Беликов поднял голову.

— Какой еще француз?

Все посмотрели на меня. Веденский немного побледнел и вцепился пальцами в край стола. По его лицу было видно, что он понял происходящее следующим образом: Жак пришел мстить или что-то вроде того.

— Сейчас выйду и узнаю, — сказал я.

— Будьте осторожны, — Беликов посмотрел на меня, наклонив голову. — Там, судя по описанию Прохора, человек весом в семь пудов, и чего он хочет — непонятно.

— Я с вами пойду, — сказал Лебедев и начал подниматься.

— Нет. Спасибо, Николай Сергеевич. Я разберусь.

Лебедев пожал плечами. Кулагин тоже привстал было, но я покачал головой. Не хватало еще всей ординаторской высыпать во двор.

Спустился по лестнице. Внизу оглянулся. Так и есть. В окне, выходящем на двор, маячили четыре физиономии. Врачи прилипли к стеклу, как гимназисты на перемене.

Пока шел к воротам, думал. Откуда Жак узнал, где меня искать? Скроботов сообщил, больше некому. Редактор, видимо, проболтался кому-то в редакции, а оттуда уже дошло до француза. Или Жак сам снова заходил в «Листок», расспрашивал. Но уже неважно… важно другое.

Риска два.

Первый: Жак хочет реванша. Побитый профессиональный боец, да еще на публике, да еще нокаутом. Такие вещи не прощают. Второй может даже похуже: если сейчас в больнице выяснится, что я герой заметки, тот самый «безымянный русский доктор», то ко мне будет масса вопросов. И ко мне, и к Веденскому.

Ладно. Деваться некуда. Сейчас станет понятно, чего хочет господин француз.

Вот он. Без пальто, в одном легком сюртуке, несмотря на осенний холод. Широченные плечи загораживали половину тротуара.

Увидев меня, он расплылся в улыбке. Шагнул навстречу, схватил мою руку обеими ладонями и затряс так, что я почувствовал это в плечевом суставе.

— Доктор!

Он заговорил на русском, коверкая слова так, что понять можно было через одно.

— Жак, говорите по-французски, — сказал я. — Так будет проще.

Жак с облегчением перешел на родной язык. Лицо его стало подвижным, он заговорил быстро, жестикулируя.

— Доктор, я искал вас. Должен был найти, не мог иначе. Вы мне преподали урок, за который я вам благодарен. Нет, не смейтесь. Я серьезен. Я дрался с сотнями людей в пятнадцати странах. Меня били. Редко, но били. А потом я бил их. Но еще ни один человек не бил меня так, как вы. Знаете почему?

Он не стал ждать моего ответа.

— Потому что все до вас дрались силой против силы. А вы дрались умом. Вы были меньше, легче, слабее. Но вы думали быстрее. Каждый ваш шаг был решением. Виктор Гюго когда-то писал: «Ум, столкнувшись с грубой силой, всегда одерживает верх. Он не сражается, он обезоруживает». Вот что вы сделали со мной. Обезоружили. Это потрясающе!

Я посмотрел на него изумлением. Кулачный боец цитирует Гюго! Вот тебе и тупой громила, каким он казался!

— Вы читаете Гюго?

— Я окончил лицей в Бордо, — сказал Жак. — Потом жизнь повернулась иначе… в сторону путешествий и приключений! Я ни о чем не жалею!

Он снова схватил мою руку.

— Доктор, я хочу пригласить вас в атлетический зал. Я тренируюсь у Лустало, на Стремянной. Вы знаете это имя?

Это имя я слышал. Да и как его не слышать! Эрнест Лустало. Француз, легенда петербургской атлетики.

— Знаю.

— Вы должны прийти. Эрнест будет счастлив. Приходите сегодня, к семи вечера. Стремянная, дом восемь.

Подумал. Стремянная. Это почти рядом с Невским. Почему бы и нет, черт побери. Все веселее, чем махать кулаками, тренируясь в одиночестве в своей квартире. Но надо кое о чем договориться.

— Жак, мне нужно попросить вас.

— Все что угодно!

— Никому не говорите, что я доктор. И не рассказывайте про бой в цирке. Никому. Это важно.

Он удивился, но кивнул сразу, без расспросов.

— Даю вам слово. Ни одна душа не узнает.

Слово от человека, которого я знаю три минуты и с которым познакомился, скажем так, при весьма странных обстоятельствах… Но деваться некуда. Иных вариантов нет.

— Благодарю. Буду сегодня к семи.

Жак хлопнул меня по плечу с такой силой, что я качнулся (хорошо хоть не по тому, которое он мне отбил во время боя). Кивнул и зашагал по тротуару, возвышаясь над толпой на целую голову. Два извозчика с противоположной стороны улицы провожали его взглядами.

Я пошел в ординаторскую. Четыре пары глаз встретили меня еще в коридоре, у окна.

— Ну? — спросил Лебедев. — Что за субъект?

— Знакомый моего бывшего пациента, — сказал я. — Я одному человеку лечил руку по знакомству. Теперь этот француз пришел попросить, чтобы я посмотрел его товарища. Дерматит, наверное.

— У француза? — уточнил Кулагин.

— У его знакомого. Русский. Мастер с какой-то фабрики. Вечером придет ко мне.

— И он не мог зайти в приемную? — недоверчиво спросил Лебедев.

— Он не знал, что я здесь работаю. Его прислали на Суворовский. Соседи направили сюда. А его приятель не хочет идти в больницу, просит так посмотреть.

Лебедев хмыкнул и пошел в палату. Кулагин кивнул. Веденский выдохнул и отвернулся. Беликов смотрел на меня несколько секунд, потом развел руками.

— Хорошо, — сказал он. — Возвращайтесь к работе, Вадим Александрович.

Что он думал, я не понял. Лицо у Беликова было непроницаемое, как всегда, когда он решал что-то про себя. Может, поверил. Может, нет. Но расспрашивать не стал, и на том спасибо. Но Беликов умный, этого у него не отнять. Фальшь он чувствует.

Остаток дня прошел без происшествий. Принял троих амбулаторных, осмотрел язву на голени у пожилой прачки. Все, как обычно. Ну, кроме цитирования Гуго огромным вышибалой.

Вечером я добрался до дома. Графиня поставила на стол чугунок с гречневой кашей и миску квашеной капусты. Николай уже сидел на своем обычном месте, подперев щеку кулаком. Графиня налила мне чаю. Привычный ритуал.

— Ну, рассказывайте, Вадим Александрович, — сказала Графиня, усаживаясь напротив. — Как вам служится?

Николай подвинулся, освобождая место за столом. Посмотрел на меня с любопытством.

— Давай, рассказывай. Как там, в больнице? Что-то по тебе не похоже. Все полы моешь?

А, они же не знают. Я до сих пор ничего никому в доме не рассказывал.

— Я больше не служитель, — сказал я. — Меня перевели.

Графиня подняла брови.

— Куда?

— На должность палатного надзирателя. Фактически я теперь работаю врачом. Веду больных, назначаю лечение. Правда, каждое серьезное решение согласовываю с ординаторами.

Тишина. Николай медленно опустил кружку с чаем. Графиня смотрела на меня, не мигая.

— Врачом? — переспросил Николай.

— Неофициально. Диплома у меня по-прежнему нет, вы это знаете. Но старший врач увидел, что я разбираюсь, и решил использовать.

— Ну, слава богу, — Графиня перекрестилась. — А то санитаром. Срам один.

Николай хлопнул ладонью по столу.

— Вот! Я же говорил, что ты не из тех, кто будет горшки таскать. Ну, молодец. Выпить бы за это.

— Только одно, — сказал я. — Об этом лучше не распространяться. Формально я все-таки палатный надзиратель, а не врач. Если информация дойдет не до тех людей, у меня могут быть неприятности.

Графиня кивнула. Николай посерьезнел.

— Понял, братец. Рот на замке. И тебе, Аграфена Тихоновна, тоже молчать.

— Не учите меня, Николай Степанович, — отрезала Графиня. — Языком трепать не в моих привычках.

Я доел кашу, выпил чай, поблагодарил Графиню. Дома переоделся, взял свой «спортивный комплект», купленный для дуэли с Жаком, и пошел в атлетический зал. Время как раз подходило.

