Фамильяр на мою голову!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Пока же у меня были разборки с бульбой. Ящик с сей пакостью нам лично принес еще один из этих дисциплинированных комитетских извергов. И кто только придумал местное самоуправление из студентов-старшекурсников? Власти и так всегда мало. А еще она развращает и склоняет к злоупотреблению. В общем, опасная штука, которой незачем делиться с кем ни попадя!

Но ректор здесь был свободных взглядов, демократ, не иначе… Правда, об этом я только догадывалась. А что точно успела узнать: глава академии как погода — переменчивый. То грохочет громом, то застенчивый. И скромной первокурснице плевать бы на такие метаморфозы настроения, но… Вскоре придется его навестить. А всегда лучше знать о противнике, с которым будешь иметь дело, как можно больше! Так что пока я добывала информацию и… гадскую косту-бульбу из ящика. Та пробовала, правда, возмутиться, но я парой слов из тех, которые даже трупов мотивируют вкалывать, наплевав на смерть, заставила разом притихнуть весь деревянный короб.

— Как ты с ней легко управляешься, — заметила Найриша.

— Дома был целый штат прислуги. А горничные порой позубастее бульбы будут, — изображая урожденную аристократку, усмехнулась я, правда, ни на миг при этом не забывая, что из прислуги у меня всегда были лишь собственные руки.

— Похоже, у тебя немалый опыт, — с затаенной завистью протянула напарница, которая уже успела поделиться много чем о себе.

Нириша была дочерью герцога. Правда, дела того шли сейчас не очень хорошо. Ибо не сиятельное это дело — торговлей заниматься или в тонкости производства вникать. Так что, вложившись в парочку прожектов, папенька моей напарницы знатно погорел и решил, что аренда — она как-то понадежнее будет. Потому большим состоянием блондинка похвастаться не могла, в отличие от связей. Как выяснилось, многих студентов она знала еще до поступления в академию: встречала на балах и светских раутах, куда отец с матушкой ее вывозили, подыскивая подходящую партию. Ибо хоть дела шли и неважно, но для единственной дочери они не скупились. Вон, даже год обучения в академии оплатили, чтобы наследница не горбатилась на корону, отрабатывая долг. И поэтому Нириша гнула спину исключительно на благо академии. Правда, до обеда. К тому времени закончились и наши силы, и бульба в ящике.

— Обеденный переры-ы-ыв! — разнесся над полем зычный голос дисциплинарника.

Зря он так категорично. На землю тотчас попадали лопаты, и даже один студиозус со стоном смертельно раненного бойца. Но никто не обратил на страдальца внимания: первокурсники, сбившись в стаю, точно зомби, мигрировали на юг, в столовую.

Ну и мы с напарницей не стали отбиваться от коллектива: свернули на мощеную дорожку, что вела к главному корпусу, и вскоре оказались у входа в столовую.

Здесь, как и во всем ТАЛИСМАНе, проповедовавшем равенство, братство, мир, труд, весну и прочее идеально-несбыточное, царило разделение. Слева — раздача для тех, кто учится за счет короны: каши на воде, серый хлеб, компот из сухофруктов и запах экономии. Справа — для тех, чьи рода могут себе позволить платить. Там пахло иначе. Сытнее, наваристее и куда дороже.

Мы с Найришей, не сговариваясь, свернули туда.

Сейчас на всех были рабочие робы, выданные академией, так что с первого взгляда и не различить, кто есть кто. Но выданные при заселении браслеты, позвякивавшие на руке, позволяли раздатчице не ошибиться: кому выдать вкусного гуляша, а кому по шее за наглость.

Очереди почти не было. Аристократы не признавали толкотни там, где ее можно избежать. Потому вместо одной поварихи, как у бюджетников, у нас сновали сразу три в белых кителях и колпаках. Так что толпа просто не успевала образоваться.

Я взяла поднос из темного дерева, украшенный гербом академии, и двинулась вдоль стола, где в медных мисках дымилось, шкворчало, манило и соблазняло…

— Какое все жирное, сдобное, мясное… Наверняка сытность каждой порции превышает мою норму еды вдвое, если не больше, — возмутилась Найриша рядом. — А талия после такого обеда?.. от нее же ничего не останется! И от желудка. Как это все вредно!

— Ну… надо же от чего-то умирать. Этот способ хотя бы приятный, — заметила я и добавила: — К тому же в нашем возрасте организм еще растет…

— Угу. Вширь, — не сдавалась блондинка.

Но на кугелисе — запеканке из тертой бульбы с копчеными шкварками, такой румяной, что на ней хотелось рисовать маслом, — Найриша признала поражение. А может, захотела поквитаться с противными клубнями? Так или иначе, но рядом с чахлым пучком укропа на ее тарелке оказался внушительный кусок этого самого кугелиса. А спустя совсем немного времени рядом — ведрай — котлета размером с мужскую ладонь, пропитанная сметаной и зеленью.

Я же взяла шальтис — бульбовую бабку, щедро сдобренную луком и салом, и к ней — пюре из ревеня.

Мы нашли свободный столик у окна, сели и принялись за еду. Правда, при этом пришлось контролировать не только осанку, но и аппетит: чтобы не наброситься на еду. Все же рабство на свежем воздухе очень развивает у человека шестое чувство. Правда, не астральное, а голода.

Чтобы не поддаться тому, я стала изучать столовую. И случайно заметила парня, на которого обратила внимание еще на поле. Он сидел в углу, за столиком у стены. В рабочей, как у нас с Найришей, робе, плечистый, рослый, с простоватым, уже успевшим загореть явно не сегодня на солнце лицом. И да, на его запястье не было браслета, как у меня. Значит, коронный, в смысле — учится за счет короны.

Так вот, к этому самому студенту сейчас, быстро оглянувшись, подсел другой. В пиджаке, что стоил как весь мой дом, с холеной физиономией, к которой накрепко приклеилось выражение надменной пресыщенности жизнью.

Уже одно то, что эти двое оказались за одним столом, уверило меня еще больше в утренней догадке. А быстрое движение, когда из тонкой, изящной, явно ничего тяжелее бутерброда не державшей руки с маникюром несколько стопок золотых моментально перекочевали в широкую мозолистую загорелую ладонь, стало окончательным подтверждением.

Плечистый меж тем выслушал сказанное франтиком, коротко, не поднимая головы, кивнул, сунул деньги в карман и продолжил есть. Будто ничего не случилось.

Я опустила ложку.

— Ты чего? — спросила Найриша, прожевав кугелис.

— Ничего, — ответила я, обдумывая идею. А еще — отчаянно сражаясь. Ибо обед после трудовых подвигов — это всегда борьба. До того, как начнешь есть, — с голодом. После — с желанием поспать.

Правда, у Найриши, похоже, еще и с собственным организмом. Она, пустившаяся во все гастрономические тяжкие, вдруг побледнела и, выдохнув, что ей нехорошо, поспешила прочь. Эх, все же не подготовлен оказался организм леди к тяготам нормальной сытной еды.

Я же осталась, покрутила ложечкой по опустевшей чашке и, дождавшись, когда плечистый в углу закончит есть, решительно встала из-за стола, чтобы спустя два десятка шагов и три дюжины ударов сердца оказаться ровно на том месте, где еще недавно сидел франтик.

Причем я присела как раз в тот момент, когда загорелый здоровяк отвлекся, повернувшись к выходу, и вздрогнул, увидев меня. Даже сморгнул.

Хорошо, что знамением себя не осенил, точно я нежить. Надеюсь, он не боевик? А то с такой реакцией парню туго придется…

— Привет, я Анита, — решила, что в дипломатическом разговоре, именуемом еще взаимовыгодным шантажом, стоит проявлять вежливость.

— Угу, — только и буркнул парень, смерив меня мрачным взглядом гробовщика.

Ну да, я не писаная красавица. Обычная девушка. Средний рост, чуть худощавая. Каштановые волосы. Очки, ибо корректирующие зрение заклинания — штука хорошая, но со многими эликсирами совместимая плохо. Да и куча иных ограничений. Поэтому между «ходить без окуляров, но в темноте не видеть ни зги» или «периодически поправлять на переносице съехавшую оправу» я выбрала второе.

Так что да, я не идеал, но зачем так кривиться? Я слегка чудная, а не чумная все же девица…

Впрочем, еще немного вежливости и намеков — и этот тип удерет. Оттого решила покончить с этикетом и перейти к делу.

— Заметила, ты сегодня работал на поле один… — начала я, и парень тотчас поднялся. Вздумал сбежать, гад! Но от меня еще никто так просто не уходил, и я добавила уже в спину успевшего сделать шаг студента: — Думаю, дисциплинарному комитету будет очень интересно узнать, почему… И где в это время был твой напарник, за которого ты отрабатывал… причем не бесплатно.

Это была всего лишь версия. Но все улики сходились, так что я решила идти ва-банк. И не прогадала.

Широкие плечи вздрогнули, а в следующий миг парень развернулся всем немалым собой и навис над одной хрупкой девушкой.

— Чего ты хочешь, фискалка? Денег? — сквозь плотно сжатые зубы процедил он.

— Воу-воу-воу… Я похожа на ту, кому медяшки нужны позарез? — протянула я, изобразив, что оскорбилась. Впрочем, не столь сильно, чтобы по-настоящему разозлиться. И поставила локоть на стол. А то, что манжета рубашки сползла, обнажив запястье, на котором красовался отливавший золотом (не чистым, судя по весу, а всего лишь нанесенным поверх стали) браслет, — это уже не я. Это исключительно гравитация.

Парень, не будь дурак, намек понял и сел за стол куда медленнее. И злее. А еще говорят, что после сытной еды можно простить даже недругов. Нагло врут! Этот русый отобедал как следует, я его врагом еще даже толком стать не успела. А волком он уже зыркает. Причем с самого начала.

— Чего тебе тогда?

— Сколько тебе заплатил тот студент в сером пиджаке?

— Какой? — не иначе решив прикинуться дураком, а может, просто выгадывая время, уточнил здоровяк.

— За которого ты сегодня вкапывал вдвое больше положенного, — это я произнесла четко, без тени сомнения. Дрогнувшие плечи сдали этого работягу с потрохами. Так что как бы он сейчас ни удивлялся, как бы ни отрекался — уже бесполезно. — Сколько?

И чуть наклонила голову, посмотрев на сидевшего поверх очков.

Да, я была ниже, но не зря оттачивала стервозный взгляд перед зеркалом несколько дней. Русого пробрало.

— Тридцатку за всю неделю разом… — нехотя выдохнул он и, защищаясь, окрысился: — И что с того?

— А то, что можешь заработать втрое больше, если силенок хватит…

Хотя я и так знала: еще как хватит. Да на таких плечах пахать можно! Ну и сидеть с удобством. Что франтик до меня и делал. А я лишь воспользовалась удобной схемой…

— За тебя еще, что ли? — смекнул студент.

Ну наконец-то!

— И не только… Завтра утром получишь задаток. Половину. Остальное — в конце недели.

— Все деньги завтра наперед, — вступил в торг русый.

Я на это усмехнулась. Вот так всегда. Люди готовы ждать чуда, спасения души, подходящего момента сколь угодно долго. Но деньги, будь добр, вынь да положь сразу.

— Договорились! — произнесла и добавила вопросительно, намекая на то, что хорошо бы хотя бы в конце разговора представиться: — Как тебя…

— Арнас, — выдохнул он и протянул по-простецки руку. Потом вдруг опомнился и хотел ее убрать, но я успела уже пожать мужскую ладонь.

Все же роль ролью, не стоило забывать, из какого я сама теста.

Расстались мы вполне довольные друг другом, и я отправилась на поле, где нашла Найришу на пустой телеге. Выглядела она неважно. И предложение заплатить за посадку и не мучиться восприняла с радостью. А для кармана графини особой разницы не было, достанут из него шестьдесят золотых или тридцать.

Будем считать это посредническими услугами. Зато теперь можно на неделю избавиться от вопросов о даре. Остаток дня Арнас вкалывал за четверых. Мы же с напарницей незаметно удалились с поля и вернулись как раз к перекличке, получив день отработки, русоволосый маг — приличное пополнение своего кошелька, а я — несколько дней передышки и первую настоящую приятельницу.

