – Всё в порядке, – бурчу, отворачивая голову.

Замечаю в стороне свой рюкзак, плетусь к нему. Поднимаю, отряхиваю от снега. Собираюсь закинуть на плечо, как Дор оказывается рядом и перехватывает лямки.

– Я сам понесу, – говорит с улыбкой, после чего цепляет моё запястье, и смыкает на нём пальцы.

Замираю. Опускаю взгляд на наши руки. Быстро оборачиваюсь, сканируя пространство за нами и даже вглядываюсь в окна универа. Что, если Аким увидит эту картину? Бред, это уже попахивает паранойей. Но вдруг? Тогда он от Дорофея и мокрого места не оставит.

– Отпусти меня, – почти рявкаю, шарахаясь от него как от огня.

Он хмурит брови с явным недоумением во взгляде. Наверняка решил, что я какая-то дикарка. И снова лицо заливает краской стыда, а щёки горят так сильно, что, кажется, ещё немного и кожа начнёт пузыриться.

– Ильма, давай хоть домой отвезу.

Я поджимаю губы. Мотаю головой.

– Ты уже делал это. Не хочу наглеть.

– Ой, да брось ты. Поверь, я не такой добренький, как тебе кажется. Не хотел бы помочь, прошёл бы мимо. И дело не в том, что твоя мать работает здесь… – указывает большим пальцем себе за спину. – С моим отцом.

– Дело не в этом. Просто… Я не домой, – выдыхаю.

– Окей, – терпеливо кивает. – А куда?

И что мне ответить? Куда? Да я бы и сама хотела это знать. Но точно не домой.

Смотрю на снег, на свои ботинки, на его дорогие, идеально белые кроссовки рядом. Пожимаю плечами.

– Не знаю. Не придумала ещё.

Дор молчит пару секунд, выдерживая паузу. Я чувствую на себе его тяжёлый взгляд, и сама поднимаю на него глаза.

– В смысле? – хмурит брови. – Так, ясно, ты с предками посралась?

– Типа того, – бросаю, делая ещё шаг назад. – Ладно, я пойду.

– Ну уж нет.

Он больше не хватает меня, но в его голосе появляется сталь. И он мне даже маму сейчас на мгновение напомнил. В те моменты, когда она закипает.

– В общем, теперь ты под мою ответственность попадаешь.

Округляю глаза и пытаюсь понять, не послышалось ли мне.

– Что?

– Я так понимаю, ты в нашем городе пока не особо обзавелась друзьями. Значит, буду первым. И для начала идём в кафе. Пообедаем, кофе выпьем, ты успокоишься. А там решим, что нам с тобой делать дальше.

– Ну и зачем тебе это? – спрашиваю с лёгким раздражением. Прицепился же.

– Что зачем? Зачем друзья помогают друг другу?

– Мы не друзья, – фыркаю.

– Окей. Знакомые, – бросает в ответ, буравя меня взглядом. – Едем?

Молчу. Думаю. Но в итоге сдаюсь и киваю.

По правде говоря, он и правда единственный нормальный человек, которого я знаю в этом городе. Так почему нет?

– Ну хорошо, – вздыхаю так, будто делаю ему одолжение своим согласием. – Хорошо. Уговорил.

Дорофей взрывается смехом и ускоряет шаг.

– Прикольная ты. Идём уже. Моя машина там, – указывает ладонью в сторону парковки.

В его машине на удивление тепло. Хотя чему удивляться. Пока он меня уламывал, она успела уже на сто раз прогреться. Застёгиваю ремень безопасности, растекаюсь по сиденью и только сейчас понимаю, как сильно я устала, а ведь это только начало дня.

– Тепло? Или ещё температуры накинуть? – заботливо спрашивает он.

– Всё хорошо. Спасибо.

– Если хочешь, можешь пожаловаться на предков. Рассказать, какие они козлы, гондоны и всё такое… – усмехается и подмигивает мне. – Поверь, мой старик тоже далёк от идеала, и у нас с ним бывают тёрки.

Кошусь на него. Да уж, быть сыном ректора одного из лучших университетов, наверное, непросто.

– На самом деле ничего особенного, – ускользаю от ответа. – Просто немного покусались с утра и…

– И теперь ты не хочешь ехать домой, – заканчивает за меня фразу. – Вот только хотелось бы понимать масштабы. Ну типа: психанула, но вечером буду как штык дома. Или же – психанула и ебись оно всё конём, но домой я сегодня не вернусь.

Поворачиваю голову. Смотрю на Дора какое-то время не моргая. А потом улыбаюсь.

– Второе.

– О, тогда тем более, тебе повезло, что встретила меня. Хотя бы не придётся ночевать на вокзале вместе с бомжами.

– Ох, ну надо же, – хмыкаю я. – Уж не к себе ли ты меня приглашаешь?

– Да ты прорицательница.

– Угу, я такая, – кисло соглашаюсь. – Но нет. Так себе вариант.

– Он может и так себе, но у тебя вроде бы как других и нет. Кстати, как насчёт грузинской кухни? – спрашивает, кивнув на ресторанчик, около которого припарковал машину.

Пожимаю плечами, давая понять, что мне всё равно.

– Если откинуть в сторону шутки, то я говорил серьёзно: могу отвезти тебя в свою берлогу. И не переживай – меня там не будет. Так что ты сможешь спокойно отдохнуть и проветрить мозги.

Достаю телефон. Гипнотизирую его. На губах появляется горькая усмешка. Провожу пальцем по экрану. Зажимаю кнопку питания, чтобы выключить.

– Всё настолько серьёзно? – кивает он на смарт.

Прячу телефон в карман, отворачиваюсь и смотрю в окно на падающий снег. Не рассказывать же ему, что мой телефон теперь передаёт геолокацию одному неадеквату, от которого можно ожидать чего угодно.

– Если ты правда не шутил. Насчёт своей квартиры… То я, согласна, – говорю неожиданно твёрдо, а потом открываю дверь и выпархиваю на улицу.

Сортировщик

– У меня не больше тридцати минут, – лениво бросаю доставщику, делая затяжку.

– Дороги колом стоят, ёбаная предновогодняя суета, – взрывается он. – Десять минут и буду на месте.

– Мешок ей на башку накинь. Она не должна видеть моего лица.

– Уже сделано. Ты ведь меня знаешь.

– Знаю, – выдыхаю очередное облако дыма. – Именно поэтому ты не просто Доставщик, но и мой Информатор.

– И я это ценю, – тихо отвечает он. – Скоро будем.

Сбрасываю вызов. Затягиваюсь ещё раз, медленно хожу кругами, пинаю мелкие камни носком ботинка. Они с глухим стуком отскакивают от стен, эхо разносится по пустому помещению. Надеюсь, Славян не опоздает. В противном случае мне придётся скинуть эту девку на него, а я бы не хотел отказывать себе в удовольствии посмотреть на её страдания.

Не опоздал.

Чётко через десять минут, минивэн Доставщика влетает в склад и со свистом тормозит в паре метров от меня.

– Привет, – бросает он, запыхавшимся голосом и протягивает руку для приветствия.

– Ты будто кросс бежал, а не на педальки в машине давил, – усмехаюсь, коротко пожимая руку. – Так, время, – давлю, понижая голос. – Тащи сюда эту шваль и инструменты.

Слава возвращается к машине, открывает дверь и гаркает:

– Встала!

Девчонка встаёт с сиденья, захлёбываясь слезами и, судя по звукам, соплями, идёт, выставив руки вперёд, чтобы не потеряться в пространстве. Как только она приближается к выходу из минивэна, Слава хватает её за предплечье и выдёргивает наружу.

– Ну здравствуй, Алисонька, – говорю одногруппнице моей Зайки и растягиваю рот в хищной улыбке, хоть она и не увидит её.

Она вздрагивает всем телом, когда слышит мой голос. Пытается отступить, но Слава крепко её держит.

Перевожу на него взгляд.

– Пассатижи есть?

Он молча кивает, шарит в кармане куртки, достаёт инструмент и протягивает мне.

Беру. Взвешиваю в ладони и приседаю перед сучкой на корточки, рассматривая её свежий маникюр.

– У тебя есть выбор, – говорю с ленцой. – Воспринимай это как моё великодушие.

Вкладываю ей в ладонь пассатижи. Она инстинктивно сжимает пальцы, но всё же не пытается ими размахивать. Похвально. Видимо, не совсем тупая и понимает, что это всё равно не поможет.

– У тебя красивый маникюр, – растягиваю слова. – Но, увы, придётся от него избавиться. Повторюсь, я великодушен и позволю тебе сделать выбор. Ты сделаешь это сама. Это ведь не должно быть чем-то сложным? Да? Как маникюр. Один ноготь за другим. Я даже смотреть не буду, чтобы тебя не смущать. Просто положишь их вот сюда, – толкаю к её ногам картонную коробку. – И всё закончится.

Она мотает головой так сильно, что мешок начинает сползать, и мне приходится встать, чтобы поправить его.

– А если не хочешь сделать сама… – шепчу, приближаюсь ближе к её уху, – Тогда это сделаю я или он, тот здоровяк, который тебя привёз сюда. И поверь – мы не будем такими нежными, как тебе бы того хотелось. Тем более я очень тороплюсь. А в спешке… могу быть очень неаккуратен.

Алиса начинает трястись крупной дрожью и издаёт звук, похожий на мучительный стон.

– З-за что?.. – выдавливает, севшим голосом.

Делает шаг назад. Ещё один. Оступается и начинает заваливаться назад. Доставщик вовремя её подхватывает, не позволяя упасть.

– Я… я никому ничего плохого не сделала! – тут же выпаливает она, махнув рукой с пассатижами.

Чувствую, как моё лицо буквально перекашивает оттого, что она на самом деле считает себя невинным ангелочком. Весь её тон пронизан этой уверенностью. Но ведь это не так. Алиса Зимина – обыкновенная сука, которая считает себя выше других.

Но не в данном случае. И это её до чёртиков пугает.

– А вот тут ты ошибаешься, девочка.

Медленно провожу пальцем по её щеке через мешок. Ткань тут же намокает от её слёз. Ничего, кроме отвращения, я не чувствую. Поэтому тут же вытираю палец о её куртку.

– Сделала. И сделала очень много. Именно этими маленькими, но очень беспокойными ручками ты тронула то, что мне очень дорого. И уж прости, но я не могу это так оставить, – заканчиваю речь на ледяных нотах.

– П-пожалуйста… не надо… Я даже не понимаю о чём речь… Это какая-то ошибка!

– Время пошло. Тридцать секунд на размышление. Сама или я тебе помогу.

Начинаю считать вслух. Тихо, размеренно, с лёгкой улыбкой.

– Двадцать девять… двадцать восемь…

Алиса рыдает громче, роняя пассатижи на бетон с громким металлическим звоном.

– Двадцать пять…

Всхлипывает, бросается на колени и шарит по грязному бетонному полу трясущимися руками. Находит инструмент, сжимает его так сильно, что костяшки белеют.

– Девятнадцать…

Наблюдаю за тем, как она поднимает левую руку и выставляет вперёд большой палец. Срывающимся голосом шепчет:

– Я с-сделаю это… с-сама…

Наклоняю голову. Прекращаю вести отсчёт.

– Отлично. Я рад, что ты облегчила мне задачу.

– Это из-за новенькой? Всё из-за неё? – неожиданно спрашивает она.

Надо же. А я думал, так и не поинтересуется.

– Аким, да? Я… я узнала твой голос.

Ничего не отвечаю. Просто потому, что мне пох. Узнала и что дальше? Ответ – ничего. Она совершенно ничего мне не сделает. А если попытается, то её будет ждать ещё одна встреча с Доставщиком, якобы случайная, который не всегда притормаживает перед пешеходными переходами.

Ничего не могу поделать. Такой уж он горе-водитель у меня. И кто только ему права дал…

– Больше не приближайся к ней, пожалуйста. Или вместо ногтей будет что-то другое.

Она замирает, а потом с коротким, надрывным криком приставляет пассатижи к ногтю.

– Начинай.

Отворачиваюсь, двигаю к машине.

Щелчок.

Хруст.

Крик.

Закрываю глаза на секунду, удовлетворённо улыбаясь. А ведь я ей не говорил причинять себе боль – могла бы просто укоротить.

– Вот и умница… – бросаю, не оборачиваясь. – Продолжай в том же духе, Зимина. У тебя ещё девять осталось.

Щелчок.

Хруст.

Крик.

Стою в проходе кухни. Смотрю на давно засохшие, потемневшие от времени капли крови. Моей крови. В стороне валяется скомканное, рваное платье Зайки. Последний раз я был в этой квартире в тот день, когда она от меня сбежала.

Блять. Если бы я тогда повёл себя иначе… возможно, она не испугалась бы и не сорвалась. Я сотню раз прокручивал в голове, как можно было всё разыграть. Например, появиться в той спальне, где она уединилась с Лубским немного позже, и как настоящий принц из ёбаной сказки, вытащить её из-под этой слюнявой мрази. А ещё я мог бы забрать с нами Анфису. Набрать ещё пару очков в свою копилку.

Потом её всё равно пришлось бы убрать. Просто не так, очевидно, для Зайки.

Ну и, конечно, я мог бы остудить своё желание, трахнуть её в первый же день нашего, скажем так, знакомства. Но вышло так, как вышло.

Дерьмово. Чего уж скрывать.

Подхожу к мойке, открываю кран, смачиваю под водой тряпку. Отжимаю её в кулаке. Возвращаюсь и начинаю оттирать кровь с пола. Потом швыряю тряпку в мойку, поднимаю платье, подношу к носу и задерживаю дыхание на секунду. Вдруг… Нет. Ничего. Ни намёка на запах моей Зайки. За то время, что платье пролежало здесь, оно успело насквозь пропитаться квартирой и пылью.

Только собираюсь отправить его в урну, как из коридора доносится щелчок дверного замка.

– То, что я дал тебе пароль от моей квартиры, не означает, что ты должен забыть про звонок! – выкрикиваю в пустоту и сжав вещь в кулаке, выхожу из кухни. – Вообще-то, это было в состоянии, когда я был ещё нестабилен, и на тот случай, если я сдохну и тебе просто надо будет вытащить моё разлагающееся тело и прикопать в какой-нибудь яме.

Подхожу ближе, расплываясь в улыбке и протягивая руку.

– Здоров. Шутки про платье оставь при себе. Док и Дорофейка ранее уже отшутились на эту тему.

Наблюдаю за тем, как Художник разувается, скидывает с себя куртку и аккуратно убирает её в гардероб. Ебать он педант.

– А кроссовки чё по линейке не выставил? Охерел, что ли? – прыскаю смехом и тут же получаю лёгкий толчок в плечо. – Чай, кофе, вода… отсутствуют, поэтому топай сразу в гостиную, – выдаю очередью, указывая направление ладонью.

Кай опускается на диван, но при этом, чувствуется в нём какое-то напряжение. Он упирается локтями в колени и пытливо смотрит на меня.

А я таращусь на него. И начинаю раздражаться.

– Выкладывай, чего припёрся? Точно не потому, что скучал по мне, верно? – интересуюсь, обнажая в улыбке зубы на один бок. – Ты скучал по мне, Кай?

– Недавно я нашёл отца, – вкрадчиво говорит, подняв на меня взгляд из-под бровей.

Сжимаю платье Зайки чуть сильнее, потому что внутри настойчиво скребётся предчувствие – этот разговор затянется, и к херам собачьим вывернет мне нервы.

Сортировщик

– Да ладно? – округляю глаза в наигранном удивлении. – Ты ради этого припёрся? Чтобы рассказать мне о "счастливом воссоединении с предком"?

С мебелью в этой квартире так же туго, как и в моём доме. И всё равно зачем-то оборачиваюсь, словно там реально может оказаться кресло. Его там нет. И никогда не было. Поэтому я просто опускаюсь на журнальный столик.

Кай по привычке хмыкает, продолжая буравить меня взглядом. На секунду даже колет где-то внутри глупая мысль, что он тоже сын Ректора. Блять, я бы вообще не удивился, учитывая, сколько баб он перетрахал за свою жизнь.

– Я никогда не искал своего настоящего отца, как ты знаешь. Мне поебать. Но он нашёлся сам.

– Становится интереснее, – хмыкаю. Потом понимаю, что делаю это точь-в-точь, как Кай и по какой-то причине мне уже конкретно не смешно. – Нет.

– Так вот, – продолжает он, игнорируя мой сарказм, – Выяснилось, что у меня ещё и брат имеется. Живой. Частично здоровый.

Сижу. Жду, когда он разродится полной информацией, но он будто специально испытывает моё терпение на прочность.

– Бля, Герда, ближе к делу. Мне поебать на твою семейную идиллию, – взрываясь после минуты молчания.

– На, – Кай бросает на стол какие-то бумажки и пару конвертов. – Сам посмотри.

Поднимаю на него взгляд. И теперь сам гипнотизирую его. Долго. Пристально. На подкорке понимаю: мне не понравится то, что я прочитаю и увижу. Совсем не понравится. Но всё-таки протяжно вздыхаю и беру бумаги со стола.

Читаю. Молча. Перелистываю каждую страницу. Тесты ДНК – мой, Кая. Наши группы крови, общие болячки и ещё всякая муть, подтверждающая наше родство. Наше. Сука. Родство. Моё и Художника. Сердце разгоняется за мгновение и как ошалелое молотит в груди. Все мышцы напрягаются до состояния камня. Продолжаю перебирать документы и вдруг… я останавливаюсь на фотографии.

Обычная семья. Женщина, мужчина и мелкий мальчишка. Вот только есть три “но”. Этот пиздюк – я. Женщина – моя мать. А мужчина – это… Док.

Неосознанно сминаю пальцами край снимка, открываю ещё один конверт, там документы на Дока. Всё, как у нас с Каем. Полное совпадение.

Поднимаю на него глаза, с немым вопросом: "Какого хуя происходит?". До первого апреля ещё несколько месяцев. И он явно поторопился с шутками. Если это шутка.

Кай смотрит спокойно. Хотя нет. С весёлым сочувствием, и от этого мне хочется врезать ему по морде.

– Ну? Что будем с этим делать... братик?

На последнем слове вздрагиваю и морщусь, точно лимон без сахара сожрал.

– Хер знает... – отвечаю задумчиво. – Мне типа тебя теперь что, с днём рождения и Новым годом поздравлять? – кривлю рот в нервной ухмылке. – Серьёзно. Что это за приколы?

– Хах! Ну, можешь и поздравлять. Если соскучишься... братишка.

Вот же доебался с этим “братишка”.

– В жопу иди, – вылетает на автомате.

– Да ладно тебе, – ржёт он, запрокидывая голову. – Иди сюда, мелкий засранец. Брат будет учить тебя уважению к старшим.

Кай поднимает голову и протягивает ко мне руки. А я, всё ещё сидя на столике, откатываюсь от “братишки” назад, как от чумного. Всем видом показываю, что думаю о нашем родстве. Мне, мать его, по горло хватает уже одного “братика” в лице Дорофейки.

Информация медленно начинает оседать в голове, и я чувствую, как внутри всё закипает. По венам бежит не кровь, а раскалённая лава, выжигая всё на своём пути.

Получается, Док всё это время знал. Сука… Он знал, что мы его дети, и эта алчная мразь столько лет просто наблюдала за тем, в кого мы превращаемся.

Смотрю на Кая и вижу не взрослого мужика перед собой, а мелкого пацана, которым был я, когда люди отца… чёрт, проще сказать: Ректора, выбросили меня на улицу, как обычный, бытовой мусор.

Он ведь примерно в этом же возрасте попал в приёмную семейку. Может, даже чуть раньше. А я об этом даже не подозревал, жил себе пиздато вот в этой счастливой семье, что на фотке ёблами светит.

Смешно, но в одном Док был стабилен. Сначала вычеркнул из своей жизни одного ребёнка, а потом другого.

Башка начинает трещать и кажется, что вот-вот лопнет от потока мыслей, которые закручиваются как торнадо.

Уверен, если бы мы оба сдохли как щенки – Док даже бровью бы не повёл. А таких ситуаций было… примерно… дохреллион.

– Я надеюсь, ты грохнул Дока? – первое, что вылетает из меня.

– Эм... нет.

Отлично. Нечего ему марать руки об это дерьмо. Кай ведь творческая личность. Вот и пусть малюет свои пёстрые картинки.

– Спасибо. Я с удовольствием сделаю это сам, – бросаю, наклоняюсь вперёд, упираюсь локтем в колено и накрываю ладонью лицо. – Херня какая-то…

– Что-то не вижу радости на твоём лице, – возмущается он. – Чё ты такой серьёзный? Док... жадный дохуя. У тебя это наследственное походу.

Отрываюсь. Закатываю глаза. Реально? Ему весело? Каждый раз с этого подгораю и до сих пор не могу иногда понять, что творится у него в голове.

– Но полезный он тоже дохуя, – продолжает он. – Кто лучше него нас штопал всё это время? М? Не вижу смысла пускать в расход нечто... полезное. Как там говорят? В хозяйстве пригодится.

Он скрещивает руки на груди, посмеиваясь одними глазами. Блять… Вероятность встретить в этом мире своего кровного брата мала, но никогда не равняется нулю. И почему я даже не удивлён, что им оказался Художник.

– В общем, думай сам, что делать с этой инфой. А я погнал.

Что с ней делать. Да я в первую минуту всё решил. Как минимум кастрирую Дока, чтобы он больше не мог почковаться.

– Мне ещё в ювелирный надо.

– Чё? Зачем?

– А ты как думаешь... братишка? Зачем мужику в ювелирный? Не грабить же я его иду, блять. Кольцо всевластия покупать буду.

Издаю какой-то странный звук. Вообще-то, в этом что-то есть… Киваю, глядя на свою руку:

– Мне тоже надо.

После того, что было в библиотеке, Зайка может забыть о том, что будет с кем-то другим. Так зачем тянуть время на всякие глупости.

– Ну всё, бывай, – долетает голос Кая. – Жди пригласительные на тебя и... твою…

– Ильму, – подсказываю… новоявленному братишке и поднимаю глаза. – Слышь... брат?

– Что? – оборачивается он.

– А нахера это всё? Пригласительные и остальное. Зачем тебе это?

– Мне нахуй не нужно. Но это важно для неё... Подрастёшь – поймёшь, – хмыкает он и уходит в сторону прихожей.

– Конченный, псих, – тихо кидаю ему в спину.

А потом уже кричу в пустоту:

– И не жди, что я позвоню тебе на твой день рожденья!

– Ага, – прилетает в ответ.

Плетусь следом за Каем, наблюдаю, как он толкает ноги в кроссовки, параллельно накидывая на себя куртку.

– Пиздец, – выдыхаю, всё ещё не веря во всё это дерьмо. – Я всё же убью Дока...

Он оборачивается на меня через плечо и улыбается.

– Ага.

– Не веришь?

– Верю... не убьёшь.

– Убью. Но сначала грохну тебя, если и дальше будешь так скалиться. Хуль ты радуешься? Нас столько лет наёбывали… – бормочу и сжимаю переносицу, подавляя в себе гнев на Дока.

– Чао, Кимчи.

Дверь закрывается с тихим щелчком. Но я так и остаюсь стоять на месте. Минуту. Пять… Потом хватаю с банкетки куртку и одеваюсь.

Хочу навестить своего новоявленного папочку.

Сортировщик

– Аким Ильич… – грузный сотрудник ДПС цокает языком, задумчиво глядя в мои документы.

Из патрульной тачки глазеет напарник, постарше, с ленивым интересом наблюдая за происходящим, потягивая кофе из бумажного стаканчика.

– Он самый, – роняю в ответ очевидное.

– Куда так летим? – он поднимает на меня глаза, пытаясь изобразить строгость. – Сто десять на спидометре. В черте города.

– Тороплюсь, – отвечаю коротко, в надежде, что и он будет также краток, просто погрозит мне пальчиком, и я спокойно поеду дальше. – Очень.

Он ещё раз зачем-то перечитывает мои данные. Может, фамилия Костомаров царапает ему память? Хер знает. У “фермы” связи везде, но этого мужика я не помню, значит, вряд ли из “наших”. Да и об отце почти никто не в курсе. Если совсем точно – единицы. Для всех он просто ректор университета.

– Документы в порядке, – протягивает он, но не спешит отдавать. – Но превышение серьёзное. Придётся оформлять.

Между нами повисает пауза. Молча смотрим друг на друга, будто оценивая.

– Может, на первый раз обойдёмся предупреждением?

Он усмехается, качает головой.

– Аким Ильич, закон есть закон. Сто десять в городе – это не шутки. И это у вас далеко не первый раз, – посмеивается он.

А вот и шуточки “за триста” подкатили.

Минут десять этот урод мусолит мои документы и выписывает штраф. А потом я срываюсь с места прямо у них под носом. Если что, мои данные у них есть. Могут смело второй штраф хлопнуть. Я не против.

Останавливаюсь на одном из светофоров. От нетерпения сжимаю руль так, что костяшки белеют. За окном какая-то параллельная жизнь, где всё спокойно и размеренно. У меня же… Привычное очко.

Мне и одного папаши хватает. Так какого хуя всплыл ещё один? Не замечал за Доком вообще, чтобы ему хоть кто-нибудь был нужен. Бля, да в его клинике даже живых растений нет. Только картины Кая.

Светофор переключается на “зелёный” и я снова стартую, но уже не гоню. Вообще, подвисаю в собственных мыслях и фрагментах воспоминаний, в которых когда-либо появлялся Док.

Сука. Смешно. Но он был первым человеком, которого я увидел в своей второй жизни.

Спустя двадцать минут паркуюсь на заднем дворе клиники, но по какой-то причине не выхожу. Тянусь к бумажкам, цепляю уголок фото и вытаскиваю его. Семейное. На котором я. Вот только сам я этого не помню. Совсем мелким был. И Док абсолютно никак не отпечатался в моей памяти. Без понятия, каким он был. Выглядим мы здесь счастливыми. А как было на самом деле? Хер знает. Правда, не помню. Странно ли это? Возможно. Мне сложно сказать.

Зато я отлично помню наше с ним знакомство. И историю, “благодаря” которой оно произошло.

Мне тогда было тринадцать лет. Дорофею – двенадцать. Но он уже в этом возрасте был конченым ублюдком. Мелким. Вонючим. Дерьмом.

– Ким, я такое место нашёл! – заверещал он, забегая в мою комнату без стука. Глаза у него горели, как у щенка. – Стройка. До неё всего полчаса пешком. Местечко – огонь. Сгоняем?

Я даже головой в его сторону не повёл, продолжая что-то скроллить в телефоне. Малоинтересное, но всё лучше, чем слушать его.

– Ким, ты оглох? – засопел он.

– Отвали. Не хочу, – буркнул, оторвав взгляд от телефона.

– Ссышь? – прищурился он. В голосе слышалась издёвка.

– Мне тупо пофиг.

Дор заржал как полный дебил, прошёл к письменному столу и уселся на него, чем бесанул меня не на шутку. Но я промолчал. Старался не вестись на его провокации.

– Если я пойду один, и со мной что-то случится – будет плохо. Отец вряд ли придёт в восторг, что ты отпустил меня.

– Я тебе не нянька. Пофиг, Дор. Вали на все четыре стороны.

Он чуть ли не зарычал от злости и сжал пальцы в кулаки.

– Ну раз так. Тогда папа узнает, что это ты украл у него деньги, – выпалил он и уставился на меня с вызовом.

Внутри всё оборвалось после его слов. Я резко сел в постели, уставившись на него.

– Ты совсем, что ли? Это ты стырил у отца деньги и проиграл их в онлайн-играх, придурок!

Он пожал плечами. С гаденькой такой ухмылочкой, как у мелкой гиены.

– Ну, он-то до сих пор этого не знает. А может, узнать. Если я, например, расскажу.

Я смотрел в шоке, а ещё понимал: отец реально поверит ему. Потому что Дор его родной сын, а я… нет.

– Собирайся, – процедил я сквозь зубы. Встал с кровати и поплёлся к шкафу.

Дор наврал, и грёбаная стройка оказалась куда дальше, чем он сказал. Топали мы до неё не меньше часа. И когда, наконец, дошли – нас встретило четырёхэтажное серое здание из бетона. По виду это должен был быть жилой дом. Хотя место для него было выбрано крайне сомнительное. Отшиб на окраине города. Вокруг только лес, да частные коттеджные посёлки. Может, поэтому строительство и забросили.

Дор бежал впереди как угорелый, а я плёлся сзади, мечтая только об одном – поскорее оказаться дома и тупо погонять мобов в какой-нибудь игре. А ещё странно, но всю дорогу меня терзало какое-то нехорошее предчувствие. Хотелось развернуться и вальнуть домой. Но по какой-то причине я молча шёл дальше.

– Ну? Что я тебе говорил. Круто же?! – загорелся Дор, как только мы приблизились к зданию.

– Ага, обосраться, как круто, – бросил я в ответ.

– О! Хочешь, кое-что покажу? – прищурился он с хитрецой.

– Ну… допустим, – неуверенно ответил я.

Дор тут же ломанулся дальше. И мне ничего не оставалось, как пойти за ним.

Казалось, что мы идём целую вечность, я то и дело спотыкался в темноте о куски бетона и всякий мусор. А мы шли все дальше и дальше, пока не уткнулись в обшарпанную дверь. Дор смело толкнул её, и я увидел лестницу, уходящую вниз.

– Ну как? Стрёмненькие ощущения, да?

– Я туда не пойду, – я тут же мотнул головой. Не то чтобы мне было страшно, скорее… как-то не по себе.

– Смотри, – сказал он, подсвечивая пространство подвала фонариком на телефоне. – Как думаешь, что здесь происходило?

От увиденного у меня кровь во всём теле застыла.

Весь пол был усыпан гильзами от патронов. Не россыпью, а ковром. Я неосознанно сделал шаг вперёд и увидел кое-что ещё. Стены – в сколах. Вмятины. Выщербленные точки.

– Тир? – выдавил я, хотя сам понимал, что это звучит тупо.

Дор скривился.

– В подвале заброшки? С таким количеством железа?

Он медленно повёл лучом влево. И вот тогда я это увидел.

На дальней стене темнели пятна. Старые, почти выцветшие, но слишком характерные, чтобы их с чем-то перепутать. Ни плесень, ни ржавчина так не ложатся.

Живот скрутило, и к горлу подкатил противный ком.

– Это не тир, – утвердительно сказал он. – Тут явно проходили какие-то разборки. По-любому бандиты. Слушай… А ты был хоть раз на “стрелках”?

Я покосился на него и молча кивнул.

– Ага, слышал, как отец орал на тебя пару месяцев назад за то, что его в школу вызвали из-за тебя. Расскажешь, с кем махач был? Ты победил их? Уверен, что размотал, ты ведь псих.

– Пошли, – бросил я и отступил назад. Рассказывать о себе этому придурку, который и так везде за мной таскался, не было ни малейшего желания. – Нам ещё домой возвращаться.

Дор недовольно фыркнул и проворчал:

– Ким, ты безнадёжен. И вообще… Я думал, тебе будет интересно.

– Мне интересно. Но я бы не хотел встретиться здесь с теми, после кого осталось вот это, – я указал пальцем в сторону двери в цоколь.

– Плесень ты скучная.

– А ты тупой и вечно лезешь в какое-то очко.

– Кстати, об этом. Идём наверх, там тоже кое-то крутое есть. Я покажу, – бросил он как бы между делом и снова пошёл впереди меня.

– Идём, – выдохнул я, зная, что в противном случае он и дальше будет изводить меня своим нытьём. – Покажешь, что там, и свалим домой.

– Ага, – обронил он и ускорился.

Как только мы поднялись на третий – я понял, что мы не одни.

Четверо. Чуть старше нас. Они сидели на подоконнике и зависали в телефонах. Услышав нас. Один, самый высокий, поднял голову и ухмыльнулся. Следом за ним, на нас обратили внимание и остальные. Про себя, каждому из них я дал прозвище “Бульдог”, “Рвань” и “Фурункул”.

– О, явился, – протянул длинный, глядя на Дора. – Ты чё с собой группу поддержки привёл? Как видишь, тебе это не поможет. Должок принёс?

Дор мгновенно побледнел.

Я перевёл на него вопросительный взгляд, потом на них.

– Какой должок?

– А ты не в курсе? – оскалился длинный, в котором я сразу вычислил главного. – Твой друган кинул нас в игре. Пообещал скинуть игровую шмотку, взял деньги и пропал. Так что мы, теперь хотим вернуть своё. И как ты понимаешь: С процентами.

Я снова покосился на Дора, но тот сразу отвёл глаза. И в этот момент до меня допёрло: он не только украл и проиграл отцовские бабки. Он ещё и в долги влез. А меня притащил сюда как свою “крышу”. Ну и дурак же…

Сказать, что я взбесился на брата – это ничего не сказать. И наверное, поэтому вместо того, чтобы как обычно, пытаться его выгородить, я просто забил.

– Это не мои проблемы, – бросил я и развернулся, чтобы уйти. – Разбирайтесь сами.

– А вот тут ты ошибаешься, – раздался голос сзади. – Раз пришёл, значит, отвечаешь вместе с ним.

– Ага, щас, – скривился я и пошёл к лестнице.

– Где деньги Дор?

– У меня нет. Сейчас. Но я обязательно отдам. Через неделю, точно отдам, – заблеял мой тупоголовый братишка. – Аким… стой.

Я сделал ещё шаг и вдруг услышал глухой звук. И вместе с ним вскрик Дора.

Замер. Обернулся.

– Это ты его ударил? – я впился взглядом в “главного” типа.

– Допустим я. И чё?

Сам не заметил, как телепортировался к этому уроду и уже выбивал из него все понты.

В итоге завязалась драка. Мы катались по пыльному полу, усыпанному мелкой крошкой бетона. Сначала я просто бил. Не глядя. Как и куда получалось. В челюсть, в скулу, в рёбра. Но потом он дёрнул меня за ворот, и мы перевернулись. Теперь уже он оказался сверху. Кулак влетел мне в висок, и мир на секунду побелел.

– Псих! – прошипел он, занося руку снова.

Каким-то чудом я успел перехватить его запястье и вывернуть. Он заорал, и это дало мне шанс. Мы снова перекатились. Где-то сбоку Дор что-то орал, но я слышал только пульсацию крови в ушах. И так продолжалось, пока до меня наконец не дошло…

– Скидывай его в шахту!

Шахту? Я резко дёрнулся и повернул голову.

Брат уже стоял у края пустой лифтовой шахты. А потом… Один из уродов толкнул его. Не сильно, скорее хотел просто припугнуть. Но Дор потерял равновесие. Я видел, как расширились его глаза от страха. Он открыл рот в беззвучном крике, метнулся взглядом ко мне... И исчез в темноте.

Звук, с которым он падал, навсегда врезался в мою память.

Когда наступила тишина, все замерли на несколько секунд. Переглянулись. И сорвались с места врассыпную, как трусливые тараканы.

Я остался один. Просто стоял и смотрел в чёрную дыру, из которой не доносилось ни звука.

– Дор, – прошептал я. Потом приблизился и выдал громче. – Бро? Дор!

Ничего.

Я подошёл к самому краю, включил на телефоне фонарик, посветил им вниз. И выдохнул с облегчением. Этот придурок зацепился курткой за выпирающую арматуру.

Живой. Он, блин, живой!

Повис метрах в трёх от дна шахты, и раскачивался, как долбаный маятник. В другой ситуации я бы даже поржал над ним. Но не в тот раз.

Луч фонарика дрожал в моей руке, а я, как девчонка начал шмыгать носом, готовясь разреветься.

– Живой? – спросил сорванным голосом, чтобы точно убедиться.

– А как ты думаешь?! – донеслось снизу сдавленное. – Ким… кажется, я руку сломал.

– Сейчас. Не дёргайся там, а то свалишься, – бросил я и сорвался с места.

Пока бежал, наверное, впервые радовался этому ушлёпку мелкому. А перелом… Да фигня. Скажем отцу, что он упахался. Ну или просто Дор скажет, что мы подрались и я его сломал. Подумаешь, огребу от старика. Это ведь мелочи. Главное, что не откинулся. Могло ведь закончиться всё иначе.

Как оказалось, радовался я рано. Когда спустился – понял, что самостоятельно снять его не смогу, а ещё… из-под куртки и по его ноге стекала кровь.

– Дор. Ты как? – спросил я.

Брат поднял руку, продемонстрировав мне большой палец, поднятый вверх, но по его бледному лицу было видно, что всё очень и очень плохо.

– Мне придётся… Позвонить отцу, – выдавил я, потянувшись к карману, в котором лежал телефон.

– Тогда… тебе конец.

Я поджал губы, уже зная, что меня ждёт, и всё-таки набрал отцу.

– Илья Михайлович… – начал я.

– Папа, – перебил он меня. – Сколько раз я должен повторять, чтобы ты обращался ко мне так, будто я твой отец.

Я сглотнул вязкую слюну, что скопилась во рту, и стиснул зубы.

– Пап… Я… не усмотрел до Дорофеем.

Повисла пауза.

– Что случилось?

– Помощь нужна. Мы сейчас на заброшке. Тут… не очень далеко от дома. Дор в шахту упал. И у него кровь идёт.

Снова пауза. А потом короткие гудки.

Не знаю как, ведь я не называл отцу нашего точного местоположения, но очень скоро приехала полиция, скорая и отец, в сопровождении ещё двух мужчин.

Дора забрали и увезли на скорой. Мне задавали вопросы, на которые я отвечал не меньше тридцати минут. О том, что Дор украл деньги, влез в долги из-за онлайн-игр и про тех подростков – я не рассказал. Не стал подставлять Дора.

Полиция уехала, и я уже думал, что мы с отцом тоже наконец-то свалим из этого места. Но он посмотрел на меня, как на что-то ничтожное. Подошёл и с размаху влепил мне по роже. Затем щёлкнул пальцами и, бросив на мужчин короткий взгляд, сказал:

– Наказать.

Пока они избивали меня, отец стоял в стороне, курил и следил за процессом. Каждый раз морщился с отвращением, слыша, как из моего рта вырывался болезненный стон. И только когда я уже перестал издавать хоть какие-то звуки, он подал голос:

– Хватит.

Мужики сразу остановились.

Отец подошёл, присел около меня на корточки и выдохнул в моё лицо сигаретный дым.

– Жив?

– Жив, – эхом отозвался я.

– Согласен с тем, что ты это заслужил?

– Согласен.

– Аким… Ты ведь старше Дорофея. Так объясни мне, какого лешего ты допустил, чтобы это произошло с твоим братом? – добавил в тон стали на последних словах.

– Я виноват.

– Виноват, – повторил он. – Ты действительно чувствуешь за собой вину? Или говоришь так, лишь бы я тебя простил?

– Я виноват, – снова повторил я.

– И почему я не верю тебе?

– П-пап…

Он бросил окурок. Схватил меня за куртку и рывком поставил на ноги. А потом… В моей памяти остались лишь короткие, рваные фрагменты. Мы поднялись на этаж выше. Шахта. Толчок. Та самая арматура, на которой висел Дор. Хруст собственной плоти и костей. Пронизывающая всё тело боль. И темнота.

Это может показаться смешным. Но я действительно видел свет. Тоннеля не было. Но когда я вернулся к жизни, первое, что я увидел, открыв глаза – отвратительно яркий свет лампы и довольное лицо какого-то мужика. Это был Док.

– С днём рождения, пацан! – хохотнул он.

– Да пошёл ты, дядь, – кое-как прохрипел я в ответ.

Чертыхаюсь про себя. Глушу движок, хватаю бумажки с пассажирского сиденья и вываливаю из тачки. Захожу в клинику. Администратор меня отлично знает, поэтому на автомате улыбается и прикладывает к уху телефон. Пара коротких фраз. Всё. Док в курсе, что я здесь.

Игнорирую гардероб. Иду прямо к Доку – в верхней одежде и без бахил. Да в пизду это всё. Двигаюсь по широкому коридору, увешанному картинами Кая. Сворачиваю направо. Толкаю дверь в кабинет своего… Лечащего врача.

– Привет, – бросает он лениво. Достаёт из кармана зажигалку, перекатывает её между пальцев. – Сортировщик, ну что за манеры? В грязной одежде… грязной обуви. Ректор…

– Он хотя бы был в моей жизни, – резко обрываю его. – А ты нет.

Бросаю на стол всю пачку бумаг, что оставил мне Кай.

Блять, смотрю на него и убить готов. Все мышцы напряжены до состояния камня. Челюсти стиснуты так сильно, что, кажется, зубы раскрошатся. Но я ничего не делаю. По какой-то причине не могу просто взять и свернуть ему шею.

– Это ничего не значит, – рычу я, кивком указывая на документы.

– Абсолютно, – соглашается он.

Сука. Бесит меня этим спокойствием ещё больше. Ему реально настолько пох? Тогда какого хрена он допустил, чтобы эта никому не нужная правда вообще всплыла наружу?

– И ты… – спотыкаюсь на фразе оттого, что горло внезапно сдавило спазмом. – Запомни: ты мне не отец. Не был им. И никогда не станешь. Потому что…

– У тебя уже есть один отец, – кивает он, завершая мою фразу. – Илья Костомаров. Ректор. И немного “фермер”, – усмехается он. – Он твой отец, а не я.

“Он твой отец, а не я.”

От этих слов всё тело трещит. Каждый, сука, шрам горит огнём. Боль не просто фантомная – она реальная, как кислота, прожигает меня изнутри и разъедает каждую клетку.

Открываю рот, но больше не знаю, что ему сказать. Ни мыслей, ни слов. Вообще ничего. Поэтому молча разворачиваюсь и выхожу из кабинета, по пути набирая Доставщику.

– Да, Аким, – отзывается он после второго гудка.

– Нажрёмся?

Сортировщик

Открываю глаза и понимаю, что нахожусь не дома. А ещё в комнате лютый холод. Поворачиваю голову, замечаю, что окно открыто на проветривание. Если это сделал я, то это было не лучшей моей идеей.

Сажусь в кровати, с силой растираю лицо, но не особо помогает. Состояние дерьма так просто не соскоблить, а я именно так себя ощущаю. Опираюсь локтями о колени, утыкаюсь лбом в ладони. Морщусь. Во рту – пиздец. Скребёт по нёбу так, словно я всю ночь жевал асфальт. И бонусом к этому – отвратительная головная боль. Про тело можно даже и не заикаться.

Вчера меня знатно вынесло.

Сначала та сука Алиса, посмевшая испортить лицо моей Зайки. Мало мне было того убогого одногруппника, так ещё одна мразь решила, что может безнаказанно трогать мою девушку. Нет. Не может. Но больше всего меня бесит, что это второй случай за несколько дней. И второй хлам, который посмел приблизиться к ней. И получается, я допустил это.

А потом Кай со своей новостью, что он мой брат, а Док – отец. Мой грёбаный биологический отец, который всё это время был рядом, собирал меня по частям, штопал, смотрел, как я охереваю от этой ебучей жизни, и молчал. Сука.

В общем, меня сорвало. В хлам. Даже не помню, что вчера происходило в баре и как я оказался в доме Доставщика. В том, что это его дом – не сомневаюсь. В этой комнате на каждой горизонтальной поверхности стоят рамки с фотографиями его семьи.

А самое поганое – я вчера так и не заглянул в телефон. Не проверил геолокацию Зайки. Не написал ей. Не позвонил, чтобы услышать её голос. Просто вырубился как последняя свинья.

Сижу так несколько минут, пытаясь собрать себя по фрагментам. Потом поднимаю голову, ещё раз обвожу взглядом пространство вокруг себя. Где мой смарт? На тумбочке нет. На кровати нет. Под подушкой… нет. Сканирую глазами дальше и нахожу его на полу, на груде скомканной одежды.

Встаю. Тут же мечтаю о том, чтобы Доставщик зашёл и пристрелил меня, потому что боль в спине и рёбрах усилилась и по ощущениям – она куда хуже смерти. Подхожу, поднимаю телефон. Открываю в мессенджере контакт Ильмы, сразу пишу сообщение:

Я: С добрым утром, Зай. Как спалось? Прости, что вчера не пожелал тебе спокойной ночи. Так вышло. Но обещаю, исправлюсь.

Отправляю и только тогда вижу то, от чего внутри всё обрывается.

Ильмы не было в сети практически с того момента, как она сбежала из библиотеки.

Сразу открываю список контактов. Звоню. “Абонент временно недоступен”.

Выключила. Сука. Она выключила телефон.

В груди закипает такая ярость, что на секунду темнеет в глазах. Сжимаю пальцы в кулаки, борясь с желанием что-нибудь разнести. Но так нельзя. Тем более ребёнок Доставщика, скорее всего, в соседней комнате. А я не хочу пугать пятилетнюю девчонку. Поэтому заставляю себя дышать. Раз. Два. Три. И ещё. Раз. Два. Три.

Сначала душ. А потом найду её и ещё раз объясню, почему так делать не надо.

Под горячей водой немного отпускает. Физически чувствую себя лучше, но мысль о том, что Ильма не в сети, сидит в затылке раскалённым гвоздём. Она ведь знает, какую реакцию вызовет во мне таким поступком, а значит, намеренно провоцирует. Притом что я так стараюсь быть с ней максимально мягким. Нежным. Да я просто плюшевый рядом с ней! Так, что не так?

Выключаю воду, оборачиваю вокруг бёдер полотенце, выхожу.

– Привет.

Доставщик с видом побитой собаки трётся в проходе комнаты.

– Привет, Слав.

Странное чувство. Я у него в гостях. Но выглядит так, будто всё наоборот. Надо как-то дать ему понять, что не стоит настолько передо мной пресмыкаться.

– Аким, ты выпил сильно. И я не пустил тебя за руль…

– Твои дома? Я не напугал их?

– Дочь уже спала. А Ира удивилась, конечно… Она тебе сорбенты давала и чай с ромашкой.

– Не помню этого. Видимо, я конкретно убрался, – слегка усмехаюсь.

Замолкаем на несколько секунд

– Это я тебя так отделал? – потираю большим пальцем скулу, глядя на его – разбитую рожу. – И этого тоже, нихера не помню.

– Это случайно вышло, – тут же суетится он. – Сам виноват. Слишком близко стоял, когда ты… – осекается он не договорив.

– Что я? – поднимаю бровь.

– Избивал охранников бара.

Прикрываю глаза, зажав пальцами переносицу.

– Они хоть живые?

– Да. И, всё улажено. Ни ментов, ничего такого не было. Претензий к нам нет.

Хорошо. Потому что последнее, что мне сейчас нужно – это проблемы с полицией.

Киваю. Подхожу к кровати, беру телефон и вновь открываю, чтобы проверить в сети ли Зайка.

И я готов от счастья до потолка прыгать, видя, что она онлайн. Тут же открываю карту, чтобы проверить её геолокацию и если она дома, то я ещё успею за ней. И как-то похуй на Елену и Вадима. Всё равно они скоро узнают, что мы вместе.

Как обычно, всё тупит и загружается томительно долго. А когда это, наконец, происходит. Всё вокруг меня идёт трещинами.

Она не у себя. Она в доме, который я знаю.

– Какого хуя? – вырывается хрипом.

Смотрю на метку ещё раз, отказываясь верить в увиденное. Может, что-то заглючило? Нет. Всё верно. По этому адресу находится квартира Дорофея.

Внутри всё взрывается. Разлетается на микроскопические частицы. Я есть, но меня нет. Только чёрный пепел в груди.

Звоню Дору. Сброс. Ещё раз. Сброс. Твою мать!

Я разорву на куски эту тварь!

Звоню ей. Первый раз – сбрасывает. Второй – “Абонент временно недоступен”.

Ильма снова вырубила смарт. Или это не она?

Если Дор что-то ей сделал… Если он тронул её хоть пальцем…

– Аким, что-то случилось? – Доставщик заметно напрягается.

– Слав, где моя тачка?