Вечерний Петербург. Фонари горели через один. По мостовой громыхал ломовой извозчик с пустой телегой. Свернул на Кирочную, прошел мимо казарм Преображенского полка и свернул на Надеждинскую. Оттуда — прямой путь до Невского, а там и до Стремянной рукой подать. Нашел дом восемь. Большая вывеска: «Санкт-Петербургское атлетическое общество», на ней нарисован усатый атлет с огромной гирей в руке.

Дверь открыл швейцар.

— Кто вы? По какому вопросу?

— От Жака.

Швейцар кивнул, пропустил. Показал на дверь в конце коридора.

— Раздевальня там. Вещи в шкап.

Я быстро переоделся, толкнул тяжелую дверь и вошел в зал.

Он оказался огромным. Высокие потолки, электричество, пыль в воздухе. Шум стоял такой, что первые секунды я не мог разобрать отдельных звуков.

Деления на секции не было. Все занимались вместе, в одном общем пространстве.

В дальнем углу на толстых матах были гиревики. Усатый мужик (прям как на вывеске) в полосатом трико подбрасывал двухпудовую гирю и ловил ее на вытянутую руку. Рядом двое поднимали штанги с шаровидными утяжелителями на концах — так называемые «бульдоги». Снаряд допотопный, неуклюжий, но вес в нем был нешуточный.

В центре зала расстелили борцовский ковер. Там работали борцы. Французская борьба, она же греко-римская (так ее назвали позже).

Тяжелые тела шлепались о ковер с мясистым звуком. Грузчик (судя по виду) с покатыми плечами и мозолистыми руками спокойно и методично ломал какого-то офицера (может я и ошибаюсь, но военная выправка и аристократизм виднелись однозначно). Офицер пыхтел, краснел и ничего не мог сделать с господином грузчиком. Сословий на ковре не существовало. Кто не может избавиться от высокомерия — вам туда, за дверь.

По другую сторону зала натянули канаты. Там находились боксеры. Двое в высоких классических стойках, прямые, как шомпола, выбрасывали прямые удары. Защищались предплечьями. Рядом с ними трое французов отрабатывали шассе. Саватисты двигались красиво, грациозно, высоко задирая ноги. Удары были эффектные.

Жак появился из-за стойки с гантелями. Увидел меня и просиял.

— Идемте. Эрнест ждет.

Провел меня через зал к дальнему углу, где стоял невысокий человек лет сорока пяти с щегольскими усами. Сухощавый, жилистый, в элегантном жилете поверх белой рубахи. Он давал указания молодому боксеру. Боксер кивал, слушая с таким выражением, с каким студенты внимают профессору.

Эрнест Лустало. Легенда.

Жак заговорил по-французски. Быстро, размахивая руками. Он объяснял Лустало, что привел «того самого русского доктора-дьявола, который использует невиданную технику боя». Лустало кивнул и внимательно посмотрел на меня.

Взгляд был профессиональный, цепкий и оценивающий. Он взглянул на мои руки, на плечи.

— Вы врач? — спросил он по-французски.

— Да.

Жак сделал жалобное лицо и в извинении развел огромными руками.

— Я уже сказал Эрнесто, что вы врач, до того разговора. Но теперь он будет молчать об этом, если вы хотите сохранить тайну!

— Конечно, никому не скажу, — улыбнулся Лустало.

В атлетическом обществе врачей чтили. Со времен доктора Краевского, который тридцать лет назад создал первый в России кружок тяжелой атлетики, медицина и спорт здесь шли рука об руку.

— Жак рассказал мне о вашей манере двигаться, — сказал Лустало. — Признаюсь, я заинтригован. Не продемонстрируете ли вы свою технику? Это просьба коллеги.

Слово «коллега» прозвучало странно, но ничего удивительного в нем не было. Для Лустало, судя по всему, любой, кто серьезно занимался боевыми искусствами, являлся коллегой. Не важно, доктор он или трубочист.

— С удовольствием.

Мне выдали перчатки. Легкие, кожаные, набитые конским волосом, с открытыми пальцами. Современные шингарты, если грубо сравнивать. Лустало подвел ко мне молодого человека лет двадцати пяти, крепкого, с аккуратно подстриженными усами. Один из его учеников, наверное.

— Легкий спарринг, — сказал Лустало. — По правилам английского бокса. Не в полную силу. Цель не победа, а демонстрация.

Мы встали друг напротив друга в канатах. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то перестал жонглировать гирями. Даже борцы с ковра пришли.

Противник встал в классическую стойку этого времени. Спина прямая, почти вертикальная. Вес на задней ноге. Левая рука вытянута далеко вперед, правая прижата к подбородку. Красивая, правильная позиция… по тогдашним меркам.

Я стал иначе. Ноги шире плеч, колени согнуты. Руки у головы, подбородок опущен. Компактная, собранная позиция, из которой можно двигаться в любую сторону, а руки защищают от неожиданных ударов. Сейчас это выглядело весьма необычно.

Лустало дал отмашку.

Противник начал с джеба. Длинный, прямой, технически грамотный. Классический удар своего времени. Я сделал уклон вправо. Кулак прошел над плечом. Для меня это было привычное движение, отработанное до автоматизма. Для зрителей, судя по всему, это выглядело чем-то новым.

Второй джеб. Нырок. Пропустил удар над собой, сместился влево, оказался сбоку. Противник развернулся, выбросил правый прямой. Маятник. Качнулся назад, удар ушел в пустоту, качнулся вперед и легко пробил в корпус. Не сильно. Обозначил. Противник охнул, больше от неожиданности.

Зал молчал и буравил нас взглядами.

Противник нахмурился. Попытался давить. Выбросил двойку: джеб, прямой. Хорошая связка, но не сегодня. Я срезал угол, шагнув наискось, и оказался у него за правым плечом. Легкий хук в печень. Противник вздрогнул. Повернулся. В глазах было недоумение. Он не понимал, куда я исчезаю.

В этом была вся проблема классической стойки. Вертикальный корпус. Открытые бока… хотя, по большому счету, все открытое. Защита строилась на дистанции и блоках предплечьями. Но если противник нырял под удары, смещался с линии атаки и бил из непривычных углов, то защищаться нечем. Высокая стойка для этого не приспособлена.

Еще минута. Противник пытался достать меня, я уходил уклонами, нырками, маятником. Пробивал легкие встречные. Боковой на скачке, короткий хук в корпус после нырка. Каждый удар я обозначал, не вкладывая силу. Это был учебный бой, не более того.

Лустало поднял руку. Спарринг окончен.

Тишина. Потом шум. Все заговорили одновременно. Кто-то из гиревиков крикнул что-то одобрительное. Борцы подошли ближе. Молодой боксер, мой спарринг-партнер, стянул перчатку и протянул мне руку. Пожал крепко, с уважением.

Лустало подошел ко мне. Глаза у него горели.

— Удивительно… как у вас так получается?

— Все начинается с ног, — сказал я. — Колени согнуты, вес распределен равномерно. Я переношу вес на ногу и одновременно разворачиваю корпус. Уклон и удар — это одно движение, а не два последовательных.

— Одно движение, — повторил Лустало. — Да. Потрясающе. Я это видел. Вы не уходите, а перетекаете. Как ртуть!

— Ноги — главное. Руки только завершают то, что они начали. Но это, конечно, еще не все.

Он протянул мне руку. Пожатие было сильное, сухое. Как клещами впился в ладонь.

— Господин доктор, — сказал он. — Двери Санкт-Петербургского атлетического общества для вас всегда открыты. Приходите, когда пожелаете.

Я пообещал Лустало заходить. Поблагодарил Жака. Тот сиял, как будто это он только что провел показательный спарринг.

Зал мне нравился по-настоящему. Причем скорее не обстановкой, а тем, что здесь все были равны. Грузчик с Обводного канала и офицер гвардии, французский саватист и русский борец, старый седой гиревик и молодой боксер. На ковре и в ринге не было сословий, титулов и чинов.

Этого мне в Петербурге не хватало. Да и не только мне. Если б весь город жил по правилам Атлетического общества… Ну да что об этом говорить.