Блондинка была несказанно счастлива, что ей не придется больше гнуть спину и портить свои руки, вернее перчатки, и, идя на ужин, даже порадовалась, как ей повезло, что именно я стала ее напарницей.

— Главное, чтобы маркиза Девон и баронесса Кастрин ничего не заподозрили. Иначе заложат и не поморщатся, — предупредила Найриша и пояснила: — Я с ними знакома была еще до поступления в академию.

— А кого еще из светского общества ты знаешь здесь? — закинула удочку я.

— Многих, — без тени бахвальства призналась блондинка и, увидев кого-то среди студентов, что шли на ужин в столовую, она вскинула руку и, помахав той, воскликнула: — Патруша, дорогой, ты здесь!

И удивительное дело: этот вроде бы простецкий жест вышел у нее так изящно, что лишь добавил напарнице светскости. Надо бы взять на вооружение.

Меж тем на девичий голос обернулся студент со светлой косой едва ли не до пояса. Миг узнавания. Удивление… И вот уже к нам спешил парень в изящном костюме. Причем он был такого роста, что его лоб отлично бы подошел для ударов о косяки.

— Как раз кое с кем я тебя сейчас и познакомлю… — предвкушающе протянула Найриша с видом человека, который решил облагодетельствовать окружающих и теперь им от такого счастья даже в гробу не спастись.

Впрочем, Патруша или Патрик Йорган оказался парнем неплохим, хоть и чокнутым тряпичником. Правда, он просил себя величать кутюрье.

Моя напарница, представляя нас друг другу, так и отрекомендовала своего приятеля:

— Потомственный одержимый модой и создатель порой странного, но всегда прекрасного.

Тот от подобных эпитетов аж закашлялся, точно схватил лихоманку. Хотя с учетом его утонченного, даже чахлого (особенно при таком-то росте) телосложения болезненность была бы оправданной.

Впрочем, недуг продолжался всего пару секунд, после чего обладатель косицы пришел в себя. И поинтересовался тоном человека, который еще не успел понять, вдребезги ли уже разбита его репутация или пока балансирует на краю, точно хрустальная ваза, которую еще можно подхватить и спасти:

— Нари, надеюсь, больше ничего обо мне вам не рассказывала?

— Не успела, — заверила я.

Правда, в компании перепела, кабанчика и печени мы оставались недолго. Вскоре к нашему столу присоединились еще двое. Антуан Десент и Матильда Тоба — знакомцы больше Патруши, нежели моей напарницы.

Обе фамилии были мне знакомы, поскольку, поступая сюда, я готовилась не только к экзамену по юриспруденции и штудировала модные журналы. Основные рода тоже запомнила, как и примерный размер состояний каждого из них — это была одна из любимых тем у бульварных газетчиков.

Так вот, я оказалась рядом с теми, кто представлял реальный интерес для моего будущего фонда. Правда, сейчас я даже пожалела, что одета в рабочую робу. Все же трудно будет произвести первое впечатление во второй раз.

Впрочем, ребята оказались с пониманием, потому как всего год назад тоже проходили и через бульбу, и через избрание старосты на первой учебной неделе, и через ритуал призыва фамильяра.

Последним я живо заинтересовалась. Ибо фам — существо исключительно магическое. А раз дара у меня нет, то и зверя — живого воплощения силы — тоже быть не может.

Матильда, то теребившая кулон в виде змейки на шее, то поправляющая короткую стрижку огненных волос, с охотой пояснила, что ритуал — это скорее повод для последующей за ним вечеринки, где старшекурсники могут познакомиться с новичками.

Тем более что почти у всех аристократов магозвери пробуждаются гораздо раньше: сила рода не дает им засидеться долго.

— У тебя же тоже фам наверняка уже есть.

— Да, — изображая невозмутимость, отозвалась я. — Просто мы с ним плохо ладим.

— И какой? — Антуан, сидевший напротив, оживился и резко подался вперед. С его синдромом комода, когда ни фигурой не удался, ни ростом — вышло так, что на меня в атаку двинулся стол.

— Лисица, — выдохнула я, мысленно скрестив пальцы: прости, бабуля, но похоже, без тебя никак.

— Жа-а-аль, — протянул Антуан так, что кажется поникли даже его буйные задорные кудряшки.

— Просто у нашего приятеля фам — здоровенный алый гриззи. И по весне у этого медведя организм, как у всякого только что пробудившегося мужчины, хочет любви. Вот Туи и ищут своему зверю косолапую пару, — пояснил Патруша.

Я же поспешила свернуть с темы фамов на вечеринку, которая должна была быть после ритуала. Беседа потекла дальше, так что пришлось поддерживать и ее, и мою легенду о том, что являюсь дочерью графа Бэтфлейма. Но не хочу в жизни полагаться лишь на его имя, а найти свой путь.

— Так ты поэтому приехала сюда? — уточнила Матильда.

— Да, — коротко кивнула и задумчиво посмотрела в окно, где солнце еще не село, но уже клонилось к горизонту, касаясь краем черепичных крыш Академии. И было оно уже не яростно-желтое и не паляще-золотое, а мягкое, теплое, каким бывает только весенний свет, когда небо, уставшее после долгого суетного в пробуждении природы дня, готовилось и взбивало мягкую перину облаков.

Березы вдалеке уже успели распустить свои изумрудные листики-гроши, тоненькие, почти прозрачные на просвет, отчего крона деревьев напоминала скорее сквозистую дымку, чем плотную накидку. Где-то далеко, над старым дендрарием, стоял крик грачей, которые никак не могли угомониться со своим гнездованием.

Свет проникал в столовую длинными косыми полосами, которые растворялись в отблесках магических фонарей, зажегшихся под потолком.

Я сглотнула, думая об отце, настоящем отце, который сейчас за решеткой. Поел ли он? Не мерзнет ли? Ночи по весне холодные, а я сомневаюсь, что в каменных мешках тюрьмы есть хоть намек на отопление. А я здесь, сижу вот за столом, вкушаю…

Пальцы непроизвольно сжали вилку. Отчаяние нахлынуло непрошеной волной, и голос зазвенел, когда я произнесла:

— Для родителей идеалом всегда был мой старший брат. Руберт был лучше меня, кажется, во всем.

Получилось отчаянно. И правдиво. Боль и глухая тоска. Пусть и по иной причине.

— Тебе надоело быть его тенью? — спустя несколько секунд понимающе протянул Альберт, который тоже был вторым сыном и, если верить газетным заголовкам, не самым любимым.

Я только собралась ответить на это, как впорхнувший в столовую бумажный самолетик точнехонько устремился ко мне, чтобы упасть рядом с тарелкой. Мамин почерк я узнала сразу, и в живот словно камень ухнул. Тяжелый и холодный.

Первой мыслью было: «Что-то случилось с папой?!». Второй: «Или с самой мамой?».

Извинившись, я схватила зачарованное послание и поспешила прочь. Читать письмо лучше было без свидетелей.

Вылетела из столовой точно пульсар из огнестрела — стремительно, неудержимо, видя цель и не видя к ней препятствий. Так что, если оные и были на моем пути — это их проблемы.

Бумажный самолетик жег пальцы, заставляя пульс молотить, и я ощущала его гулкий ритм в барабанных перепонках.

Бум-бум-бум. Стучало в висках. Тук-тук-тук. Вторил им стук моих подметок о каменный пол.

Коридор встретил меня суетой: жизнь в академии кипела даже после ужина. Студенты сновали туда-сюда: кто-то тащил стопку книг, прижимая свою ношу подбородком, кто-то на ходу дожевывал булку, которую стащил из столовой, а двое магиков прямо в углу выясняли отношения с помощью учебника по боевой некромантии — тяжелого, в кожаном переплете, с медными уголками. Таким можно вбивать знания в голову не только образно, но и хорошенько размахнувшись. В случае применения второй методы учебного рвения у студентов может быть даже больше.

Повернула за угол, и до меня донеслось:

— Ты додумался назвать фама Ворсивоний Мальтус?

— А почему нет?!

— Имя магозверя должно быть коротким, как удар хлыста, и звучным, чтоб легко запомнить. Ну и хотя бы немного цензурным, чтоб не стыдно было ночью его в окно орать, когда он дурить будет…

— Почему это когда?! Если! Мальтус — воспитанный песец!

— Поверь, все сначала думают, что «если», опытные хозяева знают точно — «когда».

Оставив диспут о фамонаречении позади, я продолжила лавировать между студентами, как опытный вор — меж гнилыми половицами — быстро и молясь про себя.

Магические светильники под потолком горели ровным бледно-золотым светом, не мерцая и не создавая лишних теней. В академии с освещением проблем не было — не успеешь моргнуть глазом, как где-то засветишься. Хоть в том же «Сплетнике», о котором мне мельком поведала Найриша.

Проблемы были здесь иные: бульба, дисциплина (ради нее целый комитет вон создали), зачарованные грабли, которые кто-то постоянно забывал в коридорах.

Кстати, о граблях. Я перешагнула через третьи — аккуратно, не касаясь. В прошлый раз, говорят, один первокурсник так взлетел на них, что его нашли на чердаке библиотеки через три дня. С тех пор он носит негласное прозвище Возвышенный.

Боковой коридор, куда я свернула, оказался тише. Здесь располагались архивные хранилища и запасные выходы для прислуги, так что студентов, как социального класса, почти не водилось. Зато обретались странные звуки: где-то глухо ухало — то ли отопительная система на магии замедленного времени, то ли очередной эксперимент алхимиков пошел не по плану, а в трубу. Водосточную. И теперь носился по ней табуном кэльпи.

Впрочем, все это меня не интересовало, а вот ниша с фикусом рядом — еще как.

Кадка с тем прикрывала собой отчасти глубокий оконный проем почти от пола до потолка.

Через переплетное — с тонкими вертикальными и горизонтальными перемычками между стеклами — окно был виден внутренний двор, где после первого дня посадки телеги с инвентарем выстроились в ровные ряды. Кто-то даже повесил на лопату табличку «Свободу бульбе!». Дисциплинарного комитета пока не видно, но к утру табличку, скорее всего, снимут, а автора отправят разгребать компостную кучу.

Я прислонилась спиной к откосу, так, чтобы свет из окна падал на лист, и принялась за чтение.

Мамин почерк был неровным, суетным, с кляксами на первых буквах: значит, спешила.

«Анита, родная. Дыши. С отцом все в порядке. Нам разрешили короткое свидание в этот выходной в полдень. Прингорская тюрьма. Восточная башня. Приезжай, если сможешь. Я так по тебе скучаю. Учись хорошо! Мы с тобой гордимся! Ты станешь лучшим переводчиком королевства! Держись. Твоя мама».

Я выдохнула. Так глубоко, что, кажется, вместе с воздухом ушла и часть души. Где-то на дне легких осталась только пустота и тишина.

Все в порядке. Папа жив. Его не отправили на каторгу раньше срока без суда. У меня есть время. И свидание, на котором я увижу его и… ничего не скажу о своей затее. И маме тоже. Им и так волнений хватает. У матушки слабое сердце. Да и здоровье. Характер, правда, сильный. А рука — тяжелая…

Вспомнив о последней, на миг прикрыла глаза. Надо успокоиться. Надо снова стать светской стервой. Нельзя, чтобы меня видели такой…

Зажмурилась покрепче, прижала письмо к груди и откинула голову так, что затылок уперся в угол меж оконным откосом и стеной.

Тепло. В академии было тепло — система отопления, хоть и древняя, работала исправно, если не считать ежегодных возгораний в крыле боевиков. Где-то далеко играли на лютне — не очень умело, зато с душой, и на нервах — профессионально.

Сомнения, которые я до этого гнала прочь, вылезли из своих темных углов. А вдруг у меня не получится? Вдруг не справлюсь…

Не поняла, в какой миг пальцы ослабли и письмо выскользнуло. Опомнилась. Распахнула глаза и увидела, как подхваченное сквозняком послание закружилось в воздухе, перевернулось несколько раз и тихо опустилось на каменный пол.