– На парковке у бара осталась.

– Дай ключи от своей. А мою подгони к универу.

Он кивает, разворачивается и быстрым шагом скрывается в коридоре.

Мне требуется не больше минуты на то, чтобы одеться и вывалить из комнаты.

– Ключи, – Слава подаёт мне брелок от своего Субару. – Постараюсь в течение полутора часов пригнать твою тачку.

– Давай не задерживайся, – бросаю, зашнуровывая кроссовки. Пальцы еле заметно дрожат, но стараюсь гасить в себе нервозность.

Улавливаю боковым зрением какое-то движение. Поворачиваю голову. В конце коридора из-за угла выглядывает мелкая белокурая девчушка. Её глаза огромные, любопытные, чуть испуганные. Забавная она.

– Привет, принцесса, – стараюсь выдать улыбку. Получается криво, натянуто. Кто бы знал, как тяжело мне это даётся сейчас.

Слава дёргается, оборачивается и рявкает на дочь:

– Тая, ну-ка быстро в комнату! Не мешайся!

Она тут же скрывается, а потом хлопает дверь. Звук болезненно отдаётся у меня в висках. Грёбаное похмелье.

– А вот это ты зря, – поднимаю на него осуждающий взгляд. – Не будь отцом-уродом. Она всё запомнит. Когда-нибудь эта мелкая вырастет и лишь от тебя зависит, кем ты для неё будешь. Отцом… или просто мужиком, который жил в соседней комнате. В худшем случае – будет тебя ненавидеть.

Он открывает рот, но я продолжаю, не давая вставить слово:

– Знаю. Ты защищаешь семью. Но расслабься. Меня бояться не стоит. Ты уже мой человек, а своих я не трогаю.

Каждое слово выталкиваю с усилием, сквозь ком в горле. Потому что на мгновение я увидел в ней себя – того сопливого пиздюка, который боялся каждого шороха, каждого взгляда “отца”. И если Слава сейчас испортит отношения с ребёнком, она потом будет смотреть на него так же, как я смотрю на своего.

– Слава, ты ведь работаешь на меня? Или всё ещё на “ферму”?

– На тебя. И только потом на “ферму”.

Киваю.

– Я пошёл, – бросаю тихо, выпрямляюсь и толкаю от себя дверь.

Субару уже монотонно урчит на прогреве, поэтому я сажусь за руль и сразу же срываюсь с места.

Дорога – сплошное, блядское месиво из снега и того дерьма, которым коммунальщики щедро посыпают дороги. И конечно, именно в такие дни, на всех будто отупение нападает. Поток в пробке еле движется. Поэтому сразу сваливаю во дворы, в какие-то дебри, вдавливаю педаль в пол, периодически влетая в ямы, и каждый раз матерюсь сквозь зубы.

Каждые две-три минуты набираю Дору и Ильме. И каждый раз – безрезультатно.

Наверное, на стодесятом звонке бью ладонью по рулю, рычу, стиснув зубы, и сигналю, чтобы эти тупорылые амёбы начали шевелиться.

Спустя несколько минут вновь открываю геолокацию. Метка у Дора медленно ползёт. Так и думал, что из-за затора на дороге всру по времени.

Внимательно смотрю на маршрут и догоняю, что он едет в универ. Один? С Ильмой?

Даю себе пять секунд на принятие решения и сворачиваю в сторону универа. Тупо, но всё ещё надеюсь, что это какой-то прикол или ошибка, и моя Зайка не с ним. Может, она вчера обронила телефон, а этот придурок поднял его? Случайности ведь бывают?

И сам не верю в это.

Добираюсь первым. Сворачиваю на парковку, встаю на своём привычном месте. Утро, темно, только снег искрится под светом фонаря. Выхожу из машины, даже не заглушив двигатель. Достаю из кармана пачку, мятую, часть сигарет в ней сломаны, но я нахожу целую, достаю её и прикуриваю. Когда меня последний раз так колбасило? Даже вчера после разговора с Каем и Доком такого не было.

Затягиваюсь глубоко, тут же захожусь в кашле, выплёвывая дым в морозный воздух. Три затяжки – и сигареты нет. Тушу о сугроб, достаю следующую. И в этот момент заезжает знакомая тачка.

Замираю с сигаретой в руке. Сам не понимаю, почему стою как вкопанный и просто смотрю, как он паркуется. На тачке Дора тонировка, но свет от фонаря падает так удачно, что я вижу силуэты. Их два.

Один – Дорофей. Второй…

Второй – это ведь она. Моя Ильма. Она?

Для меня сейчас время остановилось. И только ёбаному снегу всё нипочём. Он просто падает крупными хлопьями. Покрывая асфальт белым полотном. Чистым, невинным, как моя…

Пальцы сжимаются в кулаки от одной мысли, что брат мог попользоваться ей.

Если Дор её тронул... Если она позволила... то я… убью их. Обоих.

Бросаю под ноги сигарету. Не сводя со своей цели глаз, делаю шаг назад, открываю дверь Субару, достаю из бардачка пистолет Славы и толкаю его за пояс. Глушу двигатель. Хлопаю дверью. Больше не жду – сразу двигаю в их сторону. И когда до тачки Дора остаётся пара метров, из неё выпархивает она.

Зайка.

Челюсть сводит. Внутри всё сжимается в пружину. Сам чувствую, что я на пределе. Ещё немного и рванёт.

– Доброе утро! – бросаю намеренно громко. Растягиваю губы в улыбке Джокера.

Ильма вздрагивает, резко оборачивается. Её глаза расширяются от страха.

Правильно, Зайка. Бойся. Потому что я сейчас буду очень страшным. Желание сдерживаться вышло нахер погулять.

Не даю себе залипать на ней. Перевожу взгляд на Дора, который тоже вылез из тачки. Один вдох и вот я уже перед ним. Хватаю за грудки, припечатываю к машине. В глазах темнеет от ярости.

– Я что тебе говорил?! – рычу, встряхивая его. – Ильма полностью под моим контролем! Что ты с ней сделал?! Говори, с-сука!

Дор наклоняет голову набок, поднимает брови и кладёт руки поверх моих. Пытается выглядеть расслабленным, но каждый его мускул напряжён до предела.

– Отпусти для начала, – продавливает вкрадчивым тоном.

– Аким! – Ильма тоже вцепляется в мою руку, пытается оттащить. – Отпусти его!

Даже не чувствую её прикосновений. Как мошкара. Весь фокус на брате мудаке. На его ебучей, надменной роже.

– Ты сказал, что она под твоим контролем, – говорит нарочито ленивым тоном. – Но ты не говорил, что она твоя.

Всё.

Чёрный занавес падает перед глазами. Перестаю слышать голос Ильмы, перестаю чувствовать её руки на своих, перестаю вообще что-либо соображать. Кулак летит вперёд сам. По инерции. Со всей дури, которая во мне есть.

Звук удара сочный, мокрый, охуительно приятный моему слуху. Дор запрокидывает голову, из разбитой губы брызжет кровь. Но этого мало, моя злость ни на грамм не уменьшилась. Скорее наоборот, стала только тяжелее. Ещё одним ударом, рассекаю ему скулу.

Ильма визжит. Но мне как-то плевать. И я заношу руку снова.

– Я убью тебя, мразь.

Зайка

Время растягивается, как резина. Я вижу кулак, зажатый в нём пистолет, вижу побелевшие костяшки и натянутые сухожилия. Вижу лицо Дорофея, которое сейчас встретится с ним. И тело срабатывает быстрее, чем мозг.

Не знаю, откуда во мне берётся эта смелость. Но каким-то образом умудряюсь поднырнуть и втиснуться между парнями. Зажмуриваюсь, готовясь принять удар на себя. Впиваюсь пальцами в куртку Акима на груди.

Знаю, что полная дура. Всё знаю. Но действую на чистом адреналине.

И вдруг... ничего не происходит.

Тишина. Только его тяжёлое, рваное дыхание надо мной. И моё сердце, которое колотится в горле, готовое выскочить наружу.

– Ильма, какого хуя ты творишь?! – Аким рявкает так, что меня пробирает дрожь.

Приоткрываю глаза. Поднимаю голову. Он прожигает меня взглядом, полным ярости. Его рука так и застыла в воздухе, в нескольких сантиметрах от моего лица. Если бы я влезла между ними хоть на секунду позже… Наверное, кости моей головы можно было бы потом собирать как пазл.

– Я не с ним, – говорю, стараясь звучать ровно и убедительно. – Слышишь? Мы просто… – хочу обернуться, но резко торможу себя, осознав, что Акиму это точно не понравится, ведь он считает меня своей. – Просто знакомые. Нас моя мама познакомила.

Говорю с ним так, словно пытаюсь успокоить дикого зверя. Потому что он и есть зверь. Бешеный и смертоносно-опасный.

И главное, я не могу иначе. Не допущу, чтобы из-за меня кто-то пострадал. Хватило и того, что он с моим одногруппником сделал, возможно, ещё и на Алису целится. Не знаю, даже думать об этом страшно.

Он смотрит на меня как в тумане. И может, я не права, но мне кажется, что ярость в его глазах начинает смешиваться с непониманием и даже растерянностью. Наверное, это хороший знак.

– Аким...

Медленно, очень медленно, скольжу ладонями вверх по его груди. Останавливаюсь только тогда, когда обхватываю его лицо. Поднимаюсь на носочки. И очень осторожно, почти невесомо, целую его в подбородок.

Он замирает. Весь. Даже дыхание, по моим ощущениям, останавливается.

Это работает. Смелею ещё и снова целую его. Подбородок. Уголок губ. Скула. Шея за ухом. Просто короткие касания, но я уверена, что ему это нравится. Медленно, но успокаивается.

– Пожалуйста… – шепчу, заглядывая в его серые, словно холодный бетон, глаза. – Видишь… Я с тобой…

Он, наконец, опускает руку, убирает за пояс оружие и только потом укладывает на мою талию. И даже сквозь куртку чувствую, какая у него горячая ладонь. А потом, он неожиданно отстраняется и тянет меня за собой. Но даже тогда я боюсь обернуться и посмотреть на Дорофея. Почему-то уверена, сделай я так, и Аким расценит это по-своему.

– Ак, куда ты её потащил? – доносится голос Дора со спины.

Аким даже не оборачивается. Лишь ускоряет шаг, и мне приходится почти бежать, чтобы поспевать за ним.

– Блять, Аким, успокой ты уже нервы и давай поговорим! – снова долетает голос Дора. – Не трогай Ильму.

Молчи. Просто молчи. И тогда останешься жив.

– Она твоя, Ким?

Он сжимает мою руку до лёгкой боли, но я терплю. Не хочу ещё больше его злить. Особенно теперь, когда Дорофей подлил масла в огонь.

– Моя, – роняет негромко. – Полностью.

Внутри вспыхивает протест, но тут же гаснет, как только он скользит ладонью ниже и переплетает наши пальцы.

Заходим в универ, пролетаем мимо гардероба, даже не остановившись, чтобы снять верхнюю одежду. Идём по знакомым коридорам, и я узнаю маршрут. Не могу удержаться от усмешки. Видимо, у меня уже нервы сдают, если я нахожу в этой ситуации хоть что-то весёлое.

– Снова в библиотеку?

Мой сарказм оставляет в игноре, только воздух тянет так, что ноздри раздуваются как у быка. И резко сворачивает к лестнице, опалив меня острым, предупреждающим взглядом, который я расцениваю как: “Заткни свой рот”.

Но на удивление мы идём к библиотеке, а поднимаемся выше.

Третий этаж, длинный коридор, тяжёлые двери. И когда я вижу табличку с фамилией и именем, то понимаю, куда мы пришли. Кабинет ректора. Костомаров Илья Михайлович.

– Зачем мы сюда пришли? – хмурю брови, машинально тяну руку на себя.

Он что, хочет пожаловаться ректору, что его сын подвёз девушку до университета? Или что? В любом случае какой-то бред… Да и что такого в том, что Дорофей меня подвёз? Он ведь не в духовной семинарии учится.

Ожидаемо мой вопрос остаётся без ответа. Аким толкает дверь, и мы входим внутрь.

Секретарь отрывает взгляд от монитора и тут же вытягивается по струнке, заметив нас.

– Света, выйди, – бросает он приказным тоном.

Глаза девушки округляются. Но не от удивления, а скорее от страха.

– Н-но... – она переводит взгляд на меня, будто ища поддержки. – Илья Михайлович будет только после обеда.

– Знаю. Поэтому и пришёл, – выдыхает он. – Выйди.

Она снова открывает рот. Потом закрывает. Глаза бегают от меня к нему и обратно.

– Меня уволят, – выдавливает она. – Нельзя. В отсутствие Ильи Михайловича в кабинет входить запрещено.

Аким наклоняет голову, и в его голосе появляются такие нотки, что у меня мороз по коже идёт.

– Кому нельзя? Мне?

Девушка поджимает губы и опускает взгляд. Молчит. И мне искренне становится её жаль. А ещё я совершенно ничего не понимаю. Как какой-то студент может так разговаривать с секретарём ректора. Да и в целом вламываться в его кабинет, как к себе домой.

– Свали, блять, уже! И без моего звонка, чтобы нос сюда не совала, ясно?

Она быстро встаёт с кресла, дрожащими руками вытаскивает из выдвижного ящика ключ и кладёт его на край стола. Подхватывает сумочку, обходит стол и пулей вылетает из кабинета.

Мне показалось или она заплакала?

Дверь закрывается с тихим щелчком. И только тогда я понимаю, что осталась с ним одна. Страх накатывает волной, но я даже дёрнуться не успеваю, как он вцепляется в моё запястье, чтобы лишить возможности сбежать.

Мы подходим к столу. Он забирает ключ и сразу тянет меня ко второй двери.

Зайка

Кабинет ректора удивляет. Потому что скорее напоминает кабинет какого-то министра. Всё слишком дорого. И почему-то мне кажется, что это не копии. Настоящее дерево, натуральная кожа и власть, разлитая в воздухе, словно табачный дым. По центру стоит массивный стол, с креслом. За ним на стене – портрет мужчины с холодными, пронзительными глазами. Он смотрит прямо на меня, и от этого взгляда хочется вжаться в пол, стать ниже, а лучше вообще исчезнуть. Особенно, учитывая тот факт, что мы вломились сюда в его отсутствие. Перед столом два офисных кожаных кресла. А в углу около книжного шкафа стоит чёрный кожаный диван.

“Вот и всё. Птичка в клетке”, – проносится в моей голове, как только за спиной слышу щелчок замка на двери.

Аким обходит меня по дуге, встаёт напротив. Снимает с меня куртку, шапку, потом с себя. Небрежно бросает всё на пол. Одну руку кладёт на плечо, второй цепляет мой подбородок, вынуждая поднять на него лицо.

Не сопротивляюсь, понимая всю бесполезность этого – он всё равно сделает так, как ему надо. Смотрю в глаза. Пытаюсь прочитать его взгляд – и не могу. Там ничего нет. Пустота. Холодная, серая, как зима за окном. Озноб от него пробирает, и страх клубится в желудке.

– Рассказывай, – роняет тихо.

– Что я должна тебе рассказать? – голос предательски срывается, хоть и стараюсь держаться. Но рядом с ним не получается.

– Всё. С момента, как мы вчера расстались. Куда пошла, когда встретила Дора и как… – он делает глубокий вдох. Затем медленно выдыхает. Видно, что пытается справиться с эмоциями. – Как ты оказалась у него?

Тело покрывается липкой плёнкой пота от его тона. Она говорит так, словно обвиняет меня в чём-то… чего совершенно не было. Сглатываю, борясь с желанием закашляться оттого, что спазм из желудка поднялся к горлу и перекрыл доступ воздуха.

– Я не обяза...

– Ильма, – чуть сильнее сжимает мой подбородок. – Жду полный и честный рассказ. Поверь, я умею доставать из людей информацию даже тогда, когда они не хотят ей делиться. Но тебя я просто прошу.

Закусываю губу. Мотаю головой. Нет. Не могу. Если скажу, что провела ночь в квартире Дора, он ведь не поверит, что его самого там не было, что он просто привез меня и сразу же уехал. Аким надумает себе всякого, и... Он убьёт его.

Убьёт!

Зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Дура. Какая же я тупая, безмозглая дура! Я просто подставила его под удар. Своими руками.

– Аким... – голос дрожит, но я заставляю себя посмотреть ему в глаза. – Пожалуйста, не трогай его. Вы же... Вы ведь знаете друг друга, так? Друзья?

Он медленно качает головой.

– Знакомые? – не унимаюсь я.

Снова качает.

– Чёрт, да прекрати так себя вести! Ты ведь понимаешь, о чём я говорю! – перехожу на крик. Нервы рядом с ним не выдерживают. – Не смей его трогать! Ты слышишь?! Не лезь к Дорофею, вообще ни к кому из-из за меня больше не лезь! Хватит! Ты, ненормальный придурок!

Дёргаю головой, чтобы освободиться из захвата. Толкаю его в грудь. Раз. Второй. Сжимаю кулаки, по щекам текут слёзы, но мне плевать. На третьем толчке он перехватывает мои руки. Резко. Жёстко. Одним движением разворачивает и толчком в спину направляет вперёд.

Останавливаюсь прямо напротив дивана. Стою, смотрю на эту кожаную громадину. Обхватываю себя руками, словно пытаясь защититься от всего вокруг. Слёзы катятся сами – крупные, горячие. Тихо всхлипываю и быстро смахиваю слёзы тыльной стороной ладони.

Внезапно во мне что-то переворачивается.

Нет Ильма, прекрати разматывать сопли. Хватит.

Резко разворачиваюсь, задираю голову. Прожигаю его взглядом.

– Ну? Что ты хочешь от меня? Чего тебе надо? Забрать меня себе? Забирай! Трахнуть? Ну так, вперёд! Давай уже сделаем это!

Аким поднимает бровь вверх, но молчит, только руки на груди складывает и ждёт, что я скажу дальше.

Я забавляю его?

Сколько же в нём надменности. Наверное, именно из-за этого меня разматывает окончательно.

– Давай, – выплёвываю с ядовитыми нотами. – Чего ты ждёшь? Действуй. Или тебе помочь надо?

Цепляю край своей рубашки, расстёгиваю две верхние пуговицы, а потом тяну вверх вместе с жилеткой. Скидываю их на пол.

– Нравится? Тебе же это нравится, да?

Завожу за спину руку. Одно лёгкое, машинальное движение рукой и крючки вырываются из петель. Бюстгальтер тоже летит на пол.

– Ну что ты не наслаждаешься этим видом, а? Тебе не нравится моя грудь? Ох, прости, ты, видимо, думал, что у меня размер больше, но нет, всего лишь двоечка.

Мы стоим друг напротив друга. Не двигаемся. Только глаза бегают из одного зрачка в другой.

И неожиданно сквозь адреналин пробивается странная мысль: он может убить любого, но меня… меня он не тронет. Нет. Не так. Не убьёт. Он не сделает мне ничего, потому что, чёрт возьми, помешан на мне. Это знание приходит откуда-то изнутри, и почему-то я уверена: это правда.

И я не понимаю, кого из нас выносит первым. Но в следующую секунду он уже сгребает меня в охапку, и его губы врезаются в мои.

Это не поцелуй. Это что-то грубое, жадное, беспощадное, с привкусом крови и соли. Он врывается языком, переплетает с моим, шарит во рту, заполняет собой, своим вкусом до отказа.

Я впиваюсь ногтями в его предплечья до красных отметин. Он недовольно рычит мне в губы, но не останавливается, не прекращает терзать их.

А потом мы падаем на диван.

Аким расстёгивает юбку, снимает её с меня, и не глядя, швыряет в сторону. Колготки вместе с трусами летят вслед за ней.

Я больше не вижу, не понимаю, не контролирую ничего. Всё размывается, будто в тумане.

Смеюсь.

Господи, я реально смеюсь. Громко, истерично, как слетевшая с катушек.

Да, так и есть. Я окончательно поехала головой.

Он останавливается, смотрит на меня изучающе, как на новую игрушку, которую он только что купил в магазине, принёс домой и распаковал. Он явно не ожидал от меня такого поведения.

– Дикая.

– Кто бы говорил, – давлю сквозь смех.

Но всё моё веселье лишь снаружи, а внутри...

Ненавижу себя. Презираю. Сама себе отвратительна. Потому что внизу живота уже клубится эта постыдная похоть. Телу плевать на мои чувства. По какой-то причине ему нравится… ОН. А ещё оно помнит библиотеку, его руки, корешок проклятой книги. И вспыхивает так, что моё персональное чудовище это видит.

Его губы кривятся. Мне даже кажется, что он хочет улыбнуться, но не позволяет себе этого. Значит, ещё зол.

Отлично. Я тоже зла на него. И у меня поводов куда больше.

Аким выпрямляется, стягивает с себя толстовку, расстёгивает ремень, пуговицу на джинсах, молнию…

И снова щелчок в моей голове.

– Чёрт! – вскрикиваю, глядя на внушительный бугор, скрытый боксерами. – Нет… – повторяю тише.

Пытаюсь дёрнуться, но Аким нависает сверху, коленом раздвигая мои ноги, вклинивается между ними. Потом впечатывает моё плечо в диван, наклоняется к лицу. Говорит в самое ухо, горячо и хрипло:

– Ты моя, Иль. И только моя. Хватит пытаться убежать

– Я…

Он не даёт договорить, накрывает мой рот ладонью, обрывая слова на вдохе. Я резко дёргаюсь, пытаюсь оттолкнуть его, но он только сильнее вжимает меня в диван. Кожа подо мной скрипит, воздух выбивает из лёгких, и на секунду становится по-настоящему страшно.

– Идеальная моя, – хрипит, практически переходя на шёпот. Смещает ладонь на шею. Не душит, просто держит, фиксирует. Толкается бёдрами. Упирается в меня.

Вот и всё.

В памяти всплывают слова Анфисы: “Не знаю, какой придурок возвёл первый раз во что-то особенное. Нет в нём никакой магии. Одна нервотрёпка, неловкость, боль и разочарование. Так какая, на хер, разница, кто будет первым? По факту – никакой.”

Верно.

Плевать, кто будет моим первым. Если так подумать, я вообще хотела лишиться девственности с первым встречным на какой-то тусовке. С тем, кто отвратительно вонял горьким парфюмом и совершенно не нравился мне. А этот… Звучит ещё ужаснее, но если бы я не знала, кем является Аким, то, вероятнее всего, он бы мне понравился.

“А он тебе не нравится?” – слышу внутреннюю усмешку.

Нет!

Но… Лучше это сделает он, чем рано или поздно меня выловит мой ублюдочный отчим и сделает то, о чём он так давно грезит.

Пропускаю между нами руки, укладываю на его груди.

– У меня с… Дором, ничего не было. Мне просто некуда было пойти, – слетает с моих губ раньше, чем я успеваю подумать, что это будет звучать, как оправдание. – Ким… Правда. Не трогай его, – сглатываю с трудом слюну, перед тем как сделать контрольный выстрел. – Я… твоя.

Первый толчок простреливает тело острой, рвущей болью. Я громко вскрикиваю, но тут же стискиваю челюсти. В глазах темнеет и кажется, что я сейчас просто потеряю сознание.

Аким замирает. Резко отрывает руку от моей шеи, смотрит в глаза. И я вижу, как в его зрачках что-то меняется. Он понял. Почувствовал. Знает, что он у меня…

Первый.

– Зайка…

Вот и всё, что слетает с его губ. Удивительно. С того момента, как он увидел меня с Дорофеем – избегал этого дурацкого прозвища, называя меня только по имени. А теперь снова назвал им. И я не могу объяснить то, что со мной происходит, но почему-то в груди от этого слова и тона, которым он говорит – разливается тепло.

Зайка. Снова.

Аким не говорит больше ни слова. И нет, он не останавливается, чтобы дать мне передышку или вовсе отпустить. Он двигается во мне дальше. Просто будто бы иначе, не так, как он бы хотел, а мягче, спокойнее, осторожнее.

Покрывает каждый сантиметр моего лица поцелуями. Гладит, заласкивает, успокаивает. И каким-то образом, это работает. Боль притупляется, стихает, уступая место странному, тягучему ощущению. По-своему приятному.

И я не сразу понимаю, что в какой-то момент сама подстраиваюсь под его ритм, двигая бёдрами, чтобы принять его глубже.

Аким опускает голову, ловит губами вершинку на моей груди – втягивает, прикусывает, выбивает из меня стон и заставляет прогнуться в спине.

– К-ким… – упираюсь ладонью в его голову, пытаясь отодвинуть, чтобы он перестал это делать со мной.

Не хочу. Я не хочу, чтобы мне нравилось. Чтобы мне было приятно. Так не должно быть.

“Ты в этом уверена?” – вопрос сам собой всплывает в сознании.

Он отстраняется, но только лишь для того, чтобы пропустить между нашими телами руку и найти маленький, набухший и очень чувствительный бугорок. А потом начинает поглаживать его большим пальцем, запуская в меня разряды электричества.

– Давай моя девочка… – выдыхает, почти рыча.

Мотаю головой. И тогда он делает резкий толчок, входя в меня на всю длину. Замирает. А затем медленно выходит. И это оказывается настоящим мучением. Я чувствую его размер, рельеф, и даже то, что одна венка пульсирует. А когда думаю о том, какой он твёрдый и насколько же он большой – мышцы моего лона непроизвольно напрягаются ещё сильнее.

– Аким… – его имя снова срывается с губ, но на этот раз, почти умоляюще.

Мотает головой, давая понять, что не будет меня слушать. Потому что мои слова – пыль, а вот тело, говорит куда красноречивее и убедительнее. Его он и слушает. Ускоряется. Движения уже не такие осторожные, а кабинет ректора заполняют влажные, пошлые звуки и наши тихие стоны.

Я ужасна. Сама, по своей воле отдалась настоящему монстру. И даже получаю удовольствие от того, что он со мной делает. Удовольствие на грани ментальной боли от того, что предаю себя.

Словно услышав мои мысли, он быстрее растирает и надавливает на то место, где уже невыносимо горит. Чувствую, как внутри нарастает огненный шар. Всё сжимается, и меня охватывает паника, потому что я совершенно не понимаю, что со мной происходит.

– Кончай, – приказывает он хрипло. – Кончи на мне, Зайка.

Тело срывается с тормозов, разум растворяется в волнах удовольствия, и я трещу, ломаюсь на куски, дрожа всем телом. Пульс в висках бьёт быстрее, губы дрожат, поскуливаю, а пальцы бессильно цепляются за его плечи, чтобы хоть как-то удержать себя. Я хочу прижаться к нему так, чтобы слиться в одно целое… Но не стану. Это неправильно. Сдерживаюсь, закусываю нижнюю губу, чтобы боль меня отрезвила.

Слабая. Глупая. Сдавшаяся полностью.

Аким делает ещё несколько толчков, затем на несколько секунд вжимается в меня до предела, становится ещё твёрже, если это вообще возможно. А в следующую секунду выходит и изливается мне на живот.

Секунды длятся вечностью. Мы не двигаемся. Смотрим друг другу в глаза. Темные. В которых отражается лишь тусклый свет настольной лампы.

А потом он тянется, утыкается лбом в мой лоб.

Дышим одним воздухом. Мы. Пот. И уникальный новый запах. Наверное, именно его и называют – запах секса.

– Моя, – шепчет он, как факт. – Полностью.

Проводит пальцем по моей щеке, стирая мокрую дорожку.

– Теперь я точно никуда тебя не отпущу.

Сортировщик

Смотрю на самую чистую и идеальную в этом мире девушку. И не верю, что именно я, тот ублюдок, который оставил на ней первый след. Я нарушил её невинность.

Так, значит, она не врала мне. Моя Зайка действительно была девственницей.

Охренеть.

Не выпускаю наружу эмоции. Внутри разве что не танцую от счастья. Даже бешусь на неё меньше за то, что она была с Дором. Всё равно зол, но однозначно – меньше.

Меня сейчас рвёт на части сразу в разные стороны. Одна половина хочет схватить её, прижать к себе так, чтобы она больше никуда не ушла. Просто стоять, уткнувшись лицом в её волосы, дышать ей, а потом увезти к себе и больше не отпускать от себя ни на шаг.

А вторая половина, которая привыкла всё портить, ещё помнит про Дора. Про то, как она была рядом с ним. Как вышла из его машины. Сука, она была у него! Спала в его квартире, на его постели.

Смотрю на неё. На её лицо. На растерянные глаза. На губы, которые она нервно прикусывает, будто ждёт, что я сейчас скажу что-нибудь… плохое.

Она боится.

Сжимаю зубы, чтобы из меня не полезло всё дерьмо, что рвётся наружу. Не сейчас. Позже, узнаю всё подробнее.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю на хриплых нотах.

– Слезь с меня, – мгновенно ощетинивается.

Поднимаю бровь, наклонив голову набок.

– Ответь. Как ты?

Вижу, как её лицо становится пунцово-красным и она отводит взгляд в сторону.

– Было больно. У тебя… там не маленький… совсем. Так к чему эти вопросы? – возвращает внимание ко мне.

Еле сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться на её “... не маленький”.

– Так, а если по шкале от одного до десяти?

– Что?

– Боль, а ты про что подумала?

Зайка округляет глаза, но потом видит, что я абсолютно серьёзен и гасит своё возмущение.

Мне нужен её долбанный ответ. Потому что если я был слишком груб и что-то сделал не так, то отвезу её в клинику к Доку.

– Сначала на семь, потом опустилась до тройки, – бурчит недовольно. – Слезь уже с меня.

Поднимаюсь. Подхожу к столу отца, достаю из выдвижного ящика упаковку салфеток, а когда разворачиваюсь – Зайка уже мечется по кабинету, собирая свою одежду.

Выдёргиваю из пачки сразу горсть салфеток. В этой тишине бумага шуршит слишком громко. Пальцы всё ещё чуть подрагивают, но я заставляю их слушаться. Делаю шаг к ней.

– Стой.

Зайка дёргается, но я успеваю перехватить её запястье быстрее, чем она отскочит. Её шелковистая кожа обжигает ладонь. Тяну к себе. Она врезается в меня плечом, всем телом пытается оттолкнуться, но я быстро обхватываю её за талию второй рукой и прижимаю так плотно, что между нами не остаётся ни миллиметра воздуха.

– Не трепыхайся, – говорю тихо, но вкрадчиво.

Она перестаёт сопротивляться, но ожидаемо, напряжена до состояния камня. Чувствую, как её сердце бьётся в мою грудь – быстро, панически, готовое в любую секунду вырваться из её тела.

Опускаю руку с салфетками вниз. Медленно. Даю ей осознать, что сейчас произойдёт. Она вся сжимается, бёдра инстинктивно пытается сдвинуть, но я не позволяю. Осторожно касаюсь пальцами её кожи между ног. Аккуратно стираю следы нашего безумства, круговыми движениями, стараясь не причинить боль.

Зайка буквально задыхаться от этих простых манипуляций. Её дыхание ломается, становясь частым, из-за чего грудь быстро вздымается и опадает.

– Чш-ш… – шепчу прямо в её висок, почти касаясь губами. – Не шугайся, маленькая. Я же не обижаю тебя, – давлю, хотя понимаю, что уже это сделал. Причинил ей боль. Но этого больше не повториться. В следующий раз не будет такого дискомфорта. По крайней мере, такого сильного.

Другой раз…

Скорей бы.

Свободной рукой заправляю выбившуюся прядь ей за ухо. Волосы мягкие, ещё влажные у виска от пота. Задерживаюсь в этом месте, чувствуя, как под тонкой кожей бьётся жилка. Хочу провести по ней языком, поцеловать, но вместо этого просто опускаю ладонь.

Хочу взять руку. Переплести пальцы. Сука, да она нужна мне буквально как воздух. Но как только я касаюсь её пальцев своими – она вздрагивает всем телом, как от удара электричеством.

– Нет! Не трожь меня!

Иль вырывается так яростно, что я на секунду теряю равновесие. Она отскакивает назад, спотыкается о край ковра, чуть не падает. Глаза огромные, зрачки чёрные, как бездна – в них плещется чистый, животный страх.

Внутри меня мгновенно всё переворачивается, и что-то с хрустом ломается. Кажется, что это сердце. Ощущение, будто его просто разломили пополам, словно яблоко.

Какого хуя?

Гнев поднимается горячей волной. От груди, к горлу, к вискам, заливая бурлящей кровью. Хочется схватить её за шею. Прижать к стене. Заставить посмотреть мне в глаза и объяснить, какого хера она так себя ведёт, ведь я точно не угроза для неё.

Но я стою. Дышу через нос. Заставляю себя не двигаться.

Она лихорадочно вытягивает из вороха своей одежды бюстгальтер. Пытается застегнуть, но не попадает крючком в застёжку. Психует. Пробует снова. И снова.

– Блять, Ильма, – не вывожу этого пиздеца, приближаюсь, убираю её руки. На грудь намеренно не смотрю, чтобы не усугублять ещё больше этот треш. – Я сам застегну.

Она трясётся как осиновый лист, но мне плевать. Накидываю лямки на её плечи, разворачиваю к себе спиной и застёгиваю лиф.

– Готово, – бросаю слишком резко.

Цепляю с подлокотника дивана трусы. Обхожу. Встаю перед Зайкой на колени и поднимаю исподлобья взгляд.

Она смотрит на меня чуть ли не с ненавистью, но всё равно толкает в пройму ногу, затем вторую. Натягиваю на её бёдра бельё и не удержавшись, а может, специально, чтобы выбесить ещё больше – коротко целую между складочек.

– Псих! – вспыхивает мгновенно.

– Спасибо. Но ты говорила это раз сто. Уже как-то не колышет. И вообще... Привыкай к этому.

Беру колготки, собираю их гормошкой на пальцы и снова поднимаю взгляд.

– Зай…

– Нам надо как можно скорее уходить, – сразу перебивает, толкая стопу в капрон. – Если вернётся ректор… нас отчислят. Мою маму уволят. И вообще… как ты додумался сюда притащиться? Ещё и по его шкафам шарился, как какой-то воришка.

– Я просто знал, что он сегодня не появится и здесь будет самое спокойное место.

– Если секретарь всё расскажет – будет скандал. Ты её чем-то шантажируешь? Почему она тебя послушалась?

Достаю из-под дивана пистолет. Встаю, дёргаю свой шмот и не торопясь натягиваю его.

– Он мой отец.

Зайка застывает на мне взглядом.

Не ожидала?

Сюрприз.

– Что… – шёпот почти беззвучный. – Что ты сказал?

Пожимаю плечами. Типа это ничего не значит. И кстати, так и есть.

– Ректор – мой отец. Ты прекрасно это слышала.

Пауза затягивается. Она всё также не шевелится, переваривая информацию. Так и вижу, как она пытается собрать в мыслях кусочки пазла, который только что развалился у неё в голове. А потом до неё доходит.

Медленно тяну уголок рта вверх. Улыбка выходит кривой, но уж какая есть.

– Да. Дор – мой младший братишка. Который ещё опиздюлится за то, что подошёл к тебе.

Зайка смотрит на меня так, будто я только что перевернул её реальность вверх дном.

Мне это нравится.

Подхожу к ней ближе, цепляю за руку и тяну к выходу.

– Ну всё. Теперь ты в курсе. Но можно познакомиться ещё раз. Я Аким Костомаров. Сын ректора – Ильи Михайловича Костомарова и старший брат Дора. А теперь, моя Зайка, мы едем домой.

Зайка

– Я хочу, чтобы ты запомнила один важный момент, – говорит Аким, пока мы идём по коридору. – Никто, кроме меня, не может к тебе прикасаться. Ты моя. Каждой клеточкой.

– Я не какая-то вещь, чтобы принадлежать кому-то.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Ты моя женщина, Зайчонок.

– Знаешь, ты ведёшь себя как первобытный узурпатор, – фыркаю, прожигая взглядом его затылок. – Ты меня не желаешь спросить для начала – хочу ли я вообще быть “твоей женщиной”, как ты выразился.

Он не отвечает. Просто идёт вперёд, чуть сжимая моё запястье. Не больно – но так, что я чувствую: вырваться не получится, даже если очень захочу.

Странно. После всего, что было в кабинете… после того, как он оставил на мне свой след, заклеймил меня собой – мы просто идём по университету, будто ничего не произошло.

И самое дикое – только сейчас понимаю, что я не жалею, хотя ещё несколько минут назад ненавидела себя.

Наверное это от того, что теперь я окончательно поняла смысл слов Анфисы. Это правда. Нет в первом разе никакой магии. Есть боль, страх, растерянность и непонимание, что происходит с твоим телом. А ещё есть он. Парень, который взял меня грубо, на подрыве эмоций, но сразу стал нежнее, как только понял, что он у меня первый. И значит ли это, что он не совсем чудовище и что-то человеческое в нём тоже есть? Значит ли это, что он не до конца сломан? Или это просто другая грань того же безумия?

Аким. Костомаров.

Сын Ректора.

Брат Дорофея.

Как это вообще возможно? А главное, знает ли его семья, кем он является? Смотрю на него, и мир вокруг плывёт. Я останавливаюсь как вкопанная.

– Ким… – голос срывается.

Он оборачивается, приподнимает бровь.

– Это всё правда? Дорофей и Илья Михайлович…

Он кивает медленно, не отводя взгляда.

– Моя семья, да, – подтверждает он. – Приёмная…

Поджимаю губы. Даю себе несколько секунд, чтобы хоть немного успокоить вновь разбушевавшийся пульс.

– Куда мы идём?

– У тебя привычка спрашивать все по два раза? – усмехается он. – Домой. Мы поедем ко мне домой.

Сердце подпрыгивает к горлу. И я снова сопротивляюсь.

– Что? Нет.

– Что значит “нет”? – он заметно напрягается, смотрит на меня в упор.

– Я не поеду к тебе. Даже не мечтай.

Он делает шаг назад. Упирается спиной в стену, толкает руки в карманы джинсов.

– Я и не мечтаю, Иль. Это уже факт.

Душит, даже не касаясь меня. Ему и не надо – он одними словами умеет это делать.

– Ты правда болен, – выплёвываю со злостью. – Для тебя вообще существует хоть что-то, кроме твоих хотелок и решений? Ты не думал о том, что у меня есть свой дом, в котором я уже живу? По-твоему, я должна просто всё бросить и в один день по щелчку пальцев, переехать куда-то?

– Не куда-то, а ко мне.

– Да с чего ради?! Кто ты мне, чтобы я переезжала!

Он смотрит на меня так, словно я говорю на иностранном языке. И он не понимает, о чём речь. Потом отталкивается от стены, быстро сокращает расстояние и, глядя на меня сверху вниз, говорит:

– Первое, тогда какого, мать твою, хера ты делала у моего брата в квартире? Ты сама сказала: тебе некуда было пойти. Так? И второе, я твоё настоящее и будущее.

Замираю, не зная, что ему на это ответить.

Аким не торопит. Просто стоит и ждёт.

Тяну время. Смотрю на пол, на свои ботинки, на грязные, мокрые разводы, ища там ответы. Но их там нет. Всё решено – не мной. И против этого бунтует моё нутро.

Хочется развернуться и уйти. Куда угодно. На улицу. В никуда. Но я стою. Потому что, правда, простая и мерзкая: идти мне некуда. И от этого чувствую себя загнанной в угол в комнате без окон и дверей.

Я ещё вчера для себя решила, что не вернусь в тот адок, который называется домом. Скорее я буду жить на чердаке с голубями в коробке из-под холодильника, чем там, где меня ждёт ублюдочный отчим.

Поднимаю глаза.

– Мне надо поговорить с мамой, – говорю так тихо, что сама себя едва слышу.

– Без проблем, – сразу отвечает он. – Давай зайдём к Елене, поговорим. Я всё расскажу о нас. Не думаю, что она будет против. Тем более меня.

По телу прокатывается обжигающая волна. Меня бросает то в жар, то холод. Кожа покрывается липкой плёнкой пота, и я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.

Он знает о моей семье всё. Он уже говорил это. Но тогда я не понимала масштаба. А теперь понимаю. Он не просто следил за мной. Он изучил меня. Каждую деталь. Каждого человека рядом. И маму.

Что если он через неё решит давить. Меня он не тронет, но что мешает навредить моей маме, чтобы оказать на меня давление. Прогнуть. Сломать окончательно.

Не позволю.

– Идём, – киваю, стараясь, чтобы голос не дрожал. Вот ещё. Я не собираюсь показывать ему свой страх. – Но предупреждаю, мама может быть не в настроении.

Он коротко усмехается, будто это вообще не фактор.

– Не волнуйся, Зайка. Я умею располагать к себе людей.

Чуть не смеюсь. Это он сейчас так пошутил? Окей, я оценила.

Располагает. Да он просто прокатывается прессом, а потом пересобрает под себя любого человека.

Переходим в соседнее крыло, спускаемся на второй этаж и останавливаемся перед бухгалтерией.

– Зай, минуту подожди здесь.

– Что? Нет!

Он оборачивается, смотрит подавляюще, что, кажется, я даже ростом меньше становлюсь. А потом тянется и целует меня в макушку.

– Я ничего ей не сделаю. Жди.

И скрывается за дверью. А я и правда жду.

Спустя несколько минут Аким выходит вместе с моей мамой. Конечно, недовольной. Другого я и не ожидала.

– Ильма, за твой поступок… – тут же вспыхивает она. – Я до сих пор в шоке, что ты отключила телефон и даже не позвонила мне. Я готова была бежать в полицию! Спасибо Дорофею, что вечером он сам мне позвонил и сообщил, что с тобой всё в порядке, – выдыхает она. – Я не понимаю, что на тебя нашло… Почему…

– Елена, – Аким не повышает голос, но смотрит на неё таким взглядом, что она сразу поджимает губы. – Может, вы не будете отчитывать взрослую дочь?

Глаза мамы расширяются от удивления. И на мгновение она даже теряется, не зная, что ответить, и Аким пользуется этим.

– Я уже обсудил с вами все, но проговорю ещё раз. Я и Ильма – вместе. И она переезжает ко мне. Сегодня.

Тишина режет уши. А у меня желудок каменеет.

– Но как… – она переводит взгляд на меня. – Ильма. Я думала, что у тебя с…

– Мам, – резко перебиваю её, догадавшись, что она скажет дальше. – Аким мой парень. Я переезжаю к нему. И точка.

У неё в глазах мелькает тысяча мыслей сразу. Осуждение. Растерянность. Злость. Она складывает вместе ладони, утыкается в них носом. Отходит от нас. Нарезает пару кругов, о чём-то размышляя.

Аким подходит ко мне, чуть наклоняется и шепчет на ухо:

– Зай, что с ней?

– Она в шоке, – шуршу в ответ.

– Надолго? Ты же её лучше знаешь.

– Да? А мне кажется, это ты уже лучше меня обо мне и моём окружении всё знаешь.

Замечаю, как он тянется ко мне и машинально вжимаю ладонь в его губы.

– Ты совсем с ума сошёл? Тут же мама!

На секунду в его глазах мелькает недовольство, но исчезает так же быстро, как и появилась.

– Тогда поторопи её. Я заебался стоять и ждать, пока у неё система загрузится. Она была более спокойной… Пока не увидела тебя.

Обхожу его. Набираю полную грудь воздуха. Выдыхаю. Касаюсь маминого плеча.

– Мам, ну что не так?

Она оборачивается, косится на Акима и практически еле слышно шепчет:

– Ильма, почему не Дорофей? Ну что у тебя со вкусом? Тот мальчик ведь лучше.

Её слова летят в лицо кислотой, которая тут же разъедает меня. Что? Серьёзно? И это она говорит мне за вкус?

Ким может, и не самый хороший человек для этого мира, но… в отличие от маминого муженька – он ни разу не причинил мне реальной физической боли. И пусть это странно, но её поведение сейчас только злит.

– Всё, мам, нам пора ехать. Пары сегодня пропущу. Всё равно не будет ничего важного, – говорю нейтральным тоном, обнимаю, мажу по её щеке губами и отрываюсь. – Позвоню потом.

– Ильма… – её голос врезается в спину.

Сжимаю пальцы в кулаки. Подхожу к Акиму. Сомневаюсь в том, что я собираюсь сделать и всё же… сама протягиваю ему руку.

– Едем.

Зайка

– Слав, меня ждать не обязательно было, – говорит Аким на ходу.

Мы подходим к высокому, светловолосому мужчине, на вид которому около тридцати пяти лет. Что сразу бросается в глаза – это большой шрам от уха до подбородка. А ещё его глаза. Голубые, но такие светлые, что больше напоминают осколки бутылочного стекла.

У меня от него кровь в жилах стынет.

– Я толком не понял них… – его взгляд останавливается на мне. Всего на пару секунд, не дольше. После чего он откашливается в кулак. – Подумал, мало ли, может, моя помощь нужна.

И снова. Короткий взгляд на меня и сразу на Акима.

– Знакомься. Ильма. Если потребуется… Её как зеницу ока, понял?

Мужчина преданно кивает и выдаёт, что-то похожее на улыбку.

– Вячеслав, но можно просто Слава.

Понятия не умею, как правильно себя вести в такие моменты, тем более рядом с Акимом и его непонятным для меня характером. Но в итоге я тоже делаю шаг и протягиваю мужчине руку.

Не знаю почему.

– Приятно познакомиться.

Я уже предвижу реакцию. И она не заставляет себя ждать. Сначала Вячеслав бросает взгляд на моего узурпатора, и только когда тот едва заметно кивает – пожимает мне руку.

– Вы каждое своё действие так согласовываете? – не могу удержаться от сарказма.

И тут же мне на поясницу ложится рука Акима. А Вячеслав улыбается уже искренне.

– Нет, не каждое. А только то, что касается тебя.

Фыркаю и сразу же отворачиваюсь.

– Иль, садись в машину. Мне кое-что нужно обсудить со Славой.

– Для моего “хозяина” ты сейчас говоришь так, будто оправдываешься.

Он одаривает меня настолько тёмным взглядом, что я сразу прикусываю язык, обхожу его и занимаю пассажирское место.

Сижу. Осматриваюсь. Ощущение, что я преступница, которую сейчас под конвоем повезут в исправительную колонию.

Правда на контрасте внутренним ощущениям другое... Двигатель монотонно урчит, в салоне тепло. Даже музыка тихо играет.

Через какое-то время дверь водителя открывается. Аким скользит на сиденье, и машина чуть проседает под его весом. Он не смотрит на меня – пристёгивается, заводит двигатель, выруливает с парковки.

Молчим.

Пальцы сжимаю на коленях так сильно, что костяшки белеют. Смотрю в окно на высокие сугробы, за которыми даже тротуар не видно.

– Что это играет? – спрашиваю, не поворачиваясь.

– Bob Moses. Нравится?

Боковым зрением вижу, что он бросает на меня взгляд, потом снова возвращает внимание к дороге.

– Расслабься, – говорит тихо.

– Я расслаблена.

– Ты сжимаешься так, как будто я тебя везу на казнь.

– А разве нет?

Он усмехается. Но выходит, безрадостно. И сильнее нажимает на газ.

Сначала я не понимаю, куда мы едем. Просто смотрю на знакомые улицы, которые постепенно сменяются менее знакомыми, а потом и вовсе не знакомыми. Город остаётся позади. Фонарей становится меньше. Дорога уже не такая широкая, и по бокам вместо домов – тёмные силуэты деревьев.

– Ким, – голос срывается на хрип, – Куда мы едем? Это не дорога к твоей квартире.

Он не отвечает. Просто ведёт машину дальше, и снег за окном становится гуще, а встречных машин всё меньше.

– Аким.

– За городом дом, – говорит он наконец. – В той квартире, где ты была, я не живу. Ночую изредка, если задерживаюсь в городе по делам.

– Ясно...

Сглатываю. Решаюсь повернуть голову. Его профиль – спокойный, сосредоточенный.

– Мне страшно, – вырывается помимо воли.

