Если бы можно было повернуть время вспять, чтобы вновь стать маленькой девочкой…

Зина думала об этом всякий раз, когда её накрывала депрессия. Хроническая депрессия, сезонно обострявшаяся, вязкая и муторная, смесь тошноты и гриппозных ломок.

Сейчас её ломало, потому что ситуация требовала развития, но привязанность к прежнему образу жизни мешала переменам. «Сиди в своём болоте, смирись, не квакай, — нашёптывал внутренний голос. — Неужели ты вправду веришь, что кто-то вытащит тебя отсюда? Тоже мне, Царевна-лягушка».

Зина возражала голосу: «Моё время заканчивается. Впереди — постылое одиночество, разбавляемое всплесками агонизирующей, но не умирающей любви. Поэтому рывок необходим и оправдан».

Она уходила от мужчины, которого любила, к мужчине, которого любила. Простая задачка, без единого неизвестного. Если бы ещё в жизни всё было так понятно, как в арифметике.

Зина припарковала машину напротив высотного дома-монстра, состоявшего из бетонных ячеек и огромных окон. Зажатое между трёхэтажным домиком в стиле модерн и четырёхэтажным зданием Екатерининской эпохи, офисное сооружение смотрелось исключительно уродливо.

«Какое убожество, — подумала Зина, — особенно этот козырёк над входом».

Она вошла внутрь. Щёлкнула магнитная карта, пропуская Зину через турникет. Миновав огромный холл, она поднялась на лифте на пятый этаж, бесшумно прошла по ковровому покрытию коридора и распахнула дверь в кабинет шефа.

Валера был у себя, угрюмо слонялся из угла в угол. При появлении Зины он остановился и распрямил плечи, сверля её взглядом, в котором читалось ещё что-то, кроме вопроса. Но что это, она не могла понять.

Несколько секунд молчали и смотрели друг на друга. Шеф не выдержал первым.

— Могла бы постучать, — буркнул он. — Вдруг я не один…

— Я увольняюсь, — просто сказала Зина, проигнорировав вызов и отбросив всё отрепетированное бессонной ночью.

Валера вопросительно поднял бровь, потом открыл рот, но ничего не сказал — только махнул рукой. Подобный жест мог означать как «не говори ерунды», так и «скатертью дорога».

«Это беспомощность», — вдруг догадалась Зина. Куда девались его обычная сила и самоуверенность? Валера выглядел слабым и растерянным.

Наконец, пожав плечами, он отвернулся от Зины и стал рыться в ящике стола в поисках сигарет. Нашёл, достал сигарету, сунул в рот. Курить в здании запрещалось, пожарная сигнализация срабатывала молниеносно, и Валера всегда вспоминал об этом перед тем, как прикурить.

Он печально пощёлкал зажигалкой и бросил её на стол.

— Ну а что дальше? — спросил Валера, жуя сигарету. — Какие у тебя планы?

— Покончить со всем этим, — ответила она честно. — А там видно будет.

Они снова посмотрели друг на друга. Зина подумала: с сигаретой, свисающей изо рта, у шефа довольно нелепый вид. Она даже улыбнулась, хотя было невесело. Он тоже изобразил улыбку. Сигарета выпала, и Валера неуклюже наступил на неё ботинком.

— А у тебя получится? — поинтересовался он.

Зина пожала плечами.

— Я попытаюсь, — проговорила она. — Ну, пока.

Телефон в сумке загудел. Даже не достав его, не взглянув на дисплей, Зина уже знала, что звонит Миша. Она сочла благоразумным не отвечать. Валера уставился на сумку Зины так, будто в ней копошилась гремучая змея.

— Тебя ждут? — спросил он напрямик.

— Тебя это уже не касается.

— Так ответь ему, — выкрикнул он, — что за манера не отвечать на звонки!

Она повернулась и пошла к двери, лопатками чувствуя взгляд. Сегодня он, конечно, напьётся, а уже завтра будет вести себя как ни в чём не бывало. На выходные уедет в загородный дом со своей женой. Словно её, Зины, никогда в его жизни не было.

Ей вдруг стало обидно до слёз. Как в детстве, когда папа не мог провести с ней выходные.

На улице телефон зазвонил снова. Она долго искала его в сумке, потому что дрожали руки. Нашла, нажала зелёную кнопку и торопливо проговорила: «Да!»

— Привет, — в голосе Миши звучали встревоженные нотки. — Слава Богу, дозвонился! Ну как ты?

— Привет, — язык шевелился с трудом, — я в порядке. Прости, не могла говорить.

— Да понял я, понял. Что в итоге?

— Ампутация прошла успешно, — ответила она.

— Значит, всё хорошо? — голос Миши звучал легко и радостно. — Ну, вот видишь, я же говорил. Ладно, в пятницу расскажешь. У меня совещание. Береги себя, целую.

— Целую, — машинально ответила она.

Разговор оборвался.

«А чего я, собственно, ждала, — подумала Зина. — Что он сбежит с работы и примчится? Мы встречаемся только по пятницам, всё остальное время он занят. Да и не такой уж сегодня большой повод: подумаешь, развязалась, избавилась от балласта…»

Конечно, Миша прав: время уходит, ей нужно родить ребёнка. Когда они поженятся, всё изменится, она не будет чувствовать себя такой одинокой.

Зина села в машину. И тут опять накатило. Она заплакала.

Пока Зина, всхлипывая, рылась в сумке в поисках салфеток, от Валеры прилетело печальное сообщение: «Тошно. Приезжай забрать свои вещи».

И как будто немного отпустило. Почему? Одному Богу известно.

«Эпоха Валеры» началась в девяностые. Семнадцать лет назад. На четвёртом курсе Зина пришла работать в крупную страховую фирму. С нею были её парень и лучшая подруга.

Фирма направила ребят на курсы переподготовки. Обучение было платное, но недорогое — рассчитаться хватило накопленной стипендии.

Зина полдня проводила в университете, потом три часа — на занятиях в фирме. Вечер заставал её с компанией таких же будущих страхователей в кафе офисного здания. В тот период жизнь была головокружительной, неслась в бешеном ритме и представлялась бесконечной дорогой с многообразными ответвлениями на выбор.

Однажды Зина уснула на вечерних занятиях. В аудитории уже не раз сменился преподаватель; подруга, многократно толкавшая Зину локтем в бок, отстала от неё. Зина проснулась от того, что в спящее сознание вторгся новый голос — нерезкий, вкрадчивый, но странным образом побуждавший прислушиваться. Властный, доминантный голос.

Впоследствии она узнала: обладатель голоса был профессиональным переговорщиком, служил в горячих точках и участвовал в предотвращении терактов в мирных городах.

Зина открыла глаза. Спать резко расхотелось. Она посмотрела на говорившего. Это был невысокий мужчина возрастом за сорок, ничем особенным не выделявшийся. Пепельные волосы, подстриженные ёжиком. Серый костюм, надетый поверх такой же серой водолазки (потом оказалось, что он ненавидит галстуки), ни о чём не говорил студентке, прежде не видавшей коллекций Nina Ricci. Но, когда Зина встретила синий пронзительный взгляд, ей стало не по себе. Глаза мужчины словно сверлили её. «А вдруг он способен читать мысли», — некстати подумала она…

И прислушалась.

— Двое американских учёных, Нейл Хоув и Вильям Штраус, несколько лет назад выдвинули теорию поколений. И что выяснилось? Пресловутая проблема отцов и детей связана не только и не столько с возрастной разницей. Каждому поколению свойственны свои ценности, зависящие от стадии развития общества. Поэтому отец и сын, переживая одну и ту же возрастную пору, всегда отличаются друг от друга, как выходцы из разных миров.

Лектор сделал многозначительную паузу и продолжил:

— Эта теория, кажущаяся простой, лежащей на поверхности, тем не менее долго оставалась непостижимой для обывателей. Ведь мы всегда безрезультатно надеемся, что наши дети вырастут похожими на нас.

Зина посмотрела по сторонам и обнаружила, что их обычно рассеянная, нетерпеливо ждущая перемещения в бар учебная группа жадно слушает о теории поколений.

— Вы, конечно, спросите, — тут он сделал резкий скачок, несколько озадачив слушателей, которые и не собирались ни о чём спрашивать, — как применить американскую теорию к русским? Итак, начнём с ваших прадедов. Это особое поколение — поколение победителей. Люди, пережившие революцию и Первую мировую войну, трудолюбивые, фанатичные и несгибаемые. За ними следом идут ваши деды. Сформированные годами сталинских репрессий, победившие в Великой Отечественной войне и восстановившие свою страну, СССР, после разрухи, они — тоже победители, но более послушные, преданные государству, не заставшие революций и переворотов. Далее — ваши родители. То есть мы. Дети победителей, мы родились в период демографического бума, поскольку в Советском Союзе были запрещены аборты, а люди, вернувшиеся с войны, с удвоенной энергией предались созиданию новой жизни. Мы росли, когда крепла сверхдержава, отправлялся в космос Гагарин, развивалась медицина и шёл научно-технический прогресс. И мы привыкли во всём быть лучшими, покорять, побеждать.

Зина поймала себя на том, что слушает его, даже не моргая.

— Наконец, вы…

Лектор сделал небольшую паузу, чтобы глотнуть воды из стакана, а по залу прокатился ропот.

— Наши дети, — продолжил обладатель пронзительного взгляда, — поколение-загадка. Да, мы сами ещё толком не разобрались, кого породили. Мы баловали вас — и вы росли эгоистичными, яркими, разносторонними и эрудированными. Вы мыслите самостоятельно, на грани с вольнодумством. Однако в вас нет нашего патриотизма, вы ни к чему не стремитесь, а поиск острых ощущений заменяет вам прежнее юношеское стремление «спасти мир». Чувство неполноценности, вызванное отсутствием шмоток и развалом страны, ценности которой вы усвоили; отмена системы распределений и необходимость продавать себя на рынке труда, чему вас не учили; наконец, возможность уйти в дурман и убежать от решения проблем сформировали вас бессовестными трутнями, искателями приключений…

Аудитория возмущённо загудела.

— Неправда! — выкрикнула девушка в синем свитере. — Чего вы гоните!

Мужчина с пронзительным взглядом усмехнулся и оглядел зал, словно фотографируя на память.

— Можно задать вопрос? — как со стороны, услышала Зина собственный голос.

— Конечно, — кивнул лектор.

И Зине показалось: он ждал вопроса.

Именно от неё.

— Чувствуете ли вы свою ответственность за то, что мы такие, какие есть? — выпалила Зина. — Готовы ли вы помочь нам занять свои места в жизни? И, наконец, хватит ли вам снисходительности и мудрости учитывать наши особенности, когда мы начнём работать у вас в подчинении?

Демонический лектор помолчал, посмеиваясь, и произнёс:

— Победители по духу — не самые сострадательные товарищи, барышня. А сегодняшний рынок труда — не богадельня. Кстати, по предварительным прогнозам, только треть из вас завершит учебный курс и останется работать в фирме.

— Но в таком случае, — Зина и хотела бы, но не могла остановиться, — не боитесь ли вы, что когда-нибудь, преодолев свои комплексы без вашей помощи и став сильными, если не сказать — всесильными, мы наплюём на вашу старость и немощь?

Аудитория замерла; в гробовой тишине казалось, что застыло время. Все ждали ответа лектора.

А тот смерил Зину взглядом, от которого её бросило в жар, а затем в холод, и, выдержав паузу, произнёс раздельно и жёстко:

— У победителей чутьё на победителей. В вашем же случае интуиция подсказывает мне, что вы сойдёте с дистанции прежде, чем мы выпустим вожжи из своих немощных (он сделал акцент на этом слове) рук.

Что она почувствовала тогда? Обиду, досаду, беспомощность? Нет, скорее злость, почти бешенство.

Эти эмоции, связанные с ним, ей потом придётся испытывать не раз.

Десять лет спустя Зина прочитала, что команда учёных под руководством Евгении Шамис адаптировала теорию поколений для российского менталитета.

Поколение Зининых прадедов, рождённое от начала века до 1923 года, теперь называлось «поколение GI», или «поколение победителей».

С 1923 по 1943 год в мир пришли представители молчаливого поколения, в том числе Зинины дедушки и бабушки.

Родившиеся в 1943–1963 годах — отцы и матери Зининых сверстников — назывались «беби-бумеры», или просто «бумеры».

Зинино поколение получило название «поколение X», или «неизвестное поколение», и увидело свет с 1963 по 1983 год.

А следом за Зиной набежали-налетели дети поколения Y, чьи годы рождения — 1983–2003.

Вот тогда Зина узнала: Валера был бумером. Как и её папа.

Он был из тех самых бумеров, для которых её поколение навсегда осталось загадкой. Зато за спинами Зининых сверстников подрастали истинные последователи и преемники бумеров. О них — представителях поколения Y — позже скажут: дети компьютерных технологий и брендов, всезнающие, но не искушённые, развращённые и ленивые, как их родители, а совестливые, наивные и работящие, как их деды.

По телевизору показывали западный триллер. Она не следила за сюжетом, но мельтешение на экране успокаивало. Воспоминания проносились перед ней, как кинолента. Словно Зина параллельно смотрела два фильма.

— …Вы одна? — Мужчина с пронзительным взглядом стоял перед её столиком.

Зина была не одна, но сейчас это не имело значения. Она неопределённо мотнула головой. Жест можно было трактовать как «да, одна» и «нет, не одна». Но взгляд, который — она чувствовала это — моментально сделался заискивающим, жертвенным, оказался красноречивее кивка.

Как ненавистны ей эти состояния: учащённое сердцебиение, потливость ладоней, внезапная немота. Патологический ступор. Приехали.

— Садитесь, конечно, — пробормотала Зина.

И с отчаянной искренностью добавила:

— Я проспала, не слышала вашего имени и отчества. Простите.

— Валерий Иванович, — представился он. — А как вас зовут?

— Зинаида.

(Если упомянет тургеневскую героиню — значит, начитанный дурак.)

— A-а, «дочь Зевса», — улыбнулся он. — Редкое имя.

— Это был выбор папы.

Он сел напротив, продолжая гипнотизировать её взглядом. Подошёл Зинин парень и однокурсник Эдик Грушко с двумя кружками пива. Возникло секундное замешательство. Потом мужчины обменялись рукопожатиями.

— Мне очень понравилась лекция, — проговорил Эдик, заикаясь. — Про наше поколение — особенно. Как вы нас поняли! Спасибо, большое спасибо.

Валерий Иванович снисходительно кивнул.

— У меня два сына, семьдесят четвёртого и семьдесят шестого года, — проговорил он, помрачнев. — Кому вас понимать, как не мне.

Зина родилась в семьдесят пятом. Она молча придвинула к себе кружку пива. Валерий Иванович с недоумением взглянул на Эдика:

— Вы угощаете даму пивом?

Эдик моментально вспотел.

— Я люблю пиво, — заступилась за Эдика Зина.

— Ну уж нет. Только вино, — и Валерий Иванович щёлкнул пальцами, подзывая официантку.

Появилась девушка в форменной блузке. Было видно, как она изо всех сил пытается угодить клиенту, рекламируя фирменные блюда и скороговоркой зачитывая меню напитков. Зина отметила про себя: это та самая Валя, которую они с компанией терпеть не могли из-за медлительности и высокомерия. Валя всем своим видом словно намекала, что посетители-студенты не выгодны заведению и она вообще не понимает, как они сюда просочились.

— Вы пьёте коньяк? — спросил Валерий Иванович у Эдика.

— Я пью коньяк, — произнесла лучшая подруга Зины Ира, появляясь у столика.

На лице Иры читалось недоумение, непонимание происходящего и в то же время тревога за Зину.

— Вы будете пить то, что вам скажут, — махнул рукой Валерий Иванович. И разрешил:

— Садитесь.

Ира села, глядя на Зину с приоткрытым ртом. Такое же выражение лица было у Эдика. И только Зина вдруг почувствовала себя совершенно уверенно, как будто всё происходит так, как и должно. Она улыбалась, пила вино, шутила, отвечая Валерию Ивановичу, и, как ей казалось, на полную катушку использовала своё женское оружие. Как будто ничего особенного не происходило.

Конечно, то была иллюзия. Сработал защитный механизм психики, одев её в доспехи самоуверенности. Какой-то частью своего сознания, самой бдительной, Зина понимала, что влипла, угодила под влияние Валерия Ивановича, окончательно и бесповоротно, и теперь ей без труда можно навязать чужую волю. Его волю. И этот вечер закончится, уйдёт в копилку воспоминаний, и все вернутся на круги своя, а она — нет. И будет больно, одиноко и тоскливо. Целую вечность.

Сто лет отходняка и вагон самобичеваний плюс тележка проблем.

— Который час?

— Уже четвёртый. Мы, оказывается, больше часа здесь сидим. А я и не заметил.

— Боже… Мне родители голову оторвут.

— У меня есть «дельта». Если хочешь, возьми, позвони.

— «Дельта»? Спасибо, нет, пожалуй. А то папа позвонит на АТС, определит номер и начнёт доставать вас звонками.

Он усмехнулся:

— Тогда и вправду не надо.

— А можно хоть посмотреть? Никогда не держала в руках сотовый телефон.

Валерий Иванович умилённо засмеялся. Протянул Зине «трубу» — большую, тяжёлую, с пластмассовой антенной.

— Даже не представляю, насколько это дорогое удовольствие, — произнесла Зина, повертев телефон в руках и возвращая владельцу.

— Да, я дорого ценю своё время и комфорт, — подтвердил Валерий Иванович.

— И, конечно, считаете, что у вас должно быть всё самое лучшее? — не удержалась она.

— Разумеется, — он кивнул.

Зина промолчала. Рассвет поднимался над Невой.

Прежде она считала это время суток густой беспросветной ночью.

— Мосты скоро сводят, — сказала Зина.

— Не так уж и скоро. — Валерий Иванович пожал плечами. — Часа через полтора. Пойдём прогуляемся.

Они вышли из машины и двинулись вперёд по набережной, иногда задевая друг друга локтями.

Зина вдруг подумала: каждое случайное прикосновение — предвестник жизни, которую она ещё не прожила, но о которой когда-нибудь напомнит другое такое же случайное прикосновение…

Спустившись к Неве, они встали рядом и застыли, глядя на алеющую воду.

— Твой друг разрыдался, как барышня, — Валерий Иванович не произнёс, а выплюнул эту фразу, показав, насколько велико его пренебрежение к Эдику.

— Вы его довели, — заметила Зина.

Она была уверена: стоит ей поманить Эдика, тот к ней прибежит.

Юноши-сверстники, с которыми ей доводилось гулять, воспринимались Зиной как несерьёзный забавный народец, который можно выстраивать и перестраивать на своё усмотрение, экспериментируя, слегка самодурствуя. Зато мужчины папиного возраста были небожителями: в их глазах горел созидательный огонь, и казалось немыслимым приблизиться к ним на метр без того, чтобы обжечься.

— Меня они раздражают, — сказал Валерий Иванович, и Зина сразу поняла, кого он имел в виду. — Разве можно быть такими слизняками?

— Он просто слабее. Это не ваша заслуга, что вы сильный.

— А чья? — Он повернулся к ней.

Их губы оказались близко друг от друга. Они были одного роста; если надеть каблуки, Зина окажется выше. Она поспешно отвернулась.

— Тебя знобит, — заметил Валерий Иванович. — Вернёмся в машину.

Из радиолы доносился нежный голос певицы Месапо, исполнявшей Hijo de la luna.

— Удивительно красивая тема, — заметила Зина.

— А ты знаешь, о чём эта песня? — поинтересовался он. — Ты не изучала испанский?

— Нет. И о чём же?

Валерий Иванович прищурился, вслушиваясь в текст.

