Героев прозы Романа Сенчина можно было бы назвать среднестатистическими, если бы не автор, показывающий своего нового маленького человека на пике его драмы, часто в тот самый миг, когда лишь наметившийся надлом становится неумолимым роком. В каждом из рассказов, написанных в разные годы и расположенных в хронологическом порядке, отразилась тотальная нелюбовь своего времени, сдавливающая этих героев. И только в сравнении познается, насколько разной, но всеобъемлющей она может быть.
Магазин “Стелла” в семнадцати минутах ходьбы от метро. Добрался. Вхожу. Прямиком в отдел напитков. Ищу пластиковые полуторалитровки с ядовитой газводой. Ну, “Буратино”, “Апельсиновый аромат”, “Крем–сода”, “Тархун”... Короче, запивка для подзаборных аликов. За шесть рублей в наше время что может быть, сами знаете. Челюсти сводит после пары глотков от химии и красителей.
И вот я проверяю, как распродается эта отрава. Такая у меня работа.
Осматриваю полки с сотней разных бутылок. Водяра, пивко, пепси, вино, минералка... Да, только подумать, сколько людей делают на этом башли. На всем этом пойле. Одни производят ингредиенты, другие смешивают, третьи рекламируют, четвертые продают, пятые перепродают. И я тоже вот...
Из семи видов отравы, что контролирую, на прилавке только четыре.
— Я из фирмы “Вестас–М”, — представляюсь продавщице. — У меня вопрос: где еще три вида нашей продукции? “Тархун”, “Дюшес” и “Персиковый аромат”?
Жирная, но изможденная продавщица с раздражением смотрит на меня, потом оглядывается на полки. Отвечает:
— Разошлось.
— Да?
Я в общем–то не удивлен, наше дерьмо реализуется дай бог — дешевое. Но надо предъявить в том смысле, что, а почему не сообщаете?
Продавщица, конечно, моментом озлилась:
— Разошлось в течение дня. Что мне, после каждой бутылки к телефону бросаться?! Тоже, умники...
— Ясно, — перебиваю, вынимая блокнот, — успокойтесь, пожалуйста.
Сам я на грани, сам могу ей что–нибудь сказануть. Уж на ее убогую злость у меня найдется раза в три круче... Нет, блин, я должен держаться и быть вежливым, деловито–корректным.
Записываю номер магазина, виды распроданной газировки; осведомляюсь о количестве оставшейся. Затем, почти бегом — к метро. Четырнадцать точек в Юго–Западном округе за день — не слабо.
Вечер пятницы...
Только домой ввалился — жена сует мне ребенка:
— Что, пойдете гулять?
Тут уж я могу выплеснуть свои эмоции.
— Да, прям щас, вприпрыжку! Скок–скок... Наверно, пожрать хочется!
— А чего ты орешь?! — отвечает тем же жена.
— Устал, наверно.
— А нормально сказать нельзя? — И, оскорбленная, уносит ребенка в комнату. Хлопает дверью.
Я накладываю себе вермишель, две плоские, наполовину из риса и хлеба, котлеты. Жую. В квартире духота. Отопление не отключили, а погода совсем июньская. За каких–то четыре дня из зимы перескочили в лето.
Набил желудок, немного пришел в себя. Но вместо раздражения появилась усталость. Самое правильное — завалиться сейчас на диван и посмотреть телек. Кровавый боевичок с Брюсом Уиллисом. Но надо вести сына гулять. У нас договоренность с женой, что в пятницу, субботу и воскресенье гуляю с ним я, а жена — в остальные дни. Скорей бы ему два года исполнилось, отдали бы в садик...
— Спасибо, — говорю примирительно. — Что, Саня, пошли прогуляемся?
Жена дуется, но спускает с колен ребенка, тот визжа подбегает ко мне. Уже одет для улицы, на ногах сапожки за двести двадцать рублей. Кричит радостно:
— Папунь!..
Беру его под мышку, волоку коляску по лестнице с четвертого этажа. Хорошо, что заставил купить эту простенькую и дешевую, она легкая. Жене хотелось, чтоб была не хуже, чем у других, — на больших толстых колесах с рессорами, со всякими прибамбасами. Такая и весит, как танк. А меня и эту, когда тащусь с ней по лестнице, тянет куда–нибудь выкинуть.
Вот сейчас — самые тяжелые дни. Середина апреля по календарю, а жарень стоит — с ума можно съехать. Все оживает, распускается на глазах. Вчера газоны были черными, грязными, а сегодня подернулись легкой зеленью пробившейся травки. Завтра и вовсе... Птицы распелись на посветлевших деревьях, люди скинули пальто, куртки, даже ходят как–то медленнее, у всех сощуренные глаза. Воздух стал вкусным несмотря на бензиновый дым.
И так тянет сорваться, полететь подальше отсюда, в тридесятые земли. На море там, в лес...
Перебираюсь с коляской через две оживленные улицы. Проклинаю несущиеся машины, которым наплевать на пешеходные зебры, проклинаю отсутствие светофоров. Вдобавок Саня не хочет сидеть в коляске, тоже куда–то все порывается. Выползает из–под ремня.
— Да сиди ты спокойно, — запихиваю его на сиденьице, — сейчас в Коломенское придем, будешь бегать.
— А не–е–е! — ноет он. — Да–ай!
— Сейчас дам — запомнишь. Сиди нормально, тебе сказано!
Ну ничего, завтра, если получится, то на море не на море, а за город вырвусь. Парни б только не подвели... Боюсь загадывать, особо мечтать: а то обязательно не состоится.
Дождавшись бреши в потоке машин, перебегаю с другими колясочными папашами и мамашами, прочими пешеходами через улицу Новинки.
За спиной сигналят, визжат тормоза, там ругань: чуть кого–то не задавили.
И в прошлые годы, ясное дело, были такие дни. Дни, когда на смену дряхлой зиме является молодая, свежая, как пятнадцатилетняя школьница, опьяняющая весна. Но нынче они особенно сильно сносят мне башню. Прямо так тяжело, так хочется чего–то такого... Бросил бы все, вот прямо в любую минуту. Денег только нет, а без них в свободу не поиграешь. Спасибо Дэну с Борисом — подали надежду отвязаться на выходные.
Сане полтора года, он пребывает в счастливом детстве, бегая, где ему вздумается, а мне — мучение. В пять минут он перемазался в луже, успел перетрогать десяток пивных крышек, окурков.
Таскаюсь за ним по дорожкам и бездорожью, то и дело кричу:
— Брось каку сейчас же, брось!.. Саша, а меня подождать? Не подходи близко к лошадке — ударит!
А он не слышит просто. Ведь ребенок — хозяин, а родители его няньки. Как расчудесное время вспоминается, когда он лежал в корзиночке первые месяцы после роддома, даже плакать как следует еще не умел. А потом началось. Зубы резаться стали, личность оформляться, познание мира... Дальше, говорят, будет еще мрачнее. Вот вырастет каким–нибудь подонком, бегай тогда по судам, плати за его подвиги, или в армию заберут...
Все вокруг счастливей меня. По крайней мере — на вид. Особенно молодежь с пивком. Сидят на спинках скамеек, парни обнимают соблазнительных девушек... Весь мир наполняется соком, начинает бродить, как вино в громаднейшей бочке. Весна, одним словом, весна... Даже нищие, кажется, просят денежку не на хлеб и дешевую водку, а на шампанское.
Погуляв полтора часа, догоняю Саню и пытаюсь вернуть в коляску. Для этого у меня припасено печенье, обычно оно отвлекает сына от беготни.
Нет, сегодня не отвлекло. Он рвется на волю, растопыривает ноги в измазанных до предела сапожках, кряхтит, извивается.
— Пора домой, Саня, — ласково уговариваю. — Погуляли, теперь поедем, мама вкусненького даст... — Постепенно перехожу на рычание. — Ну–ка садись. Успокойся! Возьми печеньку и успокойся!
В ответ, конечно, рев, бессвязные крики, маханье руками, ногами. Печенька падает в грязь.
Досадливые взгляды со всех сторон. Дескать, нарушаем покой, мешаем отдыху... Ничего, вот появится у вас нечто подобное, тогда поймете.
Справился кое–как с сыночком, повез скорее домой. Сейчас сдам жене, врублю телек, забьюсь под одеяло. Буду ждать звонка от Дэна. Если не позвонит — вилы. Больше никаких сил терпеть.
Наоравшись, наиздевавшись, Саня уснул. В двух шагах от подъезда. Блин, самое западло. Тащить его вместе с коляской?.. Сажусь на лавочку, жду, когда выспится.
С тополя, что надо мной, сыплются почки. Некоторые приклеиваются к волосам. Отдираю их... То и дело смотрю на часы. Дэн обещал позвонить ровно в девять. Сейчас без двадцати. Главное — опередить жену, взять трубку первым...
Выкурив пару сигарет, не выдерживаю, тащу коляску с ребенком по узкой лестнице. В следующий раз снимать квартиру надо обязательно в доме с лифтом, правда, выйдет дороже. На сегодняшний день мы можем позволить себе только вот такую крошечную однокомнатку, где на кухне двоим не протолкнуться. А унитаз помещается почти под ванной, к тому же ванна — сидячая. Строили такие конурки для одиноких старух, теперь же сдают молодым семьям за полторы тысячи в месяц.
Поднимал, тряс коляску. Два раза ставил на площадку, чтоб передохнуть. Саня даже не шевельнулся. Вот бы во время прогулки так. Нет, во всем закон подлости.
— Погуляли? — Жена улыбается. — Все нормально?
— Угу, — отвечаю устало. — Вот срубился перед самым домом, а когда вез — изорался...
Раздеваюсь, пью воду. Иду в комнату. Упал в кресло, поставил рядышком телефон. Телевизор включен, ищу на дистанционке, что бы посмотреть. Ничего интересного. Оставляю эм–ти–ви, какого–то лоснящегося турка, зовущего жалобным голосом Аизу или Азизу...
— Есть будешь? — спрашивает жена.
— Я же ел недавно.
— Там еще котлетки остались, вермишель. — Она садится на подлокотник кресла, ворошит мне волосы. — Не сердись, дорогой. Я сегодня тоже устала ужасно. Надо было перевод срочно доделать, потом с Сашкой на руках бегала его отдавать.
Жена у меня знает английский технический неплохо, иногда ей перепадает заказ что–нибудь перевести.
— И как, — спрашиваю, — заплатили?
— Обещали на будущей неделе.
— Я–асно... — Смотрю на часы, без пяти минут девять. — Если можно, чайку бы.
— Сейчас поставлю... Кстати! — вспомнила: — Мирзоев новый спектакль поставил — “Укрощение строптивой”, с Сухановым. Ольга звонила, предлагала провести. В следующую субботу. Пойдем?
В позапрошлом году она закончила Щукинское училище, актрисой стремилась стать. Теперь же вот вышла замуж, родила, и на спектаклях даже в роли зрителя бывать стало проблематично.
— А Саню куда? — спрашиваю.
— Родителям отвезем. Один–то вечер они согласятся с ним повозиться...
— Давай попробуем, — пожимаю плечами и тут же, чтоб закончить скорей разговор, обещаю твердо: — Ладно, сходим. Мирзоев — режиссер интересный, жалко пропустить.
Жена поцеловала меня в лоб и пошла на кухню. Переключаю телевизор на ОРТ, там мощный рекламный блок перед программой “Время”. Ну что, будет Дэн звонить или опять простегал просто... На него это похоже.
— Тебе с сахаром? — заглянула жена.
— Нет, и не крепкий. Спать, наверно, лягу сейчас.
Она скрылась. Тут как раз и затрещал телефон.
— Алло? — спрашиваю я как можно спокойнее.
Из трубки забубнил голос Дэна:
— Здорово! Чего делаешь?
— Отдыхаю...
— Меня? — Еще раз заглянула жена.
Я сделал лицо озабоченным и серьезным, мотнул головой отрицательно. И деловым тоном в трубку:
— Да, слушаю, слушаю.
— Ну как? — говорит Дэн. — Отпустила супруга?
— Понятно, — кисло отзываюсь. — И во сколько?
— В девять утра на Белорусском, в кафе. Знаешь, которое за шестой платформой? Там еще бильярдный зал рядом...
— Как, как?
Дэн слегка раздражается, все же объясняет подробно, а я киваю: “Так, так”, — не забывая сохранять на лице кислую мину.
— Понял, хорошо. И сколько это продлится?
— Ну, суббота, воскресенье. В воскресенье вечером вернемся, если кураж дальше не попрет. Ты ж знаешь Муската, ему только волю дай!..
— Мда–а. Что ж, я согласен. Что делать...
Дэн усмехается:
— Жена рядом, хе–хе? Ладно тогда. В общем, запомнил, где встречаемся?
— Да, да, в девять часов. До свидания.
Вздыхаю и кладу трубку. Уныло смотрю на жену.
— Что случилось, дорогой?
Выдержав паузу, отвечаю без капли радости:
— В командировку отправляют на выходные.
— Куда, в командировку? — В ее голосе удивление и недоверие.
— По югу области. Мотаться по станциям, проверять эти чертовы магазины. Плохо реализация, говорят, пошла... Вот тебе и уикенд...
В начале десятого пробудился Саня. Жена сняла с него уличную испачканную одежду. Посадила ужинать. Тот, конечно, разбросал вермишель по всей комнате, опрокинул на себя чашку с молоком.
Пришлось подтирать и подметать, пока жена его снова переодевала.
Вместо сна Саня после ужина принялся растрачивать недосожженную во время прогулки энергию. Устроил беготню из прихожей в комнату. Подбежит к двери, ударит ее ладонями, взвизгнет и топочет к тумбочке, где стоит телевизор.
Естественно — позвонил сосед снизу. Трубку взяла жена, минут десять ругалась с ним. Потом стала пересказывать мне.
— Штукатурка у него, видите ли, сыплется! Требует, чтобы линолеум постелили или половички. Я сказала, что нам нравится паркет. Пускай сам какой–нибудь навесной потолок закажет себе шумонепроницаемый...
— Я же слышал все это, здесь ведь сижу, — перебиваю ее в конце концов.
Жена вздыхает напоследок:
— Вот бог послал соседушку — ни дня без претензий. Ох, менять надо квартиру, одно мучение.
Саня приволок откуда–то кисточку. Четвертый номер, кажется. Уселся посреди комнаты, стал выдергивать из нее волоски. Жена отобрала, он заныл.
— Смотри, — подает мне жена, — твой инструмент. Куда положить?
— Да хоть куда, или выкинь.
Большинство своих холстиков и принадлежностей для покраса я выбросил во время последнего переезда. Здесь ни хранить, ни заниматься художеством негде, да и особой потребности нет... Под кроватью лежат, правда, несколько картинок, палитра и этюдник с красками, но не тянет их доставать. Осталась живопись где–то в прошлом — вспоминать даже не хочется.
Смирившись с командировкой, жена стала меня успокаивать; посоветовала поговорить с шефом насчет отгулов, возмещения потерянных выходных.
— Да какие отгулы в наше время? — морщусь я. — Что хотят, то и делают...
— А как, должны же заплатить за эту командировку. Да? Ведь не просто так...
— Ну, наверно. На это и стоит надеяться.
Утром будильник зазвенел в половине восьмого. Я плотно позавтракал, сохраняя вид до крайности расстроенного человека. Жена дала мне тридцать рублей. Оговорилась:
— Еще бы... но ведь за квартиру скоро платить.
— Ладно, хватит и этого...
Воспользовавшись моментом, я достал из своего тайника в туалете все, что там находилось, — сто пятьдесят.
— Ну, пока, — целую жену.
— Возвращайся быстрей.
— Как получится. В воскресенье вечером скорей всего.
— Ждем тебя сильно–сильно.
— Угу...
— О–о, вот и Хроныш! — заорал мне навстречу Борис.
Такая у меня кликуха дебильная — Хрон. Дескать, хронический алкаш. Только какой же я хронический, откуда такие деньги... В последнее время даже двух дней подряд пить не получается. Семья, работа, ребенок. И партнеров для пьянства нет — все в своих делах и заботах.
У Бориса и Дэна кликухи, кстати, не слабее моей: Дэн — Синий, ну тоже алкашская: Синяк, Синяя Дыня; а у Бориса — Мускат. Борис когда–то мускатный орех жрал чуть ли не каждый день, сознание свое пытался изменить, чтобы начать писать гениальные полотна; но вместо этого у него появилось жжение в кишках, и пришлось перейти обратно на водку.
Сейчас они сидят за оранжевым пластиковым столиком в кафешке, пьют “Очаково” из бутыля 2,25 литра. Подхожу, плюхаюсь на свободный стул.
Дэн наливает мне пива в стакан, приговаривает рекламным голосом:
— Веселая компания, вливайся!
— Вливаюсь, вливаюсь.
— А я думал, Хрон, что ты в Чечне, — усмехнулся Борис.
— С какой радости?
— Ну как — надо ж тебе как–то более–менее достойно свою жизненку прикончить.
Глотнули “Очаковки”, закурили. Я по случаю праздника курю сегодня “Союз–Аполлон”, а не будничную “Приму”. Купил пачку в киоске у дома; пока ехал в метро, выпил “Посадского”. Так что чувствую себя неплохо.
Дэн доразлил “Очаково”. Поднял свой стакан:
— За удачную отвязку!
— За умопомрачительные куражи! — добавляет Борис.
Давно не чувствовал себя таким свободным, давно не видел этих ребят, которых считаю единственными друзьями здесь, в Москве; давно никуда не вырывался дальше границ города...
— Давайте по сто грамм, что ли?
Дэн и Борис считают, что для водки рано еще. Они взяли еще “Очаковки”, а я — сто пятьдесят “Столичной” и бутерброд с сыром.
Пока пили, Борис стал рассказывать:
— Тут книжку такую купил. Стихи...
— Чего? — Дэн реагирует хохотом. — Стихи?!
— Я люблю хорошие стихи, — гордо отвечает Борис. — Я ведь не быдло, как некоторые, а продвинутый молодой человек.
— Ух ты, бля!
Глотнув водки, приглушаю их перебранку:
— Что за стихи–то?
— Был такой поэт серебряного века, Одинокий. О нем Ходасевич, Георгий Иванов писали, но презрительно так. Вроде алкаш и графоман. Хотя Иванов приводит один стих Одинокого, с которым его описки и рядом не ночевали.
Дэн морщится:
— Хорош про стихи. Что, мы о стихах собрались перетирать?
— Нет, ты послушай, — не отступает Борис, — даже тебе должно покатить. — И слегка визглявым голосом декламирует:
Я до конца презираю
Истину, совесть и честь,
Только всего и желаю:
Бражничать блудно да есть.
Только бы льнули девчонки,
К черту пославшие стыд,
Только б водились деньжонки
Да не слабел аппетит!
— Наизусть заучил, — подмигивает мне Дэн.
Борис заводится стремительно и неудержимо, захлебывается от эмоций:
— А что, скажешь, дерьмо?! Самые современные сейчас стихи, почти гимн. И вот появилась наконец–то целая книга. Там такие вещи попадаются!..
Да, мне хорошо, слишком хорошо. Как–то страшновато даже. Быстро пьянею, не от пойла скорей, а от ощущения почти забытой свободы, чего–то необычного, небудничного.
Два года назад закончили Суриковку. Мы с Борисом, молодые провинциальные дарования, учились на живописцев, а Дэн, как малоодаренный сын члена московского Союза художников, — на промграфика. Но никто из нас художником не стал; Дэн, правда, близок к своей специальности — моделирует в папашиной фирмочке узоры для обоев и линолеума. Борис сидит в туристическом агентстве, а я вот брожу по магазинам и контролирую реализацию ядовитой газировки.
Художников и без нас полным–полно — тесные ряды, в которые не протиснуться. А надо жить, что–нибудь ням–ням...
Иногда мы встречаемся, выпиваем, однажды, помню, смотались на пару дней в Питер, а сегодня вот решили выбраться за пределы Москвы, в первый попавшийся городок, там потусоваться, покуражиться день–другой.
Хочется жизнь разукрашивать. Иначе превратишься в тупой станок, в двуногую машину с проводками вместо мозгов. Рано или поздно случится, но нужно оттягивать этот момент.
В окно кафе видна платформа. Время от времени подъезжает электричка, заполняется народом и укатывает прочь из столицы.
С утра людей было битком, а теперь меньше — основная масса дачников миновала.
— Ладно, Мускат, хорош гнать, — перебивает Дэн рассказ Бориса о поэте Одиноком, смотрит на часы. — Пора в путь. А то пока приедем, дело к вечеру.
— Куда едем–то? — спрашиваю.
— Да куда глаза глядят. В какой–нибудь маленький тихий городочек.
Борис разлил остатки пива себе и Дэну. Я прикупил еще сто грамм водки и бутерброд с ветчиной.
— Ты ж сейчас упадешь, Хронитура, — предупреждает Дэн. — Зачем сразу с водяры начинать?
Меня уже слегка цепануло выпитое. С пренебрежением смотрю на пиво, поднимаю свой стаканчик со “Столичной”, отвечаю:
— Кто любит пиво и вино — тот с жидами заодно.
— Ха–ха, научился, блин!..
Заглотнули пойло, встали. Я в уме подсчитал, сколько уже потратил. Две порции водки, бутылка “Посадского”, “Союз–Аполлон”, бутерброды — больше полтинника!.. Ну ладно, Дэн обещался за меня забашлять, я его предупреждал, что с деньгами у меня неважнецки.
В вагоне толкотня и духота. Еле нашли, куда можно сесть втроем. Мы с Дэном — на одну скамью, Борис напротив нас.
— Ну, — Дэн достал из сумки бутылку портвейна, — обмоем теперь начало поездки.
— Дава–ай, — воодушевился Борис.
От духоты и нескольких крупных глотков вина меня стало всерьез развозить. Ребята тоже сидели с покрасневшими рожами.
— Что, — спрашиваю Бориса, — красишь картинки? Помнишь, ты римейк Иванова собирался делать?
— “Явление Христа народу”? Забросил, некогда. Так, иногда наброски разные. К холстам давно не подхожу.
— Значит, не сотворил дело жизни? — усмехается Дэн. — Ты ведь этим “Явлением” так бредил, о нем только и говорил...
— А, детство все это. Да и неактуально уже.
Еще курсе на третьем у Бориса родилась идея написать грандиозное полотно. Появляется, дескать, Христос перед людьми, а те в ужасе разбегаются. Мчатся в лес, кидаются в воду, ускакивают на лошадях. Люди все красивые, ухоженные, этакие античные полубоги, а спаситель их в рванине какой–то, в язвах, с колокольчиком прокаженного на шее.
— Да какая сейчас живопись, — вздыхает Борис. — Целыми днями работаешь, пока вечером домой доберешься, в этот мой Реутов, уже девятый час. Пожру, ящик посмотрю — и спать. Утром в восемь часов опять в электричке... В выходные отдохнуть хочется... А ты неужели красишь? — спрашивает он меня с удивлением и вроде даже с испугом.
— Дурак, что ли...
Электричка не спеша, то и дело тормозя на станциях, укатывает дальше и дальше от Белорусского вокзала. Машинист неразборчиво бормочет в динамиках. Пассажиры толкаются в проходе, цепляясь за сиденья своими сумками–тележками, замотанными в мокрую тряпку саженцами.
Я приткнулся головой к оконной раме и задремал.
Стало сниться, что вроде я куда–то лечу. Сначала лететь приятно — в таком горизонтальном положении, животом вниз, разглядывая луга и перелески с небольшой высоты. Свежий ветерок обдувает лицо... Потом ветер усилился, стал тревожить. Наглые, угрожающие порывы. Они хотят меня опрокинуть. То слева, то справа. Но я держусь. А вот когда сзади, под хвост, теряю равновесие, кувыркаюсь, вхожу в пике. Земля все ближе, видна каждая травинка. Ох, как страшно!.. Сейчас врежусь...
Очнулся, нет, я на скамейке, все нормально. Вспомнил — такое же снилось по юности, когда только привыкал к выпивке, и меня мутило во сне.
— Чего дергаешься? — спрашивает Борис, с удовольствием досасывая портвейн.
— Блин, тошнит, — отвечаю.
— Ясен дундич. Сначала пиво, потом водяра, теперь винище. Любого затошнит.
Дэн мирно посапывает, ритмично стучась башкой о стену вагона. Толкаю его:
— Есть целлофановый пакет? — И чувствую, что вот–вот из меня брызнет.
— Да иди в переходе проблюйся, — советует Борис и сует мне в руки пустой батл из–под вина. — Как раз и это выкинешь.
Я спешу куда он посоветовал. Бросаю бутылку в щель на мельтешащие шпалы, затем посылаю туда же содержимое пищевода. В три приема. Зря так круто начал, ведь давно не пил всерьез.
Возвращаюсь в вагон. Борис и Дэн уже с новой бутылкой. На этот раз — аперитив.
— Вот как надо, придурок, — говорит мне Борис. — На повышение градуса заливать. А ты — ты Хроныш и есть, хлещешь все подряд без разбора.
— Отвянь, — отвечаю; в глотке жжет и першит. — Дайте хлебнуть.
Дэн подмигивает, подавая бутылку:
— Неплохое начало путешествия?
— Ничего вроде как...
— Дальше будет круче.
— Чувствую, раскуражимся на всю катушку, — сладко потягивается Борис и тут же озабочивается: — А куда едем? Куда эта ветка?
— До Вязьмы.
— Это ж далеко.
— Ну, ближе где–нибудь вылезем. Да что грузиться — при башлях везде ништяк.
Борис сопротивляется:
— Я не хочу где–нибудь на полустанке куражить. Надо городок, со всеми удобствами чтоб, но с бедным населением, готовым на все. Чтоб девочки были, все такое. С пятисоткой чтоб чувствовать себя человеком.
— Эт тебе надо в Белоруссию ехать. В Могилев, Бобруйск, там как раз такие расклады. — И, вспомнив про Белоруссию, Дэн тускнеет. — Корешок все зовет туда, кучу маз предлагает... Я был позапрошлым летом, так оттянулись!.. Там вот точно с пятистами нашими неделю можно как богу жить... Надо съездить скорей, а то возьмут, в натуре, единую рублевую зону сделают, тогда уже так не будет...
Аперитив слегка меня оживил. Першение в глотке притихло, голова прояснилась.
Оглядываюсь. По соседству с Борисом сидят две пожилые тетки в спортивных штанах и ветровках, у одной между ног полумертвое деревце, другая держит на коленях корзину, и там что–то шевелится. Слева от меня — пришибленный, сухощавый мужичок. Он завистливо поглядывает, как мы пьем. Тоже, наверное, хочется.
— Ну и что там твой поэт? — перевожу разговор с поездок на литературу. — Расскажи, Мускат.
— Какой еще поэт?
— Ну, ты что–то кипятком в кафе ссался. Гениальный какой–то... как его?..
— А, Одинокий! — Борис осклабился, словно ему сообщили о скором возвращении крупного долга; щедро глотнул аперитива и с готовностью закрутил шарманку: — Поэт действительно гениальный. Зощенко так о нем и пишет — гений... Я вообще–то стихи не люблю как таковые — поэзия давно уже крякнула, одни ошметки остались. Но у Одинокого штук пятнадцать стихов — супер просто! Вот например:
Я понимаю мир как Благо.
Я ощущаю мир как Зло.
И Борис значительно замолчал, поджав губы.
— А дальше? — спрашиваю.
— Что — дальше?
— Ну, дальше какие строчки?
— А этих мало? Ты вдумайся только:
Я понимаю мир как Благо.
Я ощущаю мир как Зло.
У–у?! Это ж вселенная целая! Вся наша гнилая цивилизация встает перед глазами с ее грязью, уродами, вот такими деревьями, — Борис показал пальцем на саженец в ногах у тетки слева; та тут же нахохлилась. — Не встает?
— Да нет.
Борис изумляется:
— Да ты, Хрон, вконец отупел! Вот тебя цивилизация настолько отравила, что Зло ты уже считаешь Благом.
— Не считаю я ничего. Просто в мире нет хорошего ни для меня, ни для тех, кто меня окружает. И надеяться не на что.
— Ну еп–та! — Борис по–настоящему завелся. — Но теоретически должно же быть хорошее. Такое глобальное, чистое Благо, благодать, которую мы, наши сраные предки точнее, утопили в говне. А?..
— Молодой человек, да перестаньте вы материться, в конце–то концов! — прорвало тетку с деревцем между ног. — Сколько можно? Я сейчас за милицией схожу.
Борис ошалело посмотрел на нее, потом хлопнул себя ладонями по коленям:
— Целую неделю приходится в офисе по восемь часов подряд улыбаться каждому рылу, так и в выходные расслабиться не дают!
— Идите в пивнушку и расслабляйтесь.
— Матушка! — обычно визглявый голос Бориса сейчас напоминает рычание. — Я без тебя в курсе, где мне расслабляться. Ясно, нет?..
Движение беспрерывное. Встают, садятся, выходят, заходят, нервничают... Каждые две–три минуты то с одного конца вагона, то с другого начинают громко, неестественно внятно, с выражением рекламировать товары транспортные торговцы. В основном это молодые люди интеллигентного вида, мужчины и женщины. Торгуют всем подряд: батарейками, шоколадом, обложками для ученических тетрадей, бритвами “Бик”, носками. Но редко кто покупает.
Вот ковыляет, толкая стоящих в проходе пассажиров, лет сорока мужчина с асимметричными усами и в выцветшем камуфляже. Может, и действительно бывший какой офицер, не спорю, но скорее — просто переодетый в него, чтоб людям на жалость давить... Вместо правой ноги протез, штанина специально завернута до бедра, и видно скрепление протеза с отнятой по колено ногой, ремешки. Правая рука кончается локтем, остренький обрезок багровеет толстым, достаточно свежим шрамом. Мужчина тащится по проходу, молча держит в левой руке камуфлированную шапочку, которую в армии называют “пидарка”. Туда, по идее, должны класть деньги на пропитание инвалиду. Но пассажиры, мельком взглянув на него, опускают лица поближе к книгам, журналам или уставляют их в окна, ожидая, когда калека минует их. Он доковылял до двери, бросил пидарку на голову, толкнул дверь, направляясь в следующий вагон.
— Бля, контролеры! — зашипел Борис.
Дэн обернулся, я тоже. В противоположном конце вагона двое парней в форме железнодорожников начинают проверять билеты. Хорошо, что с одного конца начали, а не взяли вагон в кольцо.
Дэн по–быстрому застегнул сумку, поднялся, скомандовал:
— На подрыв!
Мы убрались в тамбур, понаблюдали, как парни медленно приближаются к нам, по пути ругаясь с пассажирами и уговаривая кое–кого заплатить штраф или сойти с электрички на ближайшей станции. Некоторые собирали вещички и направлялись на выход.
Мы тоже сошли, перебежали в тот вагон, откуда пришли контролеры, и, обосновавшись в тамбуре, закурили.
— Через две остановки — наша, — сказал Дэн.
— Какая?
— Можайск.
Борис наморщил лоб, вспоминая:
— Можайск, название известное. А ты бывал в нем?
— Еще нет, — ответил Дэн, — сегодня, надеюсь, осмотрю.
— А если дыра?
— Да не должно быть. Древний город, чуть ли не старше Москвы. Районный центр.
Борис вспылил:
— Вот я всю жизнь мечтал в райцентре куражить! Охренительно, слушай!
— Ну езжай в Сочи, в Ялту! — тоже вышел из себя Дэн. — Возьми отпуск и гони на Кипр!
— Не дают мне отпуска. — Борис моментом тускнеет. — Полтора года работаю и больше недели из–за гриппа не отдыхал...
— А чего тогда ноешь?! Извини, я не могу тебя на самолете свозить к морю, на золотой пляж. Два часа туда лёта, два — обратно. Полтора дня там. Ништяк?
Тут меня осенило:
— Под Можайском где–то тоже море есть.
— Какое еще море? Екнулся, Хрон?
— Ну, наверное, водохранилище просто. Называется — Можайское море.
Борис плюнул на стену тамбура, сунул в плевок окурок. Обидчиво пробормотал:
— Вот сам и купайся там.
Но когда оказались на платформе Можайска, настроение у Бориса вновь поднялось. Он распахнул кожаную куртку, поднял руки, тряся пустой бутылкой аперитива, и, показывая людям и веселому солнцу застиранную серо–белую джинсовую рубашку, громко объявил:
— О–о, вот и сошел на эту убогую землю коронованный принц Армагеддона!
— Кончай, Мускат, — одернул его Дэн, — а то загребут раньше времени. Вон менты выпасают...
Борис послушно спустил бутылку в урну.
Вслед за вышедшими из электрички мы миновали ж/д полотно и оказались на привокзальной площади. За нею, конечно, — рынок.
— Пивка для рывка?
— Зачем понижать? Лучше еще аперитива.
Взяли бутылку “Рябины на коньяке”. Пошли дальше. После рынка — узкая асфальтированная дорожка, а справа и слева болотистый пустырь. В кювете валяется то ли пьяный, то ли умерший.
— Ну и куда мы идем? — беспокоился Борис, теряя приподнятое настроение.
Дэн не унывал:
— Сейчас найдем центр, а там и все остальное.
Пустырь сменился лесочком, среди которого вкривь и вкось стоят пятиэтажки. Деревья окружают их настолько густо, что кажется — коробки домов спустили сверху на вертолете на свободные от тополей и берез пятачки.
— Можайцам ништяк здесь, наверное, — с ухмылкой сказал Дэн. — Летом зазеленеет — и сидят, как в погребе. Сейчас вон полутьма, а когда листья...
Шедшие впереди люди постепенно растворились. И вот мы одни в лесу, перемешанном с дремлющими жилищами. Прохожих нет. Мы остановились, не зная, куда направиться.
— Ну–у, Синяя Дыня, завез! — Борис разочаровывался все сильнее.
— Э, кончай меня доставать. Сам же вчера орал: поехали хоть куда из Москвы, в любое место, где есть гостиница и кабаки.
— А ты видишь здесь гостиницу и кабаки? Полный отстой...
Из–за деревьев вынырнула женщина.
— Во! Как раз спросим.
Женщина туманно объяснила, где центр Можайска.
— Пойдете еще прямо, потом направо. Там девятиэтажные дома будут. Вот это и центр.
Искали долго, упорно, но вместо центра оказались вновь на пустыре. На этот раз не болотистом, зато овражистом. И на нем как попало стояли пятиэтажки. Метрах в трехстах друг от друга.
— Вот для маньяков идеальное место, — сказал я, оглядываясь. — В темноте сел у тропинки, дождался одинокую телку и — в овраг.
— Что, Хрон, останешься? — хмыкнул Дэн.
— Я пока не маньяк. Если что, приеду сюда...
В каких–то зарослях помочились, бросили пустую бутылку из–под аперитива. Закурили. От непонятности нашего положения даже действия алкоголя не чувствовалось. Словно газировку хлебали все утро.
— Какие варианты? — нервно поинтересовался Борис. — Где кабаки, девочки, праздник?
— Вон, — первым заметил я, — девочки сами идут. Жизнь налаживается.
По тропинке в нашу сторону движутся три девушки. Как раз три, как в сказке!
Мы пошли навстречу, строя планы знакомства. Сначала узнаем про гостиницу, кабаки. Потом пригласим посидеть...
Вот поравнялись, Борис ласковым голоском спросил, где центр города. Одна из девушек махнула рукой куда–то позади себя. Мы разминулись.
— А дальше? — проговорил я разочарованно.
— Да им же лет по двенадцать всего.
— И что? Самое то!
— Я не педофил в отличие от тебя.
— Блин, еще у Достоевского, там, помнишь, Раскольников с пятилетней...
— Во–первых, не Раскольников, — учительским тоном стал объяснять Борис, — а Свидригайлов. А во–вторых, ему это просто снилось.
Спорить с Борисом бесполезно — он в литературе сечет. Но можно поспорить о другом:
— Сто лет назад это снилось, а теперь должно становиться реальностью. Человечество же прогрессирует, развивается...
Борис подвел итог:
— Вот что делает с человеком семейная жизнь.
— Уже и жрать хочется не на шутку, — мрачным голосом признался Дэн.
Нашли мы девятиэтажки. Стоят две, кажутся намного выше московских. В Москве–то они на каждом шагу, примелькались, а здесь — в натуре вавилонские башни среди окружающей их мелюзги.
Сначала мы, ясно, обрадовались. Борис вновь распахнул куртку и стал кричать о куражах... Но ничего стоящего рядом с девятиэтажками не было. Гастроном, банк, школа, пяток ларьков. Вот и весь центр?..
— Поехали на хрен отсюда, — решил Борис, — пока день не совсем пропал. Вернемся в Москву, забуримся куда–нибудь в клуб. Оттянемся.
— Надоели клубы, да и цены там... — Дэн кисло сморщился, покорно направляясь за Борисом в сторону железной дороги.
Я потащился следом. Как мечтал об отвязке, как готовился к ней, спешил на встречу с ребятами, а оказалось, что все впустую. Очередной облом. Из таких вот обломов и жизнь состоит. Напридумываешь кучу чудесного, сладкого, вроде и легче станет, силы и желание жить появляются, а захочешь реализовать напридуманное — тут же облом.
Вот и платформа. Мороженщица дремлет под разноцветным зонтиком.
Стенда с расписанием нет. Подходим к будке, где касса.
— Когда ближайшая до Москвы?
— В шестнадцать двадцать четыре, — отвечает женский голос из–за зафанеренного окна.
Дэн смотрит на часы на руке.
— Еще два с лишним часа! Почему так долго?
— Отменены остальные. На дороге ремонт.
— Ептать!
Отошли от кассы, стали жевать купленную по пути колбасу, пить пиво. Скамейки заняты дремлющими, готовыми к долгому ожиданию электрички людьми.
— Ну и уикенд! Ну и сказочный раскураж! — горько восклицает Борис, стягивая с колбасного кружочка пленку оболочки. — Со слезами до пенсии вспоминать буду!..
Дэн быстро съел несколько бутербродов, выглотал пиво в позе горниста и снова подошел к будке.
— Скажите, а в этом... в этом городе гостиница есть? Кафе приличные? Музей, вообще — достопримечательности?
— Да какой у нас музей... Все в Бородине... Гостиница вроде есть и кафе само собой. А достопримечательности, хе–хе... Рынок — лучшая достопримечательность.
Дэн уцепился за известие, что есть гостиница; видно, хочется ему доказать Борису, что не в полный отстойник он нас завез, что и в Можайске отдохнуть можно.
— А где они, где? Мы вот искали, ни фига ничего...
— На Комсомольской площади были? — спрашивают из будки.
— Нет, кажется.
— Вот там у нас жизнь, говорят. Вся молодежь там вечерами шнуркуется.
Долго и упорно Борис сопротивлялся новой экспедиции к центру Можайска, — он уже настроился на Москву, на ночной клуб “Свалка”, деньги в уме рассчитал: столько–то пропьет перед входом в клуб, столько–то внутри, столько–то проиграет на бильярде, на автоматах.
— Давай, Мускат, не ломайся! — уговаривал Дэн. — Если уж заехали, надо выжать отсюда все возможное. Не рушь праздника!..
— Не вижу я здесь праздника, — ворчал Борис, но все же узнал у кассирши время вечерних электричек. — Ладно, посмотреть можно, что там за жизнь. Если хрень — поеду на шестичасовой. И не позже!
На привокзальной площади слева автобусная остановка. Как по заказу — потрепанный, кособокий “ЛИАЗ”. Спрашиваем:
— Этот идет до Комсомольской площади?
— Идет, идет, отсюда все идут, — лениво бубнят из салона.
Дэн расстался с шестью рублями, взамен кондукторша дала три билетика.
Пассажиры шушукаются друг с другом. У многих сумки, пакеты — наверно, из Москвы приехали или здесь на рынке хавчиком запасались.
— Ну что, долго будем стоять? — нагло поинтересовался у Дэна Борис.
— Мускатыш, все, ты достал! Вали на вокзал — надоело!
— Ладно, не дергайся, — Борис сделал тон шутливым. — Я понимаю тебя как Благо, но что–то ощущаю постоянно как Зло.
Дэн отвернулся к окну, а Борис переключился на меня:
— Кстати, еще вспомнил из Одинокого!
— Ну? — Я не против разнообразить ожидание отъезда.
Перед тем как декламировать, Борис кашлянул, слегка закатил глаза. В это время в кабину влез водитель, завел мотор...
Пищи сладкой, пищи вкусной
Даруй мне, судьба моя, —
И любой поступок гнусный
Совершу за пищу я.
В сердце чистое нагажу,
Крылья мыслям остригу,
Совершу грабеж и кражу,
Пятки вылижу врагу.
Я свернусь бараньим рогом
И на брюхе поползу...
— Быдляцкое, — перебил, повернулся от окна Дэн. — Мускат, ты же, помню, ненавидел быдло больше всего, а теперь...
— Это не быдляцкое! Быдло не пишет таких стихов. Оно вообще молчит, а вякает только в стае. А эти стихи — откровение индивида! Экзистенциальный кошмар!
— Дерьмовые стихи. — Дэн уперся.
— Зато честные, — сказал я. — Я б тоже написать такие не отказался.
— Ах–ха–ха! — захлебнулся Дэн в хохоте. — Вот Хронышу как раз они подходят! У него как раз об этом все мысли: выжрать, пожрать и свалиться.
— Ну уж ты у нас интеллигент чистоганный!..
Автобус вроде только начал свой рейс, а уже, заметили, оказался среди полей.
— Э, а когда Комсомольская площадь? — забеспокоился Дэн.
— Уж проехали, — ответила одна из пассажирок.
— Да что за непруха!..
— С твоими приколами, Мускатыш, вечно в дерьмо вляпываешься, — злобно сказал Дэн, когда мы оказались на свободе.
— Да кто б вякал! Кто нас вообще сюда затащил!..
— Да иди ты, урод!
— Ладно, хорош, — как мог, стал тушить я их перебранку, — пошли, до праздника недалеко.
