КАРТА ТОГО, ЧТО ВНУТРИ

Стивен Грэм Джонс

Для Келли О'Коннор: спасибо

Мне было двенадцать, когда я впервые увидел, как мой мёртвый отец пересекает комнату от дверного проёма кухни до коридора, ведущего назад, к подсобке.

Было 2:49 ночи — это я восстановил уже потом.

Я стоял рядом с пыльной шторой, задёрнутой поперёк переднего окна гостиной. Я оказался там не намеренно. На мне были только трусы. Никаких огней.

Лучшее моё предположение: незадолго до этого я смотрел в переднее окно, в заросли и пустоту, раскинувшуюся перед нашим домом. Об этом говорил привкус пыли в горле: на окне лежал тонкий её слой. Наверное. Я вдыхал её носом, потому что лунатики целеустремлённы — их не занимают подробности или последствия.

Если бы лунатикам было дело до подобного, я хотя бы надел бы шорты, а если уж пытался что-то разглядеть снаружи, то и очки тоже.

Лунатизм — это значит быть одержимым, да. Но не чем-то чужим, если по-честному. Одержим ты самим собой. Именно ты сам переставляешь ногу за ногой. Это не имеет смысла, но я не думаю, что это и обязано — по крайней мере в конечном счёте. Если что эта одержимость собой и говорит тебе, так то, что где-то глубоко внутри сидит настоящий ты, который весь день пытается пробиться наверх, выглянуть. Только у него получается, лишь когда защита слаба. Когда ты спишь.

На следующее утро — такова была моя обычная процедура после ночи, проведённой в брожении по дому словно мертвец, — я выходил на солнце и обследовал примятую траву и утоптанную землю на восемьдесят-сто футов перед передним окном. Мама была на работе, мой младший брат Дино прирос к какому-нибудь мультику, так что никто не выйдет на крыльцо, не крикнет: что ты там ищешь?

Если бы пришлось ответить, я бы сказал: ищу то самое, что искал прошлой ночью. Я надеялся, что моё бодрствующее я уловило какую-то закономерность в рельефе утоптанной земли, или зарегистрировало тусклое старое кольцо вытащенной пивной крышки, которое на самом деле поднимает ветхую фанерную дверь и открывает... что? Мне было всё равно. Что угодно. Что-нибудь. Старый склад фейерверков, зарытый труп, заглушённый колодец — неважно.

В тот день, когда я найду что-нибудь, это будет значить, что мои ночные блуждания имеют смысл.

Иначе я просто сломан, правда? Иначе я просто игрушка, которая просыпается ночью и натыкается на стены.

Но в то следующее утро мои шарящие пальцы не нашли ничего существенного. Только обычный мусор: маленькие стеклянные бутылки, несколько болтов с гайками и шайбами, приржавевшими к резьбе, обрывок ошейника и то ли полузарытое колесо давно исчезнувшей машины, то ли колесо машины, закопанной вверх дном и до сих пор на ней.

Второе мне, конечно, нравилось больше. Но чтобы допустить эту возможность, я должен был удержаться от копания по краям этого колеса.

Когда я оглянулся на переднее окно нашего модульного дома, я вполусилы ожидал снова увидеть силуэт мёртвого отца, стоящего в окне. Смотрящего на меня.

Окно было просто окном. Штора задёрнута, как велела мама, чтобы не пускать жару.

Всё равно я не сводил с него глаз.

Как я бы узнал его с расстояния в длину дома — не по лицу и не по сложению. Он умер, когда мне было четыре, и я сам чуть не умирал от пневмонии, когда Дино был год и жил у тётки, чтобы не заразился, когда мама ещё работала в одну смену. Всё, что у меня было, чтобы понять, как он выглядит, — это фотографии и пара смутных воспоминаний.

Нет, я узнал его той ночью, когда он шёл от дверного проёма кухни в подсобку, по силуэту. Из поясницы торчали шипы, верхняя часть икр выпирала неестественно, голова была тяжёлой сверху и как будто колышущейся, так что ему придётся пригнуться, чтобы попасть в подсобку.

Но — при всём, что на нём было, — он был абсолютно беззвучен. Никакого шелеста, того, что обычно слышно от фэнси-дансера, когда тот готов выйти или только что закончил.

Дело в том, что мой отец никогда не танцевал. Он не ходил на пау-вау, чтобы бороться за призовые. Одно из немногих, что я о нём помню: он не называл традиционалистов у городской колонки или в магазине «пережитками», как я слышал от других. У него слова всегда перемешивались — у Дино тоже, — так что у него получалось не «пережиток», а «перебежчик».

Отец не был ни пережитком, ни перебежчиком. Он не говорил на языке, не знал историй и не переживал, что не знает. Раз-другой в год подписывался тушить какой-нибудь пожар, но не ради защиты родных земель предков. Потому что при подписании выдавали зелёные шерстяные штаны. Их он продавал охотникам к осени. Раз в год, рассказывала мама, он обычно приходил домой в трусах — со свёрнутой в плотный комок двадцаткой в руке, чтобы резервационные псы её не вынюхали.

Вот мой папа, каким я его знаю.

Но в год-два после того, как он то ли утонул, то ли его утопили — истории ходят разные, и каждая имеет смысл, — когда мы ещё жили на резервации и его сёстры иногда нас смотрели, они рассказывали нам об отце в нашем возрасте, когда его глаза ещё были широко открыты от мечтаний.

Он был помешан на луках, стрелах и повязках на голову, говорили они, — игрушечных, из торговой лавки. Я представляю: когда ты вырастаешь в ковбойских краях, то западаешь на сёдла, сапоги и аркан. Когда вырастаешь в индейских краях, телевизор объясняет тебе, как быть индейцем. И начинается это с луков, стрел и повязок. Они — захватывающая часть твоего наследия. И их всегда найдёшь в сувенирной лавке.

В те годы отец всегда сидел на трибунах пау-вау, рассказывали его сёстры — ну, мне и Дино, но Дино было год-два, так что истории, думаю, просто пролетали мимо него.

Меня же это задело. Что отец смотрел на тех танцоров с предельным вниманием, повязка туго стянута поверх волос. Как будто пытался впитать всё это, чтобы наполниться. Чтобы стать этим.

Кто бы не захотел надеть костюм фэнси-дансера? Это был бы очевидный следующий шаг.

Пышные накладки на спине, нарукавники, бисер, крутые мокасины до колена — и боевая раскраска. Она делает тебя похожим на убийц-инопланетян из космических фильмов. Когда лицо вот так — чёрное с белым — ты автоматически прищуриваешься как стрелок, как будто смотришь на Америку через столетия.

Я могу представить отца, прищуривающегося вот так на трибуне все те годы назад. Он притворяется. Он ждёт.

— Он был бы лучшим танцором среди нас, когда выпрямился бы снова, — сказала мне одна из его сестёр. Сама она не танцевала, но, проигрывая это снова в голове, я думаю, она говорила обо всех индейцах на всей резервации — может, даже на всей цепочке пау-вау. Она говорила, что если бы отец направил ту же энергию и дальновидность на свой наряд и свою программу, что и на поиск приключений после заката, его никто бы не смог остановить.

Вот как принято говорить о мёртвых, особенно о мёртвых индейцах. Всё о нереализованном потенциале, а не о реальных достижениях.

Мой отец, мой папа — он мог бы стать лучшим фэнси-дансером среди нас.

Вот почему я узнал его в ту первую ночь, когда он пересекал гостиную, потом кухню.

Его сапоги. Его накидки. Его силуэт фэнси-дансера.

В смерти он стал тем, кем никогда не смог в жизни.

И теперь он вернулся.

Или — был здесь несколько шагов.

Моё сердце колотилось от того, что я хотел назвать страхом, но что на самом деле было надеждой.

Наш дом, как я сказал, был модульным.

Можно уехать с резервации, но уровень дохода всё равно поселит тебя в резервационный дом, правда? Я однажды слышал, как мама говорила это по телефону, и оно прилипло к внутренней стороне моей головы так, что я понял: я буду коситься на этот уголок изнутри черепа всю оставшуюся жизнь, наверное.

Однажды я прочитал, что у детёныша слона нет пищеварительных ферментов, необходимых для жизни. Но он может их получить — и получает — поедая навоз матери.

Вот она, старая индейская история.

В общем, дом, который мы снимали, был площадью 1140 квадратных футов. Это я знал из наклейки на задней стенке кухонного шкафа под раковиной.

Квадратные футы ни о чём не говорят.

Для целей доставки наш дом был почти двадцать футов шириной и примерно втрое длиннее. Замеры я производил с помощью Дино, который удерживал рулетку неподвижно каждые двенадцать футов — с красным эскимо, таявшим у него в левом кулаке, — так что несколько дюймов могли потеряться.

Двадцать футов ширины — звучит как трейлер, я знаю; мы в одном тоже жили. Разница между трейлером и модульным домом в том, что модульный привозят и он там в общем-то остаётся, а трейлер сохраняет колёса и дышло, на котором его тянут, — чтобы при нужде мог кочевать. Юбки у обоих не переживают зиму, обшивка примерно та же, и если у тебя есть по одному такому, можно потереть их друг о друга, как воздушные кукурузные чипсы, и получить дом побольше и поинтереснее.

Я говорю всё это потому, что на следующей неделе после того, как я увидел отца, я обыскал каждый дюйм этих 1140 квадратных футов в поисках следов его прохождения.

Я хотел найти хоть один потерявшийся бисеринок, одно случайное ярко-синее перо. Даже восковой след на дверном косяке — там, где он мог дотронуться, стирая зуд со щеки.

Он вернулся и смотрит за нами, я знал.

Из-за этого я стал строже с Дино — доказать, что был хорошим старшим братом в отсутствие папы. Что я тяну его ношу.

Ещё из-за этого я начал осторожно расспрашивать маму об отце. Какой была его первая машина? Последняя? Где она его встретила? Что он делал? Он сам дал мне имя, или она? Какая была лучшая драка в его жизни? Сколько он мог поднять, если надо было?

Это вопросы девятилетнего, я знаю, а не шестиклассника. Но думаю, когда говоришь о папе, отматываешь годы назад — чем больше становишься ребёнком, тем больше он становится папой, правда?

И вот мы ели хрустящие рыбные палочки под игровые шоу ужина, а мама пожимала плечами, жевала и рассказывала мне какие-то истории. Не те, о которых я спрашивал, а те, что она помнила с тех пор, как он был в выпускном классе, а она во втором. Как папа однажды явился в школу с полностью обритой головой — что-то доказать учителю. Или как однажды она видела его стоящим у озера: он швырял в воду мусорный пакет с обувью — ботинок за ботинком.

До выпускного он не дотянул — кто вообще доходит? — но всё равно был там в тот день, хлопал громче всех, улюлюкал для каждого, кто пересекал сцену, и, по маминым словам, это, наверное, были первые или вторые выходные, которые ему пришлось провести в тюрьме.

Когда он умер, его не сразу нашли. Племенные копы, я имею в виду. Но все знали, где он. Наверное, некоторые ребята из моего собственного класса даже прокрались туда посмотреть, притащенные старшими братьями и сёстрами, — то есть они знали, что мой папа мёртв, раньше меня.

Это потому что грузовик, который он вёл, сломал шатун, который он не мог себе позволить заменить? Или потому что он был пьян, споткнулся и не смог встать?

Истории ходили разные, и мама говорила нам: правда любого из вариантов не вернёт его к жизни, и что — она говорила так только когда совсем падала духом — нам, может, всё равно было лучше. Иначе мы бы никогда не уехали.

Теперь я ходил в школу с более высоким процентом выпускников, и драк было меньше.

Ещё не было псов, улыбающихся нам из-за каждого угла, не было знакомых лиц в проезжающих машинах, не было снега, сходящего с гор так же, как раньше — но это всё должно было того стоить в конечном счёте.

И, насколько я мог судить, нигде в доме не было ни бисера, ни перьев, ни боевой раскраски. Никаких следов того, что папа проходил здесь. Я даже проверил мешок пылесоса, хотя мы почти не пользовались пылесосом, потому что запах горящих ремней всегда заставлял нас есть рыбные палочки на улице.

Но это не значило, что я прекратил искать.

Если следов не найти, может, я смогу восстановить, что он делал.

Снова и снова, всё медленнее и медленнее, я ходил тем путём, что видел: от кухни до подсобки. Около четырнадцати футов — чуть длиннее, чем рулетка. Я осматривал каждую спинку стула, каждый угол журнального столика, каждую стену, мимо которой он мог пройти, мимо которых он мог провести кончиками пальцев так, как я представляю, мёртвые прикасаются к твёрдым вещам: с изумлением.

Потом я пошёл в обратную сторону, рассудил, что он должен был пройти через гостиную до кухни, верно? А значит, прошёл прямо у меня за спиной, пока я стоял там во сне и смотрел на подъезд, — то есть, может, мой спящий мозг услышал, как снаружи подъехал его призрачный грузовик. Тот грузовик со сломанным шатуном — грузовик, который он уничтожил, а тот, может, уничтожил его. Я услышал его и встал посмотреть, как он идёт, но во сне оказался слишком медлителен. Он, наверное, уже входил в переднюю дверь, пока я раздвигал штору, а потом шёл у меня за спиной, пока мои спящие глаза пытались разглядеть что-то в темноте. Чистая случайность, что краем глаза я уловил движение, этот всплеск побудил меня проснуться, повернул голову — едва успел поймать, как он выскальзывает из кухни.

В подсобку.

Мама застала меня там, когда вернулась с работы.

У меня был её рулон скотча, я отрывал куски и прикладывал к каждой поверхности в этой комнате, пытаясь поднять что-нибудь, что доказало бы: я видел то, что видел.

— Джуниор? — произнесла она, стоя в дверях.

Объяснять я не стал. Вместо этого спросил: нет ли в этой комнате тайных отсеков, или старых фотоальбомов, или ящика со старой одеждой, что-нибудь вроде того?

Она не ответила, просто продолжала смотреть.

— Что ты читаешь? — спросила она.

Наши вопросы разминулись, как всегда.

Ещё одним следствием возвращения папы было то, что я стал нетерпеливее с мамой. Быстрее отмахивался от неё. Конечно, это могло быть просто частью двенадцати лет. Но я думаю, это был ещё и способ встать на сторону папы.

