— Кажется, скоро мы будем бывать здесь чаще, чем в собственной мастерской…

Отец вышел из машины и, задрав голову, глядел на непарадную часть Зимнего дворца.

Здесь не было роскошной лепнины и статуй, которыми восхищались туристы, любуясь фасадами. Лишь череда небольших внутренних двориков, и стены здесь были выкрашены бледно-жёлтой краской.

Нас встретил один из секретарей Климова, и без долгих расшаркиваний мы направились к одному из служебных входов.

Я несколько раз бывал в этой части Зимнего, и здесь дворец выглядел совсем иначе. Никакой ковровой дорожки на Иорданской лестнице — собственно, даже к самой Иорданской лестнице мы и не приблизились, а вместо этого прошли по узким коридорам и поднялись по простым каменным степеням. Никаких гвардейцев в парадной форме с церемониальными алебардами, никаких лакеев в расшитых золотом ливреях. Охрана здесь была одета попроще, равно как и служащие.

Нас с Василием провели по многочисленным коридорам, затем мы свернули в более парадную галерею и неожиданно оказались перед кабинетом Баранова. Тогда я хорошо запомнил это место.

Только на этот раз нас провели ещё дальше, в одну из малых приёмных — довольно просторную комнату с овальным столом и неплохим видом на Дворцовую площадь из высоких окон. На столе уже расставили графины с водой, положили блокноты и писчие принадлежности. Никакого церемониала, ничего лишнего. Не будь из окон видно Александрийский столп, я бы мог запросто подумать, что мы оказались в одном из казённых зданий на Миллионной.

За столом уже сидели Ковалёв и Осипов, причём последний снова делал вид, что дремал. Я уже не раз убедился, что Грандмастер слышал и замечал гораздо больше, чем показывал.

— Добрый день, господа! — Поприветствовал отец.

Осипов открыл глаза, мужчины поднялись в знак приветствия.

— Василий Фридрихович, Александр Васильевич! — Ковалёв пожал нам руки, а Осипов отодвинул два стула. — Присаживайтесь, господа. Приятно оказаться в хорошей компании.

Я пропустил отца вперёд и сам устроился с краю.

— Признаюсь, я ожидал, что состав комиссии будет больше, — сказал я.

Ковалёв пожал плечами.

— Таково решение господина министра. Его сиятельство, видимо, решил не разводить балаган.

— Полагаю, Александр не понимает, почему именно его взяли в комиссию, а остальных восьмиранговиков — нет, — мягко улыбнулся отец.

Осипов наградил меня почти отеческой улыбкой.

— А тут всё очевидно, Александр Васильевич, — сказал он, постучав пальцем по краю стола. — Вы у нас самородок, каких империя давно не видела. Грандмастер в двадцать три года! Да ещё из какой семьи! Шестое поколение Фаберже, кровь молодая, но уже выдержанная.

— То есть меня решили включить в состав комиссии как представителя молодой культуры? — отозвался я.

— Молодой — да, но с отличным пониманием традиций и знанием истории. Это важно.

Двери распахнулись, и в зал вошёл Климов. Мы поднялись.

— Господа, его сиятельство граф Баранов, министр императорского двора.

Баранов вошёл энергичным шагом в сопровождении ещё одного помощника, кивнул нам в знак приветствия и тут же направился на своё место. Министр выглядел уставшим — всё же визит императора Поднебесной приближался с каждым днём, и на Министерстве двора лежала основная тяжесть подготовки.

— Почтенные господа, благодарю, что прибыли, — Баранов сел во главе стола, не тратя времени на любезности. — Увы, у меня мало времени, так что перейдём к делу. На носу государственный визит его величества императора Поднебесной. Как глава Министерства двора, я контролирую и вопросы культурной программы. Помимо прочего одним из элементов этой программы станет закрытая выставка отечественного ювелирного и артефактного искусства в залах Зимнего дворца.

Он кивнул Климову, и тот подал ему какую-то папку.

— Задача созванной комиссии — отобрать не менее пятидесяти экспонатов, представляющих всю глубину и разнообразие отечественной ювелирной и артефактной традиции, — продолжал Баранов. — От древнейших образцов до современных работ. Выставка должна показать нашу историю, но не словами, а экспонатами. Показать китайцам, что Россия — не только природные ресурсы, флот и армия, но что у нас есть мастера, способные создавать вещи, ценность которых безмерно высока.

Баранов внимательно посмотрел на каждого из нас и поправил очки.

— На этой выставке также будут представлены работы, созданные для Императорского конкурса. «Жемчужина мудрости» Василия Фридриховича — в центре экспозиции, она будет преподнесена императору в дар. Но конкурсные работы — лишь часть выставки. Нам нужно показать историю длиной в тысячу лет. И вы должны отобрать не менее пятидесяти наиболее достойных экспонатов.

Он повернулся к Климову.

— Николай Севастьянович уже подготовил перечень доступных площадок и каталоги основных государственных коллекций. В вашем распоряжении будут фонды Бриллиантовой палаты в Москве, Алмазной комнаты здесь, в Петербурге, а также музейные собрания Эрмитажа, Исторического музея и ряда частных коллекций, владельцы которых готовы предоставить экспонаты на время выставки.

Климов молча кивнул. Министр поднялся из-за стола, на ходу застёгивая пиджак.

— Сейчас, боюсь, я вынужден вас покинуть — через час у меня совещание по протоколу визита. Но помещение в вашем распоряжении, мои секретари — тоже. Работайте, господа. Я вынужден просить вас поторопиться и подготовить список за несколько дней.

Он пожал руку каждому из нас и вышел, оставив нас в небольшой растерянности. Климов остался, разложив на столе каталоги и справочники.

Дверь закрылась. Мы с Грандмастерами посмотрели друг на друга.

— Верно ли я понимаю, что мы должны подготовить список по периодам? — спросил Василий.

— Именно, — кивнул Климов. — Вам предоставлена полная свобода, господа. Его императорское величество и мой начальник доверяют вашим компетенциям.

Легче мне от этого почему-то не стало.

— Ну что ж, — произнёс Ковалёв, раскрывая блокнот. — Начнём?

Мы начали — и сразу поняли, что выбрать будет не так-то просто.

— Бриллиантовая палата, — Ковалёв постучал карандашом по блокноту. — Очевидный первый источник. Там хранится основная часть драгоценностей царского периода. Без них выставка — не выставка.

— Согласен, — кивнул Осипов. — Шапка Мономаха обязательно должна быть в экспозиции. Это символ российской государственности. Организовать без неё выставку — всё равно что рассказывать историю русской литературы без «Слова о полку Игореве».

Климов тут же записал.

— В Алмазной комнате тоже множество достойных выставки предметов, — добавил Ковалёв. — Императорские короны. Большая — работа Позье для Екатерины Великой. Пять тысяч бриллиантов, семьдесят пять жемчужин и шпинель в четыреста карат. Малая — работа Зефтигена тысяча восемьсот первого года. Обе — шедевры, без которых выставка немыслима.

— Скипетр с «Орловым», — я включился в обсуждение. — Бриллиант «Орлов» — один из крупнейших бриллиантов мира. И державу — с сапфиром в двести карат.

Климов записывал — быстро, аккуратно, не переспрашивая. Впрочем, пока выбор был очевидным.

— Пряжка-аграф, — Осипов загибал пальцы. — Большая цепь и звезда ордена Андрея Первозванного…

— И «Большой букет», — произнёс я. — Украшение для парадного платья императрицы Елизаветы Петровны. Бриллиантовые цветы на гибких золотых стеблях — шиповник, ирис, нарцисс, незабудки. Листья набраны из плоских изумрудов. И в центре ириса — природный сиреневый бриллиант в пятнадцать с половиной карат. К тому же это ещё артефакт…

Василий посмотрел на меня с плохо скрываемой гордостью.

— Впечатляющая осведомлённость, — заметил Осипов с лёгкой улыбкой. — Продолжайте, Александр Васильевич.

— Предлагаю рассмотреть и портбукет восемнадцатого века, — я немного сбавил обороты, стараясь не выглядеть ходячей энциклопедией. — Золотые стебли с зелёной эмалью, бриллиантовая лента с бантом. Полый внутри — служил вазочкой для живых цветов, прикалывался к корсажу.

— Давайте возьмём его на карандаш, — кивнул Ковалёв. — Если говорить об Алмазной комнате, то нельзя не включить диадемы императриц и великих княгинь. Их несколько, так что предлагаю включить самые выдающиеся.

Мы с отцом переглянулись. Кажется, оба мыслили в одном направлении.

— Диадема Марии Фёдоровны с розовым бриллиантом, — сказал Василий. — Кокошник начала девятнадцатого века, мощный защитный артефакт. Розовый бриллиант в тринадцать с лишним карат. Была частью венчального набора невест императорского дома…

— Тогда ещё нужна диадема с колосьями, — добавил Осипов. — Работа братьев Дюваль. Лавровые листья, колосья, цветной сапфир в центре. Не артефакт, но чертовски хороша!

Мы все дружно закивали. И правда, шедевр.

Ковалёв продолжал перечислять:

— Большая сапфировая диадема — предположительно тоже Дювали. Большая бриллиантовая Яна Готтлиба. Диадема «Русская красавица» Болина, из платины, бриллиантов и жемчуга. Редкий пример столь мощного усиливающего артефакта… И Владимирская тиара — тоже Болин, пятнадцать бриллиантовых колец с жемчужными подвесками…

— Предлагаю тогда и «водный» гарнитур Марии Фёдоровны, — Василий добавлял пункты. — Жемчужная диадема, браслет с двадцатикаратным сапфиром, ожерелье, две броши. Полный комплект артефактов для водной стихии.

— Брошь «Зелёная королева», — я вспомнил камень, который видел ещё в прошлой жизни. — Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат, огранённый таблицей. Камень величайшей мощи.

— И турмалин в форме виноградной грозди, — добавил Осипов. — Уникальный природный образец…

Мы переглянулись — четверо мастеров, для которых каждый из этих предметов был не просто музейным экспонатом, а живой историей, смыслом жизни.

— Это — императорские драгоценности, — сказал я. — Они обязательны, я это понимаю. Но если выставка будет состоять только из корон и диадем, мы покажем богатство императорской семьи, а не мастерство и историю. Нужно смотреть шире.

Осипов с интересом взглянул на меня.

— Что вы предлагаете, Александр Васильевич?

— Вспомнить о традиционных техниках, — улыбнулся я. — Филигрань, зернь, финифть. Россия славилась ими веками. Если мы не покажем эти техники — покажем только вершину горы, без корней.

Ковалёв кивал, делая пометки.

— Согласен. Нужно добыть несколько лучших образцов каждой техники из музейных фондов. Новгородская скань, ростовская финифть, древнерусская зернь.

— И наши российские камни, — подхватил Василий, и его глаза загорелись азартом. — Империя славится самоцветами, которые больше почти нигде в мире не встречаются. Уральские александрит, демантоид, фенакит, изумруды…

— И кыштымская бирюза, — добавил Осипов. — И малахит, яшма, змеевик, родонит… Камнерезное искусство Урала — отдельная тема для выставки. Вазы, чаши, шкатулки из цельных кусков малахита. Колоннады Малахитового зала здесь, в Зимнем, — лучшее тому доказательство.

— И русский жемчуг! — Осипов поднял палец, и его голос приобрёл особую теплоту. — Наши северные губернии всегда славились жемчугом. Техника «крытья», головные уборы, которые весили несколько килограммов…

Старик помолчал, потом добавил, уже тише:

— В семнадцатом веке были такие роскошные кокошники… В восемнадцатом-девятнадцатом — виртуозные серьги: банты, букеты, бабочки из жемчуга. Это — наша национальная гордость. Мы должны показать её гостям из Поднебесной!

— Согласен, — кивнул Ковалёв. — Пусть это и не совсем ювелирное искусство, да и жемчуг — материал неартефактный. Но обойти вниманием его нельзя.

— Можно включить и бытовые предметы, — Василий перешёл к следующему пункту. — Императорский серебряный чайный сервиз с инкрустацией, расписные табакерки, каминные и карманные часы… Предметы повседневной роскоши, показывающие, что мастерство пронизывало всю жизнь, а не только парадные залы.

— И современные работы, — добавил я. — Не только конкурсные. Дюваль, Осипов, наши коллеги. Покажем, что традиции сохранились и по сей день.

Климов, который молча записывал всё это время, поднял голову.

— Господа, у меня уже тридцать семь позиций. И, судя по вашему энтузиазму, это только начало.

— Пятьдесят минимум, — напомнил Ковалёв. — Лучше иметь запас и отобрать лучшее, чем судорожно искать экспонаты в последний момент.

Следующие два часа мы провели за составлением списка — подробного, с описаниями, датировками, местами хранения и логистическими пометками.

Яйца Фаберже вошли в список отдельным блоком. Я предложил семь — самые знаковые: «Курочка» — первое яйцо, с которого всё началось, «Ренессанс», «Бутон розы», «Воскресение Христово», «Коронационное», «Ландыши» и яйцо-часы «Петушок». Осипов добавил восьмое — «Транссибирскую магистраль», за инженерную виртуозность механизма.

— И миниатюрные копии императорских регалий, — вспомнил я. — Те, что были представлены на Всемирной выставке в Париже в тысяча девятисотом году. Прадед тогда выставил их вне конкурса, поскольку сам был членом жюри. Успех был ошеломляющим.

Василий посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь такие подробности, Саша?

Кхм, ну как сказать… Я хорошо помню, как сам над ними работал и как вёз в Париж. И какой ажиотаж поднялся вокруг этих миниатюрных изделий…

— Семейный архив, — ответил я с невинной улыбкой.

Перед глазами вспыли давние воспоминания. Парижский павильон, толпы восхищённых посетителей, Бушерон и Лалик за судейским столом… Жара, шампанское и ощущение небывалого триумфа…

К концу третьего часа список насчитывал шестьдесят три позиции. Климов аккуратно переписал его набело — в трёх экземплярах: для Баранова, для комиссии и для архива.

— Окончательный список будет готов после предварительного осмотра экспонатов. Некоторые вещи нужно увидеть вживую, прежде чем включать в экспозицию. Каталожные описания не передают состояния предмета, а времени на реставрацию у нас сейчас не будет.

— Согласен, — кивнул Осипов. — Предлагаю назначить выезды: Бриллиантовая палата — послезавтра, Эрмитаж — через три дня. В частные коллекции — по мере договорённости.

— Принято, — Климов закрыл папку. — Господа, благодарю за продуктивную работу. Я передам список его сиятельству сегодня вечером.

Мы поднялись. Три часа за столом — а казалось, прошло двадцать минут — до того мы увлеклись работой. Когда мастера обсуждают любимое дело, всё теряет значение, и даже время.

На выходе Осипов тронул меня за локоть.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Вы удивительно хорошо знаете историю нашего ремесла. Для молодого человека — необычайно хорошо. Позвольте старику полюбопытствовать: откуда?

Я посмотрел в его глаза — выцветшие, но всё ещё цепкие.

— Наша семья бережно хранит память о предках, — ответил я. — Каждое поколение передаёт следующему не только мастерство, но и знания. Истории, записи, воспоминания. Мой прапрадед оставил подробнейшие архивы. Я изучал их с юности.

Осипов кивнул.

— Архивы, — повторил он. — Что ж, должен ответственно заявить, что вашему отцу невероятно повезло с наследником. Продолжать семейное дело с таким рвением… Что может быть лучше для мастера?

Он и пошёл к выходу, опираясь на трость. Я смотрел ему вслед и размышлял. Осипов — единственный человек на свете, который, кажется, что-то во мне почувствовал. Наверняка он даже сам не мог дать этому название. Но чувствовал интуицией мастера, который давно научился видеть то, что скрыто от обычных глаз.

Василий уехал домой — у него была назначена встреча с Ворониным по военному заказу. Я же решил пройтись и взял с собой Штиля.

Петербург вовсю наслаждался летом. Туристы на Дворцовой набережной фотографировали Зимний, река искрилась на солнце, и по ней сновали катера и прогулочные кораблики. На Стрелке Васильевского острова автобусы останавливались у Ростральных колонн. Ветер с залива был тёплым, почти южным — большая редкость для Петербурга. И на небе — ни облачка.

Найти бы лоточника с мороженым… Мне отчего-то страстно захотелось пломбира.

Штиль шёл рядом — как всегда, в паре шагов от меня позади, на расстоянии, которое позволяло мне чувствовать себя одиноким, но при этом — защищённым.

Телефон завибрировал в кармане. Я достал его — на экране высветился контакт Дениса Ушакова.

— Привет, господин директор Департамента!

— И тебе не хворать, почтенный Грандмастер, — в тон мне ответил Денис. — Ты лучше мне вот что скажи, вечером свободен?

— Относительно. А что?

— Сможешь ко мне заехать? На Итальянскую. Часов в семь, например.

Неожиданно. Одно дело — когда я заваливался к нему с записью видеокамеры — тогда время не терпело, и Денису пришлось принять меня дома. Но приглашать меня к себе заранее? Что-то новое.

— Конечно, — ответил я. — Буду в семь.

По дороге к Денису я заехал в кафе «Четыре палки» на Конюшенной. Это было уютное заведение с азиатской кухней, и, помимо умеренных цен, его главным достоинством была возможность взять еду навынос и не ждать добрых полчаса, пока повара всё приготовят.

Я взял два больших контейнера лапши и на всякий случай прихватил пару пирожков из соседней лавки. А то знаю я Дениса, у него из съестного — кусок сыра и половина лимона в холодильнике.

Штиль припарковался на Итальянской возле входа в парадную. Швейцар пропустил нас без вопросов — видимо, Денис уже успел его предупредить.

Денис открыл почти сразу, словно дежурил у двери.

— Привет, Саша! Здравствуйте, Штиль. Заходите, заходите…

Я внимательно взглянул на друга и отметил его взвинченность, словно что-то внутри него рвалось наружу, но никак не могло найти выход. Впрочем, Денис сразу же принялся изображать радушного хозяина.

— Сейчас сварю нам кофе…

— Погоди ты с кофе, — проворчал я и протянул пакет из кафе. — Принёс тебе поужинать. Подозреваю, что у тебя дома еды — как у ежа перьев.

Денис заглянул в пакет и просиял.

— Саша, ты мой спаситель! Я со вчерашнего вечера на одном кофе и двух сушках, которые нашёл в ящике стола. Они, кажется, там с Нового года лежали…

Мы прошли на кухню, на которой, как всегда, царила стерильная чистота. Только возле кофеварки стояла одна фарфоровая чашечка.

Я достал контейнеры и разложил на столе. Ни тарелок, ни нормальных приборов искать не стал — из коробочек было привычнее. Денис нашёл одноразовые вилки в том же пакете и тут же вскрыл свою лапшу.

— Знаешь, — произнёс он, наматывая лапшу на вилку с энтузиазмом человека, не евшего сутки, — а я вот люблю такую еду. Не ресторанную, не домашнюю — вот эту, почти уличную, из коробочки. Иногда по дороге со службы покупаю шаверму на Сенной. Или пиццу. Стою на набережной, ем руками, и мне хорошо. Как будто не директор Департамента, а нормальный человек.

— Ты и есть нормальный человек, — заметил я. — Только граф.

— И с должностью, которая почти позволяет купить собственный ресторан, — усмехнулся Денис. — Почти.

Мы ели молча. Лапша была горячей, острой — то, что нужно после длинного дня. Денис жевал так активно, что за ушами трещало. Я даже начал жалеть, что не взял для него двойную порцию.

Когда контейнеры опустели, Денис поднялся и подошёл к кофемашине. Нажал какие-то кнопки, засыпал зёрна, проверил воду и запустил. Машина зашипела, загудела, наполняя кухню запахом свежемолотого кофе. Денис стоял спиной ко мне, и я заметил, что плечи товарища были напряжены.

Я ждал. Видел, что у Дениса зудело — слова рвались наружу, но он словно боялся произнести первое. Ну уж нет. Сам позвал, пусть теперь сам и рассказывает. Клещами тянуть не буду.

Кофемашина выплюнула кофе сразу в две чашки — чёрного, крепкого, с густой пенкой. Денис поставил одну передо мной, вторую перед собой и устроился напротив меня. Штиль предпочёл остаться в коридоре, чтобы нам не мешать.

— Денис, — сказал я. — Зачем всё-таки позвал?

Он поднял на меня глаза и долго собирался с мыслями.

— Саша, — тихо произнёс он. — Я хочу жениться на твоей сестре.

Ну, по крайней мере, он не сомневался — я видел решимость в его глазах. Денис вообще был из той породы людей, кто сначала как следует всё обдумает, и лишь затем станет предпринимать действия.

Да, я давно понимал, что к этому всё и шло, но Денис наконец-то решил прояснить вопрос. Достойно уважения.

Я молча отпил кофе и посмотрел на друга.

— Ну наконец-то, ваше сиятельство, — сказал я.

Денис удивлённо моргнул.

— Ну наконец-то?.. — переспросил он. — Ты сейчас серьёзно? Я две недели собирался с духом, репетировал этот разговор, готовил аргументы — а ты говоришь «наконец-то»⁈

Я не выдержал и рассмеялся.

— Денис, вся семья уже полгода ждёт, когда ты решишься с конкретными шагами. Или ты думаешь, что наши с Леной родители совсем слепые?

Ушаков растерянно покрутил в руках миниатюрную чайную ложечку. В его крупных пальцах она казалась скорее сувенирным брелком.

— Значит, все знают?

— Все, кроме, пожалуй, Степаныча. Но Степаныч вообще мало чем интересуется, кроме графика уборки и политики.

Денис тоже рассмеялся, но смех вышел нервный.

— Ладно, — он допил кофе залпом и тут же снова пошёл к кофеварке. — Значит, вопрос не в том, как отнесутся к этому твои родители. Вся проблема — в моём отце…

— Именно. Мои против не будут, если Лена согласится. А она, как я понимаю, тоже этого ждёт. Что до мнения графа Ушакова, то тут тебе, Денис, виднее.

Товарищ налил ещё кофе и вернулся за стол.

— Мой отец, — Денис произнёс это так, как врачи озвучивают неутешительный диагноз, — человек старой закалки, старых правил и — что самое страшное — старых представлений о том, кто достоин войти в семью Ушаковых.

Он помолчал, согревая руки о чашку.

— Отец хочет, чтобы я женился на ком-то из «своих», титулованных. Княжеская или графская фамилия. Старый род, безупречная репутация, обязательно со связями при дворе… Он уже давно дал мне понять, что я не могу жениться на ком попало.

— Но и Лена — не кто попало, — тихо сказал я.

— Я знаю! Ты знаешь. Весь Петербург теперь тоже знает. Но для моего отца Фаберже — вчерашние купцы. Да, вы теперь дворяне, но новые, и без титула. Да, ваша фамилия знаменита на весь мир. Да, Василий Фридрихович — Грандмастер с орденом Святой Анны. Но я сомневаюсь, что всё это — достаточные аргументы для моего отца.

Денис встал и принялся нервно нарезать круги по кухне.

— Я знаю, что будет, когда я ему скажу, — продолжил он. — Он устроит скандал. Будет кричать, потом замолчит — а это намного хуже, чем крик, уж поверь мне. Он меня всё детство наказывал молчанием, когда был недоволен… Потом начнёт давить, угрожать лишением наследства. И, что ещё хуже, возможно, попытается повлиять на мою карьеру. У него достаточно связей, чтобы создать мне проблемы в Департаменте…

— Это и правда серьёзно, Денис, — я не стал смягчать. — Граф Ушаков — человек влиятельный. Если он решит зарубить твою карьеру…

Впрочем, я не очень понимал, зачем намеренно портить жизнь своему сыну.

Одно дело — отстраниться, лишить финансирования и отправить потомка в свободный полёт. Дескать, раз решил идти против политики рода, то и поддержки не жди. Это в какой-то степени логично. Но мешать сыну специально…

— Я знаю, — Денис остановился у окна. — Знаю. Но, Саша, я всё решил. Меня спасает только то, что я не главный наследник. Основные активы унаследует мой брат. У них с отцом полное взаимопонимание. Гриша и учиться пошёл туда, куда сказал отец, и женился на ком нужно… Я надеялся, что после этого мой отец успокоился, но нет. Он решил контролировать нас обоих…

Он повернулся ко мне.

— Но я всё равно сделаю Лене предложение, Саша. С согласия отца или без. Даже если он лишит меня наследства — не беда. Я делаю карьеру сам. Директор Департамента в мои годы — отличное достижение. У меня есть жалованье, есть сбережения. Квартиру я куплю — не на Итальянской, попроще, но достойную. Лену я смогу обеспечить. Может пока и не с графским размахом, но достойно. Считать копейки она никогда не будет, обещаю!

Я ему верил. Денис явно всё хорошо посчитал, и сейчас его речь была не бравадой — он верил в свои силы.

Но я пока молчал и тоже всё обдумывал.

С одной стороны, можно только порадоваться. Лена заслуживала счастья. Она вкалывала, как каторжная, жертвовала собой ради семьи, годами прятала запретные чувства. Денис — единственный человек, рядом с которым она позволяла себе быть женщиной. И он любил её — по-настоящему, не за фамилию и не за приданое. Я видел это сам.

Но и тревожиться было о чём. Конфликт с графом Ушаковым — это не спор с бароном Майделем, пусть тот и входил в свиту государя. Ушаков-старший — это уже совсем другой калибр. Генерал, бывший командир полка, человек с железной волей и связями, простиравшимися от Военного министерства до Сената. Оскорблённый Ушаков мог стать врагом, которого не пожелают ни та же Шувалова, ни даже великий князь.

И я не хотел, чтобы Лена проходила через этот конфликт. Моя сестра и так пережила достаточно.

— Ну, что скажешь-то?

— Денис, — я тщательно выбирал слова. — Я рад. По-настоящему рад. Лена любит тебя — это очевидно для всех. И ты — лучшее, что могло с ней случиться. Но я хочу, чтобы ты понимал: если твой отец пойдёт войной — это ударит не только по тебе. Это ударит по Лене. Да и по всей нашей семье.

— Я не позволю этому случиться, — Денис сжал чашку в руке так, что фарфор едва не треснул. — Я поговорю с отцом сам до предложения. Попытаюсь убедить…

Я уставился на друга, не скрывая скепсиса.

— И чем же?

— Выложу все карты на стол. Фаберже — дворяне с орденом от государя. Поставщики Двора. Василий Фридрихович — Грандмастер девятого ранга, ты — Грандмастер восьмого. У вас очень сильная кровь, и в дворянских кругах это ценится. Великий князь вам покровительствует… И сама Лена — не просто избалованная дворянская дочка, а талантливая управляющая.

— Для твоего отца наша работа — неблагородная коммерция, — сказал я. — Презираемое ремесло.

Презираемое, но необходимое. В том числе и дворянам. Двойные стандарты во всей красе. Впрочем, мой друг и так прекрасно это знал.

— Я скажу ему правду, — Денис посмотрел мне в глаза. — Что я люблю эту женщину. Что-либо Елена Фаберже, либо никто.

Кофемашина тихо гудела, запустив автоматический цикл очистки.

— Хорошо, — сказал я. — Предположим. Я тебя поддержу, мои родители — тоже. Но будь готов к худшему. Сдаётся мне, твоего отца придётся долго уговаривать.

— К этому я готов, — кивнул Денис. — Даже начал прикидывать, что делать, если он через свои связи вышвырнет меня из Департамента. К счастью, я тоже успел обрасти знакомствами на артефактном рынке…

Я кивнул.

— Что ж, да будет так.

Ушаков выдохнул с облегчением, но уже через мгновение снова оживился и уставился на меня.

— Есть ещё один момент, который я хотел обсудить.

— М?

— Кольцо.

Я рассмеялся.

— А ты, судя по всему, и правда всё решил.

— Ну конечно! — Оскорбился товарищ. — Кольцо — это главное! Без кольца предложение — пустая болтовня. Я хочу, чтобы Лена была во мне уверена. И ты тоже.

— Есть мысли?

Денис подался вперёд.

— Я хочу, чтобы кольцо сделал лично ты. Не мастерская Фаберже, не ваши Воронин с Егоровым. Именно ты, потому что никто на свете не знает Лену лучше тебя. Ты знаешь, что она любит, что носит, какой стиль предпочитает. Ты знаешь размер её пальцев. И ты — лучший ювелир, которого я знаю.

Что ж, это было приятно и, наверное, в какой-то степени правильно. Я бы сам предложил, не попроси Денис сам.

— Деньги любые, — продолжал Ушаков. — Назови сумму.

— За работу я с тебя ничего не возьму, — я покачал головой. — Работу я делаю для семьи. За материалы — по себестоимости. Камни, золото, расходники.

Денис хотел возразить — я видел, как он открыл рот, — но передумал. И правильно. В таких вопросах спорить со мной бесполезно.

— Хорошо, — сдался он. — Каким ты его видишь?

— Каким хочешь его видеть ты? — улыбнулся я. — Не я же делаю предложение.

Денис задумался.

— Бриллиант, наверное, — сказал он. — Принято дарить с бриллиантом, ведь так? Крупный, конечно. И необычный. Что-то нестандартное, наверное. Чтобы Лена посмотрела и поняла: это — для неё и только для неё. А ещё, — добавил он, — кольцо должно быть артефактом. Лена ведь будет носить его постоянно, так пусть кольцо работает на благо, а не просто блестит…

Я кивнул. Мысль в моей голове уже набирала скорость.

Бриллиант, то есть алмаз. Стихия воздуха. Лена потихоньку развивала воздух — слабенько, пока на базовом уровне, но перспективы были. Воздушная стихия в том числе отвечала за ментальную концентрацию, ясность мышления, скорость реакции. Для Лены — идеально. Она девушка деловая, постоянно думает, работает на износ. Кольцо с алмазом будет поддерживать и её разум.

Оправа… Если говорить о концентрации, то должно быть золото. 750 пробы — чистое слишком мягкое, для постоянного ношения не подойдёт.

Я огляделся по сторонам.

— Блокнот есть?

Впрочем, я уже и сам увидел, что можно использовать.

На холодильнике висел магнитный блокнотик, явно оставленный домработницей для составления списков. Я сорвал его, нашёл карандаш во внутреннем кармане пиджака и начал рисовать.

— Так, начнём пока с трёх вариантов, — сказал я, склоняясь над листком.

Первый эскиз лёг на бумагу за минуту. Это было кольцо с тремя камнями: крупный центральный — прямоугольной огранки, радиант или кушон, — и два поменьше по бокам, каплевидные. Дизайн чуть дерзкий, но эффектный и гармоничный.

— Здесь, — я постучал карандашом по центральному камню, — просится цветной алмаз. Жёлтый, розовый, голубой — зависит от того, какой найдём. Боковые, наоборот, будут бесцветными, для контраста. Дизайн немного крупный, но Лена — не робкая барышня. Она носит вещи с характером.

Денис наклонился, рассматривая эскиз.

— Красиво, — произнёс он.

Я оторвал листок и взял новый листик. Второй эскиз был простым, но элегантным. Кольцо-дорожка с одним крупным камнем: тонкая лента золота, усыпанная мелкими бриллиантами, и один алмаз овальной или круглой огранки в центре. Чистая классика, вне времени. Немного скучная, зато подойдёт под любой образ.

— Этот вариант популярен для повседневной носки, — объяснил я. — Кольцо-дорожка хорошо сочетается с обручальным. Лена не станет снимать помолвочное кольцо после свадьбы, я её знаю. Значит, они должны дополнять друг друга. Тут получится идеальная пара.

— Тоже хорошо, — кивнул Денис. — Чёрт! Всё, что ты предлагаешь — красиво… У меня глаза разбегаются!

Третий эскиз я рисовал медленнее — этот вариант требовал точности.

Кольцо-гало. В центре я изобразил крупный бриллиант грушевидной огранки. Камень был посажен в крапановую закрепку. Вокруг центрального камня — ореол из мелких бесцветных бриллиантов в плотной микрозакрепке. Такой ореол подчёркивал центральный камень, как удачно подобранная рама подчёркивает красоту картины.

— Гало, — произнёс я. — Современная классика. Грушевидная огранка более редкая, и сразу даёт изделию особый характер. Как Лена — ни на кого не похожая. Ореол усиливает блеск и визуально увеличивает камень. И, что важно для артефактора, — ореол из мелких алмазов создаёт возможность сделать дополнительный контур. Усиливающий эффект для центрального камня — процентов на двадцать…

Денис смотрел на три эскиза. Листки лежали рядом — на столе, между пустыми контейнерами из-под лапши и чашками с остатками кофе.

— Они все… — он помолчал. — Все прекрасные. Честное слово, Саша. Я не знаю, что выбрать.

— А тебе самому какое больше нравится?

Денис снова посмотрел на эскизы. И указал на третий — гало с грушевидным камнем.

— Вот это, — сказал он. — Мне нравится больше всего. Оно… как Лена. Элегантное, но сильное. И — грушевидная огранка. Мне кажется, Лене очень пойдёт такая форма камня.

— Но окончательно решать будем, когда найдём подходящий камень, — я убрал карандаш. — Ты сказал «необычный». Значит, нужен цветной бриллиант с магической силой. Жёлтый, розовый, голубой, может — шампань. От камня зависит всё: и дизайн, и пропорции, и артефактный контур.

— Найдёшь? — с надеждой спросил Ушаков.

Я улыбнулся.

— У меня есть поставщики — и официальные, и… менее официальные. Дай мне хотя бы неделю — тогда покажу первые варианты.

Денис собрал эскизы и убрал во внутренний карман пиджака.

— Хорошо. Только, Саша, — он посмотрел на меня. — Одна просьба. Пока никому не говори, хорошо? Я хочу сначала поговорить с отцом. Но кольцо делаем в любом случае.

Ну уж нет, я Лене сюрприз не испорчу!

— Никому ни слова, — пообещал я.

Мы с Денисом распрощались, и Штиль повёз меня домой. Прошёл лёгкий дождик, и вечерний Петербург мерцал фонарями, по тротуару шли прохожие, а в кафе на углу пили апероль припозднившиеся гуляки.

Я сел в машину и закрыл глаза. Что-то мне подсказывало, что с отцом Дениса ничего не пойдёт гладко. И хорошо, что Лена пока об этом не узнает. Нечего её впутывать в эти графские разборки.

Фаберже привыкли к стенам. Мы их не ломали — мы через них прорастали, как одуванчик сквозь асфальт. Но сможет ли пробить такую стену Денис…

Впрочем, граф Ушаков, кажется, недостаточно хорошо знал своего младшего сына. Денис умеет удивлять.

А с меня пока — камень. Нужен отменный бриллиант. Необычный, с характером. Достойный женщины, которая вела семейный бизнес железной рукой, играла Чакону Баха и втайне от всех читала романтические романы.

Пора как следует потрясти всех поставщиков бриллиантов — от соседей на Невском до самого Антверпена, если понадобится.

Я листал записную книжку и помечал галочками столичных поставщиков самоцветов, которых стоило обойти. И пока то, что я собрал, меня не радовало.

Найти подходящий цветной алмаз в Петербурге — задача, как ни странно, сложная даже для ювелира. Формально предложение есть всегда, но копнёшь вглубь — и сплошное разочарование. То самоцвет нужных параметров окажется в наличии, но не будет иметь магической силы, то, наоборот, сильный камень не будет соответствовать нужным характеристикам. Я уже молчу о каратности: чем крупнее камень, тем дольше придётся за ним гоняться.

Но всё равно нужно отработать все варианты. И я решил начать с очевидных.

Штиль как раз вырулил на Литейный и припарковался у бронзовой вывески «Якутские алмазы». Многие дамы невольно замедляли шаг, рассматривая выставленные на витринах украшения. Эта корпорация умела показать товар лицом.

Громила-охранник на входе скользнул по мне пристальным взглядом, но, увидев знак Грандмастера, тут же посторонился.

— Прошу, господин Фаберже.

Я кивнул ему в знак приветствия, и Штиль тенью прошёл за мной. Внутри на полную мощность работал кондиционер — мне даже стало немного зябко в летнем костюме.

В первом, самом большом зале, располагались украшения для обычных людей. В витринах сверкали камни в золоте и платине, обручальные кольца с бриллиантами, серьги, колье, браслеты… Всё — неартефактное. На стенах висели стильные фотографии месторождений.

Во втором зале меня встретил управляющий — невысокий господин с аккуратно расчёсанными на пробор седыми волосами. Я помнил его фамилию — Ремезов.

— Александр Васильевич, рад видеть вас в нашем магазине! — Церемонно поклонился управляющий. — Чем я сегодня могу вам помочь?

— Я ищу камень для индивидуального заказа, — сказал я. — Цветной алмаз хорошей чистоты, от двух карат, магически активный.

Ремезов слегка нахмурился, и его лицо приняло отстранённое выражение — управляющий прикидывал варианты.

— Прошу за мной, — он повёл меня в приватный зал. Это было небольшое помещение с круглым столом, мощной лампой и стенным сейфом. И правильно: нужные мне камни на витринах не держали.

Через минуту на бархатном планшете лежали девять камней. Я достал собственную лупу и начал осмотр.

Первый камень — четыре карата, огранка кушон, прозрачный, без включений. Идеальный.

Второй был поменьше — классическая круглая огранка, три с половиной карата, минимальные включения, отличная прозрачность.

Третий, четвёртый, пятый…

Все камни были безупречны. Но все, как назло, бесцветные. Чистая, белая роскошь самого высокого качества.

— Анатолий Михайлович, — сказал я, не отрываясь от лупы. — А что-то с цветом у вас есть? Хотя бы лёгкий шампань?

— Один в цвете шампань имеется, — Ремезов открыл боковой ящик, достал ещё один камешек и положил на бархат. — Увы, лишь один, и тот маловат. Наши клиенты предпочитают бесцветные камни…

Я посмотрел на последний камень. Действительно, красивый медовый самоцвет. Но всего восемьдесят сотых карата — неподходящий вес для помолвочного кольца сестры Фаберже. Я положил его обратно.

— Других цветных точно нет? Даже на заказ?

Ремезов вздохнул.

— Александр Васильевич, Якутия — это край бесцветных алмазов. Изредка попадается слабый шампань. Раз в пять-семь лет — жёлтый. Розовых я за всю свою практику видел два, и оба ушли на аукцион ещё до огранки. Голубых не было никогда. Наша корпорация специализируется на белых камнях, и спрос на них стабильно высокий. Цветные — это уже другой бизнес…

Признаюсь, на «Якутские алмазы» я изначально не особо и надеялся — знал специфику их ассортимента.

— Благодарю, Анатолий Михайлович. Я подумаю.

Я попрощался с управляющим и, взяв Штиля, отправился в следующее по списку место.

«Бриллианты Африки» располагались на Невском, в недавно отреставрированном здании. Место это было своеобразное, но и его нельзя было сбрасывать со счетов. У входа стояли бронзовые слоны, внутри владелец положил мраморный пол с инкрустацией в виде звёзд.

Меня встретила управляющая — мадам Берг. Шумная, ухоженная женщина лет сорока пяти, с массивными серьгами в форме капель и такими головокружительно длинными ногтями, что я невольно задался вопросом, как эта дама обслуживает себя в быту.

Впрочем, управлялась с ними она весьма ловко, как я отметил почти сразу же.

— Александр Васильевич! — пропела госпожа Берг. — Какая честь! Прошу, прошу, давайте я провожу вас в наш приватный кабинет.

Я вежливо изобразил радость от встречи. В этом салоне у меня никогда не было повода появиться. Мы с отцом обычно работали со многими поставщиками напрямую и предпочитали якутские месторождения. Африка нас интересовала гораздо меньше.

Когда я описал госпоже Берг свой запрос, и глаза женщины заблестели.

— У нас, Александр Васильевич, как раз есть три цветных камня! Три! Один лучше другого. Прошу за мной!

Кабинет женщины был обставлен с восточной щедростью: бархатные кресла, низкий столик с инкрустацией перламутром, серебряный поднос с финиками и кофе. Берг усадила меня, попросила минутку и удалилась к сейфу.

Через две минуты на тёмно-синем бархате лежали три камня.

Первый — жёлтый бриллиант, два с лишним карата, огранка «кушон». Цвет насыщенный, тёплый, как липовый мёд. Внешне — красавец.

Второй — розовый. Чуть меньше двух карат, овальная огранка. Цвет у него был слабый, между розовым и почти бесцветным. Не совсем то, что хотелось бы…

Третий камень был насыщенного коньячного цвета. Три с лишним карата, небольшие вкрапления, изумрудная огранка. Действительно, эффектный.

— Не правда ли, чудо? — мадам Берг сложила руки в умилении. — Эти три камня — гордость нынешнего сезона!

— Позвольте взглянуть, — я достал лупу. Берг, конечно же, сделала вид, что только этого и ждала.

Камни были хороши. Чистота приличная, с небольшими вкраплениями, что для цветных алмазов даже норма. Огранка — тоже без явных огрехов. К документам у меня тоже не возникло вопросов.

Дело оставалось за магией.

И тут я обнаружил, что все три камня — пустышки. Красивые, но напрочь лишены магической силы. Никакого артефакта с такими камнями не сделаешь.

Мадам Берг наблюдала за моим лицом. И, видимо, что-то заметила, потому что улыбка её начала медленно сползать.

— Александр Васильевич, что-то не так?

— Скажу прямо, — я положил лупу. — Мне нужен самоцвет, а не просто цветной бриллиант. Магически активных цветных у вас сейчас нет?

Женщина замялась.

— Понимаете… — наконец произнесла она. — Магически активные цветные алмазы — большая редкость. Поставки таких камней крайне ограничены. У нас был — буквально месяц назад — изумительный голубой, два с половиной карата, активный. Но его, конечно, тут же выкупила великая княгиня Ольга Александровна…

Понятно. Ну, тоже ожидаемо.

— Когда ожидается новая поставка? — спросил я.

— Ближайшая — через пару месяцев, из Ботсваны… Но я не могу обещать, что в поставке будет подходящий самоцвет…

Я поднялся.

— Благодарю за уделённое время, мадам Берг.

— Если что-то изменится — мы тут же сообщим! У меня есть ваша визитка, я её сейчас же её найду…

— Спасибо.

Я поднялся и вышел, спиной ощущая её разочарованный взгляд.

На Невском было солнечно и людно. Бесконечные туристы фотографировали Казанский собор, на углу мальчишка торговал воздушными шарами, в кофейне напротив студентки хихикали над телефонами. Жизнь шла своим чередом.

Я постоял минуту на тротуаре, глядя на проспект.

Розница себя исчерпала. Это я понял ещё в Якутских, окончательно убедился у мадам Берг. Серьёзный товар на витринах не лежит. Он расходится по закрытым каналам, частным аукционам, личным брокерам.

Значит, пойду более трудным путём.

Стоило переступить порог мастерской, как мне в нос ударила привычная смесь запахов — раскалённый металл, чуть прогорклый запах кожи на рабочих фартуках, кофе и табак. После аромадиффузоров в пафосных салонах для меня это было как глоток ключевой воды.

Воронин склонился над своим верстаком — видимо, правил очередной браслет по заказу из Военного министерства. Мастер не поднял головы, только буркнул:

— Здравствуйте, Александр Васильевич.

Егоров возился с аметистом фантазийной огранки. Степаныч в дальнем углу подметал полы и одновременно ругался на радио, из которого вещал какой-то политический деятель.

Я снял пиджак, повесил его на спинку стула и сел рядом с Егоровым на табурет.

Бывалый мастер не сразу обратил на меня внимание. Ещё с минуту он молча проверял огранку, потом отложил аметист, протёр руки полотенцем и посмотрел на меня поверх очков.

— Ну что, Александр Васильевич? Кто вас сегодня обидел?

Я невольно улыбнулся. Егорова было не обмануть, да я и не пытался. У него был особый дар без слов считывать настроение человека.

— Никто, к счастью, — вздохнул я и включил электрический кофейник в розетку. — Ищу камень, да никак не могу найти подходящий.

— Какой?

— Цветной алмаз. Магически активный, и чтобы ещё и весил от двух карат…

Егоров удивлённо приподнял брови.

— Недурно.

— Ага.

— Закономерно, что пока не нашли — Егоров взял ещё один аметист. — Такие камни — товар штучный, расходятся по заказчикам ещё нередко до огранки…

— Знаю, — отозвался я. — Но попытать счастья стоило. Вдруг у кого завалялся…

— А клиент-то кто, Александр Васильевич? Не для матушки ли вашей случайно?

Я слегка покачал головой и улыбнулся.

— Не для матушки. Но заказчик — человек серьёзный.

Егоров кивнул, не став выуживать из меня подробности. С минуту он сидел молча, постукивая пальцами по краю верстака — думал.

— Знаете, Александр Васильевич, я бы на вашем месте сразу начал искать в Антверпене, — сказал он.

— Я пришёл к тому же выводу.

— Розница в столице — это уже остатки. Серьёзные цветные алмазы расходятся на закрытых аукционах в Антверпене. Туда, бывает, и парижане не успевают доехать — берут заочно через брокеров. У нас же там есть месье Морис Стерн. Давно с ним работаем, человек вроде бы проверенный…

Стерн.

Да, отец и Егоров с ним работали. Ловкий, умный, честный в той мере, в какой может быть честен брокер. У него был офис в Антверпене и хорошая сеть поставщиков в Африке.

Насколько я помнил, в деле Стерн был давно. Брал комиссию пять процентов, но за это гарантировал, что приобретённые через него камни не окажутся проблемными.

— Свяжитесь с ним, пожалуйста, — сказал я. — От моего имени. Параметры: цветной алмаз, любой фантазийный цвет, кроме тёмного коричневого, от двух карат, обязательно магически активный, желательно — некруглой огранки. Бюджет — обсуждаемый, в разумных пределах. Я готов участвовать и в закрытых аукционах.

— Как скажете, Александр Васильевич, — Егоров поднялся и накинул на плечи пиджак. — Сейчас напишу письмо, вас отмечу в копии.

Он ушёл к компьютеру в углу и принялся набирать сообщение — на английском, с техническими терминами, по форме, принятой в международном обороте драгоценных камней.

Отправив письмо, Егоров откинулся на спинку стула:

— Думаю, к завтрашнему вечеру будет первый ответ.

— Благодарю.

Итак, ещё за одну ниточку я дёрнул, но это были не все мои варианты. Я достал телефон и набрал номер Дяди Кости.

— Слушаю, Александр Васильевич, — раздался знакомый чуть хриплый голос в трубке.

— Константин Филиппович, добрый день. Не уделите ли вечером полчаса вашего времени? Дело небольшое, но важное.

На том конце раздался знакомый бархатный смешок.

— Дорогой Александр Васильевич, сегодня вечером я как раз ужинаю в «Англетере» с одним любопытным господином. Часам к девяти буду свободен. Жду вас в «Ротонде».

— Договорились.

Я положил трубку. Воронин по-прежнему правил свой браслет. Степаныч выключил радио и теперь шуршал щёткой в соседнем помещении у младших мастеров. Жизнь в мастерской текла своим чередом, а мне предстоял вечер совсем иного свойства.

К «Англетеру» Штиль подвёз меня без двух минут девять. Заморосил мелкий, почти невидимый дождь. Исаакиевская площадь живописно блестела, фонари отражались в лужах, и многие постояльцы проводили время на верандах под навесом.

Швейцар «Англетера» моментально узнал меня и пропустил без лишних слов. Консьерж, как обычно, распорядился проводить меня в «Ротонду», а Штиль остался в коридоре.

Дядя Костя поднялся мне навстречу.

— Александр Васильевич, — он крепко пожал мне руку. — Рад вас видеть. Что-то редко вы стали заглядывать.

— Дела, Константин Филиппович. Знаете же, как было с конкурсом.

— Наслышан, наслышан… Присаживайтесь.

Я устроился в кресле для гостей. Дядя Костя плеснул в два стакана немного янтарной жидкости.

— Подарок одного знакомого с Кавказа. Попробуйте, не пожалеете.

Я пригубил. Действительно — тёплая, мягкая волна с долгим послевкусием.

— Хороший коньяк. Благодарю.

Дядя Костя сложил пальцы домиком и уставился на меня с видом дедушки, к которому приехал внук на каникулы.

— Итак, Александр Васильевич, чем же я могу вас помочь?

Я не стал тянуть.

— Я ищу цветной бриллиант. Магически активный, весом от двух карат. Желательно — необычной огранки или редкого оттенка. Для индивидуального заказа.

Хозяин «Англетера» внимательно слушал меня, поглаживая ободок своего бокала. Когда я закончил, он откинулся в кресле и какое-то время смотрел в потолок.

— Непростая задача, Александр Васильевич. Весьма непростая. Цветные бриллианты, да ещё магически активные… Не мне объяснять вам, насколько это редкое явление.

— Разумеется, — кивнул я. — Однако у вас широкий круг знакомств. Быть может, кто-то всё же готов расстаться с подобной реликвией?

— У меня есть несколько посредников, которым может быть интересно этим заняться. Один человек в Бомбее, у него выходы на индийских коллекционеров. В Стамбуле есть двое братьев, через которых часто проходят арабские сделки… И в Лондоне есть один пожилой господин, у которого в личной коллекции, по слухам, лежит пара очень интересных вещей. Но прямо предупрежу: это будет долго и очень дорого.

— Конечно.

Дядя Костя кивнул.

— Постараюсь найти. — Он посмотрел на меня поверх бокала. — И в случае удачно проведённой сделки я считаю себя вправе получить пять процентов от стоимости камня.

Ах ты ж старый лис! Но в данном случае я не собирался спорить и торговаться. У Дяди Кости был быстрый выход на людей, к которым даже у Фаберже не получится подобраться сразу. И за скорость можно было доплатить.

— Согласен, — сказал я. — Пять процентов вам от итоговой стоимости камня. Плюс процент вашему посреднику.

Я почувствовал, как воздух в комнате чуть изменился, словно Дядя Костя не договорил и приберёг кое-что для финала.

И верно, авторитет поставил бокал, снял очки, протёр их платочком, снова надел и уставился на меня поверх оправы.

— Александр Васильевич, раз уж мы заговорили о делах… Императорский конкурс закончен, ваша семья победила. Теперь можно смело вас поздравить и с победой, и с орденом, и с дворянством.

— Благодарю, Константин Филиппович.

Стелил мягко, да спать сейчас станет жёстко. И я уже начинал понимать, к чему он вёл.

— У нас с вами осталось одно незаконченное дело, — продолжил авторитет.

Я ждал этого. Ждал с того момента, как мы выиграли конкурс. Знал, что Дядя Костя не будет давить во время подготовки — он в этом смысле человек тонкий, уважающий чужую занятость. Но конкурс закончился, и отговорок больше не оставалось.

— Ваше яйцо, — произнёс я.

— Именно, — кивнул Дядя Костя. — Помните условия? Я, как видите, человек терпеливый и дал вам время разобраться с насущными проблемами. Пора вспомнить и о моём заказе.

Я кивнул. Нечего тут возражать и торговаться.

Мы получили дачу — фамильное гнездо, землю предков, место, где когда-то делалось много прекрасных вещей. Дядя Костя взял с меня слово и всё это время ждал — не давил, не напоминал.

Редкий тип кредитора. Такого нельзя обманывать.

— Вы правы, Константин Филиппович, — сказал я. — Конкурс закончился, и свободного времени у нас теперь больше.

Авторитет кивнул.

— Я предлагаю поступить так, — продолжил я. — Часть эскизов готова к согласованию. Концепция частично разработана, и её уже можно обсуждать. Понадобится встреча для утверждения ключевых деталей. Мы вполне сможем делать всё это параллельно с поиском моего камня.

— Согласен, — отозвался дядя Костя. — Ваша матушка могла бы принять меня на следующей неделе?

— Думаю, да. Среда или четверг. Мать сейчас как раз стала свободнее.

— Что ж, тогда мы договорились. — Хозяин поднялся и протянул мне руку. — Не забудьте обо мне на этот раз, Александр Васильевич. Я с большим почтением отношусь к искусству, но всегда помню о том, что должно принадлежать мне.

В кои-то веки мне удалось начать утро с кофе. Правда, Марья Ивановна опять заболталась с молочником, и ветчина на сковородке подгорела. Но ничего, яичница с хрустящим мясом мне даже больше понравилась.

Отец уже работал в мастерской, Лена общалась с поставщиками по видеосвязи в кабинете — я слышал короткие реплики сестры и знакомый голос Овчинникова из-за её дверей. И лишь матушка решила составить мне компанию за поздним завтраком.

Я налил себе кофе, намазал хлеб маслом. Лидия Павловна сидела напротив, закутавшись в шаль, и задумчиво листала каталог из «Ювелирного вестника». Перед ней стояла недопитая чашка чая.

— Вчера я был у Дяди Кости, — как бы между делом сказал я.

Лидия Павловна подняла на меня глаза.

— Зачем?

— Нужно было обсудить пару вопросов. Кроме того, за мной должок. Константин Филиппович очень хочет увидеть эскизы своего яйца уже на следующей неделе.

Я ожидал, что мать тяжело вздохнёт или нахмурится, но Лидия Павловна посмотрела на меня с абсолютным спокойствием.

— Что ж, я этого ждала, — сказала она. — Не хотелось бы ссориться со столь могущественным человеком. Тем более, как я понимаю, он много для нас сделал.

— Именно, матушка. Поэтому мне нужен твой талант.

Она вдруг улыбнулась и заговорщически мне подмигнула.

— Как закончишь завтракать, поднимемся ко мне в кабинет. У меня уже кое-что есть, но я хочу, чтобы ты сам сперва взглянул на мою задумку.

— А есть сомнения?

— Всегда, Сашенька, — она улыбнулась. — Не всегда видение художника совпадает с ожиданиями заказчика, сам ведь знаешь. А Константину Филипповичу хочется угодить.

— Он дал нам карт-бланш, — напомнил я.

— Знаю. И всё же мне важно твоё мнение.

Я быстро доел бутерброд, залпом допил обжигающе горячий кофе, и вместе мы поднялись на верхний этаж, где располагались рабочие места дизайнеров.

Кабинет матери занимал угловую комнату, высокие окна выходили на Большую Морскую. Даже в пасмурную погоду здесь было много света.

Письменный стол с наклонной столешницей стоял у окна. К нему были прикреплены лампы на гибких ножках, фарфоровая палитра с засохшими каплями акварели, бутылочки с тушью разных оттенков, веер разнообразных карандашей. На стеллажах — стопка кальки, альбомы для рисования, разные оттенки бумаги.