Ринулась за ним, наклоняясь на ходу. Видя лишь смятый для самолетика лист. Но тут чья-то рука — смуглая, жилистая, с длинными пальцами и четкими мозолями на подушечках — подхватила мамино послание быстрее, чем я успела моргнуть.

Как завороженная, я разогнулась, неотрывно следя взглядом за листком.

Сапоги из дубленой кожи, штаны, в оные заправленные, пояс с медной бляхой, рубашка чистого льна, с закатанными по локоть рукавами. Обнаженные предплечья. Сильные. Рельефные. С проступающим у запястья рисунком вен, поверх которых — мелкие росчерки застарелых шрамов: ожоги и резаные вперемешку. Вязь рун, обхватившая запястье точно браслетом…

Взгляд скользнул выше, на широкие плечи, которые не смогла скрыть расстегнутая жилетка.

— Ты обронила, — голос глухой, бархатный… Слушала бы и слушала такой… При других обстоятельствах.

Я, успевшая затормозить, от услышанного резко выпрямилась и оказалась в двух шагах от того самого студента, что привозил бульбу на поле. Тот самый «дурной вкус» настиг меня!

Малефик (да, теперь я могла утверждать, что этот тип явно проклятийник, не иначе: от него буквально разило тяжелой, всепоглощающей тьмой так, что даже я, девица без капли дара, это чуяла) стоял, держа в руках мамино письмо.

И меня словно переклинило. Я зашипела, зарычала и точно кобра метнулась к листу. В этот миг я готова была на все: солгать, украсть, убить, но вернуть себе это письмо!

Брюнет, не ожидавший от меня такой атаки, инстинктивно сделал шаг назад, отводя руку в сторону. Зря! Я ринулась в атаку точно кобра: молниеносно и безжалостно.

Рука дернулась к листу, я шагнула вперед, не глядя, и запнулась о сапог типа. Пальцы схватили лист. А в следующий миг я ощутила, что теряю равновесие и…

Говорят, утопающий хватается даже за соломинку. А падающий — вообще за все, что под рукой. Не перебирая — травинка там, веточка или пола жилетки…

В последнюю-то я и вцепилась, не желая терять равновесия. Только вот была одна проблема: гравитация. Этой заразе было плевать на все: чувства, планы, этикет… она вообще была дамой неумолимой. И потянула меня вниз. И малефика, к которому я пристала точно клещ, тоже.

Уже приготовилась, что сейчас на меня со всей дури рухнет мужское тело (и за дело, к слову, ибо нефиг истерить и хватать все, даже еще то все — и свое!), но к удивлению, брюнет выстоял. И мало того — удержал.

Так что мы на несколько мгновений зависли: маг — от недоумения, я — в прогибе, так что меж моей головой и полом была всего пара ладоней.

М-да… Вроде бы я была сильной и независимой. Вон, даже такого парня за грудки держала, но… Он при этом меня тоже. В своих руках. Одна из них легла на мою талию, вторая — сжала запястье, где под тонкой кожей заполошно бился, как мотылек о стенку светильника, пульс.

Идиотская поза. Идиотская ситуация. Идиотская я, очутившаяся в них обеих. А все потому, что всего на долю мига позволила чувствам взять верх. Нужно было сначала думать, а потом пугаться. Так нет же, браво, Анита, просто браво! Теперь думай, как выкрутиться из этого положения.

Вот мозги напрочь отказывались работать. А все из-за чьих-то глаз. Они смотрели на меня пристально и неотрывно.

А весь мой скромный жизненный опыт подсказывал, что когда парень переставал говорить, моргать и начинал пялиться на меня, то за этим следовали проблемы. И чем дольше длилась такая тишина, тем крупнее оказывались неприятности. От короткой заминки после невинного вопроса «Дай скатать домашку?» (и по итогу неуд обоим, ибо две работы оказались написаны слово в слово) до тишины длинною в маленькую жизнь после мрачного взора молодого законника, грохота ударов сердца о ребра и веской фразы «Ваш отец будет арестован»…

Так вот. Сейчас я угодила даже не в паузу. В вечность. Такую, которая была точно бездонная пропасть между двумя секундами.

Я смотрела в нее, и она в ответ вглядывалась в меня. Манила своим мраком, плескавшимся в глубине. Тянула туда, где нет боли и воспоминаний, что накрывают с головой.

Этот взгляд надо мной… Я под ним почти не дышала. Он словно украл землю подо мной. И держал, не давая сорваться.

А вот седая прядь упала. Расчертила собой мужской лоб, и я словно очнулась. Вынырнула на поверхность из безвременья в холл, где отчего-то стало враз темнее, и тени, еще недавно ютившиеся по углам, осмелели и выползли из своих нор, превратив ранний вечер в густые чернильные сумерки, затопившие все вокруг. И меня. И этого странного типа, который вслед за мной будто пришел в себя, сморгнул.

Его лицо с резковатыми чертами, словно они были выведены быстрыми точными движениями вышнего, помрачнело. Губы, тонкие, чуть приоткрытые, сжались в линию.

Малефик гулко сглотнул, будто только что пробежал от столицы до восточной границы королевства и обратно.

— Осторожнее… — рвано выдохнул он отчего-то севшим голосом. А я ведь его не душила даже… Ну почти. — Ты так ринулась к письму, словно в нем минимум гостайна.

Брюнет перешел сразу на «ты», не задумываясь. Да и не в том мы были положении для светского «вы». К тому же нашу нынешнюю сцепку можно смело приравнять к брудершафту. Да, без пенного в бокалах. Вместо них в жилах бурлила кровь. В моем случае — хорошо разбавленная страхом. Ибо прозвучавшая шутка для меня таковой не выглядела.

Испуг «А вдруг успел прочесть про отца?» затопил сознание, потому ответ получился резким:

— Интересоваться личными делами посторонних — это у тебя привычка или семейная черта?

В следующий миг мужское тело закаменело. Хватка на талии стала железной, и я ощутила себя будто в капкане. А в темноте взгляда, темного, точно первородный мрак, мне почудилось удивление. Словно я случайно открыла дверь, в которую чужим хода нет.

Но это длилось всего долю мига. А после малефик (да, теперь я окончательно уверилась в даре этого брюнета) на миг прикрыл глаза. Когда он снова посмотрел на меня, мне захотелось поежиться. Столько холода не знали и ледники горных вершин.

Я выдержала его взгляд и четко, чеканя каждое слово, произнесла:

— Верни письмо. И меня на место тоже. — Мой голос прозвучал глухо, словно я под этим вымораживающим взором успела простудиться.

— Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы торговаться?

— Это шантаж? — уточнила я по-деловому, уже приходя в себя.

— Напоминание. — Малефик был сама сухость.

А после — несколько ударов сердца, наполненные гнетущей тишиной. И следом я ощутила, как меня осторожно поднимают. Без рывка, без усилия, будто я весила не больше того самого самолетика, прилетевшего от мамы.

И вот странность: я вроде бы оказалась на ногах, но пола под собой не чувствовала. А вот вину — еще как. Оттого непроизвольно вырвалось:

— Спасибо, — впрочем, эмоций во фразе было ничуть не больше, чем в голосе мага, который отчего-то, несмотря на то что меня поднял, отпустил не сразу: сначала талию, потом запястье. Пальцы скользнули по коже, оставляя след, который я чувствовала после еще долго.

— А что касается твоего вопроса: я не имею привычки совать нос в личное, — прозвучало хлестко.

— Не стоило вообще трогать, — выдохнула я, пряча письмо в карман и отводя взгляд. Все же, чтобы выдержать холод этого типа, нужно иметь немало сил. А у меня их не так уж и много.

Посмотрела в сторону и с удивлением обнаружила, что мрака будто стало меньше. Словно кто-то повернул время вспять и с ним — медовый ранний вечер.

Да нет, быть такого не может. Наверняка мне просто все почудилось… Ну или я схожу с ума. Последняя мысль не понравилась, и я, словно сбегая от нее, вновь взглянула в бесстрастное лицо малефика:

— Что ж, все равно еще раз спасибо! — поблагодарила тоном, далеким от искренней благодарности.

А после развернулась и пошла прочь, стараясь держать спину прямо, плечи — расправленными, голову и достоинство — высоко.

Вот только меж лопаток жег чужой взгляд. Не выдержала, и обернулась, и… Если бы взглядом можно было убивать, то этот малефик был бы огнестрелом.

Крутанулась на подметках так, что косички взметнулись в воздух, а очки чуть не слетели с носа. Поправлять не стала. Плевать. Главное сейчас было уйти. Что я и сделала. И, лишь свернув за угол, прижалась спиной к стене и выдохнула, пытаясь определить: провал это был или еще нет.

По здравому рассуждению выходило второе. Навряд ли за ту секунду, что была у мага, он успел все прочесть. Если вообще пытался. В его слова о том, что он не лезет в чужие тайны, я не верила. Все лезут. Просто кто-то сразу, кто-то — лишь после мучительной борьбы с совестью.

Сомневаюсь, что у этого типа моментальная память, а при отсутствии оной пробежать все послание мамы было бы невозможно… Да и если бы он понял, о чем речь, наверняка бы попытался уязвить этим после моих грязных (оправдаюсь тем, что я после бульбы не успела еще помыться) намеков про привычку шпионить.

— И откуда он вообще взялся? — прошипела я, прокручивая в голове всю встречу.

И если случайное столкновение еще было объяснимо: кажется, я врезалась при выходе из столовой с какими-то студентами и как вариант среди них вполне мог быть этот малефик, который и попытался меня догнать, то вот реакция этого мага на мою фразу про семейную особенность логике не поддавалась. Да, обида. Но не удивление, граничившее с настороженностью. Словно я, сама того не зная, сказала то, о чем знать не должна.

Поломав над этим голову, с шумом выдохнула и послала к демонам и малефика, и его желание помочь, подав письмо. Мне и без странных магов проблем хватает.

С этими мыслями и отправилась к себе в комнату. Мама ждала ответа.

Комнаты для студенток-платниц располагались в западном крыле — там, где коридоры были шире, запахи — изящней, а под ногами даже были ковры. Не то чтобы шибко толстые, да и молью побитые… Но ковры же!

Я поднялась на второй этаж по лестнице, перила которой увивали драконьи хвосты, ну и все, что выше. Но хвостов и крыльев было особенно много. Видимо, чтоб аристократы не забывали, что деньги деньгами, но подвох может случиться у всех.

На двери моей комнаты висела табличка с фамилией «Бэтфлейм». Медная, блестящая, новая — в отличие от соседних, где гравировка местами стерлась: дополнительная оплата себя оправдывала. Но, как по мне, все дорогое, что можно было измерить деньгами, — это уже дешевка. Впрочем, это сугубо мое мнение, а не тех, кто создавал здешнюю обстановку.

Просторную, к слову. Слишком просторную для одной девицы. Одна кровать под балдахином, которая зиждилась посреди комнаты с ее шелковыми подушечками и вышитым бельем чего только стоила… Все это потянуло бы на месячную стипендию двоих бюджетников.

У окна возвышался письменный стол из темного дуба, инкрустированный перламутром. На стене висел портрет основательницы женского отделения, дамы с лицом, которое могло напугать даже лича.

Вот только вся эта роскошь мне претила. Я села за стол, достала чистый лист бумаги, перо и чернила. Мама — это святое. Ей нужно было ответить, неважно, что потом у меня извержение вулкана, цунами или иной катаклизм. Не напишу — и вовсе армагеддон будет. Так что рука вывела: «Дорогая мамочка» — я старалась, чтобы почерк был ровным, уверенным и не дрожал.

«Так рада, что папа в порядке. Спасибо за весточку. У меня все прекрасно. Преподаватели, как и прежде, меня ценят — декан филологического сказал, что у меня редкий аналитический склад ума. (Это правда: он произнес это вчера, когда я указала ему на особенности перевода крылатых фраз с ровийского…)»

Я закусила губу. Мама любила подробности и всегда хотела знать, как у меня дела, не голодаю ли, не обижают ли…

«Я была рада окунуться в дружескую атмосферу, — вывела, ничуть не слукавив: на ужине эта самая атмосфера была почти приятельской, — в этом году у меня есть ощущение, что у меня будет много новых знакомств и открытий».