Чёрт, Ильма. Что ты сейчас сделала? Зачем показала свою слабость?

Он скидывает скорость. И поворачивает голову.

– Я знаю.

– Я тоже это знаю. А ещё то, что тебе плевать.

– Мне не плевать, Зайка, – его голос становится тише. – И мне это не нравится. Поверь, у меня нет цели запугивать тебя.

– А какая у тебя цель? Держать меня на привязи, как собачонку?

Машина резко тормозит, что я едва не впечатываюсь в приборную панель.

– Давай сразу всё проясним. Я не буду тебя привязывать к батарее, пытать, насиловать или что ты там себе напридумывала. Ты можешь перемещаться по дому; спокойно засовывать свой любопытный носик в любой угол, менять, переставлять, перестраивать всё, как тебе хочется и под свой вкус. Выходить на улицу, учиться – без проблем. Единственное, мне надо будет найти для тебя водителя, потому что я не всегда смогу тебя возить сам.

Мы всё ещё стоим посреди дороги, даже не съехав на обочину. Аким до скрипа сжимает оплётку руля и смотрит на меня.

– Поехали, – бросаю, отворачиваясь к окну. – Ты даже не понимаешь, что ты и есть моя пытка.

Аким замолкает. Надолго. Так, надолго, что я жалею о своих словах.

– Скоро приедем, – говорит он спустя, наверное, вечность, а затем толкает мне в руки свой телефон. – Открой браузер – там во вкладках ресторан есть. Закажи нам сразу обед и ужин.

Веду пальцем, сдвигая меню. Не могу решить, что заказать.

– Что тебе взять?

– Я всеядный. Так что любое блюдо, если там есть мясо.

– Казаречче с рагу из ягнёнка подойдёт?

– Идеально.

Закатываю глаза и отправляю блюдо в корзину. Себе выбираю домашнюю пасту с трюфелем. На ужин выбираю лазанью.

– Я не причиняю боль тем, кто принадлежит мне, – говорит он неожиданно. – Ты моя.

– Слабо верится, после того как ты едва не убил своего брата.

Он и тут ничего не отвечает. Вот только молчание – тоже ответ. Мне больше и не надо ничего.

Машина сворачивает на посыпанную гравием дорогу. Мы въезжаем в какой-то элитный посёлок, но его вид наводит на меня лишь уныние. Очень много недостроенных домов или просто пустых участков. Создаётся ощущение, что здесь вообще никто не живёт.

А мы все едем… И едем…

Ближе к лесу стоит дом. Мне даже говорить не надо. Сразу ясно, что это и есть то место, где мне предстоит жить.

Серая. В цвет бетона. Коробка.

– Мы приехали, – говорит Аким, глуша двигатель.

Не двигаюсь. Продолжаю смотреть на этот дом, его стены, на снег, который падает на крышу, и с шумом вздыхаю.

Он выходит первым. Обходит машину, открывает мою дверь. Протягивает руку.

– Идём, Зайка.

Я смотрю на его ладонь и вижу мелкие шрамы, на которые раньше не обращала внимания. Вкладываю свою руку в его.

– И не вздумай меня привязать к батарее. Понял? – злобно стреляю глазами.

Аким поднимает брови, а потом начинает смеяться.

– Привяжу лишь в одном случае – если ты попытаешься ещё хоть раз сбежать от меня.

Зайка

В доме прохладно. Пахнет… бетоном и парфюмом Кима.

Когда он щёлкает выключателем, немного удивляюсь, потому что у меня двоякое чувство. С одной стороны, кажется, что здесь забыли про отделку. Потому что стены действительно выглядят так. Но на полу дорогое каменное покрытие, по потолку проходит освещение, есть гардероб и большое зеркало на стене.

Если кратко: в доме принципиально незаконченный ремонт. Либо дизайнер – просто так видел.

Пока я подвисаю в своих мыслях, Аким успевает снять верхнюю одежду и подойти ко мне.

Он расстёгивает молнию на моей куртке, стягивает её с плеч и убирает в гардероб. А потом возвращается и, как в кабинете ректора, опускается передо мной на одно колено. Я моментально прихожу в себя и как ошпаренная отскакиваю от него.

– Прекрати так делать.

– Почему? Мне это нравится, – отвечает, подняв на меня взгляд.

Сама скидываю с себя ботинки. Подхватываю с пола рюкзак и без приглашения прохожу вперёд, на ходу одёргивая юбку.

Он ведь сам сказал, чтобы я спокойно ходила по дому, значит могу не ждать его.

Сначала попадаю в кухню-столовую. Здесь очень просторно, но… Совсем неуютно. Гарнитур, затянут в заводскую плёнку, чайник не включён в розетку, а из посуды только три бокала и одна тарелка.

– Я практически не пользуюсь кухней, – раздается за спиной.

Аким подходит, укладывает руки на мои плечи, почти невесомо касается губами кожи за ухом.

– Когда здесь появится жизнь, я буду рад. Но если ты не хочешь – без проблем. Будем заказывать доставку на дом.

Ничего не отвечаю на эти слова, но в животе странно щекочет, а в груди разрастается ком, который медленно поднимается к горлу.

Делаю вид, что не обращаю внимания на его слова. Прохожу вперёд. Веду кончиками пальцев по плите. Новая совсем. Если он её и включал, то всего несколько раз.

Напротив – стол. И один стул. Второго нет.

– Закажу ещё стулья, – тут же говорит он, проследив мой взгляд. – Сколько нужно?

Пожимаю плечами. Мне-то какое дело. Я не собираюсь строить тут уютное семейное гнёздышко.

– Тогда ещё три, – тихо роняет.

Никак не комментирую, иду дальше. Попадаю в гостиную. У обычных людей эта комната забита мебелью. А тут – почти пустота.

В углу, на полу – чёрное кресло-мешок, рядом несколько книг и блютуз-колонка. Рядом, в огромном кашпо из необработанного цемента, стоит фикус.

– То же самое… Делай здесь, что душе угодно. В деньгах себя не ограничивай.

Кошусь на него и только потом решаюсь задать вопрос:

– Сколько в этом доме всего комнат?

– Эта и ещё две спальни, – спокойно отвечает он.

И я с облегчением выдыхаю.

– Мы спим вместе, – сразу добавляет с легким прищуром во взгляде.

– Нет.

– Да, Иль. Вместе. Уже только потому, что одна из спален абсолютно пуста.

– Аким…

Он обходит меня, падает в кресло-мешок и вытягивает ноги, скрестив их.

– Не хочу тебя смущать, но ты не думаешь, что давать заднюю сейчас, когда ты уже тут, максимально тупо? Мы уже переспали. И сделаем это ещё не раз.

– Мне так нравится твоя уверенность в этом, – фыркаю, подходя к окну.

– Разве это не так? – спрашивает он.

– Ты ведь сам сказал, что против воли брать меня не будешь.

– О, вот оно что… Будем жить как друзья? И делать вид, что ничего не было? Окей, – усмехается он. – Спальня по коридору направо, рядом вторая спальня, та, что пустая. Можешь идти и осмотреться.

Бросаю на него короткий взгляд и ухожу. Не потому, что мне не терпится скорее посмотреть на место, где я теперь буду спать, а просто чтобы немного передохнуть от него.

Комната, совершенно ничем не отличается от гостиной и кухни. Минимализм во всём. Вместо гардероба – простой рейл для одежды. Вместо кровати – матрас. Никакой рамы, никакого изголовья. Прямоугольник чёрной ткани на сером бетоне. Правда есть всё же кое-что ещё: это тумба отлитая из бетона, опять книги, ноутбук и ночник.

Подхожу ближе, чтобы посмотреть, что он читает. Книги Кинга. “Сияние”, “Противостояние”, “Мизери”. Все старые, потрёпанные.

Беру ту, что сверху, и сажусь с ней на край матраса. Читаю. Не знаю, сколько проходит времени. Но в какой-то момент незаметно для себя ложусь на бок, подтягиваю колени к груди и закрываю глаза.

Просыпаюсь и понимаю, что я не одна. Не просто не одна, а нахожусь в плотном, тёплом коконе из чужих рук. Аким обнимает меня сзади, прижимая спиной к своей груди так крепко, что я пошевелиться толком не могу.

Пытаюсь аккуратно вывернуться, но как только двигаюсь, его руки тут же сжимаются сильнее. Он издаёт низкий, сонный звук, зарываясь лицом мне в волосы.

– Ким… – недовольно бурчу, пытаясь хотя бы немного отодвинуть его руку. – Отпусти.

В ответ он ещё крепче прижимает меня к себе и начинает покрывать мою шею мелкими, влажными поцелуями. Один за другим. Медленно. Лениво. Периодически слегка всасывая кожу, пробуя меня на вкус.

– Ким, я прошу, хватит… – ёрзаю, чувствуя, как по спине уже бежит капелька пота. – Мне жарко. Я вспотела. Ну отпусти уже.

Поцелуи становятся настойчивее, а ещё… Я чувствую его эрекцию. И от мысли, к чему всё идёт, сердце разгоняется до таких пределов, что, кажется, выскочит сквозь рёбра.

– Аким!

Наконец, он со вздохом поднимается на локте, нависает надо мной и смотрит сверху вниз.

– Я не глухой. И границы знаю.

– Не заметно.

– Трусиха, – говорит хрипло. Тянется и ещё раз меня целует. – Тебе надо в душ и переодеться.

Сажусь, откидывая волосы с лица, и только в этот момент до меня доходит вся картинка. Я в этой одежде хожу второй день, и другой у меня с собой нет. Как и остальных моих личных вещей.

– Во что я могу переодеться?

– Возьми любую из моих футболок. И в ванной есть халат.

– Спасибо. Но всё же… Мне нужна моя одежда и всё остальное.

Он всё ещё лежит на боку, опираясь на локоть, и медленно, оценивающе скользит по мне глазами. От этого становится ещё жарче.

– Если вся твоя одежда выглядит как эта бабушкина жилетка – можно не забирать. Проще новое купить.

– Ты уже второй раз унижаешь меня на тему одежды.

– Не тебя, Зайка, – он протягивает руку и прочёсывает пальцами волосы. – А то, что ты натягиваешь на себя этот кошмар. Ты словно от этого мира прячешься. А скрывать такое тело – преступление. Тем более от меня.

– Псих.

– Ага, – легко соглашается и улыбается уголком губ. – Самый настоящий.

Он встаёт с матраса одним плавным движением. Из одежды на нём только чёрные боксеры, низко сидящие на бёдрах. Я должна отвернуться. Но вместо этого замираю и смотрю ему вслед, пока он идёт к рейлу с одеждой.

Заворожённо рассматриваю его тело – широкую спину с чётко прорисованными мышцами, перекатывающимися при каждом шаге, развёрнутые плечи и идеальную осанку. По коже тянутся тонкие шрамы – где-то едва заметные, где-то грубее. Но они не портят общий вид. В нём нет ни грамма лишнего – только подтянутое тело и сухие, сильные мышцы.

Опускаюсь взглядом ниже, к узкой талии и накачанным ягодицам, которые натягивают ткань боксеров так, что я невольно сглатываю. И даже когда он снимает чёрную футболку и возвращается ко мне – я продолжаю пялиться, не в силах отвести взгляд.

Ким тут же ловит меня на этом и довольно скалится.

– Ты милая.

– Что? Это ещё почему?

От его слов лицо огнём обдаёт. Быстро встаю и сама выхватываю из его рук футболку. Отхожу на пару шагов.

Неправильно. Как же всё неправильно.

Видимо, я была абсолютно не в себе, когда сдалась ему. Просто не представляю, что я теперь буду жить здесь. Завтракать с ним, обедать… ужинать. Просыпаться и засыпать под одним одеялом. Заниматься с ним…

– Потому что все твои мысли и эмоции написаны на лице. И конкретно в эту секунду ты жалеешь о том, что находишься здесь и, я уверен, уже просчитываешь ходы, как тебе сбежать от меня, – говорит, подходя ко мне почти вплотную. – Ну давай, поделись со мной, что ты там надумала.

– Я должна уехать, – выпаливаю, не глядя на него. – Это ошибка…

– А поехать к Дору ошибкой ты не считала, да? – выплёвывает ледяным тоном.

– Я не говорила этого. Так вышло. И я говорила почему.

– Охуенно у тебя выходит. И куда ты поедешь тогда? Я ведь правильно понимаю, что к предкам ты не хочешь, хер знает по какой причине. Денег у тебя тоже нет. И? Куда? По подвалам будешь шататься? Так я тебе скажу – проходил этот опыт и это полное дерьмище. Ну, так какие у тебя варианты?

– Если…

Чувствую сейчас себя хуже некуда. Он безжалостно прошёлся по мне, зная, в каком я положении.

– Я не про сегодня… Найду работу и сразу уеду, – почти шепчу, понимая, как унизительно это звучит.

– Работа, – он поднимает бровь. – Ладно. Допустим. И что это будет? Официантка в баре? Продавщица в супермаркете? Курьер на велике? Оператор ПВЗ на маркетплейсе?

– Почему бы и нет? – огрызаюсь, вскидывая подбородок.

– Потому что, Ильма, – его голос становится ниже и жёстче, – Нет. И это моё последнее слово.

– Последнее слово? Ты серьёзно сейчас? Я не твоя вещь!

– Я тот, кто теперь отвечает за тебя. И я не позволю тебе пахать как проклятой в сомнительных местах за три копейки. Ещё и улыбаться каждому ублюдку, который будет смотреть на тебя и пожирать глазами, мысленно трахая во все щели.

– Ого, как благородно, – бросаю язвительно. – И ты утверждаешь, что я не твоя собачонка на привязи? Хотя сейчас буквально прямо говоришь мне: “Сиди дома, жди, пока хозяин придёт”!

Его челюсть заметно напрягается, а под кожей бегают желваки. Вот только и меня колотит от злости.

– Не переворачивай мои слова. Я не говорю, что ты должна сидеть взаперти. Но работать на износ и рисковать здоровьем или своей жизнью – не будешь.

– Ты не имеешь права мне указывать, что мне делать, а что не делать, – голос уже дрожит.

– Да, Ильма, я имею право.

– Знаешь, что! Иди нахрен со своим “правом”! – выкрикиваю, пятясь назад.

Аким делает резкий шаг вперёд и хватает меня за запястье, не больно, но крепко, не давая отойти дальше.

– Ты сейчас серьёзно собираешься устраивать истерику из-за этого?

– Это не истерика! Я просто не хочу жить так, как удобно тебе! – дёргаю руку, но он не отпускает. – Отпусти меня, Ким!

– Нет, – жёстко отрезает он. – Пока ты не перестанешь нести эту хуйню.

Мы стоим почти нос к носу. Я тяжело дышу, в глазах уже щиплет от гнева и бессилия.

– Ты меня душишь, – зло шиплю. – И я быстрее сдохну рядом с тобой в этой грёбаной клетке из бетона и арматуры, чем на “сомнительной” работе.

Он молчит, сверля меня взглядом. Потом медленно разжимает пальцы, отпуская запястье.

– Если для тебя нормальная жизнь и забота – это “золотая клетка”, то да, Ильма. Добро пожаловать. Смирись, потому что я никуда не денусь.

Аким разворачивается и выходит из комнаты, закрыв за собой дверь. Только когда его шаги затихают, я позволяю себе коротко всхлипнуть. Две-три крупные слёзы скатываются по щекам. Я быстро вытираю их тыльной стороной ладони, стискиваю зубы и ухожу в ванную.

Под горячим душем стою долго. Намеренно. Даю себе время, чтобы вода смыла все эмоции, которые кипят во мне. Вот только срабатывает это в обратную сторону. Вместо того чтобы успокоиться, завожусь ещё больше, потому что всё, что я наговорила, теперь звучит в голове отвратительно резко и омерзительно.

“Я быстрее сдохну рядом с тобой…”

Чёрт. Ты перегнула, Иль. Сильно перегнула.

Когда я выхожу из душа, завернувшись в его большой чёрный халат, в комнате стоит глухая тишина. Скорее всего, он в гостиной. Возможно, зависает в телефоне, читает свои книги или слушает музыку. Беру себя в руки и выхожу из спальни. Хочу извиниться. Хотя бы сказать, что не имела в виду половину из того, что сказала. Что просто испугалась, перенервничала из-за всего, что лавиной навалилось за эти дни. Особенно сегодня. Он должен понять.

Но мне не с кем говорить.

В гостиной его нет.

На кухне тоже пусто – только на столе крафтовые пакеты из ресторана и неизвестно откуда взявшаяся бутылка вина.

Сердце начинает стучать быстрее.

Почти бегу в прихожую. Смотрю на полку для обуви – ботинок нет. Куртки на вешалке тоже нет.

Нет. Он… Он закрыл меня!

Резко поворачиваю замок, боясь, что дверь так и останется закрытой, но на удивление, она легко открывается.

Не думая, вылетаю на улицу босиком, прямо в халате, с влажными волосами, не чувствуя холода снега под ногами. Подъездная площадка пустая.

Его машины нет.

Он уехал.

– Ким… – тихо шепчу.

Ветер задувает под халат, я обхватываю себя руками и медленно опускаюсь на корточки. Слёзы снова наворачиваются на глаза, но на этот раз я их не вытираю.

Он оставил меня одну…

Сортировщик

Выхожу из спальни, тихо прикрывая за собой дверь. В груди до сих пор кипит. Руки трясутся от злости, в висках стучит до боли.

“Я быстрее сдохну рядом с тобой…”

Одной фразой выбила из меня остатки терпения. Я стараюсь. Реально пиздец, как стараюсь, а она каждый раз кусается, будто я ей враг.

Захожу на кухню. Наворачиваю пару кругов вокруг стола. Смотрю на эти грёбаные пакеты из доставки, бутылку вина, которую я заранее достал из шкафчика. Хотел как-то сгладить этот первый вечер. Чтобы она почувствовала себя… не знаю… как дома, что ли.

Пока она спала, даже успел заказать ещё стулья.

Долбаёб.

Злость накатывает волнами. Нервы не вывозят. Подхожу к столу, хватаю один бокал и с силой швыряю в раковину. Звон разбитого стекла режет слух.

Отворачиваюсь, тяжело дыша.

– Сука…

Через несколько секунд подхожу к раковине, открываю кран с холодной водой и набираю полные ладони. Опускаю в них лицо. Вода обжигает кожу, но хоть немного отрезвляет. Капли стекают по шее, по волосам. Стою так, пока дыхание не выравнивается.

“Надо сваливать, – проносится в голове. – Пока не наломал ещё больше дров и не расхерачил то малое, что между нами есть. Это и так тончайшая нить”.

Быстро собираю осколки. Выбрасываю всё в ведро. И прямой наводкой в прихожую. Хватаю куртку, ключи, выхожу из дома.

Курю, стоя у тачки. Сажусь, запускаю движок. Снова курю прямо в салоне, врубив на полную “Daywalker” Social Kid. Медленно трогаюсь с места, и в этот момент телефон в кармане начинает вибрировать. Не отрывая внимания от дороги, достаю смарт.

– Да.

– Аким, ты где? – бросает отец, как всегда, жёстким голосом.

– Дома.

Ну, почти дома.

– Тащи свою задницу в университет. Быстро, – говорит и сразу скидывает звонок.

По тону понимаю, что он знает о том, что я был сегодня в его кабинете. Видимо, Света всё-таки проболталась. Открываю контакт Ильмы, но не звоню ей. Просто смотрю какое-то время. А потом блокирую экран и толкаю смарт обратно в карман.

Набираю скорость.

Дорога за городом почти пустая – вечер, редкие фонари мелькают по бокам, деревья – чёрные статуи. Лечу под сто сорок, потом под сто шестьдесят, потом под сто восемьдесят. В голове только её голос и та ебаная фраза. Даже музыка не перебивает.

В городе оказываюсь в рекордно короткое время. Перестраиваюсь из одного ряда в другой, лавируя между машинами. Кое-где и между рядами втискиваюсь. Пролетаю на красный. Раз. Два. На третий в последний момент ухожу от столкновения с Маздой Демио, за рулём которой сидит охуевшая от страха девчонка.

Снова срываюсь, оставляя за собой клубы выхлопных газов.

Через двадцать минут уже на месте. На парковке стоят тачки отца и Дорофея.

Пристраиваюсь рядом. Быстрым шагом иду к главному входу. По долбанутой привычке считаю ступени. Четырнадцать. Как всегда, сука. Хоть что-то стабильное в этой жизни.

Киваю скучающему охраннику, тот в ответ лениво поднимает руку. Коридоры тонут в тусклом аварийном освещении – основного света уже нет. И чем ближе я к кабинету отца, тем воздух становится более плотный, пропитанный его тяжёлым парфюмом, а в воздухе стоит сигаретная дымка. Гадать не надо – сейчас будет разъёб.

Отец стоит у большого окна, глядя в чёрное небо. Дор сидит в своём привычном кресле, играет в бильярд на телефоне. Но как только я захожу, он поднимает на меня взгляд, ухмыляется, потирая разбитую скулу, потом медленно качает головой, мол, “пиздец ты попал”.

– Привет, – буркаю, переведя взгляд на спину отца. – Тема столь позднего дейлика?

Он даже не поворачивается.

– Тема нашего, как ты выразился, “дейлика” – это то, кто из вас, сучат, сегодня был в моём кабинете?

Отец, наконец, оборачивается. Холодные глаза, как обычно, смотрят чуть выше моей головы. Выдрачивает меня. Ждёт, что я отвернусь, дёрнусь, сделаю то, что поможет ему прочитать меня.

Хуй тебе. Я в эти игры не играю, учитывая, что ты наверняка уже посмотрел по камерам, и в курсе, кто здесь был. Мой косяк – не успел подчистить за собой. Планировал вечером этим заняться.

Он выдыхает, делает шаг вперёд.

– Что языки прикусили? Это, блять, что такое? – отец ведёт ладонью в сторону дивана.

Только сейчас замечаю. На кожаной обивке – явные следы. Пятна. Белёсые разводы, которые ни с чем не спутаешь. Наша с Зайкой метка.

Как я их раньше не увидел? А Зайка… Ладно, она была в таком раздрае, что вообще едва соображала.

– А там что?! – рявкает он, взмахнув рукой в другую сторону.

Обхожу стол, бросаю взгляд вниз. В урне – скомканные салфетки с кровью и моей… спермой. У меня внутри всё сжимается и вся реакция – это десятиэтажные маты. Внешне – полный покерфейс.

Как это вообще вышло? Уборщица не приходила что ли, решив схалтурить, зная, что отца сегодня не будет?

– Кто из вас двоих настолько охуевший? – давит отец. – Ну?!

– Пап, а с чего ты взял, что это мы? – спокойно спрашивает Дор.

– Потому что, блять, только кто-то из вас мог подчистить камеры видеонаблюдения за весь день! Не Света же это сделала! – рвёт он глотку.

Чё? Кто-то вырезал всё с камер?

– Ну так её бы и спросил, кто тут был, – огрызаюсь.

Отец резко поворачивается ко мне:

– Поскалься мне ещё, щенок подзаборный. Твоё?

Молчу.

Он переводит взгляд на Дора.

– Молчите, значит… Да неужели вдвоём тут с блядями развлекались? Вы…

Он делает глубокий вдох, пытаясь держать себя в руках.

– Так. Чтобы завтра этого дивана здесь не было. И полный клининг кабинета. Всё вылизать от пола до потолка.

– Сделаем, – кивает Дор.

Отец сощуривается, глядя на него:

– Значит, ты?..

Брат сидит с абсолютно невозмутимым видом. Только весёлый, почти издевательский мотивчик из бильярда на его телефоне нарушает тяжёлую тишину кабинета.

– Пошли нахуй отсюда оба! – рявкает отец.

Дор поднимается, и мы сразу направляемся к выходу.

Уже в дверях отец вдруг останавливает меня:

– Аким.

– Да? – бросаю, обернувшись через плечо.

– Нового секретаря найди мне. Какую именно – я уже говорил тебе.

– Сделаю.

– И ещё… Ваши зарплаты за месяц будут урезаны на семьдесят процентов.

Он снова подходит к окну. Я понимаю, что теперь разговор окончен, и выхожу вслед за Дором.

По коридорам идём в полном молчании. Только наши шаги гулко отдаются в пустом здании.

Как только выходим на улицу, Дор сразу начинает ржать в голос.

– Бля-я-ять, вот это лютый пиздец! Ким, ты совсем отбитый? Вы чё там устроили? Ильма хоть живая после такого траха?

Смотрю на него. Ни одной эмоции на лице. Просто жду, пока он отсмеётся.

– Не, серьёзно... с ней всё в порядке?

– Не твоё собачье дело, – цежу сквозь зубы.

– Ой, да без проблем, – он поднимает руки, продолжая ухмыляться. – Так, она получается… целочкой оказалась?

Один. Два. Три…

Рывок в его сторону. Хватаю за голову и резко рву вниз. Колено влетает ему в живот. Следом локоть в рёбра со спины. Дор с глухим звуком сгибается, но быстро приходит в себя и врезается в меня плечом, опрокидывая на снег.

– Ким, блять, какого чёрта?!

Да похер мне. Вся злость, которая копилась во мне с самого утра, наконец находит выход.

Мы начинаем месить друг другу ёбла по-настоящему. Кулаки, локти, колени. Снег под нами быстро превращается в алый, с примесью уличной грязи.

– Сука! Чтобы я вообще не слышал из твоего мусорного рта её имени, – рычу, стиснув зубы, и пробиваю ему локтем в рёбра.

Ответка не заставляет себя ждать.

Дор вцепляется в мою куртку, рывком дёргает вперёд и вниз. В следующую секунду он мощно переворачивается и наваливается на меня сверху всем своим весом. Теперь он полностью нависает надо мной, прижимая коленом к снегу.

Его лицо – в паре сантиметров от моего. Губа и нос разбиты, кровь капает прямо на меня, но его взгляд горит радостным весельем.

– Ох, Кимчик, удивляешь! – давит он, тяжело дыша, и сразу вмазывает мне кулаком в скулу. – Мой каменный братик влюбился?

Голова откидывается назад от удара, затылок больно врезается в снег. Во рту мгновенно появляется густой металлический привкус крови.

– Но тут я с тобой солидарен – Ильма реально горячая штучка. Жаль только, что ты встретил её раньше меня.

Зажмуриваюсь буквально на секунду-две, а потом открываю глаза. Смотрю на Дора и тоже улыбаюсь.

– Да ты охуел, младшенький…

Обхватываю рукой его шею, глубоко и жёстко впиваясь пальцами в кожу. Сжимаю с такой силой, что буквально чувствую под ладонью тихий хруст. Дор хрипит, глаза у него на мгновение расширяются от неожиданности.

Он пытается вырваться, но я держу крепко, второй рукой вцепляюсь ему в волосы и притягиваю ближе к себе.

– Я могу убить тебя в любую секунду. Ты понимаешь это? – шепчу, чуть усиливая давление. – Прямо сейчас.

Дор начинает хрипеть, капилляры в глазах краснеют. Он дёргается, пытается сбросить меня, но каждое движение только глубже вдавливает мои пальцы в его шею. Себе же хуже делает.

– Меня давно заебало, что ты ведёшь себя как гиена, – цежу низким голосом. – Вечно ржёшь и лезешь, куда тебя не просят. Пора уже повзрослеть, Дор. Или так и останешься долбаёбом до конца жизни… или закончишь тем, что будешь кормить червей где-нибудь в лесу на глубине двух метров.

Я смотрю ему в глаза не моргая.

– Выбирай быстрее. Пока я ещё даю тебе этот выбор. Братишка…

Сзади раздаётся скрип шагов по снегу. А следом голос охранника:

– Илья Михайлович просил передать, чтобы вы свалили с территории университета и убивали друг друга подальше отсюда.

Мы с Дором смотрим друг на друга. Он медленно прикрывает глаза. Потом открывает. Это знак.

Разжимаю пальцы.

– Все парни. Дёргайте отсюда. Не злите отца, – осторожно говорит охранник и не спеша уходит обратно в универ.

Дор откашливается. Поднимается. Следом за ним, поднимаюсь я. Он делает шаг, хлопает меня по плечу, сипло проталкивая каждое слово:

– Перегнул. Насчёт тебя и Ильмы… Я не дрочер и вашу порнушку не смотрел. Просто снёс видео со всех камер за сутки.

– Я знаю, – спокойно говорю.

– Откуда? – удивлённо вскидывает брови.

– Оттуда, – хмыкаю. – В кабинете у отца камеры не пишут, там просто статика. Запись только в приёмной.

Замолкаем.

А потом вдруг одновременно начинаем ржать.

– Сваливаем, – говорит Дор и, прихрамывая, плетётся к своей тачке, но тут же возвращается с пачкой сигарет.

– Покурим?

Беру сигарету, прикуриваю от его зажигалки. Глубоко затягиваюсь.

– Нам пиздец? – спрашиваю, кивая в сторону окон кабинета отца.

– Полный, – подтверждает Дор, выдыхая густое облако дыма. – В наказание мы как минимум неделю с “фермы” не вылезем. Вангую, старик нас загрузит по самые гланды. Так что готовь надувной матрас и коробку дошика. Ну и про бабки понятно. В этом месяце мы на подсосе.

Киваю, полностью соглашаясь с этим. Удивительно, в другой ситуации меня бы уже колбасило из-за денег. А сейчас… Ровно как-то.

– Какого хера тебе надо было от неё? – бросаю короткий взгляд на Дора.

– Я должен был её проверить. Ильма – свидетель. И ты это прекрасно знаешь.

– Если сделаешь хотя бы шаг в её сторону…

– Она под твоим контролем, – Дор спокойно повторяет мои же слова. Потом ухмыляется и качает головой. – Вы с Художником на той тусовке, похоже, одновременно башкой поехали.

– Ага.

В несколько тяжек добиваю сигарету, выбрасываю окурок в снег и двигаю к своей машине.

Сажусь за руль, нога на “тормоз”, пальцами по кнопке запуска – все движения на автомате. Тянусь, ловлю своё отражение в зеркале – лицо – сплошная гематома. Выгляжу я сейчас, мягко говоря, как после хорошей мясорубки. И что мне совсем не нравится – небольшая боль в рёбрах.

Домой в таком виде нельзя.

Не хочу пугать Зайку ещё больше. Да и нам обоим сейчас лучше побыть порознь. Эмоции слишком расшатанные. Поэтому вместо дома я сразу держу курс в свою квартиру. Правда… Через клинику Дока.

– Док, мне нужна твоя помощь, – говорю хрипло, сжимая в руке телефон, и шмыгаю носом. Подтягиваю то ли сопли, то ли кровь.

Пауза.

– Твоё состояние от одного до десяти? – спрашивает он голосом диспетчера горячей линии. – Судя по тому, что ты звонишь мне сам и достаточно бодро звучишь – семь.

Каждый раз одно, блять, и тоже. Он этот скрипт заучил что ли? Хоть бы раз нормально ответил.

– Пять, – роняю тихо.

– Восемь, а значит, я даже задницу не стану отрывать от дивана, чтобы ехать в клинику.

– Док… Надо проверить ребра.

Выдох.

– Через двадцать минут буду, – устало бросает он.

Зайка

– Доброе утро! – басит Слава слишком бодро, но уже через секунду виновато отводит глаза.

Сжимаю зубы от бурлящей в горле злости так сильно, что челюсть начинает ныть.

– Сегодня он тоже не приедет? – всё-таки срываюсь и повышаю голос. Понимаю, что он не виноват, но не могу держать в себе эмоции.

Подхватываю свой рюкзак, дёргаю с полки шапку.

– Аким ничего не говорил мне… – тихо отвечает он.

– Передай ему, что он козёл. Дословно, пожалуйста.

Слава потирает пальцами уголки губ, на лице отражается страдальческая гримаса. Подозреваю, из-за того, что он реально не знает, что мне ответить, и ему неловко. А может, ему банально жаль меня. Не знаю. И не хочу знать. Мне и без копания в чужой голове тяжко.

Мы выходим из дома. Пока я вожусь с дверью, он мягко забирает у меня рюкзак – просто аккуратно вытягивает из руки. Я на мгновение замираю, но ничего не говорю.

Идём к машине. Снег под ногами скрипит мерзко, раздражающе, этот звук по нервам скребёт. Холод пробирается под куртку, кусает кожу, и я чуть сильнее втягиваю плечи и ускоряю шаг.

Небо серое, низкое. Давит. От него внутри как-то не по себе, будто мне воздуха меньше чем нужно.

Семь дней.

Ровно семь, грёбаных, дней прошло с того момента, как Аким привёз меня в этот дом, а потом… исчез.

Нет. Не совсем исчез. Он пишет. Каждый день.

Короткие, рубленые сообщения: “Всё нормально?”, “Слава привезёт всё, что нужно”, “Завтра Слава отвезёт тебя в универ в последний раз. Потом будет Марат. Он твой новый водитель”. И всё. Ни “Я сегодня приеду”, ни “Нам пора поговорить нормально”, ни хотя бы “Всё, я перебесился и, надеюсь, ты тоже. Сегодня вернусь”, ни его дурацкого “Я соскучился, Зайка”. Только сухие уведомления, как из службы доставки: привезут, отвезут, сделают. Ощущаю себя каким-то грузом, который нужно доставлять из пункта А в пункт Б.

Я не отвечаю ему. Чаще всего игнорю – читаю всплывающее уведомление, а само сообщение оставляю непрочитанным, чтобы даже галочки не стали для него радостью. Пусть чувствует хотя бы каплю того же раздражения, что и я.

Но он продолжает писать. Два раза в сутки, как по расписанию.

Но и это ещё не всё. На следующий день после того, как он уехал, появился Слава и выдал мне банковскую карту со словами: “Это твоя карта”. В воскресенье он же поехал со мной за вещами и терпеливо ждал в машине, пока я всё собирала.

Ублюдочный отчим держал маску невозмутимости, но стоило маме только отвернуться, как он скалился, словно голодная собака. Но мне повезло. Мама практически не отходила от меня и без остановки пилила по поводу Акима и что я слишком тороплюсь и возможно совершаю ошибку. Интересно, выбери я Дорофея, она бы также возмущалась? Или сразу сменила бы пластинку?

Стабильно раз в два дня – доставка цветов. А когда меня забирает Слава после пар, то на заднем сиденье его машины всегда стоит несколько пакетов. Один – из ресторана с едой, второй – с продуктами. Большую часть приходится выбрасывать, потому что съесть такое количество физически невозможно. Я говорю об этом Славе, но ничего не меняется.

В универе ни Акима, ни Дорофея тоже нет. Неделю. Иногда мне кажется, что они оба растворились, а сообщения в мессенджер мне пишет какой-то бездушный бот.

И от всего этого внутри медленно закипает ярость, смешанная с чем-то очень похожим на тоску.

Невероятно всё бесит. Буквально каждая мелочь. Настолько, что вчера я была на грани того, чтобы всё-таки позвонить ему. Но не смогла. Испугалась, что начну кричать на него или, наоборот, не смогу выдавить ни слова. И ещё больше… испугалась того, что он просто не ответит на звонок.

Самое странное, что я устала бороться. С собой в первую очередь. И всё, чего я хочу сейчас, чтобы этот придурок наконец-то приехал. Потому что ещё немного и я сойду с ума в этом вакууме.

– Где Аким? Почему он вообще не ходит в универ? – спрашиваю, искоса глядя на Славу.

– Он работает.

– Живёт тоже на работе? – усмехаюсь с ядовитой издёвкой. – И что это за работа такая? Чем вы вообще занимаетесь?

Слава поджимает губы и отводит взгляд. Не хочет отвечать. Я и не надеялась.

Я не идиотка, прекрасно понимаю, что эта “работа” – не офис с девяти до шести, а связана с криминалом. И даже смешно становится. Я будто проклята с детства: убийство отца в день моего шестилетия, потом Вадим с его мерзкими домогательствами, потом та резня в доме, куда я случайно попала… И Аким.

– Ты можешь отвезти меня вечером в его квартиру? – спрашиваю тихо.

Слава молчит пару секунд, раздумывая над ответом. Это видно, по его сведённым к переносице бровям.

– Я должен сначала спросить его… Но думаю, он будет не в восторге.

Он замолкает, потом откашливается и бросает на меня тревожный взгляд.

– Я не то хотел сказать… Ильма, он…

– Неважно, – резко перебиваю его. – Забей.

На парах сижу как в тумане. Сегодня последний день учёбы перед Новогодними каникулами. Ещё пять дней – и Новый год. От этой мысли внутри всё сжимается так сильно, что на глазах сами собой выступают слёзы.

Я сижу, до боли в суставах сжимаю в ладони ручку, смотрю в окно и чувствую, как горячие капли катятся по щекам. Не плачу – они сами текут. Тихо, без всхлипов. Лектор что-то объясняет, но я уже ничего не слышу. В голове только одна мысль: семь дней без него, а через пять – Новый год. И я встречу его одна в чужом, практически пустом доме.

Не выдерживаю. Резко скидываю всё в рюкзак, даже не пытаясь делать это тихо, и встаю. Пара ещё идёт, на меня тут же устремляются глаза одногруппников и лектора, но мне плевать. Молча выхожу из аудитории.

Быстрым шагом иду в раздевалку. И не сообщив Славе, ухожу из универа.

На улице без изменений – холодно, противно, серо. Плетусь в ближайшую кофейню, заказываю латте и жду у стойки, пока его готовят. Спустя несколько минут беру горячий стакан, сажусь у окна и грею о него озябшие руки. Но внутри всё равно стоит тяжёлый ледяной ком, который никак не тает.

Сначала я без интереса смотрю на проезжающие мимо машины, и проходящих людей. Потом разглядываю вывески магазинов. И вдруг мой взгляд случайно цепляется за ярко украшенный салон декора и подарков через дорогу. Гирлянды, огоньки, огромные красные банты и золотистые шары в витрине. Красиво. До тошноты и новой волны непонятной злости.

Допиваю кофе залпом, встаю и иду туда.

Зачем? Даже думать не хочу.

Через сорок минут выхожу с огромными пакетами. Гирлянды, новогодние игрушки, глупые пледы со снежинками и снеговиками, праздничная посуда, свечи, подсвечники и дурацкая белая кружка с рыжим оленем в шарфе. Я попросила упаковать её отдельно в подарочную коробочку.

Подарю её самому главному оленю в этом мире. Или разобью о его голову. Посмотрим, как пойдёт.

Вызываю такси. Не проходит и семи минут, как я уже загружаюсь в машину. А потом вспоминаю про Славу.

Я: Доберусь до дома сама. Не приезжай.

Отправляю ему сообщение и почему-то злорадствую. Аким точно узнает и будет в гневе. Может, так психанёт, что приедет, наконец?

Слава перезванивает почти сразу.

– Ильма, ну ты серьёзно? – голос у него напряжённый и раздражённый. – Зачем ты это сделала? Что-то случилось на парах? Почему раньше ушла?

Молчу, глядя в окно.

Он тяжело выдыхает, а потом начинает материться, уже не сдерживаясь:

– Бля, ну ёб твою мать… Аким обязательно будет спрашивать. Ты же понимаешь это? И первым делом спросит именно с меня. А что я ему отвечу, если сам ни хера не в курсе? “Она просто встала и свалила посреди пары и ушла одна, хер знает куда и с кем”? Он меня за это по стенке размажет, нахуй.

Слава замолкает на пару секунд, явно пытаясь успокоиться.

– Ильма, я тебя очень прошу… больше так не делай. Пожалуйста. В следующий раз хотя бы предупреди. Пойми, ты меня так подставляешь. У меня… Семья.

Я даже не подумала об этом.

Сглатываю сухой комок, вставший поперёк горла, и хрипло выдавливаю.

– Не говори ему.

– Он узнает. Если его нет рядом и ты его не видишь, это не значит, что он не в курсе всего, что происходит.

Грудь сдавливает невидимыми тисками. Я хочу вдохнуть, но лёгкие не расправляются, чтобы вобрать в себя воздух.

– Завтра у тебя будет новый водитель. Я временно был с тобой. Но и с Маратом… Не чуди так.

– Я поняла, – шуршу в ответ и замолкаю.

– Где ты сейчас?

Вглядываюсь в вывески, таблички на домах.

– На Лермонтова.

– Окей. Попроси таксиста остановиться и жди меня. Минут за пятнадцать доеду. Но лучше скинь мне геолокацию

Делаю, как он просит. Извиняюсь перед таксистом, прошу меня высадить. И пока жду своего водителя, замечаю книжный магазин, плетусь туда и не замечаю, как пролетает время. Вздрагиваю от звонка телефона, быстрым шагом иду к кассам, а потом на выход.

Увидев меня, брови Славы сами взлетают от удивления вверх.

– Шопинг? – улыбается он. – Аким будет доволен.

– Новый год же скоро, – краснея, опускаю глаза. – Прости за то, что так вышло.

– И ты меня. Если он узнает, как я с тобой разговаривал… мне конец. Можно будет сразу панихиду заказывать.

Посмеиваюсь. Но понимаю – он не шутит. Зная Акима, это не исключено.

По дороге открываю сайты с ёлками. Очень быстро нахожу нереально красивую, высокую, пушистую, с идеальными ветками и лёгким снежным напылением. Не думая, заказываю с доставкой на завтра.

Все выходные я как одержимая украшаю дом.

Торчу на маркетплейсах, заказываю ещё гирлянды, но уже уличные, новогодний декор и, кажется, вообще всё, что попадается на глаза. Надоело смотреть на эти унылые серые стены. Мне будто бы жизненно необходимы яркие краски.

В воскресенье вечером делаю красивое фото кухни: приглушённый тёплый свет, новогодние наклейки на окне, свечи в подсвечнике, праздничная скатерть, гирлянды везде, даже маленькая ёлочка стоит на кухонном островке.

Долго думаю. Серьёзно. Не меньше получаса. И всё же… отправляю Акиму.

Сижу, трясусь, как желе. Жду заветные две галочки о прочтении. И когда они окрашиваются в зелёный, клянусь, взвизгиваю то ли от счастья, то ли от страха.

Ответ прилетает через десять секунд:

Аким: Красиво.

И всё. Точка.

Я смотрю на это короткое слово и чувствую, как внутри меня всё трещит, рвётся, лопается. Ярость, обида, тоска – всё смешивается в какое-то грязное месиво. Совершенно не праздничное.

Не выдерживаю.

Набираю его номер и прижимаю телефон к уху. Гудки идут. Один. Второй…

Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.

– Да? – он отвечает спокойно, почти равнодушно.

Сортировщик

– Следующая, – бросаю, не поднимая глаз от экрана ноутбука.

Дверь открывается. Заходит девчонка лет девятнадцати. Длинные светлые волосы, слишком кричащий макияж, короткая юбка, сапоги со сбитыми носами. От неё противно пахнет сладким парфюмом и электронкой с отвратительным ягодным вкусом.

Она садится, кладёт ногу на ногу и сразу начинает улыбаться – заученно, как на кастинге в модельное агентство.

– Приве-е-ет, — тянет низким голосом.

Не говоря ни слова, смотрю на неё секунд десять. Она выдерживает взгляд, но пальцами всё равно нервно теребит край юбки.

– Имя? — спрашиваю равнодушно.

– Виктория.

– Расскажи, Вика, зачем ты сюда пришла.

Она начинает заливать стандартную историю про “хочу независимости и оплатить учёбу”.

Киваю, будто слушаю.

На самом деле мне похуй на её слова. Я смотрю, как она держит спину, как часто моргает, как пытается казаться сексуальной, при том, что я всем видом показываю, как мне поебать на неё.

– Сними трусики, — говорю спокойно, прерывая её на полуслове.

Она замирает. Улыбка сползает.

– Прямо здесь?

– Прямо здесь. И покажи мне, насколько ты хочешь финансовой независимости.

Девчонка немного колеблется, но потом встаёт, быстро задирает юбку, стягивает с себя капроновые колготки и чёрные кружевные трусы и кладёт их на стол передо мной. Плюхается в кресло. Смотрит вызывающе.

Я даже не смотрю вниз. Мне интереснее её лицо.

– Раздвинь ноги.

Она делает.

Подаюсь вперёд, концом ручки цепляю её дешёвое бельишко и сбрасываю на пол.

– Достаточно. Можешь одеваться.

Она быстро натягивает трусы и колготки обратно, уже без улыбки.

– По коридору налево, третья дверь.

Там её научат работать с “богатыми папиками”. Правильно флиртовать. Вытаскивать из них деньги так, что они будут делать это добровольно – ещё и довольными останутся.

Вика немного растерянно кивает и выходит.

– Серый, запускай следующую.

Эта совсем другая. Тощая коротышка, с короткой стрижкой и огромными испуганными глазами. Выглядит так, будто её только что вытащили из детского дома.

– Имя?

– Маша, — почти шёпотом.

– Расскажи мне немного о себе.

Она не врёт про тяжёлую жизнь. Это видно сразу. Рассказывает про долги, про то, что её выгнали из общежития, про то, что готова “делать что угодно, лишь бы вылезти из этой ямы”. Голос срывается каждые несколько слов.

– Ситуация: дед с кучей болячек, последние пять лет живёт впроголодь, копит на похороны. Твоя задача – забрать у него эти деньги. Ты готова это сделать или совесть не позволит?

– Что?..

Маша бледнеет. Губы дрожат. Она явно хочет встать и убежать, но остаётся сидеть, вцепившись в край стула.

Я жду.

Несколько секунд и она начинает плакать.

– Всё, свободна, – роняю.

Она встаёт, размазывая сопли по руке.

Морщусь.

– Серый, забери её. Не подходит.

Тру лицо ладонями. За последние двое суток я спал не больше трёх часов. Даже кофе уже не помогает. Откидываюсь в кресле и закрываю глаза.

Мне надо поспать хотя бы пару часов. Иначе я кого-нибудь убью.

– Следующая…

В этот момент мой телефон оживает от звука входящего сообщения. Оно от Зайки. Открываю. Просто фотография, без подписи. Но, я блять, таю как снежная баба и расплываюсь в улыбке.

Она украсила к празднику мой… Наш дом.

– Охуеть… – бормочу себе под нос.

– Добрый вечер, – сбоку раздаётся тонкий женский голос.

– Ага, проходи и садись, – бросаю девушке..

Параллельно пишу ответ Зайке.

Я: Красиво.

– Давай… Расскажи о себе, – говорю на автомате, не отрываясь от экрана. – Имя. Откуда ты. И зачем ты здесь.

– Меня зовут Оксана. Я местная. И…

Она не успевает договорить – телефон начинает звонить, и я резко её обрываю.

– Выйди. Молча и очень быстро!

Поднимаю на неё взгляд и кивком указываю на дверь.

– Да, – отвечаю на звонок сдержанно, недовольно провожая взглядом девушку.

В дверном проёме тут же появляется голова Серёги с вопросом во взгляде, и я мотаю головой, давая понять, чтобы, пока никого не пускал ко мне.

– Красиво? И это всё, что ты можешь сказать? – первое, что Зайка выпаливает.

Я даже не знаю, что на это ответить. Слава говорил, что она на нервах. Но чтобы аж настолько, чтобы позвонить мне… Это охренеть как поднимает настроение. Да блять, у меня аж привстал!

– Мне понравилось. Сначала даже не узнал кухню, – говорю, что первое приходит на ум.

Замолкаю. Она тоже не торопится говорить.

– Ким? – первая нарушает тишину. – Семь дней ты не появляешься, и даже не пытаешься нормально поговорить со мной. Ты хоть понимаешь, как мне здесь плохо?

Слышу, как она всхлипывает. Один раз. Потом второй. Внутри все органы каменеют и тянут меня к полу.

– Вернись. Нам надо поговорить. Или хотя бы скажи, когда ты вообще собираешься появиться. Потому что я больше так не могу.

– Сегодня не получится. Я на работе.

– А завтра?

“А завтра будет точно такой же ебанутый денёк, как и сегодня”, – проносится в голове. Но я молчу.