В противоположном углу стоял компьютерный стол с современным оборудованием. Монитор был включён, и я увидел программу для моделирования. В отличие от супруга, Лидия Павловна с интересом изучала достижения прогресса и неплохо разбиралась в программном обеспечении.

Лидия Павловна подошла к столу, пробежалась пальцами по папкам и вытащила нужную.

— Садись, Саша, — попросила она. — Ты знаешь, я всегда сначала рисую на бумаге, и только потом перевожу финальные эскизы в программу. Так что пока только несколько листов…

Я устроился в кресле напротив. Лидия Павловна поправила шаль на плечах и развязала тесьму папки.

— Я думала о яйце Константина Филиииповича всё это время. И долго не могла нащупать идею. Знаешь, как бывает: чувствуешь — концепция где-то рядом, но ухватить её ещё не можешь. Я несколько раз подходила к эскизам, делала наброски и… всё было не то. Но пару недель назад меня осенило, и теперь я знаю, что я хочу сделать.

Лидия Павловна сложила пальцы и посмотрела не на меня, а в окно.

— Константин Филиппович — необычный заказчик. Это не великий князь, которому нужен подарок на именины. Не дама высшего света, которая хочет перещеголять подругу. У Дяди Кости роскошная коллекция, и он знаток наших работ. И я подумала, что удивить его повторением классики Фаберже невозможно.

— И? — улыбнулся я, понимая, что меня ждало нечто особенное.

— И я подумала: чего у него ещё нет в коллекции? Не по форме, не по технике. По концепции… И поняла, что наверняка у него нет ни одной вещи, которая бы вышла за рамки прикладного искусства. Все яйца — даже самые известные — о чём они все? Их делали по определённым поводам, они посвящены событиям. Это всё земное. Внутренне человеческое. А я хочу сделать для него… космос.

Я удивлённо моргнул и подался вперёд.

— Что?

— Космос, — повторила Лидия Павловна. — Не как картинку. Как идею.

Она выдержала паузу.

— «Сингулярность» — так будет называться яйцо Константина Филипповича. — Это точка, где обычные законы перестают работать. Точка, в которую свёрнута вся будущая Вселенная перед Большим взрывом. Бесконечная плотность. Бесконечно малое — содержащее в себе бесконечно большое. Это самое странное и самое мощное состояние, которое мы предполагаем. Это начало всего. И это, как мне кажется, просто идеально для яйца. Яйцо — оно ведь и так про начало, про потенциал, про скрытую жизнь. И я хочу показать не обычный драгоценный сюрприз внутри яйца, а рождение мира.

— От латинского singularis — единственный, особенный, — припомнил я. — Покажи мне эскизы, пожалуйста.

Лидия Павловна достала из папки первый лист и подала мне.

Первый эскиз был выполнен углём и белилами. Никаких цветов — только форма и фактура.

С виду — простое яйцо. Чуть крупнее тех пасхальных, что мы обычно делали — на глаз, сантиметров шестнадцать-семнадцать. Опора тоже была простая: серебряное кольцо на трёх лапках, без барочной мишуры, без пузатых ангелочков и растительных орнаментов. Полный, абсолютный минимализм.

И цвет… Чёрный.

Не глянцевый чёрный — на эскизе глянец передаётся бликами, которых здесь не было. Не вороной — у вороного есть синеватые отливы. А именно тот глубокий, мёртвый, поглощающий свет чёрный, какой бывает только у бархата или угольной пыли. Чёрный, в котором нет отражений. Полное поглощение света.

— Настолько чёрное серебро? — пробормотал я. — Мама, ты понимаешь, что это технологически почти невозможно?

— Понимаю, — кивнула мать спокойно. — Но это твоя задача, Сашенька. Я знаю, ты придумаешь, как это сделать.

Я внутренне усмехнулся. Спасибо, мама. Но мысль уже работала: если чернение делать в несколько слоёв, потом матировать в кварцевой пыли, потом, может, ещё родиевый микрослой — да, можно подойти к этому. Нетривиальная задачка, зато интересная!

Лидия Павловна развернула второй лист.

— А вот в раскрытии…

И тут мои брови снова поползли вверх. На листе не было ни петель, ни пружинок, ни заводных ключиков. Яйцо просто разделялось ровно по экватору. На двух сечениях — никаких механических следов.

— Как раскрывается?

— По моей задумке, от прикосновения человеческой руки. Должна быть реакция на живое тепло…

— Ага, реакция на движение, — кивнул я. — Магический контур по экватору, реакция на температурный градиент. Механизм нужно сделать скрытым…

— Наверное… Я только знаю, что человек должен почувствовать это движение как настоящее волшебство.

Я снова кивнул и сделал зарубку в памяти: как вариант. Можно сделать контур из золотого сплава по экватору, активация при тридцати шести градусах, плавное раскрытие через мини-петли с памятью формы. Решаемо.

— Что есть ещё?

Лидия Павловна подала мне третий лист, и тут я замолчал на несколько минут.

Внутри яйца была… пустота. Чёрная, матовая, без блеска. И в этой пустоте — россыпь крошечных, едва различимых глазом бриллиантов. Сотни, может, тысяча.

Она прорисовала камни разных оттенков: прозрачные, чёрные, коньячные, шампань, голубоватые, розоватые, лимонные. Разного размера — от четверти карата до пыли в пять сотых.

И, что главное, все эти камни не лежали на дне и не были закреплены на ободе. Они «парили» внутри яйца. Каждый камень удерживался тончайшей нитью, почти невидимой на эскизе.

— Каждый камень — это звезда, да? — догадался я. — А их скопление — это галактики?

Лидия Павловна улыбнулась.

— Да. Ты всё верно понял, Сашенька.

Она развернула следующий лист с её картой «галактик». Она нарисовала несколько типов: в углу — плотные сгустки эллиптических галактик, по краям — линзовидные, вытянутые в диски. И в центре — большая спираль с двумя рукавами, разворачивающаяся против часовой стрелки. Между галактиками — россыпь одиночных звёзд.

— А вот здесь, — мать ткнула пальцем в центр спирали, — должна быть чёрная дыра.

— Чёрная дыра?

— Чёрный бриллиант, полагаю. Около карата. В середине центральной галактики. Он будет визуально «всасывать» свет соседних камней и одновременно — служить магическим стабилизатором всей композиции. Это центр сингулярности.

Я склонился над эскизом и долго его рассматривал.

Глаз цеплялся за технические детали. Здесь нужна корректировка пропорции — ободок широковат, лучше срезать на полтора миллиметра.

Здесь — проблема стыка, на стыке двух полусфер внешняя гравировка не должна разделяться, иначе при закрытом виде будет заметен шов. Можно выгравировать спиральную галактику, проходящую через экватор, и тогда «шов» станет частью композиции, а не дефектом. На третьем листе я подметил, что точки крепления нитей нужно распределять не равномерно, а с уплотнением к центру, иначе наши «галактики» разъедутся в стороны.

— Ну как тебе, Сашенька?

Я поднял голову. Мать явно переживала о том, что я скажу.

— Это лучшие твои эскизы, — честно ответил я.

— Мне тоже так кажется…

Я невольно улыбнулся.

— Можно я заберу копии? Мне нужно прикинуть техническую часть.

— Конечно. Сейчас сделаю.

В углу кабинета у Лидии Павловны стоял маленький копир — она держала его специально для рабочих эскизов. Через десять минут у меня в руках была стопка листов — на всякий случай были нужны запасные копии.

— Спасибо.

Прежде чем выйти, я остановился у двери.

— Мама. Это яйцо мы сделаем в любом случае. Если Косте не подойдёт, найдём другого покупателя или даже оставим себе. Но «Сингулярность» обязана увидеть свет.

Лидия Павловна робко улыбнулась.

— Тогда помоги мне её создать, Сашенька.

Мой кабинет был антиподом материнского.

Там — творческий хаос, цветовое многообразие, запах красок. У меня же был строгий прямой стол без наклона, два чертёжных кульмана у стены, шкаф со справочниками от Дюваля до Мортона, чертёжная сетка с магнитами на стене. Справа от стола стоял небольшой верстак для пробных образцов и микроскоп. Карандаши — только графитовые, разной твёрдости, разложенные по жёсткости в специальном пенале.

Я хорошо рисовал, но не был художником, как мать, и мой кабинет хорошо это отражал.

Разложив копии эскизов на столе, я отхлебнул кофе из большой кружки и уставился на них. Потом достал инженерный планшет, карандаш, циркуль, линейку и лупу. И запер дверь — раньше вечера выходить отсюда я не собирался.

Сперва требовалось разобрать концепцию по слоям.

Сначала — оболочка.

Материал — серебро. На платину не ляжет нужный чёрный оттенок. Золото тоже не подойдёт. А вот серебро — в самый раз: податливое, хорошо поддаётся чернению, хорошо удержит форму тонких стенок.

Толщина стенки — миллиметр и два десятых. Минимально допустимо для прочности при таком размере. Меньше — будет деформироваться.

Чернение придётся делать многослойное. Сначала классическое сульфидное — в тиосульфате натрия, до глубокого графитного оттенка. Потом — окисление для матовости поверхности. Потом — третий, самый тонкий слой: микрослой родия, обработанный пескоструйкой с кварцевой пылью…

Это, по моим прикидкам, должно было дать тот самый глубокий чёрный.

Внутренняя сторона яйца — то же самое. Только чернение и матирование. Внутренний слой не должен давать никакого отражения, чтобы галактики «висели» в пустоте, а не отражались от стенок.

Я записал соображения в блокноте и нарисовал схему, а потом приступил к расчётам механизма раскрытия.

По экваториальной линии я нарисовал тончайший контур, по которому нужно пробросить золотую нить — она будет реагировать на температуру. Контур замкнётся, магическая вязь сработает, и микропетли из сплава раздвинут половинки яйца на угол в сто двадцать градусов.

Третий слой — камни. И тут я засел надолго…

Прозрачных мелких, по моим расчётам, понадобится около шестисот штук, размером от пяти сотых до трёх десятых карата.

Чёрных — около ста штук, в основном для центральной «дыры» и линзовидных галактик.

Цветных — голубоватых, розоватых, лимонных — около двухсот штук, тоже мелких, для придания «галактикам» оттенков.

Плюс центральный чёрный бриллиант — около карата, обязательно магически активный.

Большая часть камней — без магической активности, и это для сингулярности неважно. Магическая активность нужна только в центральном камне и в нескольких ключевых точках, где будут сходиться силовые линии композиции. Это, кстати, была отличная новость для заказчика — мелкие неактивные алмазы в десятки раз дешевле магически активных. Можно будет уложиться в разумный бюджет даже с тысячью камней.

Но, зная Дядю Костю, можно было ожидать, что он попросит сделать артефакт более функциональным. И тогда потребуется думать, куда засунуть нужные камни. Впрочем, никто не мешает сделать их скрытыми в металле, если на то пойдёт.

С креплением камней я просидел до позднего вечера.

Простая платиновая нить не подойдёт — слишком толстая, будет видна на чёрном фоне и нарушит ощущение полёта. Стеклянное волокно — тоньше, но хрупкое. При раскрытии может лопнуть, и тогда вся галактика окажется на дне яйца.

Нужно что-то третье.

А если…

А если каждый камень будет сидеть в крошечной оправе — корнерик с четырьмя зубчиками, общим весом одна сотая грамма. От оправы пойдёт платиновый ус толщиной пять сотых миллиметра, ус закрепится к точке на внутренней оболочке яйца… Точки крепления распределятся так, чтобы создать иллюзию объёмной композиции — не на одной плоскости, а в глубине пространства. И ус тоже можно сделать чёрным.

При закрытом яйце усы складываются вдоль контуров внутренней оболочки. При раскрытии расправляются за счёт упругости металла — и камни «выходят» в нужную позицию, как раскрываются бутоны цветов…

Нужно подумать и сделать образец. Долго, сложно, муторно, но это может сработать.

И, наконец, артефактная составляющая.

Центральный чёрный бриллиант будет стабилизатором магического контура и одновременно концентратором воздушной стихии. Магически активные чёрные алмазы — редкая разновидность, но они обладают двойным свойством. На рынке такой камень весом больше карата встречается несколько раз в год. Один из вопросов, которые я подниму при встрече с Дядей Костей: есть ли у него подходящий или придётся искать через того же Стерна.

Я расписал магическую вязь. Внешний контур — по экватору, отвечает за раскрытие. Внутренний — спираль, проходящая через все галактики, отвечает за гармонию композиции. Третий, самый тонкий, — связки между центральным камнем и каждой группой бриллиантов, как магические «гравитационные нити».

Это не боевой артефакт и не лечебный — таких у Дяди кости достаточно. Этот будет интеллектуальным, даже в какой-то степени философским.

Дядя Костя — человек, у которого в коллекции работ Фаберже больше, чем у некоторых музеев. Он избалован техникой и самоцветами. Его не удивишь сложностью закрепки, мастерством огранки, тонкостью эмали. Удивить его можно только идеей. Чем-то, чего ещё не существовало.

«Сингулярность» — именно такая идея. Не вариация на тему, не модернизация классики. Это шаг в сторону. Бесконечность, помещённая в шестнадцать сантиметров чёрного серебра.

Если получится, это будет вещь, которую через сто лет будут разбирать в учебниках. Если не получится — мы потеряем много времени и денег. Но что-то мне подсказывало, что заказчик захочет рискнуть.

Я отложил карандаш и с трудом разогнул пальцы. Кисть отекла. За окном уже темнело. Я взял телефон и набрал короткое сообщение Дяде Косте:

«Константин Филиппович, концепция яйца готова. Приезжайте, когда вам удобно. Лучше — на этой неделе. Покажу первые наброски».

Через две минуты пришёл ответ:

«В четверг в пять приеду к вам»

Я улыбнулся.

Дядя Костя славился поистине королевской пунктуальностью, и на этот раз приехал ровно в пять.

Стоя у окна магазина, я наблюдал, как авторитет выбирался из тёмно-синего внедорожника размером почти что с грузовик. Помимо личного водителя при Дяде Косте были двое охранников, и те, обменявшись взглядами с моими «астреевцами», остались в холле.

Едва двери магазина распахнулись, я направился навстречу гостю.

— Константин Филиппович, — я протянул ему руку, — добро пожаловать.

— Александр Васильевич! — Авторитет пожал мне руку с неизменной твёрдостью, граничившей с захватом в тиски. — Отличное у вас место для магазина, в который раз восхищаюсь. И каждый раз завидую вашему виду на Большую Морскую.

— Уверен, из окон «Англетера» вид даже лучше, — отозвался я.

Авторитет усмехнулся.

— Не жалуюсь. Однако редко удаётся им насладиться.

— Прошу, Константин Филиппович, — я провёл его в гостиную. — Кофе у нас не так хорош, как у вас, однако же обещаю, что не отравим.

С этими словами я распахнул дверь малой гостиной — изысканно обставленной комнаты, в которой мы принимали важных гостей.

Лидия Павловна уже ожидала нас, и при виде матери Дядя Костя мгновенно преобразился. Лицо чуть разгладилось, взгляд потеплел, и сам бывший бандит приосанился и словно стал на пяток сантиметров выше.

— Лидия Павловна, — он бережно взял её протянутую руку и коротко поклонился. — Рад видеть вас в добром здравии. Ваш сын столько рассказывал о вашем таланте, что я не мог дождаться возможности с вами познакомиться.

Матушка улыбнулась, принимая комплимент с царственной сдержанностью.

— Взаимно, Константин Филиппович. Я тоже ждала этой встречи. Прошу, располагайтесь. Желаете кофе?

— Даже если вы нальёте мне яд, не смогу отказаться.

Вон как хвост распустил, старый павлин! Впрочем, галантность моего гостя никогда не переходила границ.

На журнальном столике уже дымился серебряный кофейник, на блюде лежало свежее печенье из кондитерской Вольфа и Беранже. Лидия Павловна лично разлила напиток по маленьким чашечкам и подала нам.

— Интересный сервиз, — заметил гость. — Прусский?

— Саксонский, — отозвалась матушка. — Подарок старого друга прапрадеда Александра. Он переехал из Дрездена в Россию вместе с предками моего супруга.

Дядя Костя с интересом рассматривал чеканку на серебре.

— Да. Теперь вижу, что саксонский… Старинная работа. Должно быть, вы очень им дорожите.

— Настолько, что подаём в нём напитки лишь самым желанным гостям, — очаровательно улыбнулась мать.

Я в который раз невольно залюбовался манерой Лидии Павловны вести беседу. И хотя она происходила из такой же купеческой семьи, но держалась, как потомственная аристократка.

Кофе мы пили, не торопясь и поддерживая светскую беседу.

Дядя Костя не суетился и не торопил — понимал важность церемонии. Он поинтересовался делами, дачей, спросил о конкурсе — не из вежливости, а всерьёз, со знанием дела.

Наконец, мать поставила чашку и взяла папку с эскизами.

— Константин Филиппович, сегодня я хочу показать вам, что мы придумали для вашего заказа. Но сначала — несколько слов о концепции. Иначе эскизы могут показаться… неожиданными.

Авторитет слегка наклонил голову.

— Буду рад послушать.

— Когда я начала думать о вашем проекте, — произнесла мать, — я задала себе один вопрос. Чего у вас нет в коллекции? Не по форме, не по технике, не по периоду. По идее. Мне хотелось придумать для вас что-то, что по-настоящему вас удивит.

Дядя Костя чуть прищурился. Да, она попала в точку. Это его явно заинтересовало.

— У вас в коллекции есть работы, посвящённые событиям, — продолжала Лидия Павловна. — Коронациям, рождениям наследников, славным победам. Есть вещи, которые рассказывают о людях, о временах, об истории. Но это всё — земное. Человеческое. — Она сделала паузу. — А я хочу сделать для вас нечто большее.

На несколько секунд в комнате повисла тишина.

— Расскажите подробнее, Лидия Павловна, — попросил Дядя Костя. — Я хочу знать всё.

— Яйцо будет называться «Сингулярность», — сказала мать. — Это многогранный термин — такой же, как сам проект. Точка, в которой свёрнута вся будущая Вселенная до Большого взрыва. Бесконечная плотность. Бесконечно малое, содержащее в себе бесконечно большое. И одновременно — слово от латинского singularis. Единственный. Особенный.

Дядя Костя медленно кивнул, ещё не понимая, о чём шла речь. Я внимательно следил за его лицом.

— Яйцо также является символом потенциала, — продолжала мать. — Скрытая жизнь, начало… И мы хотим показать не очередной сюрприз внутри, а рождение целого мира.

Она открыла папку и положила на стол перед гостем первый лист — рисунок лишь углём и белилами.

Дядя Костя поправил очки и взял лист в руки. Он долго изучал его в полной тишине.

— Чёрное серебро, — произнёс он наконец. — Необычно.

— Многослойное чернение, — сказал я. — Техническое исполнение будет нетривиальным, но результат получится именно таким: абсолютный чёрный цвет.

Дядя Костя положил лист и взял второй, на котором был изображён механизм раскрытия яйца. И удивлённо взглянул на меня поверх очков.

— Как оно открывается?

— От тепла человеческой руки, — сказала мать.

— Мы проведём золотой контур по экватору, который будет активироваться, реагируя на прикосновение, — уточнил я.

Дядя Костя посмотрел на меня с выражением, которое я бы охарактеризовал как «это вы серьёзно?». Потом — на мать, и снова на меня.

— Покажите, что будет внутри.

Мать осторожно достала третий лист. Я же наблюдал за реакцией гостя.

Мне было давно известно, что Константин Филиппович очень хорошо умел держать лицо. Я видел это и раньше: он всегда оставался рассудительным, взвешенным и чуть ироничным.

Но сейчас — всего на долю секунды — что-то промелькнуло в его глазах.

Лист с внутренностью яйца лежал перед ним. Чёрная бархатная пустота — и в ней на тончайших нитях парили сотни крошечных камней разных оттенков: прозрачные, лимонные, розоватые, голубоватые, чёрные. Скопления — плотные эллипсы, вытянутые диски, и в центре — спираль галактики. Сотни звёзд. Вся Вселенная, вмещённая в одно странное яйцо.

За пару минут, что он Дядя Костя рассматривал эскиз, он не произнёс ни слова.

Авторитет медленно отложил лист, снял очки, тщательно протёр их платком и надел обратно. И только после этого поднял глаза на мать.

— Лидия Павловна, — сказал он. — Скажите честно. Это уже существует где-нибудь в виде проекта? Или вы придумали всё это специально для моего заказа?

— Специально для вас, — ответила мать. — Эти эскизы — итог нескольких недель моих размышлений.

— Понятно. — Он помолчал ещё секунду. — У меня несколько вопросов.

Дядя Костя, как выяснилось ещё при первых наших встречах, в ювелирном деле разбирался лучше, чем большинство коллекционеров. Не поверхностно — с пониманием техник, материалов, магических свойств камней.

— Нити крепления камней, — сказал он. — Они должны быть почти невидимы, иначе иллюзия пространства разрушится. Как вы хотите решить эту проблему?

— Платиновый ус толщиной пять сотых миллиметра, — ответил я. — От оправы идёт ус к точке крепления на внутренней оболочке. При закрытом яйце усы складываются вдоль стенки. При раскрытии — расправляются за счёт упругости металла.

— Как лепестки?

— Примерно.

Дядя Костя кивнул. Взял четвёртый лист — схему распределения «галактик».

— Центральная спираль, — сказал он. — Это намеренная отсылка к Млечному Пути?

— Можно считать и так, — мать слегка улыбнулась. — Но в первую очередь — это просто Вселенная.

— А чёрный бриллиант в центре — это чёрная дыра?

— Магический стабилизатор и визуальный центр всей композиции, — добавил я. — Камень около карата, обязательно магически активный. Он будет концентрировать артефактный контур.

— И какова функция яйца как артефакта?

Я улыбнулся.

— Это обсуждаемо. Пока можно заложить функции, завязанные на работу с воздушной стихией. Но если вы пожелаете расширить функционал артефакта, можно доработать проект.

Авторитет медленно поднял глаза от эскизов.

— Серьёзно?

— Я очень редко шучу в профессиональных вопросах, Константин Филиппович, — отозвался я. — Заказ индивидуальный. Это означает, что мы готовы выполнить любое пожелание. В пределах возможного, разумеется.

Он помолчал. Потом взял в руки первый лист снова — с внешним видом яйца — и долго рассматривал чёрный овал.

— Лилия Павловна, Александр Васильевич… Признаюсь, впервые за долгое время у меня нет слов. Этот проект должен пойти в работу. Начинайте. Деньги меня не волнуют. Я хочу увидеть это яйцо воплощённым.

Мы с матерью переглянулись. Я увидел, как засияли её глаза — она была счастлива, что столь придирчивый клиент одобрил её идеи.

Я же открыл ноутбук и вывел на экран предварительную смету.

— Серебро, чернение, механизм — около восьми тысяч рублей, — сказал я. — Около тысячи мелких камней: в основном неактивные алмазы и цветные разновидности, это ещё порядка шестнадцати тысяч. Плюс работа. Итого предварительная смета — тридцать тысяч рублей, в зависимости от того, что найдём из камней.

— Плюс центральный бриллиант, — добавил Дядя Костя.

— Именно. Магически активный чёрный алмаз весом от карата — это отдельная статья расходов. По рыночным ценам — от пятнадцати до сорока тысяч в зависимости от качества. Я пока не включил его в смету, потому что не знаю, что удастся найти.

— Чёрный бриллиант я беру на себя, — сказал Дядя Костя. — У меня есть свои каналы.

— Хорошо, — кивнул я.

— Задаток в пятнадцать тысяч я готов перевести уже сегодня, — сказал авторитет. — Пусть ваши люди готовят документы.

Через несколько дней мы с отцом снова оказались в Зимнем дворце.

Но на этот раз — не в очередной переговорной комнате, а в залах, куда обычных посетителей не пускают. Климов организовал нам доступ в фондовые хранилища: часть экспонатов уже перевезли сюда для предварительного осмотра.

Нас было пятеро — Осипов, Ковалёв, отец, я и сам Климов с помощником.

Хранилище располагалось в нижнем бельэтаже. Длинный коридор с металлическими дверями, климат-контроль, освещение с несколькими режимами. Охрана тоже была организована на уровне.

Здесь даже воздух был другим — суше, лёгким не хватало кислорода. Причиной тому был особый режим хранения экспонатов и концентрация магии. Несколько тысяч артефактов в замкнутом пространстве создают фоновый гул, на который отреагирует любой живой организм.

— Господа, — Климов открыл папку. — Первая часть осмотра — вещи из Бриллиантовой палаты Московского Кремля.

На специальных подставках под направленными лампами стояли витрины. И первый же экспонат вызывал благоговение у любого хоть немного исторически подкованного человека.

Шапка Мономаха.

Золото суть потемнело от времени, но не потускнело, а приобрело тот особый оттенок, который бывает только у очень старых вещей и который никакой реставрацией не воспроизведёшь. Пластины с растительным орнаментом, опушка из соболя, рубины в высоких кастах…

Осипов подошёл к витрине и несколько секунд смотрел молча.

— Символ власти, — произнёс он наконец. — Не просто царское украшение, а символ… Один из важнейших для нашей страны…

— Освещение неправильное, — негромко сказал отец.

Климов оглянулся.

— Что именно не так?

— Прямой свет сверху убивает объём. — Отец подошёл чуть ближе, изучая, как лучи от лампы падали на пластины шапки. — На выставке нужно боковое освещение. Тогда орнамент даст тени, и появится рельеф. Сейчас всё выглядит плоским. А этот экспонат должен внушать трепет даже китайцам.

Климов что-то пометил у себя в блокноте. Я мысленно кивнул: отец был прав. Самоцветы и ювелирные изделия нельзя освещать как картины. Им нужна игра с углом, с направлением, с интенсивностью света. Это отдельная наука — и большинство людей её не знают.

— Можно занавесить окна в выставочном зале, — добавил отец. — Дневной свет — наш враг. Лучше использовать направленные источники с правильной цветовой температурой. Около трёх тысяч Кельвинов, не больше — иначе холодный свет выбелит золото.

— Согласен, — подал голос Осипов. — И установить несколько точечных ламп на уровне витрин. Чтобы камни сами давали отражение внутри витрины.

Помощник Климова сосредоточенно всё записывал.

Мы медленно шли вдоль витрин и перешли к образцам из Алмазной комнаты.

Скипетр с «Орловым» тоже поражал. А знаменитый алмаз… Камень был живым. Сто восемьдесят девять карат всё ещё магически активного индийского бриллианта! Смотреть на него можно было бесконечно.

Держава с сапфиром в двести карат… Бриллиантовые буквы на крышке Большой государственной печати. Диадема Марии Фёдоровны с розовым бриллиантом — тринадцать с лишним карат, и защитный контур в ней был настолько плотным, что я ощутил его с расстояния полутора метров.

— Хороший артефакт, — произнёс я вполголоса.

Осипов покосился на меня.

— «Хороший», — повторил он с лёгкой иронией. — Ну, можно и так сказать. Работа Болина, защита высшего порядка. В своё время считалась вершиной артефактного искусства…

— Сейчас тоже не устарела.

— Нет. Не устарела.

Климов провёл нас в соседний зал. Здесь было теснее, витрин больше, свет мягче. Несколько предметов стояли на отдельных подставках под усиленными стеклянными колпаками.

«Зелёная королева».

Я увидел её сразу — она занимала центральное место в витрине и даже под не самым удачным освещением хранилища притягивала взгляды.

Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат! Огранка таблицей — плоский верх, прямые грани. Старая, по современным меркам слишком простая. Но этот камень не нуждался в сложном оформлении.

Истинно колумбийская зелень! Не трава, не малахит, не бутылочное стекло. Свой, особый оттенок — чуть тёплый, чуть золотистый в глубине, с едва заметной голубизной у граней. Невероятный камень…

Я подошёл ближе и несколько секунд просто стоял, любуясь глубиной изумруда.

Я помнил этот камень. Помнил, как держал его в руках. Тяжесть — неожиданную для такого размера, почти тёплую. В прошлой жизни я удостоился чести посетить Алмазную комнату. И ещё больше честью было дозволение прикоснуться к этому шедевру природы…

— Александр Васильевич?

Климов смотрел на меня с лёгким недоумением.

— Всё в порядке, — сказал я. — Просто им невозможно не восхититься.

Я отступил на шаг. Секретарь ещё пару секунд наблюдал за мной, потом вернулся к своим записям. Не понял — что именно остановило меня перед этой витриной. Не понял и не мог понять.

— Великолепный камень, — произнёс Ковалёв у меня за плечом. — Ничего подобного в эрмитажной коллекции больше нет…

— Как и в мире, — сказал я. — Он единственный в своём роде.

«Большой букет» Елизаветы Петровны лежал в отдельной витрине — крупная брошь в виде букетика цветов, только все былинки были драгоценными. Бриллиантовые лепестки, листья из изумрудов, тонкие золотые стебли. В центре ириса — природный сиреневый бриллиант в пятнадцать с половиной карат.

Осипов долго стоял перед ним.

— Эта вещь, — сказал он, — делалась не для красоты. Точнее — не только для красоты. Артефакт высшего порядка для своего времени. Усиление воздушной стихии, ментальная защита, контур концентрации. Императрица носила её в те дни, когда принимала важные решения.

Я взял перчатки из кармана — в хранилище это было необязательно, но я предпочитал — и попросил Климова открыть витрину.

— Можно?

— Конечно, Александр Васильевич.

Климов снял стеклянный колпак. Помощник подставил бархатную подушечку.

Я надел перчатки и взял брошь в руки.

Она была чуть тяжелее, чем казалась с витрины, — работа восемнадцатого века была добротной, на металле и камнях государыня не экономила. Пятнадцатикаратный сиреневый бриллиант сверкнул под направленной лампой…

И я замер.

Не потому, что вещь была красивой. Брошь, бесспорно, была прекрасна. Но дело было не в этом.

Я ощутил артефактный контур.

Контур «Большого букета» я знал — не из каталогов, не из описаний. Я тоже раньше держал эту брошь в руках. Осматривал по приглашению — было такое, при государе Александре, как раз когда Алмазная комната открылась для нескольких избранных мастеров. Я тогда провёл с коллекцией почти три часа и помнил каждую вещь.

И сейчас контур «Большого букета» был другим.

Структура магической вязи отличалась от той, которую я помнил. Так отличается почерк одного человека от почерка другого. Воздушная стихия здесь была выстроена плотнее и даже чуть грубее, без тонкой разводки между ментальной защитой и контуром концентрации, которую делал мастер восемнадцатого века.

Я медленно положил брошь обратно на подушечку, снял перчатки и обернулся к остальным.

— Господа, — сказал я негромко.

Осипов, Ковалёв, отец и Климов обернулись.

Я поднял взгляд.

— Кажется, у нас проблема.

Осипов смотрел на меня поверх очков — уже без той лёгкой иронии, с которой он обычно реагировал на молодёжь. Ковалёв нахмурился. Отец был неподвижен, ожидая от меня подробностей.

— Поясните, Александр Васильевич, — произнёс Климов.

— Я заметил, что артефактный контур «Большого букета» не соответствует историческому периоду, — сказал я. — Полагаю, он отличается от оригинала. Структура вязи выстроена не по канонам середины восемнадцатого века. Я могу ошибаться, но мне показалось, что это — новодел.

— Но ведь это невозможно, — усомнился отец.

Я покачал головой.

— Я доверяю своему чутью, господа. И, полагаю, этот экспонат должен пройти особую проверку.

В комнате повисла мёртвая тишина. Секретарь Климова наконец-то перестал строчить.

Отец посмотрел на меня — коротко, потом перевёл взгляд на брошь.

— Господа, — произнёс помощник министра двора. — Попрошу вас провести экспертизу и проверить сомнения Александра Васильевича.

— Разумеется, — кивнул отец.

Василий, Осипов и Ковалёв столпились вокруг бархатной подушечки с брошью.

Формальная экспертиза артефакта — дело небыстрое. Нужно ощутить контур, пройти по нему целиком, отметить точки разветвления, характер вязи, глубину закладки магии. Хороший мастер считывает это как текст. Со временем замечаешь почерк и даже узнаёшь, кто делал конкретную вещицу. Это и правда как подпись — причём та, которую почти невозможно подделать.

Мы с Климовым отошли в сторону, чтобы не мешать девятиранговикам.

Ковалёв взял брошь первым. Он держал её примерно с минуту, закрыв глаза. Стоял очень прямо, почти не дышал — я знал эту позу, видел подобное у мастеров высших рангов, когда они уходят в полное считывание. Потом он передал брошь отцу.

Осипов ждал. Климов затаил дыхание и всё так же не двигался с места.

Отец провёл экспертизу медленнее — он всегда работал без спешки. Провёл затянутым в ткань большим пальцем по контуру центрального камня, задержал руку над сиреневым бриллиантом. Его лицо оставалось неподвижным, но я знал: он уже всё понял. Просто проверял дважды.

Затем драгоценный букет взял Осипов.

Грандмастер надел перчатки и взял её в обе руки — у всех свои методы считывания.

В зале было слышно, как в коридоре переговаривается охрана. Где-то далеко звякнул металл о металл.

— Александр Васильевич, — сказал наконец Осипов, не открывая глаз, — когда я писал работу по ювелирной артефакторике времён Елизаветы Петровны, мне потребовалось четыре месяца на изучение вязи того периода. Четыре месяца! Это был наш последний расцвет монументального стиля. Мастера тогда работали иначе, чем сейчас — им не нужна была скорость, им нужна была вечность. Контуры строились на три-четыре поколения вперёд, с запасом прочности, который сегодня никто не делает.

Он аккуратно положил брошь на бархат.

— Этот контур, — продолжил Осипов, — очень прочный и аккуратный. Но это — не восемнадцатый век. Я чувствую руку современного мастера. Это очень хорошая работа, почти отличная. Но это и правда не тот «Большой букет».

Климов вздрогнул, как от пощёчины.

— Подождите, господа! — произнёс он. — Подождите! То есть… вы хотите сказать…

— Это не оригинал, — сказал Ковалёв. — У вас в хранилище — подделка.

Все мастера переглянулись.

— Александр Васильевич оказался прав, — кивнул Ковалёв. — Надо же… Так ловко заметить эту неточность…

Климов несколько секунд смотрел на брошь. Потом поднял взгляд на нас. Потом снова на брошь.

— Алмазная комната, — прошептал он. — Подделка в Алмазной комнате… Это катастрофа!

— Судя по всему, — кивнул Осипов.

Климов достал телефон. Стоило отдать ему должное, держался он стойко, и даже руки не дрожали.

— Прошу прощения, господа. Одну минуту.

Он вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

В дальнем конце помещения один из людей в штатском — тот, что стоял у второго выхода, — говорил что-то по рации.

Через несколько минут Климов вернулся.

— Граф Баранов выедет в течение часа. Хранилище закрыто до особого распоряжения. — Он сделал паузу. — Я вынужден попросить вас остаться.

— Разумеется, — сказал отец.

Мы вернулись в малый зал, где стояли рабочие столы для комиссии. Секретарь принёс всем воду. Климов сел напротив нас и долго смотрел в одну точку. Думал. Интересно, о своей ли голове, или о том, как вообще могло произойти подобное.

— Александр Васильевич, — он поднял голову и посмотрел на меня. — Как вы так быстро поняли?

Я пожал плечами.

— Копия выполнена очень профессионально, — ответил я. — Визуально я бы и не отличил. Разница заметна, только если взять в руки. Человек, который это делал, знал своё дело. Артефактный контур можно воспроизвести по описаниям, но у каждого мастера — свой почерк. Вот меня и смутило, что вязь вроде бы правильная, структура узнаваемая. Но в ней нет того, что делали мастера того времени автоматически, даже не думая. Они строили контуры немного по-другому.

— По-другому — это как? — не отставал помощник министра.

— Мастера восемнадцатого века закладывали магию слоями. Основной контур, потом вспомогательный, потом тончайшая разводка по ключевым точкам, и потом снова повторение основного. А здесь повторения не было, что характерно уже для современной работы.

Климов медленно кивнул.

— Но даже так — чтобы заметить, нужно знать оригинал. Вы же не видели «Большой букет» прежде?

Вот же прицепился, аки банный лист!

— Я много изучал старинные практики и историю артефакторики. Кроме того, мой прапрадед бывал при дворе — видел коллекцию и оставил подробные заметки. Я читал их с юности.

— Александр Васильевич оказался прав, — вмешался Осипов. Он стоял у стены, опираясь на трость, и смотрел не на меня, а словно в собственное прошлое. — Опыт и знание истории — вещи, необходимые для успешной работы. Ой, не зря, не зря вы стали Грандмастером так рано, молодой человек.

— Благодарю.

— Не за что. Я просто фиксирую очевидное.

Вскоре приехал Баранов. Министр двора выглядел точно так же, как на нашей первой встрече — усталый, но собранный, лишнего времени на расшаркивания не тратил. Он выслушал Климова, потом коротко переговорил с нами.

— Господа, — сказал Баранов, — прошу вас провести осмотр остальных предметов из алмазной коллекции. Всё, что сейчас собрано здесь. Мне нужна полная картина.

— Разумеется, — кивнул Ковалёв.

И мы немедленно приступили к работе.

Скипетр с «Орловым», держава с сапфиром, Большая и Малая императорские короны, диадема Марии Фёдоровны, диадема с колосьями, «Водный» гарнитур, «Зелёная королева»…

Ковалёв, я и отец проверяли каждый предмет поочерёдно. Осипов всегда подходил последним и выносил итоговый вердикт.

Скипетр с «Орловым» я держал в руках минуты три. Артефактная вязь в нём уходила вглубь несколькими ярусами: власть, устойчивость, сопротивление внешним воздействиям. Работа восемнадцатого века — та самая, слоистая, которой не было у «Большого букета». Оригинал.

Большая корона… Пять тысяч бриллиантов держали единый контур, каждый камень был включён в общую схему, как кирпичик в кладку. Сканировать такую конструкцию — всё равно что читать симфоническую партитуру целиком, одновременно, и этим занялся Ковалёв.

— Оригинал, — заключил он, и Осипов с ним согласился.

Диадема Марии Фёдоровны с розовым бриллиантом досталась на проверку отцу. Тринадцать карат, и защитный контур плотный, как кираса, — он фонил даже с расстояния в полтора метра. Тоже оригинал.

«Зелёная королева» не вызвала у меня сомнений и с первого раза. С нашей прошлой встречи брошь совсем не изменилась, и даже камень совсем незначительно потерял в силе. Изумруд такого размера мог активно работать столетиями.

— Всё остальное в порядке, ваше сиятельство, — сообщил Осипов министру двора — Проблема только с «Большим букетом» Елизаветы Петровны.

Баранов кивнул, но без особого облегчения. Да, хорошая новость была в том, что подменили лишь один экспонат, причём довольно неочевидный. Императрицы уже много лет не надевали в свет эту драгоценность, и она надолго застряла в хранилище.

Кто-то знал об этом и воспользовался ситуацией.

Подменить коронационные драгоценности или венчальные было бы гораздо сложнее — их использовали на церемониях.

— Когда последний раз проводилась официальная экспертиза коллекции? — спросил министр у Климова.

— Четыре года назад, ваше сиятельство. Плановая ревизия. По протоколу — раз в пять лет…

— Значит, подмена могла произойти в любое время за последние четыре года, — вздохнул министр. — Что ж, будем с этим разбираться, господа. Благодарю вас за работу и бдительность. И надеюсь на ваше благоразумие, господа Грандмастера. Полагаю, не нужно объяснять, что подробности этого инцидента должны остаться в стенах этого зала?

Мы все согласно кивнули. Это очевидно.

— Конечно, — ответил Ковалёв за всех.

Климов довёл нас до служебного выхода. И лишь теперь, казалось, помощник министра осознал в полной мере, в какой щекотливой ситуации оказалось его министерство.

И я ему не завидовал.

В машине отец долго молчал.

Штиль вёз нас по Дворцовой набережной. Нева блестела под вечерним солнцем. Прогулочный кораблик вывернул из-под Дворцового моста, туристы на палубе увлечённо фотографировали городские пейзажи.

— Алмазная комната, — произнёс наконец Василий. — Сердце Зимнего… Как? Как, чёрт возьми, им удалось подменить драгоценность?

Я печально усмехнулся.

— Помнишь дело Бриллиантовой палаты? — сказал я.

Отец посмотрел на меня.

— Думаешь, и здесь были замешаны Хлебников с Волковым?

— Не знаю. Но если в Москве провернули такую схему, почему не провернуть и в Петербурге? Нужны только доступ, время и мастер, который сделает копию достаточно убедительной, чтобы она не вызвала подозрений раньше времени.

— Не просто мастер. Грандмастер не ниже восьмого ранга, Саша.

— Тогда круг поисков сужается, — я пожал плечами. — Грандмастеров в Гильдии не так уж и много. И наверняка конкретно этот Грандмастер — местный, из Петербурга. Как минимум, по логистическим соображениям.

Отец тряхнул головой, словно отказывался верить в происходящее.

— Последнюю проверку «Букет» прошёл. Значит, подмена произошла после неё. Кто-то знал процессы изнутри…

— Ага, — кивнул я. — Кто-то в этой схеме явно вхож в Зимний. Или даже несколько человек.

Я смотрел в окно на набережную. Кораблик уплыл за мост. Мимо прошла пара туристов с огромными рюкзаками.

Плохо. Всё это очень плохо.

Даже не столько потому, что случилась кража сама по себе. А потому, что она произошла в Зимнем. А визит императора уже на носу. «Большой букет» должен быть одним из ключевых экспонатов, китайцы о нём наслышаны и наверняка о нём спросят.

Штиль остановился у светофора на Литейном.

Я достал бумажник и порылся в одном из внутренних отделений — туда я обычно складывал визитки, которые не хотел терять. Пальцы выудили простую белую карточку, на которой не было ничего, кроме имени и телефона.

Крылов Дмитрий Сергеевич, подполковник из Особой канцелярии, с которым мы имели сомнительное удовольствие познакомиться после убийства Лю Вэньцзе.

Почему-то мне показалось правильным связаться именно с ним. Интуиция ли это или просто желание сделать хоть что-то, когда от тебя уже толком ничего не зависит — но я набрал номер.

Раздались длинные гудки. Два, три, четыре…

— Слушаю, — сказал смутно знакомый голос.

— Дмитрий Сергеевич, добрый вечер. Беспокоит Александр Фаберже.

Не знаю, удивился ли особист моему звонку, но вида не подал.

— Александр Васильевич, добрый день. Слушаю вас.

— Я понимаю, что, возможно, это вопрос не вашего профиля. Но сегодня во время работы комиссии по отбору экспонатов для выставки в Зимнем дворце мы обнаружили… несоответствие. В Алмазной комнате Зимнего дворца. Граф Баранов уже оповещён, следствие начнётся. Однако я подумал, что вам будет полезно знать. И, быть может, вы сможете помочь министерству двора.

— Подробности сейчас можете изложить?

— В двух словах: один из ключевых экспонатов заменён на копию. Брошь «Большой букет» Елизаветы Петровны. Копия выполнена профессионально, но для опытного глаза — очевидна. Плановая проверка была несколько лет назад, так что подмена произошла в промежутке.

— Понятно. Александр Васильевич, благодарю за звонок. Это действительно полезная информация.

— Рад, если пригодится, — сказал я.

— Если выяснятся ещё какие-либо детали, прошу вас связаться со мной.

— Разумеется.

Особист отключился. Я вздохнул и убрал телефон.

Отец смотрел на меня.

— Крылов, — объяснил я коротко. — Особая канцелярия.

— Ты думаешь, это всё же связано с московским делом?

— Не знаю. — Я посмотрел в окно. — Но если связано — лучше, чтобы нужные люди узнали об этом как можно раньше.

И всё-таки… Восьмиранговиков в империи не так много. Тем более таких, кто сможет выполнить такую высококлассную копию известного на весь мир шедевра.

Почему, почему мне казалось, что ответ должен быть где-то у нас под носом?

Наверное, у каждой семьи есть традиции, нарушить которые не позволит себе ни один домочадец. В Доме Фаберже такой традицией был совместный завтрак. Лишь в исключительных случаях домашние пропускали общий сбор.

Прочитать газету со свежими новостями, обсудить за кофе планы на день, поделиться мыслями — каждый день мы делали это за круглым столом в малой гостиной. Это сплачивало нас больше, чем иной потомственный аристократический род.

Марья Ивановна поставила передо мной сковородку с яичницей и жареным беконом — почему-то есть с чугуна всегда было вкуснее, хотя мать считала это варварством. Лидия Павловна намазывала для всех бутерброды, Лена разливала кофе по чашкам из большого серебряного кофейника. Я положил перед отцом тарелку с его любимой сырной нарезкой.

— Что нового в газетах?

Отец оторвался от чтения и отложил прессу.

— К счастью, ничего существенного. Жизнь идёт своим чередом, разве что много мероприятий, посвящённых китайцам. Но оно и понятно…

Мы обменялись пристальными взглядами, и я едва заметно кивнул. Мы соблюдали договорённость никому не рассказывать об инциденте в Зимнем дворце, и даже наши женщины ничего о нём не знали.

— Сегодня я буду работать над эскизами для Константина Филипповича, — сообщила мать, положив на тарелку отца бутерброд с маслом. — Хочу сделать подробный вариант для «Сингулярности». Центральную галактику нужно прорисовать в деталях — пока там только общая схема. А потом можно начинать переносить схему в компьютер для создания модели…

— Отлично, — кивнул я.

— У меня в десять созвон с Базановым, — Лена просматривала телефон, её вилка зависла над яичницей. — Потом Овчинников после обеда. И ещё нужно обсудить маршруты логистики с «Астреем». Из-за визита китайцев некоторые дороги будут перекрыты. Не хочу, чтобы наши машины застряли…

— Я буду весь день в мастерской, — произнёс отец. — Военный заказ ждёт.

— А я пока разберусь с текучкой, — вздохнул я. Кто-то же должен.

К счастью, ни по телевизору, ни в утренних газетах, нигде не проскочила информация о подмене «Большого букета». Значит, Баранов вовремя позаботился о том, чтобы все сопричастные молчали. И хорошо — не хватало ещё столь громкого скандала накануне государственного визита.

За столом разговор шёл о новом поставщике серебра для части изделий, о том, что Марья Ивановна вынужденно купила не тот сорт ветчины — вологодскую почему-то перестали привозить. Я не вникал в этот утренний шум и просто машинально кивал, поддерживая разговор. Мои мысли были заняты другим.

Наконец, завтрак завершился, и все начали расходиться. Лидия Павловна ушла к себе в кабинет — воевать с галактиками. Лена уже разговаривала по телефону на ходу. Отец задержался на кухне, выпил второй кофе, поймал мой взгляд — и молча спустился в мастерскую.

Я залпом допил свой кофе, поднялся к себе в кабинет, запер дверь изнутри и сел за стол.

Бумаги лежали ровной стопкой — смета по «Сингулярности», отчёты о незакрытых заказах, список вопросов к Стерну по антверпенским аукционам. Всё было важно, всё требовало внимания.

Но я уставился в окно, а мысли снова вернулись к «Большому букету» Елизаветы Петровны. Голова работала сама по себе — разворачивала задачу с того угла, с которого я её знал лучше всего.

Я был ювелиром, а не сыщиком. А ювелир — это человек, который думает о вещах. О том, как они устроены, из каких составляющих, и о том, как организовать процесс создания.

Итак, чтобы провернуть подмену в Алмазной комнате Зимнего дворца, нужно учесть вещи.

Первая и крайне важная — доступ. Алмазная комната — закрытое хранилище с высоким уровнем безопасности. Туда пускают лишь по специальным разрешениям, и каждое посещение фиксируется. Значит, должны быть записи журналов и камер. Четыре года — большой срок, но Министерство двора наверняка умеет хранить такую информацию.

И если это так, любого из тех, кто там бывал, можно найти.

Вторая — время. Подмену нужно было осуществить быстро, причём не вызвав вопросов у охраны. Тот, кто заменил артефакт, должен был знать поведение охраны, мёртвые сектора камер. А это можно знать, только не раз бывая на месте. Значит, наверняка наш виновный уже бывал в хранилище.

И третья — сама подделка. И здесь лично мне было интереснее всего.

Копия была хорошей, очень хорошей. Не знай я оригинала, второпях мог бы и вовсе не заметить, что одного контура не хватало. Я хорошо изучил копию мог утверждать: человек, создавший её, был прекрасным артефактором-ювелиром.

Серебро было состарено правильно — это не химия, это понимание того, как металл ведёт себя под властью времени. Камни тоже подобраны грамотно — нужные оттенки, нужные стихии. Закрепка воспроизведена точно. Деталь за деталью, камень за камнем.

Но артефактный контур — вязь второго уровня вместо третьего.

Это не ошибка от незнания. Первые два уровня выполнены чисто — мастер прекрасно знал про третий. Просто не смог его повторить в точности. Не хватило либо техники, либо понимания того, как именно он был устроен в оригинале.

И контур такого качества — минимум восьмой ранг. Возможно, очень сильный седьмой, но скорее всё же восьмой.

То есть подделку делал Грандмастер.

Я мысленно перебрал знакомых мне мастеров. В Петербурге способный повторить такую штуку наберётся человек пятнадцать-двадцать. Плюс приезжие, плюс иностранцы, плюс те, кто не прошёл аттестацию и работает мимо Гильдии.

Хотя работа мимо Гильдии — это сразу проблема с самоцветами.

Камни нужно где-то взять. Цветные бриллианты, которые стояли в «Большом букете», на базаре не купишь. Без лицензии и подтверждённого статуса в официальных магазинах их не продадут. Значит, либо чёрный рынок, либо разобрали другие артефакты.

И ещё одно не давало мне покоя.

Чтобы повторить контур с такой точностью, мастер должен был видеть оригинал. Не по фотографии, нет. Он должен был держать его в руках, внимательно изучить, возможно, даже зарисовать структуру артефактной вязи.

Выходит, этот артефактор должен был иметь доступ к хранилищу. А вот тут круг уже сужается… Нужно понять, кто из Грандмастеров бывал в Алмазной комнате за последние четыре года.

Я потянулся было за визиткой Климова, но остановился.

Климов — человек, судя по всему, ответственный. Но он чиновник министерства двора — той самой системы, которая допустила подмену. Сам Климов вряд ли был причастен — знаний не хватит. Но вокруг него было полно людей, и один из них мог оказаться частью преступной цепочки. И мой звонок в теории может не помочь, а навредить поискам.

А вот у Крылова — другие каналы и методы работы. И он уж наверняка заинтересован в том, чтобы защитить всё, что связано с государем.

Я достал другую визитку и набрал номер особиста.

— Александр Васильевич. — Крылов снял трубку на втором гудке. — Приветствую. Вы что-то вспомнили?

— Добрый день. Не совсем вспомнил. Скорее тщательно обдумал. У меня есть соображения чисто профессионального порядка. Если это актуально, разумеется.

— Актуально. — Он сделал короткую паузу. — За три часа заедут через час и привезут на разговор. Вы будете дома?

— Буду.

— До встречи.

Особист сбросил звонок. Я положил телефон на стол и посмотрел на стопку бумаг.

Что ж, кажется, смета подождёт.

Машина появилась у нашего здания ровно через час.

Тёмно-серая, ничем не примечательная снаружи — но я успел заметить, как она рванула со светофора. Из-под капота шёл звук, какого не бывает у серийной комплектации. Двигатель — зверюга.

Водитель — невысокий, но крепкий мужчина лет тридцати пяти с квадратной челюстью — опустил стекло и уставился прямо на меня.

— Александр Васильевич?

— Он самый.

— Прошу, садитесь.

Я подозвал Штиля, и мы сели на заднее сидение. Водитель покосился на него с лёгким недоверием, но возражать не стал. Видимо, его предупредили, что я могу быть с сопровождением.

Машина без спешки свернула на Невский, переехала через мост мимо Зимнего, и вскоре мы оказались на Васильевском острове. Справа от нас уходили ввысь Ростральные колонны Стрелки, а слева протянулась Университетская набережная.

Нева сегодня была серо-зелёной, почти тёмной. Облака шли низко, и я подумал, что скоро может заморочить.

Мы объехали здание Биржи и остановились у здания старой таможни. Добротная двухэтажная каменная постройка была здесь едва ли не с петровских времён. Над фасадом с арочными элементами висела строгая вывеска «Ресторан „Таможня“».

Видимо, именно здесь подполковник Особой канцелярии предпочитал проводить обеденные часы.

Водитель тронул меня за плечо.

— Прошу прощения, но ваш сопровождающий должен остаться здесь.

Штиль вопросительно посмотрел на меня — ему всегда не нравилось, когда кто-то пытался помешать ему выполнять работу. Но я жестом велел ему не вмешиваться и кивнул.

— Хорошо.

Водитель открыл передо мной дверь и проводил к входу в ресторан.

«Таможня» оказалась заведением без претензий, но весьма приятным: деревянные панели, кованые люстры, на подоконниках — модели парусников в стеклянных колбах. Обеденный час был в разгаре, но почти все столы оказались не заняты. Публика жалась по стенам на большом расстоянии друг от друга.

Крылов сидел в дальнем углу у окна.

Я видел его раньше всего раз и уж точно не думал, что сам инициирую продолжение знакомства. Однако он мгновенно узнал меня и едва заметным кивком пригласил сесть за стол. Перед особистом стояла внушительных размеров тарелка с борщом.

— Александр Васильевич, благодарю за визит.

Я устроился напротив Крылова, и он подвинул ко мне меню. Я покачал головой и обернулся к подошедшей официантке:

— Чёрный кофе без сахара, пожалуйста. Покрепче, если возможно.

— Сию минуту, сударь!

Крылов уже вернулся к борщу. Ел он аккуратно, без спешки. Ждал, пока мне принесут заказ и оставят нас в покое.

— Сразу оговорюсь, — начал я, когда передо мной возникла чашка кофе. — Я ювелир, а не следователь. Это соображения с профессиональной точки зрения — как человека, который работает с артефактами и понимает, как они устроены. Не более того. Я играю только на своём поле.

Крылов молча кивнул.

— Копия «Большого букета» сделана на высоком уровне. Контур требует навыков Грандмастера восьмого ранга. Либо это должен быть очень сильный мастер без статуса, но тогда у него были бы сложности с официальным приобретением нужных самоцветов.