— Цыганка просила луну подарить ей мужа, а луна взамен потребовала их первенца. И у пары цыган родился белокожий, светлоглазый сын. Сын луны. Цыган из ревности убил жену, а сына бросил в горах. Младенец плачет, а луна его баюкает, — Валерий Иванович поморщился и резюмировал:

— Чепуха какая-то.

— И вовсе не… — начала Зина.

Но тут он обнял и поцеловал её, и слова улетучились.

Потом они какое-то время сидели молча.

— Тебе нечего делать в страховом бизнесе, — наконец сказал Валерий Иванович.

Зина не спорила. Это было и так понятно.

— Чего ты ждёшь от жизни? — спросил мужчина-небожитель, и она честно стала искать ответ.

Пауза затянулась и висела до тех пор, пока отвечать уже стало бессмысленно.

Через какое-то время Зина спросила:

— Вы нормально относитесь к таким отношениям? В смысле, с большой разницей в возрасте?

— Я не ощущаю разницы, малышка. — Он пожал плечами. — Я не чувствую, что старею. А что чувствуешь ты?

— Проблема в том, что рядом с вами я чувствую себя никем, — проговорила она с горечью.

— Я часто задаюсь вопросом, каков же дефект в вашем поколении, что вы себя так низко цените, — задумчиво произнёс он.

Зина не нашлась с ответом. Страшно было показать свою уязвимость.

— Ты упомянула о разнице в возрасте, — заговорил Валерий Иванович. — Я не вижу проблемы. В моём кругу мужчины женятся на молодых девушках. Во-первых, они живут сегодняшним днём, как и положено успешным, обеспеченным людям. А во-вторых — понятно, что юных женщин выбирают немолодые мужчины, которые в молодости относились к лагерю «не знавших конкуренции». Да и теперь, в зрелости, мы «вполне конкурентоспособны». Да, — не позволив ей возразить или хотя бы прочувствовать паузу, продолжал он, — мы, вероятно, станем любовниками. Но только не рассчитывай на многое, ведь я женат, и у меня ответственная работа.

— А жена намного моложе вас? — полюбопытствовала Зина.

— На пять лет.

— А что же вы тогда говорите…

— Посмотри, — перебил Валерий Иванович, — мосты сводят. Ты это видишь?

— Вижу, — отвечала Зина.

Ладони вспотели, перед глазами всё расплывалось. Ей хотелось сбежать от этого мужчины с его опустошающей энергетикой и бесящей вседозволенностью, оставив вместо ответов на вопросы пустые графы.

— Красивое зрелище! Я хочу, — продолжал он, — чтобы завтра — нет, уже сегодня — ты позвонила мне и сказала «да». Ты сделаешь это? Вот моя визитка.

— Не знаю, я ничего не знаю. Отвезите меня домой, — взмолилась Зина.

— Давай на «ты»! — велел Валерий Иванович. — Ну-ка, скажи мне что-нибудь.

Зина промолчала.

— Ладно, называй адрес.

По его голосу она поняла, что он зол. И ещё — что она чего-то недопонимает в происходящем. Зине было всё равно, ей хотелось домой. Она продиктовала адрес.

Зина не помнила, как они попрощались. Оказавшись дома, рухнула на диван. Родители вот-вот проснутся: наступили рабочие будни. Зина знала, что отец и мать ничего не скажут ей сейчас. Скандал разыграется позже, к вечеру. Ну и пусть.

Ломки начались после пробуждения. Валерий Иванович оказался тем веществом, привыкание к которому происходит мгновенно.

Брат постучал в дверь. Он всегда стучал, прежде чем войти.

— Заходи, Саш, — отозвалась Зина.

Саша вошёл, высокий и взъерошенный. На его лице выделялись брови и нос. Брови он брил на переносице — чтобы не быть похожим на моджахеда, как он говорил. А носа стеснялся. Зину удивляло, как брат сам не замечает, что у него красивые зелёные глаза, длинные ресницы и ладная фигура. Но Сашка упорно считал себя уродцем, потому что какая-то сволочь в школе наградила его кличкой Хемуль.

Черты лица у Зины мельче, нос короткий и прямой, линия бровей еле намечена. Греческую кровь отца в ней поборола славянская порода матери. Тем не менее непостижимым образом брат и сестра были фамильно схожи.

Брат сел в кресло напротив неё. Чувствовалось: ему есть чем поделиться.

— Попьём кофейку? — предложила Зина.

— Давай, — согласился Сашка.

Зина сходила на кухню, сварила кофе и разлила по чашкам. Саша пил исключительно чёрный заварной кофе без сахара. Она же, подобно тарантиновскому герою, любила, чтоб было «много сахара, много сливок». У них во всём были разные вкусы. Однако брат и сестра дружили, невзирая на разницу в двенадцать лет.

— Что с твоим фильмом? — спросила Зина.

Похоже, брата распирают новости. А с чем ещё это может быть связано, как не с его проектом? Девушки в жизни Саши играли незначительную роль.

Саша отхлебнул кофе, кашлянул и произнёс будничным тоном:

— Наша короткометражка едет на Каннский фестиваль.

— Значит, ты победил? — обрадовалась Зина. — Поздравляю!

— Спасибо. А ты сомневалась?

— Конечно, нет. Я была уверена, что мой брат окажется лучшим.

«Интересно, рассказал ли он папе», — подумала она. Но промолчала.

— А что у тебя на личном фронте? — спросил брат.

Знал: о работе Зину лучше не спрашивать.

— Вроде наметились подвижки, — улыбнулась она. — Включая скорое замужество.

— Да ладно! Неужели Валера согласился уйти от жены? — поразился Сашка.

— Уже не Валера. С Валерой мы расстались, — вздохнув, произнесла Зина.

И только сейчас почувствовала необратимость случившегося. Расстались. Только бы не расклеиться в присутствии младшего брата…

— Ну, что тут скажешь, — пожал плечами брат. — Наверное, это к лучшему. Меня всегда смущал твой бойфренд, годящийся мне в дедушки.

— Хорошо, что Миша тебя не смущает, — заметила она.

— Значит, Миша? Да, он меня не смущает. Нормальный парень. Я за вас рад.

Кофе был допит, и брат встал со словами:

— Вымою чашки и побегу в студию.

— Иди, я сама уберу.

Саша наклонился, обнял Зину и поцеловал в щёку.

— Со мной всё в порядке, иди уже, — отмахнулась Зина, борясь со слезами.

Брат деликатно сделал вид, что ничего не замечает.

— Тебе действительно замуж пора, — сказал он. — Ну, пока.

— Счастливо, Саш…

Хорошо, когда можно провести вечер одной и пореветь в своё удовольствие. Когда некого стыдиться.

Третий муж, Сева, нормальный представитель поколения X, появился на горизонте Зины вовремя. Из мест лишения свободы вернулся Игорь, досрочно освобождённый за примерное поведение, и она получила долгожданный развод.

Зина и Сева поженились без дворца, тамады, свидетелей и прочих ненужных церемоний. На роль мужа Сева подходил идеально: интеллигентный, приличный и покладистый. «Ни рыба ни мясо», — сказали родители и подруга Ира. И облегчённо вздохнули.

Новое тысячелетие ознаменовалось новой эрой в Зининой жизни — «нормальной» семьёй. Супруги сняли квартиру, купили машину и стали жить «как все». Когда развалился НИИ, в котором трудился Сева, он нашёл работу на мусороперерабатывающем заводе. Получал неплохо, не пил.

— Что тебя не устраивает? — недоумевала Ира, которая была не замужем, имела постоянную работу и делилась планами завести ребёнка «чисто для себя». — Может, пора родить?

— Может, и пора. Но от кого? — искренне удивлялась Зина.

Хотя к Севе, по её словам, относилась «лучше, чем к предшественникам».

Однажды, когда супруги возвращались в город с дачи, началась гроза. Сева дремал на переднем пассажирском кресле. Зина вела машину по правой полосе. Из неё, кстати, получился неплохой водитель. Иногда, выезжая за город и прибавляя скорость, Зина вспоминала Валеру, представляла, как бы он отреагировал, увидев её за рулём собственной иномарки.

Всё случилось внезапно, как обычно приходит беда. У припаркованного у обочины джипа не работала аварийная система, и Зина слишком поздно его увидела из-за стены дождя. Уходя от столкновения, Зина вырулила на левую полосу, но чуть не врезалась в машину из встречного ряда, которая, пытаясь объехать грузовик, вылетела прямо на неё. Она заорала, разбудив и напугав мужа, и, резко свернув вправо, едва не наскочив на злополучный джип, скатилась в кювет и завалилась набок…

Следующие несколько минут выпали из сознания. Когда Зина очнулась, над ней склонилось встревоженное лицо незнакомого мужчины.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивал он. — Выбраться самостоятельно можете?

Она пошевелила руками и ногами. Цела, ничего, кроме ушибов. Рядом постанывал Сева. У него была сломана рука.

— Я всё видел, — сказал мужчина. — Стояла машина без аварийки. Вторая машина выехала на встречку. Вы ничего не нарушили, и я готов это подтвердить.

Он помог выбраться наружу Зине, а затем и Севе. Зина огляделась. Гроза закончилась, накрапывал мелкий дождь. Её автомобиль лежал на боку. Две машины, из-за которых она пострадала, встретились друг с другом и находились в гораздо более плачевном состоянии. Водители в крови, но без внешних серьёзных травм орали друг на друга посреди дороги.

— Я уже вызвал милицию и скорую, — сказал мужчина. — Вашему спутнику, кажется, нужна госпитализация.

— Ничего, я в порядке, — отозвался Сева, придерживая травмированную руку.

Мужчина, представившийся Аркадием, предложил пострадавшим посидеть в его автомобиле. Потрясённой Зине он казался необычайно привлекательным: аристократичное лицо, благородная проседь, фактурная фигура.

— К вашей машине эвакуатор не подогнать, — озабоченно произнёс Аркадий. — Впрочем, если её немного подвинуть…

Он снял плащ и остался в сером джемпере. Подошёл к Зининой иномарке, навалился на неё, поднажал плечом…

— Осторожно! — крикнула Зина, переживая за спасителя.

Впервые в жизни ей приходилось видеть, как человек в одиночку переворачивает автомобиль.

— Вот это Геракл, — пробормотал Сева, и его лицо, серое от боли, приняло совсем другое выражение.

Но Зине было сейчас не до мужа.

— Сейчас прицеплю трос и вытяну вас на дорогу.

Аркадий подошёл, весь в грязи, улыбающийся… Необыкновенный. Её мужчина.

Зина снова, как когда-то, провалилась в яму страха и блаженства, почувствовала себя счастливой и потерянной одновременно…

На прощание Аркадий предложил записать его телефон:

— Если чем-то смогу помочь, буду рад.

Самое пикантное — то, что «съём» происходил на глазах у подавленного Севы. Зина достала из сумки крошечный красный мобильник и записала номер, который он продиктовал.

Иногда она смотрела на свой миниатюрный телефон и с иронией вспоминала огромную «дельту» Валеры. В начале двухтысячных появилась шутка: «Мобильник — это единственный пример, когда мужчина хвастается, что у него меньше, чем у приятеля».

— Я обязательно позвоню вам, — пообещала Зина.

И, конечно, позвонила.

Она смутно догадывалась: Аркадий являлся чем-то вроде заменителя Валеры. Ну и что? Жизнь продолжалась и после Валеры, приходилось как-то устраиваться в ней.

Зина не отследила момента, когда раздался щелчок и привычный механизм опять пришёл в действие, отрабатывая заданную программу. Они снова были вместе. Как будто не прошло двенадцати лет, и Зина только вчера в последний раз закрыла за собой дверь их тайной квартиры. А сегодня передумала и вернулась.

Правда, квартира была другая: недвусмысленно оборудованная для интимных встреч. Вообще, многое говорило о присутствии в жизни Валеры других женщин, но Зина не стала делиться с ним своими наблюдениями. «Потом, — подумала она, — я разгоню конкуренток. А пока…»

В сущности, ей было нечем жертвовать ради него. У неё и выбора-то не было. Встреча с Валерой показалась Зине самым ярким событием за последние годы.

Что касается Валеры, то он был явно рад.

— Я знал, что ты никуда от меня не денешься. Это судьба!

Эти слова должны были прозвучать с самодовольством, но голос его дрогнул, отчего у Зины защемило сердце.

Она отметила, как постарел её бывший возлюбленный, как изменился его взгляд, сколько седины прибавилось в волосах. Зина, напротив, расцвела за последние годы. И это было естественно. Они находились на разных ступенях одной и той же лестницы и двигались в разных направлениях. Он уже давно начал свой спуск, а она ещё не достигла верхнего пролёта. И сейчас их разница в возрасте была ощутимее, чем прежде.

Зина прикинула: когда у них всё начиналось, ей было двадцать, ему — сорок восемь. Сейчас ей шёл тридцать четвёртый год. Значит, Валере перевалило за шестьдесят.

Она никогда не задумывалась о зловещем смысле чисел. Стареют родители — что поделаешь, это нормальный процесс. Смерть любимого дедушки стала для Зины настоящей потерей, причинила боль, но не ужаснула.

Теперь же она почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Крутая и длинная, но не бесконечная лестница уходила вниз; ещё пара пролётов — и он скроется из виду. Ей же предстоит задержаться наверху. Она построит там, на верхней площадке, замок своих иллюзий, обживется и, чего доброго, поверит в свою неуязвимость. И, подобно многим другим, до последнего будет цепляться за этот верхний пролёт. Даже начав спуск, будет медлить, тянуть время, неохотно оставляя ступень за ступенью…

Зина смотрела на бледно-розовую полоску неба, пробивавшуюся из-под жалюзи, и думала о том, что не представляет себе жизни без этого мужчины. Где бы он ни находился — далеко или рядом, он всегда был для неё олицетворением силы и мощи.

Валера был вечным, как египетская пирамида, как скала фьорда. И даже когда её созидательное время закончится и она сойдёт с дистанции, он по-прежнему будет кого-то учить, рассказывая о поколении X, ушедшем в небытие…

Три года пронеслись, как три дня. Декорации немного изменились, но жизнь Зины словно стояла на месте. Молодые сотрудники, пришедшие в фирму после неё, росли, как грибы после дождя, оттесняя Зину. Их повышали в должности, продвигали и хвалили, как будто её не существовало.

Зина злилась, но помалкивала. Она была уже не секретарём, а менеджером: зарплата чуть выше, а по сути — то же самое. Валеру устраивало, что она выполняет обязанности секретарши.

Вся контора знала о том, что у них связь. Наверное, знала и Валерина жена, однако при редких встречах с Зиной она вела себя безупречно. Зина, как ни странно, в такие моменты ничего не испытывала: ни угрызений совести, ни чувства вины, ни обиды на любовника. Жена была абстрактной фигурой, не способной страдать и не нуждающейся в сострадании.

За три года отношения с Валерой не раз давали трещину, грозили обрушиться. Однажды они пережили настоящую полосу отчуждения. В этот период она каждое утро просыпалась, как робот, пила кофе, выходила в серый двор, садилась за руль и ехала. При виде Валеры случался небольшой сбой в программе, сердце выдавало лишний удар.

Он не звонил ей, и они не виделись во внерабочее время. Валера выдерживал характер после очередной плёвой размолвки; Зина же каждый день хладнокровно обрывала ниточку за ниточкой, истончая канат их внутренней связи.

«Это не любовь, это болезнь, — говорила она себе. — Эта дорога никуда не ведёт. Ещё немного — и я заблужусь или сойду с ума…»

Подошёл плачевно известный 2012-й. Если верить некорректно расшифрованным прогнозам майя — последний год в истории человечества. Близился конец света. Его пиарили в средствах массовой информации, в литературных произведениях, в фильмах. Зина, считавшая себя человеком здравомыслящим, разумеется, не верила во всякие бредни. Но порою и ей становилось не по себе.

А вдруг паникёры не врут — и действительно скоро конец? Причём конец окончательный и бесповоротный, в сравнении с которым померкнет конец родительской семьи, конец отношений с Валерой? И всё, что она переживала и с чем сталкивалась в жизни, худшее из худшего, покажется детским лепетом на фоне гигантского, вселенского Конца.

Под Новый год Зина вместе с Аркадием посмотрела «Меланхолию» Ларса фон Триера. Разговоры о грядущем конце сделали своё дело — она заболела страшным фильмом. Зина смотрела на экран и находила в себе физическое сходство с депрессивной главной героиней, видела прототип бывшей подруги Иры в жизнестойкой сестре главного персонажа, угадывала черты слабовольного Севы в образе главы семейства, покончившего с собой, вместо того чтобы по-мужски достойно повести семейный корабль навстречу неминуемой гибели. А вид зловещей Меланхолии, образ шумерской планеты-убийцы Нибиру, подошедшей вплотную к Земле и закрывшей полнеба, вызвал у Зины настоящую панику.

В тот вечер Аркадий отвёз Зину домой и сдал с рук на руки брату. Ночью ей снились кошмары. Зина просыпалась, терзаясь одной мучительной мыслью: «Чем оправдана моя жизнь? Чем я утешу себя в последние секунды?»

Новый год, естественно, она встречала без Валеры. Её возлюбленный проводил время в загородном доме в кругу большой семьи. Зине неожиданно пришло приглашение отметить праздник с бывшими одноклассниками, и она с радостью согласилась.

Собрались, как ни смешно, у Зининого бывшего мужа Кости. Своих стариков он куда-то спровадил на выходные. Зину это устраивало: ей совсем не хотелось видеть бывших свёкра и свекровь. Она со злорадством отметила, что в Костином обличье и в самой квартире не ощущалось присутствия заботливых женских рук.

Пришёл облысевший, помятый друг Дима, некогда плейбой класса, с женой и сыном. Ждали Альбину, которая обещала приехать из Германии, но не смогла. Альбина — Димина бывшая. Дима выглядел расстроенным. «Наверное, хотел похвастаться своим семейным счастьем», — решила Зина. Альбинка ведь не замужем… Хорошо, что она не приехала. Димина жена, похоже, была солидарна с Зиной.

Толстяк Юрка тоже явился с женой. Дочку они оставили с бабушкой. Подруга Наташка не выбралась: не смогла пристроить сына-инвалида, да и не любитель она шумных празднеств. Бездетная Оля пришла с мужем. Маринка же произвела фурор, притащив весь свой выводок: двоих пацанов и дочку. Маринкины дети (безотцовщина!) тут же начали мучить Диминого сына-тихоню. Дима, вспотевший и красный, носился как угорелый между столовой и детской, бегал урезонивать распоясавшуюся молодёжь.

Инга приехала с мужем, годившимся ей в отцы, и сыном-юношей, который весь вечер просидел со снисходительным видом, вперившись в планшет. Инга и её супруг выпадали из общего сборища, но старались вести себя демократично. Зина поймала себя на неприязни к этому «благополучному» семейству. Судя по переглядываниям, кое-кто разделял её чувства.

Зина и Костя были единственными свободными на этом вечере, более того — бывшей парой, и над ними подтрунивали. Зина, поддавшись общему настрою, предложила бывшему мужу:

— А что, старик? Может, и мы вылепим себе… снегурочку?

И с удовольствием увидела, как багровеют его уши. «Господи, как я могла жить с этим гоблином? Где были мои глаза, а главное — самоуважение?»

Однако прочие мужчины-одноклассники тоже не блистали. Они даже не стали играть в игру «кто круче», сразу признав альфа-самцом мужа Инги, Борю. Тот рассказывал о работе в Италии, делился прогнозами возможного финансового кризиса в России, травил забавные истории из своей предпринимательской жизни.

Ну а женщины-одноклассницы?