Остаток времени провел один. Подошел к тяжелому кожаному мешку, набитому песком. Встал в стойку. Начал работать. Двойки, тройки, серии. Хуки, апперкоты, прямые. Бил не в полную силу, но с правильной техникой, контролируя каждое движение. Мешок раскачивался. Пот тек по спине.

После мешка взялся за гири. Сначала пудовая, немного ржавая, так сказать, побитая жизнью. Рывок, толчок. Потом двухпудовая. Жим стоя, десять повторений. Руки гудели. Давно не работал с таким весом. Но приятно. Здесь честное железо, не какие-нибудь тренажеры (хотя тренажеры тоже очень неплохо, первобытные железяки не заменит ничто).

Через полтора часа закончил, пошел в раздевалку и в душ. Холодный — ужас! Горячего кран, увы, отсутствовал. В общем, атлетика того времени совсем не для неженок. Но вытерпел, куда деваться. Переоделся. Кивнул служителю на выходе, уже схватился за дверь, но тут ко мне подлетел Жак.

— Месье Вадим, — сообщил он. — Я поклонник вашего стиля. Это потрясающе. И, кроме того, я вижу, что вы настоящий джентльмен. Честный, смелый и благородный. Мне очень стыдно, что я поначалу был против вас и вашего коллеги… больше я не буду работать с господином редактором той газеты. Это нехорошо! Мне приходилось делать много нехороших поступков, но этот — один самых нехороших. И, мне кажется, у вас сложная судьба. Я вижу в ваших глазах какую-то удивительную тайну! Поэтому хочу сказать — если от меня что-то будет нужно, я вам всегда помогу. Меня легко найти в этом зале, я здесь почти каждый день.

— Спасибо! — поблагодарил я его. — Я буду иногда или даже часто заходить.

Мы пожали руки, и я вышел на улицу.

Уже совершенно темно. Фонари отбрасывали желтые круги на мокрую мостовую. Руки приятно гудели. Плечо, которое Жак отбил в цирке, уже не болело.

Я пошел домой. Какие странные повороты судьбы. Похоже, я нашел в лице Жака неожиданного союзника. Кто бы мог подумать! Хотя пока не знаю, чем он сможет мне помочь.

Но главное для меня случится завтра. Комиссия Хирургического общества должна вынести свое решение.

Эрнест Лустало и петербургский бокс

Эрнест Лустало (Ernest Loustalot, 1859–1931) — реальная историческая фигура, человек, которого по праву называют одним из основоположников российской школы бокса и французской борьбы.

Француз по происхождению, Лустало был выдающимся атлетом своего времени: блестящим фехтовальщиком, непревзойденным мастером савата и первоклассным пловцом. В конце 1890-х годов по личному приглашению известного мецената графа Георгия Ивановича Рибопьера он переехал в Санкт-Петербург, чтобы занять должность старшего преподавателя в Императорском Санкт-Петербургском атлетическом обществе.

До появления Лустало кулачные бои в России носили скорее стихийный, народный характер. Эрнест Лустало привнес в столицу строгую систему: он первым начал обучать петербургских атлетов английскому боксу по современным правилам маркиза Куинсберри — в перчатках, на ринге, с ограничением времени раундов и запретом на захваты.

В стенах Атлетического общества (в 1904 году одно из его помещений находилось на Стремянной улице) Лустало создал уникальную атмосферу. Несмотря на то что он был галантным французом с изысканными манерами, на ковре и ринге он был строгим и жестким учителем. Он обладал феноменальной реакцией и грацией, благодаря чему, даже будучи в зрелом возрасте, легко спарринговал с молодыми тяжеловесами.

Именно Лустало организовал в Петербурге первые публичные чемпионаты по боксу и воспитал целую плеяду выдающихся русских бойцов. Он лично ставил ударную технику, обучал уклонам, защите и правильной работе ног, что для того времени было в новинку.

Интересна и дальнейшая судьба этого человека. В отличие от многих иностранцев и аристократов, Эрнест Лустало не покинул Россию после революции 1917 года. Он принял новую власть и остался в Петербурге, став у истоков советского спорта. Лустало преподавал бокс, фехтование и плавание в Институте физической культуры имени Лесгафта в Ленинграде, передавая свой опыт уже советским студентам.

Умер великий тренер в 1931 году в Ленинграде, навсегда вписав свое французское имя в историю отечественного спорта.

Зал выглядел точно так же, как в прошлый раз. Те же портреты Пирогова и Боткина, то же зеленое сукно, те же пять кресел за длинным столом. Три стула напротив, на расстоянии, рассчитанном, видимо, для максимального дискомфорта гостей. Ничего не изменилось, кроме одного: в этот раз нас пригласили не для спора, а для заслушивания вердикта. Практически судебного.

Беликов сел первым, расправил полы сюртука и положил руки на колени. Со стороны можно было подумать, что он на воскресной литургии. Веденский устроился рядом, посередине, бледный, с поджатыми губами. Я скромно занял крайний слева стул.

Члены комиссии входили по одному. Первым появился Тихвинский. Он кивнул нам и сел на свое место с краю, как в прошлый раз. За ним Орлов, привычно крутя в пальцах карандаш. На нас он не посмотрел. Щеглов протиснулся бочком к своему креслу, тяжело опустился и сразу откинулся на спинку. Фон Зандер прошагал к столу, как на плац, и сел, выпрямив спину. Последним, как капитан корабля, явился Савельев в вицмундире с орденами и с кожаной папкой в руках. Секретарь комиссии, молодой человек с жидкими усиками, уже сидел за отдельным столиком и раскладывал чистые бумаги.

Савельев положил папку на сукно, раскрыл ее и достал лист с напечатанным текстом. Оглядел зал (то есть нас троих). Смиренно ожидающих своей участи (обманываю, не смиренно).

— Прошу внимания, господа.

Пауза. Савельев надел очки и взял лист обеими руками.

— Резолюция специальной комиссии Санкт-Петербургского Хирургического общества.

Веденский рядом со мной перестал дышать. Замер так, что я мог бы посчитать ему пульс по бьющейся жилке на виске, не прикасаясь к запястью.

— Заслушав доклад врачей Тверской городской лечебницы, изучив представленные протоколы клинических наблюдений и результаты анатомических исследований, проведенных членом комиссии прозектором Тихвинским, — Савельев читал спокойно, без выражения, как обычную казенную бумагу.

— Комиссия постановляет: метод искусственного поддержания дыхания посредством запрокидывания головы, выведения нижней челюсти и прямой инсуффляции воздуха через изогнутую ротовую трубку, признать физиологически обоснованным.

Я не пошевелился. Это что такое я услышал? Признать физиологически обоснованным. Победа?

Савельев взял другой лист.

— Рекомендовать означенный метод к применению в госпитальной и земской практике в качестве ultima ratio, то есть крайнего средства при полной остановке дыхания, когда обычные методы рефлекторного воздействия не дают результата. Протокол заседания подлежит публикации в ближайшем номере журнала «Русский врач».

Щеглов шевельнулся на стуле. Фон Зандер сидел, как чугунный столб.

— Решение принято большинством голосов, — закончил Савельев. Снял очки, сложил их и убрал обратно в карман. Посмотрел на нас.

— Это все, господа. Документ с печатями общества вы сможете забрать в канцелярии.

Тишина. Секретарь скрипел пером.

Савельев помолчал еще секунду, потом позволил себе что-то вроде улыбки. Слегка одобрительной. Так экзаменатор смотрит на студента, который все-таки сдал трудный билет. То ли так положено, то ли действительно искренне.

— Поздравляю вас, коллеги. Ваша трубка официально признана медициной.

Беликов встал и наклонил голову.

— Благодарю вас, Семен Аркадьевич. Это высокая честь для нашей лечебницы и для всех нас.

— Не спешите благодарить, — Савельев положил лист обратно в папку. — Потрудитесь теперь написать подробное руководство по ее применению. Инструкцию для земских фельдшеров. С картинками, если угодно. Чтобы каждый уездный врач понимал, с какой силой вдувать и как далеко запрокидывать голову. Вы же сами утверждаете, что метод прост, так извольте описать его так, чтобы и деревенский фельдшер не порвал пациенту легкие и не засунул трубку пострадавшему до желудка. Иначе нам всем будут задавать неудобные вопросы.