Я не претендую на то, что я умный, или добрый, или правый, или что-то такое.

Меня зовут «Джуниор», в конце концов. Я сын своего отца.

Когда наступило два тридцать той ночи, я стоял, вросши в ту самую точку у переднего окна. Даже те же самые трусы. Единственное отличие — теперь у меня были очки. Я надеялся, что они не всё испортят.

Я ещё сделал кое-что — просто на случай, если это было ключевым: «умертвил ноги». Это я подслушал в новой школе: если оба твоих ноги затекут и ты всё равно пойдёшь на них, можно случайно шагнуть в другой мир. Я решил, что, наверное, именно это со мной и случилось прошлой ночью — ноги были онемевшие, но я шёл на них, вплоть в какое-то другое... не измерение, не думаю, а вроде как на полшага в сторону, или глубже, или мельче, где я мог видеть больше, чем обычно.

Разница была в том, что я не спал. Чтобы компенсировать, я стянул скакалку Дино — она должна была учить его считать, если вообще что-нибудь способно было, — и обмотал её вокруг бёдер, пока ногти на ногах не начали темнеть.

Теперь меня беспокоило, что, придя заранее, чтобы наверняка ничего не пропустить, я также гарантировал, что к 2:49 ноги снова будут живые, и я буду стоять на той же дневной глубине, что и каждый другой день.

В 2:43 кожа снаружи каждой ступни начала покалывать и щипать. Я инстинктивно затопал с ноги на ногу, потом просто стоял и смотрел вниз на то, что происходит. Кровообращение. Всё рушилось.

Можно было рискнуть и решить, что неважно, что делает моя кровь и связана ли она как-нибудь с моим мозгом так, чтобы слегка подтолкнуть зрение в нужную сторону, или... Я сделал это: прямо там сел и затянул ноги снова, туже, чем раньше, и сунул скакалку между зубами вместо узла, как в прошлый раз.

На этот раз было больно. Думаю, потому что вся кровь, которой только что разрешили вернуться на место, только начала делать разворот, всасываться обратно к сердцу, а я её снова отрезал. Ощущение, как будто ступни — воздушные шарики. Хотя не должны были вообще ни на что быть похожи.

Я тянул туже, закрыв глаза, откидываясь назад, и тут дёрнулся вперёд, потому что пёс Чаклхед провёл по моей голой спине своей облезлой, свалявшейся шерстью.

В следующий миг я вспомнил, что Чаклхед не поехал с нами сюда. Он жил теперь на улице, нагуливал жир к зиме — или сам становился жиром для кого-нибудь покрупнее.

То есть?

Я развернулся, пустив рукоятку скакалки по касательной мимо рта — она отхватила кусок губы, — и оказался один. Это был не кондиционер и не вентилятор. Мама держала вентилятор почти всегда в своей комнате, а кондиционер, присосавшийся к заднему окну за телевизором, заржавел намертво.

Я встал, забыв, что должен следить за расплывчатыми фарами перед домом.

Это было перо, коснувшееся кожи моей спины? Горностаевый манжет нарядного мокасина? Лёгкое касание иглы дикобраза от костюмной накидки?

Отец дотронулся кончиками пальцев до спины своего старшего сына, потому что это всё, на что он был способен?

Я потянул руку как можно дальше за спину.

Ещё одно, что я усвоил в школе — «поцелуй из фляжки». Это когда пьёшь после понравившейся девочки, или она пьёт после тебя.

Это было что-то похожее, наверное.

Если папа прикоснулся ко мне, то было какое-то обратное отсчётное время, за которое я мог дотронуться туда, куда он дотронулся, — и это бы имело значение.

Было без десяти три. Потом — три. Завтра в школу.

Я привёл зону в порядок, убедившись, что нет никаких следов ночных занятий — никакое объяснение не покрыло бы меня здесь, почти голого со скакалкой и молитвой, — и прошёл по нескрипящим частям пола в свою комнату, остановившись заглянуть к Дино для верности.

Он конвульсировал в постели.

Не впервые.

Мама клялась, что не выпила ни капли, пока носила его, но всё же, и в последнее время всё чаще и сильнее, он был как будто... как будто что-то в его голове не доходило до конца. Вроде как он не осваивал цифры и буквы, хотя в третьем классе давно должен был. Школа уже подключила его к специальной программе обучения, но теперь говорили о специальных классах и специальных учителях, которые говорят таким мягким и ласковым голосом, что становится жутко, — как будто сейчас съедят.

На остановке автобуса, если я не вмешивался, другие ребята перекидывали его между собой, как в пинбол. Дино не возражал. Думаю, ему нравилось быть частью игры.

Но в последние месяц-два он начал зависать посреди еды, или за игровым шоу, или просто стоя у окна.

И вот теперь это.

— Мам, — позвал я — достаточно громко, чтобы разбудить её, но не так, чтобы она расшиблась, несясь по коридору, — у Дино опять припадок.

Пятый или шестой. Из тех, о которых мы знали.

К тому времени, как мама пришла с тёплой тряпкой, в которую свято верила, я уже вложил Дино между зубы ногу одной из его superhero action figures. В вестернах всегда суют в рот ремень или бумажник. Там обычно не от припадка, а от пули, но принцип тот же, я рассудил.

Через несколько минут Дино успокоился.

Я поднялся, чтобы идти спать.

— Что это у тебя? — сказала мама.

Я посмотрел вниз. На шее у меня, оказывается, ещё висела скакалка.

— Воды захотел, — соврал я, как будто это было хоть каким-то объяснением, и подтвердил свою ложь, добравшись до раковины на ощупь.

На обратном пути по линолеуму кухни голая нога ударила что-то, что ракетой улетело в сторону. Что-то лёгкое, пластиковое и круглое.

Сердце отреагировало в момент удара о стену под столом, а руки — почти одновременно с тем, как оно коснулось решётки обогревателя в полу.

Рот назвал это, пока вещица ещё падала по вентиляционному каналу:

— Бисерина.

Одна-единственная бисерина.

Она была размером со всё остальное в мире.

После школы я взял Дино за руку, как только автобус отъехал достаточно далеко. Если кто увидит — ему это не поможет, так мне казалось. Наверное, и мне тоже — но у меня хотя бы была идея, в основном из боевиков, что я могу пойти по-росомашьи, выбраться из любой кучи тел.

Это, думаю, думает каждый индеец: ну да, нас колонизировали, ну да, забрали все земли, ну да-да-да, всё это обычное. Но всё же, внутри, спрятан — нет, спит в ожидании, свернулся клубком, — какой-то боец в духе Безумного Коня. Какой-то убийца, умный и хитрый, в тайной рубашке-обереге, которая реально работает.

Только скажи это вслух — и убьёшь того самого Безумного Коня, которого прячешь внутри.

Потому ходишь с этим знанием: он там есть, если понадобится.

Но стараешься не нуждаться в нём. Ждёшь, пока автобус не скроется облаком пыли, и лишь тогда берёшь руку младшего брата, пока оба идёте мимо дома соседа. Шаткое строение, которое изначально, может, было конюшней, а может — дом на колёсах с зарытыми колёсами. Кругом металлическая сетка — обычно достаточно высокая, чтобы удержать его четырёх псов. Но когда Дино идёт своей дёрганой походкой, это активирует в них что-то охотничье, и они бросаются на сетку, иногда даже в кровь разбивая об неё морды.

Взяв его за руку, я сдерживал его дёрганье — псы только лаяли, не переходили в убийственное рычание.

И снова проскочили, и чтобы доказать Дино, что мы не полные трусы, прямо у конца сетки я начал издавать в горле звук раненого кролика — так, чтобы рот не двигался, чтобы никто в той шаткой дегтярной избушке с тремя оцинкованными трубами не заметил, что я что-то делаю.

Но псы поняли.

Они рванули к сетке — только в углу она была выше, от останков того, что в 1910 году, наверное, было курятником, и это всё, что они могли сделать: лаять. Знай они, как обойти, могли бы перемахнуть через забор, подрезать нам жилы на пути к крыльцу и устроить себе послеполуденный пир детским мясом. Но псы тупые.

В общем, нас подрезала мама.

Она ждала — была не на работе.

Выбежала нас встретить, и это было такой неожиданностью среди дня, что я проглотил звук раненого кролика и как-то обмяк, позволил затащить нас на заднее сиденье нашей большой тяжёлой машины.

Она объяснила — за рулём и с сигаретой, — что произошло: в комнате отдыха на работе у одной из её коллег-мам заболел ребёнок в школе, так что он был там с ней, завёрнутый в одеяло у мультиков. Первое последствие — мама не могла поймать последние пятнадцать минут мыльной оперы, которую, по её словам, не особо смотрела. Второе последствие — стряхивая пепел в большую латунную пепельницу комнаты отдыха, она теперь смотрела совершенно другие рекламы. Нацеленные на аудиторию, интересующуюся роботами, динозаврами и истребителями, — не витаминами, гигиеной и отдыхом.

Это значило, что она проследила движения action figure на экране, и это всколыхнуло прошлую ночь: Дино, бьющийся в постели, — и она уже выходила, оставив сигарету, скручивавшейся дымком в пепельнице. Даже не отметилась — просто понеслась домой ждать нас на крыльце.

Потому что она знала.

Я не говорю, что она была идеальной мамой, но она всегда выбирала нас — что бы ни было вместо. Когда мы уехали с резервации, это было ради меня и Дино. Не ради неё. В отличие от папы, она не продолжала жить своими школьными годами спустя пять лет после школы. Но у неё были свои сёстры, один живой брат, тётки и дядья, и кузены, и всё остальное — вроде сети, в которую можно упасть, если понадобится.

Но она обменяла всё это. Потому что, говорила она, не хотела, чтобы кто-нибудь из нас когда-нибудь тонул в воде, в которой тонуть не обязательно.

Только теперь один из нас давал сбои. А она была единственной, кто мог отвезти его к врачу среди дня.

Мы просидели в приёмном покое почти до ужина, но скорая наконец взяла Дино на рентген его тела третьеклассника. Не из-за того, что давало сбои и заставляло его зависать и трястись, — это было в голове, — а из-за героической ступни, о которой мама была уверена. В комнате отдыха на работе она вспомнила action figure, которую я дал ему укусить. Он лежал рядом с ним в постели, как только Дино успокоился. И у него не хватало одного красного сапожка.

В комнате отдыха я потратил все три доллара, что оставила мама, съел два медовых кекса и выпил один горячий шоколад из кофейного автомата. Насыпал зернистого сахара с кофейного столика на второй кекс, а несколько часов спустя, шагая через парковку и держа маму за руку, вырвал прямо перед припаркованной машиной скорой помощи и не мог понять, что происходит.

Мама пыталась оттащить меня от рвоты — медово-кексовой каши, прорезанной тёмно-шоколадными прожилками, — но я потянулся назад, разглядывал её, пытаясь заключить сделку: я вырву этот героический сапожок вместо Дино. Пожалуйста. Всё равно это моя вина.

Мир так не работает.

Дину оставалось просто есть как обычно и ждать, когда этот кусочек пластика найдётся в туалете. Следить за ним нам не обязательно. Можно было, сказал доктор, но на самом деле признаком того, что он где-то застрял, будет спад аппетита у Дино.

Только — что, если аппетит пойдёт на убыль из-за того, что происходит в его голове, из-за чего он не может выучить цифры?

Маме кончились сигареты, так что она взялась за руль обеими руками и не смотрела на заднее сиденье даже через зеркало.

Уже после отбоя, всё ещё пытаясь заключить сделки, я незаметно вытащил из комнаты Дино одноногого супергероя, прошёл с ним на кухню, поддел решётку вентиляционного канала, бросил его в темноту, а потом попробовал не спать — ждать папу, снова идущего через кухню, — но уснул в углу под столом и не проснулся, пока утром мама не накрыла меня одеялом.

Всю следующую неделю — ничего. Дино ел как всегда, мама купила ещё блок сигарет, а я начал откапывать то, что убеждал себя считать не легковушкой в переднем загоне, а грузовиком. Тем грузовиком. Потому что призракам нужны якоря в физическом, живом мире, правда? Может, дело было вот в чём: там, на резервации, папа угробил грузовик, сломал шатун, и грузовик остался. Но кто-то его подобрал, притащил сюда с планами использовать на запчасти — или у него был двигатель от другой машины, подходящий к коробке передач.

Что произошло вместо — грузовик бросили, а хозяин хотел, чтобы участок выглядел чисто, так что вырыл яму трактором, потом столкнул туда грузовик — так, что торчало только одно колесо, как последняя рука тонущего. Дай солнцу и снегу пару лет поработать над этим колесом — и вот оно уже распалось на металлический корд, а потом и он исчез. Просто ржавый обод, о который какой-то тупой ребёнок когда-нибудь расшибёт голень, а потом вспомнит об этом, когда мёртвые начнут ходить.

Я копал весь день, и то, что я убедил себя считать кожухом полуоси, торчащим из того ржавого колеса, оказалось трубой, приваренной к нему, с единственным звеном цепи, прикреплённым к верхушке трубы, закопанной в двенадцати футах позади меня. Такое крепление — цепное звено на трубе — я видел раньше, в прежней школе. Это был старый столб для тетерболла.

Я поставил его. Он качнулся туда-сюда и осел — как будто в ожидании того, что дальше.

Я понятия не имел, что дальше.

Посмотрел на дом, убедиться, что Дино не ускользнул с крыльца, — и штора на окне только опускалась на место.

Внутри у меня всё похолодело.

Мама была на работе.

Я сделал один шаг назад — просто инстинкт, — а потом уже бежал к крыльцу, потом вверх по фасаду крыльца, не по ступенькам, и через дверь, в темноту внутри.

Дино бился в припадке перед своим любимым мультиком, и — это я помню отчётливее, чем что-либо в своей жизни, — пересекая гостиную к нему, хотя там было всего десять футов, это было всё в замедленной съёмке, будто ковёр был высоким, а я маленьким, и надо было продираться, бороться, тянуться вперёд, потому что всё это занимало так долго.

Изо рта у Дино шли пузыри, глаза почти закатились, пальцы выгибались за пределы суставов, локти подтягивались, штаны были мокрые от мочи.