— Понимаю.

— Но любой из вариантов, даже чёрный рынок, оставляет следы. Если знать, где искать.

Я пересказал все свои соображения. Крылов к тому моменту покончил с борщом и внимательно меня слушал.

— Есть вариант, что мастер, сделавший копию, не обязательно тот, кто имел физический доступ к хранилищу, — продолжал я. — Но это существенно усложняет задачу. Разве что тот, у кого был доступ, смог подробно считать артефактный контур, зарисовать его и передать Грандмастеру. Ну и сделать подробные фотографии артефакта…

Крылов молчал несколько секунд, потом снова кивнул.

— Вы думаете правильно, Александр Васильевич.

И всё? Ну спасибо, господин Крылов.

— Журналы посещений хранилища, — продолжил я. — Это первое, что, по-моему, стоит проверить. И сопоставить с тем, кто из Грандмастеров имел туда доступ за последние годы. Круг должен быть не широкий — в городе наберётся человек двадцать, способных выполнить такую копию. Ну, официально. А неофициально — я не знаю, не мой профиль.

Я замолчал, когда подошла официантка, чтобы забрать посуду.

— Это, правда, всё, что я могу предложить. Доступа к архивам у меня нет, — добавил я, когда она отошла.

— Разумеется, — ответил особист. — Это закрытая информация, она хранится в службе безопасности дворца. Однако мы сможем получить к ней доступ.

Я кивнул.

— И ещё. Климову я звонить не стал. Если кто-то из министерства двора в цепочке — а такая вероятность есть, — информация могла бы дойти не туда. Поэтому связался с вами.

Крылов долго смотрел на меня, словно пытался понять, стоило мне доверять или нет.

— Правильно сделали, — наконец, сказал он. — Очевидно, что человек, который провернул эту подмену, либо близок к системе, либо является её частью.

Несколько минут мы сидели молча. Я пил свой чуть остывший кофе — очень так себе, к слову. Крылов цедил чай.

— Александр Васильевич, — наконец, произнёс особист, — позвольте вопрос. Это личная инициатива? Или у вас есть основания полагать, что инцидент может коснуться вас напрямую?

Я покачал головой.

— Исключительно личная. «Большой букет» — экспонат выставки, которую я помогаю готовить. И визит императора Поднебесной уже совсем близко. Я понимаю, каким скандалом может обернуться факт, что Зимний не уберёг одну из своих реликвий. Кроме того, этот артефакт обладает огромной исторической ценностью. Это скажет любой мастер.

Крылова, казалось, такой ответ даже позабавил. Да, иногда человек просто оказывается неравнодушным. Я сам — часть истории и как никто знаю, как важно хранить память. Даже если этой памятью оказываются простые вещи.

— Понятно. — Крылов сложил салфетку. — Благодарю вас, Александр Васильевич. Часть из того, что вы сказали, мы уже рассматриваем. Но не всё, и взгляд Грандмастера для нас очень ценен.

— Рад, что не напрасно потратил ваше время.

— Не напрасно, Александр Васильевич. — Он поднял взгляд. — И прошу: если ещё о чём-то вспомните, звоните сразу мне. Не в министерство, не в Гильдию. Мне напрямую, как сделали это вчера и сегодня. Чем меньше причастных к артефакторике мастеров осведомлены о поисках, тем лучше.

— Договорились.

Крылов положил на стол купюру, поднялся и протянул мне руку. За весь разговор он ни разу ничего не записал. Ни слова, ни цифры. Просто внимательно меня слушал. И при этом я был уверен, что он не пропустил ни одной детали.

— До свидания, Александр Васильевич. Мои люди отвезут вас, куда скажете.

— Благодарю, — сказал я. — До встречи.

Особист позволил себе лёгкую улыбку.

— Воистину, редко встречаю на своей службе человека, который сам ищет со мной связи…

Мы вышли порознь, и к тому моменту, как двери ресторана за мной закрылись, Крылов уже уехал.

Штиль уже ждал у машины. Водитель завёл мотор, едва мы сели.

— Домой, — сказал я. — На Большую Морскую, пожалуйста.

Водитель коротко кивнул, и мы выехали на набережную. Облака на минуту разошлись, и Нева вдруг сверкнула в лучах бледного солнца — неожиданно синяя, яркая. Вспыхнула позолота на Петропавловском соборе в крепости, по-особому празднично засиял Зимний, уже частично украшенный к встрече китайской делегации. Даже на мосту уже развешивали флаги двух держав, и их весело трепал ветер.

Но вскоре небо снова затянуло, и сказка исчезла. Петербург менял настроение, как модница наряды.

Разговор с Крыловым оставил у меня странное ощущение. Не тревоги, а восстановленного равновесия. Будто поставил точку там, где стояло многоточие. Сам ничего не решил, просто отдал в нужные руки то, что у меня было.

Дальше — не моё дело.

У меня не было и не могло быть нужных полномочий. Зато была смета по «Сингулярности» и открытый вопрос по антверпенскому аукциону и поиску бриллианта для кольца Дениса.

Я достал телефон и открыл почту.

Письмо от Стерна пришло сегодня утром. Я, оказывается, пропустил его за завтраком. Оно так бы и осталось непрочитанным и погребённым под завалом других сообщений, пока я бы не взялся их расчищать.

Я тут же открыл письмо и улыбнулся.

«Дорогой Александр Васильевич! — Прочитал я. — Я безмерно рад сообщить вам, что нашёл нечто интересное, что наверняка будет достойно вашего внимания как ювелира и артефактора…»

Я вернулся из «Таможни» уже ближе к вечеру и сразу поднялся к себе в кабинет.

Пока Штиль гонял чаи с Марьей Ивановной на кухне, я открыл ноутбук и пробежал глазами почту в поисках нужного письма.

«Дорогой Александр Васильевич, — начал я читать. — Я безмерно рад сообщить вам, что нашёл нечто интересное, что наверняка будет достойно вашего внимания как ювелира и артефактора…»

Я подался ближе к экрану.

Стерн тратил многовато слов на любезности, но такова была его манера общения. Важно другое: на одном из закрытых антверпенских аукционов засветился голубой бриллиант. Два с четвертью карата, огранка груша. Хорошая чистота, насыщенный голубой цвет без серых и стальных оттенков. Сертификат Антверпенского алмазного института. И, главное, магически активный — воздушная стихия, причём довольно сильно выраженная.

Владелец — частный коллекционер из Брюсселя, барон де Венн, готов рассматривать предложения от проверенных покупателей.

К письму было приложено фото. Так-так, посмотрим…

Камень на снимке лежал на сером бархате, в студийном свете, под небольшим увеличением. Бельгийцы умели снимать алмазы — никаких дешёвых хитростей с подсветкой и фоторедакторами. Камень показывали именно так, как он выглядит в реальности.

И это была не та бледная, разбавленная синева, которая выходит у слабых голубых алмазов и которую неопытный глаз может даже перепутать с прозрачным камнем. Настоящий голубой, как небо в погожий день. Я мысленно прикинул, как будет смотреться этот цвет на тонкой ленте золота в окружении мелких бесцветных бриллиантов.

И отличная работа огранщика — пропорции точные, грани правильные, аккуратный кончик.

Я перевёл взгляд на угол стола, где у меня под пресс-папье лежал более детализированный эскиз кольца. Пока что за основу я взял кольцо-гало с грушевидным камнем в качестве акцента.

Рука сама потянулась к эскизу.

«Совпадение или знак?» — мелькнуло в голове. Ведь я нарисовал грушевидный бриллиант наобум, а сейчас он всплыл первым… Правда, мне изначально представлялся жёлтый или розовый.

Но цветные бриллианты с магической активностью — товар штучный. Голубой такого качества появляется на рынке раз в год-полтора, и расходятся они именно на закрытых аукционах. То, что Стерн нашёл его за пару дней — это не моё везение, а его профессионализм и щепотка удачи. И то, что огранка — груша, именно та, которую я набросал на кухне у Дениса, — это, конечно, тоже не совпадение, а просто верная статистика. Бельгийцы любят грушевидную огранку.

Такой камень будет хорошо смотреться на пальце сестры.

Я набрал короткий ответ:

«Морис, камень меня заинтересовал. Какова стартовая цена? И возможен ли личный осмотр?»

Я отправил письмо, закрыл крышку ноутбука, поднялся и прошёлся по кабинету. Давно я не ощущал такого прилива возбуждения, почти что охотничьего азарта!

И не успел дойти до окна, как в кармане завибрировал телефон.

Стерн перезвонил по мессенджеру — лицо у него на экране было такое, словно он только что сытно пообедал и даже немного вздремнул.

Наша семья давно работала с Морисом Стерном. Ему шёл уже седьмой десяток, и всю жизнь он прожил в Антверпене, хотя его родители его были родом из Одессы. По-русски он говорил почти без акцента — лишь иногда проскакивали мягкие «ш» и оборотные конструкции, выдававшие, что родной язык у него всё-таки фламандский.

— Александр Васильевич, рад вас слышать! — Стерн потянулся к камере и поправил очки в тонкой оправе. — Прошу прощения, что перезвонил, а не написал. События развиваются очень быстро.

— Конечно, Морис. Есть новости?

— Барон пока что камень публично не выставлял. Я узнал о нём через посредника — мой брокер уже двадцать лет знает его дочь. Барон сейчас разбирает коллекцию покойного отца. Часть отдаёт в музеи, часть выставляет на продажу. Голубой бриллиант как раз оказался в списке на продажу…

— Сколько потенциальных покупателей он рассматривает? — спросил я, зная примерный сценарий частных торгов в Бельгии.

— Трое-четверо. И уже есть конкретные интересанты, господин Фаберже. Один — частный коллекционер из Лондона, второй — дилер из Бомбея, скорее всего, хочет перепродать на своём рынке. Третий пока думает. Я подал заявку от вашего имени, но без вашего личного подтверждения барон её не примет.

Я прикинул в голове.

Дилер из Бомбея — плохо. У этих ребят бюджеты раздуты, как у небольшого государства. Лондонский коллекционер — ещё хуже. Лондонцы в принципе не торгуются: либо берут сразу, либо проходят мимо.

— Морис, скажите прямо. Если я буду присутствовать на показе, у меня есть шансы?

Стерн чуть улыбнулся.

— Александр Васильевич, у вас есть имя. У вашей семьи есть репутация. Барон — человек старой закалки, для него имя Фаберже значит больше, чем имя очередного бомбейского дилера. Но придётся приехать к нам в гости. Заочно провести торги не получится, барон желает личного знакомства с потенциальным покупателем.

Тоже ожидаемо. В ювелирном деле репутация и личное знакомство значат если не всё, то очень многое. И у фамилии Фаберже действительно были неплохие шансы качнуть чашу весов в свою сторону.

— Когда состоится показ? — спросил я.

— Через три дня в офисе Антверпенского алмазного клуба. Барон готов выделить полтора часа на каждого покупателя. Эксперт клуба также будет присутствовать — это правило для частных сделок такого масштаба.

Я коротко кивнул, принимая правила игры.

— Какова стартовая цена?

— Около пятидесяти тысяч долларов. Но если соберутся все четверо, цена может пойти вверх по лучшему предложению. До пятидесяти пяти, возможно — до шестидесяти. Или больше…

Что ж, Дениса ждут не самые приятные новости…

— Морис, бронируйте для меня место. Сегодня я приобрету билеты.

Стерн расплылся в улыбке.

— Замечательно, господин Фаберже! Какой отель для вас выбрать?

— На ваш вкус, но лучше ближе к Алмазному кварталу.

— О, я знаю один прекрасный бутик-отель на тридцать номеров в десяти минутах ходьбы от клуба.

— Договорились. Благодарю вас.

Мы попрощались, Стерн отключился. Я отложил телефон и уставился в потолок.

Что ж, придётся лететь.

Даже если бы тот барон согласился продать мне бриллиант без личной встречи, нельзя покупать подобный камень вслепую. Сертификат — это про цвет и чистоту, но магическую активность ни один прибор не измерит. Прибор не покажет характер камня. Не расскажет, для какого артефакта он лучше всего подойдёт. Только опыт мастера.

И я поеду сам. Никому другому такое ответственное дело я не мог доверить.

И вот тут начиналось интересное.

Полететь в Антверпен, ничего не сказав семье, невозможно. Сказать семье, что лечу за камнем — тоже не вариант. Потому что любая женщина в нашем доме за две минуты вычислит, что камень нужен не для конкретного заказа, а для чего-то ещё. И начнёт задавать неудобные вопросы.

Значит, нужна легенда, и легенда эта должна быть правдоподобной, чтобы моя проницательная сестрица точно ничего не заподозрила.

Что ж, придётся мне заодно поискать чёрные бриллианты для «Сингулярности». Дядя Костя обещал поискать сам, но никто не помешает мне параллельно посмотреть, что есть в Бельгии. Чёрные бриллианты с магической силой — товар тоже редкий, и за такими стоит ехать лично.

Идеальное прикрытие. Еду за чёрными камнями для заказа Кости. О голубом — никому ни слова.

Я кивнул сам себе и набрал Дениса.

— Привет, Саша. Что-то срочное? — снял он на втором гудке.

— Нашёлся подходящий камушек в Антверпене. Через три дня показ. Я лечу.

Кажется, Денис поперхнулся напитком.

— Цвет точно подходящий? — хрипло спросил он.

— На фото — да. Но нужно проверить лично.

— Цена?

— Около четырёх тысяч рублей.

Денис даже не сомневался.

— Бери, если сочтёшь его достойным. Все мои сбережения — твои, могу перевести на твой счёт всю сумму. Если этот камень — тот самый, бери и не торгуйся, задирай цену и вообще сделай всё, как надо. А если денег не хватит, я продам машину.

Я не смог сдержать улыбки.

— До машины не дойдёт, Денис, обещаю. Я тебе позвоню уже из Антверпена, как будет ясность.

И положил трубку.

Да уж, товарищ и правда был настроен серьёзно, раз был готов расстаться с любимым «Руссо Балтом». Этот серебристый «Руссо» он купил, несколько лет откладывая деньги с собственного жалования, и безмерно этим гордился. Это был первый шаг младшего Ушакова к независимости от отца.

Ушаков-старший, к слову, этот автомобиль ненавидел. Ничего удивительно — отец Дениса всегда казался мне излишне деспотичным даже для потомственного аристократа.

Но я уж как-нибудь решу вопрос так, чтобы товарищу не пришлось прощаться с любимой игрушкой.

Я забронировал два билета на утренний рейс в Брюссель на послезавтра, пока что в одну сторону. Обратный билет буду покупать по обстоятельствам.

Вот Штиль обрадуется…

Аэропорт Завентем встретил нас со Штилем поистине бельгийским спокойствием — просторными и полупустыми залами, негромкой речью на диковинных языках, неспешным паспортным контролем.

Бельгийцы, кажется, вообще никогда никуда не торопятся, и мне это в них всегда нравилось.

Штиль шёл за мной с нашими сумками — он наотрез отказался сдавать что-либо в багаж, даже мой чемодан. У моего сопровождающего вообще был на этот счёт твёрдый принцип: никогда не разлучаться с имуществом. И я давно перестал с ним спорить.

Перелёт прошёл без происшествий. Штиль всю дорогу читал какую-то небольшую книгу — на обложке я мельком заметил английское название и силуэт винтовки. Что-то про снайперскую подготовку. Чьего авторства — я не выяснял.

Штиль читал самые странные вещи в самых неожиданных местах. Однажды в очереди в Гильдию я застал его за «Войной и миром». На мой вопрос, нравится ли ему книга, он ответил лишь: «По делу написано».

У выхода нас уже ждало такси, которое заказал Стерн. Серебристый «мерседес», водитель-индус, и весьма своеобразный английский.

— Алмазный квартал, господин? — спросил он по-английски. — Бутик-отель?

— Да, пожалуйста.

Машина покатила по широкому шоссе, потом съехала на менее загруженную дорогу, и мы медленно двинулись в сторону Антверпена. Я задумчиво смотрел в окно.

Кто бы мог подумать, что местом, куда стекается большая часть всех добываемых в мире алмазов, станет небольшой бельгийский городок…

В середине пятнадцатого века один ювелир и огранщик из Брюгге по имени Лодевик ван Беркен изобрёл полировальное колесо — скайф. Простая на вид штука: смесь оливкового масла и алмазной пыли, нанесённая на вращающийся диск.

Но эта технология позволила полировать алмаз под идеально симметричными углами и стала настоящей сенсацией в ювелирном деле. Камни, обработанные таким образом, отражали свет, как никогда раньше. Спрос на бриллианты подскочил многократно, как и их цена.

И поныне, много лет спустя, скайф в алмазной промышленности — один из основных инструментов. А Лодевик ван Беркен, конечно же, стал национальным героем, изменившим историю ювелирного дела.

Сначала алмазы, прибывавшие на кораблях из Индии, доставляли в Брюгге. Но потом центр обработки и торговли сместился в Антверпен.

Лучшие алмазы мира начали проходить через руки местных огранщиков, чтобы стать великолепными бриллиантами. Вместе с камнями корабли везли и другой товар, порт Антверпена расширялся и стал крупным торговым узлом. Опережал его только сосед — нидерландский Роттердам. Но Антверпен прочно закрепил за собой звание мировой столицы бриллиантов. До восьмидесяти процентов всех добываемых в мире алмазов проходило через этот старый город.

В Антверпене торговали любыми алмазами: и необработанными камнями, и уже огранёнными. На прилавках выставлялись тысячи ювелирных изделий и предметов роскоши из золота и платины, инкрустированные камнями всех возможных форм и размеров на любой вкус и кошелёк.

В магазинах для туристов продавали даже так называемые «сувенирные бриллианты» совсем небольшой массы в десятые карата. Здесь такая «алмазная пыль» стоила дешевле всего в мире.

Машина свернула в старый город. Архитектура изменилась, и вместо широких европейских проспектов всё чаще встречались узкие мощёные улочки.

Трёх- и четырёхэтажные дома из тёмно-красного кирпича, белые рамы, высокие узкие окна, фронтоны во фламандском стиле. На фасадах часто были видны лепные медальоны — гербы, инициалы, годы постройки. Над домами иногда выглядывали шпили готических церквей. Где-то слева на минуту выглянул могучий силуэт собора Богоматери и сразу скрылся в просвете между крышами.

На углах работали кафе с круглыми столиками на тротуарах, дороги усыпали велосипедисты с весёлыми звоночками, женщины с букетами, пожилые мужчины в льняных пиджаках, читавшие газеты за столиками кофеен.

Всё размеренно, сыто. И по-фламандски скучновато.

И чем ближе мы подъезжали к самому центру, тем чаще на вывесках мелькало одно и то же слово.

Diamonds. Diamonds. Diamonds.

Голландское «diamant», английское «diamond», арабское написание для туристов — почти на каждом окне. Бриллиантовый, или Алмазный квартал.

Всего пять улиц — но эти пять улиц определяли судьбу мирового рынка. Нужно хорошенько постараться, чтобы найти здесь магазин, который торговал бы чем-то кроме украшений и камней.

Алмазный квартал располагался прямо рядом с Центральным вокзалом и в нескольких минутах ходьбы от Мейр, главной торговой улицы Антверпена. И — что в Антверпене всегда удивляло — в исторической части совершенно не чувствовалось духа портового города. Замысловатая, торжественная архитектура больше подходила культурной столице страны. Когда-то его называли бельгийской Флоренцией. Думаю, не зря.

— Приехали, господа, — отрапортовал таксист.

Я расплатился с ним, Штиль вытащил из багажника наши сумки, и мы оказались на симпатичной узенькой улочке.

Отель располагался в отреставрированном здании восемнадцатого века. Здесь был тихий внутренний двор, фонтан со статуями, плющ вился по стенам. Швейцар в сером жилете с приколотой к лацкану медной табличкой принял у нас сумки, портье заговорил по-английски с фламандским акцентом, и через десять минут я уже стоял в номере на третьем этаже.

Окно выходило на тот самый внутренний двор, что мне понравилось. Шума улицы мне хватало и на большой Морской в Петербурге. Номер был обставлен скромно, но с хорошим вкусом — бельгийцы не любили кичиться богатством.

Штиль занял номер напротив, через коридор. Он молча кивнул мне в проёме:

— Что дальше, шеф?

— Приведём себя в порядок, потом пройдёмся по окрестностям.

— Как скажете.

Я принял душ и переоделся в лёгкий летний костюм. Несмотря на близость реки, в Антверпене стояла жара.

Со Стерном мы договорились встретиться завтра, так что сегодняшний вечер был свободен. Поужинаем позже, а пока — короткая прогулка.

Я давно решил, куда пойти в первую очередь — в лавку семьи Лившиц.

Лившицы — старый род, торговавший алмазами в нескольких поколениях. Я знал их историю не понаслышке.

В девятнадцатом веке мой отец, будучи в Брюгге по какому-то делу, познакомился с молодым ювелиром Якобом Лившицем. Они подружились, и потом, когда Якоб переехал в Антверпен и открыл собственный магазин, он стал заказывать у него камни бельгийских огранщиков.

Дело Якоба перешло сыну, потом внуку, потом правнуку и далее. Дело Лившицев пережило все встряски веков: войны, гонения, кризисы…

Лившицы обладали одним важным качеством: они никогда не торопились и никогда не ввязывались в публичные истории. Их семейное дело тихо тянулось из века в век, и до сих пор было на плаву.

Витрина их магазина выглядела довольно скромно на фоне соседей, но я знал — всё интересное всегда лежало в сейфе. Но если в Антверпене у кого и можно было спросить о цветных алмазах — то именно у них.

Мы со Штилем вышли из гостиницы. Нас окутал тёплый ветер, который донёс запах кофе из углового кафе, на соседней улице прозвенел трамвай. Мы отправились пешком.

Алмазный квартал встречал гостей во всём великолепии. Витрины тянулись одна за другой. На некоторых были изображены рекламные плакаты с моделями в вечерних платьях, на других лаконичные надписи: «Geluk Diamonds since 1924», «Klein Sons», «Freudenthal Brothers». А кое-где — и попытки эпатировать туриста: огромные стразы под прожекторами, золотые слоны размером с собаку, «настоящие бриллианты с сертификатом» по тридцать бельгийских франков.

В такие магазины заходили люди, желающие вывезти домой европейский бриллиант по разумной цене, и автобусные группы туристов. Серьёзный товар лежал за дверями без рекламы. Без подсветки. Иногда на таких дверях вообще не было вывесок.

Магазин Лившицев был на узкой улочке, в стороне от главного туристического маршрута. Узкий трёхэтажный фасад, чёрная деревянная дверь с латунной ручкой, отполированной поколениями посетителей до блеска. Над дверью висела небольшая медная табличка:

«Lifschitz Sons. Est. 1851».

И всё. Ни яркой витрины, ни выставленных образцов, ни рекламы.

Я кивнул Штилю и потянул на себя тяжёлую дверь старинного магазина.

Дверь магазина отозвалась тонким и весёлым перезвоном медного колокольчика, и у меня потеплело на душе.

Такой звук я в последний раз слышал в прошлой жизни, в одной мастерской на Большой Морской. С тех пор колокольчики почти везде заменили на современные системы оповещения, и я до сих пор считал, что зря.

Внутри было тихо и темновато — после уличного солнца глаза не сразу привыкли к уютному полумраку. И мне показалось, что с момента моего последнего визита к Лившицам в этом магазине почти ничего не изменилось.

Те же тёмные деревянные панели от пола до самого потолка, медные светильники с матовыми плафонами — только лампы теперь были энергосберегающими. Длинный прилавок из морёного дуба с витриной под стеклом, и на этой витрине сверкали под лампами бесцветные бриллианты разной огранки, несколько колец, аккуратный кулон и змейки браслетов. Ценников ни на одном из товаров не было. А на полках за прилавком выстроились, словно в музее, старые каталоги в кожаных переплётах, бронзовые весы, старинные увеличительные приборы.

В магазине Лившицев ничто не напоминало туристический Антверпен. Это было место, где работают, и работают тихо.

За прилавком стоял паренёк с аккуратно подстриженными тёмными кудрявыми волосами. Он был одет в чёрный костюм-двойку с белой рубашкой — стандартная форма для продавцов. Парень любезно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то отстранённое, словно парень принял нас со Штилем за случайно забредших туристов.

Я поздоровался по-английски. Парень ответил в той же манере, без акцента. У них здесь это, видимо, было первым требованием к наследнику — научиться хорошему английскому раньше, чем фламандскому. Впрочем, чем больше языков знаешь, тем лучше. Это я знал из собственной практики.

— Александр Фаберже, Ювелирный дом Фаберже, Санкт-Петербург, — спокойно представился я и протянул лицензию Гильдии и значок Грандмастера. — Я хотел бы видеть господина Лившица, если это возможно.

Парень мгновенно переменился в лице.

Не выронил мои документы, не вытаращил глаза — строгое воспитание взяло своё. Но он взял моё удостоверение обеими руками бережно, словно реликвию, и долго рассматривал с благоговением. Потом поднял глаза, удивлённо посмотрел на меня, опять на лицензию, и снова на меня.

— Прошу прощения, господин Фаберже… Пожалуйста, подождите минуту. Я позову деда. Он здесь главный…

Он осторожно положил документы передо мной на прилавок, поклонился и исчез за дверью в задней стене. До меня донёсся ритмичный стук ботинок по деревянным ступеням, а потом — несколько приглушённых возгласов.

Я оглянулся. Штиль уже занял свою обычную позицию — у двери, спиной к стене, лицом ко входу. В такого рода местах он всегда вставал именно так. Профессиональная привычка, давно превратившаяся в инстинкт. Реакция паренька на мою фамилию нисколько его не смутила — должно быть, мой телохранитель уже привык.

Через две-три минуты дверь служебного помещения снова открылась, и к нам вышел сам Лившиц-старший.

Это был мужчина лет семидесяти, среднего роста, плотный, но без рыхлости. Я отметил аккуратную короткую бороду с густой проседью и внимательный взгляд тёмных глаз из-под очков. Он был одет в серый костюм отличного кроя — без показной роскоши, но из очень дорогой ткани. На жилете я заметил цепочку от старинных часов.

Он улыбнулся мне ещё с порога — широко, словно увидел старого друга, подошёл и протянул мне обе руки сразу.

— Александр Васильевич! Какая честь! Какая честь принимать у себя в доме представителя семьи Фаберже!

Мы обменялись рукопожатиями.

— Прошу, простите старика, что заставил вас ждать. Сын мог бы провести вас прямо в кабинет, но он у нас ещё учится принимать высоких гостей. Эли, что встал? Это же прямой потомок Густава Фаберже! Друга твоего прапрапрапрадеда!

Эли — тот самый парень — смущённо пробормотал извинения и продолжал смотреть на меня так, словно увидел привидение. Я мысленно усмехнулся.

— Бенцион Лившиц, — представился старший, всё ещё держа мою руку. — К вашим услугам, Александр Васильевич. Я же правильно выговорил ваше полное имя? Мой прадед, Якоб, начинал работать в Брюгге, и ваш прапрапрадед Густав заходил в их мастерскую. С этого всё и началось! Потом отец моего деда, потом дед, потом отец, теперь я. И, если богу будет угодно, Эли с братьями подхватят дело. Простите за патетику, но в нашем доме портрет Густава Фаберже висит в гостиной, рядом с прапрадедом Якобом. Заказы, которые размещал ваш предок, помогли выжить моей семье!

Я широко улыбнулся. Надо же! Для меня это был всего лишь эпизод в истории, как и для моего отца, Густава. А вышло так, что те заказы определили судьбу целой семьи во многих поколениях…

— Почтенный Бенцион, мой прапрадед оставил подробные записи о визитах в Брюгге и Антверпен, — сказал я. — Работе с Лившицами была посвящена отдельная тетрадь. Мой прарадед очень ценил вашу семью. И мне самому кажется крайне важным продолжать эту традицию. Поэтому первым делом в Антверпене я пришёл именно к вам.

Бенцион расплылся в улыбке и положил руку на грудь.

— Слышал, Эли? Слышал? Молодой господин Фаберже пришёл к нам первым делом! — Он повернулся ко мне: — Прошу, прошу. Все важные разговоры ведутся в моём в кабинете. Эли, скажи сестре, чтобы принесла нам кофе. Хороший кофе! Не тот, что она варит туристам.

Эли юркнул в подсобку, а Бенцион повёл меня в коридор за прилавком. Штиль остался в зале — он уже знал, когда не следовало за мной идти.

Узкий коридор за прилавком был обшит тёмным деревом и увешан фотографиями в простых деревянных рамках. Чёрно-белые, в сепии, цветные — поколения мужчин Лившицев, один за другим. Проходя, Бенцион коротко кивнул в сторону одного портрета.

— Наш предок Якоб.

Я чуть замедлил шаг.

С пожелтевшего портрета смотрел старый человек в долгополом сюртуке, с резной тростью, с густой бородой и тяжёлым внимательным взглядом.

Я помнил это лицо. Только тогда он был куда моложе.

Кабинет Бенциона оказался небольшим и по-домашнему уютным. Письменный стол с зелёным сукном, два кожаных кресла, низкий журнальный столик между ними, а в углу — старинный сейф, наверняка с артефактной защитой.

На стене над столом я заметил портрет Густава Фаберже — репродукция со старинного дагеротипа, в простой тёмной раме. Ниже — маленькая медная табличка с надписью на иврите. Книжные полки до потолка были забиты каталогами аукционов, справочниками, потрёпанными томами на нескольких языках, в том числе и на русском.

Я устроился в одном из кресел. Бенцион сел напротив. Эли почти бесшумно внёс поднос — две маленькие чашки густого, тёмного, как нефть, кофе и тарелочка с печеньем, явно домашним. Парень поставил поднос, поклонился и исчез за дверью.

Бенцион отпил кофе и без обиняков перешёл к делу:

— Итак, Александр Васильевич. Что же привело вас в Антверпен?

Я решил перейти сразу к сути:

— Цветные бриллианты, господин Лившиц. У меня две задачи. Одна попроще, другая значительно сложнее.

— Давайте начинать с простой, — улыбнулся хозяин.

— Первая — ме нужна россыпь мелких чёрных бриллиантов. Магически активные, желательно разного размера, до карата.

Бенцион поднял брови.

— Сколько штук?

— Около ста на текущий заказ, плюс резерв.

— Это, Александр Васильевич, как раз очень удачно. Чёрные бриллианты — наш конёк уже три поколения. Мы сотрудничаем с одной шахтой в Ботсване и с семейной гранильней на окраине Антверпена. У нас здесь чёрных — в избытке. Сейчас покажу.

Он поднялся и подошёл к сейфу, достал из глубокого внутреннего отделения три плоских планшета, обтянутых тёмно-синим бархатом, и аккуратно перенёс на стол.

На бархате была россыпь чёрных бриллиантов разной огранки. Круглые, овальные, грушевидные, кушоны, единичные изумрудные. Размеры — от полукарата до пяти сотых. На каждом планшете было карат тридцать общим весом.

Я достал собственную лупу из футляра, придвинул первый планшет и принялся изучать самоцветы.

Огранка у всех была весьма приличная, даже у мелких. Бельгийская работа, без сомнений. Чистоты — разные: некоторые камни были с лёгкими включениями, что для чёрных бриллиантов норма. Магическая активность чувствовалась процентов у трёх-четырёх — под пальцами ощущалось лёгкое покалывание, едва уловимое, как от сухого воздуха зимой. Этого мне за глаза хватало.

— Неплохие камни, — сказал я, не отрываясь от лупы.

Бенцион сдержанно кивнул:

— Я бы не стал показывать мусор самому Фаберже…

Я перебрал все три планшета. В голове сразу нарисовалась картина: какие именно отложить под линзовидные галактики, какие — под одиночные звёзды поплотнее, где взять пустые камни, чтобы они просто блестели, а где — несколько активных в ключевых точках композиции. На «Сингулярность» подходили все три планшета. С запасом. Можно было не перелопачивать.

Хорошо. Одна задача сразу была закрыта. Останется лишь найти крупный чёрный бриллиант для Чёрной дыры.

Я отложил лупу и взглянул на Лившица:

— Беру все три планшета. Заверните и оставьте в хранилище до моего отъезда. Расчёт произведём банковским переводом сегодня же вечером.

Бенцион достал из ящика бланк, заполнил аккуратным мелким почерком и передвинул ко мне. Я пробежал глазами, кивнул на цене — она была честная, без накрутки за имя — и подписал чек на наш счёт через швейцарский банк-корреспондент. Глава семьи вызвал внука, Эли вручили бумаги, и он молча унёс планшеты в хранилище.

Бенцион подлил мне кофе.

— Какая вторая задача?

Я отпил и поставил чашку.

— Я ищу крупный цветной бриллиант. От двух карат, обязательно магически активный. Не чёрный. Любой фантазийный — жёлтый, розовый, голубой, шампань — я готов рассмотреть все оттенки. Огранка — не круг. Груша, принцесса, радиант, октагон, в крайнем случае — изумруд…

Бенцион нахмурился и покачал головой.

— Тут, Александр Васильевич, вынужден вас огорчить. У меня сейчас ничего такого нет. Точно нет. Цветные крупные с активностью я последний раз продавал полгода назад — голубой полтора карата ушёл одному американцу. С тех пор — ни одного на руках…

Я кивнул. Что ж, ожидаемо.

— А слышали ли что-нибудь? Быть может, у ваших коллег по сообществу?

Лившиц задумался.

— Слышал кое-что, но точно сказать не возьмусь. Мне нужно поспрашивать и уточнить. У нас здесь, в Антверпене, есть… скажем так, узкий круг семей, которые всё знают друг про друга и редко чужому говорят сразу. Как долго вы пробудете в городе?

— Хотел улетать послезавтра утром, — ответил я.

— Понял. Тогда у меня есть время до завтрашнего вечера. Если что-то всплывёт — дам знать. Куда вам сообщить?

Я продиктовал адрес отеля и номер для связи через мессенджер. Бенцион аккуратно записал их в маленькую кожаную записную книжку, потом поднялся и протянул мне руку.

— Александр Васильевич, очень рад, что мы смогли вам угодить. Ваши бриллианты будут ожидать вас в ячейке Алмазного банка, доступ — в любое время по вашим документам. Я всё оформлю. И знайте — Дом Лившиц рад послужить делу Дома Фаберже. Так было сто семьдесят лет, так будет и впредь…

Я пожал хозяину руку и, пообещав быть на связи, спустился в магазин.

Эли в зале смущённо улыбнулся, проводил нас со Штилем до двери, и колокольчик звякнул у нас за спиной.

На улице продолжал дуть тёплый ветер. Штиль молча взглянул на часы. До встречи со Стерном оставалось около часа.

Мы прошлись пешком. До «Сапфир Хауса», где должна была состояться встреча с брокером, было минут двадцать неспешным шагом. Я не торопился. После долгого перелёта и плотной первой встречи было приятно выпить хорошего кофе, пройтись по узким улочкам Алмазного квартала, потом свернуть на одну из больших улиц и посмотреть, как живёт другой город.

«Сапфир Хаус» оказался современным отелем в отреставрированном здании. Старый фасад из красного кирпича сохранили, а в окна вставили современные стеклопакеты. У дверей дежурил швейцар в зелёной ливрее.

Лобби было просторным и светлым со светлыми коврами и низкими диванами. У стойки портье выстроилась очередь японских туристов с одинаковыми чемоданами на колёсиках. В углу пожилой господин читал «Le Soir», попивая знаменитое бельгийское пиво.

Я оглянулся. С одного из диванов в глубине лобби поднялся мужчина и пошёл мне навстречу.

Морис Стерн в реальной жизни оказался ниже меня на полголовы. Лет шестидесяти, поджарый, редкие седые волосы были зачёсаны назад. Он носил лёгкий песочного цвета костюм-двойку без галстука и начищенные коричневые броги. На запястье я заметил добротные швейцарские часы старого, но не особо разрекламированного бренда. Лицо у Стерна было тонкое, с мелкими морщинами, но взгляд живой, цепкий, считывающий собеседника за две секунды. Хорошее качество для брокера.

— Александр! — Он подошёл и пожал мою руку обеими ладонями. — Наконец-то мы увиделись вживую! Двадцать лет работаем с вашей семьёй, и впервые вижу вас во плоти.

— Морис, безмерно рад знакомству.

Стерн повернулся к Штилю и без церемоний кивнул ему:

— А вы, видимо, помощник?

— Да, — ответил я за Штиля. — Мой ассистент Максим.

Штилю это не понравилось — я понял по едва заметному движению его подбородка. Но представлять его по позывному было уж совсем неправильно.

Мы расположились в дальнем углу кафе и заказали у официанта три кофе. Штиль сел чуть поодаль — слышал всё, но не вмешивался.

— Итак, Александр, перейдём к делу. — Стерн откинулся в кресле. — Барон Кранц прибыл сегодня утром, остановился в отеле «Жулиэн». Камень у него с собой, точнее, в банковской ячейке здесь, в Антверпене. Показ можно провести сегодня, уже через час. Разумеется, если это не нарушит ваших планов…

Я приподнял бровь.

— Сегодня?

— Дилер из Бомбея отказался — ему перебили цену по другому камню в Дубае. Лондонец перенёс на завтра. На сегодня появилось окно…

Неожиданно, но даже хорошо. Меньше времени на торг между покупателями. Да и я, каким бы ни казался уютным Антверпен, хотел бы поскорее вернуться в Петербург.

— Где будет осмотр?

— В банке «Привэ Хоттингэ» на Ру де ла Лои, это не так далеко отсюда. У барона там ячейка, и для подобных сделок они предоставляют комнату с экспертом и всеми необходимыми приборами, а также услуги независимого консультанта. Стандартная практика.

— Разумеется.

Стерн понизил голос:

— Александр Васильевич, я считаю необходимым сказать пару слов о самом бароне. Чтобы вы были готовы…

— Слушаю.

— Отто фон Кранц. Австриец, семьдесят два года. Безупречные манеры, старая школа… У него в пригороде Вены собственный частный музей, который он намерен после смерти передать государству. Кранц — бывший дипломат, банкир, теперь только коллекционирует. Имеет репутацию человека жёсткого, но порядочного — слово держит, но и торгуется до последнего франка. И, Александр Васильевич, ещё одно. Кранц не всегда продаёт экспонаты за деньги.

Я снова приподнял бровь.

— То есть? Обменивает?

Стерн чуть улыбнулся.

— Верно. Денег у него более чем достаточно, род Кранц весьма богат. Барона нередко интересуют конкретные предметы для коллекции. Иногда он продаёт за наличные, но если видит, что у покупателя есть что-то для него интересное, может предложить обмен. И я подумал, что в контексте того, что вы — Фаберже…

Плохо. Но я сдержанно кивнул:

— Принял к сведению.

Стерн допил кофе и поднялся.

— Если вы готовы к встрече… Машина у входа.

— Готов. К чему тянуть?

Мы вышли на улицу. У тротуара ждал чёрный «Мерседес» с водителем в белоснежных перчатках. Мы расселись, и автомобиль беззвучно тронулся.

Я смотрел в окно на проплывающие фасады и думал, что каждый раз в Антверпене всё заканчивается одинаково. Что-то всегда хотят выменять.

Здание банка снаружи ничем особенным не выделялось. Серый каменный фасад, старые бронзовые двери, медная табличка с гравировкой «Banque Privée Hottinguer». Воплощение показной европейской скромности.

И всё же я отметил высокий потолок с гипсовой лепниной, мраморный пол с разводами, бронзовые таблички на столах сотрудников, тяжёлые двойные двери лифта. Множество камер, молчаливые охранники, металлоискатели и даже сканеры ладони на входах в некоторые помещения.

Это место не кричало о статусе своих клиентов, но было очевидно, что такой банк — не для всех.

Мои документы проверяли едва ли не с большей тщательностью, чем на границе. Паспорт, лицензия Грандмастера, членство в Гильдии… Штиля провели как сопровождающего — оружия у него с собой не было, в Бельгию мы ничего такого не брали.

— Прошу, господа, — сказал Стерн. — Нас отведут в особое помещение для переговоров.

Под неусыпным присмотром представителя банка мы оказались в тихом сером коридоре с множеством одинаковых дверей. Клерк остановился перед одной из них и прислонил ключ-карту. Раздался щелчок автоматического замка, и сопровождающий распахнул перед нами дверь.

— Прошу вас.

Кабинет оказался довольно просторным. Посередине стоял большой стол, над ним — мощная лампа с регулятором интенсивности и спектра. На столе уже были приготовлены различные измерительные приборы: рефрактометр, дихроскоп, спектроскоп, электронные весы до сотых грамма, ювелирная лупа на штативе.

Нас уже ждали двое. Один — мужчина в чёрном костюме и с бесстрастным лицом — явно был ещё одним представителем банка. Но меня больше заинтересовал второй — тот, что сидел в кресле. При нашем появлении он неторопливо поднялся и сделал шаг навстречу.

— Барон Отто фон Кранц, — шепнул мне на ухо Стерн.

Кранц оказался высоким, сухим и прямым, как трость. Лет семидесяти, может, немногим больше. Узкое лицо, тонкие губы, длинный прямой нос. Наверняка в молодости он слыл красавцем.

На бароне был костюм-тройка английского кроя без единой лишней складки. Когда он поднимался, рукав задрался, и я рассмотрел часы — «Патек Филипп» старой модели. На безымянном пальце левой руки сверкнул перстень с родовым гербом, рисунок которого я не успел толком разглядеть.

— Господин Фаберже, — произнёс барон по-английски и протянул мне руку. — Очень приятно. Морис рекомендовал вас как редкого собеседника.

Я ответил на приветствие и невольно отметил, что у этого старика хватка была крепче, чем у иных тридцатилетних.

— Барон. Для меня честь быть представленным вам.

Стерн коротко представил Штиля как помощника. Тот молча отошёл к стене, держа выход и всех собеседников в поле зрения.

Кранц улыбнулся.

— Я давно с уважением слежу за работами вашего Дома. В моей коллекции четыре предмета фирмы Фаберже разных периодов. Миниатюрный портсигар с гильошированной эмалью восьмидесятых годов девятнадцатого века особенно мне дорог.

Я улыбнулся.

— Прекрасный выбор. Конец позапрошлого столетия — время рассвета искусства эмали.

— Дом Фаберже сохранил ту самую технологию. Это редкость в нынешние времена…

Обмен любезностями длился ещё минуту. Мы прощупывали друг друга, как осторожно проверяют хрупкий изумруд перед закрепкой.

Эксперт банка, до того стоявший у стены, кашлянул.

— Господа, готовы ли вы увидеть предмет встречи?

— Конечно, — кивнул барон. — Покажите нашему гостю камень.

Эксперт открыл ящик, аккуратно поднял подушечку и перенёс на основной стол под лампу. Затем отрегулировал свет — теперь это был нейтральный белый дневного спектра.

Я увидел самоцвет не на фотографии, а вживую — и на секунду забыл, зачем сюда пришёл.

Голубой бриллиант грушевидной огранки не просто покоился на бархате под лучами лампы. Нет, он жил! Глубокий, насыщенный голубой, и чистый, как майское небо. Редкая категория, которую обычно видишь только в больших аукционных каталогах.

Огранка стоила отдельного внимания. Длина чуть больше десяти миллиметров, тонкий, изящный кончик, сорок восемь выверенных граней, идеальная симметрия. Грани отбрасывали на бархат тонкие голубые блики — каждая работала, ни одна не была мёртвой.

Я надел перчатки. Эксперт банка подал пинцет с пластиковыми наконечниками. Я взял камень и сразу почувствовал его силу.

Не просто магически активный самоцвет, а по-настоящему мощный. Воздушная стихия в чистейшей своей форме. Я знал, как должны звучать алмазы, и этот звучал, как басовая струна хорошего рояля — глубоко, чисто.

Я прокатил бриллиант по углам, проверил преломление света на гранях. Под лупой ещё раз пробежался по огранке — пропорции были выверены до сотых долей миллиметра. Спектр чистый, никакой синтетики, никаких облагораживаний цвета.

Это был тот самый камень.

Я аккуратно положил бриллиант обратно на подушечку, снял перчатки и повернулся к Кранцу.

Барон сидел напротив и терпеливо ждал моего вердикта. И, конечно, всё это время следил за мной — за моим лицом, за моими руками, за паузами. Бывший дипломат, как-никак.

Я устроился в кресле напротив.

— Барон, камень великолепен. Я готов вести более предметную беседу.

Кранц улыбнулся.

— Вот за это я и люблю работать с настоящими мастерами. Никакого театра. Сразу к делу.

Он сложил пальцы домиком. Стерн отошёл к стене, не вмешиваясь, — его роль на этом этапе закончилась. Эксперт банка тихо опустил камень обратно в ящик и защёлкнул замок.

Кранц неторопливо изложил условия.

— Цена моего камня вам уже должна быть известна — пятьдесят пять тысяч долларов. Это не торговый ход, господин Фаберже. Я не буду торговаться.

Я молча кивнул.

— Однако, — продолжил барон, — я предпочитаю обмен, если есть возможность. Деньги меня интересуют меньше, чем семейная коллекция. И у вашего Дома есть в собрании одна вещь, о которой я давно мечтаю. «Морозный папоротник». Брошь из платины и бриллиантов, конец девятнадцатого века. Работа основателя фирмы — самого Петра Карла Фаберже. Я готов отдать вам этот голубой бриллиант в обмен на «Морозный папоротник» без доплаты с вашей или моей стороны.

В комнате стало очень тихо. Стерн выразительно уставился на меня, словно напоминая о том, что он же мне говорил.

«Морозный папоротник». Губа у барона не дура, однако.

Я помнил эту брошь до последнего листочка. Я сам её делал, в прошлой жизни, в восемьдесят девятом году, по заказу супруга одной баронессы. Дама отмечала именины зимой, и её мужу хотелось подарить жене что-то тематическое. В итоге родился этот папоротник: платиновые стебельки, резные перья листьев, и по всему рисунку — россыпь мелких бриллиантов, как иней.

Правда, через какое-то время брошь оказалась на закрытом аукционе в Цюрихе — знатная семья терпела бедствия и распродавала драгоценности. Сумма была серьёзная, тогда залез в резервы, но выкупил её. И с тех пор «Морозный папоротник» был частью коллекции Дома Фаберже.

Это не моя брошь. Это семейная ценность. И, что важнее, вещь, которая была дорога Лидии Павловне — она любила носить её, особенно зимой. И эта брошь чудесно смотрелась, когда мать Александра закалывала ею шаль.

Нет, «Папоротник» я отдавать не буду. Нужно придумать, как выкручиваться.

— Почтенный барон, ваше желание мне более чем понятно, — улыбнулся я. — И, признаться, оно мне делает честь — вы знаете нашу историю и наши работы лучше многих. Но «Морозный папоротник» — вещь, которой я единолично распоряжаться не могу. Это семейная реликвия, и в нашем Доме отец принимает решения по таким предметам лично. И, говоря откровенно, я уверен, что отец на этот обмен не согласится.

— Почему же?

Я решил не лгать. Это е тот случай, когда нужно придумывать оправдания.

— Эту брошь носит моя мать. Не может же уважающий себя муж лишить супругу любимого украшения!

Кранц слегка приподнял бровь — без раздражения, скорее с любопытством. Хороший признак.

— Понимаю, — спокойно сказал он. — Что ж, безмерно жаль… Однако без обмена, скажу честно, я предпочёл бы выставить бриллиант на аукцион. Раз не получится обменять на что-то стоящее, то я хотя бы смогу выручить за него крупную сумму. А вот пополнить коллекцию подлинной работой Петра Карла — другое дело…

Я подался чуть вперёд.

— Если вас интересуют работы моего великого прапрадеда, быть может, я мог бы предложить вам альтернативу «Морозному папоротнику»?

Кранц приподнял бровь чуть выше — теперь уже с явным интересом.

— Слушаю, господин Фаберже.

Я быстро пробежался по импровизированной шкатулке у себя в голове.

Можно использовать вещи из дачного тайника! Полтора века они пролежали в леднике, потом были украдены, потом возвращены через Дядю Костю и официально оформлены в Департаменте. Каждая вещь была задокументирована, на каждой стоит клеймо, у каждой — экспертное заключение Гильдии. С точки зрения легализации — белее некуда.

В тайнике лежали четыре готовых изделия и россыпь камней. Камни Кранцу можно не предлагать — он коллекционер изделий, а не самоцветов. По изделиям выбор был ограниченный, и я перебрал его за несколько секунд.

Женский перстень с сапфиром и аквамаринами, защитный артефакт от стихии воды — серебро, небольшой, малозаметный. Дамский. Для Кранца с его частным музеем — мелковато.

Мужской перстень со звездчатым рубином и гранатами на платине — уже гораздо эффектнее. Но звездчатый рубин на платиновом перстне — это всё-таки личное украшение, а не музейный экспонат. Артефакт для усиления огня — узкая специализация, под коллекционный показ слабо ложится. Хотя… Можно рассмотреть.

Но я был готов предложить на обмен алмазный кулон. Прост по форме, великолепен по исполнению. Овальной формы, в центре — прозрачный алмаз около двух карат, по бокам — два александрита и четыре топаза. Художественная композиция с двойным контуром усиления воздушной стихии. Артефакт активный, рабочий, я лично проверял.

И, что важно, по совокупной стоимости — алмаз плюс два александрита, плюс четыре топаза, плюс золото, плюс клеймо Петра Карла, плюс рабочий артефакт усиления воздуха — кулон спокойно перекрывал пятьдесят пять тысяч долларов за голубой бриллиант.

Я кивнул сам себе, достал телефон и открыл закрытую папку — там хранились фотографии и видео всех предметов из тайника.

— Барон, я не привык быть голословным. Позвольте показать вещь, которую я хочу предложить в качестве альтернативы.

Я передал ему телефон. Кранц достал из нагрудного кармана очки в золотой оправе, надел и впился взглядом в экран.

Наблюдать за изменением в его лице было интересно. Сначала — нейтральное выражение и даже лёгкое раздражение во взгляде. Но секунд через двадцать его желваки дрогнули. Барон заметил клеймо.

Он пальцами увеличил один из снимков и внимательно рассматривал александриты.

Наконец, Кранц перевёл взгляд на меня.

— Это та работа, что я думаю?

Я кивнул.

— Кулон работы Петра Карла Фаберже. Названия у него нет, поскольку делался он не на заказ, а по зову сердца и никогда не был выставлен на продажу. Изделие конца восьмидесятых годов девятнадцатого века. Якутский алмаз около двух карат, два уральских александрита по карату, четыре топаза и мелкая россыпь бриллиантов. Артефакт проверен и зарегистрирован имперским Департаментом по контролю оборота магических артефактов. У нас есть полный пакет документов: химия, экспертиза клейма, описание контура. История кристально чистая. Более того, это эксклюзив.

Кранц медленно опустил телефон, не выпуская его из рук.

— И вы готовы отдать этот кулон?

— Готов рассмотреть как альтернативу «Папоротнику». Мне нужен ваш голубой бриллиант.

Барон помолчал, снял очки, аккуратно сложил и убрал в карман. А потом поднял на меня светло-серые глаза.

— Господин Фаберже, я должен подумать. Это… Это очень неожиданное предложение. Пожалуйста, дайте мне минуту.

— Разумеется.

Кранц поднялся и подошёл к зарешеченному окну. Встал, заложив руки за спину, и смотрел на улицу — на старый антверпенский фасад напротив, на голубей на карнизе, на проезжавший внизу синий трамвай.

Довольно длинная пауза для переговоров такого уровня, но я не торопил. Барон думал, и его мысли стоили моего терпения.

Стерн молча стоял у двери. Эксперт банка выжидающе глядел на клиента. Штиль за всё это время даже не пошевелился.

Прошло около двух минут. Наконец, Кранц медленно повернулся, вернулся к столу, сел в кресло и снова сложил пальцы домиком.

— Господин Фаберже, признаюсь, я шёл на эту встречу с твёрдым намерением получить «Морозный папоротник» или ничего. Но то, что вы предложили, неожиданно. Я знал, что в коллекции вашего Дома есть и другие работы Петра Карла, но об этом кулоне я ранее не слышал. Он, насколько я понимаю, всё это время был в семейной коллекции?

Я кивнул:

— Да, примерно полтора века. Недавно мы обнаружили тайник моего прапрадеда, Петра Карла. Этот кулон — часть тайника.

Кранц чуть улыбнулся.

— Хорошая история. Исчезнувшая драгоценность, которую нашли спустя десятилетия! Музейные посетители любят такое.

Купился! Впрочем, я не сказал ни слова лжи.

— Я готов рассмотреть обмен, — сказал Кранц. — Голубой бриллиант на кулон работы Петра Карла. Но с условием. Я хочу увидеть кулон вживую и проверить с помощью местных экспертов.

Ничего особенного на месте барона я бы поступил точно так же. В мире ювелиров на слово верят, но и проверок не чураются.

— Разумеется, — отозвался я.

— И, увы, я стеснён в сроках. В середине августа я отправляюсь в Штаты на четыре месяца. До отъезда я бы хотел закрыть сделку. Это значит, что я готов ждать до тринадцатого августа, не позже.

Я мысленно прикинул сроки. Нужно оформить в Департаменте разрешение на вывоз кулона за границу, перевезти кулон с охраной, провести экспертизу на месте, оформить договор обмена с двумя сертификациями, перевезти оба предмета через таможни.

Реально, но впритык. Особенно с учётом визита китайского императора, выставка в Зимнем, «Сингулярность» и подмена «Большого букета». Как обычно, нужно выкручиваться…

— Принимается, — кивнул я.

— Место встречи — на ваш выбор. Антверпен я как город не люблю, предпочёл бы Вену — у меня там частный музей и проверенные эксперты. Но если вам удобнее — приезжайте сюда.

Антверпен лично мне был удобнее, у меня здесь Стерн со связями и Лившицы на подхвате. Но Кранц точно оценит жест уважения.

— Вена, — ответил я. — Я смогу привезти кулон к вам для осмотра экспертами.

Кранц удовлетворённо улыбнулся.

— Благодарю, господин Фаберже. Уверен, вам доставит удовольствие и мой частный музей…

— Тогда мы согласны по всем пунктам.

Барон поднялся. Я тоже. Мы снова пожали руки.

— Что ж, господин Фаберже. До встречи в Вене. Буду с нетерпением ждать от вас новостей. Господин Стерн передаст вам мои контакты.

— До встречи, барон.