— Мы напишем руководство в кратчайшие сроки, — заверил Беликов.

— Лучше не быстрее, а правильнее и проще, — поправил Савельев. — Скверное руководство хуже никакого. Спешка не должна погубить хорошее начинание.

Фон Зандер откашлялся. Негромко, но внушительно и символично. Молчал бы ты, но нет.

— Семен Аркадьевич.

Савельев повернулся к нему.

— Я прошу секретаря занести в журнал, — голос фон Зандера звучал сухо, каждое слово отделено от следующего, как будто он диктовал телеграмму. На нас он не смотрел, только на председателя. — Мое особое мнение приложено к протоколу. Я по-прежнему считаю метод доктора Веденского потенциально травматичным вмешательством. И я снимаю с себя всякую ответственность за последствия его применения в земской и иной практике.

Савельев кивнул.

— Ваше особое мнение уже подшито к делу, Виктор Карлович. Секретарь все зафиксировал. Есть ли еще замечания?

Орлов перестал крутить карандаш и слегка раскрыл рот, словно собирался что-то сказать. Потом передумал и снова принялся крутить.

Зато высказался Щеглов.

— Я присоединяюсь к выступлению профессора фон Зандера. Также прошу приложить мое особое мнение.

— Оно уже приложено, — ответил Савельев. — Господа, если замечаний по существу нет, заседание объявляю закрытым.

Тихвинский встал первым. Обошел стол и подошел к нам.

— Ну вот, господа.

Он пожал руку Беликову, потом Веденскому и мне.

— Ваш метод будет спасать жизни. Не сомневаюсь.

Я поблагодарил его. Тихвинский спокойно кивнул и вышел.

Фон Зандер прошел мимо, не удостоив нас взглядом. Щеглов тоже. Орлов замешкался у двери, обернулся, пожал плечами. Я так и не понял, что означал этот жест. Согласие, несогласие, безразличие. Впрочем, неважно. Он, получается, все-таки проголосовал за нас, несмотря на жуткую критику на первом заседании. То ли «Листок» повлиял, то ли новая и так горячо любимая им статистика.

Мы остались втроем. Секретарь собрал бумаги и тоже ушел.

Веденский выдохнул. Наверное, впервые за последние минут десять.

— Александр Павлович. Это ведь все? Окончательно? Даже не верится.

Беликов застегнул пуговицу сюртука.

— Окончательно, Борис Михайлович. Резолюция подписана, печать будет завтра. Особые мнения Зандера и Щеглова ничего не сделают. Три голоса из пяти — за нас.

— Хм, а Орлов?

— Орлов проголосовал за, — сказал Беликов. — Иначе б особое мнение высказывал Тихвинский, но от него нам не было бы никакой пользы.

В общем, метод признан. Трубка официально существует.

Как говорится, ура. Лед тронулся, господа присяжные заседатели.

Мы вышли в коридор. Каменный коридор гулко отзывался на каждый шаг.

На лестнице Беликов остановился.

— Господа, я предлагаю заехать в лечебницу за Лебедевым и Кулагиным. А потом отметить в подобающей обстановке. У Палкина. Я угощаю.

Палкин! Знаменитый ресторан на Невском. Там обедали профессора, чиновники и биржевые маклеры.

— Александр Павлович, — начал я, но Беликов поднял руку.

— Не спорьте, Вадим Александрович. Сегодня я имею право на расточительность. У меня жалование больше, чем у вас.

Извозчик довез нас до Тверской за двадцать минут. Лебедев нашелся в перевязочной, где заканчивал перевязку старику с трофической язвой голени. Когда Веденский сообщил ему новость, Лебедев распрямился и хмыкнул.

— Ну наконец-то. А я думал, эти старые хрычи нас до Рождества промаринуют, а потом еще и откажут.

Кулагин был в палатах. Он выслушал Веденского и негромко зааплодировал.

Впятером в один экипаж мы решили не влезать и взяли второго извозчика. Лебедев, Кулагин и Веденский сели в первый, мы с Беликовым во второй. Беликов молчал почти всю дорогу. Только у Литейного сказал:

— Вы понимаете, Вадим Александрович, что теперь для вас все переменится?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Метод признан. Завтра начнется рутинная работа: руководство, патент, заказ на производство трубок. Это ваши деньги. Реальные деньги.

— Вы получили охранное свидетельство, — продолжал Беликов. — Каждая больница, каждая земская лечебница, каждый военный лазарет, которым понадобится трубка, заплатит за право ее производить. Или купит готовую. В масштабах империи это весьма значительные суммы.

— Если армия примет…

— Армия, — Беликов помолчал. — На фронте гибнут люди. Многие из них задыхаются прежде, чем их довозят до лазарета. Если военно-медицинское управление внедрит метод и закажет партию трубок, ваше материальное положение изменится радикально.

Я промолчал.

— Впрочем, об этом завтра. Сегодня мы празднуем.

Ресторан Палкина занимал первый этаж массивного здания на углу Невского. Зеркальные окна, швейцар в ливрее, лестница с ковровой дорожкой. Мы вошли впятером и выглядели, надо полагать, не слишком представительно. Метрдотель оценивающе окинул нас взглядом, но Беликов назвал свою фамилию, и нас провели к столу у окна.

Зал был просторный, с высокими потолками и тяжелыми люстрами. Белые скатерти, серебро, хрусталь. За соседними столами сидели люди в дорогих костюмах. Какой-то генерал, судя по возрасту, в отставке, ужинал с дамой, похожей на балерину. Двое биржевиков спорили над бумагами. Бедняги. Поесть даже некогда.

Лебедев сел, осмотрелся и тихонько присвистнул.

— Александр Павлович, вы нас решили разорить?

— Тогда уж себя, — поправил Беликов. — Вас я решил накормить.

Официант принес меню. Беликов заказал за всех, не спрашивая. Суп из раков, стерлядь, телячьи котлеты, бутылку бургундского и графин водки. Когда официант ушел, Беликов снял очки, протер их салфеткой и водрузил обратно на нос.

— Ну-с, господа. За что пьем?

— За комиссию. За то, что здравый смысл, чтоб его, все-таки существует, — ответил Лебедев.

Мы выпили. Лебедев крякнул, закусил корнишоном и откинулся на спинку стула.

— Расскажите наконец, как оно прошло. Подробности.

Веденский рассказал. Про резолюцию, про Савельева, про особое мнение фон Зандера. Лебедев слушал, кивал и мрачнел.

— Зандер, значит. Приложил мнение. И Щеглов.

— Тоже, — сказал Веденский.

— Сволочи. Трое спасенных, собака на кафедре, анатомические опыты Тихвинского, а им все мало. Фельдшеры порвут легкие, фельдшеры порвут легкие. Да плевать Зандеру на фельдшеров, он свою репутацию бережет.

Принесли суп. Горячий, с крупными раковыми шейками. Кулагин, который за все время произнес максимум два слова, осторожно попробовал и заработал ложкой.

Я повернулся к Беликову.

— Александр Павлович, не дает покоя один вопрос.

— Внимательно слушаю.

— Орлов. На первом заседании он требовал сотни экспериментов и контрольные группы. Назвал все наши результаты казуистикой. А сегодня проголосовал за. Что произошло?

Беликов положил вилку.

— Вы хотите спросить, повлияла ли статья в «Петербургском листке»?

— Да.

— Повлияла. Конечно, повлияла. Газета обвинила комиссию в том, что академические чиновники мешают спасать людей. Для Савельева это был удар. Он человек тщеславный и болезненно относится к общественному мнению.

— То есть решение приняли под давлением прессы?

Беликов покачал головой.

— Не только. Статья была поводом, не причиной. Вы плохо знаете академическую кухню. Савельев от самого начала склонялся к одобрению. Он не глупый человек, он видел, что метод работает. Но ему нужно было прикрытие. Аргумент, которым он мог бы объяснить свой голос перед фон Зандером и Щегловым. Газетная шумиха дала ему этот аргумент. Не утвердим метод, и пресса нас сожрет. По крайней мере, попытается. Это не трусость, а практичность. Савельев не хотел подставляться.

— А Орлов?

— Орлов молод. Его карьера зависит от Савельева. Когда председатель определился, Орлов определился следом. Никакого секрета.