– Иль…

– Я не могу тебя понять. То ты ведёшь себя как одержимый психопат, не давая мне и шага ступить, то просто привозишь меня сюда и исчезаешь. Или это и был твой план? Наблюдать, как у меня едет крыша? – говорит быстро, на одном дыхании, но голос то и дело надламывается.

– Ты вроде бы как мечтала, чтобы я отстал от тебя, – говорю с улыбкой, заранее понимая, что сейчас её рванёт.

Как и сказал Слава: “Такими темпами ты тупо измором её возьмёшь”. И кому мне за это “спасибо” говорить? Отцу, который практически запер меня здесь, завалив работой так, что я уже не помню, когда нормально спал? Или Дору, благодаря которому, я до сих пор хожу в сине-зелено-желтых оттенках? И из-за которого я вообще решил не появляться перед ней с такой рожей.

Провожу языком по внутренней стороне щеки, там всё ещё ноет.

Дор, конечно, выглядит хуже. Намного. Но, блять, он сам напросился.

– Ты! – Зайка задыхается от возмущения, и я почти физически чувствую, как она сжимает в руке телефон. – Ты… ужасен…

– Давай, – подбадриваю её, закидываю ноги на стол и прикрываю глаза. – Перечисляй дальше. Я внимательно слушаю.

– Ты специально меня выводишь?

– Получается?

О, моя идеальная девочка злится. Значит, что у неё что-то да есть ко мне. А это уже победа, пусть и маленькая, но я её чувствую. Зайка сейчас, наверное, сидит на кухне, в темноте, только гирлянды горят. И психует.

Дьявольски хочу быть там. Рядом. Прижимать её к своему телу. В идеале без одежды. Кожа к коже. Дышать ей. Жить ей.

А не это вот всё.

– Да пошёл ты, – роняет она шепотом и сбрасывает звонок.

Убираю смарт от уха. Смотрю на экран до тех пор, пока он не гаснет.

– Серый.

Дверь в кабинет приоткрывается и показывается лысая голова.

– Да, Аким, звал? Следующую загонять?

– Сколько их ещё?

Он ненадолго исчезает, а потом снова появляется и говорит:

– Девять.

– Сейчас будет экспресс. Загоняй всех.

Он икает, вскинут брови вверх.

– Всех разом?

– Ага, – бросаю с усмешкой.

Задаю каждой равно по два вопроса. Сортирую их по отделам, секторам. И сразу сажусь заполнять отчёт. Спустя четыре часа добиваю последние данные по новым “рабочим лошадкам” и встаю.

Выхожу из кабинета. Одеваю на ходу куртку. Останавливаюсь у кабинета Дора. Два удара костяшками по дверному полотну – вхожу.

– Я сваливаю.

Брат поднимает на меня взгляд, с шумом тянет носом воздух и на выдохе отбрасывает в сторону ручку, которую покачивал между пальцами.

– Отец, мягко говоря, будет недоволен.

– Да уже поебать на это. Он всегда всем недоволен, – пожимаю плечами. – Завтра после обеда вернусь. Мне реально надо выспаться.

Он подвисает на какое-то время.

– В пизду всё. Я тоже домой, – хлопает крышкой ноутбука и выходит из-за стола. – Позвони мне завтра, как выезжать будешь. Подгребу к этому же времени.

Разворачиваюсь и сразу иду на выход.

Два часа ночи, снег, пустая трасса. Я лечу, как угорелый в сторону дома.

Ресницы Иль мелко подрагивают. И иногда она хмурит брови. Интересно, что ей снится? Надеюсь, я.

Тянусь, убираю с её лица прядь, едва касаясь кожи. Наклоняю голову набок. Смотрю. Каждый миллиметр её кожи прекрасен.

Челюсть сводит. Запускаю пальцы в свои волосы, прочёсываю их назад. Всё тело вибрирует от желания обладать ей. Хочу, чтобы её сон оборвался моим дыханием на шее. И она простонала моё имя. А потом… позволила наполнить себя мной.

Взгляд сам скользит от её лица вниз. Она в моей футболке, которая сползла с плеча. Я вижу, как бьётся венка на шее – ровно, безмятежно. Она не знает, что я уже вернулся. Сижу на полу рядом, таращусь на неё как чёртов маньяк и борюсь с желанием разбудить её самым примитивным способом.

Снова тянусь к её лицу. Пальцы замирают у губ. Они у неё в меру пухлые, мягкие, приоткрытые. Манящие. Она дышит теплом, и у меня внутри всё переворачивается. Хочу прямо сейчас ворваться в её рот, почувствовать влагу, вкус. И поехать от всего этого крышей.

Но я сдерживаюсь. Отдёргиваю руку, будто обжёгся о раскалённые угли. Сжимаю челюсть до скрипа зубов.

“Не сейчас. Я ведь не животное какое-то…”

С другой стороны, а почему нет? Она моя.

Встаю. Полностью раздеваюсь. Одежда падает на пол – джинсы, футболка, боксеры. Хочется выть от того, как сильно напряжён каждый мускул и ноет в паху.

Обхватываю рукой разгорячённый член. Провожу большим пальцем по самому концу. Там, где влажно и горячо.

– Пиздец, Зайка, что ты со мной делаешь… – выдыхаю и делаю к ней шаг.

Сортировщик

Сажусь на край матраса. Он тяжело прогибается под моим весом, и Ильма сразу переворачивается на другой бок. Одеяло сползает вниз, открывая мне её попку в тонких трусиках телесного цвета. Если не вглядываться, то на первый взгляд может показаться, что она вообще без нижнего белья и это заводит меня до дрожи.

Протягиваю руку, плавно, неторопливо провожу ладонью по её бедру. Кайфую от того, какая у неё бархатная кожа. Ни одного изъяна. Наглею, скольжу пальцами выше, обхватываю грудь, сжимаю её в ладони. Вершинка мгновенно твердеет под моим большим пальцем. Улыбаюсь. Тянусь и прикусываю её прямо через ткань. Зайка тихо вздыхает сквозь сон, но всё ещё не просыпается.

Придвигаюсь ближе, прижимаюсь губами к её уху и шепчу едва слышно, чтобы не напугать:

– Иль… Спишь?

Отстраняюсь. Смотрю на её лицо.

Ноль реакции.

И, по-хорошему, надо бы отъебаться и дать ей дальше спать, но я слишком долго её не видел.

Осторожно, но уверенно кладу руку ей на плечо, тяну на себя, переворачивая на спину. Теперь она лежит передо мной полностью открытая – ноги слегка раздвинуты, моя футболка задралась почти до талии.

Я знаю, что она перевезла свои вещи. Но она всё равно спит в моей футболке.

И мне это чертовски приятно. Даже слишком. Моя тёмная, собственническая часть получает удовлетворение от того, что она бессознательно выбирает моё, а не своё.

Как же я обожаю её.

Спускаюсь ниже. Укладываю ладонь между её бёдер. Медленно поглаживаю пальцами свою девочку между складочками, прямо поверх тонкой ткани. И буквально через минуту чувствую, как ткань становится влажной. Это ещё одно подтверждение – даже во сне её тело открывается мне. Кровь мгновенно закипает и приливает в пах тяжёлой, обжигающей волной. Член тут же дёргается от желания, становясь ещё твёрже.

На уровне плоти мы давно с ней договорились. Если вообще не с самого начала. Осталось только заставить её, наконец, сдаться мне полностью.

– Зайка… Просыпайся. Я уже еле держусь.

Наклоняюсь и долго целую её в висок. Потом провожу носом по щеке, спускаюсь к уголку губ. Удивительно, но она всё ещё пахнет чистотой и невинностью.

– Зай… Я дома, – выдыхаю прямо в её кожу. – Ты просила меня вернуться, чтобы динамить? – усмехаюсь. – Иль…

Её ресницы вздрагивают. Она что-то невнятно бормочет и начинает шевелиться, но я не даю ей снова повернуться на бок.

Смело ныряю пальцами под резинку трусиков. Ласкаю её. Каждое движение мягкое, тягучее. Я провожу по чувствительному местечку вниз. Потом вверх. Обвожу его по кругу. Надавливаю. С губ Зайки срывается тихий стон.

– Проснись, – говорю уже не шёпотом, но всё ещё тихо. Целую её шею, покусывая кожу.

– Сожру тебя, если не проснёшься, – бросаю со смешком и сразу втягиваю в рот мочку её уха.

Наконец, глаза Ильмы резко распахиваются. Широко. Дико. Она вздрагивает и смотрит на меня так, будто я только что материализовался из её самого страшного кошмара.

– Ким?

Закрываю её рот поцелуем. И теперь смело скольжу ниже, начиная трахать её пальцами. Заставляя тело предавать её и отзываться на меня.

– Соскучилась? – спрашиваю, отлепившись от неё. – Я очень. Ну… Как видишь.

Молчит. Только дыхание становится прерывистым, а щёки покрываются румянцем, который я даже в темноте вижу.

Улыбаюсь уголком губ.

– Дома очень красиво. Мне нравится, как ты всё украсила.

Всё ещё молчит. Бегает глазами из одного моего зрачка в другой. Всё ищет там что-то.

– И пахнет офигенно. Тобой. Как только зашёл – сразу почувствовал. И кажется, опьянел.

Жду, что заговорит. Но… нет. И это начинает бесить.

– Обиделась на меня?

Подаюсь к ней ближе, утыкаюсь лбом в её лоб.

– Я злился на тебя. И на себя. Поверь, так было лучше для нас обоих.

Она не отвечает, но я чувствую, как напрягаются её плечи. Специально изводит, вредная сучка.

– А ещё отец припахал нас с Дором в наказание за… проникновение в его кабинет, – тихо посмеиваюсь. – Кто конкретно это сделал он не в курсе, поэтому отыгрался на нас двоих. Мы с братом теперь почти живём на работе. Что такое сон вообще забыли. Ещё пару дней так будет. В январе, как обычно, настанет затишье, и я буду полностью в твоём распоряжении.

Она всё ещё не говорит ни слова. Просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами, пока мои пальцы продолжают медленно и глубоко работать внутри неё, заставляя дрожать.

– Можем купить билеты и съебнуть на все праздничные дни на какие-нибудь острова в жопу мира, где минимум людей, но максимум комфорта. Хочешь?

Наказывает меня тишиной.

Убираю пальцы, нависаю над ней, опираясь на локти. Каменный стояк упирается ей в бедро, оставляя влажный след на коже.

– Поцелуй меня, – говорю тихо, но с чётким приказом в голосе. – Я каждый ёбаный день думал только о тебе, Иль.

Ни звука не издаёт.

– Не заставляй меня просить дважды.

Она лежит неподвижно ещё несколько секунд. Потом поднимает руку, кладёт ладонь мне на затылок и притягивает к себе.

Касается моих губ неуверенно. Отстраняется. Заглядывает в глаза. А потом стискивает зубы, громко, надрывно, почти истерически рычит и дёргается вперёд. Снова врезается в меня жадным, злым поцелуем, словно хочет отомстить им. Дать мне понять, как без неё хреново.

Зайка, я и так это знаю.

Я сразу перехватываю инициативу. Скольжу языком в её рот, одновременно стягивая с неё трусики.

– Раздвинь ноги ещё шире, — требовательно шепчу ей в губы.

Она подчиняется.

Устраиваюсь между её ног, упираюсь в её лоно и вхожу до самого конца, сходя с ума от того, какая она узкая. Иль впивается пальцами в простынь, сминая её, потом цепляется за мои плечи, ногтями впечатываясь в кожу, и громко стонет, выгибаясь подо мной.

Замираю, ненадолго ловя охуительное ощущение приятной боли.

Потом начинаю двигаться внутри неё. Медленно выхожу, растягивая этот момент, дразню её, и сразу же жёстко вбиваюсь обратно, полностью заполняю собой, выбивая из неё ещё один сдавленный стон.

– Вот так… хорошая девочка, – выдыхаю. Склоняюсь, целую её в губы. Покусываю их. – Не закрывай глаза. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня.

Набираю скорость. Но продолжаю следить за её лицом, мимикой. Её глаза блестят, губы приоткрыты, дыхание сбитое.

Моей девочке нравится. Нет. Она нереально кайфует, хоть и стесняется своих ощущений.

– Скажи, что ты моя, – приказываю.

Ильма сразу же закусывает нижнюю губу, но в её лоне становится теснее.

Наклоняюсь ещё ближе, почти касаясь её губ.

– Скажи, мать твою, что ты моя. Я хочу услышать это от тебя. Сейчас.

Чувствую, как она сжимается вокруг меня и начинает мелко дрожать. Значит, уже близко.

– Ким… я… – шелестит в ответ. – Я…

Коротко целую её. Отлипаю.

– Моя.

Но она мотает головой.

– Скажи, что ты перестанешь вести себя, как придурок. Пообещай мне…

Ускоряюсь ещё, насколько вообще могу. Просовываю между нашими телами руку и укладываю большой палец на чувствительный бугорок.

– Скажи.

– Пообещай…

Это какой-то пиздец. Я сам не понимаю, но меня словно куполом накрывает. Всё вокруг исчезает. Остаюсь только я, Зайка и давящая на уши тишина. Всего на секунду. А потом…

Мы две ядерные бомбы. С тротиловым эквивалентом, который не выдержит ни один чёртов мир. Этот уж точно.

Сходимся в одну точку.

И детонируем.

Яркая, ослепительная вспышка.

Иль выгибается подо мной, из её горла вырывается надломленный, дрожащий стон, а тело начинает биться в судорогах. И я последним резким толчком вхожу в неё на всю длину и кончаю.

Всё, блять. Это полное обнуление… Только пульс бьёт в висках.

Зайка

Я всё ещё дрожу как осиновый лист, не до конца понимая, сон это или нет.

Только не стихающая пульсация внизу живота даёт понять, что всё реально. Он вернулся.

Тяжёлый, горячий – внутри меня. Дышит в шею и не двигается. Страшно признаваться самой себе, но, кажется, в данный момент я чувствую счастье.

Оно глупое, нелогичное, какое-то болезненное для моего сознания. Но оно есть и буквально ликует от радости, что он здесь… рядом.

Лежу тихо, боясь спугнуть этот момент. Вдруг это всё-таки сон и я проснусь снова одна в этом пустом доме.

– Ким… – шевелю губами, почти беззвучно.

Он поднимает голову, смотрит мне в глаза.

Тяну руку, кончиками пальцев касаюсь его лица. На нём ссадины: на переносице, на скуле и на губе.

– Ты дрался?

– Фигня, – отмахивается он. – Уже почти прошло.

– С кем? – свожу к переносице брови. Почему-то кажется, что это как-то связано со мной.

– С Дором. Зайка… Ты уверена, что именно это тебя волнует? – говорит он и медленно выходит из меня.

Чувствую, как по бедру стекает тепло, и только сейчас понимаю всю глубину того, что произошло.

Он кончил в меня без презерватива.

Странно, но паники нет. Скорее просыпается внутренний философ, который спокойно подкидывает мысль: “Ну вот. Теперь точно никуда от него не денешься”. И я ловлю себя на том, что это не пугает. Наоборот – оседает где-то глубже, тянет вниз, фиксирует. Может, я и правда сумасшедшая. А может, он всё-таки добился своего? Сломал меня и собрал заново.

– Ты… в меня… – выдавливаю хрипло.

Он встаёт с матраса и, совершенно не стесняясь своей наготы, даже не смотря в мою сторону, спокойно бросает в пространство:

– Включи свет.

И почти сразу вдоль плинтуса вспыхивает приглушённая полоска света – мягкая, тёплая, разрезающая темноту у самого пола.

Теперь я могу разглядеть его лучше. Весь его вид говорит о том, что он не испытывает ни капли сожаления. Только сытое удовлетворение. От этого по моей спине и рукам бегут колючие мурашки.

– Ты… специально?

– Нет. Но и не жалею.

– Ты мог выйти… как в наш первый раз, – говорю без претензии, скорее констатирую факт.

– Мог, – пожимает плечом. – Не стал.

– Почему?

Аким молча подходит, протягивает мне руку.

– Потому что не хотел.

– Это не ответ.

– Это весь ответ, Зайка.

Вот почему он не дал мне обещания не вести себя, как придурок. Потому что всё равно будет делать то, что ему хочется.

Сглатываю вязкую слюну и больше ничего не говорю. Успокаиваю себя тем, что вероятность беременности очень мала, потому что вчера у меня был последний день менструации. Но больше я так не попадусь.

Смотрю на его ладонь. Вкладываю свою. Он тянет меня вверх. И как только я встаю, подхватывает на руки, прижимая к себе.

– Нам надо в душ, – бросает, даже не спрашивая, хочу ли я принимать его вместе с ним.

Мне бы возмутиться. Или смутиться. Но вместо этого я обвиваю его шею руками и утыкаюсь носом в плечо, втягивая в себя запах его пота, парфюма… секса. И если честно, так и тянет попросить его не мыться до утра.

Господи, Ильма, ты не просто сдалась – тебя уже прёт от его запаха. Серьёзно, как дикое животное.

Такими темпами превращусь в такую же маньячку.

В ванной он опускает меня на пол, первым заходит в душ, настраивает комфортную температуру и только тогда цепляет меня за руку, притягивая к себе.

– Горячо, – тут же вздрагиваю от обжигающих капель, дёргаю плечами.

Он чуть поворачивает смеситель, и вода становится приятно тёплой.

– Так нормально?

– Да. Я не люблю горячий душ.

– Запомню, – усмехается, берёт моё лицо в ладони и мягко целует в кончик носа.

Морщусь, но не отстраняюсь.

Сначала молчу, но эмоции, что я копила в себе эту неделю всё-таки прорываются.

– Я тебя ненавижу за то, что ты сделал. Мы поругались, а потом ты просто взял и свалил, оставив меня одну в чужом для меня доме, где-то на краю географии. Ты, например, знал, что у тебя тут лисы бегают? – заканчиваю с обидой.

– Видел пару раз.

Аким тянется рукой в сторону, берёт гель для душа и выдавливает себе в ладонь.

– Не утрируй. Я писал тебе ежедневно и ты была не одна, – отвечает хрипло. – Слава был рядом.

– Гениальное решение. Подсунуть вместо себя водителя, – фыркаю, но голос всё равно садится. – Интересный ты… Брата чуть не убил из-за меня, а тут вдруг на целую неделю спокойно передал другому мужчине.

Он замирает на секунду, потом поднимает на меня каменный взгляд.

– Я никогда не отдам тебя. У Славы есть жена и дочь. И он слишком…

– Боится тебя? – перебиваю, отворачивая голову.

Но он тут же цепляет пальцами мой подбородок и поворачивает обратно к себе.

– Предан.

Между нами снова повисает пауза и молчание. Из звуков, только шум воды.

Потом он выдыхает, кладёт руки на мои плечи и начинает меня мыть. Медленно скользит по мокрой коже, покрывая её гелем. Трёт шею… спускается к ключицам… к груди. Задерживается пальцами на вершинках, которые становятся ещё твёрже и начинают болезненно ныть. Не специально, но я как дурочка делаю резкий вдох. Конечно же, Аким это замечает и дразнит меня ещё сильнее, покручивая и оттягивая сначала одну, потом вторую. Но сам же проигрывает мне, когда его желание упирается в мой живот. Даже немного злорадствую. Но это длится недолго, потому что он опускается ниже, отводит в сторону мою ногу, промывает там, где ещё осталось его семя. Я в этот момент задираю к потолку голову и закусываю губу до боли, чтобы не застонать или чего хуже, не попросить его взять меня ещё раз.

– Моя идеальная девочка, – рокочет мне на ухо, разгоняя по телу новую волну мурашек.

“Ты нужна ему, Ильма. Посмотри. Посмотри, как он тобой восхищается”, – нашёптывает внутренний голос.

Нужна…

Стою под тёплыми струями, прикрываю глаза и пытаюсь не утонуть в удовольствии, потому что каждое его движение пропитано настоящим благоговением по отношению ко мне. Даже когда он моет мне волосы – аккуратно разбирая пряди и массируя кожу головы – это превращается…

Я даже не знаю, во что это превращается.

Никто. Никогда. Так ко мне не относился.

– Сейчас сделаю немного погорячее воду и ополосну тебя.

– М-м-м… – мычу, вместо нормального, внятного ответа и слышу, что он посмеивается.

Когда он полностью смывает пену – опускается на колени, обхватывая меня за бёдра. Один удар сердца и Аким касается горячим языком моих складочек.

– Ким… – сама не узнаю свой голос. Севший, едва различимый, словно само тело, против того, чтобы я его останавливала.

Он перемещает руку на внутреннюю сторону моего бедра. Отводит его, раскрывая меня перед ним ещё больше. Я вижу, куда направлен его пропитанный похотью взгляд, и от этого становится невыносимо стыдно, и одновременно поджигает во мне что-то тёмное.

Тебе просто это нравится, Ильма. Вот и всё.

Признайся.

Аким снова подаётся вперёд. Ведёт языком от чувствительного бугорка до входа в лоно уже настойчивее, глубже, заставляя меня громко стонать и выгнуться в спине.

Запускаю пальцы в его волосы, сжимаю их, тяну на себя… к себе. Ещё ближе. Ещё теснее…

– Я тоже скучал… – обжигает меня дыханием.

Не успеваю вдохнуть, чтобы ответить ему, что я этого не говорила, как он подхватывает мою ногу, закидывает себе на плечо и начинает вылизывать меня с каким-то первобытным остервенением.

Минута. Две. Не больше.

Оргазм накрывает резко, почти болезненно. Стоит его пальцам скользнуть в меня. В груди резко всё схлопывается, я дёргаюсь, всхлипывая, и кончаю, срываясь прямо у него на губах, подрагивая всем телом. Он не останавливается, продолжает ласкать, пока я с силой не отталкиваю его от себя, потому что уже не могу терпеть, как моё тело бьёт судорогами удовольствия.

Что… Что он со мной сделал…

Медленно опускаю голову. Смотрю на Акима мутным, расфокусированным взглядом.

Капли воды стекают по его лицу. Глаза все ещё тёмные, ненасытившиеся мной. Он облизывает губы. Убирает со своего плеча мою ногу и встаёт, нависая надо мной. А потом накрывает мою руку своей. Поднимает её, целует. Тянет к себе – и уверенно кладёт на член, сжимая мои пальцы вокруг него.

В эту же секунду меня прошивает насквозь мощным ударом молнии.

Всё тело сжимается в тугой комок. Перед глазами вспыхивают тошнотворные картинки: комната, отчим, его тяжёлая ладонь, обхватившая мою, и его хриплый голос: “Давай мелкая шлюшка… подрочи мне, я быстро…”, “Двигай, сучка, быстрее”, “Вверх-вниз… Вверх-вниз… Вот так. Ничего сложного, Ильма”.

Я резко выдёргиваю руку, будто обожглась раскалённым железом.

– Нет! – кричу до срыва связок. – Не трогай меня! Не лезь ко мне, ублюдок!

Аким замирает, явно не ожидая такой реакции.

– Иль…

– Не смей! – кричу и одновременно захлёбываюсь кашлем от спазма в горле. – Никогда! Не смей так делать!

Слёзы мгновенно заливают глаза. Толкаю его в грудь, спотыкаюсь о бортик душа, чуть не падаю. Хватаю первое попавшееся полотенце, прижимаю его к себе и вылетаю из ванной, оставляя после себя мокрые следы на полу.

Убегаю в гостиную, падаю в кресло-мешок и, наконец, даю волю рыданиям.

Зачем… Зачем Ким сделал это?

Ненавижу его за то, что напомнил.

Ненавижу отчима, за то, что он до сих пор живёт у меня в голове, хотя я уже неделю не видела его омерзительной похотливой рожи.

Ненавижу себя за то, что меня до сих пор клинит на этом.

Сижу, уткнувшись в колени, вцепившись пальцами в полотенце так, что сводит руки.

Не знаю, как долго продолжалась моя истерика. Но постепенно слёз становится всё меньше, а громкие всхлипы сменяются тихими поскуливаниями, потом шмыганьем заложенным носом. И так до тех пор, пока сознание не плывёт, и я не проваливаюсь в темноту.

Сортировщик

Даже стоя всё ещё под душем, я слышу, как она рыдает где-то в глубине дома. Громко, взахлёб, так, будто я её только что изнасиловал. Точно этот ёбаный мир рушится.

Он и правда рушится. Но не её, а мой.

Трескается, раскалывается и распадается на бетонные куски.

Первый порыв – рвануть за ней и узнать, что это сейчас было. Что я сделал не так и где облажался. Но я гашу его в себе. Интуитивно понимаю, что сделаю только хуже, потому что именно я стал триггером к её истерике. А значит, я сейчас тот человек, которого она точно меньше всех хотела бы видеть.

– Пиздец… – выдыхаю, глядя на член, который до сих пор стоит колом.

Выключаю воду. Выхожу из душа, обернув вокруг бёдер полотенце. Иду на звук. Останавливаюсь у стены, за которой находится гостиная. Не захожу. Просто прислоняюсь спиной к холодной поверхности, откидываю голову назад и закрываю глаза.

Слушаю.

Рыдания Зайки меня убивают. Каждый всхлип – как острый нож, воткнутый в мою плоть по самую рукоять. Сжимаю кулаки, сдерживая новый порыв рвануть к ней и постараться что-то сделать, лишь бы она успокоилась.

Нельзя.

“Она в таком состоянии из-за меня, долбаёба”, – напоминаю сам себе.

Моя тупая настойчивость запустила эту реакцию. Я перешагнул какую-то её невидимую черту, о существовании которой даже не догадывался. А должен был, зная, что до меня у неё никого не было.

Отрываюсь от стены, иду в прихожую. Достаю из кармана куртки пачку сигарет, зажигалку. Открываю дверь и прямо так, в одном полотенце выхожу на улицу. Холодный ночной воздух мгновенно обхватывает мокрое тело. От меня поднимается густой белый пар, словно от горячего угля, который бросили в снег.

Чиркаю зажигалкой. Один раз. Второй. Прикуриваю сигарету.

Мне не холодно. Наоборот, чувствую себя так, будто по венам бежит бурлящая кровь.

Тяну дым глубоко, до рези в лёгких. Задерживаю. Выдыхаю медленно, наблюдая, как облако растворяется в сером утреннем небе. Затягиваюсь снова. Морщусь от горечи во рту.

Взорваться, готов оттого, что не могу отмотать время назад, чтобы исправить этот пиздец. Знал бы, не полез к ней со своим стояком. Уверен, она подумала, что я заставлю её отсосать мне. И я хочу этого. Даже скрывать не буду. Я тысячу раз представлял, как её мягкие губы обхватывают мой член, как она смотрит на меня снизу вверх искрящимися желанием глазами, пока я медленно вхожу ей в рот. Хочу, чтобы она скользила язычком по всей длине. Давилась мной, но не останавливалась. Мечтаю обхватить её за голову и трахать – смотреть, как ей нравится доставлять мне удовольствие, как она кайфует от того, что я кончаю ей прямо в рот. Но я ж не совсем дебил и понимаю, что для неё и так всё незнакомо и пугающе. Я просто хотел, чтобы она коснулась меня, почувствовала, как сильно меня кроет.

– Идиот, – бормочу себе под нос.

Докуриваю, тушу окурок о снег. Разворачиваюсь и захожу в дом. Прислушиваюсь. Тишина. Зайка уже не плачет, либо очень тихо.

Захожу в гостиную. Смотрю на неё. Она свернулась в кресле-мешке, как маленький зверёк. Не шевелится.

Подхожу ближе и тихо опускаюсь на корточки рядом с креслом.

Она уже спит.

Бледная. Только кончик носа розовый. Лицо, опухшее после слёз. Голова слегка свесилась набок, мокрые волосы раскиданы по плечам и груди.

Долго смотрю на неё. Потом осторожно тянусь рукой и убираю мокрую прядь волос, прилипшую к её щеке, едва касаясь пальцами кожи. Она тихо, по-детски всхлипывает и чуть глубже зарывается лицом в полотенце.

– Зайка, – шепчу едва слышно. – Ну и пиздец же ты устроила мне…

Выдыхаю. Встаю, осторожно подхватываю Ильму на руки и прижимаю к себе. Она не просыпается, лишь хмурит брови во сне.

– Если таким образом ты решила меня наказать за то, что я не появлялся неделю – тебе удалось, – шепчу в макушку.

Несу её в спальню. Осторожно укладываю на матрас, накрываю одеялом и, подхватив с тумбы телефон, сваливаю из комнаты, чтобы она могла спокойно поспать.

Возвращаюсь в гостиную. Сажусь в кресло и растекаюсь в нём.

Спустя десять минут, чувствую, что меня начинает рубить. А ещё понимаю, что ни о какой работе сегодня и речи быть не может, потому что я не оставлю её одну.

Тянусь, цепляю с пола телефон и набираю Дору.

– Я не приеду сегодня, – бросаю устало.

– Бунт? – лениво роняет он.

– Нет. Из дома буду работать.

– Окей. Думаю, отцу всё равно не до нас сейчас. Он с одной предновогодней тусовки на другую прыгает.

Скидываю звонок. Опускаю руку с телефоном и позволяю ему выскользнуть – он глухо ударяется о пол. Я, наконец, прикрываю глаза и проваливаюсь в свой самый кошмарный сон. Потому что это мои собственные воспоминания из детства.

Мне восемь.

Спустя несколько дней после того, как мама не вернулась, в квартире появились какие-то мужчины в тёмных куртках. Без объяснений собрали мои вещи в рюкзак, сунули сверху папку с какими-то документами и как вшивого котёнка вышвырнули около центрального рынка.

– Гуляй, пиздюк, – усмехнулся один из них, брезгливо бросив на меня взгляд. – Замок сегодня заменят. Так что даже не пытайся совать свой нос в квартиру. Тебе там больше делать нехуй. А если появишься, лично тебя пристрелю, – продавил он, и рукой сдвинул край куртки, демонстрируя мне рукоять пистолета. – А теперь съебни с глаз долой. И лучше тебе потеряться.

Три дня я слонялся по городу, спал на последних этажах пятиэтажек. Пока не нарвался на компанию каких-то гопников, которые меня избили и отобрали те деньги, что лежали в конверте вместе с моими вещами. Ещё два дня я буксовал, не зная, что делать. Жрать хотел. Помыться. Согреться. Простые вещи, которые в новой реальности казались чем-то запредельным.

Я не был идиотом, знал, о существовании детдомов, но… до жути боялся там оказаться. Верил, что мама вернётся. Поэтому единственным вариантом оставался – ОН.

Адрес, где жил любовник моей матери, знал. Несколько раз мы были там, и я запомнил дорогу. Всего-то полдня пешком.

Само собой, охранник меня не пустил. Но когда ты в отчаянии уже как-то плевать на щебет какого-то сорокалетнего мужика.

Руки дрожали от усталости и голода, но злость придавала мне сил. Я влез на сосну, дотянулся до края забора, зацепился и оторвался от ветки. Колючая проволока тут же рванула по моей коже. Я стиснул челюсти и двинул дальше. Главное было – перебраться. Преодолеть эту последнюю черту.

И я это сделал.

Упал на внутреннюю сторону, с глухим стуком, приземлившись на мокрую после дождя траву. Снова сжал зубы от боли, что прострелила в лодыжке. Дал себе время, чтобы эти ощущения притупились, а потом поднялся и направился к крыльцу.

Охранник тут же заметил меня, выскочил из будки и схватил за шкирку, но я сразу же закричал:

– Позвони ему! Позвони! Скажи, что если я уйду, то он пожалеет! Скажи ему!

Мужик свёл к переносице брови, расцепил пальцы и отошёл от меня на несколько метров, чтобы позвонить ЕМУ. Разговора я не слышал, но поймал взглядом кивок мужика, после чего он убрал от уха телефон.

– Жди, – бросил он и поплёлся в сторону будки.

Спустя несколько часов знакомый внедорожник остановился на подъездной дорожке. Илья Михайлович вышел, но сразу остановился, глядя на меня. Отвёл руку в сторону, давая понять охраннику, чтобы тот оставался на месте.

– Я знаю про “ферму”, – прорычал я, как только он подошёл ко мне. Мой голос дрожал – от холода, от страха, от злости. – Я всё расскажу. Всем! И тебя… Вас посадят в тюрьму!

Я не понимал, что это за “ферма”, но знал, что моя мама там работала, и иногда, когда она и ОН думали, что я сплю, до меня долетали обрывки их разговоров. Слова путались, обрывались, но всё равно было ясно: они говорят о работе.

А ещё… “ферма” – это что-то не очень хорошее. Потому что каждый раз, когда речь заходила о ней, они начинали ругаться. Голоса становились жёстче, резче, и даже воздух в квартире натягивался.

И когда ОН уходил, мама очень много курила, сидя на балконе. Долго. Молча. Сигарета за сигаретой...

Илья Михайлович остановился. В его глазах не было страха из-за моих слов. Но и веселья тоже. Скорее, он… заинтересовался. Взгляд скользнул по моей грязной одежде, по окровавленным рукам, по синяку под глазом, полученному от шпаны, по безумному, голодному, звериному блеску в моих глазах.

– Щенок, что решил показать зубки?

Я молча кивнул, прожигая его взглядом.

Он обогнул меня, направился к входу в дом и, коснувшись дверной ручки, обернулся.

– Заходи, парень. Для начала тебе нужно принять душ. Воняешь протухшей свалкой.

Позже, мама была официально объявлена в розыск. И не знаю, как Илья Михайлович всё провернул, но через три месяца он стал моим опекуном. Спустя несколько лет, маму признали умершей. А в четырнадцать, когда я получал паспорт, то узнал, что у меня новые отчество и фамилия.

Я стал Акимом Ильичом Костомаровым.

С фамилией Багро меня больше ничего не связывало. Не было ни единой ниточки. Последняя и, скорее всего, единственная, оборвалась с исчезновением моей матери.

Ректор дал мне свою фамилию, но не как имя отца, а как клеймо его собственности.

Я всё ещё был один. И рос с чётким пониманием, что в этом мире могу рассчитывать только на себя.

– Ким… – доносится знакомый голос. – Ким…

Моего плеча касается что-то тёплое, приятное… моё.

– Ким…

Открываю глаза, не сразу понимая, что уже проснулся. Голова ещё там, в обрывках прошлого.

Зажмуриваюсь, растирая ладонями виски, и снова открываю глаза.

Ильма сидит рядом со мной, растрёпанная, всё ещё завёрнутая в плед. И всё равно… Идеальная.

– Доброе утро, Зай, – улыбаюсь ей.

Большую часть жизни я смотрел на людей как на мусор. Перебирал. Сортировал. Равнодушно отбрасывал в сторону.

Но не так давно среди всего этого хлама я случайно увидел и поднял один осколок. Острый. Кривой. Опасный.

Её.

И сразу понял: этот осколок идеально входит в мои трещины. Словно был создан именно для них. Настолько точно, что страшно выронить.

С появлением Зайки всё изменилось.

Она стала единственным человеком, кого я по-настоящему боюсь потерять. Потому что рядом с ней… Я не чувствую одиночества.

Проблема в том, что я до сих пор не могу подобрать ключ.

Я могу заставить её тело биться в судорогах оргазма, но никак не могу открыть ту дверь внутри неё, за которой она прячет настоящую себя.

Зайка

Как только вижу его улыбку, вытягиваюсь, словно суслик. И улыбаюсь в ответ.

Кажется, он не злится. Хороший знак.

– Что ты любишь есть на завтрак? – спрашиваю, прищурив глаза. – Ответ про то, что любое блюдо из мяса – не подходит. Мне нужна конкретика, Кимчик, – вздёргиваю нос.

Он поднимает брови и смотрит на меня, как на что-то диковинное.

Ну да, понимаю его. Сама немного в шоке.

Не знаю... Проснулась и меня словно переклинило, когда я увидела рядом с собой пустое место. Холодное, смятое, но всё ещё хранящее запах его тела. И внутри сразу же что-то оборвалось. Такая знакомая, до оскомины противная пустота. Неужели опять? Он ушёл, и я осталась одна.

На какой срок?

Мысль, что он может снова исчезнуть на неделю или вовсе не появится до окончания зимних каникул, ударила под дых с такой силой, что я физически согнулась пополам.

Первое, что я сделала – снова разрыдалась в подушку.

Кошмар какой-то. Мне кажется, всего за короткое время я на десять лет вперёд исчерпала лимит своих слёз. Но я ничего не могла с собой поделать. Это было не от боли даже, а от какой-то дикой, животной и не совсем понятной тоски.

Плакала и ненавидела себя за эти слёзы.

А потом во мне словно что-то щёлкнуло – я встала, подошла к окну и, раскрыв шторы, увидела у дома его машину.

Обрадовалась.

Так сильно, что захотелось смеяться. Или плакать снова, но уже от облегчения. Какая же я дура. Надо было сразу проверить.

– Кимчик? – посмеивается он. – Меня так называют только два человека. Брат и… Ещё один брат.

– Не нравится? – тут же паникую.

– Мне всё в тебе нравится. Можешь меня хоть Лошариком называть.

Аким тянет шею, похрустывая позвонками, а потом пропускает руки у меня подмышками и притягивает к себе.

– Всё нормально?

– Да, – киваю, убегая от его цепкого взгляда. – Этой ночью… Я… – всхлип сам вырывается из груди, и я моментально поджимаю губы, запирая его внутри себя.

Он не говорит ни слова. Крепче прижимает меня, зарывается лицом в волосы и молчит. И это так непривычно, что я не знаю, куда себя деть.

– Ты должен злиться на меня, а не жалеть, – почти возмущённо бурчу в его грудь. Дура.

– А я тебя и не жалею, – отвечает тихо. – Просто жду, когда ты сама захочешь рассказать, в чём был мой косяк.

Поворачиваю голову к окну. Не шевелюсь. Только смотрю, как хлопья снега медленно падают с неба и оседают белым пушистым ковром.

Он не знает, почему я впала в истерику. И в том, что случилось, нет его вины. Виноват тот ублюдок, который до сих пор живёт у меня в голове и питается моим страхом, напряжением, липкой паникой, от которой никуда не деться.

Но я не могу о нём рассказать. И вряд ли когда-нибудь смогу.

Слишком стыдно, унизительно и грязно.

А ещё потому что знаю, что произойдёт, если я всё расскажу. Аким его убьёт. И как бы сильно ни желала ублюдку отчиму всего самого ужасного и мучительного, но я не хочу, чтобы Ким связывался с ним. Не хочу быть спусковым крючком, который превращает его в зверя. Потому что я только-только начинаю видеть в нём и другое. Не только тьму, но и проблески света. По крайней мере, по отношению ко мне.

– А если не захочу рассказывать?

– Тогда не расскажешь, – отвечает спокойно, поглаживая пальцами мой позвоночник.

Чувствую, как от этого простого движения по коже разбегаются мурашки. Он словно пытается запомнить каждую косточку, каждый миллиметр моей кожи.

– И ты не будешь спрашивать?

– Не буду, – целует меня в макушку. – Я уже понял, что с тобой нельзя так. Ты не терпишь давления. Так что если захочешь – скажешь. Если нет – рано или поздно я сам догадаюсь. Не тупой же.

От его слов становится легче и в то же время тяжелее. Что, если он действительно догадается?

Нет. Это невозможно. А отчим вряд ли когда-нибудь себя выдаст. Да и момента больше нет и не будет.

Этот секрет медленно догниёт внутри меня. Пока окончательно не исчезнет.

Поднимаю голову, смотрю на Акима. Мне кажется, сегодня даже черты его лица мягче, чем обычно.

– Ты странный, – шепчу, хмурясь.

– Кто бы говорил, – усмехается. – Мало того что сама пришла ко мне, так ещё ведёшь себя как кошка. Так что я лишний раз даже пошевелиться боюсь. Вдруг проснусь, и всё исчезнет.

От этих слов моментально вспыхиваю и пытаюсь сползти с него, но Ким меня не отпускает.

– Нам позавтракать надо, – почти шепчу, чувствуя неловкость.

Молчит. Только носом ведёт по моим волосам, виску, втягивая их запах.

Как же всё странно между нами. Всё так неровно. Кажется, я иду по битому стеклу – то остро режет до крови, то вдруг на мгновение становится мягко, словно ступаю по пуховому одеялу.

Смотрю на него. Ещё недавно он был для меня чудовищем из того дня, когда я по своей глупости попала на тусовку, где впоследствии никто не выжил. Из-за него не выжили. И того парня, который был с ним.

По какой-то причине Ким забрал меня оттуда. Спас? Наверное. Хотя тогда мне казалось, что он тупо перенёс меня из одного ада в другой.

Я никогда не забуду его глаза в тот день. Ледяные. Пустые. Мёртвые изнутри. И только когда наши взгляды столкнулись, в них внезапно вспыхнула искра – откровенно похотливая.

А спустя месяц, когда мы впервые встретились в стенах университета, в его взгляде горело уже совсем другое.

Только одержимость.

Голодная. Тёмная. Почти безумная.

Настолько плотная и тяжёлая, что кровь застывала в венах. Словно за этот месяц он уже тысячу раз мысленно сделал меня своей. И теперь он просто пришёл забрать своё.

Я ненавидела его и боялась.

А сейчас сижу у него на коленях и не хочу никуда уходить.

Как так вышло?

Не знаю…

– Почему я? – срывается с губ. Отстраняюсь. Всё внимание на него.

Его рука замирает на моей пояснице. Кадык дёргается – он сглатывает. Потом долго молчит. Думает.

– Потому что, когда я смотрю на тебя…

Ким берёт мою руку и прижимает к своей груди.

– У меня ёбаный отбойный молоток вместо сердца. Оно колотится так, словно хочет проломить рёбра и вывалиться к тебе. Чувствуешь?

Под ладонью глухо и быстро бьётся сердце. Да… чувствую каждый его удар. И от этого у самой перехватывает дыхание.

– И это, между прочим, больно.

Он ведёт мою руку выше, к своей голове. Прислоняет к виску.

– А здесь… наоборот, полная тишина. В башке ни одной мысли, которая не была бы о тебе. Ты выжигаешь всё остальное нахуй. Или как белая точка на чёрном полотне – весь фокус только на тебя.

Его пальцы отпускают меня. Усмехается.

– Иногда мне кажется, что из-за тебя я тупею, потому что превращаюсь в животное. Но это не плохо. Мне нравится такое состояние.

Аким замолкает, снова думает, а потом опускает взгляд вниз и кивает на свой пах, не прикасаясь к моей руке. Голос становится ниже:

– А вот там… всё горит так, что я иногда готов на стену лезть. И это даже не про то, чтобы тебя выебать. Это про то, что я хочу тебя всю целиком. И если бы можно было слиться с тобой в нечто единое, я бы это сделал. Хер знает, что это за потребность такая.

Не моргаю. Не дышу.

В его словах нет пошлости. Он просто говорит то, что чувствует. Это видно по его глазам.

– Ты пугаешь меня, – шепчу.

– Знаю, – поднимает уголок губ. – Но я последний, кого тебе стоит бояться.

– Возможно, – пожимаю плечами и выбираюсь из его объятий.

Я встаю, иду на кухню. Чувствую его взгляд на своей спине. Улыбаюсь. А потом бросаю, обернувшись через плечо:

– Закажи нам кровать в спальню. И сюда – диван с телевизором. На новогодние будем фильмы смотреть. "Гарри Поттер" нравится?

Сортировщик

Зайка скрывается из виду, а я продолжаю сидеть, как полный дебил.

Смотрю на пустой дверной проём, куда она только что вышла. Слушаю шаги – пошла в спальню, хотя собиралась на кухню.

Это намёк?

Тело реагирует быстрее головы. С тихим выдохом смотрю на свой стояк и провожу ладонью по лицу, пытаясь собрать себя в кучу. С одной стороны, после того, что случилось ночью, наверное, не надо… С другой – а вдруг.

Встаю, поправляю съехавшее с бёдер полотенце и тоже иду в спальню. Просто переодеться. Без подтекста. А там – как пойдёт.

Толкаю дверь. Зависаю. Хер знает почему, думал, что она будет лежать голая в режиме “ожидания”. Видимо, у меня реально бачок потёк.

Реальность же такова, что Ильма стоит у рейла, перебирает вещи, вытаскивает футболку, внимательно смотрит на неё, потом берёт другую, третью... и все они… Мои.

Подхожу ближе и, не глядя, запускаю руку в большой пластиковый контейнер, который стоит под рейлом. Через секунду достаю оттуда свои боксеры. Демонстративно скидываю полотенце и надеваю их. Если Иль всё же захочет… Стянуть трусы обратно – секунда.

– Ты же перевезла свои вещи, – ухмыляюсь, глядя на неё сверху вниз. Нет, я не с претензией к ней, наоборот, мне приятно. И сейчас я уже в голове прокручиваю, что надо бы ещё с десяток новых футболок купить, чтобы у неё был выбор побольше.

– Ты сказал, что мои вещи старушечьи, – бурчит недовольно.

– Именно поэтому вместо того, чтобы купить новые, ты предпочитаешь мои.

– Нельзя?

Она бросает на меня взгляд, а там такая смесь эмоций, что я только шире улыбаюсь.

– Можно, Зайка. Но я хочу правду.

Делаю шаг ближе, смотрю ей прямо в глаза и как ёбаный сексуальный маньяк продавливаю шёпотом:

– Скажи, что тебе нравится надевать именно мою одежду.

При этом, в голове у меня более расширенная версия.

Блядь, как же я хочу, чтобы она это произнесла вслух.

Что ей кайфово чувствовать меня на себе. Что ей нравится, когда моя одежда касается её голых сосков, скользит по животу, попке, забирается между бёдер. Что она сознательно выбирает носить на себе то, что носил я.

Наклоняюсь чуть ближе к её уху и добавляю уже вслух:

– Признайся. Тебе нравится, что моя одежда уже была на мне… и теперь она касается каждой частички твоей кожи. Как будто я до сих пор тебя трогаю. Даже когда стою в двух шагах от тебя. Или тогда, когда меня вообще нет дома.

Замолкаю. Смотрю на синюю венку под тонкой кожей на шее, что бьётся сейчас в конвульсиях. Отсчитываю секунды до того, как Ильма сорвётся и испугавшись сбежит. Но на двенадцатой, она уверенно скидывает с себя полотенце, точно так же, как до этого сделал я. И ныряет в мою футболку.

– Да, Аким. Мне очень нравятся твои футболки. И запах… М-мм... Голову кружит.

Что, блядь, только что произошло?

Полный тупняк переживаю. Сердце колотится быстрее, чем венка на её шее. Я ожидал, что Зайка испугается моей откровенности, а вместо этого она меня только что выбила из колеи одним простым “да”.

Пока я пытаюсь собрать мозги в кучу, она спокойно обходит меня, шлёпая босыми ногами по полу, и направляется в сторону кухни, будто ничего особенного не случилось.

Зай, всё окей? Ты только что разделась передо мной, надела мою футболку и сказала, что мой запах кружит тебе голову… а теперь идёшь готовить завтрак как ни в чём не бывало? А… секс? После такого-то…

Медленно выдыхаю, всё ещё глядя ей вслед, улыбаюсь и плетусь за ней как телок. На кухне останавливаюсь у островка, опираюсь на него бёдрами, скрещиваю руки на груди. Смотрю.

Она ходит с невозмутимым видом, шуршит в холодильнике, достаёт продукты: овощи, зелень для салата, яйца. Из шкафчика цепляет булгур. Поглядывает на меня искоса, краснеет и отворачивается. Потом снова. И снова.

Ловлю себя на том, что внутри мне пиздец как спокойно и хорошо. Как никогда раньше. От неё. Оттого что находится здесь. Что она не плод моей больной фантазии, а реальна. Двигается, готовит завтрак, поглядывает на меня, улыбается, стараясь делать это незаметно.

И вдруг в голове всплывают слова Кая: “Мне в ювелирный надо. Кольцо всевластия покупать буду”. Я тогда на секунду кринжа словил. Потом сам загорелся. Потом замотался, забыл. А теперь...