Я засунул палец между его зубами — дал ему что-то кусать — и держал его, пока дрожь не прошла.

Он возвращался постепенно, как обычно. К концу уже смотрел следующий мультик и, думаю, ещё не заметил, что штаны мокрые.

— Эй, — сказал я. — Видел, что я там нашёл?

Он посмотрел на меня, словно только сейчас заметил, что я здесь.

— Где там? — спросил он.

Я кивнул в сторону улицы.

Он вернулся к мультику — убедиться, что это момент, от которого можно отвлечься, — потом встал со своим пакетом чипсов, и — это я и проверял — он не пошёл к окну смотреть. Он пошёл к входной двери, распахнул её и изучил загон через застеклённую дверь.

— Это флагшток, — сказал я ему.

К тому времени, как мама пришла домой, мы подняли нарисованный от руки пиратский флаг — более или менее. Поскольку чёрного фломастера не хватило, чтобы бледно-жёлтое банное полотенце выглядело устрашающе, мы взяли одно из двух оставшихся чёрных кухонных полотенец мамы. Лицо и кости были из скотча.

Я думал, нас ждёт взбучка, но вместо этого мы ели соус болоньезе на крыльце и смотрели, как пиратский флаг хлопает на ветру, вырывается из узла, взмывает в небо, опускается по другую сторону соседской сетки.

Псы набросились на него, едва он коснулся земли. Наверное, он был на вкус как полтораста ужинов сразу.

— И ладно, не любила это полотенце, — сказала мама, откинулась в кресле и долго выдыхала дым в сумерки, и впервые, думаю, я был рад жить именно здесь.

Ощущение не продлилось долго.

Той ночью — хочу сказать, что это было сном, но я никогда не помню снов. Или, может, я через них хожу.

Ничего не произошло. Насколько мне известно.

Я просто уснул, хотя не собирался, и проснулся в постели — ступни чистые.

Если Дино ночью бился в припадке, он не прикусил язык и не ушибся.

Всё было настолько хорошо, что я решил — это как будто обязывает меня выполнить свою часть сделки, о которой я только сейчас начал догадываться.

— Папа вернулся, — сказал я за хлопьями, в суете и ругани буднего утра перед школой.

Мама шла через кухню — за вторыми штанами Дино в подсобку. Она сделала ещё шага три, потом остановилась — как будто переслушивая в голове, — и оглянулась на меня.

— Чего? — произнесла она.

— Папы, — сказал я, намеренно делая следующий большой, шумный глоток ложкой. Никакого зрительного контакта.

Мама посмотрела в гостиную — убедиться, что у Дино включены мультики, а не мы.

— Не понимаю, о чём ты, Джуни, — сказала она.

Я ненавидел это прозвище.

Я снова опустил ложку в миску.

— Я видел его позавчера ночью, — сказал я, пожав плечами, как будто это ерунда. — Он другой теперь. Лучше.

— Где ты его видел? — спросила мама, теперь глядя на меня в полную силу.

Она думала — я знаю — что у соседей только что вышел кто-то из заключения и теперь стоит у забора, наблюдает за маленькими мальчиками, которые переехали по соседству.

— Здесь, — ответил я, кивнув на кухню. — Он шёл в подсобку.

Мама смотрела на меня ещё.

— Твой отец никогда не стирал, — произнесла она наконец. — Не думаю, что вернётся с того света гнать белое.

В гостиной мультик нарастал и обрушился — мы оба прислушались под него: не слышен ли каблук, бьющий в конвульсии о ковёр.

Дино был в порядке. Сосал йогурт.

— Он теперь фэнси-дансер, — сказал я. — Видел бы ты.

Мама, хотя по утрам на это никогда не было времени, села напротив меня, придвинула обе руки — взять ту мою, что лежала на столе.

— Вот почему ты спрашивал о нём, — сказала она.

— Он мой папа, — сказал я ей.

— Ты на него похож, — ответила она. — Никогда не говорю тебе, потому что не хочу расстраивать. Но я помню его ещё со школы. Если бы мы были дома, все бы говорили.

От этого глаза защипало. Я отвернулся, убрал руку.

— Он вернулся помочь Дино поправиться, — сказал я.

Мама не сводила взгляда с моего лица.

— Как бы он нашёл нас здесь, так далеко? — произнесла она, голосом — будто мягко мне в чём-то отказывает.

— Мы его семья, — сказал я.

Мама кивнула, посмотрела мимо меня, в гостиную, и я понял тогда, что она не скучает по нему так, как я.

Именно поэтому он показался мне, а не ей. Именно поэтому та бисерина спряталась в вентиляционных каналах под домом, а не осталась ждать её...

И тут меня накрыло, разом, как волна: я обыскал каждый дюйм каждой комнаты дома, верно. Даже нарисовал план, переводя дюймы в миллиметры на линейке — убедиться, нет ли скрытых комнат, замурованных кладовых.

Всё это было в моей тетради по природоведению.

И пока я искал снаружи — найдя только торжественно захороненный столб для тетерболла и обычный мусор следов человеческого жилья, — я не принял во внимание самое очевидное место, где мертвец захотел бы жить, чтобы быть рядом с семьёй: под домом.

Мы стояли на шлакоблочных сваях, а не на бетонном фундаменте. Именно поэтому приходил хозяин в нашу первую зиму: залезть туда и переобмотать трубы, от которых не было другой изоляции. Говорил — вредители сгрызут снова через год-два, но от мороза мы пока защищены. Так в основном и было.

— Что? — спросила мама, видя, что что-то прокатилось по моему лицу.

— Автобус, — ответил я, поднимаясь с миской.

Она взяла её у меня, изучила меня секунду лишнюю, потом мотнула головой в сторону внешнего мира — иди, уже школа, — и вот мы с Дино рука в руке шагали по колее к остановке, псы провожали нас по другую сторону сетки.

На этот раз, когда парень из моего физкультурного класса толкнул Дино в сторону незнакомого мне ребёнка, пытаясь завести игру, вместо привычного переустройства — обычно я просто перемещал Дино на свою другую сторону — я набросился на этого парня, не сказав ни слова.

Водитель автобуса пришлось нас разнимать. У парня будет освобождение от физкультуры сегодня. Может, всю неделю.

Я даже не слышал, как за нами зашипели тормоза.

Дино просто смотрел на меня — как я стою с тяжёлым дыханием, со слезами по всему лицу.

— Я с ним, — сказал водитель автобуса, руку на плечо Дино, и я кивнул — спасибо — и уже бежал обратно вдоль сетки, скребя пальцами по грубой проволоке, псы снова и снова взлетали к верхушке забора, щёлкая и рыча.

Я бежал быстрее, очертя голову, и как раз добежал до торца дома, когда открылась входная дверь.

Мамина машина завелась с третьей попытки, и она не знала, что должна была бы смотреть за домом. Я был в школе. Обычный день.

Ты на него похож , — сказала она мне.

Я тоже мог представить его дома, вот так. Моего папу в моём возрасте. Прячущегося за бабушкиным домом, мокрое лицо, горы, разворачивающиеся у него за спиной.

Но я мог и видеть, как он поднимается оттуда, выше и выше, тень в перьях уже движется как танец.

Причина, по которой он объявился только сейчас, чтобы помочь Дино, — ему понадобилось долго идти сюда пешком.

— Я не дам им обижать Дино, — сказал я в стену дома, а на самом деле старался говорить так, чтобы он услышал сквозь продуваемые щели юбки.

Внутри в гостиной всё ещё шёл мультик.

Я сел на газовый баллон, съел свой обед на три часа раньше срока и смотрел на юбку дома в ожидании ответа. Пальца, высунувшегося сквозь щель. Глаза, следящего снаружи. Более взрослой версии меня, явившейся нас спасти.

Юбку дома можно было легко отогнуть, я обнаружил. Это была просто жесть или алюминий, гофрированный как картон, но она возвращалась на место, как только отпускал. Поэтому я пошёл к столбу тетерболла, наклонил его, как флаг спускают, и накатил в тысяче зигзагов к дому.

Дальше оставалось только завести верхушку столба в щель и подтолкнуть колесо, чтобы столб удерживал полу открытой.

То, что это сработало так идеально, говорило мне: я на верном пути.

Но войти я всё равно не мог.

Он был моим папой, да. Но он был ещё и мёртвым.

Я ходил взад-вперёд перед домом. Смотрел в темноту как можно глубже, не переступая порог.

Я присел и сказал — тихо, потому что призраки и так всё слышат: — Папа?

Бьюсь об заклад, каждый индейский ребёнок, потерявший отца, делает это рано или поздно. Не знаю, почему это особенно по-индейски. Но думаю, что так.

Он не ответил сразу, но когда ответил, я не мог понять — в ухе это или в голове. В любом случае — как будто он использовал мой собственный голос.

Это было не моё имя, не имя мамы, не имя Дино, и даже не «привет».

Он сказал — что я услышал: Смотри .

У меня мгновенно встал ком в горле. Я упал назад, сел в пыль — мышцы у всех костей сжались плотнее вокруг костей.

Смотри.

Я подался вперёд — решив, что он это и имеет в виду, — но тут шорох за спиной повернул мою голову.

Это был не шелест верхних краёв голенищ, трущихся друг о друга, и не погремушка, зажатая в ладони, чтобы заглушить.

Это был пёс. Стоял прямо там, с длинными нитями слюны до земли.

Он оказался между мной и тем местом, где раньше стоял столб тетерболла. Причина, по которой он просто стоял, — наверное, сомневался, чем заслужил такой подарок. Ждал, когда я окажусь просто миражом, сном.

Который заставлял его пускать слюну до земли.

Сначала, думаю, он пошёл к вырытой яме. За новыми запахами. Может, это была часть его ежедневного маршрута по загону, когда он перепрыгивал через забор, выходил на патруль, на охоту, или что он там делал.

Но теперь вот он я. Поначалу непонятное. Поначалу.

Когда до него дошло, его задние лапы напряглись, сзади взлетела земля, и пасть открылась — рассказать мне, что он собирается со мной сделать.

Я взвизгнул от чистого страха, развернулся и ногами проломил юбку в темноту под домом и только в самый последний момент успел убрать столб тетерболла, чтобы пола закрылась, не пустив пса.

Он царапал по основанию юбки и лаял и рычал так, что остальные псы в конце концов тоже перемахнули через забор — узнать, что тут происходит.

Это я тут происходил.

Я плакал, шмыгал носом, обхватив себя руками, пригибая голову, чтобы не собирать паутину, натянутую под полом гостиной — а если это нижняя сторона гостиной, то чем это место тогда было, правда?

Я бы не произнёс это вслух, даже мысленно.

Я видел, как койоты гонятся за кроликом, когда ничего лучше не найдут. Они не просто немного покопают и бросят — они роют, пока не найдут бьющееся сердце.

Теперь этим кроликом был я.

Псы соседа ждали этого с тех пор, как мы переехали. Единственное, что меня спасало: псы умеют только толкать, но не тянуть, а единственная свободная пола юбки была той, что заходила внахлёст поверх сплошной, — значит, она поддавалась только внутрь, когда-нибудь от бампера машины.

Это не значило, что псы не старались.

Это только бередило нервы, а не наносило постоянного ущерба. Постоянным ущербом стало бы то, когда трое остальных поняли, чем занимался желтовато-белый: совал под юбку одну широкую лопату лапы, чтобы рыть.

Какими бы крупными ни были эти псы и каким острым ни было бы основание юбки, им пришлось бы рыть по-настоящему. Но я был уверен, что они ненавидят меня достаточно. Приз стоил работы.

Я сглотнул, и звук был громким в ушах.

Глаза немного привыкли. Настолько, что солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели и швы в юбке, показывал хотя бы очертания.

Я воображал, что здесь будет пахнуть как в норе, что будет влажно и липко.

Всё было просто сухим и мёртвым.

Я колотил боком кулака по днищу гостиной, хотя видел, что мама уже уехала. Мамы на многое способны, я знал. Не исключено, что она каким-то образом услышит мою нужду через тринадцать миль с работы и налетит на эту стаю с голыми руками.

Вместо ответного стука или шага я получил лицо, полное мелкой пыли — я не успел закрыть глаза.

Потом что-то оказалось на моей руке — что-то с ногами. Я панически отпрянул в стойку или трубу, трясь всей рукой, как будто она горела, и мотылёк ударился мне в лицо. Я мгновенно понял, что это такое, но всё равно дёрнулся назад — в ту же стойку или трубу, или что там было, почти потеряв сознание от удара.

Псы оживились.

Мне больше не нужно было изображать раненого кролика. Я просто им был.

Теперь каждый раз, когда желтовато-белая лапа тыкалась под юбку за новой порцией земли, казалось, будто она тянется вниз прямо из солнца.

После каждой нескольких горстей лапу сменял нос — вдыхал мой страх.

Я отодвигался как можно дальше. Не слишком рационально думал. Всё, что я понимал: чем больше расстояние между мной и ними, тем дольше они будут меня находить.

Если можно отсрочить боль, отсрочиваешь. Даже когда она неизбежна. Особенно когда речь идёт о зубах.

Дальше всего я мог забиться прямо под маминой спальней.

По всему пути туда — только земля и старые мёртвые сорняки, которые, наверное, были живыми, когда этот дом сюда привезли. Они превратились в мумии самих себя, мумии, рассыпавшиеся меньше чем в пыль, когда я их касался. Дважды я ударился головой о что-то острое под домом, и когда начал пригибаться, ударился плечом и спиной ещё три раза — что-то там наверху рвало рубашку и резало, казалось.

Я снова ударил кулаком в пол — просто чтобы сказать, что пробовал, что сделал всё, что мог, — и отполз в самый дальний угол юбки. Мысль была: можно пробиться с этой стороны — отсюда внахлёст мне помогает, — сделать какой-то самоубийственный рывок на крышу насосной, на которую я магически взлечу. Страх даст мне крылья, не знаю.

До щели света в юбке я не добрался.

Вместо этого рука наткнулась на... гнездо?

Оно было одновременно липким и шершавым — будто тот, кто тут жил, натаскал под дом все обломки и мусор, а потом обслюнявил их, пока те не размягчились и не приобрели форму.