Я вспомнил, как Орлов пожал плечами у двери. Теперь этот жест стал понятнее. Не согласие, не несогласие. Конформизм.

— Тихвинский голосовал бы за в любом случае, — добавил Беликов. — Он честный ученый. Проверил на трупах, убедился, понял. Остальные голосовали за свои интересы. Так устроена наука!

Застолье продолжилось. Лебедев раскраснелся и стал рассказывать, как его знакомого когда-то провалили на защите диссертации из-за склоки между оппонентами.

Лебедев разлил остатки графина, посмотрел на свет через пустой хрусталь и поставил его на стол.

— А я ведь не верил, — сказал он вдруг. — Не верил, что утвердят. Думал, Зандер задавит.

— Зандер и давил, — ответил Веденский.

— Нет, я другое имею в виду. Когда мы только начинали, когда вы, Вадим Александрович, показали этот фокус с языком у нас в приемном, я подумал: ну, любопытно. Но чтобы это дошло до Хирургического общества и там получило печать, нет, не верил.

Кулагин кивнул.

— Я тоже. Думал, мы пошумим и все затихнет. Как обычно.

— Как обычно, — повторил Лебедев и усмехнулся. — Знаете, сколько хороших идей так и умерло в провинциальных лечебницах? Я десять лет отработал земским хирургом, прежде чем перебрался в Петербург. Насмотрелся. Какой-нибудь толковый лекарь придумает способ наложения шины, отправит описание в журнал, а ему ответят, что рукопись не соответствует требованиям. И все. Шина так и останется в одном уезде.

— Нам повезло, — сказал Беликов.

— Да, — согласился Лебедев и посмотрел на меня. — Не знаю, откуда вы, Вадим Александрович, берете свои идеи. Иногда мне кажется, что вы знаете что-то такое, чего остальные пока не знают. Но спрашивать не буду.

Я промолчал.

Беликов снял очки и протер их второй раз за вечер.

— Вы правы, нам повезло. Статья в «Петербургском листке» сыграла свою роль, тут нечего скрывать. Но главное другое. Главное, что метод работает. Три человека живы, которые были бы мертвы. Это факт, и даже фон Зандер не смог его опровергнуть. Он мог только приложить свое мнение и умыть руки.

— Руки он умыл, — согласился Лебедев. — Как Пилат.

Веденский засмеялся.

Около десяти Беликов попросил счет. Когда официант принес серебряный поднос с листком, Лебедев потянулся к бумажнику.

— Даже не думайте, — Беликов положил на поднос деньги.

Мы вышли на Невский. Было холодно, но сухо. Фонари горели вдоль проспекта, выхватывая из темноты витрины магазинов и силуэты прохожих.

— Завтра не опаздывать, господа, — сказал Беликов. — Работы не убавилось.

Веденский, Лебедев и Кулагин поймали извозчика. Беликов тоже уехал. Я остался один.

Можно было доехать. Двадцать копеек до Суворовского, и скоро я бы лежал в кровати.

Но хотелось пройтись. Подышать, прогуляться.

Я пошел пешком. Проспект в этот час еще жил. Публика выходила из ресторанов и театров. Дамы в мехах, мужчины в цилиндрах. Катились экипажи. Вывески магазинов светились электричеством. Городовой стоял на углу, скучая. В витрине ювелирного лежало множество часов с золотой цепочкой. В соседнем окне стояли манекены в шубах. Дальше книжная лавка, уже закрытая, но в окне видны стопки томов и плакат с надписью «Новинки сезона».

Прошел мимо Елисеевского. За стеклом горели люстры, у стойки толпились покупатели. Купить бы чего-нибудь. Сыра хорошего, колбасы. Или фруктов. Ананасы стоили рубль двадцать. Раньше я бы прошел мимо, не задерживаясь. Сейчас задержался.

Нет. Не сегодня. Не стоит тратить деньги, которых еще нет.

Я свернул на Садовую, уходя от ярких огней Невского.

Странное чувство. Иду, руки в карманах, и мне некуда торопиться. Не от кого прятаться, не от чего бежать. Завтра забрать документ с печатями. Потом руководство. Потом патент заработает. Потом, может быть, армия.

Неужели действительно жизнь начинает налаживаться.

Ну не сглазь, Вадим Александрович. Не сглазь.

С Садовой я вышел на Моховую, а оттуда свернул на Кирочную. Здесь людей стало меньше. Несколько извозчиков дремали на козлах, лошади переступали с ноги на ногу. Тут уже тихо, только из окна второго этажа какого-то дома доносилась фортепианная музыка. Кто-то играл Шопена. Плохо играл, с ошибками, но упрямо.

Через Таврическую вышел к Суворовскому. Здесь было темнее, фонари стояли реже. Доходные дома по обеим сторонам, подворотни, арки. Знакомые места. Пять минут до дома.

На Суворовском за спиной послышались шаги. Быстрые, неровные. Кто-то шел следом, стараясь держаться у стены. Плохо старался. Подошвы шлепали по мокрому тротуару довольно громко.

Один. Походка нетвердая. Либо пьяный, либо хромой. Шаги ускорились. Расстояние сокращалось.

Старая история. Суворовский после десяти вечера, темные арки, редкие фонари. Место, где грабят мещан и мелких чиновников, возвращающихся домой навеселе. Обычная добыча — кошелек, часы, шапка. Ничего личного, просто бизнес.

Ну ладно.

Я остановился и развернулся. Шагнул навстречу.

Человек отшатнулся. Невысокий, тощий, в драном армяке, кепка надвинута на глаза. Не ожидал такого.

Я сделал еще шаг. Человек попятился. Глаза метались, ища путь к отступлению. Что-то явно пошло не так.

— Послушай, братец, — сказал я негромко. — Иди домой. А то я тебе все зубы выбью. Понял?

Тот заморгал. Физиономия у него была жалкая, испитая. Небритые щеки, провалившиеся скулы. Лет тридцать, хотя они могли оказаться и двадцатью. Такие быстро стареют от водки и ночевок в подворотнях.

— Я чего… Я ничего… — пробормотал он, отступая. — Обознался.

— Вот и славно. Ступай.

Он развернулся и побежал. Быстро, шлепая по лужам, нелепо вскидывая локти. Через десять секунд его проглотила темнота подворотни.

Постоял, послушал. Тихо. Ни шагов, ни шорохов. Пошел дальше.

Грабитель на Суворовском. Прекрасное завершение дня, в который Хирургическое общество Пирогова признало мой метод. Контраст, достойный петербургской жизни. Утром профессора в вицмундирах, вечером оборванец с ножом в кармане.

Дома было тихо. Поднялся к себе, запер дверь, повесил сюртук на гвоздь. Разделся. Лег.

Признать физиологически обоснованным. Метод Веденского-Дмитриева. Рекомендовать к применению в госпитальной и земской практике.

Завтра забрать документ. Потом руководство. Потом все остальное. Почти что счастье.

Уже засыпая, я подумал о том, что теперь можно вводить в дело и другие свои новшества. Сразу ошарашивать коллег всеми своими предложениями (пенициллином и прочим) было рискованно (к тому же, борьба за метод реанимации заняла уйму времени и сил), но теперь ко мне привыкли, начали доверять, я заработал авторитет, и уже можно начинать действовать.

А теперь немного о вкусном.

Ресторан «Палкинъ» (располагавшийся на углу Невского и Владимирского проспектов, дом 47/1) — это абсолютная гастрономическая легенда дореволюционного Петербурга.

В то время как большинство элитных заведений столицы (например, «Кюба» или «Донон») преклонялись перед всем французским, «Палкинъ» принципиально позиционировал себя как «царь русской кухни». В 1904 году это заведение находилось на пике своего могущества и респектабельности.

В 1874 году Константин Палкин (правнук основателя династии) открыл ресторан в новом, специально перестроенном роскошном здании. Там располагалось 25 залов, бильярдные кабинеты и огромный зимний сад с экзотическими растениями.

Главной визуальной фишкой ресторана был большой мраморный бассейн в центре зала, в котором плавала живая стерлядь и форель. Гость мог подойти, указать тростью на понравившуюся рыбину, и ее тут же вылавливали серебряным сачком, чтобы отправить на кухню.