Оля всегда была простушкой — она и осталась такой же, нисколько не постарев. Бывшая «королева класса» Маринка за последние двадцать лет утратила «товарный вид». Ошалев от борьбы за выживание и от невоспитанных детей, она уже ни на что не рассчитывала. Зато из тени выдвинулась Инга, прежде тихоня. Чувствовалось, что Инга принимает как должное свой новый статус, что она привыкла ориентироваться в мире дорогих вещей и подобострастно внемлющих ей подружек. Она не пользовалась декоративной косметикой, вероятно, полагая это излишним при такой ухоженности и дороговизне антуража.

Правда, было кое-что, не укрывшееся от внимания одноклассников: Зина выглядела ярче, свежее Инги, хотя не прилагала к этому усилий. Зинины обтягивающие джинсы были не из дорогого бутика, бирюзовая блуза-туника отличалась простотой покроя, а волосы она только вымыла и небрежно разворошила, как сноп соломы. Однако всем хотелось смотреть не на Ингу, а на простую в доску, но такую притягательную Зинку, слушать её смех, расспрашивать («ого, кандидат наук? да ты что, какой оклад? а куда ещё ты ездила?» и т. д.). В какой-то момент Зине начало казаться, что, возможно, она чего-то стоит, и её путь не завершён…

Пробили куранты, шампанское выстрелило пробкой, наполнились фужеры.

— Давайте за Пашку, — предложил Юрка.

Глаза Кости, как отметила Зина, мгновенно загорелись.

За Пашку, как у них повелось, выпили не чокаясь. Потом — тост за Андрея, потом — за Владика… за всех, кого с ними уже не было.

— Чаще надо собираться, — заметила Маринка, — а то я вас не видела лет пять.

— Ну, наш класс никогда и не был особо дружным. — Дима пожал плечами. — Скажи спасибо, что иногда хоть собираемся. Ни «Б», ни «В» классы вообще не встречались с выпуска.

— А я тоже никого с тех пор так и не видела, — сказала Инга. — И не увидела бы, но Юрка нашёл меня в соцсети и пригласил.

Потом заговорили о работе. Представители поколения X хаяли сволочей-начальников.

— Наш старый козёл, похоже, вообще на пенсию не уйдёт, — сказал Юрка. — Я бы отправлял директоров школ на покой в пятьдесят лет. Жаль, что нет такого закона. Школа — это молодёжная формация! Я там, по сути, мог бы быть самым старым, а преподавательский состав должны представлять молодые энтузиасты…

— Да, кому нужны эти мастодонты? Я был в шоке, когда мой шеф прошёл переаттестацию в полицию, — присоединился к обсуждению Костя. — Ему на свалку пора, мы так надеялись… Но он, видимо, проплатил военно-врачебной комиссии — продлили контракт… Надеюсь, через год вытурят.

— И у меня хозяин в возрасте, — поддакнула Оля. — Редкий скупердяй. Чтобы заработать бонус, за год пришлось охмурить сто двадцать заведующих аптек, втюхать им наши грелки и клистирные трубки.

Инга с Борей не участвовали в обсуждении «старых козлов». Боре вообще, судя по всему, было скучно. Он вышел в коридор и бесцельно слонялся вдоль высоких книжных шкафов, делая вид, что рассматривает книги.

— У меня тоже начальник — тоже козёл, — неожиданно для себя призналась Зина.

И расхохоталась.

— Чего ржёшь? — дурашливо поинтересовался Юрка.

— Да сплю я с ним, вот чего.

На этой фразе у одноклассников случился приступ смеха. Они хохотали так, что по щекам текли слёзы, покраснели лица. Только Костя не засмеялся, а лишь скривился.

— Ну, теперь понятно, почему у тебя такая зарплата хорошая, — произнёс Дима, вытирая глаза кулаком. — M-да, друзья мои. Знаете, а у меня — наоборот. Владелец нашего ресторана — двадцатисемилетний хлыщ, непьющий и некурящий. И откуда такой выполз? Вспомните нас в двадцать семь…

— Ты прямо описал директора нашего магазина, — заметила Марина. — Образчик современной молодёжи, от которой тошнит.

После этих слов присутствующие стали кидать косые взгляды на сына Инги и Бори, приросшего к креслу в углу комнаты. Юноша делал вид, что ничего не замечает.

Тема конца света на этом празднике оказалась неактуальной.

На следующий день, очнувшись дома с чугунной головой, Зина подумала: «А их всё-таки вытесняют…»

Жаль, что не мы.

Стояло лето, жаркое и душное. Всякий раз, когда Зина проводила вечер без Валеры, она совершала прогулку на роликах. Но даже в тёмное время суток, когда на город должна была снизойти прохлада, температура воздуха на улице немногим уступала температуре бани.

Она возвращалась с прогулки, мечтая о холодном душе и семи часах привычного сна под кондиционером. Въехала под арку, не сбавляя скорости. Фонарь не горел, видимость была плохая. Зине не удалось разминуться с высокой фигурой такого же бегуна на роликах, стремительно вынесшегося навстречу…

Момента удара и падения Зина не зафиксировала. Чуть позже ощутила боль в ноге. И испуг, когда над ней склонился незнакомый высокий мужчина.

— Простите, — испуганно проговорил он, — вы в порядке?

Лицо парня в темноте казалось мутным пятном, но голос ей понравился.

— Я… в порядке, — сказала она.

Попыталась встать, но застонала и вновь села на асфальт.

— Позвольте я вам помогу, — предложил парень и, обхватив Зину, осторожно поднял.

Теперь она стояла, поджав, как цапля, левую ногу и прислонившись к парню. Даже в темноте было видно, что он очень молод. У него были длинные пушистые волосы, «художественный беспорядок» на голове. Его лицо она так и не могла разглядеть.

Зина попробовала наступить на травмированную ногу и опять застонала.

— Дело серьёзное. Давайте отвезу вас в травмпункт, — проговорил парень. — У меня тут во дворе машина. Кстати, меня зовут Михаил. Можно — Миша.

— А я — Зинаида, — произнесла она, наблюдая его реакцию.

— Надо же, какое имя редкое, — поразился Миша. — У меня нет ни одной знакомой Зинаиды. Ну пошли?

И, опираясь на руку Миши, Зина допрыгала до его машины.

Там он переобулся в кроссовки. Зина, с трудом стянув ролики, осталась в носках.

— Не переживайте, от машины до травмпункта я вас донесу на руках, — сказал Миша.

Он был симпатичный. Не красавец, но лицо приятное. Стильный, высокий, большеглазый… и такой молодой.

— Это я не уступила дорогу, вы не виноваты, — забормотала было Зина.

— Нет, я виноват, и я о вас позабочусь, — произнёс Миша уверенным тоном человека, с которым не спорят.

Где он успел этого набраться? Совсем мальчишка. Но болела нога, хотелось спать. И Зина подчинилась незнакомому парню.

В травмпункте ей наложили гипс. Сказали: ничего страшного, растяжение. Миша отвёз Зину домой.

Сонный Саша выполз из комнаты, обалдело уставился на незнакомого длинноволосого парня в потной футболке, который с рук на руки передал ему загипсованную сестру.

На следующий день Миша приехал навестить Зину. Во дворе он едва разминулся с Валерой.

Шеф, само собой, тоже явился к ней, привёз продуктов и лекарств, прочёл нотацию о соблюдении правил дорожной безопасности. Но в последующие дни её чаще навещал Миша.

Она приняла бы его за обычного шалопая на роликах, если бы не машина. У Зины не водилось двадцатипятилетних знакомых, у которых была Honda Legend. Название сети закусочных категории «общепит» на его визитке сбило с толку, но потом она решила: парень работает в закусочной, а машину одолжил у папы. Валера, помнится, тоже в девяностые дал сыну свой джип прокатиться с девушкой, а потом матерился при ней: отпрыск поцарапал машину.

Ситуация прояснилась позже: Миша был заместителем генерального директора сети бистро.

Зина с горечью вспоминала двадцатипятилетних поклонников из своей юности. Эти, нынешние, совсем другие…

Они подружились. Зина не замечала разницы в возрасте. Напротив, рядом с этим юношей она чувствовала себя ребёнком. Ей позволяли и побаловаться, и покапризничать — в меру. Иногда её, правда, приструнивали. Но всегда жалели.

Она была маленькой, он был взрослым. То положение вещей, к которому Зина тяготела всегда.

…Резкий, монотонно повторявшийся звук вернул в реальность, вспугнув воспоминания. Зина поймала себя на том, что дремлет в ванне в остывшей воде, а за стенкой разрывается телефон. Она потянулась за полотенцем — звонки тут же прекратились. Но через полминуты возобновились.

Зина вытерлась, набросила халат и пошла отвечать. Она не сомневалась, что это Валера. Он всегда любил названивать ей после ссор и выносить мозги.

— Да, — сухо проговорила Зина, сразу обозначив свою позицию.

Но интуиция её подвела: звонил Миша.

— Привет, солнышко.

Тёплые волны радости и облегчения разлились по телу.

— Привет, родной, — отозвалась она.

— С тобой всё в порядке? — заволновался Миша.

— Да, всё нормально…

— А с голосом что? Ты плачешь?

— Нет, просто я уже почти сплю, — отвечала Зина. — Устала, решила лечь пораньше.

Ещё не хватало, чтобы Миша заподозрил, что она в одиночестве пьёт коньяк и валяется в ванне с холодной водой, перебирая в памяти свои разочарования.

Однако происходило что-то странное.

— Уже спишь? Жаль. А я думал приехать к тебе…

— Конечно, приезжай! — выдохнула она.

— Тогда — подъём, — отозвался он весело. — Скоро буду.

Зина спешно приводила себя в порядок. Брат вернётся не раньше чем через три часа. Впрочем, кому он помешает? Будущий муж имеет право заехать к невесте, провести вечер с ней и её родственниками.

Миша появился через сорок минут, привёз два пакета продуктов, вино и цветы. Зина улыбалась, накрывала на стол, ставила фужеры и лучшие тарелки…

Странно, вот то, о чём она мечтала: Миша сорвался, приехал в «неположенный» день. Беспокоился, переживал, как она перенесёт разрыв с его соперником. Он — здесь, рядом. А она… где она?

— Эй, ты сейчас где? — ревниво спросил Миша.

Он её чувствовал на всех уровнях. Это было удивительно.

— Только что каталась с тобой на роликах, — сказала Зина, заставив себя улыбнуться.

Миша притянул её к себе и посадил на колени.

— Расскажи, как покаталась, — попросил он.

Они улыбались друг другу…

Лето заканчивалось. Зина собиралась в отпуск. К её удивлению, Валера предложил вместе съездить в Испанию.

— А как же семья? Неужели ты променяешь на меня идиллический отдых на шести сотках в окружении внуков? — подколола Зина.

— Да могу я в кои веки провести отпуск с любимой женщиной, — пробормотал он, целуя её в шею.

Зина рассмеялась:

— На мой взгляд — можешь, хотя было бы честно опросить всех заинтересованных лиц!

Она согласилась. И не прогадала.

Две недели, проведённые на берегу Средиземного моря, оказались незабываемо счастливыми. Они гуляли по острову, купались, валялись на мелком белом песке, завезённом специально для туристов. Не выбирались в город, не покупали всякую дребедень, не ходили на пляжные вечеринки и в многолюдные места. Это был рай для двоих, самоценный рай у моря — и никаких планов, никакой спешки и суеты. Только он и она.

У Зины никогда и ни с кем прежде не возникало такого единения, такой близости. Они обнимались — и останавливалось время, смыкалось пространство.

На четвёртый день Зина с удивлением поняла: она счастлива. Это состояние было совершенно новым и неожиданным.

— У меня такое ощущение, что у нас всё только начинается, а не заканчивается, — изумлялась она, сидя рядом с ним на балкончике ресторана и глядя, как море затихает вдали, как темнеет пляж и постепенно сливается с водой полоска мокрого песка.

— Ты намекаешь на то, что мне пора помирать? — шутливо окрысился на неё Валера.

— Нет, ты прекрасно понял, о чём я.

— Конечно, понял, — неожиданно мягко отозвался он. — Ну кто тебе сказал, что что-то заканчивается? Просто суетная жизнь в городе многое съедает. А море возвращает главные ценности.

— И что для тебя есть главная ценность?

— Конечно, ты.

Зина уткнулась в Валерино плечо. Это был её мужчина и её рай на двоих. А остальные пусть идут куда подальше.

Иногда в течение этих двух недель она вспоминала о Мише, и ей было жаль. Как будто нашла на дне моря драгоценную жемчужину, большую, тяжёлую и скользкую, и, не удержав в руке, снова выронила в воду, не успев даже толком разглядеть…

Отдых закончился. Они вернулись в Санкт-Петербург.

Уже в самолёте невидимые нити, соединявшие Зину с Валерой, расползались и рвались с лёгким треском, уловимым лишь её изощрённым слухом. Валера, сосредоточенный и хмурый, читал газету. На его лице медленно тускнел отпечаток проведённых с нею дней, окрашенных средиземноморским закатным солнцем.

Из аэропорта он отвёз её домой, на прощание чмокнул в щёку и что-то пробурчал. Он не умел и не любил прощаться.

Брата дома не было. Войдя в пустую квартиру, Зина села на тумбу для обуви и уронила голову в ладони. «Хоть вой», — отчётливо сказал в её голове чужой скрипучий голос.

И правда, что ли, взвыть?

…Зина встрепенулась. Нужно было действовать, и немедленно. Всё в её голове вдруг улеглось в единую картину, простую и логичную. Она умирала так долго, чтобы родиться в одночасье. И Средиземное море в этом смысле обладало сверхъестественной воскрешающей силой.

Зина набрала Мишин номер. Было субботнее утро. «А вдруг он не занят», — понадеялась она…

Знакомый голос, растерянный от радости, отозвался почти сразу:

— Привет! Ты вернулась?

— Ага. Привет.

— Я надеялся, хоть эсэмэску сбросишь… Я не звонил, чтобы вам не мешать.

Миша на правах близкого друга прекрасно знал, где она отдыхала и с кем.

Зина пропустила мимо ушей всю прелюдию и перешла непосредственно к делу:

— Я хочу напиться. Привезёшь чего-нибудь?

— Конечно, — ответил он после секундной заминки. — Что именно?

— Бутылку красного сухого вина… Нет, две.

Он появился почти молниеносно — так ей показалось. Во всяком случае, Зина только-только успела принять душ и набросить халатик.

Зазвонил домофон, почти мгновенно заурчал, поднимаясь из глубокой шахты, лифт. Он вошёл в квартиру, нагруженный, как носильщик на вокзале (конечно, там были не только две бутылки вина). Зина мягко забрала пакет у него из рук, поставила на пол, потянула Мишу за руку.

Они вошли в комнату. Занавески были сняты: она перед отъездом затеяла их стирать, сняла, и теперь они валялись под ванной. Утреннее солнце заливало комнату, и всё казалось оранжевым. В первую очередь — её загар. И волосы Миши. Зина только сейчас увидела, что он рыжий. А кожа у него оказалась белой и нежной. Изнеженный мальчик. Впрочем, это было обманчивое впечатление.

Миша держал Зину на ладони, как жемчужину (как держит человек, который никогда ничего не выронит). Он читал Зину, как раскрытую книгу. И знал, непостижимым для неё образом знал без подсказок, каким ему следует быть и что нужно делать. Зина даже не успела удивиться тому, что большего совпадения — в этом, самом обыденном первобытном смысле — у неё ещё ни с кем не было, как всё выключилось.

Ей было всё равно, что произойдёт завтра. Впервые в жизни не волновало, что этот день уйдёт в копилку воспоминаний, и все вернутся на круги своя, а она — нет. И что наступят новые сто… ну, по крайней мере, очередные семнадцать лет отходняка и самобичеваний… Не волновало, вот нисколечко.

Как часто она представляла себе эту встречу! А случилось — и сразу исчезли слова, одолел ступор. Зина медленно подходила.

Он вылез из машины, улыбаясь:

— Где ты болтаешься? Я уже целый час жду.

Зина проглотила комок в горле и не разревелась.

Отец обнял дочь. Зинины ладони упёрлись в его грудь.

— Привет, пап. Ты к Саше? Он уехал на фестиваль молодых кинематографистов представлять короткометражный фильм о конце света.

— Знаю. Я к тебе, — ответил отец.

«Папа, как же мне тебя не хватало!..»

— Проходи. — Зина открыла дверь.

Отец вошёл в прихожую. Постоял с полминуты, озираясь.

— Отремонтировали на свой вкус? Нормально, — одобрил он.

И поддел:

— Не такие уж вы с Саней разгильдяи.

Они прошли на кухню. Отец сел на диван, продолжая осматриваться по сторонам. Зина включила чайник.

— Папа, какое у тебя ко мне дело?

Прозвучало резковато.

— Будешь настаивать, чтобы я помирилась с Настей?

— Да, помирись, пожалуйста. Можешь даже съездить к ней в роддом. У неё было осложнение на почки, только сейчас миновала угроза жизни.

Вот то, чего Зина больше всего боялась: новый ребёнок от новой жены!

— Поздравляю, — выдавила из себя она. — Надеюсь, со здоровьем у Насти и у малыша всё будет в порядке. Ну а ты сам как — не хвораешь?

— Поэтому я и приехал, — проговорил отец.

Ноги стали ватными.

Неужели он болен? Её папа — самый несгибаемый среди бумеров?

— Что случилось?

— Я, Зинуля, на операцию ложусь. Межпозвонковая грыжа… Вот и решил подстраховаться. Завари-ка мне кофейку, дочка.

Зина с трудом выдохнула. Насыпала кофейных зёрен в кофеварку, включила. Её движения были точны и экономны, как у робота.

Зина всегда становилась роботом, когда маячила какая-либо опасность для её неустойчивой психики. В данный момент такая опасность имелась. На панели управления её сознанием в разделе «самое важное» над иконкой «папа» замигал красный датчик тревоги.

— Это серьёзная операция? — услышала она свой голос, словно со стороны.

Отец пожал плечами:

— Наверное. Мой приятель по спортивному клубу от неё умер.

— Что же ты тогда… — вырвалось у Зины.

— А разве есть альтернатива? — Он развёл руками. — Грыжа большая, давит на нерв. Врачи пугают, что я могу потерять ногу. Тебе нужен калека-отец?

— Отец нужен любой. Вопрос в том, нужен ли кому-то муж-калека, — съязвила она, тут же пожалев об этом.

Отец рассмеялся.

— Узнаю свою дочь, — произнёс он.

Они пили ароматный кофе (Валера научил-таки Зину заваривать настоящий турецкий кофе). Отец молчал, она смотрела и ждала, что он скажет.

— Ты знаешь, я по делу, дочь Зевса, — наконец сказал он. — Хочу обсудить кое-что с тобой как со своим старшим ребёнком и главным наследником.

— Ну, говори. — Она поставила чашку на стол и приготовилась слушать.

Казалось, всё и так ясно. Квартиру, которую он купил после развода с мамой, он оставит Насте. Как и те хоромы, которые построил, будучи с ней в браке. Зине с Сашкой — шиш с маслом. Впрочем, зачем им ещё одна квартира, если у них нет наследников? И, наконец, какая разница, что оставит им папа… если папы не будет?

— Дочь Зевса, я составил завещание. Если что-то со мной случится, я хочу оставить свою квартиру младшенькому. Наша с Настей хата достанется ей и пасынку Женьке. Саша, согласно завещанию, получит мой загородный дом и Porsche Cayenne.

Что ж, немало. Домик, машинка… За брата она может быть спокойна.

— Чудненько, — кивнула Зина. — А мне ты оставишь в подруги Настю с её придурями?

Отец улыбнулся, но тут же посерьёзнел.

— Тебе, — он сделал эффектную паузу, — я оставлю свой бизнес.

— Мне? — не поверила Зина.

Она, наверное, ослышалась. Такого просто не может быть.