Перо скрипело. Я писала быстро, почти не задумываясь. Потому что, если бы я задумалась — остановилась и не смогла бы продолжать.

А маму нельзя волновать недосказанностью.

«И самое главное. Я поговорила с ректором. Он — удивительный человек, способный извлекать положительные выводы даже из неутешительных событий и давать надежду отчаявшимся: он пообещал помочь со ссудой для папы. Говорит, академия заинтересована в талантливых студентах и может выдать целевой заем. Я уже подала документы. Осталось дождаться одобрения».

Ложь. Чистая, как слеза младенца, и холодная, как циничный расчет. Никакого ректора. Никакого займа. Но мама должна верить. Должна спать спокойно. У нее слабое сердце.

«Так что не волнуйся. У меня все получится. Папа вернется домой. Обещаю».

Я поставила точку и перечитала. А после свернула лист в аккуратный треугольник и только потом ощутила, как дрожат пальцы.

Обещаю.

Какое страшное слово. Я не имела права его выводить пером на бумаге. Но я его написала.

— Справимся, — выдохнула я в пустоту комнаты, озаренную лучами угасшего на закате солнца. Портрет основательницы смотрел на меня с осуждением. — Идите вы в… бульбу! — пожелала я этой леди с портрета. А после достала артефакт переброса и положила на него свернутое самолетиком письмо и ладонь сверху, представив в мыслях образ мамы. Послание, напитанное магией, встало на крыло, и я распахнула окно: даже если в человеке не было магии, всегда на помощь могли прийти амулеты и накопители.

Послание тотчас вылетело. А я еще долго смотрела ему вслед и, лишь когда закат угас, затворила створки, разделась, забралась под тяжелое шелковое одеяло и выключила свет.

Магические светильники потухли не сразу — заморгали, зашипели, будто обиженные кошки, и только потом погасли. Где-то за стеной кто-то храпел так, что стены дрожали. Соседка? Или призрак? В этой академии уже ничто не могло удивить.

Закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо брюнета. Седая прядь. Черные глаза. Его холод, от которого мороз по коже, и тепло, от которого бросает в жар. Да чтоб его! Перевернулась на другой бок и заставила себя думать о деньгах, долгах и отце. О чем угодно, только не о малефике!

А утро встретило меня как сама неумолимость: установкой, что высплюсь я когда-нибудь потом, а пока нужно открывать глаза и дверь, ибо в последнюю молотили. Причем резко, требовательно, будто в коридоре стоял не один человек, а дисциплинарный комитет в полном составе.

— Леди Бэтфлейм! Вам посылка!

Свесилась с кровати, нашарила очки на тумбочке, нацепила их, запахнулась в халат и поплелась открывать. На пороге стоял бледный паренек — явно бюджетник, судя по застиранной робе, — и держал целую башню коробок, перевязанных шелковыми лентами.

— От господина Патрика Йоргана, — пискнул посыльный, пока я зевала оттого, что утро наступило раньше, чем я выспалась, и исчез. Даже «спасибо» сказать не успела.

Коробок, к слову, было пять. Я пересчитала. И открыла первую. Когда же увидела, что внутри, то ахнула. Платье. Темно-синий шелк с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Ткань переливалась, будто ткачихи вплели в нее звезду. Вторая упаковка — изумрудный бархат с кружевом. Третья — кремовый шелк, легкий, почти прозрачный, идеальный для учебы или чайной церемонии с подругами. Четвертая — плащ с меховой оторочкой. Пятая — аксессуары: перчатки, веер, шелковый пояс.

Прилагалась записка, выведенная каллиграфическим почерком:

«Леди Анита. Надеюсь, эти скромные образцы убедят вас в качестве нашего дома. Патрик Йорган, к вашим услугам. P.S. Вторая партия — через неделю».

— Скромные, — хмыкнула я, погладив шелк, который всем своим видом намекал, что это никакая не скромность, это — стратегия.

Что ж, значит, на ближайшее время вопрос с одеждой решен. Выбралась из коробок и… оделась в рабочую робу — ту самую, темно-синюю, с въевшимися в манжеты пятнами бульбяного сока. Ибо роскошь — хорошо, а практичность — лучше. В академии, конечно, не придирались к единой форме, но, сдается, на посадку все же лучше приходить не в вечернем наряде. Ибо понятие о последних у дисциплинарного комитета слегка извращенное: почему-то эти магики подразумевали под этим словом не красивые платья, а задания, которые стоит поручить студентам, чтобы они не были так счастливы.

Так что я не стала гробить подарки от Патрика, и отправилась на завтрак в рабочем, а после — на поле. Потому как хоть за отработку мы с Найришей и заплатили (ее деньгами), но страх иметь все же стоило и отмечаться тоже.

Поле встретило меня запахом свежей земли и тихим матом первокурсников.

Похоже, второй день для многих оказался тяжелее первого.

— Я так и не определилась: у меня после вчерашнего сильная утомленность или слабая мощность? — крикнула напарница, которая тоже пришла, исключительно чтобы засветиться, и сейчас показательно держалась за лопату, олицетворяя собой человека только-только вставшего, не проснувшегося, но уже уставшего.

— У тебя на это будет целый день, — заметила я, проходя мимо Арнаса, который уже копал, всем плугам на зависть. Был на месте. За четверых.

Я постояла минутку, глядя на залитое утренним солнцем поле, дождалась переклички, а после под отводом глаз, созданным Найришей, отправилась обратно в общежитие.

Ибо светские хроники сами себя не прочитают! Но сначала — переодеться. Потому как к студентке в робе в читальном зале могут быть вопросики. Благо вахтерша — Модеста Крок, женщина таких внушительных размеров, что, казалось, рвани она — и на воздух взлетит вся академия, на своем посту отсутствовала. Я выдохнула. Не то чтобы вновь не хотела узреть ее волосы, стянутые в тугую гульку на затылке, и лицо, красное, с прожилками, как будто она ежедневно выпивала по литру кипятка и закусывала канцелярскими скрепками. Просто отсутствие свидетелей в целом меня радовало…

Проскользнув в свою комнату, переоделась, прихватила все нужное, глянула в зеркало, убеждаясь: Патруша все же молодец! Подобрал для меня платье, которое отлично подходило ко внешности.

А после вышла из комнаты, держа под мышкой толстую кожаную папку, почти новую, с тиснением «Особняк Бэтфлейм. Кадастровые документы». Внутри — поддельные бумаги на покупку столичного особняка, которые старалась, вырисовывала на той неделе. Этакий штрих к облику аристократки. Спустилась на первый этаж. Выглянула из-за угла. Вахтерша так и не появилась. Подождала пару минут. Высунулась снова. Опять нет.

Вот почему, когда цепляются к студенткам, когда они куда-то шастают по ночам, эта дама тут как тут. А сейчас — изволь ждать.

Наконец леди Модеста появилась, держа огромную кружку в правой руке и в компании огромного пончика, который несла на тарелке в левой.

Я поняла: вот он, мой коронный выход! И прошествовала мимо этой эпохальной дамы, воссевшей за свой стол.

И ровно в тот момент, когда я поравнялась с оным, запнулась. Да так, что взмахнула руками, и папка, прижатая к моей груди, взлетела в воздух и шлепнулась аккурат с тарелкой. Я же сама охнула, всхлипнула, едва не упав, и выровнялась в последний момент. А после поспешила прочь под негодующие возгласы вахтерши о всяких падучих девицах. Сопровождались они, к слову, громким прихлебыванием из кружки.

Переступив порог комнаты, выдохнула, только сейчас ощутив, как вымоталась. Голова гудела. Конечно, запечатлительная память — это хорошо, но даже у нее есть пределы. Стоило все, что запомнила, разложить по полочкам и стопочкам, обдумать как следует… Чтобы мои благие намерения спасти папу не обернулись благим же матом, когда все из-за плохой планировки пойдет наперекосяк.

Последним я и занялась, уселась за стол и взялась за перо, обличая мысли в слова. И чем дольше я писала, тем больше убеждалась: масштабное мошенничество — это уже не афера. Это бизнес. В моем случае, вполне реальный.

Потому как просить подаяния у богатых бесполезно. Они могут отдать деньги, лишь когда взамен им пообещают очень большие деньги. И моя задача была убедить местных толстосумов, что они их получат, вложившись в мой фонд помощи фамильярам.

— И плевать, что у меня самой нет ни магии, ни зверя и никогда не будет! Главное — иллюзия присутствия… Да и вообще, ложь, которая стремится выглядеть правдой, порой по итогу оказывается более настоящей, чем сама действительность! — решительно выдохнула я вслух, пытаясь убедить то ли себя, то ли даму на портрете. Тот в лучших традициях висельника болтался на стене, словно намекая, что меня может ждать в итоге, если просчитаюсь. Это благородным головы секут. Простым смертным затягивают галстук. Пеньковый. От этих мыслей непроизвольно оттянула ворот платья. Думать о виселице не хотелось. У меня все получится. И чтобы приободрить себя, громко добавила: — Да и кого волнует, что у меня нет титула или денег, или связей, магии, фамильяра?!

М-да… чего у меня только не было, оказывается. Окончание речи вышло как-то не очень ободряющим, и я попыталась хотя бы сама себя если не поддержать, то оправдать.

Да, мой план далек от того, что прославляли баллады — чести и честности. Но да и я сама — не главная героиня из легенд, а всего лишь верная служанка своих шкурных интересов. Как и все вокруг. Вот кто хоть раз не ждал в диалоге момента, чтобы вставить: «а вот у меня…»

Да, цинично. Но правда — это чаще всего про смерть наивных заблуждений. И пусть лучше сдохнут они — и у других, чем на каторге умрет отец — и у меня.

Выдохнула, отгоняя подальше противную совесть, что зудела над ухом, и продолжила писать.

В академии, где фамильяры были не просто любимцами своих хозяев, этих магозверей порой носили на руках (во всех смыслах) и боготворили, но предпочитали все же держать чаще не на открытом выгуле, а в украшениях и призывать из тех по мере необходимости.

И это хорошо: иначе магозвери разгуливали бы по территории академии круглые сутки. А так — фамов почти не было видно. Вчера в столовой даже никого не заметила. Но сомнений не было: у каждого уважающего себя мага фам был!

Потому-то я хотела предложить создать на территории Академии этакий закрытый клуб для привилегированных, где маги и чародейки могли бы отдохнуть, побеседовать, выпить чашечку кафы, а между тем за их зверями поухаживали бы, расчесывая шерстку, подстригая когти, умасливая чешую благовониями, протирая голые хвосты и полируя надкрыльники.

Удовольствие, конечно, было бы не бесплатным, а с членским взносом. Но на собранные от этого деньги можно было бы помогать больным фамам тех, кто не мог оплатить лечение.

Выглядело это как разумная благотворительность, когда выгоду получают все. Аристократы — официальное место, где могли бы собраться. Студенты-бесплатники — помощь, я — выгоду.

Только для осуществления этого всего требовалась малость — деньги… Увы. Но если бы они были не нужны для благотворительности, то все бы в мире были заядлыми филантропами.

Правда, помимо звонкой монеты, нужно еще и место… Последнее я уже приглядела. Заброшенный флигель за парком. Но его нужно было отреставрировать и нанять тех, кто будет обслуживать фамильяров и их владельцев.

Но сначала — получить разрешение от ректора. А для этого — представить ему свой проект, где будет и салон для фамильяров, и ветеринарные комнаты, и гостиные для чаепитий…

Социальное расслоение? Да. Но разве в реальном мире за стенами академии все не точно так же? Я всего лишь привнесу в этот мир розовых пони немножко правды.

Сама не поняла, в какой момент мой спорый шаг перешел на бег, словно я пыталась удрать не подальше от кустов жимолости, а от самой себя. Вот только этот спринт скоро перешел в хождение. По мукам. В том числе совести. Правда, тех было немного. Да и в очереди моих переживаний эта самая совесть стояла последней. А первой — злость. На себя. На то, что просчитала наперед лишь три шага. А надо было тридцать!