Стерн оформил со своей стороны короткий протокол — стандартная брокерская форма для предварительной сделки.

Камень убрали в ячейку. Эксперт лично проводил его в сейфовый отдел. Кранц вышел вместе с экспертом и исчез в коридоре.

Я остался со Стерном в переговорной. Брокер усмехнулся.

— Я знал, что вы что-то придумаете, но было приятно посмотреть на это своими глазами. Не каждый день мне приходится наблюдать, как клиент всего за восемь минут прогибает матёрого коллекционера…

Мы вышли из здания банка, и нас окутал тёплый антверпенский вечер. Уже стемнело, зажглись фонари, горели вывески магазинов и кафе, а старый кирпич фасадов отдавал дневное тепло.

По дороге в отель я молча смотрел в окно. Времени до середины августа было меньше, чем могло показаться. Оформление разрешения на вывоз — та ещё бюрократия. Возможно, Денис сможет с этим помочь, но и он не всесилен. Если чиновники из Министерства культуры признают кулон особо ценным предметом, могут и вовсе запретить вывоз.

Сам по себе кулон был просто артефактом высшего порядка, и вся его ценность заключалась в первую очередь в клейме мастера.

Но тут помочь мне — в интересах самого Дениса…

Самолёт приземлился в Петербурге около десяти утра.

Антверпенское путешествие оставило у меня странное послевкусие. Бельгийский голубой бриллиант застрял в банковской ячейке — вроде бы достижение с учётом того, что я не отдал любимую брошь матери. Но домой я возвращался не с трофеями, а с тяжёлым сердцем: за два месяца обменять кулон у Кранца, не нарушив ни одного из двух множества бюрократических протоколов — и так, чтобы об этом не прознала Лена.

Антверпен провожал меня тёплым ветром, а вот Петербург встречал совсем иначе.

Над городом висело низкое серое небо. По стёклам били мелкие капли — не настоящий дождь, а моросящее напоминание о том, что лето здесь иногда — просто календарный период. На асфальте блестели лужи. Встречающие у выхода зябко поднимали воротники.

Штиль молча принял у меня сумку, выгрузил наши чемоданы в багажник машины и сел за руль. Я устроился рядом.

— Домой? — лаконично спросил Штиль.

— Домой, — кивнул я.

По дороге мы долго не разговаривали. Я смотрел на знакомые серые пейзажи, низкие тучи, плоский горизонт. После антверпенских фронтонов и бельгийского кирпича казалось, что я вернулся не в другой город, а в другую эпоху. Петербург ничего никому не доказывал, не пытался понравиться.

Дома нас встретила Марья Ивановна — в кухонном переднике, с полотенцем, переброшенным через плечо, и с обычным выражением суетливого беспокойства на лице.

— Александр Васильевич, голубчик, наконец-то! А я как раз пирог в печь поставила. С капустой, как вы любите. Щи уже настоялись, а вчера щука была свежая, я заливное сделала. Извольте откушать, у вас вид — будто вас три дня голодом морили! Совсем эти бельгийцы стыд потеряли!

— Меня кормили, — улыбнулся я. — За что и страдаю. Спасибо, Марья Ивановна, но я через час обедать буду с Денисом. Если щи останутся к вечеру — буду благодарен.

— Уж постараюсь, чтоб остались, — пообещала домоправительница и скрылась на кухне.

Отец был в мастерской — судя по всему, доводил до ума очередной браслет для Военного министерства. Лена в кабинете говорила по видеосвязи с Овчинниковым — до меня доносился её ровный деловой тон, и я не стал её отвлекать. Лидия Павловна в студии правила галактики «Сингулярности» — я заглянул на минуту, увидел её склонённую над планшетом фигуру и стопку акварельных набросков на столе. Она махнула рукой, не отрываясь от экрана:

— Сашенька, давай вечером. Я тут спираль никак не могу свести…

— Хорошо, мама.

О чёрных бриллиантах я коротко отчитался — камни есть, остался только крупный для «чёрной дыры». И — никаких деталей о встрече с Кранцем, пока что. Занятость семьи сегодня была очень кстати. Лишние расспросы — лишние объяснения, а у меня их пока не было.

Я поднялся к себе, разобрал сумку, переоделся и проверил почту.

Сообщение от Дениса: «Давай пообедаем сегодня! Где тебе удобно?»

Письмо от Бенциона Лившица: он обзвонил коллег. По крупному цветному камня пока тишина, но нашлись две зацепки — одна в Тель-Авиве, одна в Дубайском эмирате. Обе сомнительные, но пока пусть повисят. Мало ли что.

Нужно было встретиться с Денисом. Чем быстрее мы запустим процесс оформления бумаг, тем лучше.

Я набрал Ушакову сообщение: «„Подворье“, у Исаакия, в час. Идёт?»

Ответ пришёл через полминуты: «Отлично! Забронируй стол».

Я надел светлый костюм, прихватил из сейфа папку с документами по описи Тибо. Кулон сегодня брать не стал — без бумаг лишний раз вытаскивать его из сейфа смысла не было.

До ресторана я решил пройтись пешком, к неудовольствию Штиля. Будь его воля, он бы меня вообще запирал в бункере. Но я любил ходить, это ещё со стародавних времён прочищало мне голову.

Большая Морская, через перекрёсток, на Малую Морскую… До «Подворья» — двадцать минут спокойным шагом. Штиль шёл сзади на полшага сбоку, как обычно. Моросящий дождь закончился, на тротуарах блестели лужи, и в одной из них я увидел отражение купола Исаакия. Красота да и только…

У дверей ресторана швейцар в длинном тёмно-зелёном кафтане поклонился мне в пояс.

— Прошу, сударь…

«Подворье» был рестораном традиционной русской кухни, без модернистских заигрываний. Тёмное дерево с резьбой, скатерти из домотканого полотна, серебряные приборы с гравировкой. На стенах висели гравюры старого Петербурга в простых деревянных рамках: Гостиный двор, Петербургская сторона, биржа на Стрелке. У окна на отдельном столике стоял настоящий медный самовар — не электрический, а старинный, дровяной, и над ним поднимался едва заметный дымок.

Окна заведения выходили на боковой фасад Исаакиевского собора — внушительный сосед для обедающих.

Денис уже сидел за круглым столом в дальнем углу у окна. Сегодня он был одет не по форме. В светлом летнем костюме, без галстука, чуть осунувшийся — видимо, ночь у него выдалась беспокойная. Товарищ поднялся мне навстречу, мы пожали руки, а потом, через мгновение, обнялись по-братски.

— Ну, рассказывай, — сразу сказал он, ещё не отпустив моего локтя.

— Ну уж нет, сначала закажем. Я с самолёта, а сам знаешь, как там кормят…

Денис рассмеялся и сел на место.

К нам подошёл официант в косоворотке с вышивкой по вороту. Я заказал нестареющую классику: расстегаи, борщ, телячьи биточки по-русски и графин клюквенного морса. Денис выбрал щи с белыми грибами, курник и заливное из судака. Графин водки и разносолы он добавил уже в конце, со словами:

— Мне сегодня нужно.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Нет, я понимаю, что такой стол наводит на мысль раздавить пару мух, но на тебя это не похоже, Денис.

Ушаков покачал головой.

— Расскажу, но позже. Давай сначала ты, про Антверпен.

Пока несли закуски, я поведал о том, какой камушек мне приглянулся.

— Голубой бриллиант, два с четвертью карата. Цвет — fancy intense blue, что в переводе с международного на нормальный человеческий — надо брать. Огранка — грушевидная. Бельгийская работа, идеальная симметрия. Магически активный настолько, что вашим с Леной внукам в наследство останется.

Денис тихо присвистнул.

— Серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Для Лены он будет идеален.

— Цена? Всё те же пятьдесят тысяч долларов?

Я печально усмехнулся.

— Барон теперь не хочет денег. Он хочет одну из работ моего прапрадеда.

Денис замер с вилкой, на которую был наколот груздь.

— Какую?

Я рассказал про «Морозный папоротник» и почему это было невозможно. И о том. Что предложил альтернативу — кулон из тайника в Левашово.

Денис сосредоточенно слушал. Потом понимающе кивнул:

— Бумаги. Тебе нужны документы на вывоз, так?

— Ага, — кивнул я. — Кулон — официально зарегистрированный артефакт, работа Петра Карла Фаберже. Чтобы вывезти его из страны под сделку — мне нужно разрешение. И вот тут главная сложность.

Денис уже и сам всё понял.

— Министерство культуры.

— Именно.

Я не удержался от лёгкой улыбки.

— И заметь, какая ирония. Зубастость нынешнего Минкульта — в некоторой степени моя личная заслуга. После истории с Хлебниковым и Волковым, когда выяснилось, что из Бриллиантовой палаты Кремля было вывезено и продано на иностранных аукционах несколько ценностей, Министерство встало на дыбы. С тех пор всё, что подходит под категорию «культурная ценность государственного значения», на вывоз идёт через игольное ушко. А работа Петра Карла Фаберже — это, считай, идеальное попадание в эту категорию.

— И ты сам теперь не можешь вывезти свою же фамильную вещь, — Денис усмехнулся. — Без бумаг.

— Именно. Сам себе вырыл эту яму, да кто ж тогда знал… Поэтому мне нужна твоя помощь, Денис.

Официант налил Ушакову немного прозрачной жидкости в крошечную рюмку и отошёл. Денис выпил, закусил огурчиком, вытащил из внутреннего кармана записную книжку, открыл на чистой странице и достал ручку.

— Так. Что нужно?

— Первое — разрешение Департамента на вывоз. Это твой профиль. Второе — заключение Министерства культуры, что предмет не является объектом культурного наследия и может быть вывезен за границу. Это уже не твой профиль, но через личное обращение от Департамента, наверное, реально.

— Реально, — кивнул Денис. — Кулон у тебя?

— В семейном сейфе.

— Привози завтра ко мне в Департамент. Я подниму все документы по описи Тибо, мы оформим внутреннее заключение Департамента, что вывоз не нарушает интересов нашего ведомства и государства. С Минкультом я обсужу — у меня там есть человек, который любит Фаберже не меньше, чем твой барон. С ним поговорю лично, тет-а-тет. Думаю, за пару недель управимся с этой бюрократией.

Хорошо. Значит, Денис в деле. А он слов на ветер не бросал.

Принесли наш заказ. Тесто было рассыпчатым, тёплым, осетрина — нежной и слегка пряной. Борщ дымился, и пар поднимался прямо к лампе над столом. Денис кивнул на графин с крепким, но я покачал головой — не сегодня.

Несколько минут мы ели молча. Потом Денис, не глядя на меня, аккуратно положил ложку и произнёс:

— Саша, нужно решить по деньгам.

Я понял, к чему он клонит, и сразу перебил:

— Денис, отставить. Кулон — из семьи, кольцо — тоже для семьи. Ты — для меня уже почти брат, а скоро, даст бог, будешь больше, чем брат.

— Нет, — спокойно сказал Денис и поднял на меня глаза.

— Денис…

— Саша, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Я люблю тебя как родного. Но я граф Ушаков, и меня с детства учили платить за то, что я беру. Ты отдаёшь за этот бриллиант предмет из семейной коллекции. Работу своего прапрадеда! Это уровень солидной сделки, не подарок, за такие деньги вообще убить могут! И я не позволю тебе вытащить такие деньги из семейного бюджета. Я отдам тебе деньги.

Я молчал, давая ему договорить.

— Если я не заплачу за этот кулон, — сказал Денис, — я не смогу с чистой совестью надеть кольцо на палец Лене.

Я отложил вилку и посмотрел на товарища. Денис говорил всерьёз. Без без аристократической фанаберии — он действительно так это видел.

— Сколько ты готов отдать?

— Шестьдесят тысяч. В рублях, по курсу на день сделки. Денег у меня хватит, не волнуйся.

— До продажи машины мы вроде договаривались не доходить, — улыбнулся я.

— И не дойдём. Хватит без неё.

Я медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда у меня встречное условие. Заплатишь по факту обмена. Не сейчас, а потом, когда я привезу бриллиант из Вены. Если Кранц вдруг откажется на месте — мы остаёмся с кулоном, и денег не нужно.

— Принято.

Официант снова плеснул горькой в рюмку Дениса, и тот, наконец, признался:

— Кстати. Я говорил с отцом.

Я поднял глаза. Ну вот. Так и думал.

— И?

Денис горько усмехнулся.

— Ровно так, как ты и предсказывал, Саш. Только хуже.

— Рассказывай.

Денис помедлил, потом негромко начал — без надрыва, но с едкой иронией, с какой обычно рассказывают о неприятных, но уже пройденных вещах.

— Я приехал к нему позавчера вечером. Сел напротив, посмотрел в глаза и сказал прямо, что собираюсь жениться на Лене и скоро сделаю ей предложение. И хочу, чтобы он узнал об этом заранее.

Я внимательно слушал.

— Минуту он молчал. Потом сказал: «Ты пошутил, Денис». Я ответил: «Нет, не пошутил». Тогда он сказал: «Тогда уйди из этого дома и не возвращайся, пока не очнёшься».

Денис усмехнулся.

— Ну а дальше… Ты моего отца знаешь. Я не ушёл, он закричал, потом я закричал… Полчаса мы орали друг на друга так, что прибежала мать — убедиться, не убиваем ли мы друг друга. Она встала между нами и попыталась нас успокоить. Не помогло. Тогда отец молча подошёл к стене, снял с крюков дедово охотничье ружьё и встал с ним посреди гостиной…

Я приподнял бровь.

— Заряженное?

— А чёрт его знает! — Денис нервно рассмеялся. — Скорее всего, нет. Оно у него уже лет двадцать там висело… Но в тот момент я как-то не хотел проверять, заряжено ли оно. Отец стоял с ружьём наперевес и кричал, что лучше пристрелит меня сам, пока я не успел навлечь позор на род Ушаковых. Из, как он выразился, отцовского милосердия.

Я не удержался от смешка.

— Вот оно, старое дворянство.

— Её богу, мы же не в позапрошлом веке живём, — кивнул Денис. — Мать в слезах схватила его за приклад и едва отняла ружьё. Я взял пиджак и уехал, не прощаясь.

— А потом? — спросил я.

— Ничего. Со вчерашнего дня — ни звонка, ни сообщения. Думаю, мать с ним сейчас работает, хотя вряд ли он её послушает с учётом того, в каких они отношениях…

— А сама она не против твоего выбора?

Денис покачал головой.

— Нет. По крайней мере, мне она ни разу не возразила.

Итак, графиня Ушакова на нашей стороне. Это уже было что-то.

Я отпил чая.

— Денис, ты же понимаешь, что после такого разговора он может пойти дальше? Не пристрелит тебя из ружья, конечно. Но связей у него достаточно, чтобы создать тебе проблемы. И, что для меня важнее, — чтобы создать проблемы Лене.

Денис подался вперёд.

— Саша, я об этом уже думал. И вот что я решил. Отец — кремень, его взглядов уже не изменить. Это не Майдель, которого можно прижать через тётушку Шувалову. Это другой калибр и другая порода. Поэтому я не собираюсь его убеждать. Я просто пройду мимо. Сделаю предложение Лене, получу её согласие. И мы поженимся. А отец будет вынужден смириться — или мы будем общаться через мать. Точка.

— А карьера?

— Если он попробует через свои связи — у меня тоже есть свои. Я директор Департамента, а не простой кабинетный чинуша. Если отец пойдёт против меня — может и себе проблем получить.

Я молча кивнул. Логика была железная. И всё-таки.

— Лена, — сказал я. — Это может по ней ударить.

— Лену я уберегу, — твёрдо ответил Денис. — Обещаю.

Это было правдой, точнее, Денис был в этом уверен. А вот я — не до конца.

— Денис, просто обещай: если что — сразу скажешь. Не молчи и не пытайся разруливать в одиночку. Лена — моя сестра. Я в стороне не останусь.

— Обещаю.

Мы подозвали официанта и рассчитались — Денис настоял на том, что сам закроет счёт.

— Завтра в Департаменте, в десять? — уточнил я.

— Жду тебя с кулоном и всеми документами.

Швейцар распахнул двери, и мы вышли на улицу. Дождь окончательно прошёл, асфальт уже подсыхал, и над Исаакием в просвете облаков светило бледное послеполуденное солнце. Машина Дениса — чёрная, с водителем — стояла у тротуара в десяти шагах.

— Тебя подвезти? — спросил он.

— Пройдусь, — ответил я. — До дома десять минут, а в голове надо кое-что разложить.

Денис кивнул, ничего не уточнил. Просто пожал мне руку.

— Жду завтра.

— До встречи.

Он сел в автомобиль, водитель закрыл за ним дверь и вернулся за руль. Машина мягко отъехала, обогнула квартал и скрылась за углом.

Я повернулся к Штилю.

— Идём пешком.

Штиль молча кивнул и шагнул на полшага позади и сбоку. Я сделал два шага в сторону Невского, и в этот момент к тротуару у моих ног беззвучно подкатил ещё один чёрный автомобиль.

Без мигалок, без флажков, но с номерами, которые показались мне смутно знакомыми. Современный седан без отличительных знаков, тонированные стёкла…

Стекло заднего пассажирского окна плавно опустилось, и я увидел знакомое лицо.

Подполковник Крылов из Особой канцелярии.

— Александр Васильевич, — спокойно произнёс он. — Добрый день. Не желаете ли проехаться? Подвезу до дома.

Шансов, что он появился здесь случайно — зеро. И отказываться от такого предложения не стоит. Я переглянулся со Штилем и коротко кивнул.

— Буду признателен.

Я обошёл машину, открыл заднюю дверь и сел рядом с Крыловым. Штиль устроился впереди, рядом с водителем. Водитель — крепкий мужчина лет сорока в чёрном костюме — коротко кивнул Штилю и без вопросов завёл мотор.

— Куда едем, Александр Васильевич? — вежливо спросил Крылов. — На Большую Морскую?

— Полагаю, вы и так знаете, — улыбнулся я. — Угол с Кирпичным переулком.

Машина бесшумно тронулась.

Крылов внимательно посмотрел на меня поверх очков в тонкой металлической оправе.

— Александр Васильевич, — наконец произнёс он. — У меня есть новости по вопросу, который мы с вами недавно обсуждали. Полагаю, вам стоит это знать.

Крылов нажал кнопку на подлокотнике. Из верхней панели бесшумно опустилась матовая разделительная ширма между передними и задними сидениями. Звук в салоне стал глуше — словно мы оказались в небольшой переговорной, и весь Петербург остался по ту сторону тёмного стекла.

— Так удобнее, — спокойно произнёс Крылов. — Ваш помощник, конечно, человек проверенный, но привычки есть привычки.

Понятно. Разговор будет серьёзный.

Я молча кивнул. Не первый раз общался с представителями особых структур.

— Александр Васильевич, — Крылов сложил руки на коленях. — Я приехал к вам с новостями. Мы обязаны вашему вовремя сделанному звонку и тем соображениям, которыми вы со мной поделились. Благодаря этому наше ведомство сработало быстро. И, поверьте, не каждый день нам так везёт с помощниками.

— Слушаю внимательно.

— Подмена «Большого букета» раскрыта, Александр Васильевич. Виновные установлены. Оба.

Я коротко кивнул и продолжил слушать.

— Первый — полагаю, хорошо знакомый вам Жан-Батист Дюваль. Придворный ювелир её императорского величества. Грандмастер восьмого ранга.

Я невесело усмехнулся.

Логично — у Дюваля, как придворного, был доступ в Алмазную комнату. Императрица много лет заказывала у него украшения и артефакты, а к таким мастерам режим всегда мягкий: минимум проверок, разрешённая работа с экспонатами для подгонки и реставрации. Прекрасное прикрытие.

— И, — Крылов сделал короткую паузу, — второй. Николай Евгеньевич Бертельс.

Тут уж я не сдержался.

— А он-то там каким боком оказался⁈

Крылов внимательно посмотрел на меня поверх очков.

— Что именно вас удивляет, Александр Васильевич?

— Интересный тандем. Неожиданный, я бы сказал. Интересно, как Бертельс смог уговорить Дюваля на эту аферу.

Теперь настал черёд Крылова улыбаться.

— То есть вы уверены, что зачинщик — Бертельс? Почему?

Забавно. Особая канцелярия и так знала большую часть нашей истории. Но раз Крылов хотел услышать всё из моих уст, я не стал отказывать ему в удовольствии.

— Бертельс — сильный артефактор, но мастер второй руки. Талант есть, гениальности нет. И, что хуже, есть зависть, которая искажает всё, чего он касается. Бертельс работал против нашей семьи: шпионил через помощников, пытался подменять камни в наших поставках. Всё это в своё время дошло до Ковалёва, и Ковалёв обещал разобраться. Но Бертельс — мастер уровня Грандмастера, выгнать его из Гильдии вот так с разбегу нельзя. Нужны основания посерьёзнее, чем обычные интриги.

— Они теперь есть, — сказал Ковалёв.

— Расскажете, как вы их раскрутили?

Крылов чуть наклонил голову, словно сомневался, но всё же решил рассказать.

— По вашему совету мы подняли все журналы посещений Алмазной комнаты за четыре года, начиная с последней официальной ревизии. Сопоставили с реестром Грандмастеров, способных воспроизвести контур такого качества. И получили семь совпадений. Из них пятеро отпали по разным причинам: возраст, длительные отъезды, проверенные алиби, узкая специализация. Остались двое — Дюваль и Бельский.

— Бельский? — приподнял я бровь.

— Был в списке как возможный исполнитель — он работает с защитными артефактами. Но Бельский отпал на втором этапе: посещений Алмазной комнаты у него за четыре года всего два, и оба — в составе официальных делегаций.

— А Дюваль?

— Шестнадцать визитов. Из них восемь — без сопровождения, по статусу придворного ювелира. И один визит — за десять дней до того, как вы обнаружили подмену «Букета».

Полагаю, у Дюваля было достаточно времени, чтобы совершить подмену, особенно если копия уже была готова и привезена в кейсе под видом инструментов для реставрации.

— Дюваль признался, — продолжил Крылов. — Он рассчитывал переправить оригинал во Францию, через знакомого антиквара в Финляндском княжестве. Как выяснилось, причиной преступления стали долги по личным проектам, неудачные вложения, давление кредиторов. Дюваль решил, что броши, которую давно никто не носит, не хватятся быстро…

А её бы и не хватились быстро, не реши государь устроить выставку. Что ж, не повезло Дювалю и ой как повезло всем нам.

— Самонадеянно, — отозвался я.

— Дюваль признался и в том, что артефактный контур ему помог скопировать Бертельс. Дюваль — ювелир в чистом виде, но артефактная сторона у него слабее, особенно тонкая разводка контура. А Бертельс по этой части — один из лучших в столице.

Я молча кивнул. Помнил, насколько Бертельс силён в контурах: на гильдейском экзамене на средний порядок он мне подбрасывал ловушку с рваными импульсами и пытался сломать конструкцию нагрузкой. Без хорошего знания контурной механики такие штуки не делают.

— Бертельса взяли вчера утром, — продолжил Крылов. — В офисе на Караванной. Он, впрочем, был в крайнем удивлении.

— Даже так? — усмехнулся я.

— Бертельс утверждает, и упорно, что он действительно помог Дювалю восстановить старый контур середины восемнадцатого века. Дюваль ему объяснил это как задачу для частного коллекционера: владелец заказал реплику «Большого букета» для собственной коллекции, с копией старинных контуров. Бертельс получил сумму за работу наличными и даже провёл её по своей бухгалтерии. И, как он клянётся, понятия не имел, что копию повезут в Алмазную комнату.

Интересно. Я бы не поверил в честность Бертельса, не проведи он деньги официально. Ну какой дурак станет это делать? А если всё же провёл, то, получается, и правда не знал? Как бы то ни было, Дюваль обеспечил проблемы и ему.

— Мы не можем доказать злой умысел господина Бертельса, — вздохнул Крылов. — Переписок почти нет, схема платежей чистая. Бертельса можно было держать под следствием месяца три, а потом всё равно отпустить, если не вылезет ничего нового.

— Значит, отпустят? — удивился я.

— Уже отпустили. Но, Александр Васильевич, — Крылов сухо улыбнулся, — Грандмастер Ковалёв с ним поговорил отдельно. И настоятельно посоветовал господину Бертельсу сменить регион проживания. От него, как выразился Иван Петрович, «стало слишком много проблем для столицы».

— И куда же ему ехать?

— Насколько мне известно, господин Бертельс выбрал Якутск. Будет работать с бриллиантами на главных месторождениях.

Я не сдержал короткой ухмылки.

— Замёрзнет.

— Не наша забота, — сухо ответил Крылов. — И не ваша, Александр Васильевич. Суд над Дювалем будет закрытым, дабы не устраивать шум перед визитом императора Поднебесной. Ему светит значительный срок с конфискацией.

Ожидаемо.

— А «Большой букет»? — спросил я.

— Дюваль не успел переправить оригинал. Подельник в Финляндском княжестве уже договорился с курьером, но мы пришли раньше. Брошь была изъята из частного хранилища в Гельсингфорсе вчера в обед и уже сегодня возвращена в Зимний дворец. Была проведена полная проверка экспертами Гильдии.

Я оживился.

— Кто проверял?

— Осипов и Ковалёв лично. Подтвердили подлинность, контур цел, повреждений нет.

— Хорошо.

Вот теперь и правда можно было выдохнуть. Быстро, однако, работает Особая канцелярия…

— Так что теперь брошь примет участие в выставке. Александр Васильевич, — Крылов посмотрел мне прямо в глаза, — я благодарю вас лично. По существу, скандала удалось избежать лишь потому, что вы заметили подмену вовремя и сразу позвонили мне, а не оставили эту беду на Министерство двора.

— Каждый делает свою работу, Дмитрий Сергеевич, — отозвался я. — И делает её хорошо. Я вовремя заметил, а вы вовремя поймали похитителя.

Крылов аккуратно достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и протянул мне.

— Это благодарственная нота от руководства Особой канцелярии на имя Дома Фаберже. Не государственная награда — она бы привлекла внимание, чего сейчас, перед визитом, нам не нужно. Но факт благодарности зафиксирован, и в архивах Особой канцелярии он останется навсегда.

Я взял лист. Стандартный гербовый бланк, две подписи, печать, всего несколько предложений сдержанного текста. Всё сухо, даже излишне, но и ведомство само по себе не располагало к расшаркиваниям.

— Благодарю, — сказал я, складывая лист обратно и убирая во внутренний карман пиджака.

— Полагаю также, — добавил Крылов, — что вам стоит знать: и министр Императорского двора граф Баранов в курсе вашей роли. Он намерен в скором времени выразить признательность лично. В каком виде, не знаю. Но, если что, не удивляйтесь.

Хорошая новость.

Машина остановилась у крыльца на Большой Морской. Шофёр заглушил мотор, но дверь не открыл — ждал команды.

Крылов протянул мне руку:

— Александр Васильевич, был рад сотрудничать. Берегите себя. В нынешнее время это не пустая формулировка.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич. Если что — я на связи.

— На связи.

Я выбрался из машины, Штиль молча вышел следом за мной. Крылов кивнул нам через приоткрытое окно, и автомобиль бесшумно тронулся.

Штиль постоял пару секунд, провожая машину взглядом.

— Александр Васильевич, скажите честно, — негромко сказал телохранитель. — У вас хоть где-нибудь в этом городе нет связей?

Я тихо рассмеялся.

— На рыбном рынке вроде нет. И это, кстати, большое упущение. Марье Ивановне бы очень пригодилось.

Штиль едва заметно усмехнулся и открыл передо мной дверь.

Я поднялся к себе, не задерживаясь внизу. Сел в кресло у стола, достал благодарственное письмо из кармана, ещё раз пробежал глазами и убрал в нижний ящик — в металлическую папку для важных бумаг, где у меня лежали ордена, лицензии и пара других вещей, которые однажды могут пригодиться при сложных разговорах.

В кабинете было прохладно — Марья Ивановна перед моим возвращением проветрила, и в окно тянуло влажным петербургским летом. На столе был относительный порядок — стопка нераспечатанных писем, недопитый кофе и фотография семьи на даче в Левашово.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза.

Можно сказать, дело «Большого букета» закрыто. Дюваль, идиот, умудрился же так подставиться… Придворный ювелир, человек, у которого был свободный доступ к самой капризной из коронованных особ империи, теперь будет мастерить какую-нибудь чепуху в тюрьме.

Бертельс отправился в Якутск, чему я во многом был рад. Формально это не наказание, но фактически — почётная ссылка для Грандмастера, которого нельзя выкинуть из Гильдии, но и держать в столице больше нельзя. И в Якутске от него будет побольше толку, чем в Петербурге, где он по большей части плёл интриги, а не работал.

Голова министра двора Баранова уцелела, что важно. Подмена и возврат прошли тихо, и Баранов выходит из этой истории не пострадавшим, а благодарным.

И самое важное — место Дюваля дворе оказалось вакантно. Придворный ювелир её императорского величества. Чин, статус, эксклюзивные заказы и бюджеты… Но придворный ювелир — это высший уровень. Это не один из многих поставщиков, а персональный мастер, лучший из лучших. Это человек, перед которым открываются двери, которые для остальных закрыты в принципе.

Дюваль занимал это место двадцать с лишним лет. Конкурировать с ним было невозможно — статус наследственный, монополия плотная. Но теперь место опустело, и за него начнётся битва.

Но прямо сейчас не время влезать. На носу визит китайского императора, послезавтра прибывает делегация. Бороться за место Дюваля надо будет позже, после того, как осядет пыль от визита.

Я отпил остывшего кофе и поморщился. Нужно вылить.

В дверь постучали.

— Войдите.

В кабинет вошёл Николай Холмский — мой стажёр, теперь уже выросший в полноценного подмастерье.

— Александр Васильевич, извините, что отвлекаю. Пока вы отсутствовали, звонили из Гильдии Артефакторов. Сам Ковалёв вас искал…

— Ясно, спасибо, — кивнул я. — Что ещё?

— И ваш отец просил подойти к нему, когда освободитесь.

— Хорошо, сейчас подойду.

Холмский кивнул, положил пачку писем на угол стола и тихо вышел.

Я всё же допил кофе одним глотком, поднялся и направился к отцу. Звонок Ковалёву подождёт пять минут. Раз отец просил — значит, тоже что-то по делу.

Отец сидел за столом и заканчивал работу с бумагами — кажется, контракты с Военным министерством по партии модульных браслетов для офицерского состава. Увидев меня, он отложил перо, аккуратно сложил бумаги в папку и кивнул на кресло напротив.

— Садись.

Я сел.

— Со мной сегодня связывался Иван Петрович, — начал Василий без предисловий.

— Знаю. Холмский передал, что Ковалёв просил перезвонить. Я ещё не успел.

— Перезвонишь — узнаешь подробности от него. А я расскажу то, что он сказал мне.

Отец откинулся на спинку стула.

— Брошь «Большой букет» нашлась. Возвращена в Зимний дворец сегодня утром. Подменили её, как мы и подозревали, профессионально, но служивые раскрутили дело за рекордно короткий срок. Кто стоял за подделкой — Ковалёв не сказал, говорит, это в ведении Особой канцелярии. Главное — оригинал проверили и вернули, и его собственноручно проверили Осипов и Ковалёв. Брошь примет участие в выставке.

Я молча кивнул.

— Хорошо.

Отец чуть прищурился.

— Ты говоришь «хорошо» так, как будто эта новость не первой свежести.

— А она и не первой свежести, — улыбнулся я. — Меня сегодня подбросил до дома. подполковник Крылов из Особой канцелярии. Я ему был полезен в этом деле — заметил подмену первым, ему и сообщил. Сегодня он рассказал мне результаты. И, между прочим, передал благодарность Канцелярии Дому Фаберже.

Василий недоверчиво на меня уставился.

— Саша, — произнёс он, и в голосе у него мелькнуло то самое выражение, которое появлялось у него крайне редко. — Я порой думаю, что и правда совсем не успеваю за тобой. То ты с Великим князем разговариваешь, то с Особой канцелярией. То тебе из Военного министерства звонят, то Дядя Костя ужин зовёт. Все эти связи в твоём возрасте — не норма.

Я улыбнулся.

— Просто я деятелен не по годам.

— Это я уже давно понял.

Отец помолчал, но решил вернуться к делу.

— Завтра в одиннадцать сбор членов комиссии в Зимнем. Финальный осмотр отобранных экспонатов перед открытием выставки. Все шестьдесят три позиции должны быть на месте. С учётом того, что «Букет» вернулся, ничего из нашего списка не выпало. Климов с утра прислал расписание.

— Хорошо. Буду.

— Послезавтра — прибытие китайской делегации. Зимний будет оцеплен с десяти утра, по городу повышенный режим безопасности.

— Нам туда официально не надо, — ответил я. — Наша роль закончена с открытием выставки.

— А вот тут есть один нюанс, — отец достал из ящика плотный конверт с гербовой печатью и положил передо мной. — Это принёс сегодня в обед курьер из Министерства двора.

Я взял конверт из плотной бумаги. На лицевой стороне — золочёное тиснение, герб Министерства Императорского двора.

Внутри было приглашение. Плотный бланк, отпечатанный типографским способом.

«Министр Императорского двора, граф Баранов, имеет честь пригласить Дом Фаберже — Василия Фридриховича, его супругу Лидию Павловну, дочь Елену Васильевну и сына Александра Васильевича — на торжественный приём по случаю государственного визита его императорского величества императора Поднебесной. Зимний дворец, Николаевский зал, восемнадцать часов. Форма одежды парадная. Просим подтвердить присутствие до полудня…»

Я вернул бумагу отцу.

— Хорошая новость, — спокойно сказал я.

— Очень хорошая, — кивнул Василий. — Это, Саша, признание. Личное приглашение от министра, ещё и на государственный приём. Такие вещи раньше нашему Дому не приходили никогда. Ни прадеду, ни деду — хотя у прадеда был другой статус, он постоянно работал при дворе и не нуждался в приглашениях. А вот в новое время такое впервые.

— Это благодарность Баранова, — сказал я. — Крылов предупредил, что министр будет искать способ выразить признательность.

Отец кивнул.

— Я так и предполагал. После сегодняшней истории это логично. Что ж, благодарность мы с удовольствием принимаем.

— Лена, конечно, будет в восторге, мать тоже — ей будет где блистать. И для нас это вход в высшее общество уже официально.

— Именно. И ещё одно. — Отец помолчал. — Чёрные бриллианты, которые ты привёз. Мы с Егоровым смотрели сегодня утром. Замечательные камни. Особенно те, что покрупнее, до полукарата. Большую часть мы предварительно отобрали под «Сингулярность». У Лившицев отличное качество. Я бы хотел, чтобы ты наладил с ними постоянное сотрудничество. Кроме чёрных, у них наверняка есть выход на жёлтые камни, редкие коньячные оттенки, шампань — то, что у нас в России почти не встречается. Это разнообразит наш ассортимент.

— Договорюсь, — кивнул я. — Бенцион Якобович сам выразил желание работать на постоянной основе.

— Тем более.

Я поднялся.

— Тогда пойду к себе. Перезвоню Ковалёву, а потом сяду за «Сингулярность». Сегодня — никаких посторонних дел.

Отец тоже поднялся и коснулся моего плеча.

— Спасибо, сын.

— Не за что, папа.

Я вышел из кабинета и остановился в коридоре у портрета прапрадеда, вернее, у моего собственного старого портрета. Подмигнул ему и направился к себе — звонить Ковалёву.

В этот день Петербург проснулся раньше обычного.

Я ещё не разомкнул веки, а уже понял, что за окном что-то было не так. Тишина была неправильная — не та сонная тишина воскресного утра, какая случается на Большой Морской раз в неделю. Нет, эта тишина была плотной, словно город затаил дыхание. И ни одной машины. Только где-то вдалеке прогудел сиплый сигнал — то ли катер на Неве, то ли первый трамвай, выпущенный по укороченному маршруту.

Я посмотрел на часы. Половина седьмого.

Большую Морскую перекрыли ещё ночью утра — об этом нам сообщили накануне в письме из городской управы. Полиция, гвардия, дворцовая охрана — все стянулись в центр.

Я спустился в домашнем — приличную одежду надевать сейчас не было смысла. До выхода оставалась ещё пара часов.

На кухне меня встретила Марья Ивановна. Перед ней на сковороде золотилась горка оладий, рядом стояло блюдо с творогом, тарелка с ветчиной и заготовки для салатов. Похоже, домоправительница решила накормить нас на три дня вперёд.

— Александр Васильевич, голубчик! Извольте поесть. Я свежие оладушки сделала, со сметаной, с вареньем брусничным…

— Доброе утро, Марья Ивановна. Да мне пока просто кофе.

— А оладушки? Хоть один попробуйте! С пылу с жару же…

— Марья Ивановна, — мягко сказал я. — Только один. Спасибо.

Она тяжело вздохнула и покачала головой, явно недовольная отсутствием у меня аппетита, а я принялся греметь туркой и чашками. Кофе я сварил сам, чтобы не отвлекать домоправительницу от приготовления завтрака. Иногда мне нравилось самому хозяйничать на кухне, хотя, конечно, удавалось это редко. Марья Ивановна воспринимала любое моё вмешательство как вероломное нарушение границ.

Сварив кофейник на всю семью, я отнёс его на стол. В малой гостиной я застал Лену в халате, с мокрыми волосами и планшетом в руке. Она сидела на ковре, поджав ноги под себя и не отрываясь смотрела на экран. Уверен, ей было лет восемь, когда Александр в последний раз видел её в такой позе.

— Что показывают? — спросил я, опускаясь в кресло.

— Пока ничего. Прямой трансляции с вокзала ещё нет, говорят, начнут за десять минут до прибытия поезда. А пока комментаторы пересказывают программу визита…

Я кивнул, налил нам по чашке кофе и протянул одну сестре.

Сверху прошуршала юбка. Спускалась Лидия Павловна — и тут я невольно посторонился. Мать была одета так, словно собиралась не на Невский смотреть прямую трансляцию, а в Зимний. Утренний костюм цвета слоновой кости, нитка отборного жемчуга, аккуратные серьги, причёска. Полное парадное обмундирование.

— Мама, — сказал я. — Ты понимаешь, что мы идём на улицу, а не в Зимний?

— Сашенька, — Лидия Павловна посмотрела на меня сверху вниз тем особым взглядом, каким матери прерывают детские глупости. — Едет сам император Поднебесной. Пусть он меня и не увидит, и я его не увижу — но я буду стоять на той же улице, по которой проедет его кортеж. И будет неправильно пребывать там в неподобающем виде.

Я не нашёлся, что возразить. У женщин на этот счёт своя логика, и спорить с ней — всё равно что объяснять кошке устройство паровоза.

Из кабинета вышел отец. В отличие от облика матери, на нём был обычный летний костюм — но по тому, как он держал плечи, и по тому, как нервно теребил часы, я понял: ему сегодня тоже было не по себе.

— Пойдём смотреть процессию на Невский? — спросил он, не присаживаясь.

— Пойдём, — отозвался я. — На углу установили большой экран — будут транслировать прибытие поезда. А потом и кортеж пройдёт прямо мимо нас.

Невский преобразился.

Люди стояли плечом к плечу от Адмиралтейства до самой Лиговки, по обеим сторонам, высыпали на балконы, распахнули окна, а какая-то молодёжь даже вылезла на крышу.

Над головами реяли сотни флагов — российский и алый штандарт Поднебесной с золотым драконом. В руках у многих были цветы — белые хризантемы, красные розы, ландыши. На углу Садовой женщина продавала маленькие бумажные флажки — двойные, с обеими символиками.

Штиль с напарником из «Астрея» плечами проложили нам узкий коридор почти к самому экрану. Изображения пока не было — на экране горел заставка с двуглавым орлом и золотым драконом, между ними — надпись на двух языках: «Высочайший государственный визит».

Лена крепче ухватилась за моё предплечье. Лидия Павловна молчала. Отец смотрел вверх, на экран, и желваки на его скулах двигались.

— Сейчас начнётся, — выдохнул кто-то в толпе.

И верно. На экране что-то мелькнуло, дёрнулось — и началась трансляция с Николаевского вокзала.

Ковровая дорожка алого бархата тянулась от края платформы до того места, где должен был остановиться головной вагон. По обе стороны разместился караул гвардейцев: Преображенский полк справа, Семёновский слева. Кирасы, эполеты, белые перчатки — красавцы! Над платформой реяли флаги двух империй.

В кадре появился российский император.

Он стоял прямо, спокойно, сложив руки за спиной. Он был в парадном мундире Преображенского полка с золотой вышивкой по воротнику и обшлагам. Через плечо тянулась голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного, на груди — звезда. Лицо у государя было собранное, без улыбки, но и без напряжения. Самодержец прекрасно владел собой.

Камера показала императрицу. Государыня была в платье цвета слоновой кости с длинными рукавами, на голове — шляпка с бриллиантовой брошью. Я узнал её сразу: брошь работы Болина, начало двадцатого века, бриллиантовые завитки в форме лавровых ветвей. Артефакт ментальной устойчивости — в её положении вещь не лишняя.

Рядом стояли великие княжны и наследник. Наследнику было лет четырнадцать, и в парадной форме гвардейского лейб-гусара он выглядел как живая иллюстрация к учебнику истории.

Вдалеке загудело. Камера развернулась, и в кадре появился поезд.

Тёмно-зелёный, лакированный до зеркального блеска состав, с золочёной символикой на каждом вагоне — стилизованный пятипалый дракон. Локомотив остановился точно у дальнего конца платформы.

Двери головного вагона раскрылись беззвучно, и на ковровую дорожку ступил император Поднебесной.

Я невольно подался вперёд, как и вся окружавшая нас толпа.

Он был очень высоким — выше нашего государя на полголовы. Сухой, прямой, как трость. Лет шестидесяти, может, чуть больше. На нём был традиционный церемониальный халат — тёмно-золотой, расшитый по полам и груди свернувшимися драконами в технике, которой я не видел ни в одном музее. Камера приблизилась, и я успел оценить работу: каждый дракон был выложен золотой нитью с вкраплениями мелкого жемчуга и красного коралла.

Голове императора венчала невысокая церемониальная шапка с нефритовой подвеской на лбу. Один-единственный камень — но какой. Даже через экран я ощутил его силу.

За императором тихо вышла императрица.

Маленькая, изящная, в длинном шёлковом одеянии цвета свежего снега. По полам — узор из белых пионов, вышитый серебром. В чёрных, гладко зачёсанных волосах — две нефритовые шпильки, на запястьях — браслеты из того же камня. Ничего лишнего. Ни одного бриллианта. И при этом — впечатление такое, словно она вышла не из вагона, а из старинной хроники.

— Какой стиль… — выдохнула Лидия Павловна.

И, наконец, наследник.

Это был молодой человек лет двадцати с небольшим, серьёзный, в форме китайской дворцовой гвардии — глухой тёмный мундир со стоячим воротником, золотые пуговицы, золотая нашивка с драконом на левом плече. Он шёл за матерью на полшага позади, не сводя глаз с приближающегося российского императора.

Наш государь сделал шаг навстречу.

Они встретились ровно на середине ковра — два императора, две династии, две традиции. Поклонились — оба одновременно, оба ровно настолько, насколько предписывал протокол. Не дальше, не ближе. Потом — обменялись рукопожатиями.

Камера дала крупный план, и я увидел: император Поднебесной чуть улыбнулся. Чуть-чуть, одной стороной рта. Но тем не менее.

Хорошее начало.

Императрицы поприветствовали друг друга отдельно — лёгким наклоном головы, без рукопожатия. У них явно был свой протокол. Наследники тоже обменялись поклонами — синхронно, как по команде.

— Боже мой… — прошептала Лена. — Какие они все красивые…

Я кивнул, не отрываясь от экрана. Красивые — это даже слабо сказано. Это было восхитительное зрелище.

Камера на экране сменила ракурс, и нам показали привокзальную площадь. Там уже стояли особые кареты.

Открытые, золочёные, тщательно отреставрированные специально к визиту — об этом писали газеты ещё месяц назад. Императорский конюшенный двор перебрал весь свой музейный парк, выбрал лучшие образцы и довёл их до образцового состояния.

На первой карете императорские гербы блестели так, что ослепляло даже на экране. Шестёрка вороных лошадей, гривы расчёсаны, упряжь — золочёная, с бирюзовыми вставками.

Толпа на Невском зашевелилась.

— Едут!.. Едут!.. — пронеслось по людям. Кто-то поднял ребёнка на плечи. Кто-то развернул флаг. Девушка рядом со мной заплакала — просто так, от избытка чувств. Лена подала ей платок.

Сначала послышался не стук копыт, а музыка.

Издалека — с Лиговки, от стороны вокзала — донёсся военный марш.

— Идут! — крикнул кто-то.

И они показались.

Сначала — конная гвардия. Кавалергарды на белых конях, кирасы блестели на солнце так, что на них было больно смотреть. За кавалергардами — конно-гренадерский эскадрон, тёмные мундиры, медвежьи шапки. Кони шли в ногу, медленно, торжественно, словно знали, что их сегодня день, который навсегда войдёт в историю.

За конной гвардией двигался оркестр. Барабаны, медь, флейты, литавры. Марш гремел так, что уши заложило, а моё сердце начало биться в такт.

И за оркестром медленно двигались кареты…

Я ожидал многого, но не такого. Первая карета была открытая — это означало, что император Всероссийский лично решил показать своего гостя народу. И что гость согласился. В дипломатическом смысле — наверняка особый жест.

В первой карете сидели оба императора. Российский — справа, китайский — слева. Они о чём-то негромко разговаривали — я видел, как шевельнулись губы императора Поднебесной, как кивнул в ответ наш государь.

Толпа взорвалась овациями.

Цветы летели на мостовую — белые хризантемы, розы, ландыши. Гвардейцы по бокам кареты шли неторопливым шагом, поддерживая безопасную дистанцию.

Лидия Павловна стиснула мою руку.

— Сашенька, — прошептала она. — Ты только посмотри…

Вторая карета предназначалась для императриц. Наша государыня и её китайская гостья сидели рядом, и обе слегка наклоняли головы, отвечая на приветствия. Императрица Поднебесной не махала рукой и не кивала широко — только короткий, чуть заметный наклон, какому, наверное, обучают с детства. Но и этого было достаточно: там, где она проезжала, толпа кричала особенно громко.

Третья карета везла наследников. Юный гвардейский корнет и серьёзный молодой человек в тёмном мундире со стоячим воротником. Они даже о чём-то перемолвились — наш кивнул, китайский ответил.

За каретами кортежем двигались автомобили.

Десяток, может, дюжина машин, и все чёрные, длинные, начищенные. Я успел разглядеть в первом автомобиле двух пожилых сановников в традиционных одеяниях, во втором — великих княгинь и придворных дам в шёлковых платьях с длинными рукавами.

За лимузинами — снова музыка. На этот раз играл Семёновский полк. И ещё один эскадрон — Конногвардейский, чёрные кони, белые мундиры.

Кортеж двигался медленно. Император Поднебесной хотел увидеть Петербург, и Петербург хотел увидеть императора.

Когда первая карета поравнялась с тем местом, где мы стояли, я непроизвольно подался вперёд. И — на долю секунды — император Поднебесной повернул голову в нашу сторону. Случайно, разумеется. Толпа была огромной, и он смотрел вообще-то в другую сторону, скользящим, императорским взглядом.

Но на секунду, казалось, наши с ним глаза встретились. Не знаю, увидел ли он меня — наверняка нет, я был просто одним из тысяч в толпе. Но я его увидел.

Кортеж проехал мимо. Толпа потянулась за ним, насколько позволила полиция. Мы стояли на месте — спешить было некуда. Карета императора уже сворачивала к Дворцовой, кареты следом, лимузины, ещё один оркестр. Всё это будет идти ещё минут двадцать.

Лена смотрела вслед кортежу с открытым ртом. Лидия Павловна украдкой смахнула слезу. Отец повернулся ко мне.

— Пойдём домой?

— Пойдём.

Лена очнулась.

— Подождите, ещё не все полки прошли!

— Дома досмотрим, — улыбнулся отец. — На экране хоть видно получше.

После ужина отец ушёл в мастерскую — у него горел заказ Военного министерства, и никакая высочайшая делегация не могла этого отменить. Я тоже поднялся к себе — хотел поработать над «Сингулярностью».

А вот женщины нашего дома к работе явно не были расположены.

Проходя по коридору на второй этаж, я невольно услышал, что в спальне матери шло настоящее сражение. И вид у этого сражения был знакомый: на огромной кровати разложены три платья, на банкетке — четыре пары туфель, на столике — открытая шкатулка с украшениями.

— Мама, оно меня полнит, — донёсся голос Лены.

— Тебя оно не полнит. Тебя полнит освещение. Платье в этом цвете идёт тебе изумительно.

— А вырез? Не слишком ли…

— Не глубже, чем у других девушек твоего возраста. И уж точно не глубже, чем у великой княжны Марии Александровны на прошлогоднем балу.

— Мама!

— Что «мама»? Я говорю правду.

Я заглянул в дверь. Лена стояла перед зеркалом в тёмно-зелёном платье на тонких бретелях. Лидия Павловна обходила её кругом и осматривала так внимательно, как мастер оценивает заготовку перед закрепкой.

— Саша! — увидела меня сестра. — Иди сюда! Скажи, как тебе.

Я зашёл, окинул её профессиональным взглядом.

— Идёт. Зелёный — твой цвет, ты в нём всегда хороша. И нисколько не полнит, мама права.

— Видишь? — Лидия Павловна торжествующе посмотрела на дочь.

— Только украшения подбирай аккуратно, — добавил я. — В таком платье много камней не нужно. Серьги, может быть, тонкое колье. Не больше.

— Я предлагала ей надеть бабушкин жемчуг, — сказала мать. — Длинная нитка, в два оборота. С зелёным платьем — идеально.

— Согласен.

— А я хотела изумруды…

— Изумруды — на другой бал, — отрезала Лидия Павловна. — К этому лучше жемчуг. И, Леночка, я думаю, я надену «Морозный папоротник».

Я невольно усмехнулся про себя. О, барон Кранц, если бы вы только знали, в каком положении ваш заветный «Папоротник» окажется через несколько дней!

— Хорошее решение, — сказал я вслух.

— А ты что наденешь, Саша? — спросила сестра.

— Фрак. Тут особо не нафантазируешь.

— А запонки?

— Изумрудные, наверное. Или с алмазами — посмотрю по настроению.

Я ещё минуту постоял, послушал перепалку о причёсках и об оттенке туфель, и потихоньку ретировался. Когда женщины собираются на бал, мужчине лучше из этого процесса исчезнуть. Толку от него нет, а под горячую руку попасть можно запросто.

В своём кабинете я закрыл дверь, сел за стол и развернул чертежи «Сингулярности».

С последнего раза, как я с ней работал, прошло несколько дней — и за это время в голове у меня сама собой решилась одна задача. Крепление платиновых усов к внутренней оболочке яйца. До Антверпена я ломал голову, как сделать так, чтобы усы при закрытом яйце ложились вдоль стенок, не оставляя следов, а при раскрытии расправлялись точно в нужную позицию. Стандартная микропетля давала зазор, который был виден на матовом чёрном.

Решение пришло во время перелёта обратно. Память сплавов — вот что нужно. Тонкая полоска никель-титанового сплава, заложенная в основание уса. При температуре закрытого яйца — около двадцати градусов — полоска удерживает ус прижатым. При раскрытии, когда внутрь попадает воздух с температурой тела человека — около тридцати шести, — полоска срабатывает, ус расправляется.

Технология применялась в медицине — в стентах, в брекетах. В ювелирном деле она почти не использовалась, и я не помнил ни одного такого случая. Тем интереснее.

Я взялся за карандаш и принялся рисовать.

Прошёл час. Я успел расчертить три варианта основания, прикинуть толщины, написать в блокноте список вопросов к нашему металлургу — нужно было выяснить, можно ли получить никель-титановую полоску шириной в треть миллиметра.

И в этот момент дверь моего кабинета распахнулась без стука.

Я поднял голову.

На пороге стоял отец. В руке у него был зажат телефон. Лицо — белее листа, который лежал передо мной.

— Саша, — произнёс он. — Мне только что звонил министр императорского двора.

Я отложил карандаш.

— И?

Отец зашёл, прикрыл за собой дверь, сел в кресло напротив — точнее, упал в него, потому что ноги его явно подвели.

— Передохни, — сказал я. — Воды дать?

— Не надо. — Он провёл ладонью по лицу. — Саша, в Зимнем состоялась первая аудиенция. Обмен дарами прошёл сегодня днём, после того, как делегацию разместили во дворце. «Жемчужина мудрости» вручена императору Поднебесной от имени государя.

Я молча кивнул, ожидая продолжения.

— Баранов сказал, что император долго рассматривал яйцо. Через переводчика задавал вопросы. Министр пересказал ему то, что мы рассказывали комиссии — и, по словам Баранова, император слушал с большим вниманием.

— Хорошо, — сказал я.

— Саша, — отец посмотрел на меня. — Император пожелал встретиться с создателями яйца.

Я замер с карандашом в руке.

— Прости?

— Лично. С нами. С тобой и со мной! Завтра в одиннадцать утра аудиенция в Зимнем. А после мы должны провести для него экскурсию по выставке. Вместе с Осиповым и Ковалёвым…

В Зимний нас провели через тот же служебный вход, что и в прошлые разы, и в этом было что-то успокаивающее. Парадные подъезды в день государственного визита были вотчиной гвардии, протокола и журналистов. Нам, мастерам, был отведён вход для своих — и это, в сущности, точнее обозначало наше положение в иерархии: не гости, но и не прислуга. Что-то среднее.

Климов лично встретил нас у проходной.

— Доброе утро, господа, — он указал в сторону коридора. — Прошу за мной. Времени достаточно, мы успеем всё разобрать.

Мы шли по узким служебным коридорам мимо лакеев с серебряными подносами и охранников, которые уступали дорогу, едва завидев Климова.

Мы поднялись на второй этаж и оказались в небольшой приёмной перед кабинетом министра двора. Только сейчас здесь нас ждал не Баранов, а другой человек.

Это был высокий старик с седыми бакенбардами в мундире старого образца, и с орденом Святого Владимира на груди. Лицо у него было суховатое, но при этом располагающее. Я моментально определил профессию — это был придворный церемониймейстер.