Только — нет, не гнездо. Я ощупывал руками, прослеживал очертания.

У гнезда открытый верх.

Это больше напоминало лопнувший кокон.

С пространством внутри, достаточно глубоким, чтобы вместить троих меня.

Первая мысль — рысь: именно из-за рысей, говорят, у соседа столько псов — рыси когда-то воровали дедушкиных кур, теперь это вечная война. Только это совершенно не пахло кошачьим. Не пахло вообще ничем. А у животных всегда есть запах, правда? Даже у хищников — именно поэтому они идут против ветра: не хотят, чтобы их запах забежал вперёд и выдал.

У этого охотника запаха не было.

Он мог прийти с любой стороны.

— Даже через входную дверь, — услышал я себя.

Папа?

Я не сказал этого на этот раз. Не знал, хочу ли, чтобы это оказалось правдой. Не знал, может ли то, что здесь начиналось, вызреть или выпупариться в такой силуэт, который я ощутил, пересекающим гостиную у меня за спиной. Который видел, пересекающим кухню.

Но ведь надо же откуда-то взяться, правда?

Я сказал себе — да, надо.

Потому что призрак — он по сути бесполезен, он просто видение, фантом. Нет никакого смысла в том, что он вообще может взаимодействовать со светом, не говоря уже о полу, человеке или одежде. Значит, ему нужно какое-то органическое начало, верно?

Я всё ещё кивал, соображая.

Когда возвращаешься из мертвых, ты дух, ты ничто, просто остатки намерения, какая-то несвязанная память. Но потом — что, если кошка пробралась в тёмное место вроде этого? Что, если та кошка пришла сюда умирать, потому что её сбила машина или ударила сова, и она лежит в углу, задыхаясь в одиночестве. Только в этом состоянии, когда она ранена вот так, когда эта кошка не следит за собой, как обычно, — что-то другое может прокрасться. Что-то мёртвое.

Именно рана открывает дверь, я знал. Разложение.

Но кошка — не человек.

Теперь та кошка, которая не умирает, только задыхается, должна ждать, пока не вберёт в себя что-то ещё, и что-то ещё, и третье, и четвёртое, и наконец пятидесятое. По одному червю за раз. Можно так выстроить себя, если уплотнить всё вместе. Если помнить, каким ты был.

А если кто-то в жилой части дома наверху — тоже тебя помнил.

Папа вернулся, потому что любил нас, да. Но ещё и потому, что я в него верил.

— Папа! — крикнул я тогда, снова колотя в пол дома плашмя ладонями.

Лицо у меня было в грязи, я знаю: пыль оседала в слёзы и сопли.

Там, где псы рыли, теперь было больше дневного света. Почти достаточно.

Я отполз в гнездо, туда, где папа был перерождён, и левая рука нащупала что-то более правильное по форме, чем всё остальное.

Я поднял это. Видно не было.

Три толчка в сторону — вот щель между двумя панелями. Совсем чуть-чуть света.

Я поднёс находку.

Это была superhero action figure Дино.

Она была целой, как будто её никогда не прокусывали.

Я улыбнулся, понял: это именно то, о чём я говорил маме. Именно. Папа здесь, чтобы починить Дино. Помочь ему. У меня в руках было доказательство.

Я сунул её в карман.

Теперь всё было в расчёте времени.

Только — проблема была в том, что псов четверо, а не один. С одним я мог дождаться, пока он не заберётся под юбку, и тогда пролезть с этой стороны, мчаться к насосной. С четырьмя, однако, им пришлось бы пролезать по одному. Значит: если я пролезу в тот момент, когда один залезает, трое ожидающих своей очереди услышат меня и ринутся за угол дома.

А если дождаться, пока все четыре залезут, первый доберётся до меня, пока четвёртый ещё будет лезть, — и я никогда не успею выбраться.

Выигрышного варианта не было.

Я сказал маме, что мне жаль. Я сказал Дино его цифры до двенадцати и попросил не смеяться над «восемью», как он всегда делал. Это может быть смешным — его смешной снеговик, — но пусть это будет тайно смешным, и просто продолжает: дальше, девять, десять, одиннадцать, двенадцать.

Я сказал папе, что это не его вина. Что он никогда бы нас не бросил. Что тот грузовик, наверное, сломал бы шатун в любой день.

К тому моменту я уже плакал навзрыд. От страха, от жалости к себе. Я уже даже представлял: что найдёт Дино, когда придёт один с остановки. Псы, наверное, вытащат меня на улицу. Буду ли я ещё телом? Будет ли он с ним играть, как с белкой или кошкой, которых они разодрали? И вырастет ли он потом, зная, что это было его бедро, которое он перевернул три раза — посмотреть, сколько земли к нему прилипнет?

Мама, конечно, поймёт сразу.

Я надеялся, что она не будет винить себя за то, что переехала сюда. Я надеялся на многое, кроме того, что произошло наконец, в самый последний миг, когда желтовато-белая морда уже была под юбкой, щёлкая и рыча, в безумии.

Что произошло — шаги пересекли пол нашего дома с весом. С нетерпением. Тяжёлые шаги.

И тогда дверь открылась, закрылась, и первый пёс завизжал.

Потом следующий, и следующий, и желтовато-белая голова, застрявшая под юбкой, осталась там. Только теперь изо рта шла кровь.

Дыхание моё сорвалось дважды — я вот-вот закричу, не мог с собой справиться, это поднималось из глубины, которую я не мог заткнуть, — и я вскочил, просто чтобы уйти отсюда, из этого места, из этой картины, из всего, и во что я встал, это была стойка или труба, или я не знал что, только что она была в тысячу раз тверже меня.

Лицо залило холодом, в пальцах защипало — как будто они засыпают все разом, — и единственное, что я знал, пока мир сужался от чёрного до ещё чернее — это рвануться к той одной полосе света, которую я видел.

Очнулся я в объятиях мамы. Всё ещё светило солнце. Она прижимала меня к себе и кричала — кому-то, на кого-то.

Это был сосед. Он стоял на коленях, руки за спиной. Перед ним лежал переломленный пополам дробовик. Именно так я понял, что это дробовик.

Когда я смог видеть лучше, там был помощник шерифа. Высокий. Его шляпа была на земле. Я переводил взгляд с шляпы на голову, будто не понимал, что они могут разделяться.

Сирены в воздухе были машиной скорой помощи — за рассечённой у меня головой.

Когда санитары потянулись ко мне, я отшатнулся от их чудовищных силуэтов, дыхание снова стало глубоким, и мама пошла со мной. Шестнадцать швов. Я их не чувствовал. Не чувствовал потому, что думаю, я наконец впал в шок — меня вели мимо нашего крыльца, где псы рыли землю. Где всё ещё стоял столб тетерболла с колесом, теперь стоя.

Весь перед нашего дома был забрызган кровью, которая засохла, пока я был без сознания.

И — по этой версии — по всей видимости, я снова начал лунатить, как только сознание выпустило контроль.

На глазах каждого уничтоженного пса лежали полоски чёрной ткани. Даже желтовато-белая собачья голова, оставшаяся под юбкой, была вытащена наружу и тоже завязана. На ней повязка была больше похожа на маску. Язык вывалился и распух.

Всё время, пока мне накладывали швы, сосед кричал, что я угроза, что я ненормальный, что так нельзя. Что человек не может вот так разделаться с четырьмя псами, и любой человек, который это делает, заслуживает усыпления — это его богом данный долг, и ему всё равно, сколько помощников пришлёт округ.

Даже когда помощник шерифа провожал его на заднее сиденье патрульной машины, тот не унимался.

Он пришёл с ружьём — за псами. Ближайшие несколько дней он домой не вернётся, сказала мне мама. А когда вернётся, будет под строгим приказом самого шерифа, наверное. Она разгладила мои волосы с неразрезанной стороны головы и сказала: если я даже ушибу палец ноги в будущем, сосед, скорее всего, сядет в тюрьму.

Дино просто стоял у маминой ноги и смотрел на меня.

Теперь я был братом, который схватился с псами по соседству и победил.

Только это был не я.

Помощник шерифа это тоже как будто знал, думаю. На его работе видишь, что человеческое тело способно и на что нет, наверное. Оцениваешь место происшествия с порога, чтобы правильно распределить ответственность. И кое-что сводится к простым законам природы.

Может ли невысокий двенадцатилетний вот так наброситься на стаю псов, когда каждый из них тяжелее его?

Не говоря о том, что, по их словам, я был в полудрёме, когда мама добралась туда — вызванная Дино, который не умел считать до двенадцати, но смог разобрать её номер на стене и набрать его в телефоне.

Вот это и было настоящим чудом того дня, по-моему.

Мама просто снова прижала меня к себе, когда скорая и помощник шерифа уезжали. Когда наконец стало тихо.

Там, где она нашла меня, — рассказала она, — я был наполовину пролез под юбку в углу, под её спальней. Это был не совсем вопрос. Но я мог бы ответить, думаю.

Не ответил.

Она не спрашивала про своё последнее чёрное кухонное полотенце. То, за которым мне пришлось бы войти в дом из его ящика. Ключ у меня был, но зачем я запирал бы за собой дверь? Зачем вообще выходил наружу — с псами-то? Зачем вообще был дома?

Только: то, как я разодрал полотенце на ровные полоски, — я представлял, что сделал бы это зубами, начав разрыв с края, потом тянул ровно вниз по прямой, три раза. Руки в крови — не от того, что не зажимал голову, и не от того, что колотил ими об землю с колесом в основании столба тетерболла, а от того, что хватал четырёх псов с обоих концов и разрывал каждого пополам.

Около сумерек помощник шерифа вернулся на личном пикапе и осветил фарами фасад нашего дома — свет, проникавший в окно, был достаточно ярким, чтобы бросить тень меня и Дино на заднюю стену у телевизора. Мы стояли в окне, глядя на него.

Он собрал то, что осталось от псов, поднял остатки в кузов пикапа, потом шагнул на крыльцо, и мы отступили назад.

Мама говорила с ним у двери вполголоса — слов не разобрать, — и в конце они не обнялись. Но думаю, могли бы.

Ради папы я делал вид, что не замечаю.

После тушёного мяса из банки — нашего с Дино любимого, потому что к тушёнке прилагалось неограниченное количество крекеров, с которых можно было слизывать соль, — мама ввернула другую лампочку на крыльце и долго водила граблями туда-сюда по земле перед крыльцом.

Другую лампочку она взяла потому, что когда включила прежнюю для помощника шерифа, она светила красным — была подёрнута или забрызгана кровью. Я так и не видел сам этот патрон, только кровавый свет, который он размазывал по крыльцу. Помощник шерифа выкрутил его, швырнул в кузов пикапа, как ничего особенного. Просто ещё один мусор, который выбросят в какую-нибудь яму на краю поля.

Крупное он забрал, и теперь мама вгоняла мелкое в землю.

Я думал — из этого теперь может вырасти что угодно.

Когда мама вошла, было видно: она хочет задать мне тысячу и один вопрос — но вместо этого мы просто смотрели детектив с крутой машиной, потом она укутала нас обоих в постели, поцеловала, как раньше.

Я проснулся часы спустя — решил, что наконец-то сплю, потому что не чувствую, как стою. Значит, я парю, правда? Нет. Значит, ноги снова онемели. Я «умертвил ноги», выйдя из кровати. И у меня было отчётливое ощущение в горле, что я только что что-то говорил.

Из этого следовало сразу два вопроса: что я говорил? и кому?

Я был один на кухне, холодильник за спиной открыт, холодный воздух на задней стороне бёдер.

— Спасибо, — сказал я темноте, ночи. Потому что это, казалось, то, что следовало сказать — за тот день. За псов.

Вместо того чтобы идти обратно в постель, как обычно, как разумно без одеяла, я обошёл скрипящие части пола до дивана и лёг, запрокинув голову на подлокотник. В мёртвом экране телевизора был блик от лампы, и я смотрел на него, моргая как можно реже, потому что как только этот луч света прервётся — это что-то будет означать: что-то прошло между мной и им. Если это придёт справа — папа закончил с починкой Дино. Если слева — только начинает.

Я хотел снова его увидеть. По-настоящему. Не просто думать о том, каким он, наверное, был в моём возрасте. Не просто выстраивать его образ из маминых рассказов. Не просто видеть его через слова его сестёр, которые помнили только лучшее. Я хотел увидеть его таким, каким видели его псы — в полном наряде с раскрашенным лицом.

Ещё бы они завизжали. Хотя это уже не имело значения.

Даже смерть его не смогла остановить. Четыре крупных пса мало чем рисковали, правда?

Когда огни шоссе наконец заслонились — это было не потому, что я задрёмываю, — там была фигура.

Дино.

Он называл моё имя, искал меня.

По всей его спине и животу были ругательства и рисунки, которых мама не видела, потому что он уснул в школьной одежде за детективом-с-машиной. За ночь ему стало жарко, и он стянул рубашку.

— Динёр, — произнёс я, не садясь.

Он обернулся на звук, лицо пустое, ни на что не рассчитывает. Я провёл его в ванную и тёплой тряпкой со временем оттёр все слова, которые написали на нём в автобусе. Все рисунки, нарисованные на нём, пока меня не было рядом.

Мысленно я говорил папе, что мне жаль. Что в следующий раз и во все следующие разы я буду рядом.

За левым ухом у Дино был синяк. Который никак не мог быть от губ. Я видел, как ребята в школе делают это другими способами. Лучший — это так называемый «дядюшка Сэм» на подбородке: зажать кожу подбородка крепко, в чернослив, пока кто-то не подлетит сверху и не шлёпнет по этой руке, оставляя синяк. Но ещё был способ вроде удара по мышце руки. Я не видел его вблизи. Насколько я мог судить, нужно было щипнуть чью-то кожу между первыми двумя костяшками, потом сплюнуть на неё и сильно скрутить.

Вот какой образ у меня остался от автобусной поездки Дино домой.

Я провёл его за плечи обратно в постель. Всю надпись я смог стереть, но не синяк за ухом. Синяк не отмыть, сколько ни три, какой бы горячей ни была вода.

Синяк был большой — должно быть, старшеклассник, с такими руками.