— Да, тебе. Свой процент от доходов будет получать и Настя, это оговорено в завещании, но я хочу, чтобы владельцем фирмы стала ты. Я, конечно, не создал империю, но… То, чем располагаю, оценивается в десять миллионов.

— Десять миллионов… чего?

— Ну, не рублей же, — отец посмеивался.

Вообще-то для Зевса это довольно скромное обеспечение, спохватившись, парировала Зина. — Но почему именно мне? Разве только с целью развалить всё, что ты нажил кропотливым трудом. Я ничего в этом не смыслю, папа. Я — бесперспективный кандидат наук, завалящий искусствовед и несостоявшийся художник. Я…

— Ты — дочь Зевса, и у тебя всё получится, — мягко проговорил папа. — Представь, что прошло полгода и меня нет. Ты получила наследство и должна действовать. Подумай, какая это ответственность, какой труд — и ты справишься.

— Но, пап…

— У меня есть заместитель Андрей. Ему двадцать семь, он толковый и знающий. Со студенчества в моем бизнесе…

— Папа, ты что, меня не слышишь? Куда ты собрался? — со слезами выдохнула Зина, закрыв лицо руками.

— Пока никуда. Просто ты должна быть готова.

— Но почему не Саша?

— Потому что ты лучше справишься.

Зина никак не ожидала услышать подобный отзыв от бумера.

— В общем, настраивайся, — сказал отец. — А я настроюсь на благоприятный исход операции. Но, сама понимаешь… Мы предполагаем, а Бог располагает.

Зина хмуро кивнула. Сами мы ничем не располагаем. До такой степени, что родным людям приходится годами искать подход друг к другу.

Она встала, подошла к отцу, обняла за плечи.

— Я скучала по тебе, — пробормотала, целуя его в щёку.

— Ну, не реви. У меня вся шея мокрая, — сердито проворчал он и легонько похлопал её по руке.

Это было самое нежное проявление чувств, которое отец мог позволить себе по отношению к выросшей дочери.

— Однако, — спохватился он, — час ночи! Мне пора…

— Я только подумала, почему Настя телефон не обрывает, — усмехнулась Зина. — А потом вспомнила… Папуль, а кто у нас с Сашкой родился — брат или сестра?

— Сын, — отцовский голос потеплел. — Я думал, что сказал тебе.

Вот, оказывается, чего она боялась больше всего! Что у папы появится другая дочка, и она станет лишней, ненужной.

Что ж, страх был напрасен. Она — единственная папина девочка. Навсегда.

Папа обязательно поправится. А разговоры о завещании — так, подстраховка. Всемогущий Зевс обязан всё предусмотреть.

Отец встал, вымыл свою чашку. Чмокнув её в щёку, направился к выходу. Зина последовала за ним.

— Как ты его назвал? — поинтересовалась она. — Гермес или Посейдон?

Отец в прихожей надевал туфли. Зина не видела его лица, но представила, как он улыбается.

— Не дерзи, дочь моя. Назвали Фёдором. Нормальное русское имя.

Уже на пороге он обернулся к ней:

— Зинуль, ты там маме… Ну, подготовь её. Пусть узнает про ребёнка от тебя. Много общих знакомых, сама понимаешь…

— Хорошо, я скажу ей, пап.

После его ухода Зина сидела за столом и смотрела в чашку с недопитым кофе, в которой подрагивало отражение люстры.

На следующее утро предстояло ехать на работу, к Валере.

Миша не задавал вопросов, ничего не требовал. Валера был занят, раздражён и тоже не занимал много Зининого пространства и времени.

Иногда Миша звонил, когда она находилась в кабинете у шефа. Зина отключала звук. Телефон продолжал вибрировать.

— Любовник звонит? — ехидничал Валера. — Так ответь, не томи ожиданием.

Он превращался в сварливого старика. Последняя вымученная молодость иссякала. Так пересыхает русло реки, перестаёт биться в паутине отчаявшаяся муха, заканчивается очередная земная эра.

— Я не нужна тебе? — спрашивала Зина. — Скажи, и я уйду.

— Куда ты денешься, — отзывался он.

Прошло два месяца. Зина всё отчётливее ощущала: её растаскивают. Она теряла свою целостность, и это было непереносимее, чем когда-то одинокие, пустые вечера.

— Мне тяжело видеть, как ты себя разрушаешь, — сказал однажды Миша. — Прекрати это делать.

— Или — что? — Она вскинула голову.

— Или я не смогу на это смотреть.

Они никогда раньше не обсуждали Зинину параллельную связь. Оба делали вид, что её не существует.

— Что, по-твоему, я должна сделать? — сухо спросила она.

— Уходи от него.

— А что ты мне можешь дать?

— Сначала скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу нормальной жизни.

— А как ты представляешь себе нормальную жизнь? — Миша взял её за плечи, словно собирался встряхнуть.

— Я хочу жить с нормальным мужчиной, который не выставит меня ничтожеством, а поддержит. Не заставит раскачиваться на безумных качелях. Поможет найти своё предназначение. Пожалеет, если нужно…

— Тогда выходи за меня замуж, — просто сказал Миша. — Я, правда, не знаю, нормальный ли я. И поиск предназначения — не моя фишка. Я много работаю и не люблю пустой болтовни. Я ценю стабильность, а не качели. Я не выставлю тебя ничтожеством и всегда готов тебя поддержать… Моя бывшая девушка называла меня скучным — тебя это не отпугивает?

Зина качнула головой.

— Это хорошо. Да, а что касается последнего пункта — мне уже тебя жалко.

Всё утро звонил Миша, но она не брала трубку. Лежала, глядя перед собой, слушая долгие, тягучие звонки. Потом, словно спохватившись, лихорадочно набирала другой телефонный номер. Абонент был вне зоны доступа.

«Пьёт», — догадалась Зина.

Что ещё он может делать после вчерашней сцены? Она ведь знает его как облупленного.

Ближе к полудню появился Витёк, помощник Валеры.

— Привет, Зина. Ты где?

Валерий Иванович отпустил меня на неделю по личным обстоятельствам, — соврала она.

Конечно, возмутительно, что Валера ищет её через помощника, а сам отключил телефон…

— Валерий Иванович в больнице, — сообщил Витёк.

Зина собралась моментально, как в горячке, думая только об одном: успеть, пока он жив!

Беда случилась утром, когда толпа людей текла в офисное здание. Обвалился гигантский уродливый козырёк над главным входом. Придавило нескольких человек. Слышались крики, у входа скапливались зеваки, охранники орали: «Назад!», кто-то вызывал спасателей и скорую. А цементные ломти продолжали падать, как бомбы, на ещё живых людей. Валера подоспел к завалу первым. Ему удалось вытащить и накрыть собой двух потерявших сознание девушек. Вот в этот момент… Удар был сильный, но до приезда скорой он находился в сознании, разговаривал, даже давал инструкции. Как он сейчас? В отделении просили перезвонить, его как раз оперировали. Нет, ничего не надо, там жена и сын с невесткой. А уж её, Зинку, Валерий Иваныч велел и на пушечный выстрел не подпускать.

Вчера вечером было безветренно. Мы гуляли по парку, собирали красивые листья с рифлёными краями. Небо было ясным, и звёзды горели витринным блеском. А сегодня ветер бьёт в лицо, и под ногами хрустит первый ледок. Пора покупать зимние сапоги и пуховики, но где взять денег?

Нам семнадцать. Мы — подружки Люся, Маша, Софа, Любаша и Ангелина. Мы учимся в университете имени Герцена на дефектологическом факультете, где готовят педагогов для работы со слепыми, глухими и умственно отсталыми детьми. Может, поэтому мы — такие оптимистки?

Наш вуз не считается престижным хотя бы потому, что он — женский. «Ума нет — иди в пед, стыда нет — иди в мед. А остальные дуры — в институт культуры!» Впрочем, мы не обижаемся на дебильные частушки. Мы даже сами их сочиняем.

Внешне мы совершенно не похожи, разного плана и вкуса, и представляем для мужчин, как выразилась Маша, «заманчивое многообразие».

Люся — худая брюнетка с узкими бёдрами и маленькой грудью, самая высокая среди нас. Как принято говорить, тип манекенщицы. Люся же себя недооценивает. Ей кажется, что все вокруг видят в ней гадкого утёнка. У Люси была длинная коса, но она её отрезала, сделав причёску-каскад, как у Ракели — героини мексиканского сериала, который крутят по телевизору. Сериал показывают ближе к ночи, и Люсе редко удаётся досмотреть серию: родители выгоняют её из своей комнаты и вырубают ящик. Сами они смотрят и этот сериал, и ещё несколько. А что делать дома, не обсуждать же происходящее на заводе, где всё разваливается, рушится. Жалко тридцати лет, потраченных на оборонную промышленность страны. Жалко ушедшей молодости, здоровья и идеалов, жалко красавицы-дочери, которую не во что одеть. Родителям на заводе задерживают зарплату, они вечно хмуры, и Люся старается реже попадаться им на глаза. Плакат с портретом Ракели висит у Люси в комнате, приколотый кнопками к шифоньеру. Актрису, играющую Ракель, зовут Лусия. Так близкие друзья называют и Люсю.

Софа тоже брюнетка. Она невысокая и мягкая, с мечтательными сонными карими глазами. Софа постоянно дремлет на лекциях, но, когда надо, соображает удивительно быстро. Строгий серый, как у взрослой дамы, костюм обтягивает её полноватое тело. Мы смутно догадываемся, что у Софы дорогие вещи, но она ими не хвастается. У неё будто и нет интереса к одежде.

Ангелина — рослая, крепкая деваха с тяжёлой грудью. Черты её лица крупны, но красивы. Глаза неестественно синие, глубокие. Некоторые думают, что Ангелина носит специально окрашенные линзы, как одна чёрная супермодель из «Космополитена». Но Ангелине, в отличие от супермодели, не нужны синие линзы, ей вообще не требуется ухищрений. На неё и так пялятся все парни. Скромная Ангелина переживает, делает «морду кирпичом».

Ангелина и сестре своей внушала, что «надо быть скромнее». Раньше они всегда были вдвоём — близнецы Ангелина и Гликерия. Геля и Глюка. Сестра не слушала советов, наоборот, шутливо поддразнивала Ангелину, обзывала «монашенкой». А год назад вообще бросила институт и уехала во Францию с арабом. Отец, жёсткий и сухой, напоминающий дерево с обрубленными ветками, с тех пор не желает о ней слышать. Ангелина видится с сестрой тайно, когда та приезжает в Питер и передаёт подарки для мамы. Отцу Глюка ничего не передаёт. Она пытается всучить и Ангелине что-нибудь из нарядов или косметики. Та отказывается, потом берёт нехотя, чтобы передарить подругам, то есть нам. Мы, конечно, берём, благодарим и носим.

Любаша — жизнерадостная голубоглазая блондинка. У неё очаровательная улыбка с неровными зубками и кокетливые веснушки на носу. Любаша способна расшевелить самую скучную компанию. Она одевается исключительно в яркие тона, поэтому на факультете её прозвали «попугаем». Любаша не обижается. «Сами вы попугаи, дураки!» — говорит она беззлобно.

У Любаши есть преимущество перед нами: она дружит с мамой. И чем отвратительнее ведёт себя папа, тем ближе друг другу мать и дочь. Любаша надеется, что её избранник будет не таким, как отец! И мы верим: такая девушка, как она, красивая и нежная, обязательно дождётся своего принца.

У Маши русые волосы и стрижка каре. Орлиный нос и тонкие губы придают Машиному облику жёсткость. У неё красивая фигура, а лицо — не очень. Маша знает, что она не королева красоты, и поэтому подаёт себя как королеву соблазнения. И юноши клюют. Маша учится легко, хотя живёт в коммуналке с мамой и отчимом, спит на походной койке за ширмой. Но она словно не замечает бытовых неудобств и бедности и сама шьёт платья и вяжет свитера, выискивая фасоны в модных журналах.

Поздняя осень. На смену вальяжному октябрю заступает колючий ноябрь, берёт ключи, расписывается в ведомости… А за ноябрём маячит наша первая сессия. Первое серьёзное испытание. Мы обсуждаем преподов. Профессорша, читающая нейрофизиологию, — мегера с истерическим неврозом, а патолог с нездоровым румянцем и в непроницаемых очках — упырь, пьющий кровь юных девственниц. Нам страшновато, но и весело, потому что мы есть друг у друга.

Сейчас не верится, что пять подружек не имели друг о друге понятия ещё полгода назад. С тех пор мы уже столько пережили вместе. Торчали в приёмной комиссии, болтались под дверью в ожидании экзамена, топтались с другими абитуриентами у стенда с вывешенными списками. Нам хотелось, чтобы мы все поступили и нас записали в одну группу. Так и вышло.

Модный пуховик фиолетового цвета с зелёной изнанкой (хоть на лицевую сторону носи, хоть выворачивай — вот и две разные вещи) Люсе купили родители. На сапоги уже не хватило. А холодает быстро, позарез нужны деньги.

Зарплата нянечки не оденет и не обует. Люся пристаёт к Маше:

— Приведи меня в клуб, я тоже станцую.

У Маши — глаз-алмаз. Она видит: у Люси — пластика молодой лошадки, но отказать подруге не может. Она берёт Люсю с собой на пробное выступление.

Конечно, затея заканчивается плачевно. Люсю быстро выдворяют, а на следующий день подруги ссорятся.

— Тебе надо было сразу сказать: «Люська, ты не потянешь», — всхлипывая, ожесточённо говорит Люся. — И предупредить, что там у вас за уровень…

Маша пожимает плечами: какой такой уровень? Ни одной профессиональной танцовщицы, включая её. Пьяные братки, допускавшие скабрезности и грубые шутки, касающиеся в числе прочего неумелых Люсиных телодвижений. Маша попросту не подумала о последствиях. Сейчас ей стыдно и жалко Люсю. Но Маша — человек жёсткий, сострадать и ныть не умеет.

— Ой, брось реветь, а то потопнем. Люсь, хочешь, я тебя парикмахером устрою? — по инерции спрашивает Маша, пытаясь свести ссору на нет, а её последствия — к минимуму. — Свидетельство об окончании курсов моя тётка сделает, она сама их ведёт.

— Я не умею стричь, — сухо отвечает Люся.

— А что ты вообще умеешь? — фыркает Маша.

— Стихи сочинять могу, — огрызается Люся.

По счастью, к ним поспевают Любаша и Ангелина. Начинаются расспросы. Маша отвечает нехотя, шипит, как кошка. Люся только безутешно рыдает.

— Тише, девочки, тише, — примирительно говорит Любаша.

Она обнимает Люську, укачивает, как дитя, что-то шепчет подруге на ухо.

— А хочешь, я тебя к нам в хор приведу? — спрашивает Ангелина. — Голос у тебя хороший. Да, денег у нас платят поменьше, но зато кормят…

Люся поднимает заплаканное лицо от Любашиного плеча, внимательно слушает.

— Ты же музыкальную школу окончила? — продолжает Ангелина.

— Да-

Вот оно — счастье, о котором Люся и не мечтала. «Девушка пела в церковном хоре о всех усталых в чужом краю…» Это она, Люся, поёт вместе с хором псалом неземной красоты и силы. Басы и тенора, слившиеся в космический звукоряд, заполняют храм. Отдельные всплески сопрано уносятся стрижами под купол…

— Отлично. Завтра поедем вместе.

— Привет, девочки, — говорит подошедшая Софа, не переставая что-то жевать. — Ой, а почему мы плачем?…

Протяжный звук, похожий на надсадную сирену, возвещает о начале первой пары. Любаша торопливо мирит Машу и Люсю, по-детски сплетая их мизинчики: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись…», — и подруги спешат на лекцию.

Первая сессия надвигается, как эпидемия. Мы зубрим нейрофизиологию. Профессор Белинская — страшная тётка, похожая на Дастина Хоффмана в роли Тутси, — отмечает отсутствующих, поэтому в аудиториях всегда аншлаг. Белинская говорит торопливо и неразборчиво, истерически выделяя одни слова и проглатывая окончания других. Студенты растерянно переглядываются.

После очередной лекции о развитии невроза у крыс Люся набирается нахальства и подходит к профессору:

— Простите, вы сказали: крысу бьют током после лампы. Что вы имели в виду?

— Крысу бьют током, — сухо произносит Белинская, — но доходит он до неё не сразу…

— А, вот оно что! — восклицает Люся, демонстрируя озарение. — А я подумала, что сначала либо лампу бьют током, либо крысу бьют лампой…

Белинская медленно снимает очки. Глаза её похожи на две изюминки, утонувшие в сдобном тесте. Шевелятся нос и усы под ним. Сейчас, без очков, Белинская сама напоминает крысу.

— Приберегите свою находчивость для экзамена, — говорит Белинская с подтекстом.

Люся бледнеет, отходит к подругам. Любаша зажимает рот, чтобы не расхохотаться. Внезапно проснувшаяся Софа смотрит на Люсю с удивлённой улыбкой. Ангелина укоризненно качает головой.

— Клоунесса, — говорит Маша. — Ты и на экзамене будешь клоунский номер показывать?

— Я ничего не понимаю, — жалуется Люся.

— Читай учебник, — советует Маша. — Там всё доходчиво изложено.

Последние дни перед экзаменом суматошны. Люся приезжает к Софе, чтобы та разъяснила ей непонятные темы. Софина мама приносит девочкам чай с бутербродами.

— Очень приятно с вами познакомиться, — говорит она Люсе.

И неожиданно добавляет:

— А ветчины у нас мало, вы её не берите. Вот бутерброды с сыром, с колбасой… Софочка, деточка, ешь ветчинку.

— Чего ржёшь? — тихо спрашивает Люсю Софа, когда за мамой закрывается дверь. — Не видала нормальной еврейской семьи?

И обе, не сдерживаясь, хохочут.

В это время Ангелина и Любаша, не найдя в тощих конспектах ответов на вопросы, звонят Маше. Та долго, скучно диктует, стоя в коммунальном коридоре. Подруги переспрашивают, быстро пишут на клочках бумаги: готовят шпаргалки.

Накануне экзамена Маше звонит и Люся.

— Как дела? — уныло спрашивает она.

— Нормально, — бодро отвечает Маша. — До семи вечера буду повторять билеты, а потом — отдыхать.

Люся потрясена: она только что села готовиться к экзамену и добить неизвестный курс рассчитывает к утру! Люся не подозревает, что именно сейчас закладывается её тип поведения: авральный. Всю свою жизнь она будет брать рубежи наскоком, выдыхаясь, работая на износ.

А может, «авральщиками» рождаются?

Сессия меняет самосознание, перестраивает внутренний мир. Второй и третий экзамены мы сдаём неожиданно легко, без стресса.

Всё по-прежнему, лишь Софа внезапно просыпается и хорошеет. А Люся — охладевает к хоровому пению. Воспоминания о заледенелой чёрной арке и чёрных прищуренных глазах заглушают в её сознании звуки неземной музыки.

Ангелина ничего не может понять. Люся оправдывается: ездить далеко — на другой конец города; болят голосовые связки; в конце концов, хотелось бы побольше денег… За последний год взметнулись цены, зимние сапоги обошлись ей в четыре стипендии. А ещё хотелось бы помочь родителям…

И вдруг — сенсация! На доске объявлений нашего факультета появляется информация:

«Новый телевизионный канал STV проводит набор ведущих музыкальных и информационных программ!»

И ниже — контактные данные.

Люся обзванивает подруг. Софа остаётся равнодушна. Ангелина наставительно говорит что-то о «морали и нравственности». Любаше хватает и работы в фирме…

Интерес проявляет Маша:

— Работы много не бывает! Да и я всегда хотела быть ведущей! Давай попробуем?