— Иван Ильич Архипов, церемониймейстер высочайшего двора, — представил его Климов. — Господин Архипов проведёт для вас инструктаж перед встречей с императором Поднебесной.

Архипов кивнул.

— Господа, — произнёс он. — Прошу садиться. У нас всего час с четвертью, и за это время я постараюсь объяснить всё, через что вам предстоит пройти. Прошу слушать внимательно. Повторять не буду — времени, увы, нет.

Мы с отцом сели на предложенные места. Архипов остался стоять.

— Первое, что вы должны сделать — поклониться при входе. Один поклон, ровно тридцать градусов. Не глубже. Подчёркиваю — не глубже. Вы подданные государя Всероссийского, не подданные императора Поднебесной. Глубокий поклон — это нарушение протокола: получится, что Россия признаёт превосходство Поднебесной. Подобного допустить нельзя. Тридцать градусов — это вежливость, а не подчинение. Запомнили?

— Да, — отозвался отец.

Я молча кивнул.

— Расстояние от вас до его императорского величества — три шага. Не два, не четыре. Три. Подойдёте ближе — нарушите дистанцию. Дальше — будет выглядеть так, словно вы боитесь. Ни то ни другое неприемлемо.

— Понятно, — сказал отец.

— Теперь взгляд. — Архипов сделал паузу. — Это, господа, тонкость, на которой сыпятся все новички. В Поднебесной прямой взгляд в глаза императора считается вызовом, а вызов императору карается смертью. Понятно, что вас никто не казнит, но неприятный осадок останется. Поэтому смотрите не в глаза, а на переносицу или на ухо. Издалека это выглядит как прямой взгляд, вблизи же считается как почтительный.

Я мысленно прикинул и кивнул. Старый трюк, в общем — но действительно работает.

— Говорите только после того, как к вам обратятся через переводчика. Не пытайтесь начинать первыми, даже если возникнет пауза. Пауза в восточном протоколе — не пустота, это часть разговора. Если вам задан вопрос, отвечайте коротко, не больше двух-трёх фраз за раз, чтобы переводчик успел донести информацию.

— А обращение? — спросил я.

— «Ваше императорское величество». Дальше не ваша забота — переводчик подберёт нужную форму на китайском, там есть тонкости, в которые вам погружаться не стоит. Просто говорите «ваше императорское величество» и говорите по существу.

Архипов шагнул к окну, посмотрел в него, словно проверяя, по-прежнему ли там находилась Дворцовая площадь, и обернулся.

— Если вдруг его императорское величество вручит вам подарок или документ, принимайте его двумя руками, обеими ладонями снизу. Ни в коем случае не одной рукой! Двумя руками целиком, как принимают чашу с водой. После этого — поклон, тот же тридцатиградусный. Подарок вы не открываете на месте, если не последует прямого приглашения открыть. Переданный вам предмет нужно отдать в руки сопровождающего вас лица. В вашем случае — секретарю министра двора Климову. Он всё время будет рядом с вами.

Климов коротко кивнул.

— Теперь о том, чего категорически не стоит делать, — продолжил Архипов. — Первое и главное — не дотрагиваться до его императорского величества ни при каких обстоятельствах.

— А если он подаст руку? — уточнил отец.

Архипов внимательно посмотрел на него.

— Маловероятно. Но в таком случае осторожно коснитесь пальцами. Никаких рукопожатий по-европейски. Дворцовый протокол Поднебесной этого не предполагает.

— Понял. Благодарю.

— И второе. Из зала нужно выходить строго спиной к двери. Точнее — лицом к императору и спиной к двери, отступая. До определённой линии — её обозначу позже, на месте. От этой линии можно развернуться и идти, как обычно. Поворачиваться спиной к императору, находясь рядом с ним, недопустимо.

Я мысленно усмехнулся. Что ж, об этом, полагаю, знал и отец.

— В разговоре не упоминайте политику, военных, торговые соглашения, императорскую семью в России и в Поднебесной — кроме как в самой общей и почтительной форме. Не сравнивайте Россию и Поднебесную ни по одному пункту, даже в пользу Поднебесной. Не оценивайте украшения и одеяния членов китайской делегации. Отвечайте на вопросы, говорите о ремесле, о своей работе, о мастерстве. Это безопасная тема.

— Принято, — сказал я.

Архипов помолчал. Потом улыбнулся — впервые за всё это время.

— И ещё, господа. Не нервничайте. Его императорское величество — человек воспитанный и цивилизованный. Он прекрасно понимает, что для вас этот визит крайне волнителен. Если допустите мелкую неточность — он сделает вид, что не заметил. Если вдруг всё же ошибётесь, не акцентируйте на ошибке внимание и продолжайте. Главное — спокойствие.

В дверь негромко постучали, затем вошёл невысокий мужчина в строгом тёмном костюме. На вид ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Аккуратная стрижка, чисто выбритое лицо, тонкие очки в стальной оправе. Лицо у него было определённо азиатских черт — но в выражении и в осанке читался петербуржец, причём петербуржец потомственный.

— Господа, это господин Сюй, профессор-востоковед Императорского университета, — представил его Климов. — Третье поколение его семьи живёт в Петербурге. И это наш лучший переводчик.

Сюй коротко склонил голову.

— Господа, рад знакомству.

Голос у Сюя был ровный, без акцента. Я с первой секунды понял: с этим человеком будет надёжно. У него было лицо учителя, привыкшего объяснять сложное простыми словами и не теряющего терпения, если ученик не сразу понимает материал.

— Господин Сюй, — сказал я. — Полагаюсь на вас.

— Это моя работа, — отозвался Сюй. — Если возникнет затруднение — я переведу с запасом, без буквальности. Если фраза покажется мне рискованной — я её смягчу. Если, наоборот, ваша мысль покажется мне слишком скромной — я её усилю. В рамках сохранения смысла, разумеется. Ничего своего я не добавляю.

— Договорились.

Климов посмотрел на часы.

— Господа. Без четверти одиннадцать. Пора.

В знаменитом Малахитовом кабинете было холодно.

Тонны зелёного уральского малахита, по которым плавали свинцово-чёрные жилы, поглощали свет и возвращали его глухим, плотным отражением. Я бывал здесь раньше по работе и всегда восхищался красотой уральского камня.

Двойные двери раскрыли два камер-юнкера в парадной форме. По углам зала стояла дворцовая гвардия — четверо, по двое на сторону, неподвижные, как изваяния.

Мы медленно вошли и поклонились — все одновременно, выдерживая рекомендованный угол в тридцать градусов.

У дальней стены на двух креслах с высокими спинками сидел император Поднебесной и его наследник. Справа от императора — двое сановников в традиционных тёмных одеяниях с вышитыми на груди квадратами, обозначавшими ранг. Слева стоял седой человек в халате, который, как я предположил, был китайским церемониймейстером: выражение лица у него было точно такое же, как у Архипова.

Сюй сделал шаг вперёд и произнёс что-то по-китайски. Затем повернулся к нам.

— Министр Императорского двора, граф Баранов, имеет честь представить его императорскому величеству — Василия Фридриховича Фаберже, Грандмастера девятого ранга, кавалера ордена Святой Анны первой степени, главу Дома Фаберже, и Александра Васильевича Фаберже, Грандмастера восьмого ранга, наследника Дома и одного из создателей «Жемчужины мудрости».

Император слегка наклонил голову. Я смотрел в его переносицу, как и было велено, и потому видел всё лицо целиком. Лицо у него было гладким, скуластым, почти без следов возраста. Кожа — желтоватого тонкого оттенка, тонкая, как пергамент. Брови — почти чёрные, без седины. Губы — тонкие, спокойные.

Во взгляде этого человека чувствовалась сила. Не магическая в нашем понимании — артефакторской вязи на императоре было ровно столько, сколько положено по статусу, и не сверх того. Кольцо тёмного нефрита на безымянном пальце правой руки — артефакт мощный, но не вызывающий. А сила в нём была другая. Какое-то природное спокойствие, словно перед тобой не человек, а горная порода.

Я уже встречал такое. У старых императоров России, у собственного отца — Густава Фаберже — в его последние годы, когда он перестал суетиться и просто жил. Это сила тех, кто знает, кто он, без необходимости что-либо доказывать.

Император заговорил.

Голос у него был тихий. Я даже подумал сначала, что это шёпот — но потом понял, что малахитовые стены просто гасили звук, и тихая речь императора достигала нас именно так, как и было задумано: не громко, но отчётливо.

Сюй выслушал и перевёл.

— Его императорское величество приветствует мастеров Дома Фаберже. Его императорское величество долго рассматривал «Жемчужину мудрости», поднесённую в дар от государя Всероссийского. Его императорское величество находит, что в этой работе техника соединена со смыслом таким образом, какой встречается редко в нынешние времена. Его императорское величество желает узнать, откуда пришёл замысел.

Отец сделал короткий поклон головой и заговорил, стараясь не показывать волнения. За тридцать лет работы он привык к высокородным заказчикам, но всё же здесь был иной уровень.

— Ваше императорское величество, замысел пришёл моему сыну от созерцания воды. Жемчуг — единственная драгоценность, рождаемая живым существом. Он рождается в ракушке за десятилетия — медленно, слой за слоем. Так же, как мудрость рождается в человеке. Дом Фаберже посчитал, что эта связь — жемчуга и мудрости — должна стать сердцем работы, преподнесённой человеку, который управляет древним государством.

Сюй перевёл, и я с уважением отметил, что в его речи фразы были длиннее наших. Восточный язык требует больше слов на ту же мысль — а может, Сюй добавлял от себя больше витиеватых фраз.

Император слушал. Потом сказал ещё несколько слов.

— Его императорское величество спрашивает, — перевёл Сюй, — кто из мастеров Дома Фаберже задумывал композицию.

Отец повёл рукой в мою сторону.

— Композицию задумал мой сын Александр. Художественное воплощение осуществила моя супруга. Над обработкой металлов и закрепкой камней трудился целый штат мастеров. Артефактный контур и ключевая закрепка центральной жемчужины — мои.

Сюй перевёл. Император посмотрел на меня — и я ощутил это, даже отведя взгляд.

Заговорил он негромко и обратился, явно ко мне. Сюй перевёл:

— Александр Васильевич, его императорское величество спрашивает: как молодой мастер дошёл до мысли, что жемчуг должен подсказать композицию сам, а не быть подчинён ей.

Я выпрямился чуть сильнее. Архипов учил отвечать коротко — я и ответил коротко.

— Ваше императорское величество, жемчуг сам выбирает свою форму, потому что он живой. Мастер, который хочет с ним работать, должен сначала слушать его, а потом уже выбирать оправу. Не наоборот.

Сюй перевёл, и я успел заметить, как у одного из сановников справа дрогнула щека — то ли удивление, то ли одобрение. Сам император долго молчал. Потом сделал короткий жест левой рукой.

К столу подошёл сановник, и в руках у него был длинный лаковый футляр — тёмно-красный, с золотыми углами. Он поставил футляр на низкий столик перед креслом императора и отступил.

Император заговорил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество желает выразить признательность мастерам Дома Фаберже за их труд и просит принять этот дар.

Сановник снял крышку.

На тёмно-красном шёлке лежали две фигурки не больше ладони каждая. Древние — я понял это сразу, по тому особому матовому, чуть желтоватому оттенку, который старый нефрит приобретает за столетия и которого ни одной современной обработкой не добьёшься.

Первая фигурка изображала карпа в прыжке. Тело — гладкое, плавники — резные, чешуя — едва намеченные штрихи. Без без лишних деталей, но как же живо и красиво было передано движение! Резчик знал, где остановиться.

Вторая композиция изображала две человеческие фигурки. Старый учитель в длинном одеянии, сидящий на низкой скамье, а перед ним — ученик, протянувший обе руки и принимающий из рук учителя свиток. Лица у обоих почти не имели черт, только лёгкие намёки. Но в позе старика читалась спокойная щедрость, в позе ученика — благодарность.

Сюй, наклонившись чуть в нашу сторону, негромко сказал по-русски:

— Эпоха Сун. Около тысячи лет. Из личной коллекции его императорского величества.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то ровно опустилось — словно поставили на место камень, который долго подбирали.

Карп, прыгающий через волну, — это символ упорства мастера. Учитель и ученик — символ преемственности ремесла, передачи знания сквозь поколения.

Император понял нас. Он не просто подарил подарок. Он прочитал нашу семью насквозь — за пятнадцать минут разговора. И ответил идеально.

Отец поклонился, я следом. Он принял футляр двумя руками — обеими ладонями снизу, как учил Архипов. Передал в руки Климову, который уже стоял рядом наготове. Климов молча принял дар и отступил.

— Ваше императорское величество, — произнёс отец, и я услышал в его голосе волнение. — Мы безмерно тронуты вашим даром. Дом Фаберже сохранит его как одну из главных семейных реликвий.

Сюй перевёл. Император чуть улыбнулся — тем же едва заметным движением уголка рта, что и вчера на платформе.

И жестом пригласил нас перейти к выставке.

— А теперь его императорское величество желает посетить выставку, — сказал Сюй.

В анфиладе нас уже ждали Осипов и Ковалёв. Оба коротко поклонились императору, оба обменялись с нами быстрыми взглядами и кивками.

Делегация прошла в первый зал выставки. Шапка Мономаха занимала почётное место в центральной витрине, под направленным боковым светом — именно так, как настоял отец на прошлой неделе. Орнамент на пластинах теперь играл объёмом, тени мягко ложились на старое золото, и шапка дышала.

Ковалёв заговорил первым — как старший по званию.

— Ваше императорское величество. Перед вами — Шапка Мономаха. Это венец, которым венчались на царство великие князья Московские и государи Всероссийские в течение четырёхсот лет, с конца пятнадцатого до начала восемнадцатого века…

Сюй перевёл. Император подошёл к витрине почти вплотную, наклонился и долго рассматривал орнамент пластин с расстояния в ладонь. Зрение у него было хорошее — это я заметил сразу: ни очков, ни прищура. В его возрасте — большая редкость.

Через минуту он что-то спросил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество спрашивает: правда ли, что шапка содержит артефактный контур?

— Так точно, ваше императорское величество, — ответил Ковалёв. — Контур закладывался при изготовлении и обновлялся при каждом венчании на царство.

Император кивнул.

— В Поднебесной, — перевёл Сюй следующую его фразу, — существует похожая традиция. Императорская печать передаётся от династии к династии. Её сила тоже растёт от века к веку.

Император кивнул ещё раз, и мы перешли дальше.

Теперь перед нами были Большая и Малая императорские короны. О них рассказывал Осипов — это была его территория. Бриллианты, рубины, жемчуг, шпинель в Большой короне, изящная Малая работы Зефтигена. Император слушал не перебивая. Один раз остановился у Малой короны, тихо сказал что-то наследнику, и наследник — впервые за всё это время — ответил отцу так же тихо.

Потом мы перешли к диадемам. Владимирская тиара Болина привлекла особое внимание императора. Он стоял перед ней дольше, чем перед остальными вещами, и долго что-то говорил тому из сановников, что стоял справа. Сюй, на этот раз шёпотом, сказал Баранову — на ходу, не переводя нам:

— Его императорское величество отмечает безукоризненную чистоту русского жемчуга. Спрашивает, северный ли он.

— Увы, — отозвался отец, услышавший вопрос. — Эти жемчужины родом из Персидского залива. Пресноводный жемчуг слишком мал.

Сюй перевёл. Мы перешли в следующий зал, и я понял, что приближались к «Зелёной королеве».

Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат стоял в отдельной витрине, под усиленным куполом и направленным светом. Цвет камня в выставочном освещении был доведён до предела — тёплый, глубокий, с тончайшим золотистым отливом в самой сердцевине.

Император остановился. Я понял — настала моя очередь говорить. Так мы договаривались: каждый из нас брал то, в чём был сильнее всего.

— Ваше императорское величество, — произнёс я. — Перед вами «Зелёная королева». Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат, огранка таблицей. Камень был обнаружен на Музском месторождении в начале восемнадцатого века и приобретён Российской императорской семьёй в тысяча семьсот тридцать первом году. На сегодня в мире известно менее десяти изумрудов сопоставимого размера и чистоты. Этот — лучший по цвету.

Сюй перевёл. Император кивнул, потом медленно произнёс несколько фраз.

— Его императорское величество, — перевёл Сюй, — благодарит за пояснение. Его императорское величество имеет в своей коллекции изумруд того же месторождения. Однако его императорское величество должен признать, что его камень в три раза меньше.

В зале повисла короткая пауза. Я успел сообразить, что это была шутка — единственно возможная в исполнении императора Поднебесной, негромкая и без улыбки на лице. И в тот момент, когда я это понял, Осипов уже тихо рассмеялся, а Ковалёв улыбнулся. Баранов осторожно улыбнулся. А император, видя нашу реакцию, наконец-то улыбнулся сам — той же тонкой улыбкой одной стороной рта, какая, видимо, у него была вершиной мимики.

В последний зал мы вошли, когда часы пробили полдень.

Этот зал был оформлен скромнее остальных. Никакого золота на стенах, никакой парчи на витринах. Тёмно-синий бархат подкладки, белая подсветка снизу — так, чтобы свет шёл изнутри камней, а не отражался от поверхности. На восьми витринах, расставленных полукругом, стояли восемь яиц Фаберже.

«Курочка» — самая первая, восемьдесят пятого года, белая эмалевая скорлупа без единого камня, простая, почти бедная по фактуре.

«Ренессанс» — золото, эмаль, бриллианты, рубины. «Бутон розы», «Воскресение Христово», «Коронационное» — золотое, с гильошированной эмалью и алмазной сеткой, в которой обычно показывают модель кареты императрицы. «Ландыши» — нежнейшее яйцо в светло-розовой эмали, с тремя миниатюрными портретами, «Транссибирская магистраль» с её крошечным механическим поездом внутри.

И, наконец, «Петушок» — яйцо-часы, на котором каждый час из верхушки появлялся золотой петушок и хлопал крыльями.

Император останавливался у каждой витрины. На «Транссибирской магистрали» — задержался дольше: я знал, что миниатюрный поезд там был сделан так, что его можно было завести крошечным ключом, и он проезжал около пяти миллиметров по идеально гладкому полированному рельсу. Император не просил завести. Просто смотрел.

И, наконец, остановился у «Курочки», самого простого яйца. Он долго смотрел на него, а потом тихо сказал что-то Сюю. Сюй перевёл:

— Его императорское величество замечает, что это яйцо отличается от других. Оно проще. Спрашивает — почему.

Отец сделал шаг вперёд.

— Ваше императорское величество. Это первое пасхальное яйцо, созданное Домом Фаберже. Тысяча восемьсот восемьдесят пятый год. Заказ был сделан государем Александром Третьим к Пасхе — в дар его супруге, государыне Марии Фёдоровне. Яйцо выполнено из белой эмали, внутри — золотой желток. Внутри желтка — крошечная золотая курочка. А внутри курочки — миниатюрная корона и рубиновый кулон.

Сюй перевёл. Император слушал, не отрываясь от экспоната.

— С этого яйца, — продолжил отец, — началась традиция дарения таких ювелирных яиц в императорской семье. Каждый год государь заказывал новое пасхальное яйцо для супруги, а затем и сыновья дарили такие подарки матерям. Это стало знаком любви, переведённым на язык высочайшего ремесла.

Сюй перевёл. И когда он закончил переводить, в зале повисла тишина.

Император долго ничего не говорил. Он смотрел на «Курочку» — и я понял, что она чем-то его зацепила. Понять бы, чем именно…

Наконец, император повернул голову и тихо сказал несколько фраз стоявшему рядом сановнику. Сановник передал то же Сюю. Сюй сначала переспросил у императора — одно короткое слово. Император кивнул.

И тогда Сюй повернулся к нам — впервые за всю экскурсию обращаясь не сразу нам, а сначала к Баранову, и только потом, обдумав всю фразу, к нам с отцом.

— Его императорское величество, — произнёс он по-русски, медленно и тщательно подбирая каждое слово, — глубоко тронут традицией Дома Фаберже. Его императорское величество желает привезти из Российской империи памятный подарок своей августейшей матери — вдовствующей императрице Поднебесной. Возможно ли создать подобное яйцо до окончания государственного визита его императорского величества?

Мы с отцом переглянулись. Я заметил, как расширились глаза у секретаря министра — такая просьба явно стала для него неожиданностью.

Так, нужно подумать, и быстро.

Визит императора Поднебесной должен продлиться две недели, то есть у нас в запасе всего… Тринадцать дней. Но на деле же и того меньше.

Я успел прокатить в голове весь календарь визита: завтрашний день — официальное открытие выставки, послезавтра — закрытый приём в Эрмитаже, в четверг — большой бал. Через неделю — отъезд делегации в Москву по железной дороге. Четыре дня в Москве, два дня в дороге туда и обратно. В Москве нам делать нечего — там у императора своя программа: Кремль, Оружейная палата, Новодевичий монастырь. Туда нас никто не позовёт, и слава богу.

Значит, у нас с отцом получится не больше десяти рабочих дней. Создать яйцо, равное по уровню исполнения той же «Курочке» за это время…

Невозможно.

Я уже открыл было рот, чтобы тихо шепнуть отцу — и в этот момент император снова заговорил, и Сюй перевёл:

— Его императорское величество желает уточнить, что его императорское величество отдаёт себе отчёт о сжатости сроков. Его императорское величество не требует произведения высочайшего ремесла. Его императорское величество желает преподнести своей августейшей матери не сокровище, а часть тёплой русской традиции. Сувенир, в котором мать его императорского величества почувствует уважение её сына и доброту русского народа.

Я едва заметно выдохнул. Что ж, это уже лучше.

Значит, ему не был нужен артефакт, и это меняло дело. На поиск и работу с магически активными камнями могла уйти добрая часть отведённого времени. А тут, видимо, нужен хороший, продуманный, мастерски сделанный сувенир, у которого есть смысл и отражены традиции Фаберже. С этим можно работать. Правда, придётся мобилизовать каждого мастера и не спать ночами.

Я перехватил взгляд отца. Он вопросительно посмотрел на меня, и я едва заметно кивнул.

Отец сделал короткий поклон.

— Ваше императорское величество, — произнёс он. — Дом Фаберже принимает ваш заказ с глубочайшей признательностью. Однако я считаю своим долгом честно сообщить: за оставшееся время мы не успеем создать произведение высочайшего искусства, и я, как мастер, не имею права обещать невозможного. Но мы обещаем сделать вещь, достойную дара матери императора Поднебесной. Вещь, в которой будет тепло русской земли и уважение русских мастеров к женщине, родившей великого государя.

Краем глаза я увидел, как у Баранова дрогнули желваки. Министр явно пожалел, что дал нам право говорить. Впрочем, и хорошо. Лучше честно признаться в ограниченных возможностях, чем наобещать с три короба.

Сюй перевёл ответ отца, и на этот раз он переводил дольше, чем обычно — видимо, тщательно подбирал обороты.

Император внимательно слушал, поглядывая на нас. Когда Сюй закончил, в зале снова повисла тишина.

Потом император, наконец, заговорил. Сюй перевёл:

— Его императорское величество благодарит мастеров Дома Фаберже за честность. Его императорское величество хочет сказать, что честность мастера есть большая редкость, и при дворе она встречается ещё реже. Его императорское величество будет ждать результата без давления, с уважением и интересом. Срок, увы, остаётся прежним — до отбытия делегации из Российской империи.

Император посмотрел на отца, затем на меня, и слегка кивнул.

Императорский церемониймейстер сделал короткий жест, обозначавший, что аудиенция подошла к концу. Мы поклонились — все одновременно, выдерживая нужный угол наклона, потом принялись пятиться вдоль стены, чтобы не повернуться к императору спиной. И только когда расстояние между нами стало достаточно большим, развернулись и пошли к дверям нормальным шагом.

В приёмной министра Двора было очень тихо. Климов закрыл за собой дверь и жестом попросил всех нас располагаться.

Баранов прошёл к креслу, не глядя по сторонам, и тяжело опустился. Расстегнул воротник мундира, словно тот мешал ему дышать и обратился к секретарю:

— Воды, пожалуйста, — коротко попросил он.

Климов подсуетился и уже разливал воду в несколько стаканов.

Баранов выпил свой залпом, поставил стакан и уставился на нас.

— Господа, — произнёс он. — Вы понимаете, какую ответственность только что на себя взяли?

— Понимаем, ваше сиятельство, — отозвался я.

— У вас меньше двух недель на изготовление яйца! Для матери императора Поднебесной. Меньше четырнадцати дней…

Он судорожно провёл ладонью по лицу. Я заметил, что у министра дрожали пальцы.

— Я не ждал, что Василий Фридрихович пообещает создать шедевр, — продолжил министр. — Но, чёрт возьми, вы выступили слишком прямо! К чему императору Поднебесной знать, что вы ограничены сроками? Зачем вы вообще сказали об этом? Следовало просто поклониться и поблагодарить за заказ. А там…

А там — пришлось бы выкручиваться, чтобы обещания и реальность совпали. Ну да, конечно.

— Это был честный ответ мастера, ваше сиятельство, — твёрдо сказал отец. — Мы не успеем создать музейный шедевр за две недели. Никто не успеет. И я, как Грандмастер, не собираюсь врать императору Поднебесной. Ни ему, ни нашему государю, ни вам.

В тоне отца сквозила сталь — редчайшее явление. И так Василий реагировал лишь в тех случаях, когда задевались его принципы.

Баранов молчал. Потом, к моему удивлению, натянуто улыбнулся.

— А ведь, как ни странно, сработало, — сказал он. — Он же кивнул вам. Вы видели? Он кивнул и принял ваши условия…

— Да, — подтвердил я. — Потому что его императорское высочество понимает, насколько мы стеснены.

— Господа, — Баранов выпрямился в кресле, и голос у него стал твёрже. — Министерство Двора берёт на себя любые расходы. Я подчёркиваю — любые. Без обсуждения, без согласований, без бюрократии. Если вам нужно — мы обеспечим вам поставщиков, охрану, перевозку любых материалов. Прямой выход на любые государственные хранилища камней. Любые камни из казны — кроме коронационных, разумеется. Если потребуется — я лично буду караулить вашу мастерскую ночью. Только выполните своё обещание!

— Спасибо, ваше сиятельство, — улыбнулся я. — До ночного караула, надеюсь, не дойдёт.

— До чего угодно дойдёт, — отозвался Баранов со всей серьёзностью. — Этот заказ должен быть исполнен! Иначе… иначе у всех нас будут серьёзные неприятности. Поэтому уж потрудитесь создать сувенир, который удовлетворит нашего гостя.

Осипов, который всё это время молча стоял у окна, опираясь на трость, негромко произнёс:

— Ваше сиятельство, не убивайтесь вы раньше времени. Они справятся.

Ковалёв шагнул чуть ближе.

— Господа Фаберже, — сказал он деловым тоном. — Артефактная сторона его императорское величество не интересует, как я понял из вопроса императора?

— Не нужна, — кивнул отец. — Это сувенир, не артефакт.

— Тогда я, как глава Гильдии и как мастер, готов оказать вам любое содействие.

— Благодарю, Иван Петрович.

— У меня в распоряжении есть трое первоклассных камнерезов, — добавил Осипов. — Никакой магии, чистая работа по камню. Если понадобятся руки — пришлю всех троих.

Я коротко кивнул.

— Спасибо.

— Не благодарите. Сейчас Дом Фаберже сейчас работает не на себя, а на всю нашу страну. И ни один из нас не может остаться в стороне.

Я повернулся к Баранову.

— Ваше сиятельство, у меня будет просьба. Узнайте к завтрашнему утру по чароиту — что есть в наличии в Петербурге. Если можно — список с точными размерами и оттенками к завтрашнему полудню.

— Выясню, — кивнул Климов, не уточняя, зачем, и записал.

— А ещё, — добавил я, — нужны каталоги доступных российских самоцветов из казённых хранилищ и аукционов в Петербурге. На логистику времени нет, нужно поскрести по сусекам в столице. Привезите завтра на Большую Морскую. Будем смотреть.

— Будут к утру.

Отец поклонился остальным.

— Господа, мы безмерно признательны за поддержку. Но сейчас, с вашего позволения, нам нужно сутки на работу над концепцией.

— Разумеется, — кивнул Ковалёв.

Климов проводил нас до коридора. У самой двери он догнал меня и тихо сунул мне в руки лаковый футляр. Вот же балда, едва не позабыл о подарке императора!

— Александр Васильевич, прошу вас.

Я принял футляр и кивнул.

— Спасибо, Николай Севастьянович.

— Завтра в десять буду у вас с материалами. Удачи, господа.

Штиль вёл машину по Дворцовой набережной — пришлось ехать окольными путями из-за того, что Невский был перекрыт. На главной магистрали города устроили карнавальное шествие с китайскими драконами.

Солнце не просто грело, а решило хорошенько всех поджарить — прохожие с удовольствием подставляли лица под ветерок с Невы. Петербург сиял начищенными парадными фасадами. По Неве шли катера, украшенные флагами.

Несколько минут мы с отцом молчали.

— Что у нас в запасе? — наконец спросил отец, не поворачивая головы.

Я знал, о чём он. Что есть в Доме на разных стадиях готовности — материалы, заготовки, идеи, которые можно подхватить.

— Есть голубой эмалевый корпус, — отозвался я. — Гильоше, почти готов. Размером подходит для пасхального формата. Но это не то.

— Не то, — согласился отец. — Голубой не подходит. И стиль слишком уж европейский.

— Да. Ещё есть три заготовки для пасхальных яиц — Воронин их понемногу доводит. Но все три тоже ориентированы на западный мир. Не годятся.

— Значит, придётся делать что-то с нуля.

— Да. Лишь бы рук хватило. — Я начал считать, загибая пальцы. — Воронина можно поставить на серебро и сборку. Егорова — на работу с камнем. Холмского — на тонкую механику, у него хорошо получается работать с петлями и замками. Двое подмастерьев на полировку и крепление. Мама возьмёт на себя подробные эскизы. Ну и мы с тобой…

— А Лена?

Я покачал головой.

— Пусть берёт на себя текущий менеджмент по остальным заказам. С логистикой и доставкой материалов справлюсь я. Проект-то совсем небольшой.

— А Дядя Костя и «Сингулярность»?

Я невольно усмехнулся.

— «Сингулярность» подождёт пару недель. Там такой объём работ, что эти две недели погоды вообще не сделают.

Машина свернула на Большую Морскую, ворота дома открылись, и Штиль заехал во двор.

Мы с отцом, не сговариваясь, вышли без помощи телохранителя и тут же отправились в мастерскую.

В кабинете отца царил полумрак. Я распахнул шторы и приоткрыл окно, впуская хоть немного прохлады. На стене напротив окна висела белая магнитная доска, которую отец заказал лет пять назад. На ней он рисовал схемы для крупных проектов: артефактные контуры, последовательность сборки, распределение работ.

Сейчас доска была пустой.

Отец снял пиджак, повесил его на спинку кресла, ослабил галстук, а затем подошёл к шкафу, достал бутылку коньяка и плеснул себе. Я отказался.

— Думаем, Саша.

— Нам огласили два требования, — начал я. — Это должен быть сувенир из России и подарок матери императора. Из этих двух условий нужно строить концепцию.

— Что они любят? — отец отпил коньяку и прошёлся по кабинету. — Нефрит, жадеит… И ещё янтарь, особенно балтийский.

— Янтарь — хорошая идея, — отозвался я. — Но избито, как и нефрит. Все туристы тащат их на сувениры из путешествий по России.

Отец остановился у окна и обернулся ко мне.

— Тогда что?

Я улыбнулся.

— Чароит.

— Чароит? — повторил он. — Интересно.

— Единственное в мире месторождение чароита — Мурунский массив. Больше его нигде нет на всей планете. Он запрещён к вывозу в необработанном виде — Министерство природных ресурсов лет двадцать назад провело закон через Сенат, чтобы не разбазаривали. Камень немагический. Сложный для огранки, но обработке поддаётся куда лучше того же нефрита.

— И у нас есть выход на иркутскую артель Прохорова, — добавил отец. — Они работают с чароитом полвека. У них должны быть хорошие куски. Это если в Петербурге не обнаружится подходящего…

— Идеально, — сказал я. — В Поднебесной чароита нет. Это будет настоящий русский подарок.

Отец взял маркер и подошёл к доске.

Первая линия легла быстро. Контур пасхального яйца — слегка вытянутый, в классической пропорции. Казалось, у Василия уже сложилась картинка в голове.

— Поверхность — чароит, — продолжал я, диктуя. — Возможно, мозаичная закрепка нескольких отполированных секций. Цельную скорлупу вырезать будет трудно, нарежем много брака. А вот секции, допустим, три на три сантиметра, тщательно подобранные по рисунку прожилок, — это мы успеем. Соединим тонкими серебряными нитями методом пайки. Чароит сочетается именно с серебром. Золото убьёт его цвет.

Василий записал и обернулся ко мне.

— А подставка? Тоже из чароита?

— Думаю, вот сюда подойдёт нефрит. Бухтинский, тёмно-зелёный. Тёмно-зелёное основание подчеркнёт цвет сиреневого чароита на контрасте.

Отец кивнул и прорисовал на доске контур подставки.

— Обязательно нужно раскрытие. И сюрприз внутри, — сказал он.

— Раскрытие предлагаю сделать по вертикали на две половинки, — нашёлся я. — Скрытые петли по одной стороне, магнитная защёлка по другой. Никакого замка с ключом, никакой пружины. Просто чуть надавил пальцами — и яйцо раскрылось.

— Холмский справится, — кивнул отец. — Он этим увлекался прошлой зимой, делал нам пару образцов на магнитах. Получалось чисто.

— Точно. Холмского поставим на петли и защёлку.

Отец нарисовал линию разделения яйца и тонкие штрихи петель с одной стороны.

— Что предлагаешь сделать сюрпризом?

Я улыбнулся.

— Янтарь. Например, в виде подвески. Крупный кусок прозрачного балтийского янтаря в золотой оправе. Такую вещь вдовствующая императрица сможет носить отдельно как подвеску. Янтарь — тёплый камень. Вполне подходит как символ сыновьей любви.

Отец медленно кивнул.

— Можно поискать кусок с включением, — добавил я. — Например, с насекомым. Или просто красивый кусок с хорошим рисунком и оттенком.

— У Воронина, кажется, был в запасах такой кусок, — отозвался отец, не оборачиваясь от доски. — Нужно спросить.

Отец стоял у доски и быстро дорисовывал детали. На внутренней стороне крышки появилась петелька, на которой теперь висела цепочка с янтарной подвеской.

Я смотрел на доску. Концепция появлялась прямо на глазах, без лишних мук — словно лежала где-то на полках разума и терпеливо ждала своего часа.

— Чароит — камень немагический, — резюмировал отец, отступая от доски на шаг. — Такой смогут обработать камнерезы без ранга. Серебро — стандартная работа. Нефрит — небольшая подставка, но тут сложнее всего. Материал крепкий. Янтарь — проще простого. Оправа, золото, цепочка…

— Успеем, — кивнул я.

— Должны. И, возможно, даже не понадобится брать людей у Осипова…

Отец нажал кнопку интеркома на столе.

— Воронин, Егоров — зайдите ко мне, пожалуйста. Прямо сейчас.

Через две минуты в дверь постучали. Воронин зашёл первым — в рабочем фартуке, пропахшй нагретым металлом. За ним — Егоров, без фартука, но с лупой, забытой на лбу. Оба остановились в дверях.

— Василий Фридрихович, Александр Васильевич, — Воронин коротко кивнул. — Случилось что?

— Случилось, — сказал отец. — Заказ от императора Поднебесной для его матери. Срок — две недели.

Воронин беззвучно открыл рот. Егоров медленно снял лупу со лба, протёр её платком — машинально, явно не понимая, зачем — и снова надел.

— Две недели — выдавил он. — На что?

— На яйцо, — сказал я.

Воронин рухнул в кресло без приглашения. У него на лице было такое выражение, словно мы сообщили ему о начале войны.

— Господи, — произнёс он. — Александр Васильевич. Я понимаю — заказ императорский. Я понимаю — Поднебесная. Но пара недель⁈

— Это не артефакт, — спокойно перебил его отец. — Просто сувенир.

Воронин выдохнул, поднялся, подошёл к доске и долго смотрел на нашу с отцом схему.

— Так, — сказал он. — Чароит, серебряные нити, нефритовая подставка. Внутри — янтарь…

— Янтарная подвеска, — уточнил я. — С насекомым, если найдём подходящий кусок.

— У меня есть кусок, — Воронин даже не задумался. — С насекомым. Прозрачный, как слеза. Десять лет берёг.

— Отдашь? — спросил отец.

— Для такого случая — без сожалений. Если сама императрица Китая носить будет…

Егоров тем временем подошёл вплотную к доске и водил пальцем по контуру яйца.

— Чароит беру на себя, — сказал он, не оборачиваясь. — Непростой камушек, и редкий. Слишком ответственная штука, чтобы молодым отдавать.

Отец покачал головой.

— Один не успеешь.

— А я и не стану всё резать сам. Возьму Петрова и Керна на огранку базовых секций. А финальную полировку, стыки, подгонку рисунка под прожилки — это уже моё будет…

— Я возьму серебряную оснастку и сборку, — добавил Воронин. — Если Холмский пораньше отдаст замок и петли, успею всё собрать. Ну а потом уж красоту будем наводить.

— Согласен, — кивнул Василий. — Тогда, господа, за дело.

Воронин коротко кивнул и направился к двери.

— Я к себе. Жду от вас точные размеры к вечеру.

Егоров вышел следом, что-то бормоча себе под нос. Дверь за мастерами закрылась.

Я остался у доски, на которой уже родилась концепция очередного яйца, затем взял карандаш и подошёл к чертёжному столу.

На чистом листе я провёл первую линию — ось будущего яйца. Следом окружность основания, изящный изгиб корпуса…

Поехали.

Я проснулся от того, что мне в спину больно упирался край чертёжной доски.

Спал я часа четыре, не больше. И заснул прямо за рабочим столом, уронив голову на руки, а под щекой остался лист с эскизом яйца.

Я потянулся — по шее пробежал противный холодок, плечи затекли и побаливали. Откуда-то с улицы доносились знакомые звуки утреннего Петербурга: Степаныч подметал тротуар, пронеслись автомобили с сиренами, потом мимо проехала машина-поливалка.

Дверь тихо скрипнула. На пороге возникла Марья Ивановна с чашкой кофе в руках.

— Александр Васильевич, голубчик. Сварила вам кофейку, а то вы же, бедолага, так и прикорнули за работой…

Это меня растрогало. Домоправительница, кажется, наконец смирилась с тем, что её нерадивый подопечный, коим она меня считала, решил поселиться в кабинете.

— Спасибо, Марья Ивановна. Кофе сейчас — то, что нужно.

— Оладушки будут через полчаса. Вы спускайтесь в зал, я всё накрою. И, кстати, там внизу люди какие-то приехали. Вроде некий господин Климов. Они в малой гостиной, Василий Фридрихович уже спустился.

Я мгновенно выпрямился, сделал несколько щедрых глотков кофе и поднялся из-за стола.

— Что ж вы, голубушка, раньше-то не сказали! Иду.

Я пробежал мимо зеркала, притормозил, вернулся и пригладил волосы пятернёй, возвращая себе более-менее аккуратный вид. И спустился, на ходу допивая кофе.

В малой гостиной было оживлённо. Отец сидел в кресле, выбритый и собранный, словно и не было нашего вчерашнего марафона. Лена сидела по правую руку от него — уже при полном параде, с блокнотом и ручкой, готовая вести записи. Климов расположился за круглым столом, на котором лежали три тяжёлые кожаные папки, оплетённые шёлковыми шнурами.

— Доброе утро, господа, — кивнул я.

— Доброе, Александр Васильевич, — Климов посмотрел на часы. — Прошу извинить, я приехал раньше намеченного. Думал, вам важна каждая минута.

— Правильно думали.

Климов раскрыл первую папку.

— Это реестр всех добытых кусков чароита, доступных к заказу, — пояснил он. — Министерство природных ресурсов, казённые хранилища Иркутской губернии и иркутская артель Прохорова. По вашей просьбе мы составили сводный список. По итогу получилось двадцать три позиции, размер от ста граммов до трёх килограммов. Из них в Петербурге сейчас четыре куска, все остальные в Иркутске. Но мы сможем организовать срочную доставку специальным рейсом.

Я многозначительно хмыкнул. Да уж, за обе мои жизни мне ещё не приходилось сталкиваться с тем, что ради куска породы заказывают целый самолёт. Но удовольствие китайского императора, очевидно, стоило всех затрат.

Я придвинул папку поближе к нам с отцом и начал листать.

Каждая позиция сопровождалась фотографией, описанием размеров, точного веса, интенсивности оттенка по цветовой шкале. Там же указывались год добычи и номер партии. Аккуратные карточки, по которым я понял, что Минприроды занималось чароитом всерьёз. Национальное достояние, как никак.

Все четыре куска, что были в Петербурге, мне не понравились. Цвет сиренево-бледный, без той насыщенной фиолетовой ноты, какую я ждал. Прожилки невнятные. Не то.

— Давай посмотрим иркутские, — предложил отец.

Я перевернул страницу.

Первая позиция — крупный кусок аж в два с половиной килограмма, но прожилки шли поперёк рисунка рваными разрывами. Если из такого пилить секции три на три сантиметра, рисунок не ляжет. Не то.

Мы с отцом молча переглянулись, и я перешёл к следующей карточке.

Второй кусок был поменьше, восемьсот граммов. Зато цвет хороший — глубокий, переходящий в почти аметистовый, но включений золотистого минерала почти нет. Неплохо, но скучновато.

Третий кусок тянул на килограмм двести. Сиреневый с фиолетовыми разводами, прожилки шли косыми лентами через всю массу. Идеально для мозаичных секций.

Я отметил её галочкой.

Четвёртый кусок, кажется, был добыт одновременно с третьим. Девятьсот граммов, рисунок продолжал предыдущий камень почти идеально.

Мы просмотрели остальные карточки, но вскоре, не сговариваясь, вернулись к началу.

— Думаю, нужно брать третью и четвёртую, — сказал я. — Третья — основная, четвёртая — на случай брака.

— Согласен, — сказал отец. — Хороший рисунок. Выраженный, но удобный для камнереза.

Климов кивнул и записал.

— Господа, мы постараемся организовать доставку камня сегодня вечером.

— Благодарю, — кивнул отец. — Сейчас дорог каждый час.

Климов открыл вторую папку — здесь был каталог доступного нефрита.

Здесь ориентироваться было одновременно и проще, и сложнее. Бухтинское месторождение, Баргузинское, Саянское… Все три — наши, российские, но у каждого свой характер. Бухтинский нефрит — самый тёмный, плотный, почти что без светлых разводов. Я выбрал три куска, отметил один как основной — самый ровный, без трещин и пятен.

— Повезло, — сказал Климов. — Эти доставят сегодня же. Из казённого хранилища на Васильевском, везти недалеко.

— Отлично.

Теперь осталось взглянуть на янтарь, и здесь я задержался.

Эрмитажная коллекция янтаря — одна из лучших в Европе. Российская императорская семья собирала её больше двух веков, и в каталоге были вещи, при виде которых у любого ювелира начинали подгибаться колени.

Куски с инклюзивами — насекомыми, листьями, даже мелкими позвоночными. Куски разных оттенков — от прозрачного медового до тёмно-вишнёвого. Куски ископаемого янтаря с возрастом сорок миллионов лет…

На восьмой странице каталога я нашёл то, что искал.

Кусок размером с грецкий орех, прозрачный до самой сердцевины, медовый с лёгкой золотистой нотой. А в центре — насекомое. Но не муха, комар или паук. Пчела! С идеально расправленными крыльями, лапками, даже усиками — видимо, попала в живицу прямо в полёте, в один момент. Возраст экземпляра — около тридцати миллионов лет…

Я смотрел на фотографию и думал об одной вещи. Воронинский кусок с пауком, который я планировал использовать вчера, тоже был хорош. Но этот был куда лучше по смыслу.

Пчела. Труженица. Та, кто собирает мёд — и не для себя, а для всех. Подарок матери, сын которой стал императором огромной страны. Лучше символа не придумаешь.

— Вот этот, — сказал я и развернул каталог Климову.

Он взглянул, поднял брови.

— Он из основной экспозиции Эрмитажа. Александр Васильевич, его сейчас не выставляют, но он числится в постоянной коллекции. Изъять его оттуда — отдельная процедура…

— Сколько займёт?

— Дайте мне немного времени. Это не Большой букет, конечно, но сложности всё равно возникнут.

Он достал телефон. Но через десять минут и после трёх звонков было определено: эрмитажный янтарь будет доставлен сегодня к шести вечера.

— Прекрасно, — сказал я.

Климов поднялся, кивнул и направился к двери. Уже на пороге обернулся.

— Господа, — сказал он. — За эти сутки я понял одну вещь. С вами мне спокойно работать даже в условиях горящих сроков. Это большая редкость, уж поверьте моему опыту.

— Стараемся, — отозвался отец с лёгкой улыбкой.

К десяти утра вся рабочая группа собралась в кабинете отца.

Немногословный Воронин, Егоров со своей вечной лупой, Холмский — взъерошенный, с бумажным стаканчиком кофе в руке. И Лидия Павловна — в простом домашнем платье, без украшений, с тёмными кругами под глазами. Она тоже не спала ночью — но провела это время за компьютером.

На мониторе светилась трёхмерная модель.

Яйцо высотой двенадцать сантиметров, в идеальных классических пропорциях. Поверхность состояла из двадцати восьми чароитовых секций, соединённых тонкими серебряными нитями. Подставка из тёмно-зелёного нефрита была тоже классической, на трёх изящных ножках. Внутри яйца уже была предусмотрена золотая петелька, на которой висела янтарная подвеска.

Лидия Павловна показала несколько ракурсов — спереди, сбоку, сверху, в раскрытом виде. Потом покрутила модель, увеличила, сняла слой серебра, чтобы было видно несущий каркас изнутри.

— Невероятно, — выдохнул Воронин. — Лидия Павловна, как вы это успели за ночь?

— Я не спала, — улыбнулась мать и машинально потянулась к груди и дотронулась до изумрудного кулона. — Благо, мощный артефакт и литр кофе творят чудеса…

Воронин подошёл вплотную к экрану.

— Так. Серебряные нити. Какая толщина?

— Восемь десятых миллиметра, — отозвался я.

— Маловато будет, — Воронин покачал головой. — Александр Васильевич, я понимаю, что эстетика тут очень важна, но нить такой толщины будет ломаться при пайке. Нужен хотя бы миллиметр.

— Миллиметр будет отвлекать на себя внимание от камня, — возразил я. — Прожилки потеряются на фоне серебра. Восемь десятых предпочтительнее.

— Александр Васильевич…

— Девять десятых, — вмешался отец. — Компромиссный вариант. Лида, можешь поставить в программе толщину десять десятых?

Мама придвинулась ближе к монитору, и через несколько щелчков клавиш показала нам обновлённую схематичную модель.

— Сойдёт, — кивнул Воронин. — С такой толщиной уже можно работать.

Егоров тем временем считал что-то в столбик в блокноте.

— Двадцать восемь основных секций, — пробормотал он, — плюс шесть запасных на случай брака — это тридцать четыре. Из третьего куска при хорошей раскладке вытяну двадцать восемь, может, тридцать. Из четвёртого — ещё восемь-десять. Должно хватить.

— Рисунок точно состыкуется?

— Да, — отозвался мастер. — Я уже понимаю, как его резать. Сделаю разметку. С учётом подгонки рисунка, шлифовки, финальной полировки, плюс работа Петрова и Керна на черновую обработку… За семь дней управимся. Это с запасом.

Я повернулся к Холмскому.

— Николай, что у нас с замком и петлями?

Холмский поставил стаканчик кофе на стол.

— Всю ночь ломал голову… Магнитная защёлка на двух неодимовых дисках диаметром четыре миллиметра. Сила удержания — двести грамм, плавный ход на открытие. Плюс маленькое стопорящее кольцо в основании. Это как защита от случайного раскрытия, например, при тряске. Кольцо снимается одним движением, изнутри.

— А петли?

— Сделаем скрытые. Из платинового сплава с иридием — они не темнеют, не дают окалины. Толщина — две десятых миллиметра, длина — пятнадцать. Двенадцать петель на стороне. Двадцать четыре на яйцо.

— Сколько понадобится на изготовление петель?

— Три дня. У меня есть один тестовый образец — могу показать после совещания.

— Хорошо.

Ещё минут двадцать мы обсуждали мелочи — толщину серебряного каркаса, способ крепления подвески к петельке. И ещё Холмский предложил спрятать в нижней части нефритовой подставки маленький магнитный ящичек, в котором можно держать сменную цепочку или сменное звено. Я кивнул — мысль была хорошая.

К одиннадцати тридцати схема была утверждена.

Лидия Павловна закрыла ноутбук.

— Сашенька, я к себе, доделаю файлы. К двум часам всё будет готово к загрузке на станок.

— Спасибо, мама.

Нефрит и янтарь привезли первыми.

Два фургона с гербами Министерства двора въехали во двор в час дня. Я лично спустился принимать драгоценную породу. Тёмно-зелёные глыбы лежали в специальных деревянных ящиках, выложенных мягкой стружкой. Я попросил курьеров оставить ящики во дворе, под навесом, и пошёл их осматривать.

Из трёх кусков один выделялся сразу — самый тёмный, плотный, без светлых разводов и без единой видимой трещины. Я провёл по нему пальцем. Холодный, тяжёлый, гладкий. Хороший бухтинский нефрит, добытый где-то на побережье Байкала.

— Этот, — сказал я Егорову, который вышел вместе со мной. — Остальные — в запас.

— Согласен. Этот — лучший.

Егоров поднял ящик с выбранным куском и понёс в мастерскую так бережно, словно убаюкивал спящее дитя.

В шесть вечера, как и обещал, приехал Климов. В руках у него был небольшой металлический ящик размером с обувную коробку.

— Александр Васильевич, — сказал он, ставя контейнер на стол. — Принимайте ваш янтарь.

Я подошёл и открыл крышку.

Кусок древней смолы лежал на чёрном бархате под тонким стеклянным колпаком. Тот самый, только фотография не передавала всю его красоту. Прозрачный, цвета липового мёда и с пчелой внутри.

Я наклонился вплотную.

Она была идеальна. Расправленные крылья, согнутые лапки, тонкие усики, даже мелкие волоски на брюшке — всё сохранилось так, словно её залили смолой вчера. Но смола эта окаменела ровно тридцать миллионов лет назад.

— Прекрасно, — сказал я.

Климов покивал.

— Я лично подпишу акт передачи. Знали бы вы, каких трудов Баранову стоило выбить этот кусок у хранителя…

Я усмехнулся.

— Представляю. Но чего не сделаешь ради высокого гостя.

— Именно.

Я закрыл бокс и понёс в кабинет отца — в его сейф, в котором мы хранили самые ценные камни.

И, наконец, к восьми вечера прибыл чароит.

Автомобиль с гербом Министерства двора подъехал к нашему дому ровно в восемь. Мне вынесли два куска в металлических контейнерах, опечатанные пломбами Минприроды.

Мы с Егоровым вместе спустились во двор. Воронин открыл первый контейнер. Тяжёлый — килограмм двести, как и указывали в карточке.

Я заглянул внутрь.

Кусок чароита лежал на жёсткой пене, прикрытый сверху прозрачной плёнкой. Сиреневый с фиолетовыми разводами, прожилки шли плавными косыми лентами через всю массу. Цвет был даже глубже, чем я ожидал по фотографии в каталоге, — снимок немного 'съёл'насыщенность.

— Хорош, — выдохнул Егоров, забыв про лупу и наклонившись над контейнером. — Ух, хорош!

— Очень хорош, — кивнул я.

Второй кусок был поменьше, но продолжал рисунок первого почти идеально. Мы поставили их рядом и сравнили, а затем перенесли в мастерскую.

Егоров тут же расчистил большой рабочий стол, накрыл его тёмной тканью и положил оба куска под прямой свет.

— Сейчас, — сказал он. — Сейчас будет самое важное.

Раскладка распила.

Это была критическая часть работы. От того, как Егоров сейчас распланирует спилы, зависело, ляжет ли рисунок чароита на яйцо единым узором или будет смотреться лоскутным одеялом. Прожилки должны были продолжать друг друга от секции к секции, а рисунок — переходить плавно, без разрывов.

Час он стоял над камнем молча. Иногда брал тонкий карандаш и проводил на поверхности слабую черту. Потом стирал. Снова чертил. Я стоял рядом, не вмешиваясь в магию камнерезного искусства.

— Так, — наконец сказал Егоров. — Главный распил — вот здесь. Тогда центральная лента из золотистого минерала пойдёт по экватору. Это даст яйцу центральную ось рисунка. Дальше отсюда — двенадцать секций на одну половину, двенадцать на другую, плюс верхняя и нижняя по четыре. Прожилки сойдутся на полюсах…

Я кивнул. Это было правильно.

— Запасные куски — отсюда и отсюда, — продолжал Егоров, помечая карандашом. — Из четвёртого куска возьмём шесть запасных секций. Все они будут с того же горизонта жилы, рисунок не должен сбиться.

— Согласен.

— Тогда утром начну, — сказал он. — Или даже сегодня…

В дальнем углу мастерской уже гудела печь — Воронин и его подмастерье Степан плавили серебро в первой литейной форме. Тёмно-розовое тигельное жерло пыхало жаром.

Холмский в другом углу что-то паял, осыпая искорками тёмный воздух мастерской. Лена в дверях кабинета координировала по телефону очередную поставку — расходники, инструмент, флюс для пайки серебра.

Мастерская гудела, как растревоженный улей, и к одиннадцати вечера я уже перестал понимать течение времени.

Я обходил мастерскую по кругу, заглядывал к каждому, проверял, уточнял. Воронин варил третью форму подряд — пот стекал у него по виску, рубашка прилипла к спине. Холмский в наушниках паял маленький магнитный держатель. Егоров уже разогревал алмазный диск для пробного распила тренировочной секции.

В кабинете я застал Лидию Павловну. Она доделывала макет. На экране светилось наше яйцо — уже почти финальная версия. Я видел тени, отражения чароита, серебряные нити в правильной толщине. Видел даже мелкую гравировку на внутренней стороне крышки, для которой мать уже подобрала шрифт — церковнославянский, но в современной интерпретации, без излишней архаики.

