Сверкающей на солнце гирляндой жемчужин неправильной формы и различного размера с северо-запада на юго-восток протянулись двести с лишним островов Кикладского архипелага, навсегда найдя свое место в бескрайней лазури теплого Эгейского моря.

Когда-то, сотни, а то и тысячи лет назад, когда и море-то еще не называли Эгейским, на многих из них жили люди, стояли храмы и святилища. Сегодня лишь десяток из этих островов обитаем.

Откуда взялись они посреди бескрайней морской глади? Есть много версий: научных и не очень.

Да и кого интересует научный подход, когда, осмотрев с раннего утра уже с десяток достопримечательностей, включая местную каменоломню, откуда брали прекрасный белый мрамор для статуй еще самого Праксителя, археологический музей, наполненный амфорами и фигурками эпохи неолита, пещеру со сталактитами, где рос Зевс, и скалу на пляже, на которой — любой местный может подтвердить этот непреложный факт — сидела сама Афродита, — ты сомлел с непривычки от жары и хочешь только одного: оказаться под сенью виноградных лоз на террасе очередной гостеприимной таверны! Там присесть на удобный стул, выпустить наконец из рук нещадно потяжелевший фотоаппарат, выпить бокал белого вина или воды со льдом, отдышаться, обмахиваясь шляпой и утираясь платком, и поглазеть по сторонам.

История, которой на Кикладах дышит каждый камень, может и подождать. Благо, всегда есть кому просветить туриста на этот счет!

Кто из островитян не знает старой легенды о том, как разгневанный Посейдон превратил слишком расшалившихся нимф, докучавших ему во время божественного отдыха своими легкомысленными песенками и танцами, в каменные острова?

Любой грек на Кикладах расскажет любознательному туристу, как именно это было, щедро прибавив от себя такие подробности, что поневоле поверишь, что уж он-то сам при этом без сомнения присутствовал. А потом, оказавшись владельцем таверны, он же непременно пригласит вас в гости и укажет столик, с которого лучше всего видно то самое место, где все это и произошло в те самые незапамятные времена…

И плетеный стул, как правило, мягок и удобен, и домашнее белое вино, что подано на стол в запотевшем глиняном кувшине, приятно освежает и бодрит, и тень над головой от старого платана или густой заросли виноградных листьев дарит долгожданную прохладу сомлевшему туристу, а уж вид на бескрайнее море и в самом деле великолепен! И так ли уж важно, здесь ли именно бушевал разгневанный Посейдон или на несколько миль дальше?

Скоро на столе незаметно появляется горячий хлеб домашней выпечки с золотистой хрустящей корочкой, блюдце с оливковой пастой и мисочка с холодными баклажанами, что гостеприимная хозяйка потушила в оливковом масле с чесноком и специями еще накануне с вечера и заботливо убрала до времени в прохладный погреб.

Затем, чтобы утолить раздразненный закусками аппетит, на столе возникнут уже и свежие овощи с фетой — традиционным сыром из козьего и овечьего молока, и картофельная запеканка — мусака — со сладким перцем, баклажанами и фаршем из баранины под соусом бешамель. А чтобы окончательно привести туриста в восторг, — и сам печеный барашек, добрую порцию которого хозяин обязательно поставит перед гостем лично, щедрой рукой нальет вина из кувшина в бокал и похлопает дружески по плечу, чистосердечно пожелав: «Ямас!», — мол: «За нас, за тебя, дорогой друг, будь здоров, счастлив, кушай хорошо и заходи почаще!»

Такой вот типичный, сомлевший на ярком солнце турист, облюбовавший типичную кикладскую таверну, с комфортом расположился за одним из ее столиков. Не теряя времени, он с наслаждением потягивал из бокала вино, бегло пролистывая неоднократно уже изученный им во всех деталях «Путеводитель по Кикладам».

Миллионы туристов едут в Грецию каждый год насладиться греческим гостеприимством, а сами греки с материка едут на Киклады — самое красивое и живописное место во всей Греции. Их манят чистейшее прозрачное море с множеством тихих лагун и уютных бухт, широкие песчаные и галечные пляжи, протянувшиеся на многие километры, озера с родниковой водой и поросшие зеленью горы с таинственными пещерами, вкуснейшая национальная кухня с винами и сырами местного производства, рыбными и мясными деликатесами.

Греки знают, куда ехать отдыхать! И каждый находит на Кикладах свое. Молодежь стремится на раскрепощенный Миконос — жемчужину клубной жизни Греции — окунуться в шумные пляжные вечеринки и посетить знаменитые рестораны. Тысячи паломников со всего света едут погрузиться с головой в уединенную и тихую жизнь Тиноса, где находится известная церковь Девы Марии. Археологи и историки посещают необитаемый остров Делос, где по местным законам нельзя даже остаться на ночлег — в свое время здесь существовало древнее святилище Аполлона и Артемиды, а потом — и Милос, тот самый, где когда-то была обнаружена Венера, ставшая позднее Милосской. Влюбленные пары спешат на Санторини — насладиться обманчивым спокойствием древнего вулкана и романтикой белоснежной «визитной карточки» Киклад, а затем и на Анафи — побродить, взявшись за руки, по экзотическим пальмовым пляжам с удивительными ландшафтами.

В самом же сердце Киклад лежат два острова, куда приезжают гости со всего земного шара. Лишь узкая полоса пролива разделяет их. Когда-то это был один клочок суши в водах Эгейского моря. Но с незапамятных времен землетрясение отделило от Пароса кусочек, названный позднее Антипаросом. Два острова разделяет пролив протяженностью около полутора километров.

Этот-то пролив местные жители и туристы облюбовали в качестве дистанции для ежегодного морского марафона, шутка ли: почти морская миля в открытом море! Это надо отважиться, чтобы пересечь его. Но каждый год собирается почти триста смельчаков — мужчин и женщин, готовых бросить вызов морской стихии. А сколько приезжает туристов поглазеть на заплыв! Еще бы: в прошлом году, говорят, сам Том Хэнкс, купивший дом на Антипаросе, вместе с женой-гречанкой принял участие в заплыве! И проплыл неплохо: за каких-то сорок минут! Это в пятьдесят-то восемь лет! Говорят, что и Лайам Нисон отдыхает неподалеку, и даже, по слухам, сама Мадонна собирается купить здесь роскошную виллу, чтобы отдохнуть в покое от назойливых поклонников и вездесущих папарацци.

Турист наконец отложил истрепанный «Путеводитель» в сторону, решив продолжить обед.

Заплыв должен был начаться через полчаса, и приезжий — полноватый мужчина средних лет, по всему — грек с материка, решил провести это время не сходя с места, — тем более что блюдо с ароматной бараниной дымилось перед ним во всей своей красе и великолепии, а кувшин с вином был еще наполовину полон.

Мужчина достал из бездонных карманов своего мешковатого льняного пиджака очередной белоснежный платок, вытер им вспотевший лоб и блаженно улыбнулся.

Старший инспектор уголовной полиции Наксоса — острова, который находился в шести километрах от Пароса — Теодорос Антонидис наслаждался честно заработанным отпуском.

Будучи по происхождению действительно греком с материка, переехавшим по делам службы два с половиной года назад на Наксос и ни разу не покидавший его за все это время, он решил объехать за три недели отпуска, что щедро выделило ему афинское начальство, все крупнейшие острова Кикладского архипелага, чтобы, как он сам говорил, «лично составить о них подробное впечатление».

О «морском марафоне» с Пароса на Антипарос он узнал заранее и решил, что непременно должен в нем участвовать, но не в качестве пловца, упаси Боже — к стыду своему старший инспектор едва мог держаться на воде, а уж о том, чтобы проплыть добрую морскую милю, он и мечтать не мог — а в качестве зрителя и фотографа-любителя.

Антонидис с гордостью взглянул на лежавший на столе рядом с раскрытым «Путеводителем» цифровой зеркальный аппарат Canon 60D — подарок главы Национального Бюро Интерпола Греческой Республики генерала Манна. Этот фотоаппарат входил в перечень оборудования, переданного в свое время Интерполом в дар лаборатории полицейского участка Наксоса, — старший инспектор страшно гордился им и очень дорожил.

Неторопливо поедая нежное мясо, которое словно таяло во рту, запивая его прохладным вином и жмурясь от удовольствия, старший инспектор наблюдал с интересом за тем, как на набережной небольшого городка Пунто, откуда на Паросе стартовал заплыв, стал собираться народ. Со своего места ему было все прекрасно видно: участники заплыва прибывали с группами поддержки из родственников и друзей, которые всячески подбадривали спортсменов, рассказывая им веселые истории об утонувших в прошлом году, — такая уж традиция — разражаясь громким смехом и хлопая участников по плечам.

На самом деле, за много лет «морского марафона» не было ни одного несчастного случая: за этим бдительно следит местная служба спасения на водах, чьи катера уже качаются в бухте на волнах. Вон они: три, четыре, даже пять катеров!

Спортсмены начали разминку, разогревая мышцы перед заплывом. Многие из них были одеты в специальные гидрокостюмы, защищавшие их от переохлаждения в морской воде.

Организаторы заплыва установили на набережной несколько столов, за которыми сидели девушки, регистрировавшие участников. Подготовка к марафону была в самом разгаре: громко играла музыка, спортсмены по очереди подходили к столикам и отмечались в длинном списке.

Зрители постепенно заполняли набережную, щелкая затворами фотоаппаратов и весело переговариваясь. Стайка стройных и загорелых девушек в бикини — группа поддержки — высыпала на набережную и начала представление под музыку, изображая, видимо, тех самых нимф — проказливых дочерей Океана, не дававших спать Посейдону. Слава Богу, в этот раз их никто не превратил в камень: зрители дружно хлопали в ладоши и фотографировали юных красавиц.

Старший инспектор, невольно залюбовавшись молодыми «нимфами», тоже потянулся за фотоаппаратом: объектив был достаточно мощным, чтобы сделать хорошие снимки даже с того места, где он сидел, главное, чтобы никто не заслонил от него танцующих. Он несколько раз щелкнул затвором аппарата, выстрелив, словно очередью, в режиме «спорт», и запустил «просмотр изображения» на большом экране фотоаппарата, прикрывая его рукой от солнца, чтобы лучше было видно.

И надо же такому случиться, как назло: в кадр влез какой-то небритый мужчина плотного телосложения в неопрятного вида плаще, по виду — итальянец, с суровым обветренным лицом, заслонив собой танцевавших «нимф», и «погубил» практически все кадры! Какое невезение!

Антонидис философски вздохнул и собрался было уже стереть ненужные ему снимки, как тут раздались громкие аплодисменты, зазвучали фанфары, и спортсмены вышли на старт.

Старший инспектор быстро поднялся со своего места, подошел ближе к парапету, что отделял террасу таверны от пляжа, и отвел душу, засняв во всех подробностях старт «морского марафона».

Под громкую музыку, подбадривающие крики и аплодисменты спортсмены друг за другом бросались в воду, вспенив ее совершенно, и, постепенно, сопровождаемые катерами спасателей, растягивались в воде длинной цепочкой, уходившей в сторону соседнего острова.

Марафон начался!

Инспектор Антонидис, увлеченный фотосъемкой, не заметил, как тот самый небритый «итальянец», убедившись в чем-то, набрал номер на своем мобильном телефоне. Коротко отчитавшись перед кем-то, незнакомец резко повернулся спиной к старту заплыва, словно «морской марафон» более совершенно его не интересовал, и решительно зашагал в сторону марины, где стояли яхты и катера.

Через какое-то время к нему присоединились еще двое сумрачного вида мужчин в длинных и светлых плащах, несмотря на жаркую погоду, по всему — «чужаки», и странная троица, словно придерживая что-то руками под верхней одеждой, торопливо дойдя до марины, скрылась на борту одного из катеров.

Вскоре двигатель катера затарахтел, один из приезжих, уже без плаща, выскочил на берег, ловко размотал швартовочный канат и быстро запрыгнул обратно. Катер, взревев мощным мотором, развернулся и, постепенно набирая скорость, помчался в пролив, туда, где уже едва виднелась цепочка пловцов.

Ну, и совсем не мог знать старший инспектор о том, что уже после того, как все участники заплыва под аплодисменты и восторженные крики обитателей «принимающего» острова выйдут из воды, и в море не останется более ни одного пловца, о чем и сообщит по рации руководитель службы спасения главному организатору «морского марафона», — на берегу бухты Антипароса, прислонившись спиной к большому валуну, скрывшись за камнями от чужих глаз и, словно застыв, еще добрых полчаса простоит мужчина, отчаянно впившись глазами в море. Эти полчаса покажутся ему вечностью.

Ростом ниже среднего, полный, с круглым лицом и толстыми щеками, в светлом плаще явно с чужого плеча, который словно тоже что-то скрывал от окружающих, он держал одну руку за пазухой, а другой то и дело вытирал крупный пот, что катился по его лицу и заливал глаза. Убедившись в том, что никто более из моря не выйдет, он повернулся и на негнущихся ногах, пошатываясь, двинулся к пирсу. Там, выйдя к кафе, столики которого стояли почти у самой кромки воды, он без сил упал в ближайшее кресло.

В этот момент вдруг пронзительно взвыли сирены на катерах службы спасения, и, развернувшись в бухте Антипароса, один за другим катера полетели в пролив: видимо, сверка списков участников показала, что как минимум один пловец, стартовавший на Паросе, до Антипароса так и не добрался.

Всего в шести километрах от Пароса и Антипароса находится крупнейший из островов Кикладского архипелага — Наксос. Гористый остров с внушительным горным хребтом, чьи гордые вершины уходят в небо на тысячу метров, прекрасными зелеными равнинами и плодородными долинами, где среди рек и родников с прозрачной водой круглый год цветут и плодоносят фруктовые сады, оливковые рощи и виноградники. Луга с густой душистой травой и олеандровые заросли переходят в песчаные пляжи и скалы, что круто обрываются к морю. Красивейшие бухты с бирюзовой морской гладью, многокилометровые пляжи побережья украшают остров, который известен с древнейших времен.

Небольшие живописные деревеньки разбросаны по всему острову, их жители, чьи дома утопают во фруктовых садах, свято чтут старые традиции, особенно — кулинарные! Местные хозяйки большие мастерицы в приготовлении петуха в винной подливке, мидий в соусе саганаки с домашним козьим сыром, макарон с омарами, запеченного кальмара и самых разных мясных блюд.

Мясо Наксоса — отдельная тема! Остров славится на всю страну своим скотоводством: пасхальные агнцы с Наксоса идут просто нарасхват в Страстную неделю, когда православные греки заботятся о яствах к своему пасхальному столу после долгого сорокадневного поста. Кроме вина, нежнейшей баранины и козлятины, Наксос славится и своими сырами, молочными продуктами, ароматным тимьяновым медом, вареньем и разноцветной настойкой из цитрусовых — китроном.

В отличие от большинства безводных островов Кикладского Архипелага, Наксос — самый настоящий рай: с древних времен остров славился своим плодородием! Нигде в Греции нет вкуснее картофеля, чем тот, что выращен здесь! А какие маслины — крупные, спелые! Тысячелетиями тут выращивали виноград и занимались виноделием. Богатство и изобилие древней земли долгое время позволяло острову быть независимым от туристического бума, поэтому Наксос был последним из Кикладских островов, что открыл свои двери для путешественников.

Самое оживленное место на острове — его столица и главный морской порт — город Хора. Здесь живет добрая половина всех жителей. Сегодня любой турист, едва сойдя с парома и лишь ступив на гостеприимный берег, будет поражен видом, который откроется ему: белый лабиринт из домов на холме венчает мощная венецианская крепость, а огромные мраморные врата храма Аполлона, расположенные на небольшом островке в бухте Хоры, заставят его невольно задуматься о том, каких же циклопических размеров был сам храм!

Здесь же, в запутанном лабиринте улочек, украшенных глиняными цветочными горшками, вазами и цитрусовыми деревцами в кадках, находятся и многочисленные небольшие гостиницы и виллы, предлагающие приезжим уют и домашнюю кухню. Среди них на улочке Апиранто, за толстыми белеными стенами расположилась одна из старейших вилл острова.

Подтянутый, с отменной выправкой, выдающей в нем кадрового офицера запаса, мужчина-брюнет средних лет быстро спускался по лестнице с верхней террасы виллы «Афродита».

На странно бледном и гладко выбритом лице особенно выделялись внимательные серые глаза и небольшой узкий шрам, что пересекал его левый висок. Одет он был в отлично сшитый светлый костюм, что сидел на его ладной фигуре как влитой, белоснежную сорочку и светлые туфли из мягкой замши.

Брюнет двигался быстро и точно, как человек, привыкший к физическим нагрузкам. Было что-то еще особенное в том, как мужчина вел себя — словно он, несмотря на внешнюю расслабленность, был постоянно внутренне собран и готов в любой момент среагировать на любую опасность: навык, приобретаемый за долгие годы службы в специальных подразделениях.

— Соня, Катерина! — произнес он по-русски приятным баритоном, спустившись к стойке администратора, обращаясь к двум молодым женщинам, стоявшим у ресепшн и обсуждавшим какие-то важные вопросы. — Отлично, что вы обе здесь!

— Доброе утро, босс! — немедленно отреагировала первой черноволосая и быстроглазая гречанка Катерина — администратор и старшая горничная, говорившая по-русски правильно, с едва заметным милым акцентом. — Сегодня еще…

— Не здоровались! — закончила за нее привычную присказку высокая, спортивного вида молодая женщина с огромной копной ярко-рыжих волос на голове — управляющая виллой. — Дядя Саша, ты куда-то спешишь? Что случилось?

— Есть срочное дело в порту, — непонятно ответил «босс», массируя пальцем левый висок со шрамом, который, видимо, его беспокоил. — Рыжая, принимай гостей сама, всех расселяйте, я вернусь к обеду и пообщаемся. Думаю, что меня не будет пару часов, потерпят гости без хозяина. На ужине меня представишь постояльцам. Я из порта, скорее всего, зайду в полицейский участок, а потом уже домой, надо будет сделать еще пару важных звонков.

— Сделаем, дядя Саша! — тряхнула рыжими волосами Соня. — Не волнуйся! Может, помощь нужна? А то я быстро: мне только боккен из комнаты взять! Пять секунд! Давно я не разминалась! В Додзе занятия только послезавтра!

— Пока нет, потерпи, может быть, позже, — покачал головой мужчина и обратился к гречанке: — Катерина, свяжись, пожалуйста, с Костасом. Пусть немедленно идет в порт, его отцу, Никосу, потребуется помощь. И не надо делать такие круглые глаза! Ничего еще не случилось! Все в порядке! Просто Костас сейчас нужен в порту. Все ясно? Звони своему жениху, скажи, что я его встречу там, где всегда швартуется лодка его отца. И очень тебя прошу, без фантазий!

— Хорошо, босс! — кивнула очаровательная гречанка и, сорвавшись с места, бросилась названивать жениху.

— Дядя Саша, — подойдя поближе, произнесла вполголоса Рыжая Соня, как звали ее друзья, и взяла того за руку. — Ты уверен, что помощь не нужна? В чем дело-то?

— Надо помочь разобраться Никосу с сегодняшним уловом, Рыжая. Сам пока толком ничего не понимаю. Позвонил бармен из таверны рядом с мариной — сказал, что Никос попросил меня подойти к причалу. Мол, дело срочное и не терпит отлагательств. Сказал, что полицию они уже вызвали, деталей не знаю. Расскажу обязательно, но позже! Ты за старшую! И присмотри за Катериной, чтобы не болтала! Впрочем, это выше ее сил! — безнадежно покачал головой владелец гостиницы и, махнув рассмеявшейся управляющей на прощание рукой, быстро спустился вниз к калитке и вышел на улочку Апиранто.

— С уловом? — удивленно пробормотала про себя управляющая, продолжая улыбаться и глядя ему вслед. — А чего с ним разбираться? Больше десяти килограммов старый Никос сроду нам еще не привозил! Да это еще в лучшем случае! Совсем сдал старик, возраст! Зато отменную рыбу ловит, это правда, Петрос на него не нахвалится. А полицию-то зачем?

Пожав плечами, она повернулась к стойке ресепшн и, пока встревоженная Катерина тараторила в трубку по-гречески, общаясь со своим женихом, снова вернулась к изучению списка гостей. Сегодня день заезда — и гостиница снова полным полна. Вот-вот должны были начать прибывать постояльцы.

Паром, что шел из афинского порта Пирей с материка и сначала останавливался на Паросе, а потом уже прибывал на Наксос, полчаса как причалил к пирсу Хоры — столицы Наксоса, и туристы с чемоданами, сумками и прочим скарбом, что везут с собой «на всякий случай» отдыхающие на маленький греческий остров, направились в город в поисках заранее забронированного жилья.

Александр Владимирович Смолев, сорока пяти лет, русский, шел своим обычным пружинящим шагом в сторону моря по мощеным мостовым столицы острова, быстро сбегая по многочисленным каменным ступенькам, привычно поворачивая в нужном направлении на узких развилках и перекрестках тесных улочек, украшенных цветами в горшках, лимонными деревьями в кадках с ярко-желтыми бугристыми плодами, рассохшимися на солнце старыми деревянными вывесками и вьющимся виноградом.

Скоро полгода, как он — владелец небольшой виллы «Афродита» на острове Наксос — настоящий островитянин. Сколько всего произошло за эти шесть месяцев! Как опытному лингвисту, говорившему свободно на нескольких европейских языках, Алексу было проще выучить греческий за столь короткий срок в объеме, достаточном хотя бы для того, чтобы свободно общаться с местными жителями на бытовом уровне. Но, главное, Алексу — как звали его на острове — удалось завоевать доверие и уважение местных греков. Один из них сейчас и нуждался в его помощи.

Старый рыбак Никос, отец веселого студента — балагура Костаса, жениха Катерины, был одним из самых опытных рыбаков на острове. Еще бы! Почитай, полвека в море, практически каждый день, не считая воскресений.

«Неделя — для моря, — говорили рыбаки, собираясь воскресным утром на проповедь в старую беленую церковь на холме, — а воскресенье — для Бога!»

Рыбаки, может, в силу своей профессии, а может, — в силу островной традиции, были очень набожны и, в то же самое время, — крайне суеверны. Это можно было понять: весь их скудный доход зависел от моря, куда они выводили свои ярко раскрашенные утлые лодчонки, от старых многократно чиненных сетей, капризной погоды да госпожи Удачи!

«Тут, понимаешь, и в Христа поверуешь, и в Посейдона! — часто говорил ему Никос, швартуясь на привычном месте, когда Алекс, придя ранним утром на причал, наблюдал возвращение первых рыбацких лодок. — Особливо, когда ни с того, ни с сего твой дизелек глохнет посреди моря, сети пусты, в трюме течь, а сил уже нет — вот и молись кому хочешь, по очереди… Авось, кто сжалится да поможет! Я вот тезке своему часто молюсь — Николаю Чудотворцу! Часто он меня выручал из разных передряг… Порой так прижмет — рад бываешь, что домой живым вернулся, хоть и с пустыми руками!»

Старый Никос больше сорока лет возил свой улов в таверну матушки Софии, пока та не слегла по болезни и не выпустила бразды правления таверной из рук. Их подобрал ее племянник, «молодой, да ранний», как окрестила его бойкая на язык Катерина. Молодой человек решил, что замороженные бургеры, картошка-фри и пепси-кола гораздо выгодней свежих морепродуктов. И Никос потерял работу, но ненадолго: Алекс, узнав об этом, немедленно предложил ему работать на себя и поставлять свежие морепродукты на кухню виллы «Афродита» и в таверну «У Ирини и Георгиоса». Старую таверну на самом берегу Смолев приобрел вместе с виллой и восстановил с помощью бывших хозяев — Димитроса Аманатидиса и его матери Ирини.

Ирини Аманатиди уехала на материк ухаживать за заболевшей старшей сестрой, но письма от подруг с острова, рассказывавшие о том, что ее старая таверна, простоявшая несколько лет закрытой, теперь считается лучшей среди других заведений на всем Наксосе, очень грели ей душу. А все благодаря повару Петросу и старому рыбаку Никосу, каждый день привозившему свежую рыбу, кальмаров, каракатиц и креветок.

Вот и сегодня, ранним утром, еще до рассвета Никос привычно вышел в море на свой старой лодке и взял курс на южную оконечность Пароса, планируя попытать счастья у островка Пантерониси. К рассвету он уже был на месте и закинул сети.

Ласковое солнце, отражаясь в прозрачной воде пролива, рассыпалось слепящими бликами по морской глади, и старик, из упрямства не признававший темных очков, жмурил глаза и прикрывал их ладонью. Настало время выбирать сети. Никос завел веревки на старый барабан, который помогал ему вытаскивать из воды тяжелую сеть, уперся покрепче босыми ногами в палубу и стал медленно тянуть. Очень скоро он почувствовал непривычную тяжесть. Рыба, запутавшаяся в сети, идет не так: она бьется, стараясь освободиться, — здесь же тяжесть была неподвижной, мертвой.

Сеть, поднимаясь из воды, постепенно сматывалась и укладывалась на палубу, наконец рыбак понял, что дальше тянуть не в силах. Той силы, что в молодости, у него в руках уже не было. Что ж, на этот случай у него есть лебедка: электродвигатель натужно заурчал, сеть быстро натянулась, барабан просел под тяжестью улова. Наконец-то из воды показался остаток невода. Какой-то большой черный предмет, запутавшийся в сетевом кармане, грузно перевалившись через борт, с глухим звуком упал на палубу между бортом и барабаном.

Никос, заслонясь рукой от яркого солнца, мешавшего рассмотреть улов, подошел поближе, нагнулся над сетью, чтобы распутать ее, и вдруг резко отшатнулся. Попятившись назад, он наткнулся спиной на пластиковый ящик для рыбы, опрокинув на палубу, да так и сел на него.

Солнце светило по-прежнему ярко, море нежно качало лодку, но, несмотря на это, мысли Никоса были мрачнее мрачного. Старый рыбак долго сидел в мучительных раздумьях. Потом, решившись на что-то, он вошел в рубку своей лодки, завел двигатель и взял курс на Наксос. До самой Хоры он из рубки так и не выходил.

Смолев уже вышел на променад Айос Георгиос, весь уставленный тавернами и магазинчиками для туристов, когда зазвонил его мобильный телефон.

— Саша, доброе утро, — прорезался сквозь помехи бас его друга и бывшего сослуживца, а ныне — главы Центрального Национального Бюро Интерпола Греческой Республики Виктора Манна. — Хотя, какое оно, к чертям, доброе — с такими-то новостями!

— У тебя-то что стряслось? — спросил Смолев, продолжая движение в сторону марины, где была лодочная стоянка старого Никоса, до нее было минут семь быстрым шагом. — В Афинах снег пошел? Говори, я слушаю!

— Снег пошел бы — радость только! Не поверишь, лепил бы снежки с утра до вечера! Все веселее, чем жуликов да бандитов гонять! — хмыкнул генерал Интерпола. — Все гораздо хуже: вчера во время заплыва между Паросом и Антипаросом на «морском марафоне» пропал очень важный свидетель. Мы его год разрабатывали! А он как в воду канул! И в прямом и в переносном смысле, черти бы его драли!

— Что значит «пропал»? — недоуменно спросил Смолев. — Куда он мог пропасть? Утонул?

— Да вот то и значит! Наше наблюдение обвел вокруг пальца, как щенят неразумных! В воду вошел на старте, а на Антипаросе из воды не вышел! — раздраженно ответил Манн. — По всем бумагам зарегистрировался, судья утверждает, что помнит его в лицо, мол, он к нему перед заплывом подошел, представился и нес какую-то чушь, отвлекая судью от работы, потому он его и запомнил.

— Какую чушь? — уточнил Алекс. — И чем тебе так важен этот свидетель?

— Да толком судья не помнит: что-то про погоду, про ветер свободы, ахинею какую-то нес! Зато судья помнит его, что он был на регистрации и в море ушел. Еще и повернулся, мол, и рукой судье помахал, мерзавец! А важен он нам, Саша, тем, что это бухгалтер одной из итальянских мафиозных группировок. Ты про неаполитанскую Каморру слышал что-нибудь? Я вышлю тебе справочку по электронной почте — волосы зашевелятся! Мы этого Жан-Гвидо Пиани год разрабатывали! По крупицам из него информацию вытрясали! Год работы коту под хвост! Он обещал нам сдать все счета синдиката под гарантию неприкосновенности. Надо сказать, что босса его взяли в прошлом году, теперь всем на свободе заправляет жена босса — страшная женщина — но если бы мы получили доступ к их бухгалтерским книгам, счетам и всем операциям — они бы не продержались и двух недель. И мне вчера докладывают, что он пропал во время «морского марафона»! Понимаешь мое состояние?

— Понимаю, — хмыкнул Смолев, подходя к марине, где стояли рыбацкие лодки.

Уже издалека он заметил, как рыбаки столпились большой группой рядом с лодкой Никоса, словно рассматривали что-то, лежавшее на молу.

— Чем я тебе могу помочь, генерал?

— Саша, друг мой дорогой, поезжай на Парос, выясни, что и как, — взмолился по телефону Манн. — С главным судьей соревнований переговори, со свидетелями: мне нужна информация из первых рук. А главное осмотрись там, подумай, ты умеешь! У тебя головушка светлая, опыта в розыскной работе не занимать! Сделай доброе дело, Интерпол тебя не забудет! Кого же мне еще послать, когда такой профессиональный «кадр» в шести километрах?

— Ох, и льстец же ты, генерал! — рассмеялся Алекс, подходя к рыбакам, которые, завидев Смолева, стали молча расступаться и пропускать его вперед. — Ну, если надо — так надо, конечно, поеду. Но ты мне будешь должен! Следующие выходные вы всей семьей у меня в гостях! И никаких «дела не позволяют», слышишь? Как он выглядел хоть?

— Среднего роста и телосложения, фото пришлю, лицо незапоминающееся, совершенно не за что зацепиться взглядом! Такому в разведке служить, нелегалом, а он в бухгалтеры к мафии подался! На Паросе был в темно-синем гидрокостюме, со слов судьи, — да что в том толку? Получишь фото, потолкайся там по барам, он был любитель посидеть, охмурить девчонок, может, вспомнит кто. Вот такая невезуха! Сможешь завтра с утра выехать? В идеале, конечно, еще сегодня… Сможешь?.. Алло, Саша, ты пропал, ты меня слышишь, алло? Чертова связь! Алло?!

Смолев уже с минуту молча стоял в метре от безжизненного тела в темно-синем гидрокостюме, что лежало на берегу, запутавшись в сетях. Из-под тела натекла большая лужа морской воды, но не на нее смотрел Смолев.

Наконец, он пришел в себя и мрачно произнес в трубку:

— Не кричи, генерал. Я тебя слышу. И связь в порядке. Похоже, на Парос ехать незачем: твой утопленник нашелся. В метре от меня лежит на земле. Старый рыбак вытащил его сетями.

— Что? Это точно он? В синем костюме? Он точно мертв? — в отчаянии воскликнул глава Бюро Интерпола.

— Я не эксперт, Витя, — сумрачно произнес Смолев. — Но даже я скажу — однозначно мертв: у него нет головы!

Закончив телефонный разговор с сержантом местного отделения полиции Дусманисом, Алекс задумался. Из разговора он вынес для себя, что в отсутствие старшего инспектора Антонидиса и в связи с обнаруженным трупом афинское начальство, не полагаясь на оставшиеся полицейские силы острова, все же решило направить на Наксос опытного и активного оперативника, который прибывает уже сегодня к вечеру.

Алекс пожал плечами — ему же меньше хлопот — и собрался уже было пойти на завтрак, как раздался звонок по интеркому.

Смолев нажал кнопку громкой связи.

— Доброе утро, дядя Саша! — раздался низкий, с хрипотцой голос Рыжей Сони. — Ты хоть на завтраке появись, вчера на ужине так тебя и не дождалась! Катерина говорит, ты вернулся заполночь!

— Доброе утро, Рыжая! — ответил Смолев. — Буду через десять минут. А вчера замотался: сначала в полицейское управление, потом в больницу, потом общался с экспертами.

— Что-то серьезное? — спросила озабоченно управляющая гостиницей.

— Старый Никос привез в сетях мертвое тело, — нехотя ответил Смолев. — Выловил его у южной оконечности Пароса, там накануне был «морской марафон». Вот во время этого ежегодного заплыва один человек и пропал. Такое вот, понимаешь, совпадение.

— С ума сойти! — тихонько присвистнула Соня. — Кто такой? Турист? Или кто из местных?

— Ничего пока не известно. Полиция занимается этим вопросом, выясняют, думаю, что разберутся. Вот что, после завтрака с Катериной найдите Костаса: пусть передаст отцу, что он может эту неделю не ходить в море. Старик слишком потрясен. Да и примета паршивая. У местных рыбаков считается, что кто из моря труп достал — тому больше в промысле фарта нет, сколько в море ни ходи, а что еще хуже — мол, Смерть того пометила и скоро заберет. Суеверия, куда от них деваться! Так что старик пусть отдыхает, но мы ему все равно заплатим по-среднему, поняла? Потом сочтемся… В расходах по бухгалтерии проведите за мой счет.

— Поняла, что ж тут не понять! — согласно произнесла Софья. — Только другое непонятно: пока Никос в оплачиваемом тобой отпуске, где мы свежие морепродукты будем брать на виллу и на таверну? Что я Петросу скажу? У других таверн перекупать будем? Нам сейчас в день минимум двенадцать килограммов нужно! А лучше — пятнадцать! Сам знаешь, у всех поставщиков связи десятилетиями сложились. Кто нам отдаст улов? Побоятся работу потерять и постоянных покупателей. Сегодня ты перекупишь, они подведут людей, а завтра Никос снова выйдет в море, — и что им делать?

— Понимаю, это — сложный организационный вопрос, — безмятежно ответил Смолев, жмурясь на ласковое утреннее солнце. — Так вот ты его и решай! Ты же у меня управляющая! Это твоя головная боль! Я всего лишь хозяин — эксплуататор, то бишь! Мое дело — прибыль! Ты что, в своем «Финэке» политэкономию не изучала? Про такой предмет и не слышала? Повезло тебе… И не надо так громко протестовать! Что значит, местных рыбаков еще не знаешь? Молодая, красивая, — могла бы уже и познакомиться! Отбою бы не было… от морепродуктов! Ладно, ладно, шучу! Хорошо, придумаем что-нибудь, Рыжая, не переживай! Есть у меня на примете один капитан… Кстати, да и в самом деле, переговори-ка с Джеймсом Бэрроу, попроси тебя связать с капитаном Василиосом с судна «Афина». Они вместе работали весь сезон — занимались подводной археологией. Сам Василиос не рыбак, но, может, что подскажет. Он знает всех и вся на Кикладах. Найдет нам пару рыбаков, что будут готовы поделиться уловом.

— Хорошо, записываю, — произнесла Софья, немного успокоившись. — Бэрроу, Василиос… Так, с этим понятно. Про жильцов тебе сейчас доложить или на завтраке? Или ты с Катериной это обсудишь? Она уже с восьми утра все порывалась тебе позвонить и доложить как ответственная за расселение. Еле удержала, чтобы ты поспал.

— Ни в коем случае! — воскликнул Алекс. — По собственному печальному опыту знаю: до завтрака с Катериной никаких разговоров — заболтает! Останешься без завтрака. А то и без обеда, и без ужина! А и в самом деле, пойдем, посмотрим, чем сегодня с утра Петрос порадует, там и расскажешь про постояльцев.

Ровно через десять минут Алекс уже сидел за хозяйским столиком на нижней террасе, реечный потолок которой был весь увит виноградной лозой — предметом гордости и постоянного внимания со стороны старого садовника Христоса. Благодаря его стараниям лоза плодоносила каждый год, вот и сейчас крупные зеленовато-желтые гроздья винограда асиртико свисали вниз с реечного потолка в обрамлении ярко-зеленых виноградных листьев.

Завтрак всегда накрывался здесь — на просторной нижней террасе, где было прохладнее в утренние часы. Открытая верхняя терраса использовалась для ужина, когда солнце уже клонилось за горизонт, и можно было наблюдать, как оно погружается в море, окрашивая потемневший небосклон и морские воды в ярко-алые закатные тона.

Хозяйский стол стоял в небольшом отдалении, и, сидя за ним, Смолев мог наблюдать за всеми остальными столиками, где завтракали постояльцы.

Усевшись, он помахал рукой супругам Бэрроу. Лица Лили и Джеймса просияли улыбками, маленькая Кристина радостно помахала Алексу в ответ. Она с удовольствием завтракала хлопьями в молоке, поглядывая с нетерпением на маленький тортик, который специально для нее испек Петрос, не чаявший души в маленькой шалунье. Джеймс и сам держал в каждой руке по свежей выпечке, поочередно откусывая от каждой и закатывая глаза от наслаждения.

Сегодня Петрос испек не только свежие круассаны, но и сдобные булочки с абрикосовым джемом, пирожки со знаменитым островным вареньем из айвы, блины с начинкой из сыра, зелени и творога, хрустящие палочки из теста с кунжутом, — все это великолепие присутствовало на столе англичан. Лили пила кофе с молоком, поглядывая со счастливой улыбкой на свое семейство и время от времени вытирая Кристине подбородок бумажной салфеткой.

Прекрасные люди, пожалуй, приглашу их с собой в поездку на Парос, подумал Алекс.

Уже вчера стало ясно, что без поездки все равно не обойтись. Он давно собирался сам прокатиться по ближайшим островам, но дела его никак не отпускали. А тут есть шанс объединить приятное с полезным.

На соседний стул опустилась Рыжая Соня. Копна ее огненно-рыжих волос была уложена в красивую русскую косу. Она молча положила рядом с собой толстый ежедневник в кожаном переплете и открыла его на нужной странице, которая была вся испещрена записями, сделанными ее мелким бисерным почерком.

Повезло вилле с управляющей, пришло в голову Алексу, наблюдавшему за Софьей. Он в ней не ошибся.

Пожалуй, приглашу и ее, подумал он. Но тогда надо звать и Петроса — сделаю им двоим небольшой подарок. Пусть грек отвлечется от кухни. Он повар первостатейный, но работает на износ: с раннего утра и до поздней ночи. К осени, глядишь, поженим эту парочку, вот будет праздник, улыбнулся Алекс своим мыслям, искоса с прищуром поглядывая на Софью, что наливала кофе из металлического кофейника себе и боссу.

— Что это ты так хитро смотришь на меня, дядя Саша? — встревоженно поинтересовалась Рыжая, невольно «зависая» с кофейником в руке. — Я этот взгляд знаю! Опять задумал чего?

— Ничего особенного, — пожал плечами Алекс, придвигая к себе поближе мисочку со свежим островным йогуртом и тарелку со слоистым белоснежным творогом. — Как думаешь, Петрос сможет на пару дней оставить кухню на кого-нибудь из помощниц?

— Не знаю, не знаю, — отчего-то смутившись, произнесла Соня. — Ты же знаешь его, он перфекционист! Помощницы есть, он их за последние месяцы хорошо обучил. Особенно Василики — замечательная женщина. Дети у нее взрослые, разъехались кто куда, так она всю душу в нашу кухню вкладывает. А сколько старых островных рецептов знает! Сильно Петроса разгрузила. Я-то думаю, что они справятся, но захочет ли он?

— Так вот ты и спроси, — согласно кивнул головой Смолев, смешивая в своей тарелке нежный йогурт с творогом и добавляя капельку варенья из айвы. — У меня в плане поездка на Парос — Антипарос. Хочу пригласить семью Бэрроу и тебя с Петросом. Арендуем баркас у капитана Василиоса, он нас не только туда-обратно доставит, но и вокруг островов покатает, — как ты на это смотришь? Денька на два? Погода благоприятствует морской прогулке. На Паросе переночуем, на следующий день, вечером — обратно. Заодно решим с ним вопросы по поводу морепродуктов для кухни. Вернее, вы решите! Кому еще это обсуждать с капитаном, как не вам с Петросом? Гостиницу на Паросе сама закажешь, там у нас есть связи, Катерина знает. Расходы по поездке — за счет виллы, не забудь выписать командировочные. Лили и Джеймс хотели показать Кристине знаменитую пещеру, они на весь день уедут на Антипарос. У вас с Петросом будет два дня. Погуляете там, осмотрите достопримечательности. Вдвоем. Пока я по своим делам буду бегать. Ну, Рыжая, так как ты смотришь на мое предложение? Что молчишь?

Алекс мог бы и не спрашивать, таким счастьем засветились зеленые кошачьи глаза его управляющей. Она, не сдержавшись от радости, в порыве благодарности вдруг чмокнула Алекса в щеку, тут же покраснела и совершенно смутилась.

— Ладно, ладно, — пробурчал он довольно, делая вид, что не замечает ее смущения. — Давай-ка по делу: расскажи мне, кто все эти замечательные люди, которых я вижу за столиками?

— Да, да, конечно, — мгновенно собралась с мыслями Софья и пододвинула свои записи поближе. — Давай! С Бэрроу все понятно, они в своем традиционном третьем номере. Мы им предлагали номер попросторнее, но там балкон поменьше, они решили остаться в старом. Их все устраивает. Джеймс подтвердил, что они, как минимум, здесь до конца сезона — еще два месяца. Мы для них рассчитали стоимость проживания, как ты и говорил, с учетом скидки.

— Понятно, — кивнул Смолев, делая глоток ароматного кофе с молоком и придвигая поближе плетеную корзинку с выпечкой. — Молодец, дальше!

— Теперь пойдем по номерам, — продолжила Соня, водя длинным пальцем по строчкам своих записей в ежедневнике. — Номер первый: француз Мишель Готье, винодел, винный эксперт, представитель известного французского Коньячного Дома Готье в одиннадцатом поколении. Вон он сидит за столиком, справа от Бэрроу: молодой человек лет тридцати пяти, очень приятный. Его отец — нынешний глава Коньячного Дома — отправил сына в путешествие по миру «за новыми идеями», как он сказал, прежде чем он будет готов передать ему управление семейным предприятием.

— Прекрасно, обязательно познакомимся, надо будет свести его с местными виноделами. В первую очередь познакомить с Димитросом Аманатидисом и Леонидасом Спанидисом. Они примерно одного возраста и найдут общий язык, — проговорил Смолев, пытаясь сделать выбор между круассаном и булочкой с абрикосовым джемом. — А Дом Готье я прекрасно знаю. Отменные коньяки!

— Так, второй номер, — произнесла управляющая, — вон за тем столиком, в дальнем правом углу — холеный такой мужчина, блондин с голубыми глазами, истинный ариец. Это немец, доктор Штаубе. Дал мне визитку, вот она. Я по-немецки не читаю.

— «Доктор Фридрих Штаубе, челюстно-лицевая и пластическая хирургия, стоматология. Гамбург», — перевел Смолев и вернул визитку Софье, которую она, надписав по-русски перевод, аккуратно убрала в специальную визитницу с надписью «Постояльцы». — Он зачем приехал? Отдохнуть? Надолго?

— Номер оплачен за две недели вперед, — пожала плечами Софья. — Крайне немногословен, очень сдержан. Взгляд не слишком приятный. Пытались пошутить с ним, когда он вселялся — он словно сквозь нас смотрит и не замечает. Да ну и Бог с ним! Дальше: в третьем номере — Бэрроу… Ага, в четвертом номере поселилась американская пара — Джош и Мэрилин Хьюстон. Молодые ребята, спортсмены. Виндсерфинг, кайтинг, подводная охота, дайвинг. Привезли с собой снаряжения четыре огромных рюкзака. Как дотащили только! Все сложили в подсобке у Христоса, иначе в комнату они сами бы уже не поместились. Оплатили за неделю вперед. Веселые, нормальные американцы, что редкость. Очень оптимистичные и неунывающие! Все на вилле им очень понравилось сразу. Были счастливы, что бургеров в меню не будет.

— А где они? — ища глазами американскую пару, поинтересовался Смолев. — Не вижу что-то за столом.

— Что ты, дядя Саша, окстись! — рассмеялась Соня. — Они уже час как на побережье у Микри Виглы, там сегодня отличный ветер и волны! Хорошие ребята, мне понравились… Еще общаются так забавно, если что не так, то говорят друг другу: «Хьюстон, Хьюстон, у нас проблема!»,[1] а потом так и покатываются со смеху!

— Ясно, кто дальше? — улыбнулся Алекс, сделав, наконец, выбор и принимаясь за хрустящий круассан.

— В пятом номере поселился у нас итальянец Паоло Буджардини. Здесь его не ищи: он заказал завтрак в номер еще с вечера. Приехал паромом с Пароса, весь замученный, лицо бледное, глаза красные. Весь какой-то несчастный. Я даже хотела ему доктора вызвать. Он говорит: ничего страшного, просто на пароме укачало, а он не переносит даже малейшей качки. Отлеживается бедолага в номере. Маленький такой, толстенький. Плащ какой-то на нем несуразный, на два размера больше. Кто носит плащ в такую погоду? На груди — пятно от кетчупа. Я предложила ему сдать плащ в химчистку, но он меня, по-моему, даже не услышал. Толком я и не поняла, кто он и зачем.

— Постой, Рыжая, погоди, — нахмурил брови Алекс, оторвавшись от круассана, — как ты говоришь, Буджардини? Не из Неаполя, случаем?

— Точно! — сверившись со своей «картотекой», подтвердила Софья. — А ты как угадал? Ты его знаешь?

Смолев хмыкнул со значением.

— Я-то — нет, а вот Петрос, по-моему, заочно с ним знаком. Итальянец, говоришь? Его сын с женой — Риккардо и Габриэлла Буджардини — отдыхали у нас месяц назад, проверь-ка по книгам. Если я прав, то это повар из Неаполя. Вернее, владелец небольшого семейного ресторанчика в Испанском квартале, где сам же и готовит. Он тогда помогал разрешить спор между Петросом и Риккардо по поводу того, как именно надо варить спагетти. Петрос наверняка его помнит!

— Да уж! Такого Петрос точно не забудет, — звонко рассмеялась Софья, задорно блестя глазами, — чтобы кто-нибудь учил его варить спагетти! Ладно, проверю. В шестом номере семейная пара из Португалии, уже в возрасте, под семьдесят. Насколько я поняла, жена — гречанка по происхождению, муж — португалец. Ее зовут Мария Лусия, но муж ее называет почему-то «Малу», хотя, я, кажется, догадываюсь, почему. Муж — Луиш Жилберту. Она его зовет… Правильно! Лу! В возрасте, но очень крепкие! Катаются по островам, у нас будут проездом, пока на три дня. Дальше собираются на Парос, Миконос и на Санторини. Везде дня по три-четыре. Что-то вроде запоздалого свадебного путешествия. Вон они сидят за столиком у края террасы, виноградом любуются. По-моему, он имеет какое-то отношение к производителям портвейна. Но по-английски он не очень, а я по-португальски вообще никак!

— Ясно, — кивнул Алекс, вытирая замасленные пальцы бумажной салфеткой. — Думаю, что он говорит по-испански, в любом случае, поймем друг друга. Испанский и португальский достаточно для этого близки. Кто в седьмом?

— В седьмом со вчерашнего дня живет японец — друг Фудзивары, Ямада Таро, мастер Иайдо. Ему шестьдесят семь лет, но он каждое утро занимается по четыре часа на берегу. Сама видела. Да с такой интенсивностью занимается — уму непостижимо! Я попробовала тайком, встала невдалеке, стала за ним повторять, не поверишь: через два часа — все! Спеклась! Через три дня он проводит семинар в Додзе для учеников. Уже сорок два человека записались. Ты придешь?

— Конечно, мы к тому моменту уже вернемся с Пароса, — подтвердил Смолев. — Постараюсь не пропустить этот семинар. Ты портрет Фудзивары, что в Додзе висит, пока сенсея нет на острове, — сними. Ямада Таро заметит, скажет мастеру — тот нам уши оборвет. Он был против, но так положено, он — глава школы. Повесим обратно, когда японец уедет!

— В восьмом мы никого не поселили, как ты и сказал, будем заканчивать перепланировку, — кивнув, продолжила Софья. — Так, с большой галереей все. Теперь осталось три номера по малой. В девятом — студенты археологи из Афинского университета, практику проходят здесь по совету Джеймса Бэрроу. Юноша — англичанин, его подруга — гречанка. Студенты четвертого курса. Оба в очках, типичные отличники. Вон они сидят, за соседним столиком с Бэрроу. Очень воспитанные и скромные ребята. Его зовут Алфред Смарт, ее — Пенелопа Закинтиоти. Красивая фамилия!

— Она означает, что ее предки были с острова Закинтос, — пояснил Алекс. — По греческим фамилиям можно изучать и историю, и географию страны. А тут и история — Пенелопа, и география — Закинтиоти!

— Ясно. Думаю, что они проще к этому относятся, дядя Саша, — рассмеялась Рыжая. — Она его зовет Алфи, а он ее — Пенни! Современная молодежь, что ты хочешь!

Смолев неопределенно хмыкнул, но ничего не сказал.

— В десятом — Моник Бошан и Джульетт Гаррель, — продолжала Рыжая Соня, сверяясь со своими записями. — Все никак в себя не придут после того дела с импрессионистами. Уж очень они подружились с Мари и Гастоном Леблан, которые оказались и не Мари, и не Гастон, да и вовсе не Леблан. Ходят грустные, печальные. На завтрак не приходят, мы им в номер приносим. Через три дня уезжают. Ну, и в последнем, в одиннадцатом, поселились молодые парни, израильтяне. Три человека. Сперва они мне показались несколько странными: у всех затылки выбриты, выправка военная, одежда вся — цвета хаки. А зовут их, — она склонилась над записями, — Моше Коэн, Самуил Левин и Леонид Меламед.

— Солдаты в отпуске, наверняка, — пожал плечами Алекс. — В Израиле сейчас вся молодежь под ружьем, времена тревожные. Ты присмотри за ними. Солдат в отпуске — не всегда самый спокойный постоялец, сама понимаешь.

— Хорошо, присмотрю, — пообещала Софья. — Но пока ведут себя достойно, на завтрак пришли минута в минуту. За пятнадцать минут ровно позавтракали и ушли на море. Еще вчера они попросили у нас координаты местного дайвинг-клуба. Кстати, я так поняла, что Меламед у них старший, вроде сержанта. И по-русски он говорит свободно.

— Солдат приема пищи не пропустит, — хмыкнул Смолев со знанием дела, — но и за столом попусту не засидится… Ладно, я потом пообщаюсь с их сержантом.

В этот момент к их столику подошел Джеймс Бэрроу. Лицо его было взволнованно, а в руке он держал свой айпад. Алекс приветливым жестом пригласил его присесть за свой столик.

— Доброе утро, Алекс, — возбужденно произнес англичанин, присаживаясь рядом и благодарно кивая. — Нет, вы только послушайте, какие новости! Что пишут местные агентства! Во время «морского марафона» между Паросом и Антипаросом утонул человек! Его мертвое тело выловил сетями рыбак с Наксоса! Нелепость какая-то! Но как это возможно? Два года назад я сам ездил на Парос, был в Пунте и видел подобный заплыв своими глазами! Там огромное число спасателей, катера, лодки, местные телеканалы, фотографы следят практически за каждым! Весь заплыв транслируется в прямой эфир! Как он мог «незаметно» утонуть? А вернее, как они могли это обнаружить лишь после того, как закончился «марафон»? Вот, тут пишут, послушайте: «Ничто не предвещало столь трагической развязки. Из воды вышел последний участник, им оказался…» Так, это все не то, а, вот! «Службы спасения, которые вели постоянное наблюдение за ходом заплыва, отмечают, что не заметили ничего странного в поведении участников: никто не звал на помощь, не подавал признаков усталости, не поднимал руку в оранжевой перчатке в характерном жесте, которым обычно уставшие участники дают сигнал спасателям в лодке, что они сходят с дистанции…» Чушь какая-то! Я знаю, как вы любите всякого рода загадки, так вот — заявляю, что «незаметно утонуть» во время этого заплыва просто невозможно!

— Разрешите взглянуть, Джеймс, — попросила Соня и, приняв от англичанина айпад, углубилась в чтение статьи.

— Согласен, — перейдя на английский, ответил Смолев, потирая пальцем левый висок, который всегда начинал пульсировать, когда хозяин волновался, или ему в голову приходила какая-то неожиданная мысль. — Похоже, что дело сложнее, чем кажется… Что вы говорите, Джеймс: местные телеканалы? Очень интересно! Вот что, как вы смотрите на то, чтобы совершить морскую экскурсию на «Афине» на Парос и Антипарос? Кажется, вы давно обещали Кристине, что покажете ей знаменитую пещеру, где жил Зевс? Предлагаю завтра ранним утром и отправиться! Я арендую «Афину» на три дня и предлагаю составить мне компанию. Как вы на это смотрите?

— Прекрасная мысль! — просияв, воскликнул англичанин. — С одним условием: Петрос даст нам с собой еды в дорогу! У меня есть отличная корзинка…

— Петрос едет с нами, — рассмеялся Алекс. — Зная его, голодать мы по пути точно не будем!

— О! Тогда никаких препятствий и быть не может! Решено! — радостно ответил англичанин и вскочил. — Пойду обрадую Лили и Кристину!

Джеймс Бэрроу подошел к своему столику и, склонившись, что-то рассказал семье. Было видно, как Лили и Кристина захлопали в ладоши. Семья англичан поднялась и, на прощанье помахав руками Смолеву и Софье, поспешила на пляж.

— Он снова забыл свой айпад! — произнесла управляющая с отчаянием, оторвавшись от чтения и заметив, что англичан больше нет на террасе. — Потрясающая рассеянность! Он постоянно все везде теряет, мы находим его вещи по всей вилле! Как с такой рассеянностью он стал профессором археологии? Ты говорил, он умудрился даже что-то найти в море? Какой-то древний корабль? Амфоры с вином? Вдвойне удивительно! Ты уверен, что он именно «нашел», а не «потерял»?

— Он прекрасный ученый и отличный археолог, Рыжая, — по-прежнему задумчиво произнес Алекс. — А рассеянность… Рассеянность — признак гениальности. Он подал мне одну важную мысль, и мне необходимо ее проверить!

— Так ты думаешь, что этот пропавший и есть наш утопленник? — поинтересовалась Соня. — Почему тогда ни в одной заметке нет ни слова о том, кто именно утонул?

— Думаю, что полиция умышленно дозирует информацию, которая поступает в СМИ. И правильно, кстати, делает. Почему? Потому, что пока лишь мы знаем наверняка, что пропал один пловец и в море на следующий день найден один труп в такой же одежде, — хмуро произнес Смолев. — Но не факт, что это один и тот же человек! И похоже, что эта мысль пришла в голову не только мне!

Большой двухмачтовый баркас с высокими бортами, выкрашенными в ярко-красный цвет, на которых с обеих сторон его широких «скул» гордо красовалась надпись «Афина» на греческом языке, ранним утром медленно отошел от каменного причала Хоры Наксоса и, беспрепятственно развернувшись в пустой бухте по широкой дуге, уверенно взял курс на соседние острова.

За десять минут до того по трапу на корабль поднялись Смолев и Рыжая Соня с Петросом, который играючи нес в мускулистой руке тяжелую корзину с провиантом «в дорогу», как он выразился, весело подмигнув Джеймсу Бэрроу. Корзина распространяла вокруг себя дурманящий аромат свежей выпечки, жареного мяса, лука, тушеных овощей и картофельной запеканки. Петрос унес ее в каюту до поры и вернулся на палубу.

Молодой матрос — один из двух помощников капитана — сноровисто отвязал швартовые канаты и убрал трап.

Баркас — гордость капитана Василиоса, кряжистого грека с окладистой черной бородой и обветренным лицом моряка, на котором живо поблескивали черные глаза под косматыми черными бровями — постепенно вышел на свою «крейсерскую» скорость, которая, по чести сказать, была не слишком велика.

Старый дизель натужно шумел, толкая тяжелое судно вперед.

Но волны с веселым плеском бежали за бортом, утреннее солнце ласково светило, свежий ветер бодрил путешественников, лишая их последних остатков сонливости, которую не смогли окончательно победить ни крепкий кофе, ни ранний завтрак на террасе виллы «Афродита». Старый баркас медленно продвигался вперед, но никто никуда особенно и не спешил.

На нижней палубе баркаса, на корме, рядом с грузовым трюмом, на мягких матрасах, разложенных по скамьям, первыми прибыв на хорошо знакомое им судно, с комфортом расположились Джеймс и Лили Бэрроу.

Кристина с удивлением и радостью разглядывала корабль, капитан которого произвел на юную путешественницу неизгладимое впечатление: он сперва картинно выпустил клубы дыма из своей длинной трубки и, сверкнув глазами, проревел по-английски нутряным басом: «Добро пожаловать на „Афину“, юная леди!», чем заставил ее сразу боязливо спрятаться за Лили, а потом вдруг неожиданно протянул ей вкусный леденец в виде большого красного дельфина — и откуда только взял, старый пират!

Видимо, заранее подготовился, подумал Джеймс Бэрроу и, улыбнувшись, покачал головой. Он подхватил дочку на руки, и, чувствуя себя в безопасности, девочка осторожно приняла подарок бывалого моряка.

«Ну, вот и славно!» — довольно пробурчал себе под нос капитан и, затаенно улыбаясь в бороду, отправился в свою рубку на верхнюю палубу.

Алекс оставил Петроса и Соню на корме в компании семьи Бэрроу и ловко поднялся по лестнице, что вела к капитанскому мостику. Капитан, хорошо его знавший, встретил Алекса молчаливым кивком и крепким рукопожатием.

— Нам будет необходимо обойти Парос с юга, — Смолев развернул небольшую карту и показал капитану вычерченный на ней маршрут. — Со слов Никоса, вот здесь было найдено тело. Видите крестик? Меня интересует, могло ли течением вынести тело в эту точку на второй день вот отсюда, если допустить, что оно принадлежит пропавшему участнику соревнований, вы понимаете меня?

— Чего ж здесь непонятного, — пожал могучими плечами капитан Василиос, внимательно вглядываясь в карту, не отпуская при этом штурвала. — Можно и так подойти, хоть это и будет, как это сказать, небольшой «крюк». Дело хозяйское. Только я вам сразу скажу, что вот отсюда, — грек ткнул черным пальцем с пожелтевшим от табака ногтем в карту, где был обозначен маршрут «морского марафона», — вот сюда, где у вас крест обозначен, господин Смолев, мертвец смог бы попасть только в одном случае — если бы усиленно греб руками и ногами. И так — целые сутки! Да и то — не факт! Течение, что здесь идет вдоль берега Пароса, причем, довольно сильное, особенно для пловца-одиночки, идет в противоположную сторону! Его никак не могло сюда вынести. Мы пройдем там, чтобы вы убедились сами.

— Следовательно, капитан, — медленно произнес Алекс, осмысливая сказанное, — вы считаете, что тело не могло снести в эту точку с маршрута, по которому проходил заплыв? Вот он на карте обозначен пунктиром.

— Совершенно исключено, — уверенно покачал головой Василиос. — Никаких шансов.

— Хорошо, — помедлив, продолжил Смолев. — Тогда скажите, где надо было сбросить тело, например, с лодки, чтобы оно оказалось в этой точке? И когда?

Капитан «Афины» еще раз внимательно взглянул на карту, закрепил штурвал, неспешно набил трубку табаком, — на сей раз это был «Черный Кавендиш», подарок Джеймса Бэрроу — раскурил ее, выпустив клубы ароматного дыма, и только затем задумчиво произнес своим рокочущим басом:

— Будь я проклят, если тело не сбросили в воду вот в этом районе, между островками Дриониси и Пантерониси. И аккурат в ту самую ночь, незадолго до того, как старый Никос вышел в район Пантерониси на своей развалюхе.

— Почему именно в этом районе? — спросил Смолев, в свою очередь внимательно изучая карту. — И почему в эту ночь?

— Течение, — пожал плечами капитан «Афины». — Если бы дальше — унесло бы от острова дальше к югу, а затем в пролив Наксос — Парос. Если бы западнее Пантерониси — тоже на юг бы унесло. А если труп нашелся здесь, значит, не дальше Пантерониси он и попал в воду. Думаю, что в воде он провел недолго, часа четыре, прежде чем старый Никос его вытащил, бедолага. Как раз достаточно, чтобы тело сюда снесло. Впрочем, в полиции скажут точнее: говорят, они знают, как определить, сколько времени утопленник в морской воде проболтался.

— Ясно. Да, дождемся заключения экспертизы, — кивнул Алекс, что-то напряженно обдумывая. — Еще вопрос, капитан. Скажите, в Эгейском море водятся крупные хищные акулы? Особенно в этом районе? Что говорят рыбаки?

— В любом море есть акулы, — пожал плечами капитан, возвращаясь за штурвал и корректируя курс корабля, — раз они где-то есть, то могут оказаться в любой момент и в любом другом месте. Не все это понимают, оттого и гибнут порой… В море всякой живности полно. А рыбаков меньше слушайте — наболтают такого! У них каждая рыба, что сорвалась с крючка, — с полтонны весом! А к чему вопрос, господин Смолев?

— У тела, что было обнаружено, не хватает кистей рук и головы, — мрачно заметил Смолев. — Возникает вопрос, могли ли это сделать акулы?

— В море все может быть, — сказал, поразмыслив, капитан. — На то оно и море! Но, все-таки, маловероятно… Здесь, у самого острова?.. Акулы у нас есть, безусловно, много и разные. Опасных, правда, вида два-три, не больше. Многих перебили, большинство ушло на глубину. Иногда появляются. Может, и из Средиземного кто заплывет или еще откуда подальше. Кто ж его знает, что там на глубине плавает и какого оно размера! Лично я за сорок лет, что стою на палубе, ни разу не захотел это выяснить! Море — есть море!.. Так случайно узнаешь — и забудешь про сон, по мне — так лучше и не знать!

— Тогда почему маловероятно? — поинтересовался Смолев, внимательно слушавший капитана. — Раз есть акулы, они могли это сделать?

— Кисти рук и голова? — недоверчиво прищурился капитан Василиос и погладил бороду. — И все? И только-то? Где ж вы такую сытую акулу видели, чтобы она этим лишь ограничилась? А сколько при этом крови выльется в воду? Из живого-то человека? Да все акулы в округе, если они есть в радиусе пяти миль, будут знать об этом через десять минут! Чувствительные твари! Говорят, они чувствуют каплю крови на милю воды! Будь здесь стая акул — его бы разодрали на куски, верьте моему слову! Ничегошеньки бы не оставили!

— Из живого человека, говорите? — повторил за ним Смолев задумчиво. — Да, понимаю, понимаю. Хорошо! Тогда давайте пройдем мимо тех островов, что вы назвали: хочу увидеть все своими глазами. Потом пойдем в пролив, где проходил марафон. Затем — в порт Хоры Пароса. Дальше — определимся!

— Добро! — согласился капитан и, сверившись с курсом, слегка переложил штурвал влево.

Смолев, оставив капитана, спустился на нижнюю палубу и прошел на корму, где Джеймс оживленно что-то рассказывал внимательно слушавшим его спутникам.

— Вы даже не представляете себе, какие чудеса скрывает от нас морское дно! Целые города ушли под воду, с храмами и святилищами, с площадями, мощеными дорогами и крепостями! Особенно здесь, в Эгейском море!

— Почему именно в Эгейском? — спросила Рыжая Соня, сидевшая рядом с Петросом напротив английской пары.

— Землетрясения! — поднял руку Джеймс и указал пальцем в небо. — Это раз! Это сейсмоопасный район, и землетрясения здесь нередки. К счастью, таких мощных, что уничтожило огромный остров Тиру, который многие историки и археологи принимают за древнюю Атлантиду, описанную греческим философом Платоном, не было уже несколько сотен лет. И слава Богу! От Тиры, что оказалась в жерле огромного вулкана, остался крошечный островок — Санторини. И пострадала не только она: волна цунами дошла до Крита и полностью уничтожила загадочную минойскую цивилизацию! Это была катастрофа вселенского масштаба! Есть над чем потрудиться нам — археологам…

— А два? — поинтересовалась неугомонная Соня. — Если есть «раз», должно быть и «два»?

— А «два», — грустно улыбнулся англичанин, — это тот самый «парниковый эффект», который приводит к тому, что тают ледники в горах, уменьшаясь в объеме за последние несколько лет практически в десятки раз! Стали стремительнее таять льды в Гренландии, Арктике и Антарктиде. Почему? Все просто: лед тает в тепле! Климат меняется, льды тают и, превращаясь в воду, меняют уровень мирового океана!

— Ну, насколько они могут его изменить? — усмехнулась Софья. — На метр за сто лет? Кто это заметит?

— На самом деле, дорогая Софи, это только так кажется, — англичанин стал серьезным. — Поверьте, прогноз гораздо более пессимистичный! Если ничего не изменится, темпы таяния льдов в Северном и в Южном полушариях тоже сохранятся, то при условии, что все льды растают, уровень мирового океана поднимется на шестьдесят четыре метра! И это будет очередной Вселенский Потоп!

— Что это значит, милый? — тихо спросила Лили, накрывая утомившуюся и задремавшую в тени Кристину легким покрывалом.

Англичанин порылся в своем рюкзачке и вытащил оттуда потрепанный справочник, пролистал его и, открыв на нужной странице, передал жене.

— А это значит, дорогая, — произнес он, — что все города, которые находятся сейчас ниже отметки в шестьдесят четыре метра над уровнем моря, будут затоплены.

Лили начала негромко читать вслух:

— Копенгаген — пять метров над уровнем моря… Стокгольм — четырнадцать метров, Лондон… Бог мой, Джеймс! Лондон — сорок пять метров! Париж — сорок девять метров! А мы еще ни разу не были в Париже! Какой ужас! Рим — пятьдесят метров! Да тут десятки городов! Они что, все уйдут под воду?

— Дядя Саша, — растерянно повернулась Софья к Алексу, — а Питер? А Москва?

— Москва, слава Богу, — сто тридцать метров над уровнем моря. Вот Питеру повезет меньше. В самой высокой точке — тридцать метров, — ответил Смолев, поразмыслив мгновение. — Джеймс совершенно прав: если все и дальше будет идти так, как идет, то лет через двести-триста…

— Неужели ничего нельзя поделать? — проговорила Софья ошарашенно. — Ведь это так очевидно? А как же правительства всех стран, ООН, — неужели этого никто не видит?

— Ученые давно бьют в набат. Проводятся конференции, международные симпозиумы по проблемам, связанным с изменением климата, разрабатываются требования к ограничению выбросов угарного газа в атмосферу, чтобы замедлить процесс «парникового эффекта». Да что толку! Большинство правительств в современной Европе — это марионетки: они пришли к власти на несколько лет и прекрасно понимают, что если не станут плясать под дудку могущественных финансовых кланов, давая им возможность наживаться всеми способами, — они не просидят в своем кресле даже положенного им минимального срока, — пожал плечами Смолев. — Когда им думать о том, что произойдет с планетой через сто лет? После них — хоть потоп, они временщики, безответственные демагоги, болтуны и популисты. Вдобавок, есть еще одна гипотеза, которая даже теоретически сводит на нет все возможные усилия человечества по защите от глобального потепления, — не так ли, Джеймс? — Алекс повернулся к англичанину, который очень внимательно его слушал.

— Безусловно, — подтвердил археолог. — И это еще печальнее. Кстати, с вашей точкой зрения на европейский истэблишмент я совершенно согласен! Я бы еще жестче сказал: стадо безграмотных и безответственных ослов! Ну, а по теме… Есть мнение, что влияние человечества на изменение климата не так уж и велико, как кажется. По разным оценкам, три, может быть, пять процентов от силы. Есть теория, что Земля таким образом проходит циклы своего рода «обновления», «очищения», если хотите. Меняется угол наклона земной оси за счет движения колоссальных тектонических плит, сдвигаются магнитные полюса, соответственно, отдельные участки Земли то уходят под воду, то наоборот поднимаются в виде гор и островов из Мирового Океана; ледниковые периоды сменяются периодами глобального потепления. Это именно глобальные климатические циклы планетарного масштаба. И мы здесь ни на что повлиять не в состоянии. Раз в несколько тысяч лет на нашей планете меняется климат. Очень хочется надеяться, что мы с вами не стоим на пороге такого цикла. Хотя все факты, к сожалению, говорят об обратном.

— Что же будет с человечеством? — тихо спросила Рыжая Соня. Петрос взял ее за руку и ободряюще улыбнулся. Она светло улыбнулась ему в ответ.

— Оно будет переживать трудные времена, — подтвердил Алекс. — Но я верю в человечество: оно выживет и, возможно, как и наша планета, «очистится» и станет лучше. Так что давайте-ка смотреть в будущее с оптимизмом! А ничто так не добавляет оптимизма, как бокал вина и вкусный обед, не так ли, дорогой Джеймс?

Англичанин подскочил на месте: предложение Смолева попало на благодатную почву и было встречено с восторгом.

— Отличная мысль! — просияв, воскликнул он. — Мы готовы к обеду! От этих научных разговоров на свежем воздухе у меня дико разыгрался аппетит! Родная, буди ребенка! Когда еще грядет Великий Потоп, а регулярным и здоровым питанием пренебрегать не следует! Помню, на моем острове говорил мне один диетолог…

Вся компания дружно и весело рассмеялась. Настроение присутствующих явно поднялось.

— Петрос, друг мой, — обратился к повару Смолев. — Предлагаю устроить импровизированный обед прямо здесь, на палубе, как вы на это смотрите? А девушки вам помогут! Когда все будет готово, пригласим и капитана.

— У меня все готово, босс, — звучным баритоном уверенно произнес повар. — Осталось только накрыть на стол!

— Прекрасно! С радостью поучаствую в этом процессе, если мне позволят! — отозвалась Лили. — Софи, Петрос, я в полном вашем распоряжении!

Через каких-то пятнадцать минут на столе появились несколько кастрюль, большая жаровня, три блюда, несколько глубоких мисок и подносов. Выкладывая еду из кастрюль и жаровни на подносы, Петрос комментировал свои действия англичанину, внимательно следившему за ним жадным взглядом.

— Это обязательно стоит попробовать: это баклажаны, фаршированные рисом и мясом, называются мелидзанес, надеюсь вам понравится!

— Никаких сомнений, — подтвердил Джеймс Бэрроу, вооружившись самой большой тарелкой и вилкой. — А это что за блюдо? Я его не пробовал раньше!

— Это печеные томаты, доматес-гемистес, а справа от них — фаршированный сыром перец. А в этой мисочке, рядом с мусакой — лук, тушеный с сельдереем. Очень полезно для здоровья! — улыбнулся повар. — В этой кастрюльке — фасолада, легкий суп из бобов, зелени, томатов, моркови и сельдерея. Специально для Софии.

— Да, это мой персональный заказ! — подтвердила Рыжая Соня, протягивая Петросу миску для супа. — А то я без супов как-то загрустила. Очень вкусно, всем рекомендую! Особенно вот с этим пирогом, называется… Называется… Ну же, Петрос, я забыла! Он с соленым сыром и шпинатом.

— Спанакопита, — произнес, широко улыбаясь, грек. — Персонально для вас, господин Бэрроу: бараньи отбивные на косточке. Приготовлены на гриле с оливковым маслом и тимьяном. Называются пайдакья-схарас. Кушайте на здоровье!

— Чудесно, а это что, на подносе? — поинтересовалась Лили. — Рядом со знакомыми нам сувлаки? Вот тут, слева от жареной баранины.

— Это мясные котлетки из баранины и говядины, — улыбаясь, пояснил Смолев, приходя на помощь повару, который в этот момент уже накладывал еду на тарелку нетерпеливо ожидавшему Джеймсу и не мог отвлечься, чтобы ответить на вопрос Лили. — Называется бифтекья, вот те жареные тефтели — кефтедес. Это голубцы, а это — долма. Приятного аппетита, Лили! Кушайте на здоровье, а я пойду, приглашу капитана.

Обед длился уже добрых полчаса, когда Джеймс Бэрроу наконец насытившись, стал рассказывать внимательно слушавшим его собеседникам историю о «Летучем Голландце»: корабле-призраке, что вечно бороздит бескрайние морские просторы и не может пристать к берегу. Иногда матросы других судов могут видеть этот корабль в призрачной дымке, окруженный светящимся ореолом, но встреча с «Летучим Голландцем» не сулит ничего хорошего экипажу судна.

— А почему его так назвали, милый? — поинтересовалась Лили. — Расскажи подробнее!

— Это очень мрачная легенда, дорогая! Она гласит, что триста с лишним лет назад голландский капитан Филипп Ван Страатен возвращался в Голландию из дальнего плавания к берегам Ост-Индии с грузом пряностей и опиума. На борту корабля были пассажиры — супружеская пара, которых капитан обещал довезти домой, в Амстердам, но так и не сдержал своего обещания. Ван Страатен был человеком необузданного нрава, жестоким и коварным. Ему приглянулась жена пассажира, и капитан, убив ее мужа, предложил ей выйти замуж за себя. Молодая женщина от горя покончила с собой, выбросившись за борт.

— Какой кошмар! — негодуя, воскликнула Лили. — Вот мерзавец! Да как он мог?

— Что было дальше? — мягко улыбнувшись англичанке, поинтересовался Смолев.

— А дальше, при попытке обогнуть мыс Доброй Надежды корабль попал в свирепый шторм. Часть экипажа во главе со штурманом взбунтовалась и потребовала переждать непогоду в какой-нибудь бухте. Капитан лично застрелил штурмана и нескольких недовольных матросов, а затем поклялся страшной клятвой, что никто из его команды не сойдет на берег до тех пор, пока они не обогнут мыс, даже если придется плыть вечно! Говорят, что в этот момент в ответ на его богохульство и в качестве кары за все злодеяния с небес раздался Голос, который произнес: «Да будет так! Плыви!» Теперь он, проклятый, неуязвимый, но неспособный сойти на берег, обречён бороздить волны мирового океана вместе со своим экипажем до второго пришествия. Вот так! И горе тем морякам, кто его увидит!

— Боже мой, какие нелепые суеверия, Джеймс! Вы же ученый! — весело рассмеялась Соня, вызывающе тряхнув копной ярко-рыжих волос. — Да, я тоже слышала эту историю про «Летучего Голландца», но я в нее не верю! Мой отец ходил штурманом дальнего плавания больше двадцати лет и ни разу его не встретил! Это просто морская легенда, которой триста лет!

— Легенды и мифы — тот материал, с которым нам, археологам, приходится работать, и, порой, очень плодотворно, — несколько смущенно пожал плечами Джеймс. — Не следуй Шлиман подсказкам «Илиады» Гомера, он бы не нашел Трою!

— И все равно, одно дело Гомер, другое — суеверия, — упрямо продолжала Соня. — Хотя… Вот давайте спросим капитана Василиоса, пусть он нас рассудит! Капитан, что вы скажете: «Летучий Голландец» существует?

Капитан, уже закончивший обед и внимательно слушавший историю, что рассказывал Джеймс Бэрроу, неспешно набил табак из кисета в свою трубку. Все, ожидая ответа, смотрели, как он ее раскуривает и выпускает первые клубы дыма.

— Сложно сказать, дорогая София, — на греческий лад обратился к Соне владелец «Афины». — У моряков масса разных легенд и суеверий. Часть из них, возможно, правда, а часть — вымысел. Сложно понять, где какая часть! Но за те сорок лет, что я стою на палубе, я еще никогда в своей жизни не встречал…

— Капитан! — вдруг раздался тревожный голос его помощника с верхней палубы. Он говорил по-гречески. — Справа по борту — катер без опознавательных знаков! Похоже, дрейфует у Пантерониси. Мне показалось, что есть явный крен на правый борт, на палубе людей нет! Что делать будем?

— Прошу простить, друзья, — капитан извинился перед собеседниками и, спеша, направился на верхнюю палубу, где находилась капитанская рубка.

Смолев последовал за ним, его познаний в греческом хватило, чтобы понять, о чем сказал помощник. Они поднялись в рубку. Переговорив с помощником, капитан отправил его на нос баркаса.

— Ну, что скажете, Василиос? — поинтересовался Алекс, внимательно наблюдая в бинокль за катером, что действительно дрейфовал метрах в ста от небольшого островка. — Ваше мнение?

— Налицо явный крен на правый борт, — встревоженно прогудел капитан, приняв бинокль от Алекса и рассматривая катер. — С таким креном сразу ясно — что-то не так! Наверняка, в трюме течь. Вон как его течением мотает. Ясно, что катер неуправляем! Людей на палубе нет, флага нет, надписи на бортах, похоже, тоже нет! Первый раз в наших водах такое вижу! Что делаем?

— Идем к катеру, — решил Смолев. — Я на него высажусь. Вы меня прикроете. «Большая Берта» с вами? Ну и отлично. Если там есть пострадавшие, окажем помощь!

— Ох, не нравится мне это все, — пробурчал капитан в бороду, берясь за штурвал и направляя баркас в сторону катера. — Мы как раз в том районе, где тело могло упасть в воду.

— Вот и проверим, что к чему, — кивнул Смолев, достав из кобуры свой «Herstal FN». — Вряд ли это просто совпадение…

Скорректировав курс, капитан закрепил штурвал, затем откинул кусок брезента и открыл крышку деревянного ящика.

Смолев увидел знакомый ему устрашающего вида дробовик сокрушительного четвертого калибра и коробки с патронами. «Большая Берта» была сделана по специальному заказу и в огневой мощи вряд ли уступила бы небольшой вертлюжной пушке, что раньше устанавливали на баркасах для защиты от пиратов. Смолев имел возможность увидеть этот дробовик в действии. Страшная вещь! Тогда он оглох почти на сутки.

Алекс пожал плечами: ничего другого все равно нет.

Он перегнулся через леер и в двух словах обрисовал Софье ситуацию. Та уже кратко перевела его слова англичанам. Джеймс удивленно и встревоженно присвистнул.

Через десять минут, когда капитан, заглушив заранее двигатель, подошел вплотную к таинственному катеру, а его помощник быстро и надежно закрепил швартовый конец, так, что и баркас, и катер теперь дрейфовали вместе, Смолев, держа пистолет в правой руке, ловко перескочил через борт катера и, осмотревшись, осторожно спустился в трюм. Все это время капитан стоял на мостике, держа наготове свой дробовик, и внимательно следил за происходящим.

Компания на корме, затаив дыхание, ждала его возвращения. Минуты тянулись, а Смолев все не появлялся. Наконец он вышел. Лицо его было непроницаемо. Все выдохнули с облегчением.

— Что там, дядя Саша? — встревоженно крикнула Соня по-русски. — Помощь кому-то нужна?

— Уже нет, — мрачно ответил Алекс. — Прости, Рыжая, мне срочно надо позвонить.

Пока Смолев набирал телефон Виктора Манна — главы Национального Бюро Интерпола, Джеймс Бэрроу, обращаясь ко всем одновременно и будто к каждому в отдельности, задумчиво произнес:

— Вот тебе и «морские суеверия» … Что же теперь будет?

С юных лет Сальваторе Дженнаро усвоил простую истину: все люди делятся на волков и на овец. Волки живут свободной, вольной жизнью, чувствуют себя хозяевами и не подвластны ничьей воле, а овцы… Что с них взять! Их стригут и режут. Овцой Сальваторе быть не хотел, и тому были веские причины.

В Испанском квартале старого Неаполя, где он родился и вырос, это правило работало так же точно, как швейцарские часы, какие он частенько снимал с богатых зазевавшихся туристов и, не давая им опомниться, быстро убегал и бесследно терялся в муравейнике узких и грязных улочек, проворно пряча свою добычу на время в одной из десятков темных подворотен под образом Девы Марии в стеклянной раме, освещенном неровным светом лампадки — уж там-то искать точно не будут!

Испанский квартал старого Неаполя, или Квартиери Спаньоли, тянущийся вдоль улиц Виа Тринита дельи Спаньоли и Виа Толедо, получил свое название со времен Арагонского правления XV — XVI столетий, когда здесь стояли испанские гарнизоны.

В этой части Неаполя проживали низшие слои населения, люмпены и бродяги. Уже в те времена квартал славился обилием публичных домов и сомнительных заведений, пользовавшихся успехом среди солдат испанских гарнизонов, бывших регулярными завсегдатаями местных злачных мест — отсюда и название.

Знатные неаполитанцы и просто благоразумные гости города уже в те времена старались обходить квартал стороной, поскольку грабежи, насилие и убийства были тут обычным явлением. Даже королевские указы почти не имели здесь никакого действия, а лишь усугубляли социальный хаос.

Со времен средневековья к веку двадцатому в квартале внешне мало что изменилось: мрачноватые узкие щели между домами, которые и улицами-то назвать было сложно, часто заваленные грудами мусора, с полуразвалившимися лестницами и угрожающе низко свисающим из окон бельем, которое жители квартала по-прежнему вывешивают сушиться наружу — словно напоминание о его сомнительном средневековом прошлом.

Правда, многие современные туристы, стремившиеся узнать, что такое «настоящий Неаполь», видели все иначе: в их глазах Испанский квартал был привлекателен миниатюрными узкими улочками и живописными переулками, небольшими домиками и уютными кулинарными заведениями — итальянские семейные ресторанчики здесь на каждом шагу!

Но что взять с чокнутых туристов? Пусть выдумывают себе, что хотят! Сальваторе давно отнес этих беспечных толстосумов к «овцам», что, влекомые губительным любопытством, сами заходили на его территорию, где он охотился, и часто платили за свою неосмотрительность — то фотоаппаратом или дорогой видеокамерой, то золотыми часами, а то — и пухлым бумажником, набитым деньгами и кредитными картами. Часть денег Сальваторе брал себе, а все остальное нес своему другу Винченце: тот знал, куда пристроить и ценные вещи, и банковские карты.

Когда Сальваторе было всего семь лет, в Неаполе стояли американские войска. Он часто вспоминал те годы. Его отец и мать были честными тружениками — отец не раз подчеркивал это с гордостью. Что толку? Стены сырого полуподвала, где они жили, в промозглую зиму покрывала вонючая зеленая плесень, от которой было невозможно дышать.

Младшая сестренка Сальваторе, маленькая Анита, всегда тяжело болела зимой, надсадно кашляя в своей кроватке целыми днями. Ни на доктора, ни на дорогие лекарства у семьи Дженнаро тогда не было денег. Не было денег даже на молоко. В квартале царили бедность и нищета. Мать и отец вместе с сотнями других безработных обивали пороги благотворительных организаций и кабинетов местного муниципалитета, даже отстояли почти сутки в очереди в приемную к местному депутату, — но всем было плевать! Это Неаполь! Так говорили им. Здесь нищета и бедность были всегда, пожимали плечами государственные чиновники. Не можете содержать детей, не рожайте! Не вешайте свои проблемы на государство, ему и так тяжело — кризис!

Сальваторе запомнил на всю жизнь бледное, худенькое, заострившееся личико своей младшей сестренки, на котором ярко выделялись ее черные глаза, наполненные мукой и страданием. Он запомнил и мать: отчаявшись и подавляя глухие рыдания, она часами простаивала на коленях перед образом Девы Марии, моля ее о помощи. Почерневший от горя отец постоянно сидел, безвольно сложив натруженные руки и виновато опустив голову, за столом, застеленным убогой клеенкой, где стояли бутылка дешевой граппы и треснувший стакан. Сальваторе тогда был слишком мал, чтобы помочь родителям, но их муку и отчаяние он чувствовал всем сердцем.

В одну из таких дождливых зим его младшая сестренка умерла. Умерла тихо под утро. Мать уже не плакала: у нее больше не было слез.

Той зимой, возвращаясь с холодного кладбища домой, где едва ли было теплее, Сальваторе понял, что если он хочет выжить сам и помочь семье, он должен что-то предпринять.

Однажды зимним утром, дождавшись, когда дождь наконец стихнет и ненадолго выглянет солнце, он вышел из дома и пошел со своим другом Винченце к его дяде — Доменико Гуллотта.

Сальваторе робко стоял в своих мокрых рваных ботинках на пороге хорошо обставленной квартиры на третьем этаже, окна которой выходили на залитую солнечным светом площадь, боясь сделать шаг за порог — и так вон какая лужа с него натекла! Не выгнали бы взашей…

С кухни доносился аромат пасты и жареного мяса с томатным соусом, и, сглатывая голодную слюну, Сальваторе ждал, пока Винченце, зашедший в гостиную к дяде, объяснит тому суть его визита. Из кухни пахло так пронзительно, что Сальваторе, который не ел уже вторые сутки, почти терял сознание. Когда плотный краснолицый мужчина с черными усами на мясистом лице наконец открыл дверь гостиной, мальчик был уже близок к голодному обмороку.

Дон Доменико, внимательно присмотревшись к бледному, исхудалому лицу ребенка, покачал головой и зычно крикнул в сторону кухни: «Лаура, покорми детей! Бестолковая женщина, не видишь, они голодные!» и, наклонившись к Сальваторе, положил ему тяжелую руку на плечо и добавил: «О делах потом поговорим!»

С кухни прибежала раскрасневшаяся сестра дона Доменико, толстая итальянка с плоским и добрым лицом, всплеснула руками и, обняв Сальваторе за плечи, повела его на кухню, усадила и через мгновение, которое показалось тому вечностью, поставила перед ним огромную миску с дымящейся пастой, залитой томатным соусом с мясом, чесноком и базиликом. Скоро и его дружок Винченце составил ему компанию.

Винченце, бодро усаживаясь за стол рядом с Сальваторе, дрожащей рукой робко наматывающим спагетти на вилку, весело ему подмигнул и, улучив момент, когда добрая тетка Лаура отвернулась к своим булькавшим кастрюлям, прошептал: «Все в порядке! Дядя берет тебя на работу! Я за тебя поручился, будем работать вместе!»

Родителям Сальваторе ничего не сказал в тот день. Он пришел домой уставшим, отяжелевшим от обильной пищи, молча лег спать и проспал до самого утра.

Ему было всего десять лет, когда он уже знал достаточно английских слов, чтобы предложить солдатам американского гарнизона сигареты, наркотики или проституток, стоявших в соседней подворотне, выступая своего рода торговым агентом за небольшие комиссионные.

Иногда его друг Винченце приносил ему свертки, которые надо было спрятать. Один из свертков он развернул: холодным черным блеском сверкнул ему в лицо тяжелый пистолет. От него исходил резкий характерный запах пороха. Сальваторе аккуратно завернул его вновь и спрятал, как и просили. Через месяц Винченце забрал пистолет, передав Сальваторе двадцать долларов. Их хватило на продукты для всей семьи на целую неделю. Больше содержимым свертков он никогда не интересовался, пряча и храня их столько, сколько потребуется.

Скоро к ним с Винченце примкнули еще несколько мальчишек с их улицы. Они стали промышлять в магазинах: одни отвлекали продавцов, другие воровали помаду, чулки и дешевые духи. Эти товары они легко сбывали проституткам за полцены.

Деньги Сальваторе нес домой и, втайне от отца, отдавал матери. У него родились еще две сестренки, и семья нуждалась очень сильно. Отец в очередной раз потерял работу и теперь старался найти возможность подработать в доках грузового порта, уходя туда на рассвете и возвращаясь почти заполночь.

Мать, взяв деньги, молча и крепко прижимала Сальваторе к себе, тяжело вздыхала и целовала его в голову. Она ни разу не спросила его ни о чем. Благодаря этим небольшим деньгам в доме семьи Дженнаро теперь всегда была паста, иногда даже салями, да и младшим сестренкам перепадало на молоко, а то и на конфеты.

Дон Доменико хвалил его, называл «смышленым и ловким».

Еще через год Сальваторе поручили распространять билеты подпольной лотереи. Выручку и журналы с записями о продажах он приносил лично на квартиру дона Доменико раз в неделю. Полиция никогда не задерживала его, считая его слишком юным. Он научился писать и неплохо считать. Даже сложные числа Сальваторе легко складывал в уме и почти никогда не ошибался.

Видимо, дела с лотереей шли настолько хорошо, что однажды довольный дон Доменико лично вручил ему пухлый конверт, сказав: «Твоя доля за месяц, теперь будешь получать постоянно. А вообще, парень, тебе надо пойти учиться! Уж больно ты толков! Я подумаю об этом!» и, потрепав мальчика дружески по щеке, дон Доменико снова отправил его на кухню, где тетка Лаура пекла большую пиццу. Сальваторе спрятал конверт в карман. Нетерпеливо проглотив два куска пиццы и поблагодарив добрую женщину, он выскочил за дверь.

Прямо в подъезде, не отходя от двери дона Доменико, Сальваторе достал конверт и пересчитал деньги. Там была целая тысяча, и не лир, а долларов!

Он смотрел и не верил своим глазам. Это было больше, чем он заработал за весь прошлый год! Сальваторе спрятал эти деньги в конверт и понесся домой, к матери и сестрам. В тот же день они переехали в другую квартиру, что пустовала в доме — на самом верхнем этаже. Домовладелец, узнав, кто претендует на жилье, почему-то немедленно явился сам с ключом и лично отпер дверь синьоре Дженнаро, прибавив на ухо Сальваторе, что для друзей дона Доменико он готов сделать большую скидку, жаль, что они не обратились к нему раньше.

Отец, вернувшись из порта, где он снова безрезультатно прождал весь день в поисках работы, устало пытался что-то возражать, но мать посмотрела на мужа таким взглядом, что тот сразу сник и замолчал.

Мать побежала на рынок и, вернувшись, приготовила настоящий пир! Вся семья собралась за столом, синьора Дженнаро пригласила всех соседей, таких же нищих и обездоленных, как и они сами. И здесь впервые Сальваторе услышал слово «Каморра». Сидящие за столом соседи, искоса посматривая на парнишку, говорили вполголоса о Каморре, как о чем-то могущественном и таинственном.

Сальваторе ничего не знал о Каморре.

Винченце и его дядя никогда не произносили этого слова. Они говорили: «система». «Ты работаешь в системе, мальчик, — говорили ему. — Система о тебе позаботится, только работай!» А еще звучало: «семья Гуллотта».

Свою банду мальчишки называли «Отморозки». Скоро они контролировали уже несколько улиц Испанского квартала.

Когда Сальваторе исполнилось пятнадцать, дон Доменико Гуллотта стал поручать им более серьезные вещи: получать деньги с должников на тех улицах квартала, что контролировала банда. Это были владельцы маленьких кафе, семейных ресторанчиков, продуктовых лавок и прочие торговцы, которые и сами-то едва сводили концы с концами, но это не спасало их от рэкета. «Системе» платили все. Иногда это были денежные взносы, приуроченные к многочисленным религиозным праздникам: «подарок на Рождество», «подарок на Пасху» и прочее; иногда владельцу просто говорили, что и где он будет покупать для своего ресторана. А мало ли надо ресторану! Паста, томаты, мясо, специи, морепродукты, оливковое масло, салфетки, скатерти, полиэтиленовые пакеты для мусора, наконец! Если покупаешь у «системы», у тебя не будет проблем, говорили владельцу. И он ничего не мог поделать. У него была семья. «Система» жестоко расправлялась с теми, кто осмеливался пойти наперекор. Жестоко и показательно. Но этим занимались другие. Сальваторе говорил Винченце, а Винченце докладывал дяде о непокорных, и тот сам решал, кто и как о них должен «позаботиться».

Вздумавшего возражать «семье Гуллотта» лавочника Пьеро Вида застрелили из пистолета прямо у дверей его лавки средь бела дня, когда он стоял, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к витрине своей лавки.

Проезжавший мимо скутер остановился на мгновенье, и его водитель, молодой парень лет двадцати, выхватив пистолет, выпустил в голову лавочника целых три пули. Одну — пока тот стоял, и две, когда тело уже лежало на земле. Потом убийца дал по газам, и скутер бесследно исчез в соседних переулках. Жители квартала, еще мгновение назад стоявшие у лавки, моментально испарились, и улочка опустела задолго до приезда полиции.

На следующий день младший брат Пьеро — Марио Вида — сам принес деньги в конверте дону Доменико, дрожа и покрываясь липким потом, несмотря на прохладный день. Все, до последней лиры.

Он долго стоял на коленях у закрытой двери в квартиру дона с конвертом в руках, плача от страха за себя и за свою семью. Хорошо было известно, что «система» не щадила целые семьи. Старый кодекс каморры, когда дети и женщины были неприкосновенны, давно канул в небытие.

Лишь через час тяжелая дверь открылась, и Винченце, выйдя из квартиры дяди, забрал конверт у почти отчаявшегося лавочника. Племянник дона долго смотрел на Марио Вида сверху вниз с глубочайшим презрением, оттопырив нижнюю губу, потом протянул руку и двумя пальцами брезгливо взял конверт и вернулся в квартиру, захлопнув за собой дверь, не обращая внимания на рыдания и заискивающие слова благодарности у себя за спиной. Сам дон Доменико, разумеется, так и не снизошел до просителя.

Когда Сальваторе исполнилось шестнадцать лет, он уже был заметной фигурой в своем квартале. Все знали, что он один из главарей подростковой банды, имевшей право воровать во всем Неаполе, приближенный к одному из главарей каморры.

Настал день, когда клан дона Доменико — «семья Гуллотта» — перешел на торговлю наркотиками, как и многие другие кланы. Это было самое выгодное дело. По всему кварталу были разбросаны «пьяццы» — точки, где можно было купить кокаин, героин, гашиш, марихуану, — все, что угодно, только плати! Каждая «пьяцца» имела жесткую структуру управления: у нее был «хозяин», «наблюдатели», «охранники», «продавцы» и «курьеры». Доходы с одной «пьяццы» могли составлять двести-триста тысяч евро в месяц. В кратчайший срок «семья Гуллотта» буквально озолотилась.

Все жители знали, где продают наркотики. Наркоманы, купив наркотик, кололись здесь же, под ближайшим мостом, среди луж, разбросанных шприцев, груд мусора, консервных банок и полчищ крыс. Знала и полиция Неаполя. Регулярно она проводила рейды, захватывая то одну, то другую «пьяццу». Но наркодилеры каким-то чудом всегда успевали сбросить «товар» и вовремя покинуть притон, иногда за несколько минут до прихода полицейских. Система раннего оповещения на улочках Испанского квартала работала прекрасно. Как только в воздухе звучало кодовое имя «Тереза», передаваясь из уст в уста, с одной улицы на другую — это означало: полиция вошла в квартал и планирует облаву или захват очередной «пьяццы».

Именно в шестнадцать лет Сальваторе впервые попал в тюрьму всерьез и надолго. К тому моменту у него было всего несколько задержаний по пустякам, когда, сняв с мальчика показания, полиция его отпускала. Впрочем, он уже давно сам не промышлял воровством или грабежом туристов, это время прошло.

Дон Доменико выполнил обещание: он нанял для толкового парнишки несколько учителей из университета, и те второй год обучали его математике, правописанию, юриспруденции и другим наукам. В клане его обязанностью стало ведение учета по продажам наркотиков, с чем он справлялся блестяще. «Семья Гуллотта» готовила его к поступлению в университет.

Теперь он мог не выходить из дома неделями: сводки о продажах с различных «пьяцца» курьеры доставляли ему на дом в зашифрованном виде, как и его еженедельную зарплату в полторы тысячи евро.

Но однажды полицейские во время облавы остановили скутер, на котором сидел он и еще один каморристе по имени Антонио Малакарне. Обыскав скутер, полиция нашла несколько граммов героина. Владельцу скутера — Малакарне — грозил большой срок, за ним числилось немало дел, он уже имел три судимости. И, следуя неписаному правилу Каморры, Сальваторе добровольно взял вину на себя, заявив, что наркотик принадлежит ему, в надежде, что ему ничего не будет.

Он впервые просчитался.

Судья Бартоли дал ему пять лет тюрьмы.

После суда, когда рыдающую мать отец и сестры под руки уже вывели из зала, к Сальваторе подошел сам дон Доменико и пообещал, что все останется как прежде. Синьора Дженнаро станет получать половину его зарплаты, а другая половина будет перечисляться в «тюремную кассу», что обеспечит ему приличные условия содержания.

«Ты молодец, Сальваторе! — сказал тогда дон Доменико и снова потрепал его по щеке, как тогда в детстве. — Семья гордится тобой! Ни о чем не беспокойся! Мы вытащим тебя, как только сможем!»

Зайдя в свою одиночную камеру в тюрьме Поджориале, Сальваторе Дженнаро аккуратно разложил свои вещи, книги и учебники убрал в тумбочку, — учителя должны были приходить к нему и сюда раз в неделю, этого решения добился адвокат — поставил фотографии родителей и младших сестричек на полку, лег на кровать, которую для него специально застелили чистым бельем, сложил за головой руки и закрыл глаза. Будущее его совершенно не беспокоило.

Надзиратель, обходивший вечером блок, где сидели каморристы, заглянул в его камеру. Молодой парень безмятежно спал, и, судя по всему, видел хорошие сны, потому что во сне он улыбался.

— Ну что, Саша, друг мой дорогой, — произнес звучным басом спортивного вида загорелый крепыш, больше похожий на борца в вольном стиле, чем на генерала Интерпола, сбежавший по трапу яхты на пристань, — вот и снова свиделись! И как ты умудряешься находить улики даже в открытом море? Это или чутье, или удача! А может, и то, и другое? Ты просто везунчик!

Друзья крепко обнялись. Белоснежная красавица яхта, на бортах которой виднелась ярко-синяя надпись «Интерпол», пришвартовалась в марине Пароса за несколько минут до того, как Смолев, отправив Петроса и Соню в гостиницу, а семью Бэрроу на Антипарос — осматривать достопримечательности, наконец освободился и смог подойти в порт, чтобы встретиться со старым другом. Виктор Манн, узнав об обнаруженном катере, не смог усидеть в Афинах и через два с половиной часа, летя на всех парах, благодаря скорости служебной моторной яхты, тоже прибыл на Парос.

— Какое уж тут везение, — произнес Смолев хмуро. — Повезло, скажешь тоже! Как той корове, что сама себя забодала… Старый Никос в расстроенных чувствах, в себя прийти никак не может. Капитан «Афины», похоже, тоже не рад, что с нами связался. Катер он, конечно, сюда на буксире привел, но исключительно по моей просьбе. Сам бы, наверняка, плюнул и связываться не стал.

— Суеверный народ, что с них взять! — махнул рукой генерал Манн. — То, что катер вы привели, — большое дело сделали. Теперь следствие, авось, сдвинется с мертвой точки. Давай-ка пройдем во-он в ту таверну. Там у них отличные креветки на гриле. Всегда, когда на Паросе бываю, у них обедаю. Я пока к тебе несся, веришь, проголодался, как черт! Да и министр все нервы истрепал: за последние три часа позвонил дважды. Мол, «дело может иметь международный резонанс», видишь ли, «важно не уронить престиж греческих сил правопорядка». О чем они там раньше думали, когда этого «кадра» отпускали на Парос? Я их предупреждал… Ладно, пойдем в таверну, перекусим, а то аж живот подвело от голода. Заодно обсудим, что имеем и, как говорится, — «кто виноват?» и «что делать?» — ох уж мне эти вечные вопросы русской интеллигенции!..

Парос, в отличие от Наксоса, уже много лет заслуженно пользовался славой туристического рая на Кикладах. Множество таверн, магазинов, отличных отелей плотно заняли всю бухту Парикии — столицы острова.

Друзья медленно шли по набережной вдоль моря. Смолев любовался белоснежными домами в густых зарослях жасмина и развалинами старой византийской крепости на высоком холме. Но самой высокой точкой города была огромная христианская церковь в византийском стиле. Белоснежная, с ярко-голубыми ставнями многочисленных оконных проемов, прорубленных в мощной кирпичной кладке, двумя высокими колокольнями-звонницами и огромным круглым куполом с красной черепицей, она произвела на Алекса сильное впечатление.

— Красавица, что тут скажешь, — проследив за восхищенным взглядом друга, согласился Манн. — Ты же на Паросе впервые? Понимаю твое состояние. Здесь много церквей. Есть одна и вовсе уникальная. Настоящий шедевр! Считается старейшей в Греции христианской церковью. Кстати, она до сих пор действует, там идут службы. Сходи, внутри тоже есть на что посмотреть. И кладка, и фрески, и иконостас…

— Что это за церковь? — поинтересовался Алекс, не в силах оторвать взгляда от прекрасного древнего храма.

— «Экатонтапилиани» — это по-гречески. Ты же, вроде, учишь? — хитро прищурился Манн.

— Сто… сто дверей?

— Именно. «Церковь Богородицы стовратной». Или «Храм Панагии о ста вратах». Она единственная не белая, а сложена из разноцветного камня. И хоть старейший православный храм в Греции, между прочим, действующий до сих пор, заметь! Построен здесь Святой Еленой — матерью императора Константина в четвертом веке. Да, да, того самого! Храму, слава Богу, уже полторы тысячи лет, вот так-то! Да ты не туда смотришь, Саша! Во-он она, на том холме, чуть правее, видишь красный черепичный купол?

Храм Панагия Экатонтапилиани, Парос.

— А почему «стовратная»? — спросил Алекс, остановившись и внимательно рассматривая храм.

— Считается, что у храма — а там не только церковь, но и баптистерий, даже монастырский двор с кельями — ровно девяносто девять открытых дверей. А есть одна тайная, скрытая от общего взора, — пояснил Манн. — Так вот, по легенде, сотая дверь обязательно явится православным верующим сразу же после того, как Константинополь снова станет православным. И откроет им божественные тайны, что пока скрыты. Но ты же понимаешь…

— Ясно, — кивнул Смолев. — Думаю, что это произойдет не скоро. Боюсь, «наши турецкие партнеры» — как говорят политики — не согласятся отдать Стамбул Греции за «здорово живешь» и только ради того, чтобы у храма открылась еще одна дверь. Видимо, еще тысячи полторы лет придется подождать.

— А эта церковь никуда и не спешит, — кивнул Манн, заходя в таверну и выбирая столик в тени. — Мы все уйдем, а она будет стоять, как стояла. Она-то не спешит, а вот у нас с этим делом, Саша, сроки начинают поджимать. Девочка, меню принеси нам, красавица, будь добра! И кувшинчик белого вина домашнего сразу, — обратился генерал по-гречески к официантке в таверне у самой кромки морского прибоя, когда они уже уселись на удобные плетеные стулья за стол, застеленный белоснежной скатертью.

Когда улыбчивая черноглазая гречанка принесла меню и поставила на стол запотевший глиняный кувшин с вином, Виктор Манн довольно крякнул и разлил вино по бокалам.

— Ну, Саша, будем здоровы! — он поднял свой бокал и с наслаждением его пригубил. — Уф-ф-ф, жарко… Холодное вино сейчас в самый раз! Ты давай выбирай! Я их меню наизусть знаю.

Смолев быстро пробежался взглядом по меню. Морепродуктов, пожалуй, у них больше: кальмары, каракатицы, осьминоги, лобстеры, креветки, мидии, одной рыбы девять сортов… Все есть: сибас, морской окунь, солнечник, рыба-меч, акула, барабулька, кефаль, даже треска в кляре с чесноком и стейк из тунца. Он вспомнил, что за всей этой неразберихой с найденным катером они с Петросом и Соней так и не обсудили с капитаном Василиосом, где же им найти поставщика морепродуктов на ближайшее время, пока Никос не ходит в море. Вопрос решать надо срочно, иначе уже послезавтра на кухне «Афродиты» морепродукты закончатся. Он вздохнул и отодвинул меню.

— Что вздыхаешь, выбрать не можешь? — превратно истолковал его действия генерал. — Возьми креветки, они прекрасны! Я всегда беру двойную порцию. Они уже очищены, пожарены в оливковом масле на гриле с чесноком.

— Давай креветки! — легко согласился Смолев. — Так что с найденным катером, кто им сейчас занимается?

Генерал Манн быстро сделал заказ. Улыбчивая гречанка умчалась на кухню.

— Портовая полиция Пароса, — ответил Виктор, повернувшись к другу. — И еще один полицейский чин, что прибыл сегодня утром на Парос из Афин в командировку из столичного департамента полиции. Вернее, — прибыла. Будет вести дело от лица уголовной полиции, пока наш бравый Антонидис в отпуске. Не хочется его отзывать, пусть отдыхает.

— Это «она»? Кто такая? — удивился Смолев. — Дусманис мне что-то говорил, но был уверен, что пришлют «опытного оперативника со стажем». Ты, вроде, коллег из столичного департамента не сильно жалуешь?

— А она и есть… м-м-м… «опытный оперативник», — неразборчиво произнес Манн с набитым ртом, старательно жуя, после того, как окунул ломоть свежего хлеба с хрустящей корочкой в оливковое масло в миске, что стояла перед ним, и отправил его в рот. Прожевав, он, наконец, ответил вразумительно: — Единственная персона из всего департамента, к которой я испытываю искреннее уважение без каких-либо оговорок. Даже, я бы сказал, не менее искреннюю личную приязнь… Но, поскольку человек я давно и безнадежно женатый, ограничусь уважением. Зовут Медея Иоанниди, тридцать восемь лет. Капитан полиции, заместитель начальника столичного «убойного отдела», следователь по особо важным делам. Специализируется на организованном криминале. Несколько раз я пересекался с ней по делам службы, дважды пришлось даже поработать вместе. Молодец девочка, ничего не скажешь: умная, хваткая, с характером, — в общем, профессионал! Отец и брат у нее тоже полицейские. Такая вот династия. Я вас познакомлю. О, вот и креветки!

Официантка поставила перед ними большое дымящееся блюдо с креветками, две тарелки, плошки с чистой водой, в которой плавали дольки лимона — для рук, и, пожелав им приятного аппетита, отошла к другим посетителям — супружеской паре с ребенком, только что зашедшим в таверну и расположившимся за столиком в углу.

Через полчаса блюдо с креветками опустело. Генерал Манн заказал два кофе, тщательно вымыл руки в лимонной воде, вытер их насухо и достал из внутреннего кармана пиджака несколько сложенных вдвое листов с текстом, напечатанным на лазерном принтере. Алекс успел заметить многочисленные пометки перьевой ручкой, сделанные генералом от руки.

Алекс терпеливо ждал, пока Виктор соберется с мыслями и начнет разговор по существу.

— Ну, а теперь давай разложим все по полочкам, — произнес генерал, отхлебнув кофе и устало потерев большой выпуклый лоб. — Сперва немного истории, чтобы ты понимал, откуда «ноги растут». Есть у мафии такая романтическая легенда, что жили на свете три брата, три странствующих благородных испанских рыцаря: Оccо, Мастроссо и Карканьоссо. Однажды они были вынуждены отомстить за поруганную честь сестры и убили ее обидчика, за что были заточены местным герцогом в подземелье одного из итальянских замков почти на тридцать лет. Во время заключения братья не теряли времени зря. Став, как сейчас бы сказали, «криминальными авторитетами», еще в тюрьме они основали три мафии: Оссо основал Коза Ностру — переводится как «Наше дело» — в Палермо на Сицилии; средний брат, Мастроссо — Ндрангету, что в переводе с греческого звучало как «отвага» — в Калабрии на юге Италии; а младший брат Карканьоссо — неаполитанскую Каморру. Там же, в тюрьме, братья якобы разработали и самый главный закон мафии — Омерту, «закон молчания», основу всех мафиозных кодексов. Всем ясно, что это мифология, но главное, что хотят подчеркнуть этой легендой вербовщики мафиозных кланов, — это важность такого понятия как «честь семьи», почти родственную связь всех мафий и принципиальное значение Омерты. Такие вот, понимаешь, «рыцари без страха и упрека»!

— Очень любопытно, — внимательно слушая друга, Алекс добавил в черный кофе молока, два кусочка сахара и, задумчиво помешивая кофе ложечкой, поинтересовался: — Как ты говоришь? Ндрангета? Никогда не слышал. Продолжай!

— Вот, послушай дальше! Понятно, что в реальной жизни мафия выглядит совершенно иначе, чем в сказках о благородных рыцарях, вступившихся за честь сестры. И хотя у всех трех группировок итальянские корни, они давно ведут операции по всему миру. Неизменно одно: их штаб-квартиры. У Козы Ностры — Палермо, у Ндрангеты — Реджио ди Калабрия, а у Каморры — Неаполь. Впрочем, поправлюсь, еще один фактор тоже не менялся веками: мафия всегда там, где можно заработать деньги. Любыми способами, даже самыми кровавыми и бесчеловечными. Вымогательство, рэкет, грабежи, контрабанда спиртного, махинации со строительными подрядами, проституция, — все то, с чего они начинали. В наше время прибавились наркотики, оружие, вплоть, — да, не удивляйся! — вплоть до баллистических ракет и ядерных боезарядов, торговля «живым товаром», человеческими органами в том числе. Масштабная торговля артефактами, что вывозятся потоком из таких стран как Греция, Ирак, Сирия и Египет. Борьба с мафиозными группировками ведется уже не одно столетие, но пока все без толку! — генерал Интерпола раздраженно махнул рукой и долил себе и другу в бокалы вина из кувшина.

— Почему? — удивился Смолев. — Если все знают, где их штаб-квартиры, их главарей, чем они занимаются, почему не пресечь всю их деятельность?

— Пытались неоднократно, — кивнул генерал. — Арестовывали десятками главарей, их помощников, простых исполнителей. На какое-то время деятельность кланов приостанавливается, но вскоре возобновляется с новой силой.

— Почему это происходит?

— Тут есть несколько факторов, Саша, насколько я смог понять, — генерал снова потер лоб. — Во-первых, сами мафиозные кланы структурированы настолько четко, что у каждого члена есть своя функция и задача. Своя «колокольня», выше которой он просто не видит, да и о делах «семьи» в целом ничего не знает.

— Ну да, по примеру резидентуры: знает только своего непосредственного начальника, от которого и получает инструкции, — кивнул Смолев задумчиво. — Больше не знает никого, не говоря уже о высших чинах. Так, что ли?

— Точно! — подтвердил генерал Манн. — И так на каждой ступеньке этой лестницы. Поэтому собрать доказательную базу на главных действующих лиц всегда неимоверно сложно, на это уходят часто годы, а то и десятилетия! Во-вторых, многие кланы, используя подкуп и шантаж, настолько проросли внутрь общества, как раковая опухоль, что среди членов Ндрангеты или Коза Ностры есть и адвокаты, и судьи, и прокуроры, чиновники, высшие военные чины, даже члены правительства! И эти замаскированные члены мафии делают все, чтобы замедлить, затормозить борьбу с криминалом.

— Неужели настолько сильный саботаж?

— О чем ты говоришь! Помнишь фильм «Спрут»? Детский лепет, но в правильном свете все показано. Часто дела разваливаются в суде, и мафиози выходят на свободу. И ладно бы только в самой Италии! Все гораздо хуже, Саша: Европа, Америка, даже Австралия, — эти кланы трудятся везде. Словно метастазы злокачественной опухоли, что распространяются десятками и сотнями каждый день по всему миру. Наше общество тяжело больно, и простой хирургической операцией здесь ничего не решить. Здесь нужна, как говорят врачи, «комплексная терапия». Мафия — как Лернейская гидра, отрубаешь одну голову — вырастает две. Это империи, Саша, настоящие империи! Годовой оборот неаполитанской Каморры только в самом Неаполе составляет в год более пятнадцати миллиардов евро! Это в одном городе! Ндрангеты — под семьдесят миллиардов! Тебе назвать для сравнения годовой бюджет всего Интерпола для сравнения? Обнять и плакать!

— Черт знает что! — мрачно проговорил Смолев, покачав головой и отодвигая кофейную чашку. — Хочешь сказать, генерал, что все бессмысленно?

— Я этого не говорил, — отрицательно мотнул головой Виктор Манн. — Мы делаем свою работу и будем ее делать и дальше. Но мы — криминальная полиция — лечим симптомы, внешние проявления болезни. Раскрываем конкретные преступления, кражи, убийства, задерживаем целые партии наркотиков и оружия. Это все, безусловно, наносит потери мафии, но незначительные. Даже если это миллионы долларов — любая группировка отобьет эти потери за две-три успешные махинации. Это не решение, понимаешь? А еще они давно поумнели, на них работают прекрасные экономисты и финансисты. Еще лет пятьдесят назад кланы стали вкладывать деньги и в легальный бизнес, скупая недвижимость, магазины, рестораны, заводы и фабрики, строительные компании, даже газовые месторождения! Другими словами, любые успешные коммерческие предприятия. Стремительными темпами мафия отмывает и легализует свои доходы, являясь сегодня одним из наиболее крупных и успешных инвесторов в мире. Доходы от легальных источников создают для мафии финансовую «подушку безопасности». Поэтому давно стало понятно, что бороться с мафией необходимо именно на финансовом поле, вскрывать и разоблачать все их операции, выбивая у них почву из-под ног.

— Поэтому вы и «разрабатывали» этого «бухгалтера»? — уточнил Смолев.

— Именно, — подтвердил генерал и постучал пальцем по столу. — Если нам удастся нанести удар по их финансовой стабильности, хотя бы одной из группировок, это даст больше эффекта, чем очередное задержание партии наркотиков или двух-трех мафиози. Наркотики они привезут еще, а за мафиози вступятся лучшие адвокаты, для которых деньги давно уже «не пахнут». И задержанные либо выйдут на свободу, либо неплохо устроятся в тюрьме со всеми удобствами, откуда и продолжат проворачивать свои грязные делишки. А нарушенные финансовые цепочки, которые создавались годами, так быстро восстановить не удастся.

— Я согласен, — кивнул Алекс, в свою очередь подливая вина в бокалы. — Так что с этим «бухгалтером», кто он такой, почему оказался на Паросе? Откуда он вообще взялся?

— Да, давай теперь ближе к «телу», — невесело ухмыльнулся генерал Манн. — Его зовут Жан-Гвидо Пиани. Ему тридцать пять лет. По крайней мере, так написано у него в паспорте. Кто он такой на самом деле и сколько ему лет, — черт его знает! Откуда он взялся? Самая большая загадка. Такое ощущение, что свалился с неба. На него у неаполитанской полиции ничего нет. Мы трижды запрашивали — те только руками разводят. Девственно чистый файл. Они вообще такого человека не знают. Фото им тоже ничего не сказало, по картотеке они не смогли его найти.

— Да кто же он такой? — недоуменно спросил Смолев. — А дактилоскопия?

— Отпечатки пальцев мы не смогли им предоставить, он все время носит тонкие перчатки. Несколько лет назад он появился, словно ниоткуда, и стал, якобы, «бухгалтером» «семьи Гуллотта», которая специализируется в Неаполе на продаже наркотиков. Глава «семьи» последние три года — после того, как Доменико Гуллотта погиб в междоусобной войне за раздел территорий, — его племянник Винченце Гуллотта. Полтора года назад Винченце был арестован неаполитанской полицией. Тогда прошли десятки организованных облав на каморру — это случилось после «войны кланов».

— Они еще и воюют между собой?

— Что ты! Настоящая война! Передел территорий. Такое случается регулярно, кто-то позарился на чужие «точки», они называются «пьяццы». Одна такая «пьяцца» по продаже героина дает в месяц больше миллиона евро прибыли! Бились насмерть! Только самих каморристов погибло более пяти тысяч человек за два года. А сколько пострадало людей на улицах! Все улицы залили кровью! Тогда у жителей Неаполя лопнуло терпение, начались массовые протесты. Они вышли на улицы и обратились к итальянскому правительству с требованием ввести в Неаполь войска, чтобы усмирить бандитов. Полицейские части были усилены федеральным спецназом и во время облавы арестовали несколько сотен человек. После ареста Винченце у руля клана встала его жена Четтина. Такое допускается мафиозным кодексом. Спустя полгода, то есть около года назад, через одного из наших агентов Жан-Гвидо дал нам понять, что готов с нами сотрудничать.

— Как он объяснил свое желание? — спросил Смолев.

— Да никак! — пожал плечами глава Бюро Интерпола. — Он вообще не слишком разговорчив. У меня сложилось впечатление, что он одинаково люто ненавидит и полицию, и Каморру, и Ндрангету, и мафию вообще. Отчего вдруг так — пока нет у меня ясности… Правда, слова «Каморра» он ни разу не произнес. Все время говорит «система». Впрочем, как горшок ни назови…

— Ты лично с ним встречался?

— Дважды, — кивнул Манн. — В Риме. На нашей конспиративной квартире на виа Моргутта, пятьдесят один. Досталась от американцев, еще с пятидесятых. Там их резидент жил несколько лет, некий Джо Брэдли. Выдавал себя за репортера. Так вот… Темный полуподвал, стол, два стула. Лица почти не видно. Говорит вполголоса. Сразу установил свои правила. Мол, хотите, чтобы я сдал вам операции «семьи Гуллотта», имейте терпение, сам определю наилучший момент. Каждый раз передавал нам информацию по поставкам героина и кокаина от Ндрангеты. Сейчас этот мафиозный клан стал монопольным поставщиком наркотиков из Колумбии и Мексики в Европу. Своего рода — дистрибьюторы, черти бы их драли! Мы «накрыли» несколько поставок. Но когда стали разбираться, то оказалось, что из восьми задержанных партий пять предназначались Коза Ностре и только три Каморре, да и то другим кланам, что враждуют с «семьей Гуллотта»! Такая вот, понимаешь, загогулина!

— У тебя возникли сомнения в его искренности?

— Немедленно и серьезные. Я потребовал встречи. Сказал ему, что он морочит нам голову. Если мы не получим информации о деятельности непосредственно «семьи Гуллотта», то прекращаем с ним любые контакты. Воевать за него с их конкурентами мы не станем, пусть сами друг другу глотки рвут. У меня на операции один боец погиб, трое были ранены. Сказал этому Пиани, что если я пойму, что он водил нас за нос, я лично сообщу по своим каналам и Коза Ностре, и пострадавшим кланам Каморры, кто наш информатор.

— Жестко ты с ним, — покрутил головой Смолев. — Они же его в винегрет покрошат! Его проняло?

— А надоело цацкаться, Саша! Повозись с мое со всякой мразью, огрубеешь душой, — Манн стиснул тяжелые кулаки. — Мы бойца, что на операции погиб, всего за три дня до того женили, понимаешь? На свадьбе весь состав Бюро был, невеста у него молодая такая, девочка еще совсем… Ты бы видел, какими глазами она на меня смотрела, когда я к ней пришел с этой вестью!.. В них такой ужас застыл… Всего три дня мужней женой побыла — и уже вдова, легко ли — в двадцать-то лет?

Генерал замолчал. На его лице заходили желваки, а на кулаках вздулись вены. Смолев тоже замолчал. Да и что тут можно было сказать? Он прекрасно знал, каково это: сообщать жене друга, что муж ее больше не вернется. И смотреть при этом ей прямо в глаза, в которых колышется ужас, прекрасно понимая, о чем она сейчас думает. Они все — он знал это — в этот момент думают об одном и том же: как же так, ведь ты же вернулся! Ты-то выжил, уж не за чужой ли счет? Смотрят на тебя с подозрением, страхом и даже с ненавистью… Это проходит потом, когда наваливается горе, тяжелое и давящее, которое беспощадно выжимает из человека все эмоции, выжигает нутро и на время делает его бесчувственным ко всему вокруг. Смолев давно понял, что это такой защитный механизм. Иначе человек сойдет с ума. Но в первые минуты ты всегда — враг. Поэтому, порой, чтобы прийти к вдове нужно иметь больше мужества, чем поднять роту в атаку или сходить за линию фронта.

Так они сидели и молчали, думая каждый о своем.

Волны прибоя тихо шелестели у ног, вынося на песок мелкие водоросли и прозрачную пену, быстро таявшую на солнце. Мальчик за соседним столиком бросил в воду пригоршню хлебных крошек, — и вода вокруг них забурлила: стая мальков атаковала угощение.

Прошло минут пять, прежде чем генерал продолжил.

— Проняло ли его? Не знаю. Но частичную информацию о финансовых операциях самой «семьи Гуллотта» он нам все же передал на третий день после нашего разговора. Там — банки, счета, несколько компаний, которыми они владеют через подставных лиц. Это было неделю назад. Еще через два дня этот «бухгалтер» вдруг приплывает на личной яхте на Парос, выходит с нами на связь и требует для себя вооруженную охрану. Я предупреждал министра, что его необходимо было немедленно задержать и перевести на материк, в Афины. Министр уперся рогом и ни в какую! Мол, «куда он денется с острова, вам проще будет его здесь охранять!» Доохранялись! Через три дня стартовал «морской марафон», а дальше — ты знаешь!

— Когда будет готова экспертиза по утопленнику? — спросил Алекс.

— Через несколько дней. А что толку? У нас на этого Пиани кроме фото нет ничего: ни отпечатков пальцев, ни генетического материала. Ни одного волоска! Даже особых примет нет. Так что, уже сейчас могу сказать — пальцем в небо эта экспертиза ткнет: может он, — а может, и не он! Как говорится: «Дай ответ! — Не дает ответа!» Костюм такой же, по росту и телосложению они похожи. Но уж как-то все слишком гладко!

— Вот именно, — подтвердил Смолев. — У меня полное впечатление, что нам этого утопленника кто-то услужливо подсовывает: мол, вот вам, пожалуйста, пользуйтесь. Ни рук, ни головы! Капитан «Афины» Василиос утверждает, что его никак не могло вынести течением с маршрута «морского марафона» в этот квадрат, где старый рыбак его выловил сетями, — течения не позволили бы, понимаешь? Это надо проверять, конечно, но думаю, что моряк говорит дело.

— Проверим, проверим, обязательно, — кивнул Манн, внимательно слушая друга. — Что еще он говорит?

— Что на акул не похоже, мол, будь здесь стая акул, от него не осталось бы и воспоминания. И, скорее всего, тело попало в воду уже после того, как ему отделили руки и голову. Поэтому и крови в море вылилось немного. И по скорости течения, если его выбросили у Дриониси, он часа через четыре оказался бы у Пантерониси, значит тело бросили в воду ночью, часа в три ночи. В семь Никос уже забрасывал свою сеть. Кстати, со слов Василиоса, здесь любимое место местных рыболовов. По два десятка лодок проходят за сутки между этими двумя островками. Тот, кто бросал тело в воду, об этом наверняка знал. И шансы, что его выловят или заметят, были очень высоки. Не Никос, так кто-нибудь другой. И еще кое-что…

— Что, Саша?

— В том странном катере, без опознавательных знаков, мне показалось, что в каюте на полу — кровь. Ее, вроде, даже пытались замывать, или вылили несколько ведер морской воды, но вдоль стены явно видны подтеки. Катер, я думаю, пытались затопить. Но возникает вопрос: кто? И куда они делись сами? Какие у тебя версии?

— Версии?.. Версий масса! Я допускаю, что где-то, вероятнее всего — в Министерстве, произошла «утечка», и конкурентам «семьи Гуллотта» все-таки стало известно, кто «сдал» восемь поставок героина на общую сумму в миллиард евро. Они могли его выследить, выловить во время заплыва, пытать на яхте или, чтобы не оставлять следы, на одном из островков, отрубить руки и голову и выбросить тело в море.

— Эта версия не объясняет, зачем ему отрубили и голову, и кисти рук, — покачал головой Смолев. — Утопить живьем, привязав к ногам груз, — это в стиле мафии. Перерезать глотку или застрелить из лупары — тоже. Причем, прилюдно, поскольку наказание должно быть показательным. А здесь что-то не вяжется…

— Согласен, — кивнул Виктор. — А главное, что за катер и откуда взялся? Вторая версия: допустим, что наш итальянский «друг» устроил весь этот спектакль для отвода глаз. Поэтому такой странный у нас утопленник. Ни с фото не сличить, ни отпечатков пальцев не снять.

— Тогда у него должны были быть подручные: кто-то его подобрал во время заплыва, потом они, допустим, перебрались на катере в этот район, где у них уже было спрятано тело на одном из островков, одетое точно в такой же гидрокостюм. Здесь они выбросили тело в надежде, что рыбаки его точно подберут и примут за пропавшего спортсмена. Допустим, этот катер и принадлежал самому Пиани или его помощникам.

— Почему тогда они его бросили и даже пытались затопить? В борту у него несколько отверстий ниже ватерлинии. Такое впечатление, что они стреляли по нему умышленно. И на чем тогда они уплыли сами?

— Может и стреляли, — да не они?

— Думаешь, был кто-то еще? — спросил Манн.

— Не исключено, генерал, — задумчиво ответил Алекс. — Похоже, что был кто-то еще. Или группа поддержки, или, наоборот, конкурирующая организация. Была перестрелка, в которой пострадал неопознанный катер. Если победили конкуренты, а вся эта затея с телом — лишь спектакль для отвода глаз, то твой бухгалтер, возможно, сейчас у них. А если конкуренты проиграли, то, возможно, их тела скоро обнаружат. Оба островка, особенно Дриониси, надо как следует обыскать. Василиос как-то обмолвился, что там есть пещеры. И не дает мне покоя свежая кровь на полу в кабине катера, которую пытались смыть. Что-то здесь не так.

— Эксперты все проверят, если это кровь, как ты говоришь, то сравнят с кровью убитого. Ждем, что нам скажут, пока выводы делать рано, — пожал плечами Виктор и гибко потянулся, словно сытый кот. — На острова высадятся завтра с раннего утра мои агенты, я уже распорядился. Думаю к ним присоединиться. Составишь компанию? Ну и отлично! Версий у нас с тобой много, но пока ни одна из них фактами не подтверждается… Утро вечера мудренее! Да, и знаешь что? Ну что мы с тобой все о делах да о делах! Смотри, какое море, какое небо, какой закат! А, пожалуй, давай-ка еще кувшинчик вина закажем, ты не против? У меня от всех этих служебных разговоров страшная жажда!

Впервые Винченце Гуллотта хладнокровно убил человека, когда ему едва исполнилось двадцать.

Сейчас, спустя восемнадцать лет, — сколько всего произошло за эти годы! — он уже не мог вспомнить ни лица того несчастного мелкого лавочника, что вздумал противиться «системе», ни его имени, ни даже названия его убогой лавки на узкой улочке Испанского квартала, торговавшей дешевой пастой для бедняков.

Лавка закрылась через неделю после гибели владельца — семья убитого посчитала за лучшее немедленно покинуть Неаполь. На том месте вскоре открылось маленькое кафе всего на два столика, где посетителям подавали лишь ристретто в маленьких белых чашечках и стакан чистой питьевой воды.

Люди шептались, что кафе принадлежало «семье Гуллотта», содержалось на деньги «семьи» и служило местом встреч членов клана с нужными людьми. Ничего не помнил Винченце: ни дня, ни часа, ни даже времени года. Только одно врезалось ему в память — собственное холодное равнодушие, с которым он это проделал.

После первого убийства Винченце стал стремительно продвигаться по карьерной лестнице. Из простого «каморристи» он вскоре стал «капо пьяцца» — начальником одной из точек продаж наркотиков на севере Неаполя. Он немедленно организовал дело на широкую ногу: героин, кокаин и гашиш можно было купить не только на самой точке, но и заказать по телефону, просто прислав кодовое слово и смс с адресом. На точку обрушился шквал заказов.

Винченце немедленно подрядил членов молодежной банды «Отморозков», дав им возможность зарабатывать на продаже наркотиков, и целая стая подростков-курьеров на скутерах была готова круглосуточно выполнить заказ на доставку «от двери до двери». Количество клиентов росло лавинообразно.

Выручку с «пьяццы» вывозили каждые два часа вооруженные до зубов «инкассаторы» на мощных байках и доставляли их в штаб-квартиру «семьи Гуллотта» в Испанском квартале, откуда деньги уже перекочевывали в сейфы в банковских хранилищах, оседали на счетах подставных лиц, отмывались по сложным схемам через оффшоры и снова возвращались семье в виде недвижимости, доли в бизнесе, а то и в виде товаров для магазинов, которые контролировал клан.

Винченце богател вместе с «семьей». Скоро его личный доход составил пять тысяч евро в день. Он купил квартиру в Испанском квартале, куда перевез свою мать — больше у него никого из родных не было. Деньги «капо пьяцца» складывал дома в сейф, не доверяя банкам. Река наркотиков текла, набивая карманы «семьи Гуллотта», и спустя год Винченце пришлось купить сейф побольше, скорее похожий на огромный бронированный шкаф.

Сам он никогда не употреблял наркотики и презирал тех, кто это делал. Это означало для него уподобиться тому человеческому отребью, тем совершенно опустившимся и потерявшим человеческий облик наркоманам, что исступленно кололись рядом с его «пьяццей», под соседним мостом, порой по двести человек за день, среди груд мусора, крыс и человеческих экскрементов.

Винченце как-то сразу понял, что наркотики — это смерть.

У человека, который их принимает, нет будущего. Есть только грязный мост, крысы и кучи дерьма. И то — ненадолго… У наркомана нет жизни, нет свободы, нет мечты. А у Винченце Гуллотта мечта была.

Он мечтал об этом с того самого момента, когда впервые пересек порог дома своего дяди Доменико Гуллотта. Он сразу понял, какой страх внушал его дядя всем окружавшим его людям. Страх и уважение.

Став главой клана после войн Каморры в восьмидесятых годах, из которых он и его семья, благодаря мудрой политике дона, вышли без потерь, имея острый ум, изворотливость и твердость духа, дон Доменико сумел сплотить вокруг себя мощную и эффективную организацию, промышлявшую рэкетом, торговлей оружием, проституцией, контрабандой, подрядами на строительство и подпольными лотереями. Наркотики появились много позже. «Семья» уже много лет цепко держала в своих руках почти треть Испанского квартала, безжалостно расправляясь с неугодными. Многие кланы хотели бы видеть «семью Гуллотта» поверженной, но дон никогда не давал им даже шанса.

Винченце мечтал о том, что когда-нибудь он станет правой рукой своего дяди — уже это казалось само по себе несбыточным чудом, а потом — в этот момент он всегда крепко зажмуривал глаза и стискивал зубы, только бы не проговориться, не произнести это вслух — если его дядя вдруг погибнет или будет арестован, то во главе клана встанет он, Винченце Гуллотта! И все будут его бояться и уважать не меньше, чем дона Доменико, а много, много больше!

Время шло год за годом, его детская мечта начала приобретать реальные очертания. И все же, хоть он и был внутри «системы», он был, по-прежнему, лишь одним из многих. Да, его «пьяцца» работала, как часы, но таких точек у семьи было несколько. Тот же босяк Сальваторе, которого он привел к своему дяде в детстве голодным и дрожащим заморышем, благодаря своему умению считать — подумаешь, велика важность! — сумел выдвинуться и занять должность помощника бухгалтера. Пусть не Бог весть что, да и деньги не те, но помощник бухгалтера в клане всего один, а «капо пьяцца» — с десяток! Скоро, глядишь, и бухгалтером станет, а это, как минимум, общение с доном каждый день без ограничений. А он, племянник дона, должен, как и другие «капо пьяцца», записываться к дону на прием заранее! И где, спрашивается, справедливость?

Однажды в разговоре с дядей Винченце не выдержал и обронил несколько слов о том, что мог бы делать для «семьи» куда больше, чем просто торговать «дурью», если бы ему только позволили.

Дон Доменико бросил на него острый внимательный взгляд и ничего не сказал. Но, видимо, он запомнил слова своего племянника, потому что вскоре, спустя две недели, призвал его в штаб-квартиру и приказал передать дела новому «капо-пьяцца». На немой вопрос изумленного Винченце дядя похлопал его по плечу и произнес: «Ты хотел заниматься другими, более важными для семьи вопросами? Быть по сему. Будешь моим помощником. Есть и в самом деле проблемы поважнее, но об этом позже. Сдавай дела, тебе на все три дня. Не волнуйся, в деньгах ты не потеряешь!»

Это было время, когда на территорию «семьи Гуллотта» стал точить зубы клан Сантини. Вообще, надо сказать, что Каморра с момента своего появления никогда не была единой и монолитной организацией. Все кланы, что входили в «систему», как правило, строились вокруг какой-то семьи, где все члены были повязаны близкими родственными узами. Каждый год возникали новые кланы, и каждый год кто-то из старых уходил в небытие.

Были годы, когда Каморра насчитывала до двухсот семейных кланов в одном Неаполе, враждовавших между собой. Понятно, что основной тон задавали не более тридцати, но постороннему наблюдателю разобраться в том, что происходит, где чья территория и сфера влияния, порой было просто невозможно. Ситуация менялась каждый день.

Разобщенность кланов, с одной стороны, играла на руку полиции, с другой — арест боссов даже нескольких кланов ничего не решал принципиально с точки зрения существования Каморры — их территория немедленно поглощалась, и уже на следующий день новые хозяева продолжали делать все то же самое: облагали новым налогом торговцев, открывали подпольные игровые залы и публичные дома, точки по продаже оружия и наркотиков.

Каморра, пользуясь нищетой, безграмотностью и отчаянием беднейших слоев населения бодро вербовала молодежь, предлагая им баснословные барыши и социальную защиту в случае ареста. Если молодой каморристи погибал, его семья получала такую пенсию, что могла безбедно прожить несколько лет. Что же касается государства — то, как говорил дон Доменико: «В Испанском квартале нет государства, нет Италии. Здесь есть „система!“ А „система“ — это я!»

Кланов было огромное множество, хотя попытки собрать их воедино предпринимались. Дон Доменико рассказывал племяннику о наиболее ярких событиях в истории «системы», которых Винченце, по молодости, не помнил, а если и помнил, то не понимал до конца.

После развала в начале восьмидесятых годов «Нуова Каморра Организатта» — мощного клана под руководством Раффаеле Кутоло — по кличке «Профессор», структура Каморры стала еще более разобщенной. «Профессор» десять лет руководил огромной криминальной сетью из тюрьмы Поджориале и сумел собрать армию в семь тысяч бойцов, подчинить себе и обложить данью весь Неаполь.

Со временем он все же проиграл войну как другим кланам, боссы которых находились на свободе, так и неаполитанской полиции. Теперь более ста «семей» бились за раздел сфер влияния в Неаполе. И клан Сантини, имевший тесные связи с Ндрангетой, — не мудрено, ведь сам Джованни Сантини был выходцем из Калабрии — начал теснить «семью Гуллотта» с занятой территории.

История «Профессора» Кутоло, сумевшего подчинить себе все кланы, пусть и всего на десять лет, проиграть войну, но все равно выжить, и по сей день отбывавшего свои девять пожизненных сроков в итальянских тюрьмах, произвела на Винченце огромное впечатление.

Значит, это возможно! Вот к чему надо стремиться! К объединению кланов!

Он понял, что его детская мечта наполнилась новым смыслом, горизонты раздвинулись еще дальше, наполняя его душу гордостью и ощущением собственной значимости. Ну, а для начала надо «разобраться» с «семейкой Сантини», этими чужаками, что решили откусить кусок от семейного пирога. Винченце Гуллотта сможет доходчиво «объяснить» им, что этот кусок им не по зубам.

Получив полную поддержку дяди, Винченце немедленно принялся за дело. Из числа «Отморозков» он отобрал пятьдесят человек, самых крепких, смышленых и хладнокровных. Одним из его требований было: никаких наркотиков! У бойцов армии, что собирал Винченце, должны были быть крепкие нервы и ясная голова.

Он за свой счет экипировал отряд скутерами с форсированными движками и вооружил бойцов до зубов. Свой летучий отряд Винченце назвал «Легион Смерти».

Разбитые на пять отрядов по десять человек два месяца его «легионеры» проходили подготовку, учились стремительно ездить группой по запутанным улочкам Неаполя на огромной скорости, затем рассыпаться и по одному уходить от погони, теряясь в лабиринте кварталов и снова собираясь в заданное время в заданной точке. Учились стрелять на ходу с обеих рук на стрельбище за городом, что принадлежало «семье Гуллотта», под руководством лучших стрелков-экспертов, которых Винченце смог нанять за большие деньги.

Кроме боевой подготовки «легионеров», он активно работал с информаторами, угрозами и подкупом собирая по крупицам необходимые ему важные данные. По истечении двух месяцев Винченце смог отрапортовать дону с чистой совестью, что его боевая группа готова выполнить любое задание «семьи».

И задача была им поставлена.

В один из теплых июньских дней с разных концов на территорию, которую контролировали люди Сантини, с оглушительным ревом форсированных двигателей ворвались несколько отрядов вооруженных людей на мощных скутерах и по заранее продуманному плану начали одновременно громить точки продаж наркотиков, подпольные игровые притоны и публичные дома клана Сантини. Всех, оказывавших сопротивление, хладнокровно убивали на месте.

Сам Винченце с десятком наиболее надежных бойцов, терпеливо выждав полчаса, пока новость о нападении дойдет до самого Джованни Сантини и тот отправит боевиков на помощь своим «пьяцца», ворвался во вражескую штаб-квартиру, без разбору убивая всех на своем пути, стреляя из пистолетов с обеих рук по любой движущейся мишени, что попадалась им на глаза.

Пока они шли за доном Джованни, их путь был залит кровью.

Когда они ворвались в рабочий кабинет дона, тот, желая избежать пыток и издевательств, уже пустил себе пулю в лоб.

В этот день в Неаполе клан Сантини прекратил свое существование, а вся его бывшая территория перешла под контроль «семьи Гуллотта».

Через месяц Винченце Гуллотта женился. Его молодая жена Четтина прекрасно понимала, за кого она выходит замуж. Ее отец и братья тоже были в Каморре, в одном из кланов, что добровольно подчинился дону Доменико. Свадьба была богатой и пышной. Дядя сделал племяннику щедрый свадебный подарок, отдав ему исключительное право извлекать в свою пользу доходы с новой территории. Дядя не обманул племянника: тот нисколько не потерял в доходах.

Через неделю после свадьбы дон Доменико пригласил Винченце к себе.

Войдя в просторный кабинет дона, в котором всегда царил полумрак, Винченце был крайне удивлен, увидев, что в нем присутствуют все высокопоставленные члены клана, около двадцати человек из первого круга — вся «семья Гуллотта» была в сборе.

Обняв его за плечи, дон Доменико произнес, обращаясь к присутствующим: «Братья мои, пришел день назвать моего будущего преемника. Я, Доменико Гуллотта, объявляю своим будущим преемником моего любимого и дорогого племянника Винченце! А пока я жив и на свободе, он будет моей правой рукой. Он станет отвечать за боевую мощь семьи. Нам надо копить силы. Я предвижу впереди еще много крови. Семья Сантини — это только начало!»

Окрыленный словами дяди, что совпадали полностью с его устремлениями, Винченце с достоинством принимал поздравления от членов «семьи», торжественно и чинно подходивших к нему по очереди и крепко жавших ему руку в знак своего уважения.

Одним из последних подошел недавно вышедший из тюрьмы Сальваторе Дженнаро. Он тоже крепко пожал руку другу детства и вдруг, широко улыбнувшись, весело ему подмигнул.

Ранним утром, когда солнце еще не успело набрать полную силу и в воздухе по-прежнему разливалась приятная прохлада, из бухты Парикии одновременно вышли два скоростных катера и взяли курс на южную оконечность Пароса.

На крутых бортах, выкрашенных в серый цвет, помимо надписи «Hellenic Coast Guard», продублированной по-гречески, виднелась опознавательная синяя полоса с белой прожилкой и два скрещенных якоря на ней — знак береговой охраны Греческой Республики, хорошо заметный даже издалека.

На палубах, кроме офицеров береговой охраны, находились еще шестеро агентов Интерпола в боевой экипировке, готовых десантироваться по команде главы Бюро на любой из островков.

Манн принял решение, что они начнут с Дриониси — того самого островка, о котором говорил капитан Василиос.

Сам островок, расположенный менее чем в одной морской миле от южной оконечности Пароса, представлял собой плоскую скалу около километра в длину, напоминающую по форме — если взглянуть на нее сверху — огромную летучую мышь, широко раскинувшую несимметричные крылья, словно парящую в бескрайнем море. Поверхность острова в редких зарослях дрока издалека казалась совершенно пустой и безжизненной.

После того, как катера приблизились к острову на расстояние двухсот метров, Манн, посоветовавшись с капитаном, решил обойти островок вокруг в поисках места для высадки.

— Может, здесь? — предложил Смолев, внимательно вглядываясь в береговую линию. — Посмотри, какая удобная бухта! И сторона — противоположная Паросу! Если кому-то пришло бы в голову здесь ночью вести высадку, — с большого острова все равно никто ничего не заметит: ни огней катера, ни звука двигателя.

— Ты прав, пожалуй, — согласно кивнул Виктор, внимательно рассматривая в бинокль небольшую бухточку, расположенную в самом хвосте «летучей мыши». — Если бы я планировал тайно произвести высадку, — лучше места не найти! К берегу! А ты чего стоишь как неродной? Надевай бронежилет и шлем! И никаких «но»! Ничего не знаю! Как минимум — голову не напечет, а как максимум — сам все должен понимать! А то останешься на катере!

Катера, резко сбросив скорость, заложили крутой вираж и пошли к острову. Небольшая бухта действительно прекрасно скрывала все происходящее в ней от посторонних глаз. Здесь было достаточно глубоко, чтобы катера могли подойти практически вплотную к берегу.

По команде Манна шестеро агентов с оружием наизготовку двумя группами покинули палубы, Манн и Смолев шли следом.

Алекс чертыхался: шлем снова давил ему на затылок, но спорить с генералом при подчиненных, по привычке соблюдая субординацию, не стал.

Он быстро спрыгнул в воду, увязнув в песке по щиколотку, и постарался поскорее выбраться на берег, усыпанный крупной, словно отполированной галькой.

Одну группу из трех агентов генерал отправил на разведку вглубь бухты, туда, где виднелись прорезанные морем и ветром небольшие пещеры в скалах, остальные трое внимательно осматривали пляж. Вооруженные офицеры береговой охраны, оставшиеся на палубе, были готовы к любой неожиданности.

— Да, — покрутил головой Манн, подняв одну крупную гальку и, осмотрев ее со всех сторон, в сердцах швырнул в прибой. — Почему я терпеть не могу галечные пляжи, в отличие от песчаных, знаешь? Что ты пыхтишь недовольно?

— Чертов шлем, — раздраженно пробурчал Смолев, ожесточенно крутя головой. — Отвык! Знаю, знаю: на песке остаются следы, а здесь…

— А здесь — ни черта! — закончил за друга генерал, оглядываясь по сторонам и утирая пот со лба — солнце уже начинало припекать. — Хотя постой, вон, кажется, агенты что-то обнаружили! Что там у вас? Что вы руками машете? — спросил он несколько раздраженно по-гречески в радиопередатчик. — Доложите по форме!

— Господин генерал! Докладывает майор Петриди! — из радиоприемника раздался бодрый голос старшего группы, ушедшей вперед на сто метров, — нашли три комплекта снаряжения для подводного плавания в одной из пещер! Есть следы пребывания людей. Ждем вас!

— Отлично, майор! — похвалил генерал. — Мы идем! — и, коротко скомандовав остальным, бросился вперед.

В полутемной пещере со сводчатым потолком, глубоко врезавшейся в берег, Смолев, войдя вслед за генералом, действительно увидел в дальнем углу снаряжение аквалангистов, сложенное тремя отдельными кучками. Здесь были и гидрокостюмы, и маски с ластами, и баллоны для сжатого воздуха, ремни с балластом, ножи в специальных ножнах и прочая экипировка. В пещере было значительно прохладней, и на полу из нанесенного ветром песка следов было достаточно, чтобы понять, что здесь происходило.

— Интересно девки пляшут! — произнес, перейдя на русский, генерал Интерпола, аккуратно присаживаясь на корточки рядом с обнаруженным снаряжением после того как штатный эксперт, входящий в состав группы, наскоро сделал все необходимые снимки. — Что думаешь, Саша?

— Что тут думать? Основательно готовились, судя по всему: профессиональное снаряжение, новехонькое. Видел такое однажды, когда присутствовал на соревнованиях боевых пловцов пару лет назад, — пожал плечами Смолев. — Это не обычные дайверы, это — профи! Одно мне непонятно. К двум кучкам следы идут всего дважды, видишь: туда и обратно. Словно кто-то принес оборудование за один раз, сложил его и ушел. Но за один раз принести это все барахло невозможно, если только…

— Если только на себе, — закончил за него Виктор Манн, продолжая внимательно рассматривать снаряжение. — Ты прав. Похоже, что вот эти двое зашли в пещеру, здесь сняли все с себя и аккуратно сложили. Причем, отметь, одинаково! Вон, баллоны, как по линеечке стоят! Видимо, подготовку проходили в одной школе. Вон как натоптали, пока раздевались.

— Вот именно. И следы, что ведут в пещеру, глубже, чем те, что ведут наружу. Сюда шли груженые — уходили налегке. А у следов вокруг снаряжения характерные размытые края и засохшая корка.

— Вода стекала, — кивнул Манн, взглянув на следы. — Значит, они вышли из воды, зашли в пещеру мокрые, здесь разоблачились и вышли. Больше сюда не возвращались. Все успело высохнуть — значит, минимум несколько часов прошло. Так, с этими пока все ясно. А вот третья кучка…

— А это уже интересно, — кивнул Смолев. — Обрати внимание, во-первых, она чуть поодаль и сложена совершенно иначе, чем первые две: баллоны не стоят аккуратно, а валяются на песке. Остальное снаряжение разбросано вокруг. Во-вторых, здесь уже несколько цепочек следов — похоже, что сюда заходили несколько раз, минимум — трижды! Кстати, я не вижу ласт и гидрокостюма.

— Черт, ты прав, — согласился генерал Интерпола. — А вот следы еще ведут дальше… А что это там в углу? Аптечка?

Смолев прошел несколько шагов в самый дальний угол и, наклонившись, аккуратно поднял с песка открытую полупустую аптечку. Рядом с ней, на песке, лежала горка окровавленных бинтов. Песок в углу был сильно утоптан, словно на нем долгое время лежали или сидели. Здесь же валялись пластиковые бутылки и обрывки полиэтилена с какими-то крошками.

— Та-ак, — протянул генерал, заметив бинты. — Час от часу не легче! И где же наш раненый? Где его черти носят, такого шустрого?

— Думаешь, это и есть твой «клиент»? — поинтересовался Смолев, перебирая медикаменты в аптечке. — Смотри-ка: два использованных шприц-тюбика промедола, йода — пустая склянка, все бинты изведены, нет жгута. Это так, на первый взгляд. Очевидно, что он ранен, но, скорее всего, не тяжело.

— Почему ты так решил?

— Потому что ласты пропали, генерал! — пожал плечами Смолев. — Ласт нет, гидрокостюма тоже. Куда уж очевидней! Крови на песке немного, только на бинтах. Остров, конечно, стоит обыскать, но моя интуиция подсказывает, что его здесь уже нет. Причем, ушел он не так давно: использованные бинты, что он снял и бросил здесь на песке, все в крови, и она не успела засохнуть… Часа три-четыре назад, наверно. Судя по пустым бутылкам из-под воды и оберткам от пачки с галетами, раненый находился здесь ровно столько, сколько было необходимо, чтобы прийти в себя, отлежаться и подкрепить силы. Переночевал, дождался утра. Как только припасы закончились, — он отправился в путь. Поэтому и думаю, что ранен он легко… Сколько, говоришь, здесь до Дриоса? Меньше мили? Как ты думаешь, человек, который заявился как участник в «морском марафоне», хорошо умеет плавать?

— Наверняка, неплохо… Почему тогда он не взял акваланг? — спросил генерал скорее у самого себя и, приподняв баллон, бросил его обратно. — Пустой!

— Вот именно. А компрессор, видимо, был на катере. Все пустые, я проверил.

— Ах, чтоб его! Добегается он у меня! — в сердцах выругался генерал и, повернувшись к одному из своих подчиненных, распорядился по-гречески: — Майор, я беру один катер и иду к побережью. Обе группы остаются здесь. Вы за старшего. Прочешите весь остров, каждую пещеру, если тут есть что-то еще, — я хочу об этом знать, ясно? Потом поднимитесь на плато и пройдите цепью от бухты через остров по направлению к Паросу: если он уплыл, он наверняка этот путь срезал — прошел по суше, а не огибал остров вплавь. У парня котелок варит. Возможно, обнаружите что-то еще. Буду ждать вашего доклада. И дождитесь экспертов с Пароса, я к вам направлю бригаду. У вас максимум два часа! А то и меньше! Все! Приступайте!

— Есть, господин генерал! — ответил майор. — Доложу немедленно.

Манн и Смолев быстро покинули пещеру и поднялись на катер. Судно уже выходило из бухты, когда на мобильный Манна поступил вызов.

— Генерал Манн, — отрывисто бросил он в трубку и, расслышав, кто говорит, внезапно смягчился. Разговор шел на греческом, но Смолев уже мог разобрать суть хотя бы в общих чертах. — Да, капитан. Нет, не обнаружили. Группа отрабатывает задачу на острове, там найдено снаряжение для подводного плавания. Нет, увы, больше ничего. Я иду к Дриосу. Да, все правильно понимаете, есть такая рабочая версия. Уйти? Куда он денется! Найдем! Направьте на Дриониси группу экспертов, а сами выдвигайтесь к Дриосу; думаю, что мой коллега прав, и наш бухгалтер ушел с острова часа три назад. Около часа он будет плыть, потом, не исключено, что заляжет на берегу отдохнуть еще на какое-то время. Потом будет искать медицинскую помощь. Что? Я не сказал? Он ранен, но, судя по всему, легко. В Дриосе есть медпункт, аптека, врачи? Первым делом все внимание к ним. Во все отели дать ориентировки немедленно! Договорились!

Манн уже заканчивал разговор, когда Смолев вошел в рубку и принялся детально изучать карту побережья. Какое-то время он внимательно вглядывался в карту, потом хлопнул себя по лбу.

— Витя! — позвал он друга. — Подойди, пожалуйста. Взгляни-ка на карту! Как ты думаешь, куда он поплывет?

— К ближайшему населенному пункту, а это — Дриос, — пожал плечами генерал Интерпола, но, взглянув на выражение лица Смолева, сразу насторожился. — А что, у тебя появились какие-то сомнения?

— Смотри внимательно, генерал! Дриос — ты прав — это ближайший населенный пункт. Но наш друг поплывет не в Дриос, а левее: видишь мыс Пиргос — эдакая запятая — выдается далеко в море?

— Почему?

— По трем причинам: во-первых, до мыса ближе, чем до Дриоса. Метров на двести-триста, но ближе. Во-вторых, течение. Даже если он будет стремиться в Дриос, его все равно вынесет к мысу, понимаешь? Поэтому, он даже пытаться не будет! Какой же ему смысл плыть большее расстояние, да еще и против течения? Ты же сам сказал, что «котелок у него варит»!

— Логично, убедил! — кивнул генерал, став серьезным. — Хорошо, а в-третьих?

Вместо ответа Смолев красноречиво ткнул пальцем в карту, где значком самолета был обозначен аэропорт у лимана Алики, в нескольких километрах по шоссе от мыса Пиргос.

Генерал побагровел и снова схватился за телефон.

— Капитан! Это снова Манн! — произнес он в трубку. — Медея, прошу вас, нельзя терять времени. Ситуация меняется! Ваши люди есть в аэропорту? Отлично! Но боюсь, что этого недостаточно. Да, да. Есть такая опасность. Боюсь, что он снова может ускользнуть. Немедленно свяжитесь с аэропортом и задержите все рейсы. Да плевать мне на их возражения! Пусть жалуются хоть в Юнеско! — рявкнул генерал, но снова смягчился. — Простите, Медея! Все нервы он мне истрепал, этот бегун! Мы идем туда, будем через пятнадцать минут. Вы уже почти на месте? Отлично, просто отлично! Задержите ближайший рейс. Да, под мою ответственность! Все, отбой!

По команде Манна катер плавно развернулся и, быстро выйдя на максимальную скорость, уже летел по лазурной глади, рассекая форштевнем прозрачные прибрежные воды.

— Думаешь, у него есть с собой паспорт? — полуутвердительно произнес Смолев, внимательно вглядываясь в линию стремительно приближавшегося берега.

— Конечно, есть! Все у него есть, у мерзавца: и паспорт, и деньги, и кредитные карты, он свой отход готовил заранее! Причем, — по разным вариантам. Морем уйти не удалось — будет пытаться улететь. Я в этом просто уверен! И карту изучил как свои пять пальцев! Не удивлюсь, если у него на каждый рейс и места заранее выкуплены на неделю вперед!

— Хорошо, а одежда? Не в гидрокостюме же он в самолет собрался? Местные аэропорты — это, конечно, не Домодедово и не Пулково, но все равно, его внешний вид сразу бросится в глаза.

— Саша, значит, все у него есть! Или на нем, или с собой. И еще, у меня мысль одна мелькнула. Как бы он нас с тобой не опередил…

— Это раненый-то, которому почти милю до берега плыть? — усомнился Смолев.

— Если он сам плывет, — буркнул генерал, что-то лихорадочно обдумывая. — Ты обратил внимание, что оборудование было профессиональное? Сам говорил, что видел такое у боевых пловцов? А теперь скажи мне, друг ситный, чего там не хватало? Что мы не обнаружили?

— Не понимаю, — покачал головой Алекс. — Ну, подскажи!

— Акваскутера, Саша, акваскутера! На дворе двадцать первый век! — генерал говорил отрывисто и зло, было видно, что он и сам не рад своей догадке. — Сейчас такие «игрушки» делают, — закачаешься! Эдакая управляемая торпеда из пластика с мощным винтом, до восьми километров в час выдает и в подводном, и в надводном положении! Пловец держится сверху, плюс можно прицепить любой груз, если потребуется. Самые мощные стоят бешеные деньги, десятки тысяч евро, но для нашего беглеца — это сущие гроши!

— Стой, стой, если до восьми километров в час, то он сейчас может быть уже где угодно, он это расстояние в километр покроет за семь минут!

— Вот то-то и оно! Чтоб его приподняло, да сплющило! — в сердцах посулил генерал беглецу. — Ну, держись, дай мне только до тебя добраться!

— Так, значит, в аэропорт? — уточнил Смолев.

— Абсолютно. Не удивлюсь, если этот гад уже сидит в самолете!

— А улететь не мог?

— Нет, первый рейс до Афин через полчаса. А там уже Медея, та самая, из афинского полицейского департамента. Я тебе рассказывал. У нее муха не пролетит! Все рейсы задержаны.

— Получается, что и по времени он все точно рассчитал, смышленый малый!

— Не то слово, просто гений! — зло процедил генерал сквозь зубы. — Но и мы не лыком шиты: за полчаса вся его комбинация — как на ладони.

— Может отозвать твоих людей с Дриониси? Они в аэропорту не пригодятся?

— Зачем? Пусть заканчивают свою работу. А вдруг мы с тобой ошибаемся? Незаконченное дело бросать нельзя. Потом обследуют южное побережье от Дриоса до Мавроса, уверен, что найдут его средство передвижения. Дальше он точно на акваскутере не пойдет, не захочет внимание привлекать. Скорее всего, ты был прав с самого начала: к мысу Пиргос он и направился с утра пораньше, — генерал постучал пальцем по карте, — бросил скутер, вышел на дорогу, переоделся, поймал машину и в аэропорт, на первый же рейс до Афин. С-сукин сын! Но ничего! Если он в аэропорту, я его сам возьму — голыми руками!

— Не горячись, Витя: он может быть вооружен! Знаю я эти местные островные аэропорты. Ядерный заряд можно провезти при необходимости — никто не поинтересуется! Все спят на ходу.

— Ядерный заряд — отдельная история, — непонятно ответил генерал, бросив на Смолева быстрый взгляд. — Об этом позже… А то, что он вооружен — сомневаюсь я. Не того характера человек. Он считает себя умнее других. У меня вообще сложилось впечатление, что он с самого начала водил за нос всех: и Интерпол, и Каморру, и Ндрангету! Зачем ему это, в какую игру он играет, кто пытался его устранить? Чье тело мы нашли? Он мне, гад, на все вопросы ответит, уже не отделается словами «пока об этом рано говорить»! Ладно, хватит разговоров, готовимся: высадка через пять минут!

Не прошло и получаса, как на летное поле небольшого аэропорта Пароса выехала машина и резко остановилась, скрипнув тормозами, у лайнера авиакомпании «Эгейские авиалинии», безжизненно застывшего на рулежке.

Из авто выскочили двое мужчин и, быстро пройдя сквозь полицейское оцепление, взбежали по трапу. На верхней ступеньке их поприветствовала молодая женщина в полицейской форме, и все втроем они зашли в салон.

Медленно проходя мимо рядов с встревоженными пассажирами, они, наконец, остановились рядом с одиноко сидевшим мужчиной неопределенных лет и столь же неопределенной внешности. Единственное, что можно было отметить — серый оттенок его кожи, словно пассажир или смертельно устал, или чувствовал себя не лучшим образом.

Генерал Манн хищно и удовлетворенно улыбнулся, глядя на пассажира.

Тот поднял глаза на главу Интерпола. Лицо пассажира ровным счетом ничего не выражало.

— Боюсь, Жан-Гвидо, — произнес генерал негромко, обращаясь к пассажиру, — вы уже никуда не летите.

— Похоже на то, — разлепил сухие губы «бухгалтер». — Но попытаться все же стоило.

Затем он молча поднялся и пошел вслед за женщиной в форме капитана полиции. Смолев и Манн шли следом.

Уже садясь на заднее сидение автомобиля и невозмутимо подставляя руки под наручники, которые на нем защелкнул лично Манн, беглец небрежно поинтересовался:

— Куда на этот раз? Морем в Афины? В департамент полиции?

— Нет, — отрицательно качнул головой генерал Интерпола, отворачиваясь к окну, словно после поимки потерял к беглецу всякий интерес. — Пока нет. У одного моего друга, — он коротко взглянул на Смолева, — есть вилла на соседнем острове. Вы побудете там гостем пару недель, а мы составим вам компанию. У меня накопилось к вам слишком много вопросов.

Арестованный безразлично пожал плечами и прикрыл глаза.

К машине подошла Медея Иоанниди и вопросительно взглянула на генерала.

— Капитан, — обратился к ней глава Бюро Интерпола. — Заканчивайте здесь, оцепление можно снять. Задерживать самолет больше смысла нет. Затем направляйтесь к мысу Пиргос, там майор Петриди передаст вам все находки. Арестованного я забираю. И, — опередил генерал ее вопрос, — чем меньше людей будет знать, где он, тем спокойнее будет нам всем. Обязуюсь передать его столичному департаменту полиции в целости и сохранности через десять дней. Так и передайте своему начальству! Две недели, максимум. Медея, это в наших общих интересах. А с вами мы встретимся в полицейском участке Наксоса послезавтра и все обсудим. Все! Удачи!

Пока машина разворачивалась, Смолев успел бросить взгляд на оставшуюся стоять на летном поле Медею Иоанниди. Он заметил расстроенное выражение ее лица. Видимо, по ее мнению, генерал слишком поторопился с отъездом.

Ничего, подумал Алекс, скоро они встретятся на Наксосе — и у них будет время как следует пообщаться.

Машина быстро набирала ход, и скоро аэропорт уже скрылся из виду.

— Босс, а босс! — голос Катерины в телефонной трубке звучал крайне тревожно. Она волновалась, и оттого греческий акцент в ее русской речи проступал явственней. — Я не совсем поняла: у нас в восьмом номере будет новый жилец? А почему я ничего не знаю? Мне Софья не оставляла на этот счет совершенно никаких инструкций! Как же так? Там же ремонт только закончился, еще не убрано! Номер не готов, кровать еще не собрана даже! Как же я гостя там размещу? А потом, если не включать свет, — там темно, как в пещере! Старые окна мы еще не поменяли, да и даже если поменяем, что толку? Они же узкие, как бойницы, и в тамбур выходят, а не наружу! Телефон не подключен! Туалет и тот — через тамбур. Не номер, а наказание!

— Катерина, не нервничай: нам как раз такой и нужен. Я тебе потом все объясню! — постарался успокоить ее Смолев. — Главное, что там теперь новая прочная дверь и надежный замок. То, что связи нет и окна не выходят на улицу, нас вполне устраивает. Темно или светло — не важно. Лампы горят? Ну и отлично. Кровать пусть соберет Костас, скажи, что это моя личная просьба, я оплачу. Пошли потом туда горничную, пусть просто протрет пыль, оставит постельное белье. Гость у нас не гордый, сам разберется. Пока Петрос и Соня еще на Паросе, ждем их завтра с утра, так вот, пока их нет, пусть Василика с кухни передаст в номер большую флягу с питьевой водой, хлеб и вяленое мясо. Холодильника там все равно нет, а этого на первое время вполне достаточно. Не до разносолов. И пусть все будет уже порезано! Ни ножей, ни вилок не класть! Запомнила? Я не спрашиваю, поняла ли, я спрашиваю: запомнила? Молодец! И еще: найдите на складе у Христоса две раскладушки, отнесите и оставьте в тамбуре. Туда же небольшой столик и два стула.

— А это еще для кого? — ошеломленно спросила Катерина. — Там кто-то будет спать в коридоре?! В тамбуре? У двери в уборную? Это как такое может быть?

— Это для людей, которые будут нашего гостя… э-э-э… сопровождать, — подобрал наконец Смолев правильное нейтральное слово. — Не переживай, им будет вполне комфортно, они привыкли к спартанской обстановке. Вот их надо будет поставить на довольствие, но это я уже с Софьей обсужу, когда она вернется. И еще, пусть Костас принесет из сарая большую деревянную раздвижную ширму, я видел ее там, и поставит ее поперек галереи между седьмым и восьмым номером, чтобы отгородить тамбур. Спускаться и подниматься на галерею можно и по другой лестнице, а персональные уборные есть в каждом номере, эта все равно была исключительно для жильцов восьмого номера, так что другие постояльцы не пострадают. А на ширму пусть повесит табличку «Осторожно, ремонт!», она лежит там же, в сарае. Поставит у ширмы ведра с краской, положит стройматериалы. Все ясно?

— Ничего не ясно, — искренне выпалила раздосадованная Катерина. — Но все сделаем! Если надо — значит надо! Костас будет рад помочь!

— Да, спасибо, Катерина, и самое главное, — как можно более убедительно произнес Алекс, понизив голос. — У нас в восьмом номере никто не живет! Ты меня поняла? НИКТО! Там просто идет ремонт. Кто бы тебя ни спросил, из числа служащих или друзей, даже если папа с мамой, ты ничего не знаешь! Ты меня поняла? Хорошо поняла?

— Ой, да будет вам, босс! — обиженно шмыгнула носом Катерина. — Будто я какая болтушка! Если я что-то и говорю в подробностях, — так это все исключительно по делу и для блага гостиницы! Я же о деле думаю! Вот, например, сегодня Василика испекла пирог с ревенем, а я ей еще накануне говорила: «Добавьте в начинку немного меду, а то ведь будет кислить!» Моя мама всегда так делает, получается прекрасно: и сытно, и сладко! И что бы вы думали, босс? Все, как я говорила: кислит немилосердно! За завтраком его только немец и наворачивал за обе щеки, этот, как его, доктор Штаубе! Ел и нахваливал, даже добавки попросил! «Зер гут!» — бормотал. Но это ни о чем не говорит: немцы в кухне ничего не понимают, им кислой капусты дашь с сосисками — они и счастливы! Я попробовала сама — да какой там «зер гут»! Аж челюсти сводит, такая кислятина! Будь здесь Петрос, уж он-то бы меня точно послушал! Хотя в прошлый раз, когда я просила его добавить в булочки с айвовым вареньем немного корицы…

— Катерина! — взвыл Смолев, потеряв терпение.

Ну что ты будешь делать с этой несносной девчонкой?!

— Ой, простите, босс! Все, все, уже звоню Костасу! — засуетилась администратор. — В самом деле, не буду вас отвлекать: вы ведь и так через два часа уже будете на месте и сами попробуете этот злосчастный пирог, — сами потом скажете, что без меда никуда! Все сделаем как надо, не беспокойтесь!

Смолев нажал на айфоне кнопку «сброса» и, прикрыв глаза, медленно сосчитал до тридцати. Несносная болтушка, но дело свое знает отлично. И, кстати, подала ему отличную идею! Выходит, зря он на нее рявкнул. Алекс вздохнул и снова набрал номер ресепшн виллы «Афродита».

— Катерина, это снова я, — быстро проговорил Смолев уже мягче, не давая возможности говорливому администратору вставить хотя бы слово. — Свяжись с доктором Штаубе и попроси его дождаться нас, скажи, что хозяин гостиницы нуждается в его профессиональной консультации. Договорились? Умница, спасибо тебе! Все, пока!

Скоростная моторная яхта с надписью «Interpol» выходила из порта Парикии. За штурвалом на мостике был сам генерал Манн.

Смолев, закончив телефонный разговор, еще раз оглядел двух агентов Интерпола, крепких молодых ребят, к которым наручниками был прикован пойманный беглец. С совершенно бесстрастными лицами, они сидели по бокам от арестованного на удобном диване в просторной кают-компании.

Жан-Гвидо Пиани, видимо, совершенно смирился с происходящим: закрыв глаза, он удобно откинулся на спинку дивана, — и было похоже, что дремлет.

Смолев, удостоверившись, что все в порядке, решил подняться на мостик.

— Ну, что скажешь? — встретил его вопросом Виктор Манн, не отвлекаясь от штурвала: яхта как раз в этот момент совершала маневр, огибая мыс Парикии и выходя на нужный курс в сторону Наксоса.

— Все в порядке, — подтвердил Алекс. — К нашему приезду, надеюсь, все будет готово. Поселим его в восьмом номере. Ты его помнишь, наверно, по делу о пропавшем алхимике.

— А, это тот, с «секретом»? Где проживали Фламели? — уточнил Манн. — Что ж, подойдет. Я, кстати, надеюсь, что мы будем недолго злоупотреблять твоим гостеприимством: хочу этого мерзавца поскорее «расколоть». С информацией, что он может нам дать, меня уже коллеги в Неаполе заждались. Да и других дел поднакопилось.

— «Расколешь», куда он денется! — пожал плечами Смолев. — Единственное: мне не нравится, как он выглядит — очень бледен, видимо, потерял много крови. Рану мы перевязали, но надо бы, чтобы посмотрел толковый хирург.

— Надо что-то придумать, — после паузы ответил Манн. — Не в госпиталь же его везти, — засветим. Я уверен, что его сейчас настойчивым чесом по всем островам разыскивают и его дружки, и конкурирующие организации. В каждой больничке в радиусе двадцати километров наверняка уже сидит наблюдатель. Очень он им всем нужен, сам понимаешь. Но нам он нужен еще больше. Надо как-то выкручиваться…

— У меня на вилле гостит немецкий хирург, доктор Штаубе, — ответил Смолев. — Я попросил через администратора, чтобы он дождался нас и оказал нам профессиональную помощь.

— Немец-хирург? Отлично, — довольно кивнул Манн. — Попрошу соотечественника хранить молчание. За это Интерпол оплатит его услуги по двойному тарифу. Как, кстати, и наше пребывание в гостинице. И хватит рукой махать! Что ты машешь руками все время? Ты не обязан делать это бесплатно. Сам прослежу, чтобы Софья выставила счет за проживание четырех человек! Ну, вот, вроде вышли на курс, — он перешел на греческий, обращаясь к помощнику: — Рулевой, примите штурвал!

— Есть, генерал! — бравый молодой моряк, скромно стоявший в сторонке, быстро подскочил и принял на себя управление яхтой.

— Пойдем, Саша, — снова по-русски продолжил Манн, обращаясь к Смолеву. — Присядем сами вон в том уголке и отдохнем. Рюмку коньяку выпьем? Еще полчаса идти, как минимум. Есть отличная «Метакса». Двенадцать звезд, не хухры-мухры! Подарок от министра, между прочим, по случаю присвоения очередного воинского звания…

— Почему нет, — кивнул Алекс, усаживаясь за круглый стол. — Наливай, попробуем твой министерский подарок. По чуть-чуть…

Генерал достал из бара два пузатых коньячных бокала, бутылку «Метаксы» и, открутив пробку, плеснул в каждый бокал на самое донышко золотисто-янтарную жидкость.

Смолев взял бутылку в руки, повернул к себе этикеткой на обратной стороне, пробежал глазами, удивленно покрутил головой и медленно прочел вслух по-английски:

— «Метакса 12 звёзд» создана на основе мускатных вин греческого острова Самос из выдержанных винных спиртов, эссенции розовых лепестков и секретного сбора средиземноморских трав. Напиток отличает мягкий, но при этом насыщенный вкус с тонкими переливами ароматов высушенных цветочных лепестков и упоительными нотами пряных трав, сладковатыми и теплыми оттенками шоколада, ирисок, кофейных зерен и сухофруктов, которые перекликаются с яркими и бодрящими нотами апельсиновой цедры»! Боже мой, Витя, кто все это пишет? Как можно отличить «тонкие переливы ароматов» от «упоительных нот» и «теплых оттенков» в бренди?! Слова, слова, слова!..

— Маркетологи, Саша, маркетологи, — весело ухмыльнулся Манн. — Есть такая загадочная профессия. Может, винные эксперты и способны все это различить, но простым смертным этого не дано, поверь. А таких экспертов на всем свете — по одной руке счесть. Поэтому всю эту галиматью пишут маркетологи и рекламщики. Причем, думаю, что сами они и не пробовали описываемые напитки. Да и черт с ними! Попробуй, не знаю, что там за «переливы ароматов секретных цветочных лепестков», но напиток точно «яркий и бодрящий»! Будем! Ямас!

— Ямас! — эхом отозвался Алекс, и друзья осторожно чокнулись бокалами.

Первый же глоток обжигающей ароматной жидкости действительно мягко прокатился по нёбу и сразу согрел внутренности. Качество «Метаксы» и впрямь было отменным.

Когда я наконец сделаю свое вино, подумал Смолев, то не стану писать на этикетке такую многословную чушь… А что напишу?

Напишу, решил он, что-то самое важное, самое основное. Главное, чтобы поместилось в одну фразу, емкую, простую и верную. Но это все впереди, подумаю об этом, когда придет время. А сейчас есть дела более срочные.

— Отличная «Метакса», ты прав, — кивнул он. — Какие наши дальнейшие действия, генерал?

— Ты понимаешь, — ответил Манн, задумчиво барабаня пальцами по полированной поверхности столика, — нам нужна информация по всем финансовым операциям семьи Гуллотта. И чем глубже мы копаем в этом направлении, тем большее сопротивление мы встречаем со всех сторон, даже там, где, казалось бы, его не должно быть по определению! Итальянская прокуратура в Неаполе вдруг начала нам слать по делу такие запросы, что даже министр, насколько он далек от оперативной работы, и тот удивился: мол, где, когда, какие операции нами планируются, в каких целях и на каком основании! После того, как Интерпол направил им разъяснение в том духе, что разглашать подобную информацию не в интересах следствия, они словно все там заснули — ни на одно наше письмо ответа нет. Полный саботаж. Активизировались несколько адвокатских контор, прикормленных Каморрой: уже, по нашим сведениям, подготовлены с десяток исков к Интерполу от физических лиц. Формулировка везде одна: «Превышение служебных полномочий». Что за лица? Те, задержанные во время последних операций. Понятно, что все это чушь, но это — время и силы, которых у нас немного. Гораздо меньше, чем у мафии.

— Такое ощущение, что кто-то очень сильно боится, что эта финансовая информация будет обнародована, — предположил Смолев.

— Не то слово! Ниточки, похоже, ведут наверх, в итальянское правительство, — согласился Манн, крутя в пальцах бокал с «Метаксой». — Понять бы, к кому конкретно, кто этот кукловод? Это человек? Или целая организация? Или политическая партия? А, может, и то, и другое, и третье, — все вместе? Кто делает ставку на «систему»? Кто создает благоприятные условия для Каморры и Ндрангеты в Италии, а для Коза Ностры на Сицилии? Кто саботирует экономическое возрождение нищих регионов? Ведь это делается умышленно! Именно нищее население Неаполя и Калабрии — источник «дешевой рабочей силы» для криминальных кланов! Будь у этих людей достойная работа и хоть какая-то надежда на светлое будущее, разве они пошли бы в мафию рядами и колоннами? Так нет же, им в этом отказано!

— Ты хочешь сказать, — ошеломленно произнес Смолев, — что кто-то в правительстве Италии все это придумал и организовал? Нищету собственных сограждан, мафиозные кланы и группировки, наркоторговлю? И теперь наживается на этом? Ты понимаешь масштаб этой операции? Это не по силам одному человеку! Человеческой жизни на это не хватит!

— Прекрасно понимаю, Саша. Только думаю, что было немного иначе. Сначала возникла мафия, потом она развилась и коррумпировала властные структуры настолько, что стала абсолютно безнаказанно ими помыкать. Сейчас в Италии правит бал не правительство, хотя все чиновники на своих местах… Я думаю, что правят два-три очень мощных криминальных клана. Время от времени они даже устраивают показательные «чистки» мафиозных структур руками органов правопорядка, чтобы успокоить население, избавляясь от неугодных. Но никогда не сделают главного: не выбьют у мафии экономическую опору из-под ног! Уничтожить Каморру и Ндрангету можно за пару лет: за месяц арестовать всех боссов, больших и малых, которых все знают, и которые совершенно безнаказанно ходят по улицам. Ввести войска, объявить осадное положение, комендантский час, перекрыть доступ и транзит наркотиков, всех особо «отмороженных» расстреливать на месте, но самое главное: объявить амнистию рядовым членам кланов и дать им образование и работу! Дать их детям надежду на будущее, открыть государственные школы, привлечь инвесторов, развить социальные программы, — понимаешь? Сделать этот проект ключевым для всей страны на ближайшие пять лет, перестроить центр Неаполя: к чертям собачьим снести трущобы, переселить людей в муниципальные квартиры! Создать заводы и фабрики за городом на месте этих «пьяцца», открыть производство! Все это можно сделать! Не за год, так за три, не за три — так за пять! И это должно делать правительство Италии. А оно этого не делает. Почему? Не может или не хочет? В этом-то и вопрос… Особенно, когда вспомнишь про сотни миллиардов евро теневого оборота. Сколько из них оседает в карманах «кукловодов»? То-то и оно!

— Но, — запнулся Смолев, — но тогда… Тогда все напрасно? Все усилия впустую?

— Черта им лысого! — гневно посулил генерал, многозначительно похлопав широкой ладонью по своему гладко выбритому затылку. — Мы пойдем до конца. Как сказал кто-то из великих: «Делай то, что считаешь нужным, и будь что будет!» Примерно, так. Эти люди боятся одного, Саша: огласки! Что вся их подковерная возня станет известна, все их темные делишки вытащат на свет и все вокруг, наконец, поймут, с какой мразью имели дело! А это грозит им большими бедами и потерями. В том числе — финансовыми. В эту точку и будем бить! — генерал прихлопнул ладонью по столу. — Вот и весь сказ!

Спустя два часа, стоя в конце длинной галереи виллы «Афродита», Манн и Смолев терпеливо ждали окончания медицинского осмотра. Вскоре дверь восьмого номера открылась, и хирург герр Штаубе вышел, держа высоко перед собой руки в резиновых перчатках, испачканных кровью. Он кивнул Манну и Смолеву, пробормотав по-немецки: «Прошу простить меня, господа!» и вошел в уборную. Было слышно, как он снимает перчатки, моет руки под сильной струей воды, а потом сушит их феном.

— Ну, что скажете, герр Штаубе? — несколько нетерпеливо поинтересовался генерал Интерпола по-немецки, когда врач снова показался в коридоре. — По поводу ранения?

— По поводу ранения? — переспросил хирург, смазывая руки дезинфицирующим гелем, тюбик которого он достал из кармана халата. — Чушь, чепуха, безделица! Так, чиркнуло по касательной. Немного осложняется тем, что пациент, по-видимому, провел долгое время в воде. Я почистил рану, сделал перевязку, ввел противовоспалительное и антибиотик. Это ранение — чепуха! Это не самое интересное, что я увидел, господа, отнюдь!

— А что вы увидели, доктор? — заинтересованно произнес Смолев тоже по-немецки.

— О! Герр Смолев тоже немец? — удивленно округлил глаза хирург.

— Не совсем, — покачал головой Манн. — Он просто долго жил в Германии. Так что вы увидели?

— Надо же! А такое ощущение, что мы соотечественники, — покачал головой Штаубе. — А увидел я, господа, результаты блестяще проведенной пластической операции! Сначала челюстно-лицевой, а затем и пластической! Просто блестяще! Виртуозно исполненной! Поверьте хирургу с тридцатилетним стажем! Человеку словно полностью перебрали все лицо. И заметьте, швов практически не видно, а все срослось просто замечательно и с первого раза! Высший пилотаж! У меня самого такой результат бывает не часто.

— Я подозревал что-то в этом роде, — задумчиво произнес Манн. — Узнать бы, кто ее сделал…

— П-ф-ф-ф! — фыркнул герр Штаубе. — Никаких проблем! Я знаю всего трех хирургов, которые способны на такое. Двое в Германии и один в Израиле. И все трое — мои друзья и коллеги! Дайте мне фото вашего… м-м-м… клиента, и я в течение часа отвечу вам на этот вопрос!

— Вот это разговор! — оживился Манн. — Отлично! Спасибо, доктор! Фото направлю вам на смартфон через пять минут! Счет за ваши услуги оставьте на ресепшн, он будет немедленно оплачен!

— Само собой, — подтвердил герр Штаубе и покинул галерею.

В это время за дверью номера пятого, безвольно сгорбившись на стуле, то и дело отирая дрожащей рукой пот, что катился градом по его лицу, маленький толстенький итальянец Паоло Буджардини, владелец небольшого семейного ресторанчика в Неаполе, что на окраине Испанского квартала, раскрыл небольшой кожаный продолговатый чехол, в котором обычно носят рыбацкие снасти или музыкальные инструменты, и достал тяжелый двуствольный обрез-лупару.

Он действовал так неловко, что сперва даже выронил оружие, упавшее на пол с глухим зловещим стуком. Застонав от ужаса, толстяк поднял обрез, с минуту прислушивался, не идет ли кто, потом с трудом переломил ружье и короткими дрожащими пальцами вставил в каждый из стволов по патрону с картечью.

Видимо, от судьбы не уйдешь, как он ни пытался. Ему не удалось сделать это на Антипаросе: тот, кого ему приказали убить, — просто исчез. Не вышел из воды — и все! У Паоло была надежда, что тот утонул, и ему больше не придется жить в животном ужасе, в котором он провел все последние несколько дней. Но, видимо, судьба к нему не так благосклонна.

А всего-то он лишь купил мебель для своего ресторана не там, где ему намекали… Будь она проклята, эта мебель! Он хотел лишь сэкономить: ведь цена была вдвое ниже. Разве мог он подумать, что теперь ему придется платить за свою недогадливость такую страшную цену?

«Они умрут, умрут все. Вся твоя семья. И будут сильно мучиться перед смертью, — сказал ему человек, который пришел спустя два дня после того, как Буджардини посмел ослушаться. — Особенно твои дочери. Сколько им сейчас? Четырнадцать? Они красотки! От тебя зависит, будет ли им пятнадцать!»

Паоло помнил, как от ужаса он упал на колени и молил о пощаде, но все было тщетно.

«Система» такого не прощает, — сказали ему: — Сделай работу. Или ты, или твоя семья. Решай сам!»

Надо же такому случиться, что каких-то полчаса назад, когда он уже почти пришел в себя и робко открыл дверь своего номера, в котором провел несколько дней взаперти, чтобы хотя бы глотнуть свежего воздуха, он увидел группу людей, проходивших мимо, и в одном из них узнал того, кого должен был убить на Антипаросе еще два дня назад.

Он не мог обознаться. Нет.

Это лицо он запомнил по десятку фотографий, что передали ему вместе с оружием. Абсолютно смазанное лицо, словно на нерезком снимке. Оно стояло перед ним каждую минуту, пока он бодрствовал, и даже тогда, когда он забывался тяжелым сном. Лицо смерти. Ведь потом придется убить и себя. Другого выхода у него нет. Своих дочек он им не отдаст!

Маленький итальянец судорожно всхлипнул, решительно поднялся, подошел к двери и прислонился к ней спиной, прислушиваясь к тому, что происходило на галерее. Лупару он держал в руках, крепко прижав к себе. Прохладный металл ствола холодил ему ладони.

Сальваторе Дженнаро был бы очень удивлен, если бы ему кто-нибудь сказал тогда после выхода из тюрьмы, что пройдет еще несколько лет, и он возненавидит «систему» всей душой. Возненавидит люто, до дрожи. Ни за что на свете он не поверил бы. Пока в его жизни только «система» и «семья Гуллотта» проявили заботу о нем самом, его родителях и сестренках.

«Система» дала ему все: возможность выбраться из нищеты, достойный доход, образование, авторитет! А властям и государству было на них наплевать, как и на тысячи других бедняков Неаполя. Сколько таких несчастных побирается по улицам, роясь в грудах мусора, умирает от нищеты и болезней?

Однажды взяв на себя ответственность за свою семью, Сальваторе прекрасно понимал, будучи действительно смышленым малым, в чем источник его благополучия: живи по правилам, соблюдай Омерту, выполняй приказы, — и твоя жизнь будет обеспечена, и никто из родных больше не умрет от того, что нет денег на врача и лекарства.

Времена, когда они бандой подростков грабили зазевавшихся туристов, давно прошли.

Справедливости ради надо сказать, что Сальваторе Дженнаро ни разу не нажал на спусковой крючок, не пролил чужую кровь. Никогда он не получал таких приказов от дона Доменико. Да в этом и не было необходимости: для «воспитания» непокорных у Каморры были бойцы попроще. Его же первым и единственным делом было вести учет доходов и расходов «семьи», выводя ежемесячно путем сложных расчетов финансовый результат: деньги в карманы семьи стекались по десяткам каналов, в каждом канале была своя финансовая модель, свой плановый уровень рентабельности, своя система формирования прибылей и убытков.

«Семья Гуллотта» с ее сотнями миллионов евро годового оборота давно превратилась в огромную и могущественную корпорацию. Но доступ в святая святых — финансовые операции семьи — был открыт лишь очень ограниченному кругу избранных.

Очень скоро он стал ориентироваться в этом, как рыба в воде.

А после того, как молодой бухгалтер доказал дону Доменико с цифрами в руках, что, по его расчетам, несколько небольших кланов, которые нехотя влились в «семью Гуллотта» за последние три года и специализировались на контрабанде, существенно занижают свои доходы, утаивая таким образом львиную долю прибыли, — его авторитет в глазах дона в финансовых вопросах семьи заметно вырос.

Немедленно были вызваны бухгалтера этих кланов. Когда после «беседы с пристрастием» эта информация подтвердилась полностью, дон Доменико крепко обнял его, похлопал по спине и произнес: «Ты снова сослужил добрую службу „семье“, маленький Сальваторе! Ты и вправду настоящий спаситель! Нам очень нужны эти деньги: мы вступаем в сложные времена!»

Вскоре молодой Дженнаро стал заместителем правой руки дона — старого Чезаре Фьорозо, исполнявшего обязанности «финансового консильери» уже третий десяток лет.

Суровый старик с худым лицом, обтянутым пожелтевшей пергаментной кожей со старческими пигментными пятнами, бухгалтер старой школы, каждый раз придирчиво и досконально изучал ежемесячные отчеты, которые приносил Сальваторе и, найдя небольшую ошибку или погрешность, — а такое, хоть и крайне редко, но случалось — немедленно устраивал помощнику суровый разнос, свирепо вращая круглыми, как у филина, глазами, которые были едва видны из-под кустистых седых бровей.

Помощник, понимая свой промах, не спорил и покорно уходил переделывать весь отчет из-за единственной незначительной помарки, справедливо полагая, что информация для дона должна быть безупречной.

Покидая кабинет консильери в расстроенных чувствах и кляня себя за невнимательность, пусть даже и в мелочах, молодой помощник не мог и подумать о том, что спустя пять минут после его ухода, старик Фьорозо, с трудом встав на ноги, искривленные артритом и подагрой, прошаркает неверной походкой по темному коридору, что соединял его кабинет с главной приемной, прямо к дону Доменико, доступ к которому он имел в любое время суток на правах друга детства и сооснователя клана. Там консильери устало упадет в удобное кожаное кресло напротив стола босса и закурит сигару.

На безмолвный вопрос так же молча покажет дону большой палец правой руки и довольно улыбнется. Они уже не один десяток лет понимали друг друга без слов. Смена подрастала — и смена профессиональная.

Все эти годы Сальваторе Дженнаро не переставал учиться, проходя подготовку у лучших профессоров Неаполя, закончив с отличием экономический факультет старейшего Неаполитанского Университета имени Фридриха II.

По этому поводу синьора Дженнаро устроила большой праздник: столы с пастой, закусками и вином в огромных оплетенных бутылях стояли вдоль всей улочки — все были приглашены! Еще бы, такое событие — настоящая редкость в Испанском квартале, где, в лучшем случае, читать и писать умел каждый третий.

Семья Дженнаро давно стала одной из самых уважаемых в квартале. И не только потому, что все знали, кто такой Сальваторе. Синьора Дженнаро, чей дом был всегда открыт для соседей, даже самых неимущих, которым она всегда помогала, чем могла, по праву гордилась университетским дипломом сына, и, по-прежнему, не задавала ему никаких вопросов.

Единственное, справедливую треть от всех денег, что Сальваторе приносил домой, она по собственному почину втайне от сына тратила на продукты, лекарства и подарки для детских сиротских приютов.

Ее муж, подорвавший здоровье на тяжелых разгрузочных работах в доках, умер, не дожив и до пятидесяти. Две красавицы дочки-близняшки Мария и Розария, всегда доброжелательные и веселые, служили вдове утешением, активно помогая матери в благотворительных делах. Обеим исполнилось восемнадцать, и Сальваторе уже думал о том, что скоро ему выдавать их замуж.

Все шло очень хорошо, пока в две тысячи пятом году в Неаполе не разразилась война, которую развязала Каморра. Эта война полностью разрушила мир, в котором жил Сальваторе.

Несколько кланов сразу атаковали территорию семьи Гуллотта, и ей пришлось сражаться одновременно на нескольких фронтах. Сперва дела шли с переменным успехом: «легионерам», которых подготовил Винченце Гуллотта, удавалось отбивать атаки и даже контратаковать, время от времени заходя на чужую территорию и устраивая там показательные побоища. Но постепенно силы «Легиона Смерти» таяли, а на помощь врагам подтягивались все новые и новые подразделения: уж слишком лакомым пирогом была для всех кланов территория, которую контролировала «семья Гуллотта».

В ожесточенных сражениях прошел почти год. И тогда, почувствовав, что силы «семьи» иссякают, может быть, впервые за двадцать лет дон Доменико совершил трагический просчет: он обратился за помощью к главам тех «ндрин» Ндрангеты, которые поставляли наркотики на его «пьяццы».

Просьба дона Доменико заключалась в том, чтобы три мощные «ндрины» оказали посреднические услуги при проведении переговоров всех враждующих сторон и выступили гарантами безопасности для глав делегаций. Он получил такие гарантии и решил лично выехать на встречу.

Переговоры должны были пройти на нейтральной территории, недалеко от Салерно, в небольшом селении в горах. На время переговоров стороны заключили перемирие.

В один из теплых июльских дней, ранним утром из Неаполя выехал кортеж: три мерседеса и четыре джипа охраны. Это была фатальная ошибка. По дороге на встречу автомобили семьи Гуллотта попали в засаду: их обстреляли из гранатометов. Машина, в которой ехали дон и его правая рука — старик Фьорозо, взорвался со страшным грохотом — заряд попал прямо в бензобак.

Из окна своей машины ошарашенный Сальваторе наблюдал, как машина дона, за мгновение превратившаяся в ком грязного и искореженного металла, объятого пламенем, падает с автострады в ущелье, словно в замедленном кино… Ему показалось, что прошла вечность, на самом деле — всего несколько секунд.

Через мгновенье следующая граната взорвалась под колесами его машины, машину резко подбросило в воздух, развернуло, но ему повезло: он, сидевший на заднем сиденье, вылетел через лобовое стекло сначала на капот, а потом и на асфальт, прежде чем покореженный мерседес свалился вниз с автострады.

Сознание он потерял сразу и уже не видел, как из первого мерседеса, где ехал племянник дона, и по которому нападавшие промахнулись, выскочил Винченце и, держа в руках пистолеты-пулеметы УЗИ, бросился вперед и, рыча от бешенства, безостановочно стрелял длинными очередями по засевшим в горах боевикам. Затем из машин сопровождения выбежала охрана и, прикрывая племянника дона огнем из автоматов, посадила его в джип, который уже успел развернуться на дороге.

Еще через мгновение уцелевшие авто умчались прочь. На заднем сиденье джипа лежал Сальваторе; залитое кровью лицо его было все в порезах, нос и челюсти были сломаны.

После того, как Сальваторе окажут первую помощь в госпитале Неаполя, Винченце примет решение тайно отправить друга в Германию на лечение. Его привезут в Гамбург, в университетскую клинику, где блестящий хирург заново «соберет» ему лицо, изменив его почти до неузнаваемости.

Теперь только Сальваторе знал о всех активах, счетах и текущих операциях семьи. По приказу нового дона бухгалтера берегли, как зеницу ока. Из Неаполя уехал Сальваторе Дженнаро — через месяц вернулся Джан-Гвидо Пиани, никому не известный финансист, втайне горящий желанием поквитаться с Ндрангетой.

Давление на «семью» после убийства дона Доменико не прекратилось. Но за дело взялся Винченце. Став доном, он бросил большую часть собственных активов на создание новой «армии», которая обучалась и формировалась в спешном порядке.

За тот месяц, что Сальваторе отсутствовал, семья получила почти тысячу новых бойцов. Винченце не жалел денег, его бронированный «шкаф» почти опустел. Решительность, хладнокровие и жестокость, присущие его характеру с детства, оказались эффективнее в этой кровавой бойне, чем мудрость старого дона. Жена Винченце, Четтина помогала ему во всем, став его правой рукой. В клане говорили, что она еще жестче и кровожаднее своего мужа.

К возвращению Сальваторе новая «армия» была готова, и Винченце задумал отомстить Ндрангете и тем кланам Каморры, что посмели выступить против них.

Узнав о планах друга детства, Сальваторе ужаснулся. То, что задумали Винченце с Четтиной, было бесчеловечно: тотальное уничтожение всех, кто имел отношение к восставшим кланам. Всех, без исключения: женщин, стариков, детей. А главное, — ему было понятно, что на кровь мафия ответит кровью. Впервые Сальваторе выступил против.

Выслушав его аргументы, что насилие только порождает насилие, что действовать надо умнее, и, в первую очередь, экономическими рычагами, а не проливая кровь невинных людей, Четтина только ухмыльнулась и произнесла: «Поздно! Уже началось!» Сидевший за столом покойного дяди, Винченце мрачно кивнул. «Это не твое дело, брат! Займись финансами. „Семье“ нужны деньги — мои почти кончились».

Кровавое побоище, что устроил новый глава «семьи Гуллотта», заставило содрогнуться весь Неаполь.

Через месяц, собравшись с силами, кланы ответили.

Сальваторе с раннего утра работал дома, пытаясь привести в порядок финансовую отчетность, когда вдруг ближе к обеду услышал горестные крики соседей. Сальваторе выскочил на улицу, полный плохих предчувствий, и ноги его подкосились: он упал на колени рядом с телами своей матери и сестер.

Их застрелили боевики Каморры, когда женщины выходили из сиротского приюта после благотворительного обеда.

Никогда Сальваторе не рыдал так, как в тот день. С горькими слезами ушли и все чувства, душа его оледенела. Теперь он остался один. Все его усилия были напрасны. Он не смог защитить семью.

Похоронив мать и сестер, Сальваторе заперся у себя дома на несколько недель.

За это время по требованию жителей Неаполя, чья чаша терпения переполнилась, в город были введены усиленные подразделения полиции, которая начала массовые облавы и аресты глав кланов.

Винченце Гуллотта был арестован одним из первых. Управление «семьей» в свои руки взяла его жена Четтина. Диалог у Сальваторе с женой нового дона не сложился. Жадная, злобная и мстительная женщина без каких-либо объяснений требовала денег и ничего не хотела слышать. Она требовала все новых и новых убийств.

Когда в его адрес прозвучали первые истеричные угрозы с ее стороны, Сальваторе ничего не ответил. Он молча вышел из приемной и отправился домой. Через три дня он дал понять Интерполу, что готов сотрудничать.

— Ба! Вот так встреча! Нежданно-негаданно! — воскликнул с веселым удивлением генерал Манн, входя утром следующего дня в помещение полицейского участка Наксоса и на секунду застывая в дверях. — Старший инспектор Антонидис! Что вы здесь делаете, Теодорос? Вы же в отпуске? Еще пару недель, если я не ошибаюсь?

— Калимера, старший инспектор! — входя в кабинет вслед за генералом, радушно поздоровался Смолев с хозяином кабинета, мешая греческие и английские слова. — Рад вас видеть! А мы думали, что вы где-нибудь на Санторини любуетесь закатами и пьете местные вина.

Вскочивший им навстречу из-за стола полноватый полицейский в мятом льняном костюме несколько смутился и, слегка запинаясь, ответил тоже по-английски:

— Доброе утро, господа! Господин генерал! Господин Смолев! Да, все верно… Я здесь… Мне стало известно… Мы с Медеей уже все обсудили… В общем, ничего страшного — Санторини подождет! С начальством я все согласую! Такое дело бывает не каждый день!

— Ах, «вы с Медеей уже все обсудили», — понимающе хмыкнул генерал Манн, усаживаясь в удобное кожаное кресло и жестом давая понять инспектору, что и он может присесть. — Вы что, знакомы? Где она, кстати? Совещание было назначено на десять утра. Уже без трех минут! — Генерал покрутил головой, оглядев скудную обстановку кабинета начальника уголовной полиции острова: два стола, пара кресел, три стула, карта Наксоса, сейф в углу и часы на стене, которые били каждые полчаса. — А у вас в отделе все по-прежнему, ничего не поменялась с нашего прошлого дела. М-да… И вновь я посетил сей чудный уголок!.. Тоскливо, как в прозекторской… В следующий раз принесу вам пару кадок с цветами в подарок: оживлять надо обстановку как-то! Ну, так где Медея, Антонидис, что вы молчите и застыли, как статуя Командора? Присаживайтесь, вот как раз свободный стул!

— Должна быть с минуты на минуту, она мне только что звонила, — краснея и не думая присесть, произнес Антонидис, словно школьник-прогульщик, пойманный директором с поличным.

Под пристальным взглядом Смолева он еще больше стушевался и замолк, вытирая пот со лба огромным белоснежным платком.

— Вот ждем…

— Так вы все-таки близко знакомы? — уточнил Смолев, сев на стул в углу и продолжая наблюдать за инспектором, неловко перебиравшим пачку бумаг на столе.

Пиджак был мятым — лен есть лен, но белоснежная сорочка была отутюжена как следует. Стильные золотые запонки в форме головы Горгоны. Новый галстук — похоже, итальянский. Туфли, обычно пыльные, начищены до блеска, аромат дорогого одеколона — старшего инспектора словно подменили. Да он щеголь! Однако!..

— Знакомы? Это громко сказано, — смущенно пожал плечами глава полиции острова, неловко выпустив бумаги из рук, которые сразу же рассыпались веером по столу. — В Академии мы ходили на одни и те же лекции, несколько раз общались. Семинары, практическая огневая подготовка… Участвовали в соревнованиях по практической стрельбе. Я всегда восхищался! Она… Мы были просто на одном «потоке»; опять же — я был тогда женат!

— Да, я слышал, что стреляет она отменно. Не знал, что вы вместе учились, — кивнул Манн и произнес примирительно: — Ладно, Теодорос, все в порядке! Простите нам не слишком деликатные расспросы. Мы просто удивились, увидев вас здесь. Так что же капитан Иоанниди вам такого сказала, что вы бросили все, отменили отпуск и примчались на Наксос?

— Что… что я нужен здесь в интересах следствия, — чуть тише и по-прежнему смущенно краснея, ответил старший инспектор, тщетно пытаясь собрать бумаги в аккуратную пачку, и вдруг встревожился. — Надеюсь, вы не возражаете, генерал? Мое участие в деле не покажется вам излишним? Я понял, что речь идет о мафиозных группировках? Мне бы хотелось принять активное участие в расследовании! Медея вкратце ввела меня в курс дела. Возможно, мне следовало заранее согласовать с вами…

Генерал задумчиво потер массивный лоб, пожал плечами и широко улыбнулся сконфуженному полицейскому.

— Ни в коем случае, старший инспектор! Мы всегда высоко ценили вашу помощь. В конце концов, ваш отпуск — ваше личное дело. Поступайте так, как считаете нужным. Санторини и в самом деле может недельку подождать. А вот, похоже, и та, о ком мы беседовали.

Входная дверь полицейского участка громко хлопнула и по кафельному полу в сторону кабинета старшего инспектора решительно процокали каблуки. Часы на стене кабинета, дребезжа и подрагивая, пробили десять часов.

— Господин генерал, капитан Иоанниди прибыла в ваше распоряжение, — произнесла представительница столичного департамента полиции, распахнув дверь и войдя в кабинет.

Сегодня, как отметил Смолев, она была не в полицейской форме: светлый брючный костюм, выгодно подчеркивающий ее фигуру; туфли на высоком каблуке, макияж и прическа — Медея Иоанниди знала, как произвести впечатление.

— Разрешите присутствовать на совещании?

— Здравствуйте, Медея! — добродушно кивнул Виктор Манн, расположившись в кресле с максимальным комфортом. — Прекрасно выглядите! Я не ваш прямой начальник и имею право сделать вам комплимент, поэтому ведомственную комиссию по профессиональной этике беспокоить не будем… Думаю, что все присутствующие здесь мое мнение разделяют. Присаживайтесь! Прежде чем мы начнем, объясните, зачем вам потребовалось вызывать нашего общего друга из отпуска?

— Она… Нет! Я сам! — решительно вклинился Антонидис, позабыв про субординацию. Бумаги, что он от волнения выпустил из рук, снова разлетелись по столу, два листа даже плавно спланировали на пол. — Это было мое решение, генерал! Капитан Иоанниди здесь совершенно ни при чем!

Медея Иоанниди ослепительно улыбнулась инспектору — тот зарделся — и без паузы ответила на вопрос главы Бюро Интерпола:

— Я посчитала необходимым поставить старшего инспектора Антонидиса в известность о происходящем. Мои полномочия носят на Наксосе временный характер; я не знаю личного состава отделения, его сильных и слабых сторон. Мне могли понадобиться советы коллеги и его значительный опыт работы на острове. Шесть громких раскрытых дел с его участием за последние полгода говорят сами за себя. Мне жаль, что он решил прервать отпуск. Но я ему благодарна! — она еще раз улыбнулась инспектору. Тот был на седьмом небе от счастья. — Каковы будут инструкции, господин генерал?

— Инструкции, инструкции, кто бы мне самому дал инструкции! — проворчал Манн, устало прикрывая глаза и откидываясь на спинку кресла. Через мгновенье он снова открыл глаза и обвел присутствующих острым взглядом. — Инструкция нам всем одна: думать! Вот и подумаем все вместе. Так, что вы оба вертикально маячите у меня перед глазами? Капитан, старший инспектор?! Шея заболит глядеть на вас снизу вверх. А когда у меня болит шея, я нервничаю… А когда я нервничаю, — все вокруг начинают нервничать тоже. Давайте сбережем друг другу нервы: возьмите стулья и садитесь поближе. Берите пример с господина Смолева! Как говорят в России: «В ногах правды нет!»

— Странное выражение, — послушно присев на краешек стула, заметила гречанка, доброжелательно кивнув Алексу. — Никогда не слышала. Что это значит?

Смолев посчитал нужным прокомментировать замечание генерала.

— Когда-то на Руси, во времена крепостного права, помещик, у которого сбегал крестьянин, практически раб, заставлял всех остальных крепостных собраться на деревенской площади и стоять на ногах до тех пор, пока или не объявится сбежавший, или его не выдадут родственники, сказав хозяину «правду» о том, где беглый прячется. Иногда стояли сутками, а урядник — местный полицейский — следил с нагайкой. Это такая тяжелая плеть, чтобы никто не мог нарушить приказ барина и опуститься на землю, — пояснил Смолев. — Люди теряли сознание от усталости и от ударов. Процедура «стояния на ногах» больше напоминала пытку, но толку в ней было мало. Сбежавшие, как правило, были уже далеко, а родственники молчали потому, что им просто нечего было сказать. Отсюда и пошло: сколько ни стой, а «правды» не выстоишь.

— Дикость какая, — пробормотала Медея, передернув плечами.

И не жарко ей в пиджаке, мельком подумал Алекс. Впрочем, греки — народ привычный.

— Что ж, дикости везде хватало, капитан, — веско произнес генерал. — И на Руси, и в «просвещенной» Европе. На Руси хоть красивых женщин не жгли, берегли генофонд, а вот родись вы, Медея, лет триста-четыреста назад где-нибудь в Испании!.. Гм… Но мы не об этом собрались поговорить. Толку от пустого стояния точно не будет: никто нам на наши вопросы не ответит! А их несколько: во-первых, я хочу понимать, с кем мы все-таки имеем дело. Кто он такой, будь он неладен? Что он знает? Действительно ли у него есть информация, которая нам нужна? Или он нам все это время морочил голову?

Хлопнув в сердцах ладонью по столу, Манн задумчиво помолчал и продолжил.

— Сдается мне, коллеги, что «Жан-Гвидо Пиани» — вымышленный персонаж. Людей с таким пустым досье на свете не бывает. Ни одного штрафа за парковку или за превышение скорости! Стерилен, как спиртовой раствор! Надо понять: кто он на самом деле? Будем это знать — будет и разговор по существу. Важно понимать его мотивы и что конкретно им движет. Во-вторых, надо разобраться, что именно произошло во время «морского марафона», как беглец смог покинуть акваторию. В-третьих, что произошло позднее тем же днем: кто напал на экипаж катера, и куда, собственно, этот экипаж делся? А это, судя по комплектам подводного снаряжения, найденным в пещере, еще минимум два человека. В-четвертых, что за утопленника нам с вами «подкинули», кто это сделал и с какими целями? И, наконец, в-пятых, кто заварил всю эту «кашу»? Пока мы не поймем, кто за всем этим стоит, — нам не прищучить «семью Гуллотта». Могут ударить в спину в любой момент. А нам еще нашего «бухгалтера» нужно доставить в Неаполь на судебное заседание живым и невредимым. Конечно, если мы убедимся в том, что имеем дело с нужным человеком… Первый вопрос мы пока отложим — я им занимаюсь лично; как только буду что-то знать наверняка, сразу поделюсь. Начнем со второго пункта. Медея, доложите, что вам удалось выяснить на Паросе?

Гречанка решительно тряхнула копной черных волос и начала обстоятельный доклад.

Уверенная в себе женщина, подумал Алекс. И цену себе хорошо знает. Он украдкой взглянул на Антонидиса — тот сидел за своим столом и, восторженно глядя на Медею, млел и цвел, кивая в такт ее словам.

С этим-то «Ромео» все ясно, мысленно усмехнулся Алекс. Непонятно другое — ей это зачем? Алекс был далек от мысли, что красавицу гречанку сразил наповал одеколон старшего инспектора. Если она улыбнется ему еще хотя бы раз, — мы его точно потеряем. Сам себя старший инспектор, похоже, уже потерял! Что же ей от него нужно?..

У Алекса из головы не выходило выражение лица Медеи, которое он заметил там, в аэропорту Пароса. Манну он пока ничего не сказал. Что ж, поживем, увидим!

Смолев внимательнее прислушался к словам капитана полиции.

— Мы изъяли все видеоматериалы, — четко докладывала Медея Иоанниди, — у представителей всех местных новостных каналов, что вели репортаж с места событий. Материалы изучены мной лично. К сожалению, ни на одной записи не отражен момент, когда Пиани сходит с дистанции. Все катера со зрителями находились на определенном расстоянии от линии «марафона», а это около ста — ста пятидесяти метров. Вдоль цепочки пловцов курсировали только спасательные суда с четко определенным интервалом. Мое мнение: Пиани использовал какое-то оборудование, которое у него было с собой. Баллончик со сжатым воздухом, например, позволивший ему нырнуть в тот момент, когда рядом с ним не было наблюдателей, и проплыть под водой до катера, который его и подобрал. А очки и ласты на нем уже были. Да, думаю, что дыхательный баллончик он захватил с собой с Пароса.

— Такие бывают? — поинтересовался Смолев. Он был далек от подводной тематики.

— Сколько угодно, — кивнул задумчиво Манн. — Небольшой баллончик с загубником. Минут на десять-пятнадцать хватит. Баллончик помещается в карман или за пазуху. Я склонен верить этой версии. Что еще?

— В пользу этой версии говорит и тот факт, что катер, похожий на тот, что вы нашли, господин Смолев, — к сожалению, на записи это не слишком хорошо видно — в какой-то момент отделился от группы катеров со зрителями и ушел в сторону южной оконечности Пароса, — продолжила Медея, повернувшись к Алексу вполоборота. — Есть вероятность, что это он на видео, хотя, повторюсь, запись очень плохого качества. Теперь по самому найденному катеру. Опознавательных знаков нет. Но по номеру двигателя вышли на производителя: это частная верфь в Генуе.

— Интересно девки пляшут, — пробурчал по-русски Манн любимую присказку и по-английски уточнил: — Вы навели справки? Что говорят на верфи?

— На запрос они ответили, что катер был изготовлен по специальному заказу для компании «Дженнаро Олив Ойл» из Неаполя; их официальный представитель лично приезжал на верфь и подписал все документы, — ответила гречанка. — Катер обошелся в полмиллиона евро. Я подняла материалы по заказчику. Компания занимается экспортом оливкового масла из Греции в Италию. На мой телефонный звонок ответили, что первый раз об этом слышат, никаких катеров в Генуе никогда не заказывали и, тем более, не платили за него пятьсот тысяч. Мол, готовы даже представить бухгалтерские документы, из которых будет понятно, что компания с годовой прибылью всего в сто тысяч евро не может себе позволить такие роскошные покупки. По описанию — портрет «представителя» был составлен со слов директора судоверфи — такого работника в компании нет и никогда не было. Моя попытка устроить очную ставку между директором судоверфи и директором «Дженнаро Олив Ойл» ни к чему не привела.

— Почему? — поинтересовался Смолев. — Что помешало?

— Директор судоверфи неожиданно пропал. Телефон отключен, на связь не выходит.

— Когда? — спросил Смолев. — Когда он пропал?

— Сегодня утром. Жена говорит, что выехал из дома, как обычно, в восемь утра и направился на верфь. До работы не доехал. Ни машины, ни директора, — пожала плечами гречанка. — Кстати, документы по катеру тоже исчезли вместе с ним. Якобы накануне ему кто-то звонил; он попросил секретаршу сложить все документы в папку и забрал их с собой. Жена подтвердила, что когда утром муж уезжал из дома, у него в руках была большая кожаная папка. Раньше она ее не видела. Соответственно, папка тоже исчезла. Больше на верфи никто ничего не может сказать. Я передала все материалы в полицию Генуи, но, похоже, что коллегам пока не до нас: мне до сих пор никто не перезвонил.

— Оперативно работают, мерзавцы, — буркнул Манн, сжав тяжелые кулаки и явно имея в виду не генуэзскую полицию. — Нам бы так! Что еще?

— По заключению экспертизы на полу каюты действительно обнаружены следы крови. Ее пытались замывать морской водой, но следов достаточно, чтобы определить группу. Она не принадлежит ни «утопленнику», ни раненому, оставившему в пещере окровавленные бинты. Кому принадлежит — пока неизвестно. Если бы у нас был образец крови задержанного и его отпечатки пальцев… В конце концов — любой генетический материал!

— Будет, все будет, — кивнул Манн. — Но чуть позже.

— По катеру стреляли, — заметил Смолев. — Удалось определить, из какого оружия?

— Да, — кивнула гречанка, достав небольшой блокнот из внутреннего кармана пиджака и открыв его на нужной странице. — Стреляли крупной картечью из дробовика, возможно, двенадцатого калибра. Предположительно — это помповое ружье. Судя по количеству пробоин в корпусе и их кучности, было произведено минимум два-три выстрела с близкого расстояния. Метров с десяти, может, — ближе. Стреляли умышленно ниже ватерлинии: очевидно, хотели затопить катер. Обычный катер, получив такие повреждения, безусловно затонул бы уже в течение часа. Но этот был сделан по специальному проекту, он лишь набрал воды в одну из герметичных камер, сохраняя общую плавучесть.

— По утопленнику есть заключение экспертизы? — спросил генерал.

— Пришло сегодня утром, — вклинился инспектор Антонидис, протягивая собравшимся листы бумаги. — Я распечатал несколько экземпляров… Прошу вас, господа! В двух словах: тело неопознанного мужчины, возраст около тридцати пяти — сорока лет, без особых примет. В связи с отсутствием кистей рук и головы идентификация личности затруднена. Но не это самое интересное! Вот, прочтите внизу заключение патологоанатома. Он считает, что…

— Смерть наступила в результате «острого трансмурального инфаркта миокарда»? — прочел вслух Смолев. — Да еще и четыре дня назад?! То есть он умер в тот же день от разрыва сердца?

— И был уже мертв, когда попал в воду, — кивнул старший инспектор. — И умер он, как теперь понятно, естественной смертью. Более того, обратите внимание, что по заключению экспертизы, «судя по характерным повреждениям и состоянию тканей, части тела были отделены после наступления смерти».

— Ясно, нам подбросили покойника, одетого в такой же гидрокостюм, — кивнул Манн. — Артисты, чтоб их черти драли!

— Кстати, — заметил Смолев, дочитав заключение экспертов до конца и внимательно пролистав все приложенные справки и фотографии, — обратите внимание, что костюм пятидесятого размера, а «утопленник», судя по всему, максимум сорок шестого. Я еще тогда на Наксосе, на пирсе обратил внимание, что у него были подвернуты обе штанины. То есть, костюм был ему велик! Мне это показалось странным.

— Переодели в чужой костюм, — хмыкнул генерал. — Ясно, как божий день. Кому это понадобилось?

— Думаю, что это было исключительно в интересах господина Пиани, — брезгливо заметила капитан Иоанниди. — Совершенно очевидно, что в этом трупе прямая выгода лишь для него: он пытался сбежать как от полиции, так и от своих подельников, которым стало известно, что он нарушил Омерту и сотрудничает с Интерполом. Возможно, его помощники нашли мертвое тело в морге, примерно похожее по комплекции, подкупили работников или запугали, похитили труп, затем отсекли руки, голову и бросили тело в воду, справедливо рассчитывая, что его выловят рыбаки, а все заинтересованные лица примут его за беглеца и поиски будут свернуты. Так все и произошло. Вернее, рыбак тело действительно выловил, но их хитрость не удалась! Считаю, что необходимо допросить господина Пиани: у него найдутся ответы на все вопросы! И чем раньше, тем лучше! Пока он снова не сбежал.

— Да, да, — неопределенно произнес генерал и задумался на пару минут, потом продолжил: — Вот вы, Медея, совершенно верно заметили, что его подельникам стало известно, что он сотрудничает с Интерполом. Откуда? Вот что меня беспокоит… Через нашу структуру утечки быть не могло, общался с ним я лично. За Бюро я готов поручиться… А вот за департамент полиции — не готов! И вообще у меня много неприятных вопросов к вашему руководству. Почему глава департамента так настаивал, чтобы Пиани разрешили находиться на Паросе? Ему даже удалось убедить министра в том, что на острове «бухгалтера» будет проще охранять. Глупость вопиющая. Доохранялись! Почему сейчас он так же категорически настаивает на том, чтобы перевезти Пиани в Афины? Формулировка, правда, прежняя: «нам будет легче его охранять»! Я не двинусь с места, пока не буду понимать, откуда идет утечка.

— Я не могу отвечать за весь департамент, генерал, — гордо подняла голову Медея. — Но в нашем отделе утечки быть не могло. Рискну предположить, что главу департамента убедила попытка побега, предпринятая Пиани. Поэтому он и поменял свою точку зрения.

— Может быть, может быть, — задумчиво проговорил Виктор Манн, выбивая пальцами дробь по поверхности стола. — И все же предосторожность не помешает. Я буду сегодня общаться с министром и поясню ему свою позицию; уверен, что глава департамента его сейчас активно обрабатывает. Но повторяю: я не сдвинусь с места, пока не буду понимать, откуда идет утечка! И подозреваемого не отпущу. Что, Саша, хочешь что-то сказать?

— Да, — утвердительно кивнул Смолев. — Предположим, что Медея права и «утопленник» — дело команды Пиани. Но если принять за факт, что побег готовился заранее и детально, то я не понимаю, почему все-таки на трупе гидрокостюм на два размера больше? Непростительная оплошность! Как такое может быть? Ведь если они с самого начала пытались выдать тело за пропавшего Пиани, как вы говорите, а у самого Пиани сорок шестой размер, то при подготовке они это непременно учли бы? Разве нет? Получается — неувязка! Предполагать, что они не смогли найти гидрокостюм нужного размера за несколько месяцев подготовки, — глупо. Нашли же они все необходимое оборудование, заранее заказали катер, подготовили команду пловцов, приобрели акваскутер и все остальное! Заподозрить их в невнимательности к деталям в таком важном деле — не менее глупо. Что-то здесь не складывается…

— Твои соображения? — спросил генерал, внимательно выслушав Смолева.

— Думаю, что фокус с «утопленником» провернул кто-то другой. Причем тот, кто подключился к операции в самый последний момент: не раньше, чем за неделю. Вопрос — зачем? Единственное, что меня смущает, — это то, что марки гидрокостюмов совпали.

— Вот именно, — подтвердила Медея, внимательно рассматривая Смолева, словно видя его впервые. — И мы проверили: гидрокостюмы такой марки на острове купить невозможно. В Греции это вообще редкость. Очень дорогие, эксклюзивные вещи. Есть сеть небольших специализированных магазинчиков в Италии, где их продают. Сейчас мы пытаемся проследить по цепочке, когда и кем они были приобретены.

— Я думаю, что этому есть рациональное объяснение, — сказал Смолев. — Просто мы пока его не видим. Второе сомнение, которое не дает мне покоя, — место, где было обнаружено тело. Если бы «утопленник» входил в план побега с самого начала, то что мешало выбросить его в море там, куда бы его точно могло снести течением с маршрута «морского марафона»? Более того — для подстраховки нанять «туристов» или «рыбаков», которые «случайно» обнаружили бы тело! Это все можно было предусмотреть и организовать, а не выбрасывать труп там, где он сам — как участник заплыва — физически не мог оказаться ни при каких условиях. Снова непростительная оплошность! Кто же так планирует побег? Ляп на ляпе? Я не верю в такую небрежность человека, который занимается финансами! Думаю, что все было иначе.

— У вас есть версия, господин Смолев? — с надеждой подался вперед старший инспектор Антонидис.

Медея Иоанниди смотрела на Смолева с нескрываемым интересом, только в глубине ее глаз мелькало что-то странное, — Алекс пока не мог разобрать, что именно. Неужели огорчена, что Смолев оказался догадливее?

— Да уж, поделись, — произнес генерал, также с интересом наблюдая за происходящим.

— Версия? Пока это не назвать версией, — развел руками Смолев. — Есть, скорее, предположение, что с «утопленником» работали наспех, без детальной подготовки, не зная течений, бросили в море наобум, на одном из наиболее оживленных рыбацких маршрутов. Возможно, что даже какое-то время они следили за этим участком, тем самым: от Дриониси до Пантерониси. Следили и обратили внимание, сколько рыбаков здесь проходит за сутки. На это и был весь расчет, но течений они не учли.

— Простите, господин Смолев, — недоверчиво улыбнулась Медея. — «Они» — это кто? И зачем «им» следить за этим участком?

— «Они», коллега, — приятно улыбнулся в ответ Алекс, — это те, кто выслеживали Пиани и его людей. И, в итоге, выследили. И, возможно, попытались захватить. Это те, кто пытались затопить катер — стреляли по нему из ружья. Те, от кого прятался бухгалтер в пещере на Дриониси почти сутки, а потом ранним утром вплавь с риском для жизни, несмотря на ранение, прорывался к берегу, чтобы успеть на первый самолет до Афин. Кто «они»? Не знаю. Пока. Может быть, Каморра. Может, Ндрангета. А может, и кто-то третий.

— Почему третий? — уточнил Манн, нахмурившись.

— Потому, генерал, что если идея с «утопленником» принадлежит им, то они с ее помощью хотели скрыть факт пропажи Пиани. Совсем или на время. Пиани, по их версии, должен был стать жертвой несчастного случая. Ни Каморре, ни Ндрангете это не нужно. Зачем мафии такие сложности? К чему им так надрываться из-за одного сбежавшего предателя? Им нужна простая и наглядная смерть нарушителя Омерты — другим в назидание. «Шлепнули» бы прилюдно — и дело с концом!

— Ты хочешь сказать, что «им» Пиани нужен был…

— Живой! — договорил за генерала Смолев. — Вот именно! Живой, чтобы «они» могли получить от него какую-то информацию. А какой информацией располагает «бухгалтер» мафиозного клана? Не счета ли в банках? Сдается мне, генерал, что у тебя появились конкуренты. Кто-то хочет наложить лапу на деньги «семьи Гуллотта» и списать все на мафиозные разборки. Мне кажется, что Пиани это знает. И знает, откуда эти люди. Не исключено, что на него уже выходили. А то, что он молчит, как рыба, в разговоре с полицией, означает лишь то, что…

— Не доверяет! И боится! — теперь уже Виктор закончил за друга предложение. — Его «прессуют» полицейские! Ах, ты ж, дьявол! Кто-то из итальянской полиции, как думаешь?

— Не исключено, — подтвердил Смолев. — На островах он никому не интересен. Кто его тут знает? Это приезжие, однозначно. А откуда — надо разбираться!

— Вот и будем разбираться, — пристукнул ладонью по столу генерал Манн. — А пока…

В этот момент у него завибрировал айфон, лежавший перед ним на столе. Увидев, кто звонит, генерал поморщился, как от зубной боли, но звонок все-таки снял.

— Да, господин министр, — произнес он в трубку своим уверенным басом. — Слушаю.

Алекс бросил взгляд на Антонидиса — тот снова зачем-то встал из-за стола, вслушиваясь в каждое слово, что произносил Манн. Заметив удивленный взгляд Смолева, покраснел и сделал вид, что пытался найти что-то в папках, стоявших на верхней полке.

Медея Иоанниди слушала разговор главы Национального Бюро Интерпола с министром со странной полуулыбкой. Впрочем, разговор оказался очень кратким.

— Нет, — прежним уверенным и ровным голосом произнес Манн, выслушав собеседника в течение двух минут. — Я не сделаю этого. Это невозможно. Исключено. Нет. В интересах дела. Нет, господин министр. Категорический отказ. Да, для этого есть веские основания, я изложу их письменно в рапорте на ваше имя. Да, я знаю свои полномочия. Я их не преступаю. Безусловно, мне понятно, что вся ответственность в таком случае ложится на меня. Разумеется, господин министр. Нет, господин министр. Минимум три дня. Если понадобится больше, я сообщу. Да, господин министр. Разумеется, немедленно поставлю вас в известность. Всего доброго!

Алекс заметил, как старший инспектор опустился за стол, вытирая крупный пот со лба. Такое ощущение, что он нервничал больше, чем генерал, подумал Смолев. Впрочем, в глазах инспектора генерал теперь перейдет из категории «героев» в категорию «бессмертных небожителей»: как же, за какие-то пять минут четыре раза сказал самому министру «нет»!

— Ну, что я говорил? — пробурчал по-русски Манн, обращаясь к Смолеву. — Началось! Теперь будет трезвонить по пять раз на дню. Как я от них устал, веришь?

— Вот что, коллеги, — обратился генерал по-английски уже ко всем присутствующим. — Распределим обязанности: я занимаюсь идентификацией нашего друга Пиани. Медея, вы отработайте ниточку с гидрокостюмами: кто купил, где и когда. Может быть, мы получим хотя бы словесный портрет покупателя. Затем — с оборудованием для подводного плавания: акваланги, акваскутер и все остальное. Ищите поставщика и заказчика. Сравните потом этот словесный портрет с описанием «заказчика» катера. Есть у меня предчувствие, что они совпадут. Выясните, как была произведена оплата, по какой банковской карте, куда доставлен заказ, по какому адресу. Впрочем, мне вас учить — только портить. Ищите любую зацепку. Старший инспектор!

— Да, генерал! — с готовностью откликнулся Антонидис, снова вскочив на ноги.

— Я не удовлетворен работой экспертов на катере. Мне кажется, что экспертизу необходимо провести заново. Снимайте всю вашу бригаду и поезжайте на Парос! Мне нужны все отпечатки пальцев, все, что есть на катере, понятно? Разберите этот катер хоть на части, но найдите что-нибудь, что могло бы дать нам нить…

В этот момент у Смолева завибрировал айфон: Рыжая Соня пыталась до него дозвониться. Алекс извинился и, чтобы не мешать, вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

— Дядя Саша, алло! — раздался взволнованный голос его управляющей. — Алло, ты меня слышишь?

— Слышу, Рыжая, не кричи так, — ответил Смолев, выходя на крыльцо полицейского участка. — Что такое?

— Долго рассказывать, — мрачно произнесла Соня. Голос у нее был расстроенный и более хриплый, чем обычно. — У нас на вилле полный дурдом. Ты срочно нужен! Когда ты вернешься? Кстати, и генерала своего тоже захвати: судя по всему, это по его части!

— Так, — немедленно напрягся Алекс. — Рыжая, давай без загадок! И в двух словах: что случилось?

— В двух словах не получится! — раздраженно буркнула Соня. — Хорошо, попробую! Помнишь, ты мне говорил, спросить у Петроса про повара из Неаполя, который учил его по телефону варить спагетти? Я и спросила! Он вспомнил и обрадовался, сказал, что это просто прекрасный повар, он с ним тогда два часа «провисел» на телефоне, они обсудили массу вопросов… Соусы какие-то, приправы! Мол, просто кладезь итальянских рецептов…

Да что же это с ними со всеми творится, замученно подумал Смолев. Эти девушки умеют говорить по существу?! Или она от Катерины заразилась?

— Рыжая, еще короче!

— Короче, Петрос, узнав от Катерины, в каком номере этот Буджардини, пошел к нему с корзиной фруктов и бутылкой вина! «Спасибо» сказать!

— И что? — недоуменно спросил Алекс. — Его там не было?

— Дядя Саша, да был он там, был! С двустволкой! Из которой пытался застрелиться! Петрос в последний момент выбил у него ружье из рук, швырнув в него поднос с фруктами от порога, но тот успел шарахнуть в потолок! Прибежали охранники из восьмого номера, положили на пол и Буджардини этого припадочного, и моего беднягу Петроса! Ему ужин готовить, а он в наручниках в пятом номере на полу валяется! Лицом вниз! Идиоты! Я им говорю: «Отпустите, это наш повар!» А они мне: «Все вопросы к генералу!» Весь номер в побелке с потолка, в потолке — дырки от дроби! Меня к нему не пускают! Остолопы чертовы!

— Черт знает что! — выругался Алекс в сердцах. — Бегу! Когда это было?

— Да десять минут назад! Беги уже, а? — взмолилась Соня. — А то я этим охранникам за Петроса сама наваляю, ты меня знаешь! Пусть потом арестовывают! Слава Богу, почти все клиенты на море ушли, в гостинице, кроме персонала, считай, никого! Мне полицию вызывать?

— Не надо, я сам, все, бегу!

— Генерала своего прихвати, — прокричала Соня в трубку напоследок. — Там этот Буджардини что-то лепечет про Каморру и рыдает, как ребенок! Полицию требует!

Дверь участка снова распахнулась — генерал быстро вышел на крыльцо. На немой вопрос Смолева кивнул головой, мол, уже в курсе. Ну да, доложили охранники, сообразил Алекс.

До виллы они добежали за пять минут.

Дав агентам команду освободить несколько помятого Петроса, которого Рыжая Соня, причитая, тотчас увела, генерал переключил свое внимание на безудержно рыдавшего неаполитанца. Тому принесли большой стакан воды, дали валерьянки, сняли наручники и усадили в кресло. Он пил воду, нещадно проливая трясущимися руками из стакана на себя, клацая зубами по стеклу. По-английски Буджардини говорил плохо. Немецкого и греческого не знал. Русского — тем более. Разговор у генерала не клеился.

— Давай, Саша, — кивнул генерал Смолеву после тщетных попыток добиться чего-то от рыдавшего толстяка. — Разговори его!

— Синьор Буджардини, — мягко произнес Алекс по-итальянски, присаживаясь рядом с маленьким поваром. — Мы — ваши друзья! Поверьте, мы поможем вам всем, чем сможем! Я владелец виллы. Это генерал Манн, глава Интерпола Греческой Республики. Расскажите, что случилось? Вам нечего бояться! Мы сможем вас защитить!

Постепенно, очень медленно, отвлекаясь на воду, судорожные всхлипы, стоны и носовой платок, Паоло Буджардини рассказал свою историю хозяину виллы. Тот быстро и негромко переводил рассказ неаполитанца на русский язык. Чем дальше — тем больше мрачнел генерал.

— В общем, я… я… я не смог! — икая и всхлипывая, произнес Паоло. — А без… без жены и детей моя жизнь все равно не имеет смы… смысла! Поэтому я и решил… Я надеялся, что хотя бы их пощадят, если я умру, в конце концов, я же сообщил!..

— Кому и что вы сообщили, Паоло? — напрягся Смолев, забыв про перевод. — Что именно и кому вы сообщили?

— Простите, это ради моей семьи, — закрыл лицо руками Буджардини. — Я не мог иначе, их бы пытали!

— Кому и что вы сообщили, Паоло? — настойчиво повторил Смолев, беря того за плечо и легонько встряхивая. — Ну же! Это очень важно! Кто они?

— Я… я… я не знаю! У меня был н-номер т-т-телефона, — судорожно заикаясь, ответил несчастный повар. — Я сообщил, что человек, которого они ищут, тот, которого я должен был за-застрелить, — здесь, на вилле «Афродита»!

— Что они вам сказали, Паоло? Что они ответили?

— Сказали, что я т-тряпка… Что они придут за ним сами!

— Когда, когда они придут, Паоло? Сколько их?

— Сегодня… сегодня ночью, — ответил маленький толстяк и снова разрыдался. — Я не знаю, я ничего не знаю!

Смолев вздохнул и распрямился. Шрам на виске бешено пульсировал. Алекс растер его пальцем, считая в уме до двадцати.

Генерал Манн смотрел на него вопросительно и недоуменно.

— Надо немедленно эвакуировать с виллы постояльцев и персонал, — озабоченно произнес генерал Манн, автоматически помешивая ложечкой чай в стеклянном стакане.

Чай давно заварился и приобрел темный янтарный оттенок. Генерал уже много лет пил чай без сахара, но от привычки помешивать чай ложкой избавиться так и не смог: она помогала ему сосредоточиться. Положив ложечку на блюдце, он постучал согнутым указательным пальцем по столу.

— Эвакуировать, но сделать это так, чтобы никто не заподозрил неладное. Без шума и пыли! Тихо и изящно! Наверняка «смотрящие» уже здесь, и за виллой ведется усиленное наблюдение.

— Как насчет подкрепления? — поинтересовался Смолев. — Вдруг их будет больше, чем мы рассчитываем?

— Полицейское подкрепление я вызвать раньше времени не могу по той же причине: спугнем мерзавцев — а пока есть шанс их прищучить. Отбиваться сначала будем своими силами. Да и доверяю только своим — полицейский спецназ отпадает. В департаменте полиции информация утекает, как вода сквозь решето. Антонидису тоже не будем сообщать; да и думаю, что ему сегодня не до нас. Он Медею по острову выгуливает, потом провожает на самолет. К утру мои подтянутся, до того момента придется продержаться. А по поводу постояльцев надо что-то придумать, чтобы никаких разговоров не было. Предложения есть?

Виктор, Алекс и Софья сидели за угловым хозяйским столиком на нижней террасе и говорили вполголоса. Больше на террасе никого не было, если не считать девушку-официантку, которая быстро убирала посуду со столов после обеда.

Солнце уже начало клониться к западу, но палило еще сильно, раскаляя камни узких улочек и стены домов. Здесь же, в тени пышной виноградной лозы, что густо обвила решетчатый потолок веранды, зной почти не ощущался.

— Кто сейчас из постояльцев в номерах? — обратился с вопросом Смолев к управляющей.

— Никого. Пока никого. Кроме этого вашего неудавшегося самоубийцы, — хмуро ответила Софья, листая свой ежедневник, исписанный бисерным почерком.

После того, как охранники помяли Петроса, она испытывала к маленькому повару плохо скрываемую неприязнь.

— Гости пообедали и снова ушли на море. Через пару часов только потянутся с пляжей. Кого точно не будет: семья Бэрроу осталась на Паросе, слава Богу, еще на пару дней. Наследник коньячного Дома Готье — Мишель — гостит у Аманатидисов в долине, Димитрос завтра везет его к Леонидасу Спанидису, завтра к вечеру должны вернуться. Старый Иоаннис Спанидис — его отец — обещал выставить такое вино, что француз и не пробовал. Две француженки — Моник Бошан и Джульетт Гаррель — уехали вчера вечером. По-прежнему были безутешны. Даже наши подарки от гостиницы не помогли. Их номер освободился.

— Уже хорошо. Ничего, время лечит. На будущее им урок. Дальше?

— Португальская семейная пара Мария Лусия и Луиш Жилберту завтра с утра планировали поездку на Санторини на день, просили оставить номер за ними еще на неделю. Они просто в восхищении от кухни.

— Есть смысл предложить им сделать это сегодня, — пробурчал генерал, внимательно слушавший разговор. — Пусть сегодня же отправятся на Санторини, полюбуются закатом!

— Португальцы обычно приходят с пляжа около шести, отдыхают до девяти в номере — потом идут на ужин. И так уже три дня, думаю, что и сегодня ничего не поменяется, — пожала плечами Соня. — Я не против, надо им это предложить; весь вопрос: как они будут туда добираться сегодня, — паромы уже не ходят! Их мобильного у меня нет, — мне от него никакого толку: мы все равно друг друга не поймем! Но он есть на ресепшн, в карточке гостя.

— Думаю, что они не откажутся от романтического путешествия на яхте генерала Интерпола, — проговорил Смолев, хитро подмигивая Соне. — Таких, как мне помнится, «всего три во всей Греции!» Так, генерал? В качестве «подарка от гостиницы» к юбилею свадьбы. Будут идти не торопясь, любоваться закатом, пить твою двенадцатилетнюю «Метаксу»…

— Для дела — не жалко! — махнул рукой Виктор Манн. — Забирайте! Я все равно планировал ее отослать, чтобы в порту не отсвечивала. Я предупрежу капитана, но тебе придется поговорить с Жилберту самому: в португальском я не силен.

— Кто еще остался? — уточнил Алекс у Сони.

Та пролистала еще несколько страниц.

— Немец Штаубе возвращается на виллу обычно ровно за полчаса до ужина, минута в минуту. По нему можно часы сверять. Молодые американцы, семейная пара Хьюстон, на ужин ходят редко, обычно тусят на дискотеке до поздней ночи, а то и под утро возвращаются. И откуда только силы берутся! Весь день под парусом у Микри Виглы, заскочат только пообедать, им Петрос еще корзинку всякой всячины с собой соберет, и снова за серфинг. А потом ночная дискотека! Двужильные они, что ли… У меня есть их мобильный телефон, я смогу с ними переговорить. Вопрос в том, что я им скажу?

— Давай так: скажи, мы, мол, дарим им на сегодняшнюю ночь ужин в ресторане пятизвездочного отеля и там же номер для новобрачных на двое суток, — предложил Смолев. — У них, кажется, тоже дата свадьбы не за горами? Думаю, предложение пройдет на «ура»! «Наксос Олимпик» вполне подойдет, я думаю.

— Дядя Саша, я все понимаю, — ответила, нахмурившись, Рыжая. — А платить кто за всю эту роскошь будет? Снова ты из своего кармана, как тогда с Никосом? Ты знаешь, сколько стоит номер для новобрачных в «Наксос Олимпик Резорт»? Да еще за двое суток? Как у нас за все десять, а то и больше! Я тебе как управляющая говорю: разоримся! А зарплату персоналу я чем буду выплачивать на этой неделе? Булочками с джемом? Или пирогом с ревенем? Впрочем, последний герр Штаубе уже почти весь стрескал… Да, кстати, а с немцем-то что?

— Эти оба вопроса я беру на себя, — кивнул Виктор, снова взяв в руку ложечку. — Со Штаубе сам объяснюсь. Расходы по «Наксос Олимпик» Интерпол вам компенсирует, — это само собой и даже не обсуждается. Чуть позже. Как дело завершим. Выставите мне счет. Кто еще остался?

— Мастер Ямада Таро, — ответила Соня, несколько успокоенная по поводу непредвиденных расходов. И объяснила недоумевающему Манну: — Это японец, друг Фудзивары-сенсея, приехал преподавать в Додзё, пока самого сенсея нет. Ему шестьдесят семь лет, и он очень серьезный боец. Вот тут точно найдет коса на камень! Думаю, если вы скажете ему правду, — он ни за что и ни при каких условиях сегодня не уйдет из гостиницы. Даже и не надейтесь! Если вы его обманете — он будет вас презирать и уедет обратно в Японию. Останемся без мастера!

— Да, — подтвердил Смолев. — Это правда. Ни за что не уйдет. Самурай, верный кодексу Бусидо, не бегает от опасности, не боится смерти и не сможет остаться в стороне, если опасность грозит дому, где он — почетный гость. Самурай есть самурай! Боюсь, что здесь мы бессильны. Ложь его оскорбит, что, впрочем, естественно… Где он сейчас?

— В Додзё, — снова пожала плечами Рыжая Соня. — Где же ему быть? — И кислым голосом добавила: — Ведет семинар по Иайдо, который мы с тобой, дядя Саша, благополучно пропустили.

— Ничего, наверстаем, — подбадривающе подмигнул Смолев. — Когда будет на вилле?

— Машина за ним пойдет в восемь вечера. Обычно к девяти он уже в номере. Ужинает у себя один. Петрос готовит для него сегодня суп из крабов, сашими и рис. К его приходу девочки уже относят ему ужин в номер. Ложится рано. Встает в пять тридцать, бежит на берег и четыре часа там занимается. Не дай Бог, если что с ним случится по нашей вине, — как потом Фудзиваре в глаза смотреть?

— М-да, — протянул Смолев. — Ладно, я подумаю. Он в каком номере поселился?

— В том-то и дело, что в седьмом! Рядом со всем этим балаганом! Хорошо, что он сегодня целый день в Додзё. Объясняться тебе все равно с ним придется: как бы крепко он ни спал, — выстрелы он не проспит, — мрачно произнесла Соня, задумчиво водя по скатерти ногтем указательного пальца.

— Ясно, кто еще?

— Парочка юных «ботаников», Алфи и Пенни, студенты. Он — англичанин, она — гречанка, Пенелопа Закинтиоти, помнишь? Они, слава богу, в девятом номере, это уже по другой галерее, но и с ними надо что-то придумывать. Они не женаты, номер для новобрачных ты им не подсунешь! Это дурной тон. Могут возмутиться, что лезем не в свое дело.

— Тогда какие варианты? — поинтересовался генерал. — Этих детей точно надо убрать из гостиницы. Не хватало нам еще жертв среди подростков. Но убрать так, чтобы они не сболтнули лишнего! Чем дальше от таверн и баров, тем лучше. А еще лучше — с острова их отправить…

Повисло напряженное молчание. Какое-то время никто не произнес ни звука: все напряженно соображали. Официантка, убрав посуду со столов, сняла и унесла скатерти.

— Эврика! — хлопнул себя по лбу Смолев. — Ты говорила, что они студенты-археологи? Воспитанные ребята? И Джеймс Бэрроу у них преподаватель? Тогда они не откажут своему наставнику, если он пригласит их сегодня на Парос, чтобы обсудить с ними за ужином свои мысли по поводу пещеры Зевса! Отвезет их Василиос, скупиться не будем, раз Интерпол решил тряхнуть бюджетом!

— Но кто подскажет Джеймсу эту идею? — засомневалась Соня, покачав в сомнении головой, зная его рассеянность. — Он точно все перепутает: пригласит их не на ужин, а на завтрак, и не сегодня, а завтра, и не на Парос, а куда-нибудь на Милос! Да скорее просто и вовсе позабудет им позвонить! А нам нужно наверняка!

— Лили Бэрроу! — улыбнулся Алекс и поднял указательный палец. — Она умница! Понимает все с полуслова. И Джеймса знает прекрасно. Вертит им, при необходимости, как хочет. Я позвоню Лили и попрошу ее об одолжении. Она не станет задавать лишних вопросов и все сделает как надо. Номер в гостинице на Паросе из нашего фонда им выделят, а завтра Василиос привезет их обратно. Решено! Так, кто еще остался?

— Ребята молодые, израильтяне. Только они. Ты еще хотел с их сержантом пообщаться, Леонидом Меламедом. Они тоже возвращаются на виллу обычно за час до ужина.

— Израильтяне? — переспросил генерал. — Армейцы? Уже здесь? Это хорошо! Вместе с ними пообщаемся — так будет лучше. Это все постояльцы?

— Все! Остался только персонал: повара, горничные, ресепшн, садовник и я, — подтвердила Соня и добавила звенящим голосом, не терпящим возражений: — Имей в виду, дядя Саша, меня тебе сплавить не удастся! Я остаюсь! Только попробуй! Обижусь смертельно! Уеду в Питер завтра же — останешься без управляющей! Ты меня знаешь!

— Хорошо, — после минутного колебания нехотя согласился Смолев. — Шантажистка! Но, чур, уговор: не высовываться! Будешь делать только то, что тебе скажут!

— Есть «не высовываться»! — радостно потерла руки Рыжая Соня. — Приказ понятен!

— Персоналу дайте на сегодня выходной под благовидным предлогом: мол, гости почти все разъехались, — предложил генерал Манн. — Садовник, садовник… Саша, это тот самый крепкий старик Христос? Бывший морской десантник, что тебя выручил тогда в деле с алхимиком? Голыми руками двух бандитов завалил, — я не путаю? Его оставьте. Он может пригодиться.

— А ему и некуда идти, — доложила Соня, разведя руками. — Он живет на территории. Да и не ушел бы он, вы что! Тут и сад у него фруктовый, и виноград на террасе, вон, у нас над головами! Урожай скоро собирать. У него вся жизнь здесь! Кто вздумает на вилле или в его саду свинячить — он точно голыми руками голову открутит. Суровый старик с виду. А на самом деле — он замечательный! Меня другое смущает, дядя Саша… Петросу я что скажу? Он почувствует, что не все так просто. Догадается же…

— Петроса попроси нам помочь; думаю, что он не откажет. Пусть приютит у себя сегодня Буджардини. Да, да, знаю, знаю, ты на него сердита. Но он, по большому счету, жертва обстоятельств. Его семью Каморра в Неаполе взяла в заложники. Отсюда и такое неадекватное поведение. Тут он нам будет только мешаться. Попроси Петроса проследить, чтобы Буджардини из его дома до завтрашнего полудня и носа не казал! Впрочем, он и сам не захочет: слишком напуган. Если кто заметит, что они уходят — ничего страшного! Два повара решили пообщаться — что же в этом подозрительного? Вполне естественно. Проверьте только, чтобы слежки не было за вами. А лучше — сядьте в машину, поплутайте по улицам, потом бросьте ее и пешком доберитесь до дома Петроса. Все ясно?

— Ясно, — удивленно произнесла Соня. — Я не знала про семью… Бедолага! А я-то думаю, чего это с ним? Теперь все ясно. Хорошо, поняла, все сделаю! Сначала отправлю персонал, потом мы с Петросом вместе отвезем повара, и я вернусь на виллу.

— Ну и отлично! Итак, действуем, как договорились, — скомандовал генерал. — Все! Разбежались, встречаемся за ужином!

Алексу повезло: он все успел. Португальская пара, которой он позвонил по телефону, была в полном восторге от шанса встретить закат в море на борту шикарной морской яхты.

Мария Лусия и Луиш долго растроганно благодарили его. Сеньор Жилберту заметил, что никак не ожидал такого внимания, и у него со своей стороны будет презент для хозяина чудесной виллы — дайте ему только вернуться домой в Португалию! О, такой ценитель вина как сеньор Смолев сможет оценить его сюрприз по достоинству!

Алекс благодарил и отказывался, он был рад уже и тому, что супруги согласились.

Затем он позвонил Лили Бэрроу и еще раз смог убедиться в том, насколько Джеймсу повезло с женой. Умница Лили все ловила на лету.

«Понимаю, что вы не можете мне сказать всего, дорогой Алекс, — сказала англичанка. — И не надо: мы вам стольким обязаны, что я верю вам безоговорочно и сделаю все, что вы скажете. Джеймс пригласит Алфреда и Пенелопу, будьте уверены! И сделает это немедленно, я прослежу!»

Здесь вопрос тоже решился быстро.

Следующим шагом Смолеву предстоял разговор с мастером Ямада. Алекс долго ломал голову, как поступить. Так ничего путного и не придумал, поэтому решил сказать японцу все как есть.

Старый мастер был уже в номере, когда Смолев вежливо постучал в дверь, толкнул ее и, извинившись за вторжение, вошел в номер японца. Доброжелательно улыбаясь, тот пригласил хозяина виллы присесть. Алекс присел и, не теряя времени, изложил суть дела. Увидев, как радостно загорелись глаза у самурая, он не стал даже заикаться о том, что вилла была бы готова предложить ему провести ночь в другом отеле.

Старый японец слушал молча, ни разу не перебив Смолева. Когда тот закончил, японец поднялся на ноги и, широко улыбнувшись, склонился в глубоком поклоне.

«Благодарю вас, Смолев-сан, за доверие и искренность! — сказал он. — И за возможность быть вам полезным. Это честь!»

Ну что ты будешь с ними делать! Так я и знал, тоскливо подумал Алекс, глубоко кланяясь в ответ, прежде чем покинуть номер мастера единоборств. И этот под пули лезет!

Оставались израильтяне. Весь погруженный в свои мысли о том, как он будет объяснятся с Фудзиварой-сенсеем, если что-то, не дай Бог, случится с японцем, Смолев забыл, что они с Манном договаривались зайти к израильтянам вместе.

Алекс прошел по коридору до лестницы, что вела на малую галерею, подошел к одиннадцатому номеру, задумчиво постучал, услышал какой-то возглас, который ошибочно принял за приглашение войти, и толкнул дверь.

Возникнув на пороге, он увидел, как двое молодых парней вскочили из-за стола, тщетно пытаясь прикрыть газетами лежавшее на столе оружие, которое они разобрали и смазывали. Выражение их лиц не сулило незваному гостю ничего хорошего.

Смолеву было достаточно одного взгляда, чтобы узнать традиционное оружие израильских спецслужб: пистолет «Барак» («Молния»), усовершенствованная модель девятимиллиметрового Jericho 941, стоявшего на вооружении большинства разведподразделений Израиля.

Придя наконец в себя и почувствовав всю неловкость ситуации, он протянул руку вперед, пытаясь сказать что-то успокаивающее, но внезапно, третий, стоявший за дверью в комнату, схватил его за руку, резко дернул вперед и сильным встречным тычком в грудь уложил на пол, да так сильно, что Смолев ощутимо ударился затылком. В голове у него словно бомба взорвалась.

Сержант, сбивший его с ног, коленом уперся ему в грудь, прижав к полу, и приставил к виску пистолет.

— Ты еще кто такой? — произнес сержант по-английски с сильным русским акцентом, низко склонившись над ним. — Ты куда прешь? Кто тебя звал? И что теперь с тобой делать?

— Отставить! — прогремел по-английски командный генеральский бас от порога. — Меламед, вы с ума сошли? Опустите оружие, сержант! Я вам приказываю! Немедленно исполнять! Отставить, я говорю!

Сержант хищно изогнулся и рявкнул что-то своим сослуживцам. Те к тому моменту уже собрали пистолеты и дружно направили их в сторону генерала, появившегося на пороге.

— Твою ж в душу мать-перемать! — выругался по-русски генерал Манн, видя, что солдаты и не думают ему подчиняться. — Пароль «Поиск»! Опустите оружие!

— Отзыв «Возмездие», — после небольшой паузы ответил Меламед.

Было видно, как напряжение его отпустило. Русское ругательство произвело на него не меньше впечатления, чем пароль, названный генералом. Дальше разговор шел уже на русском.

— Вы связной?! Кто вы такие?

— Генерал Манн, Интерпол Греческой Республики! Вы здесь по моему приглашению! — представился глава Национального Бюро и выжидательно уставился на израильтян.

Рядовые немедленно встали по стойке «Смирно». Сержант тоже подтянулся, но все еще был настороже. Руку с пистолетом он держал чуть опустив, готовый вскинуть ее в любой момент.

Манн раздраженно покачал головой.

— Поднимите капитана, сержант! Это кадровый офицер военной разведки, хозяин гостиницы и мой друг, мы пришли к вам для серьезного разговора! А вы черт знает что здесь устроили! Вы бы его еще застрелили! Что за цирк, в самом деле, Меламед! Не умеете дверь закрывать на ключ?

— Тогда ему не стоило так врываться, — мрачно буркнул сержант Меламед и, убрав пистолет в кобуру, повернулся к Алексу, помогая ему встать. — Простите, капитан, — рефлексы!.. Сами должны понимать.

Алекс покрутил головой, она еще слегка шумела. Расслабился, чуть не вляпался, идиот! О чем ты только думал, ругал он себя. От неожиданности могли и шлепнуть в собственной гостинице! Хорош бы ты был! Что-то многовато вооруженных гостей для одного заезда. Виктор тоже хорош, мог бы и предупредить, кого присылает на виллу. Алекс попробовал открыть рот, язык с трудом, но ворочался, в голове еще звенело.

Один из рядовых сходил в ванную комнату и принес ему полотенце, смоченное холодной водой. Алекс благодарно ему улыбнулся.

— Моя вина, моя, сержант, чего уж тут, — произнес он, морщась и протягивая руку Меламеду в знак примирения. — Простите, задумался! Будем знакомы, Алекс Смолев. Не знал, что вы здесь по приглашению генерала. Меня он тоже не поставил в известность.

— Не имел права, — кивнул ему Манн, отобрав у Смолева мокрое полотенце и осторожно прикладывая его к затылку пострадавшего. — В интересах следствия. Хотя теперь уже куда деваться! Хотел по дороге все объяснить! Говорил же тебе: вместе пойдем! Куда тебя понесло? Ребята здесь по моему приглашению, у нас совместная операция, но об этом позже. Сначала одно дело надо доделать! Вот так и держи! — Виктор развернулся к израильтянам, стоявшим у стены в ожидании. — Вот что, бойцы. Нужна ваша помощь! Кто из вас снайпер и где винтовка?

Еще через полчаса план кампании был уже ясен Смолеву в общих чертах.

Стрелка, которым оказался один из рядовых — Моше Коэн, вооруженного снайперской винтовкой с оптическим прицелом, решили разместить на хозяйской башенке — самой высокой точке виллы, откуда прекрасно просматривались и двор с длинной галереей, и обе террасы, входная калитка и даже часть улицы. Со своего поста снайпер полностью мог контролировать все происходящее внизу.

Двух своих агентов, охранявших Пиани, генерал поставил у входа в густых зарослях олеандра. Их задачей было пропустить всех непрошеных гостей внутрь, а потом по-команде захлопнуть «мышеловку».

Левин и Меламед взяли на себя охрану периметра гостиницы: «гости» могли появиться откуда угодно. «Старайтесь работать тихо! Стрелять только в самом крайнем случае! Не спугните остальных!» — приказал им генерал.

Смолев с Манном займут оборону в тамбуре у восьмого номера. Именно сюда придут визитеры: Буджардини, как выяснилось, назвал им и номер комнаты. Здесь же будет и японец — Алекс решил, что ему будет так спокойнее.

Самого Пиани, приставив к нему Софью, к вящему ее неудовольствию, генерал отправил в подвал, куда вела потайная лестница из восьмого номера. В подвале их подстраховывал старый десантник Христос. Генерал вручил Соне один из своих пистолетов и показал, как с ним обращаться. Та быстро разобралась.

Садовник от оружия отказался, улыбнувшись и отрицательно помотав головой. Он знакомым жестом показал генералу свои обе руки, мощные и жилистые, словно корни какого-то старого дерева. «Справимся и так, парень!»

Час назад немец Штаубе, спокойно выслушав Манна, похлопал генерала по плечу. «Вся ясно, герр Манн. Я никуда не пойду, буду в своем номере. Дверь закрою на ключ, мешать не буду. Я бывший военный врач, и что-то мне подсказывает, что после того, как все закончится, кому-то может понадобиться моя помощь. Я буду рядом!» После чего хладнокровно отправился на ужин, а после ужина, как и обещал, закрылся у себя в номере.

Поставив всем задачи, генерал скомандовал: «По местам!». И потянулось долгое и томительное ожидание.

Легче всего его переносил мастер Ямада. Постелив тростниковую циновку на галерее, рядом с тамбуром восьмого номера, старый японец сел, положил рядом с собой короткий меч — танто в черных лакированных ножнах и ушел в медитацию.

Прошел час. Затем второй. В конце каждого часа генерал проводил заранее оговоренную перекличку постов по рации. Подошел к концу третий час. Только Манн поднес к губам радио, как входная калитка скрипнула, послышались шаги. Просидевший неподвижно все это время японец осторожно шевельнулся.

«Внимание!» — успел шепнуть в рацию глава Интерпола. Смолев взглянул на часы: без трех минут полночь.

Шаги слышались явственно: кто-то поднимался по основной лестнице к ресепшн.

Странно, подумал Алекс, визитер совершенно не скрывается. Он сопит так, что я его здесь слышу! Японец вполоборота повернулся к Смолеву, посмотрел на него и, улыбнувшись, отрицательно покачал головой. Затем снова принял позу для медитации и закрыл глаза.

Неизвестный, по-видимому, не найдя никого на ресепшен, потоптался перед стойкой администратора пару минут и стал спускаться обратно.

— А, чтоб его черти драли! — в сердцах тихо воскликнул генерал. — Это же наш ароматный друг — старший инспектор! Теодорос Антонидис, собственной персоной! Какого дьявола он здесь делает? Ты его приглашал?

— Нет, — Смолев отрицательно качнул головой. — В первом часу ночи? Что ему здесь делать в первом часу? Я думал, что он уже дома спит! Ну что? Может, я к нему выйду?

— Нет, постой! Здесь что-то не так. Подожди, посмотрим. Он теперь у калитки топчется. Похоже, не знает, что ему делать. Зачем он пришел? Не нравятся мне такие неожиданные визиты: очень все подозрительно, а в совпадения я не верю… Слышишь? Он с кем-то говорит по телефону?

Старший инспектор Антонидис и в самом деле, набрав чей-то номер, негромко что-то говорил в трубку по-гречески. Было далеко, и деталей разговора Смолев разобрать не смог.

Антонидис уже закончил разговор, но все еще не уходил. Топтался на пятачке между входом и лестницей, держа в руках мобильный телефон и большой конверт. Прошло еще добрых полчаса.

Внезапно ожила рация генерала. Стрелок-наблюдатель сообщил: «Вижу движение на улице: две машины припарковались в пятидесяти метрах от виллы! Пять человек бегут к входу. Все в масках и вооружены! Еще пятеро скрылись в переулке!»

— А, черт! — воскликнул генерал. — Убирать его оттуда немедленно! Что за балбес!

Но было уже поздно, пятеро вооруженных человек в масках ворвались на виллу через калитку.

Началось, подумал Алекс. Наконец-то! Томительное ожидание закончилось, теперь настало время действовать.

Словно услышав его мысли, старый японец одним бесшумным движением поднялся на ноги и подхватил меч.

Рация снова ожила: «Подъехала еще одна машина, стекла тонированы, фары выключены, никто не выходит!»

Нападавшие скрутили несчастного инспектора моментально. Ему заломили руки за спину, сунули в рот кляп — так, что он мог лишь мычать, и бросили его на колени.

Один из нападавших приставил к затылку полицейского пистолет.

— Послушайте, — произнес мужчина с пистолетом звучным голосом по-английски. — Я знаю, что вы меня слышите. И я знаю, что вы нас ждали. Наше предложение простое: вы отдаете нам бухгалтера, мы возвращаем вам вашего инспектора живым и невредимым. Только такие условия. Никаких торгов, никаких вариантов. У вас на размышление три минуты. Потом я его застрелю. Затем мы убьем всех остальных. Я знаю, что вас мало. Вилла окружена, сопротивление бесполезно!

Манн словно его не слышал. Он снова включил рацию на передачу и произнес: «Следите за периметром! По-возможности, брать живыми сукиных детей! Стрелку — огонь по команде! Всем группам полная боевая готовность!»

Он напряженно повернулся к Алексу и сказал:

— Вот кто нам с тобой нужен! Тот, кто сидит сейчас в машине с тонированными стеклами. Это все шушера, боевики. Здесь я разберусь. Босс сидит там. Саша, идите с мастером. Через запасной выход, в переулок. Возьмите его, кровь из носу! Не дайте гаду уйти!

— Ты уверен? — засомневался Смолев. — Справитесь?

— Никаких сомнений. Мне нужен тот, кто сидит в машине! Ради него и по его приказу все затевалось! Все, уходите, быстро! Через две минуты я открою огонь! Тогда он может ускользнуть. Не дайте ему уйти!

Смолев взглянул на японца. Тот ответил ему коротким кивком. Они быстро и бесшумно спустились по лестнице в сад, пробежали по дорожкам между фруктовыми деревьями, обогнули домик садовника, сарай, где хранился инвентарь, и подбежали к калитке запасного выхода, который выводил не на улицу Апиранто, а в узкий проулок, где кроме высоких беленых стен ничего не было.

Алекс бесшумно отпер калитку личным ключом, благо он догадался накануне попросить Христоса смазать старые петли маслом, чтобы они не скрипели, и, приоткрыв ее, быстро выглянул в узкую щель. Обернувшись к японцу, он показал ему три пальца: снаружи, справа от калитки, у стены спиной к ним стояли три вооруженных налетчика. В руках у них были короткие автоматы, насколько успел заметить Алекс.

Японец улыбнулся, показав жестом Смолеву, что ему надо двигаться налево, в сторону улочки Апиранто, а сам он пойдет направо. Этот план Алексу совсем не понравился. Но времени на раздумья у него не осталось: в тишине оглушительно грохнул винтовочный выстрел, потом другой, третий. Вступили в перестрелку пистолеты, их заглушенные выстрелы походили на резкие сухие щелчки. Раздались крики, в них слышались боль и ярость. Медлить нельзя ни секунды: было слышно, как на Апиранто взревел двигатель.

Алекс кивнул, и они вдвоем с японцем выскочили в проулок.

Смолев рванулся налево, в сторону машины. Ревя мотором, она пыталась развернуться на улочке. Алекс выхватил пистолет и встал посреди дороги. Краем уха он расслышал из проулка три коротких вскрика. Больше ничего: ни выстрелов, ни ударов. Все его внимание сосредоточилось на машине, что угрожающе ревела двигателем в тридцати метрах от него. Черный тонированный мерседес. Номера материковые. Видимо, с парома. Ни водителя, ни пассажира не видно. Только бы не упустить!

Машина рванулась вперед. Прямо на него.

Он успел рефлекторно вскинуть свой «Herstal FN» и трижды нажал на спусковой крючок, прежде чем отскочил, упал на бок и перевернулся.

Машина пролетела еще десять метров, затем передние колеса ее вильнули в сторону, — черный мерседес с ужасающим грохотом с разгона врезался в бетонный фонарный столб и заглох. Из-под смятого капота с шипением вырывались струйки пара.

Алекс, держа пистолет в руке и прихрамывая, медленно приблизился к автомобилю.

В соседних домах раздались тревожные возгласы; на улицу стали осторожно выглядывать соседи. Кто-то требовал немедленно вызвать полицию; неподалеку кричала женщина и никак не могла успокоиться, где-то заплакал ребенок.

Смолев медленно открыл водительскую дверь и осторожно заглянул внутрь. Он внимательно оглядел салон. Потом убрал пистолет в кобуру, вытер пот с лица рукавом разодранной рубашки и устало прислонился к капоту мерседеса.

На вилле было тихо: больше ни криков, ни выстрелов.

Все было кончено.

Когда к нему подошел живой и невредимый мастер Ямада, Смолев только безнадежно покачал головой.

Генералу это совсем не понравится, тоскливо думал он, глядя на убитого водителя: все три пули попали ему в лицо. Но генерал — ладно. Он наверняка взял живьем несколько нападавших. Вот бедолага старший инспектор — тот будет просто безутешен! Его сердце будет разбито…

За рулем мерседеса с широко открытыми глазами на залитом кровью лице сидела Медея Иоанниди. Ее красивые черты до неузнаваемости исказила ненависть.

За «разбором полетов» и допросом арестованных быстро наступил рассвет.

— С самого начала она играла заодно с Каморрой против нас, — вполголоса заметил генерал Манн, наблюдая с верхней террасы за тем, как доктор Штаубе оказывает медицинскую помощь во дворе виллы пострадавшим в перестрелке с обеих сторон.

Генерал отхлебнул дымящийся кофе из огромной кружки, что вручил ему Алекс, и удрученно покачал головой.

— И грамотно играла, как я ее прошляпил?! Все время была на шаг впереди! Думаю, что и Каморру она водила за нос — ей самой нужны были миллионы «семьи Гуллотта»!

Четверо убитых боевиков, трое раненых, остальные арестованы, — таковы потери нападавших. Троих застрелил снайпер, одного — генерал.

Ну и Медея, само собой, пятая, подумал Смолев и тяжело вздохнул.

Со стороны оборонявшихся потерь не было, не считая легкого ранения одного из агентов Интерпола — пистолетная пуля по касательной оцарапала ему щеку, оставив на всю жизнь памятный шрам. Плюс нервное потрясение у старшего инспектора, который чудом остался цел в перестрелке. Израильтяне, охранявшие периметр, тоже были целы; им удалось скрутить двоих нападавших. До Сони с Христосом и Пиани так никто и не добрался. И слава Богу!

Антонидиса Софья отвезла в больницу, в приемный покой. Он не мог поверить, что Медея его использовала в своих целях: сначала сделала вид, что улетела, а сама потом телефонным звонком отправила его на ночь глядя на виллу в качестве «живца» под предлогом доставки срочной депеши из департамента для генерала.

К утру старший инспектор после разговора с генералом являл собой жалкое зрелище. Манн лично попросил главного врача, чтобы начальнику полиции острова прописали «строгий постельный режим» — минимум на неделю!

«Потом пусть догуливает две недели отпуска! С его начальством я сам все согласую!» — решил генерал.

— Не ты один ее прошляпил, — хмуро обронил Смолев, тоже наблюдая за тем, как умело действовал хирург. — Обманула всех. Ты уже доложил в Министерство?

— Да, не мог отказать себе в удовольствии разбудить министра с утра пораньше, — невесело ухмыльнулся Виктор. — Он целых пять минут молчал мне в трубку. Я грешным делом подумал, что он снова заснул, но на этот раз уже стоя. Но нет — пришел в себя настолько, что даже извинился передо мной за недоверие… Пообещал «всемерное содействие по всем вопросам и любые фонды»! О как!

— Представляю, что сейчас творится в Департаменте полиции!

— Нет, Саша, ты даже не представляешь! — покачал головой глава Бюро Интерпола и зло улыбнулся. — Такой шорох стоит! Те трое, которых повязал твой японец, — они так и не поняли, что с ними произошло. Вроде стояли на ногах, и вдруг все втроем на земле, с кляпами во рту и связанными руками! Они Ямада даже разглядеть не успели! Первыми от неожиданности да с перепугу стали сразу давать показания, назвали массу имен. Все — полицейские: или бывшие, или действующие. Целая группировка. Ты был прав: «конкурирующая организация». Хотели заполучить Пиани и добраться до счетов «семьи Гуллотта», для чего пошли даже на сговор с Каморрой. Хотя, какой он к чертям Пиани! Сальваторе Дженнаро, помощник финансового консильери самого покойного дона Доменико Гуллотта. Его опознал хирург, который делал ему операцию. Спасибо герру Штаубе за подсказку. Поднажали на хирурга, не без этого… Сначала у него память как отшибло, долго вилял, а когда ему предложили на выбор: или он освежает память, или лишается лицензии на медицинскую деятельность лет на пятнадцать за сотрудничество с организованным криминалом. Тут-то хирурга, понимаешь, сразу и озарило: вспомнил все и в мельчайших деталях. Ну, а уж на Сальваторе Дженнаро нам сразу прислали целое досье. Он действительно теперь единственный, кто знает все о деньгах «семьи».

— Он готов дать показания против Каморры?

— Да, — просто ответил генерал. — Он знал, что за ним помимо Каморры, которая подставила этого несчастного бедолагу Буджардини, охотится еще и полицейская группировка, — поэтому не доверял и нам. Ждал, когда мы сами начнем вытрясать из него деньги. Теперь понял что к чему, готов сотрудничать, как и планировал изначально. Единственное условие, которое он выдвинул, что сперва деньги клана он хочет направить в сиротские дома Неаполя, дома престарелых, а еще — на постройку бесплатной школы для детей Испанского квартала. Он уже давно создал Фонд, который будет этим заниматься. Огромную подготовительную работу провел. Все легально. Деньги на счетах Фонда. Там миллионы евро! По мне — так дело святое!.. После того, что произошло, сейчас никто против и слова не пикнет!

— А что с семьей Буджардини?

— Можешь обрадовать своего гостя. Его родных уже вывезли из Неаполя в Рим; до суда они будет находиться под охраной в рамках программы по защите свидетелей, — пояснил генерал. — Его самого тоже ждут в Риме, чтобы он дал свидетельские показания. Кстати, забыл тебе сказать, совсем вылетело из головы! На фотоаппарате Антонидиса эксперты среди других кадров обнаружили одного хорошо известного Интерполу боевика Каморры — Джузеппе Лучано. Он должен был проследить, чтобы Буджардини пристрелил Дженнаро, когда тот выйдет из воды на Антипаросе. А если тот не сможет или передумает в последний момент, — убить их обоих. Но Дженнаро просто не вышел из воды. К тому моменту его уже подобрал катер, и они шли к Дриониси. Там они высадились и попали в засаду, которую им устроили на этот раз уже наши ночные «гости». Джузеппе Лучано, как выяснилось, выполнял заказ Четтины Гуллотта. Они тоже все арестованы час назад. Это так, в общих чертах…

— Так что там в Департаменте, ты не договорил? — поинтересовался Алекс.

— Идут аресты, — пожал плечами Манн. — Шестнадцать человек взяли дома в постелях; двое отправились было в бега, но далеко им уйти не удалось: одного повязали на вокзале, другого — в аэропорту. Все задержанные сотрудники работают в Департаменте меньше двух лет. Набрали «специалистов»! Не считая Медеи, конечно… Вскрыли ее компьютер, там нашли переписку с одним из боссов Каморры: оказался ее любовник. Быстро же он ее завербовал! Вместе они уже пару лет дела проворачивали. На ее счетах обнаружены три миллиона евро. Вот так… Новый глава Департамента отстранен от исполнения обязанностей, есть шансы, что вернется прежний, которого эти идиоты политики в прошлом году отправили в отставку. При нем за все двадцать лет такого позора не было. В общем, будет чистка!

— Да уж, — кивнул Смолев. — Случилось именно то, чего так боялся твой министр: «дело получило негативную международную огласку».

— Министру важно, что есть козел отпущения в лице главы Департамента. Теперь они на него все свалят, все, что было и чего не было. Политика — дело грязное!

В этот момент к вилле подъехали машина парамедиков, два микроавтобуса, японский грузовичок «Исузу» с тентом, из которых выскочили врачи и агенты Интерпола во главе с уже знакомым Смолеву майором, который, откозыряв им с генералом, быстро принялся руководить процессом: тела убитых нападавших погрузили в грузовичок, раненых забрали парамедики, пленных же распределили по микроавтобусам. Через каких-то пятнадцать минут вилла опустела. Разбитый мерседес с улицы еще раньше увезла «техничка». Как будто ничего и не было.

Доктор Штаубе, собрав свой медицинский саквояж, ушел отдыхать в номер.

— Следствие кто будет доводить до конца? Надо же ответить на все вопросы?

— Я передам все материалы своему заму, майору Петриди. Он добьет все до конца — мужик дотошный. У меня есть дело поважнее, — зевнул генерал. — Знаешь что? А пойду-ка я спать! Телефоны отключу, чтобы до обеда ни одна сволочь мне не позвонила по работе! Терезу я предупредил. Шел бы и ты, Саша!

— Погоди, так откуда взялся «утопленник», почему гидрокостюм той же марки, чья кровь в катере, кто его затопил? На эти вопросы уже есть ответы?

— Пока нет, — пожал плечами генерал. — Но будут, не сомневайся! Я думаю так: твоя версия была верна, недаром Медея так на нее нервно среагировала. Это они отслеживали Дженнаро, напали на его катер и обстреляли его. Видимо, во время перестрелки люди Дженнаро погибли, сам он был ранен и спрятался на острове. Но погиб и кто-то из нападавших, который по комплекции напоминал бухгалтера. Помощники Дженнаро, скорее всего, были в гидрокостюмах той же марки, что и он сам, но не подходили по комплекции. Поэтому «утопленника» бывшим полицейским пришлось «лепить» из своего мертвого товарища. Надо же было кого-то подсунуть Каморре. Мол, утонул! Он им самим был нужен! Вот чья кровь на полу в катере — экспертиза покажет. Видимо, кто-то очень хотел смыть следы своего участия в этой операции. Не удивлюсь, если это была сама Иоанниди или кто-то из ее ближайших помощников, занимавших высокие посты в Департаменте.

— А что за новое дело, Витя? — встревоженно поинтересовался Смолев. — И при чем здесь израильтяне?

— О-о-о, брат! — зевая, протянул генерал. — Это уже совсем другая история! Вечером за ужином все расскажу. Все, я спать!

Проводив друга взглядом, Смолев развернулся в сторону террасы.

Яркое солнце Киклад вставало над древним островом все выше, прогоняя прочь ночные тени и страхи, проникая все глубже в лабиринт переулков Бургоса — старого города на холме, постепенно отвоевывая у сумрака улочку за улочкой. Птицы в садах Хоры встретили светило веселым гомоном; повара в тавернах уже вовсю хлопотали вокруг разведенных очагов, где на огромных сковородах шипели, подрумяниваясь, чесночные колбаски, шкворчала яичница и пыхтел омлет.

Раскрасневшиеся пекари вынимали из пышущих жаром духовок горячие круассаны, хрустящие багеты, булочки со сладкой начинкой и прочую нежную выпечку к завтраку. На улочках пахло молотым кофе, горячим шоколадом и свежевыжатым апельсиновым соком.

Для островитян начинался новый день с его заботами и хлопотами, жизнь входила в свою колею, словно ничего и не произошло. Да и что им до того, что случилось сегодня ночью на Апиранто? У всех были свои дела поважнее!

Скрипнула калитка: персонал виллы «Афродита» тоже выходил на работу.

Через пять минут появились и Софья с Петросом, которого она забрала из дома по пути из больницы. Они шли крепко обнявшись, словно не виделись целую вечность и успели соскучиться, не замечая Алекса, стоявшего на верхней террасе.

Точно сыграем осенью свадьбу, улыбнулся про себя Смолев.

Неожиданно в калитку раздался робкий стук. Калитка отворилась, и вошла группа людей, в которых Смолев признал местных рыбаков: некоторых из них он часто видел у причала, когда приходил по утрам встречать Никоса с рыбалки.

Они завели о чем-то недолгий разговор с Петросом, потом вручили ему большой и тяжелый мешок, который едва несли вдвоем. Когда он, заглянув в мешок и ахнув, попытался что-то им предложить и полез в карман, протестующе замахали руками и замотали головами. Они уже повернулись, чтобы уйти, но повар остановил их и долго тряс им руки, обнимая, хлопал по спине. Потом, видимо, предложил подняться наверх, показывая рукой в сторону верхней террасы, но рыбаки решительно отказались и, помахав на прощание, покинули виллу. Петрос вышел за ними и, стоя у раскрытой калитки, долго смотрел им вслед. Соня поспешила наверх.

— Дядя Саша, ты здесь! — взбежав по лестнице, проговорила радостно Рыжая. — Ты не поверишь! Приходили рыбаки, сказали, что раз Никос не может пока ходить в море, каждый из них из своего ежедневного улова будет отдавать за старика одну свою самую крупную рыбу! Там килограммов тридцать — сорок! И какая рыба! Говорят, мол, Никос всегда был лучшим рыбаком Наксоса, пусть так все и остается! И еще сказали, что таверна «У Ирини и Георгиоса» заслуживает того, чтобы в ней подавали только лучшую рыбу! И деньги отказались брать наотрез! Вот это люди!

— Замечательные люди, — кивнул Алекс. Он уже догадался, что произошло: разговор с капитаном Василиосом даром не прошел. — Пусть Катерина позвонит Костасу, а тот порадует отца. Для него это будет важно.

Всего через три дня баркас Никоса уже выходил из бухты Хоры под приветственные крики других рыбаков. Старик, сидя перед штурвалом, покуривал трубку и привычно щурился на яркое утреннее солнце, прикрывая глаза ладонью. Выйдя из бухты в открытое море, старый рыбак повернул штурвал так, что баркас развернулся и пошел прямо на солнце.

Через полчаса он уже скрылся из виду.

Южная ночь, наполненная загадочными шорохами, терпкими ароматами цветов и нагретой за день на солнце травы, металлическим треском цикад и плеском волн о прибрежные скалы, плотным непроницаемым покровом окутала небольшой остров в Эгейском море. При полном безветрии яркие гирлянды сотен созвездий отражались в морской глади так же ясно и четко, как и в небе, будто в этот час границы между морем и небом наконец-то стерлись, и обе стихии стали единым целым.

В свете молодой луны небольшая весельная лодка, словно стараясь остаться незамеченной, бесшумно скользнула мимо рыбацких суденышек, пришвартованных в уютной марине у мыса Алики острова Парос, и, лишь отойдя на значительное расстояние на веслах, ее владелец включил приглушенно затарахтевший мотор, звук которого на таком удалении от берега почти полностью скрадывался шелестом ночного прибоя.

Теперь с острова его точно не услышат и не увидят.

Сидящий в лодке щуплый парень лет двадцати пяти, с подвижным смуглым лицом, нервно вытер вспотевший лоб рукавом замызганной рубахи и с облегчением выдохнул. Он легонько пнул ногой пластиковый ящик, стоявший под средней банкой,[2] — в ящике что-то звякнуло. Парень удовлетворенно кивнул: пара бутылочек «Эфеса» там еще точно должны были остаться — но это потом, когда он вернется с уловом.

Старенький и многократно чиненный «Эвинруд» чихал и плевался, но при полном безветрии мощности взятого в прокат двигателя хватало за глаза, чтобы лодка уверенно скользила в нужном направлении от острова, на северо-восток, туда, где местные рыбаки облюбовали обширные мели — «банки», где в большом количестве устанавливали ловушки на омаров и осьминогов. И те, и другие пользовались большим спросом в ресторанах, что в великом множестве открылись за последний год на набережных Пароса.

Надо было спешить! До рассвета часов пять — не больше…

Скоро рыбаки выйдут на промысел, и ему лучше не попадаться им на глаза. Островные греки терпеть не могут воров. Да еще чужаков.

Пепе Риччи, по прозвищу Фарабутто[3], полученному от дружков по колонии для несовершеннолетних в Марселе еще лет десять назад, — так звали молодого итальянца, управляющего «Эвинрудом» и напряженно всматривающегося вдаль, чтобы не пропустить «банки», — невольно поежился и прибавил газу.

Однажды ранним утром он попался рыбакам на одном из островов, когда резал острым ножом их сети и сбрасывал в свою лодку самую ценную добычу: саргана, луфаря и лаврака, оставляя в драных сетях или безжалостно выбрасывая за борт яркоокрашенных, но менее ценных в гастрономическом плане спикар и менол.

Он так увлекся, расправляясь с сетями, набитыми рыбой, что не услышал, как местные подошли из-за соседнего островка. А когда, воровато оглянувшись, он их все же заметил, бежать было уже поздно.

Нет, они его не били. Не захотели «руки марать», как сказал самый старший из греков, когда молодежь уже была готова спустить с Пепе Фарабутто шкуру живьем… Островитяне отобрали все, что он успел украсть из их законного улова, связали воришке руки за спиной и отвезли на островок, что одиноким камнем едва поднимался из морских вод в миле от большой земли. Там, вытолкнув его на скалу, рыбаки развязали ему руки и отплыли, оставив его одного.

Лишь когда лодка отошла метров на двадцать, старый грек бросил ему через плечо: «Три дня! Может быть…» И молча отвернулся, не прибавив более ни слова.

Сперва Пепе обрадовался: подумаешь, три дня! Не самый длинный тюремный срок в его жизни, уж как-нибудь отсидит! Здесь ему опыта не занимать! Хорошо, что не избили: побои Пепе переносил плохо, крепким здоровьем он не отличался, оттого и болел потом долго, по несколько недель, надсадно кашлял и мочился кровью… Так что, можно сказать, в этот раз ему повезло! Приуныл он, лишь когда, обойдя небольшой островок, плоский, как сковорода, не обнаружил на нем ни деревьев, ни кустарников, ни мало-мальски вместительной пещеры, где можно было бы скрыться от лучей палящего солнца, ни источника пресной воды…

Это была каменная ловушка, раскалявшаяся днем, словно жаровня, и не успевавшая остыть за ночь. Уплыть с негостеприимного острова Пепе не мог и мечтать, хоть до другого берега было подать рукой. Фарабутто попросту не умел плавать: научиться у него не было никакой возможности — в колонии для малолетних не было бассейна…

К полудню следующего дня он уже был в отчаянии и панике, ночь прорыдал от страха. Второй день, изнывая от зноя и жажды, он провел в полузабытьи, забравшись по горло в воду под скалой, в единственном месте, где была хоть какая-то тень от каменного козырька. К концу третьего дня заключения он почти терял сознание от усталости, голода и жажды, но, дождавшись заката, все же кое-как выбрался на раскаленные камни и долго вглядывался в горизонт в ожидании лодки, шепча растрескавшимися от жары и морской соли губами: «Три дня! Три дня! Он же сказал — три дня!..»

Когда под утро лодка все-таки пришла, он уже был без сознания, но продолжал бредить и всхлипывать.

Рыбаки молча погрузили его в лодку, бросив, словно мешок с картошкой, на тюк с сетями, и отвезли на берег. Там так же бесцеремонно его выбросили на старый деревянный пирс и по приказу старшего окатили двумя ведрами пресной воды.

Когда он пришел в себя, то увидел, что в паре метров от него, на деревянном ящике, сидит тот самый старик грек и курит трубку, глядя куда-то в сторону моря. Не оборачиваясь, рыбак вынул трубку изо рта и неторопливо произнес: «Уезжай отсюда до полудня! Еще раз увидим — останешься там навсегда!», после чего поднялся и ушел, даже не взглянув на молодого итальянца.

Теперь Пепе поумнел. Он больше не резал чужих сетей.

Перебравшись на многолюдный Парос, первым делом он нашел повара-итальянца в одном из небольших ресторанчиков и предложил свои услуги в качестве поставщика ценных морепродуктов за треть от их реальной стоимости — надо же с чего-то начинать на новом месте! Омары, лангусты и осьминоги шли в их расчетах от трех до семи евро за штуку, если размер был подходящим.

Старую лодку он купил за пятьдесят евро и неделю провозился с ремонтом, пытаясь как следует законопатить щели и засмолить днище. Лодка была деревянная, простецкая, с ржавыми уключинами и рассохшимися от времени веслами, — но ему и такая годилась. Надолго задерживаться на одном месте Фарабутто в любом случае не собирался. Накопить две-три тысячи евро — и вернуться в Марсель, где его уже поджидали дружки и большие дела. Вот и все, чего он хотел. Там-то он уж точно разбогатеет, оправдывая свою фамилию, что, словно в насмешку, дала ему судьба.[4]

Вскоре показалась первая «банка»: здесь морская вода вела себя несколько иначе, серебрясь в свете луны мелкой рябью.

Сквозь прозрачную толщу воды были явственно видны подводные морские луга, все заросшие густой травой, — отличительная черта Эгейского моря. В большом количестве по «банке» были разбросаны ловушки на омаров и лангустов — плетеные ивовые или сетчатые корзины с узким горлом из металлической проволоки. Место их установки обозначали яркие белые поплавки на тонком тросе, плавающие на воде. Для ловли кальмаров местные использовали и попросту старые глиняные горшки, похожие на амфоры, пластиковые и металлические бидоны, а некоторые — даже автомобильные шины.

Пепе быстро подплывал к ловушке, вытягивал ее наверх с помощью ручной лебедки и, если в ловушке были омары, он забирал одного, самого крупного. Если омар или осьминог был всего один, он возвращал ловушку обратно и плыл к следующей. Никогда не забирал все, чтобы не вызвать у рыбаков подозрений. Одно дело, когда в ловушке на омара меньше, — кто там сосчитает, сколько их всего было? Другое — когда ловушка пуста на протяжении нескольких дней! Рыбаки же не идиоты…

Постепенно ящик для омаров наполнялся: сегодня улов был особенно хорош! Пепе не смог сдержать счастливой улыбки. Уже двенадцать крупных ракообразных ползали по отсеку, производя характерные скребущие звуки, радовавшие душу. А это всего лишь первая «банка»! Впереди были еще четыре отмели.

Если и там повезет не меньше — то есть шанс выбить из повара все двести евро! Правда пятьдесят придется сразу ему же и вернуть за мотор и лодку, еще пятьдесят — за неделю проживания в подсобке ресторана: соотечественник-то он, конечно, соотечественник, но жадный — пройдоха тот еще! Но и сто евро за ночь чистыми — это отличный результат! С учетом, что чаще, чем пару раз в неделю Пепе не решался на свои пиратские вылазки, глядишь, к осени заветная сумма окажется у него в руках!

В остальные дни Фарабутто промышлял тем, что незаметно фотографировал тех или иных отдыхающих по наводке повара, который вручил ему недорогой фотоаппарат и научил им пользоваться. Зачем это было нужно, Пепе не вникал. Главное, что за эту работу повар тоже приплачивал: иногда тридцать, а то и пятьдесят евро за наиболее удачные фотографии.

Особенно повар пришел в восторг от снимков какого-то разомлевшего от пива и солнца толстяка, сидевшего в обнимку с пышной блондинкой. Итальянец с восторгом отсмотрел по нескольку раз все фото, цокая языком от радости. Постепенно до Фарабутто дошло, что речь идет о шантаже, но ему было плевать: очередные пятьдесят евро пополнили его копилку — небольшую жестяную коробочку из-под сигар, спрятанную им в дальнем углу подсобки под деревянной половицей.

Фотоаппарат и сейчас был с ним — в футляре под сиденьем. Накануне днем его тоже ждала работа: в отель въехали новые туристы откуда-то с Востока, и их зачем-то надо было сфотографировать незаметно, проследив, с кем на открытой террасе ресторана они будут общаться. Пепе пожал плечами: надо — так надо!

Он все сделал чисто и незаметно. Отщелкал кадров тридцать. Не успел еще даже сам просмотреть — торопился в порт. Повар вручил ему фотоаппарат на три дня, сказал, чтобы он сделал как можно больше хороших снимков, а неудачные все стер. Лишняя возня! Но это потом, сначала сдать улов и получить свои кровные!

Осталась последняя «банка». Она находилась чуть поодаль, за соседним островком, метрах в пятистах. Пожалуй, он снова заведет «Эвинруд»: он и так уже устал, а ему еще грести обратно.

Когда лодка Фарабутто, разогнавшись, почти достигла маленького островка, он внезапно резко сбросил скорость и упал на дно лодки.

Метрах в трехстах от островка на якоре стояло крупное, как ему показалось, совершенно черное судно. На освещенной палубе возились несколько человек, переговаривавшихся на неизвестном итальянцу языке. Вдоль бортов разгуливали вооруженные часовые.

Кто они такие и что здесь делают? Уж точно не рыбаки, подумал он с досадой, лежа в лодке лицом вниз. Только бы не заметили! Хлопот не оберешься! Черт с ней, с последней «банкой» — и так ящик с омарами полон, да четыре крупных осьминога шевелили щупальцами в пластиковой бочке. Надо выбираться отсюда!

Он аккуратно, стараясь почти не дышать, опустил в воду весла и легкими гребками погнал лодку обратно за спасительный островок.

Внезапно вода у кормы неизвестного судна забурлила, и на поверхности показался подводный аппарат, всплывший рядом с загадочным кораблем. Пепе никогда в жизни не видел такого. Настоящая подводная лодка с яркими огнями прожекторов и огромными стальными клешнями-манипуляторами. Два человека из команды перескочили на крышку аппарата, прицепили четыре стальных троса подъемного крана к петлям, приваренным к верхней части подлодки и вернулись обратно. Один из них махнул рукой и что-то прокричал. Взвыли тяжелые лебедки, стрела мощного крана напряглась, и из воды постепенно показалось все тело подводного монстра. Струи воды стекали с него бурными потоками. Картина была фантастической и жуткой.

Повинуясь безотчетному порыву, Пепе бросил весла и схватился за фотоаппарат. Не успев подумать о том, какую непоправимую глупость он совершает, молодой итальянец навел объектив на загадочное судно и несколько раз нажал на кнопку.

Серия ярких белых вспышек разорвала ночную темноту.

Часовой на верхней палубе черного корабля среагировал мгновенно. Поймав в объектив оптического прицела винтовки последнюю вспышку, он плавно нажал на спусковой крючок.

— А выспался я просто душевно! — произнес Виктор Манн, потягиваясь и жмуря глаза, словно кот.

Он уже добрых десять минут сидел за столиком на нижней террасе виллы «Афродита» в ожидании своего друга Алекса, кофе и свежей выпечки.

— Давненько я так не высыпался! — продолжил генерал. — Все сны, сны… Да у тебя тут просто рай на земле! — улыбнулся он спустившемуся по лестнице на террасу подтянутому сероглазому брюнету лет сорока в легком летнем костюме.

Веранда утопала в густой тени от виноградной лозы, что обвила решетку потолка. Лозе было много лет, и она охватила деревянные рейки так плотно, что сквозь заросли лишь едва-едва проглядывало голубое небо; зато крупные, налитые соком, тяжелые гроздья ассиртико, винограда зеленовато-желтого цвета с розоватым отливом, свешивались вниз, радуя взор и хозяина виллы, и всех ее постояльцев. И не только взор, ведь и на вкус виноград был просто восхитителен!

Время от времени главный садовник виллы старик Христос и повар Петрос приносили небольшую лесенку, повар держал плетеную корзину, а садовник, взобравшись на верхнюю ступеньку лестницы, острыми садовыми ножницами осторожно срезал те гроздья, которые казались ему созревшими, и аккуратно передавал их повару, а тот бережно укладывал их в корзину.

Уже на завтраке этот виноград, вымытый и разделенный на гроздья поменьше — для удобства, появлялся на столах постояльцев.

— Завидую, — буркнул Александр Смолев, владелец виллы, присаживаясь рядом со своим другом за хозяйский столик. Вид у владельца был хмурый и недовольный. — Выспался он! Меня же в восемь утра подняла по телефону Катерина — администратор с ресепшн — и решила, понимаешь ли, доложить мне в деталях, как всегда по понедельникам, кто у нас поселился и в какой номер! Ты ее знаешь! Она, конечно, человек ответственный, но говорит быстрее, чем я успеваю вставить слово! Пять минут вещала, прежде чем поняла, что что-то не так!.. До чего беспокойный характер! Я едва сдержался, чтобы спросонья не выбросить телефон с балкона… Одно удержало: прохожие не виноваты. Пришлось выслушать до конца. Иначе бы она перезвонила уже через десять минут! В любом случае, это было крайне неосмотрительно с ее стороны. Особенно, если учесть, что я лег накануне в два часа ночи, а заснул, дай Бог, под утро!

Смолев широко зевнул, прикрыв рот ладонью, и энергично потряс головой.

Официантка Артеми — молодая улыбчивая гречанка в белой блузке и темной юбке с голубым передником — принесла им большой кофейник с дымящимся ароматным напитком, поставила на стол молочник, сахарницу, масленку и большое блюдо с горячими хрустящими круассанами, которые повар Петрос пять минут назад как вынул из печи.

Придирчиво осмотрев хозяйский стол, девушка всплеснула руками и быстрой серной унеслась вверх на кухню. И через мгновение она вынесла небольшой поднос, весь уставленный мисочками и пиалами с «глико куталью» — местным островным вареньем, которое каждую неделю готовила помощница Петроса — Василика, женщина, знавшая огромное количество старых рецептов. Все молодые официантки и горничные ласково называли ее «йайя» — «бабушка».

«Варенье от бабушки» теперь стало узнаваемым коронным знаком завтраков на вилле «Афродита».

Артеми расставила чашечки с вареньем перед друзьями на столе, ослепительно улыбнулась и отошла к другим столикам.

Народ постепенно наполнял террасу.

Смолев, не выдержав, зачерпнул небольшой ложечкой из каждой пиалы на пробу: на этой неделе варенье из айвы, абрикосов, слив и темного винограда из долины. Вкусно, что тут скажешь!..

Виктор Манн, не теряя времени, разлил по кружкам дымящийся кофе и придвинул товарищу. Металлическими щипцами генерал осторожно подцепил верхний круассан и положил себе в тарелку.

— Выпей вот, сразу полегчает, — предложил он, указывая на кофе. — Тебе молока? Как обычно?

— Да, молока, спасибо! — недовольно пробурчал невыспавшийся Смолев. — Черт знает что! Почему я сам должен принимать доклад с утра? Ты же мне говорил, что я хозяин, значит — эксплуататор! Где это видано, чтобы будить эксплуататора ни свет ни заря? Еще немного, и я взбунтуюсь! Где носит Рыжую? Она у меня управляющая или где? Что за разгильдяйство? Ты лей молоко-то, лей! Не жмись! И сахару две ложки! Или даже три! Я требую компенсации!

— Ладно, ладно, не бурчи! Зная Рыжую, уверен, что дело важное, раз ее нет. Придет — расскажет! — примирительно произнес Манн, придвигая сахарницу к другу поближе и с улыбкой наблюдая за ним.

Через пару месяцев будет год, как Александр Владимирович Смолев — для друзей коротко и просто «Алекс» — переехал из любимого им Санкт-Петербурга на один из прекраснейших островов Кикладского архипелага — остров Наксос.

Врачи настоятельно порекомендовали ему сменить балтийский сырой климат на средиземноморский — старые ранения давали себя знать время от времени. Тем не менее, в Петербург он старался наведываться регулярно, раз в два-три месяца. Без этого города и друзей, что там остались, он бы не смог. Но и остаться в нем насовсем уже не мог тоже: став на Наксосе владельцем небольшой виллы, таверны, виноградника и двух старых лодок, он взвалил на себя кучу хлопот и обязательства перед небольшим, но замечательным коллективом, состоявшим из местных греков и управляющей Рыжей Софьи — его соотечественницы. Теперь он был за них в ответе.

Впрочем, его все вполне устраивало: и остров, и погода, и вилла «Афродита», и даже то, что время от времени ему приходилось помогать своему другу и бывшему сослуживцу Виктору Манну в раскрытии загадочных происшествий. А скоро еще он сможет выйти в море на своей лодке!

Наконец-то ремонт был завершен, и старый Никос подтвердил, что лодка готова: дизель перебрал моторист с «Афины», корпус отремонтирован и покрашен, новое навигационное оборудование пришло и установлено. Осталось в торжественной обстановке спустить лодку на воду!

Стефания обещала приехать на праздник. Смолев очень надеялся, что дела благотворительного Фонда, которым она так эффективно управляла, дадут ей такую возможность. Алекс улыбнулся и, примирившись с действительностью, принялся за кофе.

От генерала Интерпола не укрылась перемена настроения его друга к лучшему. Можно было завтракать. Предстоял сложный разговор, но он подождет.

Обмакнув горячий круассан в кофе и отправив его в рот, Виктор стал жевать, зажмурив глаза от удовольствия. Расправившись с одним круассаном, он взял следующий и на этот раз густо намазал его апельсиновым джемом. Генерал давно понял, что жизнь состоит из маленьких радостей и больших проблем, и если есть неизбежное второе, то нет смысла отказываться от первого.

— Кстати, — произнес Виктор, ловко орудуя чайной ложечкой в баночке с джемом, — это даже удачно, что она тебе все рассказала. Вот что, выпей-ка кофе, приходи в себя и поделись со мной, кто есть кто у нас на вилле.

— В каком смысле? — не понял Смолев. Он еще не вполне проснулся.

— Да в самом прямом, — предложил генерал Интерпола. — Давай с тобой еще раз пробежимся по жильцам. Что изменилось за последние три дня?

— В том то и дело, — недоуменно пожав плечами, ответил Смолев, — что ничего принципиально не изменилось. Суди сам! Номер первый — за Мишелем Готье, представителем французского Коньячного Дома Готье. Они с младшим Аманатидисом несколько дней гостили у Спанидисов на винодельне. Сегодня должны вернуться. Молодой приятный парень, лет тридцати пяти. Безукоризненные манеры. Похоже, что свое дело знает отменно. Собирает по заданию отца «новые идеи» для своего бизнеса. Думаю, что привезет с собой пару ящиков лучшего вина из запасов старого Иоанниса.

— С этим ясно! — кивнул Манн. — Насчет второго номера тоже: там, насколько я помню, отдыхает мой соотечественник герр Фридрих Штаубе, не так ли? Он нам сильно помог в последнем деле.

— Совершенно верно, — подтвердил Смолев. — Номер оплачен еще на неделю вперед. В третьем номере — семья Бэрроу. Лили с маленькой Кристиной на острове, а Джеймса вызвали в Афины третьего дня по поводу передачи в его ведение археологического музея на Наксосе, вернется послезавтра. Четвертый номер — молодые американцы Джош и Мэрилин Хьюстон; ну, их целыми днями не видать — спортсмены: кайт, виндсерфинг. Соня их хвалит, говорит, что первый раз видит американцев, которые совсем не похожи на американцев!

— Что так? — заинтересовался Манн, принимаясь за третий круассан и подливая себе кофе. — В чем дело?

— Думаю, она имеет в виду, что ребята воспитанные, скромные, тихие. Не требуют ни гамбургеров, ни кетчупа к любому блюду.

— Ну-ну, — проговорил вполголоса Манн. — Тихие, говоришь, американцы… Ладно, поглядим!

— А в чем дело-то? Может, объяснишь? — напрягся Алекс. — Что за намеки?[5]

— Непременно, — подтвердил Манн. — Но чуть позже. Кто еще?

— Пятый номер освободился, когда Паоло Буджардини уехал в Рим. Пришлось немного отремонтировать потолок после того, как он шарахнул в него из лупары. Номер был оплачен еще за неделю вперед, мы хотели вернуть итальянцу деньги, но тот отказался наотрез. Сказал, что он жизнью обязан. Ну, и за потолок, само собой…

— Еще бы! — хмыкнул Манн. — Вы кого-то поселили?

— Послезавтра в него въезжает семейная пара из Болгарии. Тодор и Лиляна Стояновы. Обоим крепко за пятьдесят. Он профессор государственного университета в Софии, она, судя по анкете, домохозяйка. Приедут на две недели.

— Болгары, говоришь? — задумчиво качнул головой Манн. — Профессор? А каких наук он профессор?

— Да кто ж его знает, — улыбнулся Алекс. — Приедет — спросим! А тебе принципиально?

— Может быть, может быть… Кто дальше?

— В шестом номере пока по-прежнему семейная пара из Португалии, Мария Лусия и Луиш Жилберту. Очень тебе благодарны за поездку на твоей яхте до Санторини и обратно. Грозит выслать из Португалии пару бочонков Амонтильядо. Через три дня отправляются на Крит на недельку, а оттуда уже на родину. Ждите, говорит, к концу месяца посылку!

— Прекрасно, поделим по-братски! Кто в седьмом? Насколько я помню, мастер Ямада Таро уехал вчера? Нет?

— Все верно, он вернулся в Японию. Через две недели ждем возвращение Фудзивары-сенсея: у него здесь в Додзе серия семинаров, он пробудет целый месяц. До его приезда номер пока свободен. В восьмом никого нет, заканчиваем перепланировку. С большой галереей — все. По малой: в девятом студенты Джеймса Бэрроу — Алфред Смарт и Пенелопа Закинтиоти. Ученая молодежь… Джеймс им поставил задачу, все дни пропадают в музее: готовят коллекцию к экспозиции. Десятый номер пока пуст. Ну, а в одиннадцатом твои головорезы из Моссад, израильтяне!

— Они хоть и из Моссад, но не дуболомы-головорезы, а отличные спецы по… Впрочем, неважно! — задумчиво кивнул генерал. — В общем и целом ситуация ясна. Кстати, ты прости, что я тебя не предупредил насчет израильтян, они здесь, как ты уже понял, по моему приглашению.

— Да уж я догадался, — проговорил Смолев, непроизвольно потирая затылок, которым его приложил об пол старший израильской команды — Леонид Меламед, когда Смолев без предупреждения вошел в их номер три дня назад. — Ребята боевые, но уж лучше на будущее ты предупреждай!

— Непременно! — пообещал Манн. — Итак, какие номера у тебя не заняты?

— Шестой освобождается через три дня, седьмой свободен, восьмой — тоже, там ремонт, но если надо — сможем использовать, ну и десятый пуст!

— В общем, так, Саша, как и обещал, — после короткого раздумья произнес глава Национального Бюро Интерпола Греческой Республики, — предупреждаю! С сегодняшнего дня все эти три номера, кроме восьмого, он нам самим пригодится, у тебя забронировал Интерпол. Минимум на две недели, а то и месяц. И оплатим по прейскуранту, как за «высокий сезон», чтобы Софья не переживала как управляющая. Может сегодня же выставить все счета на предоплату.

— Да ради Бога, — пожал плечами Смолев, внимательно слушая своего друга. — Счета выставить — дело-то минутное, но зачем они тебе? Ты перевозишь ко мне офис из Афин?

— Не совсем… В общем, так: номера забронирует и оплатит Интерпол. Но! Если к тебе обратятся на ресепшн люди, которые будут, скажем так, соответствовать описанию, — мы это описание твоей девочке положим перед глазами — то номер им нужно будет сдать! И оплату возьмете. Понимаешь?

— Нет, — честно признался Смолев. — Не понимаю ни черта! Можешь человеческим языком объяснить, кого ты ищешь?

— Не «кого», а что! — хмуро ответил Манн.

Еще совсем недавно расслабленное лицо его напряглось, на широком загорелом лбу вздулась вена. Генерал раздраженно бросил ложечку на скатерть и забарабанил пальцами по поверхности стола.

Смолеву это совсем не понравилось.

— Хорошо, что?

— Ядерную бомбу, Саша. Небольшую. Но от этого, сам понимаешь, не легче… Пять килотонн в тротиловом эквиваленте. Вернее, американскую крылатую ракету с ядерной боеголовкой. Эй-Джи-Эм 86 Аль-Кам, если тебе это о чем-то говорит. [6]Три недели назад, как нам удалось выяснить в прошлую среду, с военной базы Инджирлик, той самой, что на территории Турции, взлетел американский бомбардировщик Боинг B-52 «Стратофортресс», следовавший на авиационную базу НАТО в Виченце. Та еще рухлядь… Но об этом потом. По непонятным причинам вместо крылатых ракет с обычным вооружением его на базе снарядили ядерными. Кто, как и почему — ничего не ясно! Сейчас следствие в самом разгаре. Но и не в этом суть. Пролетая над Кикладами, он доложил о неисправности. Снова по непонятным причинам произошел самопроизвольный частичный сброс боекомплекта, того, что был на подвесных пилонах. В радиусе ста километров от Наксоса. Из сброшенных двух ракет одну нашли. Вторую — ищут.

— «Сломанная стрела»?[7] — ошеломленно уточнил Смолев, не веря собственным ушам. — Здесь, у нас? На Кикладах?

— Она самая! — подтвердил Манн. — Термоядерная боевая часть весьма компактна: небольшой цилиндр, в длину — сантиметров семьдесят и сантиметров тридцать — сорок в диаметре. Весит всего сто тридцать килограммов. Два человека способны унести. Можно легко увезти на машине, на катере, гидросамолете. Так что, сам понимаешь!..

— Т-твою ж дивизию! — отвел душу Смолев. — Какие же они кретины! Какие кретины!..

— Вот именно! — мрачно подытожил Манн. — Еще кофе?

Алекс неловко двинул рукой и случайно задел чашку с недопитым кофе. Она опрокинулась, пролив жидкость на белоснежную скатерть. Смолев, чертыхаясь, быстро поднял чашку и поставил на блюдце.

В этот момент ему показалось, что темное пятно на скатерти что-то ему сильно напоминает. Гриб ядерного взрыва, вдруг понял он, похолодев. Чушь, чепуха! Что за суеверия! Не хватало еще гадать на кофейной гуще!

Алекс поднял глаза на друга и догадался без слов, что и тот увидел то же самое.

После завтрака друзья поднялись на самую верхнюю точку виллы «Афродита» — в уютную хозяйскую башенку, где у Смолева находился рабочий кабинет. Усевшись в удобные кресла, они какое-то время молчали, думая каждый о своем.

Наконец Манн нарушил молчание.

— Понимаешь, самое паршивое то, что для спецслужб вся эта история уже давно не является чем-то особенным. Со времен создания ядерного оружия военные разных стран умудрялись терять его десятки раз. Десятки! Иногда его находили, иногда оно исчезало бесследно.

— Ради всего святого, Витя! Как может ядерное оружие «исчезнуть бесследно»? — возмутился Смолев, яростно растирая занывший, как всегда в минуты волнения, старый шрам на левом виске. — Отказываюсь в это поверить! А инструкции, протоколы безопасности, системы слежения, поисковые операции, наконец?

— А-а-а!.. — с досадой махнул рукой генерал. — Да сколько угодно! Ты удивишься, но по самым скромным подсчетам, на сегодняшний день только на морском дне, с учетом упавших в море бомбардировщиков с полным вооружением и затонувших подлодок, находится более полусотни ядерных зарядов различной мощности! Да, да, на дне! Посейдон, или, по-нашему, царь морской, существуй он на самом деле, сейчас был бы очень влиятельным политиком! У него там и бомбы, и торпеды с ядерными боезарядами, и крылатые ракеты, и даже баллистические! И США, и СССР, и страны НАТО ему в этом от души помогли… У нас по всем таким случаям полное досье, хотя военные и саботируют предоставление достоверной информации, как могут. Сволочи!.. Но нам без информации нельзя. Представляешь, сколько вокруг интересантов получить действующий ядерный заряд? Только военным на это наплевать, у них этих зарядов тысячи. Получается заколдованный круг. Они теряют, а я ищи потом тех, кто захотел прибрать потерянное к рукам! Я тебе сейчас прочту кое-что, вот, послушай! Мне помощницы сделали подборку специально по Боингу B52. Может, это натолкнет нас на какую-то мысль…

Манн достал из кармана и открыл айпад-мини в кожаном чехле, быстро пробежался пальцами по экрану и открыл нужный файл.

— Ага, нашел. Слушай! Двадцать четвертого января тысяча девятьсот шестьдесят первого года B-52G с двумя термоядерными бомбами на борту потерпел крушение недалеко от города Голдсборо в Северной Каролине, США. При попытке провести дозаправку оборудование самолета вышло из строя, и он начал разрушаться уже в воздухе. Экипаж, кроме двух человек, покинул самолет после того, как пилот доложил, что он потерял управление и больше не контролирует машину. Термоядерные бомбы отделились от разрушающегося самолёта на высотах между тремя тысячами и тысячей метров, у одной из бомб раскрылся парашют и она приземлилась практически неповреждённой.

Генерал, отвлекся от чтения, налил себе в стакан воды и произнес, глядя на Алекса, у которого от услышанного давно уже волосы шевелились на голове:

— Саша, только представь! Она не рванула чудом! Если бы рванула, — прощай Восточное побережье! По мощности бомба была в двести пятьдесят раз мощнее тех, первых, что взорвали в Хиросиме и Нагасаки. Вашингтон, Балтимор и Филадельфия стали бы воспоминанием… Я к Америке отношусь не лучшим образом, но обычные люди-то тут при чем? Именно эта бомба находилась в полном боевом снаряжении. В секретном докладе, к которому мы получили доступ, указано, что у бомбы отключились три из четырёх предохранительных устройств, приводя бомбу в боевую готовность. Знаешь, почему она не взорвалась? Ни за что не угадаешь! Последний предохранитель — один из четырех — сработал. Низковольтный переключатель! Представляешь, на каком волоске все держалось?

— А что вторая? — угрюмо уточнил Смолев.

Господи, подумал он, неужели я не сплю и это все наяву?

— Вторая бомба упала в болото и разрушилась, обломки ушли в грунт на значительную глубину. Участок был выкуплен ВВС США. Пытались копать, но грунтовые воды помешали им извлечь ядерный заряд. Теперь там секретный объект… Так, пойдем дальше!

Генерал пролистал пальцем несколько электронных страниц.

— Через каких-то два месяца, четырнадцатого марта тысяча девятьсот шестьдесят первого года B-52F снова с двумя термоядерными бомбами на борту потерпел крушение недалеко от города Юба в Калифорнии. Внезапная разгерметизация кабины пилотов вынудила летчиков снизиться до высоты в три тысячи метров, чтобы экипаж смог нормально дышать. Из-за низкой высоты и невозможности дозаправиться в воздухе запасы горючего были исчерпаны задолго до аэродрома. Командир приказал экипажу катапультироваться, сам при этом уводил бомбардировщик как можно дальше от жилых районов. На высоте в тысячу двести метров катапультировался и он, а самолет рухнул в тридцати километрах от города Юба. При ударе о землю термоядерные бомбы были выброшены из обломков самолёта, но защитные устройства бомб предотвратили взрыв, — радиоактивного заражения местности не произошло. Снова повезло!.. Дальше читать? — поинтересовался он у Смолева, видя мрачное выражение его лица. — Это только начало!

— Читай, — обреченно кивнул Алекс.

— Ну тогда слушай! История, как говорится, леденящая кровь… Семнадцатого января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года B-52 столкнулся над Испанией с самолётом-заправщиком KC-135. Погибло семь человек. На борту самолёта находилось уже четыре термоядерных авиабомбы; три из них были найдены сразу же, одна — после двухмесячных поисков. Эта история нам ближе: бомба упала в море. Две бомбы, упавшие на сушу неподалеку от деревеньки Паломарес, разрушились, вызвав радиационное заражение местности: произошла детонация обычного заряда — и взрывами радиоактивное вещество разнесло на два квадратных километра. Одна бомба из четырех осталась практически целой, а вот последняя — пропала в море.

— Ее же нашли?

— Да, но лишь через два месяца. У нее раскрылся парашют, и ее действительно отнесло в море, где она и затонула, опустившись на грунт рядом с глубокой расселиной на глубине около семисот метров. Местный рыбак Франсиско Симо Ортс заявил, что видел, как практически над его головой в небе раскрылись два огромных парашютных купола, и металлическое сигарообразное тело ушло под воду, утащив за собой и парашюты.

— То есть, был непосредственный свидетель?

— Да, и история всплыла, как говорится, на поверхность. Замолчать ее не удалось. Властям пришлось привлечь к поискам ВМС США. Ну, а те уже действовали показательно, с американским размахом: эскадра из тридцати четырех судов, три тысячи моряков, большое количество водолазов и аквалангистов, два подводных аппарата. Вся королевская конница, понимаешь, вся королевская рать!.. Клоуны! Даже таким количеством они ее искали очень долго. Рыбак указал примерное место падения бомбы, но нашли ее не сразу, а лишь через два месяца; наконец, в километре от того места, что указал Франсиско, обнаружили след на дне — глубокую колею, словно бомбу тащило по дну мощное течение, используя парашюты как парус. Бомба чудом не упала в разлом глубиной в полтора километра, застряв на его склоне. Отсюда только с пятой попытки ее и подняли, загубив два подводных аппарата и едва не угробив экипаж одного из них. Американцы остались верны себе и даже из этого происшествия сделали шоу: на следующий день на палубу корабля допустили более ста журналистов и фотографов, представлявших различные СМИ; генералы и адмиралы фотографировались на фоне найденной бомбы, всячески пытаясь доказать всему миру, что они могут справиться с любой ситуацией. Но это не сильно им помогло. Никто не поверил.

— Был скандал?

— Еще какой! Кому понравится, когда твой союзник швыряет тебе с неба на голову ядерные бомбы… В досье говорится, что «катастрофа привела к серьёзному дипломатическому кризису и к прекращению полётов американских бомбардировщиков с ядерным оружием над Европой и Средиземноморьем», однако окончательно такие полёты были прекращены только через два года, после ещё одной подобной катастрофы — над базой Туле в Гренландии.

— А в Гренландии-то что случилось?

— Сейчас найду, — проговорил генерал Манн, быстро листая электронные страницы досье. — Вот, нашел, пожалуйста! Опять наш «замечательный» бомбардировщик. Так, читаю: «Двадцать первого января тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года вылетевший с авиабазы в городе Платтсбург (штат Нью-Йорк) самолёт B-52 в двадцать один час сорок минут по среднеевропейскому времени, загорелся и, потеряв управление, врезался в ледяной панцирь залива Северная Звезда в Гренландии, в пятнадцати километрах от авиабазы ВВС США Туле. На борту самолёта находились четыре термоядерных авиабомбы. По некоторым сведениям, одна бомба потеряна». Вот такие пироги!

— Подробности есть?

— Да, масса, — ответил генерал, мельком взглянув на часы. — Дело было рассекречено только в девяносто пятом. Би-би-си даже проводило независимое расследование. Насколько я помню, причиной возгорания была какая-то глупость: один из пилотов заткнул отопительную вентиляцию под сиденьем в кабине поролоновой подушкой, и она загорелась. Еще через полчаса, когда от дыма уже не было видно приборов, командир приказал прыгать, а самолет, потеряв управление без экипажа, разбился практически рядом с базой. Я же говорю: клоуны! И еще десятка два таких случаев, вплоть до наших дней. То бомбу уронят, то боеголовки потеряют, то крылатая ракета в море упадет… Я тебе оставлю айпад, почитаешь вечером, тебе будет полезно. Время к полудню, а у меня в час важная встреча с военными. Надо разобраться, что они предприняли по поискам. Пока все держат в полном секрете, этот полет — просто вопиющее нарушение всех международных соглашений. Давай сейчас обсудим более срочные дела, а именно: чем ты можешь помочь Интерполу!

— Как обычно, — улыбнулся Смолев, параллельно листая айпад генерала. — Всем, чем могу. Командуй!

— Ну-ну… Когда последний раз ты вальсировал? Или танцевал танго? Ты помнишь еще, как это делается?

— В смысле? — от удивления Смолев даже выпустил айпад из рук. Тот глухо стукнул по полированной столешнице.

К чему это он, подумал Алекс. Вальс?! Танго? Это было в прошлой жизни…

— В смысле — вальс, танго, фокстрот? Что еще танцуют на приемах высшего света? — хитро прищурился Манн. — У нас впереди светский раут через три дня в отеле «Royal Paros Resort & Spa». Обещают много красивых женщин в вечерних платьях, мужчин в смокингах, танго, шампанское, икру и прочие деликатесы. Симфонический оркестр, оперные дивы! Со всех островов съедутся на вечеринку. Шумный островок этот Парос, твой гораздо спокойнее, кстати сказать!.. А еще будут гости, которые нас очень интересуют. Дело в том, что по агентурным данным, Саша, на Парос скоро прибудут покупатели, понимаешь?

— Даже так? Неужели бомбу нашли?

— Не исключено. Мой агент на Паросе вышел на связь вчера, передал кратко: «Аукцион».

— И что это значит?

— Вот это мы с тобой и должны выяснить. Чем, ты думаешь, я последние три дня занимался? Как раз работал со списком гостей. И мы с тобой его обсудим в деталях. Там есть очень интересные персонажи! Но это вечером! Нам еще легенду тебе придумывать, так сказать, маску на бал-маскарад. Мою-то бритую голову, — ответил генерал и звучно похлопал себя по затылку, — каждая вторая собака знает! Пришлось, понимаешь, на экране помелькать. И теперь особенно не пошифруешься. Ты — дело другое. Решим с тобой, кто ты будешь, продавец или покупатель… А сейчас я убегаю, к обеду меня не жди, — генерал поднялся и направился к выходу.

— Постой, Витя, — вдруг растерянно сообразил Алекс. — Но у меня нет смокинга, как я поеду? Бал через три дня! В прокате наверняка уже все разобрали! Раньше ты не мог сказать? Мне нечего надеть!

— Прямо Золушка! — иронически хмыкнул Манн, похлопав друга по плечу. — Что-то мне подсказывает…

В этот момент в дверь кабинета постучали, дверь приотворилась — и просунулась ярко-рыжая голова управляющей виллой.

— Босс, можно? — после чего, не дожидаясь ответа, Рыжая Соня протиснулась в приоткрытую дверь целиком, бережно прижимая к себе три темных чехла с какой-то одеждой. Смолев сразу заметил, как радостно сверкают ее глаза. — Я немного опоздала: пришлось ждать афинский паром из Пирея. Он из-за шторма на два часа позже прибыл! А еще курьер из афинского ателье вышел с парома последним! Боялся, говорит, что в толпе все помнется. А коробки с обувью я оставила в гостиной, там все размеры!

— А вот и наша фея-крестная! — басовито хохотнул Манн и закончил ранее начатую фразу: — Что-то мне подсказывает, что без смокингов мы с тобой не останемся!

— Ясно, — с облегчением выдохнул Смолев. — Снова спелись за моей спиной. И когда только успеваете, заговорщики? Так, Рыжая, ты мне еще за мой нарушенный утренний сон ответишь… Хотя, постой! А почему три чехла? Кому третий смокинг?

— Это не смокинг, это платье для меня! Бал ведь, дядя Саша! Танцы! — восторженно произнесла Софья. Глаза ее радостно блестели. — Я же тоже иду! Потанцуешь там со мной? Дядя Витя сказал, ты отлично танцуешь аргентинское танго! Порепетируем сегодня в Додзе? Просто обожаю танго, всегда мечтала научиться танцевать! В одно время даже специально ходила в группу, так что основные движения я все знаю! Я вот даже себе на айпод музыку скачала: у меня здесь и Карлос Гардель, и Пьяццолла, и Якоб Гаде. Тебе кто из них больше нравится?..

Манн, пряча улыбку, сделал вид, что ничего не слышал, и быстро покинул комнату.

Смолев потерял дар речи.

Из «Ядерного досье» Интерпола:

«10 марта 1956 года. Средиземное море.

Бомбардировщик В-47 США с двумя ядерными бомбами на борту исчез во время полета. Он совершал беспосадочный перелет с авиабазы ВВС США во Флориде на неизвестную заграничную базу.

Были намечены две дозаправки топливом в воздухе. Первая прошла успешно, но со вторым самолетом-дозаправщиком бомбардировщик так и не вступил в контакт над Средиземным морем, как было предусмотрено планом полета. Несмотря на тщательные и обширные по площади поисковые работы, никаких следов самолета, ядерного оружия или экипажа найдено не было…»

Над древним островом Наксос с его горным хребтом, зелеными тенистыми рощами оливковых деревьев, виноградниками на склонах гор, небольшими деревеньками, щедро рассыпавшими белоснежные кубики домов в плодородных долинах, солнце, стоявшее, по ощущениям жителей, в зените почти целый день, незаметно миновало самую высокую точку — прямо над вершиной горы Зевс — и теперь неспешно клонилось к западу.

Традиционная дневная «сиеста» в тавернах и ресторанах закончилась, — они снова были готовы принять и накормить посетителей: на кухнях повара уже гремели сковородами и крышками огромных жаровен; потянуло дымком от мангала, ароматами истекающих соком на углях шашлычков-«сувлаки» из свинины и ягнятины, нежнейшего «росто» — приготовленного в винном бульоне с множеством пряных специй петуха — фирменного блюда местных поваров и потушенной до нежнейшего состояния с томатами, лавровым листом и перцем, тающей во рту говядины — «стифадо», что традиционно подавалась гостю на стол в огромной тарелке с маленькими маринованными луковицами и щедрой, с горкой, порцией макарон в густой мясной подливе.

Впереди был целый вечер и добрая половина ночи — поэтому у поваров в тавернах не было ни минуты отдыха. Наступало время мяса: молодая баранина и козлятина, замаринованные в пахучих травах с утра, теперь нанизывались поварами на острые металлические вертела, которые расставлялись вокруг жарких очагов.

К вечеру, часа через три-четыре, когда солнце почти скроется за горным хребтом, еще дымящееся жаркое подадут на стол дорогим гостям вместе с кувшином красного вина и подрумяненными на гриле овощами, политыми оливковым маслом и посыпанными мелко нарубленным чесноком.

Все эти ароматы, которые, смешиваясь с солеными запахами моря, цветущих олеандров и левкоев, формировали умиротворяющую и расслабляющую ауру острова, на котором никуда не хотелось спешить или о чем-либо беспокоиться…

Но в просторной гостиной хозяйского дома на вилле «Афродита», которую владелец превратил в штаб грядущей кампании, где за массивным деревянным столом, заваленным картами, схемами, морскими лоциями и какими-то чертежами, склонив головы, сидели несколько мужчин с сумрачными лицами, царила совсем другая обстановка — напряженная и тревожная.

— Меламед, что вы как воды в рот набрали? — по-русски мрачно пробасил плотно сбитый крепыш с совершенно лысой головой.

Он нервно барабанил короткими сильными пальцами по полированной столешнице. По всему было видно, что он расстроен.

— Ладно, сначала я…

Генерал высказался первым. Он говорил полчаса, и из его доклада Смолев понял, что ситуация и в самом деле хуже некуда: боевая часть ракеты потеряна и может обнаружиться где угодно; основная задача — не допустить того, чтобы оружие попало в руки радикальных фундаменталистов и террористов разных мастей.

— Пока мы далеки от того, чтобы контролировать ситуацию, — подытожил Манн. — Но наша агентура активно работает, отслеживая любое упоминание о бомбе. Первая информация начинает поступать. Надеюсь, что скоро будем иметь более ясное представление о происходящем. Тогда сможем разыграть эту карту с «покупкой-продажей». Это наш единственный шанс, если не обнаружим бомбу раньше сами. Думаю, что не зря на бал съезжается такое количество представителей различных политических и военных группировок. Но о них позже. Теперь ваша очередь, Меламед! Да не вставайте вы, — махнул генерал рукой, — не вставайте! Расскажите, насколько у нас все плохо?

— Похвастаться пока особо нечем, господин генерал! — нехотя согласился с главой Бюро Интерпола спортивного вида загорелый молодой человек лет тридцати, с выправкой, которая сразу выдавала в нем военного. Он сидел прямо, положив перед собой на стол тяжелые мускулистые руки.

— Коэн и Левин, — указал он на сидевших рядом своих помощников, — уже почти неделю — каждый день с утра отрабатывают возможных свидетелей: рыбаков и яхтсменов в порту. Мы надеялись, что кто-то из них мог быть в тот день в том самом квадрате, который указан американцами как возможное место падения «объекта». Но пока — ничего!.. Коэн, доложите кратко!

— Да, никто ничего не видел, — негромко подтвердил второй израильтянин, третий просто молча кивнул. — Приходилось расспрашивать очень аккуратно, сами понимаете. Но ничего необычного или странного никто не заметил. Особая надежда была на рыбаков, но в этом квадрате — он, потянувшись к столу, ткнул пальцем в морскую карту, развернутую на столе — сплошные «банки», то есть, мели. Рыбаки там бывают редко: им там делать нечего, только сети рвать. Разве что ловцы омаров ставят ловушки. С Наксоса туда мало кто ходит. Все, кого опросили, — в один голос: «ничего не видели, ничего не знаем!» Планируем завтра перебраться на Парос и там пообщаться с местными жителями.

— Я сам все эти дни отработал в серфинг-клубе, — продолжил Меламед, когда его подчиненный закончил. — Проверил все по журналам, переговорил с администрацией и инструкторами. В тот день был отличный ветер, и на воду вышли больше сорока человек. С половиной из их числа мне удалось переговорить, но часть уже покинула остров за последние четыре дня. Здесь я бессилен. С оставшимися спортсменами еще переговорю за сегодня-завтра.

— Результаты? Я понимаю, что и ваши разговоры ничего не дали?

— Нет, господин генерал. По крайней мере, из опрошенных мною также никто не видел «ничего странного или необычного» в тот день.

— Плохо, очень плохо! А свидетель нам нужен — кровь из носу! — покачал головой генерал Манн, разворачиваясь всем корпусом к Смолеву, сидевшему справа и внимательно слушавшему отчеты израильтян. — Саша, мысли есть?

— Есть вопрос, — помедлив, подключился к беседе Алекс. — Вы мне объясните, почему тут еще нет целой эскадры, которая ведет поиски упавшей ракеты? Где водолазы, аквалангисты, где батискафы, или как там они называются, черт бы их подрал? Где это все? Почему этим вопросом занимаются Интерпол и израильские спецслужбы? И то, насколько я понимаю, — он бросил быстрый взгляд на команду израильтян, мрачно смотревших в стол, — занимаются тайно?

— Саша, американские ВВС официально не признали эту аварию. Пока, во всяком случае, — растерев рукой лоб и утомленно прикрыв глаза, ответил генерал. — Это их постоянная практика. Во-первых, изначально планом полета ядерное оружие на борту бомбардировщика не было предусмотрено, — это раз. Это было бы нарушением международных договоренностей и колоссальным ударом по престижу ВВС. То, что его все же подвесили на пилон, — или очередная халатность, или обычный для американских ВВС идиотизм, в чем они никогда сами добровольно не признаются, — это два!

— А если это хорошо спланированная и организованная диверсия? Сколько можно все списывать на идиотизм? Может, не все так просто, как кажется?

— А это — три, — согласился генерал. — Вот они сейчас там у себя этим и заняты: землю роют, что твой бульдозер! Пытаются понять в чем дело. На базе Инджирлик несколько тысяч американских и британских военнослужащих, более ста ядерных зарядов на складах. Конечно, они хотят выяснить, как ракета с ядерной боеголовкой вдруг попала на пилон к бомбардировщику, следующему в Италию! Это еще итальянцы не в курсе, что именно до них, слава Богу, не долетело! Вот подарочек бы был!.. Конечно, американцы хотят все выяснить. Но никакой огласки не допустят, причины надо объяснять?

— Не надо, не дурак, — мрачно ответил Смолев, наливая себе в стакан воды. — Сам догадаюсь: база Инджирлик — в шестидесяти километрах от моря и в ста километрах от границы с Сирией, где уже второй год черти что творится… Если американцы признают, что на территории Турции они не контролируют собственное ядерное оружие в опасной близости от курдов, ИГИЛ,[8] практически на побережье, откуда оно может легко через Средиземное море попасть в любую точку планеты, — и базу можно закрывать! В Турции тоже котел кипит, — не дай Бог, его прорвет!

— Ну, вот ты и сам все понимаешь. Поэтому никаких официальных поисков не будет. Но это не значит, что они не ведутся. Ведутся уже четвертый день и очень интенсивно!

— Кто ведет поиски? — уточнил Алекс.

На душе у него стало немного спокойней: значит, все-таки не бездействуют!

— Две специально подготовленные команды греческих водолазов, оснащенные по последнему слову техники. Действия согласованы с ВВС. Координируют свои действия с Интерполом через моего зама, майора Петриди, ты его помнишь. Вот в этих квадратах, — генерал очертил пальцем круг на карте. — Там есть все: и подводные аппараты, и необходимое оборудование. Только поздно они начали! Есть у меня предчувствие, что дело это тухлое!

— В смысле?

— Ничего не найдут! — отрицательно покачал головой Манн. — Ни черта! Поздно спохватились!

Он дотянулся рукой до стакана, стоявшего перед Смолевым, одним коротким залпом выпил из него воду и звучно вернул стакан на место.

— Почему? Может не сразу, но найдут? Глубины здесь в промежутках между «банками», — Алекс взглянул на лоцию, — метров двести — триста, не так уж и глубоко, дно ровное, ни скал, ни расселин, если упала и лежит, то видно издалека и легко можно обнаружить. А если попала на «банку», — так еще проще: хоть и в траве, но тоже достаточно заметно. Что тебя смущает? Почему не найдут?

— Понимаешь, в чем загвоздка: против этой возможности говорят сразу несколько фактов. Первый: еще неделю назад, сразу после падения ракеты с пилона бомбардировщика в зоне возможных поисков рыбаки несколько раз замечали странное судно без опознавательных знаков с вооруженными людьми на борту, — пояснил генерал, отбирая у Смолева кувшин с водой и наливая ее себе в стакан. Генерала мучила жажда.

— Ого! Снова конкурирующая организация? Кто такие? — Алекс понял, что успокоился он рано.

— Вот и нам бы понять, кто такие? Рыбаков они не трогали, просто, заметив их издалека, сворачивались и уходили на полном ходу, куда-то в сторону восточного побережья Пароса. А там есть несколько бухт, где можно укрыться от назойливых глаз! Больше этого судна никто не видел. Наши водолазы тоже никого не замечали в этом квадрате.

Генерал злился, хоть и старался этого не показывать. Но Алекс знал друга давно и хорошо успел его изучить за годы совместной службы. Эта злость обычно очень помогала Манну мобилизовать все силы и сосредоточиться на задаче.

— Хорошо, а второй факт? — уточнил Смолев. — Если есть первый, должен быть и второй!

— Второй факт — это шифровка моего агента, который успел передать лишь то, что по оперативным данным неизвестными лицами объявлен негласный аукцион на приобретение боевой части ядерной ракеты мощностью именно в пять килотонн в тротиловом эквиваленте. Эта информация прошла по всем организованным криминальным сообществам Европы, которые занимаются торговлей оружием. И другие параметры «товара», вес, габариты — один в один наша «потеряшка»! На Парос уже начинают съезжаться покупатели, и многих из них мы знаем! Такие персонажи едут! — генерал звучно хлопнул ладонью по деревянной столешнице. — А это означает только одно, что…

— Ракету уже подняли, — кивнул Смолев. — И пытаются сбыть! Но кто? Неужели нельзя их найти?

Генерал, глубоко задумавшись, не ответил. В этот момент раздалась трель телефонного звонка. Смолев снял трубку аппарата, стоявшего на столе перед ним.

— Да, Катерина. Хорошо! Да, да. Скоро! — отрывисто произнес он в трубку и положил ее на рычаг прежде, чем говорливая гречанка успела произнести еще несколько фраз.

— Что? — неодобрительно покосился Манн, недовольный тем, что звонок прервал его размышления.

— Обед уже трижды разогревали, — кротко произнес Смолев. — Повар Петрос близок к инфаркту.

— А и то верно! — потянулся генерал, вставая из-за стола и разминая затекшие мышцы. — Вот и пойдемте обедать! Так, бойцы, — обратился он к израильтянам, немедленно вскочившим, как по команде, — нам вместе лучше не светиться, обед вам принесут в номер. Завтра с утра отправляйтесь на Парос, выходите на контакт с агентом Интерпола, обсудите с ним диспозицию. Задача несколько меняется: надо искать это таинственное судно, которое никто не видел близко. Займитесь восточным побережьем Пароса, но аккуратно, ясно, Меламед? Всем необходимым вас снабдят на месте: транспорт, оружие, связь, — все получите по прибытии. Садитесь в вертолет и ищите это чертово судно! Буду ждать от вас доклады по телефону каждые два часа. Вопросы есть?

— Никак нет, — улыбнувшись, ответил за себя и за своих подчиненных Меламед. — Все ясно!

— Ясно ему, — пробурчал себе под нос генерал, глядя, как молодые израильтяне, явно оживившись при мысли об обеде, быстро покидают гостиную. — А мне вот ни черта не ясно!..

— Кстати, Витя, — поинтересовался Смолев, проследив за направлением его взгляда. — Я давно хотел спросить: почему израильтяне? У тебя своих людей не хватает? Чье это было решение — привлечь к делу Моссад?

Генерал похлопал друга по плечу, открыл дверь и пропустил Смолева вперед.

— Еще кто кого привлек к делу, друг мой ситный, — произнес Манн вполголоса, взяв Смолева под руку и выходя с ним на пустую галерею в сторону ресторанной террасы. — Информацию об американской пропаже мы получили именно от них. Лично на меня вышел глава их управления по борьбе с ядерной угрозой — есть у них в структуре Моссад такое специальное подразделение. Договорились о полном содействии, но так, что на своей территории управляю процессом я.

— Специальное управление Моссад по борьбе с ядерной угрозой? — переспросил Алекс.

— А ты думал! Лихие ребята: то поголовье физиков-ядерщиков контролируют в Ираке, то Иранскую ядерную программу сдерживают, поставки оружия из России в Сирию и другие страны Ближнего Востока отслеживают, чтобы лишнего чего не просочилось… Ну, и, само собой, отслеживают всякие «потеряшки», вроде нашей. Сейчас это настоящая головная боль! Ты мои досье читаешь?

— Читаю, читаю, — подтвердил Алекс. — Сон уже пропал!

— Вот то-то! А эти парни с такими ситуациями каждый день имеют дело. Не очень, правда, церемонятся с выбором средств, порой жестко работают, но надо отдать им должное: всю информацию получаем от них, в отличие от американцев, в полном и, похоже, достоверном виде. Сам понимаешь, им на территории их, мягко говоря, небольшой страны, взрыв тактического ядерного боеприпаса даже в пять килотонн не нужен никак. Это же просто катастрофа! Особенно, если это будет Тель-Авив, Хайфа, или, не приведи Господь, Иерусалим. Вот тогда наша «Сломанная стрела» быстро станет «Согнутым копьем»! Причем, согнутым в такую дугу, что мало никому точно не покажется!..

— А это еще что? — поинтересовался Смолев, остановившись перед лестницей, что вела с галереи на верхнюю террасу, и вопросительно взглянул на Манна. — Что еще за «копье»? И почему «согнутое»?

— Это, Саша, термин такой, — нетерпеливо пояснил генерал. — Когда потеря ядерного оружия, что уже само по себе не подарок, может еще и привести к началу полномасштабных военных действий нескольких суверенных государств, — вот так-то!.. Ну, так мы обедаем, или ты мне вопросами снова весь аппетит испортишь?

— Пойдем, пойдем, — рассмеялся Смолев. — Пообедаем! Но вопросов у меня еще масса, не обессудь!

— После обеда и задашь! — кивнул генерал.

Друзья быстро взбежали по лестнице на террасу, где у накрытого стола их встретила Рыжая Соня, укоризненно качая головой.

Убедившись, что хозяин и его гость уже уселись за стол, она дала знак официанткам выносить горячее: сегодня на обед Петрос приготовил помимо классической мусаки — запеканки из баранины, еще и чудесного запеченного козленка с картофелем и молодыми томатами в оливковом масле с чесноком и тимьяном.

Обед был уже в самом разгаре, когда раздался телефонный звонок.

Управляющая сняла трубку телефона висевшего на стене кухни, произнесла несколько слов, затем, взяв карандаш, набросала несколько слов на клочке бумаги и положила перед Смолевым.

— Дядя Саша, помнишь, ты просил узнать, что за профессор к нам приезжает из Болгарии? Катерина его нашла на сайте Софийского Университета, вот здесь точное название.

Алекс, быстро проглотив кусок козленка, скосил глаза к записке и прочел две строчки, написанные мелким бисерным почерком его управляющей. На душе его похолодело, а шрам снова заныл.

На клочке бумаги значилось:

«Профессор Софийского Университета имени Св. Климента Охридского Тодор Стоянов, факультет физики, кафедра ядерной физики и естественной радиоактивности».

Из «Ядерного досье» Интерпола:

«5 февраля 1958 года. США, штат Джорджия.

Бомбардировщик В-47 с водородной бомбой на борту столкнулся в воздухе с истребителем. При этом у бомбардировщика было повреждено крыло, что привело к смещению одного из двигателей. Пилот бомбардировщика после трех неудачных попыток приземлиться с ядерным оружием сбросил водородную бомбу на мелководье в устье реки Саванна.

В течение пяти недель ВВС США безуспешно искали бомбу. Поиски прекратили после того, как 11 марта 1958 года в штате Южная Каролина с бомбардировщика была случайно сброшена другая водородная бомба, что привело к более тяжелым последствиям. Тогда первую из двух бомб стали рассматривать как безвозвратно потерянную. По данным экспертов министерства обороны США, в настоящее время она покоится на дне моря под шестиметровой толщей воды, погруженная в песок на пять метров. Для ее поиска и извлечения, по расчетам специалистов, требуется около пяти лет и 23 млн. долларов…»

Они все поплатятся. Все! Без исключения! Он, Бернар Джошуа Картье-Левитт, ждал этого долгие годы. Говорят, что месть — это блюдо, которое надо подавать холодным, и ощущения от долгожданной, наконец-то свершившейся мести более сладостны, чем если бы у жаждущего расплаты была возможность расквитаться с врагом немедля. Может быть, ему сложно судить об этом. Но для него это гораздо больше, чем месть. Им движет Идея, и у него есть соратники. Его враг слишком силен и всемогущ, чтобы он мог с ним справиться в одиночку. Да и что он мог сделать еще двадцать лет назад, несмышленый мальчишка, раздавленный горем, что свалилось в одночасье на него и его семью?

Бернар прекрасно помнил, как долго и тщательно его родители готовились к той поездке в Испанию. И отец, и мать были известными археологами. Они так радовались, что смогут совместить свою страсть к археологии и семейный отдых. Родители уже много лет искали следы стоянок викингов на испанской земле; помнится, что у отца — профессора Университета Торонто — была даже целая теория на этот счет. Они уехали на две недели раньше, чтобы подготовить лагерь и дом для совместного проживания, который арендовали у местного фермера. Детей задержали занятия в школе, их должен был вскоре привезти мамин брат.

Когда случилась та злосчастная авария, во время которой у упавшей с самолета ВВС США ядерной бомбы от удара о фюзеляж разрушился корпус, а радиоактивное вещество попало в почву, заразив ее радиацией на несколько квадратных километров, еще никто ничего не понимал. Оцеплять территорию стали только через две недели, когда информация просочилась в местную прессу. Да и то шумиху быстро приглушили, заявив, что опасности для населения нет никакой.

Все эти две недели родители трудились на раскопе с раннего утра и до поздней ночи. Супруги не смотрели телевизор и не читали газет, им было не до того: похоже, что теория отца подтверждалась полностью, и он был близок к самому большому открытию в своей жизни. Мать почувствовала неладное, когда однажды ее муж вдруг не вернулся с раскопа к обеду. Профессор Картье-Левитт внезапно потерял сознание и пролежал в траншее больше двух часов, пока жена его не обнаружила. Она вызвала рабочих, те на носилках вынесли отца и отвезли в больницу. Переговорив с докторами, мать вернулась на раскоп со счетчиком Гейгера. Когда прибор словно взбесился, она поняла, что все кончено…

Первым от лучевой болезни умер отец: он получил самую большую дозу. «Сгорел» за два месяца.

Незадолго перед тем, как покинуть этот мир, отец передал Бернару свою истрепанную Библию. По лежавшей в ней закладке Бернар открыл книгу и прочел тогда, сидя в коридоре на холодном и неудобном металлическом стуле: «Если я пойду и долиною смертной тени, то не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Отец был глубоко верующим человеком и никого ни в чем не винил… Эти строки, обведенные карандашом, из любимого отцом двадцать второго Псалома Давида, на долгие годы врезались Бернару в память, но понимать их полностью, как и весь Псалом, он стал значительно позже…

Самым страшным для Бернара стал тот факт, что отец до самой своей смерти находился в полном сознании и полностью понимал, что с ним происходит. Взгляд отца, полный сострадания и тревоги за своих детей, Бернар запомнил на всю жизнь, как и отчаянные крики младшей сестренки — отцовской любимицы, тянувшей к нему ручки уже после того, как медицинская сестра закрыла глаза покойнику и опустила белую простыню на его безбровое лицо с посеревшей кожей и заострившимся носом.

Бернар тогда встал и молча взял Мюриэль за руку как старший брат и — с того момента — глава семьи. Но беды для них еще не закончились.

В соседней палате от полученной высокой дозы радиации, лежа под капельницами, умирала их мать. Она пережила мужа всего на месяц. Пристегнутая ремнями к койке, чтобы не сорвала капельницы, мать металась в бреду и никого не узнавала.

За эти три месяца Бернар, одиннадцатилетний мальчишка, повзрослел на десять лет. А еще он поседел. Поэтому позднее всегда красил волосы в темно-каштановые тона, под цвет своих карих глаз, чтобы не выделяться среди студентов колледжа, а затем и Университета.

Поседел он как-то враз, за одну ночь. Никогда и никому не говорил он, — даже родной сестре, не желая пугать ее, — что ему было видение. В ту ночь была гроза, и тяжелую фрамугу окна внезапно распахнул мощный порыв ветра, от которого Бернар проснулся и встал. Звать дядю на помощь было нелепо. Мальчик забрался на подоконник, держась одной рукой за трубу отопления, а другой схватился за ручку фрамуги. В этот момент ударила молния. Будто бомба взорвалась в его мозгу!

Он стоял, поскальзываясь босыми ногами на мокром мраморном подоконнике, судорожно ухватившись пальцами за трубу батареи, отчаянно хватая открытым ртом прохладный ночной воздух, и внезапно понял, что нужно сделать, — как если бы кто-то вдруг прокрутил перед его глазами видео, убедительно ответив на все терзавшие его вопросы разом, не забыв ни единой детали…

Шатаясь, он кое-как слез с подоконника и, не обращая более внимания на открытое окно и хлеставший в него косыми струями дождь, добрел до кровати, упал на нее и натянул одеяло себе на голову. То, что он увидел внутренним озарением, — было чудовищно! Но если это единственный способ, — он сделает это!

Утром, увидев племянника, вышедшего к завтраку позже обычного, дядя Рене, приехавший накануне поддержать детей своей сестры, прикусил губу, чтобы не разрыдаться. Мальчик был совершенно сед.

Из военного госпиталя на испанском острове, где умерли их родители, брат с сестрой уехали вместе с дядей. Все три месяца тот бился с испанскими бюрократами, пытаясь добиться правды от властей и хоть какой-то компенсации для осиротевших детей. Командование американских ВВС попросту проигнорировало его запрос. Все было тщетно. Тогда они вернулись домой, в Торонто.

Тела родителей привезли на следующий день. Хоронили в закрытых свинцовых гробах. Были тоскливые похороны, на которые пришел почти весь Университет — супругов Картье-Левитт очень ценили и уважали в научных кругах, и некогда счастливый дом семьи Картье-Левитт в Форест Хилл[9] опустел. Скоро его продали.

Дядя Рене сделал все, чтобы помочь детям справиться со свалившимся на них горем. Он оформил опекунство и был очень добр с ними. Он открыл счета в банке на имя Бернара и Мюриэль и все деньги, оставшиеся по наследству, а также полученные от продажи дома, положил в «Ройал Бэнк ов Кэнэда»[10] до их совершеннолетия. Сам Рене де ла Мотт был обеспеченным человеком, и дети его сестры никогда ни в чем не нуждались. Какое-то время они жили у дяди, пользуясь его гостеприимством, а после окончания школы разъехались в разные колледжи, но каждый год собирались на Рождество в доме дяди в Роуздейле[11].

Когда Бернару исполнилось восемнадцать лет и встал вопрос, в какой Университет он будет поступать, молодой Картье-Левитт не колебался ни секунды. Он уже знал, что будет заниматься ядерной физикой в Калифорнийском Университете в Беркли, США. В том самом, в котором когда-то учился сам Роберт Оппенгеймер, «отец атомной бомбы». Бернар посчитал это Знаком. Слова Оппенгеймера «Если сияние тысячи солнц вспыхнуло бы в небе, это было бы подобно блеску Всемогущего… Я стал Смертью, уничтожителем Миров!», сказанные им во время Первого Испытания в Нью-Мексико в сорок пятом году, были начертаны на плакате и провисели над рабочим столом Бернара все пять лет, пока он учился в Беркли. Тогда-то и пригодились деньги, заботливо отложенные дядей Рене на его счет, и двойное гражданство. Блестяще закончив Университет в десятке лучших учеников и получив степень магистра, Бернар подписал контракт с ВВС США — к тому времени им позарез нужны были молодые кадры для работы в подразделениях, имевших дело с контролем за ядерным вооружением, они были рады заполучить такого специалиста.

К тому моменту, когда Бернар надел военную форму лейтенанта американских ВВС и, впервые воспользовавшись протекцией, — дядя Рене по просьбе племянника нажал на кое-какие кнопки — получил назначение на базу Инджирлик в Турцию, он уже был не один: с ним была команда единомышленников, все они мечтали только об одном — наказать бездушную военную машину. Показать всему миру, с кем мир имеет дело: с циничным, жестоким и двуличным чудовищем, имя которому — военно-промышленный комплекс Америки.

Когда план был разработан им в мельчайших деталях, он, дождавшись удобного случая, подал рапорт на отпуск. Его товарищи справятся на базе и сами: все процедуры и документы были им заранее заготовлены. В любом случае, вся ответственность ляжет на него, но когда в ВВС спохватятся, — он уже будет далеко, на маленьком острове посреди Эгейского моря, где станет приводить в исполнение вторую, самую важную часть его плана.

«Перед лицом врага моего накрыл Ты стол для меня!» — шептали его губы, когда он сошел с трапа самолета и обнял, наконец, сестру, что приехала разделить с ним его судьбу на остров, который должен был стать новой точкой отсчета мировой истории.

«Ты увидишь, — говорил он Мюриэль, плакавшей на его плече, — вся человеческая история разделится на До и После. Мы обязаны это сделать. В память о наших родителях и всех, кто там погиб. Мы должны это остановить ради живущих! После Очищения мир больше не сможет с этим мириться. И ядерное оружие уйдет навсегда!»

Через три дня после их приезда с сестрой на Киклады на военной базе НАТО события начали развиваться по разработанному им плану. Бернар предупредил верных ему людей на островах — они были наготове…

За большим овальным столом в гостиной хозяйского дома Алекс Смолев изучал последнюю распечатку отчета, переданного из Центрального Бюро Интерпола с пометкой «Совершенно секретно».

«30 августа 20.. года с авиабазы ВВС США Инджирлик, Турция на авиабазу в Виченце, Италия должны были быть перевезены на хранение четыре крылатые ракеты Эй-Джи-Эм 86 Аль-Кам с учебными боеголовками. На стратегический бомбардировщик B-52 «Стратофортресс» бомбардировочного крыла «Делта», специально для этого прибывший из Виченце, планировалось установить по две ракеты на каждый из пилонов под левым и правым крыльями.

Между 9:00 и 9:20 утра 29 августа в одном из хранилищ на базе Инджирлик группа военнослужащих ВВС США начала подготовку указанных ракет к установке на бомбардировщик. На двух ракетах ядерные боезаряды были заменены на учебные боевые части, на остальных были — как позднее будет указано в рапорте — «по ошибке» установлены боевые части W80 с термоядерным зарядом изменяемой мощности 5—150 килотонн.

Личный состав, занимавшийся инспекцией ракет перед их отправкой, по неизвестным причинам пренебрёг рядом проверок, в результате чего осталась незамеченной замена двух учебных ракет ракетами с термоядерными боеголовками, предназначавшимися для утилизации.

Около 10.00 часов утра в хранилище прибыл расчёт тягача, который без предварительной инспекции и без уточнения факта инспектирования ракет начал их буксировку к самолёту. Управление военного имущества авиабазы также не выявило факт того, что ракеты не были проверены должным образом, и в 10:25 подписало документы на погрузку ракет. Установка ракет на самолёт продолжалась около восьми часов.

Утром 30 августа один из членов экипажа B-52 «Стратофортресс» — оператор бортовой РЛС — произвёл тщательный визуальный осмотр лишь пилона под правым крылом, на котором находились ракеты с учебными боевыми частями. После этого экипажем был подписан грузовой манифест, в котором значились четыре неснаряжённые ракеты Эй-Джи-Эм 86 Аль-Кам.

Осмотр ракет на пилоне левого крыла экипажем не проводился.

Командир экипажа визуальный осмотр самолёта не проводил.

В 8:40 утра самолёт взлетел с авиабазы Инджирлик и взял курс на северо-запад.

В 9:12 командир экипажа B-52 «Стратофортресс» доложил о потере части «груза» над Кикладскими островами вследствие «самопроизвольного срабатывания механизма пилона».

В 9:32 о потере было доложено на Центральный Командный Пункт Министерства обороны США, а далее — начальнику штаба ВВС, министру обороны и президенту США.»

— Бред! — с чувством произнес Смолев и в сердцах бросил распечатку на стол.

Из «Ядерного досье» Интерпола:

«10 марта 1958 года. США, город Флоренс.

Бомбардировщик В-47 при перелете с авиабазы в штате Джорджия на зарубежную авиабазу случайно сбросил за борт ядерную бомбу, которая упала в малонаселенном районе в 6 милях к востоку от города Флоренс. Её обычный заряд взорвался при столкновении с землей. На месте взрыва образовалась воронка глубиной десять метров и диаметром двадцать. Был поврежден частный дом. Ранение получили шесть его жителей. Кроме того, были частично разрушены пять домов и церковь…»

Срочные дела вызвали генерала Интерпола в Афины: в министерстве требовали отчета о проделанной работе. Потерянный ядерный заряд переполошил всех в Правительстве Греческой Республики.

И их можно было понять, невесело усмехнулся Алекс.

Премьер-министр, вернувшийся накануне из отпуска, получив сообщение об аварии, назначил заседание на семь ноль-ноль утра следующего дня, и генерал Интерпола на ночь глядя спецрейсом вылетел в столицу, чтобы доложить министру о том, как идет расследование.

А может, и скорее всего, подумал Смолев, министр внутренних дел переложит на генерала ответственность и за завтрашний доклад главе Правительства, а сам будет за спиной главы Национального Бюро или согласно кивать, или удрученно качать головой, в зависимости от выражения лица премьера. Политики! И хоть Манну опыта в политических играх давно не занимать, генерал перед отлетом был зол как черт: время упускаем, время! Скоро счет может пойти уже не на часы, а на минуты.

— Саша, смотри тут в оба! Ты — за главного! Инструкции, — обрывисто перекрикивая ревущие турбины небольшого бизнес-джета «Дассо Фалькон 50»,[12] обратился он к Смолеву, — инструкции я напишу! Но ты и сам… Не плошай! А, черт! Оглохнешь тут!

Уже взбегая по трапу, прощально махнул рукой и скрылся за дверью, которая немедленно за ним захлопнулась.

Три реактивных двигателя самолета взревели еще сильнее, — он быстро вырулил на пустую взлетную полосу аэропорта Наксоса и, стремительно набирая скорость, круто взмыл в небо Киклад, словно нарочно окрасившееся в зловещие багрово-закатные тона.

Алекс постоял еще немного, задрав голову и наблюдая за быстро исчезающим в небе лайнером, затем вздохнул и направился к машине, оставленной на парковке у небольшого здания аэропорта. Задумчиво заведя двигатель белой «Нивы» с наклейкой «Villa Afrodita» на водительской двери, он развернул машину и, не спеша, покатил в сторону города.

Ему необходимо было все обдумать и взвесить.

Сегодня на ужине он впервые увидел всех постояльцев гостиницы в сборе. Повинуясь скорее привычке анализировать ситуацию и все раскладывать по полочкам, нежели подозревая кого-то конкретно, Смолев перебирал в голове всех гостей и оценивал их возможную причастность к событиям, понимая, насколько эта вероятность ничтожна. Но, с другой стороны, ведь приехавший на Наксос профессор Стоянов — специалист в области ядерной физики — остановился именно у него на вилле! В совпадения Алекс давно не верил. Случайности не случайны — это он давно уже понял и не раз в этом убеждался.

Профессор-ядерщик приезжает на Киклады через три дня после того, как здесь, в радиусе ста километров, потеряна крылатая ракета с ядерной боеголовкой? Очень интересно! Это может быть «ниточка», та самая, которой им так не хватает с генералом. Профессор, говорите? Физик-ядерщик? Зачем он сюда приехал? Отдохнуть на море? Это из Болгарии-то? Моря у них хватает с избытком. Очевидно, что физика пригласили по делу. Вопрос — кто? Для чего? Чего от него хотят? Знает ли он, что происходит или его используют «втемную»? Вопросы, вопросы…

Это могли быть покупатели, мысленно пожал плечами Смолев.

Кому-то необходимо убедиться в том, что он покупает именно то, что нужно. Им просто нужен консультант, чтобы не купить «пустышку». А для этого необходим специалист по ядерным вооружениям.

Вот именно, специалист, возразил с досадой сам себе Алекс, и именно по вооружениям, а не физик-ядерщик!

На кой черт тут нужен теоретик? Не лекции же о делении ядер урана он им будет читать! А судя по развернутой справке, что быстро предоставил Интерпол на профессора Стоянова, — тот и есть самый настоящий теоретик. Кабинетный ученый! М-да, нестыковочка. К тому же, люди, которые собираются украсть ядерную бомбу, планируют все заранее, а не прибегают к услугам случайного профессора; а те, которые собираются ее купить, тоже имеют своих, так сказать, «штатных» специалистов. И все же, то, что его сюда пригласили по какому-то важному делу, — это очевидно. Какому — и кто? Надо заняться его контактами вплотную.

Машина катила по асфальтовой дороге, шины негромко шелестели. Еще минут десять — и он будет на вилле.

Смолев притормозил. Нет, в город не хочу: шумно, не дадут сосредоточиться. Давай-ка к морю! Вот по той дороге, что ведет вдоль берега, а потом и спускается к самой кромке воды.

Итак, профессор Стоянов… Видел сегодня и его самого, и его жену на ужине. Ему под шестьдесят, ей лет на десять меньше. Типичная преподавательская семья. Он — полноват, лысоват и носит очки. Она — худощава, со строгим лицом, постоянно опекает мужа. Сперва физик был несколько вял в общении, словно мыслями находился где-то далеко. Но для теоретика это нормально. Глаза за очками в тонкой золотой оправе блеснули, только когда Петрос вынес им лично блюдо с морепродуктами, обжаренными на гриле с оливковым маслом, лимоном и чесноком.

Софья ввела за правило заранее анкетировать гостей по поводу их кулинарных пристрастий, чтобы не было за столом разочарований, — так болгары указали кальмаров, креветок и омаров. Разочарования не было, был полный восторг, особенно под ассиртико урожая позапрошлого года с виноградника старого Спанидиса. Профессор порозовел, оживился и даже начал поддерживать разговор с соседями.

О чем там речь шла? Кажется, о том, насколько вода в Эгейском море солоней, чем в Средиземном и Черном, а также о глубинах и рельефе морского дна. Надо признать, он проявил в этом вопросе большую осведомленность.

А что его супруга? О, она была очень мила, весь ужин улыбалась и хвалила кухню. Ничего конкретного не сказала за весь ужин. Типичная профессорская жена. В конце подхватила супруга под локоток, заметив, что он уже изрядно пошатывается, и быстро увела в номер отдыхать.

Пока непонятно, с какого боку к ним подойти. Придется наблюдать. И Софья, и Катерина уже получили все необходимые инструкции по поводу звонков и корреспонденции для профессорской четы, а также любых неожиданных визитов к ним — обо всем немедленно докладывать Смолеву. Но позвонить Стоянову могут и на мобильный, отследить входящий или смс — это уже дело Интерпола, они еще накануне взяли его «под колпак». Посмотрим, что будет завтра. Кто-то обязательно должен выйти с болгарином на контакт.

Теперь по этому загадочному «кто-то». Он на вилле или за ее пределами?

Гораздо удобнее находиться на вилле: любой контакт с профессором легко замаскировать под вежливое светское общение двух постояльцев. Хоть часами беседуй — никому и в голову ничего не придет: подумаешь, два соседа за столом разговорились об отдыхе! Получается, что не исключена возможность, что тот, кто пригласил профессора, находится среди постояльцев виллы.

Ну что же, давай опять с самого начала, вздохнул Смолев.

Он остановил авто у дороги, где закончился асфальт автострады и началась грунтовка, что вела резко вниз, к полосе прибоя. Алекс распахнул дверцу, вдохнул полной грудью морской воздух, прикрыл глаза и продолжил свой внутренний диалог.

Сейчас вилла значительно опустела: Манн улетел; Джеймс Бэрроу по-прежнему в Афинах, завяз в бюрократических процедурах по поводу получения официальных бумаг для музея; Коэн, Левин и Меламед уплыли на Парос, первый доклад — в отсутствие Манна они выйдут на Смолева — должен поступить от них завтра утром, до восьми часов; португальцы Мария и Луиш Жильберту уехали сегодня после обеда.

Кто остался?..

Француз Мишель Готье, наконец-то он вернулся с винодельни Спанидисов и взахлеб рассказывал на ужине о прекрасных винах острова и новых идеях, которые его посетили. Француз приобрел дюжину ящиков с вином, их пришлось складировать временно в сарае, где садовник Христос хранил овощи: там температура и влажность были самые подходящие. Потребуется отдельный небольшой контейнер, чтобы отправить их морем во Францию.

Кстати, давно пора для вина вырыть погреб поглубже, отвлекся Алекс и вздохнул. Ничего не успеваю! Лодку — и ту когда теперь на воду спускать? Придется отменять праздник до полного выяснения всех обстоятельств. Пока дело не будет закрыто, а бомба — обезврежена, он не позовет сюда Стефанию. Да и всех остальных надо будет эвакуировать. Но пока об этой развязке Смолев не хотел даже думать и настойчиво гнал плохие предчувствия прочь. Ладно, все свои дела отложим на потом.

Так что там с Готье? С французом все более или менее ясно: наследник известного Коньячного Дома, весь вечер он говорил исключительно о винах и коньяках. Они крепко зацепились языками с герром Штаубе. Тот в свою очередь превозносил немецкие сухие рислинги, называя их королями немецких белых вин. Хваля сухие рислинги, не забыл и про отменное качество полусладких и сладких. Особенно восторженно отзывался о Рислинге Трокенберенауслезе[13].

К разговору подключилась и молодая чета американцев Джош и Мерилин Хьюстон. Видимо, их задело, что француз несколько пренебрежительно отозвался о калифорнийских винах.

Впрочем, говорила больше Мерилин — улыбчивая шатенка с карими, как и у мужа, глазами. Муж сидел молча и доброжелательно улыбался, глядя на присутствующих. Очень приятный парень, по всему видно — спортсмен.

Алекс отметил неуловимое внешнее сходство между мужем и женой, такое бывает, когда люди живут долго вместе, у них появляются одни и те же жесты, словечки и мимика. Смолев, едва увидев американскую пару, сделал вывод, что Рыжая Соня права, — это самые нетипичные американцы, с которыми ему приходилось общаться: милые, обаятельные, очень воспитанные и скромные. Даже высказывая свое мнение в споре, Мерилин не переставала быть обаятельной и милой.

Кстати сказать, американка разгромила француза по всем статьям: она вспомнила, как известный эксперт Стивен Спурье в семьдесят шестом году собрал знаменитый «Парижский суд» девяти известнейших французских экспертов, чтобы они методом слепой дегустации сравнили знаменитые, считавшиеся ранее совершенно непревзойденными французские вина из старинных, всемирно известных хозяйств Бордо и Бургундии, с никому ранее не известными винами из маленьких начинающих калифорнийских семейных виноделен.

Дегустация завершилась сенсацией: оценивая вина «вслепую», французские эксперты, к своему ужасу, дали высшие баллы винам из Калифорнии![14]

Француз, удивленный ее осведомленностью, немедленно проявил галантность, рассыпался в извинениях, признал, что погорячился, и преподнес ей в знак примирения бокал вина. Все рассмеялись, и инцидент был исчерпан.

Затем тема перешла на археологию: Лили посетовала, что Джеймс, похоже, надолго задерживается в Афинах, а работы в музее — непочатый край. Хорошо, что Алфред и Пенелопа помогают провести инвентаризацию, которую толком не проводили в музее уже несколько лет.

Студенты, на которых переключилось всеобщее внимание, скромно сидевшие рядом с ней за столом, покраснели от смущения. Лиляна Стоянова, жена профессора, поинтересовалась у них, как давно они занимаются археологией и почему выбрали именно Киклады.

Алфред — молодой англичанин, отвечая ей, заметил, что помимо самих островов с множеством исторических артефактов, море на Кикладах скрывает десятки древних городов, что за последние несколько тысяч лет ушли под воду. Вот здесь-то и завязался разговор об Эгейском море, рельефе дна, глубинах и солености, в котором профессор Стоянов принял активное участие. Он почти полчаса рассуждал об уникальных свойствах Эгейского моря, которое позволяет сохранять артефакты в целости и сохранности, а также о том, что небольшие глубины дают возможность проводить масштабные археологические изыскания.

Тему археологии прервал, как всегда, торжественный вынос десерта, а дальше гости уже хвалили кухню и аплодировали повару.

Все как обычно — ничего подозрительного…

Алекс вышел из машины, сел рядом на траву, глядя на то, как раскаленный диск солнца, плавясь, медленно опускается на горизонте в пламенеющее море. Он сорвал травинку и задумчиво пожевал ее. Травинка оказалась горькой. Он отбросил ее и сорвал другую.

Получается, что тот, кто пригласил Стоянова, или его связной, сейчас уже находится на вилле либо вот-вот прибудет. Не под него ли генерал просил оставить пустые номера? Похоже, Виктор в своем репертуаре: знает гораздо больше, чем говорит! Не то, чтобы генерал скрывал что-то от друга, — просто он всегда считал, что информацию надо выдавать дозированно и всему свое время. С этим поспорить было трудно. Алекс вполне мог понять его как профессионал профессионала. А скорее — Манн не хотел, чтобы у Смолева «замылился» глаз. Ему было необходимо, чтобы Алекс собственными глазами воспринял «картинку» целиком и сделал необходимые выводы, подметив, возможно, то, что скрылось от генерала.

Но пока я ни черта не вижу, подумал Алекс, задумчиво жуя очередную травинку. Эта оказалась пряной и приятной на вкус.

Хорошо, если связной таинственного работодателя болгарского профессора или, чем черт не шутит, сам работодатель уже на вилле, то кто это? Выбор-то невелик: или герр Фридрих Штаубе, немецкий челюстно-лицевой хирург, или месье Мишель Готье, наследник французской коньячной империи, или супруги Хьюстон, что нелепо, или студенты-археологи Смарт и Закинтиоти, что еще нелепей! Глупость! Бред!..

Я чего-то не вижу, тоскливо подумал он. А может, и вижу, но пока не замечаю. А может, и замечаю, но не отдаю себе в этом отчета и не делаю нужного вывода. Или все проще: надо ждать связного, — и он, скорее всего, появится! Но зачем генерал забронировал на вилле сразу несколько номеров? Для связного вполне хватило бы и одного! Кого еще ожидает генерал на вилле «Афродита»?

В этот момент его айфон подал звуковой сигнал: пришла электронная почта от Манна. Алекс терпеть не мог читать электронную почту с экрана телефона — пора возвращаться на виллу.

Он поднялся, кинул последний взгляд на бухту, сел в машину и в полной темноте, разорванной лишь светом его фар, погнал авто на яркие огни Хоры Наксоса, сверкавшие в трех километрах впереди.

Спустя несколько минут в ту же бухту медленно и беззвучно вошло судно без опознавательных знаков с потушенными бортовыми огнями. Из-за отсутствия освещения на борту оно казалось чернее самой темноты. Непродолжительное время сохранялась полная тишина, но вскоре раздались приглушенный звук падавших цепей и негромкий всплеск: судно вставало на якорь. Еще через мгновение с верхней надстройки промелькнула яркая вспышка. Потом еще и еще. Длинные и короткие вспышки следовали одна за другой, пока не иссякли. Через какое-то время пульсирующая передача повторилась.

Затем наступила полная темнота.

Из «Ядерного досье» Интерпола

«14 октября 1959 года. США, город Хардинсберг.

Бомбардировщик В-52 с двумя ядерными бомбами на борту столкнулся на высоте 10 000 метров с самолетом-заправщиком КС-135 вскоре после начала процедуры дозаправки топливом.

При крушении погибли восемь членов экипажей. Две ядерные боеголовки впоследствии были найдены и утилизированы…»

На следующее утро, спустившись на нижнюю террасу к завтраку значительно позже обычного, Алекс был очень удивлен, обнаружив почти всех постояльцев все еще за общим столом: они громко обсуждали тему предстоящего бала.

Алекс вздохнул: спокойно позавтракать не удастся.

Судя по всему, тема была во всех газетах и выпусках новостей, — такое событие на Кикладах случается раз в пять лет, а то и реже. У него даже мелькнула мысль вернуться обратно на хозяйскую половину и попросить накрыть завтрак в гостиной, но он передумал. Что за малодушие, в самом деле! Незачем гонять персонал попусту, надо было раньше думать.

За столом пока не было лишь Лили и Джеймса Бэрроу: археолог вернулся накануне поздно ночью из Афин и, очевидно, решил вздремнуть подольше.

Хорошо ему, уныло позавидовал Алекс, слушая краем уха восторженные восклицания и смех постояльцев.

Надо бы расслабиться и начать мыслить спокойно, а тут этот чертов бал никак не выходит из головы, — плохое предчувствие мучило Смолева с того самого момента, как он прочел электронное письмо от Манна. Именно о нем Смолев и думал практически всю ночь, прошедшую почти без сна. Он тщетно пытался уснуть, ворочаясь с боку на бок, то комкая, то взбивая кулаком подушку, ставшую вдруг такой неудобной. Раздраженный и измученный, Алекс задремал лишь под утро, перед самым рассветом, когда утренняя заря осветила небо на востоке, и местные рыбаки уже час как покинули порт Хоры, дружно выйдя из бухты и разойдясь затем каждый в свою сторону за рыбацкой удачей.

Теперь он срочно нуждался в кофе, чтобы прийти в себя и взбодриться. Да и позавтракать бы не помешало. Содержание электронного письма, что прислал генерал, было кратким: список людей, приглашенных на бал, с характеристиками и комментариями самого Манна. Всего две страницы текста, но какого!

Смолев мысленно перебирал осевшие в памяти фамилии из списка Интерпола:

Али Халед бен Абдель аль Мансур, сорок семь лет. С 2003 года был правой рукой главаря «Аль-Кайеды» в Ираке Абу Мусаб аз-Заркави, руководил его контрразведкой. Закончил Кембридж, имеет докторские степени по философии, теологии и политологии. Свободно владеет несколькими европейскими языками. Убежденный сторонник учения Мухаммада ибн Абд-аль-Ваххаба. Пользуется политической и финансовой поддержкой радикального крыла династии саудитов. Актуальное фото в досье отсутствует. По оперативным данным, перенес пластическую операцию по изменению внешности. Словесный портрет отсутствует. Потенциальный покупатель.

Абу Карим аль Саид, тридцать девять лет. По оперативным данным, сменил на посту начальника безопасности и разведки Хезболлы — Имада Мугния, убитого 12 февраля 2008. Убежденный сторонник экспорта «исламской революции», выступающий за уничтожение государства Израиль и США. На территории Израиля отвечает за следующие направления подрывной деятельности: внедрение иностранных граждан или владельцев иностранных документов для подготовки и проведения террористических актов; помощь арабским террористам Иудеи и Самарии в организации инфраструктуры террора; контрабанду вооружения и взрывчатых веществ на территорию Израиля; финансирование палестинских террористических организаций. Фото и словесный портрет в досье отсутствуют. Потенциальный покупатель.

Луан Брози, этнический албанец из Косово, сорок шесть лет. По оперативным данным — из ближайшего окружения 5-го Президента Республики Косово Хашима Тачи, бывшего премьер-министра и одного из самых влиятельных полевых командиров во время войны за независимость Косово. Действующий президент республики обвинялся прокурором Международного трибунала ООН по бывшей Югославии Карлой дель Понте в том, что является «руководителем криминальной группы косовских албанцев, которые занимаются контрабандой оружия, наркотиков и человеческих органов». Вина Хашима Тачи официально доказана не была, как и его связь с албанской ОПГ. По данным агентуры, Луан Брози курирует в албанской ОПГ направление закупок вооружения с целью перепродажи. Вероисповедание: ислам суннитского толка. Фото и словесный портрет прилагаются. Потенциальный покупатель с целью перепродажи.

Петр Федорович Мосунов, он же — Петя «Реглан». Родился 12 апреля 1947 года. Уроженец г. Одессы. Судимости: три (разбой, вооруженный грабеж, мошенничество, хулиганство, рэкет и т. д.), общий срок заключения — более двадцати лет, «вор в законе». По оперативным данным, причастен к организации и осуществлению более тридцати заказных убийств; один из бывших лидеров «подмосковной» ОПГ. Долгое время проживал на Крите, в Чехии, сейчас постоянно живет во Франции. Ближайшие связи — «серпуховская» и «чеченская» ОПГ. По неподтвержденной неофициальной информации, является «держателем воровского «общака» российских ОПГ в Западной Европе. Выступал посредником при проведении ряда торговых операций с российским оружием и консультантом французских специальных служб. Фото и словесный портрет прилагаются. Роль в деле неясна. Возможно, консультант.

Паскуале Марони, итальянец, 39 лет. Родился в Реджио ди Калабрия. По агентурным данным в течение двенадцати лет был ведущим боевиком у Сальваторе Колуччо — самого влиятельного и авторитетного лидера Ндрангеты. Последние три года отвечал за торговлю оружием и ядерными материалами. После того, как 9 мая 2009 года его босс — бессменный руководитель мафиозной организации — был арестован в городке Рочелла-Ионика в своем бункере на берегу Ионийского моря, остался на свободе и ушел в глухое подполье. Даже после ареста Ндрангетой по-прежнему руководит Сальваторе Колуччо. Предполагается, что Паскуале Марони поддерживает контакты с боссом, находящимся в заключении, и прилагает усилия к его освобождению. Актуальное фото и словесный портрет в досье отсутствуют. Особые приметы: шрам на шее от правой ключицы до уха, закрывает шарфом. Потенциальный покупатель, возможно, в целях шантажа для освобождения Колуччо.

И это только первые пять фамилий в списке.

Алекс снова вздохнул. Ну и букет!

С такими гостями на балу точно будет не скучно. А тут еще от Меламеда, как назло, нет ни звонка, ни смс, а время первого доклада уже три часа как прошло. Манн тоже молчит: видимо, совещание у премьер-министра в самом разгаре. Нужно срочно составить план действий, но пока Алекс не проснулся окончательно, какие-то выводы делать рано. Все это крайне не вовремя — ему нужна ясная голова! Не спас даже холодный душ с обтиранием, голова по-прежнему была тяжелой и ломило виски.

Алекс мысленно заставил себя собраться. Расслабляться нельзя: сегодня будет очень трудный день, — завтра бал!

Радушно поздоровавшись с гостями, — они не должны видеть хозяина виллы уставшим и раздраженным ни при каких обстоятельствах, — затем и с управляющей, принимавшей самое активное участие в беседе, которая, все же заметив слегка кислое выражение его лица, быстро и не задавая лишних вопросов, принесла большой кофейник с дымящимся напитком и поставила перед ним на стол.

Алекс уселся на хозяйское место в углу террасы, где тень от виноградных листьев была погуще, налил себе кофе и сделал первый большой глоток. Прикрыв глаза, он почувствовал, как плотный горячий ком спускается к желудку, все тело охватывает тепло, в голове наконец проясняется. Первая чашка кофе была выпита быстро. Налив вторую, Смолев с облегчением вздохнул, взял щипцами горячий круассан, пододвинул мисочку с апельсиновым джемом и прислушался к разговору, что шел за общим столом.

Рыжая Соня, убедившись, что у босса есть все необходимое для завтрака, и он пока не расположен вести с ней беседы, вернулась к гостям.

Теперь она о чем-то расспрашивала по-английски немецкого хирурга герра Штаубе.

— Дорогая фройляйн, — с достоинством ответил немец, внимательно выслушав вопрос молодой женщины, — это очень древняя традиция, и именно, как вы правильно и заметили, — немецкая! Да, да, господа! Балы — это старая немецкая традиция! Как вы все понимаете, слово «Ball» обозначает ни что иное — как «мяч»!

— Мяч? При чем здесь мяч? — недоверчиво подал голос Мишель Готье. — Всем известно, что…

— Прошу меня простить, мой дорогой друг, — вежливо, но твердо заметил пылкому французу герр Штаубе, протянув в его сторону руку в успокаивающем жесте. — Фройляйн задала мне прекрасный вопрос, и я сперва на него отвечу, а потом мы с вами снова с удовольствием поспорим! Итак, в старину в Германии существовал такой обычай: на Пасху сельские девушки с песнями обходили дома своих подруг, которые за минувший год вышли замуж. Каждой из них незамужние пока подруги дарили по мячику, набитому шерстью или пухом. В ответ молодая женщина обязывалась устроить для всей молодежи деревни угощение и танцы, наняв за свой счет музыкантов. Так сказать, отплатить подругам праздником за то счастье, что ей выпало. Сколько было в селе молодоженов, столько давалось и мячей, или балов, то есть вечеринок с танцами. Вот отсюда и название!

— А вы что скажете, мсье Готье? — улыбаясь, спросила Мэрилин Хьюстон. Ее супруг Джош сидел рядом и тоже улыбался. — Вы согласны, что немцы в этом вопросе является первооткрывателями?

— Всем известно, что и английское «ball», и французское «ballet», и итальянское «ballare» происходят от одного корня: «танцевать»! — очень по-французски пожал плечами месье Готье. — При чем тут «мячики с шерстью»? Думаю, что герр Штаубе, обладая несвойственным другим его соотечественникам тонким чувством юмора, просто разыгрывает нас.

— Ничего подобного! — раздался хорошо знакомый Алексу громкий голос английского археолога.

Лили и Джеймс Бэрроу тоже появились на террасе и присоединились к общему столу под приветственные возгласы всех присутствующих. Лили знакомила мужа с гостями, те радушно жали руку вновь прибывшему и представлялись.

— Боже мой, как я рад наконец вернуться сюда, на эту прекрасную виллу, увидеть эти чудесные грозди над головой и вдохнуть аромат местной кухни, — радостно произнес Джеймс уже после того, как знакомство с присутствующими и представления были позади. — Леди и джентльмены, какое это блаженство вернуться на остров из пыльных и жарких Афин, где я провел несколько дней, борясь с минотаврами и горгонами местной археологической бюрократии! Иногда я ощущал себя Гераклом, совершающим очередной подвиг. Я всегда говорил, что в настоящие авгиевы конюшни ведут коридоры академии наук, — и никакие другие!..

— Так вы справились, Джеймс? — подойдя к археологу из своего затененного угла, поинтересовался Смолев. — Рад вас видеть наконец на вилле «Афродита»! Доброе утро, Лили!

— Боже мой, Алекс! — всполошился Бэрроу. Он, едва усевшись, немедленно вскочил, чтобы радостно стиснуть руку Смолеву обеими руками. На пол упала салфетка, что лежала у него на коленях, но ученый на это не обратил внимания. — Я не заметил вас, как глупо с моей стороны! Простите мне мою рассеянность и проклятую близорукость, я где-то оставил свои очки и теперь едва вижу, да и то, в основном, что у меня под самым носом!

— Доброе утро, Алекс, — сердечно улыбнулась Лили Бэрроу, поднимая салфетку мужа с пола и качая головой. — Мы и в самом деле вас не заметили. Джеймс теряет уже третью пару очков, не знаю, что и делать!

— Не удивил, — пробормотала по-русски Софья, стоя за спиной у Смолева. — Как он вообще нашел из Афин дорогу на Наксос с его-то рассеянностью?.. Мог отправиться с таким же успехом и в Антарктиду…

— Не морочь голову, — так же негромко ответил по-русски Алекс. — Он отличный ученый, а рассеянность, — сколько раз повторять, — признак гениальности! Покорми гостя!

— Это мы запросто!.. — откликнулась Рыжая Соня и унеслась на кухню, где готовился завтрак и было слышно, как там раздались радостные возгласы поваров: возвращение Джеймса Бэрроу — искреннего почитателя кулинарных талантов повара Петроса — всегда было для персонала кухни событием, а аппетит англичанина давно вошел в поговорку. Повара загремели сковородами, готовясь порадовать долгожданного гостя.

— Так поясните, коллега, — обратился к нему профессор Стоянов, иронично поблескивая глазами из-под очков в тонкой золотой оправе, — что вы имели в виду, когда воскликнули: «Ничего подобного»? Вы же знаете, что в научных кругах надо обладать определенной смелостью, чтобы делать категоричные заявления! Обычно они не приветствуются, особенно, если у ученого нет соответствующей доказательной базы!

— Да, профессор, — отреагировал англичанин, намазывая толстым слоем островное сливочное масло на горячую выпечку и бросая нетерпеливые взгляды в сторону кухни, где уже томился его омлет с копчеными колбасками. — Поверьте, мне это известно лучше, чем кому бы то ни было! Но что касается высказывания герра… м-м-м… Штаубе, спасибо, я помню, дорогая! Так вот, что касается его высказывания, то здесь я вынужден отбросить прочь все недружелюбные стереотипы, разделяющие британскую и германскую нации, преодолеть, так сказать, многолетние недоверие и скептицизм и поддержать герра… м-м-м… да, да, Штаубе. Он прав!

— Как вы можете это знать наверняка, Джеймс? — приятно улыбнулась ему Мэрилин Хьюстон. — Мне казалось, что вы специализируетесь на греко-римской археологии, по крайней мере, Лили именно это нам о вас рассказывала!

— Для настоящего ученого, — заявил Бэрроу, гордо выпрямившись после паузы, во время которой старательно пережевывал бутерброд с маслом, — нет никаких границ в познании! Особенно, если тема касается его лично!

— Лично? — заинтересовался Смолев. — Что вы хотите этим сказать, друг мой?

— Мы с Лили приглашены на бал! — театрально развел руками Джеймс, затем сунул руку в карман пиджака и бросил на стол пригласительный билет — белую картонку с золотым тиснением, на обеих сторонах которой было что-то написано. — Не мог же я после этого не изучить тему во всех деталях! В том числе и ее исторический аспект!

Алекс взял двумя пальцами картонку за уголок и прочел: «Приглашение на бал. Уважаемые мистер и миссис Бэрроу, „Royal Paros Resort & Spa“ отель имеет честь и удовольствие пригласить вас принять участие в осеннем бале „Кикладская звездная ночь“. Бал состоится на острове Парос, в парадном зале и саду отеля „Royal Paros Resort & Spa“ начало в 19.00» И подпись внизу: «Управляющий отелем „Royal Paros Resort & Spa“ г-н Риккардо Фарина».

Алекс покрутил картонку, на другой стороне было написано: «В программе бала концертная и танцевальная программы, выступление звезд мировой эстрады, афинский симфонический оркестр, праздничный ужин и фейерверк. Специальный гость вечера — Энгельберт Хампердинк». И в самом уголке была пометка: «Б.Т.»

— Black tie,[15] — пробормотал по-английски Смолев. Ну что ж, смокинг у него есть.

— Да, да, — невозмутимо кивнул Джеймс, жадно принимаясь за омлет с колбасками, пока все передавали друг другу приглашение. — Я тоже обратил внимание. Не переживай, дорогая, вопрос с одеждой у нас уже решен!

— Как решен? — воскликнула в отчаянии Лили. — Кем решен? Когда? У меня же нет вечернего платья!

— Я купил тебе платье! Еще два дня назад, как только получил приглашение, — пожал плечами Джеймс, близоруко щурясь и беспомощно пытаясь найти на столе солонку. Наконец он обнаружил ее за серебряным молочником в форме коровы. — И туфли, и сумочку. И эти, как их… аксессуары!

Софья и Мэрилин прыснули смехом одновременно. Джош, муж Мэрилин, широко улыбнулся. Мишель Готье весело рассмеялся. Немецкий хирург покачал головой. Профессор Стоянов тонко улыбнулся, а его супруга округлила от удивления глаза. Пенелопа Закинтиоти и ее английский друг Алфред сдержанно хихикнули в кулаки. Впрочем, они успели привыкнуть к чудачествам своего научного руководителя.

— Ты что сделал? — в ужасе воскликнула Лили. — Купил мне платье? Какой кошмар! Как ты мог?

— А в чем, собственно говоря, дело? — непонимающе воззрился на присутствующих англичанин.

Он даже жевать перестал, лишь удивленно хлопал глазами.

Лили расстроено замолчала, не желая ссориться прилюдно.

Повисла неловкая пауза, которую решил заполнить Смолев, спасая ситуацию.

— Я думаю, мой друг, вы поймете некоторое удивление присутствующих здесь дам, если я расскажу вам забавную историю об одном представителе российских академических кругов. Когда-то давно, в советские времена, в нашей стране был жуткий дефицит всего, в том числе и добротной, стильной верхней одежды. Ту, что шила советская промышленность, носить было невозможно, поэтому одежда, сшитая за рубежом, — импортная, как ее называли, очень ценилась. Так вот, один из руководителей Академии Наук СССР пришел на работу в новом импортном плаще к зависти своих коллег и повесил его на вешалку в зале совещаний среди плащей своих сотрудников. После того, как работа была закончена, он подошел к вешалке и, перепутав, случайно надел чужой плащ. Заметив это, его коллеги попытались его остановить, указывая ему на ошибку, но он резко оборвал их — поскольку нрава был крутого — и вышел за дверь. Все только руками развели. Через десять минут он, правда, вернулся со словами: «Какая нелепость, похоже, что я по ошибке надел чужую вещь! Мне гардеробщица на выходе сказала, что я перепутал плащи! Как глупо вышло!» Когда его коллеги спросили, почему он не послушал их, когда они говорили то же самое, академик ответил: «Бросьте! Не говорите чепухи! Вы же ученые! Что вы можете понимать в одежде?!»

Грянул дружный смех и обстановка за столом разрядилась. Громче всех хохотал сам Джеймс Бэрроу.

— Мой Бог, — наконец произнес он, вытирая слезы, выступившие от смеха. — Я понял ваш намек, Алекс. Дорогая, успокойся! Ну, разумеется, я не сам выбирал платье и все остальное! Это сделали Тереза Манн и Стефания Моро! Я лишь оплатил счет! Вот, что я имел в виду, говоря, что я его «купил»!

— Слава Богу! — выдохнула Лили. — А я-то думала, почему Тереза два дня назад так подробно расспрашивала меня о моих пристрастиях в одежде, обещая мне сюрприз! Где платье? В номере? Как в номере?! Джеймс, ты просто невозможен! И ты молчал все утро?! Простите меня, я убегаю!

Она умоляющим взглядом посмотрела на Софью, — та сразу поднялась и присоединилась к ней. Обе молодые женщины быстро покинули веранду под одобрительные возгласы присутствующих.

— Стефания Моро? — напрягся Смолев. — Стефания в Афинах?

— Да, — беспечно ответил Джеймс, принимаясь за копченые колбаски. — Она гостит у Маннов, насколько я понял. Кстати, они обе выбрали себе тоже чудесные платья и им не терпится поскорее прибыть на остров. Но у генерала, как я понял со слов Терезы, какая-то заминка по службе и, возможно, они из Афин прилетят или приплывут сразу на Парос. Так сказать, с корабля на бал!

Все ясно, подумал Алекс: Стефания, не дождавшись приглашения от него, связалась с Терезой, и та пригласила ее погостить в Афинах перед балом. Они давно подружились и всегда рады возможности пообщаться. Ну, и идея женить Смолева возникла у Маннов сразу после того, как Алекс купил виллу «Афродита» и обосновался на Наксосе. «Хозяйки у тебя в доме не хватает», — частенько мимоходом бросал ему генерал, но Алекс старательно игнорировал все эти намеки.

Отношения со Стефанией развивались стремительно. Пожалуй, слишком стремительно, чем Смолев был готов. Но здесь вопрос не в этом, это вопрос безопасности. Генерал, разумеется, ничего не рассказал Терезе, но везти их обеих на Парос? Сейчас?

Ладно, я ему позвоню после завтрака, решил Смолев. Он прислушался, за столом что-то снова активно обсуждали.

— «Черный галстук», «белый галстук», — недоуменно произнесла Пенелопа. — Как это все понять? В чем разница? Неужели, это так принципиально?

— Да, юная фройлян, — откликнулся Фридрих Штаубе. — Порой случаются такие забавные курьезы!

— Расскажите, герр Штаубе! — попросил Алфред Смарт, поддержав свою подругу. — Мы раньше с этим никогда не сталкивались!

Все сидевшие за столом заинтересованно ждали ответа немецкого хирурга.

— Все просто, друзья: «черный галстук» для мужчин означает, как правило, смокинг или строгий костюм, а «белый галстук» — уже фрак, белый жилет и белая бабочка. Фрак предназначен для самых торжественных случаев, таких как, например, вручение Нобелевской премии или приема у Ее Величества королевы Великобритании. Когда вы сделаете в археологии открытие мирового значения, я уверен, что вам фрак будет необходим.

— А для женщин? — уточнила, слегка краснея, греческая студентка. — Для них есть разница?

— Да, да, — вклинился в разговор Джеймс Бэрроу, отставляя в сторону пустую тарелку. — Я тщательно изучил этот вопрос. Для женщин в одном случае длинное «в пол» вечернее платье, туфли на каблуке, небольшая сумочка и длинные атласные перчатки. По-моему, еще этикет предписывает меховую накидку… В другом случае — платье для коктейля или вечернее платье, разрешена бижутерия и уже никаких мехов. Только вот какой из них «черный», а какой «белый» дресс-код?.. Убейте меня, не помню!

Присутствовавшие за столом весело рассмеялись.

— Все просто, коллега, — подал голос профессор Стоянов. — Просто надо запомнить, что меховая накидка идет с белой бабочкой, а бижутерия с черной. Признаюсь, нам тоже пришлось изучить этот вопрос: нас тоже пригласили друзья, которые проживают в «Royal Paros Resort & Spa». Так что мы с супругой тоже едем на бал!

— Признаюсь и я, — склонил голову немец. — Я еду тоже. Я большой поклонник Энгельберта Хампердинка. Просто не мог устоять. Хоть он и англичанин. Мои коллеги — пластические хирурги из Израиля обещали быть на этом светском рауте.

— Разумеется, я тоже еду, — снова пожал плечами наследник Коньячного Дома Готье. — Все было спланировано заранее: соберутся представители крупнейших винных хозяйств Пелопоннеса и Киклад.

— Прекрасно, какое совпадение! — обрадовался Джеймс. — Я знал, вы там будете, Алекс, приедут Манны и Стефания. А теперь получается, что наша компания будет куда больше!

Даже не знаю, подумал Смолев, радоваться этому или огорчаться.

— Вы обещали рассказать о смешных курьезах, герр Штаубе, — напомнил английский студент.

— Ах, да! Прошу меня простить! — кивнул немец. — Это было несколько лет назад. Очень забавный случай произошел с моим хорошим приятелем-хирургом. Он прекрасный доктор, просто прекрасный! Очень талантливый, золотые руки! Но, как это бывает у талантливых ученых, немного рассеянный.

Немец бросил лукавый многозначительный взгляд в сторону Джеймса Бэрроу. Мэрилин и Пенелопа дружно хихикнули.

Английский археолог был занят тем, что настойчиво и увлеченно макал круассан в абрикосовое варенье, и ничего не заметил.

— Так вот, мой коллега получил приглашение на торжественный вечер при посольстве. В карточке четко значился «белый галстук». Когда прибыл заказанный фрак, он надел его совершенно автоматически, поскольку голова его была в тот момент занята куда более важными вещами: он обдумывал предстоящую операцию. А это, знаю по себе, часто требует всего вашего внимания и полной сосредоточенности на предмете. Так вот, когда он во фраке вышел в зал, то не мог понять, почему с порога к нему потянулись гости с бокалами, причем, с пустыми! Сперва он неловко отнекивался, потом до него дошло, что что-то не так!..

— И что же было не так? — подалась вперед молодая гречанка.

— Он к фраку надел черный жилет и черную бабочку, перепутав вешалки в своем гардеробе, — пояснил герр Штаубе. — Соответственно, все без исключения приняли его за официанта! Пришлось моему коллеге срочно покинуть вечер и уехать домой, чтобы не чувствовать себя неловко самому и не вызывать неловкость у окружающих.

— Вот бедолага! — искренне пожалела того Мэрилин. — Могу себе представить, как он расстроился!

— Ни капельки, — возразил хирург. — Он терпеть не мог светских вечеринок и потом рассказывал нам со смехом, что был даже рад своему конфузу, поскольку у него была веская причина вернуться домой. Кстати, Мэрилин, а вы не планируете посетить это мероприятие?

— Нет, — весело рассмеялась американка и покачала головой. — Мы с супругом совершенно не светские люди. К тому же, сегодня вечером нас пригласили друзья на борт своей яхты, и мы уйдем с ними в небольшое путешествие вокруг островов. Но мы зайдем на Парос завтра вечером: Мишель попросил нас отвезти туда пару коробок вина. Так что, возможно, мы увидим фейерверк с борта яхты.

— Совершенно верно, — подключился Мишель Готье. — Я хочу устроить небольшой сюрприз для виноделов из Херсонеса. Возьму лучшие образцы, из тех, что мне удалось здесь собрать. Хочу провести своего рода «слепую дегустацию» для экспертов с материка, на эту мысль меня натолкнул рассказ Мэрилин о французских и калифорнийских винах. Посмотрим, что эксперты скажут об островном вине! Алекс, вы позволите, грузчики вечером заберут несколько ящиков из тех, что я привез?

— Да, разумеется, — подтвердил Смолев. — Они сложены в погребе у Христоса, нашего садовника. Обратитесь к Софии, она все организует.

Айфон Смолева издал сигнальную трель: пришло смс от Манна. Как всегда, его сообщение было кратким: «Совещание закончилось. Задерживаюсь в Афинах, жду информации от американских ВВС. Встречай гостей. Ориентировку отправил на почту».

Алекс поднял глаза от экрана телефона и увидел вошедшую на террасу Катерину.

Извинившись перед гостями, он быстро встал из-за стола и пошел ей навстречу, уже догадываясь, что именно она собирается ему сказать. По лицу Катерины было видно, с каким нетерпением она жаждала поделиться важными новостями с владельцем виллы.

— Босс, — произнесла она с заговорщицким видом, — вам стоит подойти на ресепшн. К вам приехали!

Леонид Меламед, командир команды израильского спецназа, не смог бы доложить Смолеву о результатах поиска при всем желании. Ни в установленное время сеанса связи, ни позднее. Связанный по рукам и ногам, обезоруженный, он уже несколько часов находился под замком и, судя по качке, на борту судна в открытом море. Одно утешало, если можно было так выразиться в данной ситуации: таинственный корабль они все-таки нашли.

Накануне с самого раннего утра легкий многоцелевой вертолет Bell 407, выделенный вместе с пилотом в их распоряжение службой Береговой Охраны по приказу генерала Манна, кружил над Паросом. Пришлось налетать не один десяток километров и пару раз совершить посадку для дозаправки. Хорошо еще, что в этой модификации у вертолета был предусмотрен дополнительный бак с топливом. Осложнял задачу и тот факт, что не было ясности, что именно они ищут.

Показания свидетелей, с которыми Меламеду удалось переговорить перед началом поисков, были крайне расплывчаты: какой-то корабль, черный, быстроходный. Уходил сразу, как только был замечен, в сторону восточного побережья. Пару раз видели, как он шел на полном ходу. Все в один голос говорят, что скорость была высокой. Из экипажа никто никого не видел, описать не может. Не густо!

Но делать было нечего, — пора было приступать к поискам. Израильтяне связались с управлением Береговой Охраны на острове и мгновенно получили «вертушку» на целый день. Дополнительно начальник управления пообещал им всяческую поддержку, если потребуется, всеми силами и средствами службы.

«Не знаю, что там происходит и кого вы ищете, — мрачно и задумчиво сказал он Меламеду, отведя его в конце беседы в сторонку от вертолета. — Но мне лично звонили из Афин. Со мной говорил сам министр гражданской обороны! Со мной! Такое за те двадцать лет, что я ношу эту форму, — впервые. Но хуже всего то, как он звучал: он был растерян и заикался! Будь оно все проклято!.. Дело, видимо, заварилось серьезное. Звоните, сержант, мои люди — в вашем распоряжении по первому вашему слову!»

Пролетая на небольшой высоте и внимательно осматривая стоящие на рейде суда в бухтах восточного побережья Пароса, после доброго часа поисков они все же заметили загадочный черный корабль без опознавательных знаков. На палубе корабля не было ни души. Меламед дал команду летчику пройти еще раз над бухтой как можно ниже, где скрытое от посторонних глаз таинственное судно стояло на рейде.

— Что это, Коэн? — перекрикивая шум вертолетного винта, обратился он к одному из своих подчиненных, сидящему позади на пассажирском сиденье. — Ты когда-нибудь видел подобные суда? Ты же у нас спец по яхтам. Докладывай! На что это похоже? Встречался с таким раньше? Надень уже гарнитуру для связи, чтобы я тебя слышал!

— Никогда прежде, сержант! — мотнув головой, проговорил в микрофон радио-гарнитуры Коэн, рассматривая лодку в оптический прицел своей винтовки. — На прогулочную яхту не похоже… Странно, что я не вижу ни одной живой души!.. Должны же быть вахтенные или часовые! Ни флага, ни каких-либо опознавательных знаков. Очевидно, что это моторная яхта океанского класса, метров сорок — сорок пять длиной.

— Что-то конкретное можешь сказать?

— Выглядит как морские моторные яхты гибридного типа: может идти и на дизельном двигателе, и на постоянно подзаряжаемых от генератора аккумуляторных батареях — бесшумно практически. Экипаж обычно от пяти человек. Может взять на борт еще пятьдесят, при желании. Скорость хода на дизеле — узлов двадцать. Запас хода, обычно, шесть — семь тысяч морских миль. За две недели отсюда уйдет так далеко, что не найти ни в одном океане!.. Прости, прощай — ищи ветра в море!

— Без лирики, рядовой, что еще видишь? — спросил командир группы, рассматривая яхту в бинокль.

Под описание, вроде, подходит, подумал Меламед. Придется высадиться и подобраться поближе. Вопрос: как? Вызову Береговую охрану: пусть пара катеров перекроет им выход в море из бухты, а дальше разберемся.

— Так, вижу, что яхта дополнительно оборудована бортовыми лебедками на корме, судя по всему, очень мощными. Есть вертолетная площадка на верхней палубе и платформа дли мини-субмарины. Самой субмарины нет… Да, не исключено, что это наши «клиенты», сержант!

Не исключено, мысленно согласился Меламед. Стоило бы доложить капитану на Наксос, как договаривались. А если ошибка? Нет, пожалуй, надо удостовериться и убедиться наверняка. Риск есть, но вряд ли они решатся нас атаковать, подумал он. Пройдем еще пару раз.

— Давай пройдем пониже и зайдем со стороны острова, надо поискать площадку для приземления, — скомандовал, повернувшись вполоборота к пилоту, Меламед и снова обратился к подчиненным. — Коэн, Левин, держать оружие наготове! Готовимся к десантированию: сначала высадим Коэна с винтовкой на побережье — он нас прикроет, если что; мы с Левиным — сразу за ним, постараемся подобраться к кораблю поближе и будем ждать поддержки с моря. Коэн, огонь открывать только по команде!

— Есть, сержант! — кивнул снайпер, лицо его, хоть и сосредоточенное, оставалось спокойным, словно они были на учениях.

В школе снайперов Моссад он был в десятке лучших из своего выпуска. На военной базе неподалеку от Тель-Авива, в главном учебном центре подготовки снайперов в Миткан Адаме, где прошли обучение многие поколения израильских снайперов, он провел несколько месяцев, работая с лучшими профессионалами. Там он и познакомился с Эвой, работавшей инструктором. Она все еще ждет его возвращения. Скорей бы!

Коэн затаенно вздохнул. Им пообещали, что они смогут работать вместе. Из лекций, что им читали, он узнал, что повышенная острота зрения у женщин встречается в пять раз чаще, чем у мужчин. Монотонную ювелирную работу снайпера, требующую повышенной концентрации внимания, молодые женщины выполняют куда лучше. Но при тщательном отборе по психофизическому соответствию специальности и психологической совместимости создание смешанных снайперских пар вполне реально, — так говорили ему инструктора. Почему нет? Мужчина и женщина могут работать в паре, понимая друг друга с полуслова. Сначала он не верил в это… Пока они с Эвой не увидели друг друга и с тех пор не расставались. Они прошли тестирование.

Коэн помнит, как улыбался старший инструктор стрелковой школы, читая результаты тестов: их показатели обещали быть очень высокими. Но сперва надо было закончить это дело. Коэн прислушался к разговору на переднем сиденье.

— Я не смогу пройти на скорости слишком низко, — произнес пилот, то и дело сверяясь с показаниями бортового компьютера. — Это небезопасно. Ветер разгулялся! Предлагаю сесть вон на той полоске пляжа, в бухте. Там тихо. Если что, мы оттуда сможем быстро взлететь.

— Вымерли они там все, что ли? — пробормотал Коэн себе под нос, продолжая разглядывать корабль в оптический прицел своей снайперской винтовки. — Должен же быть хоть кто-то!..

Левин — крепкий парень невысокого роста с редким бобриком светлых волос — молча рассматривал непонятное судно. Высадка — так высадка! За плечами Левина были тридцать семь успешных специальных операций. Для профессионального десантника, прошедшего усиленную подготовку в специальных тренировочных центрах Моссад по борьбе с терроризмом, нерешаемых задач не существовало. Пусть командир думает, это его работа. Когда дело дойдет до стычки, — Левин покажет, на что способен: свою работу он знает досконально.

В свое время сам великий Имрих Лихтенфельд[16] отмечал успехи юного курсанта в изучении «крав мага» — рукопашного боевого искусства израильских спецназовцев. С тех пор он оттачивал свои навыки в реальных схватках.

В прошлом деле Левин один вошел в бункер, где находилось восемнадцать палестинских боевиков. Тридцать пять часов безрезультатно длилась осада, пока в дело не вмешалось спецподразделение Моссад. Левин вызвался первым. Пока его коллеги отвлекали боевиков огнем, он пробрался в бункер через полузасыпанный подземный ход, подорвав последнюю железную дверь с помощью взрывчатки.

Он зашел туда один — и вышел один!

Через полтора часа. Не потратив ни единого патрона. Больше тогда из бункера не вышел никто. Сейчас он зевнул, прикрыл глаза и откинулся на сиденье. Будет команда — там разберемся…

Вертолет, развернувшись, заходил на второй круг, и тут произошло то, о чем Меламед теперь вспоминал с горькой досадой, лежа на полу со связанными за спиной руками в темном трюме корабля.

Тогда, стоило им приблизиться к кораблю, неожиданно на верхней палубе рядом с вертолетной площадкой открылась небольшая дверца, из нее вышел человек среднего роста, одетый в темную униформу. Он без промедления развернулся в сторону вертолета и сделал неуловимое движение, словно вскидывал что-то на плечо. Что-то длинное, похожее на трубу.

Что он там делает, мелькнуло у Меламеда. Какого черта, — что происходит?

— Сержант, — встревоженно крикнул Коэн, наблюдая за действиями незнакомца. — У него ПЗРК![17] Возможно, «Стингер»! Сейчас он выстрелит!

— Маневр уклонения! — успел громко скомандовать Меламед, прежде чем пилот вертолета, выругавшись сквозь зубы, резко бросил машину вверх и вправо на разворот в сторону пляжа.

— Ракета пошла!.. — крикнул Левин. — Скорее!

— Держитесь, — прорычал пилот, выжимая из вертолета все возможное, чтобы уклониться от удара.

Но уклониться не вышло: ракета с головкой самонаведения, выпущенная им вслед, не долетев до фюзеляжа по широкой дуге, снесла задний рулевой винт, раздробила хвостовой редуктор, а затем взорвалась в нескольких метрах от вертолета. Взрывной волной машину отбросило в сторону, как пушинку.

— Черт! Чтоб он сдох! Вот гад! — выругался пилот, одной рукой лихорадочно переключая кнопки на приборной панели и у себя над головой, а другой — еле удерживая бешено вибрирующую ручку управления. — Мы остались без хвостового винта! Мэй Дэй, Мэй Дэй![18] Говорит пилот Белл 407, потерял управление… А, ч-черт! Связи нет! Попробую спланировать на песок! Посадка будет жесткой! Держитесь!..

Если будет еще один выстрел, мы пропали, мелькнуло у Меламеда. Разнесут в клочья! Как он мог так глупо поступить! Надо было доложить и вызвать подкрепление!

Он сидел, вцепившись в пляшущие от вибрации подлокотники кресла и стиснув от перегрузки зубы, в ожидании нового взрыва. Но второго выстрела не последовало.

Вертолет, бешено кружась, заваливаясь на бок и дымя, все же смог сохранить положение в воздухе и через несколько мгновений практически рухнул на песок пляжа в ста метрах от кромки воды.

К потерявшим сознание пассажирам вертолета со стороны острова бежала группа вооруженных людей в темной униформе во главе с высоким мужчиной в темно-зеленом полувоенном френче без знаков различия. У самого вертолета он отдал несколько распоряжений: солдаты извлекли тела раненых из-под обломков, уложили на носилки и вынесли к морю. Вскоре к пляжу за ними подошли две моторные лодки. Но Меламед этого уже не видел: он потерял сознание.

Пришел в себя он уже значительно позже. Голова его кружилась, во рту пересохло. Лежа на холодном полу отсека, он пытался понять, где он находится и где остальные. Пол тихонько вибрировал, словно корабль шел на полном ходу, но почему-то беззвучно. Ах, да, Коэн что-то говорил, что тот может идти на аккумуляторных батареях какое-то время…

После нескольких попыток сержанту все же удалось подняться на ноги и подобраться ближе к единственному иллюминатору, расположенному слишком высоко, чтобы он мог в него выглянуть. Единственное, что он видел: темное небо и яркие южные звезды, усеявшие небесный купол. Потом в иллюминаторе позолоченным косым серпом мелькнула луна: корабль менял курс.

Куда они идут, подумал Меламед, превозмогая головную боль, что сдавливала виски. В открытое море? Как там сказал Коэн? Ищи ветра? Провал, полный провал!..

Куда же они идут? Меламед со стоном опустился на пол, упираясь плечом в переборку, и вытянул ноги. Подождем. Ничего другого не остается. Он прикрыл глаза и постепенно впал в сонное полузабытье.

Луна в иллюминаторе то пропадала, то появлялась: судно совершало маневры, время от времени меняя курс.

Загадочный корабль шел к Наксосу.

Из «Ядерного досье» Интерпола:

«4 декабря 1965 года. Япония, Тихий океан, 80 км к востоку от острова Окинава.

С авианосца ВМФ США, находившегося в плавании у берегов Японии, сорвался с подъемника, упал в открытое море и затонул на глубине 4800 метров бомбардировщик с атомной бомбой на борту…»

— Добрый день, господа, — негромко произнес Смолев, внимательно глядя на прибывших гостей, столпившихся в холле у ресепшн, ставшего сразу маленьким и тесным. — Меня зовут Алекс, я хозяин виллы. Чем могу служить?

Пятеро крепких молодых людей в одинаковой темной форме, стоявших рядом со стойкой администратора, вразнобой молча кивнули. Никто не произнес ни звука, ни один не улыбнулся.

Смолев заметил с десяток объемных и, судя по всему, тяжелых чемоданов, что стояли рядом у стены и на лестнице. А багажа у них хватает, подумал он.

Шестой, мужчина постарше, лет сорока, по-видимому, их руководитель, закончил оформлять анкету на стойке, отделился от группы и, взяв Смолева за локоть, отвел в сторону.

— Мы от Манна. Моя фамилия Дэвис, майор Дэвис, спецназ EKAM[19] — глуховатым баритоном проговорил мужчина по-английски. По произношению Алекс явственно уловил его британское происхождение. — Чтобы вы не сомневались: «Herstal five-seven»![20]

Сообщив условленный пароль, мужчина слегка распахнул пиджак, не широко, но достаточно, чтобы Смолев смог разглядеть пистолет в кобуре и определить его марку.

— У самого такой же, — хмыкнул Дэвис. — Отличный выбор, капитан! Ни разу еще не подвел.

— Здравствуйте, майор, — отозвался Смолев, отвечая на крепкое рукопожатие. — Информацию о вашем приезде получил вчера вечером. Номера для вашей группы готовы. Сколько у вас людей?

— Со мной пять человек: два штурмовика, один снайпер, один подрывник-связист и медик — он же специалист по борьбе с радиоактивным заражением. Это мой штаб, — вполголоса пояснил Дэвис. — Еще три пятерки штурмовиков дислоцированы в порту Хоры на базе Береговой Охраны, еще две — в помещении портовой полиции. У меня в распоряжении четыре катера с экипажами и два вертолета. Плюс, к Паросу на усиление выдвинулась группа из состава ЕКАМ-2 с материка, пятьдесят человек, их также сопровождают катера и вертолеты поддержки. Итого, у нас с вами уже завтра к утру будет добрая половина всего департамента по борьбе с терроризмом. По приказу генерала должен координировать с вами все свои действия.

— Ясно! — кивнул Смолев. — Бал назначен на завтра. Ориентировки на возможных участников «аукциона» вы получили?

— Получил и изучил. Похоже, собирается весь цвет криминала.

— По месту и времени «аукциона» данных все еще нет? — спросил Смолев.

— Нет, — отрицательно покачал головой майор. — И это настораживает. Как бы не упустить момент. Острова — удобное место, чтобы сплавить отсюда боеголовку в любую точку земного шара. Каждую лодку не обыщешь!..

— Как будем координироваться с Манном?

— Через час пятнадцать, — ответил майор Дэвис, взглянув на часы, — у нас сеанс видеосвязи с генералом по безопасному видеоканалу. Приходите ко мне в номер, капитан, мой связист развернет и настроит оборудование.

— Договорились, майор, — кивнул Смолев.

Майор Дэвис вернулся к группе, что-то негромко скомандовал; молодые дружно подхватили увесистый багаж и направились за немного растерянной Катериной к номерам, которые были для них предназначены.

Пока все плохо, подумал Алекс, задумчиво глядя им вслед. Доклада от группы Меламеда нет, — значит, что-то случилось. Что и почему — сиди и гадай. Одно ясно: Меламеда и его ребят голыми руками не возьмешь, — значит ЧП! Информации по «аукциону» нет тоже, где и как брать продавца, непонятно. Задержать всех, прибывших на бал, — на это не пойдет никто в правительстве Греческой Республики. Международного скандала им еще не хватало. Искать боеголовку по радиоактивному следу? Во-первых, не факт, что этот след можно обнаружить; не исключено, что она содержится в герметичном свинцовом контейнере. Эти ребята не идиоты: наверняка все предусмотрели. Во-вторых, сколько на это уйдет времени? Она может находиться где угодно.

И с этим «аукционом» тоже какая-то неувязка с самого начала. Зачем, чтобы провести настоящий аукцион на покупку ядерной боеголовки, приглашать всех потенциальных покупателей в одно место?

Причем, каких покупателей! Обычно с такими людьми не торгуются, это опасно для здоровья. Взять, к примеру, палестинских террористов или ваххабитов. Кто-то из них может принять слишком близко к сердцу наличие конкурентов. А кто-то и счесть за личное оскорбление. Многие из них привыкли отбирать силой то, что им нужно. К слову, с Ндрангетой в этом смысле шутки плохи!

Весь этот аукцион — абсолютно бестолковая затея: собрать под одной крышей столько террористов и убийц международного масштаба, чтобы с ними торговаться вживую — это же полная глупость! Существуют и другие способы проведения аукционов — в наш-то век интернета и видеосвязи! И не надо никуда ехать, рисковать жизнью всей толпой и в одном месте. Если только… О, ч-черт!

Смолев звучно хлопнул себя ладонью по лбу. Каким же идиотом он был! Все еще хуже, чем он думал! Времени нельзя терять ни минуты! Но прежде, чем он сообщит Манну свои соображения, ему нужно убедиться кое в чем. В свете новой версии ему просто необходимо переговорить с болгарским профессором.

— Босс, что у вас с лицом? — взволнованно по-русски спросила вернувшаяся к стойке Катерина. Он и не слышал, как она подошла. — Вы бледный, как мел! Все в порядке? Что-то случилось?

— Нет, — сделав над собой усилие, произнес ровным голосом Смолев. Нечего пугать девчонку раньше времени. — Пока все нормально. Где Софья?

— Она была у Лили Бэрроу, помогала с платьем к балу. Такое красивое платье, босс, это нечто! Сразу видно, что не Джеймс выбирал; и туфли и сумочка, — все в таких нежных абрикосовых тонах, ей очень идет к ее светлым волосам! Она счастлива, как маленькая девочка. Мы все ей хлопали, когда она вышла в коридор показать нам платье. Оно и понятно, ей с мужем археологом редко удается сходить на бал! Ой, простите, босс! Вы же про Софью спрашивали? Так она же внизу, повела грузчиков, что вызвал Мишель Готье. Он прибежал на ресепшн и сказал, что несколько ящиков вина отправляет на Парос. Приехала машина с грузчиками, и те носят ящики с вином из погреба Христоса и грузят в контейнер, а Софья контролирует. Скоро уже должна освободиться. Позвать?

— Ясно, не надо, — не слишком последовательно решил Алекс, думая о своем. — Пока не надо. Я сам. Попозже. Мне нужен профессор Стоянов. Найди его, Катя, это срочно. Скажи, что мне немедленно нужно его видеть по очень важному делу. Я буду у себя в кабинете.

Катерина сорвалась из-за стойки и побежала разыскивать Стоянова.

Алекс размеренным шагом вернулся на хозяйскую половину, вошел в свой кабинет и не успел он опуститься в одно из кресел, как в дверь настойчиво постучали.

— Прошу меня простить, господин Стоянов, — не теряя времени, приступил к разговору Смолев, жестом предлагая собеседнику опуститься в глубокое кожаное кресло напротив. — У меня очень мало времени, и мне необходимо срочно получить вашу консультацию. В данном случае вы говорите не с хозяином гостиницы, а с официальным представителем Интерпола Греческой Республики. Да, именно международной криминальной полиции, специальным агентом которой я являюсь на Кикладах. Надеюсь, я смогу рассчитывать на вашу полную откровенность.

— Я… конечно, — немного растерянно ответил отчего-то вдруг сразу побледневший Стоянов, усаживаясь в кресло. — Всем, чем могу. А в чем, собственно, дело? В какой области я могу быть вам полезен? Я, видите ли, специалист, если можно так выразиться, крайне узкого профиля…

— Я это знаю, профессор, — откликнулся Смолев, растирая пальцем висок со старым шрамом, отозвавшийся пульсирующей болью, как бывало всегда, когда он нервничал. — Вы физик-ядерщик. Специалист по теоретической физике и естественной радиоактивности, трудитесь на кафедре ядерной физики в Университете имени Святого Климента Охридского. Все верно?

— Да, — еще больше удивился Стоянов. — А вы откуда, собственно?.. Ах, да! Глупый вопрос… Но почему вас интересует моя научная специальность?

— А еще, профессор, — продолжал Смолев, не отвечая на вопрос своего собеседника и глядя ему прямо в глаза, — однажды за столом я обратил внимание, как хорошо вам в деталях известны морские глубины Эгейского моря, направления течений и рельеф морского дна, словно вы специально изучали эту тему. Это так?

— Э… это мое хобби уже много лет, со студенческой скамьи, — подтвердил болгарин, сняв вдруг запотевшие очки и протирая их мягкой салфеткой, которую достал из толстого кожаного футляра. — Я так давно увлекаюсь этими вопросами, что не будь я физиком, — возможно, я стал бы геологом или океанографом, но моя специальность отнимает почти все мое время.

— Какие еще моря вы знаете так же подробно? — спросил Смолев, внимательно наблюдая за ним.

Что-то он слишком нервничает, отметил Алекс. А я ведь, по сути, еще ни о чем его не спросил. Похоже, я что-то нащупал, пора вывести его на чистую воду!

— Ну, разумеется, Черное, по понятным причинам; Средиземное, конечно; Ионическое, Эгейское, безусловно, — начал перечислять профессор по памяти, перестав нервно протирать очки и держа их на весу. — Что именно вас интересует?

— Меня интересует, профессор, каковы могут быть последствия взрыва ядерного боезаряда мощностью пять килотонн в бассейне Кикладского архипелага? — отчеканил Смолев, глядя профессору прямо в глаза. — Вы же способны оценить эти последствия как специалист, не так ли? Это первое! И второе: кто еще за последнее время вам уже задавал этот вопрос? Я советую вам, Тодор, настоятельно советую говорить правду! Вы даже не представляете, на какой тонкой ниточке вы сейчас висите!

Как и мы все, мог бы добавить Смолев, но сдержался. Пусть подергается.

Раздался стук: очки профессора выпали из его внезапно ослабевшей руки и ударились о лакированную поверхность журнального столика.

— Откуда вы… Как вы узнали, что я?.. — профессор нащупал очки и дрожащей рукой надел их на нос. Он сразу вспотел, стал каким-то жалким и беспомощным. — Они обещали мне, что это будет секретная операция! Что мое имя будет убрано из доклада! Мне обещали, что никто не узнает! Как они могли?

— Кто «они», Тодор? — жестко спросил Алекс, наклонившись над взволновавшимся болгарином и крепко взяв того за руку пониже локтя и сжав, чтобы привести в чувство. — О ком вы говорите?

— Я хочу выпить, — жалобно пробормотал Стоянов. — Вы делаете мне больно! Мне просто жизненно необходимо выпить, у вас есть коньяк?

Смолев отпустил его руку, поднялся, достал бутылку двенадцатилетней «Метаксы» — подарок Виктора Манна — и, плеснув янтарного цвета влаги в пузатый бокал, поставил на журнальный стол перед ученым.

Что-то он совсем бледный, подумал Алекс, глядя, как ученый трясущейся рукой вскидывает бокал ко рту и делает несколько глотков, нервно дергая кадыком. Не пришлось бы врача вызывать раньше времени. Крайне важно, чтобы он сейчас рассказал все, что знает.

— Выпили? — хмуро спросил Смолев. — Ну и отлично! А теперь рассказывайте, Тодор, у нас нет времени! Вы даже не представляете, насколько у нас мало времени!

— Да, да, конечно, — промямлил физик. — Я все… все расскажу. Это было двадцать лет назад, мне было около тридцати лет, я был доцентом на кафедре ядерной физики одного из университетов в Испании. У меня была прекрасная лаборатория, оборудование для опытов — такого не было ни у кого из моих коллег, они все мне завидовали, все! Мы получили крупный грант на наши исследования от самого Калифорнийского университета! Знаете, каких трудов мне это стоило? Месяцами мы не отрывались от приборов, проводя эксперимент за экспериментом, эксперимент за экспериментом, эксперимент… В Беркли нас хвалили, обещали, мол, дадим еще денег, только работайте! Что там докторская диссертация! Нам казалось, что мы близки к мировому открытию, даже Нобелевской премии! Будь оно все проклято!

Болгарин сам взял бутылку и налил себе коньяка в бокал. Руки его заметно дрожали, и часть коньяка пролилась на стол.

— Простите… Когда случилась та авария с американской авиабомбой в Испании, меня вызвали к руководству университета, где была наша лаборатория. У него в кабинете уже сидели эти… Эти мерзавцы из ВВС, — глотнув коньяка, продолжил болгарин. — Помню, как декан, пожилой каталонец, молчал и смотрел в стол. Говорили военные и один напомаженный хлыщ, помощник советника Президента по национальной безопасности, как он представился мне. Американского президента, разумеется… Они же дали мне понять, что в Испании произошел небольшой «несчастный случай», как выразился один капитан ВВС. «Нет никакой опасности для жителей, мы все держим под контролем. Самое главное — избежать паники среди населения,» — так они мне заявили тогда. «Нам просто нужна ваша подпись под докладом — о том, что нет никакого заражения ни почвы, ни воды. Вы же специалист по радиоактивности одного из крупнейших испанских университетов!» Лицемерные ублюдки!

— И что вы сделали?

— Я? Я пришел в негодование, разумеется. Я возмутился! — пожал плечами Стоянов, коньяк несколько успокоил его. — Потребовал материалы доклада, чтобы я мог с ними ознакомиться. Помню, как они переглянулись и этот хлыщ кивнул капитану — уже тогда он управлял этими военными, они уже тогда плясали под его дудку! «Вы можете прочесть его в кабинете декана, выносить его за пределы кабинета запрещено,» — сказали мне.

— И что было в докладе?

— Это был какой-то кошмар, — покачал головой болгарин, достав платок и утирая пот, градом катившийся у него по лицу. — Я ужаснулся. Бомба развалилась в воздухе, ударившись с огромной силой о фюзеляж бомбардировщика, и радиоактивные материалы просто вытряхнуло из нее при ударе, как соль из солонки! Судя по тому, что было указано в документе, высоко радиоактивному заражению подверглась территория в несколько квадратных километров вдоль побережья. Это было смертельно опасно. Необходимо было срочно объявлять тревогу, эвакуировать жителей, закрывать эту зону. Я читал доклад под взглядами этих подонков, и с меня пот лил в три ручья, я-то понимал, на что они меня толкают. Подписать этот доклад было бы не просто подлостью, это было бы преступлением!

— И что вы? — спросил Смолев, внимательно наблюдая за ученым.

— Я? Разумеется, я отказался. Я прямо сказал им, что территория заражена, и если не начать массовую эвакуацию всех, кто там оказался, и не проводить немедленно дезактивацию почвы, погибнет много людей!

— Что было дальше, Тодор? — торопил болгарина Смолев, нетерпеливо поглядывая на часы.

До сеанса с генералом оставалось не более двадцати минут.

— А дальше… дальше все было просто ужасно, — пожал поникшими плечами Стоянов. — Военные вышли вместе со мной, гражданский хлыщ задержался у ректора в кабинете на несколько минут. Потом вышел и он. Я помню, как мерзко он улыбался, произнося слова «Господин Стоянов, ректор ждет вас!»

Профессор сделал еще один большой глоток из бокала.

— И что ректор? — поинтересовался Смолев.

— А что ректор? Ректор!.. — махнул рукой болгарин. — Думаю, вы уже догадались, Алекс. Все было пошло и банально. Он, по-прежнему глядя в стол, сказал мне, что если я не подпишу этот доклад, я лишаюсь всего. Кафедры, должности, лаборатории, гранта, работы, наконец. Всего. Даже испанской визы. В три дня, как он мне сказал. «Мы слишком от них зависим, — объяснил он. У вас есть время до утра на раздумья, в девять часов они снова придут за вашей подписью. У вас нет выбора, Тодор!» — сказал он мне. Вы должны меня понять, Алекс! Я только женился, у меня родилась дочь, я… У меня… Вся моя жизнь летела под откос!

— И вы подписали, — полуутвердительно произнес Смолев. Он уже начал догадываться, что было дальше. — Давайте так, Тодор, кажется, я понимаю, что произошло дальше. У меня мало времени, теперь говорить буду я, а вы меня поправите, если я ошибусь, договорились? Ну и отлично! Итак, вы тогда подписали доклад о последствиях инцидента с ядерным оружием американских ВВС в Испании. Доклад не соответствовал действительности, я правильно понимаю?

— Более чем, — кивнул Стоянов. — Эти мерзавцы все построили вокруг моей подписи. На каждой странице на меня ссылались по три раза как на крупнейшего специалиста в этой области.

— Понятно. Какое-то время назад на вас вышли люди, которые стали шантажировать вас тем, что обнародуют этот секретный доклад. Времена изменились, и вы могли бы серьезно пострадать, это так?

— Да, а как вы?.. Впрочем, неважно! Да, так все и было. Пострадать? Да вся моя научная репутация превратилась бы в ничто, в дым, в пепел! Меня растерзали бы! Из-за того доклада не были своевременно произведены работы по дезактивации. Погибли люди. Восемнадцать человек. Меня бы обвинили в их гибели! Кто бы стал разбираться в том, что меня принудили к этому шантажом!

— Кто к вам пришел и когда? — спросил Алекс.

— Не знаю, я их не знаю. Какие-то молодые люди, они не представились. Знаю одно: их старший отлично разбирается в ядерной физике. Очень талантливый человек, был бы прекрасным ученым. Он разработал весь план, мне оставалось только дать оценку возможного ущерба и последствий по радиоактивному заражению. С ним мы общались только по скайпу, при этом лицо его было затемнено.

— Где находился эпицентр предполагаемого взрыва по их проекту?

— Там было несколько вариантов, — снова достав платок и нервно утирая пот, ответил профессор. — Несколько вариантов. В том числе и Киклады.

— Какой рассматривался заряд?

— От пяти до ста пятидесяти килотонн; пришлось сделать массу расчетов. Два месяца я, как проклятый, не разгибал спины. Приходилось делать все втайне от коллег.

— Секретность — это было их условие? — снова полуутвердительно спросил Смолев. — Как они вам объяснили суть проекта и что пообещали за работу? Ах, да! Вы же уже сказали. Они пообещали убрать ваше имя из доклада? И вы поверили? А проект, скорее всего, «чисто научный», и вы снова поверили? Вы всегда верите в то, во что вам верить удобнее? Как вы оказались здесь, на Наксосе, профессор?

— Меня пригласили коллеги, — пробормотал совершенно убитый Стоянов.

У него предательски дрожали руки, он попытался зажать их коленями, но лучше не стало. Колени у него тоже ходили ходуном.

— Я получил официальное приглашение, ну и заказчики мне заплатили за работу, я смог себе позволить… Мы с женой уже много лет никуда не выезжали, а тут бал на Паросе, — просто все совпало!..

— Совпало? Вы действительно так думаете?

Смолев подошел к телефону и снял трубку.

— Майор? — произнес Алекс, оглядываясь на профессора. — Капитан Смолев у аппарата. Пришлите, пожалуйста, вашего медика в мой кабинет. Да, нужна его помощь одному нашему постояльцу. Пусть захватит шприцы и успокоительное. Нервный срыв, да. Хорошо. Буду через десять минут у вас. Отлично! Отбой.

Алекс развернулся к болгарину и задал еще один вопрос:

— У вас осталась копия тех материалов, которые вы подготовили для ваших заказчиков?

— Да, конечно, у меня есть копия, — с готовностью кивнул Стоянов. — Вот она у меня с собой, на флэшке. Я всегда ношу ее в бумажнике, могу вам ее отдать. Прошу!

— Да, Интерпол у вас ее временно изымет, — задумчиво произнес Смолев, вертя небольшую серебристую флэшку в руках. У него мелькнула мысль. — Послушайте, Тодор, вы сказали про того «гражданского хлыща», помощника советника по национальной безопасности, что «он уже тогда командовал этими военными», что вы имели в виду? Он что, и сейчас ими все еще командует? Как его звали, кстати?

— Нортон. Джеймс Делано Нортон. А капитана — сейчас он уже четырехзвездный генерал — Джон Эрнест Бушеми…

— Вы хотите сказать, — ошеломленно произнес Смолев, услышав хорошо известные ему фамилии, — хотите сказать…

— Да, — горько кивнул профессор Стоянов. — Теперь эти люди — министр обороны и начальник штаба ВВС Соединенных Штатов Америки!

Медику пришлось стучать в дверь кабинета почти целую минуту, прежде чем Смолев смог полностью прийти в себя и впустить его внутрь.

Из «Ядерного досье» Интерпола:

«21 января 1968 года. Гренландия, авиабаза ВВС США вблизи пункта Туле.

На американском бомбардировщике В-52 в полёте над территорией Гренландии вспыхнул пожар. Экипаж покинул самолет а он, неся на своем борту 130 тонн авиационного топлива, со скоростью 900 км/ч ударился об лед залива приблизительно в 15 километрах от авиабазы США в пункте Туле. Произошел взрыв обычного взрывчатого вещества в четырех термоядерных бомбах, находившихся на борту В результате делящимися ядерными материалами была загрязнена значительная ледяная поверхность. Согласно выполненным позже исследованиям, на месте аварии распылилось 3,8 килограмма плутония и, кроме того, около 16 килограммов урана-235.

Экологическую очистку почвы проводили в течение восьми месяцев свыше 700 человек — американские военнослужащие и датские гражданские сотрудники авиабазы. Несмотря на крайне тяжелые погодные условия, почти все работы удалось закончить до начала весеннего таяния: 10 500 тонн загрязненного снега, льда и других радиоактивных отходов были собраны в бочки и отправлены для захоронения в США на завод «Саванна Ривер». Однако остатки радиоактивных веществ всё-таки попали в воды залива. Общая стоимость работ по экологической очистке была оценена приблизительно в 9,4 млн долларов. После этой аварии министр обороны США Роберт Макнамара приказал окончательно удалить ядерное оружие с бомбардировщиков, осуществлявших боевое дежурство…»

С самого раннего утра у Бернара Картье-Левитт было прекрасное настроение. Он проснулся рано, еще на рассвете, и какое-то время лежал не шевелясь, чтобы не спугнуть радость, которая переполнила все его существо.

Он слышал, как в соседней комнате проснулась сестра и, что-то радостно напевая, отправилась в душ. Она тоже была счастлива, что этот день наконец настал.

С таким же ощущением он просыпался каждым Рождественским утром из года в год много лет назад, пока были живы их с Мюриэль родители. Тогда, проснувшись от маминого голоса: «Веселого Рождества, мои любимые, пора вставать!», мальчик лежал, не шевелясь, стараясь задержаться в постели подольше и продлить незабываемое ощущение Праздника, в отличие от других детей, которые обычно с радостным криком выпрыгивали из кроватей и, звонко топоча по ступеням голыми пятками, неслись вниз посмотреть на рождественские подарки, что Санта-Клаус оставил для них у камина волшебной праздничной ночью.

Так вела себя и сестренка Мюриэль, — девчонка, что с нее взять, они всегда любопытны как кошки, и их двоюродный брат Майкл, сын дяди Рене, нетерпеливый сорванец, вечно норовивший первым добраться до груды с подарками. И надо сказать, что за те двадцать лет, что прошли, характер Майкла ничуть не изменился. Он все так же нетерпелив, деятелен и упрям. Бернар смежил веки в легкой дремоте и погрузился в воспоминания.

В те годы они еще верили с сестрой в волшебство, когда сбываются все желания, особенно, если передать Санта-Клаусу подробное письмо через папу или маму. Те непременно должны были положить письмо тем же вечером в морозильник, откуда оно волшебным образом и отправится на Северный полюс, во владения Санта-Клауса и его трудолюбивых эльфов. И обязательно все желания, что написаны в письме, сбудутся, особенно, если дети вели себя хорошо весь год. А Бернар и Мюриэль были чудесными, любящими и очень послушными детьми.

Бернар улыбнулся, не открывая глаз. Прекрасные воспоминания их волшебного детства с Мюриэль всегда согревали его душу. Жаль, что все так трагично для них закончилось. Со смертью родителей для них умерло и Рождество, — ведь некому было класть письма в морозильник, а значит — до Санта-Клауса все равно ничего бы не дошло. Конечно, дядя Рене старался изо всех сил, но заменить папу и маму осиротевшим детям он не смог. Но зато они очень сдружились с Майклом.

Все время — сперва детьми, а затем уже подростками и студентами — они общались, переписывались и перезванивались. Майкл уехал учиться в Сорбонну и стал совершеннейшим парижанином: стоило послушать его рассуждения о французских винах и женщинах или взглянуть на его цветные шарфы, вошедшие тогда в Париже в моду, которыми он полюбил щеголять, наматывая их роскошными петлями себе на шею поверх даже строгих деловых костюмов. А каким праздником всегда была их общая встреча в дядином доме в Роуздейле в дни учебных каникул! Сколько было смеха, веселых объятий и разговоров до утра!

После окончания университетов, когда Бернар уже принял для себя решение, что станет специалистом по ядерному вооружению и вступит в ряды ВВС США, чтобы приблизить исполнение давно продуманного плана, а Майкл решил посвятить себя всерьез и надолго политической журналистике, — и состоялся их первый откровенный разговор.

Их было еще много потом, этих разговоров. Обо всем: о жизни, о правде и лжи, о власти, которая угнетает людей, разобщает их, одурманивает и с помощью СМИ превращает в рабов.

Бернар помнит, как Майкл спорил с ним тогда до хрипоты о том, что честная журналистика — это единственный способ донести до людей правду. Правду обо всем: о лжи политиков, о коррупции и воровстве на всех уровнях политического истэблишмента, о продажных сенаторах и конгрессменах, о чудовищных планах милитаристов.

Молодой Картье-Левитт был скептиком: он не верил в честную журналистику, но промолчал, не стал разочаровывать кузена. И о своих планах в тот раз Бернар не сказал ничего. Он решил подождать. Майкл следующие несколько лет трудился не покладая рук: писал статьи, занимался журналистскими расследованиями. Он был упрям, честен и неподкупен, а на угрозы в свой адрес не обращал никакого внимания.

Скоро Майкл стал известен в журналистских кругах, его какое-то время терпели, но и он перешел черту: написал и опубликовал серию статей о коррупционных связях политических лидеров канадского консервативного движения с воротилами из Вашингтона. Речь шла о лоббировании интересов компаний Эксон Мобайл Корпорейшн[21] и Шеврон Корпорейшн[22] по получению лицензии на добычу в нефтеносных песках северной Альберты в обход интересов канадских нефтедобывающих компаний. Майкл назвал имена, указал схемы движения денег, кто давал взятки, кто их получал. Вся схема коррупции была как на ладони. У него были надежные источники, но его самого это не спасло.

Сначала его избили так, что он провалялся в больнице почти полгода, в ожидании, пока срастутся поломанные кости. Потом, выйдя наконец из госпиталя, Майкл обнаружил, что его рабочее место в газете давно занято, своей колонки в журнале у него больше нет, а редакторы крупнейших изданий, еще год назад наперебой приглашавшие к себе на работу, либо просто не снимают телефон, когда он звонит, либо при случайных встречах смотрят в сторону, лепечут что-то неразборчивое и стараются покинуть его как можно скорее. Майклу хватило всего недели, чтобы понять, что на его карьере журналиста поставлен жирный крест в любой части американского континента.

Какое-то время он пил, пока Бернар не нашел его, не встряхнул и не привел в чувство. Тогда они поговорили еще раз, на этот раз обо всем и подробно, и Бернар понял, что Майкл целиком и полностью на их стороне. В его жизни вновь появилась цель, и он снова стал тем непоседой Майки, каким они его знали по Роуздейлу.

А вот Мюриэль сильно изменилась. Той веселой хохотушки-мечтательницы, с которой они в детстве взахлеб играли в космические игры, представляя себя летящими на огромном звездолете среди звезд, туманностей, загадочных черных дыр и прочих опасностей, уже не было. Это в их игре любую проблему можно было решить, представив свой звонок по космической связи в центр управления полетом и произнеся заветную фразу, которую они много раз слышали в кино: «Хьюстон, Хьюстон, у нас проблема!»[23], а в жизни оказалось все иначе.

И как ей было не измениться после того, как ее Стэн, жених и любимый мужчина, первый и единственный в ее жизни, которого она ждала из армии, капрал армейского спецназа Стэнли Донован, «чертов упрямый ирландец», как шутливо звал его Бернар, не вернулся из Ирака за две недели до окончания контракта. Мюриэль получила похоронное извещение спустя месяц.

Бернару удалось тогда навести справки через друзей дяди Рене в Пентагоне. История оказалась до тошноты банальной: группу, тайно заброшенную в тыл «Аль-Кайеды»[24] с целью ликвидации известного полевого командира, после неудачной спецоперации просто и цинично бросили погибать, заранее списав в «боевые потери».

Пентагон отрекся от этой спецоперации, словно ее и не было никогда — того требовала политическая обстановка, так объяснили Бернару.

С «Аль-Кайедой» на тот момент было достигнуто временное перемирие на иракской территории, это означало доступ к нефтяным месторождениям, что для Америки было куда важнее, чем жизнь злосчастных пяти десантников, брошенных умирать в песках где-то под Мосулом.

Потом, спустя несколько месяцев, в роликах, что пропагандисты ИГИЛ[25] беспрестанно крутили на канале «Аль-Джазира», среди приговоренных к казни мелькнуло знакомое исхудавшее лицо в рыжих ирландских веснушках. Мелькнуло и пропало. Все были казнены.

Бернар ничего не сказал тогда сестре: в конце концов, он мог и ошибиться. А сестра только начала выходить из состояния полного безразличия и апатии. Ввергнуть ее вновь в тоску и скорбь он не имел права. Бернар пожалел сестру.

Вскоре ее апатия сменилась такой яростной ненавистью к американской военной машине, что она потребовала от брата немедленно уйти из ВВС.

«Я не понимаю, как ты можешь на них работать! — кричала она ему в лицо. — Ты забыл, что сделали ВВС с нашими родителями? Ты предатель! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!»

Ему пришлось откровенно рассказать ей о своих планах. Ее реакция тогда напугала его: сперва сестра громко хлопала в ладоши и истерично смеялась, а потом смех сменили рыдания и стоны. Но позднее она успокоилась, взяла себя в руки, и у него появилась еще одна надежная и самоотверженная помощница.

Вот с дядей Рене ему так и не удалось ни поговорить, ни толком проститься.

Боюсь, добрый старик расстроится, узнав о сегодняшнем событии, подумал Бернар.

Он не сможет понять и оценить значение их сегодняшнего поступка: одним ударом не только показать всему миру всю прогнившую сущность Пентагона и американского истэблишмента, но и заодно смыть с лица Земли большинство преступников, имеющих отношение к торговле оружием, в том числе и ядерным.

Списки представителей криминала составлял Майкл, ему помогли его друзья-журналисты. Тема с аукционом стала прекрасной идеей. Как минимум, сотня самых отъявленных мерзавцев из мира криминала отправятся на тот свет. Туда же пойдут и два десятка сенаторов и конгрессменов, что будут на балу, а еще президенты и вице-президенты нефтяных и энергетических корпораций. Само по себе одно только это уже стоит их усилий!

Взрыв такой малой мощности на побережье острова по расчетам профессора Стоянова не должен нанести большой ущерб архипелагу в целом. Но остров исчезнет навсегда, став памятником их Поступку. Все поймут, на какой тонкой грани балансирует весь мир из-за США и их ядерных боеприпасов, разбросанных по всему земному шару. Весь мир — заложник американской ядерной истерии. Пора открыть на это глаза!

Профессор, кстати, тоже заслужил смерть — это его подпись стояла под тем докладом. Он проявил трусость и совершил подлость, за что и заплатили своей жизнью восемнадцать человек, включая супругов Картье-Левитт. Для профессора настало время вернуть свой долг.

В приподнятом настроении Бернар и Мюриэль отправились на завтрак, где выходка чудаковатого англичанина изрядно их позабавила. Жаль, что он тоже будет на балу вместе с женой. Она мила и непосредственна, совсем непохожа на чопорную и чванливую англичанку. Кажется, в разговоре с Мюриэль она проговорилась, что наполовину ирландка, чем сразу завоевала сердце его сестры. Да, жаль их, этих Бэрроу. Как и других гостей и жителей Пароса, да и этот остров, судя по всему, опустеет из-за радиации. Гостиница тоже очень мила, персонал приветлив, кухня выше всяких похвал; хозяин, видимо, очень серьезный человек в прошлом. Судя по его выправке, наверняка, его воинское звание выше, чем то, до которого успел дослужиться старший лейтенант ВВС США Бернар Джошуа Картье-Левитт.

Жаль, но делать нечего. Он много и долго думал об этом. Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. Они с Мюриэль жертвуют своими жизнями ради общего блага, это жертва, которую они готовы принести на алтарь человечества.

По расчетам, что он произвел, жертвами взрыва станут около пятнадцати тысяч человек. Достаточно, чтобы мир ужаснулся. Но и довольно! Он никому не желает лишних страданий.

Пятнадцать тысяч — и семь с половиной миллиардов. Выбор очевиден и обоснован. Их жертва не будет напрасной!

После этого мир никогда не сможет больше быть прежним. А на кого подумают: на террористов, фанатиков или безумцев, — какая разница! Главное, это американская бомба. И ее так легко было похитить. И если взорвалась эта, могут взорваться еще десятки тысяч ядерных зарядов, которые накопила американская военная машина по всему миру, сделав те самые семь с половиной миллиардов человек заложниками своей алчности, тупости, жестокости и бесчеловечности.

Отличная идея пришла в голову Майклу по поводу вина. Это будет поводом подвезти контейнер с устройством поближе, прямо к причалу «Royal Paros Resort & Spa».

После обеда, когда люди Майкла уже забрали ящики с вином и отвезли их на корабль, что ждал их в бухте, Бернар и Мюриэль вернулись в номер, чтобы собраться. Майкл ворвался в номер с радостным криком, Мюриэль едва успела прикрыть дверь, чтобы их никто не слышал.

— Они приедут! Они будут на балу! Сработало! — громким шепотом произнес Майкл. — Нортон и Бушеми! Они приезжают!

Новость была прекрасной. От гибели министра обороны США и начальника штаба ВВС никто не сможет отмахнуться. Бернар отвернулся, чтобы скрыть слезы радости. Потом он посмотрел на своих друзей, взял их за руки и произнес вполголоса:

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни. Аминь!

— Аминь! — эхом отозвались его брат и сестра.

Они по очереди крепко обнялись и вышли из номера.

В бухте они были через полчаса. Там ждал катер, который отвез их к кораблю, стоявшему на рейде, — последнему пристанищу в этой жизни на ближайшие несколько часов.

Пока Майкл беседовал с капитаном, а Мюриэль ушла в каюту отдохнуть, Бернар спустился в трюм, где находилось устройство, открыв дверь, обшитую свинцовыми пластинами, специальным ключом. В себе и своих друзьях он уверен. Их решимость несгибаема. Но произойти может все, что угодно. И оставшись с устройством один на один, Бернар установил таймер детонатора на пять часов. Помедлив всего секунду, он легким движением коснулся кнопки, запуская обратный отсчет. Не глядя на цифры, бесшумно сменявшие друг друга на светодиодной панели, он захлопнул крышку устройства до щелчка и поднялся из трюма на палубу.

— Капитан, катер по правому борту! — доложил вахтенный матрос.

— Джош, дорогой! Месье Готье! Мишель! — раздался знакомый голос герра Штаубе. — Друзья, как удачно, что я успел вас застать!

Немецкий хирург стоял улыбаясь и широко разведя руки на борту катера, за рулем которого сидел местный грек. На правой руке немца висел темный чехол, по-видимому, — с одеждой.

— Возьмите меня с собой, эти греки совершенно необязательный народ: мой катер, что я нанял до Пароса, уже час как опаздывает! Мне наша управляющая на вилле подсказала, как вас найти! А меня ждут коллеги, я опаздываю, что с немецкой пунктуальностью просто непростительно! Видите, я даже еще не успел переодеться!

— Поднимайтесь на борт, доктор! — рассмеялся Джош, он же Бернар, и дал знак капитану. — С радостью подвезем вас до Пароса!

Матросы помогли доктору вскарабкаться по лестнице, вскоре он уже стоял перед Бернаром и приветливо улыбался. Капитан спустился с мостика и присоединился к присутствующим. Бернар не заметил, как еще три члена команды встали у него за спиной, двое — за спиной у Майкла.

— Одного не понимаю, — встревоженно вдруг произнес Майкл. — Откуда София знала, где нас искать! Она же не могла этого знать!

— Долго же вы соображали, месье Готье! Или как вас там, — совершенно иным, брезгливым тоном произнес немец и кивнул капитану корабля.

Тот коротким движением вскинул руку с пистолетом и выстрелил Майклу в висок.

— Увы, Джош! — проговорил немец, проводив взглядом упавшее тело. — Это мой корабль, и все, что на нем находится, я конфискую. Мне жаль, прощайте!

Правая рука немца, на которой висел темный чехол с одеждой, направленная в грудь Бернару, вдруг дважды плюнула огнем.

У того подкосились ноги, он взмахнул руками и рухнул на палубу.

В этот момент откуда-то из недр корабля раздался истошный женский вопль, но вскоре и он захлебнулся.

Из «Ядерного досье» Интерпола:

«Министерство Обороны США опубликовало список случаев аварий в 1968 году, в котором было описано 13 серьезных катастроф с ядерным оружием между 1950 и 1968 годами. Дополненный список был выпущен в 1980 году, в котором было уже отражено 32 случая. В то же время аналогичные документы были опубликованы ВМФ в рамках требований „Акта о свободе информации“. В отчете ВМФ уже значился 381 инцидент с ядерным оружием между 1965 и 1977 годами. По оперативным данным к 2010 году в море утеряно свыше ста ядерных боезарядов…»

— Они взорвут ее в любом случае! — проговорил Смолев, глядя в монитор на генерала Интерпола. Разговор шел на английском, чтобы сидевший рядом майор Дэвис понимал, о чем речь. — Вся эта тема с «аукционом» — это всего лишь приманка! Мы имеем дело то ли с идеалистами-романтиками, то ли с сумасшедшими. А может быть, и то, и другое одновременно! И вот еще что: по словам Стоянова тогда в Испании погибли восемнадцать человек. Стали жертвой радиоактивного заражения. Необходимо срочно выяснить, кто были эти люди. Как быстро ты сможешь это сделать?

— Уже занимаются, — кивнув, ответил Манн. — Мы получили сегодня утром от ВВС США предварительную информацию по итогам проведенного ими следствия на базе Инджирлик в дополнение к тому отчету, что ты уже читал. Все ниточки ведут к старшему лейтенанту ВВС Бернару Джошуа Картье-Левитт. Это он «слепил» все «липовые» документы, по которым и была отгружена ядерная боеголовка. Две недели назад он ушел в отпуск и исчез. Пока розыски ничего не дали, хотя… Так, подожди одну минутку, — генерал развернулся всем корпусом от монитора к кому-то, кто зашел к нему в кабинет и что-то проговорил по-гречески. Генерал выслушал вошедшего, хмыкнул, движением руки отпустил и повернулся снова к монитору, держа какой-то документ. — Так, Саша, по погибшим в Испании: из восемнадцати человек, двенадцать — местные жители!.. Остальные туристы… Так, понятно. Вот! Черт возьми!

— Что там? — нетерпеливо спросил Смолев. — И что с фотографией этого старшего лейтенанта? Мы его получим?

— Супруги Картье-Левитт, Торонто, Канада. Ты был прав! А насчет фотографии… Проблема в том, что не могут предоставить фото — оно таинственным образом исчезло из всех досье!

— Ясно, — проговорил Смолев. — Это еще и месть. А за лейтенантом, видимо, грамотно все подчистили. Кстати, Стоянов мне рассказал крайне любопытную историю про тот инцидент. Тогда в Испании его шантажом заставили подписать документ, из которого следовало, что опасности радиоактивного заражения нет. Несколько месяцев назад, уже шантажируя подписью под тем докладом, его заставили рассчитать последствия взрыва ядерного боезаряда в пять килотонн в бассейне Кикладских островов. Файл с изъятой у него флешки я тебе отправил, пусть твои технари посмотрят.

— И этим уже занимаются, — подтвердил Манн. — По семье Картье-Левитт поднимут архивы: может, найдут семейные фотографии. Свяжутся с родственниками, — возможно, фото есть у них. Дай мне полчаса.

— Хорошо. И еще кое-что, Стоянов утверждает, что к тому давнему делу были причастны Джеймс Нортон и Джон Бушеми. Это они состряпали доклад и вынудили его поставить под ним свою подпись. Они в списке гостей?

— Да, — мрачно ответил Манн. — Их фамилии в списке V.I.P., черт бы их подрал! Личные гости хозяина отеля.

— Кто бы сомневался. С мотивами мы разобрались, — подытожил Смолев. — Теперь давай думать, где будем их искать?

— Я перебрасываю к Паросу все подразделения по борьбе с терроризмом, через час там будет сто пятьдесят человек, это ЕКАМ — 2, береговая охрана и мои люди. Еще через час подтянутся войска гражданской обороны: два батальона армейцев и батальон морской пехоты. Каждое судно будет досмотрено с пристрастием, — сказал Манн, устало растирая рукой лоб. — По итогам совещания у премьер-министра в Афинах работает целый оперативный штаб, куда вошли и военные. Блокируем Парос с моря полностью — главный военно-морской штаб обещал два фрегата: «Адриас» и «Лимнос», они вышли двенадцать часов назад со своей базы в Саламисе и уже на подходе к Паросу с севера. Им в помощь еще идут от материка пять ракетных катеров. Будут курсировать вдоль побережья и досматривать все суда.

— Бомба может быть уже заложена в любом из домов на побережье, даже в самом отеле! Обыскать каждое здание на острове мы просто не успеем! Что с авиацией? Если не найдем, — придется эвакуировать население! Когда вы планируете начать оповещение?

— Саша, надо найти! Будем искать. До бала еще шесть часов. У нас на все — четыре часа максимум. Через четыре часа, если не найдем, эвакуируем население. Транспортная авиация уже перебрасывается на островные аэродромы. Министерство гражданской авиации выделило пять бортов, ВВС дают еще шесть, плюс четыре грузовых вертолета. Вывозить будем по воздуху и по морю на соседние острова. Моряки тоже помогут. Но я очень надеюсь, что до этого не дойдет. Сам вылетаю к тебе немедленно, буду через полчаса. Группа Дэвиса в твоем полном распоряжении! Слышите, майор? Через десять минут вам вышлют ориентировку на подозреваемого. К моему прибытию должен быть план действий. Мозгуйте! Отбой!

— Отбой! — кивнул Смолев и повернулся к Дэвису, сидевшему справа от него. — Ну вот, вы все слышали, майор. Соображения есть?

— Необходимо дождаться ориентировки, — после короткой паузы ответил командир группы спецназа. — Имея на руках словесный портрет, а лучше фото, немедленно начнем поиски. Подключим портовую полицию, таможню, службы безопасности авиаперевозчиков и системы паромных сообщений. Где-то они должны были засветиться! Найдем за час! У нас это отлажено.

— Хорошо, — несколько недоверчиво покачал головой Смолев. — Но нам необходимо выяснить не только, где и когда они засветились, а где они сейчас, — вот в чем вопрос!

Смолев хотел добавить что-то еще, но раздался громкий стук в дверь, и встревоженный голос его управляющей произнес: «Дядя Саша, ты здесь? Дядя Саша, очень срочное дело!»

Смолев кивнул, — один из бойцов открыл дверь. Софья вошла в номер, с удивлением глядя на присутствующих и на развернутое оборудование, занимавшее весь стол.

— Майор Дэвис, — представил их Смолев, стараясь ободрить Соню. — Моя управляющая, Софья.

— Очень приятно, — галантно поклонился майор и улыбнулся молодой женщине.

— Я так понимаю, дядя Саша: что-то стряслось, а ты говорить, как всегда, не хочешь, — правильно? — слегка сердито проговорила Соня по-русски своим низким голосом с едва заметной хрипотцой. — Не стыдно тебе?

— Рыжая, обещаю, расскажу, как только будет возможность, — ответил Смолев тоже по-русски, отводя молодую женщину в угол. — Но сейчас я очень занят. Что-то случилось? Простите нас, майор! — прибавил он по-английски, обращаясь к Дэвису. — Одну минуту!

Майор кивнул и вернулся к компьютеру.

— Да, случилось! — ответила Софья. — Черт знает что происходит, — я запуталась! Боюсь, что одной минутой здесь не обойтись. Ты помнишь, что Мишель Готье просил ящики с вином, что он привез от Спанидисов, перегрузить на яхту, принадлежащую друзьям американской пары — Джоша и Мэрилин Хьюстон?

— Да, помню, — нетерпеливо отозвался Смолев. — Ну что, перегрузили?

— Приехали грузчики, и мне они сразу показались странными. Местных грузчиков я всех знаю, многих по именам, они ездят на стареньких «Исузу», которые, того и гляди, на ходу развалятся. Да тут на острове все друг друга знают! А эти приехали на черном фургоне, новеньком, аж блестит! Сто процентов — я его раньше не видела! Греки-грузчики обычно болтают, как заведенные, ты же знаешь! Веселятся и улыбаются, к девушкам клинья подбивают. Их еще подгонять приходится.

— А эти? — заинтересовался Смолев.

— А эти мрачные все, как в рот воды набрали. Со мной только один разговаривал по-английски, остальные — ни гу-гу. Да и старший — тот еще кадр! Я ему по-гречески пытаюсь что-то говорить, а он мне в ответ — по-английски, нормально, да? Какой же это грек?

— Так, что еще?

— Еще? А вот что еще, дядя Саша. Я пока машину обходила с другой стороны, пыталась незаметно внутрь заглянуть — да без толку, все затемнено, — двое стояли сбоку и меня не сразу заметили. Они между собой перебросились парой фраз. Так вот, мне показалось, что они говорят по-арабски!..

— По-арабски? — немедленно напрягся Смолев. — Ты уверена?

— Я, дядя Саша, арабского не знаю, но на слух было очень похоже. Меня увидели и сразу заткнулись. А еще, когда один из них ящики с вином в фургон затаскивал, пиджак его распахнулся, — и мне показалось, что у него пистолет за пазухой!

— Ясно, сейчас они где?

— Уехали уже с час как, а полчаса назад выехали Джош с Мэрилин и Мишель Готье, — за ними пришло такси. И странное дело, дядя Саша, Мишель вроде на бал едет, — а одежда и все вещи в номере остались. И с собой у него не было ни смокинга, ни костюма. Так в джинсах и поехал. Это как понимать? Но не это самое интересное.

— Что-то еще? — улыбнулся Смолев. Как все-таки ему повезло с управляющей!

— Да, послушай! Ну вот что ты улыбаешься? Мне лично не до смеха! Я пошла «погуглить» насчет коньячного дома Готье. Так вот, никакого Мишеля Готье — наследника коньячного дома — не существует в природе! Коньячный дом Готье уже лет двадцать как принадлежит компании Marie Brizzard & Roger International. Это самозванец, дядя Саша!

Майор Дэвис распечатал какой-то документ и передал его Смолеву.

— Пришла ориентировка от Манна, — произнес он по-английски.

На двух страницах, помимо трех абзацев текста, был коллаж из десятка фотографий: мальчик и девочка лет десяти держатся за руки; фотография семейного праздника — все собрались за столом и, улыбаясь, смотрят в камеру; молодые студенты: двое юношей и одна девушка, — все трое вместе и по одному. Что-то неуловимо знакомое вдруг почудилось Смолеву в этих фото.

— Посмотри, — сказал он Соне. — Ты никого здесь не узнаешь?

— Ой, какие молодые! — воскликнула та. — Совсем еще дети! Вот здесь они уже немного постарше… Постой! Так это же, это же… И Мюриэль, и Джош, а здесь и Мишель! Вот этот, в дурацком шарфе! Они что, родственники?

— Вот именно, — подтвердил Смолев. — Рыжая, ты — умница! А теперь все, что ты мне сказала, только на английском, повтори для майора Дэвиса. Похоже, что это и есть те самые люди, которых мы ищем.

Соня рассказала все еще раз. Майор внимательно выслушал ее, лицо его просветлело. В конце ее рассказа он крепко пожал ей руку.

— Спасибо, Рыжая, — поблагодарил ее и Смолев. — Дальше мы сами!

— Интересное дело получается! — немедленно возмутилась управляющая. — Что значит «мы сами»? А я?

— Соня, дело сложное и очень опасное, сейчас ничего не могу сказать, пусть им займутся профессионалы!

— И как профессионалы собираются искать их? Хотелось бы мне знать! — ехидно поинтересовалась Рыжая. — Вы бы меня до конца дослушали, — может, я вам время сэкономлю?

— Что-то еще?

— Да, дядя Саша! Вот именно: «что-то еще»! Я в один из ящиков с вином, поглубже, им свой айфон незаметно подложила, — улыбнулась Соня. — Подумала, мало ли!.. Он включен и заряжен полностью, на «беззвучке», на всякий случай, чтобы не обнаружили раньше времени. Симка местная, вот номер на бумажке вам написала. Отследить сможете? Кстати, с тебя новый айфон, если что, имей в виду!

Смолев взволнованно и быстро пересказал все майору, тот расхохотался и от души расцеловал зардевшуюся от смущения управляющую.

Вот тебе и британец, подумал Смолев, а темперамент типично греческий.

— Теперь найдем? — спросил он у майора.

— Никаких сомнений! — ответил тот, бросаясь к оборудованию, стоявшему на столе.

Майор передал бумажку с телефонным номером одному из своих бойцов, сидевшему за двумя ноутбуками одновременно, тот вошел в программу слежения, ввел необходимые данные и доложил, обращаясь к напряженно ожидавшему майору:

— Господин майор, координаты определены, цель движется к Паросу. Скорость цели — пятнадцать узлов.

— Отлично! Тревога, общий сбор! — скомандовал майор своим подчиненным. Те немедленно вскочили и стали спешно собирать вещи. Майор Дэвис продолжал отдавать команды радисту. — Вызывайте штурмовые вертолеты, сообщите координаты цели генералу Манну и группе ракетных катеров. В этом квадрате сейчас курсирует фрегат «Лимнос» — они выйдут на перехват. Машина пришла? Отлично! Мы вылетаем, вы с нами, господин Смолев?

— Разумеется, — ответил Алекс и повернулся к Соне. — Рыжая, ты просто не представляешь, какая ты умница! Мы скоро вернемся, ты — за старшую!

Управляющая не успела еще ничего сказать в ответ, как группа покинула помещение. Быстро пройдя по галерее, они спустились по лестнице мимо стойки администратора к выходу из гостиницы, где стоял военный фургон с заведенным двигателем. Через мгновение двигатель взревел, и машина понеслась в сторону порта Хоры, где группу уже ждал вертолет.

— Витя, мы засекли их, — говорил в трубку Смолев, пока машина петляла по узеньким улочкам, спускаясь к порту. — Вылетаем! Встретимся на фрегате! Да не буду я лезть на рожон! Не буду! Хорошо, хорошо! Договорились, бронежилет надену, а шлем — и не проси! Он мне вечно шею натирает, да и не вижу я в нем ни черта. Ладно! Уже даю Дэвиса!

Майор внимательно выслушал генерала, улыбнулся и вернул айфон Смолеву.

— Давно знакомы с генералом? — поинтересовался он у Алекса, одновременно вручая ему запасной бронежилет. — Не знал, что вы вместе служили в военной разведке. Манн пообещал откусить мне голову, если с вами что-то случится. А мне моя голова дорога как память, вы уж постарайтесь ее поберечь, капитан! Если мы переживем это дело, мне светит очередное воинское звание, не хотелось бы явиться на торжественную церемонию с откушенной головой!

— Обещаю, — раздраженно буркнул Смолев, принимая от Дэвиса бронежилет. Пистолет у него был с собой и два магазина по двадцать патронов. Более чем достаточно. Беспокоило Смолева другое: «грузчики», со слов Сони, говорили на арабском. Что бы это могло значить? Уж больно не вязался никак образ Джоша-Бернара и его сестры Мэрилин-Мюриэль с мрачными людьми, говорившими по-арабски. За этим что-то кроется. Наемники?

Его размышления прервал водитель фургона, остановивший машину у самой вертолетной площадки, что находилась на территории портовой таможни. Команда спецназа быстро покинула фургон и погрузилась в вертолет, который уже запустил винты. Смолев узнал вертолет: «Супер Пума 332», надежная многоцелевая машина. Заняв свое место в салоне вертолета рядом с Дэвисом, Смолев быстро надел бронежилет. Пора взлетать!

Лопасти винтов вращались все быстрее и быстрее, скоро звук их слился в один ровный и протяжный гул. Тяжелая машина вздрогнула, и, помедлив, оторвалась от вертолетной площадки.

Майор протянул Смолеву радио-гарнитуру с наушниками, чтобы они могли общаться.

— Нам лететь минут пять, от силы, — произнес майор в микрофон. — А вот и кавалерия! — добавил он, глядя в окно, как к ним присоединяются еще два тяжелых штурмовых вертолета и один транспортный, взлетевшие вслед за ними. — Ну, теперь нам сам черт не страшен!

— Что вы предлагаете, майор? — спросил Смолев. — Наши действия?

Майор развернул на коленях ноутбук, где на подробной электронной карте Кикладского архипелага красной точкой пульсировала их цель.

— Смотрите, капитан: вот идут они, а вот отсюда мы вылетаем. Пилот уже вывел вертолет на крейсерскую скорость — это двести пятьдесят километров в час. Они идут медленнее в десять раз. Через пять минут мы их нагоним. Возьмем в клещи, удрать они не смогут: навстречу им идет фрегат, а сзади три ракетных катера. Деваться им некуда. Прижмем к фрегату и заставим сдаться.

— А если они примут бой? — спросил Смолев.

— Против фрегата? Они что, сумасшедшие? — искренне удивился майор.

— Не исключено, — хмуро ответил Алекс. — Все может быть!

— Ну, тогда один залп — и все будет кончено, — пожал плечами Дэвис. — Это же океанская яхта, а не военный корабль.

— Но на этой яхте — ядерная боеголовка мощностью в пять килотонн! Что, если террористы, попав в ловушку, активируют бомбу? Да, это не будет иметь того эффекта, на который они изначально рассчитывали, но в безвыходном положении вполне могут согласиться на фрегат, ракетные катера, вертолеты и две сотни людей, чтобы подороже продать свою жизнь, — разве нет? Умирать они так и так собирались, что им терять? Вы готовы взять на себя ответственность за гибель сотен моряков?

Майор замолчал, обдумывая слова Смолева.

— Вы правы, будь я проклят, — ответил он. — Что вы предлагаете?

— Или уничтожить яхту ракетным ударом со значительного расстояния, надеясь, что ядерный заряд не сдетонирует, — здесь нужно заключение экспертов, — или провести операцию по ее захвату так, чтобы они не успели активировать заряд. Отзывайте вертолеты и катера, майор, отзывайте! В них никакого проку! Этим людям угрожать опасно, а главное — бессмысленно! Мое предложение: летим к фрегату, да так, чтобы не вспугнуть «клиентов», там уже вместе с генералом обсудим варианты, и он примет решение. Я лично за спецоперацию.

Майор кивнул и по-гречески отдал несколько распоряжений в микрофон, затем связался с фрегатом и что-то объяснял. Смолев заметил, как вертолеты, что летели справа и слева, поменяли курс и, развернувшись, ушли обратно. Их «Супер Пума» тоже изменила курс и стала стремительно набирать высоту.

— Мы поднимемся до трех тысяч метров и пройдем стороной, — объяснил Дэвис, видя, что Смолев наблюдает за их движением. — На фрегате нас ждут, генерал будет там с минуты на минуту.

— Отлично! — ответил Смолев и повернулся к окну, за которым расстилалось бескрайнее голубое море, что тысячи лет назад назвали люди Эгейским.

И ведь это тоже было горе, подумал вдруг Алекс. Об этом мало кто сейчас помнит. Старик Эгей — афинский царь, сбросился со скалы в бурные волны лишь потому, что его сын Тесей, возвращаясь с Крита после победы над Минотавром, забыл выполнить обещание, данное отцу: заменить черный траурный парус на белый. Отец, завидев черный парус на горизонте, решил, что его единственный сын погиб, и сам бросился в пучину, не желая жить на свете с этой потерей.

Что стоило отцу подождать, рассуждал Алекс, ведь всего через несколько часов он бы убедился в том, что его сын жив и здоров, а парус забыл поменять, скорбя об Ариадне, оставленной им на Наксосе по воле Диониса и его отца — Зевса. Какая чудовищная несправедливость. Или справедливость? Может быть, расплата за грехи? Их у Эгея было достаточно… Но насколько это верно — уходить из жизни потому, что ты потерял близкого тебе человека? Да, жить сложно и тяжело, и, порой, невыносимо, но такова наша судьба, и не в человеческом праве здесь что-либо менять. Нет такого морального права. Тем более, когда речь идет о чужих жизнях.

Тысячи лет омывало море эти берега до Эгея и еще тысячи лет будет омывать после, спокойное и равнодушное к человеческим бедам и порокам. Но Алекс был убежден, что пока человек жив, у него всегда есть шанс что-то исправить, в том числе, и в собственной судьбе.

— Идем на снижение, капитан, — проговорил майор, тронув Смолева за рукав, — и заходим на посадку. Генерал уже ждет нас!

Алекс снова выглянул в окно: далеко внизу, под ними, на бескрайней лазурной глади черной точкой мелькнул фрегат.

— Грузчики со знанием арабского языка, говоришь? — хмыкнул глава Бюро Интерпола Греческой Республики. — Ничего удивительного. Сейчас поймешь.

Генерал достал из папки, лежавшей перед ним на столе пачку фотографий и стал аккуратно, по очереди, раскладывать их перед Смолевым, словно выкладывал какой-то хитрый пасьянс.

Они сидели вдвоем в углу кают-компании фрегата, где теперь находился штаб всей операции. Специалисты из группы майора Дэвиса разворачивали аппаратуру слежения и радиосвязи, и у Манна со Смолевым были в распоряжении несколько минут, чтобы обсудить текущие дела, прежде чем начнется общее совещание.

На первых фотографиях Смолев увидел труп молодого человека, которому пуля, похоже, попала прямо в лицо. Тело лежало на дне старой лодки, здесь же, у ног трупа валялся разбитый фотоаппарат.

— Знакомься, Саша, это покойный Джузеппе Риччи, мелкий уголовник. Фото сделаны местной полицией в понедельник. Риччи — этнический итальянец, родившийся в Марселе. Родители неизвестны. Сирота. Подкинули к дверям детского дома в двухмесячном возрасте. Несколько раз сбегал, беспризорничал, воровал. Попал в колонию для несовершеннолетних, где провел несколько лет. Если честно, не ожидал, что полиция обнаружит его тело в лодке у побережья Пароса три дня назад. Далеко же его занесло.

— Как вы его опознали? По отпечаткам пальцев?

— Разумеется, от лица, сам видишь, мало что осталось. Досье на него в Интерполе, как на заправского мошенника: в компании подельников — таких же молодых да ранних — чемоданы «уводили» у доверчивых интуристов на раз. Сгубило его невезение: взяли чемодан с секретными документами у офицера НАТО, следовавшего в Брюссель. Тогда уже им занялся Интерпол, думали, что работал по чужой указке, искали, кто за ним стоит. Доказать ничего не удалось, отделался шестью месяцами тюрьмы. Попадался еще трижды, получал небольшие сроки, отсиживал. Года три назад пропал из поля зрения полиции.

— Невезучий парень, — проговорил Смолев с искренним сожалением. — Судьба не задалась с самого начала…

— Это точно! Не задалась! — подтвердил генерал. — Пойдем дальше. Три дня назад полиция Пароса обнаружила его мертвое тело в лодке, которую вынесло на берег прибоем. Я бы не обратил внимания на это происшествие, если бы не два «но». Первое: пуля, которую извлекли из его черепа, — она сперва прошила насквозь видоискатель фотокамеры — была калибра НАТО 7,62 мм. Эксперты-баллистики Интерпола, решая задачу по идентификации оружия, из которого она могла быть выпущена, с высокой вероятностью заявили, что это «Хеклер и Кох», PSG — 1.[26]

— Ого, не слабо! — удивился Смолев. — Но кому понадобилось убивать мальчишку и за что? Да еще из такого профессионального «инструмента»?

— Вот тут, Саша, друг мой ситный, — сказал генерал, раскладывая перед Смолевым на столе очередные фотоснимки в несколько рядов, — и начинается самое интересное! То самое второе «но»! Смотри внимательно!

Смолев вгляделся в фотографии: несколько мужчин ярко выраженной восточной внешности в европейских костюмах. Вот тут они выходят из представительского авто, их встречают. Вот заходят в отель. На следующих снимках — пьют чай на веранде кафе, а вот они в ресторане уже в традиционных белоснежных дишдашах и клетчатых красно-белых куфиях сидят за столом и с кем-то оживленно беседуют. Похоже, типичные саудиты.[27]

— Я смотрю, парень-то не прост, — произнес Смолев, перебирая снимки и внимательно рассматривая людей на них. — Он за ними следил?

— Шпионил! — кивнул Манн. — Не думаю, что он понимал, за кем он следит, скорее, выполнял чей-то заказ за небольшие деньги. Опять же, не понимал, насколько он рискует… Невеликого ума был Джузеппе Риччи по кличке Фарабутто.

— Фарабутто? Пройдоха? — усмехнулся Алекс.

— Вот именно. На фото никого не узнаешь? — хитро прищурившись, поинтересовался Манн.

Алекс разложил перед собой несколько фотографий, где лица людей были взяты крупным планом.

— Постой, постой, — медленно произнес он. — Вот здесь, на этом снимке — Мишель Готье, или как его там, точно он! Беседует о чем-то вот с этим господином в военной форме, правда, знаков различия я не вижу.

— А их и нет, — подтвердил Манн. — Про этого кучерявого господина чуть позже. А твоего «наследника из Калькутты»,[28] кстати, зовут не Мишель Готье, а Мишель де ла Мотт, он сын Рене де ла Мотт, родного дяди Бернара Картье-Левитт. Переехав в Штаты, он сменил имя на более привычное американскому слуху, став Майклом. Ты знаешь, вообще, это очень известные фамилии в Торонто, особенно среди франкоговорящих канадцев. Интерпол навел справки. Семьи с длинной родословной, давшие за последние несколько веков немало выдающихся ученых, математиков, художников, блестящих юристов и военачальников. Вот только в семье Картье-Левитт, как следует из записей в медицинских картах пяти последних поколений, регулярно возникали психические отклонения по мужской линии: шизофрения и маниакальные состояния. Видимо, гениальность и сумасшествие — всегда где-то рядом. Но мы отвлеклись! Еще кого видишь?

— Так, постой, постой… Стоп! Вот это да! Это же герр Штаубе! — поразился Смолев. — Ну да! Вот еще здесь он и здесь: беседует с кучерявым. А вот тут он в компании арабов. Как это понимать? Что общего у немца с саудитами?

Генерал поднялся из-за стола и устало потянулся, разминая мышцы.

— Засиделся я что-то, Саша. Устал за последние три дня. От беспрерывных заседаний устал больше, чем от любой боевой операции, веришь? Как там, в стихах: «Мне бы саблю да коня — да на линию огня! А дворцовые интриги — это все не про меня!»[29] — сказал он, положив руку Смолеву на плечо. — Но кто-то должен делать эту чертову работу! Кто, если не мы?..

— Так ты разобрался? Почему немецкий хирург встречается с саудитами?

— Потому, Саша, что герр Штаубе — такой же немецкий пластический хирург, как мы с тобой — багдадские принцессы! Его опознали на этих фото несколько пленных террористов Аль-Кайеды из Гуантанамо[30]. И то — больше по рукам и жестам, в основном. Видишь, как он поднимает указательный палец? Вот здесь. И вот на этом снимке. А на пальце кольцо, видишь? Они хорошо помнят и этот жест, и кольцо. Почему помнят? Обычно, после этого кто-то всегда умирал… За три минуты до моего вылета сюда пришло подтверждение от американцев. Это Али Халед бен Абдель аль Мансур!

— Стоп, это же «номер один» в том досье на гостей, что ты присылал? Это который закончил Кембридж, имеет докторские степени по философии, теологии и политологии? Свободно владеет несколькими европейскими языками?

— Совершенно верно, а еще глава контрразведки Аль-Кайеды в Ираке с две тысячи третьего года по две тысячи шестой. После ликвидации американцами Абу Мусаба аз-Заркави в две тысячи шестом году — его непосредственного командира — исчез и долгое время нелегально жил в Европе, уходя от преследования. Сделал пластическую операцию. Так вот, настоящий герр Штаубе и был тем хирургом, который сделал ему пластическую операцию, очень сильно изменив ему внешность. Он был вхож к нему в дом, знаком с его семьей. Реальный профессор Штаубе много беседовал с ним о европейской культуре, истории, искусстве, принимая того за бежавшего от террористов прогрессивно мыслящего общественного деятеля. Почти пять лет они общались. Но как только Али Халед почувствовал слежку, а нюх у него звериный, он, заметая следы, вырезал всех: и хирурга, и всю его семью. Уничтожил все записи в клинике, устроил поджог. В одном ошибся: думал, что весь медперсонал погиб.

— А на самом деле?

— После пожара выжила одна молоденькая медсестра, помощница профессора. Она тоже опознала на фото своего пациента. Вот так. А «кучерявый» — это его старший боевик, Карим. Хладнокровный убийца, «отморозок». Смотри дальше, следующие фото.

Смолев увидел несколько снимков, снятых, видимо, ночью, на которых был виден черный контур корабля с яркими пятнами огней на корме. Разобрать что-то точнее было крайне сложно: снимки были словно смазаны.

— Мои эксперты колдуют над цифровым изображением, — пояснил Манн. — Может, что-то вытянут, но уже сейчас мне понятно, как обстояло дело: парень по дурости решил проследить за яхтой, или случайно наткнулся на нее. Судя по протухшим омарам, которыми была набита лодка, он занимался мелким браконьерством: крысятничал, подворовывал у местных рыбаков. Ну, так или иначе, сделал несколько снимков: три как минимум вспышки, — и получил пулю в лоб!

— От одной спички трое не прикуривают, — пробормотал по-английски Смолев себе под нос, рассматривая фото.

— Это ты о чем? — поинтересовался Манн.

— Поговорка такая, у англичан осталась со времен англо-бурской войны, — пояснил Алекс, откладывая фото и устало потирая переносицу. Напряжение последних часов начинало сказываться и на нем. — Буры[31] были отличными снайперами. А англичане любили курить сигары. Спички были длинные, могли от одной закурить несколько человек. Пыхнет в темноте окопа первый англичанин сигарой — бур заметит вспышку и насторожится, пыхнет второй — бур уже прицелится, а когда пыхнет третий — тут и получает пулю в лоб. С тех пор и поговорка.

Генерал невесело рассмеялся. В этот момент к ним подошел майор Дэвис.

— Господин генерал, все готово к совещанию! Радиосвязь по защищенному каналу со всеми установлена. На линии штаб ВМФ и кабинет министров. Командиры боевых частей ждут ваших распоряжений!

— Спасибо, майор. Будем через минуту, — кивнул генерал и продолжил, обращаясь к Смолеву. — Я так думаю: проживая на вилле «Афродита» с обоими Картье-Левитт и де ла Моттом, Али Халед аль Мансур с самого начала вел всю игру и полностью контролировал весь процесс. Он, узнав, что Мишель ищет лодку для своих нужд, посоветовал ему нанять своего человека — Карима. Карим и его люди подняли ракету. Это люди Карима приезжали к тебе за вином, поэтому-то они и говорили по-арабски.

— Если это действительно Али Халед, — Смолев пристукнул указательным пальцем по снимкам, — это его лодка и его команда, то зачем ему теперь канадцы?

— Уже незачем: боюсь, что их уже попросту нет в живых, — кивнул генерал. — Радует другое: в отличие от канадцев, мстивших Америке, у Али Халеда нет никакого желания взорвать бомбу здесь и сейчас. На фото ты видел людей из правящей династии Саудовской Аравии, это известные радикалы и ваххабиты. Думаю, это покупатели. Скорее всего, они разделяют ненависть Картье-Левит к Америке, но они хотели бы взорвать ядерный заряд в самом Вашингтоне, а не за многие тысячи километров от него. Возможно, это дает нам небольшую отсрочку. Хотя, я не слишком бы на это рассчитывал. Ладно, пойдем, люди ждут!

Генерал подошел к столу и сел в кресло перед монитором.

— Господа, — произнес он, — положение следующее: нами обнаружена яхта, на борту которой находится ядерное устройство. Яхта идет курсом на Парос. Предположительно, прибудет в порт Хоры Пароса через полчаса. Подозреваемый Али Халед аль Мансур находится на яхте, — это подтверждено оперативными данными агентов Интерпола с Наксоса, — есть свидетель, который отвез Халеда на яхту час назад. Кстати, он утверждает, что, возвращаясь к острову, слышал на яхте женский крик. Поэтому судьба следующих подозреваемых: Бернара и Мюриэль Картье-Левит, как и Мишеля де ля Мотт мне представляется незавидной. Они либо мертвы, либо в плену, а яхта полностью контролируется людьми Карима — главного боевика Али Халеда. По тем данным, какими располагает к этой минуте Интерпол, берусь предположить, что Халед планирует продать боеголовку радикальному крылу саудитов, представители которого в настоящий момент находятся на Паросе. Они также взяты под наблюдение нашими людьми.

— Генерал, говорит ипонавархос[32] Эксархидис, — из динамиков раздался высокий, слегка надтреснутый голос. — Ситуация штабу ВМФ ясна. Что мешает нам немедленно нанести ракетный удар по яхте, в таком случае? Ведь по заключению экспертов, что я вижу перед собой, — наверняка, оно есть и у вас, — скорее всего, боеголовка не сдетонирует?

Генерал поморщился. Смолев понял, что Эксархидиса тот знал хорошо, и не пылал к нему нежными чувствами.

— Дело в том, ипонавархос, что мы не знаем, активирован ли детонатор на устройстве, — ответил Манн. — Не исключено, что его могли активировать заранее, выставив время взрыва. Ракетным ударом мы потопим лодку, но на таких глубинах, — а в этом районе глубины не превышают ста пятидесяти метров, — взрыв даже мощностью в пять килотонн приведет к тяжелым последствиям. Весь район подвергнется заражению из-за выброса наверх радиоактивных донных отложений. Я уже не говорю о международном значении инцидента! Боюсь, что с туризмом на Кикладах будет покончено навсегда.

— Мы не можем такое допустить ни при каких обстоятельствах, — прозвучал новый голос. Говоривший был спокоен и уверен в себе. — Генерал, что вы предлагаете?

— Спецоперацию, премьер-министр! — Манн прикрыл глаза и откинулся на спинке кресла. Собеседника он узнал сразу.

— Прекрасно! Кто примет в ней участие? Сколько сил и средств вам понадобится дополнительно? Мы готовы выделить все, что вам потребуется!

— Участие приму я и капитан Смолев, владелец виллы «Афродита», где был до недавнего времени развернут оперативный штаб операции. Он кадровый офицер запаса военной разведки России. В настоящее время — специальный агент Интерпола на Кикладах. За него я ручаюсь как за себя. Возможно, для отвлечения внимания, привлечем еще пару человек из гражданских, но с соответствующей подготовкой. Никому к яхте больше не подобраться, не вызвав подозрения со стороны Халеда. С воды нас подстрахует группа боевых пловцов. Они начнут штурм по моей команде.

— И все? — в голосе главы правительства явно слышались недоумение и растерянность. — У нас в распоряжении несколько боевых кораблей ВМФ и три батальона, поддержка с воздуха, а вы хотите пойти туда практически вдвоем?! Вы уверены, генерал?

— Уверен, — кивнул Манн, словно премьер-министр мог его увидеть. — Мы плывем на бал, как и «герр Штаубе». В конце концов, мы соседи по вилле! Думаю, что он уверен в своей маскировке и в том, что мы его не опознаем. Он знает, кто я — по прошлому делу. Думаю, он решит, что такое прикрытие в лице ничего не подозревающего генерала Интерпола послужит ему удобной ширмой. Мы единственные сможем проникнуть на корабль, а там — по обстоятельствам!..

— Ну что ж, — после долгой паузы произнес премьер, — вам виднее, генерал. Надеюсь, вы понимаете, что поставлено на карту… Будем ждать от вас известий в самое ближайшее время.

Повинуясь жесту Манна, майор Дэвис отключил связь с Афинами.

Генерал какое-то время сидел молча, прикрыв глаза. Потом повернулся к Алексу и неожиданно весело подмигнул.

— Извини, Саша, другого выхода не было, — тихо сказал он по-русски и, помолчав, добавил: — Ну что, капитан, повоюем? Ты еще не разучился? Пора снова спасать мир!

— Я боялся, ты никогда не предложишь, — пробурчал Смолев. — Ну, и чего мы ждем?

— Смокинги! — пожал плечами Манн и крутанулся вместе со стулом. — Ты же, склеротик, их на вилле оставил, — пришлось специально отправлять вертолет. Уже летят сюда, будут через пятнадцать минут. Ты что, фильмов не смотришь? Какая же спецоперация без смокингов?

Левин уже добрых полтора часа чутко прислушивался к тому, что происходило на борту. Помещение, где он, придя в чувство после падения вертолета, обнаружил себя со связанными руками, видимо, имело техническое назначение и находилось под первой палубой яхты. Он слышал, как над его головой ходили и переговаривались люди. Разобрав, что говорят на арабском, он понял, что в плену у террористов и добром это не кончится, стоит только им понять, кого именно они захватили. Странно, что еще никто не устроил ему допроса с пристрастием: видимо, у тех, кто сбил вертолет, были дела поважнее.

Судя по шуму, который время от времени производили террористы, перемещаясь по палубам яхты, на борту было около десяти — пятнадцати человек. Они то и дело сновали по кораблю, выполняя команды старшего, которого называли между собой «Карим», обращаясь при этом к нему максимально почтительно и именуя «сайид»[33].

Корабль, по ощущениям Левина, снова вышел в море. Он прикрыл глаза и прислонился к переборке. Прошло еще полчаса.

Вдруг сквозь полудрему он услышал, что к лодке кто-то причалил и внезапно прозвучали два выстрела. Левин вскочил на ноги, стряхнув с себя остатки сонливости, и весь превратился в напряженный слух. Раздался отчаянный женский крик, который так же быстро оборвался, как если бы женщину оглушили или зажали ей рот рукой.

После этого на палубе над его головой завели приглушенный разговор на арабском. Кто-то поздравлял кого-то с прибытием и рассказывал о происшествии с вертолетом. Левин неплохо знал арабский, и из того, что удалось разобрать, он вскоре понял, что хозяева яхты рано или поздно займутся им и его товарищами. Если те все еще живы. Левин скрипнул зубами. Надо освободить руки!

Руки у него были связаны за спиной, но не слишком туго, — попытаться стоило. Левин бесшумно поднялся на ноги и подошел к каким-то трубам, что шли вдоль переборки. Трубы были расположены на высоте около метра от пола, — возможно, это была часть системы водоснабжения яхты. К стене они крепились металлическими крюками. Может получиться! Он выбрал крюк покрепче и, повернувшись к нему спиной, попытался ослабить петли на запястьях, зацепив веревкой за крюк. Провозился он добрых полчаса, пока веревки и в самом деле заметно не ослабли. Теперь дело пойдет!

Израильтянин совершил почти акробатический трюк, — сколько раз они повторяли его на занятиях по «крав мага», — вывернулся, протиснулся спиной и ногами через все еще связанные руки, — и они наконец оказались впереди! Только бы сейчас к нему никто не зашел, подумал он, остервенело вцепившись в веревку зубами. Вот минут через десять — барух аба![34] Встречу, как родных!

Веревку он почти перегрыз и сорвал с рук.

Дилетанты, подумал Левин, растирая затекшие запястья со следами от веревки и прислушиваясь к происходящему наверху: там снова кто-то заходил, оживился разговор.

Прозвучала какая-то команда, и чьи-то ноги, обутые в тяжелые армейские ботинки, загремели по ступенькам — по направлению к его импровизированной «камере». Левин подобрал и спрятал в рукав веревку, потом сложил руки за спиной, словно они у него все еще связаны, и сел на пол, полуприкрыв глаза.

Дверь открылась: на пороге стояли двое, вооруженные короткоствольными автоматами Arsenal AR-SF[35].

Плохо, подумал Левин. Один наверняка останется снаружи. Надо что-то придумать, чтобы оба тюремщика зашли внутрь. Он приоткрыл глаза и, застонав, произнес по-арабски:

— Воды, ради Аллаха, дайте воды!

— Воды? Этот неверный просит воды! — один из охранников, помоложе, растерянно обратился к более опытному товарищу.

— Обойдется! — проговорил другой со смешком. — Карим приказал поднять его в кают-компанию. Хозяин хочет посмотреть на него. А потом этот шакал напьется вдоволь: может выпить хоть все море, когда вышвырнем его за борт! Давай, поднимай его, хозяин не любит ждать!

Левин напрягся, покраснел, громко закашлялся и неловко завалился на левый бок, хватая воздух открытым ртом и хрипя.

Молодой охранник передал товарищу свой автомат, подскочил к узнику, схватил за плечи, попытался встряхнуть и поднять на ноги, но тщетно.

— Тяжелый, — переведя дух, заметил молодой. — Мустафа, мне одному не справиться, помоги! Он сейчас концы отдаст!

— А, иблисово отродье[36], — пробурчал его товарищ. Не выдержав, он вошел внутрь и поставил оба автомата на пол. — Давай бери его за ноги и…

Договорить террористу не удалось. Как сжатая стальная пружина, которую наконец освободили, Левин распрямился и стремительными движениями нанес противникам несколько ударов ребром ладони по шеям. Раздался громкий характерный хруст позвонков. Террористы не успели даже вскрикнуть. В долю секунды спецназовец расправился с обоими и даже успел подхватить их обмякшие тела, падавшие на пол, чтобы в падении они не произвели слишком много шума. После этого Левин закрыл плотнее дверь и быстро обыскал трупы.

Так, два автомата, два запасных рожка с патронами калибра 5,45 мм, два ножа, две гранаты и пакетик с какой-то замазкой бурого цвета. Левин сунул нос в пакет и принюхался. Гашиш! Он брезгливо бросил пакет в угол и стал проверять оружие. Оба ножа сунул за ремень, магазины — в карманы брюк и поднялся на ноги. Ну, этим уже ничего не понадобится, подумал он, кинув быстрый взгляд на убитых, а я вооружен до зубов!

Наверху снова возникли какое-то движение и громкие разговоры. Ему было слышно, как кто-то старший отдавал команды, а экипаж выполнял их. Яхта замедляла ход и почти остановилась. Похоже, они прибыли к месту назначения, вопрос: куда?

Вскоре загремели якорные цепи: корабль вставал на рейд. Команда, судя по топоту ног, продолжала суетиться. Нужно немного выждать.

Прошло минут десять. Наконец, на палубе движение затихло. Только Левин решил покинуть место своего заточения, как вдруг громкий женский голос удивленно и весело произнес по-английски:

— Герр Штаубе, Боже мой, это вы? Какое совпадение! А я говорю: «Алекс, какая красивая необычная яхта, самая первая на рейде в бухте Хоры Пароса, давайте встанем поближе!» Герр Штаубе, это просто чудесная яхта, а я обожаю яхты! Вы разрешите мне как-нибудь подняться к вам на борт?

— Фройляйн Софи! Вы здесь? — после небольшой паузы раздался с верхней палубы знакомый мужской голос, звучавший несколько напряженно. — Вот сюрприз, а где наш дорогой хозяин и его друг? Это ведь яхта генерала Манна, если я не ошибаюсь?

— Они в каюте, одеваются к балу, сейчас выйдут, — беспечно ответила Софья и весело рассмеялась. — Генерал всю дорогу сюда рассказывал нам с Алексом, что его яхта — самая быстроходная на Эгейском море, да что там! Во всей Греции! Мне кажется, что он просто хотел похвастаться, а вы что думаете, герр Штаубе? Скажите, как вы думаете, немцы склонны к преувеличениям? Вы ведь соотечественники, не так ли?

— Пожалуй, он был не так уж и неправ, — ответил «Штаубе» с облегчением, было слышно, что голос его стал гораздо спокойнее. — Одну минуту, я только отдам несколько распоряжений команде и буду рад приветствовать вас на борту!

Левин улыбнулся. Генерал здесь. С ним — капитан. Их уже трое. Девушка не в счет, но свою роль она играет отменно! Остается добраться до своих и вместе с ними надрать задницу этим мерзавцам! Он медленно приоткрыл дверь, выбрался наружу в полутемный коридор и двинулся в сторону носа.

В это время на палубе яхты Интерпола, вставшей на рейд в пятнадцати метрах от яхты террористов, показались двое мужчин в смокингах. Соня весело приветствовала их и произнесла по-русски:

— Дядя Саша, дядя Витя, представляете, кого мы встретили? Это же герр Штаубе! Он приглашает нас подняться к себе на борт!

Смолев оглядел соседнюю яхту и, увидев своего постояльца, поприветствовал его, перейдя на немецкий:

— Герр Штаубе! Приятно видеть вас снова. Прошу прощения за свою управляющую, надеюсь, она не была слишком назойлива. Страсть к яхтам у нее с детства, выросла в морской семье, вы понимаете! Думаю, что мы обязательно примем ваше предложение, но как-нибудь в другой раз, ведь вам тоже необходимо переодеться к балу! Мы не хотим причинять вам никакого беспокойства!

— Тем более что наверняка моя яхта гораздо быстроходней, — упрямо пробурчал себе под нос по-немецки генерал, но достаточно громко, чтобы в вечернем безветрии и на соседней яхте все было отчетливо слышно.

«Немец» весело и раскатисто рассмеялся. Он дал команду своим матросам, и те быстро спустили на воду небольшой моторный катер, направившийся в сторону яхты Манна.

— Господа, никакого беспокойства! Во-первых, я уже пообещал нашей милой фройляйн Софи, а во-вторых, у вас может сложиться неверное представление о немецком гостеприимстве! Добро пожаловать! Катер ждет вас, прошу, прошу! Мы все успеем!

Через десять минут Софья, Манн и Смолев уже поднялись на борт «загадочного корабля», где их встречал улыбающийся «герр Штаубе».

— Очень приятно, добро пожаловать! — произнес «немец», церемонно целуя руку Соне, раскланиваясь с мужчинами и приглашая их на гостевую палубу, где в серебряном ведерке со льдом охлаждалось белое вино, а на небольшом круглом столике на серебряном блюде лежали фрукты и закуски. «Гостиная» представляла собой небольшое помещение с панорамными стеклянными дверями, откуда все могли наслаждаться прекрасным видом на море и на бухту Пароса.

Официант стоял в углу, за барной стойкой, как застывшая скульптура, готовый по первому слову хозяина прийти гостям на помощь с напитками и закусками. Впрочем, габариты «официанта» больше наводили на мысль, что он скорее телохранитель, чем официант. Больше на гостевой палубе никого не было.

Вручая бокалы, хозяин яхты произнес, доброжелательно поглядывая на главу Интерпола:

— Ну, что, генерал, я готов заключить с вами пари! Давайте выпьем вина, а потом прогуляемся по яхте, заглянем на мостик, я познакомлю вас с капитаном. Уверен, что пари его обрадует!

— Какое еще пари? — с подозрением поинтересовался Манн, принимая бокал с вином и делая первый глоток. — М-м-м!.. Какое прекрасное вино? Местное? Я терпеть не могу пари, я же не англичанин!

«Герр Штаубе» снова весело рассмеялся, глаза его лукаво блеснули.

— Ставлю ящик этого чудесного вина, генерал, что на расстоянии от Пароса до Наксоса «Астарта» не оставит вам ни единого шанса. Двадцать два узла! Но капитан говорит, что может сделать и двадцать пять!

— «Астарта»? — удивленно произнесла Соня. — Это название яхты?

— Да, это имя одной древней шумерской и ассирийской богини. Инанна, Иштар, Ашторет, Астарта, — за тысячи лет у нее было много имен, — качнув бокалом, заметил «немецкий хирург». — Древние цивилизации, что существовали когда-то в Месопотамии, на берегах двух великих рек: Тигра и Евфрата. Сейчас там Сирия и Ирак. К сожалению, сегодня ученым туда доступ закрыт — постоянные военные конфликты…

— Богиней чего она была? — поинтересовалась Софья, с интересом слушая хозяина яхты, незаметно озираясь по сторонам и поглядывая на «официанта».

— Есть такая английская поговорка, дорогая фройляйн: «В любви и на войне все средства хороши!» Так вот она как раз и была богиней и любви, и войны одновременно! — ответил «герр Штаубе», повернувшись к Софье. — И, надо признать, была крайне неразборчива в средствах для достижения цели! Но очень эффективна! Вот и наша яхта — всегда самая быстрая!

В этот момент у Манна пискнул мобильный телефон. Он бросил взгляд на экран и с облегчением вздохнул. Спецназ пошел на штурм, можно было больше не тянуть время.

— Вы так много знаете, герр Штаубе, где вы учились, простите за нескромный вопрос? — поинтересовалась Софья, продолжая начатый разговор.

Не успел «хирург» ответить на вопрос своей гостьи, как Манн опередил его. Тон генерала заметно изменился: он стал намного жестче. Добродушный «гость» исчез, — появился генерал криминальной полиции.

— Англия, Кембридж, докторская степень по теологии и философии, — не так ли? — произнося эти слова, Манн быстро сунул руку за пазуху и достал пистолет.

Смолев всего на долю секунды позже выхватил свой.

«Официант» рванулся на помощь к своему хозяину, по дороге выхватывая пистолет, и… сразу же нарвался на Рыжую Соню. Она встретила его подкатом, сбив с ног, оседлав и заломив ему руки за спину. Он еще пытался трепыхаться, но сильным ударом в затылок Соня оглушила парня и толстыми пластиковыми хомутами стянула его запястья и щиколотки. Оружие, выбитое у телохранителя из рук, — автоматический пистолет «Глок — 37» — валялось на полу. Софья подобрала его и направила на входную дверь в салон.

Тревожно зазвонил интерком. Али Халед аль Мансур попытался было дернуться, но генерал покачал головой.

— Не советую, Али Халед! Не глупите — получите пулю! Боевые пловцы уже захватывают ваш корабль, слышите? Так что стойте спокойно — здесь для вас сейчас самое безопасное место!

Интерком зазвонил еще раз, но вскоре звонок сорвался.

С носа послышались какая-то возня, крики, топот ног и приглушенные выстрелы. Спецназ Интерпола штурмовал судно, палубу за палубой.

— Вы блокированы с моря, с воздуха и с суши, — жестко продолжил генерал, перейдя на немецкий. — Ваши покупатели задержаны и дают показания по поводу переговоров, что вели с вами. У нас есть фотоматериалы, которые подтверждают факт этих переговоров. Даже если их отпустят, не думаю, что они проникнутся к вам благодарностью. Обыщи его, Саша, только аккуратно!

Смолев стянул сникшему «хирургу» руки за спиной пластиковым хомутом и быстро обыскал его. Оружия при нем не оказалось: ни пистолета, ни ножа, — ничего! Манн хмыкнул, но ствол пистолета по-прежнему держал нацеленным в грудь хозяину яхты.

— Все кончено, Али Халед! — произнес он нетерпеливо. — Где бомба? Где канадцы? Где экипаж вертолета? Не заставляйте меня стрелять: у меня руки чешутся пристрелить вас на месте!

Али Халед вскинул голову: где-то в недрах корабля особенно громко прогремела автоматная очередь.

Все еще надеется, понял Смолев.

— Соня, все, игры кончены, уходи с корабля, я тебя прикрою, — быстро проговорил Алекс, неотрывно наблюдая за лицом араба, напоминавшим застывшую маску, и за каждым его движением.

Теперь уже явно было слышно, что штурм был в самом разгаре. На носу корабля и на нижних палубах, а также на мостике шел форменный бой: звучали короткие автоматные очереди, раздавались крики ярости, то и дело раздавалось: «Аллах акбар!»

— Дядя Саша, никуда я не уйду, — по-русски ответила Соня, крепко сжимая в руке пистолет телохранителя. Глаза ее сверкали. — Вот еще! Вас оставишь — вы же дров наломаете! А потом, — слышишь?.. Кажется, все закончилось!

Звуки стремительно приближались к корме и так же вдруг внезапно стихли на полпути, словно захлебнулись. Наступила тишина.

У генерала Интерпола зазвонил телефон. Он достал его из кармана и нажал кнопку «ответить», не сводя глаз с Али Халеда.

— Слушаю, Манн, — отрывисто бросил он в трубку по-английски и какое-то время действительно слушал то, что ему докладывали, потом переспросил: — Что значит «по ним ударили с тылу»? Кто ударил?.. Кто?! Живы? В каком состоянии? Ну, слава Богу! Устройство обнаружили? Понял. Что еще? Ясно… Жду вас с докладом, майор. Вызывайте спецов, медиков и эвакуацию. Отбой!

Смолев вопросительно взглянул на Манна.

— Группа Меламеда в порядке. Левин успел перед штурмом освободить своих, они ударили в тыл боевикам и захватили мостик, Карим уничтожен. Канадцы мертвы, их трупы нашли в трюме. Устройство тоже нашли, оно не повреждено. Сейчас им занимаются, — кратко перечислил глава Интерпола.

— Отлично, — кивнул Смолев. — Что теперь?

— За нашим «доктором», — генерал указал кивком на Халеда, — летит вертолет, через пять минут будет здесь, сдадим его — уже полдела будет сделано.

— А вы были правы, Али Халед, — произнес генерал, повернувшись к самозванцу. — Мы действительно все успели!

— Аллах велик, — сквозь зубы прошипел террорист, лицо его неузнаваемо исказилось. — На все воля его!

— Это само собой, — серьезно подтвердил Манн. — А у русских есть еще такая пословица: «На Бога надейся, а сам не плошай!» А вот и спецназ!

В «гостиную» вошли несколько бойцов во главе с майором Дэвисом, бодро откозырявшим генералу.

— Забирайте его, майор, — сказал Манн. — Теперь это ваш «клиент». Под арест на фрегате до моего особого распоряжения! И этого, лежачего, тоже унесите. Впрочем, что надрываться, вон он какой кабан! Разрежьте путы на ногах, приведите в чувство, — и пусть сам шагает! У него, скорее всего, сотрясение мозга, так что аккуратней, а то свалится за борт, а нам еще с него показания снимать!

Солдаты вывели Али Халеда и телохранителя, который едва шел, спотыкаясь на каждом шагу. Генерал покачал головой, повернулся к Софье и шутливо заметил:

— Вот как, скажи, кавалерам тебя не бояться?! Ты всегда — чуть что не так — сразу в лоб?

— А не надо со мной «не так», — пожала плечами Софья. — И все у всех будет хорошо!

— Так, девочка, — мягко проговорил генерал, — давай, чтобы и у нас тоже все было хорошо, ты пистолет отдай майору, вот так, правильно, сорок пятый калибр тебе сейчас ни к чему. А вот свой айфон забери, его нашли среди прочих вещей в трюме. Спасибо ему — отличную нам сослужил службу. И тебе спасибо! А теперь пора о другом думать! Бал на носу! Иди-ка ты переодевайся! Мы к тебе скоро присоединимся!

Смолев посмотрел, как Соня радостно покидает «Астарту», проводил моторную лодку взглядом и повернулся к Манну, который в это время, как оказалось, уже говорил по телефону с женой.

— Да, счастье мое, — успокаивающе говорил генерал в трубку, прикрывая ее рукой. — Я все прекрасно помню! Я помню, что ты ждала этого полгода! Нет, я про вас не забыл! И Саша тоже. Никто про вас не забыл! Конечно, мы идем на бал! Да, да, мы все… Обязательно! Совершенно ничего не случилось… Что значит «обманщик»? Обещаю, скоро мы за вами прилетим, да, да, вертолетом. Естественно, тут всего пятнадцать минут лету! Вот увидишь, мы не пропустим концерт! Нет, тебе не придется откручивать мне голову! И вдовой ты тоже не станешь, по-крайней мере, — не сегодня! Все, все!.. Люблю, целую, ждите!

Закончив разговор с женой, Манн какое-то время стоял молча. Алекс, понимая, что творится у того в душе, и уже догадываясь о происходящем, выждал паузу, прежде чем задал свой вопрос.

— У нас что, все так плохо? — спросил он, пристально глядя Манну в глаза. — Ты же Соню не просто так сплавил? Что ты не хотел при ней говорить? И с Халедом ты говорил по-немецки, чтобы она ничего не поняла. Так что с бомбой?

— А вот сейчас присядем и послушаем, Саша. Сам только в двух словах… Доложите, майор, еще раз, чтобы мне ничего не напутать, — предложил генерал Дэвису, устало опускаясь в плетеное кресло из ротанга, стоявшее вдоль стены «гостиной». — Я и сам еще раз… освежу.

— Обнаруженное устройство мощностью пять килотонн соответствует по характеристикам и идентификационному номеру тому, что пропало с базы Инджирлик, — британец докладывал профессионально-сдержанно, четко и по существу, словно речь шла не о них самих, и не о ядерной бомбе, что находилась палубой ниже, а о чем-то далеком и не особенно важном. — Это то самое устройство, ошибки быть не может. Хуже другое: устройство активировано, на взрывателе запущен таймер обратного отсчета. Отключить таймер мы не можем, мой специалист бессилен. Какая-то хитрая схема. Начнем сами копаться — возможна детонация. Специальная команда по разминированию прибудет с базы Инджирлик не раньше, чем через четыре часа.

— Сколько на таймере? — уточнил Смолев.

Он тоже присел на стул из ротанга: ноги отчего-то вдруг налились тяжестью и начали предательски подрагивать в коленях. Еще не хватало!

— Один час сорок восемь минут, — ответил ему спокойно майор Дэвис и, повернувшись к Манну, добавил: — они не успеют, генерал. Я уже связался, но… Просто не успеют. Выйти им навстречу, чтобы сэкономить время своим ходом, мы не сможем — корабль поврежден во время перестрелки. Вертолетом к ним не успеть. По телефону или по видеосвязи они нам тоже не помогут. Здесь нужно специальное оборудование. У нас с собой его нет. Не повезло!..

— Значит, бомба в любом случае взорвется? — мрачно поинтересовался глава Бюро. — Других вариантов нет?

— Боюсь, что так, генерал, — подтвердил майор, достав белоснежный платок из кармана и вытерев выступивший на лбу пот.

Все-таки он нервничает, подумал Алекс. Но держится очень достойно.

— Ясно, что будем делать?

Дэвис промолчал, глядя в стол.

— Ты что думаешь? — повернулся генерал к Смолеву.

— Если взрывать и других вариантов нет, — то с умом, — медленно, обдумывая каждое слово, ответил Смолев. — Вопрос: где и как? Мощность небольшая. Хоть здесь, как говорит майор, «повезло». Нужны правильное место и правильная глубина в радиусе пятидесяти километров, на таком расстоянии при взрыве на большой глубине из поражающих факторов останется волна, что-то вроде цунами, но куда мельче. На большом расстоянии волна рассеется. Ну и радиация, само собой, которая на девяносто процентов будет поглощена морем, как и вспышка. Останется электромагнитный импульс. Если глубина будет метров семьсот — восемьсот хотя бы, — последствия будут минимальны.

— Ты знаешь, где? Как быстро мы можем это определить? Время идет! Вертолет будет с минуты на минуту!

— Нет, но я знаю того, кто знает это точно.

Смолев быстро набрал нужный номер телефона и произнес в трубку:

— Тодор? Это Смолев. Вы все еще хотите, чтобы вашу подпись убрали из того доклада?

Ранним августовским утром, в час, когда яркое солнце, едва показавшееся над горизонтом, еще не успело нагреть многочисленные каменные ступени лабиринта — древнего города на невысоком холме, увенчанном венецианской крепостью, — в переулках и на узких улочках все еще царила ночная прохлада. На матовых от полумрака листьях растений, что в большом количестве выставлены в тяжелых глиняных кадках на узких тротуарах вдоль домов, темнела предрассветная роса в ожидании, когда на нее упадет первый яркий луч, и она засверкает, как диковинный бриллиант.

Для владельцев домов и постояльцев небольших вилл, из которых, в основном, и состоял городской лабиринт, просыпаться было еще рано. Они нежились в кроватях у раскрытых настежь окон под мерный шум прибоя, доносившийся из бухты, досматривая утренние — и, как известно, самые сладкие — сны, хотя и к ним в комнаты через распахнутые окна и балконные двери уже начинали проникать чудесные ароматы свежезаваренного кофе и подрумяненных хрустящих булочек с кухни, заставляя спящих поводить носом и беспокойно ворочаться на своих перинах. Нет, все равно раньше, чем через полчаса, никто из них не покинет объятия Морфея.

Для рыбаков же, что еще затемно уходили на промысел в открытое море, день начался давно. Их лодки, которые черными точками сейчас едва можно было различить на глади Эгейского моря, скоро начнут возвращаться на Наксос с утренним уловом.

У таверн и кафе на набережной утро наступило еще час назад: повара бодро доставали из печей очередные партии свежей выпечки, которую они вскоре подадут гостям на завтрак.

Но в самом каменном лабиринте на холме еще царила тишина, словно заполняя образовавшуюся короткую паузу между ночью и рассветом.

Вскоре тишину нарушили чьи-то быстрые шаги.

Двое мужчин, вполголоса переговариваясь о чем-то на ходу, вышли из дверей гостиницы, на шершавой выбеленной стене которой, обращенной к улице Апиранто, висела небольшая фаянсовая табличка с надписью «villa Afrodita», и торопливым шагом направились в сторону моря.

— Так ты говоришь, Саша, почти все готово? — поинтересовался тот, что был пониже ростом и заметно шире в плечах. — Название-то уже выбрал?

— Выбрал, — кивнул Смолев, быстро сбегая по очередным ступеням. — Название замечательное: «Надежда»! Сам увидишь!

— Красивое имя, — хмыкнул генерал Интерпола, не отставая от него ни на шаг. — Главное, редкое! Уж тут, на Кикладах, — точно! Куда ты так бежишь? У меня после вчерашних танцев ноги — словно деревянные! Вот что значит танцевать на балу с женой раз в полгода, но всю ночь напролет! Никуда твоя лодка не денется!

— Так сколько месяцев ждал этого дня! — радостно улыбнулся Алекс, немного сбавляя скорость. — Давай, давай, там нас уже люди ждут: ради такого дела Никос сегодня не вышел в море, а это, знаешь, дорогого стоит!

— Подумаешь, не вышел, — пробурчал генерал, надевая на совершенно лысую голову широкую белоснежную панаму. Они уже покинули пределы города, вышли на набережную, где солнце начинало ощутимо припекать. — И правильно! Ему давно пора на заслуженный отдых, пусть молодые потрудятся!

— Ну да, ну да, — усмехнулся Смолев. — Посмотрю я на тебя, когда дело тебя коснется. Что ты тогда запоешь, генерал?

— А веришь, Саша, — хитровато прищурился Манн, беря друга под руку, когда, спустившись по последнему пролету из каменных ступеней, они вышли на променад, — я хоть сейчас в отставку! Ну сколько можно! Выслуга лет у меня солидная, звание неплохое, пенсия порядочная… Осяду где-нибудь рядом с тобой, построю в долине домик, эдакий фахверк[37] на кикладский манер — пусть местные удивляются — и заживем в нем с Терезой и сорванцами! Огородик, гуси, утки, поросята, табак, карпы в пруду, — чистый Фатерлянд! Пасеку заведу, меды здесь отменные! Любо-дорого посмотреть! А? К тебе будем приезжать на обед и ужин, уж больно вкусно у тебя кормят! Будем вместе на рыбалку ходить! Как на это смотришь?

— Не верю! — весело рассмеялся Алекс. — Не морочь мне голову! Думаю, лет пятнадцать, а то и дольше ты еще повоюешь! Да и кто тебя отпустит?! Судя по ноткам в голосе премьер-министра вчера, — я не подслушивал, но он так громко выражал свой восторг, пожимая тебе руку, что его слышала добрая половина присутствующих в зале, — думаю, твоей карьере ничего не грозит. Не для каждого генерала, знаешь, премьер-министр страны сорвется из Афин и приедет поблагодарить лично.

— Да, — сдержанно признал генерал, — это было неожиданно, но приятно. Хотя, ехал он на бал не только ко мне, были у него и другие вопросы. Но, пожалуй, ты прав: повоюем еще, утки с пчелами подождут. Хотя, имей в виду: я уже об этом подумываю!

Друзья быстро прошли по главной набережной Хоры вдоль таверн, кофеен и магазинчиков для туристов, туда, где впереди, в марине, рядом со стоянками рыбацких лодок Смолева ждала его собственная, купленная в свое время вместе с виллой и таверной, но потребовавшая капитального ремонта. Настоящая рыбацкая лодка грека с острова, радостно думал он, просто мечта — небольшая, около девяти метров, не океанская яхта Манна, конечно, но вполне вместительная, с высокими бортами, выкрашенными в белый цвет, и яркими голубыми полосами вдоль всего корпуса по обеим сторонам.

Дизель перебирали вдвоем Костас и моторист с «Афины», баркаса капитана Василиоса. Вернее, перебирал моторист — мастер золотые руки, а Костас подавал инструменты и носил мастеру еду из таверны. Смолев был на тестовом пуске двигателя: все работает теперь, как часы. Корпус лодки отремонтирован и покрашен, новехонькие кокпит[38] и штурвал радовали глаз.

Никос подарил Алексу новые сети и обещал выйти с ним в море — Смолев томился в радостном предвкушении. Опять же события первой недели сильно сказались на его душевном равновесии, он искал любую возможность отвлечься и развеяться, а что может быть лучше, чем выйти в бескрайнее море на собственной лодке и ощутить себя настоящим греческим рыбаком?

Они спустились по утоптанной гравийной дорожке к причалу; заметив их издалека, Костас — сын Никоса — радостно помахал им рукой.

— Кали мера, Алекс, кали мера, генерал! — громко и радостно поприветствовал их юноша, крепко пожимая им руки, когда они приблизились. — У нас все готово! Можно заводить двигатель — и в море!

Рядом с Костасом стояли Никос, привычно щурившийся из-под широкой ладони на солнце, и молчаливый смуглый моторист в перепачканном дизелем и мазутом комбинезоне. Он был неразговорчив, но дело свое знал досконально. Моторист, сдержанно улыбаясь, прислушивался к словам Костаса, вытирал замасленные руки куском ветоши и кивал.

Алекс, не обращая никакого внимания на его испачканный костюм, крепко его обнял и похлопал по спине, а потом обнял и старого рыбака — Смолев хорошо усвоил островное проявление приязни и искренней благодарности.

— Все готово, — подтвердил Никос по-гречески. — Отличная лодка! Можно выходить!

— Ну что, — оглянулся Алекс на Манна. — Ты готов? Предлагаю к ходовым испытаниям приступить!

И он быстро перебрался по переброшенному мостику на борт рыбацкой лодки. За ним прошел Никос.

— Есть, капитан! — отозвался Виктор, следуя за обоими, — ты здесь главный, вот и командуй!

Никос еще раз показал Алексу, как включать и выключать дизель, проверил ход штурвала, оглядел приборную доску, убедился, что все исправно.

Алекс встал за штурвал, настроил навигационные приборы, завел двигатель и проверил его на холостом ходу. Все работало, как часы. Никос одобрительно кивнул, увидев, как Смолев управляется с лодкой, ободряюще похлопал того по плечу и сошел на берег. Тестовые испытания Смолев должен был пройти самостоятельно. В конце концов, Манн — опытный мореход — будет рядом и подстрахует, если что.

Костас быстро отвязал канаты, которыми лодка была пришвартована к причалу и забросил их на палубу. Стоявшие на причале стали свидетелями того, как она медленно отчалила, уверенно и басовито урча движком, развернулась в марине и пошла, набирая ход, под приветственные крики к выходу из бухты.

Алекс стоял за штурвалом, уперевшись ногами в палубу, чувствуя пальцами малейшую вибрацию. Вода весело журчала за бортом; судно четко слушалось руля. Манн с понимающей улыбкой наблюдал за другом, для него самого море и лодки давно стали страстью, без которой он не мыслил своей жизни.

— Выйдем из бухты, — проговорил Смолев, сверяясь с навигационными приборами и картой, что лежала на приборной доске, — и пойдем на север — в сторону Микри Виглы, там должен быть сейчас небольшой ветер и волна, посмотрим, как лодка себя поведет. Потом вернемся. Если все будет в порядке, пойдем на юг, вдоль северо-западного побережья вот до этого мыса Ставри, — он ткнул пальцем в карту, что лежала перед ним. — Там по дороге такие пейзажи: бухты, пляжи, — закачаешься! Ну, и девушки обещали быть через полтора часа в нашей таверне на берегу, — как раз вернемся, чтобы отпраздновать спуск лодки на воду! Будут все, Тереза, Стефания, Соня, придут Бэрроу, Аманатидисы, молодые Спанидисы. Устроим праздник! Петрос обещал отличного барашка на вертеле. Ваше мнение, старпом?[39]

— Отличный план, капитан, — довольно улыбаясь, произнес Манн. — Вперед!

Какое-то время они шли молча, наслаждаясь морем, солнцем и плавным движением судна. Алекс оглянулся: лицо генерала, еще недавно радостное и безмятежное, вдруг затуманилось какой-то заботой.

— Так, старпом! — произнес шутливо Смолев. — О чем думаем? Что такое? Кстати, ты сказал, что премьер-министр прилетел на бал по каким-то своим делам. О чем речь?

— У него состоялись переговоры с американскими военными, — ответил Манн, сидя на удобной банке и подставив солнцу лицо. — Говорят, что он рвал и метал, да думаю, что все без толку. Как горох об стену! Сам понимаешь, жертв нам удалось избежать, бомбу по совету Стоянова отвезли и опустили на дно за Аморгосом, километрах в десяти от него, на глубину восьмисот метров. Хорошо — успели доставить, — это в шестидесяти километрах от Пароса! Там она и взорвалась. Вообще, профессор твой нас выручил, мы бы долго соображали, потеряли бы время. Хорошо, что Аморгос практически безлюден и расположен так, словно плотиной закрывает движение течениям к центру архипелага. Наблюдатели сняли все на пленку: после детонации не было даже водяного султана.[40] Только обильная пена и воздушные пузыри. Ты тогда верно сказал: ни ударной, ни световой волны не было, — давление на глубине их поглотило. А вот с радиацией приедут разбираться экологи. Планируется целая комиссия из Афин и международных общественных организаций.

— Стоянов утверждает, что девяносто пять процентов радиации рассеется в море, и фон, даже на Аморгосе, скоро станет совершенно безопасным, — задумчиво сказал Смолев. — Что с цунами?

— До ближайших к Аморгосу островов докатилась волна в два-три метра, но острова почти безлюдны, жертв и разрушений нет, — генерал потянулся, разминая мышцы, встал с банки и подошел к Смолеву, стоявшему за штурвалом. — Электромагнитный импульс приборы зафиксировали, но он тоже был слабый. Мы, Саша, отделались легким испугом, как Остап Бендер, попавший под лошадь по версии газеты «Гудок». Но факт остается фактом: в Греции произошел взрыв американской ядерной боеголовки, украденной с базы НАТО! По всем дипломатическим и военным каналам уже такой «шорох» стоит! Скандалить будут долго, требовать отставок и компенсаций, выбивать фонды и налагать запреты… Но с американцев — как с гуся вода, ты же понимаешь, откупятся, если припрет! Тоже мне, «товарищи по оружию»! С такими друзьями и врагов не надо. А пусти-ка меня порулить, Саша, в самом деле, что я брюзжу, будто в первый раз, что ли!

Алекс отошел в сторону, уступая другу место. Тот привычно положил руки на штурвал, попробовал, как лодка слушается руля и довольно хмыкнул.

— Кстати, мы выполнили обещанное Стоянову, — после паузы заметил он Алексу, смотревшему вдаль. — Премьер-министр, насколько я знаю, потребовал уничтожить тот доклад. В противном случае пообещал, что наши материалы с показаниями Стоянова на действующего министра обороны и начальника штаба ВВС по официальным каналам поступят в Брюссель и специальную комиссию в Конгрессе США. Да, с волками жить — по волчьи выть, Саша! Что ты морщишься? Там за этим Джеймсом Делано Нортоном и его корешом — начальником штаба ВВС Бушеми дел столько, что пора ФБР и ЦРУ подключать: и оружие, на закупку которого Конгресс ассигновал несколько сот миллионов долларов, вдруг попало к террористам, — мол, когда с самолетов сбрасывали над территорией Сирии, — «летчики промахнулись»! И так двенадцать раз! И военно-транспортные самолеты ВВС, оказывается, из Афганистана вывозят тоннами наркотики, которые потом попадают в Штаты. Думаю, скоро этих мерзавцев свои же и сожрут.

— Что с Али Халедом? — поинтересовался Смолев.

— Его ждет международный уголовный суд в Гааге, — ответил Манн, — американцам мы его не отдадим, перебьются, будем судить в Европе за военные преступления. Как подумаю, Саша, куда катится мир? Союзники по НАТО не доверяют друг другу, и не без оснований; Евросоюз трещит по швам, экономики рушатся, люди теряют веру в светлое будущее, — как жить? Ау, Саша, ты меня слышишь? Что ты там увидел?

Смолев, который уже несколько минут напряженно вглядывался в море, вдруг радостно засмеялся и воскликнул, указывая другу направление:

— Смотри, Витя, дельфины! Целая стая, ты видишь? С ума сойти! Какие красавцы, а как идут! Местные рыбаки считают, что это добрый знак! Все теперь будет замечательно! Как жить, спрашиваешь? Так и будем жить, надеясь на лучшее! Прибавь скорости, старпом, прибавь!

Белая лодка, на широкой скуле которой синей краской было выведено по-русски слово «Надежда», вздрогнула, словно от толчка, и, на полном ходу разрезая волны форштевнем, направилась туда, где в лазурных волнах, недалеко от скалистого берега, весело и безмятежно резвились дельфины.

На острове Наксос, находящемся в самом центре Кикладского архипелага, в незапамятные времена разбросавшего, словно впопыхах, клочки своей суши в произвольном порядке по всей глади Эгейского моря, наступил поздний вечер.

Темнота сгустилась над пляжем, откуда еще час назад так прекрасно просматривались врата храма Аполлона — местная достопримечательность; темнота повисла и над променадом вдоль набережной Айос Георгиос, нарушаемая лишь огнями таверн, где надолго засиделись припозднившиеся гости; плотным темно-сиреневым покрывалом она окутала и старый город Бурго на холме, над которым косым серпом вставала молодая луна, народившаяся всего три дня назад и потому светившая недостаточно ярко, чтобы разогнать тьму южной ночи. Остров медленно, но верно погружался во мрак.

Черные контуры мерно покачивающихся на волнах рыбацких лодок и яхт в марине уже едва можно было различить на фоне темного неба и воды, словно слившихся воедино.

С моря сегодня уже никто не придет: слава Богу, ни один из рыбаков не сбился с пути домой, благополучно возвратившись к своей семье. Утомившись после трудного дня, рыбаки давно спят — им вставать через несколько часов, еще затемно, и снова идти на промысел: таверны требуют свежую рыбу каждый день. А чужаку к острову идти ночью небезопасно: есть и скалы, едва торчащие из воды, непредсказуемые береговые течения и бухты с опасными мелями, — море есть море!

Влюбленные парочки, ходившие по древнему местному обычаю встречать закат у Портары[41], наблюдая, как в проеме огромной прямоугольной арки багровое закатное солнце опускается в воды потемневшего моря — именно в этот момент влюбленные, по преданию, должны слиться в страстном поцелуе, чтобы любовь их длилась вечно, — тоже уже вернулись и разошлись по домам.

Последний паром из Афинского порта Пирей прибыл на остров по расписанию больше двух часов назад, и его пассажиры давно и благополучно разместились по отелям, гостиницам и небольшим, но уютным виллам.

Как всегда, южный вечер пришел на остров вместе с оглушительным треском неугомонных цикад, мерным шумом прибоя и ароматами чудесных блюд греческой кухни, приготовленными местными умельцами-поварами.

На улочке Апиранто, что расположена выше по холму в десяти, от силы — пятнадцати минутах ходьбы от порта Хоры, — главной морской пристани острова, — зажглись фонари, освещая и саму пустынную улицу, и стены домов, и вилл, в белоснежной побелке, с ярко-синими, по местному обычаю, калитками, дверьми и ставнями.

Все жители Наксоса — и коренное население, и ставшие островитянами по воле отпускного случая, — уже отужинали и сейчас наслаждались отдыхом за рюмочкой местных дижестивов[42]: ракомело — ракии, куда местные любят добавлять тимьяновый мед, окрашивающий напиток в цвета темного янтаря, и китрона — крепкого ликера из одноименного фрукта, похожего на лимон, но нежнее и слаще. Кому что нравится!

На улице тихо играла музыка, скорее европейская, чем местная: Тото Кутуньо негромким мелодичным речитативом рассказывал о непростой судьбе «настоящего итальянца»[43] на родине «спагетти аль денте»[44], канареек и девушек по имени Мария.

Песня доносилась откуда-то сверху, из небольшой башенки в венецианском стиле на третьем этаже одной из вилл, где светилось большое распахнутое окно, а скорее — даже стеклянная балконная дверь, и временами можно было увидеть силуэт мужчины, ходившего по комнате.

Мужчина был выше среднего роста, хорошо сложен и подтянут, а когда он поворачивался в профиль, по его отменной выправке можно было догадаться, что часть своей жизни он однозначно провел на военной службе.

Было слышно, как на столе зазвонил телефон, мужчина протянул руку и снял трубку аппарата.

— Слушаю, Смолев! — верный многолетней привычке, не задумываясь, ответил мужчина по-русски. — Катерина? Отлично! Да, я просил Софью передать тебе, чтобы ты со мной связалась. Да, я помню, что завтра у нас очередной заезд. Да, да, я в курсе, что в номерах все готово, она уже доложила. Я о другом: в пятницу день рождения у старшего инспектора Антонидиса. Мы с Софьей уже голову сломали, думая, что ему подарить. А осталось всего пять дней. Мне нужна твоя помощь… Нет, сейчас предлагать не нужно! Подумай до завтра, посоветуйся с Костасом, с родителями, а завтра — обсудим! Нужен хороший, толковый подарок от всех нас, — такой, чтобы запомнился надолго! Спасибо, все, спокойной ночи! Ах, ты дежуришь сегодня? Тогда спокойной смены! Все, отбой!

Мужчина — судя по разговору, владелец виллы — вышел на балкон и какое-то время молча любовался звездным небом, думая о чем-то своем. Тем временем Тото Кутуньо сменил американский романтик Энди Вильямс с песней «Moon river»[45].

Мужчина какое-то время слушал песню, потом чертыхнулся, вернулся в комнату и в сердцах выключил что-то на столе. Песня смолкла.

Стоя у стола, владелец виллы нервным движением растер левый висок, который его, очевидно, беспокоил, вздохнул, протянул руку к книжной полке, снял увесистый том, открыл его на странице, что была помечена закладкой, и уселся в большое кожаное кресло спиной к распахнутой балконной двери.

Он не заметил, как спустя десять минут, словно выпав из темноты переулка, на улочке Апиранто неожиданно появилась нескладная мужская фигура, одетая в приличный светлый костюм, которая вела себя крайне странно: вздрагивая и пошатываясь, будто ноги его заплетались и не держали в коленях, мужчина лет семидесяти медленно двигался вдоль забора, постанывая, словно от боли, и держась обеими руками за его шершавую поверхность, чтобы не упасть. Добредя до калитки, рядом с которой в толстой беленой стене была вмонтирована фаянсовая табличка с синей надписью «Villa Afrodita», словно из последних сил, он утопил указательным пальцем кнопку звонка и прислонился лицом к калитке.

Из домофона раздался голос дежурной Катерины, бодро приветствовавшей звонившего и по-гречески, и по-английски. Администратор ресепшн поинтересовалась, чем она может служить посетителю в столь поздний час.

— Откройте, пожалуйста, дверь, — произнес после паузы мужчина хриплым, надтреснутым голосом по-английски с американским акцентом. — Мне нужна помощь!.. Я… Я умираю!.. Но дело не в этом, дело совсем в другом: надежды больше нет! Это грандиозный подлог! Я не мог ничего поделать, понимаете? Я не знал, зачем им понадобилась копия. Я хочу, чтобы вы знали и рассказали другим: надежда исчезла, ее больше нет! Сообщите это! Я должен все рассказать, понимаете? Откройте же дверь! Откройте, это важно, умоляю!..

В кабинете на третьем этаже снова зазвонил телефон. Мужчина какое-то время слушал молча, потом бросил трубку на рычаг телефона и быстро выбежал из комнаты. Через пять минут раздались быстрые шаги, словно несколько человек сбегали вниз по лестнице к калитке. Дверь калитки распахнулась, и странный незнакомец без сил упал на руки людям, стоявшим по другую сторону забора.

— Так, Катерина! — скомандовал мужчина средних лет, держа без видимого усилия тело незнакомца на руках и разглядывая бледное, как мел, лицо нежданного гостя. — Бегом обратно на ресепшн, звони «Парамедикам», пусть немедленно выезжают! И неси аптечку!

Покивав головой, дежурная стремительно умчалась вверх по лестнице.

Владелец виллы, аккуратно придерживая голову таинственного посетителя, постарался уложить его удобнее на мягкую траву газона.

В этот момент ему показалось, что его рука, касавшаяся затылка мужчины, испачкана в чем-то теплом и липком.

Рассмотрев руку внимательней в свете фонаря, он увидел темную кровь.

— Ах, чтоб тебя! — выругался он сквозь зубы и крикнул вслед убежавшей дежурной: — Катерина, аптечку, бинты, быстро!

И, обратившись к нежданному посетителю, заметил:

— У вас на голове кровь, разрешите, я осмотрю вашу рану!

— Нет, — слабо возразил раненый, приходя в себя и отводя его руку, — поздно, я потерял слишком много крови… Вы должны запомнить: надежды нет! Они меня убили, потому что я все понял… Я догадался! Стразы! Вы их найдете!.. Потом… Муассанит! Запомните, муассанит! Это все объясняет: результаты тестов, все!..

— Кто вы, откуда, как вас зовут? — настойчиво обратился к нему владелец виллы, не обращая внимания на его слова, произнесенные заплетающимся языком, словно в горячечном бреду. — Кто вас ударил, как это случилось?

— Меня?.. Неважно! Холландер, профессор Холландер, документы там, в пиджаке, — мужчина попытался повернуться, но застонал. — Музей… естественной истории!.. Черт с ними… Потом!.. Запомните и передайте другим: надежды больше…

В этот момент раненый вдруг судорожно вздрогнул всем телом, затем тело его обмякло, а взгляд широко раскрытых глаз застыл.

Сбежавшая вниз дежурная, держа в руках аптечку и бинты, взвизгнула было от страха, глядя на распростертое на газоне мертвое тело, но тут же зажала себе рот ладонью.

— Иди, Катюша, иди, — глухо проговорил, выпрямившись, владелец виллы. — Возвращайся за стойку. У нас есть гости, и им может понадобиться помощь консьержа. Здесь тебе больше делать нечего, дальше я сам.

Он проводил взглядом испуганную дежурную, потом достал из кармана пиджака айфон и, быстро набрав нужный номер, мрачно произнес в трубку по-английски:

— Старший инспектор? Смолев говорит. Боюсь вас расстроить, но нас с вами ждет бессонная ночь. Да. Убийство! Что? Вас это совершенно не расстраивает? Даже напротив? Ну, знаете, старший инспектор… Не могу разделить с вами вашего восторга. У меня на эту ночь были совсем другие планы… Вот именно! Вилла «Афродита». Умер у меня на руках. В том-то все и дело! Приезжайте! Да, вот еще что: вызывайте своих экспертов. «Скорую» мы уже вызвали. Жду, спасибо!

Закончив разговор, он еще какое-то время молча стоял над телом профессора Холландера, потом посмотрел куда-то наверх и, сокрушенно покачав головой, произнес загадочную фразу:

— И как это называется? Когда я говорил о подарке, я имел в виду совсем другое!

Для владельца виллы «Афродита» утро началось рано: в планах на день значилось посещение своего виноградника в долине, которым Смолев давно собирался заняться вплотную. Накопилось много вопросов, которые требовали ответов, но дела все не отпускали Алекса в долину. Наконец-то этот день пришел!

Он предвкушал, как увидит стройные ряды молодой лозы, за которой уже несколько месяцев так внимательно и трудолюбиво ухаживает его друг и помощник Димитрос, управляя виноградником в отсутствие хозяина. Но это отсутствие что-то совершенно неприлично затянулось.

Если Смолев и правда хочет вырастить отменный урожай винограда и сделать свое вино, то самое время начать разбираться в нюансах островного виноградарства.

Еще неделю назад они должны были обсудить с молодым Аманатидисом какие именно сорта стоит высадить на «экспериментальном участке» — пологом горном склоне, что по совету старого и опытного Иоанниса Спанидиса друзья отвели для тестирования привозных сортов. Опять же Иоаннис обещал провести со Смолевым мастер-класс, показать, как именно надо ухаживать за лозой, как ее необходимо правильно обрезать и подкармливать.

Далеко не к каждому «чужаку» лучший винодел острова проникнется таким доверием. Дольше откладывать просто невозможно. Все, хватит, его управляющая — Рыжая Соня справится здесь и без него, а в таверне и на кухне царит Петрос — повар от Бога. Манн вернулся в Афины, уже несколько дней от него нет вестей. Если бы не вчерашнее трагическое происшествие с Холландером, состояние Смолева можно было бы с чистой совестью определить как безмятежное. Но и теперь он был твердо настроен не дать этому происшествию спутать свои планы.

Поэтому Смолев проснулся ни свет ни заря, быстренько принял душ и спустился на завтрак, который для него накрыли отдельно за хозяйским столиком на нижней террасе виллы.

Но не успев выпить и первую чашку кофе, Алекс с удивлением заметил знакомую мешковатую фигуру, маячившую у входа.

— Знакомые лица! Проходите, старший инспектор, проходите, не стесняйтесь, — дружелюбно произнес Смолев, приподнимаясь из-за стола и призывно маша рукой начальнику уголовной полиции острова, который тоскливо застыл на пороге террасы, переминаясь с ноги на ногу, никак не решаясь войти и потревожить владельца виллы во время завтрака. — Давайте позавтракаем вместе! Пожалуйста, присаживайтесь, вот как раз свободный стул! Прошу! Кофе?

Старший инспектор благодарно кивнул и скромно присел на краешек стула, устало обмахиваясь огромным белоснежным платком, больше похожим на среднего размера наволочку.

Теодорос Антонидис, будучи по происхождению греком с севера материка, где зимой температура могла упасть и до минусовых значений, — совершенно немыслимое дело для Киклад, — никак не мог акклиматизироваться и привыкнуть к погоде на острове: он беспрестанно потел и носил с собой дюжину платков, перекладывая их по мере использования из правого бездонного кармана своего мешковатого льняного костюма в столь же вместительный левый.

Смолев кивнул официантке, которая обслуживала хозяйский столик, и перед стеснительным полицейским на столе быстро возникли все необходимые приборы для завтрака и большая кружка дымящегося ароматного напитка, черного с двумя кусочками коричневого виноградного сахара: вкусы инспектора полиции были хорошо знакомы обслуживающему персоналу виллы.

— Доброе утро, благодарю вас, Алекс, — проникновенно произнес Теодорос Антонидис, делая большой глоток из кружки и блаженно жмуря глаза от удовольствия.

Несколько минут они завтракали в полном молчании, отдавая должное трудам повара.

Вернее сказать, завтракал Алекс: он съел небольшой омлет с копчеными колбасками, пару круассанов и на десерт — легкий местный йогурт со свежей клубникой.

Старший инспектор, похоже, еще не успевший как следует проголодаться, с наслаждением пил кофе кружку за кружкой.

По покрасневшим белкам его глаз, бледному лицу и, особенно, по помятому костюму Смолев сделал вывод, что полицейский, скорее всего, еще не ложился. Видимо, бедолага мотался всю ночь между местом преступления, полицейским участком и больницей, где местный патологоанатом проводил вскрытие погибшего профессора Холландера. Возможно, ему удалось в лучшем случае прикорнуть на несколько минут в ожидании заключения патологоанатома или в полицейском автомобиле, или на неудобных металлических стульях в морге, свернув свой пиджак и подложив его под голову. По всему было видно, что прогноз Смолева по поводу ожидавшей старшего инспектора бессонной ночи оправдался на все сто.

Сам владелец виллы «Афродита», впрочем, тоже заснул глубоко заполночь, вернувшись на виллу лишь после того, как закончил в полицейском участке все формальности в связи с возникшими трагическими обстоятельствами. Он дал подробные свидетельские показания, ничего не забыв и, уж тем более, не утаив.

Смолев, будучи сам в прошлом офицером специальных служб, с уважением относился к местной полиции: ребята здесь толковые, старательные. Хоть и невелик штат местного полицейского участка — сам старший инспектор, два сержанта и три эксперта, — все, кроме инспектора, были уроженцами Наксоса, знали остров как свои пять пальцев и умели работать с местным населением. Вполне профессиональная команда! Старший инспектор — так просто энтузиаст своего дела, и хоть по характеру скорее мягкий и застенчивый, но в профессиональных его качествах Смолев не сомневался ни минуты.

— Благодарю вас от всей души! Кофе — именно то, что мне было нужно, чтобы прийти в себя! — наконец вымолвил утренний гость. — А у вас на вилле «Афродита» умеют его заваривать особенным образом! После бессонной ночи — это просто первая необходимость… Очень, знаете ли, бодрит! Сейчас редко встретишь тех, кто знает в этом толк!

— У вас у самого в полицейском участке неплохой кофейный аппарат, Теодорос, — заметил Смолев, искоса поглядывая на раннего гостя. — И сорта кофе отменные. Я помню, вы меня как-то угощали отличным эспрессо Мауро, кажется? Но, судя по тому, что вы им сегодня утром еще не воспользовались, в участке вы еще не были. Отсюда я делаю вывод, что результаты экспертизы еще не готовы, — иначе вы непременно сначала заглянули бы к экспертам, а потом уже ко мне на виллу. Думаю, что вы из госпиталя проследовали прямиком сюда, я прав? Отчего же такая спешка, дорогой старший инспектор? Что вы скрываете во внутреннем кармане пиджака? Заключение патологоанатома? А не достаете его потому, что боитесь мне за завтраком испортить аппетит? Доставайте! Во-первых, я уже почти закончил завтракать, а во-вторых, у меня луженый желудок.

— Вы очень проницательны, Алекс, — вздохнул старший инспектор и сразу весь как-то сник. — У меня такое ощущение, что я запутался. Знаете, как бывает порой? Ищешь ниточку, которая помогла бы распутать весь клубок, а ее нет, — так большая часть времени уходит именно на то, чтобы ее найти.

— А здесь? — поинтересовался Смолев с улыбкой, наливая в свою кружку еще кофе из металлического кофейника.

— А здесь этих ниточек торчит из всех щелей неограниченное количество, — бери и тяни за любую! — устало и немного раздраженно махнул рукой полицейский. — Но начинаешь тянуть — они все короткие и рвутся, как гнилая пряжа!

— Да вы поэт, старший инспектор! — шире улыбнулся Смолев. — Ну, расскажите, что же вас смущает?

— Хорошо, — решился Антонидис и достал из внутреннего кармана пиджака сильно помятый лист бумаги формата А4, сложенный вдвое, развернул его на скатерти и смущенно разгладил ладонями. — Вот, послушайте заключение патологоанатома: «…причина смерти — кровоизлияние в мозг вследствие закрытой черепно-мозговой травмы». Другими словами, убитого ударили сзади по голове…

— Или он ударился обо что-то сам, — продолжая за инспектором фразу, предположил Смолев. — Такого тоже нельзя исключать. Что пишет патологоанатом о характере раны? Есть какие-то зацепки?

— Да, да, вы совершенно правы, — покивал инспектор. — Такое тоже вполне могло быть. Мог, конечно, и сам… Если не принимать во внимание слова убитого, сказанные перед смертью. Как вы помните, он произнес: «Меня убили!», ведь так указано в тех показаниях, что вы дали в участке.

— Безусловно, среди всего остального, он сказал и это, — подтвердил Смолев. — Я это прекрасно помню. Но что все-таки патологоанатом сказал о ране? Наверняка это есть в его заключении. Пожалуйста, прочтите мне, инспектор: я пока не так силен в греческом и не хотел бы упустить важные нюансы.

— О ране? Это вот здесь, я переведу! — полицейский ткнул пальцем в нижние строчки заключения о вскрытии. — Вот, пожалуйста: «…удар нанесен сзади, тяжелым тупым предметом с неровными и шершавыми краями».

— Что бы это могло быть? — пробормотал Смолев. — Дубинка? Обрезок деревянного неоструганного бруса? Хотя, нет… В таком случае, врач обнаружил бы в ране щепки. «Неровные края»… Скорее, камень? Что-то это все не слишком похоже на заранее спланированное умышленное убийство, вам так не кажется, Теодорос?

— Да, я тоже обратил на это внимание, — произнес Антонидис, обрадованный тем, что Смолев своими рассуждениями подтвердил ход его мыслей. — Если бы это было заранее спланированное убийство, убийца воспользовался бы огнестрельным или холодным оружием, ядом, наконец, хоть сейчас это и редкость в наши дни. Но камнем?! Бить камнем по голове, и где? На набережной? При таком количестве людей, которое там находится в это время? Патологоанатом заявил, что, судя по объему скопившейся крови в головном мозге, удар нанесен за десять, максимум — за пятнадцать минут до того, как Холландер появился у вашего крыльца.

Алекс помолчал, прикрыв глаза, задумчиво массируя левый висок средним и указательным пальцами и слегка морщась, словно от головной боли.

Старший инспектор, зная за ним эту привычку, деликатно отвернулся. Его внимание привлекли пиалы с фруктовым вареньем, стоявшие на подносе. Едва он отломил небольшой кусок свежего домашнего хлеба и, намазав его вареньем из айвы, отправил в рот, как Смолев, что-то обдумав, обратился к нему снова.

— Десять — пятнадцать минут, говорите? — переспросил Смолев у жевавшего с наслаждением старшего инспектора, который от неожиданности попытался быстро проглотить хлеб с вареньем и едва не поперхнулся.

— Ну, ну, Теодорос, не спешите, это же наше фирменное «глико ту куталью» от «йайи»[46]. Второго происшествия на своей вилле за одни сутки я не вынесу. Не подавились? Вот, запейте водой! Все в порядке?

— Да, да, благодарю вас! — покраснев, ответил Антонидис.

— Ну и слава Богу! Так вот, я помню, что Холландер физически был очень слаб. Сколько лет было профессору? Семьдесят два? Не думаю, что человек в семьдесят два года, получивший оглушительный удар по голове, способен за десять-пятнадцать минут уйти куда-то далеко от того места, где на него напали. Предполагаю, что он прошел одну, от силы две улицы, прежде, чем вышел на Апиранто. И, скорее, он шел к морю, чем наоборот.

— Почему вы так считаете? — заинтересовался начальник криминальной полиции острова, задержав руку с чайной ложечкой над очередной плошкой с вареньем. — Почему не от моря, с парома, например? Паром пришел всего за пару часов до того, как вы его нашли, или, скорее, он нашел вас… Он мог получить травму, сойдя с парома, если преследователи выследили жертву и в каком-то темном переулке… Ну, вы меня понимаете!

— Да, да, старший инспектор, — подтвердил Смолев, без тени улыбки. — Скорее всего, так и было, именно «в темном переулке», как вы и сказали. Таких переулков в Хоре хватает… Только шел он все-таки не от моря, а к морю! По крайней мере, после нападения — точно!

— Но почему? — недоумевающе поинтересовался Антонидис.

— Потому, дорогой друг, — пожал плечами владелец гостиницы, — что к морю — это вниз по лестницам, а от моря — это вверх! Если вам семьдесят два года, вы ранены, истекаете кровью, обессилены и измучены, еле держитесь на ногах и чувствуете, — а он говорил об этом прямо, — что умираете, вы бы стали карабкаться вверх по холму по этим бесконечным каменным пролетам? Сомневаюсь! Вернее, даже полностью уверен в обратном. Все, что ему было нужно, — оставить сообщение! Хоть кому-нибудь! Он экономил силы. Поэтому он спустился на один или два лестничных пролета, прошел по улицам и постучал в первые же попавшиеся ворота. Вам необходимо исследовать две-три улицы, что находятся над Апиранто. Возможно, вы обнаружите следы крови и даже, чем черт не шутит, — орудие убийства!

— Да, да, — согласился Антонидис, с видимым сожалением отодвигая от себя поднос, на котором стояли четыре пиалы с «глико ту куталью». — Я сейчас же отдам необходимые распоряжения!

Он достал из кармана телефон, набрал номер полицейского участка и завел быстрый разговор по-гречески с кем-то из своих помощников-сержантов.

Смолев продолжал завтракать, наблюдая за ним, и пытаясь разобрать язык, который с каждым днем становился для него все ближе и понятнее.

Последние три месяца старший инспектор старательно пытался худеть, частенько отказывая себе в привычных наслаждениях: холодном пиве, жареном сыре с тцатцики и фаршированных кальмарах, которые раньше поглощал в огромных количествах. Его помощник сержант Дусманис как-то проболтался своей подружке в баре, что причина, похоже, в одной местной и вполне себе еще молодой вдове из долины, которая как раз ровно три месяца назад и обратилась в полицейский участок Наксоса по какому-то мелкому вопросу, связанному со старым земельным конфликтом.

Ее муж-винодел погиб в результате несчастного случая, и «бедной женщине,» — как говорил при случае старший инспектор подчиненным, — было «совершенно не на кого опереться!» С тех пор это дело тянется, а Антонидис регулярно выезжает в долину «на экспертизу и опрос свидетелей», давая пищу для веселого зубоскальства своим сержантам. Подружка сержанта недолго хранила секрет: скоро бармены всех таверн были в курсе.

В этом ли все дело, или нет, но Антонидис твердой рукой отодвинул поднос с вареньем в сторону. Затаенный вздох сожаления не укрылся от внимания хозяина виллы, наблюдавшего за этой пантомимой. Смолев заметил, что больше всего полицейский оценил варенье из айвы с миндальным орехом.

Подарю банку, подумал Алекс. Опять же, у инспектора день рождения в пятницу, пусть порадуется. Но это не тянет на полноценный подарок, вздохнул Смолев, тем более, что у инспектора юбилей, — сорок лет. Варенье, это так, — знак внимания. Пора наконец уже придумать, что подарить хорошему человеку.

Инспектор закончил говорить по телефону, но по-прежнему продолжал сидеть на краешке стула, мялся и не уходил.

— Что еще вас смущает, старший инспектор? — спросил Смолев. — Какие-то сомнения?

— Видите ли, Алекс, я успел навести справки по поводу муассанита, — ответил Антонидис, доставая свежий сухой платок из правого кармана, а использованный влажный убирая в левый. — Помните, название, которое произнес убитый? Это реальное название искусственно полученного минерала — конкурента алмаза. Я вот тут навел справки, сейчас… Ах, чтоб меня, простите!..

Полицейский снова неловко полез по карманам своего пиджака, сначала уронил платок, что был у него в руках, потом, потянувшись за платком к полу, разронял и какие-то бумажки, рассыпавшиеся веером под столом.

Смолев наклонился и быстро помог ему подобрать записи.

— Да, спасибо, Алекс, — смущенно извинился еще раз старший инспектор. — Я что-то стал так неловок в последнее время!.. Это мои пометки. Я выписал сегодня утром информацию по муассаниту и по его производителям, только я сейчас разложу их в правильном порядке. Ага! Вот так!.. Если позволите, я прочту?

— Слушаю вас внимательно, Теодорос! — подтвердил, кивнув, Смолев, размышляя о своем.

Значит, инспектор все-таки не спал, а искал в интернете информацию, связанную так или иначе с убийством, и делал для себя выписки, понял Алекс. Сидел ночью в пустынном фойе больницы у компьютера, имевшего доступ в интернет, и, потирая уставшие покрасневшие глаза, рылся во всемирной паутине. Что ж, можно только снять шляпу перед его энтузиазмом и преданностью своему делу.

— Так вот, — продолжал Антонидис, разложив в нужном порядке перед собой листочки, вырванные из блокнота, и зачитывая один за другим, — Муассанит — это кристалл карборунда или карбида кремния, который в тысяча девятьсот пятом году был найден в части метеорита и запатентован доктором астрономических наук А. Муассаном, в честь которого и получил свое название. Доктор Муассан, кстати сказать, получил Нобелевскую премию за это открытие. В природе минерал практически не встречается. Впервые был синтезирован искусственным путем Э. Г. Аченсоном в восемьдесят втором году. Большинство ювелиров долгое время принимали его за драгоценный камень.

— Надо же, — заинтересовался Смолев. — Его изготавливают на продажу?

— Да, да, — подтвердил начальник уголовной полиции острова, роясь в записях. — У меня и это есть… Вот! Производство в коммерческих целях началось менее пяти лет назад. Производится американской компанией «Чарльз энд Колвард лимитед», штаб-квартира которой находится по адресу Саувпорт Драйв 170, город Моррисвиль, штат Северная Каролина, США. Ага, ага… Дальше пошли характеристики и отличия от бриллиантов, вот послушайте! «По мнению крупнейших экспертов, сегодня является лучшей в мире заменой для бриллианта, более того, даже превосходит его по ряду характеристик». Так, так… Сейчас найду, это уже в другом листочке, вот: «определяется детектором как бриллиант! — за счет одинаковой теплопроводности, отличить от бриллианта может только геммологическая экспертиза[47]; цены на большие камни в сотни раз ниже, чем на бриллианты аналогичного размера; внешне при визуальном осмотре игра света не уступает бриллианту, а иногда и превосходит, как и по ряду других характеристик: твердость, температура горения и прочее». Ну, дальше пошли уже совсем технические моменты, я их переписал на всякий случай, для экспертов, но зачитывать не буду.

— Крайне любопытно, — медленно произнес Смолев. — То есть, речь шла именно о стразах из этого искусственно полученного минерала? Стоит в сотни раз дешевле, чем аналогичный крупный бриллиант? Очень любопытно. Но кого имел в виду Холландер, говоря «они»? Я помню его слова: «они меня убили». Кто? И почему во множественном числе? Вот в чем проблема. И почему он считал дело безнадежным? Или, вернее, он сказал, что «надежды больше нет». Честно сказать, Теодорос, я был готов списать это на бред умирающего: так мало логики я в нем увидел тогда. А с муассанитом вы меня поразили. Никогда не слышал! Выходит, что перед смертью, несмотря на удар, профессор Холландер мыслил четко и трезво!.. Он просто не успел сказать мне всего того, что хотел.

Или сказал, а ты не услышал, вдруг кольнула Смолева неприятная мысль. Надо еще раз вспомнить и обдумать каждое слово, произнесенное убитым, подумал он. Что-то здесь не так!

— Старший инспектор, вы провели большую работу, — похвалил он вслух немедленно зардевшегося Антонидиса. — Но у меня такое ощущение, что вы чего-то не договариваете? Какого туза вы припрятали в рукаве? Что вы мне еще не сказали?

— Скорее, не п-показал, — немного заикаясь от волнения, проговорил инспектор Антонидис и выложил на тарелку, стоявшую перед ним небольшой сверток: в листок из блокнота, точно такой же, на каких он вел свои записи, было завернуто что-то круглое и плоское.

— Что нам делать с этой находкой, Алекс? Это содержимое желудка Холландера, полчаса назад мне вручил его патологоанатом вместе с заключением о вскрытии, — и я сразу к вам!..

На тарелке, освобожденный от бумажной обертки, сверкал и переливался всеми гранями крупный ярко-голубой бриллиант.

Или муассанит?

Смолев перевел вопросительный взгляд на старшего инспектора.

Теодорос Антонидис лишь молча развел руками.

Огромный благословенный край, что когда-то по воле всемогущего создателя Вишну[48] раскинулся в центральной части полуострова Индостан, — гигантское плоскогорье с его полноводными реками Нармада и Кавери, богатыми рыбой, с плодородными землями, что давали возможность трудолюбивым земледельцам снимать с пашни по два урожая в год, с густыми лесами тиковых, саловых[49] и бамбуковых деревьев, где в изобилии водились многочисленные животные и птицы, — издревле люди, населявшие его, называли Деккан.

Они говорили на множестве разных языков: деванагари, хинди, телугу, урду… Столетиями солнце благословенного края светило для всех одинаково, климат был на удивление теплым и мягким, земля щедро вознаграждала их за труд своими дарами.

Но людям во все времена постоянно хочется больше, чем выпало им по жребию, — так уж устроена несовершенная человеческая природа!

И когда нет возможности или желания разбогатеть честным трудом, но жажда власти, жадность и зависть, как злобные черви, разъедают душу правителя изнутри, будь он великим раджой древнего и могучего королевства или всего лишь правителем небольшой области, то всегда остается другой путь: ограбить ближайшего соседа, забрать его скот, прибрать к рукам его плодородные земли и речные порты, увести в рабство его самого и всех его родных, поживиться накопленным добром, — ведь золота, жемчугов, шелка и драгоценных камней в собственных сокровищницах никогда не бывает слишком много. Особенно, если злосчастный сосед слабее, да и вообще — чужак: говорит иначе и молится другим богам…

Оттого и воевали народы, населявшие Деккан. Воевали ожесточенно и безжалостно.

Возникали и рушились княжества и царства, приходили и уходили в небытие великие династии правителей: раджей и султанов, оставляя после себя целые города, опустошенные войной, а порой и разрушенные до основания, заброшенные великолепные дворцы, могучие крепости с неприступными стенами фортов и цитаделей, мечети с резными каменными минаретами и многочисленные монументальные гробницы своих великих предков.

Так в середине пятнадцатого века в результате войны двух царств — Бахмани и Виджаянагара — первое распалось на пять маленьких княжеств: Биджапур, Амаднагар, Берар, Бидар и Голконду.

Когда, за сто лет до этих событий, предки раджей Варангала в священном месяце Сравана[50] выбирали место для строительства цитадели, они выбрали один из крупных холмов, что высился над долиной почти на сто двадцать хаста[51].

Холм этот местные пастухи, что пасли на нем коз и построили здесь жалкие мазанки из глины и тростника, прозвали Голла Кунда, что на языке телугу и означало всего лишь: «Пастуший холм». Именно на этом холме, между двух огромных камней, один из которых напоминал голову огромного быка, находилось древнее капище богини Маха Кали, настолько древнее, что о нем народ телугу слагал устные предания, передавая их из поколения в поколение, а поколений к тому моменту сменилось уже больше двадцати.

Ежегодный праздник богини Маха Кали приходился на месяц Сравана, и правители Варангала посчитали это за доброе предзнаменование. Они-то и построили первую небольшую крепость на холме.

После падения царства Бахмани крепость Голконда (Голла Кунда) на сто пятьдесят лет стала столицей государства династии Кутуб Шахов.

Больше шестидесяти лет первые три правителя династии превращали небольшую крепость в огромную, мощную и неприступную каменную цитадель: ее восемьдесят семь бастионов были готовы встретить любого врага огнем, прорвись он через ров и многочисленные ряды стен с восемью укрепленными воротами.

Ни разу ни одному противнику не удалось штурмом овладеть Голкондой, даже великому субудару Деккана, наследнику трона великих Моголов. Богоравный султан Муххамад Аурангзеб Бахадур смог взять неприступную крепость лишь с третьей попытки, да и то благодаря подкупу и предательству. Золото, как известно, открывает любые ворота — даже самых неприступных крепостей…

Но это будет позже. А пока целая и невредимая внешняя стена, протяженностью в два гарута[52] опоясывала город, который с тех самых пор славился торговлей алмазами и другими драгоценными камнями, что добывались неподалеку от Голконды в коллурских копях.

В давние времена алмазы впервые были найдены все теми же пастухами в песчаниках и галечниках речных русел рек Кистна и Пеннер.

Камни эти — блестящие безделушки козопасам были ни к чему — были ими сменяны на еду и немудреный скарб у местных купцов и постепенно дошли до раджи, который, в отличие от своих нищих подданных, прекрасно разбирался в алмазах и знал их истинную ценность. Тогда-то и началась масштабная работа по добыче драгоценностей в россыпных алмазных месторождениях Голконды.

Тысячи людей, полуголых, худых и грязных, в одних набедренных повязках день за днем истово рыли лопатами и долбили кирками красноватую землю Коллура, вгрызаясь все глубже и глубже, трудясь уже по колено в воде и земляной жиже. Они грузили влажный извлеченный грунт в корзины и отправляли их наверх, на просушку, где другие, более опытные рабочие под надзором мастеров измельчали высохший на солнце грунт в песок и находили драгоценные камни.

Зной, влажность, голод, болезни и непосильный труд от зари до зари делали свое дело: люди умирали каждый день… Но людей у раджи Голконды было великое множество — порой на копях трудилось до тридцати тысяч человек разом — и стоили они дешево, а алмазов в сокровищницах раджи, как мы уже уяснили, слишком много не бывает никогда…

На найденные сокровища, что бережно отмывались и очищались от налипшей глинистой почвы, а потом полировались по имеющимся граням, Кутуб Шахи отстроили город, крепость и роскошные дворцы с бассейнами и фонтанами для себя, своих жен и наследников, развили ремесла и торговлю, создали и вооружили большое войско.

Посланные своими правителями, заморскими падишахами и королями, — видимо, характер власть имущих во всем мире схож, а сокровищницы одинаково бездонны, — за алмазами из копей Голконды ехали купцы со всего света, везя товары на обмен и ожесточенно торгуясь на огромном алмазном рынке, что каждый день бурлил толпами народа, снующего между десятками ювелирных лавок.

Каждая лавка платила налог в казну Муххамеда Кутуб Шаха, за этим пристально и неусыпно следил человек, которому правитель доверил самое дорогое: ключи от замков своих сокровищниц с золотом и драгоценными камнями, а вскоре, как шептались придворные за спиной вельможи, возможно, доверит и самое главное сокровище — собственную дочь.

Двадцать лет верой и правдой служил казначей Миргимола, перс по происхождению, своим господам, оберегая и преумножая и без того несметные богатства Кутуб Шахов, в надежде, что судьба вознесет его еще выше, поставит рядом у трона могущественных правителей, даровав ему высокое родство.

Река алмазов, сапфиров, изумрудов, рубинов и жемчугов годами текла мимо Миргимолы, текла в хозяйские кладовые, оседая в сундуках и кувшинах из обожженной глины.

Будущий родственник Кутуб Шаха изредка позволял себе зачерпнуть из нее. Но не алчность двигала им, о нет, он давно был богатым человеком: и его правитель часто бывал к нему щедр, отмечая его усердную службу, и — хоть об этом никто и не знал — часть лавок на рыночной площади через подставных лиц уже много лет принадлежала Миргимоле.

Он давно уже обеспечил безбедное существование себе и своим будущим потомках на много поколений вперед. Да и к чему было воровать из казны своих будущих родственников, — разве его жена, дочь великого Муххамеда Кутуб Шаха, не сможет получить из сокровищницы отца все, что пожелает? Нет, Миргимола был тонким ценителем прекрасного! Только лучшие и самые необычные, самые изысканные драгоценные камни были в его личной коллекции.

Гонцы и осведомители доставляли ему каждый месяц из разных концов Деккана известия о том, что был обнаружен очередной шедевр, достойный попасть в его коллекцию. И тогда казначей Кутуб Шаха делал все, чтобы заполучить этот шедевр.

Вот и сегодня как раз был тот самый день, когда должны были вернуться его гонцы. Дошли до него слухи, что в одном из удаленных храмов, у статуи Будды Акшобхьи появился драгоценный амулет в виде крупного ярко-синего кристалла, под цвет тела самого Будды.

Миргимола как правоверный мусульманин не мог понять эту варварскую традицию местных племен украшать фигуры своих богов. Но, впрочем, пусть! Ведь они всегда отдают своим богам самое ценное — это только упрощает его задачу…

Миргимола, мужчина лет сорока пяти с худым смуглым лицом, тонкими губами, крючковатым носом и почти сросшимися бровями, одетый в темно-красный шелковый шервани[53] с алмазными пуговицами и длинные белоснежные дхоти[54] с вышивкой по кайме в виде золотого орнамента, сидел, прикрыв глаза и традиционно скрестив ноги на бархатных подушках, в покоях на втором этаже дворца Барадари. Покачивая тюрбаном на голове, он ждал сигнала, напрягая слух.

И сигнал пришел: четкое эхо хлопка в ладоши словно донеслось издалека, отражаясь от дворцовых стен и потолка — это в двухстах дханус[55] от дворца, вниз по холму, в воротах Балахисар громко хлопнул в ладоши начальник стражи, подавая ему сигнал. Гениальные зодчие строили дворцы и бастионы Голконды, таят они много волшебных секретов, известных лишь избранным.

Значит, гонцы вернулись. Миргимола беспокойно и нетерпеливо пошевелил тонкими худыми пальцами, унизанными драгоценными самоцветными перстнями, но глаза открыл, только лишь когда огромная резная дверь наконец отворилась.

— Однако, старший инспектор, — несколько растерянно произнес после продолжительной паузы Смолев, внимательно рассмотрев переливающийся на свету темно-голубой драгоценный камень правильной овальной формы, размером с небольшой грецкий орех. — Однако! Вы меня удивили! Потрясающе!

Он аккуратно держал блюдечко тремя пальцами перед глазами на весу, но к самому камню так ни разу и не прикоснулся. В лучах утреннего солнца, настойчиво пробивавшегося сквозь листья виноградной лозы, густо обвившей решетчатый потолок, камень сверкал всеми цветами радуги, множа полированными гранями вокруг себя сотни солнечных зайчиков. Это было просто завораживающее зрелище!

С лестницы раздались шаги: кто-то быстро спускался из кухни на террасу.

Алекс поставил блюдце с камнем на стол, накрыл бумажной салфеткой и заслонил локтем.

К ним вновь подошла официантка Артеми с большой вазой фруктов.

Смолев благодарно кивнул девушке, дождался, пока она уйдет, и, убрав салфетку, снова взглянул на сверкающий кристалл.

Хорошо еще, что время раннее, подумал он, постояльцы виллы соберутся на завтрак только через час. Иначе разговоров не оберешься, а для следствия это только во вред. Именно поэтому старший инспектор и поспешил к нему, а не в полицейский участок.

— Потрясающе! — снова сказал Смолев, подробно рассмотрев камень со всех сторон. — Кто бы мог предположить… Это и в самом деле неожиданный поворот! Какой цвет, какие грани! Само совершенство! Я хоть и не большой знаток драгоценных камней, но здесь не вижу ни одного изъяна. Вот поле деятельности для ваших экспертов, Теодорос. Отпечатки есть?

— Пока, при первом рассмотрении, мне не удалось что-либо обнаружить, как я ни пытался, — покачал головой Антонидис. — Врач считает, что убитый Холландер проглотил камень или незадолго до того, как подвергся нападению, или сразу же после. Мне все-таки кажется, что он проглотил его до нападения: почувствовал опасность или обнаружил за собой слежку — и проглотил, запив водой, чтобы было проще, — початую полулитровую пластиковую бутылку с водой обнаружили в кармане его пиджака. Хотя камень, как вы и сами видите, приличных размеров: примерно два на два с половиной сантиметра… Точнее покажет экспертиза. Патологоанатом подтверждает, что строение пищевода покойного позволило бы проглотить и более крупный камень. Тем более что форма у него округлая, видите, нет острых краев и граней. Не исключено, что именно этот камень и явился причиной, почему на Холландера напали. Я склоняюсь к мысли, что это очень важная улика, которая сможет пролить свет на мотивы преступления, как вы полагаете?

— Да, вполне вероятно, вполне вероятно, — задумчиво произнес Алекс. — Просто так, ни с того ни с сего, драгоценные камни не глотают, это точно. Это, знаете ли, не зефир… Действительно, нитей у вас в руках теперь вполне достаточно. Так чем же я еще могу быть вам полезен, старший инспектор? К сожалению, мне больше нечего добавить к тем показаниям, что я сообщил вам. Очевидно, что теперь дело за вашими экспертами, — им и карты в руки!

Он пододвинул блюдце со сверкающим камнем к Антонидису.

Тот снова осторожно завернул его в бумагу, стараясь не прикасаться пальцами к сверкающим граням, и, опустив камень сперва в небольшой полиэтиленовый пакет, убрал его затем во внутренний карман пиджака.

Алекс огляделся: на террасе словно погасла маленькая голубая звезда, все вокруг снова стало обыденным и привычным.

— Я был бы вам очень признателен, — смущаясь и чувствуя себя крайне неловко в роли просителя, произнес Антонидис, утираясь платком, — если бы вы смогли связаться с вашим другом, генералом Манном на предмет организации подробной геммологической экспертизы силами Национального Бюро Интерпола. Дело в том, что мои эксперты здесь бессильны. Ни у кого из них нет опыта работы с драгоценными камнями.

— Вот как? А как же ваше ведомство, старший инспектор? Департамент полиции? Они не будут против? — искренне удивился Смолев. — Разве вы не должны действовать в рамках установленных следственных процедур? При чем здесь международная криминальная полиция? Это же не контрабанда драгоценностей! Пока дело выглядит сугубо уголовным и находится в местной юрисдикции, по-крайней мере до того момента, пока вы не идентифицируете вашу находку.

— В том-то и дело! Видите ли, Алекс, — пустился в неловкие объяснения старший инспектор. — К сожалению, после того дела со сбежавшим бухгалтером неаполитанской мафии в полицейском департаменте в Афинах идут серьезные кадровые перестановки. Новый глава департамента полиции все еще не назначен, все сидят как на иголках, — ну, вы понимаете!.. Никому не будет дела до нас! А еще хуже — они просто потеряют камень! Ну, не совсем потеряют, конечно, — поправился Антонидис, взмокнув под пристальным взглядом Смолева больше обычного, — просто он осядет где-то в шкафах у экспертов и обратно уже не вернется. Это в лучшем случае! А вместе с ним в Афины уйдет и дело! Уйдет и заглохнет. А мне этого, как вы догадываетесь, совершенно не хотелось бы…

Смолев улыбнулся про себя. Старший инспектор был в своем репертуаре. Ни за что не хотел отдавать своим афинским коллегам лавры детектива в очередном запутанном деле. Впрочем, его можно понять: кого там в столице заинтересует это преступление, когда идет такая масштабная «чистка» полицейских рядов. Пропадет камешек, как пить дать, пропадет! С умыслом или без умысла — какая разница! Главное, исчезнет, растворится. И концов потом не найдешь. Надо помочь!

— Хорошо, Теодорос, — с легкой душой согласился Алекс. — Я сегодня же свяжусь с генералом Манном, попрошу его содействия, посмотрим, что он нам посоветует. Возможно, вам придется выехать на материк: ведь лаборатория Национального Бюро Интерпола тоже находится в Афинах.

Инспектор смущенно помялся, потом, все-таки решившись, негромко произнес:

— По возможности, я бы постарался этого избежать, поскольку это будет выглядеть как явный демарш с моей стороны, ведь я официальное лицо! Демарш и нарушение всех и всяческих процедур: покинуть остров с важной уликой и направиться в лабораторию не своего ведомства, а Интерпола, несмотря на все инструкции…

— В самом деле, — подтвердил Смолев. — Ваше полицейское начальство — ведь его когда-нибудь назначат, рано или поздно — по головке вас за это уж точно не погладит. Ну, хорошо, что вы предлагаете? Интерпол в любом случае не перебросит к нам на Наксос свою лабораторию и экспертов не пришлет, — я тогда не очень понимаю, как именно они могут вам помочь?

— Я подумал, — еще тише промямлил старший инспектор, страшно смущаясь, — если бы вы могли взять у меня этот камень, так сказать, в неофициальном порядке, вам я доверяю как самому себе, и вылететь сегодня, даже прямо сейчас, утренним рейсом в Афины, чтобы там провести негласную экспертизу, которая помогла бы нам в дальнейших поисках… Тогда мы хотя бы понимали, с чем имеем дело: с бриллиантом, с сапфиром, муассанитом или стразом из какого-то другого материала, например, кристаллом Сваровски. Согласитесь, дорогой Алекс, что от этого зависит, в каком направлении пойдет дальнейшее расследование! Пока вы будете в Афинах, мы с помощниками прочешем все улицы в радиусе трехсот метров в поисках орудия убийства. Я уверен, что убийца все еще на острове, и если мы с вами не будем терять ни минуты…

— Стоп, стоп, стоп! — решительно запротестовал Смолев, отрицательно мотая головой.

Ему наконец стала ясна цель визита старшего инспектора.

Бросить все и немедленно лететь в Афины? Но это просто невозможно. На винограднике Смолева уже ждут, он не может подвести людей. Какая экспертиза? Даже речи быть не может! Надо как-то аккуратно объяснить это Антонидису, не хочется расстраивать хорошего человека, но, похоже, придется.

— Видите ли, старший инспектор, к сожалению, — как можно мягче произнес Смолев, — на сегодня мои планы уже сверстаны: меня ждут в долине, куда я планировал выехать сразу после завтрака. Но дело даже не в этом. Я уверен, что вы справитесь с делом и без меня. Поймите меня правильно, Теодорос! — Алекс по-дружески коротко дотронулся до плеча инспектора. — За последние несколько месяцев я почти не продвинулся в своем главном деле, ради которого я и купил виноградник! Меня все время что-нибудь отвлекало: то одно, то другое! Если так пойдет и дальше — я никогда не смогу сделать собственное вино. В конце концов, я, можно так сказать, просто военный пенсионер, который хочет стать виноделом! Боюсь, что я не смогу вам помочь. Сегодня вылететь в Афины, тем более, прямо сейчас, — это совершенно исключено, простите меня и постарайтесь, пожалуйста, понять!..

— Да, да, я понимаю, — согласно закивал Теодорос Антонидис, судорожно комкая в руках платок.

Было видно, что старший инспектор все же страшно расстроился, но из уважения к владельцу «Афродиты» старался не показывать вида. Он попытался встать из-за стола, но Смолев удержал его.

— Постойте, Теодорос, я не смогу поехать в Афины, но, чтобы вас немного утешить, я, конечно, позвоню генералу, причем сделаю это прямо сейчас, немедленно и в вашем присутствии, — пытаясь приободрить его, сказал Алекс. — Не исключено, что Манн нам что-то посоветует. Может быть, есть еще какое-то решение, которое бы устроило нас всех! Вот, кстати, фрукты, угощайтесь!

И он придвинул поближе к инспектору вазу со спелыми медовыми абрикосами в темно-коричневых «веснушках», крупнозернистыми отборными гранатами, лилово-желтыми сливами и просвечивающим на солнце золотисто-розовым виноградом.

Абрикосы и сливы на виллу привез Димитрос Аманатидис: в этом году на его ферме в долине созрел отменный урожай; лучшие на острове гранаты — традиционный подарок от Леонидаса Спанидиса и его невесты Ариадны. Они тоже давно зовут Смолева в гости, но ему все было никак не выбраться. Виноград же вырастил садовник Христос прямо на вилле: вон грозди свисают с реечного потолка, прямо над их с инспектором головами. Сколько трудов садовник потратил, чтобы старая лоза асиртико снова ожила и начала плодоносить!

Наксос — просто рай на земле, особенно для тех, кто хочет что-нибудь вырастить, вложив в свой труд частичку своей души… Главное, перестать об этом мечтать и начать уже что-то для этого делать, сердясь на себя, думал Смолев, а то «маниловщина» какая-то, понимаешь, получается!.. И «сгорят мои годы и вовсе дотла под пустые, как дым, разговоры!»[56], как когда-то пели они с друзьями у костра под гитару, наивно полагая, что уж с ними-то такой глупости никогда в жизни не случится. И что теперь? Снова все бросить?

Он набрал номер генерала Интерпола, приложил айфон к уху и, в ожидании ответа, наблюдал за старшим инспектором, который меланхолично обрывал по ягодке с розовато-желтой грозди асиртико, что лежала на блюде, и грустно отправлял себе в рот.

В самом деле, расстроенно рассуждал про себя Алекс, ну что такое? Что за кривая такая у меня удача? Надо же было этому бедняге Холландеру ткнуться в дверь именно моей виллы, — что, других вокруг было мало?

Где те спокойствие и безмятежность, о которых я мечтал, приехав на остров?

С другой стороны, Антонидис и в самом деле оказался в сложной ситуации: отдать улику в департамент — похоронить дело заживо. К бабушке не ходи, и так все понятно.

Но я-то тут при чем, тоскливо думал Смолев, почему мне надо снова, уже в который раз отодвинуть свои дела в сторону и потратить драгоценное время на то, чтобы разбираться с очередным трупом? Упустим время с посадкой новых лоз, — придется все переносить с виноградником на следующий год. Ради чего? Холландеру уже ничем не помочь, он мертв.

Для следствия Смолев сделал все, что мог. Да и дело несложное, инспектор — мужик башковитый, справится. А что до его нетерпения, понять можно, но это не повод для Смолева бросать свои дела. А еще Алекс прекрасно понимал, что если уж он «впишется» в расследование, то не успокоится и сам, пока не доведет его до конца — профессиональная гордость не позволит. И от этого он еще больше сердился на самого себя.

Что-то Манн долго не снимает трубку, вдруг дошло до Алекса. Обычно генерал отвечает после второго гудка, а сейчас прошли добрые десять — двенадцать. Видимо, занят. Перезвоню, решил Смолев и сбросил вызов. Мысль о том, что генерал — такая же ранняя пташка, как и сам Алекс, в семь часов утра может еще спать, даже не пришла Смолеву в голову.

— Скажите, Теодорос, — что-то вспомнив, обратился он к старшему инспектору, который, пребывая в расстроенных чувствах, незаметно для себя уже основательно подъел виноград на блюде. — Что еще обнаружено у убитого? Он хотел предъявить мне какие-то документы, но не смог пошевелиться, а обыскивать его в ваше отсутствие я, разумеется, не стал. Вы нашли паспорт, билеты на самолет или паром, ваучер на гостиницу? Письма, телеграммы, визитки? Ну хоть что-то?

— Мы не нашли при нем никаких документов! — сокрушенно развел руками немного приободрившийся полицейский. — Совершенно никаких, и это очередная загадка. Даже бумажника с деньгами или кредитными карточками. Мы не знаем, кто он и откуда, когда прибыл на остров, у кого остановился, где его вещи, наконец! Ведь должен был у него быть хоть какой-то багаж! То, что его зовут Холландер, профессор Холландер, мы тоже знаем только с его слов, ну, то есть, если быть точным, с ваших… Он вам назвался этим именем и заявил, что имеет отношение к музею естественной истории. Вопрос, к какому? В Афинах есть небольшой музей естественной истории, и даже, насколько я помню, там есть экспозиция минералов. Я немедленно направлю туда запрос, первым делом, как только вернусь в свой кабинет, чтобы выяснить, имеет ли погибший Холландер к ним какое-то отношение…

Звук входящего вызова на айфоне Смолева перебил старшего инспектора, и он сразу смолк. Алекс взглянул на экран: звонок был от генерала.

— Доброе утро, — успел лишь сказать по-русски Смолев в трубку, как его немедленно прервали.

— И вот чего ты мне трезвонишь ни свет ни заря? — укоризненным басом ответил сонный мужской голос. Было слышно, как говоривший отчаянно борется с зевотой, но зевота побеждает. — Я первый раз за две недели пытаюсь выспаться, лег накануне в три часа ночи! Укатали, понимаешь, Сивку крутые горки! Ты на часы смотрел, лиходей? Семь утра еще, я думал, хоть до восьми протяну, так нет — черт тебя дернул! Только не говори, что опять что-то стряслось на вашем благословенном острове! Что, опять кто-то умер?

— Ты удивительно догадлив, генерал, — рассмеялся Смолев. — Ну прости, прости, мне даже в голову не пришло, что ты спишь: обычно ты в это время уже на ногах и так активно борешься с преступностью, что она только пищит… А чего это, кстати, ты так поздно спать лег? Случилось что? Как Тереза, как близнецы?

— Да отлично все у них, — еще раз зевнув, ответил генерал. — К тебе хотят в гости, говорят, что еще не все вазы расколотили на твоей вилле. Чего поздно лег? Как обычно: международный криминальный мир пытается объехать нас на кривой козе, ничего нового. Американцы задачку в этот раз подкинули, теперь все на ушах стоят… Ты рассказывай, рассказывай, что произошло? Кто у нас покойник на этот раз?

— Приезжайте, буду только рад, вазы — дело наживное, — ответил Смолев. — А покойник… Тут слушай, такая темная история…

И Смолев в двух словах быстро рассказал Манну о том, что случилось накануне и о визите старшего инспектора сегодня утром.

Увлекшись рассказом, Смолев не заметил, что Манн, откровенно зевавший в начале его истории и даже что-то недовольно бурчавший, вдруг как-то сразу и резко затих, стоило Алексу произнести фамилию убитого, а когда Смолев дошел до утреннего визита инспектора и произнес слова: «достает из кармана и кладет на блюдце синий камень, то ли бриллиант, то ли сапфир, — патологоанатом достал из желудка жертвы…», генерал вдруг совершенно ясным голосом быстро спросил:

— Саша, я все понял, где камень? Камень где?

— Что где? — не сразу смог прерваться с повествованием Смолев. — Ах, камень? Да здесь камень, напротив сидит! То есть, тьфу! Лежит! В кармане у старшего инспектора Антонидиса и лежит! Что ты меня сбиваешь? Так вот, Антонидис хочет геммологическую экспертизу в Интерполе, к своим в департамент боится соваться, мол, камень потеряют. Слушай, ну я никак не могу вылететь сейчас в Афины, меня ждут на винограднике! Это будет просто свинство, если я не приеду! Я уже неделю откладываю…

— Да, да, — словно не слушая его, ответил Манн. — Это само собой… Езжай, конечно, только к вечеру вернись. А Антонидису скажи… Или нет, лучше я сам! Вот что, Саша, дай-ка мне к телефону этого гения сыска!

Смолев, пожав плечами, протянул айфон Антонидису.

Тот, предварительно вытерев руки, липкие от виноградного сока полотняной салфеткой и аккуратно взяв аппарат двумя пальцами, поднес его к уху. Впрочем, генерал говорил так громко и четко, что Смолев, сидя в метре от инспектора, и сам все прекрасно слышал.

Виктор, видимо, понимая это, говорил по-английски, чтобы дважды не пересказывать потом Смолеву содержание разговора с полицейским. Тон у генерала был неожиданно деловой и бодрый.

— Старший инспектор? Генерал Манн говорит! Вы все правильно сделали, хвалю! Будете продолжать в том же духе — награды вам не миновать! С вашим начальством я решу все сам. Что вам делать дальше? Дальше делаете следующее: камень отдайте Смолеву. Да, прямо сейчас, немедленно и отдайте. Вы же и так это собирались сделать? Пусть он его уберет в сейф до моего приезда. И хранит за семью печатями! Что? Не понимаете? Это русская поговорка, он поймет. Разумеется, я вылетаю! И привезу вам эксперта мирового уровня, останетесь довольны! Займитесь пока поисками орудия убийства. Когда? К ужину я буду на вилле. И еще, Теодорос, — генерал сделал паузу и понизил голос, — упаси вас Бог кому-то проговориться о том, что вы нашли! Кто знает о находке кроме вас и Смолева? Точно никто? Ах, да, патологоанатом… Я сейчас с ним сам переговорю. Держите рот на замке, если не хотите, чтобы умер кто-нибудь еще, все понятно? Ни слова, ни полслова! Это не шутки, старший инспектор, все очень и очень серьезно! Прилечу рейсом в семнадцать двадцать пять из Афин. В восемнадцать десять буду у вас. Пришлите за мной машину. Все объяснения при встрече, отбой!

Несколько растерянный и в то же время обрадованный, Антонидис положил замолчавший айфон перед Смолевым. Потом сунул руку во внутренний карман пиджака и достал пакет с уликой, который сперва неловко выложил на середину стола, потом, оглядевшись по сторонам и смущаясь, пододвинул ближе к Смолеву.

— Вот, мне сказали, чтобы я… То есть, чтобы вы…

— Я все слышал, Теодорос, — со вздохом ответил владелец виллы.

Он встал из-за стола, убрал в один карман телефон, в другой — пакет с камнем и протянул старшему инспектору руку для прощания.

— Ну что же, сделаем, как просит генерал, раз интересы дела того требуют. Я уберу камень в сейф и уеду в долину. Манна и его эксперта из аэропорта заберу на обратном пути сам. Вы сегодня ужинаете у меня, так что никаких перекусов на пляже! Никакого жареного сыра с тцатцики с пивом перед ужином! Идеально пустой желудок! Иначе повар Петрос этого не поймет и не простит. Тем более, что у нас сегодня на ужин ваши любимые фаршированные кальмары и ягненок на гриле!

Немигающий, тяжелый взгляд черных глаз дворцового казначея султаната Кутуб Шахов, словно ударом хлыста, ожег прибывших издалека гонцов, немедленно упавших перед ним на колени.

Миргимола снова раздраженно пошевелил в нервном нетерпении тонкими худыми пальцами. Перстни на них издали брякающий звук, словно гремучая змея лениво пошевелила своим хвостом.

Стража, сопроводившая прибывших от самых ворот, отступила на несколько шагов и замерла неподвижно.

Гонцы, чья разодранная и выгоревшая на солнце одежда пропылилась насквозь, а кожаная обувь протерлась до дыр, лежали ничком, упав на колени возле украшенного золотом и шелками тахта[57] и, уткнувшись исхудалыми лицами в мозаичный пол малой приемной залы дворца Барадари, терпеливо ждали, пока не соблаговолит заговорить тот, кто послал их в дальний путь, и к кому они вернулись, спустя столько долгих месяцев, с пустыми руками.

Наконец Миргимола слегка наклонился вперед, и рубиновый сарпенч[58] в виде скорпиона, с занесенным ядовитым жалом, полыхнул в огне факелов стражи зловещим кровавым отблеском. Голос у казначея был скрипуч и язвителен.

— Как вы посмели явиться обратно, не исполнив требуемого? — произнес он, надменно кривя узкие губы. — Вы должны были добыть этот синий камень для сокровищницы великого Кутуб Шаха! Знаете, презренные, что теперь вас ждет? Вы обманули мое доверие! Вы подвели меня! Если я не услышу убедительных объяснений, клянусь Аллахом, до утра вы не доживете — я услышу ваши предсмертные хрипы из зиндана[59] прежде чем на небе взойдет Альрукаба![60]

Миргимола говорил по-персидски, дабы не дать возможности стражникам из местных индусов понять суть важной беседы: не для их недостойных ушей было то, что собирался сказать казначей и главное — то, что он собирался услышать. И даже говоря на своем родном языке, который в этой зале знали лишь он и его гонцы, он как опытный царедворец старался очень внимательно следить за своими словами и не слишком повышать голос.

— Храм охраняется, о, господин, — смиренной скороговоркой, по-прежнему глядя в пол, негромко произнес старший группы.

Двое его помощников, помоложе, в страхе молчали, сотрясаясь крупной дрожью.

— Двенадцать вооруженных воинов, сикхи из Пенджаба[61], силой мы бы не смогли одолеть их…

— Сикхи? — недовольно поморщился Миргимола, откидываясь назад на мягкий и удобный валик, обшитый шелком, и на мгновенье задумался. — Что делать сикхам у буддийского храма? И что за божество там находится? Чей это храм?

— Храм очень древний, о, господин, — все той же скороговоркой, но уже чуть более размеренно отвечал ему гонец. — До него месяц пути от дворца великого Шаха Голконды! Мы долго искали его, пока, наконец, не нашли. Храм находится в лесу, у самого подножия гор. Вырубленный в скале, он надежно скрыт от посторонних глаз. К нему ведет тайная тропа, но ее знают только хранители. Божество они зовут Акшобхья, что на их языке означает «непоколебимый». Мы не смогли проникнуть в сам храм: туда пускают только паломников, да и то — лишь в дни священных праздников. Но из разговоров тех, кому удалось в нем побывать, мы поняли, что у Акшобхьи тело синего цвета, в его руках колокольчик, драгоценный камень, лотос, на нем самом — три одеяния, а рядом с ним — молитвенный барабан и меч. Местные жители говорят, что храму столько же лет, сколько солнцу и луне!

— Что они могут понимать в этом, неграмотные крестьяне, поклоняющиеся всю жизнь размалеванным каменным идолам? Сколько солнцу и луне! Ничто, кроме Всевышнего, не существует вечно! — презрительно усмехнулся Миргимола. — Эти неверные совершенно ополоумели. Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его!.. Продолжай, я слушаю! Да, и ты можешь подняться!

Говоривший медленно поднялся на ноги, разминая затекшие конечности, затем сделал шаг в сторону казначея и, согнувшись в глубоком поклоне, продолжал говорить по-прежнему вполголоса.

— Говорят, о, господин, что в незапамятные времена, когда храм уже существовал, местный раджа, моля Акшобхью о победе в сражении, преподнес храму в дар большой синий камень, хранившийся в его сокровищнице много лет…

— Большой? — снова быстро наклонился вперед Миргимола и жадно переспросил: — Насколько большой? И что за камень?

— Говорят, что камень в ширину почти полностью накрывает ладонь среднего человека, господин, — впервые за весь разговор распрямившись, ответил его посыльный, глядя прямо в глаза хозяину. Тон гонца изменился, стал совсем тихим и восторженным. — А в глубину — на три пальца той же ладони! Он прозрачен, а грани его отполированы и безупречны! Цвет его божественно синий, как и тело Акшобхьи…

— Что за камень? Сапфир? — довольно засопев, спросил Миргимола.

Таких крупных сапфиров в сокровищнице Кутуб Шахов еще не было. Этот камень стал бы ценным приобретением. И если он действительно так хорош, ему место не в сокровищнице, а в личной коллекции казначея…

— Нет, господин, — торжественным тоном произнес гонец, бросив тайком взгляд на стоявших неподвижно стражников. — Местные называют его «ваджра»[62], что означает…

— Молчи! — взвизгнул фальцетом Миргимола, тоже невольно оглянувшись по сторонам. — Глупец! Я сам знаю, что это означает!

Неслыханная удача ошеломила казначея. Он снова откинулся на подушки и погрузился в лихорадочные размышления.

В зале повисла тишина, лишь едва слышное шелестящее движение воздуха по трубам, проложенным в стене, нарушало ее.

Трубы постоянно смачивались водой из подземного резервуара, поднимаемой на верхние ярусы дворца системой хитроумных водяных насосов, и воздух, проходя по влажным трубам в стенах, охлаждался и, попадая в покои дворца, освежал присутствующих, заставляя в жаркие летние месяцы забыть об иссушающем кожу зное, царящем снаружи.

Миргимола не мог поверить в свою удачу, что сама плыла к нему в руки. В каком-то старом храме у давно забытого божества какие-то старики хранят огромный синий алмаз, о котором теперь стало известно и ему!

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного!.. Но почему алмаз синий?!

По мнению индийских мудрецов, алмазы образуются из пяти начал природы: земли, воды, неба, воздуха и энергии. Так говорили ему и сведущие в Ратнашастре[63] и Ратнапарикше[64] мандалины[65], у которых будущий казначей Кутуб Шаха учился разбираться в алмазах много лет назад, читая древние манускрипты. И он прекрасно помнил, как мандалины учили его распознавать алмазы по цвету:

«Алмаз имеет один из четырех цветов, в соответствии с его кастой. Алмаз, имеющий мягкое сияние цвета перламутра, горного хрусталя, лунного камня — Брахман. Тот, что слегка красный, коричневый, как обезьяна, красивый и чистый — зовется Кшатрием. Вайшья — блестящий и бледно-желтый. Шудра сияет, как полированный меч: знающие относят алмаз к четвертой касте, согласно его сиянию»[66].

Волшебные же и необъяснимые свойства самих алмазов, — как учили его мудрецы, — их способность приносить счастливому владельцу удачу также зависели от цвета, соответствующего одной из четырех основных индийских каст: алмаз Брахманов, разумеется, был самым ценным, поскольку эта каста — высшая. Он даровал власть и мудрость. Кшатрии — алмазы с красновато-бурым оттенком — давали все нужные качества воинам: смелость, физическую силу и несокрушимость в бою с врагом. Вайшья — алмаз торговцев — приносил удачу в торговле, защищал караваны во время долгих переходов по пустыням на шелковом пути, спасал от штормов в морских путешествиях, даря своим владельцам благосостояние, а Шудра — алмаз касты земледельцев — означал изобилие в садах и на полях: богатые урожаи фруктов, пшеницы, ячменя и риса.

Но синий?! Мудрецы говорили, что синих алмазов в природе почти нет. Может быть, один на всю россыпь звездного неба.

А еще говорили, что если бы такой камень и существовал, то он означал бы одно: высшую, божественную, несокрушимую власть!

Но такой камень неподвластен простым смертным, нет, — качали седыми головами мудрецы, лучше бы ему и вовсе не появляться в мире! Никто из смертных не сможет совладать с его силой, — и тогда его мощь, не усмиренная богами, станет разрушительной для всего человечества!

Много лет Миргимола мечтал об уникальном камне, который своей чистотой и блеском безупречных граней превзойдет все, что он видел раньше, все, что хранится в сокровищницах Голконды, все о чем можно только мечтать!

Он пропускал эти страшные сказки мимо ушей. У местных другие боги, другая вера. Он же, если Аллаху будет угодно, не побоится этих россказней, он сам читал в трактатах, что «… когда найдется в этом мире алмаз, который будет прозрачным, красивого цвета, с абсолютно ровными поверхностями, без царапин, рубцов, повреждений, линий, признаков трещин, — это будет воистину дар от Бога; при условии, что его углы и грани правильной формы… Тот, кто всегда носит при себе алмаз с острыми углами, без изъянов, безо всяких недостатков, тот всю жизнь будет уверен, что каждый день принесет ему удачу: сыновей, богатство, зерно, скот…»[67].

С чего Миргимоле верить этим выжившим из ума старикам, что пугали его, — он и сам способен толковать древние книги не хуже. Но как заполучить этот камень в свои руки?

— Так ты сказал, сикхи охраняют храм? — нервно облизывая губы языком, снова обратился Миргимола к замолкшему гонцу, что стоял перед тахтом, раболепно сложив руки на груди и низко опустив голову. — Откуда они взялись? До Пенджаба еще много дней пути!

— В одном дне пути от храма находится община сикхов, господин. Они и помогают местной деревне охранять храм, — продолжил рассказ посланник казначея. — Сикхи пришли по просьбе старейшин деревни после последнего похода войск великого Шаха Джахана[68]: его сын Аурангзеб Бахадур разрушил в Деккане сотни древних храмов, сравняв их с землей.

— Это было несколько лет назад, — презрительно фыркнул Миргимола. — Какое им до этого дело, раз их никто не тронул?

— Старейшины боятся, господин, что в следующем походе войска моголов не пощадят и их храм. По слухам, в Дели снова собирают огромную армию для похода. Вот уже три луны, как храм охраняется днем и ночью, господин… За это община поставляет сикхам мастеров: каменщиков и плотников.

— На что им мастера?

— Сикхи тайно строят крепость, нанимая разнорабочих со всей округи, стараясь, чтобы эта новость не дошла до ушей правителей в Дели. Мы нанялись к ним каменщиками и месяц провели на стройке, пытаясь разузнать побольше о храме. Я немного говорю на панджаби[69], господин, и мне удалось все выяснить. Они готовятся к возможной осаде крепости войсками Шаха Джахана.

— И насколько сильна та крепость? — угрюмо поинтересовался казначей.

Оказывается, не все так просто, как сперва ему показалось.

Ради камня, который Миргимола хочет получить в свое собственное владение, Абдулла Кутуб Шах, молодой султан Голконды, которому едва исполнилось тридцать лет, хоть он порой и бывает горяч и несдержан, не станет воевать с сикхами Пенджаба.

Во-первых, он слушает советы своей матери, которая, будучи регентшей при своем сыне, правила Голкондой после смерти своего мужа, старого султана Муххамеда, несколько лет до того момента, пока наследник трона Кутуб Шахов не вошел в «зрелые года».

Вдова Муххамеда будет против похода: ни к чему распылять силы, когда субудар Деккана сын Шаха Джахана Аурангзеб и сам давно точит зубы на сокровища Голконды.

Во-вторых, даже если бы Миргимоле и удалось убедить молодого султана отправить войско в поход, вряд ли казначей смог бы долго скрывать реальную цель похода: все тайное рано или поздно становится явным, и у дворцовых стен есть уши, и у них порой очень тонкий слух…

И тогда камень попадет в сокровищницу Кутуб Шахов, а перс-казначей, к вящей радости матери султана, вместо свадебного пира с одной из ее дочерей, назначенный срок которого уже близится, — в объятия палача. Но до тех пор, пока казначей стоит на страже интересов султана, обещание покойного Муххамеда Кутуб Шаха даже его вдова нарушить не в силах!

Если же вдруг оно будет нарушено — Миргимола стиснул пальцы так, что они побелели — кроме Кутуб Шахов есть и другие правители, которым он сможет служить верой и правдой…

— Крепость сильна, мой господин, — ответил гонец. — Сикхи могут долго обороняться за ее стенами.

Фраза была совершенно обычной, но что-то в тоне гонца заставило Миргимолу поднять глаза и пристальнее взглянуть тому в лицо.

— Продолжай, — кивнул казначей, — я слушаю!

— Работая месяц на постройке стены, господин, мы ослабили в одном месте ее кладку. Стоит выбить один опорный камень, и большая часть восточной стены — самой уязвимой стены форта — обрушится, открыв проход. Только мы знаем этот опорный камень и, если будет на то воля господина, сможем показать его перед штурмом войскам…

— Молчи! — снова поспешно произнес Миргимола, прервав собеседника, пока тот не произнес вслух слишком опасных слов. — Я понял! Я обдумаю твои слова!

Гонец понимающе замолчал и снова склонился в низком поклоне.

— Я даю вам время на отдых до рождения новой луны, — важно изрек дворцовый казначей Кутуб Шахов. — Потом я вновь призову вас. Я доволен. Идите!

Зала давно опустела, если не считать воинов дворцовой стражи, неподвижно стоявших на карауле у деревянных дверей с причудливой резьбой.

Миргимола сидел молча, полуприкрыв веки, перебирая пальцами обеих рук крупные бусины жемчужных четок на шелковом шнуре.

Бусины были матовыми, крупными, неправильной причудливой формы. Такие же причудливые и прихотливые мысли роились в голове дворцового казначея.

Время от времени он открывал глаза и опасливо оглядывал залу, словно проверяя, не услышал ли кто случайно, о чем он думает, не проник ли в тайный замысел, что окончательно созрел в его голове.

Оказать услугу войску сына Шаха Джахана, небольшую, но которая сможет запомниться на будущее — это шанс. Говорят, что Аурангзеб прозорлив, образован и щедро вознаграждает за службу… А пока идет штурм крепости сикхов — храм останется без охраны. Решено! Завтра же он отправит гонцов в Дели…

Внезапно до слуха казначея донесся шум: снизу от центральных крепостных ворот нарастал громкий цокот копыт, раздавались, все усиливаясь, приветственные крики, рев слонов, лязги оружия. Вот уже запели и трубы верхней цитадели: молодой правитель Абдулла Кутуб Шах возвращался с охоты, где вместе со своими приближенными он провел несколько дней в травле зверей, пирах и наслаждениях.

Что сказал бы покойный султан Муххамед, видя, как его наследник прожигает жизнь в праздности и роскоши, забросив государственные дела, неожиданно для себя вдруг зло подумал Миргимола. Подумал и сам же испугался собственной неосторожной мысли, закашлялся, заперхал и долго не мог успокоиться, поводя покрасневшими глазами.

Дерзость, которая может стоить ему головы! Нет, он будет осторожен. Он не оступится, не даст повода накинуть себе на шею петлю, думал казначей, переходя в соседнее парадное помещение, где уже собирались придворные для приветствия молодого султана. Обещание Муххамеда Кутуб Шаха хранит его до свадьбы. А там…

Там посмотрим! Если ему не быть зятем султана, то и стены Голконды тоже могут оказаться не так уж неприступны…

Ну, а пока Миргимола обязан встретить своего господина и повелителя в большой зале дворца.

Когда же двери большой парадной залы наконец распахнулись, и во всем блеске и великолепии появился наследник древней династии со свитой своих приближенных, Миргимола встречал его в первом ряду придворных, стоявших у роскошного трона Кутуб Шахов, улыбаясь искренней улыбкой счастливого подданного, подобострастно сложив руки на груди и кланяясь даже ниже, чем было положено по дворцовому этикету.

— Ничего не понимаю, — расстроенно произнесла Софья, управляющая виллой «Афродита», которую друзья частенько называли Рыжей Соней за огненно-рыжий цвет ее волос и за любовь с детства к японским боевым искусствам[70].

Разговор шел о Смолеве.

— Куда он уехал? Почему так рано? Почему меня не дождался? Если спешил, мог бы и разбудить, если что-то срочное! Мы, похоже, разминулись всего на каких-то полчаса!

Софья в сердцах бросила на стойку перед собой свой толстый растрепанный блокнот в черном кожаном переплете, куда она ежедневно записывала все хозяйственные вопросы по вилле, и раздосадованно покачала головой: неожиданный ранний отъезд босса с виллы никак не входил в ее планы на день.

— Артеми говорит, что позавтракал чуть ли не в половине седьмого утра, да еще вместе со старшим инспектором. Тот-то на нашу голову откуда взялся ни свет ни заря? А потом они оба куда-то унеслись «по делам»! По каким еще делам? Мы же договаривались с ним с утра обсудить подарок для того же Антонидиса, я вон и варианты записала… Потом дел и на самой вилле накопилось, надо обсудить. По номерам мы хотели «пробежаться», заодно и по списку гостей, Петрос новое меню подготовил, осеннее, тоже ждет… Почему Алекс мне ничего не сказал, даже не оставил записки? Смс, наконец? Звоню ему, звоню — телефон не отвечает: вне зоны! Что происходит? Катюша, может, ты что-нибудь понимаешь?

Быстроглазая, черноволосая молодая гречанка с привлекательными чертами смуглого лица и обаятельной улыбкой, только что вернувшаяся после завтрака на свой пост у стойки ресепшн, в ответ на вопрос Софьи лишь растерянно покачала головой и молча развела руками.

На небольшом ламинированном бэдже, прикрепленном к ее фирменному темно-синему жакету, по-гречески и по-английски значилось: «Катерина, консьерж, старший администратор виллы «Афродита».

Впрочем, по бойкости характера и неуемной природе своей, доставшихся Катерине в наследство по греческой линии, долго пребывать в молчании она не могла: это было выше ее человеческих сил. Не прошло и минуты, как очаровательному консьержу пришла в голову мысль, которой ей тотчас же захотелось поделиться с управляющей.

— Это, скорее всего, из-за того бедолаги Холландера, — проговорила гречанка по-русски с едва заметным акцентом.

Мама Катерины была русской сибирячкой, а папа — греком с островов, потому с самого ее детства в семье говорили на двух языках. Зная одинаково хорошо русский, греческий, а потом выучив еще и английский, Катерина стала незаменимым старшим администратором на вилле, с блеском руля службами размещения и клиентского сервиса.

Как всегда, когда ей удавалось первой узнать какую-то важную новость, она сообщала ее собеседнику, понизив голос, таинственным шепотом, наклонившись над стойкой и делая при этом многозначительное выражение лица.

Новости у нее, надо сказать, никогда не задерживались надолго.

Поначалу Смолев пытался как-то ее воспитывать, но потом махнул рукой: второго такого ответственного, компетентного и обаятельного старшего администратора, да еще говорящего по-русски, ему на Наксосе днем с огнем не найти, ну а то, что немного говорлива… Что поделать, — придется терпеть!

— Накануне, когда вы уже спали, к нам в домофон с Апиранто позвонил какой-то мужчина и попросил помощи. Он что-то говорил такое жалобное, говорил, что умирает! — зачастила Катерина, получив в лице управляющей благодарного и внимательного собеседника, умевшего слушать не перебивая и не задавая лишних вопросов. — Толком-то я не запомнила, что он говорил, уж больно голос у него, у бедняжки, был слабый, а слова, похоже, все путались. Я, понятно, испугалась — не каждый вечер к нам звонят умирающие! — и сразу к боссу. Знала, что он не спит: музыка долго играла. Босс распорядился впустить и сам спустился вниз. Похоже, тот мужчина был действительно болен или ранен: кровь у него текла вот тут!.. — показала она рукой на свой затылок. — Меня еще Алекс отправил к стойке за аптечкой, чтобы перевязать раненого. Но когда я вернулась, я увидела, что он умер! Господь прибрал, царствие ему небесное, как говорит моя русская бабушка… Это все, что я знаю. При мне-то, когда я вернулась с бинтами, он только свое имя и успел назвать. Считай, сразу потом и умер. Успел лишь сказать: «Холландер, профессор Холландер!» — Катерина сделал небольшую паузу и подняла глаза к потолку, словно что-то вспоминая. — Никогда раньше такого не слышала. Необычное имя, вот в памяти и засело! Полиция потом приезжала, парамедики. Босс еще сказал, когда заполночь из полиции вернулся, чтобы я никому ничего: мол, ни слова, ни полслова! Вот я и молчу с самого утра! Как немая! Вы же меня знаете! Ничего и никому! Только вам по секрету!

— Я-ясно, — протянула Софья. — Ну да, это в нашем стиле. Отдых «а-ля рюсс», в том смысле, что без приключений мы не можем… Так и куда Алекс мог уехать? Он хоть на острове? Или уже в Афинах? Вот что, Катюша, будь добра, набери-ка номер полицейского участка и попроси к телефону Антонидиса: может, он знает что-то?

Администратор с готовностью кивнула и кинулась к аппарату.

Дозвонившись до отделения уголовной полиции Наксоса и дождавшись, пока дежурный сержант снимет трубку, она что-то взволнованно застрекотала по-гречески. Софья ждала, нетерпеливо постукивая пальцами по деревянной панели на стойке ресепшн, крутя в другой руке черную шариковую ручку.

— Нет, старшего инспектора тоже нет на месте, — расстроенно ответила Катерина, покачав головой, продолжая прижимать трубку к уху. — Сержант Дусманис говорит, что был с раннего утра, он его застал, когда пришел на работу около восьми, но полчаса назад вместе с другим сержантом и тремя экспертами его начальник убыл «по делам службы», забыв на столе свой мобильный телефон.

— Понятно, — сдалась Софья. — Не везет — так не везет! Ладно! Не будем отвлекать людей от работы, скорее всего, Алекса там нет. Босс, сдается мне, все-таки уехал в долину на виноградник. Мы это обсуждали, я сейчас припоминаю, но просто он всю неделю собирался и каждый день переносил поездку, так что у меня у самой это вылетело из головы! А телефон не берет: видимо, по дороге в горы телефон плохо ловит сеть. Ничего, увидит мои пропущенные звонки — сам перезвонит!

Катерина снова прислушалась к веселому голосу сержанта доносившемуся из трубки — тому, видимо, было скучновато одному в опустевшем участке, и он был не прочь поболтать с молодой девушкой.

Выслушав его, Катерина сперва прыснула от смеха, но ответила сержанту что-то нарочито сердитым и урезонивающим тоном и положила трубку.

— Дусманис говорит, — почти сразу же не выдержала она и поделилась с управляющей, задумчиво листавшей страницы в своей записной книжке, — что в последнее время старший инспектор Антонидис сам не свой: рассеянный какой-то стал, неуклюжий, улыбается невпопад, даже томик стихов как-то на столе оставил! Представляете? Антонидис — и стихи! Дусманис считает, что его начальник влюбился! Говорит, как бы осенью не пришлось играть на острове сразу две большие свадьбы! Вот веселье-то будет! Я ему сказала, чтобы поостерегся так говорить о своем начальнике!

— Почему две? — погруженная в свои мысли, автоматически спросила Софья, делая в записной книжке какие-то пометки шариковой ручкой. — А первая чья?

— Так ваша же, — медленно и несколько удивленно произнесла администратор, немедленно заливаясь от смущения краской. — Ваша и Петроса, все думали… Я думала… Ой! Ну как же! Опять я что-то не так сказала, да?

— Катерина! Какая еще свадьба?! — в свою очередь краснея, только и смогла произнести управляющая, роняя от неожиданности шариковую ручку на стойку.

— Как какая? — видя, что управляющая потеряла дар речи, обрадованно и весело затараторила Катерина, стараясь сгладить неловкость ситуации. — Большая, на весь остров! Знаете, какие у нас свадьбы, ого! Все гуляют! Пьют вино, поют, танцуют, самое малое — три дня празднуют, уж это как заведено! От традиции никто не отступит. А цветов, а подарков! А лодочные прогулки по морю вокруг острова! А танцы три ночи подряд у таверн на пляже с фейерверками! А уж как Петроса на острове уважают: все знают, что лучший повар на Наксосе! Все придут поздравить, вот увидите! Со всех островов соберутся его друзья! Еще и с материка приедут! А какой красивый у нас наряд у греческой невесты, ах! Вам будет так к лицу! Вы же будете венчаться, да? Как я вам завидую, нам с Костасом еще полтора года ждать, пока он учебу закончит в сельскохозяйственном и вернется, это же так долго!

— Катя, — наконец взяла в себя в руки ее собеседница и прервала этот бурный поток эмоций. — Мы с Петросом люди взрослые, придет время, конечно, поженимся, если все будет хорошо, но я не думала, что именно этой осенью…

— А чего откладывать? — рассудительно произнесла непосредственная гречанка бодрым тоном. — Все и так все видят: дышать без вас не может, он же вас страшно любит! Вы его — тоже! Вы уже три месяца встречаетесь, чего, спрашивается, ждать? И мама его тоже торопит, мол, пятый десяток, а все не женат, детишек нет! А если он вам официального предложения еще вдруг не сделал, так вы не расстраивайтесь, Петрос мужчина основательный, хочет все как следует подготовить! Ой! — снова, уже во второй раз, ойкнула Катерина, видя изменившееся выражение лица молодой женщины. — Простите, я, кажется, снова лезу не в свое дело…

— Вон оно что, подготовить… А я-то думала, — немного грустно улыбнулась Софья. — Ладно, Катюша, давай оставим эту тему. И, по правде сказать, я была замужем уже дважды, только счастья мне это не принесло. Иногда, знаешь, в личной жизни, как говорят у нас в России, «лучшее — враг хорошего». Впрочем, ты еще молодая, тебе не понять! Давай-ка мы с тобой лучше делом займемся: сами «пройдемся» по номерам, разберемся, кто и где у нас поселился. Ты будешь говорить, а я — себе помечать. Ты копии паспортов у всех снимаешь? Анкету по питанию все заполнили?

Надо отдать должное Катерине, она всегда умела очень быстро переключаться с одной темы на другую, да и дела на ресепшн всегда были в полном порядке.

— А как же! — бодро воскликнула она, втайне даже радуясь тому, что тема разговора поменялась. — И копии паспортов снимаю, вот, пожалуйста, это те, кто въехал за последние два дня. А к ним сразу анкеты подкалываю, говорю, нет анкеты, считайте, что настоящей греческой кухни вы не узнаете! Все заполняют как миленькие!

Она вытащила пухлую папку с ярко-красными пластиковыми корочками, открыла ее на нужной странице и достала из прозрачного файла пачку скрепленных между собой документов.

— Хорошо, ты умница, — похвалила ее Софья. — Давай по порядку пойдем, сначала с большой галереи и начнем с первого номера, кто у нас в нем?

— Так, так, — быстро пролистав ловкими пальцами бумаги, ответила Катерина, — вот, нашла! В первом номере у нас снова французы: семейная пара Роже и Бланш Мерсье. Чувствую, скоро мне придется учить французский: ни слова не пойму из того, что они щебечут! А по-английски они с грехом пополам. Правда, Роже еще говорит немного, но Бланш — только понимает, но сказать не может. Вся надежда на босса: он так здорово по-французски говорит, — заслушаться можно!

— Он-то по-всякому говорит, — согласилась Софья. — Ты не отвлекайся, сколько им лет?

— Так, сорок три года ему, ей — тридцать шесть, парижане. Он — по анкете — преподаватель университета, она — домохозяйка. Долго ждали отпуска, счастливые, как дети! Оплатили проживание за две недели вперед. За первый же день успели три раза искупаться. Везде с фотоаппаратом носятся, друг друга щелкают. Вот, в анкете написали: «Nous aimons la Grеce! La cuisine grecque est adorable! Merci d’avance!»[71]. И что мне теперь, догадываться? Мерси-то, оно, конечно, мерси, но Петросу-то я что скажу? Что они хотят какое-то «адорабле»? Кто бы знал еще, что это такое и с чем его едят? Как дети, ей-богу! Говорила им: пишите по-английски! — кивают, улыбаются, пожимают плечами и убегают. Французы!

— Не переживай, Катюша, — улыбнулась управляющая. — Мой скромный французский мне подсказывает, что они всеядны, Петрос будет доволен. Пошли дальше! Кто во втором номере?

— О, во втором номере у нас интересный дедушка — Коб Раабе, шестьдесят семь лет, пенсионер, бельгиец из Антверпена. Вернее, это я написала — бельгиец! Ну, а кто он еще, если он из Бельгии? Не японец же, в самом деле, верно ведь? А он увидел, что я пишу, попросил ручку и зачеркнул, вот, видите? И подписал: «фламандец»! Я ему говорю: Фламандия — нет такой страны! Он улыбается и говорит: «Есть, девочка, есть, только называется она — Фландрия!»[72] Я спрашиваю: «Значит, вы тогда фландриец и говорите по-фландрийски?» Он смеется так по-доброму и говорит: «Нет, девочка, страна — Бельгия, земля — Фландрия, живут фламандцы, а язык — нидерландский!» Тут у меня уже голова окончательно пошла кругом, я его просто попросила по-английски анкету заполнить. Он заполнил, мне отдал и пошел в номер, улыбаясь. Хорошая у него улыбка, добрая. Приятный такой дедушка! А анкету я даже читать не стала: тут ко мне следующие гости подошли оформляться.

— Интересно, интересно, — пробормотала себе под нос Софья, внимательно изучая анкету бельгийца, складывая ее аккуратно пополам и убирая в свою записную книжку. — Хорошо, я обсужу это с Петросом, думаю, это несложно. А кто следующие?

— Следующие гости в четвертый номер приехали. В третьем же у нас Лили и Джеймс Бэрроу, до конца сезона он все забронировал, оплачивает, как часы, каждую неделю вперед. Только это Лили все помнит: сам-то он жутко рассеянный, все дни пропадает в археологическом музее. Ага, так вот, в четвертый въехали англичане, из Лондона. Баррингтоны, отец и сын. Я подумала, что им рядом с Бэрроу будет комфортнее: соотечественники, все-таки, хоть они и постарше будут. Отцу — Джону Эрнесту — крепко за семьдесят, если точнее, по паспорту — семьдесят шесть. А сыну — Самуэлю Маркусу — пятьдесят один год. Ничего про них сказать не могу, старший все время, пока сын оформлялся у стойки, просидел во-он в том кресле у журнального столика, делал вид, что листал рекламные буклеты, и раздраженно бурчал себе что-то под нос. Есть такие старики — вечно всем недовольны! В мою сторону ни слова не проронил, будто меня и не было. А сын — тот вежливый, все заполнил, улыбнулся одними губами и увел старика под руку в номер.

— Что тут в анкете? — поинтересовалась управляющая. — Ну, в общем-то, ожидаемо: «овсянка на воде, овощи на пару, консоме из куриной грудки, отварная рыба»… Так, так, похоже, старший Баррингтон страдает несварением желудка. От этого у кого угодно может испортиться характер. Боюсь, в таком случае с Джеймсом Бэрроу у него будет мало общих тем для разговора! А вот у сына, похоже, аппетит отменный, пишет: «континентальный завтрак, стейк, ростбиф, морепродукты». Хорошо. Надолго они?

— Номер оплачен за неделю вперед, но мне показалось, будто они вовсе и не отдыхать приехали, — пожала плечами Катерина, — а словно по делам. Ну, в самом деле, кто ездит на море отдыхать в мужской компании, да еще разодетыми, как на деловой прием? Оба в галстуках, белоснежных сорочках, деловых костюмах, с тростями! Представляю их на пляже Агиос Георгиос — вот потеха-то! — администратор весело хихикнула. — Все со смеху помрут! Там местные за весь год ничего длиннее шорт на себя не надевают, а тут эти… с тросточками! Акул, что ли, они собрались ими отпугивать?

Катерина снова прыснула от смеха. Софья улыбнулась, но сразу же урезонивающе покачала головой.

— Катюша, перестань! Это клиенты, и они платят деньги, — произнесла она, стараясь сама сдержать смех, что рвался наружу: уж больно забавную картинку нарисовала ее собеседница. — А деньги вилле нужны! Алекс хочет строить бассейн. Сосед, справа, продает участок, он пустой, поэтому мы решили там устроить бассейн, поставить лежаки на ступенях в несколько ярусов и открыть бар. Думаем за зиму все работы закончить и новый сезон уже откроем с большим бассейном. Главное — заработать на него.

Катерина от неожиданности сперва потеряла дар речи, а потом громко захлопала в ладоши от радости.

— Бассейн! Правда?! Ого! — воскликнула она. — Это же какая новость замечательная! Ну все, теперь от клиентов точно отбоя не будет! Прежний хозяин Георгиос тоже мечтал бассейн выкопать, но то земли не хватало, то деньги кончились, — все было не до того!

— Да, — подтвердила Софья, — но все зависит от доходов за сезон. Так что давай-ка дальше пойдем, кто следующий?

Она взглянула на часы над стойкой — время близилось к десяти часам, пора было заканчивать с номерами и помочь Петросу определиться с новым осенним меню.

— Вот, в пятом, шестом и седьмом у нас гости из Израиля, — сказала старший администратор, морща лоб, словно пытаясь вспомнить их имена по памяти. — Им на троих лет двести пятьдесят, не меньше! Неудивительно, что одного из них зовут Ной… Ага, вот они!

Катерина снова пролистала нужные документы и вытащила очередные шесть листочков, соединенные скрепкой по два за раз.

— Точно, Ной Алвайс, семьдесят три года, Аарон Вагшаль, семьдесят пять лет и Давид Вундермахер, семьдесят семь! Все трое из Тель-Авива, — прочитала Катерина, водя пальцем по строчкам. — Хотела бы я знать, что эти фамилии означают?[73]

— Они расселились по отдельным номерам? — уточнила управляющая, пролистывая пожелания клиентов по питанию.

Все три страницы были исписаны мелкими почерками, удивительно похожими друг на друга.

Однако, похоже, речь идет о кошерной пище, подумала Софья, внимательно вчитываясь в мелкий аккуратный почерк, надо предупредить Петроса, — здесь надо быть очень аккуратными, иначе скандала не оберешься!

— Да, конечно, по разным! — кивнула Катерина. — Мне вообще показалось, что они друг друга терпеть не могут: со мной они по одному говорили и улыбались даже, вежливые такие! А друг друга словно не замечали. Так, буркнут только что-то себе под нос. Очень забавные. Эти заплатили за три дня вперед за каждый номер. Старший мне сказал, мол, если им понравится и все сложится хорошо, они заплатят еще за три. А что должно сложиться хорошо? Погода, что ли? Так она у нас каждый день замечательная, последний дождь был полгода назад!

— Это точно, — кивнула Софья. — Так, восьмой у нас пока закрыт, Алекс еще два дня назад попросил его придержать, зачем — не знаю, ремонт там уже две недели как закончен. Приедет — объяснит сам. Остались девятый, десятый и одиннадцатый. Кто в них?

— Сейчас скажу, — отозвалась Катерина, листая пачку документов. — Ага! В девятом у нас на две недели поселились греки с материка: молодая пара, Мариос и Тассиа Савоглу из Афин, муж и жена, обоим по тридцать лет. Ну, эти в пожеланиях написали: «Привет Петросу, всего и побольше! Обнимаем, Тассиа и Мариос!» Они Петроса еще по прошлому году помнят, когда он в таверне на пляже работал у матушки Софии, той, что приболела, — и сын увез ее на материк, а таверной стал управлять лоботряс-племянник. За три месяца таверну вчистую разорил на картошке фри, гамбургерах и кока-коле! Предупреждали его, — бесполезно! Заносчивый, как петух, и такой же глупый! Кстати, говорят, что матушка София планирует после операции вернуться на остров. Сама-то уже, конечно, за таверну опять не возьмется: здоровье и возраст не позволят. Но таверну жалко: была одна из лучших на острове, особенно, когда Петрос был у нее поваром. Так что, девятый номер у нас на две недели вперед оплачен.

— А в десятом и одиннадцатом? — уточнила управляющая, снова взглянув на часы. Разговор с Катериной, как всегда, занял не меньше часа.

— Десятый и одиннадцатый в резерве! — бодро доложила администратор и широко улыбнулась.

Ну как можно было на нее сердиться! В этот момент у Софьи зазвонил мобильный телефон. Она взглянула на экран и облегченно вздохнула: ну слава Богу!

— Дядя Саша, — произнесла она в трубку укоризненным тоном, — ну как это называется? Алло, алло! Ты где? Я так и думала. Что? Я говорю, что я так и поняла, догадалась! Что? Связь плохая! Ты когда обратно? К ужину? Точно успеешь? Что сделать? Для кого? Еще раз, для кого номер? Какой еще эксперт? Ничего не понимаю! Но сделаем, хорошо! А на хозяйской половине и так все готово, да… Отлично! Он один? А Тереза? Прекрасно! Значит, подождем. Хорошо, что ты нашелся, босс, а то мы уже переживать начали. Переживать, говорю, начали! Да что ж за связь-то такая! — в сердцах воскликнула она, уже закончив разговор.

В это мгновенье зазвонил телефон на стойке.

Катерина сняла трубку и не успела ответить, как из трубки раздалась тревожная скороговорка сержанта полиции Дусманиса, видимо, срочно требовавшего к телефону владельца виллы, — Софья услышала, как несколько раз прозвучала фамилия «Смолев». Катерине пришлось дважды объяснить сержанту, что владелец в отъезде, и даже прикрикнуть на Дусманиса, который никак не хотел сдаваться, — в его голосе Софья, не знавшая греческого языка, и то различила явные признаки отчаяния.

— У-ф-ф-ф! — отдуваясь, произнесла администратор, бросая трубку на рычаг. — Вот упрям, как осел старого Коколакиса у моей греческой бабушки в деревне! Тот, скотина этакая, бывало, тоже ломится в чужой дом и ревет, как дурной, только палка и помогала! Говорю же ему: уехал!

— Что случилось? — встревоженно спросила управляющая.

— Старший инспектор Антонидис пропал! Пошел, говорит, один в пещеры на холме, пока его подчиненные осматривали улицы выше по холму. Пошел на полчаса — и пропал! А Дусманис тоже хорош! Давай, говорит, мне Смолева и все тут! Будто босс им их начальника из-под земли достанет! А сами-то на что? Полицейские, называется! Второй час как инспектора нет, и найти не могут! Телефон мобильный он в участке забыл, — вот они и боятся, что он там заблудится! А пещеры под холмом до самого моря идут, там этим ходам сотни лет, если не тысячи. И как его угораздило! Там и месяц бродить можно!

— Это что ж за день-то сегодня такой? — после длинной паузы расстроенно произнесла Софья, глядя на девушку.

Та на вопрос своей начальницы снова лишь растерянно покачала головой и молча развела руками.

С трапа самолета компании «Олимпик Эйр» на нагретый солнцем, растрескавшийся бетон аэропорта Наксоса торопливо сошел невысокий, плечистый, похожий на борца, загорелый и совершенно лысый мужчина. Генерал Манн был в своем привычном «островном камуфляже»: легком льняном костюме и кожаных сандалиях на босу ногу.

Любимую белоснежную панаму он надел на круглую, как шар, голову сразу же, как только ступил на землю, — и в то же самое мгновенье стал похож на беспечного отдыхающего, прилетевшего на чудесный остров насладиться морем, солнцем, местной кухней, вином и другими благами знаменитого на всю Грецию островного гостеприимства. Но это впечатление было обманчиво. Несмотря на внешне беспечный и даже слегка легкомысленный образ главы Национального Бюро Интерпола, Смолев понял, что генерал прилетел «по делам», а не «в отпуск»: левый внутренний карман его пиджака заметно оттопыривался.

Его немолодой спутник, выше генерала на полголовы, худой, с хищным хрящеватым носом, на котором поблескивали очки с толстыми линзами в старомодной оправе, был одет в типичный костюм университетской профессуры, посвятившей всю свою жизнь изучению естественных наук: непонятного темного цвета брюки, пузырящиеся на коленях, того же оттенка пиджак, что болтался на нем, как на вешалке, с вытертыми до блеска локтями и полустертыми пятнами мела на манжете левого рукава. Белая рубашка не первой свежести и старомодный галстук в клетку довершали картину.

Спутник генерала держал, трепетно прижимая к себе, увесистый потертый кожаный саквояж, который, скорее, был бы более уместен в руках у путешествующего врача общей практики.

Если генерал Манн быстро сбежал по трапу самолета к ожидавшему их Смолеву, то «профессор», как окрестил его про себя Алекс, двигался хоть и торопливо, но неловко, то и дело хватаясь худой костистой рукой за поручень трапа, чтобы не упасть, а другой крепко прижимая к себе саквояж.

Видимо, редко выходит из аудитории, подумал Смолев, наблюдая за прибывшими, а генерал — по-прежнему в форме!

— Саша! — радостно воскликнул генерал Интерпола, крепко стискивая руку Смолеву и хлопая его по плечу. — Сам приехал! Ай, молодца! Сэкономим время, расскажу тебе все по пути, — и, обернувшись на своего спутника, замешкавшегося на трапе, гордо добавил: — Кого я вам привез! Профессор кафедры минералогии университета имени Аристотеля в Салониках, выдающийся эксперт-геммолог! Что ты! Гений! Немного чудаковат, как все они, но что поделать. Еле уговорил оторваться от запасников, где он неделями чахнет над своими минералами! Ему восемьдесят четыре года, непререкаемый авторитет!

— Сколько? — поразился Смолев. — Восемьдесят четыре?

— Да, но очень крепкий! — ответил генерал. — Кремень! Почетный член геммологической Ассоциации Великобритании, автор знаменитых «Комментариев к «Лапидарию[74] царя Эвакса», ведущий эксперт-консультант нескольких крупнейших гранильных центров, в том числе в Идар-Оберштайне, в Германии! А, — махнул он рукой, повернувшись к Алексу, — всего и не упомнишь! Я список его регалий и научных заслуг полдня изучал накануне, немного нахватался.

— Я смотрю, ты глубоко в теме, — удивленно заметил Смолев. — Я и слов-то таких не знаю: «лапидарий»! Это что-то связанное с древними манускриптами? И все из-за того синего камушка, что мы нашли?

— Камушка, Саша? Камушка?! — воскликнул генерал. — Знал бы ты! Лапидарий — это что! Это, брат, цветочки!.. Вот я тебе сейчас расскажу…

— Погоди, Витя, — мягко перебил его Смолев. — Успеешь рассказать. Оглянись! Твой гений что-то совсем застрял на трапе, и чего он так держится за этот саквояж? Еще немного, и твоего геммолога отбуксируют со взлетного поля вместе с трапом. Смотри, чуть не упал! У него там что в саквояже? Ценный веник?

— А, черт, в самом деле! Тогда погоди, постой тут, — ответил Манн, снова оглянувшись, — сейчас я его приведу. Ученый человек в таком возрасте, что ты хочешь!.. Зато он один стоит целого института! Голова! У него в этом саквояже вся его жизнь, целая переносная лаборатория, можно сказать!

Манн быстро вернулся к трапу, помог профессору спуститься и подвел ученого к Смолеву.

— Вот, знакомьтесь, профессор: Алекс Смолев, мой бывший сослуживец и очень близкий друг! — перешел генерал на английский. — Алекс, рад тебе представить профессора Ксенофона Адамантиадиса! Вот такая, понимаешь, драгоценная фамилия![75] — вставил он фразу по-русски и подмигнул Смолеву.

— Прошу, господа, знакомьтесь и поедем: время не ждет! Я пока заберу багаж! — и генерал быстрым шагом направился в сторону здания аэропорта.

— Очень приятно познакомиться, профессор, — первым откликнулся Смолев, пожимая худую, но неожиданно сильную руку ученого. — Рады вашему приезду! Добро пожаловать на Наксос! На вилле «Афродита» для вас готов номер; надеюсь, вам у нас понравится.

— Взаимно, взаимно, — пробормотал в ответ ученый, поставив, наконец, саквояж на землю и, щурясь на яркое солнце, пожал Алексу руку.

Он говорил по-английски негромко, но четко и внятно.

— Простите мне мою стариковскую медлительность, господин Смолев. Никак не привыкну к этим самолетам, предпочитаю держаться ближе к земле. Возраст, знаете ли! Правда, генерал предлагал в качестве альтернативы еще и поездку по морю, но думаю, что тогда он точно довез бы сюда лишь мои бренные останки. Морская болезнь была у меня всегда. Последние пять лет я почти не покидаю своей лаборатории и все экспертизы провожу там же. Но как было отказать генералу, тем более, когда речь идет о такой находке! Пришлось бодриться из всех сил! Впрочем, у меня на острове есть один знакомый, бывший мой коллега, думаю, что он тоже сможет быть нам полезен…

— Познакомились? — уточнил Манн, вскоре вернувшись с двумя чемоданами. — Вот и хорошо, поехали, Саша! Быстрее, быстрее! Машина где? На стоянке?

— Там же, где и всегда, — улыбнулся Смолев, направляясь к машине. — Чего ты такой… я бы сказал «взъерошенный», не будь ты совершенно лысым! Что стряслось?

— Так, юморить ты потом будешь, садись за руль и едем! — добродушно хмыкнул генерал, двигаясь рядом и катя два чемодана за собой. Уже подойдя к машине, он поинтересовался: — Кстати, а что с Антонидисом? Как поживает наш бравый старший инспектор? Я ему набрал, как только приземлились. Телефон не отвечает, — он что там, совсем заработался? Он уже нашел орудие убийства? Что говорят эксперты?

— Понятия не имею, — пожал плечами Смолев, устраиваясь на водительском сиденье «Нивы» и пристегивая ремень, после того, как багаж был уложен, а пассажиры заняли свои места. — Я с ним еще не общался. Должен быть на месте, сейчас приедем на виллу, выясним. У меня у самого телефон полчаса как разрядился: зарядку в машину забыл бросить. Ну да ладно, тут езды десять минут от силы, поехали!

Белая «Нива» с наклейкой «Villa Afrodita» на водительской двери плавно тронулась с места и выехала на дорогу, что вела от аэропорта в сторону Хоры Наксоса. Машина двигалась по шоссе мимо нескольких вилл с садами и участками плодородной земли, засаженными по периметру густыми деревьями — защитой посевов от мельтеми, северного ветра, что дул на острове с начала мая почти до самого октября.

Генералу практически сразу пришло какое-то сообщение на айфон, и он погрузился в чтение.

Пожилой профессор сидел на заднем сиденье, аккуратно пристегнувшись ремнем безопасности и прикрыв глаза, словно задремывая под мягкий шелест шин.

Вот разговор сам собой и отложился до приезда на виллу, подумал Смолев. Оно и к лучшему, поговорим спокойно, по-человечески, а не на бегу. Опять же, скоро ужин, надо еще успеть принять душ с дороги и ему самому, и его гостям, привести себя в порядок, а разговоры подождут. И в чем такая срочность?

Алекс привычно вел машину и думал о своем. Поездка на виноградники удалась, — он был очень рад, что наконец съездил туда. Для экспериментального участка на склоне горы они с Димитросом отобрали четыре сорта винограда: два белых и два красных. Два белых — ассиртико с острова Санторини и мосхофилеро из Мандинии; и два красных — айоргитико из Немеи и ксиномавро из Наусы и Амидеона.

Теперь то, насколько эти сорта приживутся на Наксосе и дадут добрый урожай, из которого выйдет отменное вино, будет зависеть от таланта и знаний Димитроса Аманатидиса, ну, а Алекс, само собой, станет помогать ему во всем по мере сил. Помогать и учиться: ведь учиться никогда не поздно! Он запомнил, как старый Иоаннис Спанидис — лучший винодел острова — выслушав аргументы Димитроса в пользу этих сортов, крепко обнял сына своего покойного друга и ободряюще похлопал молодого Аманатидиса по спине, желая ему удачи.

Мечта старика возродить на Наксосе виноградные лозы лучших сортов Греции начала сбываться. И не без его, Смолева, скромного участия…

А пока он внимательно следил за дорогой, провожая взглядом встречные машины, медленно катившие в сторону аэропорта, и кивая, если водитель оказывался знакомым.

За несколько месяцев Смолев стал для островитян практически своим, а его белая «Нива», которую ему уступил один из местных греков перед отъездом на материк, примелькалась и была известна всему острову. Завидев ее, местные говорили: «Это тот русский, у которого лучшая таверна на берегу!»

Посмотрим, что они скажут лет эдак через пять о его вине!

Мысль о таверне придала его размышлениям новое направление. Таверна «У Ирини и Георгиоса» и в самом деле вновь стала лучшей на Наксосе. Столики теперь бронировали на недели вперед, все важные семейные праздники многие островитяне желали справлять только «У Ирини и Георгиоса», и нигде больше! Странно даже представить себе, как еще полгода назад, до покупки и ремонта, старая таверна семейства Аманатидисов стояла на берегу пустая и заброшенная. А вот теперь — такой успех!

Смолев уже обсудил с Петросом возможность строительства дополнительного навеса сбоку от таверны, площадью хотя бы в сорок — пятьдесят квадратных метров, где можно будет разместить еще с десяток столиков для гостей и удобную сцену для музыкантов.

К следующему сезону эти работы нужно будет закончить, — вот и еще одна задача плюсом к строительству бассейна на вилле.

Получается, что дел у него невпроворот, — и это хорошо, неторопливо думал Смолев, крутя баранку и переключая передачи, никакие дурацкие мысли в голову лезть не будут.

Перед Т-образным перекрестком, где главная магистраль, ведущая к столице острова, плавно начинала забирать вправо, к Хоре, а налево от нее ответвлялась дорога в сторону мыса Стелида с одноименной деревенькой, Смолев заметил стоявшее на обочине встречной полосы такси «Мерседес» белого цвета со знакомыми номерами.

Это была машина двоюродного брата Петроса, Йоргоса Элитиса, который уже двадцать лет крутил баранку на Наксосе.

Йоргос трудился сутками напролет, развозя туристов с паромов по гостиницам и виллам, организуя туристические поездки в горы и в долину на винные дегустации на фермах у местных виноделов. В прошлом месяце Элитисы всей семьей и родственниками с других островов и даже с материка праздновали в таверне Смолева совершеннолетие младшей дочери.

Алекс прекрасно запомнил его машину, которую Йоргос перед праздником не только вымыл и вычистил, но еще и празднично украсил лентами и цветами. А теперь эта машина одиноко стоит на пыльной обочине, вдали от Хоры Наксоса, и ее владельца рядом с ней нет. В чем дело? Что-то случилось?

Смолев сбросил скорость и, проезжая мимо, попытался рассмотреть находившихся в машине людей. Водительское место пустовало, но на пассажирском сиденье сидел молодой парень лет двадцати семи, который, заметив подъезжающую «Ниву», демонстративно отвернулся в окно и незаметно выбросил окурок.

Еще один мужчина, постарше, возился у багажника, пытаясь его закрыть, навалившись всем корпусом, словно ему что-то мешало. Наконец ему удалось захлопнуть багажник, и, вытирая руки какой-то ветошью, он весело улыбнулся Смолеву и поприветствовал его, подняв правую руку. Самого Йоргоса — владельца «Мерседеса» — Смолев не заметил.

Странно, подумал он, чтобы Йоргос доверил кому-то свою «ласточку»? Даже родственникам? Никогда такого не было. Он сам говорит, что за двадцать лет никто не садился за руль его машины, кроме него самого. И до самой его смерти, мол, никто не сядет!

У Смолева привычно заныл шрам, висок отозвался пульсирующей болью, как всегда бывало, когда на Алекса накатывало плохое предчувствие.

Ничего, через десять минут будем на вилле, а там разберемся.

Если машину и в самом деле угнали, — никуда не денутся, найдем. Но маловероятно… Кто будет угонять такой заметный автомобиль на маленьком острове, который можно целиком объехать за день? Мало ли, вдруг Йоргос и в самом деле болен, а эти двое — кто-то из его многочисленных родственников.

Еще людей обижу недоверием, покачал головой Смолев.

Проехав мимо и уже ускоряясь, Алекс бросил последний взгляд в зеркало заднего вида на «Мерседес», собравшегося выезжать с обочины на дорогу, — вздрогнул и тут же резко ударил по тормозам.

— Ах, чтоб тебя, Саша! — возмутился по-русски генерал, от неожиданного сильного толчка роняя на «торпеду» свой айфон, который немедленно отскочил под сиденье. — Ты что творишь? Я тут министру сообщение пишу по вашей находке, а ты… Черт, как я теперь телефон достану? Придется из машины выходить и лезть под сиденье!

Смолев, не говоря ни слова, резко бросил машину в разворот — шины отозвались оглушительным визгом — и выжал педаль газа до упора, прежде чем ответил генералу, перекрикивая рев мотора:

— Министру после допишешь. Видишь «Мерседес» впереди? Его угнали. Хозяина знаю лично. Надо разобраться!

Белое такси, заметив маневр «Нивы», рвануло с места быстрее, с визгом сорвав колеса в пробуксовку, и стало стремительно набирать скорость.

Смолев, имея небольшое преимущество, старался не отставать.

— Понял тебя, вперед! — мгновенно среагировал генерал, забыв на время про айфон. — А почему ты так решил?

— Левый задний фонарь разбит, поворотник тоже. На левом крыле — вмятина. Я владельца — Йоргоса — хорошо знаю. Повреждения на его машине — это просто невозможно! Он в ней души не чает. А она пыльная вся, как будто они три дня по горам мотались, да еще и с повреждениями, и парень в салоне курил сигарету. И еще, генерал, у них что-то в багажнике. Мне не понравилось, как водитель его закрывал.

— Йоргос некурящий? Да, согласен, все странно, — заметил Манн. — Ясно, догоняй! Профессор, вы не против, мы ненадолго сойдем с первоначального маршрута? Думаю, что много времени это не займет.

— Погоня? — безмятежно поинтересовался Адамантиадис, по-прежнему крепко прижимая к себе свой драгоценный саквояж. — Делайте то, что считаете нужным, генерал. Я в полном вашем распоряжении.

Манн, снова повернувшись вперед, скомандовал:

— Саша, ускорься, у этого «Мерседеса» движок мощнее в разы! Пока дорога пустая, они оторвутся! Что впереди?

— Через пару километров Стелида, — ответил Смолев сквозь зубы, переключая передачи и выжимая из двигателя максимум. — Там населенный пункт, улочки узкие, много тупиков. За ним — море и скалы. За Стелидой, если они ее пройдут, дорога уходит на юг, в объезд лимана и аэропорта, начинает петлять, — там от их двигателя тоже толку не будет. Некуда им отрываться, догоним!

Видимо, угонщики тоже прекрасно понимали, что перспективы их не блестящи.

Не прошло и минуты, как парень, сидевший в «Мерседесе» рядом с водителем, высунулся в окно и по вспышкам Смолев и Манн поняли, что он ведет по ним огонь. Звуки выстрелов полностью потонули в реве моторов и визге шин. В лобовом стекле образовалось отверстие, еще две пули с резкими толчками, от которых «Нива» ощутимо вздрогнула, попали в правую фару.

Смолев быстро взглянул в зеркало заднего вида: первая пуля прошла салон насквозь и вышла через заднее стекло, никого не задев. Профессор Адамантиадис сидел за водительским сиденьем бледный, но спокойный.

Молодец дед, невольно восхитился Смолев, выдержка что надо!

— Вот сволочи! Так и детей моих осиротить недолго! — немедленно рассвирепел и набычился Манн, выхватывая пистолет из кобуры. — Держи ровно, Саша, держи ровно, друг мой ситный, сейчас я им устрою «кузькину мать»!

— Витя, багажник не зацепи! — напомнил Смолев, стараясь на большой скорости удержать машину, не предназначенную для гонок.

Хорошо, что мотор на «Ниве» от «Пежо», подумал Алекс, но и то, сколько еще движок выдержит эту нагрузку?

— Стреляй уже, генерал! — рявкнул он.

Генерал высунулся в окно и, держа пистолет в правой руке, прицельно произвел с десяток выстрелов по несущемуся впереди «Мерседесу».

Заднее стекло такси словно рассыпалось дождем сверкающих осколков, разлетевшихся по шоссе.

Сидевший рядом с водителем пассажир вдруг резко дернулся и ткнулся лицом в лобовое стекло: пули попали ему в затылок и в шею. Водитель тоже упал грудью на руль, безвольно свесив руки: две пули прошили водительское сиденье.

Пробитая пулями в нескольких местах покрышка заднего правого колеса моментально превратилась в грязные ошметки. Голый диск с леденящим душу скрежетом ударил по асфальту, высекая искры и заставляя машину идти юзом, теряя скорость.

Еще через двести метров, «Мерседес», двигаясь боком, вывалился на обочину, сполз в неглубокий овраг, заросший колючей фриганой[76] и заглох.

Смолев затормозил на обочине, вышел из машины и, привалившись спиной к капоту «Нивы», достал из кармана платок и вытер выступивший на лбу пот.

Вот и «встретил в аэропорту», подумалось ему вдруг. Ни дня без приключений! А ведь снова все могло закончиться печально!

Он невольно посмотрел снова на пулевое отверстие в лобовом стекле. Что до него самого, что до Манна — всего каких-то тридцать сантиметров… Да и старика могли ухлопать запросто… Черт знает что вышло! Какого дьявола они начали палить? Побоялись, что их возьмут за угон? Видимо, дело не просто в угоне, а все гораздо серьезней. Кто же они такие? В любом случае, сегодня не их день!

— Ну, как-то так, — резюмировал генерал, тоже выйдя из машины и не спеша убирать пистолет в кобуру. — Ты в порядке, Саша?

— В полном, — мрачно ответил Смолев. — Лучше не бывает.

— Ну и лады, — кивнул Манн и подняв пистолет дулом вверх, добавил: — Тогда полезли! Поглядим, может, кто ранен…

Они быстро спустились в небольшой овраг, где в песке завяз заглохший «Мерседес» и осторожно приблизились к лежавшей на боку машине. И водитель, и пассажир такси были мертвы. Манн приложил руку к шее водителя и отрицательно покачал головой. То, что стрелок мертв, было видно невооруженным глазом.

— М-да, — протянул Манн, бегло осмотрев содержимое салона. — Пора вызывать Антонидиса с его «архаровцами». Позвони!

— Не могу! — покачал головой Смолев. — Телефон разряжен.

— А, черт! — генерал похлопал себя по карманам, — твой разряжен, а мой — в «Ниве», под сиденьем. Ладно, давай сперва глянем, что у них за груз такой в багажнике. Только аккуратно! Рванет еще… Что они там прячут?

Они подошли к багажнику и осторожно открыли крышку. И сразу потеряли дар речи.

В просторном багажнике «Мерседеса» с кляпом во рту, с руками и ногами, крепко замотанными серым строительным скотчем, в разорванном, грязном костюме и с вытаращенными от ужаса глазами лежал старший инспектор уголовной полиции Наксоса Теодорос Антонидис.

Увидев удивленные и встревоженные лица склонившихся над ним Смолева и Манна, он что-то радостно замычал, и из глаз его потекли слезы.

Через два часа вызванные Манном сотрудники местной полиции и эксперты уже почти закончили работу на месте происшествия.

«Техничка» — небольшой грузовичок-эвакуатор «Исузу» с мощной лебедкой и в придачу двумя сонными греками в замасленных синих комбинезонах на голое тело, двигавшихся так неторопливо, что казалось, будто процесс от них никак не зависит, — не без труда вытащила тяжелый «Мерседес» из оврага, погрузила в кузов и, развернувшись, укатила в сторону Хоры.

Хозяин машины уже нашелся — еще час назад его в бессознательном состоянии привезли родственники в больницу.

Вскоре парамедики, подписав все необходимые бумаги у старшего инспектора и генерала Интерпола, увезли тела преступников в госпиталь на вскрытие. За ними, упаковав свои чемоданы, уехали и эксперты. Дорога опустела, если не считать белой «Нивы», одиноко стоявшей на обочине.

Смолев, который сразу же после прибытия полицейских лично доставил профессора Адамантиадиса на виллу, передал его в заботливые руки перенервничавших Софьи и Катерины и, избегая расспросов, вернулся обратно за Манном, предложил генералу и старшему инспектору Антонидису, имевшему вид истерзанный, но воспрянувшему духом, отправиться теперь и самим на виллу «Афродита», где, наконец, и поужинать, и подробно поговорить. Манн согласился немедленно, но незаметно кивком головы с сомнением указал Смолеву на Антонидиса, сидевшего на заднем сиденье «Нивы» и пившего воду из бутылки мелкими дробными глотками, — мол, готов ли он?

— Вы уверены, Теодорос, — мягко спросил Алекс у старшего инспектора, — что вы не хотите отправиться в больницу? Может, вам стоит отлежаться хотя бы до утра? Охрану мы обеспечим!

— Нет, нет, — помотал головой Антонидис, с благодарностью принимая из рук Смолева очередную бутылку с чистой и прохладной водой. — Я в полном порядке, спасибо вам и… генералу Манну, разумеется, — поискав глазами генерала, ответил полицейский. — Если бы не вы… — Он судорожно глотнул и закашлялся, так что слезы снова выступили у него на глазах.

— Мне кажется, что время не терпит, — привычно принял за всех решение генерал. — Грузимся и едем, Саша! Да и опасно отпускать его сейчас куда-то, — прибавил он вполголоса по-русски, — пока не поймем, куда, почему и зачем его везли. Кто-то проболтался? Совершенно ясно, что все дело в вашей находке. Это просто стечение обстоятельств удачное, что ты отреагировал на разбитую фару «Мерседеса», — а не заметь ты ничего странного? Где бы мы его, — он кивнул на старшего инспектора, — искали потом? В море? Пусть пока побудет у тебя на вилле. У тебя был там номер один, в дальнем углу большой галереи, с глухим тамбуром и ходом в подвал… Мы там еще держали тогда сбежавшего от мафии бухгалтера! Он свободен?

— Да, восьмой номер, — кивнув, ответил Смолев. — Мы его недавно отремонтировали. Но даже и после ремонта комфорта там немного.

— Неважно! Зато никому глаза не мозолит!

— Можем старшего инспектора пока там поселить, ты прав, спокойнее будет, пока во всем не разберемся! — и Алекс перешел на английский: — Отлично, тогда едем! А вы, старший инспектор, по решению генерала побудете какое-то время нашим гостем на вилле «Афродита». По крайней мере, пока совершенно не придете в себя, и не завершите следствие. Все, в путь!

Еще через час, приняв душ и приведя себя в порядок, все четверо мужчин: Смолев, Манн, профессор Адамантиадис и старший инспектор Теодорос Антонидис собрались за большим овальным столом в просторной гостиной на хозяйской половине виллы «Афродита», где для них стараниями Софьи и Артеми — старшей официантки, был накрыт роскошный ужин, приготовленный Петросом.

Разговор обещал быть долгим и секретным, поэтому Смолев, от души поблагодарив Рыжую Соню и ее помощницу, отправил их заниматься другими делами, благо на вилле их всегда хватало.

Смолев разлил по бокалам белое сухое вино из погребов старого Спанидиса, и пригласил всех к столу.

Посвежевший Антонидис переоделся в комплект чистой одежды, что по его звонку квартирная хозяйка выдала старшему сержанту Дусманису, которому Манн лично строго-настрого запретил болтать языком.

Находясь под впечатлением от разговора с генералом, Дусманис проявил в общении с ней небывалую твердость характера: от рюмочки ракомело отказался наотрез, на все расспросы о том, что случилось и где старший инспектор сейчас, отвечал красноречивым молчанием и только качал головой: мол, даже и не спрашивайте!

Лишь в самом конце он многозначительно изрек: «Старший инспектор скоро вернется, не нужно о нем беспокоиться, высшие сферы занимаются его судьбой!» и ушел, оставив квартирную хозяйку в полном недоумении.

«Высшие сферы» в лице генерала Интерпола и его коллег с удовольствием отдали должное накрытому ужину.

Петрос и в этот раз остался верен себе: кальмары, обжаренные до румяной корочки на гриле, и нежные внутри, фаршированные твердым сыром фета, ароматными помидорами и зеленым жгучим перцем, сбрызнутые лимонным соком, были великолепны!

Впрочем, помимо различных закусок, местных сыров и вяленого мяса, на столе была и классическая греческая мусака — запеканка из баранины, овощей и пюре из нежного островного картофеля, и огромное блюдо с салатом хорьятики — греческого «деревенского» салата из помидоров, огурцов, фета, шалота и маслин, заправленного оливковым маслом с солью, чёрным перцем, чесноком и орегано.

Вкуснее «деревенского» салата, приготовленного поваром виллы «Афродита», Смолев не пробовал нигде. Петрос добавлял в него сладкий зеленый перец, делавший блюдо еще более ароматным и сочным. Ну, и «гвоздем программы» был запеченный на углях ягненок, блюдо с которым ожидало своей очереди на кухне.

Какое-то время за столом царило молчание: проголодавшиеся за день мужчины сосредоточенно поглощали пищу. Но уже через полчаса ужинавшие начали обмениваться впечатлениями от блюд, завязался разговор, — и Антонидис начал потихоньку расспрашивать профессора о способах и методах экспертизы драгоценных камней.

Поняв, что народ насытился и готов был к тому, чтобы обсудить дела, Манн взял инициативу в свои руки.

— Предлагаю следующее, — произнес он по-английски, оглядев сидящих за столом. — Давайте устроим перед основным горячим блюдом небольшой перерыв, во время которого и обсудим все, что произошло, и решим, что делать дальше. Возражений нет? Вот и отлично! Инспектор, подлейте еще немного вина профессору Адамантиадису. Не отказывайтесь, профессор: это, так сказать, для укрепления духа. Саша, — обратился он к Смолеву, — будь так добр, принеси, пожалуйста, камень!

Смолев, кивнув, встал из-за стола, вышел из гостиной и вернулся через пять минут, держа в руках тот самый пластиковый мешочек, из которого он аккуратно достал камень, завернутый в листок из блокнота старшего инспектора.

Стараясь не прикасаться пальцами к отполированным граням, он аккуратно развернул сверток над чистым блюдцем, выложил на него сверкающий кристалл и выдвинул блюдце на середину стола.

Повисла тишина.

Профессор торопливо и нервно протер салфеткой свои очки, надел их на нос и устремил свой взгляд на загадочную драгоценную находку.

— Что скажете, Адамантиадис? — быстро спросил генерал, внимательно следя за реакцией эксперта. — Похоже?

— Очень похоже, очень! — кивнул эксперт, снова снимая очки и повторяя процедуру с салфеткой. Было видно, что руки у него дрожали от волнения. — Но, вы же понимаете, мне нужен мой саквояж, чтобы провести экспертизу и сказать наверняка! Я захватил его с собой, как вы и просили, и смогу дать вам полную картину в течение двадцати минут, максимум, сорока…

— Да, да, — согласился Манн, — разумеется, но это чуть позже. Мое предложение следующее: сначала я расскажу о том, что случилось в музее естественный истории Смитсоновского института. Да, старший инспектор, это в США. Так что писать запросы в аналогичные научные учреждения Греции бессмысленно. Но вам простительно, вы этого не знали. Так вот, после меня Алекс расскажет о том, что произошло той ночью на пороге виллы «Афродита». Это очень важно, чтобы мы все в деталях услышали этот рассказ. Затем вы, старший инспектор, поведаете нам, какими судьбами вы оказались в багажнике белого «Мерседеса» со связанными руками и с кляпом во рту. А перед тем как приступить к горячему и, надеюсь, отпраздновать вашу находку, мы и попросим нашего ученого друга провести экспертизу и подтвердить мои догадки. Все согласны? Отлично! Тогда я начинаю.

Генерал сделал пару глотков вина из бокала и продолжил.

— Две недели назад от наших коллег в Лионе[77] мы получили информацию о том, что в США произошел серьезный инцидент: из Музея естественной истории Смитсоновского института пропал очень ценный экспонат, и следы его, якобы, ведут в Европу и, более того, в Грецию. И даже еще конкретнее: на Киклады! Я лично имел беседу с Генеральным секретарем Интерпола Рональдом Ноублом. Он не мог не отреагировать на просьбу американского правительства, это же его соотечественники! Кстати, Саша, ты наверняка помнишь этого американца: он приезжал в Санкт-Петербург в октябре две тысячи восьмого года, когда там состоялась 77-я сессия Генеральной Ассамблеи Интерпола.

— Как же, помню! — подтвердил Смолев. — Он еще выступал с докладом.

— Очень уважаемый у нас человек, переизбран на третий пятилетний срок. Сами понимаете, мы подключились к вопросу немедленно. Итак, что пропало? Пропал алмаз Хоупа![78] А это, дорогие мои друзья, вот профессор Адамантиадис подтвердит мои слова, — наверное, один из самых знаменитых алмазов в мировой истории!

— Как, как? — удивленно переспросил Смолев. — Алмаз Хоупа? Так вот что значили тогда слова Холландера «надежда пропала, надежды больше нет!»[79]

— Вот именно, Саша, — подтвердил генерал. — Бедолага Холландер вовсе не бредил, он прекрасно знал, о чем говорил. Холландер много лет отработал экспертом-геммологом при Музее естественных наук и неоднократно проводил экспертизы драгоценных камней, из которых и состоит экспозиция Музея, кстати сказать, одна из лучших в мире! Но «гвоздем» экспозиции всегда был алмаз в сорок пять каратов, цвета индиго, с бриллиантовой огранкой, очень редкий и дорогой. Его историю нам еще поведает наш дорогой профессор. За этим камнем сквозь века тянется целый шлейф убийств!.. Но пока к делам сегодняшнего дня… Кстати, стоимость алмаза Хоупа на рынке оценивается минимум в триста миллионов долларов, — вот так, друзья мои!

Было слышно, как громко звякнула вилка, выпав на тарелку из рук растерявшегося старшего инспектора Теодороса Антонидиса.

— Да, старший инспектор, — устало сказал Манн, потирая лоб, — вот такие ставки в этой игре. Поэтому я вас и предупреждал, что все должно быть максимально секретно. За такой куш готовы драться многие. В том числе — и серьезные криминальные синдикаты, специализирующиеся на контрабанде и нелегальной продаже драгоценных камней. В прошлом году, друзья мои, по данным, которыми располагает Интерпол, только в Европе объем «черного рынка» алмазов составил более пяти миллиардов евро! Есть криминальные структуры, для которых эта торговля — хлеб насущный. С кем конкретно мы имеем дело, пока сложно сказать, будем ждать заключения экспертов. Возможно, что дактилоскопия позволит нам определить, кто были ваши похитители, старший инспектор, и к какой конкретно преступной группировке они принадлежали. Но я отвлекся!

Генерал снова сделал глоток вина из бокала, отломил кусочек твердого сливочного сыра и задумчиво разжевал его. Все ждали, когда он продолжит свой рассказ.

— Так вот, — произнес Манн, — давайте все-таки вернемся в Смитсоновский институт, где с ноября тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года и находился этот знаменитый алмаз Хоупа, подаренный очень известным американским ювелиром Гарри Уинстоном. Этот Уинстон, к слову, сам по себе был уникальной личностью: приобретал и перепродавал после обработки крупнейшие драгоценные камни, начиная с тридцатых годов прошлого века. Подробнее нам о нем как-нибудь расскажет профессор Адамантиадис, я же скажу следующее: в прошлом году, к пятидесятилетнему юбилею пребывания знаменитого алмаза в Музее Смитсоновского института было принято решение изготовить для алмаза Хоупа новое колье. Это предложение поступило от кураторов Музея, которые обратились в существующую и поныне ювелирную компанию «Harry Winston», чтобы та разработала новую оправу для уникального камня.

— Но зачем? — не выдержав, недоумевающе произнес Антонидис и сразу же сконфузился. — Простите, генерал…

— Нет, нет, старший инспектор, — ободрил его Манн. — Это очень правильный вопрос: «зачем?» Давайте разбираться вместе! Старая оправа сама по себе является уникальным по художественной и коммерческой стоимости произведением искусства: в тысяча девятьсот десятом году ее создал ювелир Пьер Картье, да, да тот самый Картье! Кстати, у меня есть фото этой оправы и камня в ней!

Генерал открыл нужный файл на своем айфоне, пустил его по рукам присутствующих за столом, чтобы каждый мог внимательно рассмотреть фотографию, а сам продолжил:

— Как вы видите, оправа уникальна. Это платиновая оправа-рамка из шестнадцати чередующихся бриллиантов грушевидной формы и в форме подушечки. К оправе крепится цепь из сорока пяти овальных бриллиантов. Так вот, «зачем?» Кураторы выставки обосновали это своим желанием «привлечь больше людей в Музей естественной истории», которые смогли бы, как они выразились, «по-новому взглянуть на знаменитый алмаз Хоупа». Вот так, рекламная акция, мол, и ничего больше. Мало им было миллиона человек в год, что приходят взглянуть на камень! Ну, и как американцы умеют, все было обставлено, как в лучших шоу. Алмаз вынули из старой оправы и целых полгода он демонстрировался самостоятельно. Пока он полгода лежал сам по себе, были разработаны несколько дизайнов оправы, устроен конкурс, он-лайн голосование! Из множества версий было выбрано три: Renewed Hope[80], A Journey of Hope[81] и Embracing Hope[82]. Первый дизайн создан ювелиром и геммологом фирмы «Harry Winston» Ри Яцуки, два других — Морисом Галли, единственным мастером компании, который работал еще вместе с ее основателем. Вот за последний вариант дизайна и проголосовали, якобы, больше ста тысяч человек за время он-лайн голосования, — этот дизайн и был утвержден.

— Чем он отличается? — спросил Смолев. — На него можно где-то взглянуть?

— Можно, можно, — кивнул Манн. — Пролистайте несколько фото вперед, видите? Вот это и есть Embracing Hope. Не такие крупные алмазы, но вполне стильно и современно. Но интересный факт заключается в том, что и эта оправа оказалась временной! После торжественных праздничных мероприятий, которые прошли в Смитсоновском институте с большой помпой, алмаз снова вынули из новой оправы, — заметьте, опять! — и снова поместили в старую!

— Зачем? — пожал плечами Смолев. — Он неплохо смотрелся в новой.

— По версии кураторов, которые считают и сам камень, и его старую оправу, которой больше ста лет, «частью истории и талисманом Смитсоновского института», — все должно «вернуться на круги своя».

— А куда делась новая оправа? — недоумевающе вопросил Антонидис, который никак не мог оторвать взгляда от фото.

— А новая оправа была возвращена компании «Harry Winston», — подмигнул старшему инспектору Манн. — Мол, спасибо, больше не требуется!

— Слушай, генерал, но это же какой-то бред, — задумчиво произнес Смолев по-русски. — Если только… Если только за всей этой показушной «рекламной акцией» не кроется что-то более серьезное! Это же легальная возможность вынуть камень из оправы и сделать это неоднократно! И сколько, говоришь, он находился без оправы? Несколько месяцев?

— Вот именно, Саша! — легонько пристукнул ладонью по столу глава Бюро Интерпола и снова перешел на английский, чтобы в беседе могли участвовать все. — Так вот, спустя полгода после того, как алмазу возвратили первоначальный вид, на правительственном уровне в режиме высочайшей секретности к Генеральному секретарю Интерпола Рональду Ноублу обратились официальные лица из администрации Президента США с просьбой «отследить возможное перемещение по нелегальным каналам сбыта алмаза синего цвета…» — а дальше все точные характеристики алмаза Хоупа! Но официально, разумеется, никто ничего не признает и комментировать не собирается.

— Уплыл, похоже, «талисман» — то, — хмыкнул Смолев. — Ясно, как божий день!

— Очень печальное событие, — подтвердил, молчавший до этого, профессор Адамантиадис. — Очевидно, вы правы.

— Совершенно верно, — подтвердил Манн. — А еще через месяц мы получили сообщение, что пропал и эксперт-геммолог Музея естественной истории Холландер, проработавший в Музее более тридцати лет. Саша, дальше расскажи ты.

Смолев еще раз повторил свой рассказ о ночном происшествии на вилле, стараясь не упустить ни одной детали.

Теперь он и сам видел это событие в совершенно другом свете. «Надежда» пропала, «Надежды» больше нет!» — вот что говорил раненый. Но почему он не сказал, кто все это организовал? Не сообщил имя убийцы, не назвал похитителей? Ничего — ни слова, ни намека! Дойдя до момента, как он расстался со старшим инспектором, забрал камень и убрал его в сейф, Смолев замолчал.

— Так, ясно, — подытожил его рассказ Манн. — Старший инспектор, ваша очередь солировать. Расскажите нам, как вы оказались в багажнике такси?

Теодорос Антонидис мучительно покраснел. Совершенно невозможно было рассказать генералу и всем присутствовавшим, что, отправив сержанта и трех экспертов осматривать улицы в радиусе пятисот метров от виллы «Афродита», сам старший инспектор решил пройти чуть выше, чтобы поискать возможные следы преступления, — так он объяснил своим подчиненным. Но, как в последнее время случалось с ним все чаще и чаще, задумался о жизни, о привлекательной вдове, что живет в долине и о собственном постылом одиночестве, — потому и не сразу смог среагировать на вылетевший из-за поворота «Мерседес» — такси белого цвета, которое едва его не сбило.

Желая сделать замечание водителю, он подошел ближе и с удивлением обнаружил, что за рулем сидит не Йоргос, а совершенно незнакомый ему человек, которого никогда раньше на острове он не видел.

Водитель вышел из машины, но не успел Антонидис открыть рот, как удар сзади оглушил его и он упал прямо на руки стоявшего перед ним незнакомца.

Дальше он помнит лишь, что очнулся в багажнике с кляпом во рту из собственного платка, с замотанными скотчем руками и ногами. Очнулся он от удара и хруста рассыпавшейся фары, — видимо, разворачиваясь, «Мерседес» натолкнулся на одну из стен. Виртуозно водить машины по узким улочкам Хоры, не задевая за стены домов, умели только местные греки. Хорошо еще, что ни оружия, ни телефона с ним не оказалось, — отобрали бы мерзавцы!

Но рассказывать было нужно, все за столом смотрели на него с ожиданием.

— Ну же, Теодорос, — подбодрил его Смолев. — Не тяните, мы ждем!

Антонидис собрался с духом и рассказал в деталях, что с ним произошло, опустив лишь момент со вдовой и собственными переживаниями. Да и в самом деле, решил он, какое это отношение имеет к расследованию!

— Ясно, — сказал генерал Интерпола, — что ничего пока не ясно! Ну что же, дорогой профессор, — обратился он к немедленно поднявшемуся из-за стола Адамантиадису. — Вот и настал момент истины! Вам и карты в руки! Вот за соседним столом вам будет удобнее, я думаю: здесь хорошее освещение и мощная настольная лампа.

— Да, благодарю вас! — ответил профессор. — Только прошу, господа, не стойте у меня за спиной, пока я провожу экспертизу: это меня отвлекает! Я сообщу вам результаты немедленно, как только буду в них уверен.

Эксперта посадили за угловой стол, поставили перед ним блюдце с камнем. Он раскрыл свой саквояж и начал доставать из него инструменты, увеличительные стекла, большой герметичный футляр, похожий на цилиндр, какие-то маркеры, баночки с неизвестными составами и другие, незнакомые Смолеву приборы.

Убедившись, что у профессора все в порядке, Алекс и Виктор Манн вернулись за овальный стол, где в печальном одиночестве сиротливо сидел старший инспектор.

— Не грустите, Антонидис, — дружески подмигнув захандрившему полицейскому, произнес Манн. — Все, что ни делается, все к лучшему! Что намереваетесь предпринять? Камень — камнем, а убийство Холландера произошло на Наксосе, и это компетенция местной полиции. Тут у вас лавры детектива никто не отнимет, да и возвращение сокровища Музею без вас не состоялось бы: ведь вы, проявив похвальную предусмотрительность, принесли его Смолеву, — и оно не пропало! Так что планируете делать, Теодорос?

Подобные вопросы от генерала Интерпола всегда заставляли старшего инспектора взбодриться, взять себя в руки и настроиться на деловой тон.

— Считаю, что необходимо дождаться результатов экспертизы по похитителям, — немного подумав, ответил Антонидис, чертя вилкой на скатерти замысловатые узоры. — После того, как сможем идентифицировать их личности, будем проверять их контакты на острове с момента прибытия. Допросим владельца «Мерседеса», выясним, при каких обстоятельствах произошел угон. Продолжим искать орудие убийства, опросим жителей соседних улиц, возможно, кто-то что-то мог заметить. Будем искать свидетелей, работать с населением.

— Это правильно, — поддержал его генерал. — Со своей стороны обещаю полное содействие! Я-то, скорее всего, завтра с утра уже вылечу с камнем в Афины, а оттуда — в Лион…

К овальному столу молча подошел профессор Адамантиадис. Он аккуратно вернул на место блюдце с камнем, туда, где оно стояло, практически по центру стола. Сел на свое место, снял очки и устало помассировал переносицу.

— Профессор? Уже? — возбужденно произнес Манн, выбивая пальцами нетерпеливую дробь по скатерти. — Что скажете? Вам удалось прийти к однозначному выводу?

— Безусловно, — кивнул геммолог и снова водрузил свои старомодные очки с толстыми линзами на переносицу. — Обычно это занимает больше времени, но здесь все очевидно. Есть много различных тестов: оптический тест, проверка на удельную массу, определение твердости по шкале Мооса, термический тест, тесты на коэффициент отражения, ультрафиолет и электропроводность… Но я выбрал один, чтобы ответить на вопрос, имеем ли мы дело с алмазом Хоупа.

Все слушали профессора внимательно, никто не перебивал.

— Видите ли, генерал, — повернулся ученый к Манну, — алмаз Хоупа — это очень известный алмаз. Я как эксперт-геммолог с пятидесятилетним стажем не могу не знать его особенностей. Дело в том, господа, что алмаз Хоупа, в каком-то смысле, единственный в своем роде: после облучения в ультрафиолетовом спектре он какое-то время светится ярко-красным, кровавым светом. Такова особенность этого уникального алмаза. Я подверг ваш камень ультрафиолетовому облучению и поместил в темный контейнер.

— И? — не выдержал Антонидис. — Он светится?

— Увы, господа! — покачал головой геммолог. — Нет. Совершенно точно, что бы это ни было, но это не алмаз Хоупа.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — расстроенно произнес Манн по-русски, хлопнув ладонью по столу. — А я-то уже, дурень, обрадовался!.. Дело начинает запутываться! Похоже, Саша, я тут у вас задержусь! — и снова перешел на английский: — Это точно, профессор? Ошибка исключена?

— Исключена, — подтвердил эксперт-геммолог.

— Ясно, — произнес Смолев задумчиво. — Хорошо, профессор, тогда что это? Муассанит, о котором говорил Холландер?

— По ряду признаков — не исключено, — кивнув, ответил Адамантиадис. — Но для более точного определения природы данного камня мне необходимо провести ряд тех самых тестов, о которых я вам и сказал.

— Если ваша экспертиза докажет, что это именно муассанит, — сказал Смолев, — я думаю, что есть смысл отправить запрос американцам, пусть тряхнут производителей муассанитов, как их там, старший инспектор?

— «Чарльз энд Колвард лимитед», адрес штаб-квартиры: Саувпорт Драйв 170, город Моррисвиль, штат Северная Каролина, — по памяти отрапортовал Антонидис.

— Вот, вот, этих самых, — кивнул Смолев. — Очень мне любопытно, не заказывал ли кто копий знаменитых камней из муассанитов за последний, скажем, год? А лучше — взять период года за два-три, мало ли. И еще, старший инспектор, у меня к вам вопрос: там, на дороге, когда мы заметили такси, я видел, что водитель закрывал багажник, налегая на крышку почти всем телом, пока она не захлопнулась.

— Ну да, разумеется, — смущенно ответил Антонидис. — Я же сопротивлялся! Они курили, а дым шел в багажник, там и так дышать было нечем, я стал стучать. Один из них, кажется, водитель, открыл багажник и пригрозил переломать мне руки и ноги, если я не замолкну. Потом снова попытался закрыть багажник, я начал сопротивляться, но он, видимо, как вы и говорите, навалился всем телом — и крышка захлопнулась.

— Я вас понял, инспектор, — произнес Смолев, что-то обдумывая. — Последний вопрос: а машина остановилась до того, как вы начали стучать, потому что почувствовали табачный дым, — или после?

— Сначала они остановились, — подтвердил старший инспектор, несколько удивленный вопросом Смолева, — а потом, спустя несколько минут, десять или пятнадцать, я начал стучать, так как дышать стало просто нечем.

— Саша, у тебя появилась какая-то мысль? — спросил Манн, с интересом наблюдая за диалогом.

— Да, пожалуй, — ответил Смолев, вставая из-за стола и подходя к телефонному аппарату. — Думаю, что пора есть мясо!

Он снял трубку и набрал три нуля — внутренний номер ресепшн.

— Катерина? — произнес Алекс. — Так, первое: позвони на кухню, скажи Артеми, что мы готовы есть барашка! Да, да… Пусть несут!.. И второе: принеси мне сама, пожалуйста, расписание прибывающих сегодня на Наксос рейсов «Олимпик Эйр». Да, я помню, что у тебя всегда висит на стене… Вот сними мне копию сегодняшнего расписания и принеси. Умница, спасибо!

И Смолев задумчиво вернул телефонную трубку на рычаг.

В часе езды от Хоры Наксоса по дороге, что легла серебристой лентой между полями и пышными островками фруктовых садов, а затем — и горным серпантином мимо богатых когда-то месторождений наждака и знаменитых мраморных карьеров, находится одна из самых известных достопримечательностей Наксоса.

В отрогах горного хребта, протянувшегося через весь остров с севера на юг, с древних времен расположилось крупное по местным меркам селение Апирантос, чье название, как утверждают местные гиды с подачи отдельных ученых-лингвистов, переводится красочным словосочетанием: «великое множество цветов».

Жители Апирантоса — потомки выходцев с Крита, осевших на Наксосе несколько сотен лет назад и принесших с собой свою культуру, ремесла и язык, — не возражают: цветы — так цветы! Почему бы и нет, пожимают они плечами. Название древнее, пришлое, и кто там теперь вспомнит, спустя века, как оно зародилось и что значило на самом деле. Пусть с этой загадкой мучаются этнографы и те самые лингвисты, островитянам же нет до этого никакого дела.

Здесь, на склоне горы Фанари — на высоте шестисот метров над уровнем моря, греки живут столетиями, храня традиции предков, в полном ладу с собой и окружающей их природой.

В семи километрах от Апирантоса, рядом с древнейшим на острове действующим монастырем Фотодотис Христос[83] — впервые монахи обосновались на этом месте более полутора тысяч лет назад, и сейчас еще можно увидеть мощные стены с толстыми контрфорсами из местного песчаника — в окружении рощ из мандариновых и апельсиновых деревьев, садов вишни и инжира, виноградных террас утонула деревушка Данакос.

Крошечная, сжатая горами с обеих сторон, с населением едва ли в двести человек, она окружена зарослями дубов и орешника, где гнездятся птицы, наполняющие с восходом солнца неумолчным гомоном всю округу.

Из ущелья в ущелье петляющая горная дорога ведет путешественника вперед, меняя перед ним живописные островные пейзажи один за другим, словно перелистывая огромные страницы фотоальбома, — красочные декорации к масштабной театральной постановке, в которой путешественник принимает самое прямое и непосредственное участие.

Режиссером в этом театре служит сама жизнь, а в каком именно жанре будет сыгран спектакль, — будь то комедия положений, романтическая сказка о любви со счастливым концом или кровавая драма, — человек порой узнает слишком поздно, когда и поправить уже ничего нельзя.

Именно здесь, неподалеку от Апирантоса, в Данакосе, в начале девятнадцатого века прожил почти год великий романтик, англичанин, завороженный красотой острова настолько, что дал себе торжественное обещание умереть на прекрасной греческой земле, — на острове, который он считал лучшим местом на свете.

Свое обещание он сдержал лишь наполовину, умерев не на Наксосе, но все же в Греции. Лорд Байрон скончался от тяжелой малярийной лихорадки в возрасте тридцати шести лет в Миссолонги, так и не успев повести в бой за свободу Греции против османов свой трехтысячный повстанческий отряд.

Но греки его помнят. Не забыли о нем и на Наксосе.

В самом же Апирантосе, улицы которого выложены местным мрамором, за что его часто называют «мраморной деревней», а большинству домов никак не меньше трехсот лет, туристов привлекают не только его многочисленные храмы, что считаются по праву красивейшими на Наксосе: церкви Агиос Хрисостомос,[84] Святой Параскевы, Богородицы Катополиани[85] и церковь Теоскепасти,[86] но и превосходные музеи Апирантоса, это — Археологический, Народного искусства, Геологический и Музей естественной истории.

А какие красочные фестивали народного традиционного искусства проводятся здесь! Во время фестивалей здесь к жителям острова присоединяется и огромное количество туристов.

Посещение Апирантоса и Данакоса с недавних пор вошло в обязательную программу знакомства с островом, что предлагала своим постояльцам вилла «Афродита» в качестве бесплатного бонуса за то, что из двухсот отелей и вилл Наксоса гости выбрали именно «Афродиту».

Это было предложение управляющей Софьи, и Смолев его с радостью поддержал: транспортные расходы были невелики, но положительных и ярких впечатлений у туристов — масса.

По дороге гости обычно заезжали на ферму к Спанидисам и могли приобрести у Леонидаса и Ариадны — будущих молодоженов, взявших семейное дело в свои руки, — отличное вино, тимьяновый мед и китрон по ценам значительно ниже, чем в туристических лавках на набережной Хоры. Словом, все были довольны.

Вот и в этот раз, старшая официантка Артеми по просьбе Софьи разложила перед завтраком на каждый столик небольшие анкеты-приглашения для гостей принять участие в поездке. И надо такому случиться: согласились все!

Софья, перебирая анкеты на стойке ресепшн, пока Катерина отлучилась позавтракать, от удивления качала головой: надо же, даже чопорные англичане Баррингтоны — и те собрались завтра ехать на бесплатную экскурсию!

Видимо, все дело в их великом соотечественнике, решила управляющая и вздохнула. Она и сама с удовольствием присоединилась бы к поездке, но разве дела на вилле отпустят! Бэрроу всем семейством едут уже пятый раз: Лили без ума от Байрона, а Софья сама была в Данакосе лишь однажды, хотя она перечитала с подачи Лили всего «Чайльд Гарольда», «Корсара», «Прометея» и даже «Абидосскую невесту»… И могла бы сама провести эту экскурсию ничуть не хуже местного экскурсовода.

Что же, закажем автобус повместительнее, определилась молодая женщина, пусть будет «Мерседес-Спринтер» — на восемнадцать человек. Пару месяцев назад его уже заказывали у местной турфирмы вместе с гидом, — все прошло прекрасно.

Так, кто у нас едет? — мысленно сосредоточилась она, делая пометки в своем рабочем блокноте: супруги Мерсье из первого номера; Коб Раабе из второго, фламандец по происхождению, как выяснилось при заселении; Лили и Джеймс Бэрроу с маленькой Кристиной; отец и сын Баррингтоны из четвертого; трое забавных старичков из Тель-Авива с удивительными фамилиями: Алвайс, Вагшаль и Вундермахер, — так, это пятый, шестой и седьмой номера; ну, и из девятого — Мариос и Тассиа Савоглу. Итого, итого… Тринадцать человек! Плюс гид. Даже четыре места еще останутся. Впрочем, сегодня вечером еще могут въехать гости, десятый и одиннадцатый номера пока пусты. Посмотрим, еще не вечер.

Софья сняла трубку телефонного аппарата на стойке и по внутренней связи дозвонилась до кабинета хозяина виллы.

— Доброе утро, дядя Саша! — произнесла она своим низким, немного хрипловатым голосом. — Завтрак вам с Манном где накрывать? Хорошо, в гостиной — так в гостиной… Почему на четверых? На Антонидиса и Адамантиадиса тоже? Как скажете, дело хозяйское… Кстати, ты не хочешь вывезти своих гостей завтра в Апирантос? Там второй день идет фестиваль ремесел… Нет? Дела? Как скажешь!.. Просто звоню тебе сказать, что все остальные гости в полном составе записались на поездку. Сама удивилась! Придется заказывать автобус побольше, не возражаешь? Обращусь к Прокопису Павлопулосу, прошлый раз не было нареканий, и цены разумные. Добро? Договорились! Насчет завтрака сейчас распоряжусь!

Управляющая созвонилась с кухней и едва успела положить трубку, как услышала, что по лестнице с нижней террасы, что-то весело напевая, быстро взбегает Катерина.

— Катюша, как прошел завтрак? — поинтересовалась Софья, когда администратор, поприветствовав начальницу, заняла свое место за стойкой, или «на мостике», как выражался Смолев. — Гости все были?

— Ой, все, все! — немного запыхавшись, быстро ответила девушка. — Все были, все довольны: Петрос сам вынес заказанные блюда, Артеми ему помогала. И овсянку англичанам с тостами и копчушкой, и манную кашу для старичков-евреев. Это помимо всего прочего! Кстати, они так обрадовались: Петрос с самого утра им испек халу с медом — такая длинная вкусная плетеная булочка, аж в шесть жгутов! Артеми по незнанию хотела ее им ножом нарезать, так они ее остановили: мол, ножом нельзя! Так руками аккуратно отрывали по кусочку и ели! Странные, да? Говорят, традиция, мол, хлеб нельзя ножом, вот ведь!..

— А остальные? — спросила, улыбнувшись, Софья. — Все, говоришь, довольны? Что твой фламандец?

— Трескал сыры за милую душу! От омлета было за уши не оттащить! — пожала плечами Катерина, быстро проглядывая электронную почту, что пришла за то время, пока она завтракала. — Кофе пил, нахваливал, дважды ему приносили полный кофейник. Задумчивый какой-то сидел первое время, пока не разговорился со старичками. Я краем уха слышала, о чем говорили. Про выставку в Апирантосе, в Геологическом музее. Оказывается, там в связи с фестивалем открылась какая-то экспозиция «Копии знаменитых алмазов мира», вот бы посмотреть! В жизни никогда не видела алмазов и бриллиантов, может хоть на копии взглянуть? А еще мне Костас сказал, что там будут танцы завтра и послезавтра. Вот сменюсь, и он меня свозит! Кстати, а зачем делать копии с бриллиантов? Кому это нужно?

Ее вопрос случайно услышал проходивший мимо старший инспектор Антонидис, совершенно погруженный в собственные мысли. Он спешил на завтрак, накрытый для него на хозяйской половине. Услышав краем уха слова «копии бриллиантов», он переменился в лице и остановился, как вкопанный, у стойки, уставившись на Катерину.

— Старший инспектор? — осторожно окликнула его Софья, встревоженная выражением его лица. — У вас все в порядке?

— Да, да. Нет, не совсем, — несколько сбивчиво «объяснил» Антонидис. — Впрочем, неважно… О каких бриллиантах и копиях идет речь?

— Выставка в Апирантосе, в Геологическом музее, — пояснила Софья. — С завтрашнего дня открывается. «Копии знаменитых алмазов мира», вроде бы… Вам уточнить? Мы можем позвонить и все выяснить! Завтра отправляем туда автобус с гостями: фестиваль народных ремесел, как-никак! Хотите поехать? Еще есть четыре свободных места!

— Нет, нет, я обещал… Впрочем, почему нет? Это может быть не просто совпадением… Да, я поеду, запишите меня, — сказал он, — значит, завтра?

— Ну да, — удивленная его непонятливостью, подтвердила Катерина. — Выезд в семь часов утра. В семь уже автобус отходит! Завтракать будете уже в Данакосе, там Петрос обо всем договорился. Пишу вас в список? Не проспите? Вас будить или вы сами?

— Да, да, конечно, сам, — снова невпопад подтвердил полицейский, утирая платком пот со лба и разворачиваясь, чтобы идти дальше. — Спасибо!

— Странный он какой-то в последние два дня, — глядя вслед Антонидису, отправившемуся нетвердой походкой в сторону хозяйской половины, заметила Катерина. — Мне-то что, запишу, пусть едет! Проветрится! Все равно не понимаю: кому нужны копии бриллиантов? И еще я не поняла: так все-таки будить его или нет?

— Буди, буди, — уверенно кивнула управляющая. — С этим вопросом все ясно, пусть едут. Бог с ними, с бриллиантами. Давай, Катюша, разбираться, что у нас с оставшимися двумя номерами, которые все еще свободны, а это — непорядок! Так мы на бассейн до конца сезона не заработаем… От туроператоров нет заявок? Что у нас в почте?

И они обе низко склонились над компьютером, оживленно переговариваясь вполголоса.

Когда старший инспектор Теодорос Антонидис, робко постучав, вошел в дверь гостиной хозяйского дома и замер у стены, робко переминаясь с ноги на ногу, завтрак уже был в полном разгаре.

Смолев пил вторую чашку кофе с молоком; Манн густо намазывал абрикосовым джемом один из трех горячих круассанов, что лежали перед ним на тарелке в ожидании своей участи; эксперт-геммолог Адамантиадис с удовольствием съел рисовую кашу на молоке и, отставив тарелку, что-то рассказывал увлеченно слушавшим его собеседникам.

— Ба! Старший инспектор! Доброе утро, — перебил профессора генерал Манн, заметив скромно жавшегося у стеночки полицейского. — Где вы ходите? Садитесь уже скорее за стол! Ксенофон как раз переходит к самому интересному: истории происхождения нашего камушка. Вам это будет очень интересно!

— Доброе утро, Теодорос, — поздоровался с инспектором и Смолев, внимательно наблюдая за полицейским.

Тот по прежнему выглядел не лучшим образом: был бледен, расстроен, постоянно тер покрасневшие глаза. Видимо, еще одна бессонная ночь далась ему тяжело.

— Проходите, присаживайтесь, я налью вам кофе.

Старший инспектор лишь молча и благодарно кивнул, сел на стул рядом с Алексом, оказавшись напротив Манна и профессора минералогии. Смолев налил полицейскому кофе в большую кружку.

— Кстати, старший инспектор, — проговорил генерал Интерпола, доставая из кармана небольшой пакет с голубым камнем внутри, — возвращаю вам «вещественное доказательство», можете приобщить его со спокойной душой к делу об убийстве несчастного Холландера.

Генерал достал искрящийся голубой камень из пакета, покрутил его короткими сильными пальцами и, хмыкнув, положил на блюдце, а блюдце придвинул ближе к Антонидису.

— Как явствует из подробного заключения нашего уважаемого эксперта, — Манн легким кивком указал в сторону профессора минералогии, и тот с достоинством вернул ему поклон, — этот кристалл, как мы и подозревали, действительно муассанит. Не бойтесь брать его в руки, старший инспектор. Свойства поверхности его граней таковы, что на нем не остается отпечатков пальцев! Никаких жирных пятен, ничего! Что, кстати, тоже отличает его от алмаза…

— Очень интересно! — пробормотал Смолев, внимательно рассматривая грани кристалла.

— Подробное заключение я подготовил в письменном виде, — подтвердил Ксенофон Адамантиадис, поправляя очки на переносице. — Это, безусловно, муассанит. Ошибка исключена.

— Но! — подхватил генерал, — тем не менее, он крайне интересен для нас в первую очередь тем, что это точнейшая копия бриллианта Хоупа. Не случайно похожий камень, а, подчеркиваю, абсолютно идентичная копия! До миллиметра каждой грани, до цветового оттенка! Положи рядом с оригиналом — не отличить! Возникает вопрос: кому понадобилось заказывать копию знаменитого бриллианта из Смитсоновского института, кому и с какой целью?

— А что говорят американцы? — поинтересовался Смолев. — Есть ответ на запрос Интерпола от производителей муассанитов?

Генерал не без сожаления отодвинул от себя тарелку с круассанами, достал из внутреннего кармана вдвое сложенный печатный лист, развернул его на скатерти и разгладил руками.

— Здесь сказано, что еще полтора года назад одна солидная бельгийская фирма, имеющая представительства в крупнейших «столицах» мировой алмазной индустрии и специализирующаяся на организации и проведении рекламных кампаний для алмазной отрасли, заказала большую партию копий знаменитых во всем мире алмазов и бриллиантов. Для чего? По официальной версии — для «популяризации в массах ювелирного искусства и сбережения мирового культурного наследия». Вот так, ни больше, ни меньше! Среди заказанных копий: алмазы Шах, Регент, Великий Могол, Кохинур и Дерианур, бриллианты Орлов, Санси, Хоуп и другие. Это был очень крупный заказ, ведь даже муассанит стоит около пятисот евро за карат! Так что найденный в желудке Холландера камень потянет на двадцать с лишним тысяч евро, если не больше.

— И что они собирались с ними делать? — поинтересовался Смолев. — С копиями?

— Организовать музейные экспозиции в Антверпене, Тель-Авиве, Лондоне, Нью-Йорке и Амстердаме, — ответил Манн, пожимая плечами. Передав Смолеву документ на изучение, он снова придвинал к себе тарелку с круассанами.

— Думаешь, это они заварили кашу?

— Черт их знает! На жуликов они не похожи, фирме больше ста пятидесяти лет, серьезные люди. Уже не первый раз делают что-то подобное. До этого они устраивали выставки копий африканских алмазов, в этот раз — индийских… Я успел вчера пообщаться по скайпу с их Исполнительным директором и Руководителем службы безопасности. От первого толку было никакого: он только возмущенно шевелил усами и фыркал, как разгоряченный жеребец на водопое. Мол, высокая репутация компании не позволяет ему даже подумать! И так далее… Кстати, подумать никогда не вредно, я пытался ему это втолковать, но боюсь, что он меня не услышал. А вот второй… Второй сказал очень интересную вещь! Оказывается, они не просто заказали копии, а заказали каждую копию в нескольких экземплярах!

— Естественно, — немедленно отреагировал Смолев, — как минимум, в пяти! По количеству запланированных экспозиций!

— И я так думал, Саша, — ответил генерал, прежде чем отправить в рот третий круассан. — А оказалось, они для каждой выставки еще подстраховались и заказали коллекции — дубликаты!

Теодорос Антонидис даже не донес до рта вилку с наколотым на нее куском ветчины, держа ее на весу и пытаясь быстро произвести в уме нехитрый подсчет.

— Получается, — растерянно произнес он, — получается, что точных копий бриллианта Хоуп имеется как минимум десять?

— Совершенно верно, — подтвердил Манн. — Но они утверждают, что все их камни на месте, все десять. Вопрос, откуда тогда взялся наш?

За столом повисла напряженная тишина. Все молча обдумывали слова главы Национального Бюро Интерпола.

— Простите, что перебил вас, профессор, — произнес Манн, нарушая общее молчание и тщательно вытирая замасленные пальцы бумажной салфеткой. — Но я считаю, что старшему инспектору будет полезно услышать историю камня Хоупа, так сказать, в первоисточнике. Не исключено, если мы подробно исследуем этот вопрос, это поможет нам разгадать и нашу загадку. Прошу вас, Ксенофон, продолжайте!

Эксперт-геммолог благодушно кивнул и, протерев толстые линзы своих очков мягкой салфеткой, вновь водрузил их на нос.

— Итак, — продолжил он прерванный рассказ, — впервые в Европе о знаменитом алмазе, из которого впоследствии и будет изготовлен бриллиант Хоупа, узнали в далеком XVII-ом веке, когда знаменитый путешественник и охотник за драгоценными камнями Жан-Батист Тавернье привез в Версальский дворец крупный алмаз в сто пятнадцать карат ярко-синего цвета, желая продать его королевскому ювелиру Людовика XIV.

По слухам, Тавернье, который держал на тот момент в своих руках всю торговлю алмазами между Европой и Индией, купил этот камень с рук за гроши у какого-то мелкого торговца на знаменитом рынке в Голконде. Путешественник был так рад удачной сделке, что даже не обратил внимания на то, как сильно хотел торговец поскорее сбыть этот камень с рук. Многое об этом камне и его свойствах Тавернье узнал спустя много лет, когда было уже поздно. Легенда гласит, что вместе с синим алмазом Жан-Батист привез в Европу и проклятие, губившее всякого, кто смел прикоснуться к этому камню. Проклятие древнее, зловещее и безжалостное! Сам Тавернье, по легенде, пострадал от него. А дело было так…

Солнце давно зашло за кроны высоких разлапистых елей, чьи густые ветви, плотно усыпанные снегом, тяжко клонились к промерзшей земле. На небо вышла луна, освещая печальным желтым светом дорогу. Завьюжило. С самого вечера поземка с металлическим шорохом секла снежной крупой по колеям, заметая их, а сейчас, с первой звездой, уже и загулял ветер, вздымая в воздух, казалось, целые сугробы и слепя глаза.

Скрипя полозьями, из-за бугра вынырнул обтянутый добротной немецкой кожей возок — один из тех, что делают мастера в Данциге. Его влекла тройка уставших, заморенных лошадок, дико косивших глазами на темный лес справа, словно слыша или чуя что-то, лишь одним им ведомое.

Кучер вытянул кнутом гнедого по спине, — но помогло не сильно: лошадки устали. Возок бежал небыстро, раскачиваясь на поворотах и бугристой, полузаметенной колее. Так же неспешно текли мысли ямщика.

Проторенный санный путь шел вдоль темного леса да через поля и, пересекая небольшую речушку, намертво скованную льдом, вымахивал на косогор.

Помнится, до ближайшей деревеньки рукой подать: и с полуверсты не будет, али и того менее, думал кучер. А там и до первой московской заставы недалече.

Незачем божьих тварей мучить: и так, почитай, весь день в дороге! И пошто не встали на ночлег до заката? Добрый был постоялый двор, и ночлег добрый: сена свежего с клевером лошадям задали бы, водицы, а сами бы щей да каши с пирогами отведали — уж больно были пироги духовиты у хозяйки! Глядишь, и чарочку бы поднесли ямщику, как заведено! Так нет же, неугомонный попался барин. Вперед, мол, и все тут! Куда же вперед-то, на ночь-то глядя? Оплачу, говорит, вдвойне!

Ямщик пусто пожевал заиндевевшими на холоде губами, снова вспомнил аромат поджаристых, румяных пирогов, чарку анисовой, оставшуюся на постоялом дворе, сглотнул слюну да с расстройства только рукой махнул.

Хороши были у хозяйки пироги с вязигою, только проку ли вспоминать-то попусту? Правильно старые люди говорят: сколько ни говори «мед» — во рту слаще не станет! В Москву, вишь, ему надо не мешкая! А то в Москве кто его ждет; давно в стольном граде смута: сказывают, стрельцы да люди посадские не шибко довольны новым-то царем Петром Алексеевичем. Шепчутся по постоялым дворам, подпал-де молодой государь под влияние иноземное: басурмане, мол, за него на Кукуе правят. Оттого и супротивничают дворянские да боярские сынки.

Ямщик, качая головой, похлопал рукавицами, пытаясь согреть руки. Так оно али нет — про то нам неведомо, испокон на Руси недовольных всегда была прорва ненасытная, им только повод дай!

Шалят стрельцы, супостаты, да и на дорогах неспокойно: пришлые да беглые распоясались, за кистени берутся. Нам-де, царские «немцы» не указ, — сами не лыком шиты! Да и то сказать, после крымского похода много вернулось людишек покалеченных, озлобленных и обездоленных. Кто успели, — те на вольный Дон да Волгу-матушку подались ушкуйничать[87], кто замешкались — по лесам ночными татями[88] схоронились…

Боязно ездить-то нынче и днем, а этот, вишь, подавай ему «Моску, Моску!» — в ночь погнал! Да разве ж такому растолкуешь чего? Грамота, вишь, охранная у него Посольского приказа, да не простая, — с печатью сургучной на нити шелковой, так что с того? В нос всем тычет, серчает, что отговаривать смеют… Грамоткой, мил человек, кистеня не перешибешь!.. Даром, что слуга у него толмачем, ничего барин слушать не хочет! Что с него взять, — немец! Аль хранцуз? Да кто их разберет! Авось, пронесет нелегкая! Заплатит вдвойне — новую сбрую справлю да молодой жене — узорный плат, — пущай, дуреха, радуется!..

— Ох, студено! Охо-хо-шеньки! — пожаловался уже вслух сам себе бородатый детина-ямщик, одетый в видавший виды армяк, подпоясанный ярким синим кушаком, и поярок — шапку из овечьей шерсти, что в народе еще прозывают «гречником» за сходство с одноименным пирогом.

Заметив, что коренной снова тянет шею в сторону леса, словно прислушиваясь, тревожно всхрапывает и сбивает шаг всей тройке, беззлобно прикрикнул, поиграв кнутом:

— Ну, балуй у меня! Скотина окаянная! Башкой он крутит! Вот я тебя ужо охолону! Н-но, пошел!

Сквозь окна возка, что были забраны слюдой, вставленной в тонкие свинцовые рамки, как квадратные соты, и сквозь неплотно задернутые занавески пробивался свет: внутри горела неяркая лампа. На мягких подушках, застеленных персидскими коврами, в куньей шубе и шерстяных рукавицах, с намотанным на голову поверх шелкового тюрбана шерстяным платком, дремал крепкий на вид старик лет восьмидесяти, положив ноги, укрытые лисьим мехом, на удобную мягкую скамеечку.

Печка работы голландских мастеров, заботливо протопленная его слугой на последней остановке, уже начала остывать. Благодаря конструкции, ее тепла хватало на целый перегон, и в возке, обитом изнутри войлоком и по нему — темно-красным бархатом, всегда было тепло и уютно.

Старик любил тепло, и Жюль — старый слуга, едва ли не ровесник хозяина, первым делом следил, чтобы в дорогу печь всегда была готова. Слуга ехал следом с охраняемым обозом, отставшим на несколько верст, в котором помимо продуктов и угля в дорогу были подарки московитам и их женам: отрезы восточных шелковых тканей, брабантские кружева, флаконы большие с кельнской водой и фиалы малые с розовым и лавандовым маслом из Грасса, серебряная посуда… Все — безделица. Главные свои сокровища старик всегда возил с собой.

Перед ним на подушках лежали вещи, выдававшие в нем бывалого путешественника: три заряженных кавалерийских пистолета, шпага с серебряной насечкой на эфесе, короткий и кривой турецкий ятаган, карты Австрии, Пруссии, Польши и Московии на французском языке, письменный прибор с толстым пучком гусиных перьев и похожей на бочонок медной чернильницей восточной работы.

Большая тетрадь, в которую, видимо, путешественник аккуратно вносил свои путевые заметки, лежала раскрытой на походной конторке — деревянной шкатулке из лакированного ореха, с выдвижным ящичком и отверстием под чернильницу.

Барон Жан-Батист Тавернье, главный поставщик драгоценных камней ко двору Людовика XIV, «короля-солнце», зять ныне покойного королевского ювелира Пито, знаток Индии и Персии, совершивший за последние сорок лет шесть длительных путешествий на Восток, спал беспокойно, словно что-то мучило его во сне, тревожило, не давая полностью расслабиться и погрузиться в объятия Морфея.

Тяга к путешествиям у юного парижанина Жана-Батиста, выходца из семьи торговцев-протестантов, перебравшихся в Париж из Антверпена, проявилась еще в четырнадцать лет. К шестнадцати годам юноша, имевший характер бойкий, беспокойный и неусидчивый, умудрился объехать по торговым делам все прилегающие к Франции страны, где смог завести полезные коммерческие знакомства. Вести подробный дневник и записывать все, что приключилось с ним во время странствий, он начал уже тогда.

Успев без особой пользы и удовольствия послужить герцогу мантуанскому и имперскому наместнику в Венгрии, молодой француз решил, что служба на одном месте — не для него, и в тысяча шестьсот тридцатом году отправился в свое первое путешествие на Восток в компании трёх миссионеров.

Жан-Батист проехал тогда через Стамбул, Эрзрум и Баку к Исфахану, откуда вернулся через Багдад и Алеппо в Париж. Восток потряс юного и впечатлительного Тавернье до глубины души. Судьба его была решена: он станет путешественником!

Но не только впечатления влекли его. Его манили тайны и богатства загадочных земель, и в сентябре тысяча шестьсот тридцать восьмого года Жан-Батист Тавернье вновь отправился на Восток. Теперь у его поездки была ясная цель: драгоценные камни, которые так ценились при французском королевском дворе. Подсказали родственники, недаром в его роду были опытнейшие гранильщики алмазов из Антверпена. Они же, помимо советов, дали денег на поездку молодому коммерсанту.

Достигнув Персии, Жан-Батист поехал далее на восток, в Индию, где посетил двор Великого Могола, «Повелителя Мира» Шах Джахана, побывал в его сокровищнице в Агре, видел знаменитый «Павлиний трон», украшенный золотом и самоцветами в таком количестве, что тот буквально ослеплял своим великолепием, зарисовал многие алмазы из сокровищницы в свой дневник, а затем, отправившись на юг, спустя месяц, прибыл в знаменитую своими алмазными копями Голконду.

По пути Тавернье скупал у местных торговцев также сапфиры, изумруды и рубины с тем, чтобы перепродать их втридорога в Европе. Тогда-то на рынке в Голконде, в одной из жалких местных лавчонок он и увидел впервые этот алмаз синего цвета, что достал из потайного шкафчика и показал богатому чужестранцу местный продавец драгоценных камней…

Не просыпаясь, старик беспокойно зашевелился. Вновь возник некий образ из прошлого, беспрестанно являвшийся к нему во сне с некоторых пор: старый индус, полуголый, в одной набедренной повязке, худой, бородатый, с темно-коричневой от палящего солнца кожей и большим пучком грязных, нечесаных волос на голове.

Лицо индуса — то ли йога, то ли брамина — было ярко раскрашено, что придавало ему вид мистический и ужасный. Но не это страшило.

Взгляд! Взгляд его черных глаз, тяжелый и неподвижный, словно придавливающий к земле, каким он посмотрел тогда на счастливого Жана-Батиста, выходящего из лавки на рынке в Голконде после удачной сделки: алмаз редчайшего синего цвета весом в сто с лишним карат, — буквально за гроши! Вся поездка окупилась за какие-то десять минут! Этот взгляд Тавернье будет помнить отныне всю жизнь…

В лавке на все вопросы о происхождении камня продавец либо отмалчивался, либо бормотал что-то нечленораздельное. Впрочем, путешественнику было все равно, он готов был поскорее рассчитаться и забрать уникальный камень, пока лавочник не передумал.

Продавец отчего-то тоже торопился, словно поскорее хотел сбыть камень с рук иностранцу, все время воровато оглядывался по сторонам, вздрагивал от каждого шороха, и, получив деньги, что составляли для него небольшое состояние, облегченно вздохнул и выпроводил покупателя из своей палатки. Вот тогда-то, на выходе из лавки, Жан-Батист почувствовал на себе этот взгляд и обернулся…

С минуту или долее он испуганно смотрел на старого индуса, затем, одной рукой сжав покрепче кожаный кошель, где лежал заветный камень, а другой — рукоять кремневого пистолета, — новейшего изобретения французского механика шевалье д'Обиньи — что привык носить с собой, быстрыми шагами он стал уходить с рынка в сторону постоялого двора, где ждали его спутники. Никто его не преследовал. Но все время, пока Жан-Батист пробирался сквозь пеструю гомонящую толпу, он ощущал взгляд горящих глаз, прожигавший ему спину.

Не выдержав, он обернулся снова, но никого уже не увидел: индус исчез. В ту же ночь на постоялом дворе зловещий брамин приснился ему впервые. Но вскоре другие впечатления от поездки смогли вытеснить на какое-то время этот образ из его памяти.

Путешествие принесло Тавернье настоящий триумф: по возвращении в Париж он удостоился чести лично поднести Людовику XIV атласную подушечку, на которой лежало два десятка самых крупных драгоценных камней, привезенных из Индии.

«Король-солнце», недолго думая, протянул руку к самому великолепному — голубому алмазу, лежавшему в центре. Все время, пока Тавернье рассказывал о своем путешествии, а придворные дамы Версаля то замирали от страха, то ахали от восторга, король задумчиво крутил в пальцах синий кристалл, любуясь его цветом и размером.

Восхищенный его рассказом, монарх немедленно пожаловал бесстрашному путешественнику дворянство и повелел министру финансов заплатить Тавернье за камень столько, сколько потребуется по его первому слову. В Версале на роскошь средств не жалели!

На деньги, что выплатил Тавернье королевский казначей за «голубой алмаз французской короны» — так стали называть в Версале с того дня находку Жана-Батиста — он смог купить баронский титул, дом и выгодно жениться на дочке королевского ювелира.

Казалось бы, жизнь удалась: он сможет, наконец, осесть и спокойно жить во Франции. Но нет: ветер странствий скоро снова позвал неугомонного путешественника в путь. Впрочем, вся его жизнь — одно большое, бесконечное путешествие…

Повозку тряхнуло на кочке сильнее обычного. Старик вздрогнул и открыл глаза. Подслеповато щурясь, он выглянул в слюдяное оконце — сплошной темной стеной вдоль дороги чернел лес.

Какая огромная страна, подумал он, снова откидываясь на подушки, огромная и дикая.

До Москвы оставалось несколько часов, — к рассвету ямщик обещал выйти к московской заставе. Там Тавернье отправит вестового к Францу Лефорту, присовокупив к своему письму и рекомендательные письма из Копенгагена, Женевы и Антверпена, и дождется обоза. Нет сейчас в Московии влиятельнее и ближе к молодому царю Петру иностранного вельможи, чем полковник Франц Лефорт, — в один голос твердили европейские дипломаты всех столиц, где побывал Жан-Батист по пути сюда. Что же, барон Тавернье умел прислушиваться к мудрым советам… Под мерный скрип полозьев он, смежив веки, снова задремал.

Еще четырежды он отправлялся в Индию с целью скупки драгоценных камней, всякий раз привозя во Францию уникальные алмазы. Через двадцать лет Жан-Батист и его голландские партнеры уже держали в своих руках всю торговлю индийскими алмазами в Европе. И тогда он решил отправиться на покой и заняться мемуарами — воспоминаниями о своих путешествиях. Так прошло много лет.

Полтора года назад Жан-Батист пережил жену и, чувствуя приближение смерти, решил совершить последнее в своей жизни путешествие.

Несколько месяцев назад он выехал из Парижа через Антверпен в Копенгаген, заехав по пути в Амстердам, посетил Мекленбург и Варшаву, откуда через Минск и Могилев лежала дорога на Смоленск, а там и на Москву.

Но не древняя столица московитов была целью его путешествия: там он лишь собирался выправить нужные проездные документы и за богатые подарки выговорить себе охрану до границы. Путь же его лежал дальше, на юг, в Персию. А оттуда — в Индию.

Жан-Батист Тавернье возвращался туда, где он был счастлив, молод, полон сил и удачлив, — в страну, которая однажды потрясла его воображение. Он знал, что это последнее его путешествие. Но смотрел вперед без робости и страха, как и тогда, пятьдесят лет назад.

Старик спал и видел белые минареты Тадж-Махала, плывущие ему навстречу в голубом прозрачном небе Агры, таком же голубом и прозрачном, как камень, что он привез в Париж. Словно со стороны он увидел себя, путешествующим на слоне. Послушный жезлу погонщика слон медленно переступал огромными ногами, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Неожиданно он резко качнулся, еще сильнее, — вот он уже почти завалился на бок. Старик снова проснулся.

Лампа погасла. Жан-Батист понял, что что-то случилось.

Возок резко накренился на правую сторону. Еще немного — и он опрокинется совершенно. Было слышно, как кучер рассерженно кричит на лошадей и щелкает кнутом. Лошади дернули в сторону, — и возок выпрямился.

Старик, кряхтя, обулся и распахнул дверь. К крикам и причитаниям ямщика добавились новые звуки: свистел и сек лицо снежной крупой ледяной ветер, выла метель на разные голоса.

Жан-Батист спустился со ступеньки в колею и, обойдя карету с другой стороны, понял, в чем проблема: поперек санного тракта лежало огромное, в два обхвата, как ему показалось, дерево.

— Беда, беда, барин! — надсаживаясь, старался перекричать метель ямщик. — Нам нипочем не перебраться самим! Поворачивать надо назад! Лихие люди сосну заломали, не ровен час, — нагрянут! Но кони назад не идут! Слышь-ко? Волки! Верхами надо уходить, барин, деревня в двух верстах, авось, вынесут!

Волчий вой становился с каждой минутой все явственней. Кони всхрапывали, пуская пар из ноздрей. Их глаза дико косили, а заиндевевшие бока ходили ходуном.

Тавернье скорее догадался, чем понял, о чем кричит сквозь метель этот бородатый кучер, то и дело указывавший поочередно кнутом на лошадей и на завьюженную дорогу, уходящую вперед. Предлагает пересесть на лошадей, бросить возок — и уходить!

Исключено, покачал головой Жан-Батист. Возок я не брошу, в нем вся моя жизнь: книги, дневники, ценные для меня вещи. Нет, пусть скачет один, приведет помощь, я продержусь.

— Ты, — сказал он на ломаном русском, указывая в грудь ямщику, — лошадь, туда, деревня. Я — нет. Ждать.

Он был так спокоен и уверен в себе, что ямщик понял: уговаривать бесполезно.

Ямщик засапожным ножом обрезал замерзшие постромки и вывел коренного из упряжи. Непослушными озябшими пальцами размотал кушак, сбросил армяк и длинный кнут на козлы и, оставшись в одном домотканном зипуне, вскочил на спину коренного.

— Ну, барин, запрись в возке и жди! — прокричал ямщик, уже сидя верхом. — Чай, не тронут, а тут и я мигом — с подмогою!

Он поворотил коня и, взяв небольшой разгон, перескочил поваленный ствол и вскоре исчез из виду в снежных клубах все усиливавшейся метели.

Старик вернулся в возок, первым делом запер дверцу изнутри на небольшой, но прочный засов. Затем с помощью огнива вновь зажег одну лампу, потом вторую. При их свете проверил пистолеты. Они были заряжены картечью.

Старик прикрыл глаза. Оставалось ждать.

Он был в чужой стране, один, ночью, его жизнь снова подвергалась опасности. Так было тысячу раз. Поэтому он был совершенно спокоен.

Жан-Батист открыл глаза, выбрал перо, неторопливо и аккуратно очинил его, снял крышку чернильницы, обмакнул перо и сделал запись в книге, куда заносил все значимые события: «Подъезжаю к Москве. Утром буду на месте. Надеюсь, что получу от царя московитов необходимую помощь. Очень на это рассчитываю. Мне говорили, что весной и осенью по Московии путешествовать нельзя: размывает дороги. Надеюсь, что покину эту дикую страну до весны…»

Здесь он положил перо и прислушался.

Судя по вою, что издавала стая, хищники были совсем близко. Пропадут кони, вдруг пожалел старик и, недолго думая, отодвинув засов, выбрался на снег с турецким ятаганом в одной руке и с пистолетом в другой. Ему показалось, что он видит сквозь метель, как крупные черные тени мечутся между деревьями совсем рядом с возком.

Кони жалобно ржали и нервно били копытами по мерзлой земле.

Жан-Батист привычно вскинул руку с ятаганом и несколькими ударами обрубил постромки, освободив лошадей. Затем легонько ударил их плашмя по крупу и прикрикнул. Почуяв свободу, те перескочили через препятствие и с тревожным ржанием умчались в сторону деревни. Старик вернулся в укрытие.

Вскоре волки окружили возок. Часть стаи ушла по следу за лошадьми, но дюжина осталась. Они уже не выли, расположившись полукругом со стороны леса, вздыбив загривки, злобно рычали и щелкали зубами, все сужая кольцо вокруг старика.

Он стоял у приоткрытой двери и ждал. Когда бросился первый зверь, — оглушительно грохнул выстрел, — и матерый волк с перебитым позвоночником, скуля, бешено заскреб лапами по мерзлой колее и вскоре затих.

Стая отшатнулась.

Старик взял уже два заряженных пистолета и снова встал лицом к стае.

Теперь стая выжидала. Волки, припав к заснеженной земле и рыча, медленно подбирались ближе. Вдруг в атаку бросились еще двое.

Старик выстрелил в упор. Два грохочущих выстрела слились в один, картечь звонко хлестнула по мерзлой колее, и еще два хищника с жалобным воем отлетели в сторону, заливая кровью снег.

Стая дрогнула. Рыча, чуя горячую кровь и облизываясь, тем не менее, хищники начали медленно пятиться назад. Некоторые уже развернулись и скрылись в лесу. Другие припустили по следу вслед за лошадьми. Еще немного — и они уйдут все! И тогда он сможет перезарядить пистолеты.

Старик взял в руку острый, как бритва, ятаган и снова повернулся лицом к стае.

Стая отступала.

И тогда на дорогу из-за спин пятившихся волков вышел вожак. Крупнее и мощнее остальных, с широкой грудью и огромной лобастой головой, на пружинящих лапах, согнутых в готовности к прыжку, он вышел вперед и, глухо рыча, встал в пяти метрах от Тавернье. Волк поднял голову, — человек и хищник посмотрели друг другу в глаза.

Жан-Батист вздрогнул и замер, не дыша: он узнал этот взгляд, тяжелый, давящий и неподвижный. Так вот что это было, вдруг понял старик. Вот что долгие сорок лет приходило к нему в его снах! Это был взгляд его смерти!..

Огромные черные зрачки волка неотрывно следили за малейшим движением человека.

Француз на мгновенье отвел глаза, прикрываясь левой рукой от резкого порыва ветра, и в этот момент вожак прыгнул, целя клыками человеку точно в горло. Жан-Батист, уперевшись спиной в возок, успел поднять ятаган.

Огромная туша волка всем весом ударила старика о стенку возка. Хищник, клацнув челюстями у самого горла француза, вздрогнул от нестерпимой боли и, издав предсмертный хрип, рухнул наземь: сталь клинка пронзила ему сердце.

Рядом сполз и Жан-Батист.

С дороги послышался один выстрел из пищали, затем другой. Ветер донес крики и топот лошадиных копыт. В ночи засверкали факелы: ямщик вел подмогу.

Стая рассыпалась и побежала.

Жан-Батист Тавернье, барон Дюбонне лежал на снегу и ничего этого уже не слышал. Перед его внутренним взором проплывал белоснежный купол Тадж-Махала, стройные минареты и голубое небо Индии…

Потом наступил мрак. Сердце его остановилось.

На юго-восточном берегу теплого Средиземного моря, на земле современного Израиля испокон веков стоит древний город Яффа. И не просто древний, а один из древнейших на свете.

Первое письменное упоминание о нем ученые обнаружили в хрониках Тутмоса III, составленных три с половиной тысячи лет назад, — уже тогда город существовал и был достаточно крупным, чтобы фараон распорядился включить его в список завоеванных городов. Но история города уходит корнями в еще более седую древность…

Город — морской порт, куда тысячелетия назад уже причаливали корабли древних народов: финикийцев, египтян, греков и римлян, привозя товары и рабов на продажу, высаживая переселенцев и войска завоевателей, в Библии упомянут под названием Иоппия.

Здесь, как сказано в Священном Писании, еще Ной построил свой ковчег, а его сын Яфет вернулся после Потопа, чтобы восстановить разрушенный водой город, — и по его имени новый город был назван Яффа.

Отсюда же пытался бежать на корабле и непутевый пророк Иона, ослушавшись Гласа свыше, приказавшего ему идти в столицу Ассирии Ниневию — «город крови, логовище львов» и проповедовать Слово Божье. Пытался, убоявшись жестокосердных ассирийских правителей, бежать от незавидной судьбы, но не вышло: был проглочен китом в воспитательных целях и затем извергнут из его чрева в воды бухты Яффы.

И таким сюжетам нет числа!

Взять хотя бы известную историю Андромеды, принесенной в жертву морскому чудовищу по воле богов и прикованной к скале именно здесь, в бухте Яффы. Герой и красавец Персей, пораженный красотой девушки, предложил ей свободу от чудовища в обмен на брак. Надо полагать, что Андромеда недолго думала, прежде чем сказала: «Да!» Тем более что папа Кефей с мамой Кассиопеей и не думали возражать: жених им приглянулся с первого взгляда. Хоть и не царских кровей, но в данном конкретном случае замужество, как сочли родители девушки, безусловно, — наилучший выход.

Все эти истории свидетельствуют об одном: город Яффа существовал в незапамятные времена, и его прошлое окутано легендами…

Сколько же тогда городу лет сегодня: десять тысяч? Пятнадцать? Никто не знает. Изъеденные временем и ветром камни мостовых и причалов древней Яффы устало и сонно молчат, не выдавая тайны. Сегодня в порту тихо: здесь только рыбацкие лодки и прогулочные морские яхты.

Вот и еще одна морская яхта под греческим флагом, миновав волнорезы, стремительно вошла в тихую старую гавань. На корме виднелась надпись на греческом языке: «Даная», порт Наксос». На палубе яхты можно было различить несколько человек в форме матросов и одного пассажира в темном костюме, разглядывавшего город во все глаза. В голове пассажира, переполняя ее, теснились радостные мысли, настроение было бодрым и приподнятым.

История города тесно связана с настолько легендарными историческими персонажами, что и сам город порой кажется сказочной декорацией.

Здесь отметились все: апостол Петр, живший в Яффе целый год и даже сотворивший здесь чудо: воскресивший умершую праведницу по имени Тавифа; знаменитый своей мудростью царь израильского царства Соломон, в чье правление для строительства первого Иерусалимского Храма знаменитые кедры привозили с ливанских гор именно через порт Яффы; Юлий Цезарь и его роковая женщина Клеопатра, ставшая позднее не менее роковой для Марка Антония, тоже бывавшего здесь; Октавиан Август, первый величайший император Рима, и Ирод Великий — царь Иудеи, попавшей под протекторат Римской Империи… Ричард Львиное Сердце, высадившийся с войсками в порту Яффы во время Крестового похода, на несколько столетий опередил другого, не менее знаменитого полководца — Наполеона Бонапарта, штурмом взявшего стены древней цитадели.

Какие имена! Какие люди!

Все они были здесь, и вот я теперь ступаю ногой на этот берег!

Так думал молодой человек лет тридцати двух — тридцати пяти, приятной наружности, ростом выше среднего, с темными вьющимися волосами, стоявший с мечтательной улыбкой рядом с вахтенным матросом у штурвала яхты, входившей в порт Яффы. Молодой мужчина имел в кармане паспорт на имя Шломо Шнеерзона, гражданина Израиля, тридцати восьми лет, и удостоверение куратора временных выставок Музея бриллиантов Гарри Оппенхаймера[89].

Будучи по образованию историком, все время, пока яхта выполняла необходимые маневры в бухте, молодой израильтянин смотрел с моря на сохранившиеся крепостные стены цитадели, маяки и здания старой Яффы и перебирал в памяти все, что сохранилось из университетского курса об этом городе.

Яхта пришвартовалась.

На борт неспешно поднялись пограничники и офицер таможни.

Молодой человек предъявил свой израильский паспорт, и пограничники потеряли к нему интерес. Перекинувшись напоследок несколькими фразами с капитаном, молодой человек ловко сбежал по трапу на причал, где его уже поджидало такси. Он уселся на заднее сиденье и весело произнес на иврите: «В Рамат-Ган, к Алмазной бирже, прошу вас! Центральный вход Моше Авив!» Водитель с пониманием кивнул и, отвернувшись от пассажира, завел двигатель и выехал с парковки. Пассажир откинулся поудобнее на сиденье и всю дорогу до названного пункта назначения, погруженный в свои мысли, смотрел в окно на проносившиеся мимо пейзажи.

Яффа, давно превратившись в тихий и сонный городок, населенный сегодня музыкантами, скульпторами, художниками, распахнула двери многочисленных маленьких выставочных галерей, магазинов, музеев, салонов, рынков, на которых продается сегодня все, что угодно. А в начале двадцатого века рядом с Яффой, на холме, начали строить еврейский поселок, который назвали Тель-Авив, что в переводе означало «Холм Весны». Он быстро разросся и из маленького селения на песках и болотах за какие-то сто лет — что для Яффы всего лишь миг — превратился в современнейший город с небоскребами, став важнейшим экономическим, финансовым и культурным центром страны, а также вторым по численности населения городом в Израиле, с множеством увеселительных заведений и бурной ночной жизнью.

Жаль, что времени мало, думал Шломо. А на развлечения его нет и вовсе. С делами бы успеть разобраться и завтра же утром, на рассвете — в обратный путь. Слишком многое поставлено на карту. Выставка в Геологическом музее должна начаться через неделю, а еще столько всего надо успеть!

Несколько лет назад он впервые приехал в Тель-Авив из Антверпена и понял, что именно здесь можно делать большие дела! Мало кто знает из неспециалистов, что именно небольшое по территории государство Израиль занимает сегодня первое место в мире по продаже бриллиантов. Именно здесь, на восточной окраине Тель-Авива, в Рамат-Гане, в четырех огромных небоскребах находится крупнейшая в мире Алмазная биржа — мощная ассоциация производителей и продавцов бриллиантов, через которую проходит больше половины добываемых в мире алмазов. Здесь, в самом центре деловой жизни Израиля ежедневно бьётся сердце крупнейшей из пяти существующих в мире алмазных бирж!

Небоскребы Алмазной биржи, видимые из любой точки Тель-Авива, высочайшим из которых и является Моше Авив — круглая башня высотой почти двести пятьдесят метров, являются сегодня одним из самых охраняемых объектов во всем Израиле.

В огромном комплексе под одной крышей размещены офисы компаний-производителей, даже целые алмазообрабатывающие предприятия, ювелирные магазины, выставочные залы и главное, что привлекло Шломо несколько лет назад — это уникальный музей алмазов Гарри Оппенхаймера! О, мысль о том, как он мог бы разбогатеть, пришла ему в голову не сразу. Добрых два часа он пристально рассматривал экспозицию копий самых известных в мире бриллиантов — первое, что показывают в музее посетителям.

Изучая представленные в экспозиции копии африканского «Кулиннана Первого», ставшего украшением скипетра короля Великобритании Эдуарда VII и имевшего семьдесят четыре грани и вес в пятьсот тридцать карат, индийского «Кохинура», блистающего сейчас в короне королевы Великобритании и весящего сто десять карат, безупречной «Звезды тысячелетия» в двести карат, ограненной из алмаза, найденного в Конго, Шломо Шнеерзон — впрочем, тогда его звали иначе — внезапно сперва похолодел от простой, но гениальной мысли, пришедшей в его кучерявую голову, а потом возликовал: комбинация обещала быть изящной и в то же время — очень эффектной! Поэтому интереснейшую лекцию известного диамантера и художественного руководителя музея Иегуды Кассифа об алмазах и их обработке, торговле и особенностях использования бриллиантов в драгоценностях и промышленности, о престиже и тайнах, которые сопутствуют самой большой человеческой страсти — бриллианту, он слушал вполуха, увлеченный собственными мыслями.

На разработку плана ушел почти год. Два месяца назад, имея при себе верительные грамоты и рекомендации от известных людей алмазных бирж Антверпена и Мумбая, — обошлись они ему и его товарищам недешево — молодой диамантер-историк, специалист по древним индийским алмазам обратился к руководству музея Гарри Оппенхаймера с предложением о сотрудничестве от лица индийско-американского общественного Фонда «Драгоценное наследие древнейших цивилизаций мира».

Предложение было чудесным: Фонд за свой счет заказывает в США изготовление копий известнейших индийских алмазов древности, а также и полученных из них на разных стадиях бриллиантов, чтобы современные специалисты и просто интересующиеся ювелирным искусством люди смогли воочию увидеть все метаморфозы, произошедшие с драгоценными реликвиями. А музей Гарри Оппенхаймера в Тель-Авиве получает возможность, как и другие музеи, расположенные в крупнейших алмазных центрах мира, выставить эту экспозицию на первом этаже небоскреба Моше Авив.

От предложения отказаться было невозможно.

Более того, молодого диамантера-историка сопровождал хорошо известный руководству музея представитель бельгийской фирмы, которая и выступала от лица Фонда и брала на себя всю организацию «мирового алмазного турне в целях популяризации в массах ювелирного искусства и сбережения мирового культурного наследия», как выразился коллега из Бельгии.

Все было решено, ударили по рукам.

Настала очередь людей Шломо в Вашингтоне отработать свою часть операции. Все прошло благополучно.

Получив весточку из Штатов, Шнеерзон вылетел в США, город Моррисвиль в штате Северная Каролина. Оттуда уже он проследовал в Вашингтон, где провел всего полдня и, не мешкая, вылетел в Тель-Авив. Он лично вручил директору музея коллекцию копий индийских алмазов и бриллиантов, а также письмо от бельгийской компании, в котором выражалась просьба разрешить Шломо Шнеерзону организовать временную экспозицию от имени музея Гарри Оппенхаймера в Греции — на острове Наксос, в Геологическом музее Апирантоса.

Письмо с визами глав министерств Греции по культуре и туризму также прилагалось.

Молодой историк объяснил, что коллекция прибыла в двух экземплярах: основной состав и дубликаты на случай потери. Для выставки в Апирантосе через два месяца он просит руководство музея разрешить использовать дубликаты, за которые он лично будет нести перед Фондом ответственность, — вот письменное разрешение Фонда, — и обязуется вернуть дубликаты в Музей в Тель-Авиве ровно через неделю, как только на острове закончится сезонный фестиваль. Возражений не последовало.

Договорились, что за неделю до фестиваля на Наксосе, Шломо Шнеерзон, уже в статусе куратора музея Гарри Оппенхаймера прибудет в Тель-Авив и заберет для Геологического музея дубликат коллекции, который хранился в запасниках музея алмазов в опечатанных деревянных ящиках.

Для удобства он прибудет морем: это несколько дольше, чем самолетом, но досмотровые таможенные процедуры куда проще. Бумаги на партию копий — в полном порядке, здесь у него — в портфеле.

Мужчина непроизвольно погладил рукой небольшой портфель из черной кожи, где лежали все необходимые документы. Более того, все, что делается под эгидой музея Гарри Оппенхаймера, как и все, что исходит от Алмазной биржи, местными израильскими властями воспринимается с полным пониманием, поддержкой и сопровождается минимальной бюрократической волокитой: многомиллионные доходы в израильскую казну решают дело.

Наконец, этот день настал, и Шломо прибыл в старую Яффу на зафрахтованной им в порту Наксоса яхте «Даная». Парусная яхта под управлением опытного экипажа развивала скорость до двадцати узлов, поэтому расстояние в пятьсот пятьдесят миль от Наксоса до Яффы они покрыли за тридцать часов с небольшим.

Наконец-то Шломо выпала возможность спокойно помечтать о том, как сложится его жизнь в дальнейшем, после того, как комбинация будет завершена. И в такси по дороге к Алмазной бирже он продолжал мечтать…

Но вот машина, подкатив к огромному небоскребу из сверкающего стекла и бетона, остановилась, и водитель произнес: «Моше Авив, парадный вход, прошу!»

Пассажир немедленно расплатился, вышел из авто и бодро взбежал по ступенькам, ведущим в вестибюль, где он направился к большим стеклянным дверям, над которыми висела надпись: «Музей алмазов Гарри Оппенхаймера».

Молодой человек пробыл внутри не больше часа, после чего, выйдя из вестибюля небоскреба на улицу, поднял руку и сел в первое такси. На немой вопрос таксиста Шломо произнес: «В Яффу, бутик-отель „Каса Нова“, пожалуйста!», на что таксист в ответ уважительно присвистнул и резко тронул машину с места. Отель был выбран не случайно: он находился в двух шагах от марины, где пришвартовалась яхта.

Спустя два часа Шломо лично проследил за погрузкой коллекции, которую на борт судна доставила служба логистики музея, подписал бумаги и, дав капитану необходимые инструкции по охране груза, отправился отдыхать: ночевке в каюте он предпочел блаженство в номере люкс фешенебельного бутик-отеля. Опять же, было необходимо сделать несколько важных звонков.

После ужина, усевшись за стол в белоснежном халате с мокрыми после душа волосами — не отказал себе в удовольствии поплавать в бассейне — Шломо достал айпад, быстро подключился к беспроводному интернету и вышел в Скайп.

Выбрав из списка контактов нужный, он запустил сеанс видеосвязи. На экране появился мужчина лет сорока. Наблюдательный человек смог бы быстро подметить внешнее сходство между собеседниками.

Разговор шел на английском языке.

— Джейсон, в чем дело? — несколько раздраженно произнес Шнеерзон. — Я получил смс. Ты был неосторожен. Мы договаривались, что…

— К черту! Послушай, племянничек, не учи меня жить! — огрызнулся его собеседник. Было заметно, что он нервничает: крупная дрожь его рук не ускользнула от внимательного взгляда Шломо. — Если бы не я — ни черта бы у тебя не вышло! Это ты сейчас на море оттягиваешься, а у нас здесь еще немного — и начнут шнырять федералы! Мне срочно нужны деньги, я хочу залечь на дно! Где моя доля?

— Почему федералы, что случилось? — став серьезным, поинтересовался Шломо, проигнорировав последний вопрос.

— Все дело в этом упрямом осле Холландере! Ему вздумалось провести еще одну экспертизу! И так последние два месяца ходил, крутил носом, бубнил про нарушение процедур… Дотошная старая сволочь! Если он выйдет на производителей копий…

— Экспертиза? — быстро переспросил Шломо, помрачнев. — Когда?

— Ты думаешь, мне докладывают? — презрительно скривился Джейсон. — Может, прямо сейчас! Или вчера! Я нутром чую: федералы вот-вот нагрянут! Ты что, перестал понимать английский? Следи по губам: где мои деньги? Я свою работу сделал! И не думай, что если меня прищучат, я буду нем как рыба! Даже не мечтай! Это национальное достояние, — дадут на всю катушку! Мне одному пожизненное тянуть без интереса!

— Ты сам все знаешь, — несколько устало ответил Шломо. — Камень еще надо разделить. Эксперта я пригласил, он будет ждать на острове. Я планирую разделить бриллиант на три-четыре части. Потом огранить каждый камень. Продать сможем только коллекционерам и по частям. Для этого мне придется вылететь в Антверпен. На это уйдет два-три месяца! Откуда мне взять сейчас для тебя деньги?

— Мне плевать! — взвизгнул Джейсон, совершенно потеряв самообладание. Было видно, как от страха его руки заходили ходуном. — Возьми где хочешь! Ты должен со мной рассчитаться, племянничек! Иначе, если меня прижмут, — я выложу им все!

— Успокойся, — после паузы произнес Шломо, недобро сверкнув глазами. — Если ты так ставишь вопрос… Я что-нибудь придумаю. Дай мне неделю.

— Неделю и ни днем больше! — прошипел его собеседник, протягивая руку к стакану с виски и делая большой глоток. Зубы его выстукивали дробь по стеклу. — Иначе…

— Я понял, понял, — примирительно произнес Шнеерзон. Тон его смягчился, но взгляд по-прежнему оставался жестким. — Я все организую. Мы же родственники! С тобой рассчитаются… Только постарайся не делать глупостей и перестань пить!

— Да пошел ты, племянничек! — снова прошипел Джейсон, и экран диалога погас.

Шломо сидел, прикрыв глаза. Мысль его лихорадочно заработала. Эта пьянь — его дальний родственник по материнской линии, седьмая вода на киселе, становится опасным. Если бы он не имел доступа к ювелирным мастерским Музея естественных наук Смитсоновского института, Шломо никогда бы с ним не связался.

Ладно, эту проблему мы решим, холодно и спокойно подумал он. Важнее другое, про Холландера: «Если он выйдет на производителей копий» — так он сказал. Это плохо. Обнаружит муассанит и начнет копать. Это будет катастрофа. Для Холландера — с его острым умом и наблюдательностью — проследить партии по документам не составит никакого труда, а связаться с получателями и выяснить, где в данный момент находится каждая копия синего бриллианта — и вовсе раз плюнуть!.. Обратится в ФБР — и все, пиши пропало! Надо опередить его и выиграть время.

Кто сказал: «Держи друзей близко, а врагов — еще ближе»? Кто-то из великих. Сунь Цзы? Макиавелли? Шломо растер ладонями лицо. Что же, так и поступим. Холландер сам приедет на остров. Но сначала надо сделать еще один звонок.

Молодой человек выбрал из списка контактов нужный и послал запрос на видеочат. Ждать пришлось целую минуту. Наконец вызов был принят. За столом, усыпанном камнями, сидел седой пожилой мужчина с кипой на затылке и в белом халате. На голове его была видна лупа ювелира. На столе были аккуратно разложены инструменты.

— В чем дело, Шломо? Ты же знаешь, в это время я работаю! — недовольным тоном произнес он на идиш.

— Шалом, дедушка! Прости, нужна твоя помощь, — быстро проговорил Шломо и кратко изложил суть дела.

Его собеседник брезгливо поморщился, поджал губы и покачал головой.

— Хорошо, я позвоню друзьям в Нью-Йорк, они дадут пару надежных людей. Как они закончат — выйдут на тебя. Мне будет спокойнее, если они за тобой присмотрят и на острове. Я тебе сразу говорил, не связывайся с этим безответственным идиотом! Он всю жизнь вел себя как пустоголовый шлимазл[90], даром, что я научил его семейному делу… До сих пор жалею потраченные на него годы! Хорошо, что я давно уже не в Одессе, а то я бы непременно стал посмешищем! Не смог бы показаться в синагоге с приличными людьми! Глупый еврей — беда для семьи… У тебя все? Больше меня не отвлекай по пустякам! И не забудь, что у бабушки через пять дней юбилей… Она хочет видеть своего внука, не вздумай ее огорчить!

— Но, дедушка, у меня же через неделю выставка!

— Послушай меня, не огорчай нас, — в голосе мужчины прозвучали жесткие металлические нотки, и Шломо невольно поежился. — Бабушка тебя ждет. Ты все успеешь, лучше сразу купи билеты на самолет. Одного дня тебе хватит.

Экран диалога снова погас. Шломо с облегчением выдохнул. Осталось последнее дело на сегодня. Он открыл электронную почту и стал набрасывать черновик письма, начинавшегося словами:

«Многоуважаемый профессор Холландер!

Спешу сообщить Вам, что случайно стал свидетелем событий, которые могут пролить свет на местонахождение интересующего Вас предмета. Если Вы прибудете на остров Наксос в ближайшие три дня, я смогу сообщить Вам конфиденциально за небольшое вознаграждение важные сведения, которые помогут Вам в Ваших поисках. Прошу Вас сохранить в секрете мое обращение, в противном случае, я не смогу Вам помочь, и тайна останется нераскрытой…»

Шломо поднял глаза: легкий морской ветер играл с прозрачной занавеской. Солнце садилось в море, окрашивая его в багрово-красные тона. У причала в марине стояла его яхта.

Ничего еще не потеряно.

Манн все-таки улетел. Сказал: на пару дней. Вернусь, мол, — продолжим. Неотложные дела призвали главу Национального Бюро Интерпола в Афины. Профессор Ксенофон Адамантиадис принял приглашение Алекса погостить на вилле «Афродита», в любом случае его номер был оплачен Интерполом еще на неделю вперед, — Манн на этом настоял особо.

Вернувшись из аэропорта к завтраку, — Смолев лично проводил друга на рейс до столицы, — Алекс наскоро перекусил в одиночестве, выпил две большие кружки кофе с молоком и быстро ушел в свой рабочий кабинет. Сел за стол, аккуратно положил перед собой несколько листов с напечатанным текстом и крепко задумался.

Это были списки пассажиров, прибывших на остров самолетом в тот день, когда Алекс встречал в аэропорту Манна и Адамантиадиса. Их предоставила авиакомпания по запросу Интерпола.

Смолев внимательно просматривал списки. Всего было три рейса одной и той же авиакомпании: «Олимпик Эйр». Один утренний, в семь часов пять минут утра. Второй — тоже утром, но попозже, в десять пятьдесят пять. Третий, на котором прибыли на остров генерал с профессором-геммологом, в восемнадцать десять. Все, других рейсов в этот день не было.

Алекс задумчиво потер поднывавший висок, пожал плечами и отодвинул в сторону листы с именами пассажиров первых двух рейсов, после чего принялся внимательно изучать оставшиеся два листа. В списке осталось сорок два человека. Остальные восемь мест в салоне небольшого самолета, совершающего рейсы по маршруту «Афины — Наксос», были пусты. Небольшой пассажирский двухмоторный турбовинтовой самолёт для среднемагистральных перелётов. Производитель — франко-итальянский концерн ATR. Вместимость — до пятидесяти человек. Крупнее здесь и не летают, думал он, снова и снова просматривая фамилии.

Сорок два человека. Алекс взял со стола остро отточенный карандаш. Кого-то он вычеркивал, кого-то обводил в кружок и ставил вопрос на полях. Вскоре весь список был испещрен пометками. Ну вот, уже легче: после того, как Смолев исключил несколько лично ему хорошо знакомых островитян, возвращавшихся на остров с материка в полном составе своих многочисленных семейств, осталось двадцать шесть человек. Вот с ними и придется разбираться.

Алекс откинулся в кресле, закрыл глаза и задумался. Надо посоветоваться с местными: наверняка половину из неизвестных ему людей в списке кто-то знает. Да неплохо, чтобы и Антонидис взглянул: пусть пробьет по своей базе правонарушений. Большинство должны отсеяться. Да что там большинство! Почти все. Интересует всего лишь один человек, но кто он?

Да, кстати, почему Антонидис не пришел к нему на завтрак? Постеснялся, видимо. Или позавтракал у себя в номере, пока Смолев отвозил генерала к утреннему рейсу в аэропорт.

Алекс уже протянул руку к телефонной трубке, чтобы попросить Катерину, дежурившую с утра на стойке ресепшн, пригласить к нему в кабинет старшего инспектора полиции, как айпад, лежавший на столе, издал характерный мелодичный звук: пришла электронная почта. Алекс пробежался пальцами по экрану гаджета, открывая приложение.

Почта от помощницы Манна из Бюро Интерпола. Генерал предупреждал, что вся переписка по делу будет дублироваться и на личный электронный адрес Смолева.

Алекс какое-то время внимательно вчитывался в присланное письмо. Оно, в частности, сообщало, что «23 августа сего года, в 1 час 45 минут неизвестными у подъезда собственного дома, находящегося в районе Колумбия-Хайтс, Вашингтон, округ Колумбия, на пересечении 14-й улицы и Ирвинг стрит, застрелен гражданин США, ювелир-диамантер мастерской Музея естественной истории Джейсон Штиль. Огонь велся из автоматического пистолета сорок пятого калибра из проезжающей машины. В связи с отсутствием свидетелей происшествия в позднее время суток определить номер автомобиля не удалось. Камеры наружного наблюдения, установленные на соседнем здании метро, зафиксировали точное время происшествия (01.45), количество нападавших (двое мужчин) и марку автомобиля (Buick LeSabre 2005 года). Также из отчета о происшествии, полученного ФБР от отдела убийств департамента полиции Вашингтона, следует, что пострадавший, работавший в течение пяти лет штатным ювелиром мастерской Смитсоновского института, уже более недели на работе не появлялся. Обыск, проведенный в квартире убитого, показал, что Джейсон Штиль планировал спешно покинуть жилье. Убитый был коллегой пропавшего 27 августа профессора Джейкоба Холландера».

Смолев дважды перечитал справку аналитического отдела Интерпола и открыл следующий файл, который содержал краткую выписку из отчета лаборатории медико-криминалистической экспертизы в Афинах: «Дактилоскопическое исследование показало, что отпечатки пальцев похитителей, убитых во время задержания 29 августа на острове Наксос, принадлежат гражданам США Семену Штейнеру, 1981 года рождения, и Борису Кравецу, 1990 года рождения, проживавшим с 1998 года в Нью-Йорке и, предположительно, являвшимся боевиками одной из крупнейших ОПГ, контролируемой выходцами из Израиля и бывшего Советского Союза. Досье из базы данных NYPD прилагаются».

Алекс быстро пробежал глазами досье на каждого из бандитов: многочисленные обвинения в грабежах, рэкете, вымогательстве, вооруженном нападении. Ни одно обвинение не дошло до суда. Всегда освобождались под залог, а затем свидетели или пострадавшие резко меняли свои показания, или вовсе отказывались от своих слов. Все с ясно с «ребятишками». Кто-то их надежно «крышевал». Боевики-наемники… Но как они оказались здесь — на Кикладах?

Последний файл оказался выпиской из выводов баллистической экспертизы лаборатории Интерпола в Афинах. По заключению экспертов-баллистиков «пули, извлеченные из тела Джейсона Штиля, выпущены из пистолета, обнаруженного у Штайнера». Интересно девки пляшут, как сказал бы генерал Манн…

Ситуация начинает проясняться, подумал Смолев, или, наоборот, запутываться? Эти двое громил из Нью-Йорка сперва хладнокровно убивают ювелира в Вашингтоне, а через несколько дней, оглушив владельца «Мерседеса», — хорошо хоть не убили, — угоняют его машину, хладнокровно и цинично похищают ни много ни мало — старшего инспектора греческой полиции на Наксосе! Однако! Не они ли причастны и к убийству самого Холландера? Смолев покрутил головой. Впрочем, с этих наемников взятки гладки. Ничего уже никому не расскажут. Надо искать в другом направлении. Надо найти камень — тогда все встанет на свои места. У кого камень, тот и убийца.

Алекс задумчиво барабанил пальцами по поверхности письменного стола. Очень хотелось бы мне понять, куда и как рассылались коллекции копий из муассанита, и кто конкретно за этим стоит, размышлял он. Жаль, что генерал еще в воздухе, будет у себя на рабочем месте не раньше, чем через час. Что же, подожду и перезвоню. ФБР наверняка запросило все документы на отправку копий с фабрики, и у Интерпола к этим документам должен быть доступ. Манн говорил, что коллекции копий знаменитых алмазов ушли в пять адресов: Антверпен, Тель-Авив, Лондон, Нью-Йорк и Амстердам. Алекс выписал названия городов в столбик и задумчиво обводил их карандашом. Пять адресов — пять коллекций… Ах, нет, десять коллекций, десять, есть же еще дубликаты. На случай пропажи. Пропажи… Дубликаты на случай пропажи… Что-то мелькнуло в голове у Смолева, какой-то намек на идею, какое-то смутное ощущение, что истина где-то рядом, — нужно только протянуть руку и поймать ее за хвост… Но это ощущение спугнул стук в дверь.

— Войдите! — негромко произнес Смолев, погруженный в свои мысли.

Дверь приоткрылась, и показалась ярко-рыжая голова управляющей.

— Дядя Саша, сильно занят? — поинтересовалась Софья. — К тебе профессор просится с каким-то своим другом. Говорят, ты им срочно нужен! Ты готов сейчас или попозже?

— Сейчас, — кивнул Смолев. — Потом я буду занят: мне с Манном необходимо будет пообщаться по телефону, а это может затянуться… Так что давай сейчас. Попроси их в гостиную, я выйду через две минуты.

— Хорошо, босс, — тряхнула копной рыжих волос управляющая и исчезла.

Когда Смолев спустился из своей башенки-кабинета в гостиную хозяйского дома, профессор Ксенофон Адамантиадис, держа в одной руке свой вечный саквояж с переносной лабораторией, другой рукой представил ему мужчину, который внешне являл собой полную противоположность эксперту-геммологу: небольшого роста — Смолеву по плечо, упитанный грек, с пышной черной шевелюрой вьющихся волос и жгучим взглядом черных блестящих глаз навыкате, широко улыбался сочными губами и в нетерпении то и дело всплескивал руками, словно хотел поскорее заключить в объятия хозяина виллы.

— Директор Геологического музея в Апирантосе, — представил его эксперт-геммолог. — Мой старый добрый друг Манос Лазаракис! Отличный специалист в своем деле!

Манос Лазаракис снова расцвел счастливой улыбкой и, подскочив ближе, двумя руками горячо пожал руку Смолеву.

— Всегда хотел лично с вами познакомиться, — на приличном английском жарко заговорил толстяк, продолжая энергично трясти Смолеву руку. — Вы устроили в таверне такой праздник для моей супруги, это был просто восторг! Месяц назад ей исполнилось пятьдесят, и мы арендовали вашу таверну «У Ирини и Георгиоса»! Какой был праздник, просто не передать словами! Жена счастлива, дети тоже, внуки — не могут забыть вашего повара: он для них специально приготовил нежное абрикосовое суфле и домашнее мороженое! А какое вино! В жизни не пил ничего лучше! Музыканты, танцы! Мы с женой словно вернулись в нашу молодость: всю ночь праздновали, нет слов, чтобы выразить мою благодарность!

— Мы всегда рады, — благожелательно, но сдержанно ответил Смолев, осторожно отнимая свою руку у восторженного грека: она уже начала неметь. — Для нас это честь — поддержать древние традиции островного гостеприимства.

— Вы знаете, — доверительно произнес директор музея, беря Смолева под локоть, — мы ведь с материка, не местные. Меня сюда перевели по работе, выбирать не приходилось — кризис. Но я полюбил это место! Да и как можно не полюбить этот остров! Вот жена, она долго не могла освоиться, переживала: подруги, дети, внуки, — все на материке. Но после этого праздника все переменилось! Теперь и дети, и внуки рвутся к нам сюда — на Наксос. Каждые выходные у нас дом полон гостей, моя жена снова расцвела! Сказала: «Никуда теперь отсюда не уеду!» Рай, просто рай! Ее подруги с Пелопоннеса уже планируют и свои юбилеи отмечать у вас! Вы — мой спаситель!

— Манос, Манос, — укоризненно покачал головой Адамантиадис. — Ты забыл, зачем пришел!

— Да, да, да, да! — затараторил грек, хлопая себя руками по карманам. — Прошу простить… Вот! Персональное приглашение сегодня же посетить нашу выставку в Геологическом музее Апирантоса в качестве почетного гостя, вам понравится!

— Я вам крайне признателен, — поблагодарил его Смолев мягко, но решительно. — Но, к сожалению, боюсь, что я буду занят…

Директор музея, потеряв дар речи, несколько сконфуженно и беспомощно оглянулся на профессора.

— Господин Смолев, — снова подал голос Ксенофон Адамантиадис, — не спешите отказываться. Я уверен, вы заинтересуетесь. Манос, друг мой, как называется выставка?

— «Копии самых знаменитых индийских алмазов и бриллиантов. Сокровищница мирового наследия»! — гордо произнес Лазаракис и снова зачастил: — Вы не представляете, как нам повезло! Это временная экспозиция, которую щедро выделил нам алмазный музей Гарри Оппенхаймера! Это огромная удача и знаковое событие в жизни нашего музея! Все билеты проданы еще за неделю до начала фестиваля! Нам пришлось заказать еще тройной тираж! И он сейчас быстро раскупается! Все идут посмотреть на эти камни, это шедевры, поверьте мне, просто шедевры! Шах, Кохинур, Дерианур, Великий Могол, Орлов, Хоуп, наконец!

— Музей Гарри Оппенхаймера? — ошеломленный одновременно и услышанным, и эмоциональным напором толстяка, произнес Смолев.

— Тель-Авив, Израиль, — негромко подсказал эксперт-геммолог, внимательно следивший за разговором.

— Да, да! Очень известный музей, очень! Мировое имя! Нам очень повезло, что куратор временных выставок музея Гарри Оппенхаймера в Тель-Авиве господин Шломо Шнеерзон смог согласовать лично с руководством музея алмазов организацию этой экспозиции на Наксосе! Очень неожиданное, но и очень радостное для всех нас событие! Впервые в моей практике! Министерство культуры и туризма прислало сегодня своих официальных представителей на торжественное открытие…

— Как вы сказали? — внезапно напрягся Смолев. — Шломо Шнеерзон? Прошу меня простить, господа! Я покину вас на несколько минут!

Он быстрыми шагами вернулся в кабинет и бросился к столу, где лежали бумаги со списком пассажиров рейса в восемнадцать десять.

Так и есть! Пассажир номер восемь. Г-н Шломо Шнеерзон.

У Смолева наконец-то сложилась в голове вся картинка. Он схватил свой айфон и набрал номер генерала.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети…»

Генерал еще в воздухе. Смолев набрал номер старшего инспектора полиции. Раздались длинные гудки. Ну же, Теодорос! Какого черта! Вскоре гудки оборвались, абонент так и не ответил.

Подумав, Алекс набрал на настольном телефоне номер ресепшн и включил громкую связь.

— Добрый день, босс! — бодро ответила Катерина. — Слава Богу, хоть вы позвонили, а то такая скучища! Сижу тут одна, никого нет, вилла пустая, все разъехались. Софья с Петросом вышли прогуляться в город: им специи надо купить и договориться с поставщиками мяса. Артеми все с уборкой по номерам закончила, тоже ушла отдыхать. Не с кем словом переброситься! Хоть к дядюшке Христосу иди, он с лозой на нижней террасе возится. Да и то сказать: какой из него собеседник! Садовник он замечательный, а слова лишнего не вытянешь! Хорошо хоть у меня завтра выходной, поедем с Костасом на фестиваль в Апирантос! А вы собираетесь…

— Катя, — не слушая ее, произнес Алекс, — Катя, мне срочно нужен старший инспектор Антонидис. Где он? Он в номере? Я не могу с ним связаться!

— Ой, босс! Вечно вы меня не дослушаете, — укоризненно произнесла администратор. — Я же говорю: все уехали! Вилла пустая! Как куда? В Апирантос, на фестиваль, еще в семь утра! Вы же сами согласовали! Пришла машина, все сели и поехали! И старший инспектор уехал, сказал, что ему нужно в Геологический музей обязательно попасть. А мобильный он наверняка снова забыл на столе. Странный какой-то он был с утра, словно вовсе ночью не спал. Пиджак с самого утра зачем-то надел, в такую-то жару! А он у него мятый-перемятый, Артеми предложила погладить, а он, некогда, мол, потом, потом! Пиджак свой надел, а телефон забыл! Влюбился, наверное! — звонко рассмеялась девушка.

Смолеву было не до смеха. Если «пиджак надел», значит начальник уголовной полиции острова захватил с собой оружие.

Смолев прекрасно помнил его револьвер сорок пятого калибра. Стрелял старший инспектор и в самом деле неплохо, занимая призовые места еще в Академии. Видимо, Антонидис решил реабилитироваться и, что-то заподозрив, разобраться в деле самостоятельно. Не исключено, что пребывание в багажнике «Мерседеса» больно ударило по самолюбию старшего инспектора.

Не наломал бы дров в одиночку, встревожился Смолев, быстро набирая нужную комбинацию на электронном замке сейфа. Что за люди в музее — неизвестно! Сколько еще бандитов на острове — неизвестно! Эх, Антонидис, Антонидис!

Смолев принял решение и начал действовать. Достать из сейфа выданный ему в свое время как агенту Интерпола генералом Манном пистолет, два магазина с патронами, проверить оружие и сунуть в карман пиджака — заняло у него не более минуты.

— Босс, а босс? — встревоженно произнесла Катерина, сообразив, что пауза затянулась и что-то не так. — Почему вы молчите? Случилось что? Думаете, он снова потерялся? Да с ним все наши постояльцы, куда он денется! Мне позвонить Софье?

— Нет, Катюша, Софье звонить не надо. Вот мы как поступим: я сейчас тоже уеду. Да, туда же. Мне нужно найти старшего инспектора, это срочно и важно. А ты позвони сержанту Дусманису, передай ему от меня: пусть берет напарника, еще трех человек из портовой полиции и немедленно, слышишь, немедленно едут в Геологический музей в Апирантос! Немедленно, — то есть прямо сейчас все бросают и едут! Чтобы через час максимум были на месте! Скажи: приказ генерала! Это их взбодрит… По дороге пусть свяжутся со мной, дай ему номер моего мобильного телефона. Все поняла?

— Поняла, босс! Уже звоню! — и девушка быстро отключилась.

Смолев отжал кнопку громкой связи и, захватив из ящика стола ключи от «Нивы», выскочил из кабинета.

В гостиной его по-прежнему ожидали два старых друга, ведя оживленную беседу.

— Господин Лазаракис, — быстро проговорил Смолев, подходя к ученым, — ваше предложение меня крайне заинтересовало. Я немедленно выдвигаюсь в Апирантос, готов взять вас собой в машину. По дороге мы обсудим некоторые организационные моменты. Кстати, скажите, в музее есть охрана? Сколько у вас людей?

— Э-э-э… Да, — после паузы несколько обескураженно ответил Лазаракис. — Все-таки, коллекция ценная, и мы набрали дополнительный штат охранников на время фестиваля. Вернее, даже не мы, поскольку за них заплатил Фонд, который финансирует и проведение выставки…

— Ясно, — помрачнел Смолев: сбылись его худшие опасения. — Хотите сказать, что это люди Шнеерзона? Сколько их?

— Их пять человек, — еще более растерянно ответил толстяк, он уже не улыбался, а беспомощно оглядывался на профессора, словно ища у него поддержку. — Очень приятные молодые люди… А что, собственно, происходит? Почему вы спрашиваете? Ксенофон, что происходит?

— Я имею все основания предполагать, господин Лазаракис, что за этой выставкой в вашем музее кроется нечто большее, — серьезно ответил Смолев. — Не имею права сказать вам сейчас всего, но, поверьте, нам необходимо срочно попасть к вам в музей. Наряд полиции к нам присоединится на месте. Профессор, вы с нами?

— Естественно, — кивнув, подтвердил Ксенофон Адамантиадис. — Подозреваю, что моя скромная помощь как эксперта-геммолога вам может потребоваться.

— Ну и отлично! — подытожил Смолев, направляясь к выходу быстрым шагом. — Едем!

Завтрак, накрытый на террасе одного из старинных деревенских домов Данакоса, был великолепен: Петрос лично согласовывал меню — и местный повар его не подвел. Деревенские сыры, свежие йогурты с ягодами и фруктами, домашние каши, копченое мясо и свежая выпечка оказались выше всяческих похвал.

За завтраком немного задержались, но времени в запасе было много, и гид не торопила группу, давая возможность отдать дань местному гостеприимству. После крепкого кофе и обильной пищи все путешественники окончательно проснулись и начали дружески общаться между собой.

Баррингтоны, отец и сын, после завтрака изъявили желание задержаться в Данакосе: оказалось, что старший Баррингтон был основателем музея лорда Байрона у себя на родине — в Борнмуте, и в музее не хватало экспонатов, связанных с греческим периодом Байрона, а именно — выпал целый год его жизни на Наксосе.

Как рассказал сын, Баррингтон-старший очень переживал по этому поводу. В этом году музей готовился праздновать юбилей — тридцать лет со дня открытия; приглашены знатоки жизни и творчества английского поэта-романтика, и экспозиция должна быть безупречной. И англичанин, несмотря на расстроенное здоровье, все же приехал на Наксос, чтобы заполнить брешь в экспозиции своего музея: привезти фотоснимки Данакоса и собственные впечатления от его посещения. Ни геологический музей, ни фестиваль ремесел в Апирантосе совершенно не интересовали англичан.

Младший Баррингтон договорился с гидом, что автобус подберет их в Данакосе через четыре часа на обратном пути в Хору. Англичане учтиво пожелали всем приятного путешествия и покинули группу.

Белый комфортабельный автобус «Мерседес-Спринтер», в котором находилась группа гостей виллы «Афродита», направлявшаяся на фестиваль народных ремесел в Апирантосе, десять минут назад выехал из Данакоса и медленно катил по горной дороге.

В оставшиеся полчаса до Апирантоса гид — миловидная гречанка лет тридцати по имени Димитра — пытаясь развлечь и заинтересовать туристов, начала рассказ о драгоценных камнях, копии которых вскоре можно будет увидеть в геологическом музее, и упомянула, сверившись с музейной памяткой, выданной ей в агентстве накануне, что «многие из алмазов принесли своим владельцам лишь беды и несчастья, словно их преследовали проклятие и злой рок».

— А я вам скажу, что все это чистейшей воды небылицы! — возмущенно фыркнул Джеймс Бэрроу, сидя на переднем пассажирском сидении у прохода, в ряду, следующем сразу за водителем. — Какой там злой рок, какое проклятие! Я как ученый решительно отказываюсь принимать эти нелепые россказни на веру! У нас в археологии тоже хватает суеверий, знаете ли! Одна гробница Тутанхамона чего стоит: мол, не поверили в проклятие — и умерли все!

— Какое проклятие? Кто умер? — заинтересованно произнес грек Мариос Савоглу, сидевший с женой в том же ряду, но по правую руку от прохода. — Мистер Бэрроу, расскажите, нам с женой очень хотелось бы узнать!

— Только не слишком-то горячись, дорогой, — с улыбкой обратилась к мужу Лили Бэрроу, держа на руках маленькую Кристину, задремавшую в дороге. — Ты всегда ужасно горячишься! Иногда мне кажется, что ты вовсе никакой не англичанин и все пятнадцать лет брака водишь меня за нос. Не разбуди ребенка!

— Расскажите, мистер Бэрроу, — поддержала просьбу мужа Тассиа Савоглу. — Мы с Мариосом очень любим страшные тайны! Обожаем детективы и мистику! Что, прямо все-все умерли? Расскажете? Димитра, вы не против?

— Совсем нет! — ответила гид. — Наоборот, мне и самой очень любопытно!

— Очень интересно было бы узнать, — застенчиво произнес со своего пустого последнего ряда и старший инспектор Антонидис, присоединяясь к просьбе соотечественницы, — действительно проклятие кого-то сгубило?

— Боюсь разочаровать вас, друзья, — сказал Джеймс, повернувшись вполоборота к проходу. — История старая и хорошо известная. В тысяча девятьсот двадцать втором году археологическая экспедиция под руководством Говарда Карвера и лорда Карнарвона обнаружила в египетской Долине Царей нетронутую гробницу с мумией и баснословными богатствами! Это была гробница молодого фараона Тутанхамона, правившего в Египте три с половиной тысячи лет назад. Надпись на стене гробницы гласила: «Смерть скоро настигнет того, кто осмелится нарушить покой мёртвого правителя!»

— Почему? — спросил старший инспектор, утирая большим белоснежным платком пот со лба. Ему было жарко, но пиджак он не снимал. — В смысле, зачем они это писали?

— Это писали жрецы в расчете на суеверный страх. Стандартная формулировка, чтобы запугать возможных грабителей и расхитителей драгоценностей. Египтяне чертили такие страшилки даже на стенах зернохранилищ и библиотек: «Тот, кто вынесет отсюда мешок зерна, умрет в страшных муках!», «Укради папирус — и Анубис откусит тебе голову!», ну, или что-то в этом роде… Бла-бла-бла! Что уж тут говорить о могиле фараона, где был, помимо прочего, целый саркофаг из литого золота! Мечта археолога! В каждой второй гробнице на стене можно было найти такие же угрозы. Но, откровенно говоря, расхитителей гробниц это никогда не останавливало: они знали цену этим пустым проклятиям!

— Это правда, — подал голос один из троих пожилых израильтян, Алвайс, сидящий за спиной у Джеймса. — Но именно после вскрытия гробницы Тутанхамона в течение десяти лет умерло больше двадцати человек, имеющих отношение к этой находке, не так ли? И сам лорд Карнарвон, разве нет? Я прав, молодой человек?

— Какой кошмар! Как интересно! — несколько непоследовательно воскликнула Тассиа Савоглу. — Это правда?

— Да, — нехотя признал Джеймс Бэрроу. — Это все так, журналисты, как всегда, раздули из этого целую сенсацию! Связали все с проклятием гробницы и сделали вывод: проклятие убило членов экспедиции! Чушь! Нонсенс! Всегда говорил: журналистам в науке делать нечего! Болтуны! Безответственные болтуны!

— Но почему? — подал голос француз Роже Мерсье, с интересом слушавший общий разговор. Француз говорил по-английски с сильным акцентом и огрехами, но довольно бегло. — Я не очень понимать… Почему нонсенс, если они все умерли?

— Во-первых, не все! — протестующе мотнул головой Джеймс. — Сам Говард Карвер преспокойно прожил еще целых семнадцать лет и умер только в тысяча девятьсот тридцать девятом году. А казалось бы, злой рок должен был покарать его в первую очередь: не будь Карвера — гробница не была бы найдена! Во-вторых, дочь лорда Карнарвона, леди Эвелин, которая молодой женщиной тоже присутствовала на вскрытии усыпальницы, дожила до восьмидесяти! Почему проклятие пощадило ее? Очень избирательный злой рок, не находите? Все, что интересовало журналистов — это совпадения, которые они подогнали, чтобы слепить сенсацию. Их вовсе не волновал тот факт, что возраст большинства умерших учёных значительно превышал семьдесят лет, а сам лорд Карнарвон давно и тяжело болел астмой! Все это, повторюсь, чушь и детские страшилки!

— Жаль, жаль, — рассмеялась Тассиа Савоглу, осмыслив сказанное англичанином. — А мы так надеялись на зловещую тайну! Оказывается, это выдумки!

— Возможно, вам больше повезет с камнями, копии которых вы увидите на этой выставке, молодая леди, — снова вступил в общий разговор Алвайс. — Этим камням многие тысячи лет, и зловещих легенд, и мистических тайн за ними числится огромное множество! Уж никак не меньше, чем за усыпальницами фараонов!

— Ой, правда? — обрадовалась молодая гречанка. — А какие? Ну, например? Вы знаете, мистер Бэрроу?

— Боюсь, нет, увы! — развел руками Джеймс. — Мое дело — археология! Что касается драгоценных камней, здесь я — пас!

— Думаю, что смогу вам в этом вопросе помочь, — подал голос фламандец Коб Раабе, молчавший до этого все время. Он сидел справа у окна в предпоследнем ряду, и Антонидис мог видеть его в профиль. — Вас интересует какой-то конкретный камень? Или самая кровавая история? Так уж вышло, что я ювелир и всю свою жизнь работаю с драгоценными камнями. Я знаю в подробностях несколько зловещих историй, которые смогли бы вас заинтересовать! Так о каком именно камне вы хотели бы послушать?

— Я не знаю, — пожала плечами Тассиа, вопросительно оглядываясь на мужа. — Я с удовольствием выслушаю любую историю! Про любой камень, выбирайте сами!

— Алмаз Хоупа, — собравшись с духом, негромко произнес Теодорос Антонидис. — Я хотел бы… Если вы не против… Алмаз Хоупа!

— Великолепный выбор, — после небольшой паузы похвалил Коб Раабе старшего инспектора и повернулся к тому вполоборота. — Простите, мы с вами не знакомы, не имел чести и удовольствия общаться ранее… Как вас зовут? Теодорос? Очень приятно! Этот камень тянет за собой столько зловещих и кровавых тайн, что неудивительно его уникальное свойство. Вы знаете о нем? После облучения ультрафиолетом он светится кроваво-красным цветом в темноте! Говорят, что это горит в адском пламени кровь тех людей, которых он погубил!

— П-ф-ф! — не выдержав, презрительно фыркнул с переднего сиденья Джеймс Бэрроу. — Выдумки, нонсенс! Чепуха! То есть, он, конечно, светится, но этому есть научное объяснение, я уверен! Какие-то особенности кристаллической решетки или что-то в этом роде!

— Потише, милый, — укоризненно произнесла Лили, внимательно слушая фламандца. — Ты напугаешь ребенка!

— Как знать, как знать, друг мой, — заметил фламандец. — Понимаю ваше недоверие. Возможно, что это небольшое поэтическое преувеличение… И все же послушайте! История этого камня — с точки зрения европейцев, разумеется — началась в далеком семнадцатом веке, когда ваш соотечественник, месье Мерсье, торговец и путешественник Жан-Батист Тавернье приобрел в Индии крупный синий алмаз массой около ста пятнадцати карат, если считать в современной системе измерений.

— Сто пятнадцать карат! — тихонько ахнула Лили. — Это же огромный камень!

Супруги Роже и Бланш Мерсье оживленно заговорили между собой по-французски, показывая друг другу пальцами примерные размеры камня и качая головами.

— История знает камни и побольше размером, миссис Бэрроу, — заявил ювелир из Фландрии. — И во много раз больше… Но этот камень был ценен, в первую очередь, своим цветом: он был синий! А синий алмаз — огромная редкость! Тавернье был француз, но родился он в семье ювелиров — выходцев из Антверпена. Да, да, с моей родины! Так что потомственный диамантер — а так называют специалистов по алмазам — смог быстро понять, какое редкое сокровище попало ему в руки.

— Но где он его взял? — недоуменно спросил Марио Савоглу. — Такие камни на дороге не валяются! Жулик он, наверное, был ваш Тавернье!

— Коммерсант был удачливый, это точно, — тонко улыбнулся Коб Раабе. — Без определенной хитрости и изворотливости в торговом деле успеха не добиться, как в семнадцатом веке, так и сейчас. Но что касается Тавернье, все его современники в один голос отзываются о нем, как о человеке высоких моральных качеств, смелом, честном и благородном, — недаром он был вхож во дворцы к великим властителям и вельможам, которые часто приглашали его сделать оценку собственных сокровищ. Так где же он взял камень? Я изучал этот вопрос в свое время, прочитал несколько воспоминаний современников Тавернье, и в одной из рукописей обнаружил, как сказали бы сегодня, подробную стенограмму одной беседы между автором рукописи и самим Жаном-Батистом. Беседа состоялась уже после третьего длительного путешествия француза в Индию, куда новоиспеченный барон уезжал в большой спешке: в те годы в Европу пришла чума, и некоторые отцы католической церкви связали это с появлением «голубого алмаза Тавернье». Мол, привез проклятие с Востока, — и чума пришла вместе с ним! Инквизиция крайне заинтересовалась этой версией, сами понимаете. В таком деле всегда важно найти виноватого… Не дожидаясь прямых обвинений, Тавернье снова уехал на несколько лет в путешествие на Восток.

— Бог мой, какое невежество! — снова фыркнул Джеймс Бэрроу и хотел что-то добавить еще, но под строгим взглядом жены сдержался.

— Да, невежество, безусловно, вы правы, — легко согласился Коб Раабе. — И все же… Во время этой беседы Тавернье рассказал своему другу, что провел несколько лет в Индии, путешествуя от одного раджи к другому, был даже в Дели и Агре — знаменитых городах Империи Великих Моголов, и допущен в сокровищницу самого Шах Джахана, где смог зарисовать несколько выдающихся алмазов. Эти рисунки были позднее им включены в книгу о путешествиях и изданы во Франции. Из Агры он отправился на юг, к Голконде. Тогда она уже была захвачена войсками Империи, как говорят, в результате какого-то чудовищного предательства. Кто-то из сановников Голконды переметнулся к Моголам, а его помощники, оставшиеся в крепости, открыли ворота вражеским войскам. В Голконде Жан-Батист искал какого-то торговца, но тщетно: слишком много лет прошло. Торговца он разыскать не смог, но услышал историю, поразившую его, как гром. В одном из селений старейшины рассказали ему, что земли Деккана — так тогда называлась центральная часть Индии — охвачены огнем войны, разорены и находятся в величайшем бедствии, и причиной тому — исчезновение из одного древнейшего храма священного синего камня, который они называли «ваджра». Храм разрушили войска Аурангзеба в отместку за то, что местные жители посмели сопротивляться воле Империи Великих Моголов. Но камень, якобы, похитили воры еще накануне, воспользовавшись хаосом и неразберихой во время вторжения. Этот камень считался у индусов настолько сакральным, что любое прикосновение к нему с греховными корыстными помыслами являлось тяжелейшим святотатством. Индусы свято верили, что камень, являясь средоточием высших сил, сам покарает грешников. По описанию, полученному от старейшин, Жан-Батист узнал алмаз, что сам привез во Францию, ко двору Людовика XIV несколько лет назад.

— И что сделал Тавернье? — спросил Антонидис в полной тишине. Все были под впечатлением от рассказа.

— Он поспешил обратно, во Францию. Возможно, он хотел вернуть камень в храм. Но было уже поздно. Королевские ювелиры разделили алмаз на части и огранили заново, превратив большую его часть в крупный бриллиант, весом около семидесяти карат, получивший имя «голубой бриллиант французской короны». А дальше, якобы, начинается та самая полоса «злого рока», о которой так любят вспоминать в связи с этим бриллиантом. Если кратко: сам Людовик XIV, носивший камень в золотом кулоне на шее, умер от гангрены после нескольких дней мучительной агонии, то ли наступив во время бала на ржавый гвоздь, то ли получив травму ноги при падении с коня. Вторая версия выглядела в глазах двора более благородной, думаю, оттого и стали ее придерживаться. От ампутации «король-солнце» отказался, посчитав ее ниже достоинства Людовика Великого. Его наследник, Людовик XV, любивший носить бриллиант, оправленный в подвеску ордена Золотого руна, заразился оспой от молодой любовницы и умер, доведя страну до экономического краха. Алмаз перешел к Марии-Антуанетте, та дала его поносить своей близкой подруге — принцессе Савойской, мадам де Ламбаль. Во время революции ту жестоко убивают, а затем и Мария-Антуанетта, за считанные годы превратившись из любимицы народа в самую ненавистную женщину во Франции, расстается с жизнью под ножом гильотины. Муж ее, Людовик XVI, также сложил голову на эшафоте. Продолжать?

— Да, да, пожалуйста! — взволнованно произнесла Лили Бэрроу. — Никогда не знала, какой ужас! Что было дальше?

— После французской революции камень таинственным образом исчез. Говорят, что его выкрал Дантон, который вскоре и сам был обезглавлен. Где и у кого бриллиант был на самом деле, — неизвестно, но вновь появился он только в тысяча восемьсот двенадцатом году, с другой огранкой и весом всего сорок пять карат.

— А вы уверены, что это тот самый камень? — подал голос сосед Алвайса, Вагшаль, недоверчиво качая головой.

— Да, сомнений быть не может. Позднее была проведена экспертиза, которая это подтвердила. Кстати, почему камень называется бриллиант Хоупа? Все просто: по имени его очередного владельца, британского банкира Генри Филиппа Хоупа, вашего соотечественника, Джеймс! Ну, или почти соотечественника: если мне не изменяет память, банкир был наполовину ирландец.

— Он-то хоть не умер в страшных мучениях? — скептически улыбаясь, поинтересовался Бэрроу.

— Нет, нет, Хоуп умер своей смертью, но потерял к концу жизни колоссальное состояние, полностью разорился сам и разорил всю семью. Говорят, что некоторые из его наследников сошли с ума, а другие — покончили с собой. Дальше таинственные смерти владельцев следовали одна за другой. Судите сами: владельцем бриллианта стал султан Османской империи Абдуль-Хамид II, подаривший камень любимой жене, — ту вскоре после этого убивают грабители. Султан теряет рассудок, начинает кровавые репрессии и, свергнутый с престола, умирает в тюрьме. Каково? — поинтересовался ювелир.

— Кошмар! Начинаю верить, что все не просто так!.. — ответила за всех Тассиа. — Но что было дальше?

— Дальше целый калейдоскоп загадочных смертей: один русский князь подарил алмаз французской танцовщице Ледю, после чего вскоре сам же и застрелил ее в порыве ревности, а сам через два дня был убит. В начале двадцатого века ювелир Пьер Картье, купивший камень за полмиллиона франков — сумма просто астрономическая — быстро перепродал его американской миллионерше Эвелин Уолш Маклин. Она не боялась глупых суеверий и носила камень каждый день на груди, практически не снимая.

— Что случилось с ней? — спросил Антонидис.

— С ней самой — почти ничего, если так можно выразиться… А вот муж ее сошел с ума и умер в психиатрической лечебнице, любимого сына насмерть задавил автомобиль, а дочь скончалась от передозировки лекарств. Ходили слухи, что она покончила жизнь самоубийством. Сама Эвелин Маклин умерла в шестьдесят, в одиночестве и полном разорении. До конца своей жизни она ни разу так и не призналась, что верит в древнее проклятие. После ее смерти бриллиант ушел с молотка в оплату долгов.

— Это производит впечатление, — вынужден был признать Джеймс Бэрроу. — И где камень сейчас?

— О, это не менее загадочная история: за долги камень попал к американскому ювелиру Гарри Уинстону, который был знаменит тем, что устраивал благотворительные «алмазные туры» — своего рода выставки, выручку от которых отдавал на благотворительность. Но, видимо, и он что-то почувствовал, поэтому решил избавиться от камня очень оригинальным способом: Уинстон завернул камень в оберточную бумагу и обычной почтой отправил в Смитсоновский институт. В ответ он получил чек на сто сорок девять долларов — как за обычный экспонат.

— Ого! — воскликнула Тассиа Савоглу. — Другими словами, вы хотите сказать, что он попросту подарил камень музею? Ведь бриллиант стоил намного дороже?

— Выходит, что так! — кивнул фламандец. — С тех пор камень хранится в музее Смитсоновского института в Вашингтоне. А сегодня, насколько я понимаю, мы увидим копии и того самого алмаза, который Тавернье привез из Индии, и «голубого бриллианта французской короны», и самого алмаза Хоупа. Выставка обещает быть крайне интересной!

Пассажиры автобуса, оживленно переговариваясь между собой, обсуждали услышанное.

Старший инспектор Антонидис, сидевший в одиночестве на последнем ряду, отодвинулся в угол и тайком достал из кармана синий кристалл. Какое-то время старший инспектор задумчиво рассматривал муассанит, потом вздохнул и убрал камень в карман. Неожиданно ему пришла в голову мысль.

— Простите, господин… господин Раабе, — запинаясь, произнес Антонидис, — а что было с самим Тавернье? Ведь он тоже, очевидно, должен был стать жертвой проклятия?

— Да, кстати! — спохватилась Тассиа Савоглу. — С ним-то что? Ему отрубили голову или он умер от таинственной болезни?

— Ни то, ни другое. Насколько я знаю, — ответил фламандец, — он дожил до восьмидесяти трех лет и умер в одном из своих путешествий, где-то под Москвой, в России. Правда, есть легенда, что его растерзали волки. Но достоверных подтверждений этому факту нет.

— Странно, что не медведи, — рассудительно произнес Джеймс Бэрроу. — Я слышал, что в России и сейчас очень много медведей, а тогда, видимо, было еще больше!

— Бог мой, Джеймс, что ты такое говоришь! — возмутилась Лили, глядя на мужа с иронией и качая головой. — Слышал бы тебя Алекс, вот бы посмеялся!

Автобус подъезжал к селению по дороге, на которой лежала густая тень от крон платанов, высаженных много лет назад вдоль трассы и превратившихся в высокие и густые деревья.

— Мы въезжаем в деревушку Апирантос, — взяв в руки микрофон, произнесла Димитра. — Видите, слева, на склоне горы Фанари около сотни белоснежных квадратных домиков? Это очень старинные дома, им больше трехсот лет. Обратите, пожалуйста, внимание: на небольшом скалистом холме вы видите башню Зевголи, построенную еще в семнадцатом столетии. Жители деревни издавна славятся своими традициями в виноделии и народных ремеслах. Это очень жизнерадостные, открытые и гостеприимные люди…

Гид продолжала свой рассказ, пассажиры крутили головами, рассматривая достопримечательности.

Автобус съехал с трассы на покрытую асфальтом прямоугольную парковку у большого христианского собора, затем развернулся и, прокатив по узким улочкам, подъехал к зданию Геологического музея.

— У вас есть два часа, — проговорила Димитра, — на осмотр экспозиции музея. Через два часа на главной площади начнется фестиваль народных ремесел. Будут музыка, танцы, угощения! Пожалуйста, не опаздывайте! Я вас провожу в музей, там нас уже ждут.

Группа поднялась по ступенькам и через открытые тяжелые деревянные двери старинного здания венецианской постройки, где и расположился Геологический музей, оказалась в просторном помещении.

Навстречу им вышел молодой человек лет тридцати пяти, с черными вьющимися волосами и белоснежной улыбкой на смуглом лице.

— Добрый день, дамы и господа! — произнес он бархатным баритоном по-английски. — Рад вас приветствовать от лица руководства музея. Директор музея Манос Лазаракис вот-вот подъедет — он уже звонил мне с дороги и попросил вас встретить — и будет рад с вами пообщаться. Меня зовут Шломо Шнеерзон, я представитель музея алмазов Гарри Оппенхаймера и руководитель экспозиции «Копии самых знаменитых индийских алмазов и бриллиантов. Сокровищница мирового наследия». Прошу вас, не стесняйтесь, проходите в следующий зал, начинайте осмотр самостоятельно, через несколько минут я к вам присоединюсь и расскажу о нашей экспозиции. А пока мне необходимо пообщаться с господином Кобом Раабе — получить консультацию, о которой мы договаривались заранее.

— Я готов, — ничуть не удивившись, отреагировал фламандец. — Где мы могли бы переговорить?

— Прошу пожаловать за мной в мой кабинет, — произнес Шнеерзон и пошел по коридору вперед, показывая дорогу.

Проводив удалившихся по коридору мужчин несколько удивленными взглядами, группа прошла мимо двух охранников в зал, по периметру которого и в центре под углом в сорок пять градусов стояли невысокие деревянные стеллажи-витрины. Под стеклом в них были выставлены копии знаменитых алмазов и бриллиантов. Постепенно посетители равномерно распределились по залу, с большим интересом изучая экспозицию.

Вдруг раздался звук телефонного звонка. Один из охранников ответил на вызов, сказал в телефон пару слов и вышел из зала. Еще через пять минут сработал уже мобильный телефон у второго охранника. Он, обведя взглядом посетителей, пожал плечами и тоже покинул зал. Никто из экскурсантов не обратил на это никакого внимания.

Лили Джеймс водила дочь за руку вдоль витрин, когда и у нее раздалась трель телефонного вызова.

— Алекс! — радостно произнесла она в трубку, стараясь говорить негромко, чтобы не мешать другим посетителям. — Я так рада вас слышать!.. — внезапно выражение ее лица изменилось, став серьезным, даже строгим. — Что? Нет, его с нами нет, мы одни… В кабинете. Конечно, я вам полностью доверяю, как вы можете сомневаться? Что сделать? Я поняла. Да, да, я все поняла! Я сейчас все сделаю.

Она вышла на середину зала и произнесла, обращаясь ко всем присутствующим:

— Извините, дамы и господа, администрация Геологического музея в лице директора просит нас с вами немедленно покинуть этот зал и выйти к автобусу. Это срочно, нас очень просят не задерживаться, причины нам пояснят уже в автобусе, пожалуйста, выходим! Прошу поторопиться, нас ждут в автобусе для очень важного объявления!

Наблюдая, как группа покидает зал, она, немного задержавшись позади, снова произнесла в трубку:

— Алекс, все в порядке, мы выходим! Кому? Да, да, конечно! Передаю трубку! Старший инспектор! — обратилась она к Антонидису, мешкавшему у выхода. — Вас к телефону. Это Алекс Смолев! — и, протянув трубку старшему инспектору, быстро поспешила на выход, догоняя мужа, несшего дочку на руках.

Зала опустела, если не считать стоявшего у входа несколько сконфуженного Антонидиса.

— Ну, здравствуйте, Теодорос! Задаете вы мне задачки! Ищи вас по всему острову! — произнесла трубка знакомым голосом Смолева, когда Антонидис прижал ее к уху. Полицейский густо покраснел.

— Здравствуйте, Алекс, — ответил глава уголовной полиции. — Простите, похоже, я снова оставил свой телефон в номере. Как глупо! Но у меня была причина выехать сюда, скорее даже несколько причин. Опять же, предчувствие…

— Предчувствие вас не обмануло, старший инспектор! — Смолев говорил быстро и отрывисто, словно очень спешил. — Все вышли? Вы один? Где Шнеерзон? Все еще там? Так, ясно. Пистолет с вами? Стойте и держите пистолет наготове, мы входим!

Через две минуты в залу быстро вошли, держа в руках оружие, Смолев, два сержанта и два офицера портовой полиции. Их сопровождал бледный директор музея. Сержанты радостными возгласами поприветствовали своего начальника, тоже доставшего из кобуры свой кольт сорок пятого калибра.

— Шнеерзон в кабинете? Кто с ним? — быстро спросил Смолев у Антонидиса.

— Коб Раабе, ювелир, — ответил полицейский. И в свою очередь поинтересовался: — Это он? Я имею в виду Шнеерзона. Вы за ним пришли? Значит, вы тоже догадались?

— Совершенно верно, — кивнул Смолев. — За ним и за вами.

Пока вы не наломали дров, хотел добавить Алекс, но, взглянув на сержантов, сдержался. Разговор со старшим инспектором у него еще будет, но после, не при его подчиненных. Генерал, до которого Алекс дозвонился по дороге в Апирантос, вообще рвал и метал: старший инспектор, уехав с виллы, нарушил его прямое распоряжение и поставил всю операцию под удар. «Голову ему откушу!» — в сердцах пообещал Манн. Ну, откусит — не откусит, а воспитательную работу проведет. Но это все потом, надо сперва доделать дело.

— Значит, у него потенциальный заложник. Дело плохо, — резюмировал Смолев и поинтересовался у директора музея: — Этот коридор ведет в тупик — или там есть запасной выход?

— Нет, нет, — пролепетал толстяк, совершенно потерявшийся от происходящего: такого количества людей с оружием в своем музее он не видел никогда. — Этот коридор заканчивается тупиком, там мой кабинет и комната моей помощницы. Но она вторую неделю болеет, и там расположился господин Шнеерзон, вернее, я сам предложил…

— Ясно, — кивнул Смолев. — Возвращайтесь на улицу, Манос. Здесь мы закончим сами. Я вас приглашу позже. Вас и Адамантиадиса. А пока — уходите!

Директор музея не заставил себя долго упрашивать. Смолев обвел взглядом оставшихся: люди ждали его распоряжений.

— От лица Национального Бюро Интерпола Греческой Республики я принимаю на себя командование операцией. Наша цель: задержать Шломо Шнеерзона, избежать потерь среди гражданских лиц. Цель ясна? Отлично. Тогда вы двое — к дверям, — скомандовал Алекс офицерам портовой полиции. — Ваша задача — застать его врасплох, когда он войдет. Отсекайте гражданского, кладите на пол. Только аккуратно! Человек в возрасте… Описание вам известно? Отлично. Так, сержант Дусманис! Вы и ваш коллега — в вестибюль. Ваша задача — перекрыть объекту путь к отступлению, если он вздумает бежать. Он может быть вооружен. Приказ генерала: в случае вооруженного сопротивления открывать огонь на поражение! Все ясно? По местам! Мы со старшим инспектором останемся здесь. Не возражаете, старший инспектор? — задал вопрос Смолев, взглянув на Антонидиса. Тот кивнул, нервно поводя стволом пистолета. — Ну и отлично! Ждем!

Минуты текли медленно, словно время совершенно остановилось. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в конце коридора открылась дверь, послышались шаги и голоса.

Когда тяжелая дверь в залу распахнулась и в проеме показались две фигуры, все произошло настолько молниеносно, что заняло меньше минуты.

Один из офицеров портовой полиции четким натренированным рывком, схватив фламандца за руку, втянул его в залу и круговым движением аккуратно посадил на пол, прикрыв собой и наставив пистолет в лицо совершенно обомлевшему от неожиданности смуглому молодому мужчине.

Шнеерзон был еще более ошеломлен тем, что у своего правого виска почувствовал холодное дуло другого пистолета, который держал второй офицер, а напротив куратора выставки стояли еще двое незнакомцев, наставив на него свое оружие.

Особенно Шломо испугало выражение лица того, что был повыше, — брюнета с худым лицом и светло-серыми глазами северянина. Каким-то шестым чувством Шнеерзон понял, или даже скорее ощутил всем своим позвоночником, до мурашек и холодного пота, что этот сероглазый незнакомец с военной выправкой церемониться точно не станет, — выстрелит, только дай ему повод: столько решимости и холодного презрения было в его глазах.

После секундного колебания Шломо сдался.

— Господин Шнеерзон, — произнес Алекс, когда на запястьях обмякшего куратора защелкнулись наручники. — Вы арестованы Интерполом Греческой Республики по подозрению в организации нескольких убийств, похищения человека и контрабанды драгоценных камней на территории Греции. Думаю, лет на пятнадцать по местному законодательству вы заработали.

— Чушь, чепуха! — откашлявшись, произнес несколько осипшим голосом Шломо, наблюдая, как вошедшие сержанты помогают подняться пожилому фламандцу на ноги, успокаивают его и выводят наружу. — У вас на меня ничего нет и быть не может! Мои адвокаты завтра же добьются моего освобождения! Я представитель алмазного музея Гарри Оппенхаймера в Тель-Авиве, я гражданин Израиля!

— Как я понимаю, вы еще и гражданин США, не так ли? — полуутвердительно заметил Смолев. — Что же вы об этом не вспоминаете? Откуда вдруг такая скромность? Спешу вас порадовать: на американской земле вас тоже заждались! Особенно ФБР. Думаю, что представители этой организации с вами очень скоро пообщаются.

— Плевать мне на ваши домыслы, — презрительно шевельнул плечиком Шломо. — Буду говорить только в присутствии адвоката. Мне положен телефонный звонок! Еще раз говорю: у вас нет ни одного мало-мальски ценного доказательства!

— Ни одного? — хмуро повторил Смолев. — Мало-мальски ценного? А вот это мы сейчас и выясним. В самом деле, что зря время терять! А позвонить вы всегда успеете…

Алекс набрал телефонный номер и сказал негромко в трубку несколько слов. Через две минуты в залу вошли бледный, как мел, директор Музея Манос Лазаракис и невозмутимый Ксенофон Адамантиадис, державший в руке свой вечный саквояж. За ними, опасливо переступая, в сопровождении сержантов вошли Джеймс Бэрроу и супруги Мерсье.

— Профессор, — обратился Смолев к эксперту-геммологу. — Прошу вас, пройдите к центральной витрине, где находятся копии камней, связанных с алмазом Хоупа. А вы, Манос, откройте витрину. У вас же есть ключи? Ну и отлично! Открывайте! Так, очень хорошо! А вы, господа, будете понятыми. Ваша задача — внимательно наблюдать за происходящим и дать потом подробные свидетельские показания о том, что сейчас в вашем присутствии произойдет. Все ясно? Хорошо!

В зале повисла полная тишина, было слышно, как назойливая муха колотится с улицы в прозрачное оконное стекло.

— Начинайте, профессор!

Адамантиадис поставил свой саквояж на стул, что услужливо пододвинул к нему один из сержантов, раскрыл его, достал и медленно надел тонкие белоснежные перчатки. Затем он взял в правую руку нечто, похожее на маркер, в левую — голубой камень с витрины и проделал с ним и с маркером несколько манипуляций. Достав из саквояжа мощную лупу, он внимательно рассмотрел грани кристалла.

Внезапно эксперт замер, словно не дыша, потом плечи его дрогнули. Профессор-геммолог недоверчиво покачал головой и повторил операцию снова, после чего он положил камень на белый лист бумаги, распрямился во весь рост, повернулся к Смолеву и, снимая перчатки, заметил, сдерживая волнение в голосе:

— Это не муассанит. Я уверен. Это алмаз. Я считаю, что это — алмаз Хоупа!

Стоявший в углу под охраной офицеров портовой полиции Шломо Шнеерзон глухо и отчаянно взвыл и, вцепившись скованными руками в свою густую шевелюру, с глухим звуком опустился на колени, словно ноги его больше не держали.

— Ах вы, черти полосатые! — радостно кричал в трубку генерал Манн. — Да я за такие вести старшего инспектора прощу на радостях! Отлично сработали: чисто и аккуратно! А знаешь что? Есть у меня идея! Пускай наш Антонидис лично прилетит в штаб-квартиру Интерпола в Лионе на следующей неделе! Там планируется торжественная встреча нашего Генерального с благодарными американцами. Прилетит в составе греческой делегации и за казенный счет, разумеется. Дней на пять. Кто от нас? Как обычно: министр внутренних дел, с ним — начальник департамента полиции Афин, ну и ваш покорный слуга… Американцы, кстати, на седьмом небе от счастья, будут нас взахлеб благодарить. Кого там только ни будет: директор Смитсоновского института, парочка сенаторов, какой-то хлыщ из администрации президента, — ну и руководство ФБР в полном составе! Все горят желанием пожать руку скромному добросовестному полицейскому с острова Наксос! Подарков навезут! Фото на память наделают! Фуршет, шампанское! А? Как тебе идейка?

— Неплоха, — согласился Смолев. — Слушай, и правда: пусть едет! Развеется. А то после того пребывания в багажнике он сам не свой, словно пришибленный. Надо морально поддержать коллегу. В конце концов, он сам догадался и был очень близок к истине! Зря один пошел, но это тоже можно понять. Сомневался, думал: ошибется и снова станет посмешищем. Кому хочется? Ну, и еще одно, скорее всего… Сам себе хотел доказать, что их не боится. Думаю, в этом все дело было.

— Не исключено, не исключено, — задумчиво протянул Манн. — Героика наших дней… Но лучше бы он слушал старших товарищей и точно выполнял инструкции! А то грудь вперед, понимаешь, и напролом! Тоже мне, «Свобода на баррикадах»[91]! Только в штанах… И у кого он этой храбрости успел набраться, не знаешь? Нет? А вот меня терзают смутные сомненья! Не у тебя ли, Саша? Скоро вам этот остров тесноват будет: где на вас двоих столько злодеев набрать? Ладно! Решено! Свяжусь с его начальством, обо всем договорюсь, составим ему официальное приглашение. Кстати, ты сам-то не хотел бы? Все-таки — «высшие сферы»!

— Нет, Витя, уволь! — весело рассмеялся Смолев. — Этого моя расшатанная психика точно не выдержит. Ты слишком многого хочешь от военного пенсионера. На общественных началах побегать с пистолетом по нашим горам за преступником я еще согласен, но слушать всю эту высокопарную чушь и галиматью, что обычно несут большие боссы, я уже не в силах. Да и дела у меня…

— Знаю, знаю, — перебил Манн. — Виноградник пора разбивать!

— Точно, — подтвердил Смолев, вставая из-за стола и распахивая балконную дверь.

В кабинет сразу ворвались звуки улицы, шелест листвы и мерный шум прибоя: море было совсем рядом.

— А раз знаешь, зачем спрашиваешь? Дела у меня серьезные, глупостями заниматься некогда. Вот выйдешь на пенсию, поймешь, что к чему в этой жизни. Помню, читал, что был такой римский император, который удалился от дел и занялся огородничеством. А когда к нему прибыли послы из Рима с просьбой вернуться на престол и править, он им сказал…

— «Лучше посмотрите, какая у меня в огороде выросла капуста!» — закончил за Смолева фразу генерал. — Слышал, слышал. Диоклетиан. Императора звали Диоклетиан. Завидую я тебе, Сашка! Ничего, все у меня впереди! Ладно. Теперь давай о делах: вертолет с командой сопровождения будет у вас через час. Сядет в аэропорту. Я бы сам прилетел, но не получается, дел невпроворот, сам понимаешь… Прибудут мой заместитель подполковник Петриди и его группа. Привезите под охраной и сдайте с Антонидисом арестованного и камень самому Петриди лично, под роспись. Кстати, а где копия?

— По просьбе директора Геологического музея мы ее временно вернули в экспозицию. Уж очень он просил, просто умолял. Я решил, что пусть! Хуже не будет. Поставили там пост: сержанты посменно дежурят. Там сейчас такое творится! Этот Лазаракис оказался предприимчивым малым. Как только пришел в себя и перестал трястись от страха, сразу развесил по всему Наксосу рекламу: «Здесь еще вчера лежал подлинный алмаз Хоупа!» Народ толпами валит в музей, думаю, за неделю сделают годовую выручку.

— Да, греки народ предприимчивый, — согласился Манн. — Так как ты сам вышел на Шнеерзона?

— Догадался. Помнишь, старший инспектор утверждал, что машина, в багажнике которой его везли, остановилась на обочине и стояла какое-то время, прежде чем ему стало нечем дышать от табачного дыма? Получается, что они остановились не потому, что он стучал, а по другой причине. Возникает вопрос: что они делали на развилке перед аэропортом? Чего ждали? В краденой машине и с человеком в багажнике? Рисковали ведь, но ждали! Очевидно, что ждали рейс — больше там делать нечего. Вернее, человека с рейса, по приказу которого так нагло похитили полицейского. Видимо, их босс собирался Антонидиса допросить, выяснить, что именно и кому успел сказать Холландер, ну а потом… Не исключено, что и концы в воду. В том же «Мерседесе». Ну и то, что не местные, а залетные — тоже понятно, местная шпана не осмелилась бы: знают, что за старшего инспектора душу из них вытрясут. А «гастролеры» вели себя нагло, понимали, что еще дня два-три — и кто их где потом найдет?

— Похоже на то, — мрачно подтвердил генерал. — Мерзавцы! Ну, а почему они не стояли на парковке? Ах, ну да, с человеком в багажнике это проблематично. Вдруг кто услышит. Ясно. А на развилке — чтобы иметь возможность для маневра.

— Правильно понимаешь, генерал. Твой рейс был последним в тот день. Значит, человек летел на нем. Не думаю, что они стояли там дольше десяти минут, — получается, встречали именно этот рейс. Дальше уже дело техники. Когда прозвучала фамилия Шнеерзона в связи с выставкой копий алмазов, осталось только найти его в списке пассажиров и убедиться в том, что он был на борту. А в совпадения мы с тобой не верим. Вероятность ошибки еще оставалась, но когда Адамантиадис подтвердил, что вместо копии на витрине лежал сам алмаз, отпали последние сомнения в виновности куратора. Зато и мы теперь с тобой знаем, как определить настоящий алмаз: в отличие от муассанита, он оставляет на себе жировой след от маркера.

— Остроумный парень этот Шнеерзон, — пробурчал Манн. — Жаль только, что такой мерзавец. Лучшего места спрятать краденый алмаз не найти!

— Ты бы видел, как твой «остроумный парень» бился головой об пол. До последней минуты не верил, что мы обнаружим камень. Вся эта афера с «мировым турне» была затеяна ради того, чтобы иметь возможность вывезти алмаз из США под видом копии вместе с другими камнями. Коллекция шла со всеми сопроводительными документами от производителя, опечатанная, — кто на границе станет вскрывать и проверять? Тем более, когда каждый камень выполнен в количестве десяти экземпляров, похожих между собой, как две капли воды! Любому понятно: копии! На каком именно этапе Шнеерзон сумел заменить одну из копий оригиналом — следствие еще покажет, но махинация в общих чертах ясна. Его подельник ему в этом помог, но, видимо, экспертиза Холландера обнаружила подделку. Подельника сразу убрали, чтобы не навел на след. А бедолага Холландер… У Шнеерзона люди Антонидиса изъяли айпад с письмом Холландеру, из которого ясно, что старика на остров Шнеерзон заманил сам. О чем они с Холландером говорили, и как все произошло, он пока молчит, но рано или поздно скажет. Я не сомневаюсь. Я лично думаю, что беседовали они без свидетелей, и когда Холландер дал понять, что все знает и сообщит властям, Шнеерзон догнал старика где-то в темном переулке и ударил по затылку первым попавшимся под руку булыжником. А выбрал он музей Гарри Оппенхаймера, потому что по морю — это ближайший пункт назначения до Наксоса. Яхта идет около суток, может быть, чуть больше.

— Что за яхта?

— Местная, «Даная». Кстати, яхту и еще двоих подручных на ее борту мы тоже временно задержали. Троих взяли еще в музее: один сидел в машине, двое вышли по его звонку, когда он их вызвал. Пришлось, правда, его убедить, что сотрудничество со следствием ему зачтется. Все пятеро — чистые наемники, охрана с материка. Про алмаз — ни сном, ни духом. Фламандец Коб Раабе, с которым Шнеерзон беседовал, дал подробные показания. Мол, его тоже пригласили для консультации по вопросу обработки бриллиантов. Речь шла о разделении одного крупного алмаза на несколько мелких. Но ювелир в последний момент почувствовал подвох и решил отказаться: Шнеерзон темнил, камень не показывал, все какие-то абстрактные картинки норовил всучить и повел его в зал, а тут — мы…

— Все ясно, — резюмировал генерал. — Молодцы. Хорошо. Что Шнеерзон? Дали ему позвонить?

— Конечно, Антонидис дал ему такую возможность. Прямо в участке в тот же день. Чай, не звери. Чтим уголовный кодекс и права человека.

— Куда он звонил?

— В Антверпен. Но лучше бы не звонил. Говорил недолго, больше слушал. Если до этого еще как-то держался, то после звонка совсем упал духом. Видимо, в помощи ему отказали и посоветовали, как показалось Антонидису, больше не беспокоить. По крайней мере, никакой адвокат на связь с Антонидисом не вышел до сих пор, как Шнеерзон ни грозил.

— Понял тебя. Мои здесь собирают окончательную информацию по делу, последние штрихи, так сказать. Всплывает много интересного. Но это уже расскажу, когда приеду.

— Кстати, в эту пятницу у Антонидиса день рождения, — вспомнил Алекс. — Празднуем, разумеется, в таверне! Приезжайте с Терезой и детьми, оставайтесь на выходные! Хозяйский дом снова в вашем распоряжении: две спальни, гостиная. Поздравим коллегу, свожу тебя на виноградник, дам лопату! Вспомнишь, что такое физический труд на свежем воздухе! Ну? Что скажешь?

— Умеешь ты убеждать! — басовито хохотнул Манн. — А и правда! Приедем! Фаршированные кальмары от Петроса мне уже снятся. Сколько, кстати, Антонидису исполняется? Сорок? А с подарком что решили?

— Вот тут прокол, — пожаловался Смолев. — Ничего в голову не приходит. Может, ты подскажешь? Если что, я в доле!

— Так, так, так, — было слышно, как Манн забарабанил пальцами по полированной столешнице. — Есть одна мыслишка. Интерпол, кстати, тоже в доле… Выпишем солидную премию, американцы компенсируют все расходы. Погоди, ты мне вроде говорил, что он жениться собирался?

— А это здесь при чем? — недоуменно поинтересовался Смолев. — Есть, говорят, одна вдова… Но мне слабо верится! С его-то нерешительностью он еще пару лет будет собираться. Если только ты ему сам не прикажешь! Тогда — он в тот же день…

— Не он один такой нерешительный, — засмеялся генерал. — Или ты — из принципиальных соображений? Эх, Сашка, друг мой ситный, да если бы мои приказы в этом деле что-то значили… Самим уж умнеть пора! Кстати, а Стефания когда собирается на Наксос? Ты же понимаешь, моя жена все равно меня спросит, не могу же я прийти домой неподготовленным!

— Приезжает, приезжает, — улыбнулся Алекс. — Уже завтра утром. Тоже о вас с Терезой спрашивала. Вот все вместе и отпразднуем, и отдохнем! Решено! Обнял! Жду!

Смолев уже минут пять как отключил громкую связь на настольном аппарате и сидел в удобном кресле, слушая шум волн и шелест ветра в кронах соседних платанов.

Да, она приезжает. И скоро начнет бывать на Наксосе еще чаще: Благотворительный Фонд Карлоса и Долорес Мойя, распорядительным директором которого в Мадриде и является Стефания Моро, молодая испанка с французскими корнями, наконец-то приступает в следующем месяце к строительству многопрофильного медицинского центра на Наксосе. На это уйдут почти два годовых бюджета Фонда, — и формально контроль со стороны руководства Фонда абсолютно оправдан. Тут, как ни крути, подкопаться не к чему…

Для всех без исключения жителей Киклад лечение будет бесплатным. Такова была воля Карлоса. Не исключено, что это будет лучший медицинский центр в Греции. Готов и согласован архитектурный проект, получено разрешение на землю от властей, заключен договор аренды на пятьдесят лет. Впереди строительство. Очень много работы.

Однажды Стефания обмолвилась, что готова пожить здесь несколько месяцев, пока идет стройка: ведь «такое множество вопросов придется контролировать одновременно»… Алекс тогда не сразу нашелся, что сказать. Потом промолвил что-то, вроде: «Надо — значит надо, конечно», даже неловко пошутил, мол, «Mi casa es tu casa!» Она весело рассмеялась, как всегда загадочно блестя зеленущими глазами, но Алексу показалось, что не такого ответа она ждала.

Смолев договорился, что строить будут греки, привлекая максимальное количество местных островитян. Подготовил еще ряд конкретных предложений. Стефания не возражала. По завещанию Карлоса Мойя — близкого друга Алекса — Смолев был назначен полномочным представителем Фонда на Наксосе с правом распоряжаться фондами до пяти миллионов евро в год. Но Смолеву последнее время все чаще казалось, что не возражает она не потому, что у него есть формальное право принимать решения самостоятельно, а по другой причине…

Что-то тебе в последнее время слишком много «кажется», отчитал сам себя Смолев. Иди-ка, займись делами, что накопились, пока ты бегал с пистолетом. Никто за тебя их не сделает! А все остальные вопросы будем решать в порядке поступления.

Он вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь.

ПОСТСКРИПТУМ

Когда за длинным столом, собравшим в пятницу вечером в таверне «У Ирини и Георгиоса» всех гостей виллы, друзей и сослуживцев, генерал Манн торжественно вручил Антонидису небольшой футляр из красного дерева — как общий подарок от всех друзей и соратников старшего инспектора, произнеся при этом здравицу в его честь, все присутствующие были поражены: в коробочке лежал чистейшей воды безупречный бриллиант в десять карат.

«Надеюсь, что он будет напоминать вам, Теодорос, об этом деле, где ваша помощь была неоценима, — сказал генерал. — Нам помогли с выбором камня коллеги из музея бриллиантов в Тель-Авиве. Можете так и хранить его, в коробке. А если задумаете использовать как-то иначе, — здесь генерал сделал многозначительную паузу, — то мы сможем вам посоветовать хорошего ювелира!»

Слова Манна утонули в дружных аплодисментах. Сказать, что Антонидис был тронут до глубины души, — не сказать ничего…

Смолев узнал, что на следующий же день, с самого утра Антонидис обратился по совету диамантера Коба Раабе к трем старичкам: Алвайсу, Вагшалю и Вундермахеру, оказавшимся золотых дел мастерами. Уже к обеду они изготовили чудесную оправу для бриллианта — изящное помолвочное кольцо из белого золота нужного размера. Оправу сделали и неожиданно отказались брать плату.

Расцеловав мастеров, старший инспектор, захватив пышный букет, собранный садовником Христосом, и корзину с провиантом от Петроса, куда Рыжая Соня добавила пару бутылок лучшего вина из погреба, немедленно сел в машину и уехал в долину, предупредив сержанта Дусманиса, что раньше понедельника он не вернется.

Провожали всей виллой, выйдя на дорогу. Долго стояли, махали руками.

А он все-таки смелый парень! — подумал тогда Алекс. Надо же, и приказывать не пришлось…

— А ты знаешь, Саша, — выпрямляясь и опираясь на лопату, произнес Виктор Манн, переводя дыхание и обращаясь к Смолеву, который копал лунку под очередной виноградный куст на пологом горном склоне в двух метрах от генерала, — а ведь он отказался ехать в Лион! Извинился, но сказал, что место его — здесь. Мол, очень вам признателен с Алексом, но!.. И отказался!

— Отказался — и правильно сделал, — хмыкнул Смолев, обнаженный, как и генерал, по пояс и ловко орудовавший лопатой.

Вскоре он тоже распрямился и, вытерев рукой выступивший на лбу пот, критически осмотрел выкопанную в каменистом грунте новую лунку.

— Отлично! С этим сортом мы закончили. Завтра все посадим. Ладно, шабаш на сегодня, Витя, хватит! Завтра не разогнемся, это тебе, понимаешь, не бумажки на столе перекладывать! Пошли, девушки нас заждались, время ужинать. Пора спускаться! По дороге заберем Димитроса с Марией. А то, что отказался… Ты посмотри вокруг: ну кто в здравом уме добровольно уедет от такой красоты? Даже на пять дней?

Манн оглянулся: солнце, клонящееся к западу, окрасило горный склон в золотистые тона. Стройные ряды лоз старых виноградников бросали на склон длинные сиреневые тени. Вдалеке, за белеющей в долине деревушкой расстилалась бескрайняя гладь Эгейского моря.

Генерал кивнул. Он понял, что имел в виду Смолев.

Собрав инструменты и одевшись, друзья стали спускаться по тропинке, что, петляя, вела в долину. Они быстро скрылись из виду за поворотом, но в вечерней тишине горного склона еще долго можно было слышать их голоса и негромкий смех.