По лестнице общежития взлетела, точно ошпаренная. Хотя почему «точно»? Когда наломала дров, сложила их в костерок, зажгла так, как магам огня и не снилось, а на это пламя повесила котелок со своими мозгами и они теперь того и гляди закипят — как раз при таком раскладе не ошпариться — это чудо! И оно прошло мимо меня.

Так что да, можно сказать, я обожглась. И от досады с такой силой хлопнула дверью, что портрет основательницы женского отделения вздрогнул на стеле, точно висельник, который все, и съехал набок.

— И не мечтай упасть! В этой комнате никто и ничто не имеет права падать. Ни духом, ни с гвоздя… Я не допущу и намека на провал! — процедила в сторону портрета.

Основательница, которую слегка перекосило, безмолвно взирала на меня, всем своим видом будто отвечая: «Ну и зря! Я бы полюбовалась на твой провал. Наверняка он был бы очень эпичным и потряс местные устои».

В ответ на это я тоже потрясла. Кулаком. А после рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку и на миг замерла. В голове было гулко от пустоты, в висках стучало от бешеного пульса, а на губах… На них был он. Гадский малефик! Играть со мной вздумал! Я ему этот гамбит не прощу! Так врежу шахматной доской, что враз превращу нашу партию в спарринг!

Свет бы побрал этого темного с его объятьями, губами и главное — дурацким запахом, который теперь преследовал меня. Даже от подушки чудился тонкий флер вереска.

Перевернулась на спину и уставилась в потолок, где магические светильники уже начали мерцать, намекая, что все плохое закончится когда-нибудь, а день — прямо сейчас!

Но пока он еще теплится, как и моя надежда спасти отца. Сглотнула ком, который отчего-то поселился в горле. А после решительно выдохнула:

— Ты всего лишь оболочка. Анита. Набор костей и мышц, обтянутых кожей. И только. В пекло эмоции и чувства. Будь сильной. Холодной. Умной. Живым трупом, если не хочешь, чтоб отец на каторге превратился в мертвеца.

То, что штольни в Бирюзовых горах его погубят за месяц, если не раньше, с его-то слабым здоровьем — как пить дать. Враз представилась шахта. Холодная, ибо внутри северных скал не может быть тепло по определению, темная, узкая, с запахом рудного газа, который разъест и здоровые легкие на раз…

Видение, жуткое в своей неотвратимой реальности, ударило сознание наотмашь похлеще пощечины. Даже голова дернулась. И из нее вылетели последние воспоминания о малефике.

Главное, я заткнула ему рот. Да, поцелуем. Но и плевать. Важно, что этот тип не будет теперь болтать. А остальное — ерунда.

С такими мыслями села на кровати, скинула сапоги, стянула робу с твердым намерением ее сегодня постирать и натянула платье. Темно-синий шелк от Патрика, с серебряной вышивкой по вороту. Облегающее, строгое и всей своей элегантностью вопившее: смотрите, внутри меня настоящая леди!

Да, наряд был легким, но сел отлично, подчеркивая те мои достоинства, о которых я и не подозревала. В таком, несмотря на вечернюю прохладу, не было никакой возможности подхватить грудную горячку или сопли.

А вот в противном шерстяном свитере, что притаился в моем шкафу — еще как. Потому что он колол не только мою кожу, но и раздражал меня всю. А когда ты разгорячен от досады, то так легко простыть под малейшим ветерком чужого холодного осуждения.

Однако я эту шерстяную жуть все же с собой взяла. Потому что мама вязала, хотя она это дело ненавидела и держать спицы не очень-то умела… Другое дело — ритуальные кинжалы. Ими она в узел любого демона скрутить могла. Да и со сложнейшими плетениями арканов управлялась на раз! Парадокс семьи Кавацевич. Еще один…из многих.

В общем, моя рука просто не смогла выложить из саквояжа итог матушкиных трудов, который отлично бы подошел для массового поражения зомби. Те бы стояли и поражались до глубины своих отсутствующих в мертвых телах душ тому, как можно из ниток сотворить нечто среднее между рыбацкой сетью, удавкой висельника и плащ-палаткой. И сейчас эта страсть напоминала мне о том, кто я, откуда родом и из какого теста.

Глянула в зеркало и замерла на миг, поправляя заново заплетенную каштановую косу. Лицо — раскрасневшееся, губы — припухшие, глаза — блестят. И никакой гламуреи не нужно. Иначе стану слишком симпатичной. А это уже плохо. Во мне должны видеть деловую богатую наследницу, а не пустую красавицу.

Отлично. Закинула на плечо сумку — небольшую, но зачарованную, так что туда влез бы и дракон. Если очень постараться — даже целиком. А после выдохнула и отправилась в столовую, а по ощущениям — на бой.

Правда, тот был с ароматом сирени, что медом растекся по всей академии, и проходил под светом зачарованных потолочных шаров, что висели над столами, за которыми ужинали студенты.

С подносом в руках я нашла столик в углу, где уже сидели Найриша, Патрик, Антуан с Матильдой, и присела на свободный стул.

— Какое замечательное платье! Ради такого можно было и задержаться, — разом и похвалила, и попеняла Найриша элегантно, двумя пальцами отщипывая кусочки от пирога с угрем и ревенем — блюда, от цены которого у бесплатников разом сжались и сердце, и кошелек.

— Спасибо. Я решила, что просто не могу не надеть эту красоту, — протянула я, глянув на Патрика, который от моих слов буквально расцвел. А после взяла чашку с травяным чаем, сделала глоток и, прикрыв глаза, добавила: — Это просто божественно…

Не уточняя, что именно: напиток или наряд, — и не давая этого сделать другим, схватила вилку, нож и, отрезав первый кусочек запеченной утки с медвяным корнем — этакое нечто среднее между мясом и сладостью — засунула его в рот. Все. Я занята на ближайшее время экстазом. Аниту не кантовать!

И даже притворяться не пришлось: мясо было настолько нежное, что таяло на языке, оставляя после себя легкое сожаление, что ужин конечен, как и объем желудка.

Впрочем, предавалась чревоугодию я недолго. Ровно до того момента, как за нашим столом не появились новые лица.

И пришлось уделить все внимание им, а не уточке. А ее на тарелке осталось еще три четверти!

Впрочем, про эту птичку я вскоре забыла, ибо приземлившиеся за наш стол студенты оказались куда интереснее и полетом повыше. Адриан Грейвен — единственный наследник графского рода, которому должны были перейти несколько алхимических мануфактур. Но пока третьекурсник с темными волосами, голубыми глазами, смотревшими на мир с превосходствомВ светских хрониках Грейвена репортеры восхваляли. В «Студенческом сплетнике» о нем упоминали как о «человеке, который улыбается даже на экзамене по некромантии». Значит, либо дурак, либо железные нервы. Но я ставила на второе. У первого не могло бы быть столь идеального реноме.

Летиция Фарроу, которая присела за стол вместе с Адрианом, родилась в семье барона. Но главным ее достоинством был не титул, а состояние отца, которому могли бы позавидовать и многие герцоги. Эта миниатюрная, с кукольным лицом и чуть вздернутым носиком девица в бульварной прессе носила гордое имя «алмаз сезона» — ибо этой осенью, участвуя в бале дебютанток, была, по мнению света, лучшей среди прочих девиц.

Я же, прикинув, скольких конкуренток эта милая особа смогла обойти в столь нешуточном отборе на утонченную добродетель, сделала мысленную пометку: не поворачиваться к леди Летиции спиной. И не переходить ей без надобности дорогу. Ибо все эти алмазы, победительницы и королевы балов — те еще пираньи, которые устранят — и глазом не моргнут.

Чуть позже к нам присоединилась, заняв последнее пустое место Миранда Торн. Та самая, о которой Найриша шепотом меня предупредила: «не подпускай ее к своим секретам, она не то что продаст их за медьку, но и сама еще приплатит свободным ушам, чтобы ее выслушали». Третья дочь герцога от второго брака, эта русоволосая кучерявая девушка выглядела тихой серой мышкой, которая наблюдает-шпионит-разносит по углам и умам услышанное, точно лихорадку

Я улыбнулась всем одинаково приветливо.

— Леди Анита Бэтфлейм, — представлял меня Патрик всем, а я вторила с легким ровийским акцентом:

— Приятно познакомиться.

— Анита из той самой Ровии? — Летиция оживилась. — Я слышала, ваша империя весьма закрыта…

— Если бы она была столь закрыта, как о ней ходит молва, то была бы я здесь? Ровия открыта всем, кто открывает свое сердце и помыслы ей…

Отчего-то упоминание о помыслах Мышку задело, как человека, которому на лесть отвечают лестью, а на обман — обманом. Видимо, девица считала это нечестной конкуренцией в борьбе за сплетни!

Кажется, это подметила не я одна. Летиция тонко усмехнулась и перевела разговор в другое русло, и наш серпентарий оживленно зашипел, обсуждая сначала моду на пастельные тона в прошлом бальном сезоне, а после — новые налоговые пошлины и новые маркировки товаров. Больше всего досталось эликсирам.

При этом разговор то и дело переходил со срединного наречия на нордийский и порой перескакивал на корвинский.

Судя по тому, как при этом хлопала глазками Мышка, если иностранные языки и были ее коньком, то тот был пони.

Я же старалась влиться в новое общество: расспрашивала, шутила, поддакивала, удивлялась в нужных местах. И между делом, когда Патрик отвлекся от спора с Адрианом о фасонах сюртуков, коснулась локтя мецената моей элегантности и попросила:

— Ты не мог бы мне помочь?

Патруша хитро улыбнулся и протянул:

— Все что угодно, леди Анита.

— Мне нужен художник-оформитель для одного моего проекта в академии.

— Второй день — и уже проект?! Вот это деловая хватка! — блондин приподнял бровь. — И могу я узнать, какого? Если это, конечно, не тайна.

Я сделала паузу: театральную, хорошо выверенную, но при этом не позволила себе отвести взгляд от собеседника, чтобы убедиться, что зрители обратили на нас с Патрушей внимание. И судя по тому, как чуть притихли голоса, поняла: меня слушают. А значит, сейчас и скушают. Утку, правда, нашпигованную ложной информацией, а не медвяным корнем.

Да и вообще, самое время уже заявить о своем проекте! Только если напортачу, то эти акулы сожрут уже меня и с потрохами.

Так что, сжав волю в кулак, а собственному страху — горло, я спокойно, как само собой разумеющееся, произнесла, обращаясь вроде бы только к Патруше, который сегодня был просто ослепителен: блесток на камзоле он явно не пожалел. В них на миг даже отразились Найриша, Матильда и Адриан, смотревшие в мою сторону.

— Я хочу организовать фонд помощи фамильярам, — сказала вроде бы негромко, но так, чтобы все услышали.

И почти тотчас Летиция оживилась:

— Фонд! Как интересно! Я в академии слышала только о кружках по интересам…

И я, коварно улыбнувшись про себя, продолжила. Причем упирала не на бедных-несчастных фамильяров, а на элитарность и закрытость клуба — то, что было интересно аристократам, которых не пронять нуждами бесплатников, неспособных порой оплатить лечение своего магического зверя. Богатым это было неинтересно. А вот возможность официально отгородиться от бюджетников в стенах академии, проповедовавшей равноправие, — это да… Было соблазнительно.

— Так все же это бизнес или благотворительность? — провокационно уточнил Руперт.

— Без первого вторая умрет с голоду.

— И сколько стоит членство? Могу я взглянуть на проект? — спросил Адриан, и в его зеленых глазах загорелся азарт. И вроде бы вопрос невинный, но…

Вот есть порода парней, которые без зазрения совести уведут у знакомого девушку. А у меня, похоже, хотят увести… Только идею! Ну уж нет, дорогуша. Хватит с тебя и алхимических мануфактур.

— Пока все на стадии разработки. Но как только все закончу — обязательно дам тебе…

«В глаз», — мысленно добавила я.

— А где ты возьмешь помещение? — Летиция не замахивалась на все, но тоже почву прощупывала. Только куда аккуратнее.