Несмотря на лепнину и хрусталь, «Палкинъ» держался за русские корни: официанты здесь назывались «половыми» и вместо европейских фраков носили белые штаны и русские рубахи навыпуск (иногда кумачовые), подпоясанные шелковым шнурком. К началу 20 века униформа стала строже, но национальный колорит сохранился.

Меню «Палкина» представляло собой высокую аристократическую интерпретацию старорусских рецептов.

Рыбный стол (гордость заведения)

Стерлядь в шампанском: Выловленную при гостях стерлядь запекали «кольцом» или припускали в белом вине и шампанском. Подавали с белыми грибами, каперсами, корнишонами и густым соусом из раковых шеек.

Уха ершовая с расстегаями: Легендарная двойная или тройная уха. Сначала варили бульон из мелкой рыбы (ершей) для навара, а затем в этот бульон закладывали куски благородной красной или белой рыбы. К ухе обязательно подавали горячие расстегаи (открытые пирожки) с налимьей печенью или рыбным фаршем.

В сезон здесь подавали лучшую в городе (и, разумеется, в мире) жареную корюшку и дальневосточную навагу.

Супы и мясные блюда.

Борщок с дьяблями: Самое знаменитое фирменное блюдо начала 20 века. Это был не обычный борщ, а прозрачный рубиновый свекольный бульон (консоме), в который щедро добавляли мадеру. Подавался суп с «дьяблями» — крошечными, обжигающе острыми сырными гренками с перцем.

Кулебяка из пяти видов рыб с вязигой: Сложный многослойный пирог. Вязига (высушенная хорда осетровых рыб) ценилась невероятно высоко: при варке и запекании она разбухала, впитывала рыбный сок и придавала начинке потрясающую текстуру и хруст.

Наливные котлеты из щуки: Подавались с салом бобра (или другим жиром для сочности) и сливочным соусом.

Дичь: Пельмени из кабана и оленины со сметаной, бедро косули, а также классические Пожарские котлеты с брусничным соусом.

В отличие от ресторанов, где кутила золотая молодежь и гусары, «Палкинъ» считался местом солидным. Это был любимый ресторан петербургской интеллигенции, писателей (здесь постоянно бывали Лесков, Чехов, Салтыков-Щедрин, Достоевский (да-да, поэту петербургских подворотен было не чуждо все человеческое), композиторов (например, П. И. Чайковский), университетской и медицинской профессуры.

Обход закончился к девяти. Тяжелых не поступало, плановых операций на сегодня не было.

— Вадим Александрович, зайдите ко мне, — попросил Беликов.

В кабинете он сел за стол и достал из шкафа выписку из протокола заседания комиссии. Синие печати и подпись секретаря общества. Бумага, которую нам дали после оглашения решения. Сам протокол остался в комиссии, но заверенная выписка имела ту же юридическую силу.

— Надо ехать к Владиславлеву, — сказал Беликов. — Сегодня. Первым делом. Остальное потом. Нам надо успеть договориться, чтоб статья вышла этим номером. Она теперь, понятное дело, выйдет обязательно, но чем быстрее, тем лучше.

— Письмом лучше не надо, — кивнул я.

— Письмом будет неловко. — Он постучал пальцем по выписке. — Мы к нему приходили лично, он нам лично отказал, сославшись на проверку. Теперь проверка пройдена. Если мы пришлем бумагу почтой, это будет выглядеть так, будто мы обижены или ленивы. Ни то, ни другое нам не на руку.

Логика была безупречная. Владиславлев наверняка из тех людей, которые ценят форму не меньше, чем содержание. Приехать лично с официальным документом означало: мы уважаем вас, мы серьезны, дипломатичны, мы никуда не делись. И, как деловые люди, не обижаемся на то, что вы на первой встрече решили тянуть кота за хвост под благовидным предлогом того, что метод надо проверить.

Хорошие отношения с Владиславлевым нужны обязательно. Даст Бог, это не последняя публикация, которую я хочу сделать у него.

— Найти Веденского и ехать, — добавил Беликов. — Копий этой выписки, кстати, нам придется делать сегодня очень много, но об этом после. Сначала редакция.

Беликов попросил заглянувшего к нам фельдшера найти Веденского. Тот пришел в ординаторскую в заляпанном кровью халате. Из перевязочной, наверное.

— Борис Михайлович, переодевайтесь. Едем в редакцию «Русского врача».

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — подтвердил Беликов. — Откладывать не будем. Не в наших интересах.

Пока Веденский переодевался, Семен Яковлевич сделал еще одну выписку. Беликов заверил копию своей подписью и больничной печатью. Она предназначалась для редакции.

…Секретарь, разумеется, узнал нас. А мы — его! Тот же молодой человек за столом с корректурами. И в приемной ничего не изменилось — те же застекленные шкафы вдоль стен, те же стопки «Lancet» и «Berliner klinische Wochenschrift» на отдельном столике. Он встал и кивнул.

— Сергей Васильевич у себя. Минуту, я доложу.

Тут же вышел от него и пригласил нас к нему в кабинет. Владиславлев поднялся из-за своего стола, заваленного бумагами. Портрет Боткина между фотографиями Пирогова и Склифосовского по-прежнему висел на месте, но сегодня он смотрел, как мне показалось, более дружелюбно, чем при первой встрече. А круглое добродушное лицо редактора так вообще выражало искреннее удовольствие.

— Александр Павлович! Рад, очень рад. Проходите, господа, садитесь.

Он пожал руку каждому, указал на кресла вокруг низкого столика. Секретарь принес чай.

— Я уже слышал! — заявил Владиславлев, усаживаясь. — Новости распространяются быстро! А сплетни — еще быстрее, хахаха. Поздравляю вас, господа. Признаюсь, я ждал такого решения комиссии. Хотя, грех такое говорить, но тот случай с рабочими повлиял. Улучшил статистику.

— Спасибо, Сергей Васильевич. Мы привезли вам бумаги.

Беликов достал сложенный лист и передал его через стол.

Владиславлев надел пенсне, развернул бумагу и начал читать.

— Трое «за», двое при особом мнении, — произнес он. — Зандер и Щеглов.

— Они самые, — кивнул Беликов.

— Ожидаемо. — Владиславлев аккуратно сложил выписку и положил ее перед собой. — Николай Карлович Зандер будет против всего нового, это у него натура такая. И Щеглов такой же. Хотя оба — прекрасные специалисты.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Что ж, Александр Павлович. Статья у меня, решение комиссии на руках. Опубликуем в ближайшем номере.

Веденский еле заметно улыбнулся. До конца не верил, что ли, что опубликуют?

— Ближайший номер, это когда именно? — уточнил Беликов.

— Через неделю. Пятничный выпуск. — Владиславлев улыбнулся. — Не волнуйтесь, Александр Павлович. Все будет очень быстро. Мне остается только дать распоряжение наборщику. И, разумеется, мы дадим отдельное примечание о решении комиссии. Так даже лучше, по сравнению с тем, если б мы напечатали сразу — мнение комиссии изрядно добавит веса.

— Борис Михайлович, — обратился Владиславлев к Веденскому, — у меня к вам просьба. Я хотел бы дать перед статьей краткую биографическую справку об авторе. Где вы учились, где служите, когда окончили курс. Пришлите мне эти сведения завтра, хорошо?

Веденский кивнул.

— Непременно, Сергей Васильевич.

— И вот что еще. — Владиславлев откинулся в кресле. — Оттиски. Вам потребуются?

Оттиски. Отдельные экземпляры статьи, отпечатанные на хорошей бумаге, с обложкой журнала. Их рассылали коллегам, подшивали в личное дело, представляли при соискании должностей. Для Веденского это была не просто бумага, а валюта в медицинском мире.

— Да, — ответил за него Беликов. — Двадцать экземпляров.

— Двадцать обойдутся вам в восемь рублей. Типография берет за дополнительный тираж. Ничего не поделаешь!

— Согласны, — сказал Беликов.

Мы допили чай, попрощались. Владиславлев проводил нас до двери приемной.

На лестнице Беликов надел шляпу и улыбнулся. Улыбался он редко, и выглядело это непривычно.

— Заметили, как он заторопился?

— С публикацией?