Кольцо.

Представляю её руку, тонкие пальцы и на одном из них – оно. Моё. И внутри всё переворачивается. И каким-то диснеевским салютом взрывается. Сказка, ви-у-у!

Я подхожу к ней, обнимаю со спины, укладываю подбородок на плечо. Она пахнет моим гелем для душа и собой. Сколько раз я говорил, что она идеальная? Сотню? Тысячу?

Скажу в тысячу первый – идеальна.

– Иль, – говорю, не узнавая собственный голос. Как подросток в мутационный период. – Я ведь тебя не отпущу. Не смогу.

Она не оборачивается. Продолжает резать помидоры. Но я вижу, как её рука подрагивает. Тянусь, накрываю своей, мягко фиксируя, чтобы она не поранилась.

– Знаю, – отвечает, бросив на меня короткий взгляд.

Расцениваю её ответ как хороший знак.

– Свадьба. Ты хотела бы её? Гости, вечеринка с ведущим и толпой народа...

Она перестаёт резать. Вся напрягается так, что я чувствую это телом, прижатым к её спине.

– Ким... – осторожно откладывает нож в сторону и просто упирается руками в столешницу, словно ноги её больше не держат. – Ты мне предложение делаешь?

Этот тон...

Внутри к херам, всё сворачивается в тугой болезненный узел. Сердце колотится тяжело и глухо, а кровь внезапно стала густой и чёрной.

Нет. Она сейчас откажет. Скажет, что рано. Не готова. Что мы слишком разные.

А что потом?

Я всё равно её не отпущу. Но если она сейчас повернётся и посмотрит на меня с отвращением… это будет полный пиздец.

– Нет, – бросаю слишком быстро. – Просто интересно.

Она выдыхает и расслабленно опускает плечи.

– Не вижу смысла в бесполезной массовке, – говорит, возвращаясь к резке. – Мне кажется, рядом должны быть только близкие люди. У меня таких... не осталось. Мама не в счёт.

А вот и прилёт. Я сразу понимаю, о ком она говорит. Об Анфисе. О той, которой уже нет в живых. Желудок скручивает ещё сильнее. Зайка только что воткнула мне нож в живот и медленно провернула его пару раз.

В который раз в голове всплывает одна и та же мысль: я бы в ад за её подругой спустился. Без раздумий. Просто чтобы вытащить её обратно на свет. Ради Иль.

Вот только… где, сука, лестница вниз?

Отстраняюсь. Подхожу к кофемашине. Молча делаю кофе. Зёрна шуршат в мельнице, шипит пар. Я смотрю на чёрную струю, которая льётся в чашку, пытаюсь думать о чём-то, но не получается. Вакуум в башке.

– Твой кофе, – подхожу к столу и ставлю чашку на стол.

– Спасибо.

Она готовит яичницу. Потом мы садимся завтракать.

Зайка ест медленно, задумчиво. Я смотрю на неё исподлобья. Сканирую каждый фрагмент, как привык делать на работе: руки, губы, брови, движения. Каждая деталь даёт информацию.

Она нервничает.

Хочу знать причину, а не захлёбываться собственными догадками.

– Расскажи мне, какой ты человек, – Зайка внезапно поднимает на меня взгляд. – Историю о себе...

С трудом сглатываю ком в горле. Обо мне? И какую ей версию подать? Припорошить блестящей пудрой или без фильтров?

– С какого места начать?

– Начни с начала, – улыбается, не поднимая глаз. Потом встаёт, ставит стул рядом со мной и садится. – Мне это важно.

Делаю глоток кофе. Горько. Но это приятная горечь, в отличие от моей биографии.

– Ну... момент, как я вылетел из матери, увы, не запомнил. Как и первые лет пять своей жизни. Помню где-то с первого класса или чуть раньше. Я жил с мамой вдвоём в маленькой квартирке на окраине. Она работала фармацевтом в аптеке. Зарплата копеечная, жили не то чтобы совсем в нищете, но не жировали. В итоге она не выдержала, уволилась и ушла в другое место, мужчину встретила...

Рассказал ей про Костомарова. Что он был любовником матери. Про “Ферму” все углы сгладил – это единственное, что ей не надо знать.

Иль слушает. Не перебивает.

– ...А потом она пропала. Просто не вернулась с работы. И всё. Через несколько дней пришли какие-то мужики, собрали мои вещи и вышвырнули на улицу. Сказали, чтобы я потерялся.

Рассказываю ей про рынок, про голод, про холод. Про то, как меня избили гопники и отобрали последние деньги. Про то, как я пришёл к любовнику матери, то есть ректору, то есть к Костомарову. Про махач на стройке и шахту.

– Тебя бросил в шахту собственный отец… Пусть и приёмный, но… – всхлипывает. – Боже.

Зайка перебирается ко мне на колени, кладёт голову на грудь и тихо плачет. Горячие слёзы текут тонкими струйками по коже. Но она не пытается их утирать, вместо этого гладит меня кончиками пальцев.

Непонятно, кого она сейчас успокаивает – меня или себя.

– Ким... – снова всхлипывает. – Илья Михайлович... он просто... да это он настоящее чудовище! Как он мог так с тобой?

Улыбаюсь. Потому что она ещё не знает главного. Потому что я не дошёл до того, как он “воспитывал” меня после больницы. Побои за любой косяк. И бычки, затушенные о мое тело – это самое лайтовое из того, что было.

– Я его не знаю лично... – выдавливает сквозь слёзы. – Но уже ненавижу.

– Зай, меня не надо жалеть. Наоборот, отчасти я ему благодарен. Он закалил меня. Я хотя бы не такое бесхребетное барахло, как большинство представителей нашей планеты.

– Но это не так, Ким! – Зайка поднимает голову, смотрит на меня заплаканными глазами. – Он... Он тебя сломал, а не закалил. Не подменяй понятия.

Смотрю на неё не моргая. Милая она. Чистая. В каждой своей мысли и слове – кристальная чистота. Чувствую, как сердце в груди растёт. Становится таким большим, что заполняет собой всё пространство в грудной клетке. И если я не выпущу его, если не поделюсь им… Наверное, меня разорвёт.

Знаю, что снова поступаю как мудак, но... Я просто хочу её всю. Настолько, что задыхаюсь. Снова. Всегда с ней так.

– Иль, – зову.

Она тараторит что-то…

– Зайка...

Продолжает говорить. Не слышит меня.

Аккуратно проталкиваю руку под её колени, вторую фиксирую на спине. Встаю вместе с ней. И только тогда она замолкает, смотрит удивлённо. Я сажаю её на стол, рядом с тарелками с недоеденным и давно остывшим завтраком.

– Ким, что ты...

Стягиваю с неё свою футболку. Следом – свою. Нахуй преграды из тряпок. Мне нужно её чувствовать. Ощущать. Находиться плоть к плоти. Существовать единым целым.

Беру её лицо в ладони. И как бы ни старался сдержаться – не могу. Целую жадно. Как в первый раз. И как в последний. Так, словно у меня больше не будет шанса. А значит, я должен взять себе всё.

Умираю. Воскресаю. Сгораю. Возрождаюсь. И, так, по бесконечному циклу феникса.

Она не сопротивляется. Отвечает. Пальцами жадно впивается в мои плечи, ногтями глубоко царапает спину, оставляя горячие борозды. Стягиваю с неё трусики одним движением, следом, свои боксеры. Без единого слова, без подготовки вхожу в неё – резко, на всю длину, до упора.

Ильма стонет мне прямо в рот, выгибается дугой, принимает меня целиком. Её стенки обхватывают мой ствол туго, горячо, влажно. Двигаюсь на скорости, каждым толчком вбивая в неё свою тьму, что она во мне разбудила.

– Хорошо, – хрипло шепчу ей в губы. – Мне пиздец, как хорошо с тобой, Зай.

Она не отвечает. Но её тело говорит за неё. Каждый стон, вырывающийся из горла – “мне тоже”. Каждое судорожное вздрагивание бёдер – “ещё”. Каждый её поцелуй – безмолвное “мне хорошо”.

Мы кончаем почти одновременно. Сначала Иль резко содрогается и громко рычит сквозь сжатые зубы. Следом я – едва успеваю выскользнуть из неё и изливаюсь ей на живот. Горячо. Густо. Приправляя всё своим фирменным матом.

Прерывисто дышим. Раз в несколько секунд вздрагиваем, как от микро-удара тока.

Иль дрожащими пальцами нежно гладит меня по затылку. А я смотрю, как результат моего желания медленно стекает по её гладкой фарфоровой коже… И понимаю, что ничего сексуальнее и красивее никогда в жизни не видел.

Зайка

Я стою под душем и смотрю, как тёплая вода смывает с кожи его следы. Раньше я даже представить себе не могла такое. Это казалось мне чем-то грязным и отвратительным. А сейчас наоборот, странное ощущение внутренней радости, что он сделал это со мной.

Потому что я видела, как у него горят глаза, и как сильно ему это нравится.

Выдыхаю, подставляя лицо под струи тропического душа. Губы до сих пор горят от поцелуев, а между ног – сладкая, тягучая тяжесть. Там ощутимо саднит, но мне от этого чувства приятно.

Провожу ладонью между ног и тихо выдыхаю. Хочется ещё. Прямо сейчас. Но я не решусь подойти к нему и сказать об этом. Не хочу выглядеть ненасытной или чтобы он подумал, что мне его было мало.

– Иль, в город сгоняем вечером? – Аким заглядывает в ванную, даже не думая стучаться.

Мелькает мысль, что в этом доме двери вообще можно было не ставить.

Выключаю воду и беру полотенце, медленно оборачивая его вокруг тела.

– Зачем? – спрашиваю не поворачиваясь.

Подойди ко мне. Поцелуй. Обними.

– Давно хотел сводить тебя итальянский ресторан на Петровской. Доставка – это удобно, но я хочу, чтобы мы немного развеялись.

Молчу, промакивая вторым полотенцем волосы.

Подойди ко мне. Возьми ещё…

– Хорошо… Я не против.

Аким кивает и исчезает за дверью, а я смотрю на то место, где он стоял секунду назад и не верю, что он так спокойно ушёл.

Подхожу к запотевшему зеркалу, провожу по нему ладонью, стирая пар, и вижу своё отражение. Я когда-нибудь перестану удивляться?

Мы учимся общаться друг с другом, как обычные люди. Просто… разговариваем, планируем вечер. Хотя у каждого из нас за спиной большой багаж тараканов, которые время от времени выбираются наружу и устраивают дикие пляски.

Но я начинаю его понимать, потому что теперь знаю о нём то, чего раньше не знала. Он не родился таким. Его сломали. Выпотрошили всё светлое. А он выжил. Подстроился под ту реальность, что его окружала. Даже не представляю, как у него хватило на это сил и воли, желания жить, бороться. Невольно сравниваю его с собой и понимаю какие мы разные.

Так, что ты увидел во мне, Ким?

Сушу волосы, натягиваю его чёрную футболку и выхожу из ванной. В спальне его нет, поэтому сразу иду в гостиную.

Аким сидит на полу перед ёлкой, спиной прислонившись к креслу-мешку, и держит в руке телефон, что-то просматривая.

– Что делаешь? – спрашиваю осторожно. Не хочу, чтобы он подумал, что я контролирую его.

Он поворачивает голову. Взгляд усталый, но при этом умиротворённый.

– Иди сюда, – хрипит и чуть приподнимает руку для того, чтобы я могла нырнуть в его объятия.

Послушно подхожу, сажусь рядом и сразу прижимаюсь к его плечу. Он обхватывает меня за талию, притягивая ближе.

– Ты как? – спрашивает, касается губами виска, вдыхает мой запах.

– Нормально, – шепчу, покрываясь мурашками. – А ты?

– Хорошо. Я счастлив.

Поднимаю голову, чтобы заглянуть в его глаза. Не врёт. А я понять не могу, как он может быть счастлив рядом со мной. Я молчаливая, зажатая и просто до невозможности скучная.

– Расскажи ещё что-нибудь, – прошу и тоже тянусь, чтобы поцеловать его в уголок губ.

– О чём?

– О себе. Что любишь. Что не любишь. Твои привычки.

Ким проводит ладонью по моим волосам, убирает прядь с лица.

– А может, о тебе? Я хочу, чтобы и ты начала открываться мне.

Опускаю взгляд. Мотаю головой. Потому что не готова рассказать свою историю. Слишком много боли за один день.

– Ты ещё не смотрел кровати? Может, вместе подберём? – быстро тарахчу, чтобы сменить тему.

Он усмехается.

– Прямо сейчас?

– А что тянуть? Твой матрас удобный, но… Он тесноват для двоих.

– Это смотря, как на него ложиться, – посмеивается, щипая меня за бок.

– Эй, прекрати! – взвизгиваю и отскакиваю от него в сторону.

– Вернись, – манит меня обратно пальцем. – Всё, я больше не буду так. Клянусь. Слово пацана даю, – посмеивается, тянется вперед и целяет моё запястье.

Прищуриваюсь. Выдерживаю паузу и только потом возвращаюсь к нему обратно.

– Выбирай, – протягивает мне телефон.

Смотрю на экран. Глаза разбегаются от количества вариантов. Большие, огромные, высокие, низкие, с мягким изголовьем, с деревянным, с ящиками и без.

– Их слишком много, – жмусь к нему сильнее.

– Давай сначала накидаем те, что нам понравятся, а потом отфильтруем среди них.

Он молча листает, потом показывает мне экран.

– Такая?

На фото – огромная кровать с чёрным кожаным изголовьем и матрасом, который выглядит так, будто в нём можно утонуть.

Я даже знаю, почему он выбрал именно эту кровать. Пошлый. Испорченный парень.

А будто я рядом с ним не такая…

– Другие не будем смотреть? – прищуриваю глаза.

– Нахрена, когда тут такой траходром?

– Ким… – моментально заливаюсь краской и отвожу от него лицо. – Не обязательно всё озвучивать.

– Но это ведь так, – искренне удивляется он и прижимает меня к себе ещё крепче.

Молчу долго, глядя в окно, чтобы помучить его. А потом тихо выдыхаю:

– Значит, эту берём и другие смотреть не будем?

– Однозначно эту, – целует меня в макушку и начинает оформлять заказ.

Сижу напротив Акима и чувствую себя белой вороной.

Нет, не так. Чувствую себя паршивой дворняжкой, которую по ошибке привели на выставку элитных пород. Он сидит напротив – чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей, брюки, на запястье массивные часы. И я не могу отвести от него взгляд. Его вещи не кричат о себе. Им это просто не нужно. Если коротко – дорогая простота.

А я… в чёрном платье, которому уже года три. Куплено на маркетплейсе за две с половиной тысячи, если не ошибаюсь. Или за полторы. Уже не помню. Оно удобное, я его люблю. Но рядом с ним я всё равно выгляжу так, словно на мне какая-то тряпка.

Волосы просто собрала в пучок. По ресницам махнула тушью, наспех, не глядя особо в зеркало. Разглядываю свои руки – ни украшений, ни маникюра. Простушка.

Он ловит мой взгляд, улыбается уголком губ.

– Ты красивая, – произносит с каким-то особым восхищением.

– Врёшь, – обиженно выдыхаю и хватаюсь за салфетку, как за спасительную соломинку. Мне нужно хоть что-то делать, чтобы унять свою дрожь в руках.

– Я никогда не вру тебе, Зайка.

Отвожу глаза. Потому что, если он продолжит так смотреть, я сгорю.

Нет. Так точно не пойдёт. Надо обновить гардероб. В конце концов, он оставил мне карту. Но страшно. Это же не мои деньги. Его. Хотя я уже тратила их. На гирлянды, на ёлку, на продукты и даже на кружку с оленем. Но это больше для дома. А одежда – для меня. И вот тут накрывает странное чувство – стыдно. Наверное, потому что я до сих пор не понимаю, кто мы друг другу.

Влюбленная пара? Два сумасшедших? Или наши отношения это что-то, у чего вообще нет нормального названия?

– Ты слишком много думаешь, – заявляет он с улыбкой.

– А ты слишком много смотришь, – резко отсекаю.

– Злая Зая, – снисходительно посмеивается Ким. – Поверь, ни одна девушка здесь не сравнится с тобой. И больше скажу: я каждую из них вижу немного глубже, чем ты.

– И что ты видишь? – хмурю брови.

Он кивает на соседний столик слева.

– Посмотри на ту. Она то и дело бросает взгляд на телефон. Ей совершенно неинтересен свой мужчина. Либо ждёт, когда можно будет свалить, либо уже придумывает правдоподобный повод, чтобы побыстрее свернуть это убогое свидание. Скорее всего она лоханулась и мужик оказался не тем, кто ей нужен. Кстати, нужен ей не мужик, собственно, а кошелёк.

– Интересно… Я бы даже не обратила внимания.

– А теперь вон та, у окна, – продолжает он. – Вложила кучу денег в губы, брови, ресницы, волосы, а одета с китайского маркетплейса. У платья нитки из швов торчат. Уверен, живёт где-нибудь в раздроченной залупе, но, насмотревшись на телок в “нельзясоцсети”, захотела жить так же. Вот и решила, что её пилотка тоже достойна лучшего.

– Ким, – шиплю на него. – Словечки.

Он хмыкает, тянется и берёт мою ладонь в свою, но почти сразу отпускает, словно опомнившись.

– Она постоянно сканирует зал взглядом, – говорит, не торопясь. – Делает это так, точно оценивает рынок: где что подороже, к кому выгоднее прицепиться. И всё, что не блестит и не стоит денег, для неё автоматически теряет интерес. Она даже не скрывает, что пялится на других мужиков. Вывод простой… типичная шкура.

Я только качаю головой.

– Моё платье тоже с маркетплейса.

Ким смотрит на меня так, будто я сказала что-то очевидное.

– Я знаю, Иль. В том и разница. Ты не пытаешься притворяться кем-то другим. В тебе всё настоящее.

Он замолкает, а мне сразу жарко становится. Кажется, что воздух между нами густеет. В его глазах тьма, которую я уже узнаю – это его одержимость мной. Смесь собственничества и желания.

Опускаю взгляд на бокал с вином, чтобы не покраснеть сильнее.

– Ты всегда такой… наблюдательный?

– Практически.

Мы больше не говорим. Официант приносит блюда и ставит их на стол. На какое-то время между нами повисает тишина. Не знаю, как Ким, а я проваливаюсь в тёплое облако удовольствия.

– Это лучшая паста в моей жизни, – выдыхаю, прикрывая глаза в благоговении.

Когда открываю – он сидит, замерев с вилкой в руке и расплывшись в улыбке.

– Я очень хотел порадовать тебя. Знал, что ты…

Осекается. А я жду. Понимаю, что он хотел сказать.

– Всё в порядке, – выдыхаю. – Говори.

– Я знал, что ты обожаешь именно итальянскую кухню. И именно пасту.

– Да, – улыбаюсь. – И если я когда-нибудь окажусь в Италии, то съем всю пасту в этой стране. И лопну.

Он смеётся. Громко, заразительно. Я не могу сдержаться и тоже смеюсь.

– А ты? – спрашиваю сквозь смех. – Что бы ты съел в Италии?

– Тебя, – отвечает моментально.

– Ким!

– Что? Я серьёзно. В Италии, во Франции, в Египте, в любой жопе мира – я везде буду хотеть тебя.

Закатываю глаза, но внутри всё тает. Даже не верю, что это тот же парень, которого ещё недавно я считала чудовищем. Нет. Это же совершенно разные люди.

Или один и тот же… просто со мной он такой.

Мы едим, болтаем о всякой ерунде. О шопинге, о фильмах, о кровати, которую заказали, о том, что надо что-то придумать с гардеробом, потому что рейла в спальне нам мало.

Разговор течёт легко, естественно. Я даже забываю, что ещё утром рыдала у него на плече. И я снова чувствую внутри себя лёгкость. Мне с ним хорошо.

– Ким… – сама касаюсь его руки. Слегка сжимаю.

– Да?

– Что-то меняется. Во мне.

– Что именно?

– Мне нравится быть с тобой.

Он переворачивает мою ладонь и медленно проводит пальцем по линии жизни. Вперёд… Назад… Снова вперёд.

– Я не умею быть нежным, Зай. Но с тобой пытаюсь. И если иногда получается слишком жёстко, пошло или чересчур много… осаживай меня, – делает паузу. Видно, что подбирает слова. – В общем, я думаю, всё у нас получится.

Киваю, чувствуя, как горло немного сжимается.

– Не хочу, чтобы ты притворялся.

– Да? Тогда доедай скорее, – подаётся ближе ко мне. – Потому что я уже думаю о том, чтобы снять с тебя это платье.

– Псих.

Ким улыбается приоткрывает рот, и вдруг в сумке раздаётся звонок.

Достаю телефон, бросаю внимание на экран и неосознанно морщусь.

– Привет, мам.

– Привет. Я уж думала, ты забыла о своей семье, поэтому сама решила позвонить, – голос мамы не злой, но обиженный.

– Нет, прости, просто замоталась. Мы с Акимом обживаемся. Мебель домой покупаем, посуду, кое-какие вещи…

– Боже, то есть всё же серьёзно? – в её голосе удивление.

– Мам… – тяну. – Прекрати.

– До сих пор не укладывается в голове. Я не то чтобы против… Костомаровы – безусловно сильная семья. Просто…

– Вот и отлично, тогда давай без “просто”, – пресекаю её.

Чувствую внимательный взгляд Акима и меня резко бьет током. Он читает каждое моё движение, каждую интонацию, как и тех девушек в зале. По спине противный холодок пробегает. Он знает, что я нервничаю.

Плохо. Всё это очень плохо.

Я не хочу, чтобы он начал копаться в моей биографии глубже.

– Ильма, Новый год… Я надеюсь, ты приедешь к нам на ужин? – мама переходит к главному.

Замолкаю. Сглатываю с трудом. Снова смотрю на Акима. Он прекрасно слышал, что сказала мама.

– Я… мы…

– Само собой, вместе с твоим парнем, – перебивает она. – Семейный ужин. Дочь… Я скучаю.

Вздрагиваю от одной только мысли, что придётся ехать к ним. Сидеть за одним столом, наблюдая омерзительно липкую ухмылочку ублюдочного отчима. И то, что Аким всё поймет.

– Думаю, мы должны ненадолго заехать к ним на ужин, – спокойно выдаёт он.

– Ким…

– Новый год же, – тянет уголок губ вверх, но в его глазах стоит холод.

Мама слышит его и выдыхает с облегчением. Ещё что-то говорит, но я уже не слушаю. Смотрю только на него. И кажется, что проваливаюсь в какую-то бездну… Он уже прочитал во мне то, что ему не понравилось. И, кажется, зацепился за это.

Сортировщик

С момента, как позвонила мать Зайки – она сама не своя. То задумчивая, то дёрганная, то срывается в нежность на грани отчаяния.

Бросаю на неё взгляд. Притихшая и напряжённая. Весь день почти не разговаривала. Улыбалась, когда я что-нибудь спрашивал, но улыбка была искусственной. Глаза оставались холодными. И дураку ясно – она не хочет быть на этом ужине.

Вчера я пытался расспросить её о семье максимально спокойно, нейтрально. Что подарить матери. Что – отчиму. Она отвечала ровно, но надо быть слепым, чтобы не заметить, как она вся вибрировала. Особенно когда речь зашла о Вадиме. И я к счастью, не слепой.

– А когда у вас появился отчим? – спросил без интереса, заранее зная ответ. Просто хотел посмотреть на её реакцию.

Она долго молчала, глядя в пустоту.

– Когда папа умер, – продавила мёртвым голосом. – Он работал у него в сервисе. Потом после его смерти помогал маме…

– Каким был твой отец?

– Лучшим. Добрым. Весёлым. Играл со мной, читал сказки… Мы часто в парке гуляли. Только такие воспоминания остались.

– А с отчимом как у тебя?

Ответ прилетел мгновенно, как выстрел:

– Нормально.

Одно слово. Но мне было этого достаточно.

Он её обижал?

До сих пор эта мысль не даёт мне покоя. И только поэтому я продолжаю давить на педаль газа, вместо того, чтобы развернуть тачку обратно домой. Челюсть сводит так сильно, что зубы скрипят. Пальцы на руле белеют. Я молчу, не подаю виду, но внутри уже поднимается знакомая чёрная волна.

Если этот ублюдок хоть раз поднял на неё руку…

Если он хоть пальцем коснулся моей хрупкой девочки…

Выдыхаю с шипением, сдуваясь, как шарик, и бросаю быстрый взгляд на Ильму. Она смотрит в окно, сцепив пальцы на коленях так крепко, что синие вены вздулись под её тонкой кожей, а кончики пальцев налились кровью, отчего стали ярко-красного цвета.

– Всё в порядке?

– А? – она вздрагивает, расцепляет пальцы и поправляет волосы. – Да, просто задумалась.

Тянусь, цепляю её ладонь в свою, но она аккуратно выскальзывает и прячет руки в карманах куртки.

Спустя час мы заезжаем во двор. Паркуюсь на подъездной дорожке. Елена и Вадим уже стоят у входа и светятся улыбками. Гостеприимные хозяева, блять.

– С наступающим! – голосит её родительница, первая выдвигается нам навстречу, раскинув руки. Обнимает меня, потом Зайку. Следом подплывает Вадим, здоровается и жмёт мне руку, а после поворачивается к Ильме, и раскрывает руки для объятий.

И вот тут я ловлю важный момент.

Ильма буквально сжимается вся. Застывает в пространстве и времени. Потом так же внезапно, отмерев, делает шаг к нему.

Сука… Не выдерживаю. Перехватываю её руку, мягко притягиваю к себе, целую в висок. Она сразу облегчённо выдыхает, опуская плечи.

– Давайте в дом, – говорю с нажимом. – Холодно стоять на улице, – и забрав из её руки пакет с подарками, толкаю его отчиму.

Улыбаюсь её матери и отчиму. Вежливо. Правильно. Как ебаный аленький цветочек. Но внутри уже разгораются угли, и я даже не знаю ни хера, но готов разорвать их на клочки. Просто потому, что Зайка здесь задыхается.

Их дом ничем не впечатляет. Приличный, хороший. И на этом… всё.

Проходим в гостиную, где уже накрыт праздничный стол. Елена сразу начинает суетиться, накладывает еду, наливает вино. Вадим сидит напротив, говорит о какой-то хероте из разряда "обо всём" и "ни о чём", лишь бы пиздеть заполняя неловкую тишину. Я киваю, отвечаю, наблюдаю.

Смотрю на Елену. Она улыбается мужу, поправляет ему воротник, касается руки. Любит. Точно любит. Это не игра.

Смотрю на Вадима. Он тоже смотрит на жену с теплом, но иногда бросает взгляды на Ильму. Короткие. Словно случайные. Но от них мне хочется встать из-за стола, подойти к нему и схватить за горло. А потом одним резким сжатием пальцев переломать к хуям все его шейные позвонки и бросить на пол обмякшее тело. Всё, потому что он смотрит на неё, как мужчина на женщину. С голодом. С вожделением.

Подрывает. Тянусь к вороту рубашки, немного ослабляю галстук и расстёгиваю верхнюю пуговицу.

Какого хуя тут происходит?

– Аким, вы давно знакомы? – внезапно спрашивает Елена.

– Не очень, – отвечаю. – Но уже всё серьёзно.

Сразу бросаю взгляд на Вадима и успеваю поймать, как его бровь слегка дёрнулась.

Елена смотрит на Ильму в ожидании её ответа. Сука, да тебе моего, что ли, мало?

Моя умная девочка просто игнорирует её и отправляет себе в рот кусочек сыра. А потом ещё один. И её матери не остаётся ничего другого, как расслабить булки и тоже начать говорить о том, что вообще никому не интересно.

Так проходит еще пятнадцать минут.

– Дочь, поможешь нарезать и принести фрукты? Совсем про них забыла, – Елена подскакивает и смотрит на Ильму с немой просьбой: “пошли посекретничаем”.

Я тоже встаю из-за стола со словами:

– Покурить выйду.

И двигаюсь к выходу, по пути киваю Вадиму, чтобы шёл за мной. Он покорно поднимается, идёт следом с видом побитой собаки. Да, он старше меня, он отчим моей девушки, но прекрасно понимает: по статусу ниже.

Молча накидываем куртки, выходим на улицу.

– Неожиданно, что ты и Ильма вместе, – осторожно говорит он, спустя минуту.

– И что в этом неожиданного?

Пожимает плечами.

– Не знаю. В мире столько девушек. Удивительно, что ты познакомился именно с моей падчерицей, – выдыхает серый дым с задумчивым видом. – Будто люди, связанные с “фермой”, притягиваются друг к другу.

Бросаю на него ледяной взгляд. Внутри переворачивается всё в протесте от его слов.

– Ильма не связана с “фермой”. И никогда не будет возиться в этой гнилой помойке.

Он округляет глаза, в них мелькает страх, но он прячет его, быстро опустив их. Кивает.

– Конечно. Ильма слишком хорошая девушка.

Курим в тишине. Смотрю, как снег медленно падает на машину, образуя на ней пышную шапку.

– Не смотри на неё так, – выталкиваю каждое слово, вбивая в него.

Он замирает, не донеся до рта сигарету.

– Как?

– Ты понял меня.

Поворачиваю голову в его сторону, чтобы заглянуть в глаза. Он краснеет, раздувается в груди и на какой-то панике выпаливает:

– Ты что… она мне как дочь. Да я бы… – срывается на хрип. – Как тебе вообще такое в голову пришло?

Улыбаюсь. Тушу окурок и бросаю в маленькую урну у входа. Можно стопорить.

Всё, что мне нужно, я увидел. Он что-то сделал Иль. Вопрос лишь в том, что именно?

Возвращаюсь в гостиную с мыслью о том, что на этом ужин можно заканчивать и спокойно сваливать домой. В конце концов, праздник. И я хочу, чтобы Зайке было хорошо. Поэтому как только подхожу к столу, громко говорю:

– Спасибо, было вкусно, но нам пора уезжать.

У Елены разве что челюсть на стол не падает. Вадим за моей спиной поперхивается и заходится в кашле, а Иль поднимает глаза и смотрит с недоумением.

– Но… как же так?! Мы только сели! – выпаливает её мать.

– Мы как-нибудь ещё к вам заедем и погостим дольше, – улыбаюсь. – Но не сегодня.

Опускаю ладонь на плечо Зайке, и она почти сразу накрывает её своей и чуть сжимает её.

– Мам, ты только не дуйся. Нам, правда, пора. Надо ещё успеть, дома стол накрыть.

Губы Елены кривятся, дрожат и она просто не знает, что на это ответить и судорожно перебирает в голове варианты.

Ещё минут десять тратим на то, чтобы отделаться от её нытья и наконец свалить. Потом всю дорогу до дома молчим. Иль бесцельно листает ленту в телефоне и даже не замечает, что стрелка спидометра давно перевалила за сотню. Иначе уже давно сделала бы мне замечание.

В итоге дома оказываемся через сорок минут.

Паркуюсь. Выходим из машины и также молча двигаем к дому. Открываю дверь и только мы переступаем порог, как меня срывает.

Жёстко припечатываю Зайку к стене в коридоре, опаляя взглядом.

– Какого черта происходит в твоей семье?

– Что? Я не понимаю…

– Ильма, – смотрю в глаза. – Твой отчим тебя трогал? Бил? Что он делал с тобой?

Её глаза сужаются, а тело пробивает дрожью.

– Нет, – с трудом выдавливает из себя. – Ничего такого.

– Я вижу, когда мне врут.

Она пытается оттолкнуть меня, но я не позволяю ей ускользнуть.

– Ким, прекрати! Хватит видеть в каждом человеке угрозу для меня! И я тебе не вру!

– Почему ты ушла из дома?

– Потому что я поругалась с ними! Я хотела начать взрослую жизнь — съехать и пойти работать. Но моя семья была против. Они за то, чтобы сначала я окончила универ. Вот и всё, Ким. Всё! Понимаешь!

– Твой отчим…

– Что? Отчим как отчим. Не скажу, что он мне как отец – папу мне никто не заменит. Но он… обычный, – спотыкается на слове. – Хватит вести себя как дикарь, который только и ждёт крови! – выпаливает на одном дыхании.

– Ильма…

– Отстань! Ты можешь не цепляться за каждую мелочь?! – кричит, вырывается из моих рук и убегает в спальню, громко хлопнув дверью.

Ну пиздец. Новый год.

Сортировщик

Итоговая годовая планёрка.

Какого-то чёрта отец решил провести её не в самом конце года, а третьего, блять, января. Мало того что народ до сих пор не пришёл в себя, так ещё приходится присутствовать на самом унылом мероприятии, которое только можно придумать.

Я каждый раз даю себе слово, что в следующем году найду способ отмазаться. Но нет. Я всё равно оказываюсь здесь, потому что отец три шкуры сдерёт, если мы с Дором не появимся. И пох, что мы в курсе всего.

Сижу в кресле, вытянув ноги и сцепив пальцы на животе. Напротив меня Дор. Развалился в кресле так же, как я, лениво крутит в пальцах ручку. Лицо скучающее, но я знаю его – он тоже не пропускает ни одной детали. Мы братья, пусть и не по крови, но воспитанные одним человеком.

Отец что-то вещает про итоги года и планы на будущий год, то есть – этот. Елена кивает, улыбается, поправляет волосы, периодически вставляет свои пять копеек. Я смотрю на неё, но не слушаю. Слушать здесь нечего. В голове другой вечер.

Новый год.

И наш с Зайкой скандал, после того как мы вернулись домой. Я сорвался, взбесившись, что она скрывает от меня какую-то хрень про свою семью. Знаю, что повёл себя, как ебанат. Так что неудивительно, что она психанула и убежала от меня.

Сразу за ней не пошёл. Дал нам время выдохнуть. Сначала сидел в гостиной, тупил в стену. Потом стоял на улице. Курил. И только потом попёрся к ней. Открыл дверь спальни и уставился на неё.

Зайка сидела на кровати, сжавшись в комок, злая, надутая, но не плакала. Почему-то от этого, наоборот, хуже стало. Понял, что она просто душит в себе эмоции, но не стал ничего говорить. Прошёл в комнату, подхватил её на руки и потащил на кухню, наплевав на её слабые сопротивления и возмущения по типу: “Ким, не надо. Я зла на тебя” и “Я не хочу праздновать этот долбанный Новый год!”.

В итоге всё равно сдалась мне, и мы накрыли стол. Правда, до боя курантов вообще не разговаривали. Но желание я загадал. Впервые в жизни.

Она станет моей женой.

Хотя это и не жаление вовсе. Скорее, планы на этот год.

А потом, до самого утра мы мирились. На кухне. В гостиной у ёлки. В душе. В спальне…

Нам было охеренно, ровно до того момента, пока я вновь не взял её руку и не потянул к себе вниз. Неосознанно. Просто так вышло, когда поплывший мозг отпустил контроль.

И всё повторилось. У Зайки случилась истерика. Она ударила меня по лицу. Кричала, чтобы я больше никогда её не трогал. А потом закрылась в ванной на замок и долго рыдала.

Позже, я сам открыл дверь, поднял её практически спящую с пола и унёс на кровать. Но не ушёл. Остался рядом и просто гладил её по волосам, пока сам не провалился в сон.

Когда она проснулась, то сделала вид, что всё в порядке. Ну а я… подыграл. Тему её семьи мы больше не поднимали. И всё же…

Есть ещё один момент, который до сих пор скребёт меня за лопатками – смерть её отца и появление отчима.

На “ферме” не работают ангелы.

И Вадим однозначно неслучайный человек. Учитывая то, сколько ему сейчас лет, на “ферму” он попал примерно в моём возрасте. И почему я сразу более плотно не капнул биографию её семьи. Подозреваю, что он, либо Елена как-то связаны со смертью отца Ильмы. Пока не знаю, что это даст, но теперь во мне горит дикая потребность знать всё, что хоть как-то связано с жизнью Ильмы. Каждый мельчайший фрагмент.

Опускаю взгляд на экран смарта, печатаю сообщение.

Я: Хочу увидеть тебя в белье, которое ты только что купила.

Отправляю, расплываясь в улыбке. Следить за тем, как Зайка делает покупки – отдельный вид удовольствия. Я уже знаю каждый магазин, где она была. И получаю отчёт о каждой транзакции. И да, это доставляет мне почти такое же удовлетворение, как если бы я был рядом.

Зайка: Ким, не обязательно следить за мной.

Я: Но мне это нравится.

Она даже не представляет, как сильно.

Я: Какое оно? Кружевное? Чёрное? Я люблю чёрный цвет. Телесный тоже нравится, он создаёт иллюзию, что на теле нет белья.

Я: Не расстраивай меня и скажи, что ты купила что-то горяченькое. Чёрное. На твоей фарфоровой коже оно будет смотреться восхитительно.

Зайка: Спортивный топ и трусики-шорты. Серые.

Посмеиваюсь. Нет. Она бы так не поступила. Иль просто хочет меня зацепить. Подразнить. Заставить помучиться. Играет в свои маленькие игры.

Мне нравится.

Я: Тебе просто доставляет кайф меня драконить. Скажи, Зай, какое оно?

Она долго не отвечает. Потом мне прилетает уведомление о покупке латте в кофейне. Ясно. Решила отдохнуть. Или делает вид, что занята, чтобы помучить меня.

Я: Приятного.

Зайка: Спасибо. Как планёрка?

Я: Скука смертная.

Зайка: Жаль тебя, конечно…

Она ещё и издевается?

Зайка: Ну хорошо. Сдаюсь.

Зайка: Два чёрных кружевных комплекта. Один винного цвета и два белых – один кружевной, второй гладкий, но очень красивый.

Прикрываю глаза, представляя свою хрупкую девочку в этом белье. И то, как я буду её раздевать. Как самый долгожданный подарок, который я не заслуживаю, но он всё равно мой. Член сразу реагирует, неприятно упираясь в ширинку. Охуенно. Ловлю стояк прямо во время планёрки, на которой сидит двенадцать человек. Еле сдерживаюсь, чтобы не опустить руку ниже и не сжать его до лёгкой, приятной боли.

Открываю глаза. Нахожу мать Ильмы.

Она чувствует мой взгляд, поднимает голову. Наши глаза встречаются, но я не отвожу свой. А вот она не выдерживает, быстро отворачивается, делая вид, что заинтересована презентацией.

Перевожу внимание на Вадима. Он сидит ближе к окну и каждый раз облизывает губы, когда смотрит на женщин. Но делает это незаметно. Пока его жена не видит.

Это снова наводит меня на размышления.

Тебе не хватает жены? Почему? Потому что она старше и потому что уже не такая сочная? Или же просто остопиздела за столько лет?

Отворачиваюсь. Думаю, гоняя по кругу одну и ту же мысль, которая никак не хочет складываться в чёткую картинку.

А планёрка всё идёт своим чередом. Отец задаёт вопросы – получает ответы. “ферма” растёт, бабла всё больше.

Бла, бла, бла, бла… Ску-ко-та.

Беру телефон, пишу Дору в чат.

Я: Что ты знаешь про Будаковых?

Он читает, поднимает на меня глаза, в которых читается немой вопрос. Незаметно качаю головой типа “не сейчас”.

Ответ приходит через несколько секунд.

Дор: Лена и Вадик? Особо не копался, они же сто лет на ферму работают. Ещё до нас с тобой. А чё? Тебя что-то смущает в них?

Я: Сам пока не знаю.

Дор: Не трать время. Они в системе уже миллион лет. И надёжны, как швейцарские часы. Тем более что их досье стопроцентно уже давно в холодном хранилище на отдельном диске. Слишком древний хлам.

Дор: Ааа… Понял. Они тебя из-за Ильмы заинтересовали. Да, братец? :) Решил больше узнать о будущей тёще и тесте? Повторюсь, не парься. Лучшей семьи не найти.

Дор: Тоже, что ли, найти себе кого-то из наших… У кого там дочки красивые есть? Отсортируй мне.

Поднимаю на брата взгляд и говорю одними губами, без звука:

– Ты долбаёб.

Мне потребовалось всего два дня, чтобы найти в доме отца жёсткие диски и перерыть архив. Самым сложным было подобрать код к сейфу. Но я справился. И это даже не оказалось чем-то хитрым – всего лишь смесь дат рождения моей матери и матери Дора.

И вот, я сижу в своей квартире на диване с копией досье на мать и отчима Ильмы.

Бумаги лежат раскрытыми на коленях, на столике рядом, на полу. Пальцы машинально перелистывают страницы, но взгляд всё время цепляется за одни и те же даты и фамилии.

Напротив, облокотившись о стену, стоит Слава, молча наблюдая за мной, а рядом с ним – его отец. Один из людей, из личной охраны моего отца.

Только теперь он работает на меня. Если быть точным – с сегодняшнего дня.

И, что куда важнее, он видел всё изнутри и лично знал отца Ильмы. Он был одним из тех, кто давил на него, когда решался вопрос с помещением СТО: продать его “ферме”, либо сдать в аренду и сотрудничать.

Я продолжаю читать досье, задаю одни и те же вопросы отцу Славы и просто не знаю, что делать…

Сжимаю бумаги. Снова смотрю на стандартный набор: выписки, фотографии, отчеты. И вкладыш.

“Кандидат-06. Уборщик”.

Усмехаюсь. Кай бы сейчас скривился, прочитав это.

Вадим Михайлович Будаков. Год рождения – 19…

Место работы: ИП Серафимов Д.Р. Должность: младший механик.

Семья. Отец – безработный, алкоголик. Мать — погибла под поездом в состоянии алкогольного опьянения. Воспитывался бабушкой.

Молодой. Без денег. Злой, голодный взгляд. Из тех, кто пойдёт на всё, лишь бы не сдохнуть в этой яме. Идеальный кандидат.

Дальше – отчёт. Сухой. Короткий.

Задание: устранение Серафимова Д.Р. как препятствия для перехода СТО под контроль заказчика-01. Исполнитель: Уборщик-06. Результат: достигнут. 12.02.20.. Метод: инсценировка бытового разбоя. Исполнитель проявил хладнокровие. Рекомендован к дальнейшему сотрудничеству и интеграции в структуру.

Это не просто убийство. Это бизнес-решение моего отца. А Вадим – инструмент. Выполнил своё дело и его решили не выбрасывать. Оставили в хозяйстве. Приставили к матери Ильмы. Которая, сама того не зная, спит с убийцей своего мужа и ведёт чёрную бухгалтерию его палачей.

Эта правда настолько чудовищна, что к горлу подступает кислота.

Между досье на Вадима и на Елену – всего несколько месяцев.

“Кандидат-013. Бухгалтер”.

Елена Викторовна Серафимова. Год рождения – 19…

Ниже, от руки:

С 01.06.20.. – смена фамилии на Будакова.

Место работы: СТО (ранее — ИП Серафимов Д.Р.). Должность: бухгалтер.

Семья. Муж – Серафимов Д.Р., владелец СТО, город …, ул. Бронная, 3, корп. А. Статус: умер.

Задание: вербовка для ведения бухгалтерии. Результат: достигнут. Примечание: о причине смерти мужа не осведомлена. Догадывается. Предпочитает не задавать вопросов. Держать на контроле. Ответственный – уборщик-06.

Откладываю бумаги в сторону. Смотрю на фотографию Ильмы – маленькой, лет пяти-шести, с отцом. Он держит её на руках, а она смеётся. В глазах сияние, которого больше нет. И дело не во мне. Я ведь видел другие её фотографии, ещё до нашего знакомства.

Отец. Вадим. Елена. Они убили в ней этот свет.

Встаю с дивана, выхожу на балкон. Просто смотрю на город.

Теперь, когда я знаю, кем является отчим Ильмы –что я должен делать? Достаточно ли этого, чтобы его убить? А Елену? А моего отца?

Должна ли Ильма знать правду и решить их судьбу?

Щелкаю зажигалкой. Подкуриваю сигарету.

Если я промолчу, то кем я стану? Её защитником или таким же чудовищем, как её мать и отчим?

Щёлкаю зажигалкой ещё раз, хотя сигарета уже горит.

Ответ приходит сам собой.

Я не имею права прятать эту правду, даже если она разорвёт её на части. Потому что ложь – это то, что её окружало всю жизнь.

Зайка

Сижу прямо на кухонном островке, медленно болтая ногами, и смотрю в огромное окно. За стеклом – серое, низкое небо, снег, который то идёт, то останавливается, и тёмные деревья. А когда вообще последний раз выглядывало солнце? Копаюсь в памяти, перебирая дни. Не помню. Кажется, что сама природа является отражением моего внутреннего состояния. Депрессивно.

Думаю о нём. О Киме.

Он… странный. Я уже говорила это миллион раз, но каждый день нахожу новые подтверждения.

Я не могу понять, почему он так терпелив со мной. Ведь очевидно, что со мной что-то не так. Какая-то поломка в системе. И даже после моей второй истерики в Новый год и удара по его лицу – он не послал меня. Не свернул шею и не прикопал на заднем дворе. Вообще не сказал ни слова упрёка. Наоборот, стал ещё мягче, нежнее и внимательнее.

Стоит, мне просто тяжело вздохнуть – он уже рядом. Сканирует взглядом, пытаясь прочитать каждую мою мысль. Анализирует. А потом обязательно подходит: обнимает сзади, целует в макушку, в шею, в плечо. Или молча подхватывает на руки и несёт в спальню, где долго, очень долго “жалеет” меня, сам не зная отчего.

Глупо, но порой это даже бесит. Я ведь не хрустальная ваза.

Но так было всего несколько дней. А потом всё оборвалось. Внезапно. И без видимой причины.

Позавчера он не вернулся домой. Просто написал: “Иль, много работы, останусь в городе”. Вчера – то же самое. Сообщения короткие, холодные, такие, словно он писал коллеге, а не своей… девушке. И я снова начала сходить с ума. Обида накатывала волнами, злость душила. Поэтому вчера я позвонила Марату и устроила настоящий шопинг-террор. Специально. Тратила с карты деньги, не глядя на цифры. Суммы выходили неприлично большие. Дура.

Думала, Ким увидит уведомления и взорвётся. Приедет домой, будет рычать, хватать меня за подбородок и давить своим низким, опасным голосом: “Какого хера ты раскидываешься моими деньгами, Ильма? Аппетиты умерь, деньги имеют свойство заканчиваться”.

Но я потерпела полный фейл.

Ни звонка. Ни сообщения. Ни “что за херню ты творишь?”. Ничего.

И теперь я просто сижу и не знаю, как мне быть. А прихожая вся завалена стильными крафтовыми пакетами, которые я даже не разбирала.

Сжимаю в руке телефон. Сообщение давно набрано. Я перечитываю его уже в десятый раз и каждый раз морщусь.

Я: Ким, я скучаю. Что не так? Я не верю в отговорку про работу. Как и в то, что ты там ночуешь. Ты в квартире? Если там, то я хочу приехать. Марат отвезёт меня, если попрошу?

Выглядит так жалко и унизительно, что плакать хочется. Сквозь каждое слово сквозит моё отчаяние. Но…

Он нужен мне.

Я хочу его.

Я просто хочу чувствовать его рядом – в касании рук, в его запахе, в тяжёлом взгляде, которым он держит меня как свою. Так почему я себя сдерживаю? Почему слишком много думаю и заморачиваюсь? Почему я тоже не могу просто забрать своё?

Он ведь тоже… Мой?

Волна злости снова подкатывает к горлу. Я резко спрыгиваю с островка, подхожу к окну и считаю до десяти. Не помогает. Только сильнее накрывает.

Я, как неприкаянный зверь, хожу по кухне из стороны в сторону. Растираю лицо, давлю виски, запускаю пальцы в волосы и сжимаю голову, пытаясь заглушить этот шум внутри.