— Сашенька, — она оторвалась от экрана, увидев меня. — Ты только взгляни, как красиво…

Я подошёл и посмотрел через её плечо.

Что ж, это и правда стоило всех этих бессонных ночей — прошлых и будущих. Модель выглядела изумительно. Строгая, без лишних деталей, но очень симпатичная.

— Очень красиво, мама, — сказал я тихо.

Я принёс ей чашку чая с кухни. Марья Ивановна уже всё поняла без слов и расставляла на двух подносах простой ужин. Никто сегодня не ел в столовой. Все хватали бутерброды на бегу.

— Спасибо, сынок, — улыбнулась Лидия Павловна, принимая чашку. — В этой безумной гонке я совершенно потеряла счёт времени.

Я устало улыбнулся.

— Ничего. Главное — пока успеваем. Если не будем надолго отвлекаться, всё сделаем в срок.

Женщина сделала несколько глотков и поставила чашку.

— В том и дело, Сашенька, что отвлечься придётся. Государственный приём уже завтра. И всей нашей семье нужно быть в Зимнем на балу…

К полудню следующего дня в мастерской уже стоял привычный запах нагретого металла, флюса, каменной пыли и кофе. Очень много кофе.

Я стоял рядом с Егоровым, когда он сделал распил первого куска.

Алмазный диск зашёл в массу чароита с ровным, протяжным шорохом — как нож в спелую дыню, только громче. Егоров вёл инструмент сам, не доверяя никому. Линия легла точно по разметке, кусок раскрылся — и впервые мы увидели внутреннюю фактуру нашего камня — переливы золотистого минерала, шелковистый блеск, плавные ленты прожилок.

— Лёг, — выдохнул Егоров. — Александр Васильевич, лёг как надо.

— Вижу.

В соседнем углу Воронин доделывал форму под литьё серебра. Холмский за столом под лупой собирал тестовую сборку магнитного замка — раз в пятый, наверное. И ровно в этот момент в дверь мастерской заглянула Лидия Павловна.

Платья на ней ещё не было, но халат был уже не утренний, будуарный, а нарядный — атласный, в пол, с широким поясом.

— Василий Фридрихович, Александр Васильевич, вам пора собираться!

— Лида, нужен ещё хотя бы час! — взмолился отец.

— Не обсуждается! Через полтора часа выходить, и к этому моменту вы оба должны принять человеческий облик.

Воронин взглянул на нас с отцом со смесью сочувствия и лёгкой насмешки.

— Вы бы это, Лидию Павловну не злили, господа, — сказал он, едва сдерживая улыбку. — Идите, собирайтесь. Мы здесь сами справимся.

Я покосился на мастера.

— Точно?

— Не извольте сомневаться.

Впрочем, спорить с матерью желания не было. Я знал этот её тон — тон женщины, которую ничто не остановит. Ни движущийся паровоз, ни несущийся табун лошадей.

— Идём, Саша, — коротко сказал отец, снимая фартук. — Она права. Сегодня нужно выглядеть исключительно хорошо.

Я поднялся к себе.

В спальне на вешалке лакей повесил уже заранее приготовленный фрак — чёрный, английского кроя, без излишеств. Парадная сорочка с накрахмаленными манжетами висела рядом, к ним полагались белый жилет и чёрный галстук-бабочка с лёгким шелковистым отливом.

Запонки я выбрал изумрудные, фамильные. Не артефакт, а символ преемственности поколений. На грудь фрака я прикрепил знак Грандмастера, потом выбрал часы — и больше никаких украшательств.

Забавно, но человек, который в своё время нарядил в самоцветы тысячи людей, сам предпочитал обходиться без них.

Я принял душ, побрился, переоделся. В зеркале на меня смотрел молодой человек в безупречном фраке, со спокойным, чуть усталым лицом. Ну, во всяком случае, не похож на бродягу из Гавани.

Я спустился на полпролёта вниз и едва не столкнулся с матерью.

Лидия Павловна остановилась на середине лестницы. На ней было элегантное длинное бархатное платье цвета гранатовых зёрен. Лиф с открытыми плечами, белые перчатки, как требовал бальный этикет. На груди женщины сверкало старинное рубиновое колье из семейной коллекции, но центральную подвеску она заменила на изумрудный кулон. А к шали, небрежно наброшенной на левое плечо, был приколот «Морозный папоротник».

— Сашенька, — мать придирчиво оглядела меня с ног до головы. — Выглядишь отлично. И фрак сидит идеально, а я боялась, что ты похудел… О, и запонки выбрал фамильные? Хорошо.

— Спасибо, мама. Ты тоже выглядишь изумительно.

Из своей комнаты вышла Лена. Мы с матерью одновременно обернулись за звук, и я застыл, поражённый увиденным.

Сестра всё же не послушала мать и выбрала платье цвета бледно-розового шампанского с тончайшим серебристым отливом, узкое в талии, но с длинной струящейся юбкой. И, наверное, не зря поступила по-своему. Этот цвет идеально оттенял тёмные волосы девушки и подчёркивал бледную кожу.

Образ дополняли длинные перчатки до локтя, аккуратно убранные волосы с длинной нитью старинного жемчуга в причёске, которая изящно спускалась на шею, огибала её и уходила за спину. В ушах мерцали жемчужные серёжки-капли с бриллиантами. В руке Лена держала веер из перламутровых пластин.

— Ну как? — она посмотрела на меня и задержала дыхание, ожидая ответа.

— Безупречно, — ответил я честно. — Лена, ты будешь одной из самых красивых девиц в зале.

Сестра улыбнулась — той тихой, чуть смущённой улыбкой, которую я редко у неё видел.

Внизу стоял отец. На нём был чёрный фрак безукоризненного кроя, белый жилет, чёрный галстук. Через правое плечо тянулась лента ордена Святой Анны первой степени, на груди — звезда ордена. Седеющие волосы были зачёсаны назад, борода аккуратно подстрижена.

— Ну что, — спросил он, оглядывая нас. — Готовы?

— Готовы, — ответил я за всех.

У дверей нас ждал элитный «Руссо-Балт», специально арендованный по такому случаю. Длинный, словно баржа, чёрный, с тёмно-бордовой внутренней отделкой. За рулём сидел сам Штиль в строгом тёмном костюме. Рядом с ним на пассажирском сидении сидел один из бойцов «Астрея», но в штатском.

Мы расселись, и машина бесшумно тронулась. Правда, долго насладиться поездкой не вышло — ехать было меньше пяти минут.

Дворцовая площадь была оцеплена, и пускали на неё только транспорт гостей.

По специальному разрешению от Министерства двора нас пропустили через Адмиралтейский проезд. Подъезд к парадному входу превратился в реку из автомобилей, какой я давно не видел.

«Роллс-Ройсы», «Изотта-Фраскини», «Хорьхи», «Руссо-Балты». Каждая машина — отдельное произведение искусства: лак, отполированный до зеркального блеска, начищенные хромированные детали, эмблемы родов на дверях…

Из чёрного «Майбаха» с гербом Голицыных выходил грузный князь лет шестидесяти, с густыми седыми бакенбардами, в парадном мундире генерал-губернатора. За ним — княгиня в платье цвета морской волны с длинным шлейфом, который тут же подхватила служанка.

Из тёмно-синего «Роллс-Ройса» вышел другой генерал, со звездой Святого Александра Невского, и его супруга в синем платье с длиннющим шлейфом. Из «Хорьха» — посол одной из европейских держав, в чёрном фраке с орденской лентой через плечо.

Гости стекались к парадному входу.

Я впервые за эту жизнь видел вживую столько представителей высшего света в одном месте. Сотни, если не пара тысяч… Грудь у иных гостей была увешана орденами так, что не видно сукна. У дам — разноцветные платья и накидки с метровыми шлейфами, которые они подхватывали свободной рукой при подъёме по ступеням. На головах — диадемы и тиары, да такие изысканные, что каждая из дам была похожа на царицу. Бриллианты, рубины, изумруды и сапфиры мерцали так, что ослепляли.

Наконец, и наш «Руссо-Балт» подкатил под навес. Лакей в малиновой ливрее с золотым позументом распахнул двери. Я вышел первым, подал руку Лене, потом матери. Отец вышел сам.

Я обернулся на них.

Отец был немного бледен, но держался прямо. Мать подала ему руку с царственным выражением, какое появлялось у неё, когда она знала, что на неё смотрят. Лена, как мне показалось, была слегка напугана, но старалась этого не показывать.

— Идём, как всегда, — тихо сказал я, подавая сестре руку. — Только медленнее.

Камер-юнкеры в парадной форме распахнули перед нами двойные двери, и мы вошли в Зимний как почётные гости.

И почему-то именно сейчас меня накрыл поток воспоминаний. Я хорошо помнил Зимний дворец изнутри — его парадные залы, лепнину, рисунок паркета, потолочные плафоны. Помнил по своей прежней жизни, помнил по работе с Алмазной комнатой. Но сегодня всё казалось другим.

Иорданская лестница, главная парадная лестница Зимнего, открылась перед нами белым мраморным водопадом с красным ковром. Золочёная балюстрада, плафон богами Олимпа, статуи муз в нишах. По обеим сторонам лестницы стояли лакеи в красных ливреях, неподвижные, как изваяния. Гирлянды живых цветов вились по перилам — лилии, пионы, розы, какие-то другие цветы.

На верхней площадке лестницы у малой галереи стоял главный церемониймейстер — высокий, в мундире и с массивной золотой цепью на груди. Он принимал у лакея карточки с именами новоприбывших гостей и оглашал их хорошо поставленным голосом — так, что было слышно на всю анфиладу парадных залов.

Вскоре подошёл и наш черёд.

Лакей передал церемониймейстеру нашу карточку. Тот пробежал глазами, выдержал короткую паузу — и объявил:

— Грандмастер девятого ранга Василий Фридрихович Фаберже с супругой Лидией Павловной. Его сын, Грандмастер восьмого ранга Александр Васильевич Фаберже! Госпожа Елена Васильевна Фаберже!

В первый раз в истории нашего рода имена всей семьи Фаберже прозвучали в Зимнем дворце как имена приглашённых на дворянский бал.

Мы прошли вперёд. По дороге пересекались с другими гостями — кто-то узнавал нас, и кивал, кто-то незаметно изучал. В Аванзале нас перехватила графиня Шувалова — в платье цвета старой бронзы, старинной диадеме работы самого Болина и с длинными бриллиантовыми серьгами в ушах.

— Лидия Павловна, голубушка, — она, неожиданно для матери, расцеловала её в обе щеки. — Какая красавица! А Елена Васильевна — и вовсе ангел. Василий Фридрихович, поздравляю — ваша семья сегодня украсит этот приём. Наконец-то дворянство дали красавцам, будет хоть на кого посмотреть…

— Благодарю, ваше сиятельство, — поклонился отец.

— И молодой Фаберже, — графиня заговорщически подмигнула мне. — Слышала, вы произвели впечатление на китайского императора. Если это и правда так, то вы удивили даже меня.

Я сдержанно улыбнулся.

— Слухи, очевидно, распространяются быстро.

— В Зимнем — мгновенно, — отмахнулась Шувалова. — К тому же у меня здесь много друзей. Кстати, вот один из них… Прошу прощения, я должна поприветствовать сенатора.

Она кивнула нам и отошла к другой компании, а мы двинулись дальше.

Бал должны были давать в Николаевском зале.

Огромное помещение с двойным рядом колонн, под потолком словно парили гигантские хрустальные люстры в три яруса, каждая со множеством электрических ламп, стилизованных под живой огонь. По стенам вились гирлянды из живых цветов, у дальней стены уже расселся придворный оркестр.

Дамы и кавалеры медленно расходились по периметру зала, оставляя центр свободным для торжественного выхода императорских семей.

Платья всевозможных оттенков, тиары, ордена, ленты, перчатки, веера… Запах живых цветов смешивался с тонкими ароматами духов. Гудел невнятный гул разговоров — на русском, английском, французском, в одном углу — на немецком, ещё в одном — на китайском.

Лидия Павловна тронула меня за локоть.

— Сашенька, посмотри. Подождите минутку, я хочу запомнить эту картину.

Я понял — она хотела впитать в себя этот момент. Я бы тоже хотел, если бы мне не приходилось одновременно следить за лестницей, за входными дверьми и за Леной. Судя по тому, какие взгляды на неё кидали местные офицеры, моей сестрице требовалась охрана.

Раздался двойной удар жезла церемониймейстера о паркет, и разговоры мгновенно стихли. Все повернулись к двери в дальнем конце зала.

— Его императорское величество государь Всероссийский! — раздался голос главного церемониймейстера.

Двери распахнулись.

Российский император вошёл первым — в парадном тёмно-зелёном мундире Преображенского полка, со всеми орденами и Андреевской лентой через плечо. Под руку он вёл супругу. Императрица шла в платье цвета слоновой кости с длинным шлейфом, на её голове искрилась тысячей камней алмазная диадема.

За императорской четой шли цесаревич с супругой. Молодая великая княгиня была особенно хороша в небесно-голубом платье — высокая, белокурая, статная.

Следом вышли две незамужние великие княжны-близняшки, дочери государя. Ольга — в жемчужно-белом, Татьяна — в светло-розовом. Головы обеих украшали одинаковые бриллиантовые диадемы, и если бы не платья, то девушек было почти невозможно отличить друг от друга.

За императорской семьёй проследовали остальные высокопоставленные особы и члены Дома Романовых — великие князья со своими жёнами, генерал-адъютанты в парадных мундирах, фрейлины императрицы в придворных мундирах разного цвета. Каждый цвет говорил о ранге дамы при дворе.

Когда волна поклонов прошла, церемониймейстер ударил жезлом во второй раз.

— Его императорское величество император Поднебесной! Сын Неба!

Двери на боковой стене — китайскую делегацию ввели через специальный вход — раскрылись.

Император Поднебесной вошёл в парадном облачении из жёлтого шёлка, расшитого пятипалыми драконами. За ним следовала императрица, в нежно-розовом шёлке с вышитыми пионами, в её затейливой причёске сверкали золотые шпильки. Наследник сына Неба предстал в тёмно-синем традиционном костюме с золотой вышивкой.

Сановники из китайской делегации прошли следом — в чёрных и тёмно-синих халатах, с ними шли придворные учёные в серых одеяниях. Особенно впечатляли дамы императрицы Поднебесной — их было около десяти, в шелках всех оттенков: персиковом, лазурном, бледно-зелёном, светло-сиреневом. Каждая — изящная, как изваяние, с нефритовыми украшениями и тонкими золотыми цепочками в волосах.

Императоры встали рядом на парадном помосте, обменялись короткими приветствиями через переводчиков. Я заметил Сюя — он стоял чуть позади китайской стороны, спокойный и собранный, в безупречном тёмном костюме.

Главный церемониймейстер ударил жезлом в третий раз.

— Их императорские величества объявляют бал открытым!

Оркестр заиграл традиционный полонез, и в центр зала вышла первая пара. Здесь правила диктовала дипломатия, и бал открывали китайский наследник и наша великая княжна Татьяна.

Они шли под музыку не торопясь, в особом ритме полонеза, когда танец — это парадный променад, а не танец в нашем привычном понимании. Молодой человек в строгом тёмно-синем халате, девушка в светло-розовом платье. Два таких разных мира.

За ними выстраивались другие пары. Цесаревич — с одной из китайских принцесс. Государь — с супругой императора Поднебесной. Императрица Российская — с самим императором Поднебесной.

Полонез — танец дипломатии, и расстановка пар сама по себе была политическим заявлением.

Лена тихо стояла рядом со мной, не отрывая взгляда от центра зала.

— Какая Татьяна красивая, — прошептала она. — Да и принц хорош…

Когда полонез завершился, зал взорвался аплодисментами. Императорская и китайская семьи отошли на помост, церемониймейстер сделал жест — и оркестр заиграл первый вальс.

На паркет высыпала уже добрая половина зала.

Я огляделся. И в дальнем конце зала, у одной из колонн, встретился взглядом с Аллой Самойловой.

Она стояла рядом с матерью, в светло-голубом платье с тонкой бриллиантовой диадемой в волосах. На шее — тонкое колье, в ушах — серьги-гвоздики. Она увидела меня одновременно с тем, как я увидел её. Мы обменялись короткими улыбками и безмолвными обещаниями поговорить позже.

И в этот момент к нам подошёл Денис Ушаков.

Он был в парадной форме директора Департамента — тёмно-зелёный мундир с золотыми пуговицами и шитьём по воротнику, через плечо была перекинута лента ордена Святого Владимира третьей степени. Друг выглядел похудевшим, был выбрит до синевы и в целом смотрелся хорошо.

— Василий Фридрихович. Лидия Павловна. Александр. — Он поклонился каждому. И, повернувшись к сестре: — Елена Васильевна.

— Денис, — улыбнулась Лена.

Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом — но в рамках приличия.

— Лидия Павловна, — произнёс он, поворачиваясь к матери. — Позвольте признаться. Ваша дочь сегодня — истинное украшение этого зала. Я редко бываю на балах, но даже мне видно, что головы всех мужчин в зале повёрнуты в эту сторону.

— Денис, вы преувеличиваете, — смущённо отозвалась Лена.

— Нисколько не преувеличиваю. И потому, пока вас не окружили поклонники, позволите пригласить вас на этот вальс?

Лена едва заметно покраснела.

— С удовольствием.

Денис подал ей руку, и они вышли на паркет.

Я провожал их взглядом. Денис вёл уверенно, Лена расслабилась почти сразу — я видел, как ушло напряжение из её плеч. Оба светились радостью от возможности побыть рядом, пусть и в танце.

Я перевёл взгляд и встретился глазами с Софьей Сапегой.

Княжна стояла шагах в десяти от меня, в платье цвета сирени, рядом — её дядя, князь Сапега. Софья улыбнулась мне короткой дружеской улыбкой. Я кивнул в ответ и продолжил рассматривать зал.

Сотня пар двигалась в едином ритме. Бриллианты вспыхивали на каждом повороте. Шёлк шелестел, перчатки касались плеч, музыка лилась из оркестровой ложи плотной волной.

Это и был петербургский бал в истинном своём величии. Красивое действо. Хорошо, что эту традицию сохранили.

Графиня Шувалова неожиданно появилась возле нас, словно возникла из воздуха. Удивительная прыть для дамы, разменявшей девятый десяток.

— Лидия Павловна, голубушка, — она взяла мать под локоть. — Я хочу отвлечь вас на одну минуту? Хочу обсудить приём в моём дворце на следующей неделе.

— Конечно, ваше сиятельство…

Они отошли. Я остался стоять у колонны с бокалом шампанского, которое так и не пригубил.

И в этот момент я заметил движение.

Через зал, прямо в нашу сторону, не спеша шёл немолодой мужчина. Высокий, прямой, с серебряной шевелюрой и тяжёлым подбородком. Он был в генеральском мундире, а через правое плечо тянулась, словно глубокий порез, красная лента Святого Владимира первой степени, на груди мерцала звезда. И ещё один орден, который я узнал сразу: белый крест Святого Георгия

Я узнал его сразу.

Граф Ушаков-старший. Отец Дениса. Генерал, бывший командир полка, человек, связи которого тянулись от Военного министерства до самого Зимнего дворца.

Он остановился перед отцом.

— Василий Фридрихович, — голос графа звучал низко и хрипло. — Рад видеть вас на этом вечере.

— Ваше сиятельство, это взаимно.

Граф окинул взглядом отца — спокойно, без вызова, но и без теплоты. Так смотрит человек, оценивающий собеседника по объективным признакам, не более.

— Государь и государыня в этот раз превзошли самих себя, — продолжил старший Ушаков. — Китайцы тоже впечатляют.

— Безусловно.

Кажется, светская часть закончилась. Потому что граф уставился на моего отца немигающим взглядом.

— Василий Фридрихович, не уделите ли мне четверть часа в сигарной комнате? Я хотел бы обсудить с вами одно частное дело…

Прошло уже минут двадцать, а отец с графом Ушаковым всё никак не возвращались из сигарной.

Я стоял у колонны с тем же бокалом игристого, к которому за весь вечер едва притронулся, и старался выглядеть как слегка скучающий молодой человек. Получалось, кажется, неплохо. По крайней мере, никто из проходящих мимо не задерживал на мне взгляд дольше секунды.

Внутри же у меня всё было совсем не так спокойно.

Двадцать минут — это много для простого разговора. Светская любезность укладывается в три-четыре минуты: поздоровались, обменялись пустыми фразами о погоде и приёме, разошлись. Двадцать минут в сигарной — это уже что-то серьёзное, да и граф Ушаков был не из тех, кто тратит время на болтовню ни о чём.

Я перебрал в голове все варианты, и все они сводились к одному — Денис и Лена. О чём ещё мог говорить старший Ушаков с моим отцом? Не о ювелирном деле же. И не о покупке акций аграрных компаний.

Вот только о чём именно он хотел поговорить, оставалось загадкой. И эта неизвестность ужасно меня раздражала.

Вальс тем временем закончился. Денис подвёл Лену обратно, поклонился и поцеловал ей руку.

— Благодарю за танец, Елена Васильевна. Это была честь для меня.

— Это вам спасибо, Денис, — улыбнулась Лена. Щёки у неё всё ещё горели румянцем.

И почти сразу же из толпы вынырнула княжна Софья Сапега — в платье цвета морской волны, с полуоткрытым веером в руке.

— Леночка! — пропела она. — Наконец-то я вас поймала! Прошу, идите со мной, я совершенно точно должна рассказать вам о новой модистке с Караванной…

Лена засмеялась, и девушки отошли к высокому окну в дальнем конце зала, где уже собралась стайка молодых дам. Удачно. Чем дальше Лена будет от моей мрачной физиономии, тем лучше.

Денис, оставшись со мной наедине, тут же повернулся.

— Саша, что-то случилось?

Я не стал юлить. Денис — не тот человек, которого нужно беречь от правды.

— Наши отцы сейчас разговаривают, — тихо сказал я. — В сигарной. По инициативе твоего отца.

Денис побледнел прямо на глазах — кровь отлила от слегка загорелого лица.

— Когда?

— Минут двадцать назад. Денис, — я понизил голос. — Вы с отцом разговаривали после той вашей ссоры с ружьём?

Он покачал головой.

— Нет. Только сегодня здесь, во дворце, перебросились парой дежурных фраз. И то лишь потому, что рядом стояла мать. Он не изменил решения и не смягчился, если ты об этом.

— Значит, хороших новостей ждать неоткуда, — заключил я.

Денис стиснул зубы. Я видел, как у него заходили желваки — точь-в-точь как у его отца, когда тот злился.

— Я пойду туда, — сказал он.

— Не пойдёшь.

— Саша…

— Денис, — я положил руку ему на локоть. — Подумай головой. Если ты сейчас влетишь в сигарную, твой отец воспримет это как неуместное давление. Ты сделаешь только хуже. И себе, и Лене.

Денис тяжело дышал, эмоции переполняли товарища. Но он был умным человеком — не зря же дослужился до директора Департамента в свои годы. Через несколько секунд он взял себя в руки и коротко кивнул.

— Ты прав. Чёрт, Саша, почему ты всегда прав?

— Я пригляжу за ситуацией, — сказал я. — Обещаю.

Оркестр взял короткую паузу, но вскоре заиграл новый танец, на этот раз мазурку. А Денис помрачнел ещё сильнее.

— В чём дело? — спросил я.

— Эта мазурка, — процедил он. — Я ангажировал на него графиню Ростовцеву, дочь министра торговли. Ещё до всего этого…

Я понял проблему. Отказаться от обещанного танца с дочерью министра — это не просто невежливость. Это публичное оскорбление влиятельной семьи. Подобное запомнят и непременно припомнят в будущем. А Денису, чья карьера и так была под угрозой из-за отца, ссориться с влиятельными семьями было совсем ни к чему.

— Иди, — сказал я. — Танцуй, держи лицо, весели барышню. Улыбайся так, будто у тебя в жизни всё прекрасно.

— А наши отцы?

— Если что-то пойдёт не так, я тебя найду. Иди уже, не обижай девушку!

Денис с благодарностью взглянул на меня и направился к молодой графине Ростовцевой, которая ждала его у противоположной колонны. Я видел, как он на ходу натянул дежурную светскую улыбку.

Я проводил его взглядом, потом обернулся к окну, где Лена увлечённо болтала с Софьей Сапегой. За сестру можно было не беспокоиться — княжна увлекла её беседой. В водовороте сплетен о модистках, шляпках и громких приёмах летнего сезона Лена застрянет надолго.

Значит, можно идти.

Я поставил недопитый бокал на поднос проходящего лакея и неторопливо двинулся в сторону боковой галереи, куда двадцать минут назад ушли отец и граф.

Анфилада тянулась через несколько залов.

Первый был предусмотрен зал для отдыха: мягкие диваны, пальмы в больших фарфоровых кадках, приглушённый свет. Там сидели дамы, утомлённые танцами, обмахивались веерами, негромко переговаривались и пили прохладительные напитки. Пожилая дама в лиловом дремала в кресле, прикрыв лицо веером.

Дальше был игорный зал, и там царила совсем другая атмосфера. Зелёное сукно столов, негромкий стук фишек, шелест карт, сосредоточенные лица… Сановники и офицеры играли в вист и баккару, не обращая внимания на музыку, доносившуюся из бального зала. За одним из столов сидел генерал и хмуро смотрел в карты. За другим проигрывал молодой князь — это было видно по тому, как нервно он постукивал перстнем по краю стола. Лакеи бесшумно скользили между столами с подносами.

Я прошёл дальше, не задерживаясь, и, наконец, оказался в сигарной комнате.

Обстановка была расслабляющей. Тяжёлые кожаные кресла, низкие столики, под потолком причудливо клубился синеватый дым. Пахло дорогим табаком и хорошим коньяком. На стенах висели гравюры с охотничьими сценами, в витрине у дальней стены была выставлена коллекция курительных трубок.

Я огляделся и сразу приметил тех, кого искал.

Отец и граф Ушаков расположились в углу, у самого окна. Друг напротив друга, в низких креслах, разделённые столиком, на котором стояли лишь два бокала с янтарной жидкостью. Они говорили негромко, наклонившись друг к другу. Лиц я отсюда толком не видел, но по позам было понятно: разговор шёл напряжённо. Отец сидел прямо, сдержанно. Граф скупо жестикулировал.

Подойти сейчас было бы грубостью. Меня на этот разговор не приглашали, так что пока я просто остановился у витрины с трубками и сделал вид, что разглядываю коллекцию. Оставалось ждать и осторожно наблюдать.

— Любуетесь трубками, Александр Васильевич?

Голос раздался совсем рядом, и я едва не вздрогнул.

Обернувшись, я увидел знакомое лицо. Дмитрий Сергеевич Крылов собственной персоной. Только не в сереньком невзрачном костюме особиста, а в безупречно сидящем фраке, со стаканом виски в одной руке и сигарой в другой. Его очки в тонкой металлической оправе поблёскивали в приглушённом свете ламп.

— Дмитрий Сергеевич, — я искренне удивился. — Добрый вечер. Не ожидал сегодня вас здесь увидеть.

— И тем не менее. — Он пожал мне руку. — Хороший вечер, не правда ли? Государь и государыня умеют устраивать торжественные мероприятия.

— Не то слово. Я, признаться, впервые присутствую на приёме такого масштаба.

— Заметно, — улыбнулся Крылов. — Вы держитесь хорошо, но взгляд у вас блуждает и цепляется за детали.

— Профессиональное, — отозвался я. — Ювелир должен быть внимательным к мелочам. Ваше ведомство, как я погляжу, тоже на посту.

Крылов посмотрел на меня поверх очков и ответил совершенно серьёзно:

— Именно на таких мероприятиях и стоит держать ухо востро, Александр Васильевич.

— Звучит почти зловеще.

— Работа такая. — Он отпил виски. — Но не пугайтесь, сегодня я такой же гость, как и вы. Просто стою, пью хороший виски. А наблюдение за людьми — старая привычка, от которой уже не избавиться.

Я вежливо кивнул, но про себя усомнился. Такие, как Крылов, не бывают «просто гостями». Бдительность у людей его профессии не засыпает никогда — она просто меняет вид, маскируется под праздную светскость. Я не сомневался, что за время нашего короткого разговора Крылов успел запомнить всех собравшихся, отметить, кто проигрался в карты и сколько человек вышло из зала за последние десять минут.

И, словно подтверждая мои мысли, Крылов неспешно обвёл сигарную комнату взглядом, словно осматривался. Его взгляд остановился на углу у окна, аккурат на отце и графе Ушакове.

Крылов улыбнулся — на этот раз тепло, искренне.

— А вот и мой старый товарищ, — произнёс он. — Граф Ушаков. Видите, у окна? Мы с ним вместе учились в кадетском корпусе. Потом пару лет служили в одном гвардейском полку. После пути разошлись — он остался в армии, дослужился до генерала, а я ушёл в… своё нынешнее ведомство.

Я постарался не выдать, насколько эта новость меня поразила. Крылов и Ушаков-старший — старые товарищи?

Впрочем, если подумать, ничего невероятного. В Особую канцелярию люди приходили из самых разных сфер. А боевые гвардейские офицеры с хорошей дисциплиной и связями — отличные кандидаты для подобного ведомства.

Но какое всё-таки интересное совпадение…

— Давайте, Александр Васильевич, — продолжил Крылов, — поприветствуем его сиятельство. Заодно и я с ним повидаюсь, а то нам обоим вечно некогда. Вы ведь, кажется, тоже знакомы?

— Он отец моего хорошего друга, — сказал я.

— Вот как! — Крылов приподнял брови в наигранном удивлении. Разумеется, он прекрасно знал о моём круге общения. — Тем более!

Крылов пошёл первым, лавируя между креслами. Я двинулся следом, на полшага позади.

Когда мы приблизились, граф Ушаков обернулся с явным раздражением. Но, увидев Крылова, его лицо мгновенно переменилось. Складка на лбу разгладилась, в глазах вспыхнуло узнавание, и суровое генеральское лицо осветилось искренней, почти мальчишеской радостью.

— Дим… — Он поднялся из кресла. — Дмитрий Сергеевич, чёрт тебя возьми! Ты ли это?

— Он самый, — рассмеялся Крылов.

Они крепко обнялись, похлопывая друг друга по плечам и спине. Кажется, я и правда стал свидетелем встречи старых товарищей, которые не виделись бог знает сколько.

Граф отстранился, держа Крылова за плечи и разглядывая его.

— Совсем не меняешься. Всё та же лисья улыбочка.

— А ты раздобрел, Андрей, — беззлобно поддел Крылов. — Генеральский чин явно идёт тебе на пользу.

— Ну тебя к чёрту, — отмахнулся Ушаков.

Я переглянулся с отцом. Василий смотрел на эту сцену с осторожным интересом — и, кажется, с тем же облегчением, что испытывал я. Крылов, сам того не подозревая — или, может, прекрасно понимая, — только что разрядил обстановку и отсрочил тяжёлый разговор.

Граф, наконец, отпустил Крылова, перевёл взгляд на меня и слегка нахмурился.

— А вы, Александр Васильевич, пришли вместе с Дмитрием Сергеевичем? — Он перевёл взгляд с меня на Крылова. — Вы знакомы?

— Знакомы, и весьма неплохо, — улыбнулся Крылов, опускаясь в свободное кресло. Он жестом пригласил меня сесть, и я устроился рядом. — Александр Васильевич — мой знакомый. И, более того, человек, чрезвычайно ценный для моего ведомства.

Граф Ушаков удивлённо приподнял бровь. Он явно не ожидал услышать подобное о молодом ювелире.

— Вот как, — медленно произнёс он. — Ценный для вашего ведомства? Чем же?

Крылов отпил виски, неторопливо затянулся сигарой и, выпустив тонкую струйку дыма, заговорил.

— Видишь ли, Андрей, я не могу посвящать тебя в детали — сам понимаешь, служба. Но кое-что рассказать могу, тем более что история, по большому счёту, к чести этих господ.

Он кивнул в сторону нас с отцом.

— Незадолго до визита императора Поднебесной в Алмазной комнате Зимнего дворца была обнаружена подмена. Одна из величайших реликвий императорской коллекции — я не назову её, но поверь, вещь знают во всём мире — оказалась заменена на копию. Подделку сделали мастерски. Настолько виртуозно, что её не заметили хранители музея.

Граф слушал, нахмурившись.

— И знаешь, кто заметил и забил тревогу? — Крылов сделал паузу и указал сигарой на меня. — Вот этот молодой человек. Александр Васильевич. Грандмастер в двадцать три года, между прочим.

Я скромно промолчал. Слова Крылова были приятны вдвойне — потому что были правдой.

— И что важнее всего, Андрей, — продолжал Крылов, и голос его стал серьёзнее, — Александр Васильевич не стал ни шуметь, ни искать выгоды. Он немедленно сообщил куда следует. Тихо, без огласки, понимая, чем грозит подобный скандал накануне государственного визита. Благодаря ему и его отцу мы успели раскрутить дело и вернуть реликвию на место до того, как разразилась катастрофа. Представь себе, что было бы, обнаружься подделка при императоре Поднебесной. Международный позор. А так — всё тихо, чисто, реликвия на выставке, гость доволен.

Граф Ушаков молчал, но я видел — что-то в нём менялось.

Он смотрел на отца, потом на меня — и взгляд его уже не был тем оценивающим, чуть пренебрежительным. Теперь в нём появилось другое. Уважение.

— Вот, значит, как, — медленно произнёс граф. — Я не знал этой истории.

— И не должен был, — мягко сказал Крылов. — Но раз уж зашёл разговор… Господа Фаберже показал себя не только превосходными мастерами, но и людьми, готовыми послужить Отечеству бескорыстно, не требуя ни наград, ни огласки. А таких, ты знаешь не хуже меня, в наше время днём с огнём не сыщешь.

— Знаю, — мрачно отозвался граф. — Слишком хорошо знаю.

Он повернулся к отцу и заговорил уже совсем другим тоном.

— Василий Фридрихович, признаюсь, вы открылись мне с неожиданной стороны.

— Каждый служит Отечеству, как умеет, ваше сиятельство, — спокойно ответил отец.

Граф медленно кивнул, обдумывая что-то своё. Я переглянулся с отцом и едва заметно кивнул в сторону выхода. Пора было оставить старых товарищей наедине.

Отец понял меня без слов. Он поставил почти нетронутый бокал на столик и поднялся.

— Господа, прошу простить, — сказал Василий, прикладывая два пальца к виску. — От табачного дыма у меня, к сожалению, разболелась голова. Пойду немного проветрюсь.

— Конечно, конечно, — кивнул особист. — Был рад знакомству, Василий Фридрихович. По-настоящему рад.

— Взаимно.

— Дмитрий, ты-то никуда не уходишь? — Старший Ушаков повернулся к Крылову.

— От тебя? Куда я денусь, — усмехнулся Крылов. — Посидим, вспомним молодость. Александр Васильевич, был рад повидаться. Берегите себя.

— И вам всего доброго, Дмитрий Сергеевич.

Мы с отцом раскланялись и вышли из сигарной. И, что я отметил с удовлетворением, граф Ушаков попрощался с отцом заметно теплее, чем встречал его двадцать минут назад.

Мы прошли через игорный зал, потом через зал для отдыха, но свернули в галерею и остановились у окна. Когда вокруг не осталось лишних ушей, я тихо спросил:

— О чём вы говорили, отец?

Василий помрачнел.

— Граф знает о намерениях Дениса, — негромко сказал он. — Знает, что тот хочет жениться на Лене. И он против этого брака.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Пока — по-хорошему, — продолжил Василий. — Он просил меня повлиять на ситуацию с нашей стороны. Убедить Лену не поощрять Дениса. Сделать так, чтобы Денис сам отказался от своих намерений. Говорил вежливо, но твёрдо. И, Саша… в его словах сквозила угроза. Не прямая, но ощутимая. Он не хочет, чтобы из-за «юношеского увлечения» пострадали обе семьи. Что у молодых людей вся жизнь впереди, и не стоит портить её необдуманным шагом. И что он рассчитывает на моё благоразумие как отца и главы семьи.

Я медленно кивнул. Перевёл фразы графа на нормальный язык: «Раз мой сын такой остолоп, то отступитесь вы, или я найду способ сделать вам больно».

Отец был мрачен, и я понимал, почему. Он не хотел разлучать влюблённых — видел, как счастлива Лена, видел, что Денис — порядочный человек. Но он боялся и за дочь, и за Дениса, боялся войны с человеком, чьи связи тянулись до высших кабинетов.

Я прокрутил в голове последние пятнадцать минут. Объятия старых товарищей, рассказ Крылова, перемену во взгляде графа.

— Папа, — сказал я. — Давай не будем спешить с выводами. Граф Ушаков — человек принципиальный. Жёсткий, упрямый, старой закалки. Но принципиальность — это палка о двух концах. Человек чести признаёт только одно мерило в других людях — честь. Дай ему время ещё раз всё обдумать.

Василий невесело усмехнулся.

— Думаешь, он пересмотрит своё мнение?

— Думаю, по крайней мере, задумается. Принципиального человека невозможно переубедить аргументами о выгоде, но можно заставить себя уважать. А уважение порой делает то, чего не сделают никакие деньги и связи.

— Дай-то бог, Саша. Дай-то бог.

Мы вышли в аванзал, чтобы перевести дух. Из Николаевского зала доносилась музыка — мазурка как раз заканчивалась, и я подумал, что Денис наверняка уже вёл графиню Ростовцеву обратно к её семье.

Нужно бы его найти и успокоить. Сказать, что всё не так плохо, как могло бы быть.

Я смотрел в высокое окно, за которым лежала Дворцовая площадь, и думал о нашем фамильном свойстве.

Фаберже никогда не действовали напролом. Мы артефакторы, а не воины. Мы их не таранили стены, не брали штурмом. Мы прорастали сквозь них, продолжали делать дело и добивались своего, как одуванчик упрямо прорастал сквозь трещину в асфальте. И сегодня в этой генеральской стене Ушакова, кажется, наметилась тонкая трещинка.

А трещины Фаберже использовать умели.

Вторая мазурка в бальном зале уже подходила к концу.

Первым делом я нашёл взглядом Лену. Сестра танцевала с молодым офицером-кавалергардом — высоким красавцем с безупречной выправкой и полным отсутствием интеллекта во взгляде. Лена, однако же, смеялась, щёки у неё горели, и выглядела она совершенно довольной.

Вот и хорошо. Пусть сестрица развлекается. Чем меньше она сейчас думает о том, что происходит за стенами бального зала, тем мне спокойнее.

Я отыскал глазами Дениса.

Он как раз отводил графиню Ростовцеву к её семье — кланялся, говорил какие-то положенные любезности, целовал руку. Дочь министра торговли благосклонно кивала, явно довольная танцем. Правда, сам Денис выглядел так, словно отплясал не мазурку, а отбыл каторжный срок. Едва освободившись, он почти бегом направился ко мне через зал, лавируя между гостями.

— Ну? — выдохнул он, подойдя вплотную и понизив голос. — Что было? Я чуть с ума не сошёл, пока плясал с этой Ростовцевой.

Я отвёл его к колонне, подальше от чужих ушей.

— Успокойся, ваше сиятельство, — тихо сказал я. — Ничего страшного пока не произошло.

— Пока?

И я пересказал ему, как пришёл в сигарную и застал отцов за разговором, как неожиданно рядом возник Крылов из Особой канцелярии. И, как выяснилось, что Крылов и его сиятельство граф Ушаков — старые товарищи, которые вместе учились в кадетском корпусе, пару лет служили в одном гвардейском полку.

— Подожди, — Денис нахмурился. — Крылов — друг моего отца?

— С юности. Они обнимались, как родные братья.

— Интересно, — протянул друг. — Он заходил к нам несколько раз, но я был уверен, что все визиты связаны с делами служебными… Забавно.

Немного зная старшего Ушакова, я вполне допускал, что из-за природной скрытности граф мог не афишировать истинные дружеские связи. Тем более что служба Крылова была, мягко говоря, своеобразной. Многие из подданных государя шарахались при упоминании Особой канцелярии как чёрт от ладана.

— И что Крылов? — с надеждой спросил Денис.

— А Крылов, — я чуть улыбнулся, — рассказал твоему отцу историю с «Большим букетом». В общих чертах, без деталей, но с правильными акцентами. Что подмену реликвии накануне визита заметил именно я. Что мы с отцом не стали шуметь и искать выгоды, а сразу сообщили куда следует, и благодаря этому удалось избежать международного скандала. Словом, отметил наши заслуги.

Денис замер.

— И как отец это воспринял?

— Судя по всему, чуть больше зауважал. По крайней мере, задумался. А в нынешней ситуации это уже немало.

Денис тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу.

— И что мне теперь делать?

— Ничего, — сказал я твёрдо. — Вот совсем ни-че-го. Не приходи к отцу с разговорами, не дави, не выясняй отношений. Дай ему время переварить. Принципиальный человек терпеть не может, когда на него наседают, — он тут же упрётся из чистого упрямства. А вот если оставить его наедине с новой мыслью, он сам её обдумает и, может быть, придёт к нужному выводу.

— Это пытка, — мрачно сказал Денис.

— Это тактика. — Я похлопал его по плечу. — И ещё. Как только у нас спадёт горячка с императорским заказом, вернёмся к кулону и бумагам на вывоз. Кольцо для Лены мы сделаем в любом случае, что бы ни решил твой отец. Я тебе обещал — значит, сделаю.

Денис чуть расслабился. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на спокойствие.

— Спасибо, Саша.

— Сочтёмся. Иди, выпей чего-нибудь покрепче лимонада. И верни физиономии нормальное выражение, а то на тебя уже оглядываются.

Денис кивнул, расправил плечи и попытался придать лицу выражение беспечной светской скуки. Получилось так себе, но хоть кровь к щекам прилила.

— Саша, — сказал он, помедлив. — Я ведь даже не из-за наследства за неё держусь. Деньги — дело наживное. Я карьеру сам сделал, и дальше сделаю. Просто… я без неё не вижу смысла. Ни в чём. Понимаешь?

— Понимаю, — отозвался я.

Я ведь и правда понимал. Лену было за что любить — я знал это лучше всех на свете, потому что наблюдал за ней каждый день. Как она тянула на себе весь учёт фирмы, как играла Баха по вечерам, как тайком зачитывалась любовными романами, которые стыдливо прятала от матери… Денис разглядел в ней всё это — и полюбил не удачную партию, не выгодный союз, а живую женщину.

— Иди, — повторил я мягче. — И не нервничай. Всё решится.

Денис ушёл к буфетной стойке, а я остался у колонны, обвёл взглядом зал… И встретился глазами с Аллой Самойловой.

Она по-прежнему стояла у дальней колонны, рядом с матерью. Увидев, что я смотрю на неё, она чуть улыбнулась — и тут же опустила взгляд, как предписывали приличия.

Я принял решение мгновенно.

Сегодня — можно. Сегодня я не простой ювелир, заглядывающийся на графскую дочь. Сегодня я — Грандмастер восьмого ранга, дворянин, сын кавалера ордена Святой Анны, человек, чьё имя нынче произносят при дворе.

Я одёрнул фрак и направился к ним.

Графиня Самойлова заметила моё приближение издалека — и я увидел, как она чуть поджала губы. Статная дама лет сорока пяти, с прямой спиной и холодными глазами, она всё ещё смотрела на меня свысока. Рядом стоял граф Самойлов — подтянутый и добродушный с виду мужчина, который, в отличие от супруги, разглядывал меня скорее с любопытством.

Я остановился на положенном расстоянии и поклонился — безупречно, ровно так, насколько диктовал этикет.

— Ваше сиятельство. — Я выпрямился. — Прошу простить мою дерзость и оказать мне честь. Позволите ли вы мне пригласить Аллу Михайловну на ближайший вальс?

Повисла короткая пауза.

Я видел, как графиня едва заметно напряглась. Ей всё ещё до смерти хотелось отказать — это читалось в каждой чёрточке её лица. Но отказать Грандмастеру-дворянину прилюдно, на глазах у всего зала, в присутствии обоих императоров — не комильфо. Об этом тут же зашептались бы по всем углам, и недоумённые взгляды обратились бы не на меня, а на неё. Этикет сковывал графиню по рукам и ногам, и она это прекрасно понимала.

Но ответить ей не дал супруг.

— Отчего же нет, — благодушно произнёс граф. — Алла, дитя моё, потанцуй с Александром Васильевичем.

Графиня бросила на мужа быстрый взгляд, но смолчала. Алла поднялась, едва скрывая радость, и подала мне руку в длинной перчатке.

— С удовольствием, — тихо сказала она.

Я увёл её на паркет. Оркестр заиграл вальс.

Я положил руку Алле на талию, она — мне на плечо, и мы закружились. Тело помнило движения, и вести Аллу было легко: она была девушкой лёгкой, гибкой, с прекрасным чувством ритма.

— Давно не виделись, — сказала она вполголоса, глядя на меня снизу вверх.

— Непозволительно давно, — согласился я.

Последние недели мы почти не общались — только переписка, изредка короткие звонки, да я порой заглядывал в её блог в сети, чтобы хоть так знать, чем она живёт. Не то чтобы я гордился этой привычкой, но что было, то было.

— Как ты живёшь? — спросил я. — Рассказывай. Только честно, без светских формул.

Алла чуть улыбнулась.

— Скучно, Саша. Занятия — французский, музыка, рисование. Выезды с матушкой по визитам. Благотворительный комитет при Смольном, куда меня записали для приличия. Балы вроде этого… — Она вздохнула. — Золотая клетка. Красивая, удобная, но клетка.

— А что Майдель? — осторожно спросил я.

— С бароном всё кончено, ты же знаешь. — Она чуть нахмурилась. — Шувалова добилась своего, Эд теперь ухаживает за Настенькой. И слава богу. Я бы зачахла за этим человеком, а эти двое, кажется, вполне увлечены друг другом…

— Это я помню. Я о другом — не сватают ли тебе кого нового?

— Пока нет. — Она помолчала. — Матушка приглядывается, конечно. Но отец сказал, что торопиться не будет. После Майделя он стал осторожнее.

Мы сделали круг по залу. Мимо проплывали другие пары — шёлк, бриллианты, мундиры, эполеты. Где-то у оркестровой ложи кружилась великая княжна Татьяна, ещё дальше — Лена с другим кавалергардом. На мгновение я поймал взгляд сестры, она мне подмигнула. Я едва заметно кивнул в ответ и снова повернулся к Алле.

— А ты изменилась, — сказал я, разглядывая её. — Словно повзрослела.

— Это плохо?

— Это тебе очень идёт.

Раньше в Алле было больше девичьего — порывистости, румянца, нетерпения. Теперь появилось больше сдержанности и спокойствия.

— Я скучаю по тебе, — вдруг сказала Алла, понизив голос почти до шёпота. — По-настоящему. Не по переписке, не по звонкам. По тебе.

Я посмотрел ей в глаза, и в них не было кокетства — только усталость и надежда.

— И я, — сказал я тихо.

— Но знаешь… — Она чуть оживилась. — Есть и хорошие новости. Родители стали говорить о вашей семье иначе. Чуть мягче. После того как разнеслось, что сам китайский император восхитился работами Фаберже и даже отблагодарил вас подарком, матушка перестала так громко фыркать при упоминании вашего имени. А отец вчера за ужином упоминал вас в хорошем свете… Так что надежда есть.

Я едва заметно усмехнулся. Что ж, климат потихоньку менялся — именно на это я и рассчитывал. Главное — не делать ничего резко. Старая аристократия меняет мнение медленно.

— Алла, — сказал я. — Я попрошу тебя об одном — подожди немного. Если всё пойдёт так, как я задумал, то через несколько недель многое изменится. Пока не могу рассказать подробностей, но я работаю над тем, чтобы у нас с тобой появилась возможность быть вместе официально.

Она внимательно взглянула на меня и, кажется, поверила — в её взгляде мелькнула надежда.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я умею ждать, Саша. Этому таких, как я, учат лучше всего.

Вальс подходил к концу. Я сделал последний оборот, поклонился и поднёс её руку к губам под бдительным взглядом графини, наблюдавшей за нами издалека.

— Благодарю за танец, Алла Александровна.

— Это вам спасибо, Александр Васильевич, — ответила она громко, как положено. И добавила одними губами, чуть слышно: — Не заставляй меня ждать слишком долго.

Я проводил её к семье, ещё раз поклонился графу и графине и отошёл. Спиной я чувствовал два взгляда: тёплый — Аллы и ледяной — её матери.

Ничего, лёд тоже тает. И вполне вероятно, что скоро мне удастся его растопить.

Утро после бала наступило слишком быстро и слишком жестоко.

Вся семья отсыпалась урывками — домой мы вернулись под утро, и я, кажется, проспал часа три. Но валяться в постели было некогда. Я встал, выпил залпом кофе, который Марья Ивановна оставила в термосе, и спустился в мастерскую.

Контраст был почти комичным. Вчера — паркет Зимнего, хрусталь люстр, шёлк платьев, шампанское и аромат живых цветов. Сегодня — приглушённый свет, запах нагретого металла и флюса, мелкая сиреневая пыль чароита, осевшая на всех поверхностях, и крепкий чёрный кофе в щербатых кружках.

И мне, честно говоря, второе нравилось куда больше.

Егоров уже работал. Он сидел у станка, склонившись над зажатым в тисках куском чароита, и вёл по нему тонкий алмазный диск. Шла вода для охлаждения, диск пел высоким ровным звуком, из-под него тянулась струйка сиреневатой взвеси. Егоров резал одну из ключевых секций — медленно, не отрывая глаз от линии разметки.

— Доброе утро, — сказал я.

— А, Александр Васильевич, — он даже не поднял головы. — Уже на ногах? Думал, после бала-то отоспитесь.

— Некогда отсыпаться. Как дела?

— Идут. — Он остановил диск, снял секцию из тисков, протёр её влажной тряпкой и поднёс к лампе. — Вот, гляньте.

Я взял секцию. Три на три сантиметра, тонкая, отшлифованная с одной стороны. И под лампой чароит ожил: глубокий сиреневый цвет с фиолетовыми разводами, а по нему — золотистые прожилки с тем самым шелковистым переливом, который у этого камня бывает и больше нет ни у одного минерала на свете. Я качнул секцию под лучом — и блеск потёк по всей поверхности камня.

— Красота, — сказал я.

— То-то и оно, — довольно буркнул Егоров. — Камень — зверь. Капризный, норовит расколоться, пыль ядовитая — без маски не сядешь. Зато гляньте, какой выходит. Первая секция чистая, без сколов. Петров с Керном вон тоже режут, я им черновую отдал.

— Сколько сможем вырезать в день?

— Если по уму действовать, пять-шесть секций. Если торопиться, как сейчас, — семь, может, восемь. — Он положил секцию на бархат рядом с разметочной схемой. — Но больше восьми никак нельзя. Рука тоже устаёт и начинает пороть брак.

— Значит, шесть — предел, — кивнул я. — Качество важнее скорости. Даже сейчас.

В дальнем углу двое учеников Егорова сосредоточенно пилили заготовки. У стены орудовал Воронин — варил серебро для каркаса, пот тёк по виску, рубашка прилипла к спине. Печь дышала жаром.

В углу за компьютерным столом сидела Лидия Павловна. Она тоже спала совсем немного, но уже выгружала финальный трёхмерный макет на фрезерный станок — пошла черновая обработка серебряного каркаса. На экране медленно крутилась модель нашего яйца.

— Сашенька, — она обернулась. — Каркас пошёл в работу. К вечеру будет черновая отливка.

— Отлично, мама.

И тут ко мне подошёл Холмский — взъерошенный, тоже явно не спавший всю ночь, но с лихорадочно горящими глазами.

— Александр Васильевич! Смотрите.

Он разжал ладонь. На ней лежали две половинки маленького механизма магнитной защёлки. Холмский соединил их и потянул — и половинки мягко разошлись. Потом свёл — и они сомкнулись плавно, даже без щелчка. Идеально.

— Работает! — сказал он с гордостью. — И стопорящее кольцо тоже готово. Яйцо не раскроется, даже если уронить.

— Ты уж не роняй, пожалуйста, — предостерёг я. — Чароит — камень довольно хрупкий. Но ты молодец, Николай. Отличная работа!

Холмский просиял, обрадованный маленькой победой. Но именно из таких маленьких побед и складывались большие.

А около полудня в мастерскую заглянула Лена.

В отличие от меня, она выглядела свежо: словно даже выспалась, привела себя в порядок, оделась по-деловому — серый костюм, волосы убраны. В руках она держала кружку кофе и планшет.

— Доброе утро, трудоголики, — сказала она. — Дополнительный флюс и алмазные диски будут сегодня к двум часам.

— Спасибо, Лена. Ты незаменима.

Она кивнула, отпила кофе — и вдруг прищурилась, глядя на меня поверх кружки.

Я знал этот взгляд. Так Лена смотрела, когда чуяла неладное. У сестры был такой же нюх на чужие тайны, как у Дяди Кости — на ценный антиквариат.

— Саша, — сказала она. — А скажи-ка мне вот что…

— Да, сестрица?

— Что это у вас там за шушуканья с Денисом?

Я постарался сохранить непроницаемое лицо.

— В каком смысле?

— В прямом! Вчера на балу он был сам не свой. То мрачнее тучи, то дёрганый, бегал куда-то постоянно… Да и ты весь вечер тоже то и дело исчезал. — Она поставила кружку. — Вы оба явно что-то скрываете, и я хочу знать, в чём дело.

Чёрт. Почувствовала. Ну разумеется, почувствовала. Я постарался придать голосу самый нейтральный тон:

— Это всё дела Департамента. У Дениса там нервотрёпка с проверками, он переживает. Я ему помогаю советами по нашей части — артефактный учёт, экспертизы, реестр.

Лена смотрела на меня ещё несколько секунд, и по её лицу было понятно — сестра не поверила ни единому моему слову. Слишком уж она была умна, чтобы купиться на такую вялую отговорку.

Но фактов у неё не было. А давить без фактов Лена не любила.

— Угу, — протянула она наконец. — Дела Департамента. Ну да, конечно.

— Именно.

— Саша. — Она прищурилась ещё сильнее. — Если выяснится, что ты от меня что-то скрываешь, я тебе это припомню. И буду долго припоминать…

— Учту, — кивнул я с самым честным видом.

Лена ещё раз окинула меня подозрительным взглядом, забрала кружку и вышла.