— Именно. В прошлый раз он сказал «месяц-другой». Сегодня, «ближайший номер». Потому что он прекрасно понимает: если промедлит, мы запросто заберем статью и отнесем в «Хирургию» или во «Врачебную газету». После решения комиссии ее возьмет кто угодно. С руками оторвет! Вот он и не хочет терять материал.

Веденский шел молча.

— Восемь рублей за оттиски, — сказал он наконец. — Александр Павлович, это ваши деньги, я верну.

— Бросьте, Борис Михайлович, — отмахнулся Беликов. — Считайте это вложением в репутацию лечебницы. Каждый оттиск с нашим адресом — огромный нам всем плюс.

В лечебнице нас ждала работа, весьма отличная от обычной.

— Теперь о рассылке, — сказал Беликов, когда мы вошли в его кабинет и закрыли дверь. — Письма по земствам. Нужно оповестить всех, кого сможем. Столичные больницы я обзвоню лично, со знакомыми проще разговаривать так. А вот уездные земства… Их четыре с лишним сотни по всей России. Каждому земскому врачу нужно отправить описание метода, чертеж трубки и ссылку на публикацию. Пятьсот писем, не меньше.

Веденский присвистнул.

— Пятьсот! Да уж…

— Это необходимость, Борис Михайлович. Журнал выйдет через неделю, но кто его читает? Профессора, столичные клиники, крупные госпитали. А земский врач в Вятской губернии получит свой номер через месяц, если получит вообще. А люди задыхаются сейчас, не через месяц. Нам нужно, чтобы информация о методе дошла до каждого уезда как можно скорее.

— Если отправлять закрытыми письмами, по семь копеек за лот, конечно, разоримся, — продолжил Беликов. — А разоряться нам не надо. Отправим бандеролью как печатное произведение. Свернутый лист под бумажной лентой с пометкой «Печатное», два копейки за штуку. Почтальон может заглянуть и убедиться, что внутри нет личной переписки, но нам и не нужна переписка. Нам нужно, чтобы люди получили циркуляр.

— Десять рублей на марки, — подсчитал я.

— Верно. Плюс бумага, конверты, итого рублей двенадцать-тринадцать. Но эти деньги надо откуда-то взять. — Беликов встал. — Идемте к Баранову.

Тот оказался в своем кабинете. Встретил нас с показной радостью, но тут же надул щеки, показывая свою серьезность.

Беликов кратко изложил дело. Решение комиссии, необходимость рассылки, сумма расходов.

Баранов выслушал с видом глубокого сочувствия. Он даже наклонил голову набок и несколько раз кивнул.

— Прекрасное начинание, Александр Павлович. Замечательное. Я всей душой сочувствую. Наука, просвещение, земская медицина, все это в высшей степени достойно.

Он раскрыл перед собой толстую бухгалтерскую книгу и провел пальцем по колонке цифр.

— Однако, — и голос его стал скорбным, — в утвержденной смете лечебницы на текущий год такой статьи расходов не предусмотрено. Почтовая рассылка научных материалов не входит ни в содержание, ни в хозяйственные нужды, ни в расходы на медикаменты. Я бы рад, голубчик, ей-богу, рад, но где я эти деньги проведу? По какой статье? Ревизор спросит, а я что ему скажу?

Он развел руками с видом человека, который отдал бы последнюю рубашку, если бы только мог.

Но увы. Злодейка-судьба распорядилась так, что рубашка должна остаться у ее хозяина.

— Двенадцать рублей, Николай Петрович, — сухо сказал Беликов. — Не двенадцать тысяч.

— Знаю, знаю. Сумма невелика. Но порядок есть порядок, Александр Павлович. Сегодня двенадцать рублей на почту, завтра пятнадцать на книги, послезавтра двадцать на что-нибудь еще. Где грань? Да и вообще, я обязан следовать смете.

Притворная скорбь на лице Баранова была безупречной. Почти профессиональной. Будто он наверняка репетировал это выражение годами.

Беликов молча смотрел на него секунды три, потом встал.

— Благодарю вас, Николай Петрович. Мы отправим за свой счет.

— Ах, Александр Павлович, мне право неловко…

— Ничего, — Беликов уже шел к двери. — Доброго дня.

В коридоре он сказал негромко:

— Ожидаемо. Но что поделаешь.

Мы отправились в приемную.

Там стоял больничный гектограф, и он был нам сейчас как нельзя кстати. Аппарат представлял собой жестяной ящик размером с небольшой чемодан, наполненный застывшим желатиновым составом. Поверхность состава была гладкой, чуть липкой на ощупь, желтовато-серого цвета. Принцип работы прост: на специальную бумагу пишут текст чернилами на основе анилинового красителя, затем лист прижимают к желатину лицевой стороной. Чернила впитываются в желатиновую массу. После этого на поверхность последовательно кладут чистые листы, прижимают и снимают. Каждый лист забирает часть красителя. Первые копии яркие, почти как оригинал. К двадцатой-тридцатой бледнеют, но остаются читаемыми. Дальше текст расплывается и приходится начинать заново.

Беликов ковырнул желатин пальцем.

— Давно не использовали, но вроде живой. Годится. Теперь пишем текст.

Сели составлять текст циркуляра. Веденский настаивал на подробном описании техники. Беликов смотрел на это скептически.

— Борис Михайлович, это не статья. Это извещение. Земский врач получит лист бумаги, прочтет за две минуты и либо заинтересуется, либо выбросит. Нам нужно, чтобы заинтересовался. А длинные подробности могут оттолкнуть.

В итоге уместились на двух листах. Описание метода, ссылка на статью Веденского в «Русском враче» с указанием будущего номера (вот тут риск, вдруг что-то случится, и не напечатают), схематический чертеж трубки, адрес лечебницы для запросов.

Затем я, как обладатель лучшего среди всех почерка (да, не повезло), переписал текст начисто анилиновыми чернилами. Буквы выводил крупно, четко, без завитушек. Каждая буква должна была пережить тридцать оттисков и остаться читаемой.

Положил лист на желатин лицом вниз. Прижал ладонями. Подержал, снял. На желатиновой поверхности остался зеркальный отпечаток текста, фиолетовый, четкий. Кстати, не так плохо. Думал, будет хуже.

Следующая копия. Чистый лист на желатин, разгладил, прижал, снял. Текст перешел на бумагу, яркий, ровный. Вторая. Третья. К десятой копии движения стали механическими: лист, нажим, снятие. Веденский забирал готовые оттиски и раскладывал на подоконнике для просушки. Потом мы с ним поменялись.

После двадцатой копии текст начал бледнеть. После двадцать пятой Беликов остановил меня.

— Наверное хватит с этой матрицы. Дальше будет нечитаемо. Вадим Александрович, пишите новый оригинал, деваться некуда.

Переписал. Снова положил на желатин, предварительно стерев старый оттиск мокрой губкой. Подождал, пока поверхность подсохнет. Новая матрица, новые двадцать пять копий.

К обеду руки были фиолетовые по локоть (преувеличиваю, но тем не менее). Анилиновые чернила впитывались в кожу и отмывались с трудом. Веденский, помогавший раскладывать листы, выглядел не лучше. Лебедев заглянул, увидел нас и хмыкнул:

— Как черти из преисподней.

— Идите, — засмеялся Беликов. — Не помогаете — не мешайте. И вообще, у чертей в аду наверняка нет канцелярской работы.

Беликов заверял готовые копии. Ставил подпись и прикладывал больничную печать к каждому листу.

— Кстати, — сказал он, не отрываясь от работы. — Трубки. Нам нужны трубки. Как только статья выйдет, к нам начнут обращаться. Врачи захотят увидеть инструмент. А у нас их несколько штук, и они все нужны нам.

Он велел вызвать Тимофея.

Слесарь явился через пять минут. Трезвый, подтянутый, чистый. После моего «мистического» внушения в подвале Тимофей не пил уже вторую неделю. Руки не дрожали, глаза ясные. Он стоял перед Беликовым навытяжку, как солдат перед офицером.

— Тимофей, — сказал Беликов, — мне нужно, чтобы ты сделал дыхательные трубки. По тому же образцу, что делал раньше. Помнишь?

— Как не помнить, Александр Палыч. Резиновая, с загогулиной и щитком.