— Флигель за парком. Заброшенный. Хочу обратиться с инициативой к ректору.

— А если он откажет?

— Посмотрим, как у него это получится, — отозвалась я, намекая, что стоит пока посмотреть и выждать, а не пытаться повторить.

Судя по лицам нашего честного змеиного собрания, вариант посидеть с пирожками в стороне и понаблюдать пришелся аристократам по душе. Вот и правильно. Не стоит лезть в мою вотчину. Это вам не балы дебютанток и собрания лордов. Фонд — это мои темные воды. И в них пираты, будь они хоть трижды благородными (барон или граф — плевать!), будут повешены на рее. Если не буквально, то репутацию их я угроблю точно.

Впрочем, все эти мысли я спрятала за милой улыбкой, проявив тем форму агрессии, типичную для ведьмы: когда ты очень красива, очень немногословна и подозрительно вежлива.

А беседа потекла дальше и вылилась в итоге в совместный исход из столовой. Когда же мы очутились на улице, под успевшим уже вызвездить небом, Патрик, который галантно предложил мне руку, наклонился и тихо, чтоб никто не слышал, произнес:

— Прими мои восхищения по поводу своей блестящей речи. Никогда не видел, чтобы Адриан так загорелся… А у него на деньги отменный нюх.

— Это значит, что ты мне поможешь найти художника для оформления проекта?

— Я так и понял, что у тебя уже все готово, — хитро усмехнулся Патруша и добавил: — Конечно. Есть один мастер кисти, очень талантливый. Он рисует так, что его работы оживают.

— Он мне нужен, — выдохнула я.

— Тогда подожди минутку. — Патрик остановился и достал из кармана жилетки маленький листок — надушенный, с золотым тиснением — и карандаш. Щелчок пальцев — и бумага зависла в воздухе, точно ее положили на стекло. И тотчас мужская рука вывела пару строк.

После чего записка оказалась свернута самолетиком, и Патруша отправил послание, наложив на то чары доставки.

Об ответе мастера кисти я узнала, уже когда добралась до своей комнаты после ужина. Ко мне в окно постучалось сообщение уже от Патруши: модник дал знать, что завтра в полдень мне стоит прибыть по такому-то адресу в столице со всеми своими черновиками.

Я тотчас отправила ответ и выдохнула, а после открыла блокнот со сложенным меж страниц календариком и вычеркнула из него разом два дня. Вчерашний и сегодняшний. И глянула на дату, обведенную красным: день папиного суда.

До него осталось двадцать пять дней…

Медленно выдохнула и закрыла блокнот. Думая, что опять, как и многие вечера до этого, буду ворочаться с боку на бок, пытаясь уснуть, но нет. То ли стирка робы утомила, то ли последующий душ промыл мне голову как следует, унеся с водой и тяжкие мысли… Но так или иначе, провалилась я в черный колодец без грез, едва голова коснулась подушки. Видимо, тревоге тоже нужно было набраться сил, чтобы потом паниковать с полной самоотдачей утром, под щебет птиц!

Вот только незадача: я проснулась раньше своих волнений, которые еще дрыхли без задних ног, умаявшись вчера за ужином, на котором утки удались — у повара и у меня. Хотя творение местного кулинара было жаль: за разговорами содержимое моей тарелки так и осталась съеденным всего лишь на четверть. Зато сейчас желудок был пуст и тактично намекал, что счастье и живот должны быть полными!

Так что я, натянув чистую рабочую одежду, выбежала на улицу, где березы плыли в легкой дымке молодой листвы — такой прозрачной, что сквозь нее можно было разглядеть каждую веточку, каждое гнездо. Где-то в дендрарии голосила кукушка, и я машинально сосчитала «ку-ку»: семь. Семь лет? Или семь месяцев? Или семь дней до того, как меня раскроют?

Отогнала мрачные мысли и поспешила за пищей для бренного тела, а нашла — для ума. Правда, недалекого. Ибо что может быть серьезного в «Студенческом сплетнике», который лежал на подоконнике в коридоре на подходе в столовую.

Я, может, и не взяла бы этот буклет, но почти у всех студентов тот был в руках. Причем маги эту бумаженцию не просто держали, а с упоением читали, охали и…

Мне нельзя было отставать не только от светской жизни академии, но и ее сплетен. Так что оглянулась. Никого.

Взяла буклет и раскрыла на первой странице и… эти писаки что?! Умственно усталые?

Нет, я, конечно, хотела попасть в «Сплетник», но с хвалебной статьей о фонде фамильяров, а не… Хорошо хоть имя эта писака не назвала!

А строки меж тем гласили: «Сенсация! Сенсация! Сенсация! Самый невозмутимый адепт нашей академии — и вдруг… добивается взаимности силой?».

Я шумно втянула воздух.

«Себастьян Вард вчера был замечен у оранжерей в компании первокурсницы, от которой, по нашим источникам, добивался взаимности, а получил пощечину! А ведь по этому малефику сохнет половина академии! Причем безо всяких проклятий со стороны Варда!»

«Отлично, теперь я знаю, как этого типа зовут», — пронеслось в голове. Так я имена парней, с которыми целовалась, еще не узнавала… Из газет. Ну почти газет! Но главное, что после всего. А не до!

«Так кто эта девица и что он в ней нашел? Этими вопросами задаются сейчас многие. Но я, ваша тайная покорная слуга, интересуюсь иным: как наш мистер Невозмутимость, один из сильнейших проклятийников не только за всю историю академии, но и королевства, потерял над собой контроль, голову и совесть, что решился применить к невинной девушке силу?», — меж тем вещал словоблуд из «Сплетника».

Буклет дрогнул в моих руках. Не от страха. От злости. А я мысленно добавила в список крайне важных, срочных и смертельных дел пункт: «Найти эту бумаго- и репутациемарательницу и прикончить в особо извращенной, отяжеленной причастными оборотами форме».

«Напомним нашим читателям: Вард — выпускник темного факультета, специализируется на проклятьях, учится за счет короны (беден, но горд — это так романтично!) исключительно на „замечательно“ и „превосходно“. Защищал честь королевства на турнире магии и привез из Нордии черный кубок победителя. Вместе с боевыми отрядами действующей армии подавил восстание нежити в Ганийских топях. В любовных связях ранее замечен не был. До сегодняшнего дня».

Труп. Сначала я: ибо малефик прикончит девицу Аниту за порчу его доброго имени, ну а потом я убью эту журнашлю… репортершу с низкой планкой социальной ответственности. Как мне теперь шантажировать информацией, если и так все всё знают.

Хотя… С другой стороны, когда этот Себастьян сдаст меня ректору, что я купила себе отработку, будет легче убедить главу академии в клевете. Все ж об этом говорят.

А то, что Вард заложит — как пить дать! Я бы точно сдала из мести.

Пережив этот некультурный шок, я поняла, что в столовую уже не пойду: ибо хоть желудок по-прежнему был пуст, то голова полна. И тоже кашей. Причем такой, с которой ни одна от местного повара не сравнится.

С такими мыслями и отправилась на поле, отмечаться. И буклетик прихватила. Ибо что-то мне подсказывало: если за столько лет автора пасквилей не нашли, значит, зачарована от любых поисковых чар эта писулька хорошо. Но часто, полагаясь на магию, люди забывают об элементарной логике…

К слову, эта самая логика подсказывала мне, что стоит поторопиться на перекличку. Потому как скандалы, интриги, расследования — это, конечно, все эпично, но лопата, поле, отработка… — этого никто не отменял. Так что стоило если не пахать, то хотя бы симулировать работу. Особенно если еще не разоблачили.

Перекличка прошла на удивление быстро. Дисциплинарник, сияя на солнце своим значком представителя комитета, словно медалью за отвагу, не стал распинаться на долгие речи. Просто пожелал нам ударной работы.

За это ему даже хлопали. Кто чем мог, правда. Одни — в ладоши, другие (хотя правильнее сказать — девицы) — ресницами (ибо студентик был ничего так, смазливый), а задние ряды и вовсе — ушами. Зато всю перекличку. Так что кто-то даже имя свое пропустил и потом кричал из строя, что его забыли.

Впрочем, дисциплинарник оказался незлоблив: судя по его встрепанному виду и легкому амбре, вчера он весело и горячо (в смысле — горячительного) провел вечер, и флер расслабленной неги еще не совсем сошел на нет.

Арнас, когда мы разбрелись по полю и встали рядом, молча кивнул. Его лопата ритмично взметала комья сырой весенней земли. Я на всякий случай даже полчасика сажала с ним в паре бульбу. Найриша, которая хотела удрать сразу, удивилась такому, но, когда я пояснила, что за нами могут сегодня следить, тоже преисполнилась ответственностью момента и почаровала клубни от побега.

Я же все это время следила за периметром. Но малефик так и не показался. Хотя должен был бы только ради того, что думает о некоторых шантажистках, не умеющих держать язык за зубами.

Но Себастьян так и не появился. Словно за его репутацию переживала только я одна!

Посему, здраво рассудив, что он либо не сильно зол, либо сильно занят, я решила, что пора и честь знать. Так что мы с Найришей под ее отводом глаз покинули поле, чтобы до вечера разойтись разом и по комнатам общежития, и по своим делам.

Я же, поднявшись к себе, не стала тратить времени понапрасну и набросала макет для мастера кистей, с которым должна была встретиться сегодня в обед. Провозилась несколько часов и опомнилась, когда до указанного Патриком времени осталось не так уж и много.

Спохватилась, засуетилась, переоделась… Платье село как влитое — спасибо Патрику, у этого парня был глаз-алмаз и чутье на женские фигуры похлеще, чем у корсетного мастера. Заново переплела косу, мазнула по губам кистью с помадой, махнула по скулам пуховкой, поправила очки и сочла, что большего для деловой встречи и не нужно.

Перед выходом проверила сумку. Черновики проекта были на месте. Писчее перо и чернила — тоже. Поддельный пустой чек ровийского банка лежал в отдельной папочке. Уже хотела взяться за дверную ручку, как вспомнила о кольце. Оно, семейное, зачарованное, все еще хранило часть бабулиной ауры. И магии тоже. Старое, потускневшее, с крошечным рубином, который в определенном свете казался каплей застывшей крови, оно было невзрачным и выбивалось из образа светской леди, но безопасность была важнее стиля.

Бабуля, царствие ей небесное (если экзорцистов вообще пускают в райские кущи, а не отправляют в пекло, где таким, как она, припасен отдельный холодный котел), когда-то с помощью этого перстня обманула демона. А я — приемную комиссию при подаче документов в академию на сдаче экзаменов, когда проверяли, есть ли вообще в абитуриенте хоть капля дара.

— Клятва, внучка, — сказала, помнится, тогда ба, постукивая костяшками пальцев по моему лбу, — это кандалы. Умный маг никогда добровольно их не нацепит. Но почему бы не вложить в оковы чужие руки и магию? Тогда и свяжут нерушимые узы зарока не тебя…

Так что я решила перестраховаться. Мало ли что ждет меня на встрече с этим мастером кистей. Нужно быть во всеоружии… И с такими мыслями поспешила на деловую битву — кхм — встречу.

Телепортационная башня ТАЛИСМАНа находилась в западном крыле, сразу за библиотекой. Я миновала коридор с драконьими хвостами на перилах, свернула налево и оказалась перед массивной дверью из черного дуба, окованной медью.

Створки той были старыми и, может, помнили еще основателей академии. Медные пластины покрылись зеленой патиной, но заклинания, вплетенные в металл, все еще нет-нет, да и проскакивали искрой по поверхности.

На миг прикрыла глаза собралась с духом. Вообще-то, первокурсникам в одиночку ход сюда был закрыт. Одно из правил устава академии. У этих дурацких запретов, помимо того, что они мешают жить, есть еще одна задача — чтобы неразумный маг задумался, прежде чем их нарушить. Но я чародейкой не была, так что… Толкнула дверь и вошла внутрь башни, которая еще в первое мое посещение академии показалась мне… капризной.

Представьте себе цилиндр, уходящий вверх на три этажа, с лестницей, которая, судя по всему, меняла высоту своих ступеней в зависимости от настроения. Хорошо хоть лестничные пролеты не переставляла! Перила были выточены в виде змей, которые, если верить студенческим байкам, иногда шевелились. Пол оказался выложен разноцветным камнем — синим, красным, зеленым, и эти цвета не стояли на месте, а медленно перетекали друг в друга, как мыльные пузыри на солнце.

В центре телепортационного зала, продуваемого ветрами из-за высоких неостекленных окон, прямо на полу была выложена пентаграмма. И с двух сторон от нее стояли столбы, ее усиливавшие. Вот только никакого величия в этом изображении не было; углы вписанных в круг звезд оказались притоптаны, линии в паре мест почти стерты. Видимо, телепортировались здесь так часто, что магия контуров не успевала остывать.

За управленческой кафедрой — массивным, похожим на жертвенный алтарь столом, утыканным кристаллами, рычагами и даже кнопками, — сидел маг-телепортист. Он был один.

Это радовало. Лишние свидетели были ни к чему.

Чародей оказался похож на ожившую статую бога плодородия Тарвиса. Круглый, лысый, с лицом, излучающим абсолютное спокойствие и легкое презрение ко всем, кто боится перемещаться в пространстве. Его мантия была засалена, а на воротнике красовалось пятно от давнишнего обеда. Или ужина. Или завтрака… Но руки — длинные, тонкие, с идеальным маникюром — двигались с пугающей грацией.

— Леди Бэтфлейм? — переспросил он, подняв бровь, едва я назвалась. Даже не выслушал моих так тщательно приготовленных спагетти, которые я только-только приготовилась развесить на магические уши, объясняя, зачем мне срочно без пропуска понадобилось в город. Меж тем маг продолжил: — Госпожа Модеста о вас рассказывала. Иностранная студентка, да? Непросто вам, наверное, у нас, в чужой-то стране.

— Бывало и сложнее, — ответила я с легкой улыбкой, стараясь скрыть удивление.

Нет, я ожидала, что брошь проложит мне путь к сердцу комендантши и дальше. Но не чаяла, что он будет таким широким и… разветвленным. Все же я не ошиблась в Модесте. Она была тем еще серым кардиналом! И поведала обо мне не только кухаркам (да, я уже вчера за ужином заметила, что уточку мне выбрали посочнее, чем остальным), но и едва ли не всем работникам академии. Так что теперь я в их глазах была не просто сиятельной, но и уважаемой девицей… В смысле могла уважить деньгами.

Отрадно! Моя инвестиция окупилась с лихвой.

— Ну еще бы, — меж тем хохотнул телепортист и кивнул в сторону пентаграммы. — Дела в столице?

— Да, нужно взглянуть на дом, который отец планирует купить… Дело частное и к учебе отношения не имеет… — протянула я слова и пару золотых за хлопоты, которые не стоит вносить в журнал переносов.

Маг оказался понятливым, согласился и с моими доводами, и с предложенной суммой. Потом кивнул на пентаграмму.

Едва я в нее встала, как она вспыхнула золотым светом. Воздух вокруг сгустился, стал вязким, тягучим, точно мед. Что-то мягко, но настойчиво потянуло меня вверх — нет, не вверх, а скорее… внутрь. В себя.

Свет ослепил на долю секунды. А потом я очутилась на полу, чувствуя под ногами твердый камень, слыша чужой резкий говор и гул. Телепортационная башня столицы.

Перенос прошел легко, впрочем, как всегда. Меня не мутило, в ушах не шумело, ориентация не терялась, точно последний медный грош в кармане… Говорят, у многих магов иначе. Их штормит, укачивает… Наверняка, это следствие дара, который противится чужой силе. А у меня нет силы — и нет проблем с ней. Хоть в чем-то плюс.

С такими мыслями я и прошла под высокими сводами с фресками (прям как в столовой академии), меж витражами, на которых были изображены сцены из истории королевства. А когда очутилась на улице, то и зажмурилась от весеннего солнца.

Воздух в столице пах иначе, чем в академии. Никакого жасмина, сирени, мха и сырой земли. Здесь пахло горячими булочками из уличной пекарни, лошадиным навозом, от которого местные маги еще не придумали, как избавиться, и — чуть-чуть — морем. Хотя до ближайшего залива было далеко.

Достала из кармана записку Патрика, сверилась с адресом и зашагала по мостовой.

Дом, где жил мастер кистей, оказался в старом городе, на улице, которая помнила еще имперские легионы. Фасад здесь был облуплен, но зато окна — огромные, во всю стену — сияли так, что в них отражались облака.

Правда, несмотря на то что я родилась в столице, по местным кварталам пришлось поплутать, так что… нет, я не опоздала! Просто появилась на нужном пороге весьма драматически, ровно в тот момент, когда хозяин дома был к этому уже не готов!

Впрочем, дверь после седьмого стука он все же открыл. Худой, бледный, с длинными пальцами, испачканными краской, — этот маг смерил меня взглядом с головы до ног, прежде чем пригласил войти.

Один глаз у мастера кистей оказался зеленым, другой — голубым. И они имели такое выражение, что, казалось, оно не изменится, будь пред магом синичка или убийца с окровавленным ножом. Волосы — седые, хотя парню на вид было лет двадцать пять. И от него пахло скипидаром и фиалками.

— Леди Анита? — он кивнул мне с грацией, которая никак не вязалась с его общей неуклюжестью, когда за пару шагов можно и локтем вазу снести, и плечом о косяк удариться. — Рад, что вы все же пришли. Патрик писал мне о вас. Следуйте за мной.

Ну куда меня послали, туда я и пошла, как говорится… Глядя при этом на худую, чуть ссутуленную мужскую спину.

Мастерская оказалась огромной. Стены — в былых холстах, эскизах, набросках, законченных картинах. Причем некоторые из них двигались.

На одном полотне бурлил водопад — вода пенилась, падала на камни с плеском и брызгами. На другом — портрет леди в старомодном платье, которая поворачивала голову вслед за мной, когда я проходила мимо. Третья картина изображала лес, где птицы на ветках перелетали с места на место.

— Ожившие картины, — пояснил мастер, заметив мой взгляд. — Все стандартно и скучно: искусство, магия, толика безумия. Садитесь, пожалуйста. Патрик сказал, вам нужен альбом для демонстрации проекта.

Я угнездилась, точно сова, на высокую — в половину моего роста — табуретку, покрытую выцветшим бархатом, и выложила черновики на стол, который больше походил скорее на стойку.

— Мне нужно, чтобы это выглядело достоверно. Чтобы, когда я открою папку, у зрителей перехватило дыхание.

Мастер кивнул, перелистывая мои каракули.

— Тексты, расчеты, схемы… — пробормотал он. — Это можно оформить красиво. Пергамент высшего сорта, золотое тиснение, иллюстрации… Я даже могу добавить объемные изображения. Например, фамильяров, которые будут бегать по зале, или комнату отдыха для аристократов.

— Это наверняка будет недешево, — я не спрашивала, а утверждала.

— Патрик сказал, что цена для вас не имеет значения, — мастер поднял на меня разноцветные глаза.

Я кивнула, изображая светскую невозмутимость, хотя внутри все замерло: и сердце, и содержимое почти пустого кошелька.

— К сожалению, отец выделяет мне ограниченное содержание, — произнесла с легкой грустью в голосе. — Моя семья далеко, и хоть я написала о тратах, то деньги могут идти обратно долго… Но могу выписать чек ровийского банка, — предложила я мастеру.

— Чек — это хорошо, — художник задумчиво почесал подбородок. — Но я получу в этом случае деньги всего лишь. А хотелось бы пусть скромный, но постоянный доход.

— Насколько скромный? — уточнила я, переходя к торгам.

— Скажем, один процент… Но от всего дохода вашего фонда, пока тот существует.

— А если он не продержится и пару месяцев? — уточнила я.

— Значит, это будет лишь мой промах, — усмехнулся художник, и я поняла: не так он и неуклюж, как кажется. В делах финансовых — уж точно. Ибо у обычных людей мозг начинает работать намного быстрее, если есть угроза, что его вот-вот отсекут от тела, а у деловых — когда пахнет барышом.

Так вот, мастер кистей был явно из вторых. Потому его обликом я больше не обманывалась: как говорится, никто ж не запретит милой фее-крестной орудовать топором и работать палачом, а если вы в это не верите, полагаясь только на нежную феячью внешность, — то сами себе дураки!

И я, без тени иллюзий насчет мастера, протянула вперед руку.

Маг ударил по моей ладони: от души, звонко и с силой, которой в тщедушном теле и не заподозришь. Только за долю мига до этого я успела провернуть на пальце перстень и… Клятва закольцевалась на нем. Я лишь ощутила, как по руке пробежала тонкая, горячая нить магии. Она поднималась от пальцев к запястью, к локтю, к плечу, прошла спинной мозг и вернулась в кольцо, чтоб впитаться в него.

Мастер дернулся, будто его ударило кнутом, и уставился на мою руку.

— Что за?..

— Клятва принята, — сказала я с самой невинной из арсенала своих улыбок. — Магия скрепила сделку. Вы получите свой процент. А я — альбом. Разве что-то не так?

Маг посмотрел на меня несколько долгих секунд взглядом закоренелого пессимиста, которого вдохновляют сомнения и провалы.

— Ничего, — сказал он наконец. — Видимо, ошибся…

— Главное, не ошибитесь в дне недели. Я приду в выходной, — сказала, спрыгивая с табуретки. — Черновики оставляю вам.

За сим мы попрощались, и я ушла, стараясь сохранять спокойствие. Только когда захлопнулась дверь и я оказалась на залитой солнцем улице, я позволила себе выдохнуть. Повезло.

Впрочем, я не сильно-то и обольщалась удаче: похоже, судьба просто отвернулась, чтобы перезарядить арбалет.

Пальцы чуть заметно дрожали, когда я сжала ими сумку и зашагала в сторону портальной площади.

Вернулась я в академию за полчаса до вечерней переклички. Телепортист, уже получивший свою мзду, мной более особо не интересовался. Лишь кивнул походя и уделил все свое внимание линиям переноса, что алели меж двумя столбами после моего выхода из телепорта. Маг убедился, что те исправно остывают, а значит гашение происходит как надо, — и вновь уселся за свой стол, вернувшись к увлекательнейшему занятию, от которого его оторвали: битве за престол.

Там, над панелями с кристаллами, парила иллюзорная карта. На ней были замки, леса, пещеры с драконами. И сейчас герой, которым руководил телепортист, кажется, направился к одному из ящеров. Не иначе как за принцессой. Хотя, судя по тому, как на входе в грот фигурка некой барышни в кринолинах увлеченно дубасила рыцаря стулом, что-то мне подсказывало: спасение шло не по плану…

Телепортисту тоже такой вариант не пришелся по душе, и он пассом велел достать своему игроку щит. То, что при этом с тыла к облаченному в латы человечку подкрадывался дракон, добавляло пикантности.

Лично я, глядя на это, предложила бы два варианта развития событий: либо сейчас миниатюрный чешуйчатый плюнет огнем — и будут доспехи в собственном соку, либо ящер решит, что спасают его…

Не удержалась, из любопытства остановилась на пару минут и обрадовалась счастливому концу. Дракон взял рыцаря в лапу и спас его, полетев на новый участок карты. Видимо, нрав у украденной из замка принцессы был тот еще, а она обмену и возврату не подлежала…

Одним словом, я слегка увлеклась, потом опомнилась, вежливо, но торопливо попрощалась. Все же манеры — не только лицо леди, но и ключ, отпирающий многие двери. И пусть эта осталась у меня за спиной, кто знает, сколько еще раз сюда придется вернуться?

А после я неслась вниз, перескакивая через три ступеньки. Благо сегодня их высота не менялась: видимо, лестница сегодня сменила гнев на милость…

Перекличка прошла быстро. Дисциплинарник куда-то спешил, переминался с ноги на ногу, поглядывал на часы и, едва пересчитав нас, махнул рукой: «Все свободны, завтра последний день отработки! В девять утра всем быть на поле».