Гуськом, между проезжей частью и кюветом, двинулись обратно к Можайску. Навстречу нам то и дело проносились на бешеной скорости самосвалы “КАМАЗы”.
— Сука, еще собьют, — жался Борис ближе к кювету; его, видимо, все еще жгла фраза, что этот Одинокий — быдляцкий поэт, и Борис продолжил доказывать обратное: — Он в десятые годы одним из самых модных был, писал стихи крайне эстетские. Ну, муру, по большому счету... А потом понял... Это же, это крик человека, до предела уставшего от нищеты. От тотальной нищеты! Все в ней пребывают, только большинство скрывают ее, брыкаются, пытаясь закормить ее хренью духовных ценностей, а единицы честно говорят... Одинокий сказал вот, один из немногих взял и сказал. Крикнул, показал свои язвы, которые есть у всех. Но все их гримируют, прячут под одежонкой...
— А ты гримируешь? — язвительно спросил Дэн.
— Приходится... Мой идеал — анархия, голый человек на голой земле. Но это несбыточно. Все мы рабы государства, пешки... Вот я. Я получаю в месяц три с половиной штуки. Если бы не снимал квартиру, было б вообще неплохо. Но какой ценой я имею эти три с половиной штуки?.. Целый день вынужден петь о красотах Египта, Кипра, где никогда не был. Выучил все курорты, отели, знаю, где как кормят, где какой вид из окна. Должен стараться изо всех сил, чтобы клиент раскошелился. И как бы ни старался, лишь один из пяти клюет и выкладывает башли, а четверо послушают и уходят. За день бывает человек двадцать... И всем я рассказываю, всем улыбаюсь... И так везде, на любой работе. Любой человек торгует собой, стремится продаться дороже... Как раз как у Одинокого:
Все на месте, все за делом,
И торгует всяк собой:
Проститутка — статным телом,
Я — талантом и душой.
Дэн снова подкалывает:
— Да какой у тебя талант? Все потерял.
— Ха! А думаешь, легко человека развести на полштуки баксов?! Знаешь, как надо расстилаться, чтоб он согласился?! — Замолчав на минуту, пропуская ревущий самосвал, Борис опять перешел на тему быдла: — А быдло... Рабочие, вот это — быдло. Они мне всегда напоминают алкашей, которые по пьяни отморозили себе пальцы, стали инвалидами и злятся. Так же и эти — мозгов ни на что не хватает кроме как работать физически, а еще и вякают: условия нам создавайте, денег давайте больше. А пойти туда, где нормально платят, но мозгами надо шевелить, — на это как раз у них мозгов–то и нет. Тогда вот пусть и не вякают...
— Как бы ты без них жил? — спрашиваю. — Они же все материальное производят, кормят тебя, говно твое убирают.
— Да пусть они существуют. Но нельзя их допускать до состояния морлоков... Помните, у Уэллса?.. Не хочешь на заводе вкалывать — мотай в другое место, а не можешь мотать — рот закрой... Вот моя позиция.
Дорога пошла в гору, говорить стало трудно. Борис заткнулся.
Воздух посвежел, солнце сбавляло свою активность, когда мы в конце концов нашли эту Комсомольскую площадь.
— Поистине центр! — с ироническим изумлением воскликнул Дэн. — Тут тебе и гостиница, и Дом культуры, и всевозможные кабаки, и памятник. Все под боком.
Здания в основном невысокие, этажа два–три, каменные, по возрасту — времен Обломова.
Борис предложил было выпить наконец–то водочки, но Дэн таинственно произнес:
— У меня есть лучший вариант. Пойдем куда–нибудь в спокойное место.
Чуть в стороне от площади — церковь. Не особенно грандиозная, но все–таки притягивающая к себе... Шагали к ней под непрерывные вопросы Бориса:
— Синь, что у тебя есть? А? Да погоди ты, затрахал!.. Зачем мы туда премся? Ты можешь ответить, скотина?! Ну, Синь?..
В ответ Дэн упорно молчал.
Прочитали табличку возле ворот: “Ново–Никольский собор. Возведен в 1779–1812 гг.”.
— Хе! — я усмехнулся. — Тридцать с лишним лет строили!
Дэн перекрестился в воротах и пошел дальше.
— Слушай, с меня хватит! — потерял терпение Борис. — Еще по этаким местам не хватало шлондаться! Я и в Москве даже в Василии Блаженном не был... Надо тебе грехи замаливать, так зачем нас таскать с собой?!
— Ладно, Мускат, не гунди. Вон, смотрите, за собором что, — Дэн махнул рукой, — вид охренительный. И людей никого. Пошли, говорю.
Расположен собор красиво, спору нет. На самой кромке крутого склона. Внизу, метрах в пятидесяти, — одноэтажные домики, огороды; дальше — перелески, поля, серо–желтые, пока неживые. Еще дальше — речка какая–то, полузамерзшая, по берегам белеет лед. За речкой снова поля, холмики, рощи... Не помню, когда в последний раз видел такое приволье, чтобы горизонт был далеко–далеко, взгляд не упирался в близкий лабиринт зданий, в деревья зеленой зоны, зажатой кишащим машинами и людьми городом... Даже оторопел я на минуту.
— Ну и что? — Борис первым подает голос. — Будем теперь стоять и любоваться до понедельника?
— Тут как раз перекурить приятно. — И Дэн присел на остатки кирпичного столба от снесенной церковной ограды.
— Да, перекурим, — согласился я. — А потом надо в гостиницу все–таки.
Борис, расстроенно кряхтя, опустился на корточки:
— Ох, кретины–кретины...
Я закурил “Союз–Аполлон”.
— На фильтровые перешел? — спрашивает Борис.
— Да это так, — признаюсь, — ради праздника. Дороговаты для каждого дня.
— А сколько у тебя в среднем выходит?
Слегка привираю:
— Гм... две штуки так... две триста. Смотря сколько точек обойду да как товар в целом реализовывается.
По правде–то у меня зарплата за месяц тысяча шестьсот—восемьсот. Двух еще не было.
— Нормально, — пожимает плечами Дэн, — а все, свинья, бедным прикидываешься.
— Семья, — говорю, — квартиру снимаем...
— Да–а, как писал Ван Гог: семья сжирает любые деньги... Дите–то растет?
— Растет, что ему... Хоть и вижу его по вечерам и в выходные, но мозги успевает высушить... Нет, конечно, и радость доставляет...
— Погоди, подрастет, тогда и устроит тебе истинный Армагеддон.
— Вполне может быть...
Наступает вечер, солнце висит на краю неба. Земля теряет свои небогатые апрельские краски до следующего утра. Зато на рассвете солнце увидит их больше, этих красок, — с каждым часом они все ярче, сочнее, богаче. А пока, пока холодает, но холод уже не мертвый, не злой, а скорее освежающий землю после почти жаркого дня.
— Вот и зима кончилась, — лирически вздыхаю я. — Ничего не случилось... Когда–то зимой самое время у меня было рабочее — каждый день красил, рисунков делал штук по пять. А теперь как–то...
— И на хрена ж ты молчал?! — вскрик Бориса; в голосе обида, недоумение. — Цел–лый день пойлом травились, когда у тебя такой колобок! У тебя мозги есть, а?
Точно, у Дэна в руках баш плана граммов на пять. Этого на неделю хватит, чтоб нам троим в себя не возвращаться, точнее — из себя не выходить, не распыляться в окружающем хаосе... И Дэн только сейчас раскрылся — целый день в кармане таскал. А теперь сидит себе на пеньке кирпичном спокойненько и срезает с баша ножом коричнево–зеленую стружку.
— А где б мы стали курить? — отвечает. — На платформе, в электричке? Вот, самое достойное место.
— Нет, Дэнвер, ты глумишься просто, с утра глумишься, — уже миролюбивее ворчит Борис и совсем уже изменившимся тоном, жадной скороговоркой засыпает Дэна вопросами: — А где брал? Почем? Как торкает? Сколько здесь граммов?
Меня же укуриваться не тянет сейчас ни капли. Каждому кайфу, я считаю, свои условия хороши. Водка — для двухчасового буйного веселья, пиво — для неспешной беседы самое то. Экстази и кокс — где–нибудь на концерте нужен, где хочется с ума ненадолго сойти. Кислота и грибы — для глюков, чтоб пресную реальность разукрасить; герыч — единственное средство для глобального путешествия внутрь себя. А гашиш — чтобы работать... Было время, я его плотно потреблял, вот тогда и красил по–настоящему. Курнешь, воткнешься в темку, и пошел, и пошел. Голова с руками связана одной нервной горячей трассой, по этой трассе мысль мчится, не отвлекаясь на всякую шнягу. И через кисть — прямо на холст. Вот тогда и бывали удачи.
Но сейчас, сейчас мне хочется водки. Снять номер в гостинице, пойти в кабак и жахнуть там как следует. А потом — как–нибудь повеселиться.
Борис подсел к Дэну, наблюдает, как тот не спеша, с любовью забивает косяк.
— Эх, зря ты не сказал раньше, — досадует. — Я б купил поллитровку “Пепси”. Через бутылочку–то лучше курить. Торкает целенаправленней.
— Тебе и так не покажется мало, — хмыкает Дэн.
Косяк готов. Дэн проглаживает его пальцами, тщательно раскуривает. Сделал пару глубоких тяжек, передал Борису. Тот сосет шумно, чмокая, как печка с открытой настежь заслонкой. Наполнив грудь до отказа, закатывает блаженно глаза... Теперь моя очередь.
Гашиш начинает действовать. Голова становится легкой и чистой; каждая извилина мозга — на месте. Тело мягчеет, оно, кажется, вот–вот растечется по земле и в то же время может взлететь, как воздушный шар... Борис прилег на траву на склоне, положил руки под голову. Смотрит вдаль. Каждый в себе, в своих мыслях. Да и природа соответствует, подталкивает задуматься.
Тихо так, непривычно тихо. В Москве так и по ночам не бывает, там вечно гул, суета, завыванье. Уши привыкли к шуму, им сейчас его не хватает, и в них вместо шума звенит. Они в этой тишине напряжены сильнее, чем при грохоте; с готовностью хватают любой шорох...
— Красиво, да? — спрашивает Борис.
— Ничего пейзажик.
— А что там за речка?
— Море, — уверенно, с показной серьезностью объявляет Дэн. — Помнишь, Хрон про Можайское море гнал. Так вот оно.
Борис не засмеялся, а досадливо сморщился:
— Вот жизнь, бля... Проживешь и моря настоящего не увидишь. Сколько раз собирался съездить в Ялту или в Сочи куда–нибудь, когда возможность была, а теперь... Полтора года без отпуска. И работу не поменяешь, везде прописка нужна.
— А ты без прописки сейчас?
— Ну. Устраивался, была регистрация, но теперь давно уж просрочена. Вот ожидаю, вдруг проверка — сразу же выпрут. Знаю одну контору, регистрируют, только надо полторы штуки отдать, за полгода.
— Что делать, — вяло издевается Дэн, — домой поедешь.
— Хрен на рыло! В прошлом году побывал, смотался в свой Саратов на выходные. Мрак там... Два дня еле выдержал... Если б жил там постоянно — дело одно, а так... Я же до Суриковки в банке работал, кончил три курса финансовой академии, да вот крышу снесло — решил, что художник. Академию бросил, из банка уволился, все связи порвал. Куда там теперь? Все ниши заняты... Может, ребята пристроят куда, а может, и пошлют просто...
— Я тоже, — говорю, — думал, что без живописи жить не смогу. С десяти лет серьезно занимался, каждый день. В Москву приехал с таким багажом. Десять холстов приволок!..
— Помню, помню, — усмехается Борис. — Развесил в комнате в общаге, думал, все охренеют.
— Да и скажи, не хренели? — Мне становится слегка обидно от Борисовой усмешки. — Ходили, как в музей, поначалу. Потом уже я сам стал разочаровываться.
— А на меня вы тогда как смотрели! — подключается к воспоминаниям Дэн. — Как на левого среди гениев. А оказалось — все левые. Я просто с самого начала знал, что все это шняга, а вы только после диплома...
Борис перебивает:
— В живописи можно добиться чего–то серьезного, лишь когда в натуре одной ей живешь. Все остальное как фон чтобы, как придаточное. А если еще и жить хотеть по–человечески более–менее, то живопись сразу... — Борис отмахивается. — Выбирать надо: или искусство, или жизнь.
— Да вообще, — говорю, — почти все гении сифилисом болели. Доказано, что при запущенном сифилисе мозг начинает иначе работать. Масса примеров...
— Зато кончается это параличом и кретинизмом, — усмехается Дэн.
А Борис мечтательно вздыхает:
— Лучше сорок лет гением прожить, чем так шестьдесят... кое–как.
На дне склона начали горланить петухи один за другим.
— Кур спать сзывают, — говорю.
— Может, еще косячок? — Борис поворачивается к Дэну. — Только–только цепануло вроде и отпускает.
— Давайте сначала дела устроим с гостиницей, тогда и раскуримся уж как следует.
Я согласен с Дэном. Первым поднимаюсь.
— Вдруг, — говорю, — там номеров нет свободных. Придется думать.
— Да с чего их нет? — Борис тоже встает на ноги, но нехотя, с кислой миной. — Одни мы, как придурки, приперлись. Туристы.
— А что, скажи, здесь плохо?
Снова начинаются препирательства между Борисом и Дэном.
Гостиница, конечно, убогая. На желающих в ней пожить смотрят, как на инопланетян. Да и кто здесь, действительно, что забыл, в этом беспонтовом городишке...
С большими проволочками нас оформили на сутки и запустили в трехместный номер.
— Ну ничего, — оглядывая его, оценил Борис, — почти как в общаге. Клопов, надеюсь, нет.
Я хмыкнул:
— Какая же гостиница в русской провинции без клопов...
Пожилая, унылая горничная принесла белье. Сунула все три комплекта в руки Дэна.
— За семьдесят рублей можно бы и застелить, — пробурчал тот.
Горничная стала еще унылей, ответила кое–как:
— Сейчас ключ принесу. — Вышла.
— Это тебе, Синь, не “Измайлово”, — объяснил Борис, понюхал простынь. — Пять лет в шкафу лежало — плесенью отдает.
Помялись в номере, не зная, что делать. Наполнили графин водой, выпили по стакану. И как только горничная выдала нам ключи, отправились совершать то, зачем забрались в этот Можайск.
— Кур–раж–мураж! — провозгласил Борис, завидев на противоположной стороне площади бар “Бородино”. — О, как долго я ждал!
Уже почти стемнело. По тротуарам и прямо по проезжей части не спеша шли люди. Видимо, с наступлением вечера и здесь принято отдыхать.
— Сейчас выпьем по паре стопок, и надо мутить овец, — планирует Дэн, закуривая свой “Пэлл Мэлл”.
— А может, лучше по гашу? — Борис вдруг приостанавливается и задерживает Дэна. — Что такое водка, когда гаш есть. И бабы на него лучше клюют...
— На овец гаш изводить?! Сдурел, идиот?
Мне не очень–то в кайф идея Бориса — я уже твердо настроен как следует долбануть. Говорю торопливо и твердо:
— Нет, только водку! Какое веселье с гаша? Воткнется каждый в себя и будет сидеть грузиться. Давайте нажремся, повеселимся!
— Видишь, Мускат, — Дэн пожимает плечами, — Хрон против... Да и надо было тогда уж в номере закумарить. Где здесь–то?..
Борис прямо извивается — понятно, курнуть ему с каждой минутой хочется все сильней и сильней. Чуть ли не визжит:
— Да Хрон и есть Хрон, ему лишь бы залиться! Сейчас купим бутылочку колы, пойдем на то место, где склон, высосем по две точки — и самый ништяк! — И тормошит, наседает на Дэна: — Дав–вай!..
— Я укуриваться однозначно сегодня не буду, — заявляю, видя, что Дэн колеблется. — Завтра с утра — другое дело.
Спорим яростно. В основном я с Борисом. Дэн же помалкивает, потягивая “Пэлл Мэлл”. Наконец устает слушать нас:
— Короче, так: заваливаем в “Бородино”, пьем по сто пятьдесят, ужинаем как следует и снимаем овец. А там разберемся, пить дальше или курить.
— Ну, я же так не могу, — морщится Борис. — Если уж глотну водки, меня понесет.
— И хорошо, и хорошо! — я радуюсь. — А утром гашем похмельнешься как раз.
Чтоб не мелочиться, Дэн с ходу заказывает пузырь “Праздничной” за шестьдесят рублей, каждому по салатику. Выпив по первой, изучаем меню.
— Гля, даже бифштексы у них есть! Попробуем?
— Жесткие стопроцентно. Последние зубы от них потеряешь...
Беру себе тефтели с картофельным пюре, Дэн — бифштекс и рис, а Борис пельмени с кетчупом и вдобавок бутылку кока–колы.
— Вам разлить в бокалы? — осведомляется бармен тихим, но внятным голосом.
— Нет, нет, мы сами! — Борис хватает бутылку, и я вижу, что ему не терпится опустошить ее, прожечь в боковине отверстие и, напустив внутрь гашишного дыма, засосать в себя.
— Ну ты наркот, Мускатыш! — говорю.
— Угу, наркот... Уже забыл, когда и укуривался. Кокс с герой легче курить, чем гашиш. А как без него? Вся мудрость Востока, да и Запада последние два века была порождена именно гашем...
В баре полутемно, столики пусты, кроме одного, где бесшумно наслаждается каким–то вином и друг другом влюбленная парочка.
Под потолком висит телевизор, крутят клип старого, заигранного хита группы “Кренберис”.
— Вот правильная песня, — говорит Борис.
— О чем?
— О зомби. Что человек к двадцати пяти превращается в полного зомби. По юности трепыхаешься, а потом... — И Борис подпевает коротко стриженной, страшноватой девушке на экране: — Им ё хэд, им ё хэд, зомби, зомби...
По тротуару вышагивают две неплохие вроде бы девушки. Фигуры, по крайней мере — что надо.
— Подгребаем?
— Их две всего...
— А сколько надо? Хрон и сам с собой покуражит. Купим ему водяры, пускай в холле заливается.
— Слушай, Мускатина!.. — Борис меня всерьез бесить начинает.
— Ладно, прибавляем газу. — На ходу Дэн оправляется, как петух, намереваясь курицу потоптать.
Девушки идут медленно. Мы без особого труда их нагнали.
— Добрый вечер! — улыбается Дэн, заглядывая им в лица.
Я тоже успеваю оценить. Одна, слева, чернявая, ничего, мягко говоря. Я не против... Правда, выше меня на полголовы, но это даже к лучшему — женщину такого роста мне поиметь еще не доводилось.
— Отдохнуть не хотите, девчата? — Дэн завязывает разговор.
— Мы и так отдыхаем.
— Ну, поинтересней. В баре вон посидеть, выпить винишка хорошего...
— Соглашайтесь, чего вы! — вставляет Борис. — Гарантируем ослепительную ночь!
— Мы как–нибудь так, — говорит та, что справа, светловолосая и страшненькая; лучше бы ее вообще не было.
— Вместе–то интересней, — Дэн подмигивает симпатичной. — А?
Которая справа — морщится:
— Отвалите, парни. У нас тут везде знакомые, так что лучше...
— Ну, мы ж по–хорошему.
— Мы тоже...
Останавливаемся, овцы неспеша удаляются. На меня вдруг накатывает жуткая злоба.
— Лесбиянки, блин! Твари, — говорю им вслед громко.
— Э, — пихает меня Дэн, — кончай. Сейчас в натуре приведут своих гопников...
— А что, я подраться не против.
Борис пугается:
— Иди ты на хрен! Мне рожа для работы нужна... — И видя, что никакие гопники к нам не бегут, снова принимает отвязный вид: — Ну, где оглушительный праздник? Где афинские ночи?!
— Надо так, — вспоминаю. — Я когда в армейке в увал ходил, в Петрозаводске, так там ленинградцы телок снимали запросто: покажут штамп в военнике, что они из Питера, что, мол, иметь будут в виду насчет жениться, если понравится...
— И как, получалось?
— Еще бы! Каждая третья клевала!
Ну, это уж я сочиняю. Видел, что показывали запись о прописке, но велись ли телки на это дело — не знаю.
— Во, у Синьки как раз подходит, — смеется радостно Борис, — регистрация постоянная, холостой. Давай, Синь, начинай.
— Отвали... Лучше в “Трактиръ” зайдем. Пора еще накатить.
С девчонками так и не выгорело. Не соглашались даже посидеть с нами за столиком, даже на разговор не отвечали... Дэн, потеряв терпение, предложил одной бумажку в двадцать долларов — она убежала без оглядки.
— Надо было все–таки в Москве оставаться, — признается Дэн. — У меня у дружка мастерская есть, обставлена почти как хата. Он там живет почти постоянно...
— Забухали б, — вздыхаю, — со всеми удобствами!
— И забухали, и шлюху бы сняли, к нему привезли. У меня полтос баксов есть, Мускат бы дал кое–что.
— На это ясно дал бы, — уверенно подтверждает Борис. — Вот, не слушали меня, а могли б такую ночь провести! — И он начинает мечтать: — Возле магазина “Людмила” такие экземпляры есть, просто супер! Я на днях снимал. Одна мне вообще понравилась, дорогая только — семьдесят грин, и ни цента меньше. Я в машине сижу, все башли собрал из карманов. Не хватает какой–то сотни нашими. Думал, у водилы занять...
— Он бы тебе занял, ха–ха!
Борис не слышит подкола, с грустью продолжает:
— Пришлось другую взять, попроще, за штуку триста. Но... но когда с этой перся, о той думал все время. И сейчас думаю...
— Попал, Мускат! — Дэн с силой хлопает его по спине. — Женись на путане. Это в стиле русского интеллигента!
Меня интересуют другие вопросы:
— И ты что, в свой Реутов ее отвез? — спрашиваю. — На тачке?
— Ну, а куда еще? У меня в Москве кроме вас особых знакомых нет. Тем более — с подходящей хатой.
— У меня тоже, — говорю.
А Дэн издевается:
— Ой, какие бедные, сиротки!.. — Но видно, и он не слишком друзьями облеплен.
Еще с полчаса прошлондались в районе площади, тусанули на каком–то подобии бульвара, где не обнаружили почему–то ни одной скамейки. Пытались снова подкатить к нескольким девушкам, но все тщетно. Никто не соглашался, овцы шарахались от нас, как от заразных.
Когда в ноль часов бары закрылись, решили вернуться в гостиницу. Тем более, и на ногах уже мы держались нетвердо.
— Да–а, — сокрушался Борис, — куражну–ули. Полгода мечтал о таком праздничке.
— Вот мы и дома. — Дэн выставил на стол купленные в магазине “24 часа” бутылку водки, батон и упаковку нарезки.
Через силу выпили по пятьдесят граммов. Водка уже не лезла, опускалась в желудок холодным камнем, не принося ни радости, ни отруба.
Разговаривать тоже не хотелось. О чем?..
Я стал кое–как застилать свое лежбище. Борис валялся поверх покрывала, смотрел в потолок, постукивая себя по лбу пустой кока–кольной поллитровкой.
— Ну что, — глухо произнес Дэн, — если с телками не получилось, придется идти другим путем.
— Каким? — заинтересовался Борис.
— Да каким... Придется Хроныша оприходовать. Извини, Хрон, другого выхода нет.
— Кстати, это идея! — Борис приподнялся, подмигнул мне. — Ты человек женатый, вряд ли болеешь. Так что давай подготовь постель и раздевайся. Поиграем в Рембо и Верлена. Устроим полное затмение!
Они, ясно, стебаются, и я поддерживаю:
— Без контрацепции я не согласен. Ты, Мускат, лазишь хрен знает где.
— Насчет этого не беспокойся. — Дэн вынимает из кармана цветастый пакетик. — Презервативы резиновые, розовые, ароматизированные.
— Как будем его? — деловито спрашивает Борис словами из анекдота. — Устно или задним числом?
— Дурак, что ли, устно! Видел его зубы? — гниль одна, еще член исцарапаешь, да и зараза. Давай в кишку.
Борис встает с кровати, снимает куртку.
— Е–ех–х! Хронитура, скидай манатки! — Потягивается. — Сейчас будет Содом и Гоморра.
— Пидоры гнойные, — говорю; что–то мне стало не до шуток.
— Пидоры не те — кто, а те — кого...
Мускат и Синь приближаются, рожи решительные. Синь уже вскрыл один презик, показывает мне розовенький кружочек, сладко приговаривает:
— Тю–тю–тю, мой цыпленок, моя овечка...
И тут я пугаюсь по–настоящему. Не общался ведь с ними несколько месяцев, черт знает, что произошло за это время. Может, действительно педами стали. Это немудрено сейчас...
— Ладно, кончайте, — прошу, — я спать хочу.
— Когда мы кончим — зависит от твоей работы.
— Надо выпить, — вижу на столе бутылку. — Для вдохновения.
Проскакиваю мимо уродов, хватаю бутылку.
— Ну, наливай, — как–то двусмысленно говорит Борис, снова подкрадываясь ко мне.
— Слушайте, не подходите, свиньи! По дыне дам. — Держу батл, словно дубинку. — Эта игра меня не прикалывает.
— А нас прикалывает. Давай, Хрон, не артачься. Только время тянешь...
Они оба выше меня, здоровее. Завалят спокойно. А что делать?.. Неужели опидарасились? Да ничего удивительного...
— Поставь пузырь и ляг на кровать, — гипнотизерским тоном бормочет Дэн. — Все будет как по маслу. Мы тебя не обидим...
Нет, нет, не поддамся! Что это вообще за дела?! Сейчас они сами лягут, уроды!
Хлопаю бутылкой о край стола. Она взрывается, как граната, брызгая стеклом и водкой. В моей руке остается лишь горлышко.
— Назад! — рычу. — Назад, подонки!
Дэн отскакивает, рожа у него стала серьезной.
— Э, хорош, мы пошутили...
Но теперь у меня одно желание — всадить розочку в кого–нибудь из них. Уже предчувствую, как будет рваться их одежонка, захрустит кожа, как острые лезвия войдут в мясо. Такой азарт появился.
Гоняюсь за ними по маленькой комнате. Дэн с Борисом скачут через кровати, вокруг стола, бросают в меня стульями, постельным бельем... Приторно и сладковато пахнет свежей, невыдохшейся водкой. Скоро запахнет и теплой кровью.
— Ну ладно, слышь, завязывай! — кричит Дэн, перескакивая с одной кровати на другую; вот–вот он споткнется, упадет и получит в шею пару прицельных ударов. Тогда я, может быть, завяжу.
Борис заперся в туалете. Хитрит, сволочь. Ну ничего, разберусь с Синью, настанет и его черед.
— Я тебя поил, свинота, кормил, а ты... — Голос у Дэна испуганный и обиженный.
В дверь начинают стучать. Потом откровенно колотят. Женский голос из–за нее:
— Откройте! Откройте сейчас же! Что там происходит?!
— Своим ключом открывайте! — кричит ей Дэн. — У нас тут приятелю плохо! Припадок!
— Припадок? — Я едва не цепляю его розочкой по руке; Дэн отпрыгивает, как животное, и тут же мне в левое ухо попадает кулак.
Удар сильный, рассчитанный, чтоб сбить с ног. И я падаю. Кажется, ударяюсь о ножку опрокинутого стола.
— Что же это такое?! — Горничная схватилась за голову, обводит круглыми глазами комнату. — Что вы здесь устроили?!
— Вот у него припадок... эпилепсия, — восстанавливая дыхание, отвечает Дэн.
Я вяло поднимаюсь с пола, сажусь на кровать. Тру левую сторону лица.
— Они пытались меня изнасиловать, — признаюсь чистосердечно. — Пришлось защищаться.
Дэн начинает наводить порядок. Борис крадучись возвращается из туалета. Горничная тем временем приходит в себя и решительно заявляет:
— Вот что, освобождайте номер. Быстренько!
— Как это?
— Так! Вести себя надо по–человечески. Ишь, устроили! Давайте живее. — Она собирает потоптанные, измятые наволочки, простыни.
— Куда мы в час ночи? До утра хотя бы...
— Мне что, за охраной идти? Так я пойду.
И она рысью помчалась куда–то; за охраной, куда ж еще...
— Ну ты, Хрон, и дура–ак, — вздыхает Дэн, берясь за сумку.
— Вы первые начали.
— Да пошел ты!..
В городе пусто и тихо, как будто все вымерли. Ни людей, ни машин. Лишь магазин “24 часа” приветливо светится, он похож на маяк среди бескрайнего черного океана.
Воздух холодный, в нем ни следа от дневной жары. Зима снова хозяйничает на земле, бродит по улицам, щупает деревья, камни домов и нас, одушевленных...
— Вот впоролись так впоролись! — бубнит Дэн. — Прикончить тебя мало, ублюдок.
— Вас мало прикончить. Я защищался.
— По идее, она не имела права выгонять, — рассуждает Борис, — ведь за номер мы заплатили. Сутки — он наша собственность. Потом бы могла штраф предъявить, если мы что–то испортили.
Дэн зло ухмыляется:
— Вернись и скажи это ей.
— Теперь поздняк, надо сразу было...
— Ну и не хрен, значит, об этом базарить.
Дошли до вокзала. Все закрыто. На фанере, рядом с кассой, нашли листок с расписанием. Освещая его зажигалками, изучили.
— Ближайшая электричка в пять двадцать. И что прикажете делать четыре часа? Застывать?
Сели на скамейку, закурили. Долго молчали. Время от времени поглядывали на часы, но стрелки, кажется, не двигаются. А холод знает свое дело — потихоньку вползает в нас, сжимает своими беспощадными лапами. Одеты мы довольно легко, не предполагали, что ночевать придется под открытым небом... Еще и похмелье... Плюс к этому — ухо у меня ноет, а если двигать челюстью, в нем что–то щелкает.
— Сильно ты мне впечатал, — говорю Дэну. — Кажется, ухо повредил.
— Надо было вообще добить. Скажи тетке спасибо, она дверь открыла как раз. Так бы — прикончил сволоту.
— Может, шмальнем? — подает голос Борис. — Теплее станет. Кочевники гашем только и спасались. А? Я вот и бутылочку сохранил.
— Как мы здесь, в темноте, будем через бутылку? — Дэн вдруг начинает почти что орать. — Условия надо иметь!.. Достали вы меня, два кретина!..
— Да я сделаю, — успокаивает Борис. — Дай мне кропалик.
— О–ох, затрахал... — Дэн вынимает гашиш, ножичек. Борис, светя ему “Зиппой”, подсказывает, что и как:
— Отрежь такой, чтоб удобно на сигарету лег, плоский. Гаш мягкий у тебя?.. Давай я сам, ты его весь искрошишь в пыль...
— Отста–ань, — рычит Дэн. — Вот, хватит с тебя.
Борис долго разглядывает кусочки.
— Сойдет, — говорит наконец, — сэнкью.
Он возится с бутылочкой, прожигая в боковине, рядом с дном, отверстие. Во время этого теряет и находит свои “точки”. Потом устанавливает “точку” на раскуренной сигарете, сует ее в отверстие — бутылочка энергично наполняется гашишным дымом.
— Короче говоря, Хрон, ты мне должен стольник, — заявил Дэн, как с дуба рухнул.
— С чего это?
— За гостиницу семьдесят, за остальное...
Я изумлен, ясное дело, обижен.
— Мы же договаривались, — напоминаю, — что ты за меня башляешь. У меня бабок нет.
— Отдашь как появятся.
— Ну ты даешь, Синь! Не ожидал от тебя...
— Не называй меня Синью! Я давно вышел из этого возраста. Вообще надо завязывать со всем этим.
— Хм, — хмыкаю, — с чем?
— Со всей этой хренью. Пригласил отдохнуть, как людей, побывать в древнем городе, ознакомиться... А устроили дестрой настоящий. Скоты.
— Это ты в основном и устроил, в гостинице. Пидора стал изображать.
— Потому что надоело все...
А Борису наш разговор по барабану. Он втянул из бутылочки дым, закатил шары и ушел в себя.
С обвинений в мой адрес Дэн переключился на проблемы глобальные:
— Вообще все дерьмо одно. Что бы ни начинал делать, оказывается дерьмом. До простейшего. Хочу выпить кагора, а кругом портвуха одна; девочка симпатичная где–нибудь в компашке встретится, понравится, так обязательно с чуваком... Бывает, проснусь утром, и такое чувство: надо новую жизнь начать. Какая–то легкость такая, вчерашний пакостный день далеко–далеко где–то там. Встаю, даже, бывает, зарядку сделаю, кофеек заварю... А потом начинается, блин... И вечером снова убитый в хлам, снова день, как и вчерашний. Эх, сука, уехать бы куда–нибудь. В Питер уехать, снять комнату на год, найти работку, чтобы на хлеб было, и — пожить.
— Размаслался, — протяжно, с усмешкой произносит Борис. — Кто б так не хотел? Вот нормальные люди для чего путешествуют? Они одиннадцать месяцев утопали в трясине жизни, этой ежедневности, а уж месяц — отмываются, счищают тину. Если больше года на одном месте жить — конец. Ведь все по схеме идет. Как конвейер. Утро, день работы, тупой вечер. Два дня выходных, чтобы восстановиться для новой недели. И снова — конвейер. Это ведь не нормальная жизнь. Тем более для нас, людей творческих.
— Для творческих? — Я готов расхохотаться. — Ты хоть одну почеркушку сделал за последние пару лет? Наверно, и карандаша дома нет.
— Как это — нет? Все на мази! — Борис оживает, начинает ерзать на скамейке. — В любой момент готов ворваться в бессмертие!
— Одно дело готов, а другое...
— Я жду вдохновенья! М–м, трудно, конечно, в таких условиях, но не безнадежно.
— “Явление Христа народу” готовишься красить? — подкалывает Дэн.
— Это детство, говорил уже, — морщится Борис. — Я отказался от этого замысла. Нет, сегодня нужно нечто такое... — Он с полминуты молчит. — А никто не знает, что нужно сегодня, чтобы бессмертное получилось. Все искусство в тупике. И живопись, и литература, театр, музыка. Ракушки, так сказать, есть, а жемчужин внутри нет... Родиться б лет на двадцать раньше, я б влегкую бессмертным стал. Тогда хорошо было — тоталитарная идеология, андеграунд, диссиденты. За бессмертие можно и отсидеть пяток лет, а уж если бы выслали — полный ништяк... Мда–а, а сейчас... сейчас одни непонятки, бесцветный период.
— К народу надо возвращаться, — появляется у меня идея. — Красить снова что–нибудь вроде как у Максимова, у Перова...
— Во, во, это по твоей части, Хрон. Быдляцкие сюжеты классическими мазками. “Быдл Быдлов идет на завод”, “Быдл Быдлов пьет в чебуречной”, “Быдл Быдлов лежит под забором”. Приступай! — Борис хохочет, но быстро успокаивается и снова переходит на серьезный тон: — Нет, сейчас нужен хитрый синтез реального и виртуального, новые технологии, соединение живописи, и музыки, и литературы, и всего прочего.
— Ну, это известно двести лет уже, если не тысячу, — отмахивается Дэн.
— Известно–то известно, но никому реализовать гениально не удавалось... Давайте косячок раскурим?
— Можно, — неожиданно легко соглашается Дэн.
Давно так не мучился, как в эти четыре часа ожидания электрички. С тех пор, наверно, как служил в армии. Там приходилось в любую погоду бродить, тоже как раз по четыре часа, в качестве часового меж двух рядов колючки, охраняя ангары с крупой.
И давным–давно я не видел рассвета. А теперь вот торчу на холодной, пустынной платформе, смотрю на небо, туда, где среди черноты сначала густо посинело, потом, прямо на глазах, стало зеленеть. И такая багровая кайма... И кажется при этом, что тьма повсюду, кроме востока, только усиливается, что ночь, которую рассвет гонит с одного края неба, всей своей тяжестью наваливается на другой...
Но с каждой минутой утро ближе, ближе, все чище, прозрачней небо. Солнца еще не видно, лучи прожигают тьму высоко над землей. Лучи, они как раскаленные иглы, как ручейки вулканической лавы среди остывшего пепла. И платформа — темно–серая, заиндевевшая, безлюдная, лишь двое недвижимых бродяг скрючились на скамейке...
Взять бы кисточку, начать копаться в ящике с красками, искать подходящие цвета... Но сколько уже рассветов понакрашено, запечатлено художниками всех времен и народов. Нужен ли еще один?..
И я отвернулся, бросил окурок “Союз–Аполлона” на шпалы, сел рядом с похрапывающим Борисом.
После стольких часов на улице кажется, что в электричке теплее и уютнее всего на свете. И деревянное сиденье удобней любого кресла.
Но здесь–то и начал пробивать жуткий озноб.
— Вот и заболел, — стуча зубами, кутаясь в куртку, говорит Борис. — Спасибо, Синь, за прекрасный вояж!
— Ты вот этого клоуна благодари, — Дэн тычет в меня пальцем.
— Убери руки, пед! — Я готов дать ему в рожу.
Борис нашел под сиденьем журнальчик “Вот так!”, листает его, что–то читает. Потом спрашивает:
— Есть ручка? Тут кроссворды, если отгадаешь ключевое слово, можно сотку заработать.
Ни у меня, ни у Дэна ручки нет... Раньше я всюду таскал с собой блокнот и карандаш, при любой возможности делал зарисовки. Таких блокнотов использованных у меня было штук тридцать; часть пришлось выкинуть во время переездов с квартиры на квартиру, да и казалось, что шняга там одна. Иногда становилось жалко, но ясно: таскать по жизни все, что накапливается, невозможно.
— Гляньте, какая соска, — показывает нам Борис “девушку номера”. — Вика, двадцать лет, метр семьдесят пять, вес — пятьдесят два, параметры 89-61-91. Ничего? Знает четыре иностранных языка.
Дэн лениво отвечает:
— Про них про всех так пишут. А по жизни — уродка и тупь несусветная. Рожу подкрасят, сфотают с голыми титьками, десять грин в зубы — гут бай, мразевка. Еще и фотограф между делом оттарабанит...
— Да ну, брось, — не согласился Борис. — Тебя послушать, так одни бляди везде. — Он с любовью смотрит в журнал. — Классная девочка. Вика. Предложили, она снялась. Может, написать в редакцию? Я б с ней познакомился... Забыл уже, когда с девушками общался.
— А проститутки от “Людмилы”? — хмыкнул я.
Борис скривил морду:
— Да гнал я все... во–первых, дорого, а во–вторых, куда я их повезу и на чем...
Электричка несется почти без остановок, на полной скорости. Пустой вагон болтает из стороны в сторону, — да ну и пусть летит к чертям под откос... Сидя дремать не получается, я перебрался на соседнюю лавку, лег, натянул на голову воротник. Может, на часок удастся отключиться.
— ...Отстань ты от меня! Бля, достал, свинота! — Голос Дэна хриплый и злой.
— Я же заплачу. Сколько? Семьдесят? Девяносто? Можно и не полный грамм. А? Хоть на пару косяков... Ну, Денис, жалко, что ли? — почти скулит Борис. — Можно и так сделать: как только я куплю где–нибудь, сразу тебе верну этот грамм. А, Дениска?..
— Н–нет!
Борис обиженно ноет:
— Раздразнил только... Зачем взял такой колобок? Взял бы грамм, чтоб весь его выкурить — и все. А то — пять граммов!..
— Слушай, закрой рот! Как вы меня достали... — И без перехода, тем же тоном Дэн признается: — Не мой это баш, кренделю одному надо отдать. Дали вот вчера утром, чтоб я передал... И так уже сколько скурили, теперь объясняй...
— Ну, все понятно, какие вопросы. — В голосе Бориса появляется нотка презрения. — Не твой, так не твой. В пушеры, значит, подался...
— Значит — так.
Мне больше не дремлется. Сажусь на лавке, потягиваюсь.
— Долго еще? — смотрю в окно.
— Долго. Кубинку только проехали. Спи, Хронитура.
— А ты — Мускат вонючий. — Смазливая, но будто вечно неумытая рожа Бориса кажется мне сейчас особенно гадостной. — Что, обломался с гашем, уродец?
— Пошел в жопу, алкан! Я твоей жене–то сегодня вечерком позвоню. — Борис в долгу не остается. — В командировке он был. Ха–ха! Я ей все расскажу, еще и прибавлю кой–чего. Как ты — ха–ха! — к шлюхе, например, привокзальной клеился, уламывал пойти в кусты. А мы тебя с Синью еле увели. Синь меня поддержит. Да, Дэнвер? — Тот не отвечает. Борису надоедает меня злить, он зевает и начинает говорить о другом: — Что б такое придумать глобальное?.. Не очень–то веселая получается штука — жизнь.
— Бабло есть — веселая, — говорит Дэн.
— Да нет, все равно не хватает чего–то. Ну, пожрешь вкусного, выпьешь хорошей водки, в клуб сходишь, коксом закинешься. Но это все временно, мизер какой–то... Должно же быть что–то такое... — И Борис ударился в философию. — Некоторые и живут вроде полунищими, а им хорошо, легко так. Внутренне легко. Значит, у них там есть что–то твердое, они нашли... Вот у меня соседка по подъезду, такая коровенка лет двадцати. Некрасивая, толстая, и родители у нее работяги простые. Никакого у нее вроде сладкого будущего, а она все улыбается, ходит так пританцовывая, цветет прямо... как цветок на помойке. Я как увижу ее улыбку, походку эту, и такая у меня к ней ненависть сразу, и что–то даже вроде зависти. Ух ты, думаю, тварь, лыбишься!.. И здоровается не просто “Здравствуйте”, а обязательно: “Доброе утро!”, “Добрый вечер!”. Какой он добрый, кретинка?!
Попрощались у входа в метро равнодушно, словно малознакомые люди. Дэн сел в троллейбус, Борис направился на кольцевую линию, а я на радиальную... Хорошо, что Дэн не напомнил о стольнике, который якобы я ему должен, — наверно, остыл. Да и в чем я виноват? — они первые начали беспредельничать...