И они решают попробовать. При условии: работать только вдвоём! Мало ли какая криминальная история может разворачиваться вокруг «нового телевизионного канала». Всё что угодно — от похищения на органы до вербовки в публичный дом!

Маша и Люся звонят офисному диспетчеру, оставляют свои номера.

— Как вы, девочки, меня задолбали, — неласково отвечает «диспетчер», судя по голосу — серая тётка, трудящаяся уборщицей в том же офисе. — Каждый день по семьдесят звонков. Канал вам что, резиновый?

Но её грубость не отпугивает подруг. Где эта тётка, а где они — будущие звёзды телеканала!

И удача улыбается им!

Буквально на следующий день Маше звонит сам генеральный директор. Его зовут Александром, «но для друзей просто Алекс», как с придыханием сообщает он Маше.

— Словоохотливый мужик, анекдотами сыплет, тридцать два года, не женат! — Маша взбудоражена, у неё дрожит голос. — На меня запал, представляешь!.. Но тебя, Люська, я тоже пристрою, не сомневайся! И на работу, и, возможно, замуж. У всякого бизнесмена есть приличные друзья.

Маше уже кажется, что этот гендиректор у неё в кармане. И верно: когда Алекс звонит Люсе («Ваша подруга так горячо вас рекомендовала!») — он только о Маше и говорит.

Алекс действительно оказывается беспорядочно болтливым, смешливым, никуда не спешащим собеседником. Он упорно не желает обрисовать свои требования к телеведущим и несёт всякую ерунду. Например, признаётся Люсе, что «заочно влюблён в Марию».

— Но она не хочет описывать свою внешность, — жалуется Алекс. — Мне вообще-то нравятся девушки высокие, с длинными волосами и крупными чертами лица.

Люся скорее подпадает под это описание: у Маши стрижка каре и мелкие черты лица, да и ростом она пониже Люси и Ангелины.

— Мы обе высокие, — говорит Люся. — Остальное сами оцените.

— А давайте встретимся послезавтра! — оживляется Алекс. — У метро «Автово». Я — маленький, неприметный, поэтому на встречу с вами надену зелёные штаны — чтоб выделяться.

На следующий день не только пять подружек, но и весь учебный поток жужжит о том, что «Машка и Люська идут на телевидение». Помимо них в другие дни туда собираются ещё примерно пятьдесят барышень.

Маша и Люся — первые на «смотринах».

— Возьми мой баллончик, — предлагает Люсе «придурок Майкл», известный на факультете своими неуместными шутками и розыгрышами, с одной стороны, и криминальными связями — с другой. — Это нервно-паралитический газ. Только светить им перед мусорами не рекомендую.

Когда Люся, сжимая в кармане баллончик, приходит к месту встречи, там уже стоит маленький, невзрачный взъерошенный парень в зелёных вельветовых штанах. Вид у него растерянный. На лице сильное раздражение — неаккуратно побрился или ещё что — с лоснящимся слоем жирной мази поверх.

Алекс уже не кажется словоохотливым, скорее, комплексует и тормозит.

Появляется расфуфыренная Маша в красной шляпе и кожаном плаще, который она надевает только по «экстраординарным» случаям. Увидев Люсю и «гендиректора», Маша останавливается и открывает рот. Это называется «отпала челюсть». Маша стоит, явно прикидывая, не сбежать ли. Люся щёлкает её по подбородку — рот закрывается.

— Ну, что… Поехали ко мне, — бормочет Алекс.

— Как? Разве мы едем не в студию?

— Ни студии, ни офиса у нас пока нет, — объясняет «гендиректор». — Вот начнём программы записывать, тогда и снимем.

Маша и Люся переглядываются… Но всё-таки их двое, вместе не страшно. Вслед за Алексом они втискиваются в «жигули», где уже сидят два молодых усатых мужика. Те кивают, представляются: Димон и Антоха.

По приезде оба приятеля Алекса, как и сам он, оказываются девушкам по плечо ростом.

Алекс обитает в большой, роскошной квартире: двухэтажной, с огромной кухней-холлом. Принимает гостей радушно, угощает чаем с тортом и почти приторным, но вкусным, забористым ликёром. Правда, Антоха то и дело вспоминает какую-то «бабушку», которая вот-вот вернётся с дачи и которой всё это не понравится.

Маша сидит с каменным лицом. Люся как может поддерживает беседу. Алекс же, хоть к нему и вернулась прежняя словоохотливость, почему-то упорно не желает говорить о работе.

— Телевидение — это ерунда, — отмахивается он. — У нас есть более перспективный проект: мосты в Петербурге сделать не разводными, а вращающимися. Правда, я устал ходить по инстанциям — там все такие тупые!

— Как это ерунда? В нашем вузе уже несколько десятков девушек собираются к вам на кастинг! — восклицает Люся.

— Они что, обалдели? — пугается Алекс. — Куда их столько?

— Ну, вы же сами повесили объявление.

— Денег Саниной бабушки хватит на любое количество девушек, — хмыкнув, произносит Димон.

— При чём тут бабушкины деньги? — возмущается Люся. — Мы бедные, но честные студентки. Мы работать хотим!

— Ну и работайте на здоровье, — говорит Алекс. — А я в чём виноват? У меня ещё даже оборудования нет.

— Ничего. Бабушка купит, — утешает Антоха.

И они с Димоном гогочут.

Люся и Маша, так и промолчавшая весь вечер, вдруг вспоминают, что им пора, и начинают одеваться.

Антоха и Димон вызываются развезти подруг по домам. Хозяин квартиры остаётся прибираться и ждать бабушку.

Первой отвозят Машу. Люся прощается с подругой. И внутренне напрягается: что будет с ней теперь?

Но как добраться до дома самой, на чём? Прямого транспорта нет, такси не поймаешь. Чаще всего тормозишь на улице попутку и едешь, положившись на русский авось. А эти парни хоть не бандиты…

Машина останавливается неподалёку от Люсиного дома. Димон выходит вместе с ней.

Неосвещённый двор пугает абсолютной чернотой. Он страшнее провожатого. Но всё-таки Люся нащупывает в кармане баллончик.

— Спать охота, — зевнув, говорит Димон. — Завтра в рейс, блин. Саня как замутит что-то, так нам с Антохой расхлёбывать. Вот и с этим кастингом. Моя мать уже задолбалась на звонки всяких дур отвечать. Скоро пошлёт нас подальше. Может, пойдёшь к нам диспетчером? Правда, платить нечем, зато с рейсов всякое барахло остаётся: кетчупы, лосьоны, косметички. Магнитофоны даже бывают… битые. Отдадим, как говорится, товарами и услугами!

— Спасибо, у меня уже есть магнитофон… битый, — открещивается Люся.

И попрощавшись с провожатым, уходит.

Димон, как джентльмен, ждёт внизу, пока не хлопает дверь на Люсином четвёртом этаже. Времена такие — на девушку могут напасть в собственном подъезде, и соседи не высунутся.

Через неделю Алекс звонит Люсе и предлагает «перевести отношения в неофициальное русло». Маша ему не понравилась, потому что «властная и надменная», зато Люся — «вполне подходящий вариант».

Люся вежливо, но решительно отказывается.

Итак, работы у Люси по-прежнему нет.

— Иди в нашу фирму, — предлагает вдруг Любаша. — У нас текучка кадров.

— Мне родители не позволят дежурить по ночам, — вздыхает Люся.

— А ты устройся телефонным дистрибьютором, с восьми утра до девяти вечера. Возьми отпуск в своей психушке на пару месяцев. Заработаешь на сапоги! А мы тебе будем конспекты под копирку писать.

И вот уже Люся сидит в тесной комнатке с четырьмя девушками. Они отвечают по телефону соискателям, звонящим по объявлениям. Фирма набирает торговых агентов, продающих колготки с «лукрой»[2], подкладные плечики на липучках и комбидрессы. За каждого приведённого агента телефонистка получает доплату.

Телефоны беспрестанно звонят. К четырём аппаратам тянутся пять рук. Пятого аппарата нет. Начальнику отдела нужно в конце недели кого-то наказать за плохую работу, «опустить на бабки». Так он показывает рвение, выслуживается перед немцем.

Люся не ходит с девушками на перекуры. Она смотрит на стол с четырьмя телефонами и, едва раздаётся звонок, хватает трубку.

Первых кандидатов, которые явились на службу по Люсиной записи, она никогда не забудет. Их фамилии — Кукса, Зозуля и Подобед.

Рабочий день начинается в восемь утра. У входа в «АД» стоит прихвостень немца с блокнотом: записывает опоздавших, штрафников. Люся успела — она вбегает в каморку, вешает в шкаф пуховик. Телефонистки прихорашиваются перед зеркалом и спешат на «импект»[3] — так называется в «АДу» короткий инструктаж.

Начальник отдела, похожий на кабана, проводит «тренинг продаж». Он похохатывает и потирает руки:

— Продавая колготки, вы должны учитывать три фактора — так называемые три кита большой коммерции, как я их называю, гы-гы. Эти факторы: чувство стадности, чувство жадности и чувство любви к ближнему. Савельев! Расскажи, как проявляется чувство жадности.

— Акцентируем внимание покупателя на дешевизне товара, — тараторит прыщавый Савельев. — Ибо жадность — врождённое качество нашего уважаемого покупателя.

— Молодец! Если бы ты ещё следовал этому правилу. У тебя на прошлой неделе были низкие выручки. Ты оштрафован, гы-гы. Морозова! Как работает чувство стадности?

— Говорим покупателю: все берут наши колготки, и ты бери, — пищит толстушка Морозова. — Сработает врождённое чувство стадности, и он тоже купит…

— Правильно. Но больше не опаздывай. За сегодняшний день ты не получишь зарплату. Кириченко! — гаркает начальник, заметив, что Люся витает в облаках.

Люся застывает, вперив преданный взгляд в свинячье рыло.

— Разъясни понятие любви к ближнему, — требует начальник.

Люся цепенеет. В комнате воцаряется зловещая тишина.

— Ну? — нетерпеливо, как медлительную клячу, подгоняет начальник. — Чего застряла? Не питаешь любви к ближнему, гы-гы? Эх ты! А ещё студентка, — внезапно укоряет он человеческим голосом.

Идиотская улыбка растягивает Люсин рот. Происходящее напоминает ей экзамен у Белинской. Но сейчас ей не стыдно за своё «запредельное торможение».

— Ладно, думай, — махнув рукой, говорит начальник. — Что вылупились? — набрасывается он на агентов. — Пошли работать! В поле, в поле!

Агенты испуганно разбегаются. «Импект» закончен.

Проходит несколько дней. Четыре подруги сидят на занятиях за своим первым столом, который по традиции не занимает никто, кроме них.

— Куда она провалилась? Уже второй день ни слуху ни духу, — сокрушается Ангелина.

— Я ей звонила утром, — говорит Маша. — Она не снимала трубку.

— Ой, девочки, тише, — шипит Люся. — Препод смотрит. У меня и так одни прогулы…

Подруги переглядываются. Всем холодно оттого, что их сегодня четверо и с ними нет Любаши.

Первая пара движется к середине, когда дверь в задней части зала неслышно отворяется, и в аудиторию проскальзывает тень. Она пробирается на галёрку, где сидят иностранцы, и устраивается там. Даже не оборачиваясь, мы чувствуем, кто это.

Пара заканчивается, и мы спешим к Любаше.

— Привет, деватчки, — нестройно приветствуют нас арабы Абдул и Мухаммед, пуэрториканец Габриель и мадагаскарец Эрик.

— Хай, бэби, — вторят Грейс и Маргарет, и белозубые улыбки освещают их чёрные лица. Люся, Софа и Ангелина отвечают на приветствие.

Люся и Эрик, смазливый мелкотравчатый мулат в стиле рок-певца Принца, обмениваются беглыми взглядами и отворачиваются друг от друга. В первый месяц совместной учёбы они едва не замутили. Эрику приглянулась высокая белая девушка с длинной косой. Он подарил Люсе колье из океанических раковин, привезённое для соблазнения «девушек тоталитарного режима», настойчиво звал на танцы в общагу. Неискушённая Люся готова была клюнуть на приглашение, подруги только качали головами. Кто знает, как повернулась бы судьба глупой Люси, но тут случилось непредвиденное: Люся постриглась. Собственно, она давно замышляла это сделать. Неожиданной оказалась лишь реакция Эрика. Он перестал здороваться с Люсей в университетских коридорах, больше не приглашал на танцы и равнодушно проходил мимо в компании длинноволосой Редькиной. Когда же Люся, застав Эрика в одиночестве, осмелилась спросить: «Что между нами произошло?» — он ответил с равнодушным высокомерием: «А, это ты, Лусия? Прости, я перестал тебя узнавать».

Люся отводит глаза от Эрика и смотрит на Любашу. И все смотрят на Любашу.

По бесцветному лицу Любаши трудно что-то сказать. Мы видим только, что на ней тёмные кофточка и джинсы. Боевое оперение нашей самой заметной, канареечно-яркой подруги потускнело, словно выстиранное по ошибке вместе с охапкой приютского серого белья.

— Пошли, — спокойно говорит Маша, едва кивнув иностранцам.

И твёрдо берёт Любашу под локоток.

Под лестницей в курилке Любаша делится своею бедой.

Она сдала рабочую смену и решила зайти в Дом мод — «приколоться над ботфортами за четыреста долларов». У витрины подошёл блондин с массивной челюстью и тяжёлым взглядом. «Красивые сапоги, куколка?» Любаша холодно ответила, что сапоги «ничего» и что она, пожалуй, «свистнет своему мужику». Блондин засмеялся: «Никому свистеть не надо: я уже здесь. Я тебе куплю всё что хочешь: у меня хорошее настроение и куча денег. И ты мне понравилась».

Он представился Олегом и спросил, как её зовут, а потом заявил, что всю жизнь искал девушку по имени Любовь.

Уйти она не посмела. Как во сне, Любаша примерила роскошные сапоги, а потом у неё в руках оказалась полуметровая картонная коробка. Далее они с Олегом ехали в иномарке, и он всю дорогу молчал, пока не привёз Любашу в гостиничный номер с огромной кроватью и видом на Финский залив.

— Так, — определяет Маша, — залётный гастролёр. Наверняка киллер.

Люся тихонько хлопает её по руке.

Любаша молчит и вздрагивает. Потом тихо признаётся: в тот момент её волновало лишь одно — вернётся ли она к маме… живая.

В курилку спускается придурок Майкл, он же Мишка Сиротин, с девушкой из Боливии. У Майкла в ухе серьга, на голове — вязаный колпак. Чередующиеся чёрные и белые полосы, чёрный помпон. Майкл сам связал колпак, чем хвастается каждому. На глазу у Майкла — бутафорская чёрная повязка. Подруги едва сдерживают улыбки, разом вспомнив, как Майкл, явившись в этой повязке на экзамен к Белинской, поведал жалостливую историю о потере глаза в пьяной драке и выцыганил четвёрку у сердобольной дамы. Девушку Майкла в универе зовут Лулу, хотя по паспорту она Иоланта.

Майкл и Лулу целуются, нас они будто бы не видят и не слышат.

Любаша рассказывает, как она выпила коньяку в номере у нового знакомого, и ей стало плохо, а потом она долго искала выход из ванной комнаты. Наконец Любаша попыталась уйти, но дверь номера оказалась заперта на ключ. А когда она пролепетала, что должна предупредить маму, «жёсткий тип» протянул ей «Дельту»[4]: «Говори сколько нужно, не жмись». Любаша не стала никуда звонить…

Любаша всхлипывает, вытирает глаза и застывает, угрюмо глядя перед собой.

— И всё-таки, — первой подаёт голос Маша, — жизнь продолжается. Лишь бы не было проблем…

— Ты что имеешь в виду? — Любаша вопросительно смотрит на Машу.

— Лишь бы не СПИД…

— Мне и мама так сказала: «Доченька, не беспокойся: если кого родишь — вырастим. Только бы не СПИД».

Мы переглядываемся: вот так мама!

— А на сапоги она как отреагировала? — интересуется Ангелина. — Не советовала выбросить или пожертвовать кому-нибудь? Ведь это всё равно что шальные деньги.

На бледном лице Любаши проявляется улыбка:

— Девчонки, а сапоги-то я забыла! Нашла ключ и сбежала от него под утро… Без сапог!

И тут мы все хохочем, как будто Ангелина разрядила обстановку, позволив нам увидеть смешное в ужасной истории. Но через мгновение Любаша серьёзнеет и говорит:

— Знаете, а мне ведь они и не были нужны, сапоги эти. Куда и с чем я буду их носить? Я и не хотела такого подарка. А почему поехала с Олегом? Наверное, просто хотелось сделать что-то с собой. Чтобы весь мир виделся по-другому, и вы казались мне другими, и я сама… Понимаете?

Любаша обводит нас взглядом, и в глазах одной из нас неожиданно улавливает полное понимание. «Всё в порядке, — сигналят ей глаза, — спасибо, что осмелилась об этом сказать вслух». Затем две пары глаз расходятся, как заговорщики после тайной сходки по разным улочкам.

Исповедь Любаши становится событием дня, вытеснив прочие заботы. Естественно, оставшиеся занятия мы коллегиально решаем прогулять.

— Вот и хорошо, а то мне к маме в больницу надо, — говорит Маша.

И, не удержавшись, выпаливает:

— А всё-таки, Любка, ты — безбашенная. Ему ничего не стоит тебя найти. Вот придёт в универ и предъявит: как посмела сбежать? Что ты делать будешь?

— Ну, хватит, — неожиданно резко обрывает Машу Софа. — На ней и так лица нет.

— Я просто спросила, что она будет делать, — пожимает плечами Маша. — Любка теперь должна быть готова ко всему. Ведь это бандит. Она вляпалась в криминальную историю. Её жизнь уже не вернётся в прежнее русло… А ты предпочла бы делать вид, что всё по-старому?

— Не пугай, прекрати, и так плохо! — кричит Любаша, и в голосе снова звенят слёзы.

— Жестокая ты, Машка, — замечает Люся.

— Зато вы все добрые. Зачем ещё одна такая? Я просто хочу, чтобы Любка была готова ко всему. А то вдруг ей придётся уносить ноги вместе со своей распрекрасной мамой?

— Ей сейчас нужно сострадание, а не новая встряска, — наставительно замечает Ангелина.

— А ты, сестра богомольная, вообще замолчи, — огрызается Маша.

И нарочито гнусавым голосом выводит:

— Сестра-а богомольная пела песню крамольную, песню фриво-ольную…

Мы растерянно переглядываемся.

— Слушай, ну, нельзя же так, — наконец произносит Люся. — Этим ты не поможешь маме.

И, взглянув в глаза подруги, замолкает. Лицо Маши искажено. Она не говорит, а выплёвывает:

— Я, кажется, не жалуюсь и не скулю полдня, как некоторые. Поэтому не суйтесь, куда не надо. Поняли, вы все?

Мы молчим. И даже Софа, вечная миротворица, притихла, прижавшись к Любашиному плечу.

А Маша неожиданно чувствует: отпустило, полегчало.

— Ладно, хватит. Пошли, — бросает она, первой поднимаясь с места.

Мы выходим на улицу. У каждой тяжело на душе, погано.

— Ты куда? Домой? — тихонько спрашивает Ангелина Любашу. — Давай я тебя провожу. Я не тороплюсь.

— С удовольствием. Может, и на чай заскочишь?

— Можно, но только…

Ангелина понижает голос. Теперь Софа, Люся и Маша не могут разобрать ни слова.

— Давай и мы посидим где-нибудь, — предлагает Софа Люсе. — В галерее на Гостинке, например. А то Машка едет в больницу, а Геля — Любку исповедовать. Тоска-то какая…

— Пошли, — сразу соглашается Люся.

— Ну, пока, девчонки.

— Пока, пока!