Хотя, на мой взгляд, зарыта была уже вся бульба. Осталось теперь только разрывать. Но это вроде бы уже осенью.

Арнас устало кивнул, Найриша поцеловала меня в щеку и ускакала в общежитие переодеваться к ужину, а я пошла к себе, чтобы сделать то же самое.

Платье сегодня я выбрала темно-синее, нарочито простое. Лишь небольшая эмблема золотого шитья выдавала его истинную стоимость. Патрик назвал этот наряд тихой роскошью. Но, как по мне, главным в этой одежде было удобство: никаких длинных подолов! Косы переплетены, очки — на месте, настрой — боевой.

В столовую спускалась уже в сумерках, когда вдоль парковых дорожек уже начали зажигаться светильники, в воздухе витал аромат жасмина и влюбленности.

Кажется, под конец учебной недели первокурсники осмелели, перезнакомились, кто-то уже гулял парочками и, судя по статьям, был не прочь воспользоваться картой, которую раздали всем только что поступившим студенты старших потоков, и проверить, что это на ней за сад свиданий или аллея любви. Правда, чувствовался в этих нарочитых названиях подвох… Но какой?

Впрочем, мне было не до студенческой придурости (она же премудрость со знаком минус), существовали дела и поважнее. И люди тоже… И один такой как раз перехватил меня по пути к заветной гастрономической цели.

Адриан Грейвен стоял у подножия лестницы, что вела в столовую, прислонившись плечом к колонне. Темные волосы аккуратно уложены, голубые глаза горят азартом.

— Анита, рад тебя видеть. — Аристократ шагнул ко мне, обольстительно улыбаясь. Так, если этот тип расщедрился на такое, значит ему точно от меня что-то нужно. И его последующие слова это только доказали: — Я хотел поговорить с тобой о фонде.

— Конечно, — я была сама приветливость, хотя в душе желала этому паразиту немедленного приступа колик как минимум.

Вчера же четко дала понять, что на мои идеи покушаться не стоит. Но, похоже, этот тип борется за свое сначала сколько может, а потом — сколько нужно, чтобы получить, что хотел.

Вот только и я привыкла вступать в сражения даже тогда, когда другие считают: все уже проиграно! Потому, изобразив легкую нерешительность, добавила:

— Но сейчас я иду в столовую. Может быть, за ужином…

— Я бы хотел переговорить с тобой лично. — Адриан мягко, но настойчиво взял меня под локоть. — Это не займет много времени. Я подумал, что мог бы стать твоим партнером, если ректор даст добро на открытие фонда. У моей семьи есть связи, деньги, влияние… Ты здесь иностранка, которая никого не знает. И тебе нужен кто-то, кто откроет двери, а я умею это делать. Скажем, половину дохода фонда за мое попечительство…

Слушая этого утонченного аристократа, речь которого текла медом, я все больше убеждалась: на одних манерах в этом мире далеко не уплывешь, будь ты хоть трижды лорд. К ним нужны еще железная хватка, стальные локти и совесть, которая не податлива угрызениям и вообще любой силе, точно ртуть. Только из такого сплава металлов можно сделать корабль, который не потонет в водоворотах жизни!

Половина доходов за сомнительные услуги?! Он белены объелся? А ведь этот гад даже ничем не рискует. Ни деньгами, как мог бы, предложи стать инвестором, ни свободой, как я. Ибо, если все провалится, я окажусь за решеткой.

А за услуги знакомства мне проще отплатить хоть Найрише, хоть Патрику. Не деньгами, так… Не знаю чем, но чем-то хорошим!

И ведь прямо послать этого типа нельзя. Как и я ответить. Дипломатично, уклончиво, с обязательным «я подумаю». И хорошо бы найти предлог, чтобы избавиться от Адриана поскорее и на подольше.

А лорд меж тем произнес:

— …как тебе мое предложение, Анита? У нас с тобой много общего: мы оба амбициозны, богаты, умны. Из нас может получиться неплохая…

«…команда», — аристократ договорить не успел.

Потому как в наш разговор вмешался третий. И его приближение я почувствовала за миг до того, как позади прозвучало:

— Анита! Вот ты где!

Всего одна фраза, но она была сказана таким тоном, который не давал возможности его проигнорировать.

Мы с аристократом вынужденно обернулись, чтобы увидеть Себастьяна. Седая прядь выбилась из хвоста и упала на лоб, словно разделив волевое мужское лицо на две половины. Одна, что была ближе к фонарю, казалась светлой и лишь сосредоточенной. А вторая, та, что в тени, была подобна мраку. И всему тому, что в оном скрывается. Добавить к этому взгляд, от которого неупокойники сами шустренько обратно в гробы заберутся и крышкой сверху прикроются, сжатые челюсти, так что четко обозначились желваки, сведенные к переносице брови… в общем, кое-кто был явно недоволен.

И я даже знала причину. Печатную такую, с маленькими буковками и закорючками в конце каждой строчки. Буклет, будь он неладен. Похоже, малефик только недавно вернулся в академию и все узнал.

И теперь конец моему разговору с Адрианом, а после — и мне самой.

Нет, когда я просила судьбу послать мне знак, а лучше предлог для того, чтобы свернуть разговор, я имела в виду отнюдь не злого темного мага!

Моя рука непроизвольно вцепилась в галантно предоставленный мужской локоть. Раздалось шипение, словно я случайно прищемила гадюке хвост, а та, скованная условностями этикета, не могла меня цапнуть при свидетелях.

— Мне нужно с тобой поговорить. Срочно, — меж тем отчеканил малефик. Его голос звучал тихо, как рокот в горах, за которым следует обвал.

— Тогда не буду вам мешать, — с этими словами я шустренько отцепилась от Адриана с четким и жизнеутверждающим намерением удрать.

И даже два шага успела сделать, прежде чем меня перехватили за руку, и воздух, как нож, разрезала фраза:

— Я не Грейвена имел в виду. Нам с ним говорить не о чем.

И так прозвучало это «не о чем», что сразу стало понятно: меж этими двумя много чего было… Скорее всего, с повреждениями средней тяжести тела или хотя бы психики.

Но раз репутация у обоих безупречная («У Варда была до этого дня», — мысленно поправилась я), то сходились эти двое взглядами врукопашную явно без свидетелей.

А дальше случился поединок. Правда, взглядов. И Адриан проиграл его с разгромным счетом, после чего счел за лучшее удалиться.

— Мы… мы продолжим позже, — сказал он, глядя почему-то не на меня, а исключительно на малефика, так что появилась слабая надежда: может, аристократ вовсе не фонд имеет в виду. Но увы, фраза: «Анита, я найду тебя» — заставила меня заскрипеть зубами.

Все же, может, «лопата — гроб — погост» не такой плохой вариант? Прикопаю по-тихому… Врагов у этого лорда, чую, немало, пока всех переберут, меня в академии уже и не будет…

Мысль оказалась столь соблазнительной, что вдумать ее обратно получилось с трудом. Жаль, что так же нельзя было избавиться от Себастьяна, который и не мыслил, чтобы отпускать мою руку все то время, как аристократ шел от нас по аллее прочь. И, лишь когда он скрылся за поворотом, малефик произнес:

— Я жду объяснений.

Вот тут-то у меня екнуло и сжалось даже то, что этого теоретически сделать не могло. Например, пятки, затылок и селезенка.

— Я ничего не говорила этой писаке! — выпалила в свое оправдание.

— Ты о чем? — Малефик моргнул.

— О буклете. А ты о чем? — насторожилась я.

— О нем же, — Себастьян был сама невозмутимость. Настолько, что это вызывало подозрения.

— Тогда у тебя не должно быть ко мне никаких вопросов! — отчеканила, переходя в наступление.

И тут услышала, как со стороны, куда удалился Адриан, раздался смешок, а мгновением позже из-за поворота вышла группа студенток, что-то оживленно обсуждая, чтобы пройти мимо.

Та-а-ак… Если я не хочу, чтобы завтра в «Сплетнике» рядом с малефиком всплыло и мое имя, хорошо бы найти место для разговора поуединеннее…

— Слушай, если ты так хочешь наорать на меня, можем это сделать не в столь людном месте, — выпалила без обиняков.

— И что ты предлагаешь?

— Ну есть здесь какой-то сад свиданий под луной… — припомнив карту академии, поморщившись, предложила я. Название намекало на уединенность…

— Ну, если ты желаешь оглохнуть от ора деревьев и ржания старшекурсников, которые сидят на ветках тех, — то почему бы и нет? — философски согласился малефик.

М-да, не зря мне эта бумаженция с планом академии показалась подозрительной, как и ухмылочка старшекурсника, ее вручившего. Интересно, а под Аллеей любви у них часом не погост значится? Шутники! Чтоб их гаргульи заклевали!

Впрочем, вслух я сказала иное:

— Нет, спасибо, криков мне и без деревьев хватает, — призналась и попросила, имея в виду место потише и побезлюднее: — Может, ты что-то предложишь?

— Как недавно Адриан успел стать тебе парой? — едко заметил малефик. — Извини, но вынужден разочаровать. В отличие от нашего общего приятеля, у меня в этом плане не столь деловой и прагматичный подход.

— Подслушивал? — без обиняков уточнила я.

— Только последнюю фразу, — не стал выгораживать себя Себастьян.

— Жаль. Если бы погрел уши подольше, то понял, что речь не о чувствах, а о деньгах…

— Хм… Внезапно… — Себастьян фыркнул, явно не особо веря моим словам.

Я же невольно оглянулась и произнесла:

— Если это все, о чем ты хотел со мной поговорить, то я пойду.

— Вообще-то, мы еще толком и не начинали.

— Тогда я все еще жду твоего предложения о том, куда можно пойти, чтобы побеседовать без лишних глаз, ушей и блокнотов, в которые каждое наше слово застенографируют…

На это малефик отчего-то кашлянул, словно поняв, что мы снова говорили о разном. Да уж, взаимопонимание — это явно не про нас с малефиком.

Сдается мне, если Себастьян проведет любую параллель в разговоре, я ее смогу заперпендикулярить. А мои мысли, в свою очередь, оставят на его лбу морщины.

— Есть одно место, куда обычно особо не ходят, но…

Договорить я магу не дала, перебив:

— Отлично, нам срочно надо туда! — и с энтузиазмом потянула Себастьяна вперед.

Правда, оказалось, что нужно было назад… Но это уже детали…

Так что мы спустя всего каких-то десять минут стояли под раскидистыми вязами. Они не орали, а вместо студентов на ветвях деревьев раскинулись омелы, напоминая своими зарослями огромные гнезда.

— По поводу сегодняшней статьи… — начал Себастьян, и я тотчас набрала воздуха в грудь, чтобы ему возразить, но не успела. Мне на рот лег мужской палец, призывая к молчанию. Я шумно на тот выдохнула, точно дракон, которому не дали плюнуть огнем, а малефик невозмутимо продолжил: — Я прекрасно отдавал себе отчет, что за нами подглядывают. И внес это в расчеты.

— И на что ты рассчитывал? — уточнила я.

— На то, что и случилось, — хитро усмехнулся темный.

И в этот миг я ощутила, как тьма ласково касается моих ног. Вообще-то, еще по пути сюда я заметила, как тени становились все гуще, несмотря на фонари, а их кляксы расползались все шире… но чтобы вот так, внаглую, мою щиколотку трогать…

Нет, конечно, мне было не впервой ощущать чужую силу. У мамы та тоже, расползаясь порой вокруг этакой молочной лужицей, растекалась из пятен света. Да и у многих даровитых магов, чей потенциал высок, я замечала, что в зависимости от того, сумеречники они или рассветники, вокруг них либо мрака больше, либо сияния. По таким признакам, определить масть чародея — невелика наука.

Да любой бездарный на это способен! Главное — быть внимательным и прислушиваться к себе. Чего сложного-то!

Но куда труднее оказалось быть невозмутимой, когда тебя лапает чужая тьма! Такое со мной случилось впервые. И я от неожиданности выпалила:

— Тентакли с меня убрал!

— Ты о чем? — нахмурился Себастьян.