Что–то не по себе. Заболеть еще не хватало. Сашку заражу, он вовсе неуправляемым сделается, да и на работе напряги — придется после выздоровления обходить раза в два больше точек, чем в обычные дни. Штук по двадцать.
В метро тепло, просторно, привычно. Пассажиров, как и всегда в воскресное утро, немного. Передо мной сидит молодая женщина с закрытыми глазами, и лицо у нее такое напряженное, сморщенное до глубоких борозд, что кажется — она не дремлет, пытаясь схватить несколько минут вдобавок к ночному сну, а видит под опущенными веками страшные, поганейшие сцены. Сейчас вскочет, распахнет глазищи, истошно заорет... Нет, не вскакивает, терпеливо и напряженно всматривается в свои отвратительные картинки.
Перевожу взгляд на стену вагона, таращусь в рекламную наклейку. На ней — счастливая семейка, шесть человек разного возраста. Все растянули губы в неестественной широкой улыбке, обнажив белоснежные зубы. Старикан, старуха, муж, жена, их сынишка, дочурка. Вот что делает зубная паста “Аквафреш”; вот какую радость она дарит людям... Может, тоже перейти на “Аквафреш”? Почувствовать дыхание счастья?..
Поезд выскочил из–под земли на воздух, под яркое солнце. День снова обещает быть теплым и ясным. Снова будет тянуть вдаль, тормошить, мучить. Сводить с ума. Лучше бы сегодня дождь. Дождь, хмарь и ветер. Чтоб никуда не хотелось, кроме теплой постели. Чтоб не было свежего, высокого неба, зовущего подняться и полететь.
На набережной Москвы–реки — три огромных бело–голубых дома. Люди называют их “кораблями”, и действительно — они похожи на океанские лайнеры с сотнями удобных кают. Лайнеры повидали моря, океаны и встали в порту на кратковременный отдых. В первое время, когда видел их, в груди начинало приятно посасывать, хотелось представить, кто в них живет, было трудно оторвать от них взгляд. Я любовался “кораблями”. А потом, потом — надоело, даже стал злиться: сколько ни смотрю, они всё на месте, всё одни и те же, и люди в них не романтические пассажиры, а обычные, вроде меня, сухопутного, каждодневного.
Жена искренне удивлена, что я приехал так рано.
— А мы тебя к вечеру ждали, дорогой, хотели тортик испечь.
— Извини, так получилось... — отвечаю и, как часто бывает, чувствую какую–то смутную, но острую досаду, когда оказываюсь дома.
— Да наоборот, я очень рада! — Жена обнимает меня. — Ведь сегодня мы целый день будем вместе.
— Угу...
— Ты выпивал? — почуяла вонь перегара.
— Так, немного... Вчера намотались, немного приняли, чтоб расслабиться.
— Нет, я ничего. Очень голоден?
— Поел бы. А Саня спит?
— Спит. — И жена начинает жаловаться: — Полночи проплакал, даже не знаю... Сейчас опять грипп, говорят, разгулялся. Такая погода и грипп...
Сижу в углу кухоньки, сунув ноги под крошечный столик. Жена взбивает яйца для омлета.
— Дорогой, ты не будешь сердиться? — спрашивает шутливым тоном, но и со скрытой боязнью.
— Смотря на что.
— Понимаешь, нам кто–то котенка подбросил. У двери оставили... И я вот решила взять.
Досада тут же сменилась раздражением:
— Места слишком много?.. Нам не протолкнуться, еще и он будет ползать. Нет, чудесно просто, тыщу лет мечтал!..
— Сане же полезно общение с животными. Будут играть. Приучить к туалету беру на себя.
— Делайте, что хотите. — Спорить нет сил.
Потом завтракаем. Я ем без особого аппетита, предвкушаю, как сейчас завалюсь в кровать. Молчу. А жену тянет поговорить:
— Сильно устал, дорогой?
— Да так, спать хочу... И, пожалуйста, не надо меня дорогим называть, — будто мы живем уже тридцать лет, престарелые супруги какие–то...
Она пожимает плечами:
— Ладно, не буду... Ты ложись, а мы с Сашей сходим погулять. Как там погодка?
— Тепло вроде бы будет, — отвечаю. — А ты за питанием не ходила еще?
— Только проснулась перед тобой.
Смотрю на часы. Двадцать минут девятого. Молочная кухня, где выдают для ребенка бесплатно молоко, кефир и творожок, как раз открыта.
— Сейчас пойду, — говорит жена.
— Да ладно, я сам.
— Ты ложись, отдохни, тебе же завтра опять на работу.
— Перестань! — отмахиваюсь. — Схожу, а потом лягу спать. Все равно сейчас не усну — вы собираться будете, Саня разноется...
Не виделись всего сутки, но за это время в лице, в фигуре жены появилось что–то новое, что–то не то. Или исчезло... Может быть, это случилось уже давно, только я не замечал — примелькалось... Мы вместе больше двух лет, до этого с год дружили, как принято называть подобный период... Познакомились в Щуке, — я там подрабатывал, малевал декорации для уличных праздников. Иногда заходил посмотреть спектакли. В роли сексуальной дикарки из “Багрового острова” ее впервые увидел, через несколько дней — несчастной Машей в “Чайке”. А потом в жизни, в вестибюле училища. Влюбился, наверное, стал ухаживать...
Девушка она симпатичная, даже скорей не просто симпатичная, а очаровательная какой–то настоящей женственностью и свежестью. Но вот сейчас, сейчас вдруг заметил, что что–то исчезло в ней... Сижу, смотрю на нее, пытаюсь понять... Нет, она сама давно заметила, давно почувствовала тревогу. Она все чаще жалуется на однообразие, просит отпустить ее на спектакль, спрашивает, можно ли пригласить ее приятелей, тех, кто реализовал себя, кто работает пусть не в первоклассном, но все же театре, у кого есть спектакли по вечерам, а днем — трудные и интересные репетиции, кто ждет, приближаясь постепенно, словно к рождению ребенка, к премьере... А она вот родила ребенка реального... Мне хочется пожалеть ее, подбодрить, но я вспоминаю о себе, — мое положение немногим лучше...
Она одевает для прогулки Саню. Тот капризничает и вертится, срывает с себя шапочку.
— Сынок, ты разве не хочешь гулять? Тебя ребята ждут. Павлик, Андрюша. Будешь с ними играть, бегать будешь.
Я лежу поверх одеяла, жду, когда они уйдут. Поглядываю в окно, там беснуется огромное солнце.
— Ты его не закутывай особенно, — говорю, — на улице жара почти.
— Сейчас самое опасное время — вроде жарко, а ветерок такой коварный...
— Как знаешь.
Зеваю и отворачиваюсь к стене. Хочется спросить у жены, как бы сделать житуху повеселей, чтоб в душе было легко и просторно.
Иногда кажется, что достаточно просто встряхнуться, подумать о какой–нибудь приятной мелочи, и все пойдет хорошо, на все хватит сил и времени, сердцу будет тепло. Ведь кто–то же так живет, их называют счастливыми людьми, но как таким стать...
У нас был в институте один паренек, на два курса старше меня. Приехал из–под Мурманска, все рисовал тундру и суровое море. Здесь, в Москве, жил в подвале в районе Чистых прудов, работал дворником. Знакомые про него говорили: не от мира сего. С уважением говорили. Он и был таким — одет в нелепую одежонку, что–то вечно бормочет, руки и рожа в краске; экзамены ему ставили почти автоматом, лишь бы сказал пару слов по теме... Он мог не есть целыми днями, не спать сутками; пил фантастически много, отрубался на полчаса и, очнувшись трезвым, продолжал начатую картинку. Нельзя сказать, что вещи у него получались хорошие, так, в общем–то — ничего сверхъестественного. Но он весь был в своей живописи, и его, кажется, мало трогало, нравится людям или нет. Послушает чей–нибудь критический отзыв, пожует губами и красит дальше... И интересно, что девушки его любили, жалели, носили еду, пытались ночевать в его грязном подвале, а он их выгонял. Дурачок... Надо бы съездить, посмотреть, там ли он еще, что с ним стало. Но скорей всего вытурили из Москвы или сам уехал обратно в тундру.
— Са–аша, ну что это такое?! Ведь держала же на горшке, не сходил, а только одела... О–ох! — Жена снимает с сыночка штаны. — Проситься надо: пи–пи, мама. Понимаешь?
Саня тянется к паркету, желая размазать лужу. Кряхтит.
— Нельзя, сейчас сама вытру тряпочкой. Не лезь, тебе говорю!..
Я сползаю с кровати, иду за тряпкой. По пути ногой отбрасываю к стене маленького, но уже наглого и независимого, как вся их порода, бело–черного кошака. Тот мявкает... Вот она, блин, счастливая жизнь, сплошняком состоящая из приятных мелочей...
Зачем–то увязался с женой и Саней на улицу. Остаться одному стало вдруг страшно. Даже, показалось, увидел в углах цепкие сети тоски, готовые опутать и задушить.
Жена обрадовалась, но поначалу отговаривала, хотела, чтоб выспался.
— Ночью высплюсь, — буркнул я, натягивая джинсы. — Воскресенье все–таки, погуляем...
Теперь вот качу коляску в сторону Коломенского парка. Саня разглядывает мир, почти свесившись с коляски, но ведет себя смирно. Знает, что сейчас вырываться бесполезно, а через десять минут будет свобода, тогда можно набегаться до упаду. Рядом бодро шагает жена, то ли улыбаясь, то ли просто жмурясь от обилия света. У нее хорошее настроение. Она предлагает:
— Может, пивка купим? С воблочкой, как ты любишь. Найдем укромный уголок, сядем, станем пить потихоньку, смотреть, как резвится наш сын...
— А деньги? За квартиру ж платить...
— Тридцать рублей особенной роли не сыграют.
— Хм, а потом идти к твоим родителям, в долг просить.
Мои родители далеко, в маленьком сибирском городке Минусинске, вроде Можайска, сами еле сводят концы, а с родителями жены отношения у меня не очень–то. Тоже живут, экономя каждую копейку, и притом, как большинство коренных москвичей, люди мнительные, ворчливые, подозрительные. Все считают, что их дочь, талантливая, прекрасная девочка, выбрала неудачного мужа.
— Что же, — слегка обидевшись, говорит жена, — если у них будет возможность — помогут обязательно.
— Угу, угу...
— Ну, давай по бутылочке?
— Если хочешь — покупай. — Нет сил спорить, хотя мне сейчас ничего не надо.
— А какое лучше?
— Господи, да любое!.. Кроме темного.
Жена направляется к ближайшему киоску. Остановилась:
— Воблочки брать?
— Ну, возьми...
Впереди оживленная улица Новинки. А за ней уже совсем рядом — Коломенское. Там ежедневный праздник. Да нет, какой праздник? Убогая имитация просто–напросто.
Сидим на коротком ошкуренном бревнышке под кривой яблонькой. Саня бегает по полю, хлещет сухую прошлогоднюю траву прутиком. Время от времени смотрит на нас, машет рукой и снова резвится.
— Как быстро он растет, — то ли удовлетворенно, то ли грустно вздыхает жена. — Вспомни, каким он год назад был, как часами пытался на ножки встать.
— Да, помню... — Но в голове у меня другое, и я не выдерживаю, доставая сигарету из пачки, спрашиваю: — И чем ты заниматься дальше собираешься?
— В каком смысле?
— Ну, что делать собираешься в жизни?
Она пивнула из бутылки, пожала плечами:
— Пока я ращу сына, пока в этом мой смысл...
— Мда, — усмехаюсь, — но должно же быть что–то большее. Так основная масса живет... Ты же актриса, у тебя желание должно быть — сцена, спектакли там, образы.
— Пока что это нереально ведь. Я жду.
— Так–так... Все вот и ждут... И оправдываются одним и тем же: ребенок, квартира неудобная, работа, время такое. Херня все это просто–напросто, понимаешь... — Смотрю под ноги, на пятачок черной затоптанной земли, на оранжевые фильтры от сигарет, пивные крышки. — А я вчера не в командировку ездил.
— А?
— Я не в командировке был... Просто решил отдохнуть. Денис с Борькой позвали. Денис зарплату получил, решили отвязаться как следует, развеяться... Сняли в “Измайлово” номер, у Борьки кокаин был... Вечером съездили на Садовое, проститутку купили. Возле магазина “Людмила” классные и недорогие, за пятьдесят долларов. В гостиницу привезли... Номер отличный, на двенадцатом этаже, с лоджией... И девочка ухоженная, восемнадцать лет, Вика. Все умеет, никаких проблем, геморроев. Работает, как смазанная машина. Проститутка, одним словом. В–вот... Портье шампанское принес, ананас, коньяк. Дэн, конечно, потратился, но у его бати же свое дело, финансы имеются... Потом эту, ну Вику, оставили в номере, пошли в казино. Научили меня на рулетке играть, на автоматах. Дэн двадцать долларов дал, я просадил их. Жалко, конечно... Потом в ресторане ужинали, стриптиз был. Вот весело люди живут!.. Да, вернулись, девочке велели стриптиз показывать. Борька в нее деньгами кидал для прикола. Такая, в общем, ночь получилась, афинская... Нда, мне теперь впечатлений, хе–хе, надолго хватит, когда газировку буду проверять... Ты не бойся, я с этим самым... Мне Дэн упаковку иностранных дал... надежные...
Перевожу глаза на жену. Она уставилась куда–то вдаль. На лице никакого выражения, оно словно окаменело.
— Извини меня, ладно? — дотрагиваюсь до ее плеча. Она дергает головой, наши глаза встречаются. И лицо ее становится морщинистым, перекошенным. В глазах мгновенно появились слезы. Сейчас покатятся по щекам капля за каплей. Сейчас начнется...
– Только появились, стали осматривать комнату, мне как стукнуло в голову: ну, будет шум. Но, конечно, представить не мог, что так…
Момент выбрал, чтоб Надежда одна оказалась, говорю: «Ты зачем с детьми-то сдаешь? А нам как жить, когда у нас по головам будут скакать каждый день?»
Она мне и рассказала, что некуда им деваться, этой, с детьми. Сами из поселка какого-то, дом там развалился, зимовать невозможно, муж бросил, родни нет – эта, мол, детдомовка. С чемоданчишком мотаются… И вот решила пустить за три тысячи в месяц.
У нас коммуналка, видишь, – три комнатухи, общая кухня, туалет под одно с ванной, прихожая вся забита шкафами. Теснота. По одному жить ещё боле-мене, а так… Но что я могу? – не моя же комната. Поворчал и ушёл.
Но, в общем, спокойно квартирантка вела себя. И дети – девочка лет десяти и мальчик, дошкольник ещё, – нельзя сказать, чтоб уж очень шумели, хотя целыми днями дома были. Один раз что-то уж очень разыгрались там у себя, – а стены у нас панельные, тонкие, чуть голос повысишь, слыхать всё, – пришлось прикрикнуть.
Затихли.
Вечером, когда с этой, как узнал позже, Еленой звали её, на кухне встретились, сказал о шуме. Она так быстро: «Простите-простите-простите». С досадой так.
Неприятная она была. Нет, не лахудра, не скандалистка, но, понимаете… Таких я много на рынке встречаю среди торговок. Королевны… Торговки какими должны быть? Чтоб улыбалась, приглашала к товару, чтоб радовалась тем, кто купить что-то хочет. А эти – сидят надутые, молчат, спросишь что, так ответят, будто мучаешь их… И эта такая же, Елена. Здоровается, танком не прет, когда в прихожей столкнешься, детей тихо моет; можно сказать, что даже скромная, но вот эта мина ее, досадливость, злость скрытая – раздражали. Что уж королевной-то выставляться, когда так всё?..
А с другой стороны, молодая пока что – тридцать три, говорят, ей было – поэтому и злилась на своё положение. И дети…
Я-то сам человек тихий. По молодости потрепыхался, покуролесил немного, а потом понял – нечего. И жена была, дочь, только давно их не видел. Дочь, в последний раз когда виделись, сказала, что ненавидит, что я матери и ей жизнь сломал. А чем я сломал? Тридцать семь лет честно у станка отстоял, ну, выпить люблю, но не пью ведь, как утка. Понемногу так… А они от меня что-то ждали, ждали, не дождались и ушли.
Живу один. Соседки – Надежда и Александра – старухи с завода нашего. Надежда, правда, последние годы не здесь живёт – у неё сын предпринимателем был, убили его, осталась двухкомнатная квартира. Эту комнатуху сдаёт… Конечно, горюет о сыне, но и, видно, радуется квартире. Удобная, говорит. А комнатуха ей деньги приносит.
Если только на пенсию жить и платить за воду, за свет, прочие эти блага, то надо рисом и макарошами питаться, а сосиски с курицей – уже не всегда. О каких-нибудь грушах уже крепко подумаешь. А ведь ещё одеваться… Куртку, ладно, её можно десять лет таскать, а штаны раз в пару лет-то всяко-разно покупать приходится. И обувь особенно. Очень плохая в последние годы обувь стала…
Но я, знаешь, приспособился. Да и почти все как-то находят пути… Бутылки специально не собираю, но если увижу на улице пустую – не пропущу. В основном же на рынке обретаюсь. У меня там азики знакомые есть, они помогают – то картошку мелкую дадут, то перчик, подгнивший сбоку, бананы черные… Да много разного. Косточки для супа… Иногда что-нибудь и для них сделаешь – ящики на мусорку стаскать или от Зафара Асиму, чей тонар на другом конце рынка, полмешка яблок отнести.
Нет, я уж так пожаловаться не могу. Не голодаю. Конечно, тоскливо бывает, но что уж… Вода из крана бежит, батареи греют, в телевизоре вон сорок программ… Я и в водочке себе не отказываю. Не дорогую, конечно, пью, но и не пойло. Да… Если с умом распределять, то поллитровку на сутки хорошо растянуть можно.
Встаешь утром, сразу выпиваешь стопочку. Потом умываешься, ещё там разные дела делаешь, а за завтраком – повторишь… Главное, не нервничать. При нервах и водка по-другому действует, и можно так сорваться, что потом не оправишься…
А, тебя же эта больше интересует, с детьми. Ну да…
Ну а что рассказать-то? Я её почти и не замечал, даже как зовут, потом только узнал, уже после всего. И дети тоже… Тихие такие, нельзя сказать, что уж очень шалили… По вечерам, когда мать возвращалась, гулять выходили во двор.
Двор у нас тихий, хороший, даже и не скажешь, что рядом проспект. Ну, такой скверик почти, а не двор. У меня окно туда выходит – очень удобно. Тихо.
И вот они там гуляли, играли по вечерам. Тогда уж резвились. В снегу любили валяться. Поваляются, потом друг друга отряхивают… Снег здесь чистый, не то что в других районах…
Где Елена эта работала, я не знал, да и не интересовался. Мне-то какое дело… Утром варила детям что-то, потом уходила. Вечером, часов в пять, возвращалась. А что дети не в школе, не в садике, это уж совсем не ко мне. Я же не гороно, в самом деле.
Они два месяца здесь прожили. С конца ноября по вот конец, считай, января… Что тут особо поймешь и увидишь…
Нет, был как-то случай. Иду на рынок, воскресенье, помню, народу мало на улице. Морозец даванул, холодно. И смотрю, впереди знакомый пуховик. Подходит к столбу и клеит объявление. Весь город ими который год загаживают – на всех столбах они, на стенах, на витринах даже… А это она оказалась, Елена. Она клеила.
Я подошёл после неё, прочитал. На оранжевой бумажке про то, что какой-то меховой магазин ликвидируют, чтобы приходили скорей покупать со скидкой… Хотел вечером ей высказать, что не надо наш город мусорить, но не стал. На скандал нарвёшься. Зачем…
Это вот было в конце декабря где-то. Да. Я тогда часто на рынок ходил – торговля там активно шла, азики подобрели, больше овощей давали. Я картошкой хорошо запасся – весь ящик для овощей в холодильнике ею был забит, её в основном и ел, а деньги на праздник подкапливал.
Друзей у меня как-то нету. Кто был из мужиков, с кем вместе на заводе работал, поумирали или потерялись куда-то. А так… Да и не надо друзей мне. Устал от людей, от разговоров всяких. С телевизором лучше…
На Новый год я бараньи ребрышки потушил с лучком. Запах стоя-ал!.. Водку купил – «Русский стандарт» ноль семь, ну и ещё три бутылки попроще. Помидорчиков, огурцов, упаковку оливье в кулинарии, колбасы, язык копченый… В общем, накрыл стол богатый. Новый год все-таки! Ну и отметил хорошо. Александру поздравил, посидели с ней, а потом я один…
Несколько дней не выходил из комнаты. Нет, выходил, конечно, но так – в туалет там, воды попить… Телевизор смотрел (много фильмов хороших было, юмора), спал, ясно, ел. Холодильники у нас по комнатам – на кухне-то места нет, да и надёжней в комнате… В общем, Елену с детьми я не видел, хотя слышал, что за стеной там что-то у них происходит. Но шуму не было. Пристойно всё.
А потом… Это уже числа седьмого-восьмого. Слышу, в прихожей: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Конечно, тревожно стало – дом у нас, знаешь, не очень благополучный, всяко случается. Один раз пьяный вслед за Надеждой в квартиру влез и стал тут наводить порядок, а телефона-то нет, еле отбились…
В общем, я звук телевизора тише сделал, к двери тихонько, и ухом прижался к дырке от старого замка. Слушаю.
Голоса Александры и этой Елены.
Елена однотонно так, но с досадой своей, говорит:
«Сапоги разбила – каблук болтается, подметки стерлись. „Моментом“ заклеила вчера, но не знаю… И в фирме сказали, что с пятнадцатого больше во мне не нуждаются – ставку упраздняют… Четыре тысячи платили, а теперь и их не будет… Двадцать пятого за комнату заплатила, и на праздник детям ни на мандаринки, ни на конфеты не было. На гречке одной сидим уже две недели… Хожу вот, ищу место. Но выходные везде… Никто и разговаривать не хочет».
Я даже удивился как-то, что она так долго говорит. Обычно: «Здравствуйте… Простите…» А тут – словоохотлива. Видимо, тогда уж её допекло…
А Александра – старуха суровая. Точнее сказать – задубевшая. В юности весёлой была, румяной, мужчин любила, и они пользовались. Но замуж никто не взял, детей не появилось, вот и живёт одна, хмурится. Потому и с Еленой этой она без большого сочувствия говорила.
«А домой вернуться?» – спрашивает.
«Да что там, – Елена, слышу, вздыхает, – ничего там не осталось. Дом сгнил совсем. В Уфе пыталась устроиться, но тоже… На улицах такие объявления висят: „Сделаю мелкий ремонт одежды, заштопаю, пришью пуговицы, полы помою. Оплата возможна едой“. Представляете?.. Я как увидела, и решила, что лучше сюда. Большой все-таки город, небедный, как говорят. Все-таки не Башкирия… Но и здесь тоже…»
Я как услышал, что она из Башкирии, разозлился, помню. И нашим тут места нету, а ещё эти соседушки лезут… Но ничего, не вышел, не начал. Да и какое мне дело, по сути-то? Не в мою же комнату.
«Детей жалко, – голос квартирантки опять. – Маша с октября не учится… А хорошо училась… Не знаю, как быть».
«И что, никто помочь не может? – Александра. – Отец их? Родственники какие?»
«Муж бросил, сбежал. Не знаю, где он. И знать не хочу. Мать погибла моя. Отец есть, но я с ним… Он от нас ушёл, когда я ещё маленькой была. У него давно семья другая. Да и, – слышу, голос окреп, злость в нём послышалась, – не хочу ни у кого ничего просить. Хочу работать, зарабатывать, детей растить. У меня хорошие, умные дети…»
«Да, – вздох Александры, – и ведут себя хорошо».
А эта не унимается. Не кричит, конечно, но так говорит, как криком:
«Нет, не надо мне помощи. Не хочу унижаться… поунижалась… Один раз сходила, а мне: „Надо думать, перед тем как ноги раскидывать“. А родные… родные хуже ещё… Мать погибла, когда мне восемь лет было. Отец ничего не сделал, чтобы меня в детдом не помещали. А детдом… Своим детям такой судьбы не хочу… Пойду я, может, что-то получится. Сапоги вроде держат пока…»
«Ну иди, иди, – Александра ей, – что ж…»
Вот такой разговор. Наверное, единственный.
Точно не помню, что там в следующие дни было. Для меня они с Нового года в один слились. Мне-то что? – сидел в комнате, телевизор смотрел. Раза два выбирался на улку, хлеба подкупал, сигарет, водки, конечно. Мороз сильный навалился, так что особо не погуляешь. Не знаю, как там мои азики на рынке дюжили. Может, и не работали. До пятнадцатого января у нас давно в городе мертвый сезон – отдыхают все. Как это? – рождественские каникулы. Главное – подготовиться к ним. Едой запастись и сидеть дома в тепле, программы переключать.
Да, а насчёт них… Ну, детей я давно не видел. Может, ещё с того года. Впечатление, что они и по нужде из комнаты не выходили, не мылись. Да я и сам редко там появлялся. И мыться в эти дни не мылся – честно признаться, лень было. Рожу утром сполоснешь, зубы щеткой поковыряешь, и скорей в кресло. Как раз в те дни землетрясение случилось в этой… Ну, где-то в Африке, в общем… Вот я за этим следил, видел, как наши эмчеэсники негритян доставали. Молодцы парни, многих спасли… А Елену?.. Елену встречал, скорей всего, но не вспомнить конкретного… Одну только помню встречу, это уже дня за три до вот этого.
Пошёл я утром на кухню – глазуньки захотелось горяченькой. У меня и сальца кусочек оставался – с ним очень вкусно… Ну, зашёл, а там она. Воду набирает в банку. И глазами встретились.
Знаешь, так меня что-то её взгляд продрал. Никакой уже этой её королевности не было, злости спрятанной, а… Ну вот собаки так смотрят, бывает, – будто хотят сказать о чём-то важном, попросить, и не могут. Так и она. Такой вот взгляд… И красивой такой она мне тогда показалась, даже не то чтобы красивой именно, а… Такое женское в ней появилось, такое, что вот обнять как-то тянет. Обнять, по голове погладить. Нет, погоди, не так. Не могу объяснить… Но вот у нас женщины – или железобетонный шкаф такой, или лахудра с голым животиком, или королевна, которая весь мир презирает. А таких вот… И… только между нами это!.. Мне вот шестьдесят четыре, а захотелось женщину, прям физически почувствовал…
Да-а, если б знал я, что так у них, если б она сказала, попросила хоть словом, я бы помог, конечно. Что я?.. Не совсем же я… Но она воду набрала и пошла к себе. Стройная, в халате розовом…
Ну а потом уже все и случилось. Дня через три-четыре. Точно сказать не могу.
Выхожу как-то утром и чувствую, пахнет не так. Как будто гниловатое, но такое… Будто куриные окорочка протухли. Самое точное… Как-то у нас свет по району отрубился на двое суток. И продавцы все думали, вот-вот дадут, с товаром не знали что делать, и окорочка затухли у них. И вот такой же запах примерно…
Ну, я потерпел – мало ли, – а потом к Александре стукнул: «У тебя, что ли, гниет?» Она холодильник открыла – нет, нормально. Ещё подождали, и к этим, квартирантам, стучимся – не открывают. Через полчаса снова – не отрывают.
Решили с Александрой, что съехали. Елена-то жаловалась, что платить нечем за комнату, вот, думаем, и уехала. До нового срока неделя где-то осталась… Съехала и забыла что-нибудь, вот оно и запахло.
На другой день совсем уже невозможно стало. В прихожей прямо выворачивает… И пришлось мне одеваться, к Наде идти…
Изматерился я весь – холодина, и пелехаешь с какой-то стати… Очень я был недоволен. Сразу там и Наде все высказал: «Пустила, а они там такую вонищу развели!..» Ну и ещё что-то в таком настрое, и что жаловаться буду.
Надя прибежала, открыла дверь. Мы сунулись…
Подтверждаю – все так и было, как в сообщениях передавали: порядок, опрятность. На кровати дети лежат, как спят, а Елена вот так в полуприсядке у батареи. Надя даже её окликнула. А потом видим – шнур у неё от затылка к трубе.
Я, конечно, к себе сразу же. Дверь закрючил, и в кресло. Хотел телевизор включить, но побоялся. Сижу, слушаю суету там… Долго время тянулось. Потом, кажется, «Скорая», или кто там, потом – мужские голоса такие… Ну, милиция.
Дождался, что ко мне забарабанили. Открыл, что ж делать…
Следователь явно всё на то поддавливал, не убийство ли. Хотя, знаешь, заметно было, что не по себе ему. Пот вытирал всё, руки дрожали, голос… А я про Елену с детьми старался не думать… То есть что вот так случилось страшно. Я за себя боялся. Сам посуди – квартира общая, и я один мужик, да к тому же не трезвенник. Могли запросто на меня повалить.
Ну и вот следователь про мотивы убийства несколько раз упоминал. Вроде как спрашивает, а вроде так с угрозой. С подковыркой такие вопросы… Да кому они нужны, убивать их? В том-то и дело, что никому не нужны. Никому не нужны были. Вот и убили себя…
Записал, в общем, следователь мои показания, потом отпечатки пальцев сняли. Дождался на старость лет… Оттирать эту краску потом замучился.
Но больше меня не трогали. Зато журналисты на другой день полезли. Эти, из газет, ещё ладно – сказал «ничего не знаю», дверь захлопнул, и все. А вот которые с камерами. Я им артист, что ли, чтобы меня снимать? Деньги плати тогда… Оператор ещё и дверь ногой подопрёт. Хамло.
Ты вот правильно – без напора, с угощением. По-человечески. А эти…
И моду ведь взяли в подъезде не только свои репортажи делать, а ещё и у начальников интервью брать… Я как-то из-за этого полчаса домой попасть не мог.
Возвращаюсь с рынка, сумка тяжелая, а на площадке – съёмка. Тётка – такой мешок с арбузами – говорит в микрофон, который ей журналистка под рот подставила:
«…Если матери трудно, она может заключить договор с приютом и отдать ребенка на воспитание государству. Обычно такой договор заключается на год. За это время мать или же отец берутся устраивать свою жизнь. Если наладить дела не получилось, то договор можно продлить. При этом, хочу особо отметить, место прописки родителей и детей значения не имеет. Отдать ребенка в приют может даже не имеющий гражданства эрэф».
И ещё долго-долго про права матери и ребёнка, про программу помощи неполным и малоимущим семьям, пенсионерам; про органы соцзащиты, про то, что Елена нигде в городе на учете не стояла… Я сердился, конечно, что домой войти не дают, но в то же время много полезного услышал. Надо бы, как потеплеет, посетить эту соцзащиту – может, что получу. Продуктовый набор или деньги единовременно. Хотя справки надо разные собирать, а это морока, конечно… Посмотрим…
Главное – меня не трогают. Следствие вроде ещё не закончено, но версия самоубийства сделалась основной… То есть так было дело, как я слышал, да и вполне представить могу:
Сидели они без еды, совсем отчаялись, – холодильник был пустым и даже отключенным, – и мать решила сначала детей убить, а потом себя. Детей задушила, а те и не сопротивлялись. А потом – сама. На столе, говорят, записка была, что не может больше так жить, очень тяжело, когда помочь некому, просила у людей прощения и ещё просила, чтоб не вскрывали её и детей. Рядом с запиской лежали две квитанции из ломбарда – на сережки и колечко, что-то там рублей на триста в общей сложности… Да, нательный крестик ещё лежал… Верующей, видать, до какого-то момента была…
Уже больше месяца прошло с того случая. Комната Надежды до сих пор пустует. Крутят её, Надежду, что пустила квартирантов в обход агентства, а у тех вдобавок и с документами не всё в порядке; стращают, что отберут комнату. Вполне могут: им только ведь палец покажи – всю руку отцапнут. Совсем запугали, затаскали старуху. Жалко её, конечно, а с другой стороны – сама виновата. Надо соображать, кого в жильцы берёшь.
Кровать занимала треть комнаты…
Муж принёс две чашки кофе; одну отдал жене, со второй забрался к стене, полулёг, накрыл ноги одеялом. Уставился в экран телевизора.
Некоторое время молча джиргали горячий кофе. Жена вяло переключала программы. Потом положила пульт и вздохнула:
– Какая программа скучная, нигде ничего… Суббота ведь.
Муж отозвался ворчанием:
– У людей специально вырабатывают ненависть к телевидению, чтобы наконец-то начали активную жизнь. Шли на улицу, читали книги, занимались физкультурой…
– Спасибо. Мне и в будни хватает активности.
– М-да уж…
Жена, наморщив лоб, посмотрела на мужа:
– Что ты имеешь в виду?
– Да ничего.
– Ты опять намекаешь, что я не работаю? Зато я с детьми.
– Одна в школе, другая в садике…
– А музыкальная? А хор? Балет? Студия?
Муж покривился:
– Всё-всё, перестань. – Взял пульт, стал тыкать на кнопку. – Хоть бы новости… узнать, где что взорвалось… На какой «Евроньюс»?
– Не знаю.
– Да ладно, Насть, перестань дуться! Я так, шучу… И так пять дней нервы тянули, ещё и дома…
– Я просто не понимаю, – нервной скороговоркой заговорила жена, – не понимаю, почему ты меня тунеядкой какой-то считаешь и постоянно даешь мне это понять! Хорошо, я могу устроиться, и мы будем питаться в кафешке или полуфабрикатами тухлыми, детей будет водить няня. На сколько нам хватит наших зарплат?
– Ну ладно, всё, закрыли тему… А, на «Культуре» же до десяти «Евроньюс»…
Муж нашёл новости и стал их смотреть. Чашку держал на животе.
Жена некоторое время тоже следила за происходящим на экране. Потом раз, другой взглянула на мужа и не выдержала, спросила:
– Что на завтрак приготовить?
– Да мне всё равно.
– Ну выбери что-нибудь. Что – омлет? пельмени? гренки? Что? – Подождала. – Говори, Алексей! – Ткнула его локтем в плечо.
– Да не знаю я. Мне всё равно… Блин, кофе плеснулось…
– Я ещё не такое тебе сделаю, – то ли шутливо, то ли серьёзно пообещала жена. – Игнорировать меня никому не позволено…
– Насть, дай новости узнать. Вон опять в Дагестане министра хлопнули… Надо бы подсчитать, сколько там за последние лет десять мужчин повыбили… Так можно и генофонда лишиться.
– Не беспокойся – они по всей России расселились. Тем более у них всё там так перепутано… За наш генофонд надо бояться.
– Я двух девок сделал, теперь дело за ними – пускай мужиков нормальных находят. И мне чтоб достойную старость…
Жена усмехнулась:
– Для этого им нужно образование дать.
– Ну, пусть берут. Я без копейки и школу окончил, и второй разряд по шахматам получил, и высшее образование…
– Слушай, ты как старик. Сейчас другое время, другие правила.
– Надо менять эти правила.
– Ну так иди и меняй. Сергей Удальцов вон каждый день борется.
– Ладно, хорош. Нашла пример.
– А что?
– Да ничего. На митингах горлопанить да рассылки по Интернету слать… Борьба…
– Слушай, Алёш, а ты что предлагаешь?
– Ничего я не предлагаю.
– У него, кстати, жена отличная. Моя тезка. Мы с ней френды. Соратница мужа… Двое мальчиков… Активно живут…
– Поздравляю. Оставьте только меня в покое, дайте мне спокойно провести выходной день… Зачем я вообще проснулся сегодня?..
Жена посмотрела на мужа. Заметно было, что боролась с желанием сказать ему что-то острое или снова пихнуть локтем. Не сказала, не пихнула – сухо велела:
– Дай переключалку.
– Я смотрю новости, – такой же сухой ответ.
– Они уже кончились. По второму кругу пошли.
Муж сам стал переключать программы:
– Сейчас найду что-нибудь…
– Ну вот было! Верни.
– Куда вернуть?
– На «ТНТ».
– «Сашу и Машу», что ли? Ну, это ж старье, по двести раз каждую серию видели.
– А мне нравится… Хоть какое-то дуновенье романтики.
– Да какая тут романтика?! Сплошная бытовуха и тупизм. И это при том, что у них детей ещё нет. – Муж помолчал, а потом начал смеяться.
– Чего ты ржёшь?
– А когда… когда дети… Когда дети – начинаются «Счастливы вместе»!
– Ой, как смешно. – Жена поморщилась и поставила пустую чашку на прикроватную тумбочку.
– Да, смешно, – уже серьёзно сказал муж. – Смешно до слёз.
Некоторое время молча смотрели телевизор. Потом муж попросил:
– Давай переключим. Я деградирую от таких фильмов.
– Поднимайся. Сделай зарядку. Прими душ.
– Это тебе нужно зарядку…
– Давай вместе. Я не могу, когда я прыгаю, приседаю, а кто-то лежит и смотрит.
– Кто это – «кто-то»?
– Все, поднимайся.
– Да не хочу я. Дайте мне хоть два дня в неделю спокойно… Есть программа? В газете где-нибудь?.. Переключи. Найди что-нибудь интересное.
– У нас разные понятия об интересном…
В комнату вошла старшая дочь. Муж расстроенно буркнул:
– Ну вот…
– Доброе утро, – без бодрости сказала старшая. Села на край кровати.
– Доброе утро, Даша, – ответила жена.
– Доброе, – произнес и муж.
Старшая, глядя на экран, спросила:
– Можно за компьютер?
– Умойся сначала, зубы почисти, – сказала жена, – и сядешь. И не забывай об уроках. Экзамены вот-вот… И Марчело повторяй.
Старшая вздохнула, поднялась и ушла.
Жена тоже вздохнула:
– Совсем обленилась девка.
– Не обленилась, а устаёт.
– От чего она устаёт? У неё довольно щадящий режим.
– Да просто от самой Москвы так устать можно…
– Ну, везде есть недостатки.
Муж завозился на кровати.
– В Москве их что-то слишком…
– Слушай, Алексей, мне надоела эта твоя песня вечная. Зачем тогда ты сюда приехал? Тебя никто не тянул.
– Чтобы встретить тебя, – нехорошим тоном ответил муж.
– Меня давно не задевает твоя дурацкая ирония… Ты приехал сюда из своего Абакана за человеческой жизнью, и ты… – голос жены начал дрожать, – ты её получил. Красивую женщину… по крайней мере, тогда молодую и красивую женщину… с двухкомнатной квартирой, и она родила тебе двух красивых дочерей. И может сына родить, если эту женщину любить…
– Ну ладно, всё, Насть, не распыхивайся. Извини, устал просто, раздражение накопилось.
– Да ладно… – В голосе жены послышалось сочувствие, но тут же – и обида: – И на кого это у тебя раздражение?
– Не на тебя, не на тебя, – муж попытался её обнять. – Просто… На жизнь. На Москву эту тесную, на людей. Везде люди, люди, люди… Пятнадцать лет, и как в котле каком-то кипящем…
– Ты это уже говорил тысячу раз. И что ты предлагаешь? – Жена прислушалась. – Что Дашка там так водой-то хлещет? Затопит пол опять… Ну, что ты предлагаешь, Алексей Юрьевич?
– Да ничего… А что я могу? Переезжать ты куда-нибудь не согласна.
– Конечно, мне детей надо поднимать. В твоём Абакане они, что ли, образование получат?
– При чём здесь Абакан? Можно в Питер.
– Хорошо. Найди там жильё приемлемое, и – переезжаем.
Муж протяжно вздохнул:
– М-да-а… Спасибо за совет.
Вошла старшая дочь, устроилась за компьютером.
– Даша, – сказал муж, – не надо так сильно воду открывать. От этого смеситель портится и течь начинает. Я тебя уже просил об этом.
– Хорошо…
– И не засиживайся, – добавила жена. – Нужно к экзаменам готовиться.
– Да…
– Историю выучила?
– Ну, так…
– Папа проверит сегодня. Да, папа? Папа ведь окончил истфак.
– Не сыпь мне соль, – буркнул муж.
Некоторое время молчали. Старшая сидела за компьютером, родители без всякого интереса смотрели телевизор.
– Та-ак, – стала подниматься жена, – пойду завтрак готовить. Что сделать?.. А?
– Мне хоть что, – сказал муж.
– Мне тоже, – сказала старшая.
– Хорошо, варю кастрюлю перловки.
– А сосиски есть? – спросила старшая.
– Нету.
– Тогда не знаю.
– Понятно, – с обидой вздохнула жена и ушла на кухню.
Старшая шелестела клавишами компьютера, муж переключал программы. Ни на одной не задерживался.
– Письма пишешь? – спросил он.
– Ну, так… – смущённый ответ. – Отвечаю тут…
– Кому?
– Ну, так…
– Я-асно… О, новости… Ого, десять часов уже… – Муж сделал звук телевизора громче; в комнате зазвучал голос президента:
– Россия – не только нефть и газ, не только алмазы и золото, но и серьёзный интеллектуальный потенциал…
Вошла младшая дочь.
– О-о, – улыбнулся муж, – добрый пиюта пришёл!
– Па-ап, не шути, – хрипловато со сна отозвалась младшая, забралась на кровать. – Включи мне мультик.
– Сейчас новости кончатся, и включу.
– Ну-у, пап, я никогда не смотрела.
– Сходи сначала пописай, умойся, зубы почисти и тогда будешь смотреть.
– Не хочу.
– Давай-давай, Ксения, нужно умываться. Помнишь ведь стихи, как мальчик не умывался и его чуть крокодил не съел.
– Это сказка.
– А в жизни ещё хуже бывает – зубы выпадают, в ушах червячки заводятся, глазки от грязи слипаются, и человек ничего не видит… Скажи, Даш… Даша!
– Что?
– Что если не умываться, то червячки заводятся.
– Да, большие и желтые. Нас водили в медицинский музей…
– Ну включите мне мультик! – захныкала младшая.
Муж твёрдо ответил:
– Пока не умоешься, не включу.
Младшая сползла с кровати и ушла. Через несколько секунд раздался её голос:
– Включите мне свет!
– Даша, включи ей свет. И с водой помоги.
Старшая фыркнула досадливо и ушла, потом вернулась и снова зашелестела клавишами.