А потом замираю на месте, дрожу всем телом от напряжения и понимаю, что если не дам этой искрящейся энергии выйти, то просто взорвусь. Щёки вспыхивают от того, что я хочу сделать с собой, со своим телом, но ноги уже сами идут в сторону спальни.

Моё очередное падение. Очередное подтверждение: никакая я не чистая, не идеальная – я совершенно не та, кем он меня видит.

В комнате тихо, прохладно. Занавески слегка качаются от ветерка, прорывающегося в комнату сквозь открытое на проветривание окно. Темно, только приглушённый свет из коридора падает на кровать. Я останавливаюсь посреди комнаты и, не раздумывая, начинаю раздеваться. Снимаю футболку, шорты, носки, бельё – всё до последней нитки. Холодный воздух комнаты обхватывает голое тело, и по коже сразу бегут мурашки.

Иду к его вещам. Ким не любит рубашки, но говорит, что ему приходится их носить на работу. Я ему не говорила, но мне, наоборот, нравится, когда он так одет. Медленно провожу пальцами по ткани и сразу нахожу чёрную рубашку – ту, что он надевал пару дней назад. Беру её, прижимаю к лицу и глубоко вдыхаю.

Его запах. Глубокий, терпкий, с ноткой дорогого парфюма.

Накидываю её на голое тело. Холодная ткань касается груди, и соски мгновенно встают торчком до лёгкой, тягучей боли. Мне нравится это ощущение.

Подхожу к кровати и ложусь на его сторону, на его подушку. Голову поворачиваю набок, вдыхаю. Тону в аромате и закрываю глаза.

Так лучше... Сразу лучше.

Скольжу рукой по животу, ниже... Немного раздвигаю ноги и касаюсь себя. Уже мокро. Очень. Скольжу пальцами между складками, нахожу чувствительный бугорок и начинаю медленно выводить круги, надавливать, сжимать его.

Представляю, как Ким входит в комнату и видит меня такой. Его взгляд сразу темнеет, губы едва заметно кривятся. Ему это не нравится. Он предпочитает сам задавать правила. Как тогда, в библиотеке.

Я тихонько стону, ускоряя движения пальцев. Два пальца уже внутри, толкаются глубже, имитируя его. Другой рукой сжимаю грудь через рубашку, щиплю твёрдый сосок.

– Ким… – шепчу между рваными стонами. – Пожалуйста…

В фантазии он грубо разводит мои бёдра шире, наклоняется и входит в меня одним резким толчком. Глубоко. До конца. Я выгибаюсь на кровати, повторяя это движение пальцами. Быстрее. Жёстче. Дыхание сбивается.

Слетаю с катушек, потому что очень явственно представляю его тяжёлое тело сверху, его горячую кожу, его зубы на моей шее, его руку, которая крепко держит меня за бедро и вдавливает в матрас. Его голос у самого уха.

Тело напрягается, ноги дрожат. Я уже на самом краю. Кружу пальцами быстрее, покрываюсь испариной и сильнее вдавливаюсь в подушку.

– Ким… я… сейчас…

Оргазм накрывает резко, волной. Внутри всё пульсирует, сжимается вокруг моих пальцев. Я продолжаю медленно двигать ими, продлевая удовольствие, пока оно не переходит на саднящую боль.

Потом просто лежу и очень долго таращусь в потолок.

– Я больше так не могу…

После душа возвращаюсь на кухню, беру телефон, и почти не глядя, нажимаю “отправить”.

То унизительное сообщение улетает, но мне уже всё равно. Надоело всё.

Ответ приходит почти мгновенно.

Ким: Сегодня вернусь.

И всё. Даже не поздоровался.

– А-а-а! – крик вырывается сам. – Да что с тобой не так!

Стискиваю зубы с такой силой, что челюсть сводит, и рычу в голосину. Громко, по-звериному. А потом размахиваюсь и швыряю телефон в стену. Он с грохотом ударяется, оставляя после себя след, отскакивает и падает на пол. Экран треснул.

Сволочь.

Сволочь, сволочь, сволочь.

Зайка

Сижу на полу в гостиной, поджав колени к груди и уставившись в телефон. Экран разбит, корпус разошёлся, но, к счастью, он всё ещё работает.

По телевизору фоном идёт какой-то новогодний фильм. Без звука. Не хочу пропустить момент, когда Аким вернётся домой.

За окном уже темно. Тихо – даже деревья не качает ветром. Спокойно. Не то что у меня внутри – там настоящая метель. И я даже не заметила, как прошёл день. Сначала кухня, потом спальня, снова кухня… В какой-то момент перебралась в гостиную и, кажется, уже часа два не двигаюсь.

Ближе к десяти вечера, замечаю в окне свет фар. И только потом его машину. Он паркуется, но не выходит. Просто сидит. Как и я.

Наверное, проходит минут пять, может, больше, я уже не чувствую времени, и только потом хлопает дверь машины. Ким выходит, на секунду замирает, глядя в окно. Мне кажется, что он смотрит прямо на меня, хотя это невозможно. Окна в этом доме тонированы, и с улицы совершенно ничего не видно.

Возможно, моя больная фантазия дорисовывает лишнее, но даже в этом полумраке я вижу его слишком чётко. Уставшее лицо, жёсткое, выжженное изнутри. Болезненное. Щёки и подбородок затянуты тёмной щетиной. Впервые вижу его таким. Старше стал. Грубее.

Отворачиваюсь. Делаю глубокий вдох, а потом на скорости несусь в прихожую.

– Привет, – роняю, как только он переступает порог.

Смотрю на него ещё внимательнее. Он выглядит так, словно его пытали. Или он кого-то пытал, и сам же устал от этого.

Он скидывает куртку прямо на пол, проходит вперёд, останавливается в паре метров от меня. Смотрит на телефон в моей руке, на лицо, на руки, которые дрожат, хотя я пытаюсь этого не показывать.

– Ильма, – говорит совершенно чужим голосом. – Нам надо поговорить.

– Вот как? Я бы тоже хотела, – усмехаюсь, чувствуя, как внутри закипает. – Что случилось, Ким? Работа закончилась? Или твоя совесть проснулась, и ты решил вспомнить обо мне?

Он ничего не отвечает на мой эмоциональный выпад. Просто смотрит на меня таким взглядом, что я замолкаю сама.

Приближается ко мне ещё ближе. Теперь мы стоим друг напротив друга. Так, близко, что я чувствую тепло, исходящее от его тела.

Выть хочу от боли. От того, как сильно, хочу броситься в его объятия и не могу. Тупо не могу из-за какой-то непонятной обиды. Женской, жгучей, словно кислотой разъедающей.

А ведь я так ждала его.

Он протягивает руку. Я шарахаюсь назад. Он тяжело вздыхает. Я резко вскидываю на него взгляд и готова наговорить кучу гадостей.

Молчи. Не смей, идиотка.

– Иль, не надо, – Ким делает ещё шаг, сгребает меня в свои руки, шепчет в макушку: – Я не был с тобой полностью честен.

Замираю. Мышцы неосознанно начинают напрягаться. Он врал мне? О чём? О нас? О себе? О том, что происходит между нами? Или у него кто-то есть? Сердце подскакивает и колотится где-то в горле, я смотрю на него и пытаюсь прочитать ответ в его глазах, но там только пустота.

– Ким, что ты…

Не даёт мне договорить. Подхватывает меня под ягодицы, приподнимает, заставляя обхватить его ногами за талию. Я не сопротивляюсь – не могу, не хочу, мне слишком его не хватало, а сейчас не хватает ещё больше, несмотря на то, что он рядом. Он несёт меня в гостиную, садится в кресло-мешок, прижимает к себе, укладывая так, чтобы я сидела у него на коленях, лицом к нему. Одной рукой обвивает мою талию, другой – гладит по спине, медленно, успокаивающе, хотя успокаиваться я не собираюсь.

– Ким, ты пугаешь меня. Что происходит?

– Мне нужно твоё обещание.

– Что? Ты о чём?

– Что бы я сейчас тебе ни рассказал, пообещай, что ты не будешь творить глупостей.

– Ким…

– Обещай мне, Иль.

– Я… Я так не могу. Не надо этих манипуляций. Расскажи, а уже потом я решу, что мне делать.

Он прикрывает глаза. Откидывает голову. Молчит.

– Скажи, что ты моя, – выдыхает после паузы, подняв голову.

– Я твоя, – отвечаю, не раздумывая ни секунды. – Ты же знаешь, что твоя.

Господи, да что за вопросы? Он ведь сам меня присвоил как свою собственность.

Ким сглатывает, а я как заворожённая слежу за движением его кадыка. Медленно вверх. Медленно вниз. Впервые вижу его таким. Неуверенным и даже испуганным или уязвимым.

– Хочу рассказать о своей работе. Это довольно специфическая организация, которая занимается…

– Я не идиотка, – перебиваю его. – И не ребёнок. Прекрати так тщательно подбирать слова. Я давно поняла, что это что-то опасное и криминальное. И да, мне это не нравится. Но ещё сильнее, не нравится, что ты пропадаешь,а я даже не знаю, где ты и что с тобой.

– Не злись. Кстати, я никогда не считал тебя идиоткой, – усмехается он и коротко целует меня в висок. – Продолжу. Ты когда-нибудь слышала в своей семье слово “ферма”?

– Ферма? – хмурюсь, не понимая его вопроса. – Ты сейчас прикалываешься? Мы только что говорили об одном, теперь о другом. Я не понимаю при чём здесь…

– Я не о той, где пасут коров. О другой, – говорит, не слушая меня. – Но мне больше интересно, слышала ли ты это слово в разговорах матери и отчима?

Начинаю копаться в собственной памяти, перебирая обрывки их разговоров, случайно услышанные фразы, странные слова, которые я тогда просто пропускала мимо ушей, потому что они не имели для меня значения. Да – “ферма”. Кажется, один раз. Или два. Я не уверена.

– Кажется, да, – бормочу нерешительно. – Один раз, когда отчим с кем-то говорил по телефону. Я проходила мимо и что-то такое слышала. Он сказал вроде, что привезут новеньких, а он понятия не имеет, куда их размещать. И что его ферма не резиновая. Я тогда подумала – при чём тут ферма, если у нашей семьи СТО? Но не придала значения.

Ким кивает, и его лицо становится ещё более жёстким.

– “Ферма” – это своего рода негласное название организации, на которую работает твой отчим. Твоя мать. И на которой работаю я. И даже Дор. А владельцем является мой приёмный отец.

Взгляд застывает.

– Мама? Отчим? Бред какой-то. Я не понимаю… Ким, я начинаю злиться, это всё как-то...

– Пока что просто слушай, – говорит, чуть с нажимом и замолкает, давая мне время переварить его слова.

Ещё раз целует меня в висок, а потом продолжает:

– Простыми словами это организация телефонных мошенников. И никто там не пасёт коров и не доит коз, – проводит рукой по лицу. – Конкретно я занимаюсь поиском сотрудников. Чаще всего девушек, которые никому не нужны. Совершеннолетних, естественно. Но готовых ради денег на всё. В том числе и измазаться в дерьме и разврате. А также если возникают конфликтные и спорные ситуации, мешающие работе или угрожающие "ферме", я тоже вмешиваюсь, но чаще всего первый маячок об этом кидает Дор – он куратор. И его задача следить за всей этой хернёй, за планом, за результатом и стабильностью.

Я смотрю на него, не моргая, и внутри всё леденеет. А он всё продолжает и продолжает рассказывать про эту ужасающую организацию. Его голос становится глубже, словно каждое слово он продавливает через себя.

– Я сортировщик, Иль. Мне либо привозили девиц, либо я сам шарился по клубам, по универу, по сайтам знакомств, просто на улице высматривал. Тех, кого можно завербовать. С кем можно договориться. И сортировал их. Самых отбитых, бессовестных, готовых на всё – отправлял в отдел прозвонов, где они долбили по телефонам и разводили лохов на бабки. А тех, кто покрасивее, поувереннее, кто умеет улыбаться и врать красиво – на другой фронт. На знакомства. Их задача – втираться в доверие, крутить романы, выманивать деньги у богатеньких лошков.

– Ты… ты тоже так смотрел на меня? – голос срывается. – Ты меня тоже… сортировал?

Ким смотрит на меня долго, так долго, что я перестаю дышать и хватаю себя за горло, ощущая тошноту. А потом качает головой.

– Нет, я ни разу не смотрел на тебя так. Ты была – случайность, а я просто не мог тебя отпустить. А потом уже было поздно. Ты настолько зацепила меня, что я захотел обладать тобой.

Снова сглатывает, выдерживает паузу.

– Твоя мать ведёт бухгалтерию "фермы". Вадим вообще занятный мужик. Сначала был уборщиком, а потом резко вырос – став владельцем одного из филиалов “фермы”. Мой отец человек осторожный, на себя ничего не оформляет. Для всех он просто ректор одного из лучших университетов.

– Уборщик?

– А вот с этого момента, я бы хотел, чтобы ты кое-что прочитала. Чтобы окончательно понять, кто такой и что делает Уборщик.

Ким приподнимает меня и аккуратно пересаживает рядом, а сам встаёт и направляется к выходу из гостиной.

– Ты куда?

– Сейчас принесу документы, чтобы всё это не выглядело, как бред психопата. И ещё…

– Да?..

– Это не про нас. Это будет про твоего отца. И мать с Вадимом.

Про папу? При чём тут он вообще?

Мир останавливается. Начинает дрожать, но ещё не трескается.

– Что с моим отцом? – спрашиваю, и голос садится. – При чём тут он вообще? Он был хорошим человеком! Не смей даже приплетать его!

Он уходит, оставив меня без ответа. Я слышу, как хлопает входная дверь, а потом вижу в окне, как он идёт к машине. Открывает дверь и через несколько секунд в его руках появляется папка. И он возвращается обратно.

– Читай, – толкает мне её в руки. А сам остаётся стоять рядом.

Простая. Белая. Ничем не примечательная папка.

– Не надо, – шепчу, протягивая её обратно. – Я не хочу, – дёргаюсь, отворачиваю лицо.

– Не будешь читать ты… Я сам тогда сделаю это для тебя.

И раскрывает бумаги, смотрит на них, раздумывает о чём-то, а потом начинает читать вслух. Ровным, спокойным тоном.

– Кандидат–шесть. Уборщик. Вадим Михайлович Будаков. Задание: устранение Серафимова Д.Р. как препятствия для перехода СТО под контроль заказчика-один…

Остатки жизни медленно покидают моё тело. Смотрю на его губы, но они кажутся мне чужими. Что за ересь? Это не может быть правдой. Это какой-то страшный сон.

– Метод: инсценировка бытового разбоя, – продолжает он. – Исполнитель проявил хладнокровие…

Стоп. Остановись.

Замолчи.

Но он продолжает, не обращая на меня внимание, на то, как я рассыпаюсь на мелкие осколки.

– Хватит, – выкрикиваю, вскакивая на ноги. – Хватит, Ким!

– Нет, – он поднимает на меня глаза. В них нет жалости. – Ты должна знать. Твой отчим убил твоего отца. По заказу людей моего отца. Заказчик-один – это мой отец. А исполнитель – шесть – это Вадим.

Меня трясёт. Всё тело бьёт крупная дрожь, зубы стучат, хотя в комнате тепло. Я сжимаю пальцами край рубашки, чтобы хоть за что-то держаться в этом мире.

– А твоя мать, – говорит, понижая голос, – Её завербовали уже после смерти твоего отца. Она ведёт чёрную бухгалтерию в организации отца. Вряд ли она знала, что Вадим убийца. Но, как я думаю... потом догадалась. Но я не уверен. Это может рассказать только она сама.

– Зачем ты мне всё это говоришь? – шепчу, и слёзы текут по щекам, горячие, противные, неуправляемые. – Зачем ты пришёл и начал мне это рассказывать? За что? Ким…

– Потому что я… люблю тебя, – он говорит это так спокойно, словно сотню раз мне признавался в этом. – И потому что я не хочу, чтобы ты жила во лжи. Даже если эта ложь была бы для тебя безопаснее. Я так не могу, понимаешь? Не смогу каждый день носить это в себе и, блять, улыбаться тебе.

– Безопаснее? – ноги подкашиваются, но я держусь. – Где тут безопасность, Ким?! Мой отец убит. Моя мать… она… она много лет спит с убийцей! Я жила с убийцей под одной крышей! Я ела с ним за одним столом! А он… он…

Не могу договорить. Слова застревают в горле, царапают его, сдавливают.

– Ильма, – Ким очень осторожно подходит ко мне. Как к дикому, израненному зверю, но который всё ещё может укусить. – Говори.

– Не подходи ко мне! – кричу, отступая. – Не смей! Не трогай меня! Боже… Ты… Вы все… все вы чудовища. На ваших руках кровь. Слишком много крови… Вам никогда от неё не отмыться. Никогда. А-а-а! А я… вы умыли меня ею! Твари!

Разворачиваюсь. Бегу к выходу. В прихожей толкаю в ботинки ноги, и, не зашнуровывая их, вылетаю на улицу.

Мне холодно.

Мне горячо.

Мне нестерпимо больно.

Бегу по снегу, по полю, которое темнеет за домом. Ноги проваливаются в сугробы, снег забивается в ботинки, но мне плевать. Я не останавливаюсь. Хочу оказаться как можно дальше отсюда. Раствориться в этом снегу, а лучше просто исчезнуть.

– Ильма! – слышу его голос за спиной. – Стой!

Аким догоняет меня через несколько секунд. Хватает за плечи, разворачивает, прижимает к себе. Я вырываюсь, бью его кулаками в грудь, в лицо, куда попаду, а он держит, не отпускает, но и не сжимает до боли.

– Убей меня! – кричу, срывая связки. – Убей меня, Ким! Пристрели меня! Просто добей, чтобы это закончилось! Я не могу… я правда не могу так. Не хочу.

Он встряхивает меня за плечи.

– Успокойся, – повышает голос, но ещё не орёт. – Нет. Никогда. Ты слышишь меня, Ильма? Чтобы я больше никогда не слышал от тебя этих слов. Никогда, блять!

– Я уже мертва, – выплёвываю, глотая слёзы. – Я… я уже давно мертва внутри. С того самого дня… когда он… когда он…

– Нет! – он дёргает меня на себя. – Закрой рот. Не смей так говорить. Ты живая. Слышишь? Со мной живая.

Пауза, дыхание сбивается.

– Ты...ты мне нужна, Зайка.

Дёргаюсь и падаю, увлекая его за собой. Мы лежим в сугробе, снег забивается под рубашку, но я не чувствую ничего.

– Тш-ш-ш, – Ким гладит меня по голове и покрывает короткими поцелуями. – Я с тобой. С тобой, Зайчонок.

Закрываю глаза. Чувствую, как снежинки падают, тают на моей коже и смешиваются со слезами.

– Вадим трогал меня, – выталкиваю без эмоций. – Он касался... Заставлял… заставил ему дрочить.

Аким молчит. Но я чувствую, как его тело напрягается, а мышцы под футболкой становятся каменными.

– Я должна была тебе сразу рассказать, – шепчу. – Но боялась, что ты… – с трудом сглатываю ком в горле. – Я грязная, Ким. Дефектная. Сломанная.

Он и на это не говорит ни слова. Просто выпускает меня из своих рук и встаёт.

Только успеваю подумать: "Вот и всё. Конец". И он подхватывает меня на руки и несёт к дому.

– Я убью его, – говорит, как факт.

Поворачиваю к нему голову. Я хочу, чтобы он это сделал. И тут же – не хочу, чтобы он это делал.

– Не надо никого убивать… пожалуйста.

Когда мы заходим в дом, Аким аккуратно ставит меня на пол в прихожей. Помогает снять ботинки, полные снега, затем мокрую рубашку и шорты. Я стою, дрожу, смотрю на него и не знаю, что ещё сказать. Ни одного слова, которое могло бы выразить то, что у меня внутри.

– Иди в душ, – говорит он. – Я сделаю чай. И позвоню своему… второму отцу. Он врач. Не хочу, чтобы ты заболела.

Киваю, плетусь по коридору в сторону ванной.

– Иль.

– Да? – оборачиваюсь.

– Ты не грязная. Сейчас ты чище. Потому что свою черноту ты больше не держишь одна. Ты отдала её мне.

– Я ненавижу тебя…

– Знаю, – кивает, с улыбкой. – Иди грейся под душем.

Отворачиваюсь. Иду.

Это правда. Я всех их ненавижу.

Но себя… ещё больше. За то, что была такой слепой, наивной. Слабовольной.

Сортировщик

Зайка тихо посапывает на моём плече. Уснула полчаса назад. Но я всё равно не двигаюсь, боясь нарушить её покой.

Покой. Смешно.

Она даже во сне хмурится.

Я глажу её по спине, чувствую, как бьётся сердце – ровно, тихо, но мне всё равно кажется, что оно в любой момент может сбиться с ритма, а вслед за этим я услышу её тихий всхлип.

Смотрю в одну точку на стене и запрещаю себе думать, потому что, если начну прокручивать в голове и анализировать всё, что она рассказала, представлять руки этого ублюдка на её теле… я не сдержусь. Сяду в машину, достану этого ублюдка и убью его прямо сейчас. Не для неё – для себя. Чтобы эта разъедающая чернота внутри хоть немного отпустила. Блять, я и не думал, что мне будет так херово. Я ведь многое видел, многое сам пережил в этой жизни. Но это я… Я достаточно вынослив, как показал мой отец.

Но она просила не убивать.

“Не надо никого убивать… пожалуйста”. Иль сказала это, когда мы лежали на снегу, не чувствуя холода. Я кивнул, дал понять, что принял к сведению её просьбу, но ничего не обещал. Потому не могу обещать того, что не выполню.

Я придумаю, как быть, Зай.

Аккуратно тянусь. Целую её в макушку. Снова прислушиваюсь.

Спит.

Мне тоже надо поспать, хотя бы пару часов или крыша окончательно съедет и разобьётся в мелкие щепки.

Открываю глаза. Секунду лежу в темноте, потом тянусь под подушку за телефоном. Экран вспыхивает в лицо. Спал ровно два часа. Я прямо как дрессированная псина. Проснулся сам, без будильника.

Зайка всё ещё на моей груди. Вспотела, но всё равно жмётся ко мне. Ненавидит. Да. Но при этом уже без меня не может. Я нужен ей. И мне этого достаточно.

Спустя несколько минут она шевелится, открывает глаза. Смотрит на меня мутным, сонным взглядом.

– Ким, ты не спал? – шепчет.

– Немного.

– Почему?

– Потому что тебя по спине гладил, макушку целовал. Сон охранял.

Она не отвечает. Просто подтягивается выше, прижимается, зарывается носом в мою шею, а я кайф ловлю от того, как её ресницы щекочут кожу. Как крылья бабочки.

– Ты вкусно пахнешь, – продолжает шептать.

– Хотелось бы верить, но… Я так и не принял вчера душ.

– Мне нравится твой настоящий запах.

Улыбаюсь.

– Это нормально, – мягко отвечаю ей. – Обоняние завязано на тех же центрах, что и влечение.

Замолкаю, не двигаюсь, только ощущаю, как она дышит рядом. Ждёт, что я продолжу.

– Дело не в том, что тебе нравится, Зай. Это просто реакция. Чистая биология, проще говоря.

Поворачиваюсь, утыкаюсь носом в её волосы, вдыхая их аромат. Да, меня тоже растворяет в ней. Полностью.

– Организм уже решил, подхожу я тебе или нет.

Иль приподнимает голову, внимательно смотрит на меня.

– И судя по всему, подхожу. Мы – пара.

Зайка ложится обратно, водит пальцем по моей груди, вырисовывая какие-то свои, только ей понятные круги.

– Ким, – зовёт тихо, но уже не шёпотом.

– М?

– Не уезжай сегодня. Пожалуйста.

Вздыхаю. Потому что я должен уехать. У меня есть кое-какие дела, имя которым “Вадим”. И заканчивать их нужно сегодня.

– Я ненадолго, – хриплю, буквально наступая себе на горло.

– Нет, – резко поднимается на локти и смотрит на меня. В её взгляде практически мольба и слёзы. – Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я не хочу, чтобы ты оставлял меня одну. Не хочу, чтобы ты ходил на свою ужасную работу. Не хочу, чтобы касался всей этой грязи… Не хочу…

– Зай… – мягко перебиваю её.

– Нет, Ким, помолчи! Не перебивай меня! – вспыхивает она. – Я против! Против того, чем ты занимаешься. Я не хочу этого! И не представляю, как с этим мириться!

Смотрю на неё и чувствую, как внутри всё натягивается и болезненно щемит. У неё и правда, чистая душа. Она думает, что может меня изменить.

– Иль, – беру её лицо в ладони. – Буду честен с тобой. Я слабо представляю себя сидящим в каком-нибудь офисе с девяти до шести. Завтрак в кафе, кофе навынос, бесконечные бумажки… Нет. Увы, люди, вроде меня, не приспособлены к такой работе. Демона всегда будет тянуть в пекло.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я не даю.

– Я сломан, Зайка. И дико зависим от денег. “Ферма” даёт мне их. В большом… в очень большом количестве. Никакой другой офис и дядя начальник, мне не будет столько платить, – выдыхаю. – Просто… Потерпи. Со временем ты привыкнешь к этому.

– Не привыкну, – мотает головой, прямо в моих ладонях.

– Привыкнешь, – говорю твёрже. На тон ниже. – Люди ко всему привыкают, так уж мы устроены.

Иль отворачивается и отодвигается к самому краю кровати, утыкается лицом в подушку. Молчу, потому что словами ей не помочь – она должна сама переварить это.

Хватает меня ненадолго. Через несколько минут уже протягиваю к ней руку, но не трогаю. Замираю в сантиметре. Пусть полежит так.

– Ты сейчас злишься, – говорю без давления. – Это нормально.

Ожидаемо она не отвечает. Даже не шевелится.

Сверлю её взглядом, сцепив зубы, и тихо выдыхаю.

– Потом станет проще, Зай. Я проверял.

Два дня не выхожу из дома, потому что практически не отхожу от неё ни на шаг. Постоянно рядом с ней. Но без близости. Наблюдаю, оцениваю, пытаюсь её прочитать, понять. При этом мы почти не разговариваем. Смотрим лёгкие, комедийные фильмы, делаем в доме уборку, она сама готовит, отказываясь от доставки. Говорит, что ей несложно и наоборот, нравится, что она чем-то занята. Иногда она берёт меня за руку, иногда отодвигается или уходит и подолгу смотрит в окно на кухне. Чем-то оно ей нравится. Я не мешаю. Даю ей время на то, чтобы принять новую реальность.

Матери она не звонит и стабильно игнорирует её звонки.

Два дня так и проходят: с ней – и с ощущением, что я выжжен до основания.

На третий день понимаю: дальше так нельзя. Я больше не выдерживаю это искусственное спокойствие.

Ильма ещё спит, когда я выхожу из дома.

Открываю входную дверь и присвистываю – снега намело по колено. За эти дни я даже входную дверь не открывал: курил прямо в распахнутое окно.

С трудом пробираюсь к машине, запускаю двигатель и пока он греется, смотрю на дом. Я оставил на кровати записку, но уверен: Зайка будет расстроена или зла, что я снова слился по-английски. Но сегодня без вариантов. Я уже на грани.

Медленно выезжаю – одна рука на руле, вторая держит телефон около уха.

– Вадим, доброе утро, – бросаю нейтрально, как только он отвечает на звонок.

– Аким? – в его голосе лёгкое удивление. – Привет. Не ожидал. Что-то случилось?

– У тебя сейчас есть время?

– Да, я только из дома выехал. Куда-то подскочить надо?

– Мне нужно, чтобы ты посмотрел одно место. Вариант для нового филиала.

– Конечно, – сразу оживляется он. – Куда подъехать?

– Координаты скину. И буду ждать тебя там.

Сбрасываю звонок. Отправляю ему координаты той самой заброшки, после которой шрамы на моём теле до сих пор болят. Места, где я должен был умереть. Но не умер.

Я выжил.

А вот он… нет.

В своей голове я уже вычеркнул его.

Сортировщик

Приезжаю первым.

Подгоняю машину к зданию настолько близко, насколько позволяет снег. Паркуюсь так, что с дороги её не увидеть даже при желании. Дальше всё равно не проехать.

Выхожу из машины, достаю пачку сигарет, зажигалку, поднимаю взгляд. Чёртово здание, словно замерло во времени. Всё такое же серое, бетонное, безжизненное.

После того как отец бросил меня в пустую лифтовую шахту, я был здесь ещё несколько раз. Точно так же стоял напротив, на расстоянии нескольких метрах, засунув руки в карманы, и просто смотрел.

Внутрь ни разу не зашёл.

Мне не было страшно. Бояться было уже нечего. В своей голове – я так и лежал там, на дне. По-настоящему. С хрустом костей, торчащей из плоти арматурой, с мокрым бульканьем вместо крика и тишиной, которая наступила после.

Нахуй никому не нужный. Мусор.

Возвращаться туда, где ты умер – плохая примета. Нельзя тревожить мёртвых. Даже если этот мёртвый до сих пор ходит и дышит. Даже если этот мёртвый – ты сам.

Теперь понимаю: по-настоящему я ожил не в клинике Дока, а в тот момент, когда увидел Зайку. Даже нет. В тот момент, когда решил, что она станет моей.

Сейчас я живой. Разломанный на херову тучу фрагментов, но, сука, живой.

А дальше… закончу все дела, склею себя по кускам. И её. Вместе со мной. Это не обещание. Холодный факт.

Спустя полчаса въезжает его машина. Вадим выходит, оглядывается и явно недоумевает.

– Точно здесь? – спрашивает с сомнением. – Выглядит как заброшка.

– Ага, – киваю. – Это она и есть.

Завожу руку назад, нащупываю пистолет, выдёргиваю его и целюсь в уёбка.

– Шевелись, – указываю кивком на недострой.

Он застывает на месте, смотрит на оружие, потом на меня.

– Аким… ты что? Это какая-то проверка? Что за приколы?

– Я сказал, шевелись, – киваю в сторону здания. – И расскажи мне про Серафимова Даниила. Каким он был? Почему было принято решение его убрать, а не договориться мирно и “по-любви”? Ну, и подробности: как ты это сделал.

Он бледнеет.

– Откуда ты… Ильма нажаловалась? – срывается он.

Не считаю нужным отвечать этому куску дерьма под подошвой.

– Какого чёрта, Аким? Прекрати! Твой отец будет в ярости, когда узнает об этом. Ты не должен смешивать личное и рабочее. Тем более то, что произошло много лет назад.

– Тебя это не должно ебать. Жду рассказ, – направляю пистолет ниже. Прицеливаюсь.

Глухой, негромкий выстрел. Пуля уходит в снег в паре сантиметров от его ноги. Ублюдок дёргается, кривится, но не бежит. Понимает, что бесполезно.

– Блять, – выдыхает. – Расскажу. Всё, успокойся только. Пожалуйста, давай без нервов и резких движений.

– Телефон отдай, – протягиваю руку.

Он покорно отдаёт. Я подхожу, на всякий случай проверяю карманы. Второго нет. Лёгким тычком даю понять: идти дальше.

– Даниил принципиальным был, – начинает он, тяжко вздохнув. – Вот из-за этого и расстался с жизнью. Люди из “фермы” пару месяцев его обхаживали, пытались разговаривать, предлагали хорошие деньги. Но этот идиот как клещ вцепился в это чёртово помещение и ни в какую не хотел уступать.

– Дальше.

Слушаю его сбивчивый, прерывистый голос. Страх в нём фонит даже между словами.

– Я тогда молодым был, – продолжает он. – Сам ещё пацан. Двадцать два года. Ни денег, ни хера. Работал у Даниила механиком, но хотел большего. Это нормальное желание. Так? И его жена... Лена... красивая, понимаешь? Я засматривался на неё постоянно, не мог оторваться и даже ловил себя на том, что мечтаю о ней – не любовь, скорее физическое притяжение. Баба – огонь, порода у них, видимо…

Замолкает, боясь сказать лишнего. Но я уже всё понял.

– Продолжай, – бросаю в его спину.

– В один из дней приехали люди из “фермы”. Сказали Даниилу: продавай помещение – получишь бабки и будешь жить спокойно. Он отказался. Они приезжали ещё несколько раз. А потом… – он громко сглатывает, – Потом они выцепили меня. Предложили сделку. Я убираю Даниила, и после этого получаю СТО и Лену – не как “наследницу”, а как доступ к его имуществу. Ты же понимаешь, как у меня рвануло. Я уже видел себя миллиардером из трущоб: вчера – никто без гроша за душой, сегодня – владелец СТО, пусть и для прикрытия реального хозяина. И Лена – как трофей.

Этот урод рассказывает, как согласился, готовился и убил отца Иль. А потом, как после всего, он спокойно приходил в их дом, к её матери, помогал с похоронами, с бытом, с моей… девочкой. А Елена смотрела на него как на спасителя и спустя несколько месяцев с лёгкостью согласилась на его предложение выйти за него замуж.

– Я думал, что всё схвачено, – говорит, уже стоя внутри здания. – Но через год Лена узнала, что СТО больше не СТО, а колл-центр. Она тогда жёстко вспылила, истерила как ненормальная. Но потом… потом я её дожал и как-то убедил. Сам не помню уже как.

– А ещё через какое-то время к тебе приехали снова, – подсказываю я. – Предложили завербовать жену.

– Да, – кивает он. – Илья Михайлович лично приехал. Впервые. И спросил: “Насколько твоя супруга тебе доверяет?". И я… сказал, что она сделает всё, что попрошу. Потому что… другой вариант – пуля в лоб. Я ведь не идиот. В общем, “ферме” нужен был хороший бухгалтер. И выбор пал на Лену.

– Елена знала, что ты убил её мужа? – спрашиваю, глядя на него с нескрываемым отвращением.

– Не знаю, – ублюдок отводит взгляд. – Возможно, догадывалась. Но наверное, отмахивалась от этих мыслей. А зачем ей знать? Ей было хорошо со мной. У неё был дом, деньги, стабильность. И дочь…

– Заткнись, – перебиваю. – Правду говори.

– Узнала, – отводит взгляд. – Но далеко не сразу. Когда уже плотно в системе была. Сначала было тяжело, потом простила.

Подхожу к нему вплотную. Он смотрит снизу вверх, вжимается в стену.

– А теперь расскажи мне, когда ты начал приставать к моей Ильме.

– Что? – он пытается сделать удивлённое лицо, но у него не получается. – Ты… ты о чём, Аким?

– Не советую мне пиздеть. Сколько ей было лет? Двенадцать? Тринадцать? Как ты заходил в её комнату? Под каким поводом? Что ты ей говорил? Что делал? Всё. По порядку.

Он молчит. Смотрит на пистолет. Потом на меня.

– Ты всё равно меня убьёшь, – говорит тихо. – Какой тогда смысл?

– Смысл в том, как именно ты умрёшь. Быстро или медленно. Безболезненно или в муках. У тебя есть всего несколько часов, чтобы дать мне ответы, которые я хочу услышать.

И не даю времени переварить мои слова, сразу стреляю ему в ногу. Не в колено – в стопу, чтобы не сдох сразу. Он орёт, падает и хватается за ботинок, катается по бетонному полу, как слизняк, на которого посыпали солью.

– Ты… сука, – шипит сквозь зубы. – Ты заплатишь…

– Я уже заплатил своё.

Подхожу, беру его за ворот куртки и почти волоком тащу в подвал, игнорируя то, что он пытается вырваться. Толкаю дверь и закидываю его внутрь.

– А теперь отвечай на мои вопросы по поводу Ильмы.

– Иди ты на хуй! Ты и эта мелкая, лживая дрянь! Твой отец шкуру с тебя сдерёт!

Киваю.

– Хорошо, как скажешь.

Закрываю дверь.

Поднимаюсь на третий этаж. Сажусь на подоконник. Смотрю в окно. Ничего не чувствую. В кармане телефон вибрирует. Не смотрю. Почти уверен, что это Зайка.

Проходит полчаса. Спускаюсь обратно.

– Готов рассказать?

– Пошёл ты... мелкий выродок, – рычит он и показывает средний палец.

Выстрел. Вторая нога. Закрываю дверь.

Ещё полчаса. Телефон продолжает вибрировать. Я – игнорировать. Спускаюсь. Всё, как на повторе. Выстрел. Уже выше. Он даже не орёт, а скорее тихо вскрикивает и скулит, но не сдаётся. Закрываю дверь. Полчаса. Потом ещё полчаса. И ещё. Каждый отрезок времени я спускаюсь. Каждый раз стреляю. В ноги, выше, ещё выше. Аккуратно, чтобы он не улетел раньше времени. Он рыдает, как сука. Просит его добить.

И наконец – сдаётся. Все сдаются рано или поздно. Он всё рассказывает, захлёбываясь соплями. А я слушаю, не пропуская ни одного слова, потому что за каждое ему придётся ответить.

В какой-то момент сзади раздаётся шум. Оборачиваюсь и вижу Славу. Он идёт, держа на поводках двух бойцовских собак в намордниках в одной руке и канистру с бензином – в другой.

– Чё так долго? – бросаю ему.

– Пробки, – пожимает плечами. – Пока забрал этих красавчиков, пока добрался сюда… В общем, небыстро вышло.

Выдыхаю. Поворачиваюсь обратно к Вадиму.

– Знаешь, Иль очень просила, чтобы я тебя не трогал. Она такая… добрая. Милосердная. Она идеальная, блять, во всём. А вот я – нет.

Этот хлам смотрит на меня, на собак, на Славу.

– Убей меня… – шепчет с дрожью в голосе. – Костомаров, убей меня. Пожалуйста.

– Быстрая смерть – это роскошь, – поднимаю уголок губ вверх. – Ты её не заслужил. Но ещё можешь это сделать…

– Что? Что надо? – его глаза бегают, он реально готов на всё, как жаждущий за каплю воды.

– Ты понимаешь, что должен сделать после того, что было с Иль? Начни с руки. С той самой. Дальше подсказывать или уже сам понимаешь?

Он смотрит на меня, потом на собак, потом закрывает глаза.

– Нет… нет, нет, нет…

– Советую не исполнять лишнего. Слава, и эти милые зверушки проследят, чтобы ты не чудил.

Отворачиваюсь. Иду к выходу. Слышу сзади сдавленный всхлип, потом лязг металла. Собаки не лают. Удивительно умный животные.

Поднимаюсь наверх, останавливаюсь у окна, сцепив за спиной пальцы в замок. Считаю.

Один… два…

Звук. Крик. Истошный, дикий, нечеловеческий.

Три… четыре…

Снова звук. И тишина.

Открываю глаза. Жду.

Выстрел. Один. Короткий. Глушитель слабо гасит звук в пустой бетонной коробке, но на этой стройке его никто не услышит.

– Вот и всё. Как и обещал, Зай. Я его не убил. Он сделал это сам, – говорю в пустоту.

Спускаюсь. Смотрю на то, что уже с трудом можно назвать человеком. Киваю Славе в сторону выхода.

– Поехали. Ильма, наверное, ужин приготовила. Если зайдёшь к нам в гости, она будет рада. Ну и на меня сразу с кулаками не бросится из-за того, что я пропал с утра.

– Ща, – усмехается он. – Заберу твой нож, пистолет и устрою тут крематорий на выезде.

Он суёт мне поводки и уходит в подвал. А я присаживаюсь на корточки.

– Хорошие собаки, – тяну нараспев. – Умные. Послушные. Не то что некоторые, – треплю за ухом сначала одного пса, потом второго.

Через несколько минут Слава поднимается и бросает мне на ходу.

– Валим, тут сейчас такая вонь поднимется, что обрыгаться можно будет.

На улице останавливаюсь у машины. Тянусь к двери, но замираю.

– Слушай, у твоей жены, как с подругами? – спрашиваю, обернувшись.

Брови Славы ползут к линии роста волос, но он быстро берёт себя в руки и с усмешкой отвечает:

– Негусто.

– Отлично. Жену и дочь хватай и к нам на ужин.

Надо будет ещё Каю подкинуть идею – познакомить наших девочек.

Зайка

– К чёрту всё! – зверем реву, глядя на телефон. – Ким, если ты и в этот раз не ответишь… то я…

Не успеваю договорить – вызов сбрасывается. Ну конечно.

Смотрю на смарт, в другой руке сжимаю его записку: "Доброе утро, Зайка. Уехал по делам. Вернусь вечером". И меня трясёт от ярости, страха и того, что я вообще не понимаю, что происходит.

С самого утра хожу по дому кругами, как загнанная. То в кухню, то обратно в спальню. Сердце колотится, не успокаиваясь ни на минуту.

Где он? На работе? А если нет? Если всё же поехал к Вадиму? Если он правда его убьёт? Что я тогда буду делать? Как жить с тем, что я сама подтолкнула его к этому?

Какая же дура, Ильма. Надо было держать свой язык за зубами.

Бросаю записку и телефон на кровать. Сжимаю голову руками, давлю на виски, пытаюсь остановить этот бешеный круговорот мыслей, но не получается. Если Ким его убьёт – это будет моя вина. Моя. Потому что это я вывалила из себя всю гниль и переложила на него. И это я чудовище, а не он. Потому что из-за меня его срывает.

Снова хватаю телефон и набираю ему. Гудки. Гудки. Бесконечные гудки.

Сброс.

Кружу по комнате, пока не замираю перед окном – и вдруг понимаю.

Мы пропустили Рождество.

Я даже не вспомнила. Металась по дому, как сегодня, и ждала его. А он пришёл и вывалил на меня всё то, что лучше было бы не знать. Про маму. Про ублюдочного отчима. Но я рада, что знаю. Пусть это меня и разбило окончательно, потому что самым болезненным оказалось то, что я теперь знаю о маме. И никогда не смогу её простить. Никогда.

Мама… Как ты могла…

– Плевать, – шепчу я злобно и иду на кухню.

Подхожу к холодильнику, открываю его. Достаю продукты. Всё, что есть. Утку, овощи, сыр, фрукты. Потом из шкафов – консервы, специи, муку. И начинаю готовить.

Как одержимая. Изучаю новые рецепты, смотрю видеоролики пошагового приготовления. Режу, солю, перчу, жарю, тушу, запекаю, украшаю. Я не думаю о том, что делаю. Сама себе напоминаю запрограммированного робота. Просто двигаюсь, чтобы не сидеть без дела и не представлять, где он сейчас и что с ним.

Я знаю, где он. Даже если делаю вид, что не понимаю.

Полдня провожу на кухне за готовкой. Утка в духовке, салаты, канапе, даже дурацкий брауни умудряюсь испечь. Устала так, словно на беговой дорожке отмотала пару часов. Но всё равно не успокаиваюсь.

Дом наполняется запахами праздника, которого нет. И будет совсем смешно, если Аким вообще не вернётся сегодня домой. Буду только я и красиво сервированный стол.

От этой мысли снова накатывает.

Психую. Швыряю лопатку в раковину и вылетаю из кухни.

Лезу в кладовую, хватаю свой чемодан и иду с ним в спальню. Кидаю в него вещи – те, что были моими до Акима. Платья, юбки, джинсы, свитера и рубашки. Новое, что купила на его карту, не трогаю. Не хочу. Это не моё, а его. Пусть остаётся.

Выключаю везде свет, гирлянды, проверяю плиту и духовку. Останавливаюсь у окна на кухне.

На улице темно и тихо. Обхватываю себя руками и просто стою, глядя на тёмный и такой любимый мной лес. Он всегда меня успокаивает.

В голове прокручиваю план действий.

Куплю билет на автобус до соседнего городка. Оттуда на поезд. А дальше просто затеряюсь. Буду жить, где-нибудь в небольшом городе. Возможно, устроюсь в магазин или официанткой в кафе. На первое время. Может быть, что-то найду на фрилансе. Начну всё с чистого листа.

А Ким…

Он меня бесит, пугает, сводит с ума… и при этом я никогда в жизни не чувствовала себя так спокойно и так правильно, как рядом с ним. В те мгновения, когда я всё отпускаю и позволяю себе просто быть в моменте.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу и тихо выдыхаю.

– Соберись, Ильма, – говорю себе. – Ты знаешь, что так будет лучше.

Иду в прихожую. Быстро одеваюсь, беру ручку чемодана и решительно открываю входную дверь.

Делаю несколько шагов. Останавливаюсь.

К дому подъезжают сразу две машины. Акима и Славы.

Вот, чёрт.

Стою, смотрю, как Ким через лобовое стекло смотрит на меня. На чемодан. Мотает головой – медленно, осуждающе. Потом открывает дверь, выходит с огромным букетом цветов в руках. Я таких никогда не видела. Нежных, хрупких, дорого упакованных.

Следом из второй машины выходят Слава, красивая молодая женщина и маленькая девочка. Он что-то говорит им, показывает на дом. Отвлекает.

Чувствую себя жуткой истеричкой, которая устроила драму из ничего. И на контрасте со мной Ким – спокойный, с цветами и гостями.

Хочется провалиться сквозь землю. Прямо сейчас.

Он подходит ближе. Тяжёлым взглядом окидывает меня с ног до головы, но по глазам видно, что он пытается сдержать улыбку.

– И куда ты собралась? – спрашивает ласково, точно говорит с маленьким ребёнком.

Сглатываю.

– Не знаю… Психанула, – сиплю в ответ.

– М… Пешком до города собралась топать или такси вызвала?

– Я… не подумала об этом, – бормочу, чувствуя, как краснею от стыда.

– Банковскую карту хоть взяла?

Вспыхиваю ещё сильнее, опускаю взгляд. Киваю. Карта у меня в кармане. Его карта. Я не взяла купленные на неё вещи, при этом собралась убегать от него чуть ли не на край света, а сама даже не подумала, что ухожу на его же деньги.

Тупее некуда.

Он вздыхает, переводит взгляд на чемодан.

– Я так понимаю, ужин не готовила? Кажется, я Славу обманул.

– Готовила! – выпаливаю. – Праздничный. Салаты, канапе, утка… Брауни… Мы же… Рождество пропустили.

Ким отходит чуть назад, поворачивается к гостям и улыбается такой улыбкой, от которой у меня всё внутри вытягивается стрункой.

– Знакомьтесь, моя Ильма, – снова поворачивается ко мне. – Славу ты знаешь, а это его жена Ира и дочь Тая.

Таращусь на них, как на инопланетян, не знаю, что делать дальше. Ира замечает моё смятение, сама подходит и обнимает меня.

– Приятно познакомиться.

– И… мне очень приятно, – тихо выдыхаю.

А потом я чувствую, как меня за бок обнимают маленькие ручки. Опускаю взгляд – их дочь. Светловолосая, с огромными глазами.

– Привет, принцесса, – говорю мягко.

– Привет! У тебя такое красивое имя! Как и у меня!

Улыбаюсь.

– Да.

Девочка светится.

– А почему ты с чемоданом? Ты куда-то уезжаешь?

Сзади строго раздаётся голос Славы:

– Тая! Не приставай к Ильме.

Я поднимаю взгляд на него, потом на Акима и быстро говорю:

– Там мои старые вещи, которые Ким обозвал старушечьими, – добавляю в голос язвительности. – Вот, решила выбросить, – и толкаю ему чемодан. – Разберёшься?

Он забирает его и уже не сдерживает смеха.

– О да. С превеликим удовольствием.

Ира и Тая помогают мне с сервировкой стола. Потом мы садимся, и Ира сразу начинает восхищаться домом и расспрашивать нас про него. Я по большей части молчу, потому что сама здесь совсем недавно.

– Я бы тоже хотела здесь жить. Тихо, спокойно…

– А ты подумала про садик и школу? – тут же фыркает Слава.

– Ну помечтать-то я могу? – парирует она, закатывая глаза.

Улыбаюсь. А потом чувствую, как Ким находит под столом мою ладонь и сжимает её.

– Всё, очень вкусно, – шепчет мне на ухо, разгоняя по телу дрожь и мурашки.

– Это я от злости на тебя так постаралась, – тихо отвечаю ему.