И сколько людей прошлись по нему своими слюнными дорожками?

Я ненавидел их всех. Ненавидел так, что от этого жгло глаза.

Я укутал Дино, поцеловал, как мама — он был уже в полудрёме, наверное, не понимал, кто именно, — и когда я выпрямился, взгляд скользнул по отражению в его окне.

В дверях комнаты Дино стоял мужчина.

Со всех сторон от него торчали перья.

Это была просто форма, тень в стекле, но я знал его.

Я закрыл глаза, дал ему уйти.

Утром через два дня на остановке Дино сам досчитал до девятнадцати. А потом упал в припадок — худший из всех.

Одна из девочек, носившая книги перевязанные ремнём, а не в сумке, побежала назад — остановить маму.

Скорая приехала во второй раз. По триста долларов за вызов.

Приехал и помощник шерифа — просто стоял, смотрел. Но после подошёл к медику-водителю и сказал ему что-то, и тот захлопнул металлический блокнот так, что маме пришлось отвернуться, чтобы поплакать.

Когда помощник шерифа подошёл к ней говорить, она подхватила Дино на руки и побежала домой, утащив меня за собой.

Я не понимал, что происходит.

Помощник шерифа какое-то время сидел там — я смотрел в окно своей комнаты, — потом дал задний ход, тихо уехал, левая рука похлопывала по внешней стороне дверцы пикапа — жест, который почему-то позволил мне почувствовать, кто он такой.

Поскольку мама больше не могла пропускать смены — опаздывать тоже было уже нельзя, но это уже немного поздно говорить, сказала она, — мне позволили остаться дома с Дино. Она объяснила: когда болеет брат, ты тоже считаешься больным.

Мы, однако, не болели.

После того как она ушла, я привязал воздушный шарик-мяч ниткой от воздушного змея к футбольному мячу и организовал нам тетербол — в утешение за то, что случилось в автобусе.

Мы перебрасывались мячом, но его острый угол больно бил по голове и боку, так что в итоге мы играли иначе: бросали мяч, как положено бросать футбольный, как он и хотел, наверное. Побеждал тот, кто заставлял его обмотаться вокруг столба больше раз до касания. Считать обороты должен был я, но я делал это вслух, так что Дино мог подхватывать, помогать мне заканчивать слово каждой цифры.

Обнаружил: если бросать немного вниз, получается больше оборотов. Я объяснял Дино, пока он не понял, — у него когда-нибудь будут друзья в гостях, и нужно знать, как выигрывать хотя бы в одной игре.

Когда он усвоил — бросай вниз, чтобы шло дольше, — я дал ему победить три раза этим приёмом. Между бросками я всё время поглядывал на тёмные щели между секциями юбки дома. Смешно: изнутри это были щели света, а снаружи — щели темноты.

Я воображал папу, наблюдающего за нами из этой щели.

Его мальчики, его сыновья.

Мы справимся, говорил я ему.

С нами всё в порядке.

Тем вечером, после кукурузного хлеба с фасолью, запечённой внутри, как делала бабушка, я достал тетрадь по природоведению. Ту с картой внутреннего пространства нашего дома. Перевернул страницу, составил таблицу. По вертикальной оси — припадки Дино. По горизонтальной мог придумать только одно — придурки на остановке.

Была ли корреляция? Было ли это у него нервным? Давление или толчки активировали что-то, что и так уже шло не так?

Я дырявил кончиком ручки угол страницы, пытаясь всё это додумать, и наконец решил: нужно больше данных.

Только начал следующую страницу — со страшным силуэтом фэнси-дансера, которого собирался сказать маме, что просто придумал, — когда в дверном проёме появился Дино.

— Шоу, — сказал он.

Я вздохнул самым взрослым вздохом старшего брата, с видом отложил тетрадь и протащился через комнату, через гостиную.

Его шоу, он был прав: теперь поверх картинки лежал слой статики.

— Скажи, когда станет лучше, — сказал я ему, вышел через заднюю дверь, сел на землю, стал крутить основание высокой антенны, ловя сигнал, дверь оставлена открытой, чтобы Дино мог крикнуть, когда найду нужное положение.

Мама вышла и села на заднем крыльце, закурила, посмотрела на горизонт — и, думаю, на меня.

— Ты говорил об отце, — произнесла она.

— Уже лучше? — крикнул я Дино, потому что я почти дошёл до полного оборота основания антенны, а провод должен был вот-вот намотаться.

— Он играет с игрушками, — сказала мама, пожав плечами — что поделать.

Я оставил антенну.

— Это естественно, — произнесла мама, прищурившись на пару фар на шоссе, может быть. Или просто выстраивая слова. — Ты... в том возрасте, в котором ты сейчас, — именно тогда по-настоящему начинает нужен отец.

Я оторвал комок земли, швырнул в газовый баллон — просто посмотреть, как он рассыплется о всё это серебро.

— Я в порядке, — сказал ей.

Это та самая ложь, когда тебе двенадцать. И во все другие годы тоже.

Маме никогда не говоришь ничего, что могло бы её волновать. У мам и так хватает поводов для беспокойства.

— Нужен мужчина в доме, — произнесла она всё равно, потом вдавила сигарету во вторую ступеньку сверху и положила окурок в консервную банку, которую держала под лестницей, — как будто прятала.

Через несколько минут после того, как она ушла назад, чтобы начать укладывать Дино, до меня дошло, что она говорила, — нет, что спрашивала: а что, если этот помощник шерифа однажды придёт на ужин? Или проволочит через всю утоптанную землю боронку, чтобы что-нибудь могло из неё вырасти?

Я швырнул ещё один ком земли в газовый баллон — совсем промахнулся — и тут же упал на колени, загребая к себе все комья и камни, которые мог нашарить, чтобы метнуть прямо в сердце этого баллона.

Попал. Попал. Промах. Попал.

Дыхание было тяжёлым.

Юбка дома была прямо у меня за спиной.

Я развернулся, оглядел её снизу доверху, все её четырнадцать дюймов длинной треугольной темноты, и наконец — как в обмен — вытащил все мамины старые окурки из консервной банки и вталкивал их в щель один за другим. Подношение.

Потом поставил банку обратно, но уронил набок — как будто ветер, — чтобы можно было сделать последнюю затяжку по всем этим сигаретам.

В голове я шагал по плану из тетради по природоведению. Был человечком, мерящим шагами коридоры, заглядывающим в каждую комнату. На patrol.

Телевизор не работал, говоришь?

Уж не потому ли, что кто-то был прямо под полом на этом самом месте? Не потому что хотел лучше слышать это шоу, а потому что его младший сын сидел прямо перед этим экраном.

У индейцев нет ангелов-хранителей — если бы они были, они очень настойчиво шептали бы нам, когда к горизонту приближались определённые корабли, — но помощники есть. Думаю, обычно это должно быть животное.

Может, когда нужно больше, получаешь человека.

Может, тогда отцу дают особое разрешение вернуться, пока он остаётся скрытым.

Пока никто не пытается его раскрыть.

Это значит — да, это я убил тех четырёх псов. Это я положил разорванное на четыре полосы чёрное кухонное полотенце им на глаза.

И это моя вина, что мультик не работает без помех.

Просто на удачу я вытащил ещё один ком земли — большой, плоский, — прицелился хорошенько и швырнул изо всех сил в бок газового баллона.

Он рассыпался именно так, как я хотел: большое пыльное облако, вздымающееся и рассеивающееся.

Потом этот клуб чуть засветился.

Я шагнул на одну ступеньку заднего крыльца, взялся за ручку двери, и увидел, что это за свет.

Заднее крыльцо соседа.

Он вернулся из тюрьмы.

Вместо того чтобы сразу же пригласить помощника шерифа на ужин, как все полицейские сериалы говорили, что бывает, помощник шерифа три следующих дня отвозил меня и Дино в школу. Он слышал о том, что случилось на остановке.

Я просто смотрел в своё окно. Играл заключённого. Меня этапировали к следующему месту содержания. Вооружённый конвой сопровождал меня. Он получил приказ не разговаривать со мной. Я и не собирался пробовать.

По дороге из школы, в большом пустом пространстве перед нашим скоплением домов, он позволил Дино нажать переключатель, включивший сирену. Позже, пока мама разогревала спагетти и тут же забывала, что разогревает, я сказал Дино заткнуться, чтобы слышать телевизор. Он играл грузовиками перед диваном и издавал ртом звуки сирены.

Дино замолчал, и мне пришлось смотреть передачу, которую я и не смотрел.

Я просто ковырял горелые спагетти.

Той ночью, стоя у окна, я был уже в штанах, а не только в трусах. Теперь сторожил пикап помощника шерифа. Зачем? Понятия не имел. Просто чтобы доказать себе, наверное.

Я старался не винить маму. Она не знала, что папа вернулся, и не поверила бы, если бы я сказал, а если бы сказал — он ушёл бы. Так что всё, что я мог, — это смотреть.

Я уснул, прислонив голову к стеклу и стене, и когда проснулся, резко повернулся — успеть увидеть силуэт, делающий последний шаг мимо.

Гостиная была пуста.

Но ты должен становиться более плотным , — сказал я внутри.

Не более невидимым.

Ничто невидимое не могло сделать то, что было сделано с теми четырьмя псами.

И — Дино. Он не бился в припадке уже несколько дней.

Я отодвинулся от окна, идти в постель, потому что ничего не работало, потому что всё было глупым, и почти отвёл взгляд окончательно, когда увидел движение перед домом.

Я думал, что колесо в основании столба тетерболла окажется грузовиком со сломанным шатуном.

То, что я видел сейчас, говорило: может, так оно и было — что грузовик не притащили сюда, но часть его сюда всё же попала.

Колесо, может быть.

Футбольный мяч шёл по кругу вокруг высокого столба.

Я улыбнулся.

Поскольку передняя дверь скрипела и скрежетала — мама говорила, что лучшая сигнализация, — я вышел через заднюю дверь, у комнаты Дино. Он мог спать сквозь что угодно.

Мяч как раз слегка касался столба, когда я зашёл за угол дома, проверяя каждый шаг на предмет острого, прежде чем перенести вес.

Я дал мячу повисеть несколько вдохов, потом взял его в руки и обводил вокруг столба, пока не пришлось обходить самому.

Моя очередь.

— Смотри, — сказал я, и швырнул мяч в точку в земле примерно в шести футах перед собой. Нитка подхватила его в идеальном параболе, швырнула вверх и вокруг — пришлось падать в сторону, чтобы не получить удар. Я продолжал падать, поймал себя на локтях.

Вот почему фары меня не пришпилили.

Я остался лежать, перевернулся на живот.

Пикап просто катился без двигателя.

Когда фары повернули, чтобы осветить фасад нашего дома, они погасли в самый последний момент. Только стоп-сигналы вспыхнули в едва заметной пыли, которую подняли шины.

Помощник шерифа.

Мама вышла на крыльцо — свет не включила.

Помощник шерифа прикрыл дверцу — ровно один щелчок, — и пошёл за ней внутрь.

Я сказал папе: не смотри, не слушай.

Ни одного огня в доме не зажглось.

Я перекатился на спину, уставился прямо вверх.

Мяч просто висел на нитке.

Я понял. Лёжа там, похлопал по карману — нащупать супергероя, о котором только вспомнил, с того дня, когда погибли все псы. Его там не было — прошло слишком много времени, и это были не те штаны.

Что я хотел сделать — держать его на фоне всех звёзд, чтобы его силуэт мог летать туда-сюда.

Только я уже не был ребёнком.

Я был мужчиной дома. По крайней мере, пока папа не станет достаточно плотным, чтобы его увидели мама и Дино.

Я встал, кулаки сжаты вдоль бёдер.

Пошёл к дому, маршрут взял через переднюю дверь — открыть её, дать ей проскрипеть, — но остановился у пикапа помощника шерифа.

Дверь со стороны водителя открылась легко, без звука.

Я сел за руль, прикрыв ладонью плафон.

Вот он, переключатель сирены.

Я улыбнулся, медленно тянулся к нему — со всем волнением, которое тот принесёт этой ночи, — когда вспомнил, как помощник шерифа направил руку Дино туда, а не к бардачку, к которому Дино тянулся, — потому что в нашей машине мама разрешала ему хранить дорожные игрушки там.

Ещё раз проверив переднюю дверь и все окна — ничего, — я открыл бардачок сам.

Там, в самой глубине, лежал короткий маленький револьвер.

Я держал его с изумлением, осторожно следя, куда направлен ствол, потом снова посмотрел на входную дверь. И прошёл в дом через заднюю, снова проверяя каждый шаг, потому что теперь я был на один пистолет тяжелее — плюс сколько там было патронов.

На этот раз мне не нужно было спать или только что проснуться, чтобы видеть папу.

Я держал пистолет опущенным — ствол к земле — и лишь заглянул в комнату Дино, убедиться, что тот там и не дрожит под одеялом.

То, что я увидел, едва не заставило нажать спуск и прострелить себе ногу.

Папа — мой умерший годы назад отец — склонился над Дино: может, прислушивался к сердцу или шептал в рот. Кончики пальцев упирались в матрас по обе стороны от спящего Дино, одно колено на кровати, одна нога на полу. И он смотрел через комнату, как зверь, прямо мне в душу. Глаза блестели — не светом, а каким-то влажным мраком. Рот тоже — нет, губы. И от них вился дым. От сигарет и пепла, которые я протолкнул за юбку.

Горло у меня перехватило от этой мысли, от этого вкуса, и я закачался в коридоре, между криком и падением, и когда почувствовал тело позади — в задней двери, которая теперь была просто дверным проёмом, потому что я оставил её открытой, — я понял, что всё это потому, что отвёл взгляд от папы в комнате Дино. Что я нарушил зрительный контакт ровно достаточно долго, чтобы папа обошёл правила физического мира и вышел сюда ко мне — для небольшого разговора отца с сыном.

И — просто потому что он не мог получить то, что ему нужно, от моей шеи, это не значило, что рук у него нет.

Большой пистолет дёрнулся вверх почти сам, рука прямая за ним, и палец уже снова и снова тянул спуск в центр той темноты, той фигуры.

То, что я говорил внутри — если вообще говорил что-то: держись подальше от моего маленького брата. Что ты больше не помогаешь. Что прости, прости, но — выстрелы раскалывали мир пополам, на четверти, на осколки.