– Всё там нормально у неё? – спросил муж.
– Уху.
– Не «уху», а «да».
– Да… Пап, а Чёрную молнию можно на самом деле изобрести?
Муж усмехнулся:
– Ты до сих пор этот фильм забыть не можешь?
– Мне понравилось.
– Ну да, для твоего возраста – неплохой фильм.
– А что, фильмы, которые для детей, взрослым не могут нравиться?
– Вполне. То, что мне нравилось лет в двенадцать, в семнадцать уже казалось… ну, не таким интересным. А в двадцать пять…
Снова послышался голос младшей:
– Включите свет, я хочу писать!
– Даша! – сердито воскликнул муж. – Ты же ходила включать…
– Я в ванной включила… – Старшая ушла и быстро вернулась. – А почему? Я понимаю, конечно, что сказки, мультики – это для детей…
– Бывают мультики только для взрослых.
– Ну да… А для подростков и для взрослых почему разные фильмы?
– Потому что подросткам не всё нужно знать, что нужно знать взрослым. Жизнь, она постепенно открывается.
– И что там?
– В смысле?
– Ну, что подросткам нельзя знать?
Муж помолчал, явно не зная, как ответить. Наконец выдавил:
– Ох, много чего… Потом узнаешь… Постепенно…
– А хорошее или плохое?
– Разное, Даш, разное будет…
Вошла младшая.
– Я – всё. Включите мне мультик.
– Да, конечно, забирайся сюда. – Муж стал переключать программы. – Что-то нет уже, кончились.
– Ну-у…
– Давай диск посмотрим. Какой включить?
– Никакой. Я хочу из телевизора.
– По телевизору утром показывают. Уже прошли все. «Дважды два» нельзя, там плохие…
– Пап, – позвала старшая, – а если бы у тебя Чёрная молния вдруг появилась?..
– Мне нужны из телевизора, – канючила младшая.
– …ты бы как поступил? А?
– Подожди, Даш!.. Ксения, имей совесть! У тебя дисков штук двадцать, кассеты… Мне б в детстве такое… – Муж стал копаться в тумбочке рядом с кроватью. – Выбирай: «Золушка», «Щелкунчик», «Шрек», «Варежка», «Чебурашка», «Симс», «Гонки», «Смешарики» твои любимые…
– Я всё уже видела!
– Блин, да что ж это…
– Пап… – снова голос старшей.
– Да подожди, я тебе сказал!
– Да я про другое. На тридцать пятом «Бибигон». Там, наверное, мультики.
– А, точно… Спасибо, Даш… – Муж нашёл в конце концов мультик. – Это будешь смотреть?
– Да, это буду. Это я не видела.
– Да уж, «Том и Джерри»… Что ты хотела спросить, Даша?
– Ты бы как поступил, если бы у тебя Чёрная молния появилась?
Муж усмехнулся, погладил волосы:
– Хм… Ну и вопросы… Ну, тоже бы… Тоже бы помогал бы тем, кто попал в беду.
– Правда? – Старшая посмотрела на него с не очень большим доверием.
– Ну да… А как?.. Конечно бы, помогал.
Вошла жена.
– Так, пошли завтракать. Омлет с колбасой, какао, салат.
– Мам, – попросила старшая, – а можно здесь?
– Давайте все вместе, семьёй…
– Можно всем вместе здесь, – сказал муж. – И Даша помоет посуду. Да, Даша?
– У-у… Ну ладно.
Муж, жена и старшая пошли на кухню.
– Мне омлетика принесите! – крикнула им вслед младшая. – И колбаски. И хлеба. – И продолжила внимательно смотреть, как кот гоняется за мышью.
Муж, жена и старшая вернулись с тарелками. Старшая скорей села за компьютер.
– Даша, через десять минут уступишь мне место, – сказала ей жена. – Слышишь?
– Да.
Сидели, ели молча. Первой не выдержала жена:
– Ну и что, мы будем мультик, что ли, смотреть?
– А что делать… – отозвался муж.
– Ксюш, можно мы с папой какой-нибудь фильм посмотрим?
– Нет! – Младшая схватила пульт.
– Ладно-ладно, – успокоил муж, – ешь.
– Поешь, и расскажи стих, – добавила жена. – Нужно оттачивать… – И повернулась к мужу. – Что вообще-то делать будем?
– В смысле?
– Как день проведём?
– Ну, можно погулять… а можно и не гулять.
– Дети, мы идем гулять?
– Я не хочу, – сказала старшая.
– Я тоже, – поддержала младшая. – Я мультики буду смотреть.
– А я спать буду, – зевнул муж. – Завтра воскресенье – завтра на весь день забуримся в Коломенское. Наберем соку, чипсов, бутербродов, и туда… Согласны?
Младшая подскочила:
– Я сейчас хочу чипсов!
– Давай выбирать – или чипсы, или мультики, – сказала жена. – То есть будешь есть чипсы и смотреть мультики на кассетах в своей комнате.
– Нет, я хочу здесь.
– Понятно… Алексей, сколько раз просила антенну на их телевизор сделать…
– Я сделал.
– Которая не ловит ни фига…
– Я не электрик… – Муж поднялся. – Ладно, спасибо… Очень вкусно и приятно… – Пошёл с тарелкой на кухню.
– Так, Даш, – жена взглянула на часы, – закругляйся.
– Ну, ма-ам…
– Через два часа я тебя пущу. Мне нужно срочно посмотреть важное… Ты обещала историю рассказать.
– Сейчас освобожу…
В комнату вернулся муж. Остановился перед шкафом и стал рассматривать книги.
– Лёш, – позвала жена, – Дашу проверишь по истории? У неё экзамены через две недели уже.
– М-да…
– А я – по математике.
– Всё, я поела, – объявила младшая. – Принесите мне сока.
– А ты сама не можешь? – спросил муж.
– Она разольет. Там двухлитровый пакет… Лёш, принеси, пожалуйста. И тарелку захвати.
Муж вздохнул, забрал тарелку и ушёл.
– Ксения, давай приучайся самостоятельно, – сказала жена младшей. – Пять лет почти… Или «пожалуйста» хотя бы говорить не забывай.
Старшая поднялась:
– Всё, освободила.
– Так, полчаса повторяешь и сдаешь папе. – Жена заняла место за компьютером. – А сейчас на фаготе один раз сыграй.
– Угу…
Муж принёс младшей сок.
– На. Не разлей только…
– Спасибо. Пап, а мы будем сегодня играть?
– Во что?
– В кукол и принца. Там будет много кукол, а потом придёт принц, и они будут любиться.
– Кхм… Это вы в садике в такое играете?
– Да. Мы с Сашей играем, и с Динаром…
– Насть, ты слышишь? На-асть!
– А? – с трудом оторвалась та от компьютерного экрана. – Что?
– Да ладно, потом… Конечно, жэжэ важнее…
– Что опять? – голос жены задрожал от обиды. – Завтрак я приготовила, мясо на обед выложила. Что от меня нужно?
– Да ничего… ладно…
– Пап, – дернула младшая, – будем играть?
– Да, да, будем…
В соседней комнате зазвучал фагот. Муж и жена слушали. Младшая закрыла уши… Когда мелодия смолкла, жена громко сказала:
– Молодец! Только плавнее нужно, а у тебя рвано пока.
– Ну дак, – покривил губы муж, – ребёнку такой инструмент… Потом будет болеть…
– А что ты предлагаешь?.. Тем более ей самой нравится.
Жена помолчала, но затем продолжила убеждать, но убеждала, кажется, не столько мужа, сколько саму себя:
– Пианисток тысячи, и никому они не нужны. Бегают уроки дают за сто рублей… А девушка-фаготистка – это редкость, у неё, считай, уже профессия будет в кармане… Приглашать везде будут.
– Ладно, ладно, понятно. – Муж встал с кровати, потянулся со стоном, снова стал рассматривать книги в шкафу.
– Ты что-то ищешь, дорогой? – уже мягче спросила жена.
– Почитать хочу что-нибудь. Всё старье одно.
– Прилепина почитай.
– Ты уже предлагала… Это для вас писатель.
– Для кого, для нас?
– Ну, для слабого пола, так сказать.
Жена дёрнула плечами:
– Почему это? Прилепина и мужчины любят.
– Ну и прекрасно.
– Я не понимаю, что ты все злишься? Пошли в Коломенское. Погода… – Она посмотрела в окно. – Там тучи… и дождь, кажется…
– И что? – усмехнулся муж. – Прилепинские герои пошли бы и в дождь гулять. И смеялись бы от счастья. И кричали бы: «Славно! Как славно!»
– До идиотизма не надо всё доводить. Хороший писатель, от него настроение поднимается.
– Я читаю не для поднимания настроения, а чтобы понять, почему так всё происходит.
– Ты жизнью недоволен? Почитай «Путешествие на край ночи». Где-то была. – Прищурившись, жена стала смотреть на корешки в шкафу. – Я купила когда-то на распродаже… Может, и выкинула уже…
– Я-асно. – Муж лёг на кровать. – Спать буду. Спать и видеть сны… и зеленеть среди весны.
– Погоняй, пожалуйста, Дашу по истории. И я потом подключусь. Её нужно подстегивать… Даш! Даша!
Вошла старшая.
– Давай папе расскажи по истории.
– Я ещё не всё выучила.
– Ну, что есть. Первый билет знаешь?
– Ну, так…
Муж вздохнул:
– Неси билеты, учебник. Посмотрим хотя бы предварительно.
Старшая ушла, вернулась с учебником, листами.
– Та-ак, – муж принял их, – посмотрим-посмотрим… Первый билет, первый вопрос: «Восточные славяне в древности». Слушаю.
– Ну, древнейшие люди поселились в России в самые древние времена. Примерно… ну, где-то семьсот тысяч лет назад… На Кубани… Там был хороший климат… Они охотились на грызунов, ели ягоды… Они жили… ну, у них были человеческие стада, двадцать-тридцать человек. Так было легче… Потом наступили холода…
– Погоди-погоди. Вопрос же был о восточных славянах, а ты совсем про древних.
– Ну да, славяне в древности.
– Так, сейчас. – Муж полистал учебник. – М-м, действительно… «Глава первая. Наша родина в древности»… Нет, вот – третий параграф: «Восточные славяне». Вот это нужно рассказывать.
– Где? – старшая посмотрела в учебник.
– Ты это читала?
– Ну, так…
– Тогда рассказывай.
Старшая молчала.
– Ну, чего? – не выдержал муж. – Где издавна жили славяне?.. – И сам стал отвечать, косясь в учебник: – В Европе и на части Азии… Нет, подожди, это индоевропейцы… Вот: «Примерно во втором тысячелетии до нашей эры из индоевропейских племен выделились балто-славяне». Они заселили – что?.. Что они заселили?
– Европу и Азию?
– Часть территории Центральной и Восточной Европы. В пятом веке до нашей эры разделились на балтов и славян. Славяне освоили территорию от среднего течения Днепра до реки Одер. Так?
– Угу, – кивнула старшая.
– Так, дальше.
Старшая молчала.
– В общем, этот вопрос ты не знаешь, – сделал вывод муж. – Следующий: «Объясните понятия: скипетр, держава, шапка Мономаха». Слушаю.
– Скипетр – это…
– Ну, ну, – листая учебник, торопил муж, – вспоминай. Что такое скипетр?
– Скипетр…
– А, вот!.. Ну, я слушаю.
– Я не помню.
– У кого был скипетр? И держава тоже?.. Дарья!
– Не мешайте мне смотреть мультик! – крикнула младшая.
– Ксения, тихо! Тут интеллектуальная катастрофа у нас… Так, ну и у кого скипетр и держава?
– У этого…
– Кто был главный в Русском государстве?
– Князь? – мучительно спросила старшая.
– Нет, позже. Когда Русь объединилась.
– Царь?
– Сла-ава богу! – выдохнул муж. – Ну, и что такое скипетр и держава?
– Ну-у… Ну я не помню.
– А шапка Мономаха?
– Шапка… Царь носил.
– И что она символизировала?.. Кто такой был Мономах? – И, подождав, муж покачал головой. – Так, этот вопрос тоже не знаешь. Третий вопрос: «Работа с историческим текстом». Как это?
– Ну, это там нам дадут…
– Я-асно.
Муж просмотрел список билетов, видимо, нашёл подходящий:
– А вот ответь мне: «Борьба Руси с интервентами с Запада. Александр Невский». Расскажи.
– Я это ещё не учила.
– А что ты учила?
Старшая молчала.
– Всё, – подал ей учебник и листы муж, – иди учи. Читай, конспектируй. Страна готовится к модернизации, ей нужны умные молодые люди, а тут… – Он усмехнулся своим словам. – В общем, завтра снова буду опрашивать по пяти первым билетам. И уже всерьёз, учти!
– Учту, – буркнула старшая и пошла из комнаты.
– И не дерзи. Сама себе жизнь усложняешь… – Муж лег на кровать. – Ничего не знает. Слышишь, родительница?
Жена оторвалась от компьютера:
– А?
– Ничего… Ничего ребёнок не знает. Ни про славян, ни про державу.
– Заниматься с ней надо.
– Давайте… Хотя что такое история… Проханов тут недавно сказал, что вообще никакой истории нет – сплошная цепь подтасовок и фальсификаций. Проблема, в какую сторону фальсифицировать, на пользу государству или во вред… Правду никто не знает. Мы вот живём и не знаем, как мы живём. Нам кажется, что знаем, а на самом деле… Все, Ксения, закругляйся с мультиками. Мне нужно фильм посмотреть.
– Ну-у, пап, – заныла младшая, – я хочу.
– Ой-й… – Муж измождённо покатал голову по подушке. – Настя, как там поэта зовут? Ты его стихи мне читала…
– Какого именно?
– Ну, этот… «Москва набита тёлками, а у меня жена».
– А-а… – Жена улыбнулась. – Игорь Федоров… – И тут же нахмурилась. – А что?
– Да вспомнился. Как там у него?.. «Ничего мне с утра неохота… Ни ту-ту-ту, ни ту-ту, ни сна…» Помнишь?
– Смутно. Мне у него другие нравятся, про любовь.
– Любовь… Нет, как же там?.. «Ничего мне с утра неохота… Ничего… Ничего мне с утра неохота…»
Жена подсказала, глядя на экран компьютера:
– «…Ни омлета, ни душа, ни сна».
– Во, точно! «Не успел оглянуться – суббота, как-то вдруг наступила она. И от этого некуда деться. Помаленьку скрипит колесо. Так… так когда-то закончилось детство: не успел оглянуться – и все!» Гениально.
– Слушай, у тебя кризис среднего возраста, что ли?
– У меня экзистенциальный кошмар. – Муж уткнулся в подушку, сдавленно заревел.
– Сходи за пивом.
– Ничего мне неохота… Ксения, закругляйся.
– Нет, я буду мультик.
– Может быть, в Интернете посидишь? – предложила жена.
– Не-ет!
– Не кричи, я не тебе. Алёш…
– И что я там найду?
– Новости всякие. Тут много чего.
– Да, там много говна.
– Не надо при ребёнке такие слова… Могу сайт открыть, где фильмы бесплатно. И грузятся быстро.
– И что это за фильмы?
– Там их сотни. Я «Мыс страха» недавно смотрела, «Полное затмение».
– А «Прирожденные убийцы» есть?
– Могу посмотреть.
– Не надо… О-о-ох-х… Почитать бы что-нибудь…
– Прочитай «Какой случится день недели». Отличный рассказ. Не пожалеешь.
– Чей рассказ?
Жена секунду медлила с ответом.
– Захара Прилепина.
– Да что ты ко мне со своим Прилепиным лезешь?!
– Я, во-первых, не лезу, а советую. Хорошая литература, повышающая настроение. Таких рассказов мало… Да и людей. Смотрела недавно по питерскому про него фильм. Сильный человек, красивые дети, счастливая жена…
– А, хорош. Постановочные кадры. А на самом деле – раздражение, теснота и ругачка.
– Да с чего ты взял? Просто не можешь представить, что действительно есть люди, которые живут активно и бодро. У них есть машины, дачи…
– У нас тоже есть дача, – поправил муж.
– Это дача моих родителей.
– А-а, спасибо, что напомнила.
– Я не в том смысле. Просто мне неуютно там с моей мамой. Одно дело на день приехать, а другое – жить всем вместе, на одной кухне толочься… Мне тридцать шесть, и девчонкой себя чувствовать…
– Да, это так… Но можем купить дом где-нибудь… У этого твоего дом тоже наверняка не под Москвой.
– Он в Нижнем живёт.
– Ну, тем более – там тридцать километров отъехал, и покупай за десять тысяч домину… Давай купим где-нибудь под Рязанью, или в Ярославской области. В общем-то – недалеко.
– И как мы туда ездить будем?
– Можно и машину купить – деньги теоретически есть. Сдавай на права.
– А почему не ты сдавай?
– Нет, я по вашей Москве ездить не смогу. Или разобьюсь, или кровавую баню устрою в какой-нибудь пробке. У меня психика не выдержит.
– Хороший ответ, – усмехнулась жена и громко велела: – Даша, сыграй ещё раз Марчело!.. Так, надо обед готовить… Что лучше – мяса пожарить или пельмени?
– Мне хоть что, – сказал муж.
– Ксюш, ты что будешь на обед?
– Я-а? А сосисочки есть?
– Сосисок нет. Завтра купим. Пельмени со сметанкой или мясо с гречкой.
– Я тогда пельмени.
– Давайте тогда пельмени, – поддержал муж. – А мясо, может, вечером.
– Сейчас варить? – спросила жена.
– Я лично не голоден.
– Ксюша, ты есть хочешь?
– Хочу. Сто пельменей со сметаной.
Зазвонил телефон.
– Лёш, он у тебя где-то. Возьми.
Муж поднял трубку:
– Алло… А, привет, Илюх! Ты в Москве?.. Что-то ты зачастил… А-а, понятно… Что, приезжай, посидим… Ну, завтра тогда давай. Хариуса-то привез? Во, классно. Как раз под водочку… Хорошо… Все, будем готовиться… Передам. Пока. – Положил трубку. – Илюха приехал опять. Тебе привет.
– Что, когда придёт?
– Завтра в час. Хоть поговорить будет с кем.
– А что, со мной тебе уже и говорить не о чем?
– Я имею в виду – поговорить о родине, о юности моей… Вот жизнь – он уже подполковник фээсбэ, а я…
– Ты выбрал другой путь. Мог бы тоже в фээсбэ идти, тебе, кажется, никто не запрещал.
– М-да-а… никто…
– И что он так часто стал приезжать?
– Совещание, говорит… До этого вроде стажировки были… Завтра расскажет… Харюсков привез.
– Здорово, – жена вкусно причмокнула. – Что, варить пельмени?
– Мне все равно, – широко зевнул муж. – Вот видишь как – было нас в выпускном классе шесть парней. Трое сидят, один – подполковник фээсбэ, один – кинолог на зоне. И ещё я – хрен знает кто.
Зазвучал фагот.
– Почему это – хрен знает кто?! – возмутилась жена. – Старший менеджер, хорошая зарплата…
– Да, верх счастья. Слушай, давай в этом году в Абакане отпуск проведем. На самолёте туда и обратно.
– Как вспомню этих ваших комаров, этих оводов…
– Это просто живая природа. Это здесь уже ничего не осталось, кроме голубей, трёх мух и миллионов двуногих мутантов. Даже тараканы повымерли…
– Ты по тараканам тоскуешь?
– А что, мне лично страшно, что они исчезли. Вот куда они могли деться?.. Кстати, ты знаешь, что они по строению очень схожи с людьми…
– Ну все, прекрати, а то меня вырвет.
Младшая резко слезла с кровати.
– Папа, пойдём играть.
– Иди готовься, я сейчас.
– Ксюш, – вспомнила жена, – расскажи стихотворение.
– Не хочу-у.
– Тогда я не захочу с тобой играть, – сказал муж. – Расскажи быстренько, и всё.
Младшая стала декламировать:
– Ну, более-менее, – оценил муж.
А жена возмутилась:
– Что – более-менее?! Это кошмар!.. Ксюша, почему ты «р» не выговариваешь? В жизни же уже научилась. И – не «Маша обижает», а «маршал объезжает строй солдат»… Пап, объясни, кто такой маршал.
– Маршал – это главный командир солдат. Понимаешь?
– Как капитан?
– Ещё главнее. Главнее капитана… А «объезжает»… Он на параде объезжает солдат, которые стоят вот так… – Муж стал показывать при помощи пальцев. – В общем, строем стоят солдаты… Понимаешь?
– Аха…
– Не понимаю, зачем таким маленьким стихи с такими словами задавать?.. Ладно, Ксюш, иди собирай кукол, готовься.
– А принца тебе дам, он будет капитаном, и потом придёт.
– Хорошо.
Ксюша ушла.
– Ох, – вздохнул муж, – когда ж она вырастет…
– Зачем? – Жена удивлённо приподняла брови. – Вот оглянуться не успели, и Дарья уже совсем девушка. Почти тринадцать лет.
– М-да-а…
– Что ты так вздыхаешь-то? Прекрасная девушка. Вон как играет.
– А однажды зайдет и скажет, как в фильме Германики: «Мама и папа, идите туда-то!»
– Да ну перестань!
– А что, сплошь и рядом такое.
– Перестань, говорю… Ты своим родителям так говорил?
– Ну, не прямо так, но по смыслу – типа того. А ты? Только честно.
Жена помолчала, выбирая, признаться или нет. Решила признаться:
– Да, один раз было. Тоже, кстати… не пустили на дискотеку. Двойку получила за контрольную, и меня не пустили. А это был класс седьмой, и у меня истерика…
– Ну вот. Нужно готовиться.
– Я тебя прибью сейчас! – Жена полушутя погрозила мужу кулаком; пошелестела клавишами компьютера и поднялась. – Так, ставлю воду для пельменей. А мясо – на вечер?
– Да.
Жена ушла, муж стал переключать программы. Вошла младшая.
– Вот принц. И вот его рубашка. Одень.
– «Надень» нужно говорить… Хотя в этом случае… «Одень принца»… «Надень рубашку на принца»… Крыша треснет…
– Надень.
– Да, Ксюш, хорошо. Иди к куклам. Готовьтесь…
Младшая поскакала в соседнюю комнату. Муж одел принца и пересел к компьютеру. Стал щёлкать мышкой.
Появилась старшая.
– Па-ап.
– Что?
– Пап, а сейчас вот квартир меньше покупать стали?
– Почему?
– Ну кризис же.
– Да какой это кризис… Ну, в общем, да – меньше. И что?
– И они из-за этого дешевле?
– По идее – да.
– А сильно дешевле?
– Не знаю… вряд ли сильно… – муж пожал плечами. – Сложный вопрос… Но, понимаешь, те, кто поставил реально цель купить квартиру – купит. Большинство же тех, кому они нужны, даже и не мечтают. Очень дешёвыми они никогда, наверное, не будут… Понимаешь, если семья зарабатывает в месяц тысяч… ну, шестьдесят тысяч рублей, а квартира стоит… миллиона два. Если даже есть одни макароны с кетчупом, то нужно копить много-много лет… Существуют, правда, кредиты, ипотека, но тоже доходы должны быть очень большими…
Старшая внимательно выслушала и задала новый вопрос:
– А у нашей семьи сколько получается в месяц?
– А что? – муж испуганно взглянул на неё.
– Да так…
– Гхм… Даш, не забивай себе заранее голову. Всё будет хорошо. Тебе ещё рано об этом думать. Будет у тебя своя квартира… Всё хорошо будет. Иди, пожалуйста, готовься к экзаменам. Главное для тебя сейчас – хорошо учиться.
– Да уж… – Старшая пошла к себе.
– Не дерзи, пожалуйста. – Муж некоторое время тупо смотрел на экран, потом проворчал: – А что… действительно, только дерзить остаётся… – Стал напевать. – Муравейник живё-от. Кто-то лапку сломал – не в счё-от… Ладно, что-нибудь бодрое надо послушать.
Набрал в «Ютьюбе» «Эдди Кокран». Появились чёрно-белые квадрики. Муж нажал курсором на один из них.
Зазвучала энергичная песня «Комон эврибади». На экране пританцовывал коренастый певец с гитарой, публика, в основном состоявшая из молодых девушек, повизгивала и хлопала в ладоши… Муж грустно и задумчиво наблюдал.
– О, кто это? – заинтересовалась вошедшая жена. – Что-то знакомое…
– Рок-н-ролл пятидесятых. Эдди Кокран.
– Классно! – Жена тоже стала пританцовывать. – Девочки, идите танцевать!
Прибежали старшая и младшая. Запрыгали на тесном пространстве возле стола.
– Даш, – в экстазе велела жена, – фагот неси – будешь подыгрывать. Давай-давай быстрей!
– Не хочу. Я так…
– Мне платье надо такое! – показала младшая на одну из девушек в белом платье.
– У-у! – подпевала жена. – Комон эврибади!
А муж в это время бормотал:
– Вот человек, двадцать один год прожил, написал штук пять вечных песен. И штук двадцать талантливых… А тут, блин, тридцать восемь лет прозябания.
Песня закончилась, экран потемнел.
– Фуф! – Жена помахала ладонями на своё лицо. – Что ты говорил, дорогой?
– Все, говорю, отлично. Отличная песня, отлично танцуете…
– Мам, пахнет чем-то! – вскрикнула старшая.
– Это пельмени сбежали! – Жена побежала на кухню. – Вот всегда так!..
Старшая попросила:
– Пап, а можно я этот ролик скачаю? Выставлю в своём жэжэ.
– Ну, выставляй. – Муж освободил место за компьютером. – Хотя, если выставлять любые достижения человечества, не хватит никакого журнала. Очень много чего есть достойного и интересного…
– А мне такое платье надо, чтоб танцевать, – затормошила младшая.
– Купим, Ксюш, купим платье…
– Идите обедать! – позвала с кухни жена.
Старшая спросила:
– Пап, а что ещё можно поставить? Тебе какие песни ещё нравятся?
– Много чего… Чтоб всерьез ответить, целый день уйдёт.
– …А когда мы платье пойдём покупать?
– …А «Абба» тебе нравится?
Снова голос жены:
– Мне сколько раз звать?! И так всю плиту залили…
– Идём мы, идём! – отозвался муж. – Ладно, пошли есть.
– Я не хочу пельмени, – вдруг заныла младшая.
– Ну, другое что-нибудь поешь. Ксения, перестань капризничать!.. Пошли, а то мама обидится… Сил надо набраться, чтоб эту субботу дожить… Даша, ты идешь или нет?!
– Иду-у…
Он считал себя лучшим. В своем деле. Иначе и не может быть — даже самый оголтелый пункер или радикальный психодел, отрицающие все законы написания текстов и музыкальной гармонии, громко и сочно плюющие на популярность, поклонников, внимание, на самом-то деле мечтают стать лучшими. Просто не могут. И завидуют тем, кто может. Ведь их, лучших, слушают, их песни потом поют на тусовках, сторожат новые треки в инете.
Да, он считал себя лучшим, и был таким. Не для всех, но по крайней мере в своем кругу.
Сегодня невозможно подняться до уровня Цоя, Гребня, Летова, будь ты в сто раз талантливей. Не то время. Но быть подобным Цою, Гребню, Летову для нескольких сотен — возможно. Это у Володи — Вэла — Собольцова получилось. Вернее, он этого добился.
В семнадцать, сразу после школы, приехал из маленькой деревушки на севере области в Екат. Не стал никуда поступать; у него имелось восемь песен — они должны были дать ему жилье и пропитание. Восемь отличных песен.
И он не ошибся — появились слушатели, быстро ставшие друзьями, они вписывали, кормили, устраивали концерты… Говорят, квартирники, это прошлое. Нет, и сегодня запросто могут собраться человек двадцать, скинуться по пятисотке, чтобы послушать настоящее. Вживую.
Постепенно подобрались музыканты. Барабанщик, басист, скрипач. И родилась их группа. Играли и здесь, в Екате, и в Перми, Челябе, Тюмени, добирались до Питера, Москвы, фестов на Черном море.
Где-то далеко, в потустороннем мире, маячила угроза загреметь в армию, там, в том мире, существовали люди с уютными, своими, квартирами, машинами, работой по восемь часов пять дней в неделю. Дачи, дети… Где-то там осталась мама в ветшающей избёнке.
Вэл отправлял ей деньги — немного и по возможности. На пятачке «Для письменного сообщения» в квитанции торопливо черкал: «У меня всё хорошо. Обнимаю».
Он не врал — действительно, у него было всё хорошо. Силы на кочевую жизнь имелись с избытком, энергия не испарялась, тексты теперь писались по десятку в месяц, на них без особых усилий ложились мелодии. Алкоголь, трава, колеса не мешали, а помогали мотору внутри не снижать обороты.
Липли поклонницы. Вэл был крепкий, хотя никогда специально не занимался поддержанием формы, широкоплечий, высокий… Однажды он вычитал, что Чехов написал про уральцев: их, мол, делают на заводах, роды принимают не акушеры, а механики. Сначала разозлился, но потом сам стал это повторять, даже песню сочинил:
Мы — брак чугунолитейных заводов:
В сплав сыпанули горсть руды не той.
Так появились мы, чугуноподобные люди,
С незастывающей, вечно горящей душой…
На очередной вписке покопался в компьютере — тогда у него еще не было смартфона, — узнал, что их деревня возникла триста лет назад при заводе, и жители — потомки рабочих. Завод давно исчез с лица земли, даже места, где он находился, никто не мог указать, а люди вот продолжались.
Вэл представил своего отца — огромного, молодого, сильного. Всё рядом с ним становилось игрушечным и хрупким. Не зная, что делать со своим здоровьем, куда тратить силу, отец пил стаканами, сигареты подмачивал и сушил на батарее, чтоб были крепче.
Но оказался он тоже хрупким, как чугун. В тридцать шесть лет поднял зарывшийся по капот в грязь передок «жигуля» на их улице, держал на весу, пока мужики подкладывали под колеса жерди и лапник, а потом заболел, перестал вставать, и умер от болей в животе. «Надорвался», — говорили соседи без удивления. Констатировали. Подобных историй вокруг было полно.
Гроб на кладбище несли восемь человек.
Вэлу было четырнадцать, и он отлично запомнил себя на похоронах. Его трясло. Но не от горя по отцу, а от страха — страха, что он навсегда останется здесь, с матерью.
«Теперь один ты ей помощь, — повторяли люди. — На тебе, парень, хозяйство».
Ему хотелось закричать: «Нет! Не хочу!» — но он молчал: нельзя спорить на кладбище, за поминальным столом. Он молчал и твердил мысленно обрывки строк из песни «Нау»: «Бриллиантовые дороги… следы оставляют боги… чтоб вцепиться в стекло, нужны алмазные когти…»
Уехал. Убеждал себя, что не виноват. Были бы братья, сестры, не осталась бы мать одна, кто-нибудь полюбил бы эту деревенскую жизнь. Почему родили только его?.. Он — не полюбил. Он создан для другого.
Многие уверены, что созданы для другого, и обманываются. Он не обманулся. Он двигался вперед, вцеплялся в стеклянную стену алмазными когтями.
Но всё оборвалось в один миг. Удар — который он даже не успел отметить — и чёрная пустота. Без полета по коридору к свету, без души, смотрящей сверху на лежащее тело. Ничего, чернота. Может, удар был не таким сильным, а скорее, не всем, наверное, дарятся эти видения за гранью жизни. По крайней мере там, за гранью, он ничего не увидел; или не пересек ее, зацепился…
Шел в хорошем таком состоянии после бессонной ночи, приятной болтовни с близкими людьми, нескольких выкуренных косяков, которые медленно отпускали. Над городом вставало еще не слепящее глаза, весеннее солнце, улицы были пусты и тихи, просторны, но далеко за спиной зазвенел трамвай. Наверное, первый.
И чернота. Его сунули в ничто. Он исчез.
А потом короткие, судорожные возвращения. Словно на секунду — нет, меньше — выныривал из плотной глубины на воздух… Вэл когда-то в детстве тонул. Было почти так же. Но тогда он понимал, где он, что с ним, как можно спастись; видел берег, знал, что где-то рядом есть дно. Тогда он помнил, кто он, а здесь выныривало из неизвестности в неизвестность какое-то существо без имени, без памяти, оно не знало, что нужно делать, чтоб снова не захлебнуться пустотой.
Видел белое мельтешение над собой, слышал металлический звяк, прерывистый писк, сдавленные голоса. Случалось, успевал различить людей в масках на лицах, оставляющих только глаза. Позже, через десять или, может, сто коротких возвращений, стал отмечать одну девушку, перепуганную, но красивую, на которую тянуло смотреть (инстинктивно обрадовался, что способен воспринимать красоту), и другую, смутно знакомую, но неинтересную — даже не хотелось вспоминать, откуда она знакома…
Все говорили что-то ему и между собой. Слова вязли в густом пространстве, будто он действительно лежал на глубине, под толщей. Доходило лишь бу-бу-бу. У людей в масках оно было деловитым, у красивой быстрое и слезливое, а у второй успокаивающе-печальное, быстро обвивающее сном. Сном, после которого можно проснуться таким, как они. По ту сторону толщи.
Боли он поначалу не чувствовал. Но сколько длилось это поначалу — не знал. Вообще время изменилось. Оно возникало, когда он появлялся из пустоты и пытался всплыть, и исчезало, когда пустота утягивала его в себя.
Боль пришла. Не такая, как бывает после ушиба или перелома, — боль была другой, какой-то общей. Она резала и кости, и мясо, внутренности, мозг. Она была одновременно и невыносимой, и в то же время как бы не совсем его… Его словно бы разобрали, оставив лишь нити вен, нервов, жил, и боль шла по ним из полуотделённых кусков тела к голове. Но и в голове всё было разобрано, разъято, висело на нитках…
Однажды Вэл вынырнул, хлебнул воздуха и не погрузился обратно, как бывало. Остался. Закачался в обжигающих, кипящих струях. «Ни фига я вчера накурился! — сформировалась первая мысль, и тут же возмущенное недоумение: — Зачем меня держат в горячей ванне?!»
Он хотел вскочить, но не получилось, что-то сковывало, мешало. И — боль. Такая боль, что он снова стал тонуть. Сотни пил врезались в него, заработали.
Вэл тонул и тут же поднимался. Как поплавок удочки, на крючке которой крупная, зубастая рыба.
Над ним появился человек. Без маски. Мужчина. Всмотрелся и спросил:
— Бу-бут?
И затем, как эхо, пришло слово «болит?»
Вэл застонал, дрожа веками.
— Это хорошо, что заболело. Значит, живой. У мертвых ничего не болит. Ноги как — болят?
Слова тоже доставляли боль — падали на голову камнями. Но это было лучше, чем давящая толща и глухое «бу-бу-бу». И Вэл снова застонал, утвердительно: болят.
— Отлично! — радовался человек. — А руки? Руки? Левая рука болит?
Она не просто болело, ее выворачивало, жевало. Вэл попытался увидеть — скосил глаза, их залило горячим. «Зачем льют кипяток?» Но перед тем как зажмуриться, успел заметить: рука висела на чем-то вроде штатива и была от кисти до локтя проткнута спицами, прикрепленными к кольцам. Кожа багрово-синяя, ногти как темный виноград…
Полежав в полуотключке, дождавшись, когда пилы перестанут кромсать, вспомнил страшное еще по школе — «аппарат Илизарова». Одноклассник на мопеде раздробил ногу, и ему поставили такой аппарат.
— Хорошо, хорошо, — приговаривал, посыпал человек словами-камнями. — Жить будем. Сейчас поспим, сил наберемся, а потом и станцуем, может. И споем…
Он что-то поделал рядом, и в Вэла стало капать не горячее, а теплое, сладковатое, уносящее не в толщу темной пустоты, а в морской заливчик… Где это: Утриш? Лиска? Новый Свет?..
С этого момент началось возвращение. Медленное, трудное, страшное и удивительное. Позже он напоминал себя тех недель похороненным заживо, который упорно выбирается из могилы. Да так оно, по сути, и было.
Общались с ним в основном санитарки и врачи; постепенно он запомнил имя и отчество того, кто появлялся чаще других, — Борис Львович. Девушки возникали изредка, смотрели на него ожидающе и исчезали. Но вот красивая подошла, долго вглядывалась в его глаза и не исчезла.
Вэл попытался улыбнуться — в палате от ее лица стало светлее. И она улыбнулась, заговорила:
— Здравствуйте! Как вы?
Хотел ответить, но рот не слушался — столько сил, чтоб произносить слова, еще не накопилось.
— Ему нельзя, — объяснил голос Бориса Львовича. — Говорите вы. И постарайтесь быть лаконичной. Гаишник названивает по три раза на дню — рвется допросить. Завтра, край, послезавтра утром я буду вынужден его впустить.
— Да-да, — девушка готова была заплакать, — я постараюсь. Я… — Она снова всмотрелась в лицо Вэла, точно не доверяя, что он слышит. — Дело в том, что я… это я вас сбила. Из-за меня вы вот так… Я… — Она выхватила откуда-то бумажный платок и стала промокать им глаза. — Простите меня, простите, пожалуйста…
Камни падали, падали на голову. А там, под черепом, лежал отбитый, накачанный лекарствами мозг. Вэл не мог морщиться, лишь дрожал скулами и часто моргал.
Воспринимать сказанное было и больно и трудно. Он старался заглушить боль, любуясь красотой говорившей, наблюдал, как быстро шевелятся ее губы, приоткрывая белые, как подушечки «Орбита», зубы… Вспомнилось или придумалось: «Красота врачует». Действительно, врачевала.
Но слова-камни нужно было принимать — они касались его, объясняли, что с ним случилось, почему он здесь.
— Я уже наказана, Владимир, поверьте. Я так мучаюсь… Мы — я, папа — мы готовы на всё. Лучшие препараты, все условия, отдельная палата… Только, пожалуйста… Мне стыдно… — Красивая промакивала глаза, они блестели всё ярче. — Только, Владимир, пожалуйста, не пишите заявление. Я не перенесу суд, остальное. И мама… И для папы это будет удар, понимаете… Я отравлюсь тогда, на первом же допросе… Пожалейте нас…
Она замолчала. Всхлипывая, смотрела на него. Ждала. Ухоженная и покорная. Это всегда трогает, когда такие девушки становятся покорными… И Вэл кивнул; тут же сморщился от рези в голове. Понял, что кивнул слишком сильно. Когда резь стала слабеть, выдавил:
— Да.
На ее лице появилось удивление. Подержалось и сменилось благодарностью. Она погладила его правую, здоровую, руку.
— Спасибо. Спасибо огромное. Мы вас не оставим… Спасибо…
А на другой день с ним разговаривал инспектор по дознанию из ГИБДД. Правда, разговора не получилось — инспектору пришлось рассказывать, как всё произошло.
Вэл шел по тротуару, а красивая, которую звали Ольга, не справилась с управлением и вылетела с проезжей части. На безлюдной утренней улице на сотни метров был один только он, Владимир Собольцов, и такое вот совпадение — машина нашла именно его.
— Должно было банальное дэтэпэ случиться, а вот как вышло. — Инспектор вздохнул. — М-да… И вы действительно ничего не помните?
— Нет.
— М-да-а… — вздох протяжней и горше. — Конечно, удар, сотрясение. Месяц комы…
— Седации, — поправил голос не видимого Вэлом врача.
— Ну да, ну да… Прискорбно, конечно… И Ольгу Константиновну жаль — совсем молодая девушка, и с таким клеймом оказаться может… Но ведь у вас, Владимир Викторович, гм, в организме обнаружили… — Инспектор замялся наверняка специально, пристально смотрел на Вэла. — Гм, наркотические средства обнаружили.
Вэл выдержал его взгляд. Да, выдули они тогда немало, но это вряд ли относится к делу — сам инспектор говорит, что он шел по тротуару. Не скакал ведь по белой разделительной полосе…
— Нет, я всё понимаю, — продолжил инспектор мягко и каким-то оправдывающимся тоном. — Я понимаю: музыкант, неформальная жизнь. Но и вы поймите: реакция замедляется, сознание, гм, изменяется. Были бы в форме, могли бы отскочить… Нет, я не оправдываю, просто должен предупредить, что в случае открытия дела очень много чего завертится, расхлебывать придется долго. По мне так: лучше без этого. Договориться… Составим протокол, что вырвало шаровую опору. А? В том месте как раз такие колеи… куда дорожники смотрят… Обстоятельства непреодолимой силы… Они… ну, Ольга Константиновна, готовы компенсировать. Я бы договорился. — Подождал. — А? Владимир Викторович?
И Вэл снова сказал:
— Да.
Спустя время, перебирая в голове эти разговоры с Ольгой и инспектором фразу за фразой, оценивая свое согласие не писать заяву, Вэл каждый раз приходил к одному выводу: ни она со своим богатым отцом, ни этот старлей-инспектор не были гадами, не разводили его. Может, инспектор предлагал «договориться» бескорыстно. Зачем, типа, действительно портить жизнь девчонке? Зачем вся эта возня со сбором материалов, доказательств? Суд, адвокаты, прокурор, ее попытки выгородиться, его, Вэла, усилия если не посадить ее реально, то уж точно впаять условку. Ведь не будет же он на заседаниях говорить: ничего не помню, ничего не знаю, упал-очнулся-гипс… Зачем тогда в суд пришел?.. Ну, там адвокаты должны включиться, но их еще нанять надо, платить им… Наверняка придется врать, что траву один пыхал, сам собрал, насушил, никого не угощал… Тьфу…
В общем, дело не завели, чем там отделалась Ольга, он не знал, да и не хотел знать. Насчет помощи не обманула: из реанимации перевели в отдельную палату, лекарства ему поступали такие, каких в государственных больницах не видывали, медсестры были добрыми. Сама Ольга приходила раза по три-четыре в неделю, приносила фрукты, разную вкуснятину из магазина «Гипербола» для состоятельных слоев.
Первое время она разговаривала с Вэлом с неизменной жалостливой нотой, вела себя как виноватая, но потом стала смелее, шутила, делилась впечатлениями о его песнях, которые нашла на музыкальных сайтах. Многие хвалила, и смотрела на него восторженно. Глаза поблескивали, и ему даже стало казаться, что она в него влюбилась.
«А что, — думал, оставаясь один, лежа на измученной, зудевшей, несмотря на все процедуры, кремы и порошки спине, глядя на подвешенную, медленно сраставшуюся руку, — было б неплохо. Милая, небедная, стопудово со своей квартирой. Пора выбираться из андеграунда. Бобом Диланом я уже не стану».
Куда чаще Ольги — каждый день, а то и по два раза — у него бывала другая, та, которую смутно узнавал, всплывая на мгновения из пустоты.
Вторую звали Ирина, красотой она не цепляла, но была заботлива и одновременно тиха. Не лепетала, не тараторила. Сидела на стульчике в углу палаты молча, если Вэл в ней не нуждался. Когда просил, рассказывала городские новости, какая погода, читала электронные книги, посты в Фейсбуке.
Постепенно он вспоминал ее все лучше, подробнее. Не потому, что возвращалась память — многие часы, а по сути сутки за сутками, проводимые в бездействии, однообразно, заставляли мысленно уходить в прошлое, просеивать его через мелкое сито. Любая мелочь могла стать алмазиком, пустяк — событием, кем-то когда-то рассказанный анекдот, над которым тогда даже не улыбнулся, теперь веселил так, что Вэл стонал от приступов смеха.
Ирина… Только сейчас, здесь, она выделилась из сотен людей, которых он периодически видел, встречал в той, до аварии, жизни. Она приходила почти на все их сейшены. Не лезла, как большинство девок, после выступлений с предложениями потусить или глупыми вопросами типа: «А что ты в этом куплете имел в виду?» Громко не хлопала и не визжала в финале очередной песни. Сидела, слушала, смотрела на него. Смотрела не влюбленно, а слегка грустно, что ли, или умно, или просто задумчиво. Вэл, как ему казалось, и не обращал внимания на этот нейтральный, не подпитывающий энергией взгляд. А вот теперь оказалось, что помнил. Может, он вообще все помнит, каждый день поминутно — нужно только остаться надолго одному, не двигаться, и его прожитые двадцать девять лет развернутся огромным подробным полотном…
Остальные парни из группы тоже не выделяли ее, и она ни к кому не цеплялась. Так — приходит, платит свою пятисотку или сколько там стоил билет, слушает, уходит.
Нет-нет, что это он — память открыла новую дверцу — она выделялась, конечно, у нее даже было свой никнейм. Он не заменял имени, а использовался вместо него. Имена, данные при рождении, в тусовке ничего не значили, людей выделяли по чертам характера, поступкам. Ее вот называли Девушкой со струной.
И сейчас, вспомнив, Вэл радостно опознал:
— Девушка со струной!
Она заулыбалась, стала кивать. Улыбка была счастливой, искренней и поэтому некрасивой. Улыбаться ведь учатся, а она, наверное, не училась. Или в этот момент забыла, как правильно надо…
Но улыбка быстро исчезла, появилась забота, ожидание, что он что-то попросит — ведь зачем-то позвал, — желание как-то помочь.
Как ему можно помочь, распяленному на кровати? Единственное — не бросать насовсем, но и не донимать вниманием.
Она сидела в сторонке, а он вспоминал. Концерты, тусы, поезда, гостиницы или вписки, репетиции, споры, пропахшие слюной микрофоны. Всё это было теперь так дорого и казалось навсегда потерянным… Он боялся смотреть на левую руку, боялся двигать пальцами. Это будет хуже смерти, если рука окажется полумертвой. Ему она необходима вся, до последнего капилляра.
Отгонял разъедающие голову мысли, старался находить светлое, забавное — то, что быстрее поможет вернуться.
Ирина была из забавного. Так теперь оказалось. Из забавного, но и трогательного. Именно то воспоминание, что лечит. Именно то…
У Вэла часто рвались струны. Особенно вторая. Бывало, доигрывал без нее, но если предстояли песни со сложными партиями, приходилось прерывать выступление, натягивать новую. И однажды замены не оказалось.
Вэл пожаловался в микрофон:
— Вот ведь — хотел зайти за запаской… Извините, друзья, придется продолжать без наших душевных запилов.
И тут внизу, под сценой, поднялась рука с конвертиком:
— Есть струна! Есть, держите.
С тех пор эту девушку стали называть «Девушка со струной». Случалось, Вэл специально рвал струны, зная, что у нее есть запасные. Это было круто — преданная фанатка помогает группе.
Ее любимым фильмом была «Асса». С детства. Многого она ни тогда, ни теперь в сюжете не понимала, но ей очень нравилась главная героиня — милая, открытая, легкая и при этом умная девушка с необычным, волшебным именем Алика. Она хотела стать такой же. Только чтоб у нее не было этого старого и злого то ли мужа, то ли любовника, а был веселый, с чудинкой музыкант, похожий на Бананана.
Может, такие и жили в восьмидесятые, но Ирина в восьмидесятые родилась, а мир стала познавать в середине девяностых, когда чудаковатость, оригинальность, вообще романтика оказались признаком неполноценности.
В то время над поэзией смеялись, рок был музыкой родителей-неудачников, а фильм «Асса» кто-то из одноклассников Ирины назвал отстоем. Тогда она услышала это слово впервые. Отстой…
Ее в последних классах тоже считали отстойной. Не травили, не говорили открыто, но она чувствовала, знала, что считают. Она была нужна тем, кто бы мог и хотел ее затравить — она хорошо училась и помогала им, давала списывать, переводила слова учительниц на их язык — язык будущих гопников.
Ее терпели, ей пользовались, но с ней не дружили.
У них была своя музыка — «Мальчишник», Богдан Титомир, «Любэ», какие-то рейв-группы, названия которых Ирина не знала и не хотела узнавать.
Ее «Аквариум», «Адо», «Теплая трасса», «Африка», феньки и длинные пестрые юбки вызывали ухмылку… Да и некрасивой она была. Она сама это знала.
Она могла придать лицу приветливое, соблазняющее выражение, но удержать его не умела. И когда неожиданно взглядывала на себя в зеркало, пугалась какой-то угрюмости или, может, кирпичной серьезности. К такой вряд ли кто захочет подкатывать… И фигура — вроде бы, по канонам, нормальная: не коротконожка какая-нибудь, грудь бугорками, тонкая шея, и в то же время, что называется, костистая, узловатая.
Да и не в костистости дело… Однажды — Ирине было лет семнадцать, самый мучительный возраст — услышала на улице обрывок разговора. Две женщины шли и говорили. И она ухватила именно тот обрывок, который ей всё, кажется, объяснил о себе.
— Вот я не понимаю, чего они в этой Женьке находят. Она ж страшная, как я не знаю что, — удивлялась одна, а вторая отвечала усмешливо-безысходно:
— А мужикам и не нужна красота. Им манок нужен.
— Какой манок еще?
— За каким они побегут, как кобели за сукой.
— Течка, что ли?
— Вроде того. Только у баб другой манок — похоть, или как это называется… В общем, это самое в ней должен быть, течь из нее. Вот из Женьки оно течет. Из глаз, из губ, из жопы. Отовсюду. Из кожи самой. Видела, кожа у ней какая — прямо не оторвешься. Вся целиком страшная, а везде у нее манок. И мужики липнут.
— Да?.. И как сделать, чтоб он был, манок этот чертов?
— Никак, Настюш. Ни-как. Притворяться можно, что он есть, но мужик быстро заметит. И убежит. И еще мстить будет, что обманула… От природы зависит — она дает.
И словно, действительно, сама природа подтолкнула к ней на людной улице Куйбышева этих неюных и наверняка не очень-то счастливых женщин — чтоб поняла: у тебя манка нет, прими это и успокойся.
Но замуж вышла рано — на втором курсе. За однокурсника. Он был у нее первым, и она у него первой. Встретились, как говорится, два одиночества. Два одиночества без манков и с желанием секса. Пожили вместе в съемной однушке неполные два года и разбежались.
Ирина вернулась к родителям. Старший брат как раз женился и съехал, и трехкомнатка в доме тридцатых годов, с большими окнами и высокими потолками, стала совсем просторной и тихой. Родители большую часть времени проводили у себя, Ирина — у себя. Собирались на ужин, накрывали стол в зале.
Окончив универ, она удачно устроилась в отделение Росгосстраха, где и работала, прилежно и старательно, уже двенадцатый год. Поднялась до заместителя начальника филиала. От родителей давно съехала, купила в ипотеку двушку недалеко от офиса. Завела кота Клюшу.
Мужчины случались. И довольно часто. Но… Да, «но» — огромное и непреодолимое, как стена — но мужчинам просто нужно разнообразие, и Ирина была таким разнообразием. Сначала страдала, негодовала в душе, когда очередной мужчина исчезал, а потом как-то привыкла, что ли. Смирилась и послушно принимала предназначенные ей крупинки того, что называют любовью.
Не предохранялась. Хотела ребенка. Кто будет отец — уже не имело большого значения. И опять же это проклятое «но» — но забеременеть не получалось. Анализы показывали, что всё у нее в порядке, а вот — не получалось никак. То ли и в этом природа поставила на ней крест, то ли берегла для встречи с настоящим, со второй половиной, о которой так много повсюду написано, спето, рассказано.
Заботилась о Клюше, купила «Ниссанчик», работала, ходила на спектакли в театр Коляды, на концерты. Случайно попала на выступление Вэла и сразу… Не влюбилась — это не то — песни пронзили, стали жить внутри отдельными запомнившимися строчками, мелодиями. Сразу, будто выспевшие семена попали в подходящую землю.
С тех пор вот уже лет пять она старалась не пропускать его концерты. Помогали сайт группы, информация от людей, с которыми знакомилась в зале, на квартирах. Знакомилась, но почти не общалась — здоровались, обменивались вопросами и новостями, демонстрирующими товарищество, но не требующими долгих обсуждений. Потом садились рядом, если был квартирник, вставали поближе к сцене, если большой концерт, слушали.
Ирина заметила, что у Вэла часто лопаются струны, и стала покупать их, брать с собой на всякий случай. Иногда пригождались. В такие моменты она чувствовала себя нужной, значительной и счастливой и радовалась, когда Вэл или кто-то из его музыкантов, поклонников группы восклицал при встрече:
— О, привет, девушка со струной!
…О том что Вэла сбила машина, узнала на следующий день — прочитала на сайте. И бросилась в больницу. Не пустили. Она и не рвалась — как бешено мчалась через полгорода, наверняка нахватав штрафов, так сразу притихла, лишь врач отчеканил:
— К нему нельзя.
Притихла, точно ее прибили, стукнули по макушке. Но врач спасительно добавил:
— Жить, наверное, будет. Только в каком виде — вопрос.
«Хоть в каком», — отозвалось в ней, и она удивилась этому голосу. До сих пор не видела и не представляла Вэла иначе, как поющим и играющим на гитаре; она не тусовалась с ним после концертов, не сидела в кабаке «Штаб» или рюмочной «Маруся». А сейчас вдруг осознала, не умом, а чем-то более важным в ней, что он дорог, необходим ей хоть какой. Пусть будет как Клюша или алоэ на подоконнике.
Приезжала в больницу по два раза в день: в обеденный перерыв и вечером. Сидела сначала у дверей реанимации, потом в самой реанимации у двери палаты, заглядывая внутрь на мгновение, когда входили или выходили врачи и медсестры. Потом ее стали пускать в саму палату на две минуты, на пять, на десять — не потому, что Вэлу становилось лучше, просто к ней привыкли или жалостью прониклись, а может, уважением за терпение.
Иногда приходили музыканты, вечно испуганные и робкие, толклись в коридоре; раза три в неделю Ирина встречала ту, что его сбила. Высокая, поджарая, но при фигуре, симпатичная. И главное — таких она теперь хорошо опознавала — с манком… Сталкиваться с ней не хотелось, и Ирина отходила, поворачивалась спиной. Не возмущенно-брезгливо, а так… Не хотелось быть поблизости. А та вряд ли ее замечала — была поглощена разговорами по телефону, наблюдением за Вэлом. Явно ожидала, когда он очнется, чтоб что-то ему сказать. Да ясно что…
Ожидание продолжалось больше месяца. Врачи по-прежнему не могли определить, каким он вернется. Тяжелая травма головы, позвоночника. Про раздробленную левую руку и не упоминали — для них она была ерундой. Речь шла о том, сможет ли он ходить, будет ли человеком или окажется растением, животным.
Много раз казалось, что вот-вот вернется. Приоткрывал глаза, вздрагивал. Врачи, Ирина бросались к нему, звали, но он снова уходил. На день, на неделю…
И вот на тридцать шестые сутки случилось. Вечером.
Ирина после своего дежурства на стульчике уже хотела ехать домой и уловила шевеление на кровати. Смотрела в айфон, но краем глаза уловила. Когда многие дни там, прямо и справа, неподвижность, можно уловить самую слабую жизнь.
Опустила айфон, уставилась на Вэла. Он лежал на высокой подушке, почти сидел. Во рту трубка, глаза закрыты, щеки в золотистой щетине — его брили, но нечасто — на голове узкая полоса бинта, закрывающая шов после трепанации. Этот шов как венчик на покойнике…
Долго, холодея от страха и надежды, всматривалась. Однообразно попискивал аппарат контроля гемодинамики — за этот месяц Ирина выучила много больничных слов — не замедляясь, не ускоряясь. И когда она решила, что померещилось, поднялась и потянулась к висевшей на крючке сумке, Вэла подбросило. Он громко, булькающе задышал; пунктирный писк аппарата превратился в верещание, такое бешеное, что Ирина присела. А потом выскочила в коридор.
Из дежурки уже бежали врачи, медсестры.
Позже Вэл рассказывал, что очнувшись, «вынырнув», первым делом удивился: «Мощно я вчера погулял», — а когда увидел провода, почувствовал трубку, царапающую горло при попытке взглотнуть, хотел вскочить, побежать. Сил, говорит, в тот момент было немеряно.
Его окружили, прижали к койке, изучали глаза. Сначала видели в них дикое безумие, затем, начав успокаивать, объяснять, где он, что с ним, заметили отзыв, мысль, и определили:
— Человек.
Ирина стояла за стеной белых спин, хватала слова врачей, и когда услышала это — «человек» — заплакала. Без рыданий, тихонько…
С этого пошло быстрое, удивлявшее врачей выздоровление.
— Молодость, — пытались объяснять они, больше самим себе, чем Ирине, парням из группы, Ольге. — И от природы организм крепкий — затягивает, срастает.
Через неделю Вэла перевели из реанимации в общее отделение. Выделили отдельную палату, наверняка благодаря семье Ольги — они были реально богатыми. Еще через несколько дней он попросил перевести денег его маме — у него была какая-то сумма на карте; Ирина перевела свои.
— Не сообщать, что с тобой? — спросила.
— Не надо. Потом, может. Или сам сгоняю попроведую.
Он сказал это, лежащий на койке, с громоздким аппаратом Илизарова на синеватой руке, с загипсованной ногой, корсетом на пояснице, бинтом на голове. И Ирина задышала, глотая набегающие слезы. Не надо показывать, что не верит, что он когда-нибудь будет «гонять».
Сняли аппарат, потом гипс с ноги; Вэл стал пробовать ходить. Медленно, поддерживаемый с двух сторон. Его почти таскали, но ноги передвигал, спину держал прямо и в то же время с явным напряжением, как старающийся не горбиться старик.
— Ничего, ничего, — приговаривал лечащий врач Борис Львович, — разработаем. Главное — нервы целы.
Вэл пытался улыбаться, хотя это плохо получалось — губы кривились. Левая рука приводила его в отчаяние — кости и сухожилия срослись, а двигать кистью удавалось с большим трудом, пальцы шевелились как у робота — рывками. Не разрабатывались. Он стонал.
— Больно? — спрашивала Ирина.
— Было бы больно… Как чужая, блин…
В середине октября заговорили о выписке. Другого наверняка бы выписали раньше, но за Вэла платили — администрации не было резона выставлять его быстрее на улицу. И все-таки больница есть больница, а дом есть дом. Домой ему хотелось.
Но где был дом Вэла? Не вписки, не съемная конурка, не материна изба, а дом…
Перед выпиской кругом самых близких ему — музыканты, несколько фанов — собрались в кабаке «Штаб», где когда-то Вэл пил пиво после концертов. Собрались, и как-то никто не выражал желания поселять его у себя. Мялись, вздыхали, утыкались взглядами в беззвучно работающие телевизоры на стенах или просяще смотрели друг на друга… И Ирина, словно проснувшись, обнаружила, что тоже мнется, вздыхает, просит взглядом одного, другого… Встряхнулась, сбрасывая это мерзкое состояние, этот взгляд, и сказала:
— Если он захочет, я заберу. Комната свободная есть.
Все мгновенно обмякли, отвалились на спинки сидений. Прошелестели, как ветерок, выдохи облегчения.
Вэл согласился. Почти равнодушно, а может, безвольно. Наверняка ожидал, что возьмут к себе не бедствующие в квартирном смысле барабанщик или скрипач. Или снимут жилье, будут по очереди помогать. Общение, тусовки в щадящем режиме, попытки репетиций. А придется жить у этой…
«Нет, — убеждала себя Ирина, будто думала не о себе, а о другой женщине, — у доброй, заботливой, но не из его круга. Она не сделает из своего гнездышка флэт, базу для реп».
«Флэт не сделаю, — отвечала. — А репетиции — почему бы нет».
«Репы и тусы — одно и то же. Не знаешь? Это не класс в музыкалке».
Внутренний спор обрывался, стоило посмотреть на Вэла. Как он ковылял, при каждом шаге оседая к полу; санитары, крепкие парни, держали, а так бы, казалось, осыпался, как груда обтянутых кожей костей… Левая рука была согнута в локте, пальцы висели щеточкой.
Выписали. Довели до Ирининого «Ниссана». Усадили на заднем сиденье. В багажник положили сумку со скопившимся за эти месяцы скарбом. На Вэле был спортивный костюм нелепого голубого цвета с красными полосками, купленный Ольгой или ее отцом; они обещали купить тренажер-трансформер для восстановления мышц, укрепления позвоночника. Деньги присылать. И, надо признать, сдержали обещания: тренажер грузчики привезли через два дня, приличные суммы падали на карту Вэла все семь месяцев, пока он жил у Ирины. Наверное, и потом падали — она точно не знала.
Как они прожили вместе эти месяцы? Как… Да хорошо прожили. Хорошо. По крайней мере Ирина.
Да, находилась в постоянном напряжении, но оно было каким-то благодатным, что ли, какое испытывают женщины с детьми. Вэл был ее ребенком.
Каждый день она ожидала от него нового: что вот сегодня он согнет пальцы сильнее и легче, сделает шаг шире и уверенней, сам, без помощи, переберется через бортик ванны, добавит нагрузку на тренажере еще на килограмм…
Действительно, она ощущала себя матерью, а Вэла ребенком. Не сыном, не дочкой, а именно ребенком. Ребенком, который развивается, растет, крепнет, но требует внимания и вызывает тревогу. Вдруг что.
Куклы, в которые Ирина очень любила играть в детстве, да и взрослой часто рассаживала вокруг себя, причесывала, переодевала, оживали только на время, когда ты проявляешь к ним внимание. Кот Клюша иногда удивлял, казалось, он вот-вот заговорит человеческим языком, сварит кофе, включит кондиционер, когда жарко, или хотя бы сам насыплет себе корма в миску, а не будет просить. Но он оставался котом, не больше.
Нет, кот, это немало, и все же он никогда не может стать человеком. Кот останавливается у черты и не развивается дальше. А ребенок — человек. Ребенок то по чуть-чуть, на какой-то микрон, то вдруг скачком меняется.
Вэл менялся. Всплывал, как он говорил, выше и выше.
— Знаешь, — объяснял медленно, с усилием, но с усилием не физическим, а с тем, когда стараются вспомнить, — я ведь не заметил, как меня… как сбило. Шел, и чернота. И ничего. Ничего там не увидел. А потом стал всплывать. На секунду, даже меньше. Раз, два, сто раз, наверно… Это очень… мучительно, в общем… Потом всплыл по-настоящему, но так — одно лицо здесь, а сам остальной там еще… Я тогда как бы концами пальцев за жизнь зацепился. — Вэл смотрел на пальцы левой руки и ухмылялся. — Нет, наверно, зубами. Зубами зацепился. И теперь перехватываюсь всё дальше, выше.
Клюша вел себя странно. Да нет, поначалу ничего: когда в доме появился немощный человек, он ластился к нему, осторожно ложился на колени. Пытался лечить. Ведь кошки, даже врачи признают, вытягивают из людей болезни. Но Вэл окреп, сделался почти хозяином здесь, и Клюша принял его за соперника. Тем более после того как Вэл перебрался спать к Ирине.
Она закрывала дверь в спальню — Клюша противно мяукал и шипел, бился, скребся. Ирина не выдерживала, впускала, он заскакивал на кровать и ложился по центру, свирепо глядя на Вэла.
Раньше Ирина думала, что это байка — когда коты гадят в обувь неприятному человеку. А оказалось, правда. Клюша испортил тапки Вэла, исцарапал сидушку тренажера, наделал затяжек на спортивном костюме. Был бы не кастрированный, наверняка бы пометил всю квартиру.
Правда, однажды чудесным образом он перестал проявлять агрессивность к Вэлу. Но на Ирину продолжал смотреть без былого дружелюбия, как бы спрашивая: «Ну и когда он уйдет?»
Спать они стали вместе примерно через месяц… Вэл пришел и лег рядом. Просто лег, даже не погладил ее. А Ирина чуть не заплакала. От какого-то небывалого умиротворения. Так спокойно стало. Лежала и слушала дыхание человека. Родного.
Да, она знала, что он родной. А родные должны быть рядом, вместе. И секса не надо, поцелуев, обнимашек, ласковых слов. Вот так — вместе. Этого достаточно.
Все мужчины, которые бывали здесь, включая тех, с кем был приятен секс, кого она представляла мужем, вызывали раздражение. Раздражало, как они шлепают тапками, сопят, вообще шевелятся, что трогают ее вещи, посуду, жарят глазунью, варят кофе, занимают туалет… Ее пугало это раздражение, казалось, ни один мужчина не приживется у нее, даже если будет ее действительно любить. Она выдавит, как нечто инородное.
И вот появился Вэл, и вот он все уверенней хозяйничает, и раздражения не возникает. Наоборот, хочется, чтоб он коснулся всего, был своей частицей в каждой мелочи.
Заметила — после того как стали спать вместе, он стал по-настоящему крепнуть. Не только умом, а как-то весь захотел скорее вернуться к себе тому, каким был до больницы. Остервенело захотел.
Ирина боялась, что сделает себе хуже, организм не выдержит нагрузок. Снова сломается, на сей раз навсегда. Читала, парализованные или после травмы позвоночника, особенно молодые, почувствовав улучшение, часто торопятся и становятся инвалидами уже до конца жизни. У большинства долгой и мучительной.
Вэл крутил педали, тянул железную трубку, поднимая все более длинный столбик чугунных или каких там кирпичиков, висел на турничке, подтягивался, приседал, отжимался, мял и мял эспандер, но больше всего времени проводил с гитарой.
Репетиций не было. Вэл собрал было ребят, они попробовали вскоре после выписки, и тут же стало ясно, что пока рано: ни играть, ни петь Вэл не мог.
Ему принесли дешевенькую шестиструнку, и он стал упражняться. Вернее, учиться играть заново. Сначала по несколько минут. На большее не то чтобы не было сил — его убивала неспособность левой руки брать даже самые простые аккорды.
Но постепенно несколько минут разрослись до четырех, шести, восьми часов. Бренькал — так сам называл эти упражнения, скрывая за мусорным словом обиду и досаду — закрывшись в комнате, напевал поначалу хрипло и задыхаясь, а потом чище и звучнее свой хит:
Я смотрю на восток:
Заря прогоняет тьму.
Ночь не останется здесь,
Я никогда, никогда не умру.
Бетонным тучам меня
Не поймать, не согнуть.
Помаши мне рукой —
Я отправляюсь в мой путь…
Ирина стояла у двери, слушала, мысленно помогала.
Помогать хотела и делом, тем главным делом, для которого природа создала ее женщиной. А Вэл вряд ли в ней сильно нуждался. Да, спали вместе, но почти всегда именно спали — лежали рядом.
Сначала она объясняла себе: он все-таки болен, истощен, потом поняла — как женщина она ему неинтересна. Иногда случалось, мужчины без этого долго не могут, но происходило без страсти, без россыпи поцелуев. Это напоминало онанизм, в котором собственную руку заменяет другой человек.
Тогда и стала себя убеждать, что секс — не главное. Они ведь родные. Не по крови, а чему-то большему. Секс будет только принижать, грязнить эту их высокую родственность. Убеждала, понимая, что обманывает. Секс в таких отношениях необходим: мужчина и женщина примерно одного возраста не могут быть только друзьями, их должно влечь друг к другу. Если они это влечение по одной из многих причин подавляют, это, наверное, правильно, а если кто-то из двоих его не испытывает, то это не дружба. Признательность, благодарность, симпатия, но не дружба. Вэл не испытывал.
Наутро после близости он был мрачен, стеснялся ее, почти весь день проводил в комнате. Зато когда просто спали рядом, поднимался бодрым, приветливым, веселым. Они завтракали, шутили, Вэл рассказывал забавные случаи из гастрольных кочеваний, а потом шел к себе и занимался на тренажере или мучил — опять же его словцо — гитару. Но вечером делался раздражительным, явно томился, не находил себе места. И в итоге ложился к ней в кровать.
В конце зимы стал выходить из дома. Сначала вместе с Ириной, затем — один. Сидел на скамейке, как старичок, гулял по детской площадке, делал одно, другое подтягивание на турнике.
В начале апреля первый раз поехал в центр. Ирина хотела его сопровождать, он отказался:
— Не надо. Я на такси. Постою на Плотинке, погуляю там…
Через два часа вернулся тихий, но светящийся радостью, будто выполнил трудную необходимую работу, прошел сложное испытание.
Перед сном объявил:
— С пятницы начинаем репать.
— Правда? — Ирина прижалась к нему. — Классно!
Да, она была рада. Искренне рада. И одновременно испугана; в голове застучало, как метроном: «Ну вот. Ну вот. Ну вот».
Ну вот и заканчивается их жизнь вместе. Вдвоем. Вэл вырос — окреп — и готов вылететь из гнезда. Хорошо, если круг сделает, перед тем как исчезнуть.
«Куда он исчезнет, — с горьковатой усмешкой, но усмешкой там, за губами, внутри, успокоила себя. — В городе останется, и всё продолжится, как до аварии».
Наверняка продолжится. Он будет поблизости. Но нынешний, ее домашний Вэл исчезнет.
И через недели две случилось. Надо же было совпасть им на том перекрестке Ленина и Мамина-Сибиряка. Хоть и центр, но Ирина без машины не бывала там ни разу за последние годы — не ее маршрут, — и вот оказалась. «Ниссан» сдала на переобувку, смену масла, диагностику после зимы, а сама решила проверить, так ли хорош новый маникюрный салон, который все хвалили.
Маникюр ей понравился, и еще мелькнула мысль, что Вэл заметит, похвалит. Шла такая радостная к трамвайной остановке — давно не каталась на трамвае. Тепло было, хорошо. И тут увидела Вэла и девушку.
Сначала подумала, что та самая Ольга. Тоже светлые волосы, тонкая фигура, отшлифованное личико… Нет, эта была моложе, взгляд наивный и счастливый, щеки пухлые и тугие, как бывает только в юности. И у Вэла счастливый взгляд. Он что-то увлеченно сыпал, быстро-быстро, без всякого усилия. Ирине он никогда вот так ничего не рассказывал — даже шутки, забавные ситуации все равно получались у него с пробуксовкой. Она объясняла это травмами, слабостью.
Они выходили с бульвара на перекресток, а Ирина двигалась им наперерез.
Сейчас Вэл оторвет от этой взгляд — нужно ведь будет переходить улицу — и наткнется на нее. Ирина резко развернулась, встала к ним спиной. Сделалось странно неловко, точно это она совершила плохое и ее сейчас поймают… Да, он вполне может решить, что следит. А она не следит. Случайно. Или это судьба такая — получать удары на улице: тогда про манок услышала от шедших рядом тёток, теперь это…
Не заметил, прошли мимо, перебежали на красный свет через Ленина, повернули направо в сторону Исети. Там, на набережной, сейчас много людей. Много счастливых людей. Гуляют после рабочего дня. А она… Она одна снова.
Вэл пришел домой вечером. Не поздно, часов в девять. Сперва выглядел обычно, но, кажется, заметил что-то в Ирине, изменился.
— Слушай, я сказать хотел, — присел к столу на кухне, за которым она пила чай, а вернее, делала вид, что пьет: нужно было показать, что у нее все хорошо — заварник с цветочками, джем, печенюшки в вазочке; бергамотом пахнет, клубникой…
— Да? — Она изобразила удивление. — Что-то случилось?
— Да нет, не случилось… Мне просто… — Вэл мялся, скулы подрагивали от желания и боязни произнести важное; ей вспомнился он тот, в реанимации, скулы у него подрагивали так же, но тогда от отсутствия сил, физических сил. — В общем, пора мне, Ир. Извини, ухожу, в общем. Пора.
Встретились взглядами. Его глаза просили: «Можно?» Ее — она хотела верить — были спокойны. Мудры. Внутри, конечно, клокотало, но как-то не очень. Она думала, будет больнее, будет так, что не сдержится… Нет, сдержаться не требовало больших усилий… Может, если бы он не сказал этого, а пошел играть на гитаре, вечером лег с ней рядом, она бы взорвалась, превратилась в визжащую бабу. А может, и нет.
— Знаешь, я с девушкой познакомился… У нас, — Вэл заторопился, — у нас не было ничего. Да. Но я… я влюбился, по ходу… Нет, не в этом дело. Пора просто. Извини, Ир.
«По ходу» вставил наверняка специально. Мог бы другое слово подобрать, но выбрал это. Из их лексикона. «По ходу», «в натуре», «кайфово»…
— Понимаешь, Ир?
— Да, я понимаю. — Она услышала, что голос у нее деревянный; кашлянула, кивнула на чайник: — Будешь?
— Не хочу… Я тебе очень благодарен, Ир. Очень, без дураков! Если б не ты… Я тебе песню посвящу — я уже начал писать. Девушка со струной. Это ведь метафора целая… Ир… Спасибо тебе.
Он взял ее руку, сжал в своей и отпустил.
— Я пойду.
— Конечно.
— Да?
Ее развеселило это детское «да?», и давящее на плечи, сгибающее спину в горб свалилось.
— Володя, что ты спрашиваешь? Как маленький. Можно, конечно. Я рада, что ты здоров. Что вернулся. Мне было хорошо эти месяцы, точнее, мне это было нужно. Я поняла, что я сильная.
— Ты сильная, Ир, — с готовностью подтвердил он с излишней даже готовностью. — Ты удивительная. — Снова взял ее руку, щупая пальцами костяшки, перебирая их, как чётки. — Я и не знал, что такие бывают. Правда! Все ведь, знаешь… Не знаю… Спасибо тебе.
Собрался он быстро. Гитару, тренажер оставил. «Потом, может, ладно?» Через десяток минут стоял в прихожей с рюкзаком на плече… Ирина вспомнила, что рюкзак он купил с неделю назад. Она тогда не поняла зачем — решила, просто понравился.
— Да, я признаться хочу, — сказал после того как они не очень-то крепко, как знакомые, обнялись. — Я тогда твоего кота побил. Ну, когда он совсем уж… И пообещал, что уйду скоро. И он перестал…
Ирина улыбнулась и кивнула. Поцеловала его в щеку и толкнула к двери.
Он вышел, растерянно постоял на площадке, будто забыв где что, а потом торопливо пошагал по лестнице. Лифт вызывать не стал.
Ирина закрыла дверь, повернулась лицом к квартире. Двухкомнатной и тихой. Но что-то где-то мягко шлепнулось, и из спальни, подняв хвост, выбежал Клюша.
Двадцать пятого мая в клубе «Дом печати» группа Вэла давала первый концерт. Не сольный — выступала перед знаменитой «Курарой» — но все равно это было событием. Настоящим возвращением, считай, с того света или, уж точно, из тюрьмы инвалидности. Мало кто верил, и вот случилось.
Ирина, конечно, пошла.
Во дворе толклись знакомые и незнакомые, одни традиционно обсуждали внешность вокалиста «Курары», другие — ту уже давнюю аварию, удивлялись, как Вэлу удалось выкарабкаться. Некоторые были в курсе как и приветливо-благодарно кивали Ирине, шепотом, слышным ей, объясняли, кто это…
Стали запускать. Ирина купила билет, пробралась ближе к сцене. Постояла, оглянулась — зал был почти полон. Наверняка из-за Вэла.
На сцену вышли барабанщик, басист, скрипач. Занялись инструментами. Сыграли короткий джем, заодно подстраиваясь. Потом появился Вэл. Такой же, как год назад. Высокий, с золотистыми прядями, крепкий, сильный. Легко поднял прислоненную к монитору гитару, перебросил ремень через плечо, поправил микрофон и стал говорить:
— Как вас много. Спасибо! Я вернулся, чуваки!
В зале радостно засвистели, заулюлюкали, захлопали. Вэл остановил шум поднятой рукой:
— Я хочу поблагодарить вас всех, что верили в меня, не забыли. Я хочу сказать спасибо Ирине, которую многие из вас знают как Девушку со струной. Если бы не она… Она меня спасла, короче. Реально. Я хотел написать о ней песню, но пока не нашел таких слов, чтоб выразить. Я просто хочу сказать ей: «Девушка со струной, спасибо, что я живой!» Спасибо, Ирина… А сейчас наши старые и новые вещи. Поехали!
Ирина стояла внизу, в толпе, и улыбалась.
Жить в одном посёлке с бывшим мужем тяжело. Особенно если бывший муж формально — не бывший. Добрые чувства прошли, а обида накатывает каждый раз, когда его видишь. Порой начинает тянуть к нему, нелюбимому, обидевшему, плохо с ней поступившему; хочется, чтобы кто-нибудь приласкал, так почему бы не тот, кто ласкал раньше.
Алина приехала сюда десять лет назад. При ней была двухлетняя дочь Иришка и чемодан на колёсиках. Местность, где они жили, стала небезопасной, и Алина решила её покинуть. Выбрала юг.
И прежняя была не севером, но хотелось настоящего юга. Юга с большой буквы, юга, где снег — удивительная неожиданность.
Искала недолго — за окнами бухало и рвалось. Увидела на карте: посёлок Знойный. Погуглила: статус — внутригородское муниципальное образование, то есть формально — часть полумиллионного города, от центра которого Знойный в трёх десятках километров. А до моря километров семь-восемь...
Принято считать, что почти у каждого человека множество родственников. Так называемая родня. Иногда, конечно, бывают крайности — круглые сироты, детдомовцы. У Алины же было нечто среднее. У неё была мама, которая умерла от рака, дотянув Алину до совершеннолетия и окончания медучилища. Был и папа. Где-то. Папой его Алина помнила смутно, в раннем детстве. Потом он исчез, потом, когда она уже училась в школе, появлялся несколько раз, сидел на кухне с виноватым видом. Называть его папой у Алины не получалось.
В общем, мама родила её от женатого, пыталась сделать своим. Не вышло. Алиментов не требовала — забеременела сознательно, по уговору. Папа чувствовал свою вину, навещал (а может, тянула к Алининой маме понятная мужская потребность), и однажды снова исчез. Уже навсегда.
Так же, будто по примеру матери или какому-то заклятию, родила и Алина. От немолодого, семейного. Он походил к ним с дочкой, а потом перестал.
Были — со стороны мамы — бабушки и дедушки, родные и двоюродные, тёти и дяди. Правда, связи с ними как бы мерцали поздравлениями с праздниками, а после смерти мамы стали рваться. И совсем оборвались, когда их местность стала небезопасной. Большинство жили друг от друга неподалёку, но каждая семья решила выбираться по отдельности. Так, наверное, легче.
Выбрались в разные стороны. Дядя, мамин старший брат — единственный, кто довольно часто у них бывал, дарил Алине конфеты и дешёвых (из киосков, как она потом поняла) кукол Барби, а потом иногда помогал ей продуктами и не претендовал на квартиру после смерти мамы, — уехал со своими вообще на другой континент.
Мама умерла давно, когда было хорошо и спокойно. По крайней мере, таким сейчас то время казалось. Алина поработала медсестрой в поликлинике, потом перешла в салон красоты недалеко от дома. И зарплата выше, и не надо ездить семь остановок на автобусе.
Обитала в квартире, полученной дедом и бабушкой от государства, радовалась крошечным коммунальным платежам. А когда началось, когда из их городка побежали жители, выяснилось, что квартира не приватизирована. Продать нельзя, а приватизировать времени не было. Да и перестали у них там покупать квартиры — кому нужно жильё в таком регионе...
Алина отключила воду, вырубила свет, заперла дверь и с самым необходимым отправилась в Знойный. Оправдывалась перед собой тем, что спасает Иришку.
Сняла дом из двух комнат и кухни. Тогда со съёмом на долгий срок было ещё неплохо. Хозяйка жила в городе, ездила сюда, на родину, как на дачу, ухаживала за плодовыми деревьями, розами, виноградом, продолжая дело родителей, а потом заболела, муж и дети тяги к земле не имели, и вот решила сдавать. Выставила объявление на “Авито”, на которое наткнулась Алина.
Единственным строгим условием было поливать и подкармливать посадки.
Знойный был посёлком немаленьким — полторы тысячи жителей. Благоустроенные двухэтажные дома, даже две пятиэтажки. Но странно — школа находилась в соседнем селе Михайловке, в нескольких километрах от Знойного. Там же была и администрация. А акушерско-фельдшерский пункт был, наоборот, в Знойном. Впрочем, детей в школу исправно возил специальный автобус, а заболевшие или нуждавшиеся в какой-нибудь справке добирались из Михайловки до Знойного и наоборот на рейсовом, который курсировал между городом, посёлком и селом каждые сорок минут.
Так как и Знойный, и Михайловка считались частями города, билеты стоили, в общем, копейки. Постепенно дорожали, но так… с ценами на межрайонные не сравнить.
Лежал Знойный в степи. Но степь была не скучная, однообразная, от горизонта до горизонта. Если чуть приподняться — на второй буквально этаж — можно увидеть море.
Алина до переезда часто бывала на море. И в детстве мама возила, и потом сама ездила. Одна и с подругами. И была уверена — море опускается туда, где Земля закругляется. Но если смотреть издали, то возникает ощущение, что оно поднимается к небу. Странно и красиво.
Море было в северо-западной стороне. А в юго-восточной — горы. Их видно хорошо, и подниматься никуда не надо. Горный хребет... Говорят, в Женеве швейцарской так: в городе розы цветут, а на горах, которые над ним нависают, снег. И в Знойном нечто подобное. Алина не могла удержаться, чтобы не фотографировать розы и поля маков на фоне снежных вершин.
К середине июня снег тает, а в середине октября некоторые вершины снова белеют.
На горы тянуло смотреть и смотреть. И в первое время Алина буквально зависала — делала что-нибудь во дворе и неожиданно, не желая того, ловила их взглядом и обмирала. Вернее сказать, созерцала.
Для неё, выросшей на равнине, где и десятиметровые бугры — поросшие травой терриконы — называют холмами, а с недавних пор — высотами, горы были чудом. Не меньшим, чем море...
На юго-запад от Знойного тянулись овраги и балки, по склонам которых рос виноград. На северо-восток же уходила настоящая степь. Правда, недалеко: проедешь километров двадцать, и тоже начнутся овраги, спуски-подъёмы, русла высохших рек, а вдоль них — сёла, деревеньки, теплицы, поля клубники, персиковые, сливовые рощи... Нет однообразия, нет бесконечности. И хорошо.
В Знойном Алина занялась тем же, чем занималась дома, — маникюром, педикюром, эпиляцией, стрижкой. Открыла собственный салон.
Ну, “салон” — это громко сказано: принимала клиентов у себя. Для этого оборудовала одну из комнат.
Пришлось побегать, чтобы получить лицензию. Спасибо медобразованию и опыту работы. Оформилась индивидуальным предпринимателем на упрощёнке, и понеслось...
Да, на её удивление — понеслось. Оказалось, до неё никто в округе этого не делал. Даже парикмахерской в Знойном не было, женщины и мужчины ездили в город. А тут специалист появился под боком.
Сначала — местные, потом поехали жители Михайловки, за ними — из более отдалённых сёл. В итоге график сложился такой плотный, что руки немели. Хорошо хоть Иришка росла спокойной — сидела в соседней комнате, играла с игрушками или смотрела мультики. А в три года Алина отдала её в садик.
Впрочем, пыталась не зарабатываться. На первых порах часто бывали на море. Подстраивались под автобус, который заходил к ним, а потом ехал в Михайловку. А от остановки в Михайловке буквально несколько минут медленным шагом — и пляж.
Путь к морю через парк, живописный, с кипарисами, туями, платанами. Даже в жару в парке сохранялись тень и прохлада.
Возле пляжа в сезон работали ресторанчики, закусочные. Потом, в ковид, закрылись, а когда он пошёл на спад, произошли другие события, из-за которых отдыхающие, готовые сорить деньгами, сюда не ехали. Отдыхающие были, но или пенсионеры по программам долголетия, или школьники-юнармейцы. В общем, ресторанчики, будочки “Вода, янтык, чебуреки” стояли брошенные и жалкие...
Да, в то время бывали на море раз в неделю, а иногда и чаще. Алина расстилала на песке пляжный коврик, дочка училась бросать в воду камешки, копала совком песок. Море накатывалось на берег мелкими и ленивыми волнами. Правда, раза два попадали в шторм: в их Знойном — тишина и спокойствие, в парке Михайловки — тоже, а спускаешься на пляж и видишь: море буквально бесится. И ветер там, и зябко, и даже солнце куда-то делось. Но и шторм был прекрасен.
Море Алина любила. Вернее, была уверена, что любит, когда жила от него в нескольких сотнях километров. А теперь... Считала его чудом, не меньшим, чем горы; каждый раз, видя его даже издали, испытывала удивление, восторг, но когда стала часто бывать возле него и в нём, хотя бы и у самого берега, сказать: “Люблю море”, — вряд ли смогла бы. По-честному, искренне. Любят его наверняка только те, кто вырос рядом с ним. Да и то...
Это чудо, чудо, конечно. Как-то раз в марте Алина увидела вдали дельфинов и завизжала, как девчонка, подхватила дочку, тыкала пальцем в ту сторону, где выпрыгивали из воды чёрные дуги их спин. Но это не аттракцион, не место развлечений и сюрпризов — море, это другой мир, иногда откровенно, а часто скрытно враждебный. Во всяком случае, мир, не предназначенный для человека. Человеку дана суша, и то не вся, а плоская или с пологими горами. Море же — царство другой цивилизации. Сухопутные существа для него чужаки, оно их может заманить, а потом обязательно постарается погубить. И словно говорит другим: “Не лезьте ко мне”.
Раньше мало кто селился на побережье — слишком часто вода приходила валом, смывала поселения. Если уж строили причалы, дома, то в укромных бухтах, заливах, где стихия особенно не разгуляется. А купание в море — это вообще, как она где-то вычитала, недавняя мода. До того или огораживали часть мелководья, или везли морскую воду в бочках в бассейны и ванны. С моряками, рыбаками прощались, как с отправляющимися на верную гибель.
Да не только стихия пугает. Море вытягивает из человека силы. Посидел, полежал на берегу, покупался, а потом хочется спать, всё из рук валится... Отдых на море — это сомнительный отдых. Отдых, — скорее, воспоминание о днях, проведённых на море, а не сами дни.
И если поначалу Алина узнавала, сдаётся ли в Михайловке подходящее ей жилье на долгий срок, то вскоре оставила идею нового переезда. Хорошо знать, что море неподалёку, раз двадцать за лето и в сентябре съездить к нему на несколько часов, но жить вблизи не стоит.
А на третьем году произошли события, крепко привязавшие Алину с дочкой к степному Знойному.
Комнаты в доме, который снимали, были обставлены старой, в основном самодельной мебелью. Алина договорилась с хозяйкой, что привезёт свою, а эту уберёт в сарай. Наняла машину, грузчиков и, смотавшись на два дня на родину, привезла диван, шкаф, стулья, посуду... В общем, полфургона “Газели” вещей.
Когда собирала, когда грузили, везли, мучила совесть — вот, разоряет родное гнездо, — а буквально через две недели пятиэтажка, где она выросла, перестала существовать. Превратилась в груду кирпичных осколков, стекла, обрывков обоев… И совесть успокоилась. Наоборот, появилась радость, такая жутковатая радость: хоть что-то спасла…
А ещё месяц спустя за Алиной стал ухаживать Асим, тракторист местного хозяйства, которое до сих пор называлось совхозом. Непьющий, аккуратный, какой-то степенный, несмотря на свои тридцать с лишним.
Сочетание имён — Асим и Алина — ей понравилось.
Он был одним из первых её клиентов. Пришёл постричься, остался доволен и с тех пор приходил раз в два месяца. И вот через год с небольшим решил — или решился — завязать более тесные отношения.
И Алина ответила.
Потом, спустя время, то винила себя, то оправдывала... Если судить по книгам или по фильмам, то надо, конечно, влюбиться, потом долго испытывать и доказывать любовь, а в жизни... Всё сплелось в тот момент ответа: и желание быть с мужчиной, и неустроенность, и потеря квартиры, которую она до сих пор считала настоящим своим домом. И одиночество, и усталость от одиночества...
Она жила здесь почти в полном одиночестве: три-четыре клиента бывало у неё за день, а поговорить было не с кем. Даже с дочкой не поговоришь — она говорить только учится, да и не скажешь ей всего… Ещё какую-нибудь психотравму нанесёшь…
Асим жил в маленьком доме, как почти все местные. Приземистом, традиционно из двух комнат и кухни. Жил с матерью. Как обмолвился в одно из первых свиданий, чуть не женился, но невеста в последний момент уехала на поиски лучшей жизни. С тех пор ни слуху, ни духу. “Пропала”, — подытожил он с жестинкой в голосе.
Сам он эти поиски явно не одобрял, был трудягой. Немногословный и, как казалось Алине, надёжный. Пахал, боронил их каменистую рыжеватую землю, таскал прицепы с удобрениями, сеном, урожаем. И большего не хотел.
Может, оно и правильно...
На пятом или шестом свидании Алина не удержалась и перешла грань. Сама, первая. Погладила, потянулась... Потом ей это аукнулось.
Ещё через два месяца сыграли свадьбу. Скромную, почти стыдливую. Гостей мало, самые близкие, да и то только со стороны Асима. Её родные и подруги юности находились далеко, а здесь подруг она не нажила.
Боялась, что предстоят какие-то национальные обряды, а может, эти глупые и несмешные конкурсы под руководством пошляка-ведущего, но ничего такого не было. Съездили в город, расписались, выпили шампанского на крыльце загса, вернулись в Знойный.
Сидели за столом во дворе под старой корявой вишней, на которой висели последние поздние ягоды... Алина, против воли отключаясь от того, что происходит вокруг, наблюдала за этими ягодами. И две за время застолья сорвались, упали, слабо разбрызгав на посуду и скатерть багровый сок. “Отстирается со скатерти?” — подумалось зачем-то.
Были тосты, короткие, нечастые. Остро пахло тушёной бараниной, которую Алина не любила: у нее дома ели говядину или свинину, а в основном курятину; пили скупо, как бы ради приличия, лишь потому, что на свадьбах принято выпивать. Прикладывались, а не пили. И никаких поговорок и анекдотов, неизбежных на свадьбах драк и скандалов… Всё тихо, мирно, при этом безрадостно.
Раза три-четыре негромко кричали: “Горько!” Асим и Алина поднимались, целовались. Опять же скупо, сомкнутыми губами. У Асима были пухлые, яркие губы, и захмелевшую немного Алину — она прикладываться не умела, пила честно — тянуло целоваться по-настоящему. Но впиться в его губы было неудобно, неловко.
Ждала, когда закончится застолье. Чтобы Иришка, которой занималась, вернее, прятала в доме сестра Асима, уснула, и они с мужем — да, теперь уже с мужем — оказались одни в постели. И в то же время (а может, это потом наслоилось) она чувствовала: совершила ошибку. Не надо было ей выходить за этого человека. Счастья не будет.
Но если и возникало тогда это чувство, то слабое, похожее на сомнение взрослой, уже обжегшейся не раз женщины в том, что судьба дарит ту самую вторую половину. Тут впору усомниться, есть ли они вообще, вторые половины, существуют ли, возможны ли в принципе. Или это просто сказочка, в которую верят из поколения в поколение: вот найду вторую половинку, и заживём...
И ещё одно обстоятельство, привязывавшее её не только к посёлку, а теперь конкретно к Асиму, к этому двору с остеклённой беседкой, которую Асим уже пообещал отдать ей под маникюр-педикюр: хозяйка дома, который Алина снимала, резко повысила цену: людей из ставших небезопасными мест (уже нескольких) выезжало всё больше и больше.
Через несколько дней после свадьбы Алина с дочкой окончательно — точнее, на пять лет, — перебралась к Асиму и его матери.
Поначалу... Да, опять “поначалу”. Но таких “начал” оказалось в её жизни не одно и не два. Поначалу всё шло неплохо. Иришке отвели отдельную комнату, а мать Асима спала на кровати в углу большой, просторной кухни. Она рано вставала, поздно ложилась, обходилась без множества тех вещей, которые необходимы большинству женщин. Даже своей тумбочки или комода у неё не было. Она была уже почти старухой — Асима родила в сорок с чем-то лет, — молчаливой, сухой, суровой.
Она-то и стала причиной развала их только-только складывавшейся семьи. Словно бы выждав тот месяц, что принято называть медовым, она стала нагружать Алину работой, а потом и придираться по мелочам.
Чуть ли не каждый день ей надо было, чтоб невестка мыла полы во всём доме, её раздражали раскиданные игрушки даже в комнате дочери. Ну, а у какого ребёнка в четыре-пять лет они в полном порядке?
Невымытая сразу после еды тарелка вызывала ворчание, пустой бак для воды, сорняки на грядках, невзрыхлённая земля вокруг роз...
Да, всё больше дел по хозяйству становились делами Алины. Её работа воспринималась свекровью как забава, что ли. Хотя денег приносила — Алина вскоре заметила это — куда больше, чем зарплата мужа и пенсия его матери.
Календарной поздней осенью — но здесь было тепло и зелено — она забеременела. Сначала испугалась, а потом обрадовалась: теперь свекровь от неё отвяжется. И тут же испугалась снова: что за жизнь такая, если радуешься вот этому...
Асим, узнав, поднял её на руки и покружил. Поставил обратно на пол.
На следующий день они съездили в женскую консультацию, беременность подтвердили. На обратном пути Алина смотрела в окно на поля винограда, на колки — руслица высохших рек, — пирамидальные тополя вдоль обочины, на поднимающуюся к небу полосу моря, на висящее невысоко, не слепящее глаза солнце. И поверх всего — полупрозрачное отражение своего лица, узкого, скуластенького, с правильным носом и большими распахнутыми глазами. Короткие чёрные волосы — стрижка пикси. Длинная шея. И там, ниже, поджарое тело, размер груди А, размер обуви тридцать шесть. Она из тех, кто из девчонок превращается в старушек, минуя женщин, тётенек, тёток. Хотелось бы превратиться в старушку как можно позже.
Смотрела, думала, и не то чтобы хорошо ей было, а происходило какое-то отъединение от жизни. Вернее, не от жизни как таковой, а от этой, земной, нет — приземлённой, с массой лишних, глупых, пустых дел и забот, с раздражением, спорами — всем тем, что называют негативом.
Вспомнилось то ли со школьных уроков, то ли просто где-то услышанное: “Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда...”
Да знает, знает. Все знают если не труд, то заботу. И птицы, и зайцы, и волки. А человек без забот и этих вроде бы лишних, глупых и пустых дел, которые и составляют основную часть жизни, просто замёрзнет или умрёт с голоду... Вот сейчас хорошо — тепло, на деревьях и в земле ещё остались плоды, а завтра — холод, ветер, пустые ветки. Здесь и в плюс пять можно окоченеть. И как ты без запасов, без крыши над головой или с крышей, но без печки, без тёплой батареи...
Надежды Алины на беременность не оправдались — свекровь продолжала придираться и ворчать, причём тон ужесточился, а частота придирок увеличилась. Они изводили, не давали душе отдыха, ощущения уюта и защищенности. Свекровь обитала в центре дома, на кухне, и её нельзя было миновать, выходя из комнаты, проходя на улицу, в беседку. Беременность ещё крепче привязала (да что там — пришила) Алину к этому дому, но не в роли хозяйки, а в роли работницы. Наверное, какая-то давняя традиция, жестокий закон управлял поведением свекрови по отношению к ней. Дескать: ну, и куда ты теперь, брюхатая, кому ты нужна...
Состояние не позволяло ей быстро и относительно легко мыть полы, следить за огородом, в общем, выполнять дела по хозяйству. И зарабатывать становилось непросто — приходилось отменять или переносить приёмы из-за токсикоза, упадка сил, апатии. Алина ложилась и лежала. Свекровь заглядывала, производила горлом звук, похожий на презрительное хмыканье.
Дочка, если это были выходные, оставалась предоставленной самой себе. Смотрела и смотрела мультики в комнате. Воспитательницы в садике говорили, что она слишком спокойная — никакой инициативы, никакой фантазии. Скажут — делает зарядку, сидит за столом и слушает чтение вслух с постным лицом, играет вяло и скучно.
Приходилось преодолевать слабость, дурноту, подниматься. Пыталась расшевелить Иришку, но получалось слабо в таком состоянии. Да и вообще, — Алина давно это поняла — материнский инстинкт у неё слабый. Покормить, уложить спать, поднять, одеть — это она может, а играть, читать, разговаривать — не выходит.
Чтобы не слышать хмыки свекрови, она уходила в беседку, делала вид, что разбирается с инструментами. Алина купила туда масляный обогреватель, рассчитывая принимать там клиентов и зимой. Правда, близкое присутствие недовольной свекрови ощущалось и там.
Находиться в таком напряжении долго было невозможно, и она стала осторожно говорить Асиму, что неплохо бы им жить отдельно от его матери.
— Так мы никогда настоящей семьёй не станем, — говорила она.
Асим вроде как соглашался, кивал, вздыхал сочувственно. Потом, после пятой или какой-то ещё по счёту попытки обсудить это, она поняла: он просто уходит от разговора.
Её терпение лопнуло, и она потребовала решения.
— У нас так не принято — матерей бросать, — неожиданно твёрдо, прекратив кивания и вздохи, ответил Асим.
— Да кто же её бросает? Просто мы отдельно будем...
— Как — отдельно? В родном селе дом снимать? Меня люди засмеют.
Алина не сразу нашлась, что ответить. Да, действительно... Но идея пришла быстро:
— Свой дом построим. Или лучше второй этаж. С него море видно будет.
Асим согласился на второй этаж. Неохотно и с оговоркой: его зарплаты на жизнь хватает, но не на стройку.
— Постараюсь одна справиться, — сказала Алина как можно мягче, хотя внутри всё клокотало. — Маму предупреди.
У неё кое-что было подкоплено. Сама нашла фирму; приехали прораб и ещё какой-то человек, кажется, инженер, осмотрели дом, вынесли заключение: надстраивать невозможно, фундамент и стены слабые. Или сносить и строить с нуля, или делать пристройку, можно и щитовую с утеплителем — нынешние зимние температуры вполне выдержит. Остановились на втором варианте, прораб пообещал в течение недели прислать примерную смету.
Пока ходили, пока обсуждали, Алина натыкалась на взгляд свекрови. Свекровь смотрела так, словно это не строители, а покупатели, которые сейчас вручат Алине деньги и выгонят её, хозяйку, со двора.
Когда прораб с инженером уехали, Алина собралась с духом и подошла к ней:
— А вам Асим не говорил?
Свекровь взмахнула руками и со стоном или рыданием убежала в сад. Асим в это время был на работе.
Вечером, когда он вернулся, разыгралась сцена. Не скандал ещё.
Свекровь стонала и что-то говорила на своём языке, Асим её успокаивал. Тоже на своём.
— Нельзя так, — сказал потом Алине. — Нельзя чужих вот так пускать.
— Но ведь мы договорились! Я начинаю строить, а ты предупреждаешь мать.
— Маму, — поправил муж. — Маму.
Затем спорили о доме. Он говорил, что согласился на второй этаж, а пристройка — это неправильно, это как отделение от мамы, от семейного очага. Алина убеждала: дом старый, рано или поздно придётся строить другой. Что, если уж он так боится мнения соседей, можно сделать общую крышу. Его это, кажется, немного успокоило, но выяснилось, что придётся срубить два абрикоса, и он тоже застонал, как мать.
— Ну, а что делать?! — не выдержала и повысила голос Алина. — Ребёнок родится, как мы впятером в двух комнатах и кухне будем? Объясни, пожалуйста.
— Да, будет тесно... Да. — Асим обернулся к матери: — Ана, можно? — Наверно, специально сказал слово “мама” на своём языке, чтоб было душевней.
Свекровь дёрнула плечами. Неопределённо, как часто делал он: вроде и согласна, а вроде и нет.
Так или иначе, начали строиться. Казалось, и мужа увлекла идея хоть и относительного отъединения, а может, хотел, чтоб скорее всё закончилось, — иногда с зарплаты или аванса переводил ей десяток тысяч. (Потом ей это припомнилось.) Сама же стоимость пристроя по смете составила почти семьсот тысяч, не считая сантехники.
До самых родов Алина стригла, красила, ламинировала, эпилировала по десять часов в сутки. Схватки застигли её в беседке. Так и не успела докрасить ногти на ногах женщине из села Каменистое; больше та женщина к ней не приезжала.
Родился мальчик.
Это не стало сюрпризом — узнали за четыре месяца до этого на УЗИ. Здоровенький, рост и вес в норме. Асим радовался и первый раз перепил. Алину это даже обрадовало — таким душевным, хорошим стал, мягким. Поплакал немного. И всё повторял:
— Сын, наследник. — И на своём языке говорил, наверное, то же самое.
Назвали его нейтрально — Русланом. С одной стороны, как героя сказки Пушкина и известного шахматиста из родного Алине края, с другой — как местного деятеля, уважаемого в том числе и мужем, Руслана-аги.
Дали Алине отлежаться, прийти в себя, и продолжилось молчаливое, вернее, ворчливое давление: дом, огород, хозяйство.
И она взбунтовалась. На ней и так грудной ребёнок, дочка, стройка, на которую нужны деньги и деньги. Не может она через день да каждый день полы во всём доме намывать, рыхлить, рвать сорняки, мести двор, подсыпать крупу курам, следить, есть у них вода или нет.
Асим пытался убедить, что так принято, что жена сына обязана.
— Да в каком мы веке живём? — перебивала Алина; не кричала, а старалась убедить, что традиции не всегда бывают во всём разумными, что время изменилось. — Я ведь тоже работаю и, извини, получаю больше тебя.
Муж по своему обыкновению неопределённо шевелил головой и бормотал-гудел:
— Да, так. Но это нехорошо.
— Почему?
— Это нас отдаляет. Ты не совсем жена получаешься. Отдаляешься.
— О Господи...
Но действительно, переселившись в пристройку — две комнаты, крошечная кухня и душевая, — они стали явно отдаляться друг от друга. Асим всё чаще ночевал в их бывшей спальне. Сначала этому находилось нормальное объяснение: ребёнок часто просыпается, плачет, а мужу к восьми на работу. Здесь, на юге, рабочий день хоть в организациях, хоть у себя на участке начинался рано. Летом — так и вообще с пяти-шести утра люди выходили на поля, в сады, ехали на рынок... Потом же, когда сын подрос и его можно было укладывать в отдельной комнате (Иришка осталась в старой части дома), Асим по-настоящему в пристройку так и не переселился. С Русланом играл редко и недолго. И вообще, выглядел раздражённым, почти не разговаривал с ней.
Алина не вызывала его на выяснение отношений. К тому времени убедилась: мужа не любит, но и не ненавидит. Что ж, многие так живут, и она постарается. По крайней мере, от этой душащей тесноты избавились, у каждого есть свой закуток, у неё — своя плита, где хозяйка только она.
Да, в тот момент она была готова жить с Асимом почти раздельно. Пусть его недовольное лицо, пусть почти механический, как справленье нужды, секс раза три в неделю, разрывание между работой и детьми, готовкой еды. Терпимо. Но от этого “терпимо” часто хотелось плакать...
Наверное, есть счастливое однообразие. Одинаково хорошие, спокойные, тёплые дни. Без встрясок и неожиданностей. Да, наверное, существуют люди, тихо радующиеся такому однообразию. Хотя куда чаще однообразие плодит несчастных людей. Их однообразие делало Алину несчастной.
Эти осуждающие глаза свекрови при каждой встрече, напоминающий робота Асим... Её поражала его жизнь. В свободное от работы время он даже телевизор не смотрел, ничем не увлекался. Не пил, не курил. Хоть бы уж верующим был, ездил в мечеть по пятницам... Чаще всего он сидел во дворе под вишней и смотрел... Да непонятно было, куда он смотрел. В забор, что ли, на бродящих за сеткой-рабицей кур? Алина ловила в такие часы его взгляд: когда он не видел её, когда словно бы забывался, взгляд его был абсолютно пустым, как у неживого. Алине становилось не по себе, и она понимала: нет, долго это не терпеть не удастся.
Так продолжалось четыре года после рождения Руслана.
...Может быть, она решилась бы раньше, но не было сил и попросту времени. А в три годика сына взяли в садик, появилось время хотя бы подумать, выстроить план, начать готовиться.
Сначала хотела переехать в другое место. Были дальше от моря сёла и деревни, где сдавали жильё пусть и не дёшево, но посильно для неё. Листала объявления, прикидывала. Но тут (будто кто-то потусторонний услышал её мысли) увидела там же, в интернете: “Продаётся участок, 4 сотки, посёлок Знойный”. И номер телефона. Позвонила, дозвонилась, узнала: продают всего-то за полтора миллиона; участок на самом дальнем от центра и трассы краю посёлка. Владельцы давно там не бывали. Купили когда-то, живя за пять тысяч километров отсюда, думали строиться, но так и не надумали.
— Материалы золотые, без самолёта нам и не добраться — почти неделю на поезде, — говорила женщина в трубке с каким-то привычным сожалением. — Мы уж и забыли про землю. Наверное, она там теперь дороже стоит...
— Цены подросли, да, — осторожно подтвердила Алина.
— Ну, не жили богато, нечего и начинать, как говорится. Только — оформление всё за ваш счёт, если решите.
— Да, я понимаю.
И начался сбор бумаг. Межевой план, выписки, справки. Владелица земли, которую приходилось Алине беспокоить, раздражалась, вздыхала.
— Ох, когда это было... Постараюсь найти... Мы уж и забыли совсем...
“А земельный налог вам не приходил?” — хотелось спросить Алине. Но, может, не приходил. Тут особый регион, со сложной историей последних десятилетий. Да и покопаться если — а она пробовала копаться в прошлом, — сложным он стал ещё в древнегреческие времена.
Полутора миллионов у Алины, конечно, не было. Не было даже трехсот тысяч. Жалела денег, потраченных на пристройку — жила здесь теперь, как в опостылевшем съёмном углу... Можно, наверное, вложить в землю материнский капитал (но она решила его приберечь на строительство дома), взять кредит, правда, полтора-то миллиона ей нигде не дадут. Обратилась в один банк, в другой… В итоге одобрили восемьсот тысяч под шестнадцать процентов на семь лет. Без согласия супруга.
Документы готовились, а ещё полмиллиона нужно было где-то найти. Буквально найти. Заработать она не успевала, просить в долг не у кого... Взяла и спросила у одной из клиенток во время сеанса. Как раз сидели и ждали, когда корни волос у клиентки, прокрасятся.
Нет, не то чтобы спросила, а заговорила даже без мысли о долге:
— Замучилась я здесь, Светлана Павловна.
Светлана Павловна, немолодая, но моложавая, всегда хорошо одетая, приезжавшая на огромном “Лендровере” (жила в большом селе Бурлюк километрах в сорока отсюда), огляделась:
— Да, не ваш уровень. Вам бы на центральной улице настоящий салон. И учениц.
Алина грустно усмехнулась:
— Я не об этом. Верней, и об этом. Но... Замучилась со свекровью, с мужем, который у неё на поводке буквально.
— Пилят?
— Скорее, точат. Как жуки эти...
— Да-а, — Светлана Павловна вздохнула; по ней не видно было, что её кто-то может точить. А может, и точили.
— Хочу с детьми переехать. Нашла участок здесь же, возле оврага, но... но денег не хватает. Вот не знаю даже...
— А дорогой участок?
Алина замялась. Вот скажет, и Светлана Павловна купит его. Не себе, а для того, чтоб перепродать в полтора или два раза дороже. Не исключено, что этим она и живёт, и живёт неплохо... Да, могла бы спросить, сколько не хватает, а она — сколько стоит.
Но собралась с духом, назвала цену.
— А не хватает сколько?
— Пятьсот. — Голос Алины вдруг сел, получился какой-то сип.
— Пустяки. Могу одолжить. Обычно я против, но тебе — готова. Надо тебе действительно выбираться. Будешь строиться?
— Да. Собираюсь... — Алина была поражена таким разрешением непреодолимой, казалось, проблемы. — С земли надо начать, а потом и домик.
— Ты сможешь. Завтра привезу.
— Спасибо... Я верну...
— Надеюсь, что вернёшь. — И Светлана Павловна посмотрела ей в глаза и добро, и в то же время жутковато. И захотелось вернуть уже сейчас, чтобы больше с этим взглядом не встречаться.
Тайком от мужа купила участок, тайком арендовала жилой вагончик. Привезли, установили, подключили к водопроводу, который кончался шагов за двадцать до участка. Для этого пришлось купить бухту поливного шланга — на первое время и шланг сгодится.
Рабочие выкопали яму в углу будущего участка, сколотили из занозистых досок сортир...
Покупала, договаривалась, наблюдала, как устанавливают и колотят и всё ожидала, что муж заметит. Заметит и спросит: “А что происходит?” И она ему всё выскажет. Но он не замечал. Или не хотел замечать. И его мать тоже. И неужели никто им не сообщил, что делается на окраине их посёлка, в нескольких сотнях метров?
И вот приготовления закончились. Самое удобное время для переезда — май месяц. Осталось главное: сказать.
На работе у Асима была страда. Что-то сеяли, боронили ряды меж виноградом, персиками. Уходил он рано утром, возвращался поздно вечером. В такие периоды времени и сил у него не оставалось даже на любимое сидение во дворе. Приходил, здоровался с Алиной, трепал волосы сына, ел что-то у матери и валился спать в их бывшей комнате в старом доме.
Алина потерпела несколько дней и заказала “Газельку”. За эти дни накачалась и раздражением на равнодушие мужа, и жалостью к нему, в прямом смысле слова упахивающемуся так, что и душ принять не может. Как тут встревать с разговором, объявлять, что съезжает, забирает свои вещи, детей. Решила без разговоров и объявлений.
“Газелька” подъехала часа через два после того, как он ушёл на работу. Грузчики стали выносить стулья, стол, тумбочки. Свекровь застонала.
— Я своё забираю. С чем приехала, с тем и уезжаю.
— Почему? Зачем уезжаешь? — Свекровь очень редко с ней говорила, о чём-то спрашивала; Алина и забывала, какой у неё голос… Грудной, оказывается, красивый…
— А как в такой обстановке жить? Я не девчонка вам. Я тоже хозяйка.
Снова стон, свекровь убежала на кухню, и раздался её же, но совсем другой, повизгивающе-хрипловатый, голос: на своём языке она что-то рассказывала по телефону сыну. Повторялось “Асим”, “Руслан”.
Загрузились быстро. Какие-то мелочи, косметические инструменты Алина перенесла в вагончик в предыдущие дни сама... Свекровь спряталась где-то, попрощаться не получилось, да и не хотелось. С дочкой и с сыном за ручку Алина пошла вслед за “Газелькой”.
Муж пришёл вечером. Она ожидала скандала, готовилась дать и физический отпор, если потащит насильно обратно, станет отбирать Руслана. Но Асим был по-прежнему сдержан и малословен. Просил вернуться, натужно говорил, что всё ведь у них было по-людски, извинялся, вернее, объяснял: мало внимания им уделяет потому, что работа тяжёлая, устает. Кончатся дни посадки, вспашки, будут чаще на море ездить, в город, “куда скажешь”.
— Невыносимо мне там, Асим, — ответила она. — И тебя я не люблю. Не могу с тобой. Извини. Давай разойдёмся.
Он досадливо закряхтел, потёр тёмной, грубой рукой лицо. Постоял и пошёл в сторону своего дома. С тех пор или раза два в неделю, или раз в месяц, раз в два месяца приходил и просил. Получал одинаковый ответ и уходил.
Как только Алина съехала от мужа и подала на развод, у неё появились жалельщицы. До того все годы стригла, пилила, выщипывала почти в молчании и при молчании (нет, радио с позволения клиентов, бывало, работало — музыка, новости, снова музыка), а тут потоки утешительных и сочувственных слов.
Оказалось, что семью Асима недолюбливают, особенно его мать. Ну, и отец был крутой, вообще жили как бирюки. Дочери повыходили замуж и родителей почти не навещали, лишь одна из четырёх осталась в посёлке; у Асима была невеста, окунулась в атмосферу их дома и убежала.
— Представляем, представляем, сколько ты там натерпелась, — говорили жалельщицы. — Да что там — видели, ты сама не своя была в этой беседке...
“Ну, а что же не предупредили, когда замуж собиралась? Видели же!..” — хотелось закричать Алине.
Но она терпела — на работе нельзя.
— И как ты теперь? Бедная... Дом отсуживать будешь?
Она отвечала уклончиво. Не потому, что не хотела откровенничать, а сама не знала, будет или нет, и куда оно всё теперь повернёт… Вот и участок, если что, делить придётся — совместно нажитое в браке. Как его делить?
Да, ужасно — выброшенный на ветер почти миллион (теперь радовалась, что не успела обшить, вместо паркетной доски купила ламинат, не заказала кухонный гарнитур со встроенной техникой). Ужасно оказаться в вагончике, разделённом надвое: в одной половине — дети и её топчанчик, в другой — мастерская и кухня. Но земля под вагончиком уже её. Построит новый дом. Что ж...
Работала. С утра до ночи. Слава богу, дети росли, требовали меньше заботы. Покормила, одну отправила в школу на автобусе, другого отвела в садик. После школы дочка шла в Дом культуры, где сидела в библиотеке или занималась в кружке рукоделия.
Наведывался муж. Сначала однообразно просил вернуться, не позорить их с матерью, а потом перешёл к угрозам забрать сына.
— С какого хрена ты его заберёшь? — фыркнула как-то Алина; она огрубела за последние годы, сама кололась об иглы, наросшие в душе.
— С такого, — забурчал Асим. — С такого: живёте, как свиньи в сарае. Ни воды, ни туалета. Антисанитария, — выговорил это сложное слово с трудом.
— Вода на участке, сортир за времянкой. Не волнуйся, это ненадолго. Один дом построила, и второй построю.
Асим угрюмо настаивал:
— Пусть Руслан у нас живёт. Поживёт. Он мой сын.
— Нет. Не знаю, как ты, а мать... мама твоя его настраивает против меня. Приходи, играй, а туда не пущу. Нет.
— Где тут играть? Шагу не сделаешь. Кровати одни...
— Что ж, тесновато. Пока.
— Взял тебя... с ребёнком, поселил. Думал, жить будем. Прописал.
— Я отдала паспорт на выписку. Не беспокойся.
Примерно такие были их разговоры. Десятки разговоров. Коротких, без крика, но жёстких, холодных, будто эти люди не жили вместе пять лет, не целовали друг друга, не говорили друг другу ласковых слов.
А за пределами их разъединения и тлеющего конфликта разрастался конфликт большой и по-настоящему страшный. И то, от чего когда-то убежала Алина сюда, приближалось вновь. Будто искало её и её детей.
Сначала о его разрастании было известно лишь из новостей и сводок Минобороны, потом появились беженцы со своими жуткими рассказами, потом, иногда, по ночам, грохотало где-то вдали, как в грозу. А однажды завыло у них в Знойном, и мужской голос в громкоговорителях стал повторять: “Внимание, воздушная тревога!”
Выскочила из вагончика. Стояла в ночи, смотрела на небо, на посёлок с тёмными окнами спящих домов, судорожно пытаясь сообразить, что делать. Что делают при воздушной тревоге? Вспомнилось из фильмов про войну — надо в укрытие, бомбоубежище, подвал. Но нет у них здесь ничего такого. Некуда бежать, негде спрятаться.
Там, откуда Алина была родом, она сирен не дождалась — уехала раньше...
Сирена умолкла, голос прекратил повторять про тревогу. Наутро всё было как обычно. Алина сунулась с рассказами про свой испуг, смятение, но люди реагировали на это так, словно она говорит что-то неприличное. Лишь один из соседей объяснил коротко:
— Тут ведь аэродром недалеко. Туда летели. Сбили их ещё в море.
Были новые тревоги, и их она пугалась всё меньше и меньше. Гул и грохот, неизменно далёкие, тоже почти перестали тревожить. Действительно, что им тут надо, в маленьком безобидном посёлке? Дорогие дроны тратить на них...
Настоящий ужас она испытала тогда, когда, казалось, уже привыкла к тревогам, к ощущению, что небезопасно пусть где-то относительно близко, но их не тронут.
Ковыряла киркой глинистую, с камнями, землю под грядку, услышала жужжание, почти как у насекомых, а вернее, как у мотовеликов из её детства.
Многие пацаны из небогатых семей, где не могли купить мопед или скутер, сами или с помощью старших цепляли на свои “Туристы”, “Мински”, “Прогрессы” и даже “Орлёнки” моторчики, баки для бензина и гоняли по дворам. Потом на таких стали ездить старенькие мужчины.
Окунувшись в воспоминания, тёплые и мирные, немного смешные, Алина не сразу поняла, что звук идёт сверху.
Выпрямилась, щурясь, взглянула наверх — небо было белым от солнечного света — и стала искать источник звука. И увидела маленький серебристый самолётик. Он летел медленно, как авиамоделька из детства (в Доме детского творчества у них был кружок, где дети клеили самолётики, а потом запускали на тросиках над футбольным полем), без сбоев жужжал и жужжал. Но теперь жужжание было зловещим, оно несло смерть, разрушение. Алина инстинктивно присела.
А самолётик, будто заметив её, сделал дугу и стал приближаться.
“Меня? За что? Я ничего...” — замелькали вскрики в голове, а в горле стало горько и едко.
Отбежала подальше от дома-вагончика, где был сын, присела, накрыла голову руками. Ждала с ужасом и любопытством, как это будет... Как что-то там оторвётся, полетит к ней, ударит…
И одновременно прошлое проносилось в памяти. И так жалко было всего, так не хотелось черноты, конца. Не хотелось обрывать свою невесёлую, нелёгкую жизнь. Детей бы ещё раз увидеть, запомнить, ведь не запомнила навсегда...
Жужжание стало тише, и Алина удивилась, что её не убили. Зачем повернул тогда? Приподняла лицо — самолётик удалялся в сторону холмиков, за которыми был аэродром.
Встала. Ноги были тяжёлыми и дрожали, пальцы рук колол страх, в груди ещё билось и сосало, а мозг уже радовался, ликовал, что не случилось... Что вот стоит она и может смотреть, может кирку поднять, может побежать и обнять Руслана.
Но стояла и смотрела в ту сторону, куда улетел серебристый самолётик. Вот сейчас, сейчас полыхнет, загремит. И завоет сирена, и этот строгий голос начнёт повторять: “Внимание, воздушная тревога!”
Взрыва не было. Ни через минуту, ни через пять, ни через семь минут. Кудахтала несушка двора за три отсюда, противно кричала сидящая на проводе горлица. И Алине подумалось: “Зачем такой красивой птице природа дала такой голос?”
Опомнилась, побежала в вагончик.
Вечером выяснилось: это наши учатся управлять дронами. Алина возмутилась было — надо предупреждать! Зачем летать над жилыми домами! — но заметила, что все вокруг спокойны или делают вид, что спокойны, и замолчала.
Да, люди сохраняли, может быть, и большим усилием воли, спокойное течение жизни. Вернее, не спокойное, а... Но ведь есть такой призыв: “Соблюдайте спокойствие!” Вот люди его соблюдали. Но в каждом чувствовалась натянутая струна. Южная открытость, шутливость если и не исчезли совсем, то приглушились, заслонились этим самым наряженным спокойствием. Нет, точнее — напряжённой спокойностью.
Но хотелось снять её. Порыдать или повеселиться. И когда одна из клиенток, вдобавок и односельчанка, Валя Коваленко предложила поехать завтра ближе к вечеру в город, Алина сразу согласилась. И поняла — ждала от кого-нибудь этого самого приглашения-толчка.
— Только детей с кем оставить? — спохватилась. — Руслана боюсь со старшей оставлять. Вдруг что, она тоже ещё ребёнок...
— Давай я свою пришлю, — сказала Валя: у неё была племянница лет пятнадцати. — Она любит с детьми возиться.
И вот они поехали с Валей и ещё одной Алининой клиенткой, Ольгой, в город. Всем немного за тридцать, все безмужние, хотя Алина со своим ещё не развелась. Но уже и не жила с ним больше года. И так ей стало хорошо и легко в этом неказистом “Богданчике”, будто она в лимузине, нет (люки в потолке были приоткрыты, и надувал свежий воздух), — в кабриолете мчится к морю. И она молодая, и всё хорошо.
В городе она бывала часто, но всё по делам, а тут ехала отдохнуть. Племянница Вали останется ночевать у них, если что. Обратно вернутся — договорились — на такси. Так что можно отдыхать до поздней ночи.
Конечной остановкой автобуса была площадь Захарова. Наверное, какого-то адмирала. Здесь, в городе и его окрестностях, всё было связано с флотом, сражениями, войнами. И в бухте всегда стояли окрашенные в цвет штормового моря военные корабли.
Площадь Захарова — это окраина. Или, скорее, центр окраинного района. Своего рода выселки, что ли, отделённые от настоящего города широкой бухтой... Вокруг площади магазины, парикмахерская, отделения банков, рынок, а в центре — автостанция.
Для обитателей ближайших панелек и коттеджиков на склонах горок, мысов, балок это, наверное, сердце их местожительства. Большинство же выходящих из автобусов вроде бы и не замечают магазины, рынок, сами дома, торопясь на катер, который увезёт их на другую сторону бухты, в настоящий город.
До переезда сюда Алина была уверена, что катер — это большая моторная лодка, которая летает по волнам, задрав нос. А здесь катерами называли вместительные, неспешные теплоходики, которым больше подходило определение “речной трамвай”.
Ходит по расписанию одним и тем же маршрутом, внутри — сотня пассажиров. Примерно пятнадцать минут, и ты на другом берегу бухты. Катер-трамвай принимает другую сотню пассажиров и уходит обратно.
Алине досталось место у окна, и на протяжении этих пятнадцати минут она наблюдала, как вдалеке, на выходе из бухты в открытое море, ведётся строительство. Краны, баржи... Не сразу поняла, что, видимо, продлевают молы. Защищают бухту. Наверняка не запечатают совсем. Но ощущение возникло: запечатывают, отделяют от простора, от большого мира.
Осторожно посмотрела на людей рядом. Многие тоже смотрели в сторону стройки. И у всех лица были строгие, серьёзные. Ни удивления, ни сожаления...
Та поездка в город с Валей и Ольгой случилась в апреле. Туристов и вообще людей было мало, да и погода не очень-то располагала к прогулкам, сидению на скамейках и террасах ресторанчиков. Налетали порывы холодного ветра, солнце, уже жаркое, надолго заслоняли тучи. Алина боялась, что разыграется шторм, и катера отменят. Или — как называют это здесь — закроют рейд. Придётся на такси огибать бухту, а это и долго, и дорого.
Катер стал причаливать; мужчина в свитере ловко соскочил на бетон и накрутил канат на железный столбик. Как он правильно называется, Алина ещё не выучила. Знала: надо выучить. Всё в этом городе связано с морем, кораблями, матросской жизнью, у которой свой язык.
Вот есть здесь, чуть дальше, Артбухта. Ресторанчики вдоль набережной, иногда художники с мольбертами стоят, музыка звучит. Вообще — романтическое настроение в этом месте. И поначалу Алина была уверена, что если перевести на русский, то это Бухта Искусств. Потом узнала: да нет, не искусств. Артиллерийская бухта. Были здесь когда-то склады снарядов (или ядер), мастерские, где их делали... И все центральные улицы носили названия адмиралов, военачальников или просто моря — Нахимова, Суворова, Капитанская, Большая Морская...
В потоке людей Алина вышла из катера, прошла по причалу, стала подниматься по крутой, с высокими ступенями лестнице. Слева был деревянный настил, на котором сидели рыбаки. Они всегда здесь сидели... Пытаясь лучше узнать места, вблизи которых живёт, Алина прочитала в интернете, что именно отсюда уезжали в Константинополь белые в ноябре 1920 года. Сбегали по ступеням, всходили по трапам, оглядывались, наверно... Сто три года назад.
А теперь вот рыбаки. Что они здесь ловят? Вряд ли что-то серьёзное. Вон кошки возле них дежурят… Наверное, им улов и уходит.
Сам город Алина знала плохо. Только центр. Пыталась гулять, но быстро запутывалась в изгибающихся улицах. Свернул не туда и оказался как бы в другом измерении, на другом каком-то уровне. И вот перед тобой или крутая лестница вверх, или обрыв, на дне которого словно другой город, другое время... И она торопливо возвращалась, ходила по относительно прямым и широким улицам: Большой Морской, Ленина, площади Нахимова. А потом по ним же обратно, к катеру.
Но то, что видела она на этих улицах, в переулках, ей нравилось. Белые, словно сахарные головки, дома, какие, наверное, и должны быть на юге, у моря. Многие с узорами и лепниной, ажурными балконами, эркерами, полукруглыми окнами и прочими украшениями. Казалось, их строили давно, до всех революций, но, приглядываясь, на многих она замечала “1949”, “1952”, “1954”...
Да, было прохладно, и всё же весна чувствовалась. На Приморском бульваре цвели магнолии, распускались тюльпаны, сотни тюльпанов. Стоило ветру ослабить тягу, и сразу начинало припекать.
Прогулялись до парка с памятником маленькому Ленину. Сюда несколько раз Алина возила детей — катались на каруселях, прыгали на батуте, ловили пластмассовых рыбок на удочки-магниты, катались на пони. Сейчас аттракционы только оборудовали — готовились к сезону... Надо будет недели через две съездить с ними. Давно не выбирались.
Посидели на скамейке, покурили. Валя и Ольга всё поглядывали по сторонам, и были они чересчур наряженные, накрашенные. Сначала Алина не придавала этому значения — сама хоть и привела себя в порядок, но, конечно, без фанатизма, — а теперь догадывалась: ищут, с кем бы познакомиться.
Посидели, видимо, ничего не высидели, и Ольга резко поднялась.
— Пойдёмте обратно. На бульваре хоть жизнь какая-то.
Завернули на рынок. Алина собралась было накупить фруктов — у них в Знойном были в продаже, но не такие, — подруги остановили:
— Ну, и как ты с сумкой гулять будешь? Мы же гуляем.
Не стала спорить. “Если что, на Захарова успею. Там рыночек тоже приличный”. Да, подруги стали скисать — никто не подходил, не знакомился, праздника жизни не чувствовалось, — так что, самое позднее, вернутся на последнем автобусе. До него — Алина глянула на часы в мобильнике — ещё почти три часа.
Спустились к морю, но здесь ветер был сильнее и холоднее. Снова поднялись на бульвар и медленно пошли в сторону причала.
— Ну, давайте хоть поужинаем как люди, — предложила Ольга.
Прилично за тридцать, но такая, как говорится, кровь с молоком; Алина ей искренне сочувствовала: при всей её свежести, ей не везло на мужчин. И детей не было...
А Валентина хоть и моложе, но уже заматерела, на затылке — вдовий холмик. Она не вдова, но мужа нет. Два раза была замужем, оба раза неудачно. Дочке лет четырнадцать.
Решили идти в кафе “Момо”. Недёшево, зато чисто, просторно, всегда есть морепродукты, и главное — с высоты примерно третьего этажа роскошный вид на бухту, на открытое море. Ну, и от причала недалеко: пройти бульваром до площадки с фонтаном, выйти к площади Нахимова — и вот он, спуск к катеру.
Поднялись по короткой лестнице. С этой стороны, со стороны бульвара, “Момо” находилось чуть выше уровня улицы, а с той, что обращена к морю, действительно словно оказываешься этаже на третьем.
Внутри было людно. Будний вечер, несезон, но не только их троица решила здесь отдохнуть. А отдых без ресторана или кафешки — не вполне полноценный.
— Есть свободные столики? — спросила Валентина у девушки-администратора.
Та улыбнулась приветливо, почти радостно, но ответила отказом. Вернее, начала, было, отвечать:
— К сожалению...
— Барышни, может быть, к нам? — раздалось за их спинами. — Мы с товарищем вдвоём, а стол на четверых. Уверен, что ещё один стул нам организуют.
Это был молодой мужчина в военной форме. В камуфляже, но чистом, украшенном шевроном со стрелками и надписью “Войска связи”, российским флажком и нашивкой с фамилией: “Головин А.П.”
Алина заметила, как у Вали загорелись глаза:
— С удовольствием. Спасибо.
И они пошли вслед за Головиным А.П.По пути он журчал приятным тенорком:
— Я покурить вышел, смотрю — такие барышни. Жалко, думаю, если их завернут. Тут вон битком всё, а на террасу не выпускают. С первого мая, говорят... Вот, пожалуйста.
Из-за стола поднялся высокий, худощавый, с совсем не военным, каким-то инженерским лицом человек. На груди нашивка: “Хвощинский И.О.” Улыбнулся всем разом и остановил взгляд на Алине...
Знала она, читала, видела, как произносят в фильмах эти слова актёры: “Любовь с первого взгляда”, — и часто хмыкала в ответ. Не верила, считала дурным тоном, что ли, тех, кто их вписал в книги, в сценарии. А сейчас... Да и не любовь это, наверно, была, а другое... Ей показалось, что она уже видела этого человека, разговаривала с ним или перебрасывалась взглядами. И сейчас, оцепенев, пыталась вспомнить. И видела, что и он пытается вспомнить.
— Иван, ты, надеюсь, не против, — не спросил, а сказал утвердительно Головин А.П. — Кстати, позвольте представиться. Иван, старший сержант...
— Иван? — метнула вверх брови Ольга. — Староваты вы для Ивана.
— В смысле?
— Иванам теперь обычно лет по десять...
— А, да, да... В честь деда назвали. Он из прошлой моды на Иванов...
— Позвольте продолжить? — воспользовался паузой Головин А.П. — Я Андрей, вот так вот прозаично, тоже старший сержант. Мы связисты. Более точные сведения — военная тайна. А ваши имена, надеюсь, не тайна.
Ольга, решившая, видимо, не уступать Андрею в бойкости, хихикнула и перечислила:
— Валентина, Алина, Ольга. Не будем возражать, если проскочит уменьшительно-ласкательная форма.
Расселись, официант принёс стул, и Андрей воспользовался моментом:
— Не уходите. Барышни, вино, шампанское, что покрепче?
Без особых споров сошлись на бутылке красного сухого местного. У мужчин уже была водка в графине.
— Не боясь показаться нескромным, — сказал до того молчавший Иван (приветственные “Добрый вечер” и “Очень приятно” не в счёт), — предлагаю выпить за наш с товарищем отпуск. К сожалению, краткий. Но чтобы эти дни прошли... хорошо, в общем.
— С удовольствием!.. Больше радости вам, мужчины!..
Приятно провели два часа — Андрей острил, Ольга с Валентиной не отставали. Разговоры ни о чём, но с намёками на так называемую клубничку. Со стороны это наверняка могло показаться пошлым и смешным — не очень-то молодые люди друг к другу подкатывают, — но как иначе завязать отношения в компании?..
Иван и Алина тоже не сидели молча, хотя куда больше говорили их глаза. Их отношения завязывались в тишине.
Мужчины рассчитались, запретив “барышням” (словцо Андрея Алину царапало, но приятно) принять в этом участие, все вместе вышли на улицу. Ветер, как часто здесь бывало, с заходом солнца прекратился, стало не то чтобы тепло, а уютно, хорошо.
Иван и Андрей закурили; женщины, не сговариваясь, не стали доставать свои сигареты. Стеснялись, что ли. Алина, по крайней мере, стеснялась. Не хотела, чтобы Иван видел её курящей.
— Погуляем? — предложил Иван и посмотрел на Алину.
— Почему бы и нет! — хохотнула Ольга.
Она явно нравилась Андрею и отвечала ему взаимностью, Алина и Иван очевидно для остальных залипли друг на друге, а Валентина оказалась лишней. Нет, оба мужчины обращали на неё внимание, но так, ради приличия.
Валентина мрачнела.
Алину все эти два часа тянуло позвонить дочке, узнать, как дела, но сдерживала себя, с какой-то эгоистической жёсткостью себя убеждала: всё нормально у них, не пропадут, дайте мне провести вечер в своё удовольствие.
А удовольствие было болезненным. Очарованность Иваном, это чувство, что они где-то когда-то виделись, узнали друг друга, пугала. Успела понять: не виделись и не знали, просто вот встретился тот, кто может стать её второй половинкой. Вернее, это и есть половинка, которая вдруг отыскалась. Да, это смешно, это пошло, как и любовь с первого взгляда, но это так.
Пошли в сторону причала, но по дуге. Вдоль набережной. Впереди Андрей с Ольгой и чуть в стороне, на сейчас огромный метр, Валентина. За ними, дружно отставая, Иван и Алина.
— А ты здесь живёшь? — спросил Иван.
Ещё за столом они все договорились обращаться друг к другу на “ты”, и так же, но уже негласно, избегали разговоров о личном. И вот он спросил.
— Здесь... Но не в городе. Посёлок... километрах в тридцати...
— А что за посёлок?
— Знойный. Ты, наверно, не знаешь. А ты откуда?
— Ты тоже вряд ли знаешь. — И он назвал какой-то населённый пункт; это было короткое и нерусское слово.
— Это где такое?
— Там, в Сибири... Скучное место. Интернет устанавливал, кабели тянул, всё хотел свалить куда-нибудь. И вот... Никогда не думал, что таким образом море увижу. Сейчас... только не распространяйся, пожалуйста... на локаторе сидим. Месяцами. Из одной тоски в другую.
— А знаете, как этот мост называется? — громко спросила Ольга. — Мост Влюблённых. Войну пережил. С ним много примет связано.
— Да? — наигранно, как-то чересчур удивился Андрей. — Каких?
— Если под ним пройти, держась за руки, — никогда не расстанешься.
— А ещё? — спросила Валентина нехорошим тоном.
— Друзья, давайте сфотографируемся, — предложил Иван. — На память.
Идею шумно поддержали, спустились под мост, где переливались разноцветные огни — зеленый, синий, красный... Выстроились полукругом, так, чтобы сверху был виден герб города; Иван сделал несколько снимков на телефон. Потом вспомнили, что сам Иван не увековечен, оглянулись на Валентину. Она всё откровеннее становилась лишней в их разбившейся на пары компании.
Валентина вспыхнула, потом взяла себя в руки и сняла подруг и их ухажёров.
— Теперь на мой! — попросила Ольга.
— И на мой, пожалуйста, — Иван.
Алина предложила:
— Лучше выслать. “ВКонтакте”, например.
Сказала это и почувствовала, что краснеет. Прозвучало явным намёком на продолжение отношений.
Но, кажется, никто так не воспринял. Или восприняли как само собой разумеющееся. Оживлённо стали искать друг друга в сети.
Потом мужчины проводили женщин на пристань. Стояли возле турникета — до катера оставалось минут десять — и неловко молчали. Даже Андрей не балагурил и не острил.
В детстве Алину отдавали летом на месяц в лагерь. Недалеко от города. Первые недели две уходили на знакомство с ребятами. Не формальное, а настоящее, когда с одними возникает дружба, а с другими — скрытая или открытая вражда. И когда эта маленькая лагерная вселенная приходит в порядок, оказывается, что уже нужно разъезжаться. И происходят эти тяжёлые прощания со слезами, клятвами не забыть, писать, встретиться будущим летом... Нет, нет, раньше! Потребовать у родителей привезти, отдать на следующий месяц... А через неделю, две, три и имя друга или подружки забылось. Другие люди, новые впечатления…
Сейчас же она понимала: никакие другие люди и впечатления не дадут забыться этому вечеру, не сотрут из памяти немного неуклюжего, какого-то не совсем от мира сего Ивана, высокого и худого, в камуфляже и с невоенным лицом. Прощались сдержанно, дежурными фразами: “Приятно было познакомиться”, — “Спасибо за приятно проведенное время”, — “Удачи!” — а внутри рвалось и требовало сказать живое, настоящее. Или просто обнять, прижаться.
Пискнули турникеты, пропуская женщин на причал. Оглянулись, махнули рукой. Катер замычал сиреной, и побежали.
Дома всё было благополучно. Дети спали, племянница Вали тоже, на Алининой кровати. Алина разулась, осторожно разложила в кабинетике-кухне кресло (порадовалась, что купила когда-то не простое, а с откидной спинкой), легла.
Ноги гудели, голова была от похмелья тяжёлой, спина ныла. Да, это не в двадцать лет с гулянки уставшей, но свеженькой приходить. Юркать под одеяло и мгновенно засыпать...
Нащупала на этажерке — старой, бабушкиной, из родной квартиры — телефон, поставила будильник на пятнадцать минут восьмого. Утром дочку надо в школу отправлять, сына — в садик. И первый клиент в десять утра.
Лежала и чувствовала, как вместо отдохновения её опутывает колючей проволокой тоска. Изнутри лезет, растёт, корябает когтями. И посёлок Знойный стал казаться ей сейчас не благодатным южным местом, почти курортным, а кучкой домов в степи, скорое лето — испепеляюще жарким, отупляющим, сеющим головную боль и постоянное чувство жажды. Угрожающее тепловым ударом, солнечным ударом, инсультом, инфарктом…
Хотелось убедить себя, что хорошо здесь, климат отличный, и по сравнению со многими посёлками, сёлами, городами Знойный намного безопасней и удобней, комфортней для жизни, но — не получалось. И слёзы копились в глубине глаз, и рыдание закипало.
Вот здесь, на краю посёлка, она и скиснет, состарится. А что ждет её детей? Как они будут учиться в колледже или институте? Вот так ездить каждый день по сорок минут в город и обратно? Общежитие им не положено будет — формально-то городские.
Сама она... Ну, ещё десять, пятнадцать лет проработает маникюршей, парикмахером, а потом? Кто видел пожилых маникюрш? Кому к ним интересно идти, ехать?.. А если её действительно инсульт хватанет — давление, чувствует, скачет. Надо бы измеритель купить, но денег жалко — каждый рубль старается на погашение долгов и на строительство дома откладывать.
После бурного начала — вложила в строительство материнский капитал — дальше дело шло медленно. Скапливались пятьдесят-семьдесят тысяч — покупала материалы, вызывала бригаду. Ещё и приезжали не сразу, после уговоров — мелкие заказы. Кочевряжились, переносили сроки... Сколько дом ещё строиться будет… До холодов вряд ли успеют въехать. Вряд ли. Но, может... может получится...
Уснула, но и во сне думала про то же: подсчитывала, какую сумму можно зарабатывать, если напрячься по-настоящему; расстраивалась, что вот купила не так давно гель-лак, тот же самый, каким пользовалась много лет, но в этот раз другого производителя (прежний ушёл с нашего рынка), и этот гель-лак стал сползать с ногтей через три дня. Пришлось выбросить, а женщинам делать маникюр бесплатно: её ведь косяк.
Утром продолжились будни. Умыть, накормить и отправить детей в школу и в садик, самой помыться с помощью двух тазиков нагретой на плитке водой, позавтракать, прибраться в домике-вагончике, подготовиться к рабочему дню...
Без пяти десять подъехала знакомая машина — вишнёвая “Лада”. Это была Серафима из Михайловки. Маникюр, педикюр, мелирование. Жаловалась по телефону, что волосы выцветают на солнце. Сама она то ли из Петербурга, то ли из Екатеринбурга, немного старше Алины, но моложавая, миловидная, мелирование, наверно, ей пойдёт... Бывает у неё примерно раз в полтора месяца, но периодами: подолгу живёт здесь с мужем и дочкой у родителей. Недавно дом построили. Говорит, просторный, будет родовое гнездо. Хотя, конечно, тревожится... Все тревожатся, хотя многие не подают вида.
Поулыбались друг другу, Серафима рассказала, какие хочет ногти на руках, на ногах. Приступили. Постепенно как-то, но как всегда с усилием, стали обмениваться новостями. Алина рассказала, что вчера ездила с подругами в город, хорошо погуляли; Серафима — что муж сдал в издательство новую книгу (он у неё литератор), что вчера на собаке клеща обнаружили и долго вытаскивали...
Алина не обратила внимания на звук ещё одной машины, который оборвался рядом с её участком; вздрогнула от громкого вопроса за дверью:
— Хозяева, можно? — И стук костяшками пальцев.
— Да, входите, — ответила Алина с досадой. Сейчас начнётся: срочно постричься или ногти в порядок привести; когда сможете? Нет, не по записи, говорю же, срочно, на свадьбу еду, на день рождения… или у меня день рождения...
Вошёл Иван. И ещё не видя Алины, пригнув голову в невысоком дверном проёме, заговорил:
— Мне этот адрес дали. Салон красоты вроде должен быть... — Поднял лицо, замолчал, улыбнулся широко. Удивлённо и радостно. — Привет!
— Привет! — ответила Алина и тоже заулыбалась, но тут же спрятала улыбку.
Вернулась исчезнувшая на мгновение досада, к ней присоединилось замешательство: и что теперь делать?.. Была бы одна здесь… Да, была бы одна... Но в кресле сидела клиентка, и как при ней вести себя с ним? Он ведь не стричься пришёл...
— Привет, — сказала уже ровно, без радости, но и без неприязни. — Какими судьбами?.. Серафима, извините...
— Да ничего, ничего, — с излишней готовностью отозвалась та. Или Алине сейчас казалось, что и Серафима, и вообще весь мир следит за ней и за Иваном…
— Вчера в разговоре мелькнуло про салон красоты. Вот — нашёл.
Правда, взгляд его выражал растерянность. Видимо, не такой салон ожидал увидеть.
— Стрижка, бритьё? — спросила Алина.
Тон её стал недобрым, и Иван виновато качнул головой: да, плохо, что не предупредил.
— К сожалению, — продолжала Алина, пытаясь остановить себя, — сегодня весь день занят. У меня по записи.
— Ну да, понимаю. Что-то вот сорвался...
— Серафима, я на одну минуту, — попросила Алина.
— Конечно-конечно!
Вышла с Иваном на улицу.
— Алина, прости, — тут же заговорил он извиняющимся голосом, но и так как-то душевно, страстно, что ли. — Ничего не смог поделать. Если сейчас не приеду, то... Не умею я по телефону.
— Как это? — неожиданно для себя хохотнула Алина.
— Ну, то есть... Плохо получается. Привык короткими фразами, по делу. Давай я вечером или ты, может, в город...
— Я не смогу. У меня дети, двое. Вчера вот выбралась в кои веки. — Посмотрела на Ивана, стоявшего немного внаклон к ней, ловящего каждое движение на её лице, каждое не только слово, а звук, который бывает важнее и выразительнее слов. И так ей стало его такого жалко, и себя жалко, что она сказала: — Приезжай. Там в семнадцать двадцать отходит от Захарова. А последний от нас — в десять минут десятого... В общем, — вернула голосу строгость, — приглашаю на чай. Пока.
И не уточняя, куда он сейчас направится в их Знойном, что будет делать, вошла обратно в вагончик.
Не пропадёт. Сюда, кажется, на такси приехал...
День оказался долгим. Хоть и заставляла себя забыть о госте, но всё время вертелось в голове — да что вертелось… покусывало, — как познакомить с ним детей, как тут разместиться, чтобы напоминало нормальную комнату. О чём говорить? Как не перейти грань? Не повалиться в одну или другую сторону, руша или только-только складывающуюся жизнь на новом месте, по новым, теперь уже только её правилам, или это вспыхнувшее чувство к новому, но сразу ставшему таким важным человеку...
Сейчас казалось, что если бы он больше не объявился, то вчерашний вечер, их встреча остались бы приятным, пусть и с привкусом горечи воспоминанием. Встретились, провели хорошие часы и потерялись в окружающих тысячах, десятках, сотнях тысяч людей, в пространстве, времени, которое летит и засыпает прошлое днями, как песком… Но вот он вдруг приехал, неожиданно, утром, и теперь без него она не могла. И чем сильнее убеждала себя, что это не так, что просто устала, что хочет быть с кем-то... хм, с кем-то, кроме мужа... уверенность в этом только росла.
“Сучка ты, Алинка, ох, сучка”, — сердито усмехалась она про себя.
Ну, а что делать, когда не даёт покоя... Как назвать? Плоть?.. Хм, наверно. Но лучше — жажда любви. И такой, душевной, и телесной, конечно.
Где-то вычитала. Не в книге, скорее всего, — книги она открывала редко, а в последние годы так и вовсе времени и сил на них не было, — наверняка в интернете встретила, на какой-нибудь страничке, где собирают цитаты-афоризмы... Такое вычитала, такую мысль: человечество считает пристойными подробные описания битв, убийств, войн, но издавна запрещает описания того, как мужчины и женщины любят друг друга. Что-то такое.
Очень правильно. Убийство воспевается, а то, что ведёт к рождению новой жизни... Как оно?.. Табу.
Алина сердилась на себя и за то, что так тяжело формулирует свои мысли, так туго размышляет. А если понадобится говорить... Опять же... Ох, как её пришибало это “последние годы”... Да, в последние годы она очень редко давала себе волю размышлять. Спать, встать, кормить, есть, работать. На небо боишься посмотреть... Нет, не из-за железных птичек, а... Боишься, что засмотришься, и жизнь сорвётся с петель. Или на горы посмотришь... На ближайшее смотришь, заставляя себя не поднимать глаз.
В четыре, после уроков и кружка рукоделия, пришла дочка. Алина с порога отправила её в магазин — хлеб, картошка, зелень, курица, мороженое, торт на её выбор, хотя и так в доме почти всё было. Воспользовавшись получасом между приходом дочки и последним на сегодня клиентом — мужская простая стрижка и удаление натоптышей — привела себя в порядок.
Последний клиент — новый, незнакомый — оказался покладистым и нетребовательным. Стрижка устроила, при удалении натоптышей не вскрикивал. Остался сдержанно доволен.
Прибрала пятачок, служивший ей кабинетом.
— Я за Русланом, — сказала дочке.
Она никогда не употребляла это модное “Русик”.
— Приберись, к нам гость приедет.
Иришка взглянула на неё как-то необычно ярко... Да, этот двенадцатилетний человечек, сопровождавший её почти всю сознательную жизнь, — да, с её рождением и началась у Алины сознательная, действительно взрослая жизнь, — только сейчас, именно сейчас увиделся ей чем-то отдельным. Опять же... Субъектным, да?..
Во взгляде этом понимание, что придёт не Валя, не ещё кто-то из женщин, не тот, кого Алина несколько лет просила называть папой, а другой человек. Какой-то важный мамин гость.
Вернулась, покормила детей вчерашними макаронами с фаршем. И сама закинула в себя несколько ложек. Что там будет — на чай ведь пригласила. Откажется от серьёзного — не при нём же есть...
В начале седьмого увидела в окошко: идёт. В руке большая и явно нелёгкая холщовая сумка. Идёт не по-военному, а так, как-то слегка разболтанно. Можно решить, что выпивший, но она уже заметила, это у него из-за роста. Слышала, таких мужчин называют “жерди”. Вот вспомнилось и захотелось засмеяться тихонько, как в школе, когда видела смешное у одноклассников.
Дёрнулась было открыть дверь… Остановила себя — не надо. Дождалась стука.
— Да, войдите! — И услышала в своём голосе радость.
Чаепитие прошло благополучно. Дети не косились на гостя, вежливо и обстоятельно отвечали на его вопросы: в какой класс ходит дочка, в какую группу сын, нравится в садике или нет. Руслан ответил, что не нравится, но это для него как работа. Повторил слова Алины — несколько раз она говорила ему, когда капризничал: “У меня здесь работа, а у тебя там, а у Иришки в школе...”
— Я тоже в садик ходить не любил, — сказал Иван. — А теперь так иногда хочется... Кормят тебя, спать укладывают в определённое время, приглядывают… Теперь вот, — голос его как-то изменился, — попал почти в то же самое.
— Вы на войне служите? — спросил Руслан.
— Нет. На радиостанции. Хотя, конечно, участвую. Да...
— Торт кому-нибудь подложить? — Алине не хотелось слушать об этом. — Давайте ешьте. И мы купили, и дядя Иван принёс. Извини, как тебя по отчеству?..
— Да ладно... — Но почему-то спохватился, ответил: — Сергеевич.
— Как Тургенев, — вставила Иришка.
Иван одобрительно-оценивающе покривил губы:
— Знаешь, молодец. Читала его?
Она кивнула и добавила:
— Не нравится.
— Да? А что читала?
— Ну, рассказы эти, про охотника, который не стреляет. “Муму”... Скучно. И не всё понятно.
— Ничего, дорастёшь.
— Нет, она читает, — вдруг непонятно чего испугалась Алина. — Своё у них, в телефоне, — кивнула на лежавший на столе дочкин “Самсунг”, потёртый, с треснувшим стеклом. — Я смотрела, вроде ничего там такого… Пускай.
— У нас тоже своё было. По программе в школе не хотели, зато какие-то там “Болотные пираты”, “Мыс сокровищ” — запоем просто... А у тебя, — посмотрел на Алину, — какие любимые книги были лет в тринадцать?
— Да так... — пожала плечами, вернее, втянула в них шею и как-то так растерянно-смущённо застыла; пришло на ум назвать “Гарри Поттера”, но книги о нём она не читала, смотрела фильмы. — А! — спасительно вспомнила, — “Юшка”!
— Это чьё?
— Не помню писателя. Но я прочитала и потом два часа рыдала. Там про старика, которого все обижают.
Сказала это и добавила про себя: “Чего врать-то — учительница на уроке прочитала”.
Потом вышли вдвоём на воздух. Солнце клонилось к морю. Иван закурил, и Алина решилась достать сигареты. Он воспринял это нормально. Муж, помнится, постоянно кривился, видя её курящей. Старалась делать это реже и в стороне от него. Ныкалась, словно школьница.
— Слушай, — начал Иван неловко, — может быть, выпьем немножко? У меня вино с собой... и коньяк есть.
Она усмехнулась. Кажется, вслух, потому что он испуганно-удивлённо на неё глянул. Ругнула себя за усмешку, но тут же и оправдала: эти подкаты с помощью алкоголя её всегда злили. Тем более что из-за них попадала в истории...
— Завтра на точку возвращаюсь, — объяснил Иван. — Не знаю, на сколько. А там действительно, как в детском саду — каша и распорядок дня. Если вдруг случается что, личный состав в первую очередь на это, — молниеносно поднёс руку к горлу и щёлкнул, — проверяют.
Выпить хотелось. Но завтра тяжёлый день... Алина глянула на кое-где обшитый ДСП скелет дома. Кивнула:
— Хочешь, покажу? Строю вот. Может, к ноябрю удастся перебраться. Хотя бы детям комнату...
— Хочу, — оборвал Иван.
Затушили окурки в банке из-под кукурузы, Алина повела его между деревянных поддонов, груды обрезков досок и штабелей утеплителя.
Утром было муторно и тошно. Лучше бы просто посидели и выпили. А так... будто чистое измарали.
Больше года не была с мужчиной, и до этого долгое время не испытывала от близости с мужем почти ничего. Никакого удовольствия.
Вчерашнее на стройке, в том помещении с окном под потолком, которое должно в будущем стать душевой, тоже удовольствия не доставило. Торопливо, нагнувшись, держась за шершавую доску. Боялась, что дети пойдут её искать, что кто-нибудь заглянет, увидит.
За её спиной слышалось сопение, тяжёлое дыхание. И она тоже задышала, но не от удовольствия, а чтобы не показаться совсем уж бесчувственной. А когда уловила примешавшиеся к его сопению и дыханию ноты стона, зашептала:
— Только не в меня, пожалуйста. Не в меня.
Через несколько секунд Иван отпрянул. Между ног сразу стало прохладно; она выпрямилась и оправила платье. Оглянулась.
Он стоял спиной к ней и застёгивал свои камуфляжные штаны. Потом пошоркал ногой по полу. “Что он делает?” — подумалось ей, но тут же поняла, и стало противно.
Спустилась с недостроя по скрипящей доске, подошла к вагончику, закурила. Вскоре подошёл и Иван. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой.
Улица была пуста. Окна в соседних домах темны. То ли никого нет, то ли не включают, чтобы удобней было подглядывать.
— Езжай, наверно, а то на автобус опоздаешь, — сказала Алина, хотя не знала, сколько сейчас.
— Да...
Это “да” как-то издалека прозвучало. Будто не стоявший рядом мужчина произнёс, а из степи долетело. С гор принесло. Как эхо — обрывок чьей-то фразы или сл’ова... В тёмно-синем небе уже светила яркая точка звезды. Она всегда там была, даже в пасмурные ночи. Сколько раз Алина хотела узнать, что это за звезда, но всё время забывала... И вот как кто-то сказал на неё посмотреть. И это, казалось, оттуда донеслось: “Да…” Бесцветное, бессильное, неживое: “Да…”
— Я за сумкой зайду? — спросил Иван. — Вино оставлю. Может, пригодится. Или... — Посмотрел на неё тепло, хорошо так: — Или вместе когда-нибудь… Может, представится случай.
Теперь ей пришлось сказать:
— Да.
Вернулись в вагончик; Иван сказал детям, что классный дом они строят. Вынул из сумки две бутылки вина. Белое и красное сухое, с грузинскими буквами на этикетках... Попрощался и ушёл.
А потом — мытьё посуды, умывание детей. Укладывание. “Тихо! Всё! Спать!” И сама повалилась, даже не умывшись. Сунула руку между ляжек, сдавила. Прикусила подушку...
И вот утро. Муторно, тошно. Стыдно, словно натворила вчера во хмелю — не так, чтобы кто-нибудь пришёл разбираться, но наверняка станут коситься. В первую очередь, сама на себя будет коситься…
Особенно жёстко, не терпя даже намёка на сопротивления, собрала и отправила детей в школу и садик. Как-то остервенело подготовила кабинетик. Со стороны наверняка нормально всё устанавливала, дезинфицировала, раскладывала, а внутри дёргалась.
Присела, прикрыла глаза, стараясь настроиться, успокоиться. И тут стук. И без её разрешения дверь распахнулась. На пороге — Иван.
— Зачем ты опять? — вскрикнула зло и с болью; реальность посыпалась, как эти квадратики в компьютерных играх.
— Извини, я на минуту. — И не входя, он поставил на порог пакет. — Детям подарки. Передай, а? Всё, машина ждёт.
И побежал, нескладный и неловкий, как-то в стороны подбрасывая ноги.
А к вагончику уже подъезжала легковушка неизвестной Алине модели. Первая из четырёх клиенток на сегодня.
До обеда продолжала злиться, понимая: злится неискренне. Вернее, не на Ивана злится, а на обстоятельства. На занятость свою работой, на то, что его увезли. Только вот встретились, только случилось и могло бы пойти дальше, развиться, завязаться, а вместо этого — пакетик с чем-то. Детям подарки... Не хотела заглядывать. Как подачка за вчерашнее... Но ведь детям, он сказал. Детям подарки.
Появился и исчез. Надолго? Может быть, и навсегда. И не по своей воле. Хоть и сравнивал с детским садом, но... Везде теперь опасно. Эти железные птицы до Москвы долетают, до Урала...
Приехала дочка. Алина ничего не сказала про пакет. В начале седьмого забрала сына из садика. И тогда уже, после ужина подняла пакет из-за кресла, поставила на стол.
— Вчерашний, — начала и споткнулась, — Иван Сергеевич, который вчера был, привёз вот. Подарки. Он на службу уехал. Посмотрим?
— Да! — оглушительно вскрикнул Руслан.
Захотелось осадить его, но ведь сама же спросила, предложила. Обрадовался ребёнок. Обрадовался ожиданию.
Достали сначала большую коробку с надписью “Руслану”. Внутри оказалась машина на радиоуправлении. Батарейки вставлены, и сын тут же стал гонять её по вагончику. Машинка жужжала, стукалась о ножки стульев, стола, кресла, о стены, шкаф...
— Иди, пока не стемнело, в новом доме гоняй, — велела Алина; вспомнила о вчерашнем, передёрнула плечами. — Только никуда оттуда. Понял?
— Ага!
В другой коробке, с надписью “Ирине”, был смартфон “Самсунг”.
— Ничего себе, — Алина кашлянула; взяла свой, быстро нашла в интернете модель подаренного. Почти сорок тысяч. — Ну и подарочки.
Увидела испуганный взгляд дочки. Сказала:
— Да бери, бери. Что я, побегу возвращать... И где его найдёшь...
Но решила написать ему в соцсеть. Поблагодарить, но и... Не такие они бедные.
В пакете был ещё сверток. Подарочная упаковка, розовая ленточка. “Как приданое новорождённым”.
Развязала, достала фотографию в деревянной рамке и под стеклом. Их компания на фоне моста. Вся — даже Валентина оказалась. Фотошоп, что ли?
Смотрела и смотрела. Позавчера всего-то случилось, а казалось... Да ничего не казалось, просто много за эти неполные двое суток произошло. В основном, внутри неё — мысли, фантазии, слёзы, которые приходилось не лить, а глотать.
Только загнала сына обратно, отняла до завтра машинку, пришёл Асим. Наверное, специально так поздно, чтобы никого из клиентов уже не было. Взял Руслана на руки, потискал, опустил. Вынул из кармана ветровки две большие конфеты “Джек”:
— Держи. И сестру угости.
Руслан убежал. Асим посмотрел на Алину:
— Выйдем, поговорить надо.
— Давай здесь.
— Не могу при них о таком, — Асим кивнул в сторону детской.
— Хм, ну давай выйдем.
“Часто я усмехаюсь, — отметила про себя. — Людям наверняка неприятно”. Но сейчас хотелось, чтобы этому человеку, пока ещё официальному мужу, было неприятно. Хотелось, чтобы он куда-нибудь делся из её жизни. Взял и исчез.
“Но ведь сама с ним тогда... Сама его приручила”. И снова это “хм”, правда, кажется, уже беззвучное.
Темно. И холодно. И ветер. Не сильный, но дует и дует, мешает думать. Недаром раньше люди селились в ущельях. Там тихо.
— И что ты хотел сказать?
Муж смотрел тяжело и в то же время жалобно. Может, взглядом хотел всё сказать. Но нужны были слова.
— У тебя другой теперь?
Она ответила сразу, наглым голосом:
— Да. И что?
Пусть возьмёт и ударит. И будет настоящая причина развода. Не это “охлаждение отношений”, вызывающее у судьи лишь улыбочку.
— Как — что? У нас сын. И он видит? — Асим говорил через паузы, бросал в неё эти короткие фразы-камни. — Так нельзя. Если другой — отдай сына.
— Нет. Я его родила.
— Я пойду в соцзащиту. Они заберут.
Она не то чтобы испугалась угрозе. Не верила, что даже если приедут проверять, решат забрать. Тем более у неё есть аргумент — муж ничего не даёт на содержание сына. Но поняла: лучше изменить тактику. Смягчиться.
— Асим, послушай, я не могу с тобой жить. Говорила и повторяю... Не люблю. Извини. И с твоей мамой уж точно — она меня гнобит просто. Вообще прошлого не вернёшь. Давай разведёмся, пожалуйста. И будем жить как соседи. И Руслана буду отпускать чаще.
— Кто этот... новый? — спросил Асим, будто не было её просьб, признаний, предложений.
— Солдат. Воюет. За нас, и за тебя тоже.
Асим отвёл взгляд, помялся.
— Пожалуйста, давай разведёмся, — продолжила Алина. — Дай согласие. Видишь, я тебе неверна. Никаких претензий у меня нет ни к пристройке, ни к чему. Сама пошлину оплачу. Давай?
Он повернулся и пошёл по улице. Как-то слишком прямо шёл, как во сне или как ослепший. Она хотела его окликнуть, но испугалась. Услышит, очнётся, придёт обратно и схватит за горло. Раздавит.
Завтра был новый день, потом ещё и ещё... Каждый был длинным, вроде бы много в себя вмещающим, но оглянешься и увидишь: все они сливаются в безликое одноцветье.
Конечное, кое-что происходило. И дом постепенно строился, и дочка приезжала из школы не сказать, чтобы весёлая (весёлой она почти не бывала), а в хорошем настроении, а то и грустная или вовсе заплаканная. То двойка, то шутка какого-нибудь одноклассника… Сын иногда капризничал, не хотел идти в садик, а потом не хотел уходить: “Я ещё поиграю”. Клиенты и клиентки что-нибудь рассказывали, казалось, интересное и важное, которое через полчаса забывалось.
Самой ей рассказывать было, в общем-то, нечего. Первые недели упоминала об Иване, что вот познакомилась с хорошим человеком, а он через день уехал на службу. За подарки она его, конечно, поблагодарила; заглядывала в мессенджер и видела, что её сообщение он не прочитал. В сети не появлялся. Исчез. И она стала мысленно называть его ”Мимолётный”.
Ветер прекращался, бывало, на сутки и больше, и тогда становилось в природе совсем хорошо. Ещё не пекло, солнце было милосердно, воздух будто замер. Такая тишина, что, кажется, лечит собой нервы, душу, даёт силы, желание жить дальше. И как раньше, как в первое время здесь смотришь на горы, как на сказочную страну, хочется забраться повыше и море увидеть... Вот достроят дом, и будет видеть его каждый день. Специально выбрала проект с балкончиком и комнаткой под кровлей, где будет спать, когда позволит погода. Не слишком холодно будет и не очень жарко. А потом, даст Бог, сможет позволить себе для этой комнатки кондиционер.
А пока что купила бак на двести литров, шланги, и рабочие сколотили кабинку, водрузили на крышу бак. Получилась душевая. Вода закачивалась в бак из водопровода, согревалась, и можно было ополаскиваться. Слишком размываться не стоило — ямы под душевой не было, вода просто впитывалась в землю или стояла под деревянным поддоном...
В свободное от работы и домашних дел время копалась на участке. Заказала машину перегноя, сделала четыре грядки и посеяла редиску, морковку, свёклу, лук-батун, посадила клубнику, огурцы, арбузы. Купила на рынке в городе тридцать корней разных помидоров, посадила в то место, которое летом будет в самую жару часа два-три в тени от дома. Потом нужно будет купить укрывной материал, натянуть на колья, чтобы прятать посадки от солнца.
Мечтала, что вот достроят дом, вывезут мусор, и на оставшейся территории посадит она плодовые деревца. И появятся у них свои персики, свои вишни, черешни, гранаты...
Но мечтания очень часто омрачались воем сирен и голосом: “Внимание, воздушная тревога”. Следом булькал сообщением мобильник: “Угроза атаки БПЛА!” Паники и даже острого беспокойства уже не возникало — привыкла, но сон — а сирена обычно начинала выть поздно вечером или ночью — отбивало. И поневоле начинала думать о неприятном, тяжёлом. О чём же ещё думать под сирену?
Почти всегда тревога оканчивалась ничем. По крайней мере, в их районе. Иногда слышалось отдалённое грохотание, и было непонятно, взрывы ли это или где-то гроза. Убеждала себя: гроза, совпало с тревогой... А однажды случилось.
Завыло часа в два ночи. Алина находилась в так называемой фазе глубокого сна, долго не могла из неё выбраться: сначала казалось, что сирена ей снится, даже какой-то сюжет сновидения, с ней связанный, стал возникать. Потом поняла: наяву, но ещё какое-то время цеплял её сон, не сновидение уже, а именно сон, такой приятный, такой сладкий, ласковый. Подушка, одеяло, тепло...
Застучало, перекрывая сирену. Нестрашно, негромко, но как-то мощно, с оттяжкой; сразу пришло на ум: распарывая воздух. И громыхнуло. Громыхнуло намного сильнее, ближе, чем обычно. Но и не так, чтобы вскочить с постели.
Лежала с открытыми глазами, слушала. За шторой поблёскивало размытым светом, словно размахивали где-то в степи громадным бенгальским огнём. Глаза устали, прикрыла. Стала задрёмывать под сирену и стук, как она поняла, зенитных очередей. И тут громыхнуло снова. Оглушительно, резко: стекла задрожали. И потом — шипение. И уже почти беспрерывный стук зениток.
Сын заплакал, дочка звала:
— Мама!
Алина оказалась в их комнате — не осознала, как вскочила, как побежала.
Обняла Руслана на его кровати, потом обхватила правой рукой Иришку. Как защиту, пыталась натянуть на них троих одеяло.
Выло, стучало; пищали, ухали, верещали сигнализации машин.
Грохнуло ослепительно, оглушительно, казалось, над самой крышей вагончика. Иришка завизжала.
Что делать? Куда деться?.. Мелькали в голове инструкции: укрыться в том месте, где нет окон, сесть под несущей стеной... Нет у них несущих стен: стены и потолок из тонкого железа. Сейчас горячий кусок пробьёт его и вонзится сюда, в них — в комочек тел под одеялом...
И ещё грохнуло, но уже дальше. И сигнализации стали умолкать одна за другой. И стук сделался короче и реже. А потом и сирена с этим строгим голосом: “Внимание, воздушная тревога!” — прекратились.
Так они и уснули на одной кровати.
В конце мая у дочки закончился учебный год. Много троек оказалось. Плохо, конечно, но ругать её или читать нотации Алина не стала. Во-первых, сама училась не очень, а во-вторых, условия не вполне — мягко говоря — подходящие для выполнения домашних заданий, чтения, да и нормального отдыха. Тесно, часто посторонние люди, резвящийся после садика брат.
Что ж, переедут в новый дом, будет у неё отдельная комнатка, тогда можно и требовать.
Наутро после того налёта Алина всерьёз решила уезжать. Подальше, куда не долетают эти железные птицы, ракеты. Стала гуглить, где безопасно, и натолкнулась на новости — старые и свежие, — что тревогу объявляли за тысячу и больше километров от них. И долетало туда, поджигало заводы, разрушало жилые дома. Были убитые и пострадавшие.
А в Знойном ночного кошмара вроде и не заметили. Здоровались и шли дальше по своим делам. Никаких обсуждений ни в магазинах, ни в чате посёлка. Действительно, будто и не было. Может, из-за того, что всё и все уцелели. Погромыхало, как природная стихия, и улеглось. И вот снова яркое солнце, птицы заливаются, воздух чистый и вкусный.
И чувство необходимости бежать стало гаснуть, гаснуть. Она пыталась снова разжечь его, раскочегарить, но посыпались доводы против. И все разумные, весомые. Начиная с того, что если и продаст участок, за который ещё и не полностью расплатилась, с недостроем, то за сущие копейки, и кончая тем, что по-настоящему безопасного места сейчас найти, наверное, невозможно. Разве что в глухой Сибири, где нужно будет как-то и в чём-то зимовать.
Детский садик, слава Богу, на лето не закрывался. Просто четыре группы слили в две: младшую со средней, старшую с подготовительной.
Строители достелили крышу, почти закончили с утеплителем стен. Нужно было покупать сантехнику и инженерию; Алина экономила каждый рубль.
Муж после того разговора не приходил больше месяца, и это было хорошо, порой она про него забывала. Ну и пусть не даёт развод, проживут и так. Надеяться ей, скорей всего, уже не на что. Тридцать пять, с двумя детьми... К тому же, если с Асимом и его матерью что случится, то она станет одной из наследниц.
Мысль эту она гнала от себя, стыдилась её, хотя и убеждала: а что, это жизнь. Да, это жизнь.
Появился Асим, как всегда, без звонка, вечером. Но солнце ещё не зашло, даже припекало.
— Можно?
— Да, — Алина только что покормила детей, убирала со стола, дочка мыла посуду. — Проходи.
Он прошёл, достал из кармана две конфеты “Джек”, угостил сына, положил на стол для Иришки. Присел. Руслан не отходил, и Асим посадил его на колени.
— Извините, что не был давно. Работаю с утра до ночи. Виноград корчуем.
— Заболел? — без особого интереса спросила Алина.
— Кто?
— Виноград.
— Да нет... Старый, пора. Но кто его знает, что там дальше. — И он тяжко вздохнул.
— В смысле? — поневоле Алина стала втягиваться в разговор.
— Говорят, приватизировать нас будут. И совхоз, и завод. Законы поменялись, теперь государству нельзя арендованное использовать, а у нас, оказалось, много чего в аренду взято. Техника, винификаторы... — Алина отметила, как он без запинки произнёс это неведомое ей слово. — Теперь думаем, что там дальше, кому нас продадут. Может, и корчуем для того, чтоб тут что-то строить стали. В перестройку все виноградники извели, директор соседнего совхоза повесился. Много про это в детстве слышал... Теперь вот опять, может, то же...
Алина почувствовала жалость к этому большому, неумному, но работящему и неплохому вообще-то человеку. Конечно, их жизнь нельзя назвать счастливой, правда, во многом её испортила мать. Его. Она тоже, наверное, не столько плохая, сколько со своими правилами, традициями. А Алина не хотела их соблюдать.
— Чаю выпьешь? — спросила.
Муж поднял на неё большие усталые глаза.
— Не хочу чаю. Руслан, иди поиграй. — Спустил сына на пол, тот убежал в соседнюю комнату. — Хочу, чтобы вы вернулись.
И Алинину жалость сразу залило раздражение.
— Давай не будем опять... Я сказала: мы не вернёмся. Если хочешь, — неожиданно для себя предложила, — помоги дом достроить, и будем в нём отдельно. Без твоей матери, сами по себе.
— Мой дом там. Там и отец жил, и дед. Дед его построил для меня, моей семьи. И это позор, если я уйду.
— Ну видишь… А я не хочу жить по вашим правилам. И давай не будем больше поднимать этот вопрос. Закроем раз и навсегда.
— Не закроем, — с угрозой ответил Асим. — Мой сын будет жить в моём доме.
— Может, и будет. Когда меня не будет, — зло сказала Алина, потом уж осознав, что как бы намекнула мужу на возможность разрешения их конфликта так: чтоб её не стало.
После этого несколько дней ходила, оглядываясь, спала беспокойно, тревожно.
Ну а что, начинало свербеть внутри, может, это самый подходящий вариант. И та тоска, что часто нападала, кусала, придавливала, лишая сил, обрела словесное обличье: надоело. Действительно, ей надоела эта ежедневная борьба, повторяющиеся снова и снова дела, движения, мысли. Ногти, натоптыши, мозоли, волосатые или плешивые головы, лохматые уши, щетина на ногах... Иногда, но всё чаще и чаще, тянуло что-нибудь вытворить, выбрить, например, на затылке букву “х”.
Дети… Она их, конечно, любила. Нет, не так, неподходящее определение. Кошка вряд ли любит своих котят, корова — своего телёнка, курица — цыплят. Здесь не любовь, а нечто, наверное, более сильное... Она не представляла сейчас и в ближайшие многие годы своего существования без них. Но когда-то это закончится, они уйдут в свою взрослую жизнь. И она останется одна. Будет с этой проклятой тоской ждать, когда навестят, привезут своих детей, если, конечно, решат их завести. А если не уйдут, то ещё хуже. Она станет — куда от этого денешься? — кем-то вроде Асимовой матери, а её Руслан — кем-то вроде Асима…
Ну вот мечта — дом достроить, участок облагородить. На это тратит большую часть денег, которые достаются ей тяжело. Да, тяжело. Сжигает её эта работа по десять — двенадцать часов. Мозг сжигает, вытравляет его. И физически устаёт — руки всё чаще болят и отекают. Полезла тут в интернет, вычитала, что это симптомы периартрита. Может, и не он. Нужно собраться, съездить на приём к врачу. В платную. В бесплатных такие очереди повсюду, или талончики на два месяца вперёд разобраны.
В городе она с того апреля была раза три. Два раза с детьми — погулять — и раз-другой — за инструментами, лаками, спреями. Доставкой, ясно, дешевле, но тот случай с гель-лаком приучил изучать всё на месте, покупать у проверенных поставщиков. Проверенные и настоящей санкционкой торговали.
Валентина погулять в город её больше не звала, хотя, кажется, сама ездила. Но безрезультатно, а может, с тем же результатом, что и у неё, Алины... Ольга с Андреем тоже не сошлись: Андрей пропал вместе с Иваном. Мимолётные…
Самой же, одной, отправляться охотиться, сниматься, как это называли в школьном подростковье хамоватые пацаны (идут девочки по улице, и какой-нибудь осклабится навстречу: “Шо, сымаетесь?” — и хохот в спину...) Да, ездить с такой целью было стыдно и противно. Лучше уж одной. Или с Асимом. Нет, без. Нельзя переступить этот барьер, который установила для себя когда-то. Ушла и ушла. Но, может, после смерти его матери… Да, может быть...
Но такие долго живут. А ей тридцать пять. Ещё несколько лет, и никто уже не будет нужен.
Нет, постой, сколько случаев, когда и старики сходятся, женятся. Любовь в шестьдесят и позже... Ну, там уж, наверное, какая-то духовная близость, а не телесное влечение. Но — спорила она с собой — откуда ты знаешь? Всяко бывает. И эти чертовы половинки когда встретятся — неизвестно. Вернее, известно где-то там, высшим силам. Могут и позабавиться, столкнув их в семьдесят лет.
Вот ей показалось — нет, она была уверена, — что встретила половинку в Иване, а он взял и пропал. Не по своей, кажется, воле. Обстоятельства.
Может, от того, что нагнетала в себе эти мысли, постоянно то злясь, то грустя, то тоскуя до ломоты в скулах и слёз там, за глазами, где-то в глубине головы, он объявился. Написал ответ на её благодарность за подарки спустя почти три месяца:
“Здравствуй. Прости, увидел только сейчас. Был в командировке. Сегодня вечером приезжаю в город на два дня. Увидимся? Очень прошу. Остановиться есть где. Если хочешь — отдельно. Мне очень важно тебя увидеть, поговорить”.
Первой мыслью было: “Объявился!” И увиделась в себе усмехающаяся тётка, блудный муж которой дал знать о себе, поскуливая под дверью.
Нет, это не её муж, и она не тётка. И разве неясно, что не по своей воле он исчез на такой срок. “Командировка” — теперь за этим словом очень многое может скрываться. И страшное тоже.
Она вышла из вагончика. На улице было пекло. Сухой жар давил, как в банной парилке с сухой каменкой. Вышла покурить, обдумать ответ, вообще решить, поедет или нет. И если да, то с кем детей оставит. Но от такого жара мысли остановились, хотелось одного — спрятаться.
Зашла за вагончик. Здесь была тень, но короткая — туловище в ней, а голова на солнце. До той тени, что отбрасывал дом, идти было попросту страшно, казалось, сгорит по пути. Присела на корточки. Закурила. Дым с трудом лез в горло, был горький, вонючий. И во рту стало горько. Наверное, не от сигареты всё-таки, а от волнения.
Что ж, надо ехать. Надо хотя бы для того, чтобы поставить точку. А то действительно какое-то многоточие с середины апреля.
Или позвонить... Ну да, номера она не знает, и он тоже. У Валентины мог спросить, у Ольги. Их контакты у него есть — рассылал фотки. Но наверняка не спросил. Может, не хочет афишировать свой к ней интерес. Или что? Нет, правильно, что не спросил. Пусть их отношения останутся между ними. По крайней мере — пока.
Отношения. И снова хмык. И эти корточки. Окурок меж пальцев. Ох, Господи...
Бросила окурок, тщательно затоптала в сухой, ломкой траве. Потом, подумав, подняла и отнесла в пепельницу. Вернулась в вагончик, постояла под кондиционером. Как хорошо, что купила. Прошлым летом почти не пользовались, а это навалилось такой вот нестерпимой жарой.
Так, ну что... Что ответить... Спросить, какой у него номер телефона и поговорить? Нет. Надо встретиться, посмотреть, увидеть глаза и тогда уже говорить. Эти телефонные разговоры, с кем бы ни были, начинаются обычно дружелюбно, с доброжелательного любопытства: “Приве-ет! Как дела?” — а потом постепенно накачиваются раздражением и нередко завершаются бросанием трубки.
И она написала: “Рада, что жив и, надеюсь, здоров. Долго же ты молчал. Могу приехать завтра, скорее всего, на день. Сообщи, где встретимся”.
Нажала на стрелочку в кружочке — письмо улетело.
“На день”. И сама понимала, что вряд ли днём обойдётся. Вряд ли сможет сесть в катер, в автобус, если он будет настаивать остаться.
Позвонила Валентине и спросила, сможет ли её племянница побыть с детьми. Добавила:
— Иришка вроде и взрослая, но иногда так растеряется, особенно если что-то неожиданное... Лучше пусть кто-нибудь взрослый присмотрит.
— А ты куда? — спросила Валентина.
— Да вот... — Алина замялась, — Иван написал. Вернулся из командировки. В город пригласил... побыть.
— Ясненько. — Голос Валентины сделался холодным, колючим. — Ты к кобелю, а девчонка должна твоих стеречь. Ловко, подруга, придумала!
И в телефоне наступила тишина. Не такая, какая бывает, когда там молчат, а такая, как когда отключились. Вот оно — бросание трубки…
Алина не успела разозлиться, даже усмехнуться: “Завидуешь, коза”, — как телефон запиликал. На дисплее: “Валя-соседка”. Алина нажала зелёный кружок.
— Алло, Алин, извини, — жалобно сказала она, — что-то шарахнуло. Нервы... Ну, понимаешь... Конечно, спрошу Эльку, ну, племяшку, а если она не сможет — сама посижу.
Представилось страшное: Валентина с ножом над её спящими сыном и дочкой. И теперь голос Алины стал жалобным:
— А ты ничего не сделаешь?
— Что?
— Ну, с детьми... Я только поговорить поеду...
Валя засмеялась грустно, с сочувствием. К ней или к себе.
— Да не бойся ты! Я всё понимаю и желаю тебе счастья. Ты и так столько всего... Дурочка. Даже не думай.
На другой день утром Алина поехала в город. За детьми обещала присмотреть Валина племянница. Прийти часов в двенадцать с чипсами и соком. Алина перевела ей пятьсот рублей.
Иван ждал почти там же, где они познакомились, — на бульваре, возле кафе “Момо”. На этот раз был в джинсах и белой рубашке. В одной руке — бейсболка, в другой — букет розовых и белых роз.
— Привет! — заулыбался и пошёл навстречу. И даже руки слегка расставил, будто готовясь принять её в объятия.
Она ограничилась поцелуем в щёку. Щека была выбритой, пахла туалетной водой. “Подготовился”.
— Привет-привет! — ответила тоже с улыбкой, но вроде как (хотела, чтоб так получилось) с укоризной. — Куда эт ты пропал? И ни слуху, ни духу.
— Командировка... Дежурство, точнее, — сказал тише.
— Покурим? — Алина решила не церемониться.
Сели на лавочку под лапами то ли ели, то ли какого-то другого дерева с мелкой колючей хвоей. Достали сигареты, закурили. Некоторое время сидели молча. Мимо проходили люди, много людей, и все такие разные, и все незнакомые.
— Как у вас дела? — спросил Иван с искренним, как послышалось ей, интересом, или участием.
— Да ничего, живём.
Алине и хотелось говорить, много что ему рассказать, о многом спросить, но внутри словно расщеперилась какая-то колючка и говорить мешала, а доброе, душевное — тем более.
— Это хорошо. Жить. Ты сердишься, что всё так случилось тогда. И что я на связь не выходил...
— Да нисколько, — перебила Алина, а Иван продолжил медленно и как-то так, что снова перебивать ей больше не захотелось:
— Я никогда не верил в высшие силы, но встреча с тобой — это оттуда. Это высшие силы так сделали. Я как будто знал тебя уже, в другом измерении или в жизни другой. И вот ты опять появилась. А я вынужден был уехать. Опять же не по своей воле, а... — И он усмехнулся очень похоже на то, как усмехалась она. — Не знаю, по воле высших сил или каких-нибудь низших. Если бы я тогда не уехал, если не уеду завтра, меня или насильно увезут, или посадят. И как быть... Никак, получается. Надо подчиняться этой силе. Она нас и познакомила... свела, то есть. Иначе сидел бы у себя в Сибири. Завтра снова разведёт, надолго или нет... Бог весть… Но я, — и ещё усмешка, теперь такая, грустно-добрая, — как в песне прямо: я хочу быть с тобой.
Алина сидела ошеломлённая. Вообще-то она ещё в тот вечер в середине апреля поняла, что это не просто встреча, что что-то оттуда, сверху, их столкнуло, что они действительно были знакомы, близки в другое время, в другом измерении, но то, что это он сейчас говорит, повторяет её ощущения буквально слово в слово, её, конечно, удивило и потрясло.
— Там, куда я уезжаю, нельзя иметь смартфоны. Да и кнопочные нежелательно. Я не знаю твоего номера и не хотел узнавать. Я действительно плохо по нему говорю, ещё ляпну что-нибудь... Спасибо, что ты пришла. Я так мечтал провести с тобой хотя бы день. Погулять, поесть мороженого, в кино сходить на какой-нибудь глупый фильм. Давай устроим такой день?
И они устроили. Пообедали всё в том же “Момо”, потом Иван вызвал такси, и они помчались в бухту. Неподалёку от города находилась знаменитая бухта. Вернее, она, как и Алинин Знойный, входила в территорию города, но, наверное, мало кто даже из коренных горожан считал её городской частью. Нет, это был отдельный мирок, созданный самой природой укромным, потайным. Вокруг — действительно вокруг — скалы с руинами сторожевых башен, а внизу, у самой воды, налеплены здания. Рыбачьи лачуги соседствуют с дворцами князей, советские многоэтажки с домами дореволюционных купцов. Ресторанчики, закусочные, кафешки... Здесь моря не боятся. Оно здесь смирное и маленькое; даже и не увидишь проливчик, которым связано с тем, открытым морем.
Алина давно мечтала побывать в этой бухте с детьми, но поездка представлялась ей тяжёлой. На одном автобусе, потом на другом. Потом надо как-то выбираться... Конечно, если бы твёрдо решила — поехали бы, конечно, и вернулись, ничего бы с ними не сделалось. Но всё откладывала, говорила себе, что пусть Руслан подрастёт, да и покупаться в Михайловке можно, а там, в бухте, и пляжа, кажется, нет.
А сейчас, когда машина, попетляв по каменистой гористой степи, въехала в зелёную долину, а потом открылась внизу похожая на овальный бассейн бухта с домами и домишками, с десятками яхт и яхточек у причалов, когда увидела цвет воды в бухте-бассейне, живописные осколки башен и стен на вершинах, ругнула себя, что до сих пор не побывала в такой красоте. Не красоте даже, а в таком временн’ом и природном заповеднике, что ли. И ведь таких мест в их краях множество, они же сидят в посёлке и считают событием поездку в Михайловку или в город, вернее, в тот райончик города, который ближе всех к катеру и автобусу в Знойный.
Иван почти всю дорогу переписывался с кем-то в телефоне, и это Алину слегка раздражало. Но оказалось, он заказывал кораблик для прогулки. И только они вышли из машины, колоритный большой человек, то ли грек, то ли ещё из каких-то тех народов, что обитали здесь с древних времён, встретил их, как старых друзей:
— О, здравствуйте! Всё готово, прошу сюда.
Они прошли с полсотни шагов и оказались у синего кораблика с маленькой верандой — или как это называется на корабликах? — по центру. На веранде стоял стол, вокруг него — сиденья. На столе — чаша с фруктами, блюдо с шашлыком, в ведерке — шампанское.
Колоритный большой человек передал их худому и высокому, похожему на самого Ивана парню. Тот дружелюбно провёл их на кораблик. Стал отвязывать верёвку, но остановился:
— Можно будет поплавать. Плавки, купальники есть?
— Нет, — сказали почти одновременно Алина и Иван.
— Если хотите — вон магазинчик. Купание с яхты очень советую.
Побежали в магазинчик, купили, переоделись по очереди тут же, за шторкой.
Вечером лежали в кровати гостиничного номера. Устали от поездки, впечатлений, от тех ласк, что дарили друг другу. Это была хорошая, сладковатая усталость, она потом, утром, превратится в ту силу, какая поможет жить дальше без ласк, новых впечатлений, радости общения нравящихся друг другу мужчины и женщины.
А сейчас лежали рядом голые, прикрытые тонким летним одеялом. Хотелось курить, но в номере это было запрещено: на потолке помигивала красным пожарная сигнализация.
— И ты сегодня снова уедешь? — спросила Алина и услышала в своём голосе простую, без подтекста и лишних интонаций грусть.
— Да. В пять вечера машина.
— Надолго?
Вместо ответа Иван как-то кряхтнул, коротко и болезненно. Потом всё же сказал — ведь надо было разговаривать:
— Может быть, на месяц или два. Отпуск раз в полгода положен, но не всегда дают вовремя. А я прошлый раз в марте отгулял... Знал бы, что встречу тебя, отложил бы. — И теперь тихонечко засмеялся.
— Да, если б знать… — отозвалась Алина.
Если б знать, многое совершать не стоило. И она призналась:
— Я замужем. Уже больше года вместе не живём, но не развелись. Он против.
— А я женат, — спокойно сказал Иван. — И тоже с женой давно не живу. Отношения такие — развестись не можем. Как увидит или услышит — истерика.
— Чем-то ты её обидел, наверно…
Алина почувствовала, как он пожал плечами:
— Может быть. Скорей всего, надежд не оправдал. Выходила замуж за ипэшника — я тогда хорошо краской для машин торговал. А потом санкции, лазейки, чтоб закупить, привезти. Бросил, закрыл ИП и пошёл интернет устанавливать. Связист-монтажник. Ну, и взъелась она на меня. Я плюнул, уехал к матери. Она в другом городе, в общем, живёт. — Иван замялся или запутался в пересказе невесёлых событий. — Недалеко...
— И вот встретил ипэшницу, — сказала Алина шутливо, чтоб поднять настроение. — Причём более-менее успешную. Судя по налоговым вычетам.
— Ты вообще... Дом строишь, детей тянешь. А там: дай денег, дай денег. Причём и детей у нас нет...
Алине от этих слов стало как-то легко: вот, хоть и с формально женатым, но бездетным. Всё нормально, никого несчастным она не сделает.
— А теперь на развод уж точно не пойдёт, — продолжал Иван.
— Почему?
— Ну, случись что со мной, ей ведь деньги придут как законному наследнику.
— Что с тобой может?.. — Алина не договорила, всё вспомнила и прижалась к нему. — Ты ведь говорил, что у вас там, как в детском саду.
— Ну да, ну да. — И он снова посмеялся. — Кстати, прочитал тот рассказ, “Юшка”. Сильный. Андрей Платонов написал.
Она не сразу поняла, о чём он, занятая своими мыслями. Потом угукнула.
Тревога разрасталась. Стало неуютно, колюче — знакомое ощущение, которое очень редко отпускало. И вместо того, чтобы заговорить о другом, хорошем чём-то, спросила:
— А где твой друг, кстати, Андрей?
— Андрей? С которым тогда сидели? — вопросы были неискренние, он словно тянул ими время, чтоб найти ответ на её вопрос: — Его на другое место перевели. Военная тайна...
Алина домой не поехала. И даже не позвонила. Отправила племяннице Валентины смс, что вынуждена задержаться по очень важным делам. Отложила телефон и больше его не проверяла.
До двенадцати часов были в номере. Съели принесённый Иваном гостиничный завтрак и выпили купленную им в баре бутылку вина. Впервые за много-много лет она ела в постели.
Почти не разговаривали уже, а смотрели друг на друга. Ей хотелось сказать, что у него глаза необычные — и карие пятнышки, и зелёные, а поле такое, желтоватое. И ему, она чувствовала, что-то хочется сказать, но он молчал, мягко улыбаясь. Уголки губ постоянно загибались вверх, и это делало его молодым и надёжным, что ли. Человек с опущенными губами — не сможет, отступит, а такой, каким был сейчас Иван, наоборот. Тянуло пойти за ним, к нему...
Да, она телефон не проверяла, а ему приходилось. И без десяти двенадцать он сказал, что надо собираться: пора освобождать номер.
Алина откинула одеяло и медленно, через силу стала надевать на себя все эти ставшие ненужными, лишними тряпки...
Потом вышли из отеля. У Ивана был при себе тощий рюкзак. У неё — сумочка.
— Пообедаем? — спросил Иван.
— Да, — ответила Алина тускло. За этим “пообедаем” слышалось дальнейшее: и будем прощаться.
Рядом была хинкальная.
— Здесь вкусно, — сказал Иван.
— Хорошо.
Сели за столик, официант, совсем молодой и блондинистый, подал листочки с меню.
— Не уходите, — сказал Иван, — мы быстро.
“Торопится”, — отметила Алина, но без злости и сарказма; понимала, что ему пора. Почти пора.
Иван заказал харчо и пять хинкалин с говядиной, хлеба, сметану.
— Выпивать не будем, ладно, — попросил. — Надо трезвым быть.
— Конечно.
— Лимонада, — обратился он к официанту.
— Стакан? Кувшин?
— Ты будешь, Алина?
Она кивнула.
— Тогда кувшин.
— Вы, девушка? — спросил официант.
Есть ей совсем не хотелось, но заказала четыре хинкали “Три сыра”.
— Возьми десерт какой-нибудь, — предложил Иван.
Она посмотрела “Сладкое”. Первым был морковный пирог.
— Морковный пирог. — Глянула на Ивана: — На двоих.
Иван кивнул.
— Всё? — спросил официант.
— Да.
Ушёл. Алина продолжала смотреть в меню.
— Мне... — хрипловато начал Иван и действительно закашлялся, будто подавился словом, а может, и действительно подавился им. — Мне через полтора часа надо в части быть. Принять там... груз для точки...
— Я понимаю, Ваня. — Она первый раз его так назвала и заметила, что он вздрогнул. — Я тоже... детей бросила, работу. Четыре заказа при... — начала говорить “пришлось”, но остановила себя, поправилась, — перенесла... Я понимаю.
Сидели и смотрели друг на друга. Иван немного, на какой-то сантиметр-другой пододвинул по столешнице к ней руку, Алина положила на неё свою. Его рука была очень горячей.
— Давай номерами обменяемся, — сказал он.
— Да, конечно.
Иван достал свой телефон, она продиктовала номер. Он набрал и позвонил. Она сбросила и написала в “Создать новый контакт” простое “Иван”. Он тоже что-то записал в своём телефоне.
Принесли еду. Стали есть. Иван ел не жадно, но торопливо. “Спешит”. Да, эти полтора часа пролетают быстро, а ему ведь надо до части ещё... Алина откусывала хинкали, из них вытекал солоноватый бульон. Начинка “четыре сыра” ей не понравилась. Может, вообще сейчас ничего бы не понравилось. Вот уж точно — кусок в горло не лез.
Вышли на улицу, встали под каком-то высоким, с густой листвой деревом, закурили. Время утекало, истекало. Шагали мимо люди, люди. Ехали машины, в которых сидели тоже люди. Сотни незнакомых людей за минуту. И никому нет дела до них, стоящих под деревом. Проходят, проезжают и вряд ли кто замечает их хотя бы мельком.
Алине было это сейчас удивительно и оскорбительно. Она была уверена, что то, что делается в их с Иваном душах, должны чувствовать все вокруг. Она вот чувствовала, слышала клокотание в его душе. И не вздрогнула, когда он громко простонал:
— Как же не хочется ехать! — А потом заговорил строгим, торопливым голосом: — Послушай и не отказывайся, пожалуйста. Я вижу, как тебе трудно живётся. Дом строишь, дети... У тебя карта к телефону привязана? Скажи отчество... Я тебе пришлю деньги. Мне их девать некуда. Не перебивай... У матери пенсия хорошая, я ей высылаю нормально... Дом достроишь, переедете из вагончика. Извини... Мне пора, Алина. Пора идти.
Они обнялись, вжались друг в друга. А потом он отлепился, развернулся и пошёл по улице вместе с другими. И очень быстро исчез за другими людьми.
Алина стояла ещё долго. Надеялась — да, надеялась! — что он вернётся, что скажет: “А давай спрячемся. Возьмём детей и уедем далеко-далеко. И будем вместе”.
Он не вернулся. Глазам было больно от яркого света, ослепительно-белых домов. Она опустила голову и пошла к причалу.
Приехала домой, извинилась перед Валентининой племянницей. Перевела ей тысячу рублей, та обрадовалась.
Велела детям не шуметь, легла на кровать, несмотря на духоту — и кондиционер не очень-то помогал — накрылась одеялом и долго лежала лицом к стене. Силы кончились, желание жить — тоже. Даже не плакалось. Нет, плакалось, но странно — без рыданий, без спазмов. Слёзы просто текли и текли из глаз.
Когда стало темнеть, позвала Иришку и попросила приготовить ужин.
— Колбасу поджарь, яйца. Там кефир есть в холодильнике, сыр... Посмотри сама. Поешьте. Умойтесь и ложитесь.
— Ты заболела? — без сочувствия, но и без раздражения спросила дочка.
— Не знаю. Устала. Бывает так, что шевелиться не можешь... Побудь сейчас взрослой, ладно?
— Ладно.
Слушала осторожное копошение на кухоньке. Чмок резинок холодильника, звяк посуды, который гасился в ладонях. Потом полилась из крана вода, Иришка, судя по всему, стала мыть посуду.
— Не надо, — попросила Алина, — завтра домоем.
— А можно телевизор посмотреть? — дочка отозвалась вопросом. — Ещё рано.
— Да, только негромко.
Мультяшные голоса напомнили — было почти так же, когда ждала Руслана. Тоже потеря сил, дурнота, телевизор в соседней комнате, мультики... И стала накручивать себя, что опять беременна. Что в прошедшую ночь случилось.
Сделалось и страшно, и радостно. И даже силы стали возвращаться, и тошнота не так рвала глубину горла.
“Дурында, уже через сутки токсикоз словила? — засмеялась над собой. — Быстра, быстра-а!”
“Но дни-то эти самые, — стала убеждать, — и не подмылась даже... ничего”.
Да, надо сходить в душ. Вода, наверное, почти горячая. Намылиться, голову залить шампунем... И почему-то не хотелось смывать с себя следы Ивановых рук, вымывать его семя. Лежа, уговаривала, спорила. Уснула.
А утром проснулась бодрой и радостной. Всё будет хорошо. И пусть в ней вчера зачалось новое существо — прокормит, вырастит. Есть чемодан с Иришкиными вещами, сумка с одеждой Руслана. Хорошо, что никому не отдала.
И Иван вернётся. Когда-нибудь вернётся. А он хочет вернуться, и именно к ней.
Будто в подтверждение булькнул телефон. Алина увидела смс из Сбера: ей на карту поступило двести тысяч, спустя несколько минут — ещё четыреста. Просто так такими суммами не бросаются.
Нажала в “Контактах” “Иван”. Слушала гудки. Он не ответил. Поблагодарила в мессенджере.
Постепенно, натужно стала разгоняться жизнь после тех двух неполных, но огромных дней в городе. Поначалу — да, снова это “поначалу”! — было тяжело, тоскливо, стыдно. Случайно касалась своих сосков, и сразу вспоминалось, как их касался, ласкал Ваня. И тянуло снова касаться, уже как бы случайно. Касаться и вспоминать, и переживать заново, и страдать. Страдать было приятней, чем входить в ту колею, что была до знакомства с ним, в те месяцы, когда он исчез и она прозвала его Мимолётным.
Но колея была необходима — иначе вылетишь, закувыркаешься, и всё пойдёт прахом.
Иван так и не отвечал на звонки, на сообщения, на благодарность за деньги. Выждав недели две, Алина позвала прораба, обговорила с ним следующий этап строительства дома, стоимость материалов, сроки. Прораб, заметила, приятно удивился, когда сказала, что располагает полумиллионом. Ещё сто тысяч оставила в резерве — всегда получается дороже, чем рассчитываешь первоначально...
Август навалился ещё большей жарой. Не только природной. Число регионов, где было смертельно опасно, увеличилось. Люди бежали в глубь страны, некоторые пропадали, терялись. Об этом, пусть сдержанно, сообщали официальные телеканалы, говорили по радио, писали и показывали в интернете.
У них здесь по-прежнему часто выла сирена и раздавался голос: “Внимание, воздушная тревога...” Слава Богу, почти не слышался грохот взрывов, стук зениток. Или где-то в стороне взрывалось, сбивалось, или тревога была ложной.
Готовила Иришку к школе — вот и восьмой класс; Руслан переходил в садике в старшую группу. Подозрение беременности оказалось ложным — ну, и хорошо... Выбирались на море. Купались на мелководье, справа от набережной, загорали на коврике, лепили крепости из песка и камешков у самой воды. Обычно волны чуть-чуть не доставали до них, но раз в несколько минут две-три оказывались сильнее предыдущих и слизывали стены, башенки, размётывали ряды камешков, обозначающих хижины.
Тоже вот, приходило Алине на ум, какая-то закономерность есть, частотность — или как правильно? — что примерно в одно и то же время приходят такие волны. И именно две-три, не больше.
Накупавшись, наигравшись, шли к остановке мимо установленных недалеко от пляжа бетонных будок с надписями “Укрытие”, дожидались автобуса, возвращались в Знойный. Вечером могла быть ещё работа — ногти или стрижка; на другой день снова ногти, стрижка, окрашивание...
Однажды без записи примчалась женщина и попросила сделать эпиляцию интимных мест. Алина отказалась: скоро должна быть клиентка по записи.
— Пожалуйста! — со слезами в голосе просила женщина. — За двойную цену.
— У меня день расписан. Давайте завтра в три — будет окно.
— Мне сегодня нужно. Полимером быстро ведь... Тройная цена. Пожалуйста! От этого, может, жизнь зависит...
“Жизнь”, — повторила про себя Алина.
Женщина была немолодая, некрасивая. Нет, глаза были красивые — яркие, чёрные. Или сейчас они такие, когда она молит...
— Подождите минуту.
Алина вышла на улицу, позвонила той клиентке, что ожидалась минут через сорок, попросила, если есть возможность, приехать на час или полтора позже.
— Тут у дамы от процедуры одной жизнь зависит.
Клиентка согласилась.
В свободные минуты, а то и во время работы, если была короткая пауза, заглядывала в телефон. Что там пишут в телеграме, в дзене, нет ли сообщения от Ивана во ВКонтакте… Сообщения не было.
Заходил время от времени муж. Сидел на кухне, молчал, держал на коленях сына, взглядом тянул Алину обратно, к себе и к своей матери...
Август кончился, начался сентябрь, но жара продолжалась, степь за окном была выжжена до серости. Казалось, уже никакие дожди не оживят траву, сбросившие листву деревья. Даже виноградники пожухли.
Радовало, что дом почти готов к заселению. Пусть не облицован, нет отливов, водостоков, вместо крыльца — деревянные поддоны, и внутри ни плитки, ни ламината на полу, но перезимовать можно. Отопление готово, стеклопакеты вставлены, двери повешены. Радость, правда, была с горчинкой — не сказала спасибо за деньги, не ведает, что с ним, где он. Но ведь говорил про отпуск.
Говорил. До ухудшения обстановки. Полыхало и рвалось на всё большем пространстве. Алина и раньше часто держала радио включённым, а теперь не могла без него. Обычно это была станция “Звезда”. Интересные познавательные передачи, нераздражающие песни, несколько раз на дню — подробные новости о том, что происходит на том пространстве. Слушала и загадывала: пусть в следующий раз скажут, что всё закончилось.
За работу клиенты обычно платили безналом — переводили деньги на карту. И Алина не сразу увидела перевод в триста тысяч. От Ивана. Задохнулась не от того, что капнуло столько, а что объявился, жив. Нажала его номер. Почти сразу там ответили:
— Алло. — Не его голос или так изменился...
— Это кто? — спросила дрожащим голосом.
— Капитан... — неразборчиво. — Вам нужен Хвощинский Иван?
Алина пискнула:
— Да, — уже понимая, что значит этот не его голос, говорящий в его телефон.
— Очень сочувствую, но вынужден сообщить: он не вернулся с задания. Ничего конкретного сообщить не могу. Есть вероятность благополучного варианта. — Капитан помолчал и сказал: — Алло.
— А... давно он... давно не вернулся?
— Не могу сказать.
— А деньги от него пришли...
— Он попросил в случае чего отправить на ваш номер. — Молчание. Слова: — Если что-то станет известно, мы сообщим.
— Да...
Экран телефона погас, а она стояла и смотрела в него. Видела там своё отражение. Страшное лицо с морщинами, каким-то большим подбородком, с неопрятной, вроде как кривой бахромой волос... Шевельнула телефоном, и экран осветился. Время, число, день недели. Попыталась понять, сколько времени, но сосредоточиться не получалось. Осторожно, медленно, как немощная, опустилась на стул.
И снова нужно было выцарапывать себя из апатии и бессилия. Теперь уже и боли не было, и тоска не душила и не грызла. А были именно апатия и бессилие. Хотелось (да не хотелось, не то слово!) лежать и дремать, и не то чтобы вспоминать, а вот бывает так — сновидение перемешивается с воспоминанием. Часто получаются очень приятные истории, которые потом долго греют сердце.
Так и теперь. Лежать, закрыв глаза, покачиваться между сном и бодрствованием, смотреть истории. Что вот они с Ваней едут в бухту, плывут на яхточке дальше, дальше и высаживаются возле пещеры. Вход в пещеру прямо из моря. На крошечный кусочек суши — золотистый песок — сгружают вдруг оказавшиеся на яхточке вещи. Парень-капитан машет им рукой: “Счастливо!”
Ваня уносит рюкзаки, чехлы, мешки в глубь пещеры. Алине хочется удивиться, но она откуда-то знает, что так правильно, так и должно быть. И с детьми всё будет хорошо. Она долго теперь с ними не увидится, но всё будет хорошо.
Идёт вслед за Ваней. Темно, низко, сыро. И неожиданно (на самом деле ожиданно, она знала, что не будет всё время темно, низко и сыро) оказывается перед огромным, природой созданным залом. Светло, хотя свет проникает через крошечное отверстие в потолке, тепло, при этом надувает свежий ветерок. Деревья пышные, с плодами, трава густая и мягкая, разноцветные птицы, а по центру — домик со вторым этажом. Мансардой или мезонином — Алина не помнит, как это правильно называется, но сейчас это и неважно.
Вот здесь они будут жить вдвоём долго-долго и не надоедят друг другу. И всё у них будет. И общие дети... ”А как же Иришка с Русланом?”— всё-таки тревожится душа или часть души, и другая отвечает: ”Всё будет хорошо, хорошо...”
История обрывалась — приходила Иришка, начинал играть будильник в телефоне, стучался Асим, ударяло в голову: ужин готовь. И нужно было подниматься и жить наяву. Готовить, стричь, отвечать мужу, что всё останется, как сейчас, ничего она не передумала, идти за сыном, идти в магазин... Нужно было жить, зарабатывать, выплачивать кредит, возвращать долг Светлане Павловне. Хорошо, что вагончик вернула — больше не платила за аренду. Мастерскую оборудовала в доме — в первой от прихожей комнате. Это была самая уютная комната. По крайней мере, пока.
К пришедшим трёмстам тысячам не прикасалась. Пусть лежат. Почему-то казалось: если начнёт их тратить — призн’ает, что Ивана больше нет. Пусть лежат пока. На чёрный день. Вернее, на крайний случай.
В середине октября к дому подъехали две машины. Зеленовато-коричневая мятая “буханка” и белая легковушка. Из машин вышли мужчины в военной форме. Пятеро.
Алина наблюдала за ними из окна. И за несколько секунд внутри неё всё — мозг, сердце, кишки — несколько раз перевернулось, перекрутилось, как бельё в машинке. В первый момент решила: Иван вернулся или заскочил по пути, потом — что военные заблудились, потом — что приехали за ней. На опознание? Арестовывать? И радость, и страх, и недоумение слиплись в горькую тошноту, в резь внутри. Присела, схватившись за живот и открыла рот, стараясь освободиться от рези, тошноты, этого слипшегося кома...
Стук в дверь. Выпрямилась. Лицу было холодно от пота, ноги дрожали. Хватаясь за стены, за спинку стула, за угол шкафа, пошла на стук.
На пороге стояли двое мужчин. Молодых. Парни, лет двадцати семи, а не мужчины. Камуфляж, оружия нет, лица приветливые, но без улыбок.
Ближайший к ней, с тремя звездочками на пятнистых погонах, “офицер”, назвал её имя, отчество и фамилию.
— Да, это я, — глотая горькие, натекающие в рот слюни, ответила Алина. — Что случилось? Вы от Вани... Ивана Хвощинского?
— Да, — ответил офицер, и сердце Алины окуталось тёплым, как от тех историй в полуснах. Всего лишь на миг окуталось, так как офицер продолжил: — Косвенно. Проп’устите? — И приподнял руку с папочкой для бумаг.
Алина посторонилась. “Ну вот — допрос. Сбежал? И меня потащат... соучастница...” Теперь не церемонятся… Она читала в интернете: часто арестовывают шпионов, террористов, проверяют на помощь им. Вот и её если не арестуют, то будут проверять. И слух пойдёт...
— Дело в том, что Иван оставил вам дарственную, — заговорил офицер, положив на стол папочку, — дарственную на автомобиль “Тойота Камри”. Автомобиль мы пригнали, вот документы. Оформите сами, хорошо? Посмотрите там в сети...
— Автомобиль? — Алина не вполне понимала, что происходит. — С чего? Зачем? Я и водить не умею...
Уголки губ потянулись у офицера вверх. Почти как у Ивана тогда...
— На’учитесь. В городе автошкол полно. Или продадите. Машина новая почти, а сейчас на них спрос.
Алина стояла в прихожей, офицер — в кухне-столовой над папочкой, второй военный — на крыльце из поддонов.
— А что с Иваном? — выдавила она.
Губы офицера опустились. Посмотрел на Алину честным, безнадёжным взглядом. Ответил:
— Мы не знаем. Извините. Мы из новой волны. Недавно прибыли. — И перевёл взгляд на дверь. — Давайте машину поставим, где удобней. Вижу, у вас стройка. Чтоб не повредить.
Вслед за военными Алина спустилась во двор. Четыре шага сделала вниз по ступенькам поддонов и почувствовала, что задыхается. “Как старуха...” Или она действительно становилась старухой... Старуха — это не только возраст…
Теряясь, путаясь, всё же указала, куда перегнать красивую, чистую “Тойоту”. Перегнали, из неё выпрыгнул солдатик, аккуратно захлопнул дверь.
— Никита, — окликнул его офицер, — не забудь ключи отдать хозяйке.
Солдатик протянул Алине ключи с брелоком.
— Это сигнализация. Вот замочек, видите, закрытый? Нажмите. — Она механически нажала, и машина вскрикнула. — Закрыта. А если открыть — на открытый. — Снова короткий вскрик. — Отлично! Держите.
“Какой приятный... Никита, — постукивал в голове пульсик. — И он тоже... мимолётный... Из новой волны...” Раньше “новая волна” означала что-то музыкальное.
Уехали. Машина осталась белеть слева от будущих ворот. Она очень раздражала Алину. На следующий день она рулеткой измерила её параметры, съездила в город, купила чехол. Накрыла, скрыла от своих и чужих глаз.
Постояла, встряхнулась. Так, надо дальше... Жить дальше. Скоро — посмотрела в телефоне время — приедет клиентка. Маникюр, педикюр. Снятие, покрытие. Подготовиться...
— Добрый день! — вошла свежая, улыбающаяся Серафима из Михайловки.
— Добрый. Давно вас не было.
— Вот приехали с месяц назад. Зиму переживать. В Петербурге такие зимы — с постели встать не могу. Хорошо, что работаю дома.
“Я тоже дома работаю, — подумала с невольным — не хотела его — раздражением, — а с постели приходится то и дело вскакивать”. А вслух пригласила:
— Присаживайтесь.
Серафима оглядывалась:
— Как у вас хорошо. Поздравляю с новосельем! И как всё в тон, свежо.
— Спасибо. Извините, можно я радио включу, тихонько.
— Конечно, — не обидевшись, согласилась клиентка.
— Сводки слушаю, новости...
— А, понимаю... Как вы? Мы ведь с апреля не виделись.
Алина пожала плечами:
— Много всего. И хорошего, и не очень... “Алиса”, радио “Звезда”.
— Включаю “Звезда”, — ответила “Алиса”.
— А вот была история, — раздалось из колонки.
— Громкость пять, — велела Алина.
Голос стал тише.
— Ну что, приступим?.. В Петербурге прошлый делали? Хороший гель.
Радио о чём-то рассказывало. Из истории. Потом зазвучала песня. Её Алина слышала уже десятки раз — на “Звезде” гоняли одни и те же песни, — слышала, но в смысл не вслушивалась.
В этот раз вслушалась. Само собой случилось. Слух будто обострился и звук усилился.
...Вдруг она просыпается от кошмара, как пьяная,
Отдышалась, включила свет.
Горько плачет и кутается под двумя одеялами.
Слава Богу, скоро рассвет.
А потом всё по-прежнему: и заботы домашние,
И соседей сочувствие...
Алина остановила работу, уставилась на стену позади Серафимы. Не хотела, но ловила припев.
Женщина, женщина… Шум деревьев и ветра ворчание.
Наверное, будет гроза.
Женщина, женщина… Впереди километры отчаянья,
Закрывает глаза...
И она зажмурилась и зарыдала. Наверное, впервые в жизни вот так открыто, громко, не стесняясь и не сдерживая себя. Даже руки к лицу не поднесла.
Клиентка что-то говорила, спрашивала. Потом в губы ткнулось прохладное. Кружка с водой. Алина глотнула, вода в горле натолкнулась на рвущееся из груди, она захлебнулась, рыдание смешалось с кашлем.
Когда успокоилась, покурили, стала рассказывать Серафиме о том, что случилось за эти полгода. Не о событиях больше, не о мимолётном, но таком родном Иване, не о деньгах и машине, а о том, что с ней делалось. О надежде и тоске, счастье, печали, апатии, об этих качелях жизни, на которых сидела она эти месяцы, теряя голову то от одного, то от другого.
Маникюр-педикюр перенесли на другой день. Серафима, приговаривая, что нельзя ставить точку, что всё может неожиданно обернуться чудом, уехала.
Дома она, кое-что упустив и опустив, присочинив, пересказала мужу-литератору, а он, тоже кое-что упустив, опустив и присочинив, записал.