– Я так делаю не потому, что не хочу с тобой разговаривать, а потому что знаю: если услышу твой голос – сорвусь и приеду домой. К тебе.

– Хорошо хоть не врёшь, что не слышал и не видел пропущенных. Но ещё раз ты так сделаешь…

– Не сделаю, – выдыхает мне в шею, почти касаясь губами моей кожи. – Обещаю. Это был последний раз, Зай.

Только сейчас понимаю, что на кухне царит полная тишина и три пары глаз уставились на нас.

– Вы такие красивые, – тепло улыбается Ира. – Что мы на вас засмотрелись.

И мне снова хочется провалиться от стыда под землю.

Ужин получается тёплым и удивительно уютным. Мы смеёмся, разговариваем, по просьбе Таи играем в ассоциации и “словодел”. Мы с Ирой пьём белое вино, а мужчины безалкогольное. Потом Акиму кто-то звонит, и он выходит из-за стола, а когда возвращается, зовёт Славу на перекур.

Тая спрашивает, можно ли ей посмотреть мультики, и получив разрешение, улетает в гостиную с тарелкой фруктов.

Я хожу, собираю со стола пустые тарелки, чтобы отправить их в посудомойку. Ира – помогает мне.

– У нас тоже… не сразу всё получилось, – неожиданно говорит она. – Качели были страшные. Да и сейчас иногда… бывает ругаемся, – поджимает губы. – Я переживаю за него. Уже не так, как раньше... Но тоже бывает.

В груди всё сжимается. Дышать тяжело.

– Слава тоже пропадает? – спрашиваю, оборачиваясь в сторону коридора.

– Бывает день-два. Раньше я ревновала, фантазировала всякое… Но только седых волос себе нажила.

Ира вздыхает, берёт меня за руку.

– Так что не совершай моих ошибок, Ильма. Здоровья тебе это точно не прибавит. Правда… Не накручивай себя. Они, конечно, те ещё… экземпляры. Но при этом – хорошие семьянины. Всё в дом и всё для семьи – это факт.

– Ты очень мудрая, – выдавливаю, сглатывая с трудом ком в горле.

– О не-е-ет. Глупая, – смеётся она. – Просто старше тебя. Много через что прошла и набила немало шишек.

И конечно, на сцену выходит Ильма – плакса. Сначала икаю, потом шмыгаю носом, и по щекам льются слёзы.

– Иди ко мне, моя девочка, – нараспев тянет Ира и сгребает меня в свои объятия. – Ну ты чего? Вы в ссоре, да? Ты ведь сбежать хотела?

Киваю поскуливая.

– А вот это ты зря, – говорит, наклоняясь ко мне чуть ближе. – Я не в курсе, что у вас произошло, но если бы ты видела, как Аким сегодня мчал домой… Мы еле за ним успевали. Уверена, Ильма, ты бы его простила за одну секунду.

В этот момент он входит, смотрит на нас, приподнимает бровь.

– Я не помешал?

Отскакиваю от неё и сразу отворачиваюсь, утирая слёзы, чтобы он не видел меня такой жалкой.

Гости уезжают уже после полуночи.

Тая крепко спит, поэтому её одевают прямо спящую. Потом Слава бережно поднимает её на руки, идёт в прихожую, а Ира помогает ему обуться, придерживая за локоть. Они делают это так легко и привычно, будто делали тысячу раз.

Я стою в сторонке, привалившись к стене, и не могу отвести взгляд.

Семья. Не идеальная со слов Иры, тоже со своими взлётами и падениями, но настоящая.

Перевожу взгляд на Кима, он тоже смотрит на них как заворожённый. Почему-то мне кажется, что он думает о том же. Подхожу к нему, приобнимаю за локоть.

– Спасибо за вечер, – говорит Ира, когда они полностью одеты. – И за ужин. Ильма, ты чудо.

– Приходите ещё, – отвечаю, с улыбкой.

– Если позовёте, – подмигивает она.

– Обязательно, – толкает Ким.

Он закрывает за ними дверь и поворачивается ко мне. Делает глубокий вдох. Глубокий выдох. И его голос меняет окраску.

– Зай.

– Да?

Но больше ничего не говорит, только мотает головой, в два шага подходит ко мне и подхватывает на руки. Я взвизгиваю от неожиданности и крепче вжимаюсь в него.

– Ещё раз ты так сделаешь, и я прикую тебя наручниками к кровати.

– Я…

Он не даёт мне договорить – сразу врывается в мой рот поцелуем. Жадно, горячо, грубо. Так, что у меня воздух застревает в лёгких и всё, что мне остаётся это тихо постанывать.

Ставит меня в спальне у стены, вжимает в неё своим телом. Одну руку укладывает на талию, второй зарывается в волосы и тянет назад – так, что я запрокидываю голову, открываясь для его губ. И он сразу забирает то, что считает своим.

Меня.

Зайка

Наверное, мы не должны этого делать. Ведь я всё ещё сержусь на него. А мириться при помощи секса – это неправильно.

Тогда что правильно?

– Ким… я ещё злюсь… – выдыхаю, но голос предательски дрожит от желания и предвкушения того, как грубо он сейчас меня возьмёт.

Аким зол. Очень. Просто хорошо держит себя в руках. Но я знаю, что в его голове снова и снова прокручивается та сцена: я с чемоданом на улице. Пусть нелепо, глупо, но пыталась сбежать.

– Злись, – хрипит, стягивая с меня футболку и отбрасывая её в сторону.

Он заводит руку мне за спину и одним движением расстёгивает лифчик. Бельё соскальзывает с груди, падает нам под ноги. Ким не двигается, просто смотрит. Темно, тяжело, так, что кожа начинает гореть, а тело покрывается испариной. И он это замечает. Проводит языком по губам, наклоняется и жадно обхватывает губами сосок, сильно втягивая. Я громко вскрикиваю, выгибаясь, и впиваюсь ногтями в его плечи. Не сдерживаюсь, веду вниз, оставляя ярко-красные полосы на коже. От моих царапин Ким только сильнее звереет. Крепче сжимает меня, кусает, а затем резко отстраняется, быстро расстёгивает пуговицу и ширинку на моих джинсах, стягивает их вместе с бельём до колен. Лишь на мгновение ловлю в его взгляде опасно вспыхнувшее пламя, а в следующую секунду уже стою лицом к стене и слышу шорох ткани. Он тоже освобождает себя от одежды.

– Руки на стену, – приказывает низко.

Я успеваю только упереться ладонями, как Аким надавливает мне на лопатку, заставляя прогнуться. Спина выгибается, попа подаётся назад, полностью открываясь ему. Чувствую себя невероятно уязвимой. Как же стыдно. И как же это туманит разум и заводит.

Вздрагиваю оттого, что он скользит слегка шершавыми пальцами вниз и грубо размазывает влагу по моим складкам.

– Мокрая Зая… – выдыхает в затылок, скользя в моё лоно сначала одним, затем добавляя второй. Растягивает меня… подготавливает. – Блять… Как можно быть такой…

Сам себя обрывает, убирая руку, и, недоговорив, входит в меня одним мощным толчком. До самого конца, резко и глубоко.

Дыхание спирает. Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Он такой толстый, такой горячий… заполняет меня полностью, до приятной, тянущей боли.

– … Идеальной, – выдыхает, не двигаясь.

Жду. Считаю грёбаные секунды. Но не выдерживаю. Я хочу его. Каждым атомом.

– Ким… пожалуйста… – шепчу дрожащим голосом. Сама тоже трясусь всем телом. – Двигайся… Трахни меня…

– Блять… Зайка…

Подаётся вперёд, прижимаясь горячей грудью к моей спине. Его дыхание обжигает кожу между плечом и шеей, а потом зубы резко впиваются в это место. И только после этого он начинает двигаться. Раздражающе медленно. Дразняще. Наказывающе.

Каждым толчком вбивает в меня одну простую мысль: я принадлежу ему. Я – его женщина.

В голове всё перемешивается, кажется, словно мозги блендером взбили. Ни одной нормальной мысли – одна каша. Остались только ощущения.

– Быстрее… Ким, прошу тебя… мне плохо… мне нужно… – стону, пытаясь двигаться сама.

Но он только сильнее сжимает мои бёдра, жёстко фиксируя их, и не позволяет мне подмахивать ими.

– Терпи, – хрипит мне в ухо.

Закрываю глаза, упираюсь лбом в холодную стену и до боли стискиваю зубы. Сдаюсь ему. Теряюсь в пространстве… во времени. Остаётся только эта сладкая, медленная пытка, что волна за волной накрывает меня тяжёлым, густым удовольствием.

Оргазм приходит иначе. Странно. Непривычно. Не взрывом, а разливающейся огненной волной. Весь мой организм настроен только на Акима. И на то, что он делает со мной. И не знаю, как это возможно, но я отчётливо вижу себя со стороны: прогнутая, прижатая к стене, его член – во мне. И от вида этой картинки меня накрывает так сильно, что я теряю над собой остатки контроля.

Лоб ударяется о стену. Раз. Два. Три раза.

И даже не сразу понимаю, что сама бьюсь лбом о холодный бетон, пытаясь вытрясти из себя это безумие. Но оно только усиливается. Из горла вырывается нечеловеческий, хриплый крик. Тело сводит судорогами, стенки лона сильно сжимаются вокруг него пульсируя.

Ким ненадолго замирает, давая мне почувствовать каждый спазм, каждый электрический разряд, прошивающий тело… А потом начинает вколачиваться в меня с бешеной скоростью. Жёстко. Безжалостно. Держит меня за талию, потому что сама стоять я уже не в силах.

Теперь я знаю, как выглядит космос.

Не понимаю, где заканчивается один оргазм и начинается другой… новый. А может, это всё тот же... первый? Просто Ким не даёт ему шанса уйти. Не понимаю... Ничего уже не понимаю. Голова снова падает вперёд, и я в очередной раз ударяюсь лбом о стену. И выдаю звуки, похожие на шипение змеи.

Последним толчком он выбивает из моих лёгких остатки воздуха и кончает. Горячо, глубоко внутри меня.

Не знаю, как долго мы стоим в одном положении, но кажется, что вечность. Мокрые. Тяжело дышим. Периодически вздрагиваем от отголосков оргазма.

Возвращаюсь в реальность, когда Ким оставляет на моей спине, плечах и шее несколько тёплых и нежных поцелуев.

– Никогда больше так не делай… Поняла меня?

Киваю, не в силах говорить.

Открываю глаза ещё до будильника. Я даже не помню, как вчера добралась до кровати, кажется, что после нашего срыва, просто провалилась в сон. Прям там… у стены.

Поворачиваюсь. Ким уже не спит. Лежит, смотрит на меня, улыбается.

– Готова выйти в универ после каникул?

– Не хочется, – морщусь, как от вкуса кислого лимона. А потом тянусь к нему, сама целую. – Доброе утро.

– Доброе, Зай, – сразу притягивает к себе.

Я всем видом показываю, что с радостью осталась бы дома, в кровати… с ним. Но да. Ехать всё равно надо. Только поэтому отдираю себя от подушки, с трудом, встаю и плетусь в ванную комнату. Ким, хвостом увязывается за мной. В итоге душ мы принимаем куда дольше, чем могли бы, если бы делали это порознь. Но на удивление в универ мы приезжаем вовремя.

Перед аудиторией останавливаюсь. Стою, сжимаю и разжимаю пальцы в кулаки, словно к бою готовлюсь. Сама не понимаю почему так.

Потому что ты тут белая ворона, Иль.

Потому что ты тут чужая.

Чёрт…

Зажмуриваюсь, тяну носом воздух и медленно выдыхаю через рот.

Вхожу в аудиторию, глядя чётко перед собой. Проходя между рядов, лишь мажу по одногруппникам безразличным взглядом и тихо здороваюсь. Просто потому, что так “надо”. Дежурная вежливость, не более. Но тут моё внимание цепляется за руки. Точнее, за пальцы, заклеенные пластырем. Поднимаю глаза, натыкаюсь на Алису. Она тоже смотрит на меня и, вздрогнув, быстро прячет руки под парту.

– Че пялишься? – бурчит с оттенком ненависти в голосе. – Проходи мимо.

Всё верно. Я должна пройти. Но почему-то останавливаюсь. И вдруг её словно в другой режим переключает.

Алиса поднимает на меня взгляд и нервно выпаливает:

– Ильма… я… я не то хотела сказать… Прости.

Внутри всё каменеет от жуткого осознания.

Этот страх… что так и сквозит от неё. Нервозность и глупое извинение.

Пальцы…

Это Аким постарался. Никто другой. Только он.

Сжимаю кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони, и молча иду к свободному месту.

Спустя несколько минут начинается пара, лектор о чём-то с энтузиазмом рассказывает, но я нахожусь слишком далеко отсюда. Сижу, а в голове крутится одно: “Это сделал Аким. Из-за меня. Из-за нашей с ней драки. Из-за того, что она посмела меня тронуть”.

Достаю телефон, дрожащими пальцами набираю сообщение.

Я: Моя одногруппница Алиса. Это ты?

Отправляю. Сообщение прочитано практически мгновенно, но он не отвечает.

От злости на него кричать готова и бить кулаками по парте. Вновь собираюсь ему написать, как вдруг дверь в аудиторию открывается и он сам заходит.

– Степан Сергеевич, простите, я Серафимову заберу, – бросает, даже не глядя на преподавателя.

Лектор тоже удивляет: спокойно кивает и продолжает вести лекцию как ни в чём не бывало. Ох, ну конечно. Все знают Костомарова. Сын ректора. Вторая власть.

Аким стоит у двери, скрестив руки на груди. Смотрит на меня и как хозяин ждёт, когда его послушная псина подойдёт по команде.

О, я подойду к тебе, Ким. Даже не сомневайся.

Встаю, скидываю вещи в рюкзак, закидываю его на плечо и направляюсь к выходу. Краем глаза замечаю Алису: сидит, опустив голову, бледная как бумага.

Значит, это правда…

Провожу мимо него. Удаляюсь подальше от аудитории и только потом поворачиваюсь к нему.

– Что ты натворил, Ким! – рычу, испепеляя его взглядом. – Ты хоть понимаешь, как это ужасно?

– Эта шваль получила свой урок и впредь будет умнее, – отвечает спокойно. – Она не должна была трогать тебя. Вот и всё.

– И что? Я тоже её тронула! Или ты думаешь, я позволяла ей бить себя? Нет! Поверь, я могу за себя постоять!

– Иль, тише, не шторми здесь, – Ким хмурит брови.

– Ты не имеешь права калечить людей. Я… я не хочу этого! Понимаешь? Не просила и не хочу! – снова повышаю голос, кружа по коридору.

Аким приближается ко мне, ловит в свои объятия и крепко прижимает к себе. Я почти сразу выскальзываю из его рук и уже собираюсь вернуться в аудиторию, как в кармане звонит телефон.

Достаю его, смотрю на экран. Мама. Сбрасываю.

Снова звонит. И снова. А после пятого сброса прилетает сообщение.

Мама: Ильма, привет. Вадим пропал. Не появлялся со вчерашнего утра. Я не знаю, что делать и уже просто с ума схожу. Дочь, поговори со мной.

Читаю сообщение раз за разом, но слова никак не складываются в смысл. Пропал. Вадим. Со вчерашнего утра.

Вчера… Аким… Уезжал. Не брал трубку. Вернулся под вечер.

Все люди в том доме. Анфиса. Мои одногруппники Витя и Алиса.

Отчим…

Земля резко уходит из-под ног, и я прижимаю руку ко рту, чтобы не закричать.

– Что… что ты с ним сделал? – шепчу, поднимая на него глаза. – Ким… что ты сделал с Вадимом?

– То, чего он заслужил, – отвечает сразу, без тени сомнения.

Тело пробивает дрожью. Я быстро оглядываюсь, понимаю, что вокруг никого. Только мы вдвоём.

– Т-ты… убил его? – выдавливаю с трудом.

Ким качает головой.

– Финальную пулю я не выпускал. Не я добил эту мразь, хоть и хотел бы.

Мир разбивается, как если бы он был окном, в которое бросили камнем. Громко и на тысячи осколков.

Смотрю на его губы, но не могу поверить в то, что он только что сказал. Вот так просто взял и признался.

– Я ведь тебя просила… Просила не трогать его! – почти кричу.

– Он это заслужил, Иль, – Ким подходит, берёт меня за плечи. – И за тебя… Я бы повторил это ещё тысячу раз.

– И чем ты тогда лучше? – отталкиваю его. – Чем ты лучше своего отца и моего отчима?

– Не смей сравнивать, – рычит в ответ, стиснув зубы и меняясь во взгляде.

– А почему нет! – всё-таки срываюсь на крик.

Тут же разворачиваюсь и иду к лестнице. Быстро. Почти бегом. Не оглядываясь. Но знаю: он идёт за мной. Слышу его тяжёлые шаги.

В гардеробе молча натягиваю куртку, не глядя на Акима, и вылетаю на улицу. Сбегаю по ступеням вниз, но он догоняет и ловит меня за локоть.

– Ильма… прекрати. Куда ты собралась?

– Я не знаю! – дёргаю руку на себя. – Не знаю! Но я не хочу тебя сейчас видеть!

– Поехали домой. Поговорим спокойно.

– Нет! Я не хочу и не поеду домой!

– Так не пойдёт, – отрицательно мотает головой. – Куда ты тогда собралась? Я должен знать. Понимаешь?

В его глазах – почти паника и одновременно злость, но сейчас мне на это плевать.

– Без понятия. Просто подальше от тебя. И неважно куда.

Выдыхает. Шумно, тяжело.

– Хорошо, я отвезу тебя домой, а сам уеду.

– Нет! Не хочу туда.

– Тогда поехали в квартиру. Переночуешь там. Успокоишься. Я тебя увезу и не буду мешать.

Мотаю головой.

– Твою мать, Иль, прекрати. Ты же не останешься на улице.

Закусываю губу, поднимаю глаза к небу. Серому, низкому, медленно увядающему, гниющему, как я.

– Хочу побыть одна. Подумать обо всём. О нас... И я не хочу в твой дом или квартиру, потому что там всё насквозь пропитано тобой.

Он застывает на месте, лишь желваки перекатываются под кожей.

– Поедешь к матери?

– Нет. Не знаю. В гостиницу может…

Кивает. Аккуратно берёт меня под локоть и утягивает в сторону машины.

– Отвезу тебя.

Сортировщик

Сижу на полу на балконе своей квартиры. Упираюсь затылком в холодную стену, смотрю на тёмно-синее ночное небо. В коем-то веке не идёт снег, наоборот, небо чистое, усыпано звёздами. А там внизу город мерцает огнями, но я этого не вижу. Курю одну за другой, стряхиваю пепел прямо на пол. За банкой тянуться лень. Вообще, ничего не хочется делать. Внутри меня – тотальное похер.

Зайка в гостинице. Я отвёз её, как просила. Оформил номер, проводил до двери, и когда она уже взялась за ручку, потянулся к ней. Просто хотел обнять, поцеловать на прощание, но она дёрнулась, как от удара током. Резко открыла дверь и рванула внутрь номера. Сказать, что я взбесился, ничего не сказать. Внутри вместо крови едкая кислота потекла. Подошёл, прижал её к себе, ткнулся носом в её макушку и просто молча стоял.

– Ким, тебе пора, – раздражённо выдала она, выскальзывая из моих рук. – Не пиши мне, пожалуйста, сегодня. Я, правда… хочу обо всём подумать.

Зайка подошла к двери, распахнула её шире, всем видом давая понять, что мне пора сваливать.

Кивнул. Сжал челюсть до болезненного хруста в черепушке. Уже почти вышел из этого грёбаного номера, но, проходя мимо неё, застопорился. Словил её запах, скользнул по телу взглядом, поймал в фокус губы, потом глаза. От мысли, что она только начала становиться моей и я уже могу её лишиться, внутри всё переклинило. Дёрнул Иль на себя, впился пальцами в тонкие плечи и впечатал в стену, выбив из неё вместе с тихим вскриком воздух. Как ненормальный врезался в её губы, даже не поцелуем, а каким-то диким отчаянием.

И окончательно потерял контроль.

Руки сами сдирали с неё одежду, стягивали джинсы, рвали тонкую ткань нижнего белья. Я не брал её силой. Нет, ни в коем случае. Она не сопротивлялась, не отталкивала меня, она была мокрой, но в её глазах не было тех искр, от которых мне каждый раз рвало крышу. Только усталость. Покорность. Я трахал её у стены, прямо у открытой двери в коридор, с каким-то безумным остервенением, а она молчала. Не обнимала, просто упёрлась руками мне в грудь. Стояла, откинув голову на стену, прикрыв глаза и тихо постанывая.

А когда всё закончилось, я почувствовал абсолютную пустоту внутри. Меня вывернуло наизнанку, выпотрошило, вычистило до основания.

Она не посмотрела на меня. Просто отвернулась, поправила на себе надорванный топ, подняла с пола рубашку, джинсы и молча ушла в ванную, тихо закрыв за собой дверь. Я же... Полный ублюдок, остался у выхода из номера. С расстёгнутыми джинсами, ещё не опавшим членом. С тремором каждого органа... каждой клетки. И впервые был себе не просто отвратителен. Я ненавидел себя.

Не помню, как оказался под дверями дома Кая. Наверное, поехал на автомате – гнал, не видя дороги, не замечая светофоров. Внутрь не заходил, не хотел пугать его девчонку своим состоянием. Хватило того, что уже наворотил. Меня колотило как в лихорадке.

Кай вышел, накинув куртку на голое тело, прищурился, оглядел меня с головы до ног.

– Кимчи, ты еблан, – выдохнул с усмешкой. Но глаза у него были невесёлые. Скорее, разочарованные.

– Спасибо, блять, капитан – очевидность, – огрызнулся, даже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. Бесполезно было прятать нервяк, которым сквозило от меня за версту.

Вкратце рассказал ему о том, что произошло между мной и Зайкой, а потом мы просто стояли и молча курили.

– Дальше что? – спросил он, привалившись плечом к косяку, как только выбросил в урну окурок.

– Что? Всё без изменений, – передёрнуло меня. – Я её не отпущу. Даже если завтра она заявит, что это конец.

– Не заявит, – Кай покачал головой. – Переварит всё и поймёт, что по-другому быть не могло. Любой из… таких, как мы, поступил бы так же.

– Она уже пыталась свалить. Недавно. С чемоданом, – выдал рваными, отдельными словами.

Он вновь замолчал, посмотрел куда-то вдаль, на заснеженный двор. Потом внезапно улыбнулся. Криво, но довольно. Так, как меня бесит, и он это знал.

– Что насчёт кольца всевластия? Предложение сделал?

Я мотнул головой.

– Не-а.

– Так начни с этого, братишка.

– Сейчас, блять, самый подходящий момент, ага, – скривился я.

– А чё нет то? – бросил он смешок.

– На днях заедем к вам, – буркнул, игнорируя его предложение с кольцом. – Пусть девчонки познакомятся, – выдохнул и шагнул в сторону. – Ладно. Погнал я.

Домой не поехал. По какой-то причине теперь и мне не хотелось туда возвращаться. Без неё. Вернулся в свою квартиру, прошёл на балкон, закурил снова. И только тогда, когда одна сигарета закончилась, а вторая оставила на пальцах ожог, я достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Да. По пути я всё-таки влетел в первый попавшийся ювелирный, попросил показать самые дорогие кольца и выбрал то, что максимально отражало всю мою суть. Белое золото с чёрными камнями.

– Чёртов Кай, – усмехнулся. – Я всё же купил его...

Потом прошёл в комнату, положил коробочку на столик у дивана и рухнул на него прям так, без подушки. На рефлексе открыл мессенджер. Проверил, когда Ильма была в сети.

Она просила не писать ей, но я не мог лечь спать, не написав хоть что-то.

Я: Спокойной ночи, Зайка.

Отправил, тут же отбросил смарт на столик и прикрыл глаза.

Звонок телефона вырывает меня из сна. С трудом сажусь на диване. Растираю лицо рукой и тянусь к смарту на столике.

– Да, – хриплю.

– Аким, – выдаёт Дор сразу на серьёзном тоне. Без привета, и его привычных тупых подъёбок. – Приезжай на “ферму”. Срочно.

И сбрасывает.

Опускаю руку, впериваюсь взглядом в пол. Я уже знаю зачем. Исчезновение Вадима не могло остаться незамеченным. И разговор так или иначе, состоялся бы. Вопрос лишь в том, что конкретно и как много успел узнать отец?

Тут же открываю мессенджер. И прилипаю взглядом к сообщению от Ильмы. Ночью.

Зайка: Спокойной.

Всего одно слово. Без смайлов. Рублено, сухо. Но оно есть. Быстро набираю ей ответ.

Я: Доброе утро. Заеду сегодня? Хочу кое о чём поговорить.

Отправляю с улыбкой на лице и встаю.

Наспех принимаю прохладный душ, чищу зубы, смотрю в зеркало. Под глазами синяки, на груди царапина – не помню, откуда, но подозреваю… Зайка так сильно впилась вчера в мою кожу, что… Чёрт.

Одеваюсь, натягиваю чёрную футболку, джинсы, куртку. Открываю гардероб, с верхней полки беру пистолет. Сую его за пояс, толкаю ноги в кроссовки и выхожу из квартиры.

До “фермы” добираюсь достаточно быстро. На парковке отмечаю машину Дора, отца, его охраны и... Елены.

Внутри слишком тихо. Половины сотрудников нет, лампы горят через одну. Я прохожу по коридору, никого не встретив, поднимаюсь на этаж отца. Дор ждёт у двери, скрестив руки на груди. Молча кивает, пропуская меня внутрь.

Отец ходит из стороны в сторону и курит прямо в кабинете.

– Привет, – бросаю спокойно. – В чём срочность?

– Это ты сделал? – рявкает он, повернувшись ко мне. На удивление смотрит мне прямо в глаза. – Вадима ты убрал?

Я молчу. Дор поднимает взгляд исподлобья, следит за каждым моим движением.

– Я, – роняю без эмоций.

— Отец сглатывает, кривит губы, потом кивает в сторону выхода из кабинета и, не сказав больше ни слова, идёт вперёд, бросая на ходу:

– Идём.

Двигаюсь за ним. Внутри, нет ни страха, ни сомнений. Только пустота и готовность.

Мы спускаемся на этаж ниже. Ещё в коридоре я слышу крик. Истерический, надрывный. Сразу узнаю, кому принадлежит этот голос.

Елена. Мать моей Зайки.

Охрана держит её у двери, но она рвётся, кидается на них, как ополоумевшая. Увидев нас, застывает на секунду, а потом её прорывает с новой силой.

– Это вы! – орёт до срыва голосовых связок и закашливается. Потом воет, тычет в меня дрожащим пальцем. – Вы убили моего мужа! Мрази! Ненавижу вас!

Она знает? Нет. Но и полной дурой её не назовёшь. Поняла: если бы её муж был жив, уже объявился бы.

Её трясёт. Слёзы текут по лицу, дыхание рвётся, а слова вылетают обрывками, вперемешку с судорожными вдохами.

– Вам мало было?! Мало?! Вы уже одного человека у меня забрали! Теперь Вадим?! За что?! Господи, за что?! Что мы вам сделали?!

Она захлёбывается рыданием, хватается рукой за грудь, качая головой, словно отказывается верить в то, что слышит сама.

– Вы убили его… убили… просто взяли и лишили жизни…

– Производственные потери, – пожимаю плечами. Мне его не жаль. А врать и скрывать правду, не имеет смысла. – Бывает.

Елена всхлипывает, пытаясь вдохнуть, поднимает на меня мокрое лицо, и её глаза становятся безумными.

– Что?.. Это сделал ты! Ну конечно, ты! Тебя Ильма попросила? Она всегда ненавидела Вадима! Боже…

Только пытаюсь прогнать в голове, дальнейшую судьбу Елены, понимая, что отец уже видит в ней опасность для "фермы", и в этот момент дверь за её спиной открывается. Три охранника вводят мою Ильму и её водителя Марата, которого я ещё вчера отправил к гостинице. Так, на всякий случай…

Прямо сейчас мой ёбаный мир рушится по кускам. На мелкие фрагменты.

На какое-то время я перестаю слышать. Настраиваюсь только на удары её сердца. Испуганные, быстрые, запинающиеся. Они отдаются в моих висках, в горле, в кончиках пальцев.

Моя девочка напугана. Её взгляд мечется по лицам присутствующих, как у загнанного зверька, пока наконец не натыкается на меня. Она смотрит растерянно, не понимая, куда бежать и кто вообще способен её сейчас спасти.

С трудом сглатываю ком, вставший поперёк горла.

“Всё будет хорошо, моя Зайка”, – обещаю ей мысленно. – “Тебе нечего бояться. Я здесь. И всё улажу.”

Во мне срабатывает инстинкт. Тёмный. Без единого просвета. Абсолютно звериный. Ярость разливается по венам, раскалённым металлом, вытесняя из головы всё лишнее. И в голове остаётся только одно: уничтожить каждого, кто посмел прикоснуться к моей Ильме.

Рука сама скользит за пояс и ложится на холодную рукоять пистолета.

Я убью их всех… Сейчас.

Сортировщик

Охрана подтянулась. Двое стоят у одной двери, ещё двое – у другой. Пара охранников держится возле отца. Рядом с ним, почти вплотную, как вторая тень, находится его личный помощник.

И Дорофей. Но он стоит около меня. Видимо, для того, чтобы в случае чего, быть первым, кто пустит мне в лоб пулю.

Шансы, что я успею убрать всех до того, как выметут меня, крайне малы. Но… они не равны нулю.

– Что ты натворила?! – выпаливает мать Зайки, прожигая её взглядом. – Что ты наплела им?!

Елена подлетает к ней, хватает за плечи и грубо встряхивает.

Марат моментально весь подбирается, делает шаг в их сторону, но один из охранников отца тянет его за локоть и мотает головой, давая понять, чтобы он не лез.

Я крепче обхватываю пальцами рукоять пистолета, но не успеваю его выдернуть. Дор перехватывает меня раньше. Накрывает своей ладонью мою и едва заметно качает головой.

– Не сейчас. Жди, – давит шёпотом у самого уха. – И не дёргайся.

Челюсть сводит так, что начинает ломить зубы.

– Ильма… – выталкиваю едва слышно.

– Охрана отца завалит её, а потом и тебя, раньше, чем, ты успеешь что-то сделать. И я тоже... с превеликим удовольствием, сделаю это, – кивком указывает вниз. Во второй руке он уже держит оружие.

Быстро провожу в голове анализ ситуации. Сука… Медленно убираю руку и снова перевожу внимание на Ильму.

– Отвечай же! Это ты всё провернула? – Елена снова встряхивает Иль. – По глазам вижу. Что ты пообещала Костомарову? М? Что предложила взамен? Себя? Господи… Ну конечно. Что же ещё…

Слышу, как отец тихо переговаривается с одним из своих людей, но единственная фраза, которая долетает до меня это: “она нестабильна”.

– Мама, успокойся, – выдыхает Иль практически без эмоций.

Я поражён и восхищен её стойкостью. Тем, как моя хрупкая девочка держится. Даже сейчас она не отталкивает от себя эту гиену, и, несмотря ни на что, до сих пор называет её матерью.

– Успокоиться? Ты говоришь мне…

– Лена, – перебивает её отец. – Твоя дочь права. Будет лучше, если ты успокоишься.

– Да идите вы все к чёрту! – сжав зубы, рычит она.

– Ле-е-ена, – нараспев тянет он, изогнув бровь. – Если мой сын ликвидировал твоего мужа, значит, на то, были веские причины.

О да, у меня были причины. Именно поэтому я утилизировал этот мусор, отравляющий землю своим существованием.

– Правильно, сын? – отец переводит на меня внимание.

Молча киваю. Я знаю, что сейчас это всё напускная показуха перед матерью Иль. Отец отыгрывает свой личный спектакль.

– А теперь смотри сюда, Лена. Ситуация действительно сложная. Согласен. И я соболезную твоей утрате. “Ферма” компенсирует моральный ущерб из-за смерти твоего супруга. Но…

Он замолкает, внимательно смотрит на мою Зайку. Отвратительно. Липко. С похотью скользит по ней взглядом. Оценивает как какую-то вещь. Потом возвращает внимание к её матери.

– Ты хороший бухгалтер. Лучший. И я не хотел бы терять такого ценного сотрудника. Понимаешь, о чём я?

Она с шумом выдыхает, словно одним ударом в спину из её лёгких выбили воздух.

– Илья, ты хочешь, чтобы я и дальше работала? – она впервые обращается к нему на “ты”, наплевав на субординацию. – Просто так забыть, что вы сначала убили моего первого мужа, потом второго? Просто как ни в чём не бывало приехать завтра на работу и выполнять свои обязанности? Так ты себе это представляешь?

– Именно, Лен. Именно так я и вижу всё. Более того, раз уж Вадима больше нет в живых, то… Ты наследница его имущества, и я бы хотел, чтобы новый филиал был на тебе.

Да ты брешешь. Пытаешься сыграть на её алчности. Зря. Несмотря на то, какой сукой она является – Вадима она действительно любит.

Её глаза широко раскрыты, губы и брови подрагивают. А потом она усмехается. В этом смехе читается вся её внутренняя агония.

Снова срывается в истерику. Падает на пол. Рыдает. Ильма стоит рядом, но не пытается подойти к ней, поднять. Она просто застыла каменным взглядом на своей матери.

Мне жаль Зайка. Жаль, что во второй раз тебе приходится слышать эту жуткую правду о смерти своего отца.

– Когда ты узнала, мам? – Ильма, наконец, нарушает молчание. – Когда ты узнала, кто убил папу?

Елена затихает. Лежит, поскуливая, пальцами оттягивает собственные волосы, размазывает тушь по лицу.

– Какое это именно значение. Всё равно это было очень давно.

Иль отступает, поднимает на меня затравленный взгляд, и всё её внутреннее состояние тут же передаётся мне.

Если бы можно было отмотать время назад. Я бы снова его убил. Скорее всего, более жестоким способом. К сожалению, я был слишком добр с ним.

Как же я хочу забрать всю её боль себе. А взамен отдать то, чем она заполняет меня до краёв каждый раз, когда я думаю о ней, смотрю на неё, касаюсь…

– Нет, Илья, я не выйду завтра на работу, – Лена посмеивается, медленно поднимаясь с пола. – И послезавтра не выйду. Потому что я сдам тебя, грёбаный, ты, ублюдок, и твоих выродков-сыновей. И всю эту шарашкину контору. Надеюсь, всех вас посадят на долгие, долгие годы. Чтобы вы сгнили за решёткой!

Последние слова она уже орёт.

Отец смотрит на неё совершенно без эмоций. Абсолютно ледяное выражение лица. Пустое. Неподвижное. Ни один мускул даже не дрогает.

– Мне начинает надоедать твоя истерика. Лена, я крайне разочарован в тебе, ведь всегда считал, что ты более эмоционально устойчива. Видимо, я ошибался. Но хорошо… Опустим это. Давай я максимально подробно опишу тебе, что будет дальше…

– О, я знаю, – она тихо хихикает, как сумасшедшая. – Из “Фермы” никто не увольняется. Есть только один выход… В могилу.

– Всё верно. Я рад, что ты это понимаешь. Варианты, которые мы тебе предоставляем: ты живёшь, продолжаешь работать на “ферму”, но уже под наблюдением. После того, что ты сегодня устроила, ворвавшись в университет со своим припадком…

Резко оборачиваюсь на Дора. Тот утвердительно кивает.

– Эта шизуха настолько ёбнулась, что рано утром ворвалась с криками прямо в универ. К счастью, там почти никого не было, и её быстро скрутили. Те, кто всё-таки был, даже не успели толком понять, что происходит – просто решили, что у бабы крышу снесло, – тихо выдает на одном дыхании. – Но сразу скажу... Тебе пизда, Аким.

– Либо… ты можешь отказаться, – продолжает отец. – И тогда…

Он поднимает руку, щёлкает пальцами. И в следующую секунду во лбу Марата появляется маленькое, круглое отверстие.

Он успевает лишь на миг поймать меня взглядом. Растерянным, отрешённым, ещё не успевшим понять, что это конец. А потом его колени подламываются, и он падает на пол с глухим звуком.

В помещении наступает полная тишина.

Похуй на всё. Я смотрю только на Зайку.

В её глазах застыл ужас. Настолько большой и поглощающий её. Что она даже не дрожит и не плачет.

– Минус один, – роняет Дор с ухмылкой.

И тут же получает косой взгляд от родителя.

– Лена? – отец смотрит на неё в ожидании решения.

Она, как и Ильма стоит, замерев взглядом на мёртвом теле. Молчит.

– У меня очень мало времени. Поторопись с ответом.

– Я лучше сдохну, чем буду жить в этой клетке, – выдыхает она, внезапно спокойным голосом.

Отец кивает. Тянет воздух, отчего его грудь высоко вздымается, а потом он с шумом и усталостью выдыхает.

– У тебя прекрасная дочь. Молоденькая. Красивая. Сочная. Такая, глядя на которую член в штанах шевелится от желания оказаться в ней и выебать так, чтобы она визжала и давилась слезами.

Щелчок по вискам. Пальцы снова сжимают рукоять пистолета за поясом.

Только сделай шаг в её сторону…

– Сначала посадить на скам-знакомства её, – продолжает отец. – Но потом… если эту девочку обучить. Я бы отправил её к нашим ВИПам.

Нет.

Нет, сука!

Не позволю.

Она моя.

Ильма только моя.

– Илья, ты в курсе, что моя дочь трахается и живёт с твоим сыном? – выдыхает Елена, переводя взгляд на меня. Улыбается. Ненавидит.

– Женщины легко заменяются, дорогая, – спокойно отвечает он. – Незаменимых людей вообще не существует.

Она сжимает губы до белой полосочки. Кивает.

А дальше всё происходит с какой-то дикой скоростью.

Лена дёргается, словно её ударило током, резко срывается с места, подлетает к охраннику, выхватывает из его рук пистолет и целится в отца.

– Сдохни! Сдохни за всё!

Раздаётся выстрел…

– Мама… – голос Иль хриплый, надломленный. – Мам…

Она медленно подходит к ней, опускается на колени, прижимает руку к тому месту, из которого стремительно выходит кровь.

– Увезти девчонку в новую учебку, – режет отец. – Я передумал. Нахуй прозвоны. Сразу на ВИПов пойдёт.

Он поворачивается ко мне и снова… смотрит прямо в глаза:

– Смотри, к чему приводят твои импульсивные решения, сын. Это и есть наказание. И да, ты лишён восьмидесяти процентов зарплаты за этот и следующий месяц. И девчонки.

– Слава уже подъехал, – быстро кидает Дор, глядя на него.

Подходит к Ильме, но, не дойдя пары шагов, останавливается и оборачивается на меня.

– Ак, ты сам или мне её проводить? – кивком указывает на Иль, которая по виду даже не слышит нас.

Медленно убираю руку с пистолета, не теряя Иль из поля зрения ни на секунду. Подхожу, хватаю её за локоть и резко дёргаю на себя.

– Вставай.

Сортировщик

– Ким… – капилляры в её глазах налились кровью, из-за чего белок глаз приобрёл красноватый оттенок.

Продолжаю смотреть, уже зная, что последует дальше. Финал я знаю заранее. Так и есть – в уголках её серых глаз скапливается влага и тоненькими ручейками стекает по щекам, оставляя на коже блестящие бороздки. Меня не коробит от женских слёз. Я видел их так часто и так много, что давно выработался иммунитет. Но её слёзы… Каждый раз острым лезвием по сердцу. Я смотрю, как свет габаритных огней окрашивает их в багровый, хочу смахнуть, выпить, забрать себе, но стою, не шевелясь. Мотор машины тихо гудит, а из выхлопной трубы медленно поднимается синеватый дым. Слава стоит к нам спиной, периодически поднимая плечи от холода. Курит вторую сигарету подряд – значит, мы задерживаемся.

Тянусь рукой, собираю указательным пальцем её слёзы и подношу к своим губам. Слизываю её вкус – она как море.

Я мог бы поступить иначе. С самого начала мог. Возможно. Но увы, у жизни нет рестарта.

– Ким… мама… Она жива? Жива ведь?

Зайка зажимает рот рукой, тихо скулит.

– Он просто отдал приказ… Так легко, Ким… П-прошу тебя…

Она снова зажимает свой рот.

Делаю вид, что не замечаю боль и мольбу в её взгляде.

– Ильма, тебе пора, – киваю в сторону чёрного минивэна.

Она не двигается. Только ресницы дрожат, пока смотрит на меня. И кажется, что она пытается запомнить моё лицо – в последний раз.

Отхожу на шаг и приподнимаю руку, показывая в сторону.

– Тебе пора.

Холодный, январский ветер треплет её волосы, и она, наконец, делает робкий шаг к машине. Потом ещё один. И ещё. Под острым взглядом охраны отца проходит мимо меня.

– Не оборачивайся, – бросаю ей в спину. – Никогда не оборачивайся назад, Зай.

Она делает так, как я говорю. Не оборачивается.

Дверь машины хлопает, точно щелчок затвора. Слава поворачивается ко мне, бросает окурок прямо в снег, где тот шипит и медленно угасает.

– Что-то долго… – говорит нейтрально, так… просто слова в воздух без особого смысла. – Добро?

Он ждёт от меня сигнала к действию. Любого. Но… Всё, что мне нужно, чтобы он просто увёз Иль.

– Да, можешь ехать, – киваю ему, затем опускаю взгляд, застёгиваю куртку, ощутив внезапный холод, который не имеет отношения к температуре на улице. – Будет рыпаться, припугни её, что ей злой Уборщик выпустит кишки, – бросаю с усмешкой.

Зрачок Славы на мгновение расширяется. Потом так же быстро сжимается обратно. Отлично. Он понял. И увезёт её к Каю. В дом, который сейчас, наверное, является самым безопасным местом в этом грёбаном аду.

– Отзвонись потом.

Он кивает и идёт к водительскому месту.

Я всё стою, смотрю себе под ноги. Жду.

Поднимаю взгляд только тогда, когда минивэн уже сворачивает за угол. На пальцах – всё ещё влажный след её слёз.

Да… Слёзы женщин меня не колышут. А её… Убивают.

Усмехаюсь от этой мысли, и, наконец, наступает тишина. Такая плотная, что в ней тонут даже звуки города.

Возвращаюсь обратно. Иду по коридорам, чувствую, как охранники отца прожигают в моей спине дырку. Оборачиваюсь и с улыбкой бросаю через плечо:

– Парни, а вы чё так напряжены? Расслабьте очко, а то геморрой вылезет. Ебать какая неприятная штука.

И, не дожидаясь их реакции, ускоряюсь, резко сворачиваю за угол и, как только выпадаю из зоны их видимости, резко достаю пистолет.

Они вылетают за мной.

Ловлю их в фокус. Действую быстро. Рывок, удар рукоятью по черепушке – первый обмякает, даже не пикнув. Второй в панике решает, что ему делать, имеет ли он право выстрелить в сына его хозяина или нет, видимо, жизнь к такому его не готовила. И пока он пытается это одуплить, моя рука уже на его шее. Дёргаю на себя, несколько ударов – и он тоже валится на пол. Толкаю первую попавшуюся дверь, затаскиваю туда два тела.

Девчонки, сидящие перед мониторами с камерами, затихают.

– Привет, пчёлки-труженицы, – говорю, отряхивая руки. – Эти ребята отдохнут тут в уголке. Вы работайте, не обращайте на них внимания. И... – подношу палец к губам. – Без шума. Окей?

Они с ужасом, застывшим в глазах, быстро-быстро кивают.

– Вот и славно, – роняю и выхожу из комнаты.

Коридор всё так же пуст. Это странно, потому что “ферма” вся набита камерами. За лопатками скребёт какое-то непонятное чувство, но пока не берусь давать ему объяснение и оценку. Позже я всё равно всё узнаю. Ну… или не узнаю и буду валяться где-нибудь рядом с Еленой и Маратом.

Первым делом спускаюсь в цоколь. Мать Зайки без сознания, но ещё жива. Замечаю, это по едва подрагивающей венке на её шее. Подхожу, присаживаюсь и проверяю пульс – так и есть. Она жива, но, очевидно, если она в ближайшее время не получит помощь, то умрёт. А я не могу этого допустить. Поэтому достаю телефон, нажимаю контакт из быстрого набора.

– Док, мне нужна твоя помощь.

– Оцени свою боль от…

– Док, это не мне, – перебиваю его. – У меня единица, всё окей, я бодрячком. Мать моей Иль…

Молчание.

– Я заплачу… Любая сумма.

Молчание.

– Док, твою мать! Она скоро сдохнет, если ей не помочь!

– Блять… Вы с Каем, знаешь, где сидите у меня? – рычит он.

– Ага, знаю. В самом сердечке, папуль, – выталкиваю с ядовитым сарказмом.

– Поговори мне ещё, – выдыхает он.

Слышу, как делает затяжку. Выдерживает пятисекундную паузу, а потом быстро даёт мне инструкции: что делать, как лучше уложить. Обещает приехать через пятнадцать минут и скидывает звонок. Я рву обратно наверх, выдёргиваю первую попавшуюся девчонку со скамки, тащу к матери Ильмы. Объясняю ей, что делать, и оставляю дожидаться Дока. А сам поднимаюсь наверх и иду в кабинет отца.

Уверен, он там и ждёт меня.

Так и есть, поднявшись на этаж, сразу замечаю в конце коридора, что дверь приоткрыта. По бокам стоит охрана и сразу подтягивается, заметив меня.

Прохожу внутрь. Оцениваю ситуацию. Отец и его помощник что-то просматривают в ноутбуке. Дор стоит у окна с задумчивым видом, играя с зажигалкой.

– Доставщик забрал Ильму, – говорю ледяным тоном.

Отец, кивая, отрывает глаза от ноутбука, но тут же косится за мою спину.

– Где охрана, которая с тобой была?

Оборачиваюсь, словно тоже ищу её, потом поворачиваюсь обратно и пожимаю плечами.

– А хер его знает. Может, покурить остались.

– Аким, – он смотрит на меня не моргая. – Где, блять, чёртова охрана?

– Чувствуешь, пап? – усмехаюсь. – Вот это и есть то самое осознание, когда ты знатно так лоханулся. Кем ты всю жизнь считал меня? Выблядком одной из твоих “сук”, которую ты трахал? Драным щенком, которому ты однажды подал кусок хлеба и разрешил остаться в доме за то, что он будет тебе верен? Тем, из кого ты вырастил для себя самого преданного пса?

– Ты мой сын, – спокойно отвечает он. – Такой же сын, как и Дорофей.

– Сын, – киваю. – Да. А ты – мой отец. Но знаешь… – набираю полную грудь воздуха, а потом с шумом его выпускаю. – Как ты меня заебал, па-па.

Резко выдёргиваю из-за пояса пистолет и целюсь в него.

Одновременно с этим в мой затылок упирается другое дуло. Холодное, смертоносное. Это не Дор. Тот всё ещё стоит у окна, лениво убирает в карман зажигалку и только потом, наконец, тянется за пистолетом.

Блять… Да он даже достать его нормально не может. Пушка с грохотом падает на пол.

– Ох, простите, испортил атмосферу, – кидает он, поднимая оружие.

За моей спиной стоит охрана отца. Та самая, что ещё секунду назад подпирала стенку у двери и выглядела так, будто сейчас заснёт.

– Ты хочешь меня убить? – спрашивает отец.

– Да, – отвечаю как есть. – Много раз об этом думал. Но всегда чего-то недоставало, чтобы сделать это.

– А сейчас появился тот самый триггер?

– Да.

– Это дочь Лены?

– Да.

Он хмыкает, берёт со стола стакан с виски и делает глоток.

– Она настолько тебе нужна, что ты готов вынести мне мозги?

– Именно.