Вспышки с дула были брызгами оранжевого, прошитыми чёрными полосами, они стробили внутренность коридора ярко-белым. Отдача бросала ствол вверх с каждым нажатием спуска — выстрелы карабкались от середины всё выше и выше.

Пять.

Я выстрелил пять раз.

Первый я услышал глубоко в голове, а другие четыре — в плече, в челюсти, в основании позвоночника.

Я знаю, что для слёз это слишком быстро, но в моей памяти я плакал и кричал, пока стрелял.

Это было хуже всего, что бывало.

Это был мой папа.

Я убивал его снова, да?

Он когтями и зубами пробился назад к нам, и вернулся лучше, вернулся в наряде, который должен был носить, прежде чем его нашло всё остальное.

И он танцевал. Он сейчас танцевал — с каждым выстрелом.

Сначала его правый бок бросило наружу, рука пошла следом, а потом левый — от следующей пули, и тут на миг была чистая пробоина прямо посередине верхней части его головы. Сквозь лицо.

Всего десять минут назад мы играли в мяч с эстафетой.

Когда вырастаешь с мёртвым отцом, такого никогда не ждёшь. Это было как мошенничество. Это было лучшее, что когда-либо бывало.

Но теперь это кончилось.

Потому что — я должен был сказать это, хотя бы самому себе — потому что он питался от Дино, я был почти уверен.

Влажные губы. Пустые глаза.

Припадки у Дино начались до того, как я увидел папу, пересекающего гостиную, но это не значило, что он не делал этот путь три-четыре недели к тому моменту, правда?

Дино никогда не ставил рекордов по математике, но со счётом у него шло как-то в общем-то. Он был последним в классе, под особым наблюдением, отставал на класс-другой. Но чем бы там папа из него ни пил, что бы ему ни было нужно для того, чтобы стать целым, вернуться — это было что-то, что было нужно Дино.

Это заставило меня его ненавидеть.

Пятый раз, когда я нажал спуск, — последний выстрел?

Он был самым намеренным из всех.

К тому моменту я держал револьвер обеими руками — стойку я знал из телевизора. Пытался не дать стволу прыгать вверх.

Пятый выстрел лёг в центр. Этот термин я тоже знал из полицейских сериалов.

Дино знал всё о динозаврах, феях и говорящих машинах — из того, что смотрел.

Я знал о справедливости.

И, оглядываясь назад, нам ещё повезло в ту ночь не взлететь на воздух от одного из моих выстрелов, попавшего в газовый баллон.

Я стрелял в кого-то выше меня, хотя. Это значило, что выстрелы были более или менее направлены вверх и продолжали подниматься, пройдя насквозь.

Позади нас был только пустой загон.

С несколькими лишними унциями свинца в нём теперь. Несколькими осколками, осевшими в пыли, покрытыми кровью для насекомых, если у них вообще есть языки.

Всё это — примерно за три секунды.

Целая жизнь, конечно. Но и мгновение тоже.

Мир был так тих после всего этого звука. И потому что я оглох.

Я позволил пистолету грохнуться на пол.

Он упал на ствол, завалился мне на голую лодыжку. Я отдёрнулся, шагнул вперёд — посмотреть, что я сделал.

На спине, прямо за задними ступеньками, лежал сосед, пришедший за мной именно так, как он и говорил. В руках у него намертво был зажат другой дробовик — будто, если просто держаться за него, нельзя будет провалиться сквозь то, через что он сейчас проваливался, потому что длина не позволит, удержит.

Не удержала.

У него не было лица — было месиво пузырящегося красного вместо тела.

Грудь у меня ввалилась, всё тело как-то заколыхалось, и когда я поднял взгляд, рядом стоял помощник шерифа. Голый.

Многие взрослые мужчины просто отвесили бы оплеуху наглому двенадцатилетнему недорослю, который взял пистолет и вот так разрядил его в заднюю дверь — для привлечения внимания.

Не этот помощник шерифа.

Его звали Ларсен.

Годы спустя он будет баллотироваться в шерифы.

В предвыборной речи он, наверное, не упоминал, как вбил мне колено в бок, так что я тряпкой перелетел в стену с обшивкой. Наверное, не писал на плакатах, как не дал мне упасть, а удержал левой рукой — для правого кулака, бьющего в зубы.

Но я был убийцей.

Убийцы получают то, что заслуживают, правда? Теряешь свои права, когда начинаешь укладывать людей, как я только что.

На третьем ударе помощника шерифа мама уже ехала верхом на его руке.

Я тем временем был на ковре, голова повёрнута в сторону открытого дверного проёма комнаты Дино.

Он стоял в нём, лицо расслабленное, тонкая нитка прозрачной воды стекает из-за уха.

Я сделал из него снимок в голове, чтобы сохранить на потом — для всего, что будет: суд, камеры, что угодно.

Снимок у меня до сих пор.

На следующий день никто из нас не вышел из дома. Ни я с Дино — в школу, там всё равно не было оценок, которые можно было бы испортить, — ни мама на работу. Это значило, что придётся искать другую работу, наверное — что-нибудь в ночь вместо дня, но это всё было на потом.

Мы сидели на диване и смотрели что бы там ни шло по телевизору.

Помех было столько, что почти не понять было, кто есть кто.

Когда мама наконец выключила его громоздким старым пультом, изогнутый зелёный экран отразил нас троих.

Помощника шерифа не было.

Мама не просто царапнула его. Она выросла на резервации. Она начала драться на школьном дворе, дошла до стычек на парковках, однажды засадила вазой кому-то в лицо на поминках. Когда помощник шерифа в итоге ушёл, он ушёл, прихрамывая, и крутил рукоятку своего окна не той рукой.

Больше никаких помощников не приехало. И шерифа тоже.

Я смотрел на свой силуэт в экране телевизора, уверенный, что в следующий раз, когда его включат, этот контур останется, но заполнится моим лицом. ИНДЕЙСКИЙ ПОЧТИ-ПОДРОСТОК ЗАСТРЕЛИЛ СОСЕДА ИЗ-ЗА ПИТОМЦЕВ — или что-нибудь такое.

Но. Однако.

Где все?

Почему я всё ещё здесь?

Не потому ли, что я использовал «запасной ствол» помощника шерифа — я знал этот термин, — а не его штатный табельный пистолет? Сдать меня — значит сдать себя?

Не сходилось.

Большую часть ночи я был в полузабытьи, мама пыталась остановить кровь из губы, носа и уха. Это был не шок, но и не полное бодрствование.

Теперь я был в полном сознании. Насквозь. Сердце колотилось.

Когда помощник шерифа уехал, он уехал один.

До этого он уезжал с мёртвым — уликой, — сложенным в кузов пикапа.

На этот раз просто уехал — оставил нам разбираться.

Мне разбираться.

Я выбрался из-под маминой руки и одеяла, переложил руку Дино с себя на маму, и первым делом — к раковине, за кружкой воды, которую не хотел. Просто нужен был предлог выпутаться из гостиной.

Потом — в ванную, которая не нужна была, в конце коридора.

По дороге я чуть приоткрыл заднюю дверь.

Тела не было. Крови не было.

Я сглотнул ком, вышел, чтобы убедиться. Потом спустился по трём деревянным ступенькам, стопы наготове к заусенцам, которые я знал, что заслужил.

Примерно в десяти футах справа одна секция юбки... она не хлопала на место, нет. Медленнее. Этот кусок гофрированной жести, или алюминия, или чего там, — его удерживали и осторожно возвращали в тщательный нахлёст.

Дыхание участилось. Я споткнулся о ступеньку — нога провалилась к консервной банке-пепельнице, край банки ободрал лодыжку, пятка бухнула в пепел — запах дыма поднялся в воздух кругом.

Но я всё ещё мог видеть. Нужно было видеть.

В земле были борозды от волочения.

Не от сейчас — а от, как я прикинул, от того времени, когда меня колотили в ковёр в коридоре. Когда я смотрел в комнату Дино.

Папа.

Если кошка и насекомые и то, что он пил из Дино, смогли вернуть его достаточно далеко, чтобы утащить под дом взрослого пристреленного человека, — что с ним сделает труп взрослого пристреленного человека?

Я втянулся обратно в дом, закрыл дверь, повернул задвижку, и ненавидел, что должен был называть её так в голове.

После выходных, которые прошли в основном за тем, что я всю ночь стоял в дверях комнаты Дино, а потом засыпал на диване под мультики, мы снова стояли на остановке. Шестиклассники и даже семиклассники либо давали нам место, либо не придумывали, что ещё можно сделать с моим лицом сверх того, что уже сделано. Мама сказала: если школа попытается вызвать службу опеки, пусть заодно позвонят в управление шерифа.

Проходя мимо соседской сетки, псов, которые нас донимали, больше не было. И хозяина тоже.

Как скоро его хватятся? Он под надзором? Скоро пропустит явку к инспектору, потом следующую?

Под домом я больше не был.

Но там должно быть гнездо из слипшейся шерсти, травы и слюны, пульсирующее внизу. Уже не прижатое в угол, а, наверное, врытое в землю — на случай, если я вдруг отогну все юбки разом, пущу свет. Я не был уверен, видел ли я в скрытых частях головы, как папа пытается забраться в труп, носить его как ещё один наряд, или как он всасывает его в себя. Всё, что я знал: если откопаю его там, под домом, окажется труп в дырках от пуль — труп соседа, с которым у нас уже была плохая история.

Всё было испорчено.

Скоро папа будет достаточно плотным — просто постучит в дверь. Только стучать он не станет, я знал.

Всегда думал — думаю, любой бы думал, — что когда возвращаешься из мертвых, как он, то либо приходишь за тем, кто тебя убил, либо потому что скучаешь по своим, хочешь им помочь.

По тому, как всё выходило, оказывалось: может, и можно вернуться, стать тем, кем всегда хотел быть, — только для этого нужно держаться за своих людей и пить их досуха, оставлять шелуху. После этого уходишь в свою новую жизнь, во второй шанс. С семьёй, которая тебя больше не держит.

Несправедливо.

Он будет выступать на пау-вау, брать все призы, уходить в трейлеры и домики для приезжих и задние сиденья с каждой новой девушкой, и никто никогда не узнает, что ему пришлось сделать с нами, чтобы так танцевать. Через несколько лет он, наверное, и осядет на какой-нибудь другой резервации, заведёт ещё двух сыновей. Не сломанных. Таких, которых можно чему-то учить, которым можно рассказывать истории.

Мне хотелось забросить наш эстафетный мяч с такой силой в землю, чтобы весь столб завалился.

Конец игры.

Школа была школой, как всегда.

Учителя читали нам из поурочных планов, поднимались руки, раздавались порции еды. В туалете, на доллар, который я стащил из маминого кошелька, я купил тюбик коричных зубочисток. В этой школе они были последним писком — все пытались переплюнуть жгучесть предыдущей пачки. Я вставил одну между зубами, но жидкая корица в тюбике нашла порезы на губе и дёснах и выжгла глаза.

— В точку, — сказал парень, который мне её продал, хлопнул по плечу и оставил меня у держателя бумажных полотенец.

После школы я заставил Дино смотреть со мной полицейские сериалы. Что значило: он делал то, что всегда — стекал с дивана, будто я не замечу, вытаскивал игрушки из-под журнального столика и водил, летал и ехал ими по ковру между мной и телевизором.

То, по чему я понял, что папа чует его, что сейчас прямо под этой частью пола, — шоу ушло в сплошные помехи.

Значит, он поднялся. Вылез из земли, выбрался из своего кокона, — как бы это ни работало. Это уже не имело значения. Разобраться во всём не изменило бы того, как всё должно идти.

Что мы могли против него?

Ничего.

Даже если бы он не был мёртвым и не призраком, он всё равно был бы нашим папой, правда? Что может сделать шестиклассник и третьеклассник и мама против папы? Когда пьяны — можно уйти, спрятаться. Но единственное, что собирался пить папа, — это мы.

Дино, по крайней мере.

Было ли это тем, что мне следовало сделать, чтобы спасти себя и маму? Оставить Дино как жертву? Обменять его на нас обоих?

Никто из копов в моих сериалах никогда бы так не сделал. Даже с самым страшным преступником.

Потому что справедливость. Потому что так правильно.

Дино запустил superhero action figure вверх — пикировать обратно на конвой динозавров: динозавры на прицепах грузовиков, все в ряд, — и я узнал её: та самая, которую я вытащил из-под дома. Значит, она осталась у меня в кармане, мама нашла в стирке и вернула в комнату Дино. Естественный жизненный цикл игрушек. Даже тех, которых прокусили, частично переварили, а потом каким-то образом возродили целыми.

Причина, по которой я так отчётливо видел эту фигурку — белый снег позади на экране.

Когда она пикировала вниз, полицейский сериал прояснился.

Вместо того чтобы говорить Дино: делай это снова, — и в жизни не сделает, — я ждал, когда это произойдёт само.

Тираннозавр отбил супергероя, и тот кувыркнулся вверх, в потрескивающий белый снег на фоне, потом собрался, прицелился, пошёл вниз, левый кулак вперёд, и когда он бросился на этого открытого, готового к бою, тяжёлого металлического тираннозавра, мой детектив на экране защёлкнул наручники на ещё одном преступнике. Картинка была достаточно чёткой, чтобы видеть крохотный ключик, который он держал в зубах и сплюнул вниз в решётку ливнёвки у бордюра — просто чтобы показать этому плохому парню, как скоро он выберется из этих наручников.

Но сериал меня больше не волновал.

Той ночью, когда мама задержалась слишком долго в каждой из наших комнат — как будто хотела сказать «прости», непонятно за что, — и когда она остановилась с посудой на кухне, я прокрался в комнату Дино с моим шипящим тюбиком зубочисток. Их особая убойность, как я слышал, — одна капля перцового баллончика, украденного из маминой сумки.

— Повернись, — сказал я Дино, и он сделал это без вопросов, и это заставило меня ненавидеть себя и весь мир.

Синяк за ухом — я должен был с первого взгляда узнать в нём кран. Там кожа так плотно натянута на кость — не схватишь никакой кожи. Там нет мяса, нет мышц.