Я выдохнул.

Господи, как же тяжело хранить сразу столько тайн…

Следующие четыре дня слились в один сплошной поток, в котором перестали существовать понятия утра, вечера и ночи. Осталась только работа.

Свет в мастерской не гас даже ночью. Когда я засыпал на пару часов в кресле кабинета, кто-то продолжал работать; когда просыпался — менялись лица, но помещения всё так же были наполнены тихим шумом. Кофе варили вёдрами. Степаныч, обычно ворчавший на любой беспорядок, молча подметал чароитовую пыль по три раза на дню и больше не спорил с радио — выключил его совсем, чтобы не мешать.

Зато к исходу четвёртого дня Егоров вырезал шестнадцать секций из необходимых двадцати восьми. Мастер сидел у станка по двенадцать часов кряду, прерываясь только на еду и короткий сон, и резал, резал, резал — медленно, осторожно, зная цену каждому миллиметру. Петров и Керн под его руководством готовили черновые заготовки, а финальную полировку и подгонку старый мастер не доверял никому.

Воронин успел собрать нижнюю половину серебряного каркаса — ажурную сферическую основу, на которую предстояло посадить чароитовые секции. Это была невероятно тонкая работа, ведь каждая ячейка под секцию должна была сесть с точностью до десятых долей миллиметра.

Нефритовую подставку обтачивал отдельный мастер — Гаврилов, которого мы взяли ещё для конкурса как лучшего по нефриту. Тёмно-зелёный бухтинский камень поддавался медленно, неохотно — нефрит вообще один из самых вязких камней, его не расколешь, а только сточишь. Но дело потихоньку шло.

Я почти не спал. Координировал, проверял, сам брался за тонкую работу там, где требовалась рука Грандмастера, сменяя отца. Голова гудела, в глазах то и дело появлялась резь от напряжения, но странным образом мне было хорошо. Я был занят настоящим делом и с каждым днём видел прогресс.

А ещё в этом аврале появился свой особый герой — Марья Ивановна.

Домоправительница со свойственной ей непримиримостью объявила голоду войну. Она обходила мастерскую с подносами по четыре раза в день и не принимала отказов ни от кого, невзирая на ранги и заслуги.

— Господа! — наступала она на мастеров. — Работу отложили, руки помыли, рты открыли! Не для того я полдня у плиты стояла, чтоб вы тут с голоду падали над своим серебром!

— Марья Ивановна, да заняты мы…

— Заняты они! Кулебяку ешьте, я сказала. Остынет — заставлю доедать холодной.

Воронин, ворча, ел кулебяку прямо за верстаком, не отрываясь от каркаса. Егоров жевал одной рукой, второй держа лупу. Холмский умудрялся есть, не снимая наушников, из которых лился тяжёлый рок. Гаврилов прятался за станком, но и ему не было суждено избежать кулебяки.

Один раз я попытался отказаться сам — мол, не голоден, потом поем. Марья Ивановна посмотрела на меня так, что я мгновенно вспомнил все случаи из детства Александра, когда эта женщина решала, что ребёнок недоедает.

— Александр Васильевич, — произнесла она одновременно зловеще и ласково, — вы у нас, конечно, Грандмастер и большой человек. Но если вы сейчас не съедите тарелку щей, я пожалуюсь Лидии Павловне! И уж тогда не обессудьте…

Что ж, угроза была серьёзной. И я ел щи.

На пятый день нарисовалась финишная прямая по чароиту.

Егоров доделывал последние секции, и я старался лишний раз не стоять у него над душой. Но на исходе дня он подозвал меня сам, и голос у него был напряжённый.

— Александр Васильевич. Подойдите-ка, пожалуйста. Кажется, у нас беда.

Я подошёл и взглянул на рабочий стол мастера.

Перед нами лежали уже двадцать шесть готовых секций, разложенных по схеме — так, как они должны были встать в серебряный каркас яйца. Картина складывалась изумительная: золотистые ленты прожилок перетекали из секции в секцию, рисунок шёл единым потоком, без разрывов. Кроме одного места.

— Вот, — Егоров указал пинцетом на предпоследнюю секцию. — Двадцать седьмую только-только дорезал. И прожилка пошла не туда.

Я наклонился и сразу увидел проблему.

Золотистая лента, которая должна была плавно продолжить рисунок соседних секций, на этой уходила чуть в сторону. Если поставить секцию как есть, на стыке образуется разрыв. Маленький, едва заметный… Но я-то видел. И император, явно внимательный к деталям, тоже увидит. А такие вещи на изделии для матери императора недопустимы.

— Две я уже забраковал, — продолжал Егоров мрачно. — Одну со сколом, одну — потому что рисунок не дотянул. Заменил из четвёртого куска. А для этой замены нет. Четвёртый кусок весь ушёл. Осталась совсем мелочь, на полную секцию не хватит.

— Переточить можно?

— Можно… — Егоров с сомнением покачал головой. — Но секция уже и так тонкая, на пределе держится. Если сниму ещё слой, расколется к чёртовой матери. И тогда у нас вообще окажется дыра, которую и закрывать-то нечем…

Я молчал, прикидывая варианты. Взять новую заготовку неоткуда — материала оказалось впритык. Если перетачивать, рискуем совсем потерять секцию. Оставить как есть тоже нельзя — испортить весь узор.

Но был и третий путь.

— А если, не точить, а попробовать развернуть? — предположил я. — Посадить секцию под другим углом. Вот так, например?

— Я тоже уже думал об этом. — Егоров взял секцию пинцетом и повернул под лампой. — Если развернуть градусов на двенадцать против часовой… Лента почти сойдётся. Но почти. Останется крошечный уступ на верхней кромке, вот тут.

— А его можно убрать дополировкой?

— Можно. — Егоров прищурился. — Но это тоже работа на грани самоубийства. Максимум можно снять полмиллиметра с кромки, не больше, иначе нарушу посадку. Непростая задача, особенно с чароитом…

— У вас руки, как у нейрохирурга, — напомнил я с улыбкой. — Помните, как лет пять назад вы тот кианит обточили, для драгоценной мозаики графа Толстого? Он ведь тоже чуть не раскрошился…

Тогда его сиятельство пожелал иметь художественное панно, полностью выполненное из самоцветов. Непростой артефакт, и трудозатрат масса. Но благодаря мастерству Егорова справились.

— Было дело, — отозвался Егоров. — Но тут другая задачка. И поди пойми, какая легче…

Но я видел — несмотря на сомнения, он уже решился. Старый мастер не любил отступать перед сложностями, которые подкидывали ему камни.

Он зажал секцию в специальном держателе, придвинул лампу, надел увеличительные линзы и взялся за тончайший полировальный инструмент. В мастерской стало тихо. Воронин оторвался от серебряного каркаса, и даже Холмский снял свои вечные наушники. Все понимали: сейчас решится, будет узор единым или развалится на лоскуты.

Егоров работал молча. Снимал по микрону, многократно перепроверял и даже, казалось, дышал через раз. Впрочем, все мы затаили дыхание и старались лишний раз не шевелиться.

Но руки у Егорова не дрожали — он умел собираться в нужный момент. В такие минуты в нём просыпался не пожилой ворчун, а виртуоз, каких во всём мире единицы.

Один раз он замер, отнял инструмент, долго смотрел на секцию через лупу. Мне показалось, что-то пошло не так. Но Егоров чуть качнул головой, поправил угол и продолжил. Ещё минута. Ещё…

Наконец, он отложил инструмент, протёр секцию мягкой тряпкой и приложил её к соседним.

Прожилки сошлись. Теперь лента золотистого минерала перетекла из секции в секцию плавно, без разрыва. Узор стал единым.

Егоров откинулся на спинку стула, снял линзы и шумно выдохнул.

— Уф… Чуть не запорол. Старею, Александр Васильевич…

— Бросьте, — отмахнулся я. — Вы только что спасли проект.

Работу с янтарной подвеской я взял на себя.

Это был сюрприз внутри яйца, его сердце, и я не хотел доверять эту работу никому. Так что я уединился за своим верстаком в углу, отгородился от общего шума и взялся за дело.

Окаменелый кусок смолы лежал передо мной на чёрном бархате — крупный, размером с грецкий орех, прозрачный, медовый, с золотистой искрой. И внутри — пчела, застывшая в вечном полёте.

Оправлять такой янтарь глухим кастом было бы преступлением. Свет должен проходить сквозь смолу насквозь, чтобы пчела была видна со всех сторон, чтобы она словно парила в капле застывшего солнца. Поэтому я сделал лёгкую ажурную оправу — тонкие золотые лапки, которые удерживали камень за самые края, почти не касаясь его поверхности. Минимум металла, максимум света.

Работа была тонкая и медитативная. Я согнул крапаны, подогнал их под форму камня, отполировал. Потом взялся за цепочку.

Тридцать миллионов лет назад эта пчела летела куда-то по своим пчелиным делам. Может, к цветку, может, обратно в улей. И попала в каплю смолы, стекавшую по стволу древнего дерева. Один миг — и полёт оборвался. Но не исчез. Смола затвердела, окаменела, пролежала в земле дольше, чем существуют все династии мира, вместе взятые, — и сохранила этот миг неприкосновенным. Расправленные крылья, согнутые лапки. Труженица, застывшая в вечности.

Хорошая вещь — это всегда история, а не просто материал. Можно вставить в оправу самый дорогой бриллиант, и он останется холодным камнем, если за ним нет смысла. А можно взять кусок древней смолы с букашкой внутри — и вложить в него столько идей, что у человека защемит в груди.

Я повидал на своём долгом веку — точнее, на двух — немало драгоценностей. Камни в сотни карат, короны, диадемы, вещи, за которые шли настоящие войны. И давно понял простую истину: ценность изделия измеряется не каратами. Она измеряется тем, что человек чувствует, держа его в руках. Корона может оставить равнодушным, а простое колечко — заставить плакать, если в нём заключена память.

Я закончил оправу, повесил подвеску на цепочку и поднял к лампе. Пчела засветилась изнутри тёплым медовым огнём. Я повернул камень — и крылышки будто дрогнули, готовые взлететь.

Гравировкой занялась Лидия Павловна вместе с мастером-гравёром, стариком по фамилии Луцкий.

На внутренней стороне золотого ободка крышки они выводили русскую надпись — церковнославянским шрифтом, но в современной, читаемой интерпретации, без чрезмерной архаики. «Здравия и долгих лет». Луцкий работал неспеша, и каждая буква ложилась чисто.

А под вечер приехал переводчик Сюй.

Я вызвал его лично — выверить китайский вариант, чтобы потом продублировать русское благопожелание иероглифами. Переводчик вошёл в мастерскую в своём неизменном тёмном костюме, поздоровался со всеми и сразу подошёл к рабочему столу, на котором лежало почти собранное яйцо.

И тут его обычная сдержанность куда-то испарилась.

Сюй склонился над яйцом, долго рассматривал чароитовые секции, серебряные нити, нефритовую подставку. Потом я показал ему янтарную подвеску с пчелой. Он взял её в руки бережно, как священную реликвию, и несколько секунд молчал.

— Александр Васильевич, — наконец произнёс он тихо. — Вы понимаете, что вы сделали?

— Надеюсь, что да, — отозвался я. — Подарок для главной женщины Поднебесной.

— В Поднебесной почитание родителей — сяо — одна из высших добродетелей. Выше воинской доблести, выше учёности. Сын, который чтит мать, чтит само Небо. И вот вы, русские мастера, не зная всех тонкостей нашей культуры, сделали вещь, которая попадает в самую её сердцевину. Подарок матери. Пчела-труженица в янтаре — символ матери, которая трудилась ради детей. А сам янтарь символизирует долголетие и тепло… — Он помолчал. — Уверен, император будет тронут до глубины души.

Он взялся за китайский текст. И сразу предупредил, что дословный перевод тут не годится.

— «Здравия и долгих лет» по-русски звучит как пожелание, — объяснил он. — Но если я переведу это слово в слово иероглифами, получится сухо и неуклюже. В Поднебесной благопожелания долголетия — это целое искусство. Позвольте, я подберу то, что прозвучит для китайского уха так же тепло, как ваша фраза звучит для русского.

Он взял кисть, тушь и на пробном листе вывел несколько красивых иероглифов.

— Вот, — сказал он. — Здесь — пожелание долгих лет, как у священной горы, и здоровья, как у вечнозелёной сосны. Сосна и журавль в нашей культуре — символы долголетия, я учёл это в написании. А гора — символ незыблемости.

— Расскажите про журавля, — попросил я. — Чтобы я понимал, что мы вкладываем.

Сюй чуть улыбнулся — ему явно понравилось, что я спросил.

— Журавль в Поднебесной — птица бессмертных. Считается, что журавли живут тысячу лет и носят на спинах небожителей. Изображение журавля под сосной — это пожелание долголетия, которое у нас дарят старшим. А ещё есть поверье: когда журавль стареет, он не дряхлеет, а становится мудрее и легче, ближе к небу. — Он помолчал. — Для пожилой женщины, матери правителя, это лучшее из пожеланий. Не «живи долго» в смысле «тяни как можно дольше», а «обретай мудрость».

Я кивнул. Мне это было близко. Я и сам, в некотором роде, старел уже второй раз — и точно знал, что годы могут не отнимать, а прибавлять, если правильно к ним относиться.

— Покажите черновик Лидии Павловне, — попросил я.

Сюй показал черновик матери. Она, хоть и не читала по-китайски, оценила красоту начертания — каллиграфия Сюя была безупречна. Плавные линии казались почти живыми.

— Изумительно, господин Сюй. Мы в точности повторим начертание в гравировке.

Финальная сборка началась вечером шестого дня, за день до расчётного времени сдачи проекта.

Вся команда собралась в главном зале мастерской. Усталые, с тёмными кругами под глазами, небритые, кое-кто в несвежих рубашках.

Холмский приладил скрытые платиновые петли и магнитный замок. Проверил раскрытие на пустом каркасе: половинки разошлись плавно, без щелчка, сошлись так же мягко.

Воронин начал монтировать чароитовые секции на серебряный каркас. Это была самая ответственная и долгая часть: каждую секцию нужно было посадить в свою ячейку и закрепить серебряными нитями, не сдвинув соседние и сохранив единство рисунка. Воронин работал медленно, по секции за раз, сверяясь со схемой Егорова. Сам Егоров стоял рядом и контролировал, чтобы прожилки сходились.

Секция за секцией, так прошло несколько часов. Нижняя половина, верхняя, полюсные секции. Спасённая двадцать седьмая встала точно — рисунок сошёлся, как и обещал Егоров.

Потом мастера прикрепили нефритовую подставку на трёх изящных ножках, контрастирующую с сиреневым чароитом ровно так, как мы задумывали. И, наконец, на золотую петельку внутри крышки повесили янтарную подвеску с пчелой.

И вот готовое яйцо лежало перед нами. Я первым взял его в руки, и в мастерской стало совсем тихо.

В собранном виде оно оказалось немного тяжелее, чем мне представлялось. Сперва холодное, оно начало постепенно теплеть от моих ладоней. Я мягко надавил пальцами в нужных точках, где Холмский спрятал механизм, и яйцо раскрылось.

Плавно и бесшумно две половинки разошлись на сто двадцать градусов — точно, как было задумано в чертежах. Сиреневая чароитовая скорлупа раскрылась, как бутон, и на фоне этой лиловой скорлупы на тонкой золотой цепочке парила застывшая в янтаре пчела.

Воронин крякнул что-то нечленораздельно-одобрительное. Егоров снял лупу и просто смотрел — долго, молча, как смотрят на дело своих рук, в которое вложили все силы. Холмский замер с открытым ртом. Гаврилов, обтачивавший подставку, тихо перекрестился.

Оно было прекрасно.

Не музейный шедевр на века — мы и не обещали шедевра. Но тёплая, живая вещь со смыслом, в которой не было ни одной фальшивой ноты. Вещь, в которую честно вложили неделю бессонных ночей, мастерство нескольких поколений и кусочек души.

Я закрыл яйцо — так же плавно, поставил на нефритовую подставку и достал телефон.

Климов снял трубку на втором гудке.

— Александр Васильевич?

— Николай Севастьянович. Подарок для матери его императорского величества готов.

На том конце повисла короткая пауза — я почти физически почувствовал, как помощник министра выдохнул с облегчением.

— Готово? — переспросил он. — Полностью?

— Полностью. Собрано, проверено, работает. Можете докладывать его сиятельству.

— Слава богу, — тихо сказал Климов. — Александр Васильевич, вы не представляете, как… Впрочем, неважно. Передача состоится завтра! Это будет отдельная церемония, перед самым отъездом делегации. Я пришлю время и протокол в течение часа.

— Будем готовы.

— Спасибо, Александр Васильевич. Будем на связи.

Я убрал телефон и обвёл взглядом измученные, но счастливые лица мастеров, чароитовую пыль на всех поверхностях, остывший кофе, пустые подносы…

Мы успели. Всё это было не зря. Впрочем, иначе и быть не могло.

— Господа, — сказал я. — На сегодня всё. По домам, спать. Кто уже не может ехать из-за разведённых мостов, оставайтесь у нас. Разместим вас в гостевых комнатах. А завтра поедем передавать яйцо в Зимний.

Мастера начали медленно расходиться, переговариваясь вполголоса и ещё находясь под впечатлением. Я остался один у стола, глядя на сиреневое яйцо с нефритовой подставкой.

Завтра всё решится. Завтра это яйцо будет держать в руках человек, чьё одобрение определит будущее нашего Дома на годы вперёд.

А пока бы выспаться. Хоть раз за неделю по-человечески, в кровати, а не в кресле.

Хотя, зная себя, я понимал: до утра я ещё раз десять спущусь проверить, на месте ли яйцо и не приснилось ли мне, что мы его доделали.

Я никогда не думал, что буду так нервничать из-за заказа.

За две жизни через мои руки прошли вещи, рядом с которыми чароитовый сувенир смотрелся как поделка из ремесленной лавки. Короны, диадемы, изделия, за которые шли войны и плелись интриги. И вот сейчас я сидел на заднем сиденье «Руссо-Балта», держал на коленях плоский лаковый футляр и ловил себя на том, что ужасно нервничал.

Штиль вёл машину молча, петляя по перекрытым переулкам. Центр Петербурга в эти дни напоминал крепость накануне осады: посты, ограждения, гвардия на каждом углу. Из-за делегации Поднебесной полгорода стояло на ушах, и нам пришлось ехать в объезд.

Я покосился на отца.

Василий сидел прямо, глядел в окно и в третий раз за дорогу проверял, застёгнут ли портфель с документами. Потом поправил запонку. Потом снова взялся за часы — щёлкнул крышкой, посмотрел на циферблат, закрыл. Открыл. Закрыл.

— Папа, — сказал я. — Мы не опаздываем. У нас ещё целый час в запасе.

— Знаю, — отозвался он, не оборачиваясь. — Запасную цепочку взял?

— Взял.

— А переходное звено? К подвеске?

— И запасные крапаны, и полировочную салфетку, и лупу. Всё взял.

Он кивнул и снова уставился в окно.

Я смотрел на него и думал, что таким отца я видел нечасто. Василий Фридрихович за тридцать лет работы повидал всякое. Он принимал заказы у великих князей, разговаривал с министрами, не моргнув глазом, отказывал графам и баронам. Грандмастер девятого ранга, кавалер ордена Святой Анны первой степени, человек со стальным стержнем внутри. И вот сейчас он нервничал, как подмастерье перед первой аттестацией.

Впрочем, я его прекрасно понимал.

Дело было не в репутации Дома. Репутацию мы уже заработали, конкурс выиграли, дворянство получили. Дело было в другом.

Мы влезли в большую политику. Влезли не по своей воле — нас в неё втянули, но так уж вышло. Государь подарил «Жемчужину мудрости» императору Поднебесной. Император Поднебесной заказал подарок для своей матери. И теперь этот сиреневый камешек на нефритовой подставке был уже не просто изделием Дома Фаберже. Он стал частью международной дипломатии.

И если наше изделие разочарует гостя, последствия будут серьёзными не только для нашей семьи. Поэтому мы не имели права подвести своего государя.

«Руссо-Балт» свернул к Зимнему. Машина мягко въехала во внутренний двор и остановилась у служебного входа. Я увидел знакомую бледно-жёлтую стену, простые каменные ступени — никакого золота и парадного блеска. Вход не для гостей — для своих.

У дверей нас уже ждал Климов. Помощник министра двора выглядел так, словно тоже провёл многие ночи без сна, но держался он, как обычно, безупречно.

— Доброе утро, господа, — он коротко кивнул и взглянул на футляр у меня в руках. — Прошу за мной. Времени немного, по дороге повторим нюансы протокола.

Я перехватил футляр поудобнее, и мы двинулись за Климовым в недра дворца.

— Поклон при входе — тридцать градусов, не глубже, — говорил Климов на ходу, ведя нас по узким служебным коридорам. — Взгляд на переносицу или ухо его императорского величества. Передаёте футляр двумя руками. Говорите только после обращения через господина Сюя. Всё как в прошлый раз, господа, вы уже это проходили.

— Разумеется, — отозвался отец.

— И ещё. — Климов остановился на повороте и понизил голос. — Церемония будет камерной. Его императорское величество не пожелал лишней пышности. Только китайская сторона и мы с господином Барановым. Это хороший знак. Можно сказать, знак доверия со стороны наших гостей. Так что волноваться особо не о чем. Считайте, что вы среди своих.

Я едва не усмехнулся. Ну да, конечно.

Мы свернули в последний раз, поднялись по короткой лестнице — и я понял, куда нас ведут. Двойные двери впереди были мне знакомы.

В Малахитовом зале было всё так же холодно.

Тонны зелёного уральского камня по-прежнему приглушали освещение свет и крали тепло, и казалось, что сам этот зал целиком был выточен из единой глыбы горной породы. Что ж, малахит хотя бы постоянен в своём нелюбезном гостеприимстве.

Зал был обставлен с меньшей пышностью, чем в прошлый раз, да и народу было поменьше. Повелитель Поднебесной явился без многочисленной свиты.

У дальней стены в двух креслах с высокими спинками сидели сам император Поднебесной и его наследник. Справа от императора расположились двое сановников в тёмных одеяниях с вышитыми на груди квадратами рангов. Слева, как и тогда, стоял седой китайский церемониймейстер, а у стены, дожидаясь своего часа, ждал господин Сюй.

От российской стороны присутствовали только граф Баранов и Климов. Министр двора стоял чуть поодаль, заложив руки за спину, и по его виду я понял — он нервничал не меньше нас с отцом.

Сюй поймал мой взгляд и едва заметно кивнул в знак приветствия. С этим человеком было приятно работать. Я успел убедиться, что он не просто переводил слова, а точно передавал смыслы, что было крайне ценно.

Мы с отцом вошли и поклонились, выдерживая рекомендованный угол. Император слегка наклонил голову в ответ.

Я смотрел в его переносицу, как было велено, и оттого видел всё лицо целиком. За прошедшие дни он не изменился — то же гладкое, скуластое лицо почти без следов возраста, те же спокойные тонкие губы, тот же взгляд, в котором читалась воля. Спокойствие горной породы. Уверенность человека, которому не нужно ничего никому доказывать.

Сюй сделал шаг вперёд, и Баранов негромко произнёс:

— Ваше императорское величество, мастера Дома Фаберже доставили заказанный вами дар.

Сюй перевёл. Император чуть шевельнул кистью — жест, означавший дозволение продолжать.

Климов указал нам на низкий столик и отступил. Я опустил на него лаковый футляр и выждал короткую паузу и поднял глаза на отца.

Василий шагнул вперёд.

— Ваше императорское величество, — начал он, и я с облегчением отметил, что голос у него был ровный. Нервозность, мучившая его всю дорогу, исчезла, едва он заговорил о деле. — Дом Фаберже с благодарностью принял ваш заказ и исполнил его в отведённый срок. Мы не дерзнули соперничать с великими работами прошлого — для этого порой нужны годы. Однако мы сделали иное. Мы вложили в эту вещь тепло русской земли и нашу глубочайшую почтительность к женщине, родившей великого государя.

Сюй переводил неспешно и длиннее, чем говорил отец, — китайский язык, судя по всему, требовал больше слов для передачи мысли, да и Сюй, как я уже знал, добавлял положенные обороты учтивости. Император слушал, не отрывая глаз от футляра.

Отец повёл рукой в мою сторону.

— Позвольте моему сыну Александру показать вам итог нашей работы.

Император взглянул на меня — я едва успел отвести взгляд, чтобы не встретиться с ним глазами — и жестом разрешил продемонстрировать изделие.

Я развернул футляр к китайцам, бережно поднял лаковую крышку…

Даже здесь, в холодном свете малахитового зала, оно, казалось, ожило. Сиреневая чароитовая скорлупа с фиолетовыми разводами, золотистые ленты прожилок, перетекающие из секции в секцию единым потоком. Серебряные нити, тонкие, как паутина, держали мозаику воедино, но не спорили с камнем. Тёмно-зелёная нефритовая подставка на трёх изящных ножках подчёркивала сиреневый цвет камня — ровно так, как я задумывал.

Я бережно вынул яйцо из ложа и поднял его на раскрытых ладонях.

— Ваше императорское величество, — произнёс я, и Сюй начал переводить синхронно, вполголоса. — Этот сиреневый камень называется чароитом. Единственное его месторождение во всём мире — Мурунский массив в Сибири. Больше он не встречается нигде на земле. Ни в одной другой стране, ни на одном другом континенте. Российская империя бережёт его — вывоз чароита в необработанном виде запрещён.

Я сделал паузу, давая Сюю перевести. Император слушал внимательно. Один из сановников справа чуть подался вперёд.

— Мы намеренно выбрали именно этот камень, — продолжил я. — Дом Фаберже хотел поднести августейшей матери вашего величества не просто красивую вещь. Мы хотели подарить ей частицу того, чего нет больше нигде в мире. Частицу русской земли.

Сюй перевёл. Я уловил, как при словах «нет больше нигде в мире» что-то едва заметно изменилось в лице императора — короткое, почти неуловимое движение, которое я научился ловить за долгие годы работы с теми, кто умеет держать лицо.

— Позвольте мне продемонстрировать, как яйцо раскрывается.

Я обхватил его ладонями плотнее. Холодный поначалу чароит уже потеплел от моих рук, и я знал — механизм вот-вот сработает. Никель-титановые полоски в основаниях, магнитная защёлка, скрытые платиновые петли. Я мягко надавил пальцами в нужных точках.

Яйцо раскрылось. Без единого щелчка две половинки разошлись, сиреневая скорлупа развернулась, как бутон, — и в открывшейся глубине, на тончайшей золотой цепочке, парила подвеска. Кусок прозрачного медового янтаря, а в нём — застывшая в вечном полёте пчела.

В Малахитовом зале повисла тишина.

Наследник, до того сидевший неподвижно, чуть наклонился вперёд. Один из сановников тихо втянул воздух носом. Сам император не шевельнулся, но я видел — он смотрел на пчелу не отрываясь. Затем сказал что-то переводчику, и Сюй наклонился ко мне:

— Его императорское величество желает взять яйцо в руки. Подайте на двух ладонях, чуть склонившись. Он подойдёт сам.

Император поднялся с кресла и сделал несколько шагов к столику. Вблизи он оказался ещё выше, чем я помнил. Я склонился и протянул раскрытое яйцо на обеих ладонях. Он принял его так же — двумя руками, бережно. И замер, рассматривая.

Это длилось долго. Казалось, целую вечность.

Я стоял, опустив взгляд к его рукам, и ждал. Император медленно поворачивал яйцо на свету, разглядывая игру прожилок чароита и мягкое свечение янтаря. Он коснулся пальцем цепочки, на которой висела пчела. Качнул — и крылышки насекомого дрогнули, словно готовые взлететь.

Потом он что-то тихо сказал, и Сюй обратился ко мне:

— Его императорское величество спрашивает: что написано на ободке?

— Здесь две надписи, ваше императорское величество. На русском — «Здравия и долгих лет». И на китайском — то же благопожелание.

Сюй перевёл, а потом, по знаку императора, прочёл китайскую надпись вслух — нараспев, как читают благие слова. Я не понимал ни звука, но по тому, как изменилось лицо одного из сановников, понял: мы угадали.

Император опустил яйцо и снова замолчал. Баранов за моей спиной, кажется, перестал дышать. Климов застыл. Отец тоже стоял неподвижно, как изваяние.

Наконец, Сын Неба заговорил. Негромко, размеренно. И Сюй начал переводить — тщательно подбирая каждое слово:

— Его императорское величество говорит, что за свою жизнь видел много даров. Золото, нефрит, жемчуг, камни невероятной величины и чистоты, изящные изделия из золота и серебра… Но дары, что трогают сердце, встречаются гораздо реже.

Сюй выдержал паузу, а император продолжал.

— Его императорское величество не знал, что в землях Российской империи рождается камень, которого нет более нигде в мире. И его императорское величество глубоко тронут тем, что мастера Дома Фаберже решили вложить в дар для его матери частицу того, что Россия бережёт как своё достояние. Это жест доброго друга, и его императорское величество не забудет его.

Я склонил голову, принимая благодарность. Император посмотрел на пчелу ещё раз и добавил несколько слов. На этот раз — с той самой едва заметной полуулыбкой одной стороной рта. Сюй перевёл, и в его голосе мелькнула тёплая нота:

— Его императорское величество замечает, что выбрал русских мастеров не зря. Его императорское величество говорит: тот, кто понял, что матери дарят не сокровище, а труд и тепло, — тот понимает в жизни больше, чем многие его советники.

Баранов за моей спиной издал короткий звук, подозрительно похожий на вздох облегчения.

А я подумал, что император Поднебесной, кажется, снова прочитал нас насквозь. Как тогда, на первой аудиенции, с карпом и учителем. Он умел это делать — за несколько минут сканировать человека до самой сути.

Император вернулся к креслу, но яйца из рук не выпустил.

Он сел, поставил дар на колено, придерживая ладонью, и какое-то время молчал, глядя на сиреневую скорлупу. Потом тихо произнёс несколько фраз — обращаясь уже не к нам, а к одному из сановников. Тот коротко поклонился и что-то ответил.

Я переглянулся с отцом. Что-то происходило, но что именно — мы пока не понимали.

Сюй слушал внимательно, чуть склонив голову. Потом повернулся к нам — и, прежде чем перевести, по своей всегдашней манере сначала обратился к Баранову, словно предупреждая, что сейчас прозвучит нечто важное.

— Ваше сиятельство, — произнёс он негромко по-русски. — Его императорское величество желает сделать заявление, касающееся Дома Фаберже.

Баранов выпрямился. Я почувствовал, как напрягся рядом отец.

Сюй повернулся к нам и заговорил:

— Его императорское величество говорит, что мастерство Дома Фаберже произвело на его императорское величество глубокое впечатление. И «Жемчужина мудрости», и этот дар показали, что русские мастера соединяют ремесло со смыслом так, как при дворе Поднебесной соединять разучились. Его императорское величество желает, чтобы несколько работ Дома Фаберже украсили императорскую коллекцию в Поднебесной.

Я медленно выдохнул. Однако Сюй ещё не закончил.

— Его императорское величество понимает, что подобные работы не создаются в спешке. Для этого нужно время, нужны беседы, нужно, чтобы мастер понял того, для кого работает. Поэтому его императорское величество приглашает мастеров Дома Фаберже — в удобный для них срок, после завершения нынешних обязательств перед российским двором — прибыть в Поднебесную. Как личных гостей его императорского величества. Как мастеров, которым Сын Неба желает доверить эксклюзивный заказ.

Сюй сделал паузу и добавил, уже от себя, тихо:

— Александр Васильевич, я переведу прямо. Это не просто заказ. Это приглашение ко двору. Очень высокая честь. Такую честь иностранным мастерам не оказывали уже очень давно.

Ну и ну! Мастера, вхожие к двум императорам?

Я невольно вспомнил Париж. Всемирную выставку девятисотого года, павильон, толпы, миниатюрные регалии вне конкурса, Бушерона и Лалика за судейским столом. Тогда, в прошлой жизни, я тоже стоял на пороге мирового признания — и переступил его. И вот, кажется, сделал это снова.

Отец опомнился первым.

— Ваше императорское величество, — произнёс он с поклоном, и я услышал в его голосе волнение, которое он не до конца сумел скрыть. — Дом Фаберже принимает ваше приглашение с глубочайшей признательностью и почитает его за высочайшую честь. Для нас нет большей радости, чем служить своим искусством тем, кто умеет его ценить.

Сюй перевёл. Я добавил, выдержав протокольную сдержанность:

— Ваше императорское величество, мы исполним любой ваш заказ так, как исполняли бы для собственного государя. С полной отдачей.

Краем глаза я увидел, что Баранов едва сдерживался. Лицо министра императорского двора сияло так, словно это его лично пригласили ко двору Поднебесной. Что ж, отчасти так оно и было: приглашение русских мастеров ко двору другого императора — это не личный успех Фаберже, это успех всей русской дипломатии. И Баранов принял в этом непосредственное участие.

Император кивнул, передал яйцо подошедшему сановнику, и тот бережно убрал его обратно в футляр. Китайский церемониймейстер сделал короткий жест, означавший, что аудиенция подошла к концу.

Мы с отцом поклонились, потом начали пятиться вдоль малахитовой стены, чтобы не повернуться к Сыну Неба спиной. Так мы дошли до условной линии, развернулись — и только тогда двинулись к дверям нормальным шагом.

Двойные двери затворились, оставляя за нашими спинами холод малахита и давящую роскошь зала.

Мы со Штилем ещё только въезжали во двор на Большой Морской, а я уже видел в окне второго этажа знакомый силуэт. Лена стояла у окна и явно высматривала нас. И стоило машине остановиться, как силуэт исчез — а через несколько секунд парадная дверь распахнулась, и на крыльцо высыпала вся женская половина дома.

Лидия Павловна, Лена, и даже Марья Ивановна оторвалась от приготовления обеда. Все три женщины едва скрывали нетерпение.

— Ну? — Лена не выдержала первой, ещё до того, как я успел выбраться из машины. — Рассказывайте!

Я переглянулся с отцом. Василий устало усмехнулся.

— Дома расскажем, — сказал он. — Дайте хоть дух перевести.

Но не успели мы войти, как нас снова обступили со всех сторон. Марья Ивановна уже тащила нас в малую гостиную, где, разумеется, был накрыт стол — домоправительница, видимо, готовилась к нашему возвращению как к приёму государственного масштаба. Накормить от души, а уж потом выпытать все подробности — таков был её незыблемый порядок.

— Так что же сказал император? — Лена подалась вперёд, забыв о еде. — Дословно!

— Если кратко, — Василий улыбнулся, — то император Поднебесной пригласил нас к своему двору. Он хочет, чтобы мы создали для него несколько вещиц.

Женщины застыли, а Марья Ивановна так и вовсе едва не уронила блюдо с закусками.

— Серьёзно? — наконец, выдавила из себя Лена. — То есть это… Командировка? А что наш государь? А министр двора? Они отпустят? А как же наши текущие заказы…

— А какие у них там вкусы при дворе? — Лидия Павловна смотрела на меня горящими глазами художника, нащупавшего новую тему. — Я слышала, китайская традиция совсем иная — никаких бриллиантовых россыпей, как мы привыкли. Всё в нефрите, в символах… Нужно понять их эстетику, иначе как работать?

— А кормить-то вас там чем будут? — встряла Марья Ивановна, поставив закуски на стол. — Палочками же едят, я по телевизору видела! И языка вы не знаете! Как же вы там, голубчики, без нормальной еды и без родного слова?

— Марья Ивановна, — мягко сказал я, — полагаю, там прекрасно кормят.

— Это что же, лучше моих щей? — Домоправительница немедленно оскорбилась.

— Ничто не сравнится с вашими щами, клянусь, — заверил я. — Но в Поднебесной своя великая кухня. С голоду, думаю, не пропадём.

— Палочками-то управитесь? — недоверчиво прищурилась она.

— Ну, если со штихелями управляемся, думаю, и палочки освоим…

Лена нетерпеливо постучала ложечкой по блюдцу.

— Так! Про еду потом. Надолго ли вас вызовут? На месяц? На год? Если вы оба уедете, кто будет вести мастерскую? У нас контракт с Военным министерством, у нас «Сингулярность» в работе, другие заказы… Нельзя же просто всё бросить и улететь в Китай!

— Никто никуда завтра не улетает, — сказал отец. — Лена, не торопи события. Дай самому это переварить.

Но Лену было уже не остановить.

— И виза! Нужна особая виза, я уверена! И как везти инструменты? А материалы? А если им понадобится что-то из наших камней? Через таможню Поднебесной? Ты представляешь, какая это бюрократия?

Я представлял. Даже слишком хорошо представлял — особенно после недавней эпопеи с вывозом фамильного яйца из Швейцарии.

— Леночка, — вздохнула Лидия Павловна, — дай мужчинам сказать хоть слово.

— Я и даю! Я просто хочу понять масштаб!

Я откинулся на спинку стула и наблюдал за этим хором с тихим удовольствием. Каждая из трёх женщин нашего дома смотрела на одно и то же событие через собственное окошко. Лена видела логистику, сроки, контракты и таможни. Мать видела эстетику, символику и творческий вызов. А Марья Ивановна… Наша домоправительница видела голодных, неприкаянных господ, которых увозят в дикий край без приличной еды.

И все три по-своему были правы.

Я подробнее рассказал о приглашении и обо всём, что произошло в Малахитовом зале.

Лена сидела с приоткрытым ртом. Лидия Павловна прижала ладонь к груди — к изумрудному кулону. Даже Марья Ивановна снова заслушалась.

— То есть вы будете… личными гостями, — наконец повторила мать тихо. — Самого императора Поднебесной.

— Именно, — кивнул отец.

— Боже мой, — выдохнула Лена. — Саша. Папа. Вы хоть понимаете, что это значит?

— Понимаем, — сказал я.

Отказаться было невозможно. Отказ оскорбил бы не только императора Поднебесной, но и нашего государя, для которого этот визит был большой дипломатической победой. Мы стали частью игры, и выйти из неё было уже нельзя.

Но и кидаться сломя голову в незнакомый мир тоже было бы безумием.

Сначала нужно разгрести петербургские дела. А уж потом думать о Поднебесной.

После обеда Марья Ивановна, наконец удовлетворённая количеством съеденного, ушла на кухню. Лидия Павловна поднялась к себе — кажется, уже мысленно рисовала новый эскиз. А мы с отцом и Леной собрались в кабинете за чашкой кофе.

Теперь разговор шёл иначе. Эмоции схлынули, пора было посмотреть на ситуацию трезво.

— Я рад, не подумайте, — сказал отец, вертя в руках чашку. — Но чего греха таить, мне немного не по себе. Мы поедем в мир, которого совсем не знаем. Там совсем другие законы, другие обычаи, другой подход к ремеслу. Я даже не представляю, с чего там начинать работу.

— Вот и я о том же, — кивнула Лена. — Это не Европа. Там у нас нет ни одного знакомого. Ни поставщиков, ни мастеров, ни даже толкового переводчика.

— Переводчик есть, — заметил я. — Сюй.

Оба посмотрели на меня.

— Профессор-востоковед, который переводил на аудиенциях, — пояснил я. — Третье поколение его семьи живёт в Петербурге. Он не просто знает язык — он знает культуру изнутри. Если кто и сможет провести нас по Поднебесной, не дав наделать глупостей, так это он. Думаю, стоит с ним сблизиться. Пригласить, поговорить, может, предложить участие в проекте.

— Разумно, — согласился отец. — С таким человеком и правда будет спокойнее.

Я кивнул, но про себя думал о большем.

Я-то знал об этом мире больше, чем мог сказать вслух. В прошлой жизни я повидал немало чужих стран и чужих дворов, имел дело с заказчиками самых разных кровей. И понимал, что незнакомый мир не так уж страшен, если подойти к поездке с уважением и должной подготовкой.

Но всё это я подал куда сдержаннее.

— Бояться нечего, — сказал я. — Главное — подготовиться. Изучить их традиции, символику, предпочтения в камнях и металлах. Понять, что для них красиво, а что — оскорбительно. У нас будет на это время.

— Сколько? — деловито спросила Лена.

— Император не торопит. Сначала закончим всё здесь, в Петербурге, потом будем думать о поездке. По моим прикидкам — не раньше осени.

— Это хорошо. — Лена явно успокоилась, получив понятный горизонт планирования. — Значит, успеем спокойно завершить срочные заказы и организовать всё как следует.

— Именно.

Отец помолчал, а потом неожиданно усмехнулся.

— Знаешь, Саша, о чём я подумал? Прадед работал при русском дворе и считал это вершиной. А нас зовёт Поднебесная. Мир меняется быстрее, чем я успеваю к нему привыкнуть.

— Привыкнешь, — сказал я. — У нас вся семья такая. Прорастаем, где придётся.

Когда мы расходились, я заглянул на кухню за стаканом воды — и застал там Марью Ивановну за неожиданным занятием. Домоправительница сидела за столом с планшетом Лены, который та, видимо, забыла, и, шевеля губами, что-то сосредоточенно читала.

— Что изучаете, Марья Ивановна?

— Да вот, — она ткнула пальцем в экран, — кухню ихнюю смотрю. Китайскую. Раз уж вас туда понесёт, так хоть пойму, чем там травиться будете. — Она нахмурилась. — Утка какая-то по-пекински. Лапша. И всё острое, жуть какое острое… А у Василия Фридриховича желудок!

Я едва сдержал улыбку.

— У отца прекрасный желудок.

— Это пока, — мрачно отозвалась она. — Вот поедете да поедите ихней остроты, тогда вспомните Марью Ивановну…

Петербург торжественно провожал высоких гостей. И на этот раз нас с отцом пригласили на церемонию проводов прямо на Николаевский вокзал. Как мастеров, отмеченных вниманием Сына Неба.

Признаюсь, это было приятно — стоять не в толпе на Невском, а у самой платформы, среди избранных приглашённых.

Вокзал снова преобразился. Алая ковровая дорожка тянулась от парадного входа до перрона, по обеим сторонам выстроился почётный караул — Преображенцы и Семёновцы, их эполеты сверкали под утренним солнцем. Над платформой реяли флаги двух империй. У дальнего конца перрона стоял тёмно-зелёный лакированный состав с золочёными драконами на вагонах — личный императорский поезд.

Мы с отцом стояли в отведённой для гостей зоне, чуть в стороне от высших сановников. Я заметил Баранова — он был при полном параде и выглядел явно предвкушающим, как с его плеч свалится огромная тяжесть. Климов держался рядом с ним.

Императорские семьи появились на платформе вместе.

Наш государь и Сын Неба шли рядом, о чём-то негромко переговариваясь через переводчика. За ними — императрицы, наследники, свита. У вагона они остановились, и начался финальный обмен любезностями.

Я смотрел на императора Поднебесной и думал, что вижу его, скорее всего, не в последний раз. Высокий, прямой, в дорожном церемониальном одеянии, но то же спокойствие, та же уверенность в каждом движении.

И вдруг — на одну короткую секунду — его взгляд скользнул по зоне для гостей и остановился на нас с отцом.

Это длилось всего мгновение. Но он узнал нас, я был в этом уверен. И едва заметно, одним уголком рта, улыбнулся — той самой полуулыбкой.

— Видел? — тихо спросил отец.

— Видел, — отозвался я.

Императоры обменялись последними словами. Прозвучала команда. И тут грянуло всё разом.

Грохнул первый залп салюта — где-то со стороны Петропавловской крепости, и я почти физически ощутил, как дрогнул воздух. За первым — второй, третий.

Оркестр на перроне заиграл торжественный марш. Поезд дрогнул, лязгнул сцепкой и медленно, величаво тронулся. Тёмно-зелёные вагоны с золотыми драконами поплыли мимо платформы, набирая ход, и почётный караул взял на караул.

Горожане за оцеплением махали флажками и платками. Состав уходил всё быстрее, и вот уже скрылся последний вагон, и над опустевшим перроном остался только звон колоколов и тающий дым салюта.

Для Петербурга визит закончился. Город выдохнет, снимут оцепления, откроют улицы, и через день-другой всё вернётся к привычному ритму. Туристы снова выйдут на улицу, лоточники выкатят тележки с мороженым, катера заснуют по Неве…

А для нас всё только начиналось.

Через день Баранов вызвал нас с отцом к себе.

Нас приняли в просторном кабинете министра двора, усадили в удобные кресла, даже предложили кофе. И сам Баранов выглядел совсем иначе, нежели в последние недели. Теперь это снова был спокойный, благодушный, излучающий покровительственную уверенность хозяина положения.

Дело было сделано. И теперь министр двора чувствовал себя куратором большого, важного и, главное, успешного проекта.

— Господа, — начал он, когда Климов разлил кофе и отошёл к окну. — Поздравляю вас ещё раз. И себя заодно. — Он позволил себе короткую улыбку. — Признаюсь, я не до конца верил, что всё пройдёт гладко. Но прошло, слава богу. И теперь нам предстоит обсудить наше с вами будущее.

— Слушаем, ваше сиятельство, — отозвался отец.

— Приглашение его императорского величества — дело решённое, — продолжил Баранов. — От него не отказываются, и вы это, разумеется, понимаете. Но и торопиться не стоит. Сын Неба ждёт вас в удобный момент, после завершения вами текущих обязательств. Это значит, что у вас есть время.

— Сколько именно? — спросил я.

— А сколько вам нужно? — Баранов посмотрел на меня поверх чашки.

Я прикинул в уме.

Список незаконченных дел был внушительный. Военный заказ для министерства — это святое, его срывать нельзя ни при каких обстоятельствах, на нём держались наши отношения с армией. «Сингулярность» для Дяди Кости — работа долгая, кропотливая, отложенная из-за императорского аврала, но теперь к ней предстояло вернуться. Плюс мелкие текущие заказы Дома и основное производство.

И ещё одно дело, о котором я Баранову, разумеется, не сказал ни слова. Кольцо для Лены.

— Месяца два-три, — сказал я вслух. — Чтобы закрыть всё, что висит, и подготовиться к поездке как следует. Изучить традиции, собрать материалы, продумать логистику.

— Два-три месяца… — Баранов кивнул. — Разумно. Я доложу его императорскому величеству, что Дом Фаберже планирует прибыть в Поднебесную осенью. Думаю, это всех устроит.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Что до подготовки, — продолжил министр, — Министерство двора окажет вам всю необходимую поддержку. Визы, разрешения, дипломатическое сопровождение, связь с китайской стороной — всё это мы берём на себя. Вам останется только ремесло. — Он сделал паузу. — И, разумеется, я порекомендовал бы вам взять с собой господина Сюя.

— Мы уже думали об этом, — сказал я.

— Вот и славно. Я переговорю с университетом, его освободят от занятий на нужный срок. — Баранов отпил кофе. — Знаете, господа, государь о вас весьма высокого мнения. После этой истории — особенно. Он лично интересовался, как прошла передача дара, и остался доволен.

Отец чуть склонил голову, принимая похвалу.

— Для нас это высшая награда, ваше сиятельство.

— Заслужили, — благодушно отозвался министр. — Так что приводите свои дела в порядок без спешки. А когда будете готовы — приходите, и мы займёмся практической стороной.

Мы поднялись, раскланялись. Уже у дверей Климов придержал меня за локоть и тихо сказал:

— Александр Васильевич, если возникнут любые вопросы по подготовке — звоните напрямую мне. В любое время. После всего, через что мы прошли, считайте меня другом.

— Благодарю, Николай Севастьянович, — улыбнулся я.

В машине отец откинулся на сиденье и впервые за две недели выглядел по-настоящему расслабленным.

— Три месяца, — произнёс он. — Три месяца спокойной работы. После этого ада почти что отпуск.

— Не расслабляйся раньше времени, — усмехнулся я. — Дел ещё гора.

Но и сам я чувствовал то же облегчение. Спешка закончилась, всё встало на свои места. Можно было, наконец, вернуться к нормальной жизни — к мастерской, к камням, к делам, которые я понимал и любил.

Но я ещё не знал, что моя радость продлится ровно два дня.

Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло.

Воронин с облегчением вернулся к военному заказу. Егоров, отдохнув после чароитового марафона, неспешно перебирал камни для «Сингулярности». Холмский что-то паял в своём углу, по обыкновению, в наушниках.

Я тоже вернулся к делам. Большую часть времени проводил над «Сингулярностью» — наконец-то можно было заняться ею вдумчиво, а не урывками. Расчёты креплений, схема магической вязи, образцы платиновых усов с памятью формы. Работа сложная, требующая полной сосредоточенности, и я нырнул в неё с удовольствием.

А в свободные минуты, запершись в кабинете, занимался кольцом для Лены.

Голубой бриллиант всё ещё ждал в Антверпене, но я уже мог прорабатывать оправу — гало с грушевидным камнем, тонкая лента золота, ореол из мелких бесцветных алмазов, дополнительный усиливающий контур. Эскизы, расчёты, пробные модели. Делал я это тайком, под замком, потому что Лена обладала прямо-таки сверхъестественным чутьём на чужие секреты. Стоило ей увидеть на моём столе хоть один подозрительный набросок — и сюрприз был бы испорчен.

К счастью, сестра была слишком занята, чтобы вынюхивать. Она с головой ушла в логистику и планирование — составляла списки, вела переписку, прикидывала, как организовать работу Дома, если мы с отцом уедем.

На третий день, ближе к обеду, я как раз сидел в кабинете над схемой артефактного контура «Сингулярности», когда раздался звонок в дверь.

Я не придал этому значения. Курьеры, поставщики, посетители — обычное дело. Охрана разберётся.

Но через минуту в дверь моего кабинета постучали.

— Александр Васильевич, — заглянул лакей. — Там курьер с письмом. Для Василия Фридриховича. Говорит, лично в руки, но Василий Фридрихович очень занят в мастерской, велел вам передать.

Он протянул мне конверт.

Я взял его и сразу отметил качество. Плотная кремовая бумага, на лицевой стороне — тиснёный герб. Знакомый. Герб графов Ушаковых.

Денис обычно писал мне напрямую, в мессенджер, безо всяких церемоний с гербовыми конвертами и курьерами. Да и адресовано письмо было не мне, а отцу.

Я направился в мастерскую. Василий стоял у верстака Воронина, обсуждая что-то по военному заказу. Увидев меня с конвертом, он вопросительно поднял бровь.

— Тебе письмо, — сказал я. — От Ушаковых.

Отец вытер руки, взял конверт, взглянул на герб — и я заметил, как у него чуть дрогнули брови. Он вскрыл конверт аккуратно, развернул вложенный лист, пробежал глазами…

— Что там? — спросил я.

Василий молча протянул мне бумагу. Текст был написан от руки, твёрдым и уверенным почерком, без единой помарки.

Часы на каминной полке в моём кабинете показывали без четверти шесть, а отца всё не было.

За окном Петербург купался в вечернем летнем свете. Тени становились длиннее и мягче, фасад дома напротив отливал тёплой охрой, а с Большой Морской доносились ленивые звуки субботнего вечера — стук женских каблуков по тротуару, негромкий смех, далёкое гудение теплоходика на канале.

А я сидел за столом, склонившись над схемой артефактного контура «Сингулярности», и в десятый раз ловил себя на том, что вожу карандашом по одной и той же линии. Работа никак не шла. Мысли сворачивали в сторону с таким упорством, что я сдался и отложил эскиз.

Отец уехал к графу Ушакову в половину второго. Сейчас было шесть, но он всё ещё не вернулся.

С точки зрения светского этикета, ничего особенного. Обед у аристократа старой закалки — мероприятие неспешное. Приём в гостиной, аперитив, переход к столу, перемена блюд по всем правилам, затем кофе и сигары. По науке такие визиты занимают от четырёх до шести часов, и попробуй ты уйти раньше времени — оскорбишь хозяина.

Это и было самым неприятным в моём ожидании. По длительности обеда нельзя было понять ровным счётом ничего. Отец Дениса мог принять отца радушно и долго беседовать о делах — и обед растянулся бы на все четыре часа. Граф мог принять отца холодно, поставить ультиматум — и обед всё равно продлился бы ровно столько же, потому как закончить его раньше времени не позволил бы этикет.

Я мысленно перебирал варианты от худшего к лучшему.

Худший — граф решил додавить Василия. После общения в Зимнем он мог зайти с другой стороны. Не угрожать, а предложить сделку. Например, отступные за то, чтобы Василий лично надавил на Лену и заставил её отвергнуть Дениса.

Средний — просто разговор. Допустим, граф захотел лучше понять нашу семью, прежде чем принимать решение. Тогда обед — это смотрины главы рода, осторожная разведка.

А лучший… Если граф передумал. Возможно, рассказ старого товарища Крылова в сигарной, история с «Большим букетом» и внезапно свалившиеся на нашу семью милости и почести заставили старшего Ушакова изменить решение. И теперь он позвал отца на обед, чтобы обсудить новые обстоятельства.

В лучший вариант я больше всего хотел верить, но не разрешал себе надеяться.

Наконец, в дверь кабинета постучали.

— Александр Васильевич, — Марья Ивановна заглянула с подносом, — вы хоть чаю с пирожками выпейте, а то за своей работой даже обед пропустили. Что ж вы там такое высиживаете?

— Спасибо, Марья Ивановна, — я отодвинул чертёж, чтобы освободить место под перекус. — Просто заработался над сложным проектом.

— Работает он, — проворчала домоправительница, ставя поднос на край стола. — Так и всю молодость пропустить можно! Вы бы, голубчик наш, хоть из дома почаще выходили. Хоть бы лицо солнышку подставили! Оно же у нас так редко выглядывает…

Я улыбнулся, чтобы успокоить домоправительницу. Она всегда относилась к нам с Леной как к собственным детям.

— Непременно прогуляюсь, Марья Ивановна. Но завтра.

Марья Ивановна недовольно прищурилась, но промолчала и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Я налил себе чая, отпил, посмотрел на пирожок. Есть не хотелось.

И в этот момент с улицы донёсся знакомый звук — мягкое урчание мотора «Руссо-Балта», подъезжающего к парадному входу.

Я поднялся и подошёл к окну.

Машина уже стояла у крыльца. Штиль открывал заднюю дверь. Из автомобиля медленно выбрался Василий.

Ну, сейчас узнаем, как прошёл обед…

Я спустился и подоспел к холлу одновременно с отцом, переступавшим порог.