– Теперь мне даже интересно стало, – отец качает головой с лёгкой усмешкой. – Что в ней такого, что она так для тебя важна?

– А у тебя такой не было, пап? – внезапно подаёт голос Дор. – Важного человека…

Отец поворачивает к нему голову, удивлённо подняв брови, словно не узнаёт собственного сына.

– У меня? – усмехается он холодно. – Нет. Глупо ставить какую-то женщину на первую ступень важности.

Я смотрю на него молча. А потом тихо говорю:

– Забавно, да? Когда всю жизнь роешься в дерьме, перестаёшь замечать, что иногда среди отходов попадается что-то настоящее. Живёшь спокойно, ходишь, наступаешь на него, вдавливаешь ещё глубже… Это про тебя.

Делаю паузу.

– А вот я заметил. Нашёл то, ради чего готов сжечь дотла весь этот ёбаный мир. И тебя в первую очередь.

И резко дёрнув вбок головой, чтобы охранник не успел вынести меня раньше, стреляю.

Вот только… одновременно с моей пулей летит и вторая. Моя – пробивает отцу лоб. Чужая врезается ему в грудь. Следом раздаётся ещё два выстрела. И охрана за спиной бесформенно складывается на пол, как два мешка с дерьмом.

Помощник отца вжимается в кресло и не то чтобы голос подать, а даже дышать не решается. Сейчас он не опасен, да у него и оружия при себе нет. Медленно поворачиваюсь к брату, и только когда наши глаза сталкиваются, во мне поднимается волна ярости.

– Какого хуя ты сейчас сделал? – рычу, стиснув зубы, и беру его на прицел.

Дор делает то же самое. Сам при этом весь покрыт плёнкой пота и дрожит как паралитик. Ссыкло ёбаное.

– Давно мечтал об этом, – выдавливает с натянутой ухмылкой. – Просто всё ждал, что ты первым это сделаешь. Пиздец… Я так долго ждал тебя, Ак… – на последних словах его голос надламывается, глаза наливаются кровью, но он быстро зажмуривается и смахивает со лба пот свободной рукой.

Он отшатывается обратно к стене, сползает по ней и отталкивает от себя пистолет как какую-то заразу.

– Дор, не будь девчонкой… – выдыхаю устало. – Ты…

– Ш-ша, – он поднимает указательный палец. – Я ещё тебя не добил. Погоди. Ща. Я просто готовлюсь.

Пауза. Минута. Может, две.

Дор неторопливо встаёт с пола, и от его спокойствия у меня внутри все органы скручивает до тошноты. Потому что я уже понимаю: этот ублюдок сейчас достанет что-то, что разъебёт меня в мелкий щебень.

– Братиш… – тянет ровно. – Ты к своей матери хочешь сгонять? Я нашёл их…

Сортировщик

Двое суток. Из них сон – всего три часа. “Ферма” после переворота, в состоянии развала: паника, шёпот по углам, нервные лица и полное непонимание, кто теперь держит руль и в какую пизду, вообще, всё катится.

Мы с Дором безвылазно торчим здесь, пьём кофе литрами, курим прямо в кабинетах. Юристы, бухгалтеры, охрана, подставные владельцы филиалов – всех надо подмять под себя, всем объяснить новую реальность. Несогласных ликвидировать. Сомневающихся либо дожать, либо тоже пустить под каток.

Самое сложное заключается в том, что нам нельзя обосраться. А наши конкуренты именно этого и ждут. Более того, они готовы нам в этом помочь. Особенно братья Стахеевы.

Если мы не удержим управление, если эта массивная конструкция рухнет, и если хоть одна ниточка вылезет наружу, всю верхушку “фермы” ждёт незавидная участь. А мы с Дором теперь держим эту верхушку на себе, потому что предыдущая лежит в земле. Благодаря нам.

Странно, но я не чувствую ничего. Ни сожаления, ни облегчения, ни пустоты. Просто усталость. И желание поскорее увидеть Зайку.

Скорее бы…

Уже начинаю представлять нашу встречу, как в кабинет входит Дор. Задолбанный как и я.

– Выспался? – спрашиваю, окидывая его оценивающим взглядом с головы до ног.

– Пойдёт. Четыре часа сна – уже праздник, – отмахивается.

А потом вдруг начинает ржать.

– Блять, Ак… может, мы зря старика выпилили?

– Уже жалеешь? – поднимаю бровь, криво усмехаясь.

– Не... – мотает головой. – Я не для того последние четыре года въёбывал, изучая всю внутрянку “фермы”: кто, что, как здесь работает, чтобы в итоге всё оставить как есть. Эта мразь должна была сдохнуть. За них. И за нас, – последние слова он практически выхаркивает. – И я смотрю, ты тоже всё это время готовился. Держал под контролем практически каждую деталь. По крайней мере, до которой мог дотянуться. Компромат собирал, на всякий случай?

– Не хотел однажды обнаружить, что от меня избавились, как от паршивой псины, – спокойно отвечаю.

– Знаешь, каким бы уёбком ни был наш отец, он доверял тебе безоговорочно. Считал тебя абсолютно преданным. Я долго думал, почему он так уверен в тебе…

– Нашёл ответ? – наклоняю голову набок.

– Нашёл.

Он подходит, упирается бёдрами в стол.

– Тот день на заброшке… То, что он с тобой сделал. Помнишь, что было потом?

Мотаю головой.

– Очевидно, мою тушку доставили к Доку, где я и очнулся.

– Не совсем. Не сразу, но позже я узнал от охраны: никто тебя не забирал. Он просто оставил тебя там… в ебучей шахте. Думал, что ты в любом случае не жилец.

Смотрю на него не моргая, но в висках начинает неприятно сдавливать.

– Но каким-то образом ты сам добрался домой. И сказал отцу, что больше такого не повторится. А потом рухнул в обморок ему под ноги. Охрана говорила, что от тебя у них мороз по коже шёл. Ты был похож на окровавленный кусок мяса. Да уж... Я сам в ахере... Как ты прошёл пешком такое расстояние, долбаный, ты, киборг?

– Я этого не помню, – роняю. Лезу в память, но там пусто. Фрагменты стёрты. Полёт в тёмную бездну. Свет больничной лампы. Голос Дока, поздравляющий меня со вторым днём рождения. Вот и всё.

– Отец решил: если после такого ты всё равно приполз к нему, значит, преданность ему въелась в тебя до костей, а может, и дальше… просочилась до уровня ДНК.

– Наверняка перед смертью он очень удивился, – безразлично жму плечами.

– Думаю, да… Ошибочка вышла. А всё из-за кого? – усмехается. – Из-за женщины.

– Я бы не позволил отдать Иль работать на “ферму”, – сразу же напрягаюсь. Одна только мысль об этом заставляет каждый волосок на моём теле встать дыбом, а мышцы напрячься.

– Кто бы сомневался, – хмыкает. – Кстати… спрашивал у Художника, как она?

– Херово. Но девчонка Кая молодец. Заботится о моей Иль как мамочка.

– Бедный Художник. Представляю, его физиономию и желание перерезать твоей горло.

– Он этого не сделает, – тут же обрубаю.

– В реале нет, конечно. Но мечтать ему никто не мешает, – посмеивается.

– Выйду покурить, – бросаю, поднимаясь из-за стола. На ходу толкаю руку в карман, чтобы достать телефон и узнать, как дела у моей Зайки.

Просыпаюсь от звонка телефона. Отрываю морду от стола и понимаю, что так и уснул за ним. Дор валяется на кожаном диване. Не его груди и на полу рядом всё усыпано документами.

Беру со стола смарт, смахиваю по экрану. Док.

– Елена пришла в себя, – говорит сухо. – Ещё тяжёлая, но жить точно будет. Можешь приехать и поговорить с ней. Только недолго.

– Скоро буду, – бросаю в ответ.

Встаю из-за стола, подхожу к Дорофею и толкаю его в плечо.

– Мне надо свалить до обеда. Справишься?

– Ага… пиздуй… – бормочет сонным голосом.

– Всё, я ушёл.

– На связи будь. Мало ли… Вдруг меня тут уже семейка Стахеевых на ремни режет.

Закатываю глаза и молча сваливаю из кабинета.

До клиники доезжаю быстро. На удивление не встряв ни в одну пробку, хотя еду в утренний час пик.

Иду по коридору, считая плитки на полу. Моя дурацкая привычка считать ступеньки или что-то ещё, видимо, никогда не пройдёт.

Подхожу к палате и без стука сразу открываю дверь. Мать Ильмы лежит на койке, бледная, с закрытыми глазами, вся увешана трубками, как новогодняя ёлка.

Сажусь на стул у кровати, смотрю на неё. Молчу.

Спустя пару минут она вздрагивает и открывает глаза. Видит меня. Боится. Ненавидит. Всё это так явно читается в ней, что не надо даже спрашивать.

– Елена, привет, – говорю тихо, чтобы лишний раз не раздражать её нервную систему, потому что не до конца понимаю, как она сейчас себя чувствует. – По всем правилам “фермы”, ты должна быть мертва. Ты ведь это понимаешь?

Она кивает. Один раз. Медленно.

– Вероятно, я совершаю самую большую ошибку в своей жизни, оставляя тебя в живых, – продолжаю. – Но я знаю, что так хочет Ильма, какой бы сукой ты ни была. А поверь, в моих глазах ты именно такая. Но моя девочка всё равно тебя любит. И я это принимаю.

Она снова кивает. Глаза влажные от набегающих слёз.

Не задевает. Мне абсолютно плевать на её личную драму.

– Что тебя ждёт. Итак, ты до конца своей жизни будешь под наблюдением, – говорю жёстче, чтобы каждое слово вбилось в её голову. – К работе на “ферме” тебя больше не допустят. Это исключено. Более того, в этом городе, в этой стране ты не можешь остаться. Спорить не советую. Ты должна исчезнуть.

Она молчит. Я тоже.

Проходит минуты три, не меньше, прежде чем я начинаю говорить.

– Мы с Дорофеем подумали и решили, что Кипр тебе идеально подходит. Нам подходит. Жильём и средствами к существованию будешь обеспечена. Об этом я позабочусь.

Снова замолкаю. Даю ей время переварить информацию.

– Возражения есть? – спрашиваю, наконец.

Елена медленно качает головой. Едва заметно. В её взгляде полная растерянность. Она ещё не понимает, что находится уже в новой реальности.

– Я не буду скрывать от Ильмы информацию о тебе, – говорю тише. – Но захочет ли она тебя видеть после всего... Не знаю. Препятствовать не буду. На этом у меня всё.

Встаю, поправляю рубашку. Смотрю на неё сверху вниз.

– Выздоравливай. И не делай глупостей.

Почти выхожу из палаты, но в последний момент останавливаюсь и оборачиваюсь через плечо.

– Кстати, за дверью твоя охрана. Теперь она будет с тобой всегда и везде. Привыкай, Лен.

– Ну как она? – спрашиваю Кая, как только он открывает дверь.

Он, как обычно, светится счастливой лампочкой. И вот тут хер поймёшь: он реально счастлив или это уже нервно-истерическое от осознания, что в его доме два дня живёт ещё один человек. И что он со своей девчонкой не может остаться полностью наедине.

– Спасибо можешь передать Дарине, она от Ильмы ни на шаг не отходит. Первую ночь совсем плохо было. Плакала, не спала. Сегодня уже лучше, но переживает. Раз в час, наверное, спрашивает про тебя.

Сглатываю. В ладонях и на пальцах покалывает от нетерпения. Хочу скорее её увидеть. Блять, как же я этого хочу.

– Где она? – бросаю, скидывая обувь и куртку.

Кай кивает в сторону кухни. Я прохожу, стараясь ступать тихо. Останавливаюсь в проходе. Смотрю на неё, не в силах сдержать улыбки.

Играет какая-то лёгкая музыка. Они с Дариной стоят у стола, что-то месят, судя по аромату – это тесто. Ильма повёрнута ко мне спиной, двигается, но от меня не ускользает то, что двигается на автомате. Как механическая кукла.

– Зайка, – проталкиваю ломаным голосом.

Она застывает, как статуя с венчиков в руке.

Медленно поворачивается. Смотрит на меня так, словно не верит, что это я. Переводит взгляд на Дарину, потом снова на меня. В глазах, такие эмоции, каких я у неё ещё ни разу не видел.

Ты скучала, моя Зайка? Или что это? Подскажи мне.

Не успеваю даже додумать, как она срывается с места. Бежит. Врезается в меня, обхватывает руками. Дрожит всем телом, всхлипывает.

Да. Да, сука. Это то самое.

Скучала. Ждала.

– Тише, тише, – шепчу, гладя её по волосам. – Всё хорошо. Со мной. И с твоей матерью тоже всё хорошо. Жить будет.

Она резко отрывается, смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Как? Зачем?

– Мне позвонить Доку и сказать, чтобы перестал её лечить? – снисходительно улыбаюсь, понимая, что она просто в шоке.

Иль быстро-быстро мотает головой, утыкается лицом в моё плечо, бормочет:

– Нет… Спасибо тебе… Я… я не знаю, как ещё показать свою благодарность. Не думала, что… Господи, спасибо, Ким, – трётся о меня щекой, размазывая по рубашке слезы. – Это… важно для меня.

Периферийным зрением замечаю, как Дарина быстро выключает духовку, вытирает руки и тихонько выскальзывает из кухни.

– Поговорите спокойно, – бросает на ходу.

– Спасибо, – роняю в ответ.

Кай, твоя девчонка мне уже нравится, как минимум за то, что такая понятливая.

Подхватываю Зайку на руки, сажусь вместе с ней на стул, усаживая её к себе на колени. Она не сопротивляется. Просто сидит, прижавшись, обхватив мою шею руками.

Молчим. Не зная, с чего начать разговор. А через какое-то время слышу, как хлопает входная дверь. Потом звук отъезжающей машины. Ясно. Кай и Дарина уехали, чтобы не мешать нам.

– Зай… – хриплю тихо, подбирая в башке слова. – Ты со мной?

Не отвечает, но и не отталкивает.

– Я тебя не отпущу, – целую её в висок. – Помнишь, что я говорил? Ничего не изменилось. Ты моя Зайка.

– Знаю, – шуршит в ответ.

– Поцелуй меня, – говорю чуть с нажимом. – Ты мне нужна.

Поцелуй. Что в нём может быть нового?

Прильнуть губами. Соприкоснуться языками. Закружить ими в странном танце, смешивая вкус. Её. Свой.

Делать всё это так долго, как только сможешь, пока дыхалка не начнёт мигать красным сигналом “стоп”, а губы не загорятся огнём.

Оказывается, может.

По щекам Зайки текут слёзы, скатываются на наши губы, смешиваются с поцелуем.

Блять.

Я чувствую новый вкус. Вкус боли. Той, что всё это время сидела в ней. И которая, наконец, нашла выход. Во мне. Я забираю её. Всю. До дна.

Море. Наш с Зайкой вкус – это море.

Внезапно происходит внутренний подрыв. Резко отрываюсь, обхватываю её лицо пальцами. Грубо. Так, как не должен, но иначе не могу, меня слишком сильно кроет.

– Я не ангел. И белые крылья мне уже не пришить, Зай. Бесполезно пытаться. Они тут же отгниют и превратятся во что-то уродливое и зловонное. Я такой, какой есть. Вот я. Полностью открыт перед тобой. Оголён. Разобран на сотню фрагментов. И прошу только одного: прими меня.

Вижу, что она с трудом сглатывает ком, смотрит на меня. Её губы начинают подрагивать.

– Ким…

Сжимает кулаки. Приоткрывает рот, чтобы ответить, но внезапно я понимаю, что не хочу этого. Не сейчас, когда она на таких нестабильных эмоциях.

– Ш-ш-ш, – прижимаю палец к её губам. – Тихо. Всё. Не надо отвечать. Давай вернёмся к этому через неделю.

Выдерживаю паузу, собираясь с мыслями, а потом продолжаю:

– На “ферме” большие перестановки. Не всё идёт гладко. А если быть откровенным, конкуренты уже в курсе, что отца не стало. И сейчас… мне надо быть там. Максимально плотно. Поэтому я хочу, чтобы ты какое-то время пожила у Славы.

Целую кончик её носа.

– У Кая и Дарины тоже будут дела, и двадцать четыре часа в сутки дома они сидеть не смогут. А Слава будет с тобой всё время. Ира уже в курсе, ждёт тебя, – говорю вкрадчиво, быстро. – Собираемся?

– Хорошо.

Иль прикрывает глаза, сама льнёт к моим губам, касается слегка, больше щекоча, чем целуя. А потом выскальзывает из моих рук и уходит вглубь дома. Через несколько минут возвращается, уже одетая в свою одежду.

– Идём? Я готова, – говорит твёрдым голосом.

Протягиваю к ней ладонь, она вкладывает в неё свою.

Готова…

Могу ли я считать, что это и есть твоё “принимаю тебя”?

Две практически одинаковых надгробных плиты. Только имена, даты рождения и даты смерти разные.

Этих женщин связывал один мужчина. Одна работа. Один финал их жизни.

Я уже говорил. Но это можно повторять бесконечно. Потому что это аксиома. Жёсткая, неизменная и до мерзости простая.

С “фермы” нельзя просто взять и свалить в закат. Потому, что у этого поезда лишь одна станция – “кладбище”.

– Ты совсем её не помнишь? – спрашиваю Дора, глядя на могилу его матери.

– Какие-то отдельные отпечатки в памяти есть, – пожимает плечами. – Но я не уверен в том, что это не плод моей больной фантазии. Слишком всё размыто.

Замолкает. Я тоже не знаю, о чём говорить.

– Она была хорошей. Это я помню. Добрая. Ласковая. Улыбчивая. Именно её улыбку помню очень ярко.

Поворачиваю голову в его сторону.

– В отпечатках памяти есть картинки. Однажды отец хотел наказать меня, а мама закрыла своим телом. Потом другая. Она лежит на полу, почти без сознания. Разбитая губа, лицо и всё тело в гематомах. Отец что-то говорит ей и уходит. А она смотрит на меня, улыбается и одними губами произносит, что всё будет хорошо.

Тело покрывается противными мурашками.

Отец никогда не трогал мою мать. По крайней мере, не при мне. И если бы я увидел что-то подобное… Убил бы его раньше.

Сколько же в тебе терпения, Дор?

– Почему ты раньше его не вальнул?

– Боялся. Пытался сделать так, чтобы он сдох, но не от моих рук.

– От моих?

Кивает. И мне сразу становится понятно, почему он так часто пытался меня подставить.

Дор рассчитывал на гнев отца и мой ответ на этот гнев.

– А ты? Хорошо её помнишь? – кивает на могилу моей матери.

– Да, у меня больше воспоминаний.

– Я ненавидел твою мать. Не показывал этого. Но в детстве миллион раз мечтал о том, чтобы отец обращался с ней так же, как с моей. А потом бросил.

– Я бы тоже ненавидел ту, из-за которой бросили бы мою мать. Это нормально, Дор.

– Что, даже в ебло не хочешь мне дать? – усмехается он.

– Нет. Ты был ребёнком.

– Я бы и сейчас её ненавидел.

– Не думаю.

Этот придурок поднимает на меня взгляд. А потом резко дёргается вперёд и впечатывается в меня так неожиданно, что я даже не сразу догоняю, что происходит. Мы стоим посреди пустого кладбища, и Дор вдруг обнимает меня, вздрагивая и шмыгая носом. После короткой заминки скупо хлопаю его по спине. Один раз. Потом ещё раз. Неловко. Деревянно. Потому что я вообще не знаю, что в таких ситуациях делают нормальные люди. Блять… Как же нелепо мы сейчас выглядим.

– Твоя мать была хорошей женщиной, – хрипит, отлепляясь от меня и сразу отворачиваясь. Не хочет, чтобы я видел его таким. Уязвимым. – Она никогда… Никогда не относилась ко мне плохо. Хотя я этого не заслуживал… Я ненавидел её.

– Дор. Успокойся, – выдыхаю устало. – Я не держу на тебя зла. И моя мать… тоже не держала бы.

– Они столько лет лежали в безымянных могилах. Как безликий хлам, который надоел отцу и от которого он избавился, – давит он. – Но теперь всё. У них есть имена. Есть место.

Проводит ладонью по лицу, шумно втягивает воздух.

– Как думаешь, они сейчас спокойны? Я так точно обрёл покой. Дышать легче стало.

– Однозначно спокойны, – утвердительно отвечаю, чуть приподняв уголок губ.

Зайка

– Иль, там снова к тебе, – посмеивается Ира, появляясь на пороге кухни. – Твой Аким решил сделать из нашего дома оранжерею. Каждый день новый букет.

Чувствую, как лицо становится пунцовым. Прижав к щекам ладони, иду в прихожую.

В дверях стоит новый водитель “фермы”. Кажется, они называют эту должность “доставщик”. Звучит безобидно, если не знать, что за этим скрывается. И что именно порой перевозят эти люди. Или кого…

– Добрый день, – парень сдержанно улыбается. Тут же смотрит на Славу и под его напряжённым взглядом становится серьёзным. – Аким Ильич просил передать вам букет.

Нежно-розовые ранункулюсы с эвкалиптом и маленькая открытка.

Забираю цветы, благодарю парня и иду на кухню. Нужно попросить у Иры хоть что-нибудь, куда можно поставить букет. По пути достаю открытку, переворачиваю. Пока читаю, губы сами подрагивают, а к глазам приливает влага.

“Ты даже не представляешь, как я скучаю по тебе, Зайка. Аким.”

Он, как всегда, немногословен.

– Ой, а улыбка-то у неё какая… – посмеивается Ира, как только я захожу. – Аким, такой романтичный… влюблённый.

Тая сидит на стуле, рядом с ней кукла, которую она заботливо кормит клубникой.

– Какая красота! – восклицает она, заметив букет. – Дядя Аким снова подарил цветы тёте Иль! Он принц! Настоящий принц, мам!

– Тая, тихо, ну что ты раскричалась, – с мягкой укоризной говорит Ира.

Девочка не унимается, прыгает на месте.

– Принц! Принц! Принц!

Ставлю цветы на стол, смущённо улыбаюсь. Нежные бутоны и листья эвкалипта холодного оттенка. Провожу по ним пальцами.

Аким просил принять его. Не любить. Принять.

Смогла ли я?

С ним невозможно дышать. И без него тоже. Я пробовала. Не вышло.

Да, он ужасный, опасный, жестокий человек. Для внешнего мира – чудовище. Но для меня он другой. Не притворяется. Не надевает маску. Мне он показывает ту часть себя, которую прячет от остальных.

Я всегда думала, что я пугливая, слабая, никчёмная Иль. И всё же хорошая. Не способная на что-то по-настоящему тёмное. Но Аким открыл мне глаза на одну неприятную правду: во мне тоже живёт темнота. И, возможно, куда более опасная, чем его. Потому что Ким совершает ужасные вещи силой, страхом, давлением. А я могу манипулировать им. Разве это не говорит о том, какую власть я держу в своих руках? О том, насколько глубоко он меня впустил и позволил управлять им?

Так если задать этот вопрос снова…

Приняла ли я Кима?

Да.

Со всей его тьмой и светом, который он показывает только мне. Я такая же... как он.

– Ир, у тебя нет какой-нибудь банки? Или ведра? А то мне их некуда…

– Ой, и правда, – она открывает нижний шкафчик, роется. – Подожди, сейчас что-нибудь придумаем. У меня тут где-то была пластиковая бутылка. Если обрезать верхушку, получится вполне приличная ваза.

Через несколько минут на столе красуется букет ранункулюсов в самодельной пластиковой вазе.

– Красиво, – выдыхаю.

– Очень, – соглашается Ира. – Садись, я тебе какао сварю.

Сажусь на стул, смотрю, как Тая возится с куклой. Ира через пару минут ставит передо мной кружку, а сама откусывает от яблока и подходит почти вплотную.

– Я кое-что слышала, – говорит тихо, чтобы Тая не слышала. – Утром Аким звонил Славе.

Напрягаюсь, поворачиваюсь к ней.

– Расскажи.

– Слава… – она мнёт в пальцах яблоко. – Он больше не работает на “ферме”. Его вывели.

– Что? – не верю своим ушам. Волна страха пробегает по телу.

– Слава теперь личный сотрудник Акима. Вне “фермы”. И назначен твоим водителем и охраной.

Я сглатываю, сжимаю губы. Смотрю на свои дрожащие руки и ставлю кружку на стол, чтобы не разбить.

– Это… – начинаю. – Это плохо?

– Нет, ты что. Я благодарна Акиму, – перебивает Ира шёпотом, отводя взгляд к окну. – Это лучшее, что он мог для нас сделать. Теперь Слава будет хотя бы немного дальше от этого…

Она усмехается. Горько, но с облегчением.

– Знаешь, сегодня я впервые за долгое время задумалась, что можно родить ещё ребёнка. Я бы хотела сына. Славка был бы счастлив. Ну, понимаешь… наследник, всё такое. Как думаешь? Или я уже стара для этого?

Улыбаюсь, а потом и вовсе начинаю смеяться.

– Ты серьёзно? Старая в тридцать лет? Конечно, рожайте!

– Вообще-то… – она шепчет, наклоняясь ближе. – Я уже… Просто не говорила. А теперь, после таких новостей, что Слава будет вне “фермы”, меня прям отпустил нервяк.

Округляю глаза.

– Ир, да ну? А срок? – понижаю голос до минимума.

– Маленький, – улыбается, прижимая руку к животу. – Пять недель. Поэтому и переживала. Как-никак эти перестановки, всё так нестабильно…

– Поздравляю, – шуршу, чувствуя, как тепло разливается внутри. – Это… это правда чудесно.

– Хочу, чтобы у вас тоже всё получилось. Уверена, вы станете прекрасной и крепкой семьёй. Аким очень тебя любит, Иль. Очень.

Опускаю взгляд, смотрю на свой живот, почти невесомо касаюсь кончиками пальцев и внутри всё каменеет.

Семьёй… Мы?

Сортировщик

Две недели я не видел Зайку. Сначала разгребал с Дором последствия переворота на “ферме”. В какие-то дни мне казалось, что ещё немного и я сойду с ума без неё. Даже редкая переписка в мессенджере и звонки перед сном не помогали.

Этого было мало. Критически мало.

Несколько дней назад Слава сказал, что она вышла на учёбу в универ. Я чуть не сорвался, не бросил всё и не поехал. Но Дор вовремя остудил, сказав, что дел ещё по горло и сначала надо разобраться с ними.

Отец мёртв. Университетом пока руководит его заместитель. Кто станет новым ректором – мне плевать. Более того, вряд ли я и Дор сможем и дальше учиться. У нас просто физически больше не будет на это времени. Иль я бы тоже забрал из этой помойки. Но будет так, как она сама решит.

Сижу. Думаю. Вспоминаю её группу. Каждую рожу, которая смотрит на неё, как на пустое место...

– Дор, я за Иль, – бросаю, хлопнув крышкой ноутбука и поднимаясь с кресла.

Брат поднимает голову, сдвигает в сторону документы, сканирует меня взглядом и усмехается.

– О, всё, крышечку всё-таки сорвало.

– Не вижу причин больше торчать здесь сутками, – отвечаю, накидывая на себя куртку. – Более-менее дела налажены.

– Ну… С этим я согласен, – говорит и устало растирает лицо ладонями. – Сам уже задолбался. Хочу выспаться на нормальной кровати, и желательно не один. С симпатичной девушкой без комплексов. Ну ты понимаешь… чтобы и отсосала как следует, и в анал дала. Я бы её во все позы покрутил, от души оттрахал, – поднимает на меня взгляд и машет рукой. – Всё, вали.

Фантазирует он, а у меня тяжелеет в штанах. Потому что вижу перед собой Зайку.

Представляю, как она стоит передо мной на коленях. Смотрит невинными глазами, а потом медленно обхватывает своими пухлыми губами мой член. Чистая. Скромная. Совершенно неопытная в этом. Но старательная. Потому что ей самой будет это интересно. Уверен.

Выдыхаю сквозь зубы и резко разворачиваюсь.

– Увидимся, – бросаю уже на ходу.

В универ приезжаю к третьей паре, сдаю куртку в гардероб и сразу поднимаюсь на второй этаж. Иду, не глядя по сторонам, не замечая никого. Для меня вообще никого не существует. Только она. Всегда только Ильма.

И я сразу же цепляюсь взглядом за тонкую фигуру. Иль стоит у двери аудитории, прислонившись спиной к стене. Ждёт.

Она ещё не видит меня, и почему-то это немного забавляет.

– Привет, Зайка, – говорю, уже не сдерживая улыбки.

Она вздрагивает и только тогда меня замечает.

Подхожу ближе. Тянусь, целую её у самого уха.

– Попалась?

Иль не успевает и слова сказать, как я обхватываю её за подбородок, приподнимаю лицо и сминаю губы в долгом поцелуе. Он медленный, выжженный до чёрной корки нашей тоской и голодом друг по другу.

Обнимаю, крепко вжимаю её в себя. Свою маленькую, хрупкую девочку, которая дрожит как лист на ветру. Меня самого трясёт не меньше. Она отвечает мне, ведёт языком по губам, кусает нижнюю, тянет, тихо поскуливает, срывается в плач. Я утробно стону ей в рот, чувствуя, как её пальцы сжимаются на моей шее.

– Боже, Ким… Почему не написал, что приедешь? Или позвонил бы... – шепчет мне в губы и льнёт к ним обратно.

Целует. Теперь она. Так жадно, словно я единственный источник её насыщения.

И если это так… то я счастлив.

Я действительно хочу быть тем, без кого она не сможет существовать.

Эгоистично?

О да. Я законченный эгоист, когда это касается Зайки.

Она резко отрывается, прижимает холодную, влажную ладонь к моей щеке и смотрит прямо в глаза.

– Принимаю… Я принимаю тебя, Ким, своей светлой частью. А темнотой – люблю до безумия.

В этот же вечер. Дом

Мы переступаем порог дома. Ким закрывает дверь за нами, и звук замка отдаётся где-то в позвоночнике. В голове уже пляшут мысли… и все они прикованы к спальне.

Стягиваю с себя шапку, запихиваю её в карман и уже поднимаю руку, чтобы расстегнуть куртку, как он поворачивается ко мне. Перехватывает за запястье, не позволяя этого сделать. Медленно тянет бегунок вниз, не отрывая от меня своего абсолютно тёмного, тяжёлого взгляда. Снимает с меня куртку и, даже не посмотрев, бросает её на пол у гардеробной. Потом стаскивает свою, бросает её туда же. И опускается передо мной на корточки.

Аккуратно помогает снять сначала один сапог, потом второй. В каждом его движении столько интима, что у меня перехватывает дыхание, а к низу живота приливает жар.

Когда он освобождает меня от обуви, я собираюсь сделать шаг, но Ким удерживает меня за щиколотку и мотает головой.

– Подожди, Иль.

И тянется к едва заметной молнии сбоку на юбке, медленно ведёт её вниз. Ткань падает к моим ногам. Следом, с той же уверенностью, освобождает меня от колготок и белья. Прямо здесь, в прихожей.

И это всё, не с необузданной дикостью. Нет, он не срывает, не рвёт на мне вещи. Каждое движение неторопливое. Ким смакует каждый момент, наслаждается тем, что делает. А я… я просто схожу от этого с ума. Никогда не думала, что простое раздевание может быть настолько пропитано желанием, и что в нём столько сексуального подтекста.

– В тебе нет ни одного изъяна, Иль.

– Неправда, – выдыхаю в ответ. – Если ты внимательно посмотришь, то сбоку от моего колена увидишь шрам. В детстве я упала с лошади.

Он проводит пальцами по этому месту и поднимает на меня глаза. Смотрит из-под густых ресниц.

– Это не изъян. Это история. Разве она может быть уродливой? – отвечает с лёгкой укоризной. А потом целует меня в этот шрам, и вся нога покрывается мурашками.

Вздрагиваю.

– Ты прекрасна.

На этот раз молчу, лишь закусываю губу до боли, чувствуя, как всё тело сжимается в приятном и одновременно болезненном томлении. Центр моего желания напряжён до предела, пульсирует с такой силой, что становится практически невыносимо.

Не выдерживаю. Сама снимаю с себя водолазку, завожу руку за спину и быстрым движением отщёлкиваю крючки бюстгальтера.

– Я хотел сам это сделать, – Ким качает головой, усмехаясь. – Моя нетерпеливая Зайка.

Меня бросает в жар от его тона, от его смоляного взгляда, которым он затягивает меня, не обещая, что я смогу выплыть обратно на поверхность. Да я и не хочу.

Больше не хочу никуда убегать. Моё место с ним.

И в этот момент у меня случается срыв.

– Встань, – рублю жёстко, не узнавая собственный голос.

Ким удивлённо поднимает бровь, но улыбается. Покорно поднимается, вырастая надо мной.

Встаю на носочки, обхватываю его лицо руками и кидаюсь на него. Жадно покрываю поцелуями губы, щеки, шею – всё, до чего могу дотянуться. Не стесняюсь и не сдерживаю звуки, что рвутся из груди.

Хочу. Хочу его. Хочу всего.

Он обхватывает меня за талию, сильно сжимает и вдавливает мои бёдра в себя, вынуждая почувствовать, какой он твёрдый.

– Ким… одежда… сними скорее… – судорожно тарахчу, продолжая покрывать его поцелуями.

Но он почти сразу отстраняется, поднимает меня на руки и уносит в спальню. Толкает дверь носком и уже через мгновение я сижу на краю кровати, а он стоит между моих ног, нависая сверху.

– Я хочу, чтобы ты меня трогала, Иль, – продавливает низко. – Чтобы делала со мной всё то, что я делаю с тобой.

Выпрямляется. Стягивает галстук, расстёгивает манжеты, рубашку, ремень…

Когда он освобождает свой член и обхватывает его рукой, проводя большим пальцем по головке, размазывая прозрачную, блестящую каплю, у меня перехватывает дыхание.

Это так красиво, естественно и правильно, что рука сама тянется к нему. Я касаюсь его.

Ким мягко убирает свою руку и накрывает мою сверху.

– Всё хорошо? – спрашивает хрипло.

С трудом сглатываю, борясь с собственным сердцем, которое одурело лупит в грудину, пытаясь прорваться сквозь неё.

– Д-да… Всё в порядке. Не убирай. Помоги мне…

Он немного усиливает давление своей рукой, показывая ритм. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх.

На конце снова появляется капля. И это какое-то безумство. Потому что я не понимаю, что со мной происходит. Это будто не я. Внутри нет страха. Есть только необузданное желание. Попробовать. Его.

Тянусь и собираю его желание кончиком языка. Солоноватое. Терпкое. До тумана в голове сильное, мужское.

– Блядь… Зайка… – выдыхает он, сильнее сжимая пальцы поверх моих. – Ещё… Сделай это.

Тянусь. Касаюсь языком, губами. Неуверенно открываю рот и вбираю его член глубже. Прикрываю глаза, отдавшись только внутренним ощущениям.

Приятно.

Нет, Иль. Не просто приятно. Тебя это заводит. Настолько заводит, что покрывало под тобой уже пропитано твоим соком.

Эта мысль выбивает из меня стон. Потом ещё один. И ещё. Я начинаю двигаться быстрее, увереннее. Ким свободной рукой собирает мои волосы и удерживает их, чтобы не лезли в лицо. Толкается в мой рот сам.

Ощущаю на себе его взгляд.

Смотри на меня. И только на меня, Ким.

Теряю счёт времени. Просто в какой-то момент, он становится ещё твёрже. Аким издаёт тихий стон, и мой рот заполняет его горячее, густое семя.

На секунду замираю, не понимая, чего хочет мой организм. Но тело решает за меня. Сглатываю. На языке остаётся лишь слегка скользкая горечь. Ким ещё пару раз толкается в мой рот и выскальзывает.

– Прости… – выдыхает, проводя большим пальцем по моим губам. – Не хотел обламывать себе удовольствие.

Перехватываю его руку, тяну к себе и откид

– Мне… тоже понравилось.

Месяц спустя. Дом

– Ким, ты так и будешь ходить за мной хвостиком? – Зайка смотрит на меня через зеркало, сузив глаза. – У меня “эти дни”, прости, но тебе ничего не перепадёт сегодня.

Интересно, когда она заметит.

– Я просто смотрю, как ты собираешься, – говорю с улыбкой.

– Знаю я этот взгляд. Ты не просто смотришь. Ты ждёшь. И поэтому я говорю: сегодня нет. Я бы и в ресторан не пошла, если бы столик не был забронирован несколько дней назад.

– Без проблем. Я отменю.

Тянусь к карману, чтобы достать телефон, но Иль тут же останавливает меня:

– Ну уж нет, я ведь уже настроилась. Сходим.

– Ты милашка в “эти дни”, – посмеиваюсь из-за смены её настроения.

Она фыркает, отворачивается к зеркалу. Берёт кисть, набирает цвет с палетки и, наклонившись через раковину, начинает наносить тени на веко.

И вдруг...

Кисточка замирает в воздухе. Взгляд Зайки приклеился к своему отражению, точнее, к своей правой руке. На безымянном пальце помолвочное кольцо. Я надел его ещё ночью, когда она спала. Сейчас пять вечера, и она только-только его заметила.

– Что-то не так? – спрашиваю невинно.

Зайка роняет кисть. Отшатывается, выставив вперёд руку. Смотрит широко раскрытыми глазами на кольцо. Переводит взгляд на меня. Снова на кольцо.

– Нашёл. Поймал. Заковал, – говорю с улыбкой.

Глаза округляются ещё больше, губы приоткрываются.

– Ким… это… предложение?

– Нет. Это будет тупо. Театрально-наигранно. Ведь ты уже моя. Просто… как знак для тебя. Для всех. Чья ты женщина.

Подхожу ближе, беру её за руку, подношу к губам и целую пальцы.

– Осталось только выбрать дату.

Три месяца спустя. Остров Лаукала, Фиджи

– Get out[1], – бросает Ким, проходя в комнату.

Визажист застывает на месте, не понимая, что ей делать.

Я подаюсь вперёд, ловлю её растерянный взгляд и мягко говорю по-английски:

– It’s okay. You can go[2].

Всё ещё немного напряжённая девушка быстро кивает, собирает косметику и почти моментально испаряется за дверью.

– Ким, что это сейчас было?

– Задолбался ждать, – отвечает, бегая по мне голодным взглядом.

– Говорят, что видеть невесту до свадьбы – плохая примета, – давлю с укором.

– Кто говорит? – поднимает взгляд, подходит ко мне и сгребает в свои объятия.

– Эм… Просто примета.

– Ну и какой долбаёб её придумал? Он лично проверял? И на скольких парах, чтобы составить статистику и так смело утверждать?

– Ты зануда.

– Не... Просто жить по чьим-то выдуманным правилам… Бред собачий. У меня свои правила. И я их придерживаюсь.

– Оу… – улыбаюсь. – И какие же?

– Заняться сексом прямо перед свадьбой к хорошему, крепкому союзу, – последние слова уже шепчет, задирая подол моего платья.

Касается меня там и вдруг резко отрывается, чтобы посмотреть.

– Ты без… Зайка, какого хрена?

– Просто платье сидит так лучше, – бросаю со смешком.

– Даже не думай. Я тебя в таком виде не выпущу из этой комнаты.

А потом он разворачивает меня, подталкивает к туалетному столику, заставляя упереться в него руками. Я поднимаю взгляд, смотрю в зеркало, как Ким расстёгивает брюки, приспускает их вместе с трусами, а потом упирается горячей головкой в моё лоно.

В следующее мгновение он входит на всю длину, наполняя меня собой.

– Во мне тьмы больше, чем света. Она постоянно голодна. Тобой. И не насытится никогда. Света во мне мало. Настолько, что его почти не видно. Но ты его видишь. И поэтому… я отдаю его тебе целиком.

Фразу "я люблю тебя" он сказал лишь раз. Будто вскользь. О любви он говорит по-своему, своеобразно, но так, что у меня всегда подкашиваются ноги.

– И я люблю тебя, Ким.

Спустя два часа мы, наконец, выбираемся из дома. У меня подгибаются ноги, губы припухшие, макияж пришлось наносить заново. Ким был безжалостен. Я поправляю платье, провожу ладонями по бёдрам, пытаясь унять дрожь. И совершенно не готова к тому, что вижу, когда мы обходим угол дома.

Там, где ещё утром была просто лужайка, теперь стоит цветочная арка. Белая, нежная, увитая розами и какими-то экзотическими листьями. Под ней – священник. Рядом…

– Ким… – выдыхаю, не веря своим глазам.

У арки стоит мужчина, которого я сразу узнаю. Это Павел. Настоящий отец Акима. Правда, все мужчины называют его Док. Рядом с ним – Кай, Дарина и Дорофей. Чуть в стороне Слава, Ира и их дочь Тая в розовом платье, сжимающая букет белых цветов.

Все они смотрят на нас. Улыбаются.

Прижимаю ладонь ко рту, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

– Ким… мы же не планировали…

– Я подумал, что ты обрадуешься им, – говорит он тихо, приобнимая меня за талию.

– Боже… Я… Конечно, я рада… – выпаливаю и, наплевав на все правила свадебной церемонии, бросаюсь к ним, чтобы обнять.

Обнять. Мою семью. Настоящую. Большую.

В ней нет лишь одного человека. Моей матери. Возможно, когда-нибудь я смогу её принять… но не простить.

Два года спустя

Ильма

– И ты не против, что Слава переехал сюда? – спрашиваю Акима, глядя по сторонам.

За окном машины дорога уходит в лес, извиваясь между деревьями.

– Почему я должен быть против? – он бросает короткий взгляд на меня, потом в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что наш сын Руслан спокойно спит в автолюльке.

– Потому что это очень далеко от нашего дома.

Ким просто пожимает плечами и никак не комментирует это. Через несколько минут замечаю ответвление, уходящее в сторону от основной дороги, и дом, что едва виднеется между деревьев.

– Это дом Славы, кстати, – спокойно говорит.

И проезжает мимо.

– Аким… а почему мы не заехали? Я не понимаю…

Он загадочно улыбается, а через несколько сотен метров появляется ещё одна дорога, уходящая между сосен. Машина сворачивает, и я невольно выпрямляюсь, когда впереди показывается дом. Большой. Очень. Тёмный, с огромными окнами и мягким светом внутри. Рядом поблёскивает вода в бассейне, вокруг камни, аккуратные кусты и лес, который подступает почти вплотную.

– А это наш дом, – бросает Ким, останавливаясь на подъездной дорожке. – Так что никаких проблем, что твой водитель будет долго к тебе добираться, нет. Всё продумано, Зайка.

Медленно поворачиваю голову к нему, пытаясь понять, шутит он сейчас или нет. Но он выглядит слишком спокойным.

– Подумал, что нашему Русу, скоро потребуется больше пространства. А ещё… – его взгляд темнеет, скользит по моему телу.

– Что?

– Я лучше покажу тебе…

Успела ли я познакомиться с нашим новым домом и хоть что-то в нём запомнить? Нет.

Примерно через пять минут приехал Слава с Ирой и забрали нашего сына. А потом Ким схватил меня за запястье и как тогда в универе потянул меня за собой так быстро, что я едва успевала за ним. Я помню, как мы залетели в дом, свернули направо и поднялись по лестнице на второй этаж, а потом прошли до самого конца и остановились перед дверью.

Аким набрал полную грудь воздуха и толкнул дверь в… библиотеку.

Аким

Мой сын и дочь Кая уже спят наверху. Наша новая няня приглядывает за ними, так что мы спокойно отдыхаем. А это редкость.

– Что ты сделал со своей Ильмой, братик Кимчи? – давит Кай со смешком. – Даже моя Мышка не может привести её в чувства. Хотя усердно старается.

Пожимаю плечами.

– Просто… Показал ей нашу библиотеку.

Дор в эту же секунду взрывается громким смехом.

– Блять… Ак, только не говори мне, что ты сделал в своём доме “взрослую” игровую и назвал её библиотекой.

– Завались, – отмахиваюсь от него. – Лучше передай лёд для виски.

– Док ближе, – бросает он, закидывая в рот дольку горького шоколада.

– Док вам не официант, – отвечает тот, но ведёрко со льдом всё-таки толкает в нашу сторону.

Беру пару кубиков, бросаю в стакан и заливаю виски. Смотрю на Ильму. Она сидит на диване с женой Кая и Ирой, смеётся над чем-то. Щёки розовые, глаза блестят. До сих пор немного растрёпанная после библиотеки, правда, сама вряд ли это заметила. А мне пиздец как нравится видеть её такой.

– Там хоть книжки-то есть? – язвительно усмехается Кай.

– Есть, – спокойно отвечаю, делая глоток и прикрываю глаза от тепла, что разливается по телу. – На третьей полке одна. Чёрная. Памятная. И бесценная. Любому, кто к ней притронется – руки отрублю, – открываю глаза, выразительно глядя на Дора. – Это к тебе относится, понял? Только сунь свой любопытный нос в нашу библиотеку.

Он снова ржёт, едва не проливая виски. Даже у Дока губы кривятся в лёгкой улыбке. А Слава просто тактично отворачивается. Но по подрагивающим плечам я и так вижу, ему тоже весело, блять.

Я не улыбаюсь. Просто смотрю на свою жену. Делаю ещё глоток, ставлю бокал и иду к ней. Зайка поднимает на меня взгляд, и выражение её лица сразу становится ещё мягче. Сажусь рядом, притягиваю её к себе за талию и целую в висок.

– Всё нормально? – тихо спрашиваю. – Я не перегнул?

– Более чем, – шепчет, смущённо поглядывая на Дарину, а та только посмеивается над нами, понимающе кивая.

Кто бы сомневался. Уверен, Кай “зверствует” точно так же, как и я над Зайкой.

– Мышка, а иди-ка сюда, – доносится его голос, и Дарина тут же встаёт и плывёт в его раскрытые объятия. Ира тоже поднимается и идёт к Славе.

Дор и Док отходят куда-то в сторону, и до нас долетают лишь обрывки их диалога.

– Я чуть дальше участок присмотрел… Да, к реке ближе…

– Блять, этого ещё не хватало, – выдыхаю устало. – Кажется, этот придурок решил строиться по соседству.

– Это замечательно, – искренне радуется Иль.

– Мне его и на работе хватает.

– Ким… – смотрит снисходительно. – Ты ведь рад, что один из твоих братьев будет жить рядом с нами. Ну признай же?

Рад ли я? Скорее привык, что это пиявка всю жизнь крутится около меня.

Чёрт. Наверное, рад.

Но лучше бы Кай и Дарина присмотрели себе этот участок. Они хотя бы понимают, что такое личное пространство и жизнь. Этот же…

Я уже представляю, как каждый день ровно в восемь утра, это чудо будет вламываться к нам домой с криком: “С Добрым утром, семья!”.

Господи, если ты существуешь, просто пошли ему женщину. Такую, чтобы он потерялся в ней, как я и Кай потерялись в своих.

Провожу ладонью по спине Зайки. Позже, когда все разъедутся, я отнесу её в нашу спальню. Может быть, снова в библиотеку. А может быть, возьму её у бассейна.

Опускаю взгляд на неё. Касаюсь пальцами подбородка и приподнимаю, чтобы наши глаза встретились. Когда это происходит, снова убеждаюсь в одном.

Я чудовище. Я сортировщик. Я тот, кто перебирает людей как мусор. И не будь я тем, кто я есть… возможно, никогда не нашёл бы её. Не забрал бы себе свой недостающий фрагмент.

Провожу большим пальцем по её нижней губе и хрипло говорю:

– Ты идеально вошла в мои трещины.

Зайка поднимает на меня взгляд, долго смотрит, ищет что-то в моих глазах. И выдыхает:

– А ты в мои…

КОНЕЦ.

Get out (англ.) – “выйди”, “убирайся”, “пошёл вон”.

It’s okay. You can go (англ.) – “Всё в порядке. Можешь идти.”