Именно это делало это место хорошим для папы? Он что-то тянул изнутри костей Дино? Коленные чашечки у него тоже такие же сырые? Косточки на запястьях?

Неловким он при этом не становился.

Он становился медленным. Цифры ускользали из головы. В рот моего мёртвого отца.

Синяк стал хуже — глубже, темнее, шершавее, так что мне напомнил кошачий язык.

Я откупорил тюбик, намочил указательный палец и обмазал им всё это жгучим красным.

Дино напрягся, каждая мышца его маленького тела сжалась, но он не повернул голову.

Это для него не было новым.

— Чтобы тебе стало лучше, — прошептал я ему.

Глаза у него были крепко зажмурены. Он кивнул — да, ладно, давай, — но я уже закончил.

Я легонько подтолкнул его боком пальцев.

Он посмотрел на меня и выдохнул — прозрачная слюна нитью потянулась в подушку, и мне это напомнило озёрную воду. Ту, в которой люди тонут.

Стоя там, я пообещал себе: если у меня когда-нибудь будут дети, я буду другим.

Это обещание каждый индейский ребёнок даёт когда-нибудь.

Но ты искренне говоришь это. Так искренне, изо всех сил.

Второй раз, когда я увидел мёртвого отца, пересекающего кухонный дверной проём в коридор к подсобке и к комнате моего младшего брата, — это был технически мой тринадцатый день рождения. При всём, что произошло за ту неделю, единственным, кто вспомнил, оказался учитель физкультуры. Все мы заносили даты рождения в анкету физподготовки, а он для чего-то развесил их на стене в порядке этих дат.

Без него я, наверное, тоже забыл бы.

Ноги у меня были холодные, ногтевые пластины синие.

На этот раз я использовал шнурки, чтобы пережать кровообращение. Потому что они лучше держат узлы. И делал каждую ногу отдельно, чтобы сразу не грохнуться.

Притвориться спящим я не мог, и рисковать этим тоже не хотел — я не знал никакого триггера для лунатизма, но устал стоять на страже прошлые несколько ночей. И от того, что лицо пыталось срастись в какое-то подобие себя. Я пару раз задрёмывал, то есть. По крайней мере, я знаю, что просыпался, когда верхняя губа присыхала к оконному стеклу — причина именно верхней: когда лицо медленно скользит к окну и мышцы шеи бросают его во сне, оно сползает, пока верхняя губа не закатывается на мокрое, — это останавливает медленное падение.

Когда я втягивал язык обратно в рот, привкус был металлический. Не имело смысла, но, может, у стекла нет своего вкуса. Может, именно поэтому напитки в нём подают.

Что я хотел — это видеть сны. Или нет, я хотел большего. Я хотел видеть сны и помнить их.

Следующий раз я проснулся потому, что меня что-то разбудило, я знал.

Это другое пробуждение — когда в маленьких косточках уха ещё живёт призрак звука.

Это скрипел пол в гостиной.

Значит, папа теперь был плотным. У него был вес, который он отдавал — и о котором надо было думать.

Может, он сам только сейчас это понял.

По крайней мере, второго скрипа ещё не было.

В стекле я видел его отражение — смутное и близкое.

Полный наряд. Тот фэнси-дансер, которым он всегда хотел быть.

Мой папа.

Горло у меня дрожало. Моё сердце было бы его барабанным боем.

— Когда ты умер, — сказал я ему — как будто копил с четырёх лет, — я весь плакал. Ты, наверное, знаешь. Только это было не из-за тебя. Я плакал, потому что мама плакала. Из-за твоих сестёр. Я даже не мог вспомнить, как ты выглядишь, — до поминок.

Никакого ответа.

Но — я слушал каждой частью тела — наконец был выдох.

И дышать он тоже снова учится, значит.

— А Динёр, — сказал я, — он вообще тебя не помнит.

Мой план состоял в том, чтобы это как-то выпотрошило его. Но план держался на предположении, что ему всё ещё не всё равно.

По-настоящему мы ему были нужны лишь для того, чтобы превратиться в будущее, которое он уже считал своим.

Если я смогу помешать.

Я резко развернулся, superhero action figure зажата в кулаке как оружие — я понятия не имел, что она может ему сделать, просто знал: она связана, и потому что часть её прошла через Дино, она имеет значение, является какой-то нитью привязанности, — но его уже не было: ушёл, продолжил путь. Может, секунды назад.

Если он уже достаточно плотный, чтобы скрипеть, чтобы дышать, — может, это была последняя ночь. Может, этой ночью он выпьет Дино досуха, оставит его с открытыми глазами и мёртвым в постели, ещё одна трагедия на черте бедности.

И поскольку Дино уже и так замедлялся — или, по-настоящему, упирался в потолок, — он был единственным, от кого папа мог взять под конец. Это делало что-то в Дино таким, чего не было во мне, чего не было в маме.

И всё же, чтобы Дино вот так умер, нам с этим жить, продолжать — такого не будет.

Мама сложится в себя по сто раз на день, не сможет работать ни одной смены год, два, а я пойду вниз к остановке с доской, и не остановлюсь, пока там не останется ничего. А потом за мной придёт помощник шерифа, как всегда знал, что придётся, и мама уедет со мной на Бьюике — прямо через загон, в горы, в память о горах, обе руки на руле, и это уже способ, которым индейцы умирают вечно.

И это убьёт нас папа.

Я покачал головой — нет — против всего этого и побежал в коридор, добрался как раз вовремя, чтобы видеть, как папа выкатился из комнаты Дино, широко открыв рот, так что стало видно: там не зубы — там морщинистая чёрная мышца, как червь.

Он отшатывался, пытался стереть с губ жгучее, что я там оставил. Корицу, перцовый баллончик.

Чтобы установить такую связь с Дино, какую он устанавливал, ему нужно было прикоснуться самой своей сырой частью к той туго натянутой коже за ухом Дино.

Хотя я не планировал, что он зайдёт так далеко.

Предполагалось, что мы ещё в гостиной стоим в большом противостоянии.

Предполагалось, что я прохожу прямо мимо него на кухню и окунаю супергероя в воду, оставленную мамой — вымачивать кастрюли.

Он однажды тонул, мой отец. Я собирался утопить его снова.

Он должен был стоять там в гостиной, изрыгая белую пенистую воду, падать на колени, тянуться ко мне, умоляя остановиться. Я бы не остановился.

У меня не было настоящего плана, что делать с телом, с трупом, который совершенно не поддастся объяснению для мамы, — но сначала убить его. Потом разберусь с остальным.

Только сейчас он бился в коридоре. В заднюю дверь.

Она распахнулась, и он вцепился в обе стойки на миг — достаточно долгий, чтобы я увидел: глаза у него уже не блестящие чёрные. Зрачки или радужки, или что там, — всё ещё слишком большие, больше человеческих, — такие нужны для жизни в мёртвом пространстве под домом, — но по краям уже появилось белое.

Именно по этому я мог понять, что он смотрит на меня.

Именно по этому видел всё, что он хочет со мной сделать.

Я рванул вперёд, руки уже вытянуты, и вытолкнул его до конца, потом встал там, грудь ходит ходуном.

Он не взлетел в небо. Правила такого не предусматривали, видимо. Он мог быть снаружи, мог быть внутри.

Но раз он плотный — гравитация могла его тянуть.

Он упал назад со ступенек, жёстко приземлился на утоптанную землю. Значит, у меня ещё было время рвануть назад на кухню, окунуть супергероя в посудную воду и держать там. Только — потребовалось бы две-три минуты, правда?

Это были бы две-три минуты без прямой видимости на него. Две-три минуты, которые он мог провести с Дино.

Может, именно столько ему и нужно.

Я ударил фигуркой о резиновый край дверной коробки — ничего не произошло.

Выбора не было. Кухня. Надо попробовать.

Когда папа сделал первый шаг ко мне, я уже падал назад, одна рука к панели в коридоре — направить себя к свечению конфорочного огня, который мама всегда оставляла включённым, единственная часть плиты, всегда работавшая, когда нажмёшь кнопку.

Я уклонился от толстых кончиков пальцев, тянувшихся ко мне, и это выбило меня из равновесия — я поскользнулся на линолеуме кухни, ударился о стул, отправил его кувыркаться в гостиную, правая рука уже тянется к ручке дверцы холодильника. Поймал — едва, как едва ловят — но дверь открылась, и я качнулся с ней дальше наружу, пока колено, или плечо, или голова папы не ударили в дверь, остановив её в середине дуги.

Она захлопнулась обратно, унося свой свет, и кончики, кажется, среднего и безымянного пальцев тоже, и тут папа уже стоял там, его наряд делал его намного выше холодильника, темнота оставляла его всё ещё силуэтом.

Я упал спиной к шкафу, острая металлическая ручка давила в плечо.

— Не... не Динёра, — сказал я, и потянул одну руку за спину — как будто ею же опереться и встать.

Но в той руке была superhero action figure.

Она скользнула в холодную воду, и тут —

— тут вода плескалась вокруг нас. Вокруг обоих.

Ночь. На улице. Воздух почему-то резче. Нет: тоньше.

Мы были на резервации.

Деревья кругом, кроме того места, где мы сейчас стояли. Под нами была вода.

Мы стояли на мелководье озера, и — я был выше, я был взрослым. Своего лица я не видел, но руки, руки, сапоги — я их не знал. Никогда не знал.

Потом меня накрыло: так же, как при лунатизме я был в каком-то смысле заселён сам собой, — вот что я делал сейчас. Только теперь я был заселён кем-то другим. Кем-то прежним. Кем-то, кто пробрался к угасающему костру, обходя весь берег озера, — онемев ноги, оставшись открытым для того, чтобы я мог его заселить. Кем-то, кто искал моего папу с тех пор, как мой папа бросил в кювет определённый грузовик, пробив блок цилиндров.

У меня был доступ и к воспоминаниям владельца этого грузовика, и я помнил их как свои собственные: два дня назад папа — «Парк» в этом воспоминании — пришёл, потому что знал, где есть лось. Видел его дважды за прошедшую неделю. Дважды.

Это была не какая-нибудь здоровенная корова, говорил папа. Говорил Парк. Это был настоящий бык.

Забудь о мясе. Такие рога — Парк знал одного человека в городе, который взял бы полторы тысячи за них в бархате. Ружьё он уже одолжил, а бензопила у него была своя. Нужен только грузовик — засесть у поворота у маленького пруда, снять высококлассного лося, отпилить голову, сразу к тому человеку — рога завёрнуты в полиэтиленовые пакеты, чтобы бархат не высох и не облетел, пока доберётся.

Полторы тысячи, на двоих.

И грузовик вернёт с полным баком, даже.

Лёгкие деньги. Самые лёгкие.

Вот так, хотя я знал лучше, я снял квадратный ключ со связки, перебросил через стол, и не видел грузовика четыре дня. До вчера.

Он стоял у дороги, брошенный, уведённый с места.

Шатун через капот не торчал по-настоящему, но я быстро разобрался в сути дела.

На работу в тот день я не вернулся. И весь следующий день тоже.

Парк охотился на лося. Теперь я охотился на Парка.

Нашёл я его у угасающего костра — пивные банки выложены по кругу. Только по дороге к нему Парк стал папой. Не потому что он изменился. Потому что изменился я.

Я стоял в воде, смотрел на него как дух, поднявшийся из глубины.

Когда он поднял взгляд, он назвал моё имя: — Джуниор. — И ещё три раза, тише и тише: — Джуниор. Джуниор. Джуниор.

Каждый четвёртый человек на нашей резервации носит это имя, как будто один и тот же тупой человек пробует жизнь за жизнью, пока наконец не получится.

Всё равно этот Джуниор был сейчас я, а не тот, которому он одолжил грузовик. Может, потому что у нас одно имя, я мог вернуться, заселить его, быть им. Или может, у этой фигурки была такая суперсила — дать то единственное, что может спасти младшего брата.

Папа протянул мне своё пиво, я отшвырнул его прочь, ощутил эту новую силу, этот новый взрослый размах.

Прямо сейчас четырёхлетний я был в двадцати милях к югу и умирал от пневмонии — может, от того холода, в котором стоял сейчас этот я.

Есть правила, я знаю.

Незнание их не значит, что они к тебе не применяются.

Я не мог оторвать взгляд от него, от папы. Не только из этого нового роста, но вообще.

Это был папа, которого знала мама. Которого она любила. Которого считала вечным.

Он был ещё молодым. Тупым тоже — по одному только взгляду было видно, по его кривоватой ухмылке, — но он бы поумнел. Разобрался бы со всем этим. Вернулся бы домой, правда? Все его сёстры говорили маме: вернётся. Она только подождёт.

— Его там не было, мужик, — произнёс он, пожав плечами.

— Лося или грузовика? — должно быть, сказал я, поскольку услышал, как говорю это, хотя это был не мой голос.

— Третьей передачи, — ответил папа, всхлипнув смешком, и вот так я уже пересёк к нему прямо через мёртвый костёр, коленом — в лицо. Он откинулся назад из своего трухлявого раскладного кресла, и я пошёл за ним, рука — поршень, кулак — молот на конце.

Только папа даже не давал сдачи. Вот в чём дело. Он просто держал руки в стороны, говорил — это нормально, он заслужил, мой худший. Это было как будто... как будто он знал, кто внутри этого Джуниора. Как будто не мог дать сдачи — ведь это его сын. Как будто он знал, что заслуживает этого за то, чего ещё не сделал. Как будто знал, что я нырнул в раковину в миллях и годах отсюда, вынырнув на мелководье этого озера.

Не знаю, что он думал в конечном счёте. Не знаю, что он знал.

Только — мне надо было спасти Дино. Что бы это ни стоило.

Я оттолкнул папу изо всех сил, и он сел на мелководье, всё ещё посмеиваясь.

— Что ты... Что мы делаем, Джуниор, мужик? — произнёс он, стряхивая воду с кончиков пальцев, изо рта по груди тянулась кровь.

Я стоял перед ним, холодная вода плескалась у ног, и знал: это может закончиться сейчас. Что это должно было закончиться здесь. Это был всего лишь грузовик.

Но — может, именно так всегда и было, каждый раз, когда это случалось.