Кажется Маше, или поцелуи, которыми подруги обмениваются сегодня, холоднее и суше обычного? Впрочем, Маша не склонна к рефлексии. Ей пора.

Январский колючий ветер усиливается. Сверху, как из разорванного мешка, валит мокрый снег, превращаясь в кашицу на наледи. Маша, надвинув на щёки пуховый платок, ускоряет шаги. Пройдя метров двадцать, девушка оборачивается, закрывается рукой от ледяной крупы. В сумерках ещё видны спешащие фигурки. Люся уходит с Софой. Любаша и Ангелина, взявшись за руки, бегут на автобус.

«Тёмненькие пошли направо, светленькие — налево. А ты, никакая, дуй вперёд в гордом одиночестве, — думает Маша с горькой самоиронией. — Что ж, туда тебе и дорога».

Она торопится в больницу. Сегодня в отделении дежурит мамин лечащий врач, и Маше необходимо с ним встретиться.

Зима в этом году на редкость морозная и колючая. И то, что творится на улице за хилыми оконными рамами, созвучно душевному состоянию Любаши. Она заклеивает рамы полосками мыльной бумаги. Это уже второй слой; одного оказалось недостаточно. Поэтому Любаша конопатит щели в окнах комочками ваты. Рукам холодно, и Любаша потирает ладони, дует на окоченевшие пальцы.

Любашина мама Ирина Сергеевна, которую всё окружение зовёт Ирочкой, лежит на тахте, укрывшись клетчатым пледом. Расцветка пледа называется «электрик», тот же оттенок имеет и плафон торшера. Торшеру много лет, он был совсем облезлый, но его реанимировали Любаша с Ирочкой, смастерив плафон.

Внешне Ирочка представляет собой женский тип, который Люсина мама называет «выдра». Она пухленькая крашеная блондинка с «мокрой» химией. Мелкое лицо в вечернем освещении сойдёт за девичье. Однако солнечный свет беспощаден к Ирочке, поэтому она предпочитает сумерки рассветным часам.

Ирочка читает роман Сидни Шелдона, курит, стряхивая пепел в плоскую перламутровую раковину на журнальном столике. Вдруг, отложив роман, садится, ищет ногами плюшевые тапки, внимательно смотрит на дочь.

— Любик, тебя не тошнит? — спрашивает она слабым голосом.

Любашин силуэт на фоне окна выглядит прозрачным, как ледяная аппликация.

— Пока нет, мамуль. Не замечала.

— Может, всё и обойдётся, — говорит Ирочка и вздыхает: — Ты никуда сегодня не идёшь?

— Нет, не пойду, голова болит, — отзывается Любаша.

— Это от холода. Я вот тоже полутруп… Съешь витаминку?

— Не-а.

У Любаши одно-единственное желание: доклеить окна и отправиться в ванную со своей любимой книгой «Птичка певчая». Оттаять в горячей воде, в которой она любит растворять брусок хвойного экстракта. Добавить пригоршню пенящейся морской соли из вычурной баночки (новогодний подарок Ангелины, ей сестра привозит) и полежать, расслабляясь, забыв про всё, что происходит снаружи.

— Ты обедала?

Ирочка зевает, поводит плечами и закутывается в плед.

Ирочке постоянно холодно. У неё пониженное давление, её мучают приступы слабости и головокружения. Кажется, что Ирочкина кровь ползёт по венам медленно и печально, как мелководная речка — по узкому каменистому руслу. Глядя на эту бесцветную маленькую женщину, трудно представить, что ещё каких-нибудь пятнадцать лет назад Ирочка была точной копией Любаши: живая, непоседливая, смешливая. «Опарышев отнял у меня вкус к жизни», — жалуется она подругам и дочери.

Опарышев — это фамилия мужа, которого Ирочка на дух не переносит. И мать, и дочь считают, что фамилия отца семейства вполне ему соответствует. Поэтому год назад, получая паспорт, Любаша тайком от отца взяла себе девичью фамилию матери — Малиновская.

— Обедала, не волнуйся, — отвечает Любаша. — Мы с девчонками заходили в кришнаитское кафе.

Любаша улыбается, вспомнив, как они сидели впятером в своём любимом кафе и ели свекольник без мяса, салат со шпинатом, сдобные палочки с тмином и мороженое. Играла дребезжаще-разбитная музыка, навевая образы кришнаитов, снующих весёлыми толпами по Невскому, пляшущих и колотящих в бубны. На зелёных стенах висели изображения кришнаитских святых. Люди обедали за маленькими круглыми столами с томиками Бхагавадгиты, поглощая, помимо постных и сладких блюд, духовную пищу.

«Троицкий мост» девяностых — заведение манерное, для посвящённых. Студенты чувствуют себя там не в своей тарелке, но всё-таки ходят, приобщаясь к особой ауре, вкушая священную экзотику.

А вот Люське безбашенной всё нипочём! Сегодня, например, она взяла на стойке книгу благодарностей и всю её исписала отзывами: «Ваша сосиска в тесте оставляет желать лучшего. Где мясо?», «Приготавливая борщ без свинины и чеснока, вы грубо нарушаете технологию одного из важнейших блюд украинской кухни. До побачення, Людмила Кириченко», «Я с сентября ваш постоянный клиент, но до сих пор не видела живого кришнаита. Безобразие, я буду жаловаться далай-ламе!»

«При чём тут далай-лама?» — вопрошали подруги, утирая слёзы от смеха. «А кому жаловаться? Не Бхактиведанте Свами Прабхупаде же? Ну, то-то».

Любаша хохотала так, что подавилась, и её долго хлопали по спине. Даже обычно томная Софа развеселилась. А вот Маша разозлилась на Люську. «Дождёшься, что тебя где-нибудь побьют, — мрачно предрекла она. — И я, во всяком случае, с тобой больше никуда не пойду». «Надо уважать чужую веру, дорогая», — наставительно произнесла Ангелина, поспешно убирая с лица улыбку. «Да я вроде и не касалась ничьей веры…» — «Ну, ходишь же сюда с нами. Жрёшь их стряпню! — взорвалась Маша. — Тебе что, тут не нравится? Или смысл только в том, чтобы выпендриться, показать всему миру, что есть такая Люся Кириченко, оригинальная и неотразимая?» Подруги попытались урезонить Машу; Люська же не нашла ничего лучше, чем всерьёз на неё обидеться. Она поссорилась с Машей, обозвав её «мелочным тираном» и «командиршей».

Любаша мрачнеет. Вроде и помирили девочек, но…

Люся и Маша теперь каждую минуту готовы сцепиться друг с другом.

— Что-то ты погрустнела, доченька, — замечает Ирочка. Любаша садится рядом с матерью, обнимает за плечи, кладёт голову ей на плечо.

— Мамочка, я так стремительно куда-то лечу, — признаётся она; сейчас девушка совершенно не похожа на жизнерадостную, разбитную Любашу, какой её знают подруги. — Ничего не понимаю. Чего хочу? Что и зачем делаю? И этот тип в Доме мод. Ну почему я с ним поехала? Я ведь не влюбилась в него. И мои подруги… Они ругаются, а мне плакать хочется. Вот рассорятся Маша и Люся — и я не смогу больше дружить с Люськой…

И, произнеся эти слова, Любаша вдруг понимает: она уже подсознательно сделала выбор.

— Да, Любочка… Юность — страшное время, — вздохнув, соглашается Ирочка, которая внимательно выслушала всю тираду.

— Мама, а ты была когда-нибудь счастлива?

Ирочка не успевает ответить: из прихожей доносится звук поворачиваемого в замке ключа, и тут же — хлопок двери.

— Опарышев, — выдыхает Ирочка.

И крепче прижимает к себе дочь.

Из прихожей доносятся звуки возни, вдруг грохот… Две съёжившиеся на диване женщины понимают: отец семейства опять явился пьяный.

В квартире две комнаты. Когда-то у Любаши была детская, но уже давно в эту светлицу выросшей дочери переехала мама. Они не стесняют друг друга. Да и отцу комфортно. Сейчас вырубится у себя и проспит до завтрашнего полудня, ибо заступать на смену ему только к вечеру.

— Поесть ему, что ли, подогреть? — вслух размышляет Ирочка.

— Сам пусть разогревает, — отвечает Любаша с нетипичной резкостью в голосе.

И, поймав печально-затравленный Ирочкин взгляд, порывисто обнимает её и произносит тихо, почти шёпотом, прямо в ухо:

— Мама, знаешь, что я придумала? Давай уедем с тобой куда-нибудь. Навсегда от этого всего, в маленький городок. У тебя же есть сберкнижка. Купим домик…

— Опять маниловщина, — укоризненно говорит Ирочка.

Но кукольные губки непроизвольно улыбаются идиллической картинке, которую нарисовала ей дочь.

— Я серьёзно, мамуль… Ладно, пойду в ванную, а то руки совсем оледенели.

Любаша аккуратно сворачивает остатки бумажной ленты, берёт тазик с мыльной водой и выходит из комнаты. Ирочка, грустно улыбаясь, глазами провожает дочь. Потом ещё некоторое время сидит, глядя на неплотно прикрытую дверь.

Маша идёт по улице. Прядь волос, выбившаяся из-под пухового платка, кажется седой от изморози. Маша дрожит, липкий холод пробирается под пальто и дальше — под платье, под комбинацию… под кожу, заполняя каждую её косточку. Она не чувствует рук и ног, но состояние невесомости, которое во сне бывает приятно, передаёт Маше ощущение тягостного сна. Она не замечает, что у неё мокрый нос, и спохватывается, только почувствовав, что под носом отрастает настоящая сосулька. Маша резко вытирает лицо, закутывается в платок. «Я и так похожа на Бабу-ягу», — ожесточённо думает она. Маша была в больнице, и поездка к матери опять не принесла ей ничего утешительного. Если дать волю слезам, то каждая ресница станет отдельной сосулькой…

Маша торопится на работу в клуб, хотя сейчас ей трудно представить, как она сумеет вложить страсть и силу в движения озябшего тела. Ей постоянно хочется спать, но работой нельзя пренебречь, потому что маме нужны лекарства и фрукты.

В этот вечер Маша выкладывается с удвоенной энергией. И откуда она берётся? Латино творит чудеса!

Она не видит взглядов из зала, не слышит одобрительных комментариев. Она танцует, как последний раз в жизни. Маша понимает, что её выступление — это танец бабочки в языках пламени. Она знает, что сегодня ей нет равных. И всё отчаяние, вся злость и обречённость Маши выливаются в этот безумный ритм.

Она даже не удивляется, когда обнаруживает, что у выхода из гримёрки её поджидает мужчина. Машу не надо учить, как себя вести с поклонниками. Она проплывает мимо, вызывающе глядя перед собой.

— Можно вас проводить?

Негромкий приятный голос.

Маша поднимает глаза. И столбенеет.

Маша с тринадцати лет бегала на дискотеки в военные училища. Развивалась она хорошо, миновав прыщаво-угловатый период. Её принимали за взрослую девушку уже тогда, когда Софа выглядела бесформенным колобком, а Люся носилась по двору в мальчишеской компании. Маша привыкла быть в центре внимания, привыкла командовать и не сомневалась в том, что если уж ей приглянулся парень, то он обязательно пойдёт её провожать.

Конечно, ей нравятся привлекательные мужчины. Но этот — уж так хорош!

У него чёрные волосы, синие глаза и красивый подбородок с округлой ямочкой. А когда он улыбается, обнаруживается и вторая ямочка — на левой щеке.

— Не хочу быть навязчивым, — произносит мужчина, по-своему интерпретировав её молчание (и Маша с облегчением понимает, что на её лице не отразилось и тени замешательства, что её взгляд остался строгим и критичным, а осанка — уверенной). — Мне просто хочется отвезти вас домой. Если, конечно, это возможно. То есть — если вас не ждут.

— Разве может никто не ждать такую девушку, как я?

Маша лукаво посматривает на парня. В следующую секунду её глаза начинают игру в гляделки, игру, которую она освоила на уровне мастера, заведомо проигранную любым мужчиной. Техника проста: прищуренные глаза Маши перебегают с правого глаза собеседника на левый. Так легче не моргать. И Маша не моргает. Мужчины жалуются, что не могут поймать её взгляд. Она остаётся загадкой для них. И, конечно, они первые отводят глаза…

Новый Машин знакомый тоже быстро сдаётся.

— Что с вами? Соринка попала? — невинно интересуется Маша.

— У вас необычные глаза, — говорит он. — Круглые и в то же время раскосые.

Сложный комплимент!

— Спасибо, — она улыбается краешком тонких губ.

— Да, я не представился, — спохватывается мужчина. — Меня зовут Роберт. Роберт Лоренц, — и он протягивает сильную, но, как успевает отметить Маша, довольно изящную, ухоженную руку.

Всё выглядит слегка напыщенно, и Маша не может удержаться от улыбки. Как будто мужчина акцентирует её внимание: заметь, всё во мне исключительно. От редкой фамилии — до модельного пальто и ямочек на лице. И руку даме подаёт первый…

Позже, когда они станут близкими друзьями, она поучит его хорошим манерам.

— Маша Иванова, — представляется она как ни в чём не бывало.

И легонько касается его руки своими холодными пальцами.

— Хорошее имя для хорошей девушки, — говорит он.

Двое выходят на улицу. В лицо ударяет струя ледяного воздуха.

— Я уже отпустил водителя, — говорит Роберт. — Поймаем такси. Скажете, куда вас отвезти.

Маша закутывает в платок нижнюю часть лица, так что её улыбку он не видит. Состояние невесомости, бестелесности охватывает её. Маше незнакомо это чувство. Может быть, потому что — смешно сказать! — семнадцатилетняя Маша ещё не переживала влюблённости. Она привыкла к мужскому вниманию и в компании подруг иногда небрежно произносит: «Как они осточертели, Гос-споди!» Подразумевая, что у неё, Маши Ивановой, ну столько поклонников, и так это хлопотно, что она не пожелает подругам подобной неприятности.

Маша знает, что ей завидуют Люська с Любашей. Она видит: Люсины и Любашины данные, попади девочки к хорошему визажисту, превзойдут её собственные. Но где им тягаться с Машей, если Люська, перемещаясь в пространстве, как молодая коза, задевает мебель и сшибает стулья, а Любаша спит с какими-то свинцовыми нашлёпками на округлых бёдрах? Так что пускай завидуют. Да что там Любаша и Люся — даже роскошная, породистая Ангелина, восторженно произнося: «Как ты хороша, дорогая!», украдкой поджимает губы. Только Софа не завидует Маше. Софа вообще никому не завидует. У неё — у единственной — есть любовь…

В хрустальном от мороза небе рассыпаны звёзды необычайной красоты и величины. Странно, Маша так давно не замечала звёзд…

— Я когда-то хотел быть астрономом, — говорит Роберт и улыбается неожиданно тепло и застенчиво.

Волнение Маши разрослось почти до накала предгрозового майского неба. Сейчас она чувствует себя испуганной маленькой девочкой, а не сногсшибательной Марией из ночного клуба.

— А я всегда хотела быть только танцовщицей, — признаётся Маша. — Но выше любительского уровня не поднялась. Мама не могла учить меня танцам: денег мало было. Отчим особенно на меня не тратился. Сама записывала на видеокассеты танцевальные программы, разучивала перед зеркалом. Ну, а к старшим классам определилась, куда мне поступать. Решили с мамой, что пойду на дефектолога учиться в Герцена, потому что у коррекционных педагогов надбавки высокие. Вроде наверняка — всё же не ФИНЭК, не СПбГУ, но и не «тряпочка», не «кулёк», вуз мало-мальски приличный. Я живу по принципу «необходимо и достаточно».

Маша выдыхает. Сколько слов! И надо же было излить душу человеку, с которым она знакома всего полчаса. Но глаза Роберта светятся пониманием и участием. Он выдерживает полуминутную паузу и говорит:

— Я сразу заподозрил, что вы — умная. Вы это подтвердили. Удивительная девушка: и очарования, и разума вам не занимать у подруг.

— Скажите это моим подругам, — отзывается Маша со вздохом.

— У неординарной женщины подруг быть не может, — огорошивает её незнакомец.

— Ну, как вам сказать, — пожимает плечами Маша.

И вдруг, неожиданно для себя, выпаливает:

— Наверное, у меня их и нет…

«Как это — нет подруг?» — мысленно возражает Маше тонкий голосок, похожий на Любашин. «Да… действительно… Может, мне просто хочется жалеть себя, растравлять свои обиды? Но на кого обижаться, да и зачем? Не на Люську же. Смешно и глупо, Люська — это детсад».

Маша делает над собой усилие и прогоняет нехорошие мысли.

Роберт ловит такси и довозит её до дома. Однако расставаться совсем не хочется, и они до закрытия пьют кофе в баре ближайшей гостиницы.

Маша никогда не бывала в подобных местах, но у Роберта есть валюта, есть какой-то документ и, конечно, сияние вокруг макушки. Их почтительно пропускают и проводят к окну, где свободен столик на двоих.

Мама в больнице. Отчиму плевать, где она задерживается. Да и Маше, если честно, плевать на отчима. На вопрос Роберта, не нужно ли ей позвонить домой, Маша энергично трясёт головой. Не рассказывать же про мамин рак и про то, что родного отца Маша знать не знает.

Маша ловит на себе взгляды ночных посетителей и спохватывается: она ведь не переодела полупрозрачную блузку, в которой танцевала. Феерическую юбку пришлось сменить на традиционную, уместившуюся под узким пальтецом, а вот блузка…

Впрочем, какое ей дело до чьих-то взглядов? Она сидит с самым красивым мужчиной не только в этом баре, но и во всём Питере. Она — Маша Иванова, лучшая исполнительница роли Кармен на любительском уровне. А кому что не нравится, тот пусть засунет своё недовольство подальше.

— Вот ты мне столько комплиментов наговорил, — замечает она. — Но я же не слепая, каждое утро вижу себя в зеркале. Ну, не красавица, что поделаешь. У меня неправильный нос и тонкие губы. Мои волосы не вьются, хоть сутки держи на голове спиральные бигуди. Да, я умею нравиться, потому что танцую, потому что уверена в себе. Потому что — женщина… Но ты ведь знаешь сам, что мужчины больше реагируют на миловидное личико, чем…

Тут Маша сконфуженно замолкает. Роберт так хохочет, что чуть не опрокидывает бокал.

— Глупышка! Кто тебе сказал такую чушь? Нет, ты меня послушай. Мужики делятся на три группы. Одним нравятся женские ножки, другим — бедра, третьим — грудь. И ни один не обращает внимания на лицо. Поняла?

— Что, правда? — Маша верит и не верит.

Роберт сидит напротив и улыбается.

— На тебя найдутся ценители в каждой группе, — говорит он.

И, глядя в глаза Роберту, Маша чувствует: она глубоко счастлива. Впервые за всю свою семнадцатилетнюю жизнь.

Люся выбивается из сил, пытаясь работать и учиться. За ужином, клюя носом над тарелкой с пюре и сосиской, она вяло рассказывает родителям сон. Сюжет таков: она, Люся, ходит по зданию университета и ищет кровать, чтобы прикорнуть и поучить возрастную физиологию. Иногда ей попадается свободная кровать в каком-нибудь не очень шумном, не прокуренном закутке. Но стоит Люсе устремиться вперёд с намерением прилечь, как её кто-нибудь непременно опережает. Люся плетётся дальше. Она даже во сне чувствует сонливость и ломоту в уставших ногах. И бесконечные коридоры, лестницы, огромные аудитории. В них рядами стоят кровати, кровати, кровати, но — ни одной свободной.

— Кошмар какой-то, — плаксиво жалуется Люся. — В который раз снится эта галиматья. Я уже не могу этого видеть.

— Сны студента, — усмехается папа.