Лена уже была там — тоже пришла на шум подъехавшего автомобиля. Лидия Павловна тоже спустилась, заслышав, как Степаныч встречает хозяина. Даже Марья Ивановна показалась из коридора с полотенцем в руках.

Семейный сбор, привычное дело. Так уж повелось у нас в доме: если куда-то ездил, то расскажи, как всё прошло, за чашкой чая в кругу семьи. Эту традицию мать ввела ещё во времена их с Василием молодости.

Я внимательно посмотрел на отца. Василий не выглядел уставшим или подавленным. Скорее, задумчивым.

— Ну как? — Лена шагнула навстречу. — Как обед у графа?

— Прекрасно, — отец улыбнулся. — Ушаковы — хлебосольные хозяева. Стол отменный, разговоры приятные.

— И всё? — Лидия Павловна нахмурилась. — А о чём же вы так долго беседовали?

— О делах, Лидочка. О делах. — Отец снял пиджак и обернулся ко мне. — Саша, поднимись ко мне в кабинет, нужно кое-что обсудить. Сейчас.

Я кивнул и направился к лестнице.

Краем глаза я видел, как Лена и Лидия Павловна удивлённо переглянулись. Они тоже всё поняли — что-то случилось, что-то такое, о чём отец не хотел говорить при всех. И, конечно, обе теперь будут сгорать от любопытства.

Что ж, пусть пока потомятся. Если Василий решил не рассказывать, значит, так нужно.

В кабинете Василий первым делом плотно закрыл за нами дверь. Потом подошёл к шкафу, достал бутылку коньяка и плеснул в два пузатых бокала и подвинул мне один.

— За работой я не пью, — заметил я.

— Сейчас мы не за работой. — Он поднял свою рюмку. — Есть вопрос поважнее.

Василий выпил и поставил рюмку на стол, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и опустился в кресло напротив меня. Я просто крутил толстый хрусталь в руках.

— Знаешь, Саша, — произнёс отец, — я ехал к графу с тяжёлым сердцем. И, признаюсь, ожидал худшего.

— Понимаю.

— Так вот, Саша, я не угадал. Совершенно не угадал.

Он отпил ещё немного коньяка и продолжил:

— Граф принял меня по высшему разряду. Большая столовая с видом на сад, старинное серебро, фарфор, четыре перемены блюд… Графиня вышла только к трапезе, а после деликатно оставила нас вдвоём.

— А Денис? — спросил я.

— Дениса Андреевича не было. — Василий чуть усмехнулся. — Старая школа. Серьёзные разговоры ведутся между отцами, без молодёжи.

В этом был весь граф Ушаков — воплощение старого дворянства.

— За трапезой была обычная светская беседа, — продолжал отец. — О войне в Малой Азии, о новых биржевых регламентах, о том, как государь выглядел на проводах китайцев. А когда мы переместились в кабинет его сиятельства… Вот тут и начался настоящий разговор.

Он посмотрел на меня поверх рюмки.

— Похоже, наше стремительное возвышение дало плоды.

— Рассказывай по порядку, — попросил я.

— Андрей Петрович начал издалека, — продолжил отец. — Сказал, что после того нашего разговора в сигарной много думал. И что разговор с Дмитрием Сергеевичем заставил его иначе на нас взглянуть. Его сиятельство отдельно упомянул историю с «Большим букетом» — оказывается, наше, а, точнее, твоё вмешательство его впечатлили. Разумеется, и наша победа в императорском конкурсе, и предстоящее сотрудничество с Императорским двором Поднебесной тоже придали нам вес в глазах Ушакова…

Я молча слушал.

— А дальше, — продолжал отец, — он сказал, что, вероятно, ошибался, считая нас обычными купцами. И что в нынешние времена иные старые роды держатся на одной лишь записи в гербовнике, а иные новые демонстрируют то, ради чего гербовники, собственно, и заводились. Цитирую это дословно, Саша. Он именно так и выразился.

Я медленно выдохнул.

— И что в итоге?

— А в итоге, — Василий чуть улыбнулся, — граф Андрей Петрович Ушаков дал согласие на брак Дениса и нашей Лены.

В кабинете стало очень тихо. С улицы доносился негромкий шум проезжавшей машины. На каминной полке мерно тикали часы.

Я смотрел на отца и до конца не мог поверить, что у нас получилось. Теперь Денис может сделать предложение, Лена будет счастлива, и нам не придётся снова прошибать стены.

— Но, — отец поднял палец, — у графа есть условия.

— Разумеется. — Я снова взял рюмку, из которой так не сделал ни единого глотка. — И чего же он хочет?

— Условие первое — чтобы всё прошло строго по этикету. Граф хочет, чтобы Денис сделал Лене предложение сам, по всем правилам, как полагается. С официальным визитом, кольцом, объявлением и торжественным приёмом в честь помолвки. И чтобы это выглядело так, словно граф благословил молодых, а не уступил под давлением… обстоятельств. — Отец чуть усмехнулся. — Ушаков желает сохранить лицо и не хочет, чтобы слухи об их прениях с Денисом просочились в общество.

Я усмехнулся. Для такого человека, как старший Ушаков, важно, как всё это будет выглядеть со стороны. Любая уступка, малейшая смена вектора отчего-то казалась ему слабостью.

— Не проблема, — сказал я. — Денис сделает предложение, мы все удивимся и обрадуемся, а его сиятельство появится в нужный момент и торжественно благословит молодых. Так?

— Именно так.

Я прищурился.

— Но это не единственное условие. Не так ли?

Отец снова невесело усмехнулся.

— Условие второе — достойное приданое. Граф спросил прямо о том, что Лена принесёт в новую семью.

Вопрос более чем уместный.

Ушаковы наследовали свои титулы и богатства по принципу майората — титул и основные активы получал старший сын, Григорий. Денис не останется ни с чем — за ним закреплены кое-какие земли, доля в одном банковском доме, счета в банке и акции. Ещё есть собственное жалованье как директора Департамента. Но это, конечно, небольшая доля от основного имущества Ушаковых.

Отец прямо взглянул на меня.

— А в аристократических кругах не принято жениться на бесприданницах. Это не вопрос денег как таковых. Это вопрос статуса невесты. Без достойного приданого Лена войдёт в дом Ушаковых как бедная родственница, и это может создать ей много неудобств.

— Разумеется, — отозвался я.

И действительно понимал. В прошлой жизни я повидал немало браков и уяснил, что даже если жених и невеста любят друг друга, мнение окружающих всё равно накладывает отпечаток на их жизнь. Бесприданницу не уважают. В лучшем случае — жалеют. Но даже жалость — худшее, что может случиться с женщиной вроде Лены в аристократическом доме.

— Граф хочет понимать, какую жизнь Лена намеревается вести после замужества, — продолжил Василий. — Что у неё будет своего. Чтобы дети, которые появятся у них с Денисом, были обеспечены. Об этом я и хотел с тобой поговорить, Саша. Лена — моя дочь, и я хочу обеспечить её достойно. Но ты — мой сын и наследник Дома Фаберже, продолжатель моего дела. И всё, что есть у нашей семьи, — это в первую очередь твоё. Лена за всю жизнь ни разу не рвалась вперёд тебя. Но я хочу, чтобы мы решили этот вопрос вместе, по справедливости. И чтобы ты был согласен с любым решением, которое мы примем.

Я отставил бокал и какое-то время молчал.

Лена… Старшая сестра, которая тащила на себе самую неблагодарную работу — обеспечивала нам, творцам, тыл так, чтобы мы могли работать, не вникая в суету. Невидимая, но такая важная часть управления делом.

И она ни разу не упрекнула меня тем, что я наследник, а она нет. Девушка, которая втайне читала романтические романы и играла Баха, потому что больше нигде не могла позволить себе быть просто женщиной.

И вот теперь у неё появился шанс на собственное счастье.

— У меня есть одна мысль, — сказал я. — Может, странная. Но мне кажется, она правильная.

— Слушаю, — Василий подался вперёд.

Я улыбнулся, собираясь с мыслями.

— Давай отдадим ей в приданое дачу в Левашово.

Василий замер с бокалом в руке.

Несколько секунд он смотрел на меня молча. Потом медленно поставил бокал на стол. Лицо его оставалось спокойным, но я видел, как у него на скулах дрогнули желваки.

— Левашово, — медленно повторил он. — Саша, ты понимаешь, о чём говоришь?

— Конечно, — кивнул я.

— Это наше фамильное гнездо. Мы её отвоёвывали у самого Хлебникова. Ты сам положил на это полгода жизни и бог знает сколько нервов и сил! И вот теперь ты… предлагаешь её отдать Ушаковым?

— Отдать сестре, Елене Васильевне Фаберже, — мягко поправил я.

— Она станет дачей Ушаковых, Саша. Не Фаберже. И через двадцать лет твои внуки будут ездить к Лениным внукам в гости, а не наоборот.

— Возможно, — согласился я. — Только знаешь, мне почему-то всё равно, как это будет называться. А вот то, что Лена с детства обожает Левашово, — это я помню очень хорошо.

У меня осталось много воспоминаний Александра. О том, как лет в десять Лена привезла оттуда лягушку в банке и упорно держала её на подоконнике своей комнаты, пока Марья Ивановна не нашла её и не подняла крик. Лягушку пришлось срочно возвращать в дачный пруд…

В двенадцать она устроила в дальнем углу сада «штаб» — построила его из старых ящиков, и даже меня туда не пускала. Это было её личное убежище, где сестра читала книги, вела дневник и прятала маленькие сокровища.

В пятнадцать она привозила на дачу подругу с гитарой, и они до утра пели у пруда…

Лена любила Левашово, как любят место, где когда-то были счастливы. И эта любовь не пройдёт с возрастом — такие вещи только крепнут.

Василий молчал, глядя в окно.

— Отец, — продолжил я. — Подумай об этом с другой стороны. Я мастер-ювелир. Я работаю здесь, в Петербурге. Мне удобнее жить рядом с мастерской, а не мотаться из пригорода. Дача мне как место постоянного жительства, в общем-то, и не нужна. Летом съездить — да, с удовольствием. И, думаю, Лена не захлопнет передо мной двери.

— Конечно, нет! — невольно улыбнулся Василий.

— А вот молодой семье Ушаковых такое место очень даже подойдёт. Денис любит природу. Уверен, у них с Леной скоро появятся дети. Воспитывать их в Левашово, на закрытой охраняемой территории, с садом и прудом, — это прекрасно! Не каждое поколение получает такой шанс…

Василий молча слушал. Я видел, что он начинал со мной соглашаться.

— А если мне когда-нибудь самому понадобится дом за городом, — добавил я, — что ж, тогда я его себе построю. Я ведь тоже небедный человек, и планирую стать ещё успешнее.

Отец посмотрел на меня внимательно.

— Ты точно уверен, Саша?

— Точно.

— Ведь дача станет действительно её, не нашей. Юридически. Со всеми последствиями.

— Я знаю.

— И ты не пожалеешь?

— Не пожалею.

Василий выдержал ещё одну долгую паузу. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда так и сделаем. — Он помолчал. — Знаешь, я только что подумал об одном. Прадед, наверное, был бы рад. Он строил Левашово не как имущество. Он строил его как место, где будут расти дети Фаберже. И, в общем-то, нет ничего важнее, чем чтобы там росли наши с тобой внуки. Пусть и под фамилией Ушаковых.

— Именно, — сказал я.

— И ещё одно. Я хочу передать Лене несколько драгоценностей из семейной коллекции. Не для торга и не для статуса, хотя и поэтому тоже. Я хочу, чтобы у молодой семьи Ушаковых были вещи, в которые вложена память поколений. Реликвии. Чтобы их внуки всегда помнили, чья кровь в них течёт.

— Согласен, — кивнул я. — Думаю, это можно поручить маме. Она поможет выбрать подходящие предметы.

— Поможет. — Отец усмехнулся. — Только её саму пока в это посвящать не будем, иначе наш сюрприз для Лены останется таковым только до вечера.

— Тоже верно.

Мы договорились так: Денису передадим обо всём сразу. Лене — пока ни слова. Денис сделает предложение по всем правилам, в подходящий момент и в подходящей обстановке — пусть это будет его сюрприз и его час. А мы с отцом обеспечим, чтобы к этому моменту у Лены было всё, что положено невесте из Дома Фаберже.

И тут я понял, что пора сказать ещё одну вещь.

— Раз уж мы зашли так далеко, мне нужно тебе кое в чём признаться.

Василий удивлённо приподнял бровь.

— Кольцо для Лены, — сказал я. — Денис тайно заказал его у меня ещё до императорского бала. И я согласился, потому что считаю, что у моей сестры на пальце должен быть камень, в котором я сам уверен.

Василий пристально на меня уставился.

— Так-так… Продолжай, сын.

— Я недавно ездил в Антверпен, — продолжил я. — Но на самом деле не за чёрными бриллиантами для Дяди Кости. Точнее, и за ними тоже — но это было удобным прикрытием. Настоящей целью был камень для кольца Лены. Голубой алмаз, два с четвертью карата, грушевидная огранка. Идеальный камень, и магически активный.

Я достал телефон, открыл папку с фотографиями самоцвета и протянул отцу. Василий, надев очки, несколько секунд молча рассматривал снимок голубого бриллианта на сером бархате. Потом — мои предварительные эскизы кольца. Гало с грушевидным камнем, тонкая лента белого золота, ореол из мелких алмазов…

— Хороший камень, — произнёс он наконец. — Очень хороший. И эскиз красивый. Ты, я смотрю, всё продумал.

— Не всё. Камень мне не продали за деньги. Австрийский барон Кранц, владелец, согласился только на обмен. Я предложил ему кулон из тайника, что мы нашли в Левашово.

Я ждал, что отец возразит, но он только медленно кивнул.

— Хорошая вещь, — задумчиво сказал Василий. — И, в общем-то, не самая дорогая нам как семье. А голубой бриллиант для Лены куда важнее. — Он посмотрел на меня. — Когда ты должен ехать?

— Кранц ждёт до тринадцатого августа. Дальше он уезжает в Штаты на четыре месяца. Бумаги на вывоз кулона делает Денис через Департамент и Минкульт. Я планировал встретиться с бароном в Вене, в его частном музее. Если успеем с разрешением, поеду в первых числах августа.

Отец задумчиво потёр подбородок.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Поезжай. Камень слишком хорош, чтобы упустить, а Лена слишком дорога нам, чтобы отказывать ей в нём.

И добавил уже тише, себе под нос:

— Похоже, моя дочь будет самой счастливой невестой…

В понедельник утром я снова оказался в кабинете Дениса — как мы оба надеялись, в последний раз за этот месяц.

На столе перед нами лежал невзрачный коричневый пакет, а внутри — аж три бумаги от Департамента магических артефактов, Министерства культуры и Министерства иностранных дел.

Три листочка, которые мы с Денисом добывали несколько недель.

— Распишись здесь, — Денис подвинул ко мне толстую книгу. — И здесь. И вот тут, в графе «получил лично».

Я расписался во всех трёх местах и вернул ручку товарищу.

— Поздравляю, Саша, — сказал Денис, забирая фолиант. — Самая страшная часть позади. Теперь ты можешь с чистой совестью лететь в Вену.

Я улыбнулся и взвесил пакет на ладони.

— Знаешь, что веселит меня в этой истории больше всего? Я ведь сам, в общем-то, и виноват, что мы так долго выбивали это разрешение.

Денис тоже усмехнулся.

— После каши с Бриллиантовой палатой, Хлебниковым и Волковым, которую ты заварил… Сам понимаешь, чиновники теперь жуть как боятся снова ошибиться. Так что ты стал жертвой своих же усилий.

— Ни о чём не жалею, — осклабился я. — Пусть лучше так, чем страна снова потеряет реликвию. Учись на чужом опыте, Денис: никогда не помогай государству ужесточать законы, по которым тебе же потом придётся жить.

— Слишком поздно, — отозвался Денис. — Я и так в Департаменте служу.

Мы снова рассмеялись.

— Ладно. — Я убрал пакет в кожаную папку и плотно её застегнул. — Вылетаю завтра рано утром. Билеты уже куплены, отель забронирован. Кранц подтвердил пятое августа в десять утра у себя в музее.

Денис вздохнул.

— Как долго тебя не будет?

— Два-три дня. В зависимости от того, как всё пройдёт. В худшем случае вернусь завтра же вечером, чего мне бы не хотелось.

Денис помолчал, потом серьёзно посмотрел на меня.

— Если что-то пойдёт не так — звони сразу. В любое время суток. У меня есть несколько знакомых в Вене, в посольстве. Если вдруг они смогут помочь…

— Спасибо, друг. Но здесь финальное слово за Кранцем. Если кулон ему понравится, то обмен состоится.

— Всё равно держи меня в курсе.

Мы пожали друг другу руки. На пороге кабинета Денис ещё раз окликнул меня:

— Саша. Если что, у нас будут другие варианты?

Я обернулся.

— Не хотел бы их рассматривать. Я хочу заполучить именно этот голубой бриллиант.

На следующий день я незаметно забрал из сейфа кулон в дорожном футляре и сунул его в чемодан. Сестре сказал, что лечу в Антверпен за крупным чёрным бриллиантом для «Сингулярности», который Дядя Костя пока так и не нашёл. Получилось убедительно.

Впрочем, у Лены, как обычно, в голове было столько собственных дел, что вынюхивать чужие тайны ей было некогда. К моей огромной радости.

Так что уже в семь утра мы со Штилем оказались в аэропорту.

Всё прошло гладко: проверка документов, очередь на досмотр, прочие формальности в «красном коридоре». Там сотрудники пограничной службы внимательно изучили мой пакет с разрешениями, сверили с описью, сделали пометку — и, наконец, пропустили нас в зону вылета.

— Лёгкого полёта, господин Фаберже.

— Благодарю.

В самолёте я устроился у иллюминатора. Штиль занял место рядом, пристегнулся и тут же вытащил из сумки книгу. На обложке мелькнуло название — «Geschichte des Habsburger Reiches». История империи Габсбургов. На немецком языке.

— А с каких пор ты говоришь по-немецки? — удивился я.

Штиль невозмутимо перевернул страницу.

— На Каспии осваивал, шеф. Полезный язык. Пруссаки тогда персам помогали, прислали своих офицеров для обучения. Ну и нам пришлось выучить их язык не только в объёме допроса военнопленного.

Этот человек, казалось, никогда не перестанет меня удивлять.

— Почему же ты в нашу прошлую поездку ни словом не обмолвился, что знаешь немецкий?

Штиль невозмутимо пожал плечами.

— Так мы в Антверпене были, а это Бельгия. Другой язык. Его я не знаю, вот и помалкивал.

Я вздохнул и покачал головой. Хорошо бы запросить у «Астрея» полное резюме, чтобы, наконец, получить представление обо всех талантах моего телохранителя. Но кто же мне его даст? Судя по всему, Штиль участвовал в таких передрягах, которые если и рассекретят, то лет через пятьдесят.

— И как продвигается чтение? — поинтересовался я.

— Хорошо, почти всё осилил. Двадцатый век у Габсбургов вышел занимательный. Особенно последние десятилетия.

Я улыбнулся и откинулся в кресле. Самолёт оторвался от земли, и Петербург остался внизу — серая лента Невы, золотая точка Адмиралтейской иглы, правильные кубики кварталов… Через несколько часов нас ждала Вена.

Шумный аэропорт встретил нас теплой погодой и привычной суетой. Разве что аромат кофе здесь был гораздо ярче и вкуснее. Австрийцы обожали кофе и, надо признать, умели отменно его готовить. В этом я убедился ещё в самолёте Австро-венгерских императорских авиалиний.

Седой мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и в строгом тёмном костюме поднял табличку «Faberge» и коротко поклонился, едва мы подошли.

— Господин Фаберже? — обратился он по-английски. — Барон фон Кранц поручил мне доставить вас в город.

— Благодарю, любезнейший, — ответил я на беглом немецком, вызвав смесь удивления и почтения на лице седовласого мужчины. — Александр Фаберже к вашим услугам, а это мой помощник, Максим. Мы получили багаж и готовы ехать.

Слуга Кранца смерил цепким взглядом Штиля, чемоданы в его руках и кивнул.

— Прошу за мной, почтенные господа. Моё имя — Пауль Лейтнер, я имею честь служить Дому Кранц.

— Рады знакомству, господин Лейтнер, — отозвался я.

— Прошу за мной.

Лейтнер проводил нас к припаркованному у выхода «Штейру» представительского класса. Водитель помог Штилю загрузить багаж, и мы расселись.

В машине я устроился на заднем сиденье и приник к окну. Штиль сел впереди, рядом с водителем, и по тому, как ровно он держал спину, я понял: моего телохранителя интересовал не только новый город, но и маршрут. Лейтнер невозмутимо сидел рядом со мной и в основном молчал.

Дорога из аэропорта в центр пролегала через предместья. Невысокие домики с черепичными крышами, аккуратно подстриженные изгороди, небольшие виноградники у самой обочины. Австрийцы, как и фламандцы, любили во всём порядок — но порядок здесь был иной, более тёплый, с большим количеством зелени и меньшим — голого камня.

Потом потянулись пригороды, и, наконец, машина въехала в собственно Вену.

Я ожидал многого, но не того, что испытаю первым делом. А первым делом я почувствовал себя… дома.

Имперская архитектура Вены очень походила на петербургскую. Тяжёлая, парадная, располагающая замедлить шаг и рассмотреть красивые фасады. Широкие проспекты, разбегающиеся радиусами, высокие здания, рельефные карнизы, скульптурные балконы, множество памятников… И цвета — жёлтый, охряный, светло-серый, столь привычные цвета для глаза петербуржца.

Вена была пугающе похожа на мою родную столицу. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Оба города росли в одни и те же столетия, оба строили одни и те же мастера, оба ориентировались на одни и те же французские, итальянские и немецкие образцы.

И всё-таки одно отличие я заметил почти сразу.

Из-за крыш на повороте мелькнул серый каменный шпиль. Старый, готический, в потёках от вековых дождей. Собор святого Стефана. Высокий, ребристый, совершенно чуждый Петербургу. У нас таких не было и быть не могло — северная столица слишком молода, чтобы застать настоящую готику.

— Старая часть города, господин Фаберже, — заметил Лейтнер, поймав направление моего взгляда. — Собор святого Стефана, сердце города. Тысяча сто сорок седьмой год… Перестраивался, правда, множество раз, но фундамент остался тот же.

— Впечатляюще, — сказал я честно.

Через двадцать минут мы остановились у моего отеля. Скромный, в три этажа, без вывесок и витрин — просто старый венский дом, превращённый в гостиницу для тех, кто ценит тишину больше блеска. Швейцар в тёмно-зелёной ливрее принял у нас сумки.

— Барон фон Кранц распорядился о номерах для вас, — сказал Лейтнер на прощание. — Мы прибудем за вами завтра в девять тридцать утра.

— Благодарю.

В моём номере окна выходили во внутренний двор, засаженный каштанами. На столике лежал конверт от Кранца — короткая записка с подтверждением встречи и пожеланием приятного пребывания. На комоде стояла бутылка местного рислинга — вероятно, подарок от владельца гостиницы.

Я разобрал сумку, повесил в шкаф костюм для завтрашнего визита, убрал кулон в сейф и проверил артефактные контуры на шкатулке, а после спустился в холл. Штиль уже ждал меня в кресле у входа.

— Прогуляемся? — предложил я.

— Как скажете, шеф.

Мы вышли на улицу и неторопливо двинулись в сторону центра. Я шёл и впитывал атмосферу города.

Узкая мощёная улочка вывела нас на широкий бульвар, потом — на старую площадь с фонтаном и каменными скамьями. На углу работала кофейня с венским кофе. Я заказал классический меланж — кофе с молочной пенкой — и стакан простой воды на серебряном подносе. Так подавали кофе в Вене двести лет назад, так подавали его и сейчас.

Кофе был хорош. Не лучше того, что варил марокканец Дяди Кости, но и не хуже.

Штиль сидел напротив, пил эспрессо и невозмутимо листал на телефоне фотографии венских достопримечательностей, не забывая, впрочем, поглядывать по сторонам.

Погуляв по центру, мы вернулись в отель ближе к восьми вечера. Поужинали легко, отведав знаменитый венский шницель, а затем я поднялся к себе, выложил из сейфа кулон, проверил состояние, ещё раз пересмотрел документы.

Всё было идеально. Вопрос лишь в том, что скажет Отто фон Кранц.

Водитель уже знакомого нам «Штейра» подкатил к подъезду ровно в половину десятого утра. Мы со Штилем уже ждали внизу. Штиль держал в руках саквояж с кулоном и всеми документами.

Машина выехала из Вены на юг в сторону пригорода. Через сорок минут мы свернули с главного шоссе на узкую асфальтовую дорогу, вдоль которой росли старые платаны. Тени от их раскидистых крон делали подъездную аллею совсем тёмной. И вот, наконец, дорога вильнула — и я увидел жилище барона Кранца.

Это было нечто среднее между шато и небольшим дворцом. Построено давно, в конце восемнадцатого, может, в самом начале девятнадцатого века. Жёлтый камень фасада, белый портик с шестью колоннами, треугольный фронтон с гербом рода. Два крыла дворца симметрично расходились в стороны. Перед дворцом раскинулся вымощенный брусчаткой парадный двор.

А вокруг был парк. Не французский — с подстриженными по линейке изгородями и лабиринтами, а пейзажный — с длинными аллеями, ротондой у дальнего озера, скульптурами в тени деревьев.

Хороший вкус был у баронов.

Машина остановилась у парадного входа. Лакей в строгой ливрее распахнул двери. На верхней ступеньке портика нас уже встречал сам барон.

Отто фон Кранц предстал перед нами в безупречном тёмно-сером костюме-тройке. На безымянном пальце левой руки я заметил тот же перстень с фамильным гербом. Высокий, сухой, прямой как трость, в свои семьдесят два Кранц выглядел человеком, у которого впереди ещё лет двадцать активной жизни.

— Господин Фаберже! — Он спустился на одну ступеньку, протягивая руку. — Добро пожаловать в Кранцхоф! Безмерно рад вашему приезду.

— Барон. — Я пожал ему руку. Хватка коллекционера по-прежнему была крепкой. — Кранцхофф прекрасен, я впечатлён.

— Спасибо. Прошу. — Он жестом пригласил меня внутрь. — Господин помощник, конечно, может пройти с нами или подождать в холле — как вам будет удобнее.

Штиль коротко взглянул на меня, и я кивнул в сторону холла. На экскурсии телохранителю было бы скучно, а здесь, на территории Кранца, ничего непредвиденного случиться не могло. Сейчас барон отвечал собственной репутацией за нашу безопасность.

— Прежде чем перейдём к делу, господин Фаберже, — сказал барон, — позвольте показать вам мою коллекцию. Я обещал вам ещё в Антверпене.

— С удовольствием.

— Тогда прошу.

Он повёл меня в правое крыло — публичную часть дворца, открытую для посетителей в определённые дни недели. Сегодня посетителей не было: барон распорядился закрыть музей для прибытия гостя.

Анфилада тянулась через семь или восемь залов. Каждый зал был тематическим — по эпохам и регионам. Античные геммы, византийская работа, готика, итальянский Ренессанс. Маньеризм, барокко, восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый…

Я не торопился. Идти быстро здесь было бы оскорблением к труду коллекционера. Кранц шёл рядом и комментировал особо интересные экспонаты.

Я ощущал это уже не как экскурсию, а как медленный экзамен. Барон присматривался ко мне. Не столько из недоверия, сколько из желания понять, кто перед ним. Знаток или дилетант? Свой или чужой?

— Взгляните на эту брошь, господин Фаберже, — он остановился перед одной витриной. — Семнадцатый век, мастер, увы, неизвестен, но, скорее всего, испанец. Что скажете?

Я наклонился к стеклу.

— Скорее каталонец, не кастилец, — сказал я. — Судя по манере закрепки. Видите, как идёт оправа вот здесь, по краю? Это очень характерная работа барселонских ювелиров, около тысяча шестьсот семидесятого года. У меня нет точной даты, но я бы поставил между шестьдесят пятым и восьмидесятым.

Кранц долго смотрел на меня, потом на брошь, потом снова на меня… И едва заметно улыбнулся.

— Ваша атрибуция точно совпадает с моей. Каталония, тысяча шестьсот семьдесят второй. Браво, господин Фаберже.

Мы двинулись дальше.

В нескольких витринах я не удержался и сам указывал на достойные внимания детали.

На одном кольце Бургундии пятнадцатого века был не сапфир, а тёмно-синяя шпинель — характерная ошибка той эпохи, когда камни не различали до химического анализа. На одной броши итальянского Ренессанса я узнал клеймо мастерской Лоренцо Гиберти-младшего, которое обычно путают с венецианским аналогом. Кранц слушал внимательно и улыбался всё шире.

К тому моменту, когда мы дошли до зала восемнадцатого века, я уже понимал — экзамен я сдал.

Наконец, мы вошли в зал, посвящённый искусству России. Это была небольшая комната, обтянутая тёмно-зелёным шёлком, с четырьмя витринами, расставленными полукругом. Под направленным светом сверкали четыре предмета.

Четыре работы Дома Фаберже.

Я остановился у первой витрины, где под стеклом лежал портсигар, о котором барон упомянул ещё в Антверпене: гильошированная эмаль зелёного цвета поверх волнистой гравировки, золотая окантовка, бриллиант старой огранки на застёжке. Конец восьмидесятых годов девятнадцатого века.

— Прокатная эмаль, четыре слоя, — на автомате сказал я. — Подложка — серебро под тонкое золочение. Тогда так делали для лучшего сцепления.

Сам я этот конкретный портсигар не помнил — у нас их было слишком много. Но техника, манера, школа — всё было наше, и об этом я мог говорить часами.

— Я долго охотился за этим портсигаром, — заметил Кранц. — Купил на аукционе в Лондоне восемь лет назад.

— Хороший выбор, — отозвался я.

Во второй витрине лежала миниатюрная рамка для портрета. Серебро с бирюзовой эмалью. Один из любимых жанров заказчиков конца позапрошлого века, когда фотография набрала популярность.

— Конец девяностых годов девятнадцатого столетия, — сказал я.

В третьей витрине обнаружилось пасхальное яйцо. Не из числа императорских, разумеется — заказ одной из дворянских семей. Голубая эмаль, серебряные ободки, внутри — миниатюрная икона.

— Девятьсот пятый, — определил я. — Поздняя работа под руководством моего прапрадеда. Видите, как здесь идёт ободок? Уже его последняя манера, перед тем как мастерскую возглавил мой прадед.

В четвёртой витрине находилось главное сокровище Кранца.

Это был миниатюрный настольный обелиск, около пятнадцати сантиметров высотой. Тёмный лазурит, золотая окантовка, бриллианты на гранях, в центре — небольшая рельефная сцена. Богиня Афина, ведущая молодого героя. Аллегория, заказанная, как пояснил Кранц, отцом — для сына, на совершеннолетие.

Этот обелиск я помнил очень хорошо. Я сам делал его в восемьдесят восьмом году по заказу барона Эстерхази.

Я смотрел на свою же работу через стекло витрины и ничем не выдавал того, что творилось у меня внутри. Никаких особых чувств — я давно научился отделять прошлую жизнь от нынешней. Но узнавание всё же было, словно встретил старого друга, с которыми годами не виделся.

— Замечательная вещь, — сказал я. — Один из лучших обелисков прадеда. Композиция с богиней — редкая для нашего Дома, мы редко работали с античными сюжетами.

Барон улыбнулся во все зубы.

— Господин Фаберже, вы меня радуете. С вами действительно приятно говорить о деле. Прошу в мой кабинет. Думаю, настало время обсудить предмет нашей встречи.

Кабинет Кранца здорово отличался от остальных залов дворца.

Это был не парадный салон, а рабочее место коллекционера. Высокие стеллажи с каталогами и справочниками — на немецком, английском, французском, русском. На большом письменном столе царил идеальный порядок. У окна я заметил отдельный стол для экспертизы под мощной направленной лампой.

И, конечно, кофе.

Едва мы вошли, лакей в белых перчатках внёс серебряный поднос. Две фарфоровые чашечки с настоящим венским меланжем, два гранёных стакана с водой, маленькие пирожные в шоколаде.

Мы устроились в креслах у журнального столика.

— Прошу, — Кранц чуть наклонил голову. — Прежде чем перейдём к делу, выпьем кофе. У меня старая привычка — серьёзные сделки начинать с хороших напитков.

Меланж был отменный — густой, с шелковистой пенкой, с правильной горчинкой.

— Прекрасный кофе, — сказал я.

— У нас хороший семейный поставщик, уже в третьем поколении. — Кранц улыбнулся. — В таких делах перемен мы не любим.

Мы поговорили ещё несколько минут о коллекции, новых аукционах. Барон был мастером светской беседы.

Потом, поставив чашку, он перешёл к делу.

— Господин Фаберже. Я предлагаю не тянуть. Сюда прибыли три эксперта. Если вы не возражаете, перейдём непосредственно к осмотру вашего экземпляра.

— Не возражаю, — отозвался я. — Зовите.

Кранц коротко позвонил в маленький колокольчик на столе, и через пару минут в кабинет вошли трое.

Первым был пожилой господин с седой бородой, в твидовом пиджаке и круглых очках. Лицо у него было сухое, академическое.

— Профессор Эрнст Хольцманн, — представил его барон. — Венская академия художеств, кафедра прикладного искусства. Специалист по русскому ювелирному искусству девятнадцатого века. Автор книги «Русские ювелиры эпохи историзма».

Я пожал ему руку. Хольцманна я знал по публикациям — солидный был учёный.

— Господин Карл Майнингер, — продолжил Кранц, представив второго гостя. — Артефактор, член Австрийской гильдии. Восьмой ранг.

Майнингеру было лет пятьдесят. Сухой, подтянутый, с внимательными голубыми глазами и аккуратной короткой стрижкой. Мы обменялись приветствиями.

— И, наконец, доктор Иоганн Райнер. Химик, материаловед. Заведующий лабораторией Венского технологического института.

Доктор Райнер был самым молодым из троих, на вид лет сорока. С собой у него был небольшой чемоданчик, в котором, как я предположил, находилось переносное оборудование.

— Господа, — сказал я, открывая саквояж и доставая бархатное ложе с кулоном. — У вас карт-бланш. Смотрите, измеряйте, проверяйте — всё, что считаете нужным. Документы также прилагаются.

Я протянул профессору Хольцманну пакет с разрешениями и заключением. Тот аккуратно вскрыл его, бегло проверил печати, кивнул и передал бумаги Майнингеру.

Кулон лёг на стол под направленную лампу, а я сел в кресло, отпил кофе наблюдал. Это была моя любимая часть — смотреть, как профессионалы делают свою работу.

Хольцманн начал первым. Он надел очки, взял лупу и склонился над кулоном. Минуты три рассматривал клеймо. Потом перевернул и осмотрел оборотную сторону. Затем — закрепку каждого камня поочерёдно и записал что-то в блокнот.

— Клеймо подлинное, — сказал он негромко по-немецки. — Пётр Карл Фаберже, петербургская мастерская, период между восемьдесят пятым и девяносто пятым. Скорее всего, конец восьмидесятых — техника закрепки центрального алмаза характерна именно для этого времени.

Майнингер тем временем приступил к артефактному контуру. Он осторожно положил ладони над кулоном, не касаясь, закрыл глаза и какое-то время оставался неподвижным. Потом провёл указательным пальцем над контуром, словно водя по невидимой схеме.

Минут десять он работал в полной тишине.

— Контур цел, — наконец произнёс он. — Двойная разводка усиления воздушной стихии, основной контур через центральный алмаз, вспомогательный — через александриты. Третий контур, тонкая разводка по топазам, отвечает за стабилизацию. — Он открыл глаза. — Работа Грандмастера, никак не ниже восьмого ранга. Вязь не повреждена ни в одной точке. Артефакт активен.

Доктор Райнер взялся за кулон последним. Он открыл чемоданчик, достал переносной анализатор — компактный спектрограф, какие используют для бесконтактного анализа сплавов, — и направил его на оправу. Аппарат тихо загудел, на маленьком экране начали проступать линии спектра. Райнер несколько раз поменял угол, сделал ещё пару замеров, потом отошёл от стола.

— Золото семьсот пятидесятой пробы, — произнёс он. — Сплав с медью и серебром в характерной для конца девятнадцатого века пропорции. Незначительные следы платины — это нормально для русского золота того времени, тогда ещё не умели её отделять полностью. — Он сверился с экраном. — Никаких следов современных вмешательств. Подлинная работа того периода, без реставраций.

Все трое переглянулись. Хольцманн обратился к Кранцу:

— Мы можем смело утверждать, что перед нами оригинальная работа Дома Фаберже конца восьмидесятых — начала девяностых годов девятнадцатого века, выполненная самим Петром Карлом Фаберже, что подтверждается его личным клеймом мастера. Артефактный контур цел и активен. Документы в порядке. С нашей стороны вопросов к экспонату нет.

— Согласен, — добавил Майнингер.

— Подтверждаю, — кивнул Райнер.

Кранц медленно кивнул. Потом, не глядя на меня, обратился к экспертам:

— Господа, я бесконечно благодарен за вашу работу. Гонорары будут переведены вам сегодня вечером. Вас проводят.

Эксперты коротко поклонились. Хольцманн на прощание ещё раз взглянул на кулон, словно сохраняя его образ в памяти. Потом все трое вышли в сопровождении лакея, и дверь за ними закрылась.

В кабинете остались только мы с Кранцем. Барон поднялся, медленно подошёл к столу и взял кулон.

Он долго держал его в руках, поворачивал на свету. Смотрел, как играют александриты, как пляшут топазы, как глубоко уходит свет в центральный алмаз.

Я молчал и ждал. Влезать в этот момент было нельзя.

Наконец, Кранц медленно опустил кулон обратно на бархат, выпрямился и поднял на меня глаза.

— Господин Фаберже, — произнёс он. — Полагаю, я готов озвучить своё решение.

В кабинете вдруг стало настолько тихо, что я слышал, как тикают часы на письменном столе.

Барон ещё раз посмотрел на кулон, потом на меня. На его сухом лице не отразилось ни одной эмоции, но я заметил, как чуть дрогнули уголки его губ.

— Я согласен на обмен, господин Фаберже, — наконец, сказал барон. — Кулон, что вы привезли, несомненно, стоит внимания. Работа самого основателя вашей династии, а ещё и настоящие уральские александриты! Поистине королевские камни. В Европе они — большая редкость…

Я выдохнул не сразу. Сначала просто сдержанно кивнул, стараясь не показывать бурю эмоций внутри меня.

— Благодарю, почтенный барон.

— Не стоит благодарности. — Кранц слегка улыбнулся. — Я делаю это не из любезности, а из очевидного интереса. Мой бриллиант прекрасен, но я готов расстаться с ним, поскольку недавно выменял похожий, но с большей каратностью. А кулон Фаберже — вещь поистине штучная…

Он коротко позвонил в колокольчик, и в дверях возник слуга.

— Пауль, пригласите сотрудников банка и нотариуса.

Лакей коротко поклонился и исчез. Кранц повернулся ко мне.

— Голубой бриллиант доставили сотрудники банка, ячейки которого я арендую. Я заранее распорядился, чтобы из антверпенского отделения банк перебросил его в венский филиал и держал наготове. Если бы экспертиза дала отрицательный результат, камень спокойно вернулся бы в Антверпен. — Он чуть приподнял бровь. — Я не люблю терять время своих гостей, господин Фаберже. Особенно столь дорогих.

— Я польщён, — ответил я с улыбкой.

Через десять минут в кабинет вошли четверо. Двое охранников тёмно-синих костюмах — представители службы безопасности, и один сотрудник банка с металлическим кейсом в руках. За ними появился седой нотариус с тяжёлой папкой.

Обменявшись с нами короткими приветствиями, банковский служащий поставил кейс на стол и, повозившись с системой безопасности, открыл.

Внутри, под бронированным стеклом, в специальном бархатном ложе лежал мой голубой бриллиант.

Два с четвертью карата, грушевидная огранка, тонкий, изящный кончик, сорок восемь выверенных граней. Глубокий, чистый голубой цвет и абсолютная чистота.

— Прошу вас провести повторную проверку, — сказал Кранц. — Дабы убедиться, что вы получаете именно то, о чём мы ранее договаривались.

Я надел белые перчатки и взял собственную лупу. Эксперт банка, прибывший с курьером, кивнул — мол, проверяйте сколько нужно.

Я положил камень под лампу. Проверка была короткой, но обстоятельной. Огранка, чистота. Я провёл пальцем над камнем, не касаясь, прислушиваясь к контуру.

Воздушная стихия отозвалась — сильная, чистая. Камень не утратил ни единицы силы.

— Тот самый, — сказал я.

Нотариус сразу взялся за дело. Двусторонний акт передачи, опись параметров каждого предмета, фотографии для протокола, подписи сторон. Спокойная, неторопливая процедура — так и должны проходить серьёзные сделки. Кулон лёг в новую витрину, а голубой бриллиант — в мой саквояж, в специальное противоударное ложе.

Через час всё было закончено.

Барон проводил меня через парадный холл и портик на парадный двор. Лейтнер уже подал машину. Штиль, дожидавшийся меня в холле всё это время, молча взял саквояж и встал у дверцы автомобиля.

— Господин Фаберже, — произнёс Кранц на прощание. — Безмерно рад нашему знакомству. И хочу заметить — я бы охотно повторил подобную сделку. Если у вашего Дома найдутся ещё работы Петра Карла, которые вы готовы будете рассмотреть к обмену, — двери Кранцхофа всегда для вас открыты.

— Договорились, — кивнул я.

— И ещё. — Барон чуть прищурился. — Слухи доходят даже до наших уединённых мест. Говорят, ваш Дом пригласили создать несколько изделий для императора Поднебесной. Это правда?

Я не стал удивляться. Действительно, новости расходятся быстро. Особенно в кругах ценителей.

— Правда, почтенный барон.

— Что ж. — Кранц чуть наклонил голову. — Желаю удачи и вдохновения. Передайте моё почтение вашему отцу. И — счастливого пути.

Мы пожали руки и распрощались, а я сел в машину.

Кранцхоф медленно поплыл за окном — белый портик, жёлтый фасад, старые платаны. Через минуту дворец скрылся за поворотом аллеи.

Штиль покосился на меня.

— Всё получилось, как вы хотели, шеф?

— Получилось. — Я положил руку на саквояж. — Теперь — самое приятное.

— Что именно?

Я улыбнулся.

— Теперь нужно создать для этого сокровища достойную оправу.

В Петербург мы вернулись на следующий день. Перелёт прошёл без происшествий — Штиль на этот раз дочитывал свою историю Габсбургов, я дремал, а голубой бриллиант лежал в сейфе под пристальным вниманием бортпроводников.

Денис ждал меня в тот же вечер.

Я предложил встречу не в Департаменте, а у меня в кабинете на Большой Морской. Здесь было спокойнее: никаких посторонних, никаких секретарей, никаких журналов посещений. Друг приехал к девяти, когда суета в доме уже затихал.

— Поднимайся, — сказал я ему в холле. — Сразу ко мне.

— Это значит «да»? — тихо спросил он.

— Сейчас узнаешь.

Мы вошли в кабинет. Я плотно закрыл за нами дверь, повернул ключ, и даже зачем-то задёрнул шторы. Денис стоял посреди комнаты — взвинченный, нервный, сгорающий от нетерпения.

Я открыл сейф, достал бархатный футляр, опустил на стол и включил лампы. Денис подошёл и неуверенно посмотрел на меня.

— Открывать?

— А зачем же, по-твоему, я его сюда принёс? — улыбнулся я и протянул ему лупу.

Он осторожно откинул крышку.

Голубой бриллиант лежал на чёрном бархате, и я в десятый раз убедился, что вживую он смотрелся ещё лучше. Чистый, как майское небо. Грушевидная огранка отбрасывала на бархат тонкие синеватые блики.

Денис замер. Несколько секунд он не дышал, потом отложил лупу и медленно сел в кресло напротив, не отрывая глаз от камня.

— Саша… — прошептал он. — Саша, я… я не знаю, что сказать.

— А ты ничего и не говори, — посоветовал я. — Просто любуйся. Камни это любят.

Я видел, как у него дрожат пальцы — не от страха, а от чистого, неприкрытого восторга. Денис, директор Департамента магических артефактов, человек со стальным самообладанием на службе, сейчас сидел передо мной как мальчишка, которому впервые показали океан.

— Господи, — выдохнул Денис. — Лена же… она же…

— Надеюсь, сойдёт с ума от радости, — закончил я. — Поэтому соберись и давай работать. Камень — это только начало.

Я встал, подошёл к шкафу и достал папку с эскизами. Разложил три листа на столе рядом с футляром.

— У нас три варианта. Помнишь, я показывал тебе на кухне? Я их доработал, ориентируясь на то, что мы тогда обсуждали.

Денис склонился над эскизами.

Первый — кольцо с тремя камнями, центральный плюс два поменьше по бокам. Второй — кольцо-дорожка с одним крупным камнем. Третий — гало, тонкая лента золота с центральным грушевидным камнем в окружении мелких бесцветных алмазов.

— Ты тогда выбрал гало, — напомнил я.

— Помню. — Денис продолжал смотреть на эскизы. — Но это до того, как я увидел вживую этот камень.

— И что изменилось?

Он поднял глаза.

— Саша. Этот бриллиант… Он… Не знаю, как сказать… Ему не нужна свита. Окружать его мелкими камнями — значит отвлекать от него внимание. Ему нужен простор. И, может, два товарища по сторонам. Не свита, а самые близкие друзья.

Я удивлённо посмотрел на друга. Не ожидал, что он настолько хорошо его почувствует. Вот тебе и педантичный чиновник…

— Денис, ты только что описал точно то, что я сам думал на обратном пути из Вены. Слово в слово.

Он смущённо улыбнулся.

— Видишь, учусь у тебя понемногу… Значит, первый вариант?

— Только с доработками, — кивнул я. — Два маленьких грушевидных по бокам, как на первом эскизе. Возьмём прозрачные самоцветы хорошей чистоты, каждый примерно в треть или полкарата, и расположим их горизонтально по бокам от голубого. Так они будут подчёркивать его красоту и цвет.

Ушаков согласно кивнул, представляя, как это будет смотреться.

— А металл? — спросил он.

— Только белое золото. Платина не подходит под задачу артефакта, серебро — тоже. А жёлтое золото будет плохо сечетсться с нашими камнями. Белое — то, что нужно. К тому же Лена любит именно все серебристые металлы.

Денис кивнул.

— Хорошо, так и поступим. Размер пальца Лены ты знаешь?

— Конечно.

— И ещё одно. — Денис помолчал. — Артефакт получится мощным?

— Весьма. Сделаю двойной функциональный контур, — сказал я. — Основной проброшу через центральный бриллиант. Ясность мышления, скорость реакции, ментальная устойчивость. Идеально для Лены — она у нас девушка деловая, голова работает на износ. Вспомогательный контур пройдёт через боковые камни. Стабилизация и питание основного.

— Сколько по сроку?

Я прикину.

— Две-три недели. Если работать по ночам и тайком.

— Хорошо. И всё же, Саша… Сколько ты хочешь за работу?

— Денис. — Я строго посмотрел на него. — Этот разговор у нас уже был. За работу — ничего. За материалы — по себестоимости, я скажу окончательную сумму, когда закончу.

— Саша!

— Денис!

Он замолчал и покачал головой.

— Ну ты и упрямец. Всегда таким был. Спасибо, друг.

Той же ночью я приступил к работе.

Режим установился сам собой. Днём — мастерская, «Сингулярность», военный заказ, текущие дела Дома. И только когда дом затихал, когда Лидия Павловна гасила лампу в своей спальне, а Лена, наконец, закрывала наконец крышку ноутбука, — я возвращался в кабинет и брался за тайный заказ.

Замок на двери я подкрутил. Шторы я задёргивал так плотно, что они не пропускали ни одной полоски света. Лампу я поставил под низкий абажур — свет падал только на рабочую поверхность, остальное оставалось в тени. Перед сном я убирал всё в сейф, до последнего обрезка, до последней крупинки золотой пыли.

Конспирация работала. Но не идеально.

На третий день Лена постучала в кабинет в половине двенадцатого ночи. Я едва успел смахнуть с рабочего стола эскиз кольца на пол и накинуть на тиски тряпку.

— Саша, — она заглянула. — Ты ещё работаешь? У тебя замок зачем-то на ключ закрыт.

— Заело, — соврал я не моргнув. — Ремонтник придёт на той неделе.

— А ты что, на ночь к себе никого не пускаешь?

— Делал перерасчёт по «Сингулярности», — я ткнул пальцем в первые попавшиеся бумаги, лежавшие у меня на углу стола. — Не хотел, чтобы кто-нибудь случайно перепутал страницы.

Лена недоверчиво прищурилась, но дальше вынюхивать не стала.

— Ладно. Я просто принесла тебе чай. — Она поставила чашку на угол стола, подальше от моих «бумаг», и помедлила. — Саша, ты как-то странно работать стал. По ночам не спишь, выглядишь усталым. Это всё из-за яйца Дяди Кости?

— И из-за него тоже.

— Сложный заказ?

— Самый сложный за мою практику, — сказал я честно, имея в виду, разумеется, совсем другое.

— Ну, отдыхай хоть иногда. — Она задержалась в дверях. — Только знаешь… есть в тебе что-то странное в последнее время. Будто ты что-то прячешь.

Я приподнял бровь.

— Лена. Я прячу пять листов с расчётами артефактной вязи. От тебя их прячу, потому что ты, если их увидишь, то схватишься за сердце. А оно у тебя чувствительное.

Сестра нервно усмехнулась.

— Ага, скажи это нашим поставщикам, которые уверены, что только дьявольское отродье может так прижимать их по скидкам. Ладно, ты всё же не засиживайся — а то даже мама начала у меня о тебе спрашивать…

Дверь закрылась. Я выдохнул и поднял эскиз с пола.

Чёрт! Чуть не попался.

Дни шли, работа делалась. Марья Ивановна, видя круги у меня под глазами, приносила то компот, то бульон, то стакан горячего молока, и я её, разумеется, был вынужден всё это принимать.

Лидия Павловна заглянула один раз с эскизом, поговорила со мной о центральной галактике «Сингулярности», посмотрела внимательно и сказала:

— Сашенька, ты от меня что-то прячешь?

— От всех вас прячу, — ответил я честно. — Хороший сюрприз готовлю.

— А, — она тут же успокоилась. — Тогда не отвлекаю. Сюрпризы — это хорошо. Если они приятные…

И ушла. Лидию Павловну, в отличие от Лены, можно было успокоить одной фразой. Главное — правильной фразой.

А я работал.

Изготовление кольца началось с белого золота.

Я выплавил основу сам. Семьсот пятидесятая проба, белое золото с палладиевой лигатурой — самый чистый и холодный оттенок, какой можно получить, без желтизны и без излишней «стальной» серости. Потом ковка — тонкими ударами разгоняя металл по форме, ленточкой.

Тонкая лента шириной два с половиной миллиметра. Шлифовка, ещё шлифовка, и ещё. Кольцо должно было выйти лёгким, чтобы не давить на руку при постоянном ношении, и одновременно прочным, чтобы держать три камня.

Размер безымянного пальца сестры — шестнадцать с половиной. Я уточнил это, замерив одно из колец, которые она носила на левой руке.

Закрепка под центральный камень шла отдельно. Четыре крапана, выверенных под огранку грушей. Каждый зубчик я делал по отдельной модели. Грушевидный камень капризен в закрепке: его кончик уязвим, и неправильно поставленный крапан в этой точке может либо испортить вид, либо со временем сколоть камень. Я делал кончик с дополнительной защитной микрооправой — едва заметной, но надёжной.

Боковые бриллианты легли на отдельные двухкрапанные закрепки. Горизонтально, по обеим сторонам от центрального, чуть наклонённые наружу, чтобы создать ритм и правильную игру света. Каждый по карату, тоже грушевидной огранки и высшей чистоты. Я подобрал их из наших с отцом запасов.

Артефактный контур я закладывал в последнюю очередь. Это была самая ответственная и, пожалуй, медитативная часть работы.

Магическая вязь не любит торопыг. Я прокладывал основной контур через центральный бриллиант — тонкие линии, уходящие в самую глубь камня. Через боковые камни я пробросил вспомогательный контур для подпитки и стабилизации.

И, наконец, тонкая разводка по ленте — третий контур, едва заметный, отвечающий за гармонию. Чтобы три камня звучали не порознь, а стройным хором.

Работая, я думал о сестре. Она как никто другой заслужила счастье, и я делал ей кольцо так, как делал бы только для неё одной.

На семнадцатую ночь после возвращения из Вены я закончил кольцо.

Было около четырёх утра. За окном бледнело небо, над крышами тянулась тонкая перламутровая полоса рассвета. На столе передо мной горела одна лампа. В сейфе ждал тёмно-синий бархатный футляр.

Я положил кольцо на лоскут чёрного бархата под лампу и долго смотрел на итог своей работы.

Голубой бриллиант играл глубокой, насыщенной синевой. Боковые алмазы давали чистый, прозрачный блеск, не споря с центральным камнем, а поддерживая его — как два товарища, как и сказал Денис. Белое золото обнимало всю композицию холодным, лунным контуром — оправа казалась почти незаметной, оставляя акцент только на бриллиантах.

Я разрешил себе несколько долгих минут просто смотреть.

В моей долгой жизни было немало работ, которыми я гордился. Императорские яйца, диадемы, артефактные шедевры, ради которых ко мне когда-то ездили со всей Европы. Но мало какие создавались с такой любовью, как это маленькое кольцо для моей сестры.

— Получилось, — выдохнул я.

Я аккуратно положил кольцо в бархатный футляр, закрыл крышку. А потом подошёл к окну и раздвинул шторы.

Город ещё спал, но уже был готов вот-вот пробудиться и привычно зашуметь. Тонкая полоса рассвета над крышами стала чуть шире. Где-то далеко прогудел буксир.

Я постоял у окна минуту-другую. Потом достал телефон, открыл переписку с Денисом и набрал короткое сообщение:

«Готово. Когда сможем встретиться?»

Большой палец завис над кнопкой отправки. Я улыбнулся — самому себе, окну, утреннему городу, спящему дому, в котором моя сестра спокойно спала, не зная, что скоро для неё всё изменится. И нажал «отправить».

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.