Из-за грузовика Джуниор просто дал бы ему взбучку, унижение.

Чтобы Дино был в безопасности, мне придётся зайти дальше.

Именно поэтому за это никого никогда не посадили. Именно поэтому Джуниор никогда никому об этом не рассказывал — даже тогдашней подружке.

Потому что он об этом не знал.

Не знал зачем.

Он ходил во сне.

Здесь было только двое людей на мелководье. Не трое. Я и папа. Я наконец вижу его таким, какой он есть, каким всегда хотел видеть, каким всегда мечтал видеть. И потом мне нужно идти вперёд, ударить его коленом достаточно сильно, чтобы за ним и над ним взметнулась струя крови.

Он падает в воду, и кровь расходится дальше.

И вот я уже на нём, колено в грудь, руки к лицу — толкаю назад, прижимаю под поверхность.

Это за то, что бросил нас. За то, что вернулся.

Я кричу прямо в верхний слой воды, а его глаза открыты в дюймах — волосы плавают вокруг, — и потом, в самом конце, он открывает рот, вдыхает то, что не может.

Я держу его там дольше, для надёжности. И после ещё дольше, прижимая к себе, — это, наверное, размытый образ, который другой Джуниор всё ещё помнит в острых кусках. Потом я отпускаю его, как плот, и снова и снова бью ладонью по поверхности воды, брызги хлещут по лицу всё больнее — но никогда достаточно больно.

Из-за спины, вокруг меня, наплывают иглы дикобраза, и перья, и пластиковый бисер.

Я отхожу от всего этого, и когда оглядываюсь —

— это пустая кухня, в милях и годах от тогда.

Но на полу там, где стоял папа, — вода.

Я подхожу ближе, потом мчусь мимо — уверенный, что туда, куда он отступил, это к комнате Дино, потому что ещё можно всё исправить, ещё не поздно.

Он — за задней дверью, деревянные ступени мокрые от его спотыкающихся следов. Он — лицом вниз на утоптанной земле, рука вытянута вперёд.

Вот что значит убить своего отца.

Вот что значит убить всё, чем мог бы быть твой отец, — если бы только мир не нашёл его и не сделал с ним своё.

— Не возвращайся, — сказал я ему, горло наполнялось слезами, как будто тонул и я тоже, и тут Дино уже стоял рядом со мной в ночной рубашке, лицо пустее, чем должно было быть. Даже если он не узнавал папу, всё равно — в четырёх футах от нас в земле лежал мёртвый человек в полном наряде фэнси-дансера.

Дино было всё равно.

— Один, два, три, четыре, — произнёс он, один угол рта улыбался.

Сказал снова — «Четыре» — и проследил, куда он хотел, чтобы я посмотрел.

Там, прямо за мёртвым папой, стояли силуэты четырёх псов.

Желтовато-белый шагнул вперёд, ткнулся носом в шею папы, и я резко вдохнул, опустил руку Дино, чтобы приложить ладонь к его груди — не дать ему попытаться погладить красивых псов.

Они были всё что угодно, только не красивые.

Они не только погибли несколько недель назад — когда они вернулись, собранные вместе, это произошло в куче, в какой-то яме, куда их сбросил помощник шерифа.

У желтовато-белого была передняя лапа чёрно-подпалого и тело тигрового.

Все они были такими — конечности на чуть разной длине, из-за чего движения получались неловкими.

Но они добирались куда нужно. И помнили, кто им это сделал.

Как все животные, они начали с мягких частей — кишечника, языка, — и когда накидка из игл дикобраза была на пути, один из них поймал её в пасть и оттянул. Вместо того чтобы развязаться, она отделилась от мышц.

Наряд не был украшением. Он был частью папы. Именно то, что он выращивал.

Может, когда он только начинал, когда был просто побуждением, возвращением, — у него было лишь смутное очертание того, кем хотел быть. Никаких чётких границ между тем, что на нём надето, и тем, чем он является.

Он в самом деле мог стать чем угодно.

Тем, чем он был — мёртвым. Снова.

Когда псы начали утаскивать этот пир в ночь, чтобы уделить ему время, отрывать мышцы от костей и запрокидывать головы, помогая пище скользнуть вниз по горлу, — я шагнул с Дино назад, закрывая дверь как можно тише, левая рука поднята к верхней части, правая держит ручку — замедляя.

Неважно.

Мама уже сидела на кухне, склонившись — поджечь сигарету, волосы пологом над этим процессом.

— Что там? — сказала она.

Я посмотрел ещё раз в дверь, на невозможное, что происходило снаружи, потом вернулся к маме, ждавшей мне воздать за всё, что здесь творилось.

— Лось, — сказал ей я, и это остановило её второй щелчок по колёсику зажигалки.

Она смотрела на меня сквозь волосы.

Рассказывала ли ей Джэнни — мы звали её «Жонтя» — правду о том, что случилось с папой? Несла ли она это одна все эти годы, обещая себе увезти нас подальше от историй, так что мы наверняка никогда не услышим ту одну?

Стоит, наверное, сказать, что мы живём здесь, на равнинах. Не то чтобы лоси водятся только на резервации, но здесь, где они были бы выше всего, их уж точно нет.

Именно тогда я понял, что весь мокрый.

Мама это тоже заметила и уже собиралась что-то сказать, когда Дино перебил.

— Один два три четыре! — сказал он.

Мама перенесла взгляд на него, потом обратно на меня.

— Вы двое — самое удивительное, что я когда-либо видела, — произнесла она, сигарета так и не зажжена. — Я... я не жалею, я бы всё повторила... твой отец. Все говорили мне держаться от него подальше, что он разобьёт мне сердце. Но оно того стоило, правда? Это всё было того стоило?

И тут она уже двигалась вперёд, чтобы заключить нас в объятия, в халат, в волосы, и думаю, именно здесь многие индейские истории обычно кончаются — с луной, или оленем, или звездой, спускающейся вниз, исцеляющей всё.

Только те истории были давно.

До того как мы все повзрослели.

То, что в итоге убило маму, — не лёгкие. Просто шестьдесят три года и почти целый штат расстояния от всех подруг по первому и второму классу. Если бы было с кем поговорить о старых временах, думаю, она прожила бы ещё несколько лет.

Если ей шестьдесят три — значит, мне сейчас тридцать девять. Только она умерла два года назад. Мне за сорок, Дино под сорок.

Мама — не причина, по которой возвращение папы важно сейчас. Не причина, по которой я снова перебираю всё это.

Почему важно... ну.

Трудно знать, с чего начать. У каждого события есть что-то до него, так что я могу легко вернуться к своим двенадцати снова.

Итак, после той ночи мы просто продолжали расти. Средняя школа была средней школой. На резервации была не единственная парковка, где можно было драться. Мама получила работу за столом, Дино попал в первое из учреждений и интернатов за счёт племени. Где-то в тот период подруга привела меня в дом дяди, отправленного служить. У него было всё снаряжение, и когда он не вернулся, она тайком передала его мне.

Это задом наперёд, я знаю — предполагается, что сначала начинаешь танцевать, потом собираешь снаряжение по одному предмету, по частям, каждый церемониальный кусок, — но я так и сделал. В первый раз, когда я посмотрел на себя в ростовое зеркало в гостиничном номере, в горле у меня поднялась озёрная вода.

Только это можно вытанцевать.

Можно опустить голову, поднять колени, закрыть глаза — и мир просто уходит.

Чемпионом я не стал, на жизнь из призовых не проживёшь, но объезжаю достаточно, а случайная работа всегда найдётся.

О смерти мамы я узнал через две недели после похорон. Дино, по всей видимости, туда возили. Он ёрзал на первом ряду, наверное, не вполне понимая, что происходит.

В кино — победишь злодея, монстра, и все раны, которые он нанёс, заживают сразу.

В реальной жизни так не работает.

Вот один из способов, как работает в реальной жизни: сын, которого случайно зачинаешь на пау-вау в Южной Дакоте, вырастает — вылитый человек, которого помнишь сидящим на мелководье озера, уходящего вдаль. Будто напоминание о том, что я сделал, что мне пришлось сделать.

Постоянно ты его не видишь, этого сына, это напоминание, но видишь несколько раз в год. По крайней мере, до тех пор, пока весть не найдёт тебя — на этот раз на следующий день, — о машине, покатившейся в высокую жёлтую траву. Катящейся всё быстрее, бросающей вверх пакеты из-под бургеров и пивные банки. Мой сын был мёртв к тому времени, как они все приземлились.

Я появился на похоронах — большинство семьи и друзей незнакомы, — и той ночью, вместо того чтобы ввязаться в драку, я ушёл на незнакомую землю и выкурил целую пачку сигарет до самых фильтров. Просто глядя в небо. Допрашивая его, наверное.

Я никогда не курил — для танца нужны лёгкие, — но после той ночи как-то понял, зачем мама всегда курила. Это даёт ощущение, что у тебя есть хоть какой-то контроль. Ты знаешь, что это вредно, но делаешь это намеренно тоже. По собственной воле вдыхаешь это в себя — потому что хочешь.

Когда не контролируешь ничего, когда машина может просто кувыркнуться за горизонт, — даже иметь совсем немного контроля может быть хорошо. Особенно если долго держишь этот дым — и выпускаешь по чуть-чуть.

Но в конце концов я поднялся после первой пачки и вернулся в свой трейлер, вернулся на маршрут.

Пока не начал думать о том, что случилось, когда мне было двенадцать.

Вот почему этим утром я припарковал свой пикап на стоянке у учреждения Дино.

Как родственник, я могу забрать его с подписью и удостоверением.

Он меня тоже помнит. После третьего класса у него ничего особо не изменилось. Просто остальные продолжали меняться. Но он видит во мне, думаю, того двенадцатилетнего, которым я был. Того, кто дрался с монстром ради него. Ради всех нас.

По дороге я рассказываю ему о своём сыне. Как, если бы ему удалось выйти из той аварии, он завоевал бы весь мир — по-индейски. Может, стал бы моделью, может, играл бы в баскетбол, или стал бы архитектором.

Только — всего этого больше нет.

Если только, правда?

Когда мы подъезжаем к старому съёмному дому, там, конечно, ничего нет. Вместо псов в длинном дворе соседа — козы за сеткой. Они смотрят на нас, не перестают жевать.

Дом сгорел много лет назад — опять же, не от сигарет, — но всё ещё стоит, чего я не ожидал ни в малейшей степени, — столб тетерболла.

Мяча нет, нитки нет. Но то, что он вообще ещё здесь, — это значит, что может сработать.

Когда-то, много лет назад, в старые индейские времена, отец умер, но потом вернулся. Когда он вернулся, он был другим — голодным, эгоистичным, — но это лишь потому, что всё это было в нём уже тогда, когда он умирал, я знаю. Потому что он унёс это с собой в озеро той ночью.

Мой сын — я пока не произношу его имя вслух — всё, что он унёс бы с собой, — это улыбка и всё, чем он мог бы стать.

Поэтому мы ждём темноты и входим на выжженный пятак, где прежде был дом. Шлакоблочные сваи ещё стоят, удерживая мою память о плане этажей.

Мы устраиваемся под тем, что было спальней мамы.

Здесь когда-то кое-что произошло, понимаете.

Кошка, или опоссум, или кролик заползли в эту темноту умирать. Но потому что они были ранены — это давало чему-то другому доступ.

Под тентом в кузове пикапа — весь дорожный мусор, который мне удалось соскрести, чтобы превратить в телесную массу. И в ловушках для енотов в передней части кузова — четыре шипящих кошки.

Они пока не ранены.

Четыре — потому что четыре — это индейское число.

Но это всё позже.

Прямо сейчас я просто сижу напротив Дино. Жду, когда он вспомнит. Не сочится ли совсем немного крови из-за уха — там, где лезвие могло оставить аккуратный крест?

Сочится.

Он повернул голову мне, чтобы я мог это сделать, — как будто уже знал эту часть. И я почти не мог прижать металл к его коже.

Почти.

Перед ним в мёртвой траве я поставил четыре фигурки.

Одна из них — у одной я знаю жизненный цикл. На следующее утро после всего она вернулась на комод Дино в его комнате. Потому что мама нашла её в посудной воде.

Это был единственный артефакт оттуда. Не считая самого Дино.

И теперь, если он возьмёт именно ту, а не одну из трёх других, — они снова будут вместе, и всё может начаться снова.

Только — как я сказал, я знаю жизненный цикл.

То, что произойдёт, я знаю: Дино возьмёт супергероя — не одну из других фигурок, — и потом, потому что это часть процесса, я введу ему левую ногу в рот как можно аккуратнее — так аккуратно, как старший брат когда-либо делал что-нибудь подобное, — и потом ударю снизу в подбородок пяткой ладони, один раз, быстро, — чтобы он откусил эту ступню.

Может, проглотит сам, может, ему понадобится помощь, не знаю.

У нас вся ночь, то есть. Он может сидеть и пытаться в этом разобраться, а я могу тихо танцевать вокруг него в своём наряде сколько нужно, напевая цифры до двенадцати — чтобы настроить его, напомнить, шарики мокасиновых пяток снова и снова в землю по-старому, — разбудить всё спящее там внизу. Всё, что может помочь нам пройти через этот обряд.

А ради моего сына — Коллин, Коллин, Коллин, Коллин — ради того, чтобы он стал достаточно плотным, чтобы выйти в мир, каким должен был, ему понадобится то же, что было нужно папе. То же, что папа получил от трупа соседа. То же, что уже стекает по боку шеи Дино.

Когда учреждение обнаружит его отсутствие?

Неважно.

Они никогда не найдут нас здесь, по адресу, которого больше не существует.

Это почти как будто мы никогда и не уезжали.

Я вижу старые стены, поднимающиеся вокруг. Я вижу тень крыши, такой, какой она была.

Когда мне было двенадцать лет, я картографировал нутро нашего дома.

Теперь, сидя напротив моего младшего брата, я, наверное, набрасываю карту человеческого сердца.

В нём тёмных коридоров больше, чем я знал.

Комнаты, в которые, я думал, никогда не войду.

Но я войду.

Ради него, ради Коллина, — войду и закрою за собой дверь, не выйду никогда.

Stephen Graham Jones «Mapping The Interior» (2017)

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно