В моей комнате пахнет соснами – окна всегда нараспашку. Папа специально выбирал для будущего дома место, где растут только хвойные деревья: сосны, ёлки… И ещё очень хитрые деревья – лиственницы. Они прикидываются хвойными, а сами осенью сбрасывают иголочки! Я видела, как под ними в октябре появляется жёлтый-жёлтый коврик.

Хотя осенью мы в наш терем редко приезжаем… Надо же ходить в школу, а она – в городе. Я целых два года отходила.

Сейчас каникулы, и папа привёз нас с бабушкой и дедушкой к нашим любимым деревьям с иголочками! На остальные у меня аллергия, особенно на берёзы. И это очень обидно, потому что они мне нравятся. Радостные такие!

Стены нашего высоченного терема из той самой лиственницы-хитрюги. Бабушка говорит, что я живу в светёлке. По-правильному – это мансарда. Здесь мне никто не мешает, можно читать сколько захочешь. Или хоть час сидеть с куклами прямо на полу. У них золотистые локоны и розовые ручки с ямочками у локтей. Я выворачивала свои руки и осматривала локти: раньше на них тоже были ямочки. Куда делись?

От белых сетчатых занавесей тени на полу кажутся вышитыми крестиком. Рядом с окном стоит самое лучшее – этажерка с книгами, которой уже миллион лет! Папа сказал, она антикварная и очень дорогая. Я её оберегаю: если у мамы совсем не будет денег, можно будет тайком вытащить этажерку, пусть продаст и купит себе еды. Наверное, это хорошо, что ей не приходится кормить ещё и меня…

Больше всего на полках моих, детских, книжек. Они высокие, лаковые и расписные, как глиняные игрушки. А на самом верху громоздятся «взрослые» книги. Не знаю, почему их поставили ко мне? У этих книг таинственные названия: «Кентавр», «Янки при дворе короля Артура», «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»… Интересно, о чём они?

У «Кентавра» обложка чёрная, вдобавок ещё и обугленная, и страницы изъедены огнём. Она обгорела во время пожара «местного значения», как назвал его папа. Это он оставил на столе окурок. Пожар действительно был маленький, игрушечный такой, но я очень перепугалась. До сих пор в моей жизни ничего страшнее и не случалось. Это где-то далеко от нашего дома гибнут люди, разбиваются самолёты… У нас ничего такого не происходит.

Сегодня утро было таким же улыбчивым, как и всегда летом. Хотя бабушка пыталась добудиться меня строгим голосом:

– Алечка! Давно пора вставать.

Подниматься ко мне ей тяжело, она всегда зовёт меня со второго этажа. Туда-то с трудом забирается – у неё астма. Даже не поднимая ресниц, я хорошо вижу, как светится надо лбом её серебристая корона. И глаза у неё светятся – огромные, серые. Дедушка называет их роковыми, не знаю почему.

Я думала, у бабушки чёрные брови, хоть волосы и поседели, а однажды увидела, как она их рисует карандашом! Но ничего ей не сказала. У каждого должен быть свой секрет. Не такой уж он и страшный!

Моя бабушка – дама. Серёжка так и сказал:

– Я к вам не пойду. Твоя бабушка такая светская дама… Я её боюсь.

Серёжка в этом хорошо разбирается, он старше меня и уже читает Александра Дюма. Бабушка говорит, мне ещё рано в руки брать такие книги. А меня так и подмывает всё-таки взять в руки «Трёх мушкетёров» и посмотреть, что случится? С Серёжкой ничего не произошло. Только много новых слов узнал… Но разве это плохо?

Жену писателя Рогожина, дом которого стоит по соседству с нашим, Серёжка называет гризеткой. Я даже боюсь спрашивать, что значит это слово… Но он произносит его так презрительно! Сам писатель, считает Серёжка, большой жлоб. Ведь он целыми днями сидит на лужайке в кресле-качалке и никогда ничего не пишет. И ни с кем не разговаривает, как будто и не видит никого. А вот меня видит! Со мной он любит поболтать, если можно это так назвать. Он долго мычит, прежде чем выдать хоть слово. И слюни закипают у него в уголках губ. Я стараюсь не смотреть на его рот. У писателя два, а то и целых три подбородка! Серёжка уверен, что у него ещё «бабий зад». Это не совсем приличное выражение, поэтому я никогда не повторяю его при взрослых.

А вдвоём с Серёжкой мы разговариваем о разных вещах! И ещё всякие страшные истории рассказываем. Одна особенно жуткая называется «Жёлтое пятно». Вы её знаете? Она о детском лагере.

Я никогда не поеду в лагерь, так папа сказал. Это для бедных… Жалко, что я не бедная, мне очень хотелось бы побывать в лагере! Только, понятно, не в таком, как в этой истории: там в комнате девочек ночами стало появляться жёлтое пятно. И ту, которая на него взглянет, оно душило! Серёжка так страшно рассказывал, что я каждый раз прямо вся умирала. Даже ладошки мокрыми становились.

Когда я вышла после завтрака, писатель уже сидел в своей качалке. Он всегда неподвижно сидит, как будто спит. А на самом деле ему просто лень качнуться! Что за человек?! Иметь такую замечательную вещь, как это кресло, и не то что не раскачаться как следует, а даже ни разу не оттолкнуться ногой! Разве это нормально?!

Я постаралась пройти мимо него неслышно, проскользнуть по не просохшей от росы траве. Но писатель как будто караулил меня. Сразу раскрыл глаза и зашевелился.

– Алечка, – громко причмокнув, промычал он, – куда пошла, девочка?

Этот вопрос я слышу уже несколько лет. Когда я только научилась что-то отвечать, говорила ему: «Я пошла в гамазин. Куплю мяса». Бабушка задыхаться начинала каждый раз, как это слышала. Вскидывая полные, даже с виду тёплые руки, она восклицала театральным голосом: «Боже мой! Все дети мечтают о конфетах и тортах. И только наш ребёнок бредит мясом, которое ест каждый день! Люди подумают, будто мы морим тебя голодом».

Сейчас я уже большая и отвечаю Рогожину, что пошла прогуляться после завтрака. А если вижу, что гризетка подслушивает, то обязательно добавляю:

– Завтрак был очень плотным и калорийным. Бабушка меня хорошо кормит! После такой трапезы вредно сидеть, вот я и гуляю.

Слову «трапеза» меня тоже научил Серёжка.

Чувствую, писателю с каждым годом становится всё скучнее со мной разговаривать. И вообще я «израстаю», как сказала гризетка. И добавила:

– Раньше Алечка была молочно-розоватым херувимчиком с кудряшками… А сейчас и кудри распрямились, и коленки торчат.

Я сейчас как веточка: уже расцвела, но шелестеть ещё не научилась. Это не я сама про себя такое придумала, это мама сказала. Она меня редко видит, я после их развода осталась с папой и бабушкой, вот и замечает все перемены. И писатель, наверное, замечает, мы же с ним через зиму встречаемся.

Да что мне этот писатель! Мама меня не любит, понимаете?! Вообще не любит. Даже почти не вспоминает обо мне. Я ей первое время каждый день открытки посылала, только вот писать тогда не умела, и не доходили они. Я каракули рисовала и писала печатными буквами: «Мама». А почтальон, наверное, думала, что кто-то издевается, и сердилась. Представляю, как она ругалась! Серёжка так умеет.

Открытки я у бабушки брала, она своим сёстрам и братьям к праздникам отправляет. Папа ей сразу про запас купил целую тысячу, и они лежат в ящике стола. А я беру по одной. Это же ничего? А почтовый ящик прямо за домом Рогожина – на углу магазина. Мне туда разрешают одной ходить.

Я всё от мамы ответа ждала, хоть и прочесть не смогла бы. А бабушка не стала бы читать… Она маму не любит, обзывает её детдомовкой. И до сих пор ругает папу за то, что на старости лет он связался со шпаной. Мама и вправду в детдоме выросла. Наверное, поэтому она меня и не любит, ведь её же никто не любил.

Это ужас просто, когда тебя никто не любит! Меня вон сколько народу любит: и папа, и бабушка, и дедушка, и Серёжка. Он ко мне из соседнего посёлка ходит каждый день, хотя уже большой, и я боюсь, что ему со мной неинтересно. Но он говорит: интересно, даже очень. Наверное, потому, что я ему всякие книжки рассказываю. Он и сам много читал, но всё ведь невозможно прочитать, правда?

Я ему про поезд рассказывала, который называется «Голубая стрела». Ужасно люблю эту сказку! Только она немножко грустная… И про чёрную курицу тоже. Но мне как раз такие сказки и нравятся, хоть я и плачу каждый раз. И маму вспоминаю.

Вот я всё думаю: она папу не любит за то, что он ругал её часто и был слишком старым для неё, а меня за что? Я ведь всегда её слушалась, только иногда мебель корябала и ногти грызла… Но сама мама говорила, что ей плевать на их паршивый терем и всё, что в нём. Так и говорила. «Их» – это бабушки с дедушкой.

Все меня любят, а лучше б одна мама любила…

Когда она в последний раз приезжала, я показала ей стихи, которые сама сочинила. Мама прочитала и спросила:

– Что ж ты, Сашенька, такие тоскливые стихи пишешь? Может, тебя обижают здесь? Только скажи, я им устрою!

Она одна зовёт меня так, ведь моё полное имя – Александра. Для остальных я Аля, мне это больше нравится. А то кто-нибудь крикнет: «Сашка!», и все подумают, что я пацан. Правда, я тут у Гайдара прочитала про одного мальчика, Альку… Почему его, бедного, девчоночьим именем назвали? А потом вообще убили! Я так плакала, когда до этого места дошла… Больше не буду Гайдара читать… А нечего детей убивать! Если я не только стихи буду сочинять, то в моих книжках никто ни одного ребёнка не тронет. Но додумать до конца историю что-то пока не получается – мысли скачут!

А маме я не смогла объяснить, почему стихи такими получаются. Никто же меня никогда не обижал. А почему о грустном думается, я надеялась, она сама поймёт.

Потом я их Серёжке прочитала, и ему стихи понравились. Он не стал задавать глупых вопросов, всё понял и повёл меня на земляничную поляну. Здорово он знает все места заповедные! На эту поляну ещё никто из дачников не забредал, и мы налопались там до отвала.

Серёжка мне там всякие приёмчики самбо показывал: он в секции занимался, пока они в городе жили. А потом его родителям приспичило в деревню переехать, подальше от цивилизации. Серёжку со старшим братом они, понятно, с собой увезли. Теперь они в Сосновке живут. От нашего коттеджного посёлка до их деревни всего-то минут десять идти. Серёжка уже стал как настоящий деревенский: загорелый такой, смелый и всё делать умеет. Ему уже двенадцать лет исполнилось, его дразнят, наверное, что он с мелюзгой связался. А он просто влюбился в меня – и всё. Он сам так сказал, когда от змеи меня спас.

Это было в самом начале лета. Мы забрели в чащу леса, а там не земля, а сплошные корни от сосен! И все такие узловатые, кривые, как пальцы у той старушки, что нам по утрам молоко носит. У неё кожа тёмная и сеточкой покрыта, будто изрезана. И руки всегда трясутся… Кур воровала, что ли?

Так вот, пробирались мы по этим корням, чуть не завалились несколько раз и так хохотали, что сами чуть не оглохли! Серёжка нарисовал ягодами малины полосы на лице, воткнул в волосы папоротник и объявил себя индейцем. А потом меня изрисовал, дал палку и назвал старухой-индейкой. А я сказала, что индейка – это жена индюка. И тогда мы начали хохотать! Я над ним, а он – не знаю над чем.

Потом я думала: хорошо, что он тогда мне палку дал, а то где бы мы её взяли, когда змея появилась? Она совсем незаметно выползла, я бы её среди корней и не увидела. А Серёжка разглядел и побледнел весь, даже глаза загорелись. Будто два светящихся шара вместо глаз возникли… Он вырвал у меня палку и толкнул в грудь так, что я чуть не упала. Я уже почти обиделась, но тут тоже заметила змею и как заорала! А Серёжка размахнулся и палкой её по голове! Он её долго бил – боялся, что оживёт. Но она сразу сдохла, старая змея попалась. Гадюка.

Потом Серёжка взял её за хвост и принёс к нашему дому. Я поняла, зачем он это сделал: чтобы мне разрешили играть с ним. Бабушка же не любит деревенских. А тут уже никуда не денешься – он мне жизнь спас! Правда, он для себя меня спас… Ведь Серёжка сказал, что, если б я умерла из-за гадюки, он тоже умер бы.

Тогда я и поняла – он влюбился в меня. Только непонятно, почему он решил, что змея не его укусила бы?

Когда я вырвалась от писателя, то быстрее побежала к забору, которым огорожен наш посёлок. Серёжка уже ждал меня там и поглядывал одним глазом на солнце, как будто умел определять по нему время. У него есть часы, но ему хочется быть похожим на Следопыта и других героев Фенимора Купера.

Я уже читала эту книгу, хотя мама сказала, что девятилетний ребёнок должен читать только сказки. Папа заспорил с ней, и они опять поссорились. Зря они, я и сказки тоже очень даже люблю! Только это всё слишком детские книжки. А я ведь расту среди взрослых, как же мне их книги не читать? И потом «Следопыт» не очень-то взрослая книга, папе же она неинтересна!

Зато Серёжка только такие любит. Я тайком вынесла ему «Человек, который смеётся», а он вернул наутро и сказал, что это скука. А ведь Гюго тоже француз, как и его любимый Дюма! Трудно в этом разобраться…

Сегодня Серёжка почему-то надел не сандалии, а кеды и притащил с собой рюкзак.

– Ты в поход собрался, да? – спросила я, пробуя рюкзак на вес.

Он оказался лёгким, почти пустым.

– Не я, а мы, – сурово поправил Серёжка и опять, сморщившись, посмотрел на солнце. – Ты где была так долго?

– Проспала… Если б меня бабушка не разбудила, я до сих пор, наверное, дрыхла бы. Вчера ты меня умотал со своим сенокосом!

Это его ничуть не смутило:

– Я тебя закаляю. Мне нужна надёжная подруга. Правда, ты маленькая ещё…

Он вдруг посмотрел на меня таким жалеющим взглядом, будто я была какая-нибудь четырёхлетка и не осталось надежды на то, что я вырасту. Так на меня иногда папа глядел.

– Я совсем даже не маленькая. – Я почувствовала, что сейчас просто заплачу от жалости к себе. – Я только по годам младше тебя! А дети, между прочим, все по-разному развиваются.

– Ладно, вундеркинд, – он похлопал меня по спине, – не обижайся! Я придумал здоровский маршрут.

Развязав рюкзак, Серёжка показал небольшой, стакана на два, термос и пакет с чем-то съедобным. На дне лежало ещё что-то, но я не разглядела.

– А теперь ты должна раздобыть одну вещь, – затягивая рюкзак, произнёс он командирским тоном. – Мы отправляемся в горы. Ты когда-нибудь лазила по горам?

Конечно, я никогда не лазила по горам, поэтому сразу струсила. Но Серёжка попытался приободрить меня:

– Это невысокие горы, всего метров сто, не больше. И потом – мы же привяжемся!

– К чему привяжемся? – спросила я жалобно.

Такой голос раньше у меня появлялся, когда я читала вслух: «Уронили мишку на пол…» Я раньше всегда плакала, читая эти стихи. Только тогда мне было жалко мишку, а теперь себя.

– Как к чему? – удивился Серёжка. – Ты ко мне, а я к тебе.

Он сказал это так, что я сразу успокоилась.

– Только привязаться нечем, – озабоченно проговорил он, надевая рюкзак. – Ты должна достать страховку.

Я растерялась:

– Где ж я её достану? У нас дома нету…

– Вот именно что есть! – выпалил Серёжка, торжествуя. – А твои скакалки? Они же старые, закрученные. Надёжней всякой бельевой верёвки.

Я даже запрыгала на месте: как это он здорово придумал! У меня ведь скакалки были ещё бабушкины. Как она их только сохранила?! Бабушка сама говорила, что теперь таких не выпускают. Значит, они какие-то особенные! Нам в самый раз.

– Только ты смотайся одна, – вдруг предложил Серёжка и снова снял рюкзак. – Я тебя здесь подожду.

Отставив ногу, я постаралась придать лицу надменное выражение:

– Ты что, боишься?! Пожалуйста, можешь оставаться здесь. Только я не знаю, отпустят меня или нет.

Он сделал удивлённый пых губами.

– А чего тебя не отпустят? Всегда же отпускали!

– Как хочешь… Но я не обещаю.

– Алька, – Серёжка взял меня за плечо, но почему-то сразу отдёрнул руку, – ты же знаешь, что твои предки не разрешают нам дружить. Зачем дразнить их?

– Ты их плохо знаешь! – крикнула я обиженно. – Они очень добрые и всех любят.

Это я, конечно, приврала. Кто же может любить всех людей?

Серёжка скривился, как от лимона, и чуть отодвинулся. Теперь лицо его стало полосатым из-за теней, падавших от сосновых веток. Он всё кривил своё полосатое лицо и говорил каким-то неестественным, лающим голосом:

– Помнишь, когда я змею прикончил? Твоя бабушка ещё пригласила моих родаков на чай. Типа в благодарность. Всё было так вежливо, церемонно. А потом, когда мы уходили, я услышал…

– Что? – У меня прямо в животе всё похолодело.

– Твоя бабушка сказала твоему папе: «Это люди не нашего круга, не надо Алечке играть с этим Серёжей. Дурному научится». Очень тихо сказала, но я услышал.

– Неправда, – сказала я неуверенно.

У нас в семье действительно не любили «кухаркиных детей», но при чём тут Серёжка?

– У тебя же мама не кухарка!

– А доярка, – хмыкнул он. – Хоть и на собственной ферме, но для твоих это без разницы… Зато мои родители честно деньги зарабатывают!

– А кто нечестно? – насторожилась я. – На кого это ты намекаешь?

Глаза у Серёжки вдруг стали синими-синими и ужасно злыми. Он прошипел:

– А откуда у твоего отца такой коттедж?

– Как откуда? – выкрикнула я и замолчала. – Не знаю откуда. Построил.

– На какие шиши? Он же простой инженер!

– Не простой, а главный!

– Да хоть самый главный! Инженеры все копейки зарабатывают. На такую зарплату ни фига не купишь. А твой папочка продался и весь наш город газом затравил. Другие отказались, а он согласился! Свою-то доченьку на всё лето за город увозит, а другие пусть там дохнут!

– Заткнись! – завизжала я и замолотила кулаками по его груди, плечам, животу.

Он разозлился и тоже пару раз стукнул меня так, что я сразу рухнула. Правда, не больно упала – земля в бору мягкая, упругая. Но всё равно расплакалась. Серёжка тут же присел и стал, как маленькую, гладить меня по голове. А я от этого ещё сильнее заплакала. Так мы с ним сидели полчаса, наверное. А потом я успокоилась, потому что Серёжка встал на голову, задрыгал ногами и свалился. Тут мы уже начали хохотать, и я тоже попыталась встать на голову. Но он сказал, чтобы я сначала переоделась, – в платье нельзя так стоять. Это Серёжка, конечно, специально сказал, чтоб я за скакалками сходила. Но я не стала спорить, а то вдруг бы мы опять поссорились.

Я побежала назад, стараясь быть ловкой и быст-рой, как Кэтрин Зета-Джонс в фильме «Маска Зорро». Его мой папа иногда тайком пересматривает, я видела. А всё потому, что эта артистка (я даже её имя выучила!) очень на мою маму похожа. Только мама ещё красивее, поэтому папа женился на ней, хоть она и детдомовка. Бабушка говорит, что этим он чуть не испортил себе карьеру. И что у него были варианты получше.

Жаль, я на маму совсем не похожа. Хотя когда бабушка сердится на меня, то кричит, что я вся в мать. А я кричу в ответ, что всё расскажу маме, когда она придёт. И тогда бабушка плачет. Мы с ней долго обнимаемся после таких ссор, и она читает мне вслух, хотя я ещё в пять лет выучила азбуку.

Я очень быстро вернулась бы к Серёжке, если б не встретила эту противную Маринку – писательскую внучку. Это всегда не к добру. Она старше меня и воображает себя очень умной и красивой. А ещё всем сразу сообщает, что её дедушка – писатель, хотя мой папа говорил, что книжек Рогожина никто не читает. Но Маринка уверена, будто её дед самый великий. Как Лев Толстой. И все непременно должны его знать и любить. А значит, и её полюбят. Интересно, а детей Льва Толстого все любили? Или наоборот – терпеть не могли, если они так же своим папой хвастались?

Она и Серёжке сразу сообщила о своём дедушке. Только на него такая новость не произвела впечатления. Теперь Маринка всем ребятам говорит, что я дружу с оборванцем. Хотя никакой Серёжка не оборванец, а очень даже чистый и красивый. И Маринка видит, что он красивый. Только злится, ведь с ней он дружить не хочет. Просто с ней скучно – вот и всё! Она только и трещит о своём дедушке, об игрушках и платьях, которые он ей привёз из-за границы. А нам с Серёжкой это неинтересно.

Сейчас Маринка перегородила мне дорогу, уперев руки в сосны. И пропела:

– Куда это ты, красавица?

Вечно она называет меня красавицей, хотя знает, как я это ненавижу.

– Руки корявые будут, если долго за кору держаться, – быстро говорю я.

Даже смешно – почему она верит во всякую чепуху?

Отдёрнув руки, Маринка с ужасом уставилась на узорчатые вмятины на ладонях. А я оттолкнула её и побежала дальше. Но она успела опомниться и прокричала мне вслед:

– Опять с оборванцем шлялась? Вот я всё твоей бабушке расскажу!

– Сплетница! Гризетка!

Я выкрикнула это, не обернувшись.

Но хоть Маринка не отозвалась больше, мне показалось, что я недостаточно отомстила за Серёжку. Пока бежала до их дачи, всё думала, стоит сделать ей пакость? И всё-таки не удержалась…

Подбежав к Маринкиной бабушке, я выпалила, сделав испуганные глаза:

– Валерия Павловна, а ваша Марина там немытую ягоду ест! Знаете, красненькая такая… Волчья ягода называется.

Её желтоватое лицо прямо заострилось от ужаса. А мне представилось, сколько на Маринку свалится охов, ахов, промываний желудка и стаканов противного тёплого молока. Теперь она ко мне близко не подойдёт!

Оказалось, что, пока меня не было, приехал папа. Я и забыла, что сегодня воскресенье. В будние дни он ночует в городской квартире, а в выходные приезжает к нам. Теперь я понимаю зачем – продышаться после городского газа.

Сначала папа меня не заметил, и я уже хотела тихонько улизнуть, прихватив скакалки. Но тут он вдруг встал из-за стола, резко отодвинув ноутбук, и вышел на крыльцо. Наверное, покурить захотелось. Он вообще очень много курит, особенно когда работает. Из-за этого я не люблю заходить в его кабинет, хотя там очень много интересного. Книг ещё больше, чем у меня, и целая куча нерусских журналов, которые мне не дают смотреть. Но я, конечно, успела их пролистать, пока папы не было. Ничего интересного…

– Куда направилась? – закуривая, спросил папа, не глядя на меня.

Он вообще редко смотрит в глаза при разговоре.

Я вытащила из кармана шортов, которые надела по Серёжкиному совету, кончик скакалки:

– Играть. Меня Маринка ждёт… Я пойду, пап?

– Иди, – пожал он плечами и прищурился на нижнюю ветку сосны.

Опять папа думал о своей работе. Он всегда думает только о ней. Однажды я болела, у меня вообще хилое здоровье, и папу посадили читать мне про Карика и Валю. Это очень интересная книжка, я даже не кашляла, пока слушала. А папа вдруг замолчал и уставился на мои тапочки. И так он страшно на них смотрел, как будто и не видел. Я даже не посмела его окликнуть. Потом он сказал: «Погоди-ка…» – отложил книгу и ушёл к себе в кабинет. Больше папа, конечно, в тот вечер не вышел, а я с тех пор не просила его читать вслух.

Раньше я и не задумывалась, что он делает на своём заводе, а тут решила узнать: наврал ли мне Серёжка?

– Папа, – начала я, отковыривая щепочку от перил, – а это правда, что ты весь город газом затравил? И тебе за это целую кучу денег заплатили… Поэтому мы и смогли построить этот дом?

– Что?! – Он очнулся и даже поглядел прямо на меня. – Что за чушь ты мелешь? Это твой голодранец тебя подучил?!

Голос у него стал таким тонким, как будто папе было лет шесть.

– Я делаю своё дело, понятно? И дай бог, чтобы каждый выполнял свою работу так же… А ты ещё слишком мала, чтобы разбираться, от кого больше пользы государству, а от кого – вреда. Государству деньги нужны, деньги…

Я попыталась оправдаться:

– Но ведь у нас в городе и правда плохой воздух… Здесь вон какой хороший!

Папа ткнул окурком прямо в перила. Бабушка убила бы его, если б увидела!

– Глупая, – пробормотал он, снова пряча глаза, – ни в одном городе не может быть такого воздуха, как в лесу. Твой… приятель ещё слишком мал. И вообще, людям его круга никогда не подняться до понимания всей сложности…

Опять он про какой-то круг! Что это вообще за круги какие-то?

Вздохнув, папа достал новую сигарету, и я сразу спрыгнула с крыльца. Мне вдруг показалось, что я торчу здесь уже целый час, а Серёжка ждёт там один.

– Я всё поняла, папа. Давай всегда жить в лесу!

Папа сипло засмеялся, опустив толстые веки, и вдруг показался мне старым и бесцветным. Может, это из-за дыма? Хотя всё равно же он был моим папой…

– Алька, – тоненько крикнул он мне вслед, – и передай ему, что это не я травлю город. Есть заказ государства. А вообще-то… – Папа будто очнулся и прямо завизжал от злости: – Не смей с ним дружить, слышишь, Алька?! Учишься чёрт знает чему! Увижу с ним – выпорю, так и знай!

Его голос всё звенел позади, как комариный писк. Но я уже не слушала, что он там кричит, а со всех ног неслась к нашему забору.

Когда я прибежала, Серёжка буркнул:

– Тебя только за смертью посылать!

Но я на него не обиделась, он вообще любит поворчать.

– Пойдём скорее. – Я схватила его рюкзак. – А то мне к обеду вернуться нужно из путешествия.

Мы побежали к обрыву, и Серёжка перепрыгивал через торчащие корни, крича:

– За мной! На абордаж!

– Ура! – вопила я, размахивая скакалками. Их концы хлестали по деревьям, и песочная труха осыпалась позади нас.

А на обрыве мне снова стало страшно. Уж очень маленькими показались машинки внизу. Прямо букашечки!

– Не трусь, – басом сказал Серёжка. – Мы же прыгать не собираемся. По лестнице вниз сойдём, а уж подниматься будем по-настоящему. Потом пирушку тут устроим!

Мы спустились не до самой дороги, а перелезли через перила примерно на середине горы. Отсюда машины казались не такими букашечными, но всё равно ещё игрушечными.

Когда Серёжка обвязывал меня скакалкой, я почувствовала, как у него дрожат руки, но ничего не сказала, только ещё больше струхнула. У меня вдруг вспотели ладошки, а ноги начало колоть…

– Да тут всего метров двадцать! – успокоил Серёжка. – Правда, крутовато малость… Но мы же вдвоём.

Он затянул узел у себя на животе и скомандовал ползти за ним. А когда мы полезли вверх, я поняла, что это не так уж и трудно. Камни действительно были камнями, а не слежавшимися комками глины. Под ногами они не рассыпались. Мне даже показалось смешным, что мы движемся так медленно, и я попыталась обогнать Серёжку. Но он рыкнул, как дикий зверь! Пришлось остаться внизу.

А ещё меня всё время тянуло оглянуться, только Серёжка запретил и это:

– Голова закружится.

Вообще-то я даже не представляла, как она кружится. Со мной такого никогда не бывало. И всё же решила послушаться его.

А вот сам он нарушил свой запрет и оглянулся:

– Уже метров десять прошли!

Наверное, он зря это сказал. Я сразу почувствовала, что сил больше нет. Даже ноги затряслись, но уже не от страха. Больше я не смогу сделать ни шагу! Скакалка натянулась, и Серёжка испуганно оглянулся:

– Чего ты? Устала, что ли?

– Нет, – буркнула я и облизнула жёсткие губы. – Отдыхаю просто.

Он усмехнулся и попросил меня немножко потерпеть. И пообещал помочь, только я и сама должна поднапрячься.

– Жарко, – пожаловалась я, послушно цепляясь за камни. – Я упаду сейчас.

– Не упадёшь! Я всё равно тебя спасу. Как же мне без тебя-то?

Я не стала ничего отвечать, чтобы хватило сил поднапрячься…

Когда до верха осталось совсем немножко, я вдруг поняла, что смогла бы подняться с Серёжкой ещё раз. Здорово он всё-таки закалил меня за лето! Плохо, что папа совсем не занимается спортом. Говорит, будто это занятие для безмозглых идиотов.

Как только я подумала о папе, тут же услышала его сиплый голос:

– Аля! Куда тебя понесло?! Немедленно ко мне!

Ещё не успев даже посмотреть на него, я уже неслась наверх. Просто как собака на зов хозяина. Наверное, он так же кричал на своих рабочих, если они не хотели травить город газом ради денег для государства.

Серёжка прошипел, когда я обгоняла его:

– Оф-фигел совсем?! Она же сорвётся!

Но я не сорвалась.

Не успела я ещё коснуться рукой площадки, как отец рывком поставил меня рядом с собой. Сорвал скакалку и со всей силы ударил меня ладонью по попе. Несколько раз! Потом стиснул мои плечи и начал трясти так, что стало больно в голове. И кричать, какая я идиотка… Мне показалось, что папа совсем перестал соображать от злости, ведь он топтался на самом краю.

– Ты упадёшь! – заплакала я. – Отойди!

И вдруг пронзительно закричала Маринка. Я только услышала её голос, сразу догадалась, как папа меня нашёл… Гризетка!

От её крика он очнулся и отскочил от обрыва, испуганно ощупывая себя руками. Как будто проверял: а не отвалилось ли что?

– Руку! – вопила Маринка и корчилась, как будто у неё живот прихватило. – А-а! Вы наступили ему на руку!

Ещё не понимая, что случилось, я бросились к краю. Я надеялась увидеть Серёжку совсем рядом, ведь он уже должен был доползти. Но его не было. Только что-то маленькое катилось вниз к дороге. И когда я поняла, кто это, то заорала так, что оглохла и ослепла от собственного крика.

На следующий день меня увезли в город. Был уже самый конец августа. Хотя врач, которого папа привёз прямо на дачу, сомневался: выдержу ли я после обморока и нервного потрясения учебные нагрузки. Но я знала, что выдержу. Мне не хотелось видеть никого из семьи. Уж лучше я буду целый день торчать в гимназии.

Серёжка остался жив. По папиной просьбе тот же врач забрал его с собой и положил в какую-то особую больницу. Её почему-то называют кремлёвкой… Хотя никакого кремля в нашем городе нет.

Третий класс – это вам не второй. И уж тем более не первый! Мы же последний год первого десятка жизни доживаем. Просто ужас как годы летят… Так бабушка утром сказала, когда в школу меня провожала.

Ну то есть как провожала – до двери. Она мне две косички заплела, потому что в нашей гимназии так требуется, и белые банты повязала. В остальные дни можно просто с тёмными резинками ходить, но Первого сентября – только попробуйте! И тонкие белые колготки пришлось натянуть… Я их просто ненавижу, от них всё чешется. Бабушка считает, что это из-за аллергии. Когда мы ещё первый класс заканчивали, вдруг выяснилось, что я жуткий аллергик. До этого жила спокойно, а тут на тебе! Все люди весне радуются, черёмуху нюхают, сирень, а у меня нос так закладывает, что я вообще запахи не чувствую. И никакой это не насморк вдобавок, а дурацкая аллергия. Хотя я выбрала бы насморк – он за неделю проходит.

Потом всё стало ещё хуже: оказалось, что у меня аллергия не только на цветение, но и на все косточковые фрукты. А попробуйте найдите фрукты без косточек! Бананы? Не-ет! На бананы у меня тоже аллергия. Почему? Лучше не спрашивайте… Даже врачи этого не знают.

Так что я живу без фруктов, и это просто убивает мою бабушку.

– В период полового созревания всё может пройти само, – это она передала папе слова нашего аллерголога.

Что ещё за созревание такое? Это про фрукты, что ли? Почему тогда – половое? Разве фрукты на полу созревают? А может, это она про бананы сказала? Я слышала по телевизору, как их советовали слегка зелёными покупать, чтобы они уже дома дозревали. Но мне, в принципе, всё равно, что с ними будет, я же их тоже не могу есть – от них горло дико чешется. Хоть руку туда засовывай.

Эта аллергия просто мой личный враг! Самое ужасное, что из-за неё я не могу спокойно есть даже мороженое в вафельном стаканчике. Его же в руке держать надо, а у меня от холода пальцы начинают раздуваться. Жуткое дело! Холодовая аллергия называется. Пальцы становятся как варёные сосиски – толстые и горячие. Не только от мороженого, конечно, но и на морозе. А на щеках волдыри вздуваются. Наверное, если меня зимой оставить на улице, я начну раздуваться, раздуваться… Стану толстенной, как зефирный человечек, и в конце концов лопну. Интересно, сколько времени мне на это понадобится? За час лопну? Или быстрее?

В общем, понятно, почему папа зимой возит меня в школу на машине… Хотя нам идти всего-то минут двадцать!

Но Первого сентября он меня не повёз, а отвёл за руку. Правда за руку, как маленькую. Крепко схватил ещё в подъезде и не разжал ни разу. Папа же понимал, как я злюсь на него из-за Серёжки. Наверное, боялся, что я сбегу по дороге и рвану к своему другу в больницу. Можно подумать, я не смогу с уроков сбежать ради этого!

Я так живо представила, как бегу по красно-жёлтому хрустящему ковру, который осень расстелила в честь начала учебного года. Хотя могла и не стараться особо, не такой уж праздник… Солнце зря пропадает – какая от него радость в классе? Сиди и представляй, как другие хрустят листьями… А я это ужасно люблю! Только кленовые жалко давить, они слишком красивые, чтобы умирать под ногами. Прошлой осенью я принесла домой целый букет, потому что меня дедушка из школы забирает, а он всё разрешает.

– Всякий хлам тащите в дом, – поворчала бабушка.

Но потом прогладила листья утюгом через бумагу, чтобы они не скукожились. Только они сразу как-то потемнели… Наверное, им больно было утюгом. Даже через бумагу…

Сегодня папа не разрешил мне листья набрать для нашей учительницы. А зря, ей такой букет понравился бы. Она у нас такая классная! Даже имя у неё особенное – Лилия Анатольевна. Поэтому сегодня точно все лилии ей притащат. Я просто помру от запаха, если цветы в классе будут стоять!

Папа, конечно, красивый букетик купил. И совсем без запаха. Только он больше смахивал на букет невесты, может, поэтому мне так хотелось зашвырнуть его подальше.

– Ладно, Алька, мне пора, – сказал он, когда мы подошли к ребятам из нашего класса.

Они стояли стайкой напротив крыльца гимназии, и я вспомнила, что сначала должна пройти торжественная линейка.

– Пока, – сказала я.

В глаза друг другу мы не смотрели. Он по привычке, а мне просто не хотелось.

– Тебя сегодня дедушка заберёт, – напомнил папа.

Я кивнула, хотя он же не смотрел на меня. Может, и не заметил… Никогда не прощу ему Серёжку. Никогда. Или это я только сейчас так думаю? А через год, может, и не вспомню, как звали того мальчишку, который чуть не угробил меня на обрыве? Бабушка уверяет меня в этом… Но я точно знаю, что не забуду Серёжку и через сто лет! Он же мой первый настоящий друг. Может, других и не будет.

– А у нас сразу два новеньких!

Я даже не заметила, кто это сказал, потому что смотрела вслед папе. Он становился всё меньше… Его легко закрыли собой старшеклассники, и мне вдруг стало обидно за него. Вот почему? Я же только что поклялась себе, что никогда в жизни его не прощу, – и уже жалею! Ненормальная я какая-то…

– Слышь, Алька?

– Да слышу я!

Это Лерка прицепилась ко мне со своими новенькими. Как будто ей стареньких не хватает! Я бы их всех кучей поменяла на одного Серёжку. Они такие… обыкновенные. Мальчишки орут, кривляются, а девчонки ещё хуже – обнимаются и визжат. Как будто они прямо еле выжили летом друг без друга. А потом каждая из них гадости про свою подружку рассказывает… Не знаю, почему они постоянно пытаются мне что-то такое нашептать? Хотя нет, знаю… Мне же наплевать на их разборки! А их прямо зло берёт, что я в этом не участвую, и они пытаются меня затянуть. Как в секту – потом фиг вырвешься! Вот я и не поддаюсь.

За это меня в классе терпеть не могут. Но и не трогают, потому что меня Серёжка ещё прошлым летом драться научил. И я однажды как дала Машке! А нечего было ко мне в тетрадку нос совать. Учительница моё сочинение по картине «Золотая осень» отложила, чтобы прочитать вслух. А эта крыса стащила на переменке и давай выделываться! Прочитает строчку и над каждым словом ржёт. Ну я и… Лилия Анатольевна тогда меня даже не ругала, между прочим. Я же говорю: она классная.

Пока я про это думала, Лера, оказывается, продолжала говорить. Но я очнулась, только когда она тряхнула меня как следует:

– Чего молчишь? Слышала когда-нибудь такое имя?

– Какое?

– Нормально! Ты вообще меня не слушаешь? Ген-рих! К нам в класс пришёл Генрих.

Ну пришёл и пришёл, мне-то что? Хоть Генрих, хоть Карл… Интересно, а Людовиками сейчас ещё называют? Может, хотя бы во Франции?

– А второй просто Никита, – не унималась Лерка. – Но симпати-ичный! Беленький такой.

Бабушка просит меня держать язык за зубами, но тут из меня само выскочило:

– Это он в честь Первого сентября белый, а завтра чёрным придёт.

– Почему?! – Лерка вытаращилась на меня и сразу стала похожа на лягушку. Подружка-лягушка. Но я ей этого не сказала, конечно. Людям нельзя говорить, что они некрасивые, а то эта мысль так у них в мозгу застрянет – ничем не вытравишь. Как жена писательская на даче сказала, что я «изросла», так мне никак от этого дурацкого слова не отделаться. Что оно значит вообще?!

Объяснять шутку я тоже не стала. Это очень глупо, по-моему. Пусть Лерка сама думает, а то у неё мозги вообще не напрягаются. Её даже на лето оставили заниматься, чтобы в третий класс перевести. Ужас какой позор был бы, если б она во втором осталась… Это всё равно что табличку на шею повесить «Я тупая!» и отправить Лерку по школе ходить. А все хохотали бы и в неё пальцем тыкали. Я умерла бы от такого, точно!

– Хочешь конфету с лакрицей?

«Какое у него розовое лицо», – сначала я об этом подумала. А уж потом сообразила, что это, наверное, и есть Генрих. Я его не знаю, выходит – новенький. А волосы у него коричневые, значит, не Никита. Кажется, такие волосы как-то по-другому называют, только я забыла…

Генрих держал красивую жестяную баночку и улыбался.

– Спасибо, – ответила я вежливо – он же ещё ничего плохого мне не сделал. – Но мне нельзя – аллергия.

Может, на эту самую лакрицу у меня и нет аллергии, но кто её знает? Лучше не рисковать. А то прочихаю весь первый день! У меня и так уже от запаха цветов в носу чесаться начало. У остальных никакой аллергии не было, поэтому конфеты расхватали в момент. Осталась только коробочка, которую мне очень хотелось попросить у Генриха, но было как-то неудобно… Хотя, наверное, он не стал бы жадничать – таким выглядел счастливым оттого, что все лопают его лакрицу. Надо погуглить это слово, что-то оно слишком на мокрицу смахивает.

– Тьфу! Гадость какая!

Вот я прям как чувствовала! От этой лакрицы-мокрицы только и жди беды… Кто сплюнул первым, я не заметила. Но все вдруг как начали плеваться!

– Бе-е…

– Да они вонючие!

– Ты что нам подсунул?!

– Вонючка! Ты сам-то их пробовал?

– А ему нравится. Он же вонючка!

У меня даже сердце, кажется, остановилось. Хотя это не на меня все накинулись, а на Генриха. Я руку на всякий случай прижала к груди: вроде стучит. А кажется, будто пустота образовалась – от страха за новенького. Я думала, его просто порвут сейчас из-за этих проклятых конфет.

Больше всех какой-то белый кролик старался и выкрикивал гадости. А ещё он плюнул не как все – на землю, а прямо Генриху в лицо. Чёрной липкой жижей… Тут я догадалась, что это и есть Никита. Второй новенький. Выслуживается, чтобы его за своего приняли.

Не знаю, что со мной произошло, потому что в голове у меня зашумело. Как в тот раз с Машкой. И я к этому белобрысому шагнула.

Очнулась я в кабинете директора. Рядом ревел белый кролик. Только у него были не глаза красные, как у всех кроликов, а губы. Я даже не сразу поняла, что они в крови. А его глаз я вообще не видела, он зажмуренный был.

Вокруг нас столпились какие-то учителя и с ними наша Лилия Анатольевна. Только все что-то говорили наперебой, а она молчала. Глаза у неё прямо огромные и обычно весёлые, только не сейчас. Но и злыми они не были, просто серьёзными, как будто она очень хотела понять, что же произошло на самом деле.

Поэтому я сказала только ей:

– Этот гад плюнул Генриху прямо в лицо. Нельзя же человеку в лицо плевать?

Все вдруг замолчали, а она подтвердила:

– Нельзя. Но и бить человека кулаком по лицу тоже нельзя.

– А кто его бил? – удивилась я.

Они как закудахтали все разом! Прямо как в мультике «Побег из курятника». Не разберёшь, кто из них что говорит. Поэтому я смотрела только на Лилию Анатольевну. А она даже ничего не ответила, только взяла мою руку и показала мне. А все костяшки в крови! Вот это да… Значит, это я кролика уделала?

– А на вид такая скромная девочка!

– Из интеллигентной семьи. Знаете, кто её папа?

– Вроде неглупый ребёнок…

– Какой ты пример подаёшь другим?

Как будто я собиралась какой-то пример подавать! Очень мне надо… И вообще, при чём тут я? Может, они ничего не поняли?

И я повторила:

– Нельзя плевать человеку в лицо.

Но меня, похоже, никто не слышал. Они сами-то себя не слышали. Только Лилия Анатольевна по-прежнему молчала и смотрела на меня. Но не как остальные – будто увидели какашку на тропинке… Наша учительница смотрела на меня с каким-то новым интересом. И вдруг сказала:

– Ты права. За такое стоит дать пощёчину.

Ой, лучше бы она этого не говорила… В кабинете директора воцарилась такая тишина – меня даже затошнило от страха. За Лилию Анатольевну, конечно, ведь теперь все на неё уставились. Даже кролик перестал ныть. Может, только сейчас до него дошло, какую гадость он сделал. За что я ему врезала, его маленький мозг не осмыслил, а вот эти слова… Они прозвучали так, будто донеслись из другого времени. Какого-нибудь пушкинского века, когда за оскорбление человека вызывали на дуэль. Но я же не могла бросить этому Никитосу перчатку! У меня её не было с собой. Сегодня выдался очень тёплый день, и даже я, с моей холодовой аллергией, не опухла, дойдя до школы. Да если б и оказалась перчатка, на чём мы стрелялись бы? Разве в наше время у порядочных людей есть оружие?

У Лилии Анатольевны тоже ничего не оказалось под рукой, даже маленького пистолетика. А жаль, потому что на неё все ка-ак накинулись! Хоть отстреливайся… Чего они только не кричали! Что это непедагогично. Что она испортила нас. Что мы совсем разболтались.

Я сразу представила Машку повешенной на стену, как Шалтай-Болтай. Не знаю, почему именно её, но она очень подошла. Её тонкие ручки-ножки так смешно болтались, как у скелетика на леске, которого мне однажды мама купила в киоске. А бабушка его выбросила, назвав дрянью. Но я его потом тайком из мусорного пакета вытащила, помыла и спрятала хорошенько. Бабушка до сих пор не нашла! Я его иногда достаю, и он меня смешит, болтая своими чахлыми ножками. Машка у нас страшно худая, и она бы классно смотрелась в роли скелетика Шалтая-Болтая.

– Вы посмотрите, она ещё и смеётся!

Я засмеялась? Ой… Не хотела же. Это скелетик меня рассмешил.

А новенький сразу снова захныкал, сообразив, что опять я тут главный злодей. Ну и ладно, лишь бы на Лилию Анатольевну никто не нападал. А мне плевать!

Было плевать… Пока в кабинет директора не вошёл папа. Оказывается, его уже вызвали в школу, и это ужаснее всего. Он ведь терпеть не может здесь бывать, даже на собрание ни разу не ходил – всегда дедушку отправляли. Мне бабушка объясняла, что папа слишком занятой человек, чтобы два часа слушать про школьные проблемы чужих детей. Как будто у меня их нет! И вообще, дело не в его занятости, а в том, что школа на него ужас нагоняет. Любая. Ведь моего папу били в его классе… Он был самым маленьким, и пацаны над ним издевались, а девчонки презирали. Это мне бабушка по секрету рассказала, когда ещё в первый класс меня собирала. И велела, чтоб я никому не давала спуску. А если попроще – всем давала сдачи. Ну вот… Кого теперь обвинять?

Ещё бабушка сказала: папа потому и сделал хорошую карьеру, что старался мозги развивать. И получил золотую медаль, совсем как дедушка! А потом красный диплом в институте. Это значит – самый лучший, с одними пятёрками. Вот какой у меня умный папа!

Перед выпускным он резко подрос, но прямо таким высоченным красавцем уже не стал. Правда, мою маму ему как-то удалось в себя влюбить… Она же любила его, раз я родилась? А потом почему-то разлюбила. И меня заодно.

Сейчас я только поймала папин взгляд и поняла, что мне не жить. Ведь он через себя переступил, можно сказать. И теперь точно меня заставит сделать то же самое. Я даже сразу вообразить не сумела, какое наказание мне придумают… Все книжки отберут? Или заставят съесть килограмм косточковых фруктов, чтоб я учихалась до смерти? Нет, этого бабушка, конечно, не допустит. Зачем ей сопливая внучка? Хотя у неё характер ещё покруче папиного – как даст по руке, если заметит, что я ногти грызу!

Со мной папа даже не поздоровался. Хотя мы попрощались-то полчаса назад. Но дело было не в этом, я поняла. Он меня видеть не хотел, вот что…

А какая-то чужая учительница уже взахлёб ему рассказывала, как я зверски избила новенького мальчика. И главное, всё твердила:

– Ни за что!

Глухая, что ли?! Я сто раз уже сказала, что этот гадский гад сделал.

Я хотела вмешаться и всё объяснить папе, но Лилия Анатольевна остановила меня одним взглядом – у неё это здорово получается. И предложила папе пройти с ней в наш кабинет. И нам с Никитой кивнула, чтоб шли следом.

В нашем классе никого не оказалось. Только наши с Никитой ранцы стояли. Куда всех ребят дели, интересно? Но спрашивать я, понятно, не стала. Никаких лилий сюда тоже, к счастью, не притащили, можно было дышать спокойно.

Лилия Анатольевна оставила нас тут, а моего папу куда-то увела, чтобы мы не слышали их разговора. А нам с порога бросила:

– Сидеть!

Как щенкам. Но я на неё ничуть не обиделась. Она тут единственная, кто, похоже, понимает меня.

Мы с Никитой сразу разошлись по разным углам, и я отвернулась к окну, чтобы не видеть эту рожу. Чем он там занимался, не знаю. А я смотрела, как скворец скачет по рябине и стучит клювом по красным ягодам. Непонятно, он не может сорвать её и унести в гнездо своим птенчикам? Или решил один тут попировать? А то всё птенцам, птенцам… Я так и не узнала, вспомнил бы он о своей семье, потому что его спугнула ворона. Она так нахлобучилась на тонкое деревце – оно аж прогнулось! И каркнула до того громко, что я с третьего этажа услышала.

И тут же за спиной отозвалось:

– Тебя хоть как зовут?

Это кролик обрёл человеческий голос!

– Алька, – сказала я, не обернувшись.

Могла поспорить, что он скажет: «Что это за имечко такое?» Все так начинают знакомство со мной.

Но Никита почему-то ничего больше не спросил.

– А я из Донецка приехал, – сообщил он. – У нас там стреляют.

Мне прямо поплохело от его слов. Ну вот, почему меня Лерка сразу не предупредила?! Человек от войны едва спасся, приехал в мирное Подмосковье, а ему тут в первый же день – по роже! Сам напросился, конечно, но если б я знала, что Никита под обстрелом был, то не стала бы его бить. Ну может, в плечо бы дала… Но губы разбивать не стала бы, это точно. Мне даже захотелось извиниться, но слова застряли где-то на полпути, и другие успели их обогнать:

– Там страшно было?

– Ну да, – произнёс он задумчиво.

Не стал врать и храбреца изображать. Мне это понравилось. Я достала из ранца влажные салфетки и зеркальце:

– На, вытрись.

На это он ничего не ответил и молча принялся оттирать кровь. Она уже подсохла, и ему пришлось повозиться.

– А здесь вы где живёте? – спросила я, хотя это меня не особо интересовало.

Бабушка называет такую ситуацию «поддержать разговор». Но, может, Никита о таком не слышал, поэтому начал очень подробно рассказывать про сестру своей мамы, которая вышла замуж в Подмосковье и сейчас живёт тут с двумя детьми и мужем.

– Хорошо, что я один у мамы, нам много места не надо. – Он вернул мне зеркальце и бросил окровавленную салфетку в корзину для мусора.

«Я тоже одна у мамы. Только мамы у меня как бы и нет», – я об этом только подумала, а ему говорить, понятно, не стала. Об этом никто не должен был узнать, а то меня задразнят подкидышем или как-нибудь ещё похуже.

– Ты у нас в классе тридцать второй. Ты или… Генрих.

У него сразу вспыхнули щёки. Ну, я немного рассчитывала на это. Пусть не думает, что я уже забыла, как он мерзко поступил.

– Он же хотел всех порадовать, конфеты принёс. Может, ему самому нравится эта лакрица? И он самым любимым нас угощал! От всего сердца…

Я так расчувствовалась, пока говорила это, даже в носу защипало. Так стало жалко Генриха, просто до ужаса! Даже если б ему никто в лицо не плюнул, а просто выкинули бы эти конфеты, и то жалко стало бы.

Несколько секунд Никита громко сопел, потом буркнул:

– Я его больше не трону.

– Тогда и я тебя больше не трону, – милостиво пообещала я.

Почему-то он засмеялся. А потом протянул руку:

– Мир?

Я не стала капризничать и пожала её. Рука у него оказалась твёрдой и горячей. Может, у него температура поднялась оттого, что наревелся? Но градусника у меня не было, зато я вспомнила про шоколадку, которую бабушка сунула мне в ранец. Это прямо счастье, что на шоколад у меня нет аллергии, ведь я его обожаю!

Когда вернулись Лилия Анатольевна с моим папой, мы с Никитой сидели на партах, жевали шоколад и болтали.

– Что я вам говорила? – загадочно произнесла наша учительница и наконец улыбнулась.

Очень я люблю, когда она улыбается, у неё сразу глаза начинают сиять. А вот папа не улыбнулся. Видно, ему было не до смеха, хотя вряд ли Лилия Анатольевна очень его ругала. Только папа всё равно смотрел мрачно. Но уже то хорошо, что он вообще заметил меня.

– Собирайся, – бросил папа и вышел в коридор.

И вдруг Никитка, взглянув на меня, сорвался с места и выскочил за ним следом.

Я как жевала шоколад, так и застыла с приоткрытым ртом. А Лилия Анатольевна сделала интересное движение бровями, как будто поняла что-то очень важное. И оно её обрадовало.

Только мы с ней рано радовались. Хотя меня дома никто даже и не ругал! Правда, папа промолчал всю дорогу… Но к такому я уже привыкла, он часто молчит.

Перед обедом бабушка шепнула мне:

– Я тоже в детстве дралась. Заслужил, значит.

Хотя я ещё ничего не успела ей рассказать. Значит, она и в самом деле всегда на моей стороне – сама так говорила. А дедушка только старательно закрывался газетой, как будто я не догадаюсь, что он за ней со смеху помирает.

Я уж думала, что самое плохое Первое сентября в жизни осталось в прошлом, но на следующий день мальчишки подрались. Те самые, новенькие – Никита с Генрихом. И я даже не заметила из-за чего, потому что на переменах люблю уходить в дальнюю рекреацию, где растёт пальма. Не настоящая, конечно, а в кадке. Маленькая такая, но очень лохматая. Я зову её Верой. Вовсе не потому, что такое же имя у моей мамы! А… Не знаю почему.

Вера меня ждёт, я это чувствую. А тут ей целое лето пришлось одной в кадке сидеть! И вчера я не успела к ней забежать из-за этих дураков… Она прямо поникла за время разлуки, и мне стало её так жалко!

Я сбегала к кулеру за водичкой, смочила платок и умыла все длинные листики. На них столько пыли было – просто ужас! Пришлось платок потом выкинуть, он бы в жизни не отстирался. Влажные салфетки я для Веры не стала использовать, вдруг в них какая-нибудь химия?

И пока я умывала свою пальму, у меня песенка родилась:

Дурацкая, конечно, песенка, но мотивчик такой весёлый получился, и мы с Верой очень даже лихо станцевали!

А потом я ей всё-всё рассказала, что случилось за лето: и про Серёжку, и про обрыв, и про папу. Вере можно, она же не выдаст. И она жалеет меня – тихонько так шепчет об этом, но я слышу.

В общем, пока мы с Верой шептались, эти двое ухитрились сцепиться. Когда звонок прозвенел и я в класс прибежала, Лилия Анатольевна уже держала по мальчишке в каждой руке. За шкирку – как котят! Но это были очень злые котята, они шипели друг на друга и пытались пнуть через Лилию Анатольевну. Я бы на её месте взяла да и стукнула их лбами! Сразу обвисли бы… Только у нашей учительницы терпения побольше, чем у меня. Хотя сил у неё хватило бы. Она вообще у нас очень спортивная, молодая и всегда ходит в брюках – в них же удобнее в драку влезть! А у нас в классе постоянно кто-то дерётся. Лилия Анатольевна считает, мы такие задиристые потому, что все родились в год Огненной Собаки. А щенки же любят пустить зубки в ход! Что с нами поделаешь?

Но Лилия Анатольевна знала, что делать. Она их усадила в разные концы класса. Генриха прямо передо мной, на первую парту, чтобы под наблюдением был. Только я видела одну его спину…

Это была очень сердитая спина. Он весь нахохлился и то и дело подёргивался, как будто продолжал драться. Может, и с Никитой творилось то же самое, но я к нему не оборачивалась.

А Генрих уже на следующем уроке повернулся ко мне:

– У тебя простой карандаш есть? Одолжи, пожалуйста!

Никто из наших пацанов не мог сказать: «Одолжи». Любой потребовал бы: «Дай!» Похоже, этот Генрих вообще не такой, как все: даже имя у него странное… и эти конфеты с лакрицей, и говорит вежливо. Лицо у него всё ещё красным было. Он и вчера-то розовым был, а тут вообще как помидор. Видно, Никита здорово его повозил…

У меня полный пенал карандашей, потому что в первом классе я их постоянно теряла и бабушка стала класть мне с запасом. Я Генриха выручила, конечно. Он поблагодарил и улыбнулся. А потом у него рот как-то сразу набок съехал. Он быстро отвернулся от меня и уткнулся в свою тетрадь. А я не выдержала и глянула через плечо: ну конечно! Никита прямо сверлил меня взглядом. Как будто я ему уже чем-то обязана, если мы шоколад вместе ели. Хотя и шоколадка-то моя была, а не его! Я скорчила рожу и больше на белобрысого не смотрела. Но у Лерки на перемене всё-таки спросила, из-за чего они подрались.

Она скривилась:

– Да этот Генрих дурак какой-то! Специально, что ли, Никиту дразнит? И ходит перед ним, и ходит.

– Просто ходит? – уточнила я. – А что, там запретная зона какая-то? Почему он не имеет права ходить?

У неё опять по-лягушачьи выкатились глаза.

– Ну он же бесит Никиту! Чего нарываться?

– Мало ли кто меня бесит, – пробормотала я.

– Никита его оттолкнул, а Генрих ещё и засмеялся!

– А ты хотела, чтоб он расплакался?

– Мы с девчонками решили, что Генрих этот… мазохист. Ему нравится, когда его бьют.

Кому-то может нравиться такое?! В жизни не поверю!

Но недели через две я и сама начала в это верить, потому что каждую перемену Генрих упорно шёл к Никите. Как я к своей пальме… Но она-то меня не била! И даже наоборот – очень внимательно слушала.

– Знаешь, – сказала я Вере, – с ним правда что-то не так. Вчера он к нам с дедушкой пристроился и прямо до нашего дома дошёл. А мы с дедушкой любим вдвоём гулять, я ему рассказываю, что в школе произошло. Потом ещё раз бабушке… А тут Генрих с нами потащился!

Думаю, Вера поняла: я же не из-за того разозлилась, что он с нами пошёл. Но Генрих всю дорогу делал вид, будто меня тут вообще нет и он беседует только с дедушкой. На равных. Взрослым таким, противным тоном!

– А вы что, каждый день будете Алю встречать? Она одна не найдёт дорогу?

– Найду! – огрызнулась я, но Генрих сделал вид, что не расслышал.

И опять прицепился к дедушке:

– Вы не думаете, что её пора приучать к самостоятельности?

Мой самый лучший дедушка улыбнулся:

– Аля – вполне самостоятельный человек. И дорогу, конечно, найдёт. Но мне очень приятно прогуляться с моей прекрасной внучкой.

Я его тут же чуть не расцеловала! Если б не этот Генрих, точно расцеловала бы, такой он хороший…

На самом-то деле дедушка встречал меня не только потому, что ему это нравилось. Это всё из-за бабушки: ей мерещилось, будто за каждым кустом прячется маньяк и поджидает именно меня.

– Разве сегодня девочку можно выпустить за порог? – восклицала она, делая «роковые глаза». – Это безумие! Её тут же украдут.

И я, честно говоря, ей верила. У меня ведь очень красивая мама, вдруг и во мне что-то такое проглядывает? В зеркале, правда, пока ничего такого не видно… Но бывает же как после душа, когда пар уходит и проступает отражение. И хоть ещё не видно чётко, но уже можно догадаться, какое лицо вот-вот появится.

Иногда в ванной мне мерещится, что за моей спиной стоит мама и вытирает мне полотенцем волосы. И это до того приятно, что у меня закрываются глаза. Или я сама их закрываю, чтобы это представить? Это не очень-то просто, ведь на самом деле такого никогда не было.

Но примерно раз в три месяца мама на самом деле приходит ко мне. Она всегда приносит какую-нибудь взрослую книгу мне в подарок, не очень-то интересную и сильно потрёпанную. Зато на ней обязательно есть надпись: «Моей ненаглядной Сашеньке от мамы». Наверное, она забывает, что уже писала это. Или специально пишет одно и то же? Я как-то не решаюсь спросить. А мама никогда не расспрашивает о моей жизни, может, ей неинтересно? Зато собственное детство она часто вспоминает. Только все её рассказы, как они носились по дворам, играя в казаки-разбойники, сильно смахивают на фантастику. Разве в городе может быть безопасно до того, что детям разрешают бегать одним до позднего вечера?!

В моей гимназии мама ни разу не была, потому что папа запретил ей. Наверное, чем-то страшным пригрозил… Может, прорычал: «Голову откручу!» На меня он так рычал однажды, когда я захотела на его компьютере поиграть и чуть не уничтожила какой-то важный файл. Но я тогда маленькая была, даже в школу не ходила, и папа, конечно, пожалел меня. А маму жалеть не стал бы, я знаю. Он её ненавидит. Потому что слишком любил – так бабушка мне объяснила.

Ой, да не хочу я об этом больше думать! Лучше:

Лосось играет туш!И принимает душ.Лосось! Лосось…Пока, лосось!

Стоило мне девчонкам спеть эту песенку, как на следующий день у нас уже весь класс под неё отплясывал на переменках. А Лилия Анатольевна через пару дней призналась, что тоже не может отвязаться от моего «Лосося» и у неё уже дочки распевают эту ерунду. Только муж пока держится.

– Аля, это хит! – объявила она перед всем классом.

Но это она не всерьёз, конечно, сказала, я же не идиотка… Лилия Анатольевна нам Пушкина читает, а тут – лосось! Только все почему-то продолжали напевать этого «Лосося», и даже из других классов ребята подхватили. Наверное, это какое-то массовое безумие или лососёвая эпидемия началась! Мне даже немножко стыдно было, что все по моему «Лососю» с ума сходят. Если б я какой-то нормальный стишок сочинила – другое дело. Но уже сентябрь кончался, а я то и дело слышала:

Пока, лосось!

Ужас… Вот так и войду в историю литературы как автор полного бреда. А самым противным было то, что из-за моей песенки Генрих чуть ли не каждый день получал по башке. Я не знаю, что у него в этой самой башке, но на переменах он находил Никиту и начинал извиваться перед ним:

Лосось играет туш!

Тот прямо зверел и набрасывался на него с кулаками. Хотя на лосося Генрих в такие минуты вообще не походил, скорее уж на угря. Но Никите было как-то фиолетово.

А вот почему Генриху никак не надоедало ходить битым?! Зачем он дразнил зверя? Это мой дедушка так сказал, увидев, как я грызу ногти:

– Не дразни зверя.

И я догадалась, что он бабушку имеет в виду, хотя на самом деле она никакой не зверь.

Да и Никитка тоже! Он мне вчера даже помог математику решить. Его Лилия Анатольевна на время контрольной на первую парту пересадила, сбоку от меня. И наверное, он заметил, что я уже плакать собираюсь. Хотя, может, я и не расплакалась бы, но очень хотелось. Потому что ни одно задание не решалось! И тут Лилию Анатольевну вызвали к директору, а мы остались одни. Я даже сообразить не успела, а Никита уже сунул мне свою тетрадь:

– Списывай скорей!

Ну, я не стала отказываться от такого подарка судьбы. Нет, я, конечно, знаю, что списывать нехорошо и всё такое, но получить двойку ведь ещё хуже!

Это я к чему? Никита вовсе не чудовище какое-то. И всё же Генриха он уже несколько раз так побил, что я его самого чуть не убила. Пнула уж точно! А Никитка уставился на меня:

– Ты чего? За этого лосося заступаешься?

– Он не лосось! – заорала я. – Он такой же пацан, как и ты… А песню эту идиотскую вообще я сочинила! Ты, может, и меня побьёшь?

Никита с таким ужасом замотал головой, как будто я прямо уговаривала его врезать мне.

– Ты же меня не достаёшь, – пробормотал он.

– А Генрих что тебе сделал? Он просто поёт. Не нравится – не слушай!

– Так а он…

– Каждый имеет право на свою песню!

Все даже замолчали, когда я выкрикнула это. А за моей спиной неожиданно раздался насмешливый голос нашей учительницы:

– Делакруа. «Свобода, ведущая народ».

Я вообще не поняла, о чём это она… Уже потом бабушка показала мне эту картину, которая нашей учительнице вспомнилась оттого, что я так орала.

Но Лилия Анатольевна добавила уже более понятное:

– Никита Зыков, пойдём со мной к директору.

Мы так и ахнули всем классом. Такого ещё не было, чтоб наша любимая учительница жаловалась директору на кого-то из нас. А Никита хоть и всего месяц, но был же одним из нас!

Он-то, конечно, ещё не знал, что Лилия Анатольевна не стукачка, и потому не удивился. Только побледнел весь… Я и так сначала его кроликом называла, а сейчас он вообще белый-белый сделался. Но не стал ни оправдываться, ни упрашивать её. А мы так обалдели, что тоже не издали ни звука, пока они не спустились по лестнице.

– Ой, выгонят его, – вздохнул кто-то за моей спиной. – У нас же самая сильная гимназия в городе!

– А это тут при чём?

– Так нельзя драться!

– Ага, типа в других школах разрешают…

Почему-то я даже не узнавала голоса, как будто попала в какой-то другой мир. И здесь все были только похожи на моих друзей. И нашу Лилию Анатольевну подменили злодейкой-двойником. А как вернуться в свой знакомый мир, я не представляла… И вдруг я побежала. Сама не поняла куда. Но только в первый момент, а потом обнаружила, что несусь к кабинету директора. И за мной весь наш класс!

Когда я поняла, отчего позади такой топот, и оглянулась, почему-то опять услышала голос Лилии Анатольевны, хотя её здесь не было:

– Свобода, ведущая народ.

Но я их не вела за собой! Не звала. Зачем они побежали? И теперь их ведь не остановить…

Так мы всей толпой и ворвались в кабинет директора. Её секретарша даже со стула не успела вскочить, а мы уже пронеслись мимо.

Кабинет у нашей директрисы большой, но с нами он сразу сделался маленьким. Меня так вжали в длинный стол те, кто напирал сзади, я чуть не легла на него животом. Может, поэтому я не сразу и заметила, что здесь ещё находилась незнакомая женщина с круглым розовым лицом. На кого-то она была очень похожа.

И тут Генрих вскрикнул:

– Мама? Что ты здесь делаешь?

Но ей не надо было ничего говорить. Мы все сразу поняли, зачем мама Генриха пришла к директору гимназии. И почему Лилии Анатольевне пришлось привести Никиту.

– Стукач! – вдруг выкрикнул кто-то из мальчишек.

И они начали выскакивать из кабинета. Словно не хотели дышать одним воздухом с Генрихом. Они убегали, а я не знала, что мне делать. То ли удрать со всеми вместе, то ли остаться. Если убежать сейчас, зачем мы вообще сюда примчались?

И я выпалила:

– Они оба виноваты! Генрих сам нарывается, доводит Никитку. Но это не значит, что его надо бить. Никита не имеет права… А ты, – мне захотелось толкнуть Генриха в грудь, – не должен был жаловаться! Сами разобрались бы.

– Аля, выйди из кабинета немедленно, – произнесла директор каким-то металлическим голосом.

Я так удивилась, что ей известно моё имя! Даже очнулась. И пулей вылетела в коридор – так сразу стало страшно. Сдурела я, что ли?!

Генрих выскочил следом за мной. Мне нисколько не хотелось с ним разговаривать, но он схватил меня за руку:

– Ты сама сказала, что я имею право на песню!

– Это моя песня! – заорала я и вырвала руку. – Я тебе её не дарила! Потому что ты – полный идиот… Ты что, сам не понимаешь? Он же будет бить тебя каждый раз, как ты к нему полезешь!

Он опустил голову, и даже плечи у него как-то съёжились. Я сразу замолчала – так вдруг стало жалко его.

– А как мне ещё с ним подружиться? – пробормотал Генрих. – Он же вообще не замечает меня…

И тут в коридор ворвалась Лерка. Увидев нас, она бешено замахала руками и завопила так, что даже звонок, зазвучавший в тот же момент, не заглушил её:

– Скорей! Генрих, они там… Твою куртку…

Я так и не смогла рассказать дедушке, что мальчишки по очереди потоптались на красивой куртке Генриха. А потом ещё и помочились на неё. Просто язык не повернулся.

Только с бабушкой я поделилась перед сном. Она ведь тоже женщина, и с ней можно говорить о всяких стыдных вещах. Но я пожалела, что сказала бабушке, ведь ей прямо плохо стало от моих слов. И мне нисколько не полегчало от этого признания, так что лучше было и не говорить. Я даже представить не могла, как после такого снова войти в класс.

А Генрих утром уже не пришёл в школу. И я его больше не видела. Хотя, как говорит дедушка, жизнь длинная. Может, мы все ещё и встретимся.

Я прямо чуть с ума не сошла, когда в новогоднем концерте наши девчонки решили исполнить моего «Лосося». Сонин старший брат у нас в школе за диджея, и он сделал из моих двух нот целую композицию! А девочки танец подготовили. Меня тоже звали, но я со стыда провалилась бы, если б папа узнал, кто этот бред сочинил, по которому вся школа с ума сходит…

Поэтому меня сделали Снегурочкой. Я должна была спуститься со сцены, читая в микрофон стихи, и остаться возле ёлки, чтобы потом помогать Деду Морозу.

Я знала, что под белой бородой будет прятаться наш физрук, мы же с ним репетировали. Но всё равно немножко надеялась: а вдруг на праздник придёт настоящий Дед Мороз?! Хотя с чего бы, если Снегуркой буду я…

Меня очень красиво нарядили, и Лилия Анатольевна сделала из моих волос блестящие локоны. И даже немножко подкрасила мне глаза и губы.

– Офигеть! – сказал Никита, увидев меня.

Наверное, это он так пытался комплимент сделать… Некоторые девчонки тоже защебетали:

– Алька, ты такая классная!

– Ой, какие у тебя глаза огромные стали…

Ну и всё в таком духе. Но я не поэтому очень ждала этот вечер. Сама не знаю почему. У меня всегда под Новый год возникает такое чувство, что вот-вот произойдёт чудо. Или уж точно что-то необыкновенное! Даже сердце замирает – так я этого жду.

И ведь оно произошло!

Когда мы ещё прятались перед концертом в классе, вернулась Лилия Анатольевна, хотя она вроде собиралась ждать нас в зале. Она поманила меня пальцем и тихо сказала:

– Аля, там к тебе мама пришла.

У неё были очень удивлённые глаза. Наша учительница ведь мою маму ни разу не видела и, наверное, думала, будто её вообще нет. Умерла или уехала. А тут на тебе!

Я даже подпрыгнула от радости. Но тут же вспомнила, что в зале уже сидит папа. И встречаться им совершенно не нужно.

– Три минуты. – Лилия Анатольевна погрозила мне пальцем. – Ты начинаешь концерт, так что не задерживайся.

И я понеслась на первый этаж, где меня ждала мама. Наверное, она принесла мне подарок! Я гадала на бегу: это вкусняшка или книга? Наверное, опять старенькая и взрослая, но ничего – когда-нибудь я же смогу их все прочитать.

Мама нервно прохаживалась у окна и всё время поёживалась, точно мёрзла. Понятно почему – пальтишко на ней было тоненькое, и шея из него торчала совсем голая. Такая тощенькая, что я даже дышать перестала от жалости. И чёрные длинные волосы некрасиво свалялись, как будто она не мыла их целый месяц.

– Сашенька, – пробормотала мама, увидев меня.

Я ждала, что она тоже похвалит снегурочкин наряд, но, кажется, мама его даже не заметила. И никакого подарка у неё не оказалось. Я даже за её плечо заглянула, чтобы проверить – вдруг свёрток на скамейке лежит? Но и там было пусто.

– С наступающим, – сказала я, чтобы напомнить ей о празднике.

Но мама только кивнула, и мне показалось, что она даже не поняла, о чём я.

– Я заболела, Сашенька.

У неё всегда лицо было круглое, а тут стало худое. И под глазами было прямо черно! В общем, выглядела она и вправду неважно… Так бабушка про нашего соседа-алкоголика говорит: «Сегодня Павлик опять неважно выглядит». Но мама не была пьяненькой, от неё не пахло.

– Мне срочно нужны деньги на лекарство. Ты можешь помочь мамочке?

– Конечно! – выпалила я. – У меня почти пятьдесят рублей есть. Я сейчас в класс сбегаю.

Но мама цепко схватила меня за руку. Пальцы у неё так дрожали, что я испугалась: наверное, у неё температура градусов сорок! Когда я осенью гриппом болела, меня так же всю трясло.

– Нет-нет, – торопливо проговорила мама, – пятьдесят рублей меня не спасут. Это… лекарство стоит намного дороже.

Я растерялась:

– А больше у меня нет…

– Но у папы есть. – Она громко шмыгнула носом. – Он ведь здесь? Я видела его.

– Здесь. Только папа не даст… тебе.

Мне не хотелось говорить про папу плохо, но я была уверена, что маме помогать он не станет.

– Знаю, что не даст. А ты можешь у него сама взять?

– Как это? – не поняла я.

Она внезапно рассвирепела и отшвырнула мою руку:

– Да что ты такая идиотка?!

Потом испуганно оглянулась на охранника, сидевшего в стеклянной будке, и торопливо погладила мои плечи:

– Прости, доченька. Мне очень плохо. Ты даже не представляешь…

– Представляю! – возразила я.

– Нет. Не дай бог тебе… Ладно, слушай, – и мама перешла на шёпот. – Папино пальто в гардеробе висит. Пойди проверь карманы – вдруг там найдётся что-то?

Меня прямо обожгло:

– Украсть, что ли?!

– Для мамы можно, – заверила она. – Ты же не хочешь, чтоб я умерла?

…Когда мама забыла поздравить меня с днём рождения, папа так разозлился, что сказал глупость:

– Считай, что твоя мать умерла.

Но как можно так думать о живом человеке? Или он именно так о ней и думает? И я тоже смогу когда-нибудь? Только сейчас это время ещё не пришло, потому что я даже вся передёрнулась от ужаса:

– Ты не умрёшь!

– Тогда принеси мне деньги, – простонала она.

Это вышло у неё так жалобно, что у меня даже в носу защипало. Я быстро обхватила её обеими руками, прижалась на миг, а потом со всех ног бросилась в раздевалку нашего класса, где папа оставил своё пальто.

Оно было тёплым, по-настоящему зимним, не то что у бедной мамы… Почему папа не хотел ей помочь? У него же много денег!

В гардеробе было пусто, но мне всё равно стало страшно. Я ведь никогда раньше ничего не брала без спроса. Тем более деньги…

– Но это же не для себя…

Я сунула обе руки в боковые карманы его пальто. Один вообще оказался пуст, в другом нашлась бумажная салфетка. Кажется, использованная… Но я помнила, что у папиного пальто имеются и другие карманы, потому что телефон он всегда вытаскивал из-за пазухи. Мои пальцы прошмыгнули внутрь и наткнулись на что-то твёрдое. Я сначала ощупала его, потом вытащила, уже зная – это портмоне.

Руки у меня затряслись, как у мамы, когда я расстегнула папин кошелёк. Не знаю, сколько в нём лежало денег, – считать было некогда. Но бумажек оказалось несколько. Почему-то я вдруг перестала дышать…

– Что ты делаешь?!

Этот вопрос крючком впился мне в голову, и я даже вскрикнула от боли. И выронила портмоне. Лилия Анатольевна быстро подняла его и застегнула. Мы смотрели друг на друга и молчали. Глаза у неё стали совсем огромными, а губы побелели.

Не знаю, сколько минут прошло, пока она выдавила:

– Аля… Это чьё?

– Папино…

Я сама себя еле расслышала, но она поняла.

– Положи на место, – срывающимся голосом произнесла Лилия Анатольевна. – Ты же ничего не успела взять?

У меня хватило сил только мотнуть головой и сунуть портмоне назад в папин карман. Но заставить себя повернуться к учительнице я никак не могла. Так и стояла к ней спиной.

– Это для мамы? – спросила она у моего затылка.

Как она догадалась? Всё же учителя очень умные!

– Мама болеет… Ей нужно купить лекарство.

– Болеет? – почему-то переспросила Лилия Анатольевна. – И ты знаешь… как называется эта болезнь?

Я пискнула:

– Грипп?

За моей спиной раздался тяжёлый вздох:

– Хуже. Аля, у твоей мамы не совсем болезнь, как я понимаю. Это, скорее, зависимость. Очень страшная.

Вот тут я резко повернулась. Неужели она решила, будто моя мама – пьяница?!

– Но от неё же никогда не пахнет! Я знаю, как воняет водкой… От нашего соседа Павлика часто такой запах.

И тут прозвучало такое…

– Наркотики не пахнут.

Если б она съязвила или посмеялась над моей мамой, я могла бы и сказануть что-нибудь. Но Лилия Анатольевна произнесла это так печально, что я сразу ей поверила. В ушах у меня вдруг засвистело, как будто я оступилась и упала в пропасть. Чёрную, бездонную… Я всё летела и летела, а в ушах свистело всё громче.

…Почему-то приземлилась я на пол раздевалки. Лилия Анатольевна стояла рядом на коленях и тормошила меня:

– Алечка! Очнись, детка! Ну слава богу… Ты меня слышишь?

– Концерт, – внезапно вспомнила я. – Там же зрители… Родители…

– Да чёрт с ними! – неожиданно грубо ответила она, тоже села на пол и уставилась в одну точку. – Что они творят со своими детьми… Господи, что творят!

Она обняла меня за плечи и вдруг заплакала. А я – нет. Слишком меня потрясло то, что моя учительница плачет из-за меня. Это было так тяжело, у меня прямо сердце разболелось. А как её утешить, я даже не представляла.

И вдруг сообразила!

У меня не сразу получилось встать, ноги не очень-то слушались, но я всё же поднялась и, улыбаясь, начала пританцовывать:

Лосось играет туш!

И принимает душ.

Его сжирает уж…

Лосось! Лосось…

Пока, лосось!

Но вместо того чтобы рассмеяться, Лилия Анатольевна внезапно разрыдалась. Совсем как ребёнок – с такими судорожными всхлипами. Она размазывала по лицу слёзы, а я не знала, что мне с ней делать. Я так привыкла видеть её весёлой…

А ещё и мама ждала меня у выхода. И не подозревала, что теперь мне известна её позорная тайна.

И зрители тоже ждали, когда появится Снегурочка…

В этот момент я всем оказалась очень нужна – хоть разорвись!

Может, я сделала неправильный выбор, но я рванула в зал. Ведь люди же пришли на праздник, и было несправедливо лишать их радости из-за того, что у нас такая ненормальная семья. Правда, потом я подумала, что, наверное, просто струсила… Не смогла вернуться к маме без денег. Вдруг она сказала бы мне такое… Даже не знаю! Но это испортило бы мою жизнь до конца дней. Лучше уж считать себя трусихой…

Почему-то мне кажется, что Лилия Анатольевна поговорила с моей мамой за меня. Хотя она не призналась мне в этом. И вообще больше не заговаривала о том вечере.

И мама с тех пор не приходила. Но когда я думаю о ней, мне хочется зажать руками уши и мотать головой. Только это вряд ли заглушит тот назойливый голос, от которого тянет стукнуться лбом о стенку. Он звучит не постоянно, а то я уже давно расшибла бы себе череп. Но иногда вдруг начинает твердить: «Ты бросила маму в беде. Она пришла к тебе за помощью, а ты её бросила». Он повторяет это и повторяет… И самое ужасное, что я понимаю, – этот голос прав. Так и есть. Я – предательница.

И Лилия Анатольевна тоже, наверное, так считает. Поэтому и стала ко мне ещё ласковее, чем раньше, – чтоб я не догадалась, как ей стыдно за меня на самом деле.

Я же ещё и новогодний концерт завалила, который пыталась спасти!

На меня все ребята и завуч Лидия Михайловна так зашипели за кулисами, когда я примчалась. Я прямо оглохла ненадолго. И в этот момент мне сунули микрофон и вытолкнули на ступеньки, по которым я должна была красиво сойти, читая стихи.

Больше всего я боялась рухнуть вниз, запутавшись в проводе, поэтому смотрела только под ноги. Микрофон у нас в школе древний – со шнуром. Хотя гимназия считается лучшей в городе. Представляю, что там в остальных!

Стихи, кажется, читались сами собой – я же их зубрила целую неделю! А я думала только о том, что спускаюсь и не падаю. Вот какая молодец! И даже почти не опоздала к началу концерта. Публика же ещё не разошлась, значит, не так уж долго и ждали.

Вдруг зрители начали как-то странно размахивать руками… Я посмотрела под ноги: провод послушно тащился сбоку, точно собака. Или дрессированная змея. Хорошо бы иметь такую змейку! Это пострашнее питбуля, и ни один бандит точно не сунется, если ты будешь гулять с коброй. Или гремучей змеёй… Только я не слышала, чтобы кто-то ходил по улицам с таким питомцем. А было бы прикольно стать первой в городе змеятницей!

Люди в зале уже что-то кричали, но все вразнобой, и я не поняла ни слова. Только разобрала: «Он!» И догадалась: «Наверное, они требуют Деда Мороза… И спрашивают, где он?»

Но мои стихи к этому моменту ещё не закончились, и я запаниковала. Что делать? Дочитать их? А если они никому не нравятся? Разве они стали требовать бы Деда Мороза, если б им было интересно? А вдруг он не слышит, что его зовут, и всё равно не придёт? Что делать тогда? Стоять и молчать перед всем залом?

Если б Дед Мороз появился, я, конечно, умолкла бы. Но физрука не было. А мне становилось всё страшнее, потому что зрители уже так махали руками и кричали, будто собирались сжечь меня на костре из ёлки. В каком-то фильме о Средневековье я видела такую толпу… Бабушка назвала её беснующейся.

Зажмурившись, я завизжала от ужаса:

– Глеб Никитич!

И тут же раздался рокот:

– Здравствуйте, детишки! Девчонки и мальчишки…

По сценарию мне нужно было стоять у ёлочки и мило улыбаться. Но я дала дёру за кулисы. Где меня и перехватила Лидия Михайловна.

– Ты что творишь? – прошипела она, как та домашняя гадюка, о которой я мечтала. – Тебя же никто не слышал! Весь зал ей кричит: «Включи микрофон!», а она бубнит себе под нос.

– Они это кричали? – дошло до меня.

Но завуч уже выхватила у меня предательский микрофон и толкнула в спину:

– Марш к ёлке!

И я вернулась в зал. Только от всех ужасов этого вечера меня уже ноги не держали. Я стояла-стояла возле этой ёлочки, а потом подумала: всё равно на меня никто не обращает внимание, все же на Деда Мороза смотрят. Свободных стульев не было, поэтому я села под ёлкой прямо на пол. Спряталась за нижними ветвями – они такие густые! Никто меня за ними не разглядит. И мне сразу стало легче. Так спокойно, будто я уже дома и сейчас бабушка почитает мне вслух. Хоть я уже большая, она часто читает мне на ночь, чтоб я глаза не портила. Голос у неё такой красивый, низкий. Я слушаю-слушаю и засыпаю.

Иногда мне снится море. Мы с мамой ездили в Евпаторию, перед тем как я пошла в первый класс. Я как увидела море из окна автобуса, так и влюбилась в него на всю жизнь!

Когда-нибудь… Я надеюсь, очень скоро! Я куплю себе маленький домик на берегу моря. Буду прос-то сидеть, смотреть на него и чувствовать себя счастливой. То, как у меня выскакивало от радости сердце, – это же и есть счастье?

И я не разлюбила море даже после той страшной ночи… Ну той, когда мама забыла про меня. Я была совсем маленькая и даже не поняла, куда она делась, когда проснулась в незнакомой комнате совсем одна. Да, в общем-то, я до сих пор точно не знаю, что произошло… Сначала я попыталась уснуть. Но было слишком страшно, чтобы спать. Тогда я достала свой мобильник и позвонила маме. Только она не ответила… Вот тут я испугалась по-настоящему. И позвонила бабушке. Почему-то мне пришло в голову, что мама вернулась домой без меня. А куда ещё она могла деться ночью? Ну, понятно, бабушка пришла в ужас. А утром за мной уже прилетел папа. Почему-то он даже не стал искать маму, хотя я очень за неё волновалась.

Мы просто уехали с ним, а потом они развелись. Теперь, после тех жутких слов Лилии Анатольевны, я понимаю из-за чего…

А море всё равно приходит ко мне в снах. И я даже не заметила, как оно убаюкало меня под ёлочкой. Я лежала на волнах и удивлялась: почему они не покачивают меня, как обычно, а прямо трясут?

– Аля, проснись! Алька!

Перед глазами у меня возникла белая морская пена… И тут же обернулась длинной бородой. Это, оказывается, Дед Мороз меня тряс.

– Проснись же! Подарки пора вручать.

– Да, Глеб Никитич, – пробормотала я и ухватилась за рукавичную ладонь, которую физрук протянул.

С остальным я вроде справилась. И больше не опозорилась. Жалко только, я не увидела, как девчонки станцевали под мою песенку…

Пока, лосось!

Мой дедушка заболел. И его положили в больницу. Очень хорошую, ту самую кремлёвку, куда папа Серёжку определил в августе. А сейчас уже весна! И надо бы радоваться, только не получается.

Правда, бабушка меня успокоила:

– Микроинфаркт – это не смертельно. Наш дедушка будет жить ещё долго-долго!

Ой, мне бы этого очень хотелось, потому что я его люблю. С дедушкой так интересно разговаривать обо всём, когда мы возвращаемся из школы.

А теперь меня ещё и некому забирать после уроков! Папа с работы не может отлучаться, он даже обедать не приезжает. А бабушка в городе не выходит из дома, только на даче решается. У неё очень странная болезнь: она боится открытого пространства. А за мной надо по очень открытому пространству идти – через площадь. Это главная площадь города и просто огромная. Её слишком долго обходить дворами!

Зато на площади есть детский городок, и мы с дедушкой всегда здесь останавливаемся, чтобы покачаться. Только в сильный мороз пробегаем наискосок как угорелые. Это из-за моей холодовой аллергии. А то ещё раздуюсь и лопну у всех на глазах! Сейчас она притихла, потому что на улице тепло. Зато ей на смену пришла её любимая сестра – аллергия на цветение! О, это такая душегубка… Вообще дышать из-за неё не могу.

Никитка Зыков это впервые заметил, он же прошлой весной с нами ещё не учился.

– Ты простыла, что ли? – спросил он, когда мы вышли после уроков на крыльцо.

Пришлось и ему рассказать о моей несчастной аллергии. Представьте, как обидно с ней жить: вокруг черёмуха прямо ломится от цвета, сирень благоухает, каштаны в настоящие дворцы превращаются! А мне от всей этой красоты на стенку лезть хочется.

Никита очень удивился и сказал, что впервые видит такого человека, как я. А потом задумчиво добавил:

– Ты, Алька, вообще от всех отличаешься. Даже аллергией.

В тот день я ещё не знала, что дедушку увезли в больницу, и ждала его. А Никитка просто торчал рядом, когда бабушка позвонила и велела, чтоб я не двигалась с места: сейчас она пришлёт за мной кого-нибудь из соседей. Ну то есть попросит сходить. Хотя она так и выразилась: пришлю.

У моей бабушки барские замашки, это ещё Серёжка заметил. Я так скучаю по нему! Только, боюсь, он больше не появится, даже если мы летом снова поедем на дачу в бору. Правда, краем уха я слышала, как папа по телефону кому-то расписывал наш терем. И подозреваю, что он его продал. Но спросить я не решилась, а то папа снова вспомнит про Серёжку и разозлится. Неужели я больше никогда его не увижу? Взрослые, наверное, даже не понимают, сколько потерь приходится пережить детям…

Никитка торчал рядом, пока я разговаривала с бабушкой, и, конечно, всё слышал. И видел, как у меня затрясся подбородок, когда я о дедушкином инфаркте узнала.

– Эй, давай я тебя провожу домой! – вызвался он, как только я отключила телефон.

Можно было, конечно, обидеться на то, что Никита назвал меня «Эй!». Но я решила: в сравнении с дедушкиной болезнью, это всё такая ерунда. А прогуляться с Никитой уж точно интересней, чем с кем-то из соседей. Ещё не известно, кого бабушка пришлёт… Днём же все нормальные люди на работе, один Павлик шатается по двору. Вот удовольствие – с алкоголиком топать на глазах у всех! Поэтому я быстренько согласилась, чтобы Никита меня проводил. И сообщила бабушке, что искать никого не надо.

– А он надёжный мальчик? – заволновалась она.

Я покосилась на Никиту: кто его знает? Но бабушку заверила, что очень надёжный.

– А город он знает?

И город знает отлично! Хотя я и сама помнила, как дойти до дома, и справилась бы даже в одиночку. И всё же было спокойней, оттого что Никита идёт рядом. Правда, сначала мне было страшновато: вдруг нам не о чем будет говорить по дороге? Я уже начала наспех придумывать темы, но тут он спросил:

– А твой дедушка, он какой?

Как только догадался, что мне хочется поговорить о дедушке? Может, Никита – ясновидящий?!

О моём дедушке есть что рассказать! Сам себя он называет единственным участником войны в нашей семье, хотя только родился за месяц до Победы. А бабушка всего на два года позднее, но всё равно они не встретились в детстве, хотя жили в одном городе. И мой дедушка был там известным человеком – чемпионом края по бегу! А ещё он окончил школу с золотой медалью, я, похоже, не в него пошла…

В то время он был самым красивым в своём городе. Я видела его фотографии. Если б мне лет через десять встретился такой дедушка… то есть парень… Наверное, я влюбилась бы в него с первого взгляда. У него такая гора мышц была, как у Шварценеггера! Как только он всё успевал – и мозг развивать, и руки?

У дедушки были две младшие сестры. Так они до того гордились своим братом, что еле-еле вышли замуж. Всех с ним сравнивали, а таких же больше не было! Когда дедушка понял, что сёстры из-за него могут старыми девами остаться, он сам нашёл им женихов – среди своих подчинённых.

Он тогда уже большой шишкой был, как говорит бабушка. Правда, она не за шишку замуж вышла, а за рядового инженера. Интересно, почему – рядового? Так ведь солдат называют. А дедушка в армии не служил, потому что сломал себе позвоночник. Он ничего, сросся. Даже ещё крепче прежнего стал, как сам дедушка уверяет. Только я в это не верю: как может что-то сломанное стать хотя бы таким же? А позвоночник у него сломался, когда дедушка с моста на лёд прыгнул, чтобы спасти мальчишку. Тот совсем тупой, что ли, был… В прорубь решил заглянуть – вдруг рыбу увидит? Поскользнулся и сам туда сиганул рыбкой. А дедушка с друзьями как раз по мосту шёл то ли с концерта, то ли со спектакля. И он как прыгнул! Но неудачно… Хотя сначала не понял, насколько это серьёзно. Боль почувствовал, но слишком испугался за мальчишку. Сначала вытянул его на лёд, а уж потом понял, что дышать не может.

– Так он прямо герой, твой дедушка! – удивился Никита. – А я ж его видел сто раз… И не подумал бы!

– Это давно было, – объяснила я. – Ну и потом как ты определишь по виду – герой человек или нет?

Он подумал немного:

– Не знаю. Наверное, всё-таки можно понять.

– А вдруг ты тоже герой?

– Я?!

– Дедушка же тоже не думал о себе так! Жил себе и жил.

Мне вдруг пришла в голову гениальная идея:

– А давай проверим – герой ты или нет?

Никита даже остановился:

– Как?

– Да проще простого! Я упаду в воду, и посмотрим – кинешься ты меня спасать или нет?

– Так лёд-то уже растаял!

Это было препятствием. Да и мне вдруг вспомнилась моя холодовая аллергия: в весенней воде я и помереть могу в два счёта.

Но отступать было нельзя, я же должна доказать Никитке, что он тоже может стать героем. А то скиснет и перестанет верить в себя. И всё из-за того, что я похвасталась своим дедушкой! И кто меня за язык тянул?

– Ладно, – сказала я. – Давай искать варианты. Может, подожжём что-нибудь? И ты меня из огня спасёшь?

Он фыркнул:

– А огонь? Вдруг мы его потушить не сумеем? Спалим ещё что-нибудь.

«Да он вообще никакой не герой, – разочаровалась я. – Трусит же! Какие-то оправдания придумывает. Мой дедушка уже поджёг бы дом и спас всех жителей! А у этого кролика прямо хвостик трясётся…»

Вслух я ничего не сказала, но Никита, кажется, мои мысли прочёл. Остановился и ноздри раздул, точно бодаться собрался.

– Ты меня трусом считаешь?

Я ещё ничего не успела ответить, а он вдруг как заорёт:

– Ну и тащись сама домой, раз такая храбрая! Дура ты, а не героиня!

Повернулся и пошёл в обратную сторону. Даже не оглянулся.

– Подумаешь, – сказала я.

Как будто я просила его провожать меня! Да и площадь уже совсем близко, а наш дом сразу за ней. Я и одна доберусь спокойно. Ещё лучше – никто нервы не мотает.

Но мне всё же не давало покоя то, что Никита сразу угадал, о чём я подумала. У меня на лице, что ли, написано? Интересно, а восточные женщины не поэтому паранджу носят? Чтобы никто их мыслей не читал. А то вот сейчас некрасиво же получилось…

Я так задумалась – и не поняла, что произошло. Сбоку раздался жуткий визг, и кто-то больно толкнул меня в спину. У меня даже ноги подлетели! Я грохнулась на тротуар и так отбила колени, что заскулила в голос. А рядом закричала какая-то женщина… Да так дико – я даже забыла о боли и вскочила. Смотрю: на дороге какие-то люди поднимают Никиту. А рядом немного боком стоит машина. Не знаю какая, я не очень в них разбираюсь. Я крутила головой и ничего не могла понять. Что вообще произошло? И как Никита здесь оказался? Он же ушёл домой…

Старушка с тележкой отряхивала его школьный костюм:

– Ничего не болит, сынок?

Все пытались потрогать Никитку и потом смеялись от радости, что он цел. А пожилой мужчина, наверное водитель, оглянулся на меня:

– Иди же, спасибо скажи своему спасителю!

– Да она и не поняла ничего, – рассмеялась женщина, которая так страшно кричала минуту назад. И накинулась на меня: – Ты почему по сторонам не смотришь, когда дорогу переходишь? Да ещё не по зебре потопала!

Водитель подтвердил:

– Шагнула прям под колёса… Откуда взялась? Я вовремя и затормозить не успел. Слышь? Пацан тебя от смерти спас, считай. Вытолкнул с дороги.

– Сам же погибнуть мог, – покачала головой старушка. – Ты хоть её знаешь, сынок?

Никита смотрел на меня, тёр ободранные до крови ладони и молчал.

«Ну скажи! – взмолилась я. – Прости меня, пожалуйста!»

Только на этот раз он не сумел прочесть мои мысли. Или не захотел. Тогда я сама шагнула к нему, взяла за руку и подула на ладонь.

– Это мой лучший друг. Он настоящий герой. Я всегда это знала.

А Никитка рассмеялся, потому что он терпеть не может, когда его хвалят. Даже когда Лилия Анатольевна восхищается, какое изящное решение задачи нашёл Зыков, он начинает кривляться и чуть не под парту прячется.

Только сейчас прятаться было некуда, и мы постарались поскорее сбежать ото всех этих людей.

Я догадывалась, что Никите не захочется обсуждать, как он только что рискнул жизнью, спасая меня. А меня не тянуло вслух признавать, какой я была идиоткой… Поэтому просто сказала:

– На площади мороженое продают. У меня осталась сдача с обедов. Пойдём посидим на качелях.

И он согласился.

Знаете, что такое ад на земле? Это пятый класс.

Всё хорошее позади, только вспоминать и остаётся. Хотя бы то, как на большой перемене нас всем классом водили в столовую, а там уже были накрыты столы. И не приходилось давиться со старшеклассниками в очереди, а потом на ходу жевать резиновую булку или противный пирожок с капустой, потому что на нормальную еду времени совсем не остаётся. А таскать завтрак с собой не хочется, это ж дополнительный груз! И так ранец тяжеленный – бабушка его еле поднимает, чтобы нацепить мне на спину. И каждый раз восклицает: «Что там у тебя? Камни, что ли?»

А папа меня больше не провожает… Ему не до меня, он жениться собирается. Это значит, скоро у меня появится мачеха. Это хуже всего, что случилось за последнее время.

Хотя почему оно – последнее? За ним уже сегодняшнее время пришло. И будет завтрашнее. Значит, время вообще не бывает последним! Разве что перед концом света… Но я в него не верю. Пугают, пугают, а никакого конца не наступает.

Правда, на выпускном в началке для нашего класса точно конец света наступил! Разве может быть что-то ужаснее расставания с Лилией Анатольевной?! Не я одна, все девчонки думали так же. Они ревели так, будто мы её вообще никогда в жизни не увидим! Хотя она всё равно в нашей школе осталась. Правда, учит теперь дурацких первоклашек. Но мы к ней с начала сентября каждый день забегали, чтобы просто увидеть.

Вот только я больше не буду заходить к ней во время уроков! Разве что когда её класс домой уйдёт, потому что там учатся две совершенно ненормальные девчонки. Они, как меня увидят, кидаются обниматься и вопят:

– Няшка! Наша няшка пришла!

Ну скажите на милость, какая я им няшка?! Я их на четыре года старше, между прочим. Могли бы проявить уважение.

А Никита Зыков надо мной хохочет:

– А ты в зеркало смотрелась? Две косички, личико такое миленькое, реснички длинные… Глазками хлоп-хлоп! Настоящая няшка. Ути-пути!

Он издевается, это понятно – на то и друг. Но этим младенцам кто дал право?!

А Лилия Анатольевна их даже не останавливает и мне доказывает:

– Аля, ты – их кумир, что я могу поделать?

Как будто я просила их создавать из себя кумира!

В общем, в свой родной кабинет я почти не захожу. Мы теперь, как табор цыган, по школе бродим в поиске кабинетов. В первый же день мы с Зилей ухитрились заблудиться в школе, когда из столовой шли. Ну ладно Зиля, она же новенькая, но я-то! Пятый год здесь учусь… Но раньше мы ходили, как утята, за Лилией Анатольевной и особо дорогу не запоминали. Да ещё учились всегда на одном этаже – трудно потеряться!

В началке я только к своей пальме Вере одна бегала в дальнюю рекреацию, но для этого не надо было по лестнице ни подниматься, ни спускаться. Я и сейчас Веру не забываю, все листочки ей умыла после лета, а то она такая пыльная стояла, грустная…

Вере я сразу рассказала про Зилю, как быстро мы с новенькой подружились. Не потому, что нас посадили за одну парту. Просто с ней очень весело. Правда, это я её смешу, а она только хохочет, зато смех у неё – просто заслушаться можно!

Я её сразу Первого сентября и рассмешила. Она показалась мне такой несчастной, одинокой… Стояла в стороне от всех ребят и никак не решалась подойти. А Лилии Анатольевны уже с нами не было – она бы Зилю быстренько втянула в компанию…

Не знаю, почему я решила, что должна это сделать за неё? Но я подкралась к Зиле сбоку и шепнула:

– Тебе стек забыли выдать?

Она повернулась ко мне и часто заморгала:

– Какой стек?

– Это такая специальная палка, – объяснила я. – Без неё дрессировщик в клетку к хищникам не заходит.

Ещё буквально секунду Зиля смотрела на меня как на ненормальную, потом вдруг как расхохочется! Прямо пополам согнулась от смеха. И хотя все на неё обернулись, Зиля ни на кого больше не обращала внимания. А я сразу почувствовала, что мы подружимся.

Когда Зиля болеет, я на переменах стою у окна, потому что бегать, как раньше, нам не разрешают. С утра в школьном дворе ещё горят фонари, ведь солнце встаёт намного позже, чем мы. Даже солнце!

Снег уже засыпал всё вокруг, хотя ещё декабрь не начался. И это здорово, не люблю грязь. А сейчас всё такое чистенькое, беленькое, а на деревьях снежная паутинка. Снизу, когда прямо под деревом стоишь, она кажется сетью, наброшенной с неба. Только все ячейки разные, и это мне нравится. Что хорошего, когда всё одинаковое? Снежинки ведь тоже все разные, вы знали?

Если смотреть на снегопад, задрав голову, кажется, что это не снежинки летят с неба, а я сама лечу в космосе. А мимо мчатся крошечные светящиеся метеориты. Они никому не причинят вреда, они ведь маленькие! И наверное, сгорят в атмосфере… Но об этом думать не хочется, как вообще о смерти. Только иногда всё равно почему-то думается…

Мысли о смерти такие страшные, что я сразу начинаю мотать головой. Хотя, конечно, знаю, что не могу умереть… Ну как это вообще возможно?! Возьму и просто перестану существовать? Ни о чём не смогу подумать. Ничего не увижу и не услышу. Не будет вообще ничего! А весь мир будет как ни в чём не бывало жить дальше… И другие девчонки будут так же ловить языком снежинки и смотреть, как они кружатся в свете фонарей, слушать ветер за окном, хрустеть чипсами – тайком, потому что это же вредная еда, но такая вкусная! Мои одноклассники будут к восьми приходить в гимназию, а меня никто и не вспомнит. Ну может, только Никита. Спросит: «Где Алька? Где эта няшка?» Но никто ему не ответит…

Жалко, Никита злится на меня из-за того, что я так сдружилась с Зилей, и уверяет, будто она ржёт как конь… Хоть бы «лошадь» сказал! Какой же она – конь? И вообще она ростиком ещё меньше меня!

– Башкирки все миниатюрные, – заметила бабушка, после того как Зиля впервые побывала у нас в гостях. – И среди них много хорошеньких.

Не знаю, что такое «башкирка», и у бабушки забыла спросить, но Зиля очень хорошенькая. У неё такие блестящие глазки, не как у меня – карие, а прямо совсем чёрные. И волосы такие же, а косы прямо с кулак толщиной! Нам в гимназии только с двумя косичками разрешают ходить, так у Зили каждая толще, чем обе мои.

А вдруг Зиля правда немножечко конь и моет голову шампунем «Лошадиная сила»? Поэтому и волосы у неё, как у той модели из рекламы? Я раньше думала, таких не бывает на самом деле… А вот она – Зиля! Сидит рядом со своей конской гривой и ничуть не воображает. Не то что Алёнка Сергеева, которая вбила себе в голову, что если у неё такие синие глаза и ямочки на щеках, то все должны её слушаться.

– На себя поори, если невтерпёж!

Это я ей так заявила, когда Алёнка начала вопить на Зилю. Было бы из-за чего – мяч пропустила на физкультуре! Не на олимпиаде же играли…

Алёна тут же замолчала. Не ожидала, что кто-то посмеет ей так ответить. Но потом очнулась:

– Тебя не спрашивают! Сиротка…

Если б она не добавила последнее слово, я ещё стерпела бы. Но тут у меня просто помутилось в голове. И из-за того, что она так меня назвала, хотя никакая я не сиротка, и из-за того, как подозрительно все затихли… Они тоже считают меня сироткой?! Я знаю, что нельзя так делать, это очень жестоко… Но мои руки сами взяли и швырнули мяч, который я держала, прямо Алёне в лицо. И он угодил ей в нос.

Наверное, не очень сильно я кинула, ведь кровь не побежала. А испугалась я даже сильнее, чем она. Но всё равно девчонки завизжали и начали орать так, что учитель бросился к нам через зал. Но бегает он не очень, поэтому пока он до нас добирался, мы обе успели прийти в себя, и Алёна шикнула на свою свиту:

– Заткнитесь! Мы сами разберёмся. А ты, – это она уже на меня зашипела, – получишь по полной.

– Как бы тебе самой ещё не схлопотать!

И вот эти слова как раз и услышал наш учитель физкультуры Глеб Никитич.

После урока он меня оставил и начал выговаривать:

– Аля, если тебе не нравится, что кто-то с тобой груб, ты должна подать ему пример вежливости. Я допускаю, что Алёна чем-то оскорбила тебя! Она может… Но в данном эпизоде ты тоже проявила грубость. И в результате Алёна ничему не научилась.

И очками на меня сверкает…

Глеб Никитич у нас очень-очень умный. Не потому, что в очках, конечно! У нас полкласса в очках. Нам Лилия Анатольевна говорила, что он вообще-то философский факультет окончил. Но что-то пошло не так, и теперь Глеб Никитич ведёт физкультуру, хотя вид у него такой, словно ему ни разу в жизни не приходилось даже зарядку делать. Зато очень хорошо получается беседовать с нами по душам. Мне прямо стыдно за себя стало после его слов. Папа ведь меня тому же учил: человека можно так интеллигентно высмеять – лучше всякой брани подействует. Да ещё запомнится надолго…

Хотя я совсем не бранилась, захотелось прокрутить время обратно и сочинить убийственную фразу, после которой Алёна заткнулась бы на веки вечные! Но пока я придумывала, как могла бы ответить, если б была чуточку поумнее, жизнь за меня Алёне такое подстроила… Я сама ни за что не додумалась бы! И буквально на следующей перемене.

Мы с Зилей теперь вдвоём держимся, у нас всегда находится о чём поговорить. Она даже книжки те же любит, что и я, и фильмы тоже. Я только ей призналась, что мечтаю стать режиссёром. Даже предложила главную роль в своём будущем фильме, она же красавица! Правда, я ещё не решила, о чём сниму… Вдруг ужастик получится? Зачем там красавица? Хотя как раз таких обычно монстры и похищают. Надо спросить у Никиты: согласится он на роль самого жуткого чудовища? У него получилось бы…

Я уже забыла, о чём мы говорили с Зилей в тот раз, когда вдруг младший братишка Алёны Сергеевой примчался и закричал на весь коридор:

– Алёнка, кто-то твою фотку украл!

Она так и выпрыгнула из компании девчонок, которые за ней хвостом ходят:

– Откуда?!

– С Доски почёта! Ну с той, которая возле актового зала висит.

Девчонки сразу как защебетали:

– Ой, а кто это сделал?

– Надо же!

– Антошка, ты сам видел?

И все прямо подпрыгивают от радости, как будто это их фотографии украли. Зато Алёна замерла и так загадочно улыбается:

– Значит, кому-то очень хотелось иметь мою фотографию…

Лицо у неё всё раскраснелось от удовольствия, и сразу стало ясно, о чём она думает. И все, наверное, догадались, но только Вика произнесла это вслух:

– Неужели это кто-то из мальчишек?

Кто-то пискнул:

– Из «Контакта» не мог скачать, что ли?

Алёна быстро повернулась, но, кажется, не заметила, кто это сказал. Поэтому объяснила, глядя на меня:

– Что ты понимаешь?! Это же подвиг! Из ВК любой скачать может. А тут ему пришлось проявить храбрость!

И тут её как понесло! Она прямо забегала по коридору, изображая этот самый подвиг. И вела себя как на сцене, даже стул схватила, на котором обычно кто-нибудь из дежурных сидит. В театре это называется «реквизит». Алёна его использовала на всю катушку, даже с ногами на него залезла, изображая своего героя:

– Представьте только, как он рисковал! Нужно же было притащить стул. Снять стекло с этой Доски… почёта. И так, чтоб не разбить его! Спуститься с ним со стула. Аккуратненько поставить на пол. Потом снова забраться на стул. Осторожно отклеить мою фотографию… Спрятать её за пазуху – возле самого сердца! Снова спуститься, взять стекло… Опять залезть с ним на стул и вставить в раму. И всё это во время урока! Понимаете?

Её верную Вику от восторга чуть удар не хватил.

– Как романтично!

Она у нас очень полненькая и беленькая, как зефирка. И так же быстро тает от восхищения. А восхищается она в основном Алёной.

Я шепнула Зиле:

– Дурак какой-то…

Но в этот момент Антошка подлил масла в огонь их восторга:

– А если б его поймали? Директор, например…

– Или ещё хуже – Вера Васильевна, завхоз!

Они все заохали от ужаса, а Алёна закатила глазки:

– Мой герой!

Зиля покосилась на меня и согласно шепнула:

– Полный идиот…

Но Алёну было уже не остановить:

– Кто же это сделал?

Антошка начал дёргать её за рукав:

– А этот… Этот к тебе приходил, помнишь? Как его? Ну, ещё под твоим окном целый вечер топтался!

Меня чуть не стошнило, когда она скривилась:

– Мишка, что ли? Ну нет… Он же маленький!

И Вика подхватила:

– Мишка не дотянется до Доски почёта!

А у меня вырвалось:

– И он не такой дебил…

Взгляд Алёны, по её замыслу, должен был бы прожечь во мне дыру, но со мной так просто не справишься.

Отвернувшись, она опять заулыбалась как дурочка:

– Может, Максим? Он высокий. Красивый.

Противнее пацана, чем Макс Поздняков, я в жизни не видела! Мы с Никитой ещё в прошлом году решили, что он по утрам зеркало целует. Очень нужна ему какая-то Алёна!

Я не хотела снова встревать, но язык был другого мнения:

– Ага! Только Поздняков с Доски почёта свою фотку снял бы. И к сердцу прижал.

И Вика вдруг головой затрясла:

– Ой, правда, Алёнка. Макс по себе самому фанатеет!

Вот уж от кого не ожидала поддержки… И Алёнка, видно, тоже, потому что недовольно нахмурилась. Но ненадолго – новая догадка осенила:

– Знаю! Это Денис из седьмого класса!

– С какого перепуга?

На этот раз Вика меня перебила:

– Ну точно! Он же вечно на тебя в столовке смотрит.

Меня прямо смех разобрал:

– Может, и смотрит. Только не видит. У него зрение минус пять! А очки он на переменах стесняется надевать. Ты для него всего лишь мутное говорящее пятно!

У неё взгляд стал как у маньяка-убийцы:

– А ты откуда знаешь?

– Он в нашем подъезде живёт! Я его сто лет знаю…

Тут наш зефирный человечек опять за свои щёчки схватился:

– Ой, вот же он!

И точно: Денис Михайлов собственной персоной топал по коридору вместе с незнакомым мне мальчишкой. Наверное, из их класса. Они уже почти прошли, когда в меня вдруг какой-то бес вселился… И я схватила Алёнку за локоть:

– Проведём эксперимент?

Но дожидаться, что она скажет, не стала. А крикнула во весь голос:

– Эй, Денис! Стой!

Он повернулся в нашу сторону и сильно прищурился. Между нами было метра три. Денис пытался, но не мог разглядеть моего лица, а уж меня-то он знал с детства. У него стал такой растерянный вид, что у меня даже сердце сжалось. Но требовалась, как говорит папа, чистота эксперимента. И я слегка изменила голос:

– Это ж я. Чего не здороваешься?

– Хватит, – буркнула Алёна.

Я подбежала к Денису, и он прямо просиял от облегчения:

– Привет, Алька!

– Говорят, в школе кража произошла… Не слышали? – спросила я.

Конечно, они знать ничего не знали и вообще только написали контрольную по физике, им явно было не до Алёнкиных глупостей. Но из вежливости Денис поинтересовался:

– А что украли?

– Алька, хватит! – выкрикнула Алёна.

– Да так, – улыбнулась я. – Ерунду одну… Не бери в голову.

Когда я вернулась к девчонкам, Алёна прошипела:

– Молчи! И так всё ясно.

Вика сочувственно подняла бровки домиком:

– Может, всё-таки Мишка? Ой, а его же сегодня в школе нет! Заболел. Но кто-то же это сделал! Ему так хотелось иметь твою фотку…

И Алёнка схватилась за соломинку:

– Ну да… Таинственный рыцарь! Это так романтично…

Вот тут судьба и продемонстрировала всю иронию, на какую бывает способна. Из кабинета математики вышла новая (для нас!) учительница Зинаида Геннадьевна, которая ещё и заместителем директора школы была, поэтому часто прогуливала наши уроки. Но тут она, на Алёнкину беду, оказалась на месте. И конечно же, сразу устремилась к нам:

– Сергеева, ты же собиралась самостоятельную переписать? Двойка сама не исправится. А троек сколько нахватала?! Начальная школа позади, старые заслуги не в счёт. Тебе-то надо жилы рвать, а не лясы точить с подружками!

На Алёну невозможно было взглянуть без слёз. Она вся залилась краской и опустила голову уже чуть не до пояса, но Зинаида Геннадьевна не унималась:

– Докатилась, отличница… Ты знаешь, что твою фотографию с Доски почёта сняли?

Все разом ахнули, а Алёна вскинула голову и, совсем как Вика, прижала ладони к щекам. Никто, кроме меня, не заметил, как потихоньку смылся Антошка, которому дома точно прилетит от сестры.

А наша Зинаида Геннадьевна припечатала последней фразой:

– Мы портреты двоечников на Доске почёта не держим!

И я поняла: возмездие превзошло все мои ожидания.

Я говорила, что наш класс теперь бродит по школе, как цыганский табор. А новая классная, Светлана Павловна, обозвала нас ещё хуже – стадом баранов. Мы просто онемели, когда такое услышали. И ведь прямо Первого сентября!

Вот умеют же некоторые люди вызвать к себе ненависть одной фразой. Светлана Павловна – историчка. Но мы её зовём «истеричка», ведь она постоянно вопит. И совсем она не классная, не то что наша Лилия Анатольевна. Я свою первую учительницу до конца жизни буду любить! Даже не понимаю, почему не расплакалась на выпускном в четвёртом классе, когда мы с ней расставались. Хотя мне очень хотелось. Но внутри меня всё сжалось, как кулак, а слёзы в нём спрятались. И ни одной не просочилось. А Лилия Анатольевна, может, подумала, что я совершенно бесчувственная…

Но я надеюсь, она всё-таки поняла меня, так же как бабушка, когда мой дедушка умер… У него ещё один инфаркт случился, и его уже не спасли. Бабушка на похоронах зачем-то всем рассказывала: когда в морге сделали вскрытие, обнаружили, что дедушкино сердце всё в рубцах. Это значит, у него было много-много маленьких инфарктов. Оказывается, они ранят сердце, как ножом, и от них остаются шрамы. Рубцы называются.

Мне было так жаль дедушку из-за того, что он столько намучился и всё-таки умер! Но я не выпустила ни одной слезинки. Именно поэтому – чтобы не расстраивать его ещё сильнее. Хотя понимала, конечно: мёртвые не слышат… Но ведь, говорят, душа ещё несколько дней, не помню сколько, летает где-то рядом, и она стала бы переживать из-за моих слёз. Дедушка же всегда страшно огорчался, если я ревела. Мы с ним очень друг друга любили…

А бабушка плакала, но очень тихо. У неё просто слёзы текли, и она их не вытирала. Не чувствовала, что ли? Она сидела у гроба и, не отрываясь, смотрела на дедушку. Очень бледного, прямо до жути… Живые люди такими не бывают. Естественно, он лежал молча, но мне всё казалось, что они продолжают неслышный другим, неоконченный разговор. Они же часто вот так о чём-то шептались вечерами… Сидели на диване в полутёмной гостиной – только бра в виде оплывающих свечей горело над их головами – и беседовали.

А летом они любили поговорить на террасе нашей новой дачи, которую папа построил подальше от той деревни, где остался мой друг Серёжка. Наверное, надеялся, что так я уж точно его забуду. Только ничего я не забыла, хотя уже три года Серёжку не видела. Он уже совсем взрослым стал за это время, мне и то уже двенадцатый год.

Там, на этой новой даче, папа и встретил свою новую жену – Дану. Если ей верить, то это имя значит «крупная жемчужина». Не знаю, какая из неё драгоценность, но что она крупная – это точно! Она хоть и не выше папы, зато в два раза толще и даже шире в плечах. И лицо у неё такое тёмное… Я, когда её в первый раз увидела, подумала, что она индианка. Но сари она не носит и вообще не в Индии родилась. А где – я забыла… В каком-то …стане. Только она оттуда очень давно уехала и в Москве финансовый институт закончила.

Как бабушка сказала:

– Уж что-что, а деньги Дана считать умеет…

Её большой дом по соседству с нашей новой дачей оказался. И Дана стала к нам заходить. Сначала бабушка ничего против не имела и нормально с ней общалась. Ей даже в голову не приходило, что на такую женщину её сын может обратить внимание.

– Она же совершенно не в твоём вкусе! – так бабушка однажды сказала папе.

А он огрызнулся, совсем как мальчишка:

– Ой, много ты знаешь о моём вкусе!

Так нельзя с бабушкой разговаривать, он сколько раз меня одёргивал, а сам… И я просто его слова повторила:

– Не хами старшим!

А папа так разозлился, что шлёпнул меня со всей силы. Как маленькую! А потом ещё раз и ещё. Вот тут мои слёзы не стали прятаться в сердце, а прорвались целым потоком. Я как заорала… Самой стыдно вспоминать. Но я заревела совсем не оттого, что мне было больно. И даже не от обиды. Внезапно в тот момент я поняла: всё, наша счастливая жизнь кончилась. «Крупная жемчужина» прокатилась по ней и раздавила в труху. И мы с бабушкой никак не смогли этому помешать.

Что бабушка переживает ещё больше меня, я уже знаю. Однажды ночью открылось…

У вас такое бывает: видишь сон, участвуешь в нём, и всё, что там, в твоём сне происходит, принимаешь за чистую монету? А потом вдруг что-то в него проползает из той реальности, в которой ты живёшь на самом деле, и тоже становится частью твоего сна. Но не очень-то хорошей частью, ведь оно разрушает его! Как будто во время фильма, который утянул тебя с головой и ты абсолютно веришь в происходящее, вдруг рвётся экран… И ты сразу видишь: да ведь всё происходящее – фальшивка!

Вот поэтому я и проснулась… Перестала доверять своему сну. Только он в меня прямо вцепился: я уже глаза открыла, а сон всё не уходит. Хотя обычно так быстро скручивается спиралью и улетучивается, я и запомнить-то его не успеваю. Даже обидно бывает, ведь помню, что сон был просто улётным! А вспомнить не могу.

А в тот раз сон оставил очень странные звуки… Я даже не сразу поняла, что это такое. Наверное, потому, что ни разу не слышала, как бабушка плачет в голос. Прямо навзрыд. Меня такой страх охватил, я даже сесть в постели не сразу решилась, лежала и куталась в одеяло. Потом вообще с головой под него залезла. Так никаких звуков не было слышно, но стало очень жарко, и я высунула голову.

А бабушка всё плакала, и больше невозможно было от этого прятаться. Ведь то жуткое, что случилось, не исчезнет, если я даже всю жизнь просижу под одеялом. И я заставила себя выбраться из постели и пойти в бабушкину комнату. Но мне было так страшно, что меня всю начало трясти, даже зубы застучали. Я ещё и тапки забыла надеть, поэтому ноги окоченели прямо мгновенно. Папа же любит свежий воздух, поэтому у нас сквозняки по квартире гуляют.

Я ещё понятия не имела, что произошло, зато помнила точно: бабушка никогда не плачет. Она ведь очень сильная! Папа даже говорит, будто на ней весь дом держится. Не на самом деле прямо на бабушке стоит, конечно… В переносном смысле. Мы уже изучали, что это такое. То есть всем в доме заправляет бабушка, и без неё не только есть нечего было бы, но и вообще всё развалилось бы. Все вещи стали бы грязными, мятыми, холодильник опустел бы, а от жирных тарелок ломилась бы раковина на кухне, потому что бабушка не признаёт посудомоечных машин, и у нас её нет. Ну, посуду я, допустим, и сама смогла бы помыть. Но всё остальное… А зачем нужна чистая тарелка, если нечего в неё положить?

Нет, когда я шла в темноте через холл в бабушкину комнату, об этом не думалось… Я вообще только стучала зубами и пыталась как-то с этим справиться. Но не получилось. Наверное, стук был таким оглушительным, что бабушка его услышала даже из-за двери и внезапно затихла. И громко спросила:

– Алечка, это ты?

Пришлось признаваться, что это я брожу тут ночами. Боялась, вдруг бабушка рассердится, но она позвала меня, только попросила не включать свет. Но её окно выходит прямо на площадь, а там всегда светло от целой армии фонарей. И в комнату этот свет тоже пробивается, так что я с порога увидела, что она сидит на краю постели, опустив босые ноги на пол. Волосы она после дедушкиной смерти подстригла, и они перестали походить на серебристую корону. А сейчас и вовсе были взлохмаченными, точно бабушка головой бодала подушку… И я вдруг поняла, что она так плакала – уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить меня. Но я всё равно проснулась, поэтому у бабушки был такой виноватый вид.

Она протянула руку и усадила меня на одно колено. Уже сто лет бабушка так не делала, потому что я стала большой и ей было тяжело меня держать. А сейчас прижала меня и чуть-чуть покачала как маленькую. К ней прижиматься очень мягко, она же полная. Папа рассказывал: когда я родилась, только бабушка могла меня убаюкать – на руках было тепло и спокойно. А мама, наверное, меня и не брала… Я же ей никогда не была нужна.

– Почему ты плачешь? – Я же не могла об этом не спросить. – У тебя что-то болит?

Она судорожно вздохнула и ответила не сразу:

– Лучше б болело, честное слово. Болезнь можно вылечить… А тут…

В груди у неё страшно захрипело, она же астматик. Я уже хотела бежать за «дыхалкой», но бабушка удержала меня:

– Аленький мой… Деточка… Что же теперь будет?

Мне было ужасно жалко её, но я по-прежнему ничего не понимала, и это уже начало меня злить. Если бы бабушка всё нормально объяснила, может, я смогла бы помочь. Хотя бы утешить её…

А когда она наконец всё объяснила, я подумала, что лучше бы я этого не слышала. Никогда.

– Твой папа собирается привести в дом жену. Ты её знаешь – Дану. Он сейчас у неё… Но жить они планируют у нас. Видимо, она хочет заняться твоим воспитанием.

– Зачем? – выдавила я, прижавшись к бабушке. – Я невоспитанная, что ли?

Из горла у неё вырвался пугающий свист, и она закашлялась. Если б я не знала про бабушкину астму, то решила бы, что она умирает – такие жуткие звуки раздавались.

– Да что ты! Ты лучшая девочка на свете…

Это я, конечно, не восприняла всерьёз, так ведь все бабушки своим внучкам говорят. Да и мысли крутились только возле этой Даны, как мошки вокруг фонаря.

– Она меня пороть будет?

– Что?! – Бабушка отстранила меня и всмотрелась в лицо. – Ты серьёзно думаешь, что я это допущу? Уж такому точно не бывать!

– А за подснежниками…

– Аля! Ну что ты городишь?

– Но Дана же будет моей мачехой?

Бабушка вздохнула, и в груди у неё опять громко булькнуло:

– Будет. Но пока я жива, она тебя не тронет.

– Что?! – Я так и подскочила. – Так ты тоже собираешься умереть? А я как же? С ними останусь?

Не знаю, почему я убежала в свою комнату. Надо было поговорить с бабушкой ещё, но мне вдруг ужасно захотелось остаться одной. Так же я сделала и когда дедушка умер. Как будто горе заставляло меня прятаться ото всех. Хотя не могу сказать, что моё сердце чуть не разорвалось или что-нибудь в этом роде… Не было такого.

Когда я легла в постель и укрылась, то поняла, что ничего не чувствую. Наверное, нормальная девочка сразу заплакала бы. Обняла бы бабушку… Она ведь осталась единственной в мире, кому есть до меня дело. А я бросила её там одну, точно папа только меня обидел. Хотя – почему обидел? Разве он не имеет право на личную жизнь? Он сам так кричал:

– Я имею право на личную жизнь!

И это правильно. Каждый имеет.

Только лучше бы его личная жизнь никак не пересекалась с этой Даной… Она мне очень не понравилась. Пришла такая толстая и довольная на нашу дачу и притащила мне целый мешок разных орехов. Отличный подарок, учитывая, что у меня аллергия на орехи! Если сама не знала, могла бы у папы спросить. Или он тоже забыл?

Папа потом пытался её оправдать, говорил, что на Востоке любят орехи и Дана принесла мне лучшее угощение. И обижался, что я его не взяла. А что мне делать с этими орехами? Хотя можно было местным белкам скормить, их же в лесу полным-полно. Но я так разозлилась, что не додумалась сразу.

Папа мне потом выговорил! Мол, я была неприветлива с Даной. Как будто ждал, что я ей на шею брошусь… Как вообще можно её обнять, если от неё противно пахнет сигаретами?! Я этот запах терпеть не могу. Неужели папе нравится?

Если Никита начнёт курить, я перестану с ним дружить. Но, надеюсь, он не такой дурак. И потом он-то уж точно не забудет про мою аллергию! Не то что Дана…

Стыдно признаться, но я уснула от всех этих мыслей. А утром бабушка не разбудила меня в семь часов, как обычно… Хотя была пятница, а не выходной. Но она решила дать мне поспать, наверное, думала, что я проплакала всю ночь. И у меня почему-то действительно утром болела голова, будто я плакала, хотя этого же не было! Но и признаваться, что я такая бесчувственная, не хотелось. Или меня уже дедушкина смерть закалила?

– Сейчас у них регистрация в загсе, – сообщила бабушка, когда я уже доедала омлет.

– Что значит «регистрация»?

– Это та же свадьба, только без праздника и белого платья.

– Почему? На неё не налезет, что ли?

Бабушка сделала «страшные глаза», но потом не выдержала и рассмеялась. Сейчас никакого пугающего свиста из её груди не вырывалось и выглядела она совсем обычно. Даже не скажешь, что так рыдала ночью. Интересно, а почему? Уверена же: Дана меня пороть не будет! А из-за чего ещё плакать?

– Эта дамочка Даночка второй раз замуж выходит, какое уж тут белое платье. Ох… Плохо она на него повлияет, чует моё сердце. Я тебе ещё не всё сказала: как выяснилось, у неё двое детей… Но они живут там, – бабушка махнула рукой в сторону окна, – на юге.

Я сразу представила сидящих на пальмах смуглых мальчишек, которые, закрывшись руками от солнца, вглядываются вдаль: не едет ли их мама Дана?

– Дочь и сын, – добавила бабушка.

Ой! У одного из мальчишек тут же отросли косички, торчащие в разные стороны, как у Пеппи, только чёрные. А майка с шортами остались, девчонки же тоже так ходят! Тем более если всё время приходится по пальмам лазить.

– А сколько им лет? – уточнила я.

Бабушка с раздражением грохнула о раковину сковородой, в которой жарила омлет:

– Да какая разница! Надеюсь, мы их никогда не увидим.

Значит, эта Дана совсем как моя мама, дети ей не нужны. А зачем я понадобилась? Воспитывать меня… Ага! Сейчас. Своих жалко, так она меня решила помучить? Ну посмотрим, посмотрим…

Папа совершенно не ожидал, что я окажусь дома. И когда я вышла в переднюю, он прямо остолбенел:

– Аля? А ты почему дома?

– Неважно себя чувствует, – отозвалась за меня бабушка.

А я очень удивилась, что он пришёл один. Может, передумал?!

– Ну что ж, – пробормотал папа, пряча глаза. – Наверное, так и лучше. Сразу расставим все точки над «и».

Почему он так сказал? Сам же объяснял мне, что на самом деле это выражение должно звучать, как все точки над «ай» – это английская буква i имеется в виду. Просто перевод неточный… Над нашей «и» никакой точки не ставится! И даже над «й» рисуют галочку, а не точку. Видно, Дана уже на него плохо влияет и у папы началось размягчение мозга. Где она, кстати?

Папа прямо услышал, о чём я подумала, и откашлялся. Он всегда так делает перед тем, как начать мне выговаривать или просто сообщить о чём-то важном. Мы все топтались в передней, и с его ботинок уже натекли лужицы, хотя он вроде в машине приехал – ключи в руке вертел… Или папа её подальше от подъезда поставил, чтобы Дана не вздумала пойти с ним? Тогда почему без шапки? Простудиться ведь можно, сам говорил.

Почему-то папа не спешил пройти в комнату, но я решила, что не стоит ему этого предлагать, хотя это было вроде невежливо с моей стороны. Но раз бабушка молчала, мне тоже лучше не встревать.

– В общем, так, – начал папа очень угрюмо. – Аля, я хочу, чтобы ты сразу усвоила: с сегодняшнего дня наша семья стала больше.

Я взглянула на бабушку: признаться, что мне уже всё известно? Но она не отрывала глаз от папиного лица, очень бледного. Прямо серого… Счастливым он совсем не выглядел. Думаю, счастливые люди румяные и глаза у них сияют! А папа был страшно мрачным, как будто не женился, а наоборот.

Не помню, когда они с мамой развелись, я совсем маленькая была, но, наверное, тогда он так же хмурился. Он же очень любил мою маму. Когда-то… А потом полюбил эту Дану. Сейчас она вселится в наш дом и начнёт меня угнетать, как Золушку. Разве моя старенькая бабушка справится с молодой и злой мачехой?!

– Я женился, – добавил папа как-то неуверенно.

– Поздравляю, – решилась сказать я. – Быстро!

– Что значит быстро? – опешил он.

– Ну, вы же только летом познакомились. А сейчас ноябрь. Сам считай.

Вот теперь папа начал розоветь, даже краснеть. Только это совсем не от радости, потому что тон у него стал угрожающий:

– Дочь, ты не нарывайся!

– Я не нарываюсь, – выпалила я.

А то опять отшлёпает как маленькую…

– Где же твоя молодая жена? – наконец подала голос бабушка.

У неё тоже был такой тон, как будто она не с сыном разговаривает, а с судебным приставом. К нашим соседям недавно заявились эти приставы, но их не оказалось дома, и приставы в нашу дверь позвонили. А соседка тётя Света, наверное, увела детей гулять. Все трое – маленькие, их надо выгуливать, как щеночков. И всех очень жалко. Муж тёти Светы недавно на машине разбился, а она нигде никогда не работала, только детей воспитывала и выгуливала. И она рассказывала бабушке, что теперь не может ипотеку платить… Это самая страшная вещь в мире, о ней все с ужасом говорят. Правда, я так и не поняла толком, что это такое. Наверное, злющая ведьма какая-то… Моя бабушка с этими приставами, которых прислала ипотека, примерно так и общалась – как с врагами. Но какой же папа ей враг?! Она же сама его родила! Даже если у него совсем мозг размягчился, он всё равно остаётся её сыном… Разве не так?

– Дана в машине. Я подозревал, что здесь, – он произнёс это слово так, как будто сам тут не жил, – нас ждёт нерадостный приём. Поэтому…

Он замолчал, и мы с бабушкой тоже обе замерли. А мысли, наоборот, так и забегали у меня в голове. Что папа скажет? Выселит нас с бабушкой на улицу? Или меня – в детдом, а её – в дом престарелых?

В соседнем подъезде дочь выгнала своего старенького папу, который выглядел уже как дедушка. Потому что она сделала какой-то невероятный ремонт, а он мог всю эту красоту разрушить. Уж не знаю как! Что он там, в войнушку играл в квартире? Из пистолетов стрелял? В общем, этот старик целую неделю жил прямо в подъезде. Спал на матрасе, который ему кто-то принёс. А дочь каждый день ходила мимо него, но делала вид, будто не замечает. Правда, очень быстро выскакивала из квартиры и бежала вниз.

Все этого дедушку подкармливали, даже я каждый день относила ему горячий супчик, который бабушка наливала в банку. И пластиковую ложку давала, одноразовую. А потом он исчез… Бабушка сказала, что соседи устроили его в дом престарелых. Там будет крыша над головой. Это уже хорошо, правда?

А мы с Никиткой тогда страшную гадость сделали, но мне нисколько за это не стыдно. Я стащила у бабушки резиновые перчатки и пакетик. И мы насобирали по округе собачьих какашек. Их полно везде! Мы очень много набили в пакетик, а потом всё вывалили на коврик перед дверью в квартиру, из которой выгнали этого старика. Я очень рассчитывала, что эта злая тётка уже привыкла быстро выбегать из дома и не заметит кучку.

Так и произошло! Ой, потом весь двор только и говорил о том, как она вопила, вляпавшись в какашки. А соседи все выскочили на крик и хохотали как ненормальные! И мы потом с Никитой в школе целый день умирали со смеху, представляя эту сцену.

Хорошо, никто нас не засёк, а то не до смеха было бы.

Но папа не собирался нас с бабушкой выселять. У меня прямо от сердца отлегло, когда он объявил:

– Здесь мы жить не будем, не волнуйтесь. Пока поживём на даче, а там посмотрим. Наше предприятие собирается строить жилой комплекс, надеюсь… Правда, на окраине.

Ой, я чуть не подпрыгнула от радости! Нет, жалко, конечно, что папа будет так далеко. Наверное, я его совсем не буду видеть, у него же и так времени нет. Зато нам с бабушкой не придётся выселяться! Это просто отличная новость.

От папы ничего не скроешь, и он сразу же заметил, как я просияла. И усмехнулся вбок. Так он делает, когда ничего смешного на самом деле не видит. Артистка из меня не выйдет, не смогла прикинуться огорчённой. Но я же никогда и не мечтала в кино сниматься! А вот самой снять фильм было бы здорово, я об этом частенько подумываю.

– Поздравлять нас тут никто не собирается, как я вижу. Так что Дане не имеет смысла подниматься.

У меня так и вертелось на языке, что толстой Дане не так-то просто забраться на четвёртый этаж. Пролёты у нас большие, потому что дом сталинский.

Голос у папы тоже сделался сталинским или стальным – не знаю, как правильнее будет. Мне даже стало жалко его, ведь он, наверное, надеялся, что мы с бабушкой устроим праздник. Свадьба всё-таки… Только никому от неё никакой радости! Даже папе, похоже… Вон какой он пасмурный!

И в этот момент дверь за его спиной распахнулась и вплыла… целая гора меха! А внутри шубы оказалась Дана. Она так громко дышала, словно пробежала за папой несколько километров. Губы у неё были ярко-красными, как будто она только что напилась чьей-то крови. Но ей мало показалось, и Дана явилась за нами.

– Ну, здравствуйте, дорогие родственники! – голос у неё тоже был густым, не то что у папы.

Его прямо перекосило всего:

– Зачем ты…

– Не дождалась приглашения от свекрови и… – Её хищный взгляд так и впился в моё горло. – И доченьки…

– Я вам не доченька!

– Аля! – сипло выкрикнул папа.

Я и сама уже поняла, что не стоило влезать. Но и она не имела права называть меня доченькой! Ещё такой мамочки мне не хватало…

– …решила сама подняться, – закончила Дана, как будто и не услышала моего вопля.

Теперь все замолчали, и я догадалась, что они ждут каких-то слов от бабушки. Но она вдруг повернулась и ушла в свою комнату. Даже дверь закрыла. А меня им оставила!

Только я испугалась, как бабушка выглянула и махнула мне рукой. И я сразу бросилась на её молчаливый зов, точно меня и вправду могли замучить тут до смерти. Даже с папой не попрощалась. Хотя он же не виноват, что у него размягчение мозга началось.

Мы с бабушкой сели рядом на её кровати, она меня обняла, и мы молча слушали, как за стеной стучат дверцы шкафа – папа с Даной собирали вещи. Я вздрагивала от каждого хлопка. Перед моими глазами змеился длинный лабиринт с множеством ходов, и мне казалось, что я бегаю по нему, а двери захлопываются передо мной, и никак не удаётся найти выход. А ведь где-то там погибал мой папа, угодивший внутрь гигантской жемчужины. Она просто поглотила его, а он ещё даже не понял, что это конец!

И я не выдержала. Выскользнула из-под бабушкиной руки и бросилась в соседнюю комнату.

– Аленька, не надо! – вскрикнула бабушка, но это меня не остановило.

Папа уже стоял с большой спортивной сумкой в руке – обычно она лежала в кладовке. И сумка, похоже, была тяжёлой, потому что его перекосило. Значит, он много вещей забирал с собой. Может, даже все…

– Папа! – закричала я и бросилась ему на шею. – Не уходи! Ты хочешь меня бросить? Тебе я тоже не нужна, как и маме?!

Я так ревела, что его, наверное, контузило, и он выронил сумку. А потом схватил меня и слегка приподнял:

– Алька… Ну что ты? Как ты могла подумать, что не нужна мне?

Опустив на пол, он заглянул мне в лицо и пальцем вытер слёзы:

– Может, будешь жить с нами? Хочешь?

– Где? – еле выдавила я.

– Пока у Даны. А когда построят новый дом…

– А… А… А бабушка?

Он взглянул поверх моей головы, как будто взглядом спросил у Даны. И получил ответ…

– А бабушка останется здесь.

Я даже заикаться начала:

– К-как… А к-как без бабушки?

Папа вдруг присел передо мной на корточки и снизу заглянул в лицо. Он так уже много лет не делал.

– Ты будешь приходить к ней в гости, – предложил он и отвёл глаза.

И я поняла, что сам он больше сюда не вернётся. В свой дом! Да что с ним происходит? Мне прямо стукнуть захотелось эту Дану со всей силы! Чтоб она вылетела через балконную дверь и больше никогда здесь не появлялась. Только она ведь застрянет, как Винни-Пух… Правда, медвежонок был добрым и милым, а она просто ведьма какая-то!

– Папа, – прошептала я, надеясь, что Дана не слышит, – ты опять женился не на той женщине. Смотри, что она уже наделала! Она же уничтожила нашу семью. Ты, я, бабушка и дедушка – вот наша семья. Всегда так было!

– Ты не понимаешь, Алька, – ответил он так же тихо. – Мне ведь нужна жена. И я… Я люблю Дану.

Она возвышалась над нами, как грозный великан, я прямо чувствовала её лопатками – между ними мурашки толпами бегали! И папа, конечно, не мог при ней сказать ничего другого, страшно же… Хоть он и тихо говорил, но вдруг она по губам читает?

Но моего лица она не видела, поэтому я сказала ещё тише:

– Если тебе так нужна жена, уж лучше мама… Мы бы её вылечили.

Его так знакомо перекосило от моих слов, что я поняла: о маме он по-прежнему слышать не хочет. Зря я вообще о ней заикнулась. Папа сразу поднялся и схватил сумку. А другой рукой – Дану.

Только уйти они не успели, потому что на пороге появилась бабушка. Глаза у неё были красные, понятно почему… А лицо, наоборот, совсем белое, и губы дрожали. Я сразу кинулась к ней, ведь ей сейчас было хуже всех – видно же!

– Никому не надо уходить, – произнесла бабушка таким голосом, будто у неё что-то застряло в горле. – Если ты, сын, сделал свой выбор, значит, так тебе подсказало сердце. И я принимаю его.

На мгновение она замолчала и громко сглотнула. А потом произнесла торжественным тоном, точно открывала линейку Первого сентября:

– Добро пожаловать в семью, Дана!

А я остолбенела и прямо пошевелиться не могла. Вот это бабушка… Мы недавно на литературе разбирали, что такое самопожертвование. Это оно! Я прямо слышала, как у неё разрывается сердце, но она всё равно решила сделать так, как будет лучше её сыну. А мне? Кажется, про меня она и не подумала! Теперь и не вмешается, если Дана заставит меня целые горы картошки чистить и гречку перебирать?!

И я бросилась в свою комнату, пока меня не обрядили в лохмотья и не заперли в чулане. Правда, чулана в нашей квартире не было, но Дана что-нибудь придумает, это уж точно. Мне так не хотелось сейчас никого видеть, даже бабушку, что я подпёрла дверь стулом. Его надо слегка наклонить, чтобы спинка прямо под ручку двери угодила – я такое в кино видела.

У нас только один такой стул остался, старый-престарый, бабушка называет его венским. Мне очень повезло, что он в моей комнате стоит. Я раньше с ним играла, устраивала из него то машину, то дом для кукол. И хотя теперь они уже просто так сидят в углу, стул тоже остался. Иногда я на него сажусь и вспоминаю, какие истории придумывала с моими куклами. Мы с ними и сокровища искали, и на другие планеты летали. А сейчас из-за этих проклятых уроков я вообще ничего не успеваю! Только чуть-чуть посидеть на стуле, над ним ведь зависли воспоминания.

Мне даже неловко стало, что я такой чудесный стул использую как подпорку какую-то… Но другого выхода не было, ведь взрослые не могут просто оставить человека в покое, если ему плохо!

И точно: через пару минут папа ткнулся в мою дверь, постучал, позвал меня по имени и ушёл. Потом бабушка попыталась ко мне войти, но я и ей не открыла. Лежала на своём диванчике и даже не шевельнулась. Пусть думают, будто я умерла.

Но с Даной этот номер не прошёл. Бабушка с папой – интеллигентные люди, они не стали ломиться в дверь, раз я заперлась. А Дана стала. И задние ножки моего стула вдруг поехали по полу. Всё-таки он уже старенький и слабый. Не защитил меня от этого монстра.

Меня прямо с дивана сдуло. Я метнулась к двери и за передние ножки стула схватилась. Уперлась изо всех сил, чтобы сдержать натиск Даны, но не тут-то было. У этой «жемчужины» сил оказалось, как у бегемота! И она смела меня вместе со стулом. Ворвалась в мою комнату и дверь за собой закрыла.

Если б у нас был земляной пол, как у бедняков, о которых нам на истории рассказывали, я тут же закопалась бы поглубже. Или прорыла бы настоящий тоннель и выбралась бы уже на площади, где горки поставили. До того мне стало страшно. Но наш гладкий паркет хоть сто лет ногтями царапай, ничего не выкопаешь.

Стою на четвереньках, уставилась на одну плашку паркета с чёрной запятой – откуда взялась? А Дана нависает надо мной как скала. Я голову пытаюсь поднять и не могу. Вижу только её сиреневые тапочки. Обычные такие, когти через них не пробиваются. И хвост между ногами не болтается… Но это ещё ничего не значит! Всё равно она – чудовище. Или ещё хуже того – ведьма, раз папу с бабушкой околдовала.

Вдруг Дана наклонилась и задышала прямо в макушку, а у меня всё внутри противно затряслось. Вдруг укусит?! И кровь высосет… Такая только раз хлебнёт – и ничего не останется. Нет, это бред, конечно. Дана же взрослый человек, они не кусаются. Ну, я надеюсь… Только дышать я почему-то совсем перестала. Хотя разве это спасёт, если хищник тебя уже заметил?

А Дана издевается, дышит и молчит. Ничего страшнее я в жизни не испытывала! Думала, уже скончаюсь совсем…

И тут она рядом со мной села. Дана! Прямо на пол!

Я так удивилась, что даже голову подняла и увидела её лицо совсем рядом. А что было уж совсем неожиданно – лицо у неё оказалось грустным-грустным. Как будто ей меня жалко…

– Алька, ты меня ненавидишь, да? – спросила она незнакомым, таким же грустным голосом. И сама ответила: – Ну конечно, ненавидишь. Я же мачеха, да? Так ты меня про себя зовёшь?

Что я могла ответить, если она сама уже всё поняла? Поэтому молчала. А она продолжала говорить, и с каждым её словом мой страх оседал и отползал. Вскоре мне даже хватило храбрости нормально сесть, а не стоять перед ней на карачках.

– Думаешь, я гадина, да? Вползла твоему отцу в душу? Но я его не тянула в загс, мне эта женитьба вообще как дырка в голову! Один раз еле развелась потом… Но твой отец… Ты его плохо знаешь, Алька.

Я плохо знаю своего папу?! Вот это новость! Хотя… Разве я могла представить, что он возьмёт и женится? Неужели так бывает: прожить одиннадцать лет рядом с человеком и совсем не знать его?

А Дана так глубоко вздохнула, будто всхлипнула:

– Он же кремень! Уж чего захочет – не сдвинешь. Ему приспичило, чтоб всё законно. Хотя мне и так хорошо было… Ой! – спохватилась она. – О таком я с тобой не должна говорить, да?

– О чём – о таком? – не поняла я.

– Проехали, – выдохнула она с облегчением.

А потом сказала такое, чего я в жизни не забуду. Я ведь ни с кем до этого момента не разговаривала о настоящей взрослой любви. А Дана ещё так произнесла эти слова, как будто у неё голос немножко треснул:

– Понимаешь, я влюбилась в него! Знаешь как говорят: по уши. Вот именно так. Он же такой… настоящий. Благородный. Я похожих мужчин раньше и не встречала.

Я даже загордилась, что о моём папе говорят такое. Это же приятно – знать, что твой отец – настоящий мужчина!

Наверное, в моём лице что-то изменилось после этих слов, потому что Дана взяла меня за руку и мягко сжала её.

– Я тут маленько вспылила, да? Так обидно стало, что вы с бабушкой меня в семью не пускаете. Но раз она сделала первый шаг, я свою злость на неё похороню. Это уж не семья, если обиды друг другу припоминают! И я никогда тебя не обижу, детка. У меня ведь своих двое. Ты знаешь?

Может, не стоило выдавать, что бабушка уже рассказала мне о девочке и мальчике с пальмы, но я всё же кивнула. У нас ведь такой доверительный разговор пошёл… Хотя всё вокруг стало каким-то мутным, как во сне. Разве такое может произойти на самом деле – мы с Даной сидим рядом, она держит меня за руку и мы беседуем по душам? Может, я сплю? Тогда я со всей силы вдавила ноготь указательного пальца в подушечку большого. Стало больно. Значит, не сплю. И это всё происходит на самом деле. Вот это да!

Теперь я уловила, как сладко от Даны пахнет какими-то цветами. Кажется, розами. Я не особо разбираюсь в ароматах, у меня ведь аллергия на цветение. Весной приходится держаться подальше от деревьев, особенно от берёз, а летом от клумб. И это очень обидно! Хорошо ещё, существуют хвойные деревья, и среди них я могу дышать спокойно.

Но от Даны пахло розами. А у меня почему-то до сих пор не заложило нос и глаза не слезились. Может, потому, что в духах ненастоящий запах цветов, а искусственный? Или совсем не поэтому…

– Давай дружить, Алька? – Дана улыбнулась так боязливо, как будто и в самом деле расстроится, если я откажусь.

И я почему-то поверила ей. И выдавила:

– Давайте.

– Ой, а можешь говорить мне «ты»? – взмолилась она. – А то как будто чужая!

Я и была ей чужой. Но раз Дана стала папиной женой, мы вроде как породнились. И если она так просила…

– Ладно, – согласилась я.

А она вдруг раскинула руки и широко улыбнулась:

– Обнимашки?

И хотя я терпеть не могу это слово, мой язык усидел за зубами. А меня как магнитом притянуло к груди Даны! Мы обнялись, и я услышала, как стучит её сердце. Взволнованно… Разве такое можно было представить?! От неё исходило такое тепло, будто она пропиталась солнцем своей родины. Я спросила, откуда она приехала, и Дана обрадовалась, что мне это интересно. И начала рассказывать про солнечный Узбекистан… Как там встречают гостей – закармливают до того, что быстро не уйдёшь! И какая в её Ташкенте красивая осень… А весны почти не бывает: шубу снимаешь – и сразу в платьице! Но летом очень жарко бывает, я, наверное, расплавилась бы там. Как её дети выдерживают?

О них Дана не стала рассказывать. Может, побоялась слишком расстроиться и всё испортить? Нам ведь впервые было так хорошо вместе, как будто мы были даже не подружками, а кем-то ещё ближе… Нет, конечно, она не может стать моей мамой, у меня ведь уже есть одна! Но родной тётей Дана может считаться?

Не знаю, сколько мы так просидели с ней на полу, но никто к нам не заходил. Может, боялись? Вдруг Дана задушила меня и заворачивает в ковёр, чтобы незаметно вынести труп из дома? От этой мысли мне стало смешно, а на душе неожиданно сделалось так хорошо – потянуло смеяться и прыгать. Но не хотелось отрываться от Даны… До того с ней было мягко и тепло.

Вдруг я поняла, что должна сделать. Не сейчас… Чуть попозже… Я подарю ей свою корону! Она с прошлого Нового года у меня хранится, когда бабушка нарядила меня принцессой. Это был наш последний праздник у ёлки: пятиклассники считаются уже большими, и никакой радости от жизни им не положено. И в этом году мне не купили костюм… А старый ещё хранился в шкафу. Платье Дане, конечно, не налезет, а вот корону можно хоть на макушку нацепить. Пусть она тоже почувствует себя королевой.

Я покосилась на валявшийся посреди комнаты венский стул: а из него неплохой трон можно соорудить. Это у меня получится. И папа, если что, поможет. Когда я в первом классе училась, он всегда вместе со мной сооружал поделки из природных материалов. Так называют всякие шишки, кусочки коры, веточки – в общем, всё, что в лесу под ногами валяется. А у нас вокруг дачи этих природных материалов целый мешок насобирать можно. Однажды мы с папой сделали такую сказочную композицию: избушка кикиморы на болоте. Саму избушку, конечно, папа сделал, меня не допустил.

– Зато какое ты болото развела! – похвалил он потом.

Правда, получилось очень здорово, и Лилия Анатольевна нисколько не ругалась, что папа мне помогал. Оказалось, все ребята вместе с родителями делали. И рассказывали, как мамы-папы их оттесняли и сами старались всё соорудить.

Получается, взрослые не совсем вырастают… Поэтому моя корона должна Дане понравиться! И я обязательно подарю её, мне не жалко. Только посижу ещё немножко вот так…

Знаете, что такое грипп?

Ой, лучше этого не знать… Я вот раньше никогда с гриппом дела не имела и только сейчас поняла, как же мне было хорошо без него.

Меня ещё никто не избивал так, чтобы все кости переломать, но ощущения, наверное, такие же. Во мне просто не осталось ничего, что не ныло бы со страшной силой. А ещё такой жар в голове – мозги просто расплавились. Я даже представляла, какая у меня в голове горячая, кровавая каша образовалась. Когда я поворачивалась, она медленно переползала с места на место, обжигая глаза изнутри. Было страшно: вдруг она совсем их разъест и я ослепну.

Бабушка меня постоянно обтирала водой с уксусом и какие-то лекарства давала, но это не особо помогало. В эти дни она совсем от меня не отходила и даже перестала готовить, поэтому Дане пришлось «взять кухню на себя» – это папа так выразился. Он так доволен был, когда она настоящий узбекский плов приготовила! Даже сказал, что ничего вкуснее в жизни не ел.

Вот это он зря! Потому что бабушка обиделась… Она же тоже очень вкусно готовит. Понятно, папа хотел Дане сделать приятное, похвалить её, чтоб она ещё больше старалась – со мной такое всегда проходит! Только надо было ему по-другому это сказать, никого не обижая. Я даже с кашей в голове и то это поняла…

Бабушка вида, конечно, не подала, но мне её очень жаль стало. И когда она ко мне на кровать присела, я взяла и погладила её руку, сухую и маленькую, почти как у меня. Бабушка несколько раз мне про свою маму рассказывала… Но мне почему-то запомнилось только то, что у неё было шестеро детей – ужас! И то, как её хоронили. Все шестеро собрались вокруг своей мамы, а она лежала в гробу такая тоненькая, как девушка, с крохотными ножками и ручками. Хоть бабушка и не плакала, вспоминая это, всё равно было видно, как ей жалко свою маму.

Про это вспомнилось, потому что из-за этого гриппа мне тоже несколько раз показалось, будто я умираю. Заснуть никак не удавалось, наверное, из-за температуры, которая жарила со всех сторон. Я уж давно одеяло сбросила, хотя бабушка подоткнула его перед тем, как пойти спать. Но легче не становилось… И помочь себе я ничем не могла. Оставалось таращиться в темноту, потому что глаза горели и не закрывались.

И вдруг случилось то, что никогда уже не забуду… Даже понять не могу, как это произошло, но потолок надо мной вдруг начал таять, и я увидела звёздное небо. Оно стало опускаться так стремительно, прямо дух захватило. Или это я к нему летела? Звёзды становились всё больше и слегка мигали, как живые существа. А я боялась моргнуть – вдруг эта красота исчезнет?! Со всех сторон то и дело проскакивали кометы, но мне не удавалось проследить их путь, ведь они были стремительными. А я стала очень медленной из-за этого гриппа…

Между звёздами небо было тёмно-синим, но не чёрным – я всё различала. В этой картине вообще не было ничего пугающего! Она была до того прекрасна, что у меня сердце чуть не выскочило от восторга. Было так легко там, в небе, так хорошо, что совсем не хотелось возвращаться на землю. Я кружилась среди звёзд, и никакой температуры у меня не было! Даже кости перестало ломить – я их вообще не чувствовала. Может, моё больное тело оставалось в постели, ведь с ним особо не полетаешь? А я неслась всё выше и быстрее. Но скорость ничуть не пугала, хотя, когда папа гоняет машину, я иногда попискиваю от страха.

Не знаю, сколько я там парила в звёздном свете… Возвращаться не хотелось совершенно. Но тут я вспомнила о бабушке: она же умрёт от горя, если я останусь тут! Папа тоже расстроится, но у него теперь есть Дана, ему легче. А мама даже не узнает, что я переселилась на небо, они ведь с папой не общаются… Вот Зиля точно расстроится, она же мой лучший друг. Как ей станет одиноко в школе без меня-то!

И ради бабушки с Зилей я решила вернуться на землю. В свою постель, которая вдруг стала такой мокрой, точно на неё пролился дождь. Может быть, звёздный… И моя ночная рубашка тоже мгновенно промокла. А потолок быстренько вернулся на место и закрыл сказочное небо. Было ужасно обидно, что я его больше не вижу, но надо было сменить рубашку. Пришлось встать, чтобы добраться до комода. И это мне удалось, хотя в последние дни я даже в туалет только с бабушкиной помощью добиралась – так меня мотало из стороны в сторону! А тут я сама смогла переодеться и легла на другую половину кровати, где было сухо. Откуда эта мокрота взялась?

– Это испарина, – объяснила бабушка уже утром, меняя мне постель. – Видимо, ночью случился кризис… Перелом в твоей болезни. Жар вышел вместе с испариной, температура упала, и глазки вон ясные!

Про мой полёт к звёздам я не стала ей рассказывать. Почему-то мне казалось, что бабушка не поверит. Или скажет, будто мне это всё приснилось… Но я-то знаю.

Вот Зиле я собиралась рассказать, она поймёт! И когда меня наконец-то выписали, я прямо бегом понеслась в школу. Все эти дни Зиля почему-то не заходила в ВК, и я боялась: вдруг она заразилась от меня и тоже разболелась? По дороге я представляла, как она лежит в постели, такая маленькая и несчастная, а её чёрные волосы разметались по всей подушке. У меня даже сердце защемило от жалости! Я ведь уже прошла через грипп и поняла, какой это ужас.

Но оказалось, что Зиля не заболела! Я так обрадовалась, когда вошла в гардероб нашего класса и увидела её. Она уже успела раздеться и собиралась выходить, но я сгребла её в охапку:

– Зилька! Ура, мы снова вместе!

Я даже не заметила, что она-то не обняла меня. И не взвизгнула от радости. Только спокойно спросила:

– Поправилась? Хорошо. Ну, всё?

Она высвободилась и вышла из гардероба за другими девчонками. А я прямо в соляной столп обратилась, как жена Лота, обернувшаяся на Содом. Я читала об этом. Только в ту минуту ни про какого Лота и его глупую жену я не вспомнила. И вообще, кажется, ни о чём не думала… Меня просто оглушило, и в глазах потемнело.

Кто-то подхватил меня сзади:

– Эй, Алька! Ты чего валишься?

Этот кто-то усадил меня на скамеечку, стянул с меня шапку и расстегнул пуховик. И только тогда до меня дошло, что это Никита. Он присел и снизу заглядывал мне в лицо:

– Ты как? Наверное, тебя рано выписали.

Я чуть качнула головой, в которой опять всё стало горячим, и мысли тонули в этой жиже, не успевая сложиться. Хотя минуту назад я чувствовала себя совсем здоровой.

– Что тут произошло… с Зилей?

Он оглянулся на дверь:

– А… Ты из-за неё? Ну да. Они тут с Алёной снюхались, пока ты болела. Теперь и сидят вместе, и все перемены проводят.

– С Алёной? Сергеевой?!

В такое предательство я отказывалась поверить. Никитка врал… Он просто хотел рассорить нас с Зилей! Разве моя подруга способна променять меня на Сергееву?!

– Плюнь ты на неё, – посоветовал Никита. – Давай помогу тебе переобуться. Или домой пойдёшь? Я скажу, что у тебя снова температура поднялась.

Но я не собиралась убегать. Мне нужно было всё увидеть своими глазами! И я увидела. Когда мы вошли в класс, Зиля с Алёной уже сидели за партой. Той самой, где раньше было моё место. И я не собиралась уступать его какой-то безголовой кукле!

Никитка попытался удержать меня:

– Алька, не надо.

А у меня почему-то вырвалось:

– Русские не сдаются!

При чём тут это? Алёна была такой же русской, как и я. Так что если у нас и намечалась война, то гражданская, когда брат на брата. Только она не была мне ни братом, ни другом… Она – воровка! Украла Зилю, пока меня не было.

– Освободи моё место, – потребовала я, подойдя к их… то есть к своей бывшей парте.

Развалившись на стуле, Сергеева противно растянула рот:

– Мне Светлана Павловна разрешила сюда сесть.

– А я не разрешала! Это моя парта.

– Да пошла ты! – огрызнулась она, почуяв, что я так просто не сдамся. – Будешь с классным руководителем спорить?

Её голос провис ещё в середине фразы. Сама поняла: конечно же, я буду спорить! Забыла, что ли, как я даже в кабинет директора однажды класс привела?

– Встала и пошла на своё место, – проговорила я тихо.

Но все, кто пришёл пораньше, прямо замерли и вслушивались в наш диалог – так называется, когда двое общаются. Хотя вряд ли это можно считать общением…

– А то что?

Алёна нервно оглянулась: из её свиты ещё никого в классе не было. А остальным было наплевать, кто из нас победит. Ну, кроме Никиты, конечно. Он стоял за моей спиной, и благодаря этому я чувствовала себя в два раза сильнее, чем была на самом деле.

– А то я сама тебя отведу, – пообещала я.

На Зилю я ни разу не взглянула. Мне казалось, что я разревусь, если только посмотрю на неё. Как она могла?! Это же Сергеева орала на неё на физкультуре, а я заступалась. Она что – забыла?! Или у неё тоже горячая каша вместо мозгов образовалась?

Алёна вскинула голову:

– Попробуй!

Гражданской войны было не избежать. Я сняла с крючка её рюкзак и швырнула к предпоследней парте среднего ряда, где Сергеева сидела раньше. Она так внезапно побледнела, как будто собиралась грохнуться в обморок. Но не упала, а наоборот – вскочила и встала в проходе, сжав кулаки:

– Сдурела совсем?!

– Освободи моё место!

– Ага! Разбежалась! – выкрикнула она, подавшись ко мне.

Я не собиралась драться… Просто оттолкнула её, чтоб она не лезла в лицо. Но Алёна неожиданно потеряла равновесие, попятилась назад, запнулась о чей-то ранец и грохнулась в проходе. Все сразу завопили и бросились её поднимать. Даже я испугалась: вдруг она голову разбила? Или руку сломала? А то чего так орать… Она же завизжала на всю школу!

Конечно, сразу прибежали дежурные из седьмого класса. За ними Светлана Павловна – откуда только взялась? А Сергеева валялась на полу и вопила, хотя её человек пять пытались поднять.

– Алька, ты что творишь?! – прошипел Никита мне в ухо.

Но я и сама этого не понимала. И оттого, что я соображала всё хуже, вдруг стало не страшно посмотреть на Зилю. Она сидела, опустив голову. Как будто её вообще не касалось происходящее. Меня тянуло спросить, стоила ли Алёна того, чтобы предавать нашу дружбу?

Но в этот момент Никита опять шепнул:

– Я же не стал бить Зилю, когда ты променяла меня на неё!

Я прямо онемела… Мне и в голову не приходило, что его так же жгло изнутри, когда он видел, как мы хохочем с ней на переменах. И садимся вместе на уроках. И всё время секретничаем о чём-то…

А ведь до того, как появилась Зиля, он действительно был моим лучшим другом! И мы вместе катались на «ватрушках» на площади. И ходили погладить енота в контактный зоопарк. И в кино сколько раз – на премьеры мультиков. Значит, я тоже предала его?! И я ничем не лучше Зили?

Меня даже затошнило от этих ужасных мыслей. Почему Никита ещё не проклял меня, а даже продолжает общаться? Неужели он настолько лучше? Я-то не смогу теперь даже заговорить с Зилей как ни в чём не бывало. Чувствую, что не смогу. Наверное, я просто злопамятная дрянь! А Никита – настоящий человек.

– Что вы опять тут устроили? – закричала наша классная прямо с порога.

Ей ещё никто ничего сказать не успел, а она уже подозревала нас в самом ужасном. Как обычно… Мы же стадо баранов, чего ещё от нас ждать?

– Доброе утро, Светлана Павловна, – завопил Никитка.

Он выскочил вперёд и загородил ей дорогу. Наверное, думал, что способен остановить нашу классную. Но не тут-то было!

Светлана Павловна резко отодвинула его и направилась к нам. Ещё пара шагов, и начнётся кошмар… Мне захотелось нырнуть под освободившуюся парту и сжаться в комочек. Превратиться в колобок, который и от бабушки ушёл, и от дедушки… И укатиться далеко-далеко, чтоб никто меня не нашёл. Хотя Светлана Павловна где угодно отыщет. У неё даже лицо как у бульдога. И нюх такой же. А может, ещё лучше! Мы уже где от неё не прятались с Зилей…

Ох нет, не надо про Зилю. Не хочу больше думать о ней!

– Сергеева, кто тебя?

Оказывается, сердце может по-настоящему останавливаться. В тот момент именно это и случилось – оно замерло и перестало стучать. Я даже руку прижала к груди, но там была неживая тишина.

Наверное, я запросто умерла бы, если б Сергеева вдруг не поднялась на ноги:

– Светлана Павловна, я нечаянно упала. Запнулась. Ничего страшного не случилось.

Честно, я чуть сама не грохнулась, услышав такое… На меня Алёна взглянула вскользь, и я даже не успела кивнуть ей в благодарность. Потом она подняла рюкзак и уселась за свою старую парту, а моё место осталось незанятым. Только мне уже расхотелось садиться с Зилей. И вообще потянуло сбежать домой и ещё недельку проваляться в постели.

Но попробуй сбеги от бульдога! Что-то я забыла: Буратино это удалось или собаки поймали его? Деревянный человечек с моим лицом вдруг выскочил из густых зарослей и помчался к болоту, быстро работая согнутыми ручками на шарнирах. Бежать. Бежать! На мне был полосатый колпачок, а вот азбуки под мышкой уже не оказалось, видно, я загнала её… Ой, почему – я? Это же история Буратино! И я точно помню, что он отыскал Волшебную страну. Или как там она называлась?

Наверное, всякая сказочная ерунда полезла мне в голову, чтоб я не разревелась на глазах у всего класса от стыда за себя. Подсознание сработало – так папа говорит. Он объяснял мне, что такое защитная реакция организма и мозга в том числе. Похоже, сейчас это именно она и была.

А защитная реакция Никиты проявилась в том, что он взял меня за руку и увёл на третий ряд. Шепнул что-то Вике, с которой сидел. Она кивнула, быстро сгребла свои вещи и перебежала к Зиле.

Не представляю, что творилось в голове у Светланы Павловны, пока она наблюдала, как мы без разрешения меняемся местами, но она ни слова не сказала. Может, догадалась: не всё так просто. Но вынюхивать не стала. Или просто никто мне не признался, даже если классная потом пытала его…

А мы с Никитой снова стали проводить вместе все уроки и перемены. И когда он провожал меня домой, играли в узнай облако. Одно из них оказалось похоже на толстую, как у Зили, косу… Только Никитке я этого не сказала.

Если вы думаете, что с Даной у нас всё сложилось будто в сказке и я полюбила её как мать родную… То вы не слишком ошибаетесь!

В жизни бы такого не подумала, но Дана оказалась очень заботливой и доброй. А совсем не такой жадной крысой, какой представлялась мне! У неё ни нарядов, ни денег не оказалось, хотя бабушка была уверена, что Дана умеет их считать. А шубу ей, оказывается, мой папа подарил, когда она согласилась выйти за него замуж.

Дана и детей своих временно оставила в Ташкенте у бабушки с дедушкой, чтобы побольше заработать в России, а потом их перевезти сюда. Ей очень хочется, чтоб они в МГУ поступили. Или в тот институт, который она сама окончила. А мне вот нисколько не хочется высшее образование получать! Я от среднего уже не знаю куда деваться: по шесть уроков каждый день, а потом до ночи с домашкой мучиться…

Но папа с бабушкой об этом даже слышать не хотят.

– Без бумажки ты – какашка, – это бабушка мне так заявила.

Она иногда позволяет себе всякие хулиганские фразочки, хотя мне так говорить запрещает. А «бумажка» – это диплом института, без которого ничего хорошего не светит. Даже папа в этом уверен, а он уж знает, о чём говорит. Так что мне ещё пахать и пахать до свободной жизни!

Вот и Дана всегда пахала как лошадь – сама так сказала. Она тоже иногда такие выражения вслух произносит, что меня смех разбирает. А то, как ей несладко пришлось, я поняла, когда помогала ей чемодан разбирать, и про каждую вещь она говорила, что покупала ещё в Ташкенте. То есть в Москве она вообще на одежду не тратилась, всё копила для своих детей.

Даже соседская дача оказалась вовсе не её: она работала там кем-то вроде сторожихи. Хозяева уехали на целый год за границу, а Дану наняли пожить там. Как бабушка объяснила – по знакомству. Настоящий хозяин дачи тоже был узбеком и давал работу землякам. Хороший, видно, человек.

А мы ничего этого не знали, потому что недавно купили там дачу. Подальше от Серёжки…

Я вдруг недавно такой ужас пережила! Обнаружила, что не могу вспомнить его лицо. Вообще. Имя помню, как мы играли – тоже, даже наш обрыв вижу и высокие сосны, под которыми мы любили посидеть. А Серёжку – нет. Неужели, когда мы вырастем и случайно встретимся, я даже не узнаю его? А он меня…

Мне так холодно стало от этих мыслей, что я даже пледом укрылась и стала думать о Дане – она такая тёплая. Между прочим, она не просто жила на чужой даче и ничего не делала. Дана ещё диссертацию писала по экономике. Вот какая она умная! Но без учёной степени её не хотят брать на работу в университет, там такая борьба за место идёт – прямо как в джунглях. Но я даже не сомневаюсь, что Дана всех победит. Она же действительно умная: у меня просто голова кругом пошла, когда она прочитала название своей научной работы. И я сразу его забыла.

А ещё Дана очень сильная, поэтому её не сломить. Она даже дворником в Москве работала одно время, и мороз её не пугал, потому что в Узбекистане тоже зимы холодные. Кто бы мог подумать? Юг же!

Хорошие мамы не такие, как моя… Они ради детей на всё готовы. А моя ни на что… Я тут недавно услышала – вообще случайно! – как Дана спросила моего папу:

– А лечить её ты не пробовал?

Почему-то я сразу подумала, что они о моей маме говорят. Хотя лечить и меня приходилось, и бабушку.

Но папа уже ответил. Жёстко так, как будто о злейшем враге говорил:

– О чём ты?! Она Альку променяла на наркотики, не говоря уж обо мне. Не понимала, что творит? Всё она знала и понимала, но ей же плевать было на нас. Она о собственном удовольствии думала, и ни о чём больше. Почему же я должен её жалеть? Возиться с ней… Да она ребёнка одного ночью бросила в чужом городе! Таких близко к детям подпускать нельзя. И я не подпущу, даже не заговаривай об этом. Да, собственно, она и не рвётся!

Я всё это слушала, прижавшись к стене в коридоре. А в их комнату дверь приоткрытой осталась, поэтому я каждое слово разобрала. Даже расслышала, как Дана вздохнула:

– Ох, всё равно жаль её. Погибнет же…

– А я не служба спасения, чтобы вытаскивать тех, кто сам не хочет для этого никаких усилий приложить! Абсолютно.

Папа сказал как отрезал. Он это умеет: и маму от меня отрезал, и Серёжку… Даже ни разу не спросил: а я этого хотела? Как будто только ему известно, как для кого лучше будет!

Хотя если вспомнить, на что меня мама толкала, когда я её в последний раз видела… Если б мы с ней встречались, она бы меня уже настоящей воровкой сделала. И я лазила бы через форточки в чужие квартиры… Ужас какой! А вдруг меня поймали бы? В тюрьме сидеть всю жизнь?!

А мама, наверное, даже передачки мне не принесла бы… Когда я в больнице с воспалением лёгких лежала, она ни разу не пришла, хотя дедушка ей звонил. Он тогда ещё жив был и знал, как я её ждала. А теперь больше не жду. Ни капельки!

Вот Дане тоже трудно приходилось, но она же из своих детей банду не сделала. Она – хорошая мать и любит их. Поэтому когда бабушка шепнула мне, что Дана хочет привезти к нам сына и дочь, я даже не удивилась. Ну правильно же. А то она здесь, а дети – на другом конце света! Или где там этот Узбекистан?

А через пять минут Дана ко мне заглянула:

– Алька, разговор есть!

Понятное дело, я уже догадалась о чём… Но бабушку не выдала. И даже изобразила удивление, а потом радость, чтобы Дане стало приятно. Думаю, если б я начала ногами топать и вопить: «Не хочу видеть здесь никаких детей!» – она всё равно привезла бы их, только отношения у нас испортились бы. А Дана очень хотела сделать их замечательными! И всё время пекла что-нибудь вкусненькое, а мне первый кусочек давала. А ещё подарочки в ранец подкладывала. Прихожу в школу и нахожу там то леденец на палочке – сердечком, то новый блокнотик, то красивые резинки для волос. Вроде ерунда, а как приятно!

Но Дана не каждый день их дарила, а то никакого сюрприза не получалось бы… И так уже несколько месяцев – весна началась! Я всё боялась, что Дана устанет это делать, но пока ей не надоело.

Вот и я решила подарить ей радость. Правда, потом подумала: хорошо, что бабушка меня предупредила, а то вдруг из меня опять какая-нибудь гадость прорвалась бы и я впала бы в истерику. Как тогда с Зилей… Мы ведь с ней так и не помирились. Она с Алёной и Викой дружит, а я – с Никиткой. Но иногда я замечаю, что Зиля смотрит на меня, как будто спрашивает взглядом: «Неужели мы больше не будем вместе?» А я отворачиваюсь, потому что трудно дышать становится. Они никогда так не смеются, как мы с ней раньше. И вообще, Зиля обычно стоит рядом с ними и молчит, а девчонки о какой-то ерунде болтают. Ну и пусть…

Зато мы с Никитой задумали снимать кино! Настоящий фильм ужасов. Я даже сценарий написала и назвала его «Проклятый замок». По-моему, уже страшно. Никите история понравилась, и он решил стать оператором – у него руки не трясутся, когда он снимает планшетом, а у меня всё ходуном ходит!

Мне только не хотелось, чтобы все в классе узнали о съёмках. Тогда и до Сергеевой слух дойдёт, и они начнут нам кости перемывать! Но где взять артистов?

И тут как раз Дана решила своих детей привезти!

Ну как детей… Я уже знала, что дочка её на год меня младше, а сын – старше. Дана его рано родила… Папа даже начал внушать, что Рустам меня от всех защищать будет. Как будто меня надо было уговаривать… Да я их уже дождаться не могла! И готова была взять без всякого кастинга. Лишь бы они согласились у меня сниматься.

Прилетели они через неделю, в субботу. У папы с Даной это выходной день, а у меня – нет. Поэтому меня в аэропорт не взяли: папа слышать не хочет о том, чтобы пропускать уроки без уважительной причины. И хотя мне эта причина казалась самой уважительной из всех, даже уважительнее гриппа, пришлось топать в школу.

Мы с Никиткой просто как на иголках просидели все шесть уроков. И на переменах только об этом и рассуждали: интересно, Рустам такой же толстенький, как его мама? Тогда ему трудно будет играть привидение… А Гузаль действительно такая красивая, как об этом говорит её имя? Я ведь уже сценарий слегка изменила специально под неё.

– Да она же маленькая ещё, – снисходительно говорил Никита. – Как там разберёшь – красивая или нет?

В этот день я даже тройку схватила по математике, но это нисколько не испортило мне настроения. Правда, Дана очень расстраивалась, что я не тяну точные предметы. Она-то в них была как рыба в воде! Но позаниматься со мной не успевала, потому что папа устроил её на работу на своё предприятие. Им там умные люди нужны.

А теперь ей уж точно некогда станет, если детей будет втрое больше! Да и ладно. Не очень-то я и страдаю из-за этих троек. Не двойки же…

Никите прямо не терпелось познакомиться с моими новыми братом и сестрой. Я позвонила бабушке и договорилась, что мы придём из школы с ним вместе. И она даже обрадовалась. Наверное, тоже очень волновалась и ей требовалась поддержка.

Мы со всех ног неслись к нашему дому, перепрыгивая через лужи, но всё равно опоздали: папина машина уже стояла у подъезда. И тут Никита неожиданно струсил. Почему-то ему не страшно было встретить моих родителей и ребят у нас дома, а вот войти со мной, когда все уже там, показалось прямо жутью! И он попятился от крыльца подъезда.

– Н-нет, Алька… Давай ты сама. Я там вообще лишний… Это же семейное дело!

В чём-то он был прав, но внезапно я тоже испугалась. Может, заразилась его страхом? Я ведь уже так настроилась, что мы будем с Никиткой вместе, а теперь он отправлял меня одну. И хотя это был мой дом, но сейчас в нём уже была целая семья. Большая. А я приду как гостья. Вдруг они вообще забыли про меня? И никто не будет рад…

Поэтому я вцепилась в Никиткин рукав и тащила его в подъезд. А он упирался! И то и дело попадал ногами то в одну лужу, то в другую – брызги летели в разные стороны.

Так мы с ним и боролись, пока сверху не донёсся голос Даны:

– Эй, друзья! Вас долго ждать? Стол накрыт.

– Попали, – выдохнул Никитка.

В подъезде мы вдруг схватились за руки, хотя не ходили так с третьего класса. А может, и вообще никогда. Мы очень медленно переставляли ноги. А мне почему-то вспомнился бабушкин рассказ о Христе, который поднимался на Голгофу… Наверное, ему было ещё страшнее и тяжелее, всё-таки школьный ранец – это не крест. Хотя тоже лёгким не назовёшь. Но нас хотя бы не распнут наверху, это уже точно. Почему же так страшно?!

Но стоило нам войти в квартиру – дверь уже была приоткрыта, – как наши страхи мигом улетучились. Потому что дети Даны оказались такими же весёлыми и шумными, как она сама. За глаза бабушка называла её шаровой молнией, ведь Дана вечно торопилась и носилась по квартире как сумасшедшая.

Кто бы мог подумать, что всё окажется наоборот? Рустам был длинным и худым, как лыжная палка! А Гузаль никто не назвал бы красавицей… Если только перепечённый колобок на ножках можно считать красивым. Но это всё было такой ерундой! Ведь они оба так сияли, что я в них просто влюбилась с порога.

Правда, брат с сестрой говорили с таким жутким акцентом, что стало ясно: наш фильм придётся делать немым… Зато не нужно будет возиться с озвучкой! Тоже хорошо.

– Наща сестра прищла, – вопил Рустам и встряхивал меня, схватив за плечи.

А Гузаль скакала вокруг и выкрикивала какие-то слова, которые я даже распознать не могла. За моей спиной послышалось подозрительное фырканье: это Никитка давился смехом! А вокруг всё светилось от улыбок – даже папа не смог удержаться, глядя на этих странных и таких классных ребят!

Только бабушка не смеялась. У неё был такой вид, точно она сейчас потеряет сознание. Но я не сомневалась, что через пару дней она смирится, потом привыкнет, а через месяц будет обожать детей Даны так же, как её саму.

– Алька, я понял: мы будем снимать не фильм ужасов, а комедию, – шепнул Никитка, когда мы уселись за стол. – Они же смешные – сдохнуть можно!

И хотя это поставило крест на моём сценарии, я страшно обрадовалась. Всегда ведь лучше, когда твоя жизнь не пугает, а смешит. Разве не так?