А мама неожиданно говорит:

— Людмила, может, ты бросишь свою работу в больнице? У тебя и так большая нагрузка. А платят всё равно копейки.

Люся упрямо качает головой:

— Мама, это же дефектологическая практика!

Про то, что она также трудится телефонисткой в сомнительной фирме, родителям нельзя заикаться. Тогда они точно вынудят Люсю бросить работу, как одну, так и другую. И она останется без карманных денег. Хотя главное, конечно, не деньги. Люсе и так еле удалось убедить родителей разрешить ей работать в больнице полную смену. Теперь она может проводить с Томасом целые сутки. Правда, у неё меньше дежурств, чем у Томаса, поэтому половину своего рабочего времени он проводит с нею, а половину — с рыжей Катькой. Люся готова придушить Катьку, но вынуждена мириться со сменщицей. Куда деваться…

Люся уже понимает: из конторы под названием «АД» нужно валить.

Знала бы мама — что бы сказала? Люсина мама Алла Валерьевна — полнотелая красавица средних лет, матрона с мозгами Склодовской-Кюри. Люся постоянно чувствует её насмешку и неодобрение. При этом Люсе кажется, что мама ничего от неё не ждёт, не возлагает на дочь никаких надежд. По поводу тройки, поставленной Белинской, Алла Валерьевна сухо бросила: «Тебя никто не тронет. Скажи спасибо отцу». (Следует отдать должное отчиму, вырастившему Люсю с пелёнок: он был строг в воспитании, но не устраивал сцен из-за троек, считая, что есть пороки похуже неуспеваемости — например, лживость, корыстолюбие и распутство.) Найдя в гардеробе дочери кружевное бельё, Алла Валерьевна скептически произнесла: «Униформа для современных старлеток?» А когда Люся совместно с Любашей приняла участие в предвыборной кампании какого-то депутата — девочки собирали на улице подписи граждан и расклеивали агитационные листки, — Алла Валерьевна поинтересовалась: «Кто тебя надоумил ввязаться в такое грязное, дурно пахнущее дело? Малиновская? Что ж, я и не сомневалась…»

Впрочем, против Люсиной работы в психушке мама не возражала. Только однажды заметила: «Для того чтобы приносить пользу людям, нужно хоть что-то из себя представлять». Пару раз она предлагала бросить работу вообще: «Ты у нас семнадцать лет на шее сидела — ещё лет пять потерпим». Люся отмалчивалась, скрывая, что та же Малиновская подыскала ей работу, которая точно не понравилась бы маме.

«Да уж, от дурного семени не вырастет хорошего племени, — наверняка сказала бы Алла Валерьевна, узнав о последних событиях (намекая на родного отца Люси, бабника и пьяницу, который бросил жену и новорождённую дочь ради медсестры из вытрезвителя). И, возможно, добавила бы, картинно указав на дверь: — Уходи из дома, потаскухе место на улице!»

— Позвольте пригласить вас на танец! — раздаётся у неё над ухом вкрадчивый голос.

Люся вздрагивает, поднимает голову от стола с пыльными телефонными аппаратами. Над ней с ухмылкой нависает морда Олега Станиславовича. Люся встаёт, избегая сочувственных взглядов телефонисток, и выходит вместе с ним на середину большого обшарпанного помещения.

Из соседнего кабинета доносится тихая музыка: там отдыхают менеджеры и супервайзеры. Люся танцует с шефом, у которого сегодня лирическое настроение, и бормочет, что пропустит много звонков и, следовательно, получит мало денег…

— Я тебе дам денег, — лепечет шеф. — Какая меркантильная девочка…

На шум из соседнего кабинета высовывается заместитель Олега Станиславовича, Павел Аркадьевич, худосочный тип с красными глазами и щетиной на худой, костистой физиономии.

— Чё те надо? — огрызается на него Олег Станиславович, мгновенно став похожим на рассерженного кабана.

— Олег, твоя жена звонила, уже подъезжает, — злорадно отзывается Павел Аркадьевич, при этом подмигнув Люсе.

Потные руки нехотя отпускают девушку, и она, облегчённо вздохнув, возвращается на своё место за столом для телефонисток…

Ангелина перебирает фотографии. Пыльный альбом в бархатной обложке не вместил в себя весь её архив. Ещё целая коробка из-под обуви забита чёрно-белыми любительскими фотоснимками.

Вот детские фотографии, на которых она рядом с сестрой. Трудно сказать, где тут Геля, а где — Глюка. Мама покупала им одинаковые платьица, кофточки, босоножки. Папа, армейский замполит, сердился: «Ты отнимаешь у девчонок индивидуальность!»

Мама, тихая, безликая женщина, не похожая на ярких жён офицеров из гарнизона, молчала. Она никогда не возражала мужу. От природы набожная, внучка сосланного в Сибирь архимандрита, с пелёнок впитавшая страх и усвоившая привычку не высовываться, мама немногому научила дочек, кроме таблицы умножения и хозяйственных навыков. Девочки росли в атмосфере диктата отца и всё больше походили на него, копируя командный голос, привычки, установки. Однако главный отцовский указ они выполнили безоговорочно: выросли сёстры в итоге индивидуальными, то есть очень разными.

Гликерия училась во французском колледже, куда самостоятельно поступила после девятого класса, набрав максимальный балл. Она переписывалась с юношами из Сорбонны, сама планировала поступить туда. «В чём сложность? Главное — прийти за три дня до экзаменов, чтобы занять место в аудитории, — пожав плечами, говорила она скептикам. — И вообще, в Сорбонне много иностранных студентов…»

Впрочем, «по французской линии» Гликерия вела не только научную переписку. Иногда она ездила в аэропорт, встречала кого-то приехавшего «по обмену». В десятом классе у Глюки появились импортные вещи, которые отец, обнаружив в шкафу дочерей, относил на ближайшую помойку, выбрасывал из окон или резал на кусочки ножницами. Письма также летели в помойку, но сначала зачитывались перед семьёй. Гликерия, рыдая, убегала из дома.

Ангелина сочувствовала сестре и не завидовала её жизни. Она вообще презирала косметику и тряпки, считая, что главное — духовные ценности. Ангелина унаследовала от матери веру и приверженность русской православной культуре. По выходным Геля посещала церковноприходскую школу, возрождённую как институт воцерковления детей в конце восьмидесятых. Она была одной из первых, кто пришёл в эту школу, и единственная переступила её порог самостоятельно; прочих привели родители. Отец был в ярости, он запрещал Геле ходить в церковь. Однако запреты не действовали на своевольную девочку.

Надо сказать, никто в семье не поддержал её. Мать, как всегда, подавленно молчала, а у сестры решение Ангелины понимания не нашло.

— На что ты тратишь себя, Гелька? — убеждала Глюка. — Ты — талантливая, яркая, а там ведь одни убогие.

— «Убогие» — это означает «с Богом». Так что мне и место среди них, — отвечала Ангелина и демонстративно крестилась.

— Дура безнадёжная, жаль мне тебя.

— А ты на что себя тратишь? — пожимала плечами Ангелина. — И кто вокруг тебя? Так называемая золотая молодёжь, которая плюёт на великую русскую культуру, только и ждёт, как рвануть на Запад?

— Вот-вот, они рванут — и я за ними следом, — кивала Глюка. — Не здесь же, в болоте, весь век сидеть и квакать, как папенька с маменькой.

— Скромнее надо быть, — возражала Ангелина. — Ну, болото, и что дальше? Санкт-Петербург действительно на болоте построен, а худо-бедно, культурная столица…

— Ладно, убедила. Я напишу об этом очередной научный труд, когда стану известным русскоязычным филологом во Франции, — хмыкнув, отвечала сестра.

Однако преуспеть в науке ей не удалось. Вместо Сорбонны Гликерия поступила в «кулёк», но, проучившись несколько месяцев, бросила учёбу и уехала, а точнее, убежала в Париж с каким-то Саидом.

Ангелина тяжело переживала разлуку с сестрой, нетерпеливо ждала её редких приездов. Мысленно вела с ней прежние споры. Сама Геля пыталась после школы поступить в медицинский, но провалилась на экзаменах и в итоге потеряла год. Подруги и не знают, что она старше их, что ей уже есть восемнадцать…

Ангелина вздыхает, убирает коробку с фотографиями в секретер. Поднимает с ковра выпавшую цветную карточку. На групповом снимке запечатлены хористы в мирской обстановке — на пикнике в зимнем лесу. Она, Геля, здесь самая яркая: румянец во всю щёку, искромётный смех, коса расплетена. Рядом — Николай, он придерживает её за локоток.

Восемнадцатилетняя зрелая девственница, несовременная, «убогая», как говорит сестра. Но что же ей остаётся — брать пример с Любаши? Ангелина хмурится: столько грешных мыслей за последние дни — и за год не отмолить.

Назавтра Николай пригласил её в кино. «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…» Ангелина и сейчас чувствует слабость при мысли о завтрашнем дне. Что он должен думать о ней, раз она согласилась? А вдруг Николай снова возьмёт её за руку или обнимет за плечи, за талию, поцелует… О том, что положено делать в подобной ситуации, она не имеет ни малейшего понятия.

Ангелина ощущает страх, растущий пропорционально её влечению к парню. Ангелину, как говорила покойная бабушка, «волокёт», и это сильнее её, она не в силах с этим бороться. Что делать, Господи? Можно позвонить Любаше, пригласить её в гости и уже самой исповедоваться.

Ангелина решительно набирает телефонный номер:

— Алло, Любаша, привет. Надо поговорить. Ты ко мне приедешь?

На улице метель, это зима неистовствует, прощаясь с городом. Зиме осталось жить недолго. Впереди — март, колючий, недобрый, простудный. Почему поэты столько пишут о весне, сравнивают её с освобождением, с возрождением и ещё Бог знает с чем? Весна — страшное время, когда душа сходит с ума, когда лезут в голову «неправильные» мысли.

Ангелина ёжится, запахивает фланелевый халат, надетый поверх спортивного костюма, идёт на кухню ставить чайник. Там горят четыре газовые колонки, там тесно, тепло и уютно. И можно в одиночестве выпить три кружки чаю с овсяным печеньем в ожидании подруги и в тревожных мыслях о завтрашнем дне.

— Мне тебя жаль, — говорит Софа своим глубоким, хоть и негромким голосом. Она произносит эту фразу обыденно, как нечто, само собой разумеющееся, и Люся понимает, что никакого сарказма или обидного подтекста тут нет. Действительно — только жалость, сострадание, искреннее, как и всё, что исходит от Софы.

— Мне жаль вас всех. Вы не любили…

Люся смотрит на Софу, и в глазах её — сострадание. Она всё понимает. Нет, это Софу надо пожалеть!

— Ты часто вспоминаешь… того мужчину? — спрашивает Люся.

Софа кивает:

— Вспоминаю… иногда.

Ей тогда исполнилось пятнадцать лет, но она уже вполне оформилась — красивая, сдобная девчушка, как ненадкусанная булочка. У Софы были глубокие семитские глаза — огромные, почти египетские, и длинные, волнистые чёрные волосы.

— Береги свою красоту, — наставляла бабушка, которая ещё бодро вела хозяйство и сновала по квартире, лёгкая на ногу, деловитая. — Ты не знаешь цену таким дарам, как юность, красота и девственность.

Софа и вправду не знала. Она перемещалась по поверхности бытия, как в полусне, скучала на уроках, а вечерами, запершись в своей комнате, читала книги. К пятнадцати годам Софа проглотила всю родительскую библиотеку мировой литературы. Герои Голсуорси, Фолкнера, Стейнбека жили в её голове, и их существование было столь же реальным, сколь её собственное — иллюзорным. Поэзия тоже волновала Софу, особенно Цветаева и Пастернак. Софа была пропитана строчками стихов и расплывчатыми образами, фантазиями о своей будущей необыкновенной жизни.

Конечно, за ней ухаживали мальчики, но они как-то проскальзывали мимо её полусонного взгляда.

Однажды родители взяли Софу с собой на банкет по случаю юбилея ректора одного из крупных ленинградских вузов. Софа запомнила огромную квартиру, где без труда разместилось человек тридцать. Там тоже были мальчики — старшеклассники и студенты. Некоторые из них учились за границей. Её окружили юноши, и она даже танцевала с кем-то, но потом, извинившись, забилась в угол с романом «Имя розы» Умберто Эко.

И тут Софа почувствовала на себе чей-то взгляд. Она повернула голову и увидела немолодого мужчину, с проседью и проницательными глазами. В его взгляде угадывалось знание чего-то важного, сокрытого от неё и совсем уж недоступного её ухажёрам в коротких штанишках.

— Что читаете? — спросил он. Софа, прикрыв книгу, показала ему обложку. — Понятно. Вы уже прочли «Маятник Фуко»?

— Ещё нет, — призналась Софа.

— Но, судя по всему, читаете вы много, — улыбнулся он.

Это моё основное занятие, — проговорила Софа почему-то извиняющимся тоном.

— Вы выглядите самодостаточной — редкое качество для такой юной девушки, — заметил мужчина.

— Вряд ли это так. Просто у меня нет друзей, — объяснила Софа.

— Я был бы рад стать вашим другом, но, боюсь, староват для этого, — рассмеялся мужчина. — Кстати, меня зовут Борис Васильевич. А вы, я знаю, Сонечка. — И он протянул ей руку.

Застолье продолжалось долго, сборище влиятельных и небедных людей отвлекло её родителей от присмотра за большой, разумной дочерью. Они были уверены, что Софа не скучает, — и не ошиблись. Молодёжь разбрелась по комнатам, кто-то вышел на необъятную лоджию с зимним садиком, а кто-то отправился на улицу порадоваться чистому снегу, который хорошо лепился и почти не таял. Борис Васильевич и Софа тоже вышли во двор.

— Вы просто светитесь сейчас, на снегу, — заметил он.

Литературный штамп, ничего более, но Софа не услышала фальши. Она повернулась к своему спутнику и внимательно посмотрела на него. Только сейчас, посреди ослепительного снежного пространства, усиленного фонарным свечением, она заметила, что глаза у него разные. Левый — карий, правый — зелёный. Софа вспомнила, как бабуля говорила: такое встречается, когда у человека есть генетический дефект. Впрочем, прибавляла бабуля, сатанинское влияние тоже исключать не стоит. Софа улыбнулась, и он спросил: что её рассмешило?

Борис Васильевич был не первой, даже не второй молодости. Сколько ему лет — пятьдесят, шестьдесят? Софа не разбиралась в возрасте мужчин старше её папы. Да и, честно говоря, ей было наплевать. Они гуляли по снегу, и Борис Васильевич читал ей стихи, которые она любила. Одни и те же стихи, одни и те же мысли, обоюдное влечение — как этому противостоять? Софа уже знала, что он пригласит её куда-нибудь, и она найдёт повод выбраться из дома.

Маленькая девочка превратилась в маленькую женщину в большом загородном доме в районе Сосново. В комнате был камин и огромная кровать минимум на десять человек. Вокруг дома всё пространство было завалено снегом. Когда они покинули спальню и вышли во двор, её потрясло такое обилие снега. «Как на Аляске», — подумала Софа. Снег — символ ригидности, безразличия, духовной и физической смерти. Софа ещё не знала, что её первая любовь будет вызывать в памяти бесконечную снежную пустыню. И что она навсегда разлюбит лыжи, зимние загородные прогулки, перестанет радоваться красивому снегу и будет облегчённо встречать каждую новую грязную, бесснежную питерскую зиму.

Они сгребали снег с помощью двух деревянных лопат. Потом парились в бане, плавали в бассейне, ужинали. Ели дичь и какой-то немыслимый десерт и всё это запивали шампанским. Софа впервые попробовала шампанское, и у неё сильно закружилась голова. Борис Васильевич, напуганный, на руках отнёс её в спальню, переодел в пижаму — своей жены? дочери? любовницы? — и уложил в кровать.

Софа провалилась в тревожный сон, а проснулась около полуночи, и Борису Васильевичу пришлось срочно везти девочку домой. (Официальная версия: была на дне рождения у одноклассницы; по счастью, папа, хоть и взбешённый, поверил своей правдивой дочери, не стал проверять.)

Борис Васильевич был напуган ещё однажды. Это произошло, когда он нашёл у Софы в сумке учебники за десятый класс. «Несовершеннолетняя? Боже мой, Сонечка, ты хочешь меня уничтожить? Да я бы на месте твоего отца мне шею свернул. Ты понимаешь, что это — не детские игры?»

Она спокойно наблюдала, как он трясся.

В этот момент все карты были в её руках. Могла сказать: «Разводись», — и ведь развёлся бы, как зайчик. Да в принципе, как позже заметила Люська, можно было пожелать всё что угодно. Он бы плясал под её дудку, пока она сама бы его не бросила…

Софа оказалась благороднее, чем её великовозрастный любовник.

«Да, я всё понимаю, тебе не нужны неприятности. Их не будет. Я никогда никому ничего не расскажу». — «Всё, что ты пожелаешь, малышка. Но продолжать это безумие нет возможности». — «Не беспокойся, Борис, я самодостаточна — редкое качество в моём возрасте».

Позже, когда она оказалась дома и закрылась в своей комнате, колени Софы подогнулись, и она упала на ворсистый ковёр. Её ломало, словно организм отходил от наркотика, а замещения не было. Софа даже плакать не могла. То есть плач был, но без слёз, страшный, как предсмертная судорога.

Она тогда думала, что сойдёт с ума и окажется в психиатрической больнице. Но выдержала, сохранила рассудок. Ценой стала долгая депрессия, непреходящая боль, закончившаяся апатией и отчуждением. Никому не было дела до того, что с ней творится. Родители пропадали на работе, братик был маленьким эгоистичным существом. И только любящая бабушка украдкой наблюдала за внучкой и понимала больше, чем ей следовало, и тоже сходила с ума. В тот месяц, когда бабушку парализовало, — в мае 1991 года, Софу, напротив, стало потихоньку отпускать…

— Сейчас это в прошлом, — тихо говорит Софа. — Я справилась. Мне вот Тимка понравился. А он ведь у меня не первый. Уже, наверное, злится, думает, что я ему динамо кручу. А я не знаю, как ему сказать… чтобы не потерять его…

— У тебя какие-то вывернутые представления, — усмехается Люся. И вдруг становится серьёзной: — Ты знаешь, что мне нравится один человек. — Люся с досадой чувствует, что лицо её становится предательски розовым. — И, в отличие от тебя, я считаю, что нужно сначала… ну, научиться всему…

Люся не может рассказать Софе о своём служебном романе. Это ведь совсем не то, что заслуживающая уважения трагическая любовь самой Софы…

— Это принцип нашего времени, понимаешь? — убеждённо говорит Люся. — Сейчас никому не нужны девственницы — ни молодым, ни зрелым мужчинам…

— А кто им нужен? — удивляется Софа.

Люся смотрит в потолок, словно отыскивая там ответ.

— Умные нужны. И хваткие.

— Да, совсем как мы с тобой, — смеётся Софа и обнимает подругу.

Маша кружится по комнате с пылесосом, словно это её партнёр по танцу. Она напевает что-то под нос, возбуждённая, радостная: маму выписали из больницы! Ей стало лучше, возможен обратный процесс — так сказал мамин лечащий врач. Маша знает: это её усилия, её любовь и забота о маме сотворили чудо, в которое почти никто не верил…

Маша выключает пылесос и обращается к маме, Анне Максимовне, которая лежит на тахте, подперев голову рукой, и с мягкой улыбкой смотрит на дочь:

— Мамуль, тебе яблочко потереть?

— Спасибо, доченька, не надо, — тихо отвечает Анна Максимовна. — Я немного посплю, пожалуй. А ты бы сама поела.

— Я обедала.

— Доченька, моя красивая, золотая доченька, — вырывается у Анны Максимовны, и она, закрыв лицо рукой, плачет.

Маша потрясена. Она подходит и, опустившись перед тахтой на колени, гладит маму по голове, по лицу.

Где её прежняя мать, властная и командная, бригадир на стройке? Женщина, которая десять лет назад сплела специальную плётку для воспитания трудной, языкастой дочери и повесила её на стену — чтоб девчонка страх знала, не распоясывалась. Воспоминание о маминой «педагогике» вызывает у Маши слабую улыбку, которая тут же гаснет. Болезнь изменила Анну Максимовну. Но главное, что поменялось в отношениях матери и дочери, — они стали теплее, нежнее.

— Ты поправишься, — твёрдо говорит Маша. — Мама, ты поспи, а я в магазин схожу.

Маша выходит из дома, лицо её сияет. И пусть прохожие думают, что эта девушка в стареньком пальто и пуховом платке — сумасшедшая. Ей нет дела до того, кто что подумает.

Маша идёт к телефону-автомату, нащупывая в кармане монетку. Ей нужно позвонить Роберту, поделиться с ним радостью. Она вспоминает, как обнимались неделю назад у Роберта дома, и его рука забиралась в самые потайные Машины уголки. А она сидела почти безучастная, чувствуя, что ей не нужны сейчас эти прикосновения, что её тело застыло, как ледышка, и, пока маме не станет лучше, она не оттает…

Кажется, Роберт понял её спутанные объяснения.

— У меня тоже есть мама, и я всегда беспокоюсь за неё, — сказал он. — Всё хорошо, не оправдывайся.

Маша набирает телефонный номер. Ей не хотелось звонить из дома, зато сейчас она может сказать всё. Выразить свою благодарность…

Ей отвечает женский голос.

— Могу я услышать Роберта? — спрашивает Маша, испытывая волнение при мысли, что разговаривает, видимо, с его матерью.

— Роберта нет дома. А кто его беспокоит?

— Это Маша. А вы, наверное, его мама?

— Да, я — его мама, — устало отзывается женский голос.

И вдруг произносит с неожиданной резкостью:

— Как вы мне надоели, девочки. Позавчера — Лена, вчера — Таня, сегодня — Маша… Вы хотя бы в курсе, что Робик женат?

Маша чуть не роняет трубку. Она дышит часто и глубоко (никаких обмороков! никаких слёз!). И наконец, после небольшой паузы, говорит негромко и с достоинством:

— А может, вы это Роберту напомните? А, мамаша?

И вешает трубку на место.

Погано на душе, даже слёз нет — лишь пустота…

Маша чувствует: больше всего ей хочется сейчас увидеть своих подруг.

«Позвоню всем, — решает она. — Может, хоть одна да приедет».

Слёзы текут по лицу, но она их не утирает. Если сделать вид, что это не ты плачешь, слёзы высохнут сами по себе. Проверено.

Дежурство в клинике выдалось спокойное. Люся сидит в кабинете воспитателя, глотает горячий чай. Томас режет хлеб, стоя к ней спиной. На его брюках сзади зелёное пятно. Дефективный мальчик Артёмка подшутил над воспитателем: вылил на стул зелёнку.

— Я с ними с ума сойду, — говорит Томас высоким, с гнусавинкой, голосом. — Представь, Лусия, у меня такой же племянник! Что дома, что на работе…

— Значит, ты — сапожник без сапог, — замечает Люся.

Они едят макароны, политые кетчупом, и бутерброды с вареной колбасой. От колбасы исходит синтетический клеёнчатый запах. Если справедлива поговорка, что друзья должны вместе съесть пуд соли, то Люся и Томас — настоящие друзья.

— Томас, — говорит Люся, решившись, — я тебя люблю.

Томас поднимает лицо от тарелки и смотрит на неё. Потом интенсивно жуёт, чтобы побыстрее ответить.

— Вот этого я боялся, — заявляет он. — Что когда-нибудь тебя прорвёт. Ну и что мне теперь с этим делать?

— Ничего, — пожимает плечами Люся. — Доедай свои макароны.

— Ты — мой друг, — продолжает Томас, — и я не хочу, чтобы ты мучилась.

— Ну, пристрели меня, — Люся через силу улыбается.

Томас похож на итальянского актёра. У него жёсткие чёрные волосы, и, если он забывает побриться, лицо мгновенно обрастает такой же чёрной щетиной. Развитые челюсти с мелкими зубами, некрупный приплюснутый нос, чёткие скулы, крутые надбровные дуги… Доминантная мужская особь. Пещерный человек! Любаша, которая играет с Томасом в волейбол в студенческой сборной, говорит, что в командных играх ему нет равных.

Томас садится на диван рядом с Люсей, обнимает её, склоняет голову девушки к своему плечу.

— Понимаешь, Лусия, я ещё никого не любил, — говорит он. — Это я только выгляжу взрослым. А так на курсе я младше всех. Мне лишь в прошлом ноябре исполнилось семнадцать.

— А тебе нравится Катька? — ревниво спрашивает Люся, внезапно вспомнив про рыжую соперницу.

— Катька… — Томас пожимает плечами. — Ничего… Катька, кстати, тоже меня любит, — вдруг оживляется он.

И хохочет, будто сказал что-то смешное.

— А ты?

— Когда потребуется новый опыт, я, может быть, Катьке свистну. К тебе я слишком хорошо отношусь… Но кто супер — это Любка Малиновская. — Лицо Томаса неуловимо меняется. — Я с ней в волейбол играю. Сколько энергии, смеётся заразительно… Жалко, дурочка: с бандитом гуляет. Ты-то посерьёзней подружек. За что и ценю.

Они сидят, соприкасаясь плечами.

Оказывается, Томасу нравится Любаша. Интересно, как она относится к нему? Люся завтра же спросит у подруги. Любаша — родной человек, с ней не нужно темнить.

— Давай полежим! Как в прошлый раз, — предлагает Люся.

— Давай, — соглашается Томас.

Друзья ложатся на диван. Люся кладёт голову на грудь Томасу. Чувствует, как он дышит. Это и есть главное в жизни: дыхание любимого. Самая мощная энергия на свете.

— Знаешь… Я ведь скоро уеду, — нарушает молчание Томас.

— Куда? — Люся вскидывает голову. — Зачем?

— В Англию, по обмену. Вызывали к декану. На следующий год — тю-тю… Эй, ты там не ревёшь? — Томас подозрительно вглядывается в лицо подруги.

— Просто тушь попала в глаз. Я правда рада за тебя. Ты — лучший студент, уже готовый дефектолог.

— Да брось! Просто выбрали «истинно русского» парня с подходящим для Лондона именем, — смеётся Томас.

Люся молчит, переваривая услышанное. Что ж… Наверное, это зачем-то нужно. Чтобы он уехал, и она осталась одна. Люся — фаталистка. И умеет принимать удары судьбы.

Словно прочитав её мысли, Томас напевает блеющим голосом:

— Мне было довольно того, что твой плащ висел на гвозде… Луиза, а ты не жалеешь о своём признании? — вдруг спрашивает он безо всякого перехода.

— Жалею, конечно. Этот подарок я берегла для особого случая. Впрочем, бери — не жалко!

Томас смеётся и целует её в лоб.

— Понимаешь, — признаётся она, — у меня выбора не было. Ангелина потребовала, чтобы я объяснилась тебе в любви.

Томас приподнимается на локте.

— Кто-кто? Эта верующая? А ей какое дело?

— Решила меня наказать, — поясняет Люся. — За длинный язык.

— Я всегда знал, что между девчонками дружбы нет и быть не может, — говорит Томас. — Но что Гелька такая — не подозревал.

— Она неплохая, — заступается Люся. — И вообще, мы разберёмся. Может, и хорошо, что поговорили с тобой наконец…

— Да, — вздыхает Томас, — видишь, я ещё птенец, а ты уже птица…

Какое-то время лежат в тишине, слушая, как бьются два сердца.

— Слушай, макароны остыли! Давай выложим их на сковородку и зальём яйцом.

— Давай! — отзывается Люся.

И вдруг чувствует себя абсолютно счастливой. Потому что рядом друг, с которым даже холодные, липкие макароны кажутся вкуснейшим блюдом.

Накануне Восьмого марта мы миримся.

— Мне твой Томас всыпал по первое число, — жалуется Ангелина. — Сказал, что я — никакая не подруга. И что он сам тебя давно любит, и всё у вас хорошо.

«Томас — настоящий друг, чего не скажешь о тебе…» — угрюмо думает Люся.

— Прости меня, Люсенька! В меня будто нечистая сила вселилась. Из-за Кольки этого, паразита…

— Да ладно, забудь.

— Мы вообще-то на праздник в универ идём? — переводя разговор на другую тему, интересуется Маша.

Она выглядит бледной и осунувшейся, но почему-то ни Люсе, ни Софе, ни даже Любаше не хочется нарушать защитный барьер, которым Маша от нас отгорожена.

— Конечно, идём, — отвечает за всех Ангелина.

И опять заискивающе смотрит на Люсю.

— Идём, идём, — отвечает Люся, чувствуя, что уже почти не злится на Гелю. — Новый год мы в семьях провели — теперь надо хоть Восьмое марта отметить так, чтобы не было потом мучительно больно за убитые студенческие годы.

— О, вольный перевод Островского? — Маша саркастически приподнимает бровь.

Люся не реагирует на выпад.

— Тогда встречаемся в холле у гардероба завтра, в шестнадцать часов, — подытоживает Любаша. — Все красивые и при марафете, поняли? Я принесу фотоаппарат, будем фотографироваться на память.

На следующий день в холле родного вуза нас встречает самодельный плакат. По листу ватмана среди каляк-маляк в стиле детского рисунка бегут огромные красные буквы: «Праздничное мероприятие в честь 8 Марта…», а зелёные буквы помельче услужливо добавляют: «…И дискотека!» И цветные надписи справа, слева, в углах, наискосок бесцеремонно забегают вперёд, визжа: «Super Hits — Европа+!», «Golden music!» и, наконец, «Танцы — шманцы — обжиманцы!»

Мы встречаемся у входа — все, кроме Ангелины. Как и велела Любаша, «красивые и при марафете». Маша, похожая на нахохленного воробья, в заиндевелом пуховом платке, с припорошенной снегом чёлкой (март не только не радует оттепелью, но, напротив, выдал мороз), в гардеробе словно сбрасывает с себя чехол, из которого выступает тонкая, жгучая, роковая Кармен. Безумные юбки она сшила себе сама, а чёрная с розами декольтированная кофточка подарена ей на день рождения Ангелиной. Конечно, импорт, «трофей от Гликерии», как говорят подруги, из страны развитого капитализма. Любаша, Софа и Люся немеют, увидев свою подругу в таком амплуа.

— Что? — хохочет Маша. — Ох, и сделаю я вас сегодня, курочки!

— Я бы поостереглась. А то за длинный язык у нас карают.

С этими словами Люся снимает пуховик. На ней — салатное трикотажное платье с чёрной отделкой. Платье — тоже из трофеев Гликерии. Скромные мамины малахитовые бусы смотрятся на его фоне вполне пристойно. Никаких колец в ушах, как у Машки, никакой бижутерии. Люся знает, что одета она со вкусом и аристократично, и особенно это бросается в глаза на фоне Маши.

— Если ты — Кармен, то я — Скарлетт О'Хара, — говорит Люся, посмеиваясь и переобуваясь в мамины лодочки. Им десять лет, но мама бережно обращается с обувью, поэтому туфли нигде не отклеились. Однажды Люся, ещё школьница, тайком их надела, ушла гулять и вляпалась в гудрон. Потом она тёрла страшные пятна на шершавой коже, ревела белугой и всерьёз хотела выброситься из окна. Отчим, как всегда, выручил. Заступился за Люсю перед мамой, сам отнёс туфли в окраску какому-то заводскому умельцу — спас и обувь, и дочь.

— Ну, ты даёшь, Люська… Я бы не узнала тебя, — восхищённо выпаливает Любаша.

Она сумасшедше кудрява («Всю ночь спала на спиральных бигуди, представляете!»). Блестящие ноги, обтянутые «лукрой» — Люсиным бонусом, раздаренным подругам, — вызывающе выстреливают из ботфортов, бёдра почти не прикрыты кожаной юбчонкой. Блузка, конечно, прозрачная. Любаша мешкает, прежде чем сдать в гардероб новенькую шубку-разлетайку из каких-то диковинных хвостиков, но потом всё-таки расстаётся с сокровищем. На завистливый вопрос Люси: «Ого, сколько стоит?» — Любаша небрежно отвечает: «Понятия не имею!»

Софа снимает дублёнку и остаётся в сером костюме. Люся смотрит на подругу с огорчением: неужели та не могла хоть сегодня приодеться? Следующая мысль, которая посещает Люсю: а ведь Софа похудела. Костюм облегает красивое тело, полное в нужных местах, и уже не вызывает ассоциаций с сосисочной обёрткой. И Люся восторженно говорит:

— Девчонки, посмотрите на Соньку!

— Ты, Софа, превращаешься в настоящую красавицу! — замечает и Маша.

Софа краснеет, смущённая вниманием.

Подруги проходят через импровизированный пикет, где стоят парни-охранники, и называют свои фамилии. Парни ищут в списках:

— Иванова — есть, проходи. Кириченко, Малиновская — просим, барышни. А вы кто будете? Как-как?

— Айнбиндер, — повторяет Софа, заливаясь краской.

Ей всегда неудобно произносить свою фамилию. Казалось бы, она одна такая, а постоянно перевирают, переспрашивают.

— Ага, есть. Проходите, барышни, — молодой охранник дурашливо раскланивается.

— А Лукомникова пришла? — спрашивает Маша.

— Лукомникова — да, — отвечают парни, просмотрев отмеченные фамилии.

— Значит, Гелька уже там. Сейчас увидит нас «при марафете» — то-то будет шок!

Однако шок случается у нас самих — тут же, на входе. Потому что навстречу, рассеянно глядя вдаль, плывёт Ангелина. На ней красное платье, грудь наполовину открыта, по подолу разрез до бедра. И — что самое невероятное — голова у Ангелины абсолютно голая. То есть лысая, выбритая.

— Ангелина, ты что натворила? — в ужасе кричит Любаша.

Ангелина вздрагивает, поднимает глаза, недоуменно осматривает всю нашу компанию. И хохочет, запрокинув голову:

— O-о, вот это да! Сюрприз! Привет, девчонки!

— Как ты могла? — строго спрашивает Маша. — Сама ведь говорила: женщина без волос и в брюках — это ничто…

— Ну, так я же без брюк, — ещё громче смеётся Ангелина.

А Софа изумлённо смотрит на подругу и наконец выдаёт:

— Геля, ты прямо ведьма Гелла!

— Пустое, она принципиально не читает «Мастера и Маргариту», — замечает Люся.

Вдруг за Люсиной спиной раздаётся знакомый голос:

— Попрошу не упоминать в моём присутствии этот крамольный сатанинский роман.

Мы оборачиваемся… и немеем. Позади нас стоит ещё одна Ангелина. С той лишь разницей, что эта — с распущенными белокурыми волосами и в длинном синем платье (юбка клёш, воротник стоечкой).

Мы стоим, растерянно переводя глаза с одной Ангелины на другую. А они обе вдруг начинают хохотать, одинаково запрокидывая головы и показывая белоснежные зубы. И Люся, первой сообразив, в чём дело, восклицает:

— Это же Гликерия! Сестра Гели — Глюка! Ну, вы и устроили нам встряску, девочки.

— Давай знакомь меня с подругами. — Гликерия толкает сестру в бок. — Это, наверное, Маша? Я так и подумала. А где безобразница Люся?

Ангелина пристыженно краснеет. Все смеются, включая «безобразницу Люсю». Нам немного неловко, ведь мы наряжены в вещи, привезённые Глюкой сестре. Впрочем, Гликерия как будто не замечает этого. Зато внимательно смотрит на Софу:

— Это Коко Шанель? Стильная ты девочка!

И Софа вновь смущённо отворачивается.

Дискотека — мощный антидепрессивный фактор. Поистине, творят чудеса полчаса ритмичных судорог на танцполе и пара-тройка медляков с факультетскими юношами или пришлыми, допущенными в оранжерею по блату студентами из «мужских» вузов. Потом мы сидим за столиком и пьём шампанское.

— Тебе не скучно там жить? — спрашивают девочки у Гликерии.

— Нет, нормально. Жаль, сестре никак не могу вдолбить, что из этой страны нужно бежать. Придумала себе какие-то обязательства перед своей церковной общиной… Перед вами… Вы хоть скажите ей, девочки, что тут ей нечего делать.

— Если мы — близнецы, то это не значит, что я должна быть твоей тенью, копией, — возражает Ангелина.

— Понятно, — отзывается Гликерия, — ты так боишься стать мной, что всё делаешь назло мне. Да и себе самой — тоже.

— А вот я не хочу уезжать, — произносит Софа. — Мои родители хотят, а я — нет.

— Тихо, девки. Давайте послушаем, как они препираются, — говорит Маша. — Это ещё увлекательнее, чем наши с вами ссоры.

— Она думает, что моя вера и мой патриотизм неискренние, — обернувшись к нам, словно ища поддержки, заявляет Ангелина.

— Хочешь знать, Гелька, что я думаю? Я думаю, когда-нибудь ты прозреешь. И захочешь сбежать от всего…

Ангелина мрачнеет.

— Ладно, мне пора. — Гликерия встаёт. — Рада была повидаться с тобой, дурёха. И знакомству с вами, девочки, тоже.

— Может, проводишь сестру? — предлагает Маша Ангелине. — Ты будешь жалеть, если вы попрощаетесь на такой ноте.

Конечно, мы её поддерживаем.

После ухода сестёр все какое-то время задумчивы. Но постепенно праздник берёт своё. Мы смеемся и дурачимся, а Люся рассказывает сон:

— …И вот мы — в аудитории, гасим свет после занятий. Вдруг я остаюсь одна. Вы уже вышли и ждёте меня снаружи. Внезапно дверь открывается, и заходят два кришнаита! Они направляются ко мне, и тот, который главный, зловеще говорит: «Это ты хотела увидеть кришнаита? Ну, что же, смотри…» Вы ведь помните мои шалости в кришнаитском кафе? У меня от страха пропадает голос. Я пытаюсь заорать, а вместо этого беззвучно шепчу: «Машуня, Машуня…» Тут второй кришнаит тычет пальцем мне в грудь и произносит: «Умей проигрывать!»

Мы смеёмся над каверзами Люсиного бессознательного.

— Дурочка ты моя, — с непривычной нежностью в голосе говорит Маша и гладит Люсю по спине. — Даже в своём кошмаре звала меня. Придёт умная и храбрая Маша и всё разрулит. Ах ты дурочка…

— Девчонки, мне пора, — спохватывается Любаша, бросив взгляд на часы.

Мы уже давно не спрашиваем, куда она исчезает, где тусуется. Нам кажется, что Любаша улетает за недоступный нашему зрению, только ей одной ведомый горизонт.

Однако она всегда возвращается к своим подругам.

— Так, давайте уже расходиться, — решает Маша, проводив Любашу взглядом. — Вот и Люське завтра на работу…

— Нет, — торжествуя, отзывается Люся. — Я ушла из фирмы. Ноги моей больше не будет в этой помойке с тараканами.

— Ну? И ты молчала?

— А о чём тут рассказывать, — Люся разводит руками.

И, внезапно помрачнев, обращается к Софе:

— Слушай, Сонька, тебе помощь по уходу за бабулей не требуется? Ты спроси у родителей насчёт квалифицированной сиделки…

И Софа сочувственно предлагает:

— Люсь, давай я тебе просто дам денег в долг. Отдашь, когда сможешь. Если не забудешь, конечно…