— Именно. Мне нужно по меньшей мере десять штук. Лучше двенадцать. Сделаешь?

Тимофей почесал затылок.

— Резина нужна хорошая. Такая в скобяной лавке не лежит. Лучше купить у Гольдштейна на Литейном, у него в мастерской этого добра навалом. Щитки можно тоже резины. Сделаю, Александр Палыч. За день управлюсь, если материал достану завтра с утра.

— Вот тебе три рубля. — Беликов достал из кармана деньги. — Купи материала с запасом. Расход запиши и принеси мне чек или расписку.

— Понял. — Тимофей спрятал деньги и повернулся уходить.

— Тимофей.

— Да, Александр Палыч?

— Качество. Каждая трубка должна быть одинаковой. По форме, по размеру, по толщине стенок. Не на глаз, а по мерке. Снимай размеры линейкой.

— Сделаю, Александр Палыч. Не сомневайтесь.

Тимофей ушел. Беликов посмотрел ему вслед.

— Удивительно, — засмеялся он. — Неделю назад он вваливался сюда с белой горячкой, а сейчас… Вадим Александрович, что вы с ним сделали тогда, в подвале?

— Гипнотическое внушение по методу Бехтерева, — ответил я. — С некоторыми модификациями.

— С какими именно модификациями?

— С театральными. С мистическими!

Беликов покачал головой и вернулся к печати.

Копии сохли на подоконнике, на стульях, на краю стола. Кабинет выглядел как типография после аварии. Фиолетовые листы были повсюду. Запах анилиновых чернил стоял густой и резкий.

Лебедев заглянул в дверь, увидел этот хаос.

— Господа, мой вам совет, переносите часть бумаг в другое помещение.

— Заходите, Николай Сергеевич, — сказал Беликов. — Мы почти закончили на сегодня.

Лебедев сел за свой стол. Взял одну из готовых копий, прочитал.

— Четыреста земств, — сказал он. — Вы серьезно?

— Вполне.

— Половина выбросит, не читая.

— Возможно. Но вторая половина прочтет. А из тех, кто прочтет, хотя бы десять процентов попробуют применить. Это сорок-пятьдесят врачей. Каждый из них спасет одну-две жизни в год. За десять лет это сотни людей.

Лебедев положил лист обратно и ничего не сказал. Встал, пересел к окну и начал заполнять свой журнал.

К восьми часам вечера мы собрали готовые копии в стопку. Половина требуемого количества готова. Беликов пересчитал и убрал стопки в шкаф.

— Завтра продолжим, — сказал он. — Теперь надо отмывать руки. Если пациенты увидят фиолетовых врачей, решат, что у нас чума.

На следующий день Беликов снова позвал меня к себе после утреннего обхода.

— Комиссия вынесла решение. Статья в печати. Все это прекрасно, но вам нужно думать дальше. Трубки. Вы же подали заявление на привилегию?

— Охранное свидетельство получено.

— Тем лучше. Значит, вы можете вести переговоры с производством. Сейчас нам нужна партия, и я бы начал с пятисот штук. Земства разберут, больницы разберут. Военные, если повезет, тоже. Но на военных пока сильно рассчитывать не стоит, там своя кухня. Если только по личной инициативе.

Пятьсот штук. Я мысленно прикинул. Пятьсот трубок. Кустарным способом это немыслимо. Тимофей точно не справится. Нужен завод. Я думал об этом, но хотел поговорить, но Беликов меня опередил.

— Александр Павлович, кому лучше предложить? У меня, к сожалению, нет знакомых фабрикантов.

— Мне кажется, самое надежное — товарищество резиновой мануфактуры «Треугольник». На Обводном канале. У них производство огромное, каучук, эбонит, формовка, все что нужно. Они уже делают медицинские изделия. Катетеры, зонды. Для них ваша трубка не будет чем-то совсем уж новым.

Беликов выпрямился в кресле и посмотрел на меня поверх очков.

— Поезжайте сегодня. Не тяните. Письма мы доделаем без вас. Пусть фельдшеры помогают или кто-то еще. У Веденского почерк не совсем каллиграфический, ну да ничего.

— Тогда еду, — сказал я.

— Заедьте домой, оденьтесь как можно лучше. Для господ фабрикантов это очень важно.

Я кивнул, вышел и отправился домой. В принципе, это намного веселее, чем возиться с оттисками. Пусть Веденский занимается, метод, в конце концов, его! Я даже засмеялся. Но у меня осталось незаконченное дело — заявление по факту отравления рабочих. Но день, думаю, оно подождет. Заявить Беликову, что я сейчас брошу остальное и займусь этим будет неправильно, а спорить с ним, когда он столько делает для нас с Веденским, в том числе и за свои деньги — неправильно вдвойне.

Оделся в то, в чем ходил к генералу. Тогда, правда, «модный прикид» помог не сильно. Надеюсь, сейчас ситуация изменится. Графиня, увидев меня на лестнице, одобрительно хмыкнула.

— Куда это вы такой нарядный, Вадим Александрович?

— По делам, Аграфена Тихоновна.

— Ну-ну.

В портфель я положил все, что могло убедить фабриканта, что я не безумец с улицы (каковых он повидал наверняка довольно много).

Охранное свидетельство Департамента торговли и мануфактур, подтверждающее, что заявка на привилегию принята и приоритет зафиксирован. Заверенная выписка из протокола Хирургического общества Пирогова с синими печатями. Инженерные чертежи трубки: три проекции, размеры в линиях, указание материала. Сама трубка, та, которую я сделал и которой уже дышали в настоящие легкие. Хорошо бы еще публикацию в «Русском враче», но ее пока нет. Впрочем, если трубкой действительно заинтересуются, она будет ни к чему. Если скажут «не нужно» — не помогут и сто публикаций.

Я вышел на Суворовский, поймал извозчика и назвал адрес.

До Обводного канала ехали минут сорок. Извозчик свернул с набережной, и я увидел «Треугольник» задолго до того, как мы остановились.

Это была не фабрика. Это был город внутри города. Красные кирпичные корпуса тянулись вдоль канала, один за другим, соединенные переходами, трубами, рельсовыми путями. Трубы дымили в четыре ряда. Над воротами висела вывеска «Товарищество Российско-Американской Резиновой Мануфактуры», буквы облупились по краям, но золото еще держалось. Паровые гудки ревели, отмеряя смены. Воздух на подходе к проходной был плотный и сладковатый от серы и сырого каучука.

У проходной стоял сторож в картузе.

— Вам куда?

— В правление. К директору. С коммерческим предложением.

Сторож посмотрел на мой сюртук, на портфель и махнул через двор.

— Второй корпус, третий этаж. Приемная направо.

Ух ты, пропустили быстро. Без согласований и выяснений, договаривались ли мы о встрече и прочем.

Я пересек двор, обогнул гору ящиков с готовой продукцией и поднялся по каменной лестнице.

Приемная правления выглядела ровно так, как должна была выглядеть приемная завода, зарабатывающего миллионы на галошах. Дубовые панели, портрет государя, два письмоводителя за конторками. Пахло мастикой и хорошим табаком.

Один из письмоводителей поднял голову.

— Чем могу?

— Мне нужна встреча с коммерческим директором. Вопрос о размещении производственного заказа.

Письмоводитель окинул меня взглядом и потянулся к бланку.

— Какого рода заказ?

— Медицинские изделия из резины. Партия от пятисот штук, с перспективой расширения до нескольких тысяч и больше.

— Вам в отдел мелких розничных заказов. Второй этаж, комната четырнадцать.

— Боюсь, это не мелкий розничный заказ. У меня охранное свидетельство на изобретение, рекомендация Хирургического общества Пирогова и утвержденный метод, который будет закупаться Военно-медицинским ведомством. Мне нужен человек, принимающий решения. Если «Треугольник» не заинтересован, я сегодня же поеду в «ПровОдник».

Последнюю фразу я произнес спокойно. «ПровОдник» был рижским конкурентом «Треугольника», и одно это слово действовало на заводских людей как нашатырь. Приводило в чувство.

Письмоводитель помолчал, посмотрел на второго. Тот пожал плечами.

— Подождите.

Он ушел за обитую кожей дверь. Через четыре минуты вернулся.

— Франц Францевич вас примет. Прошу.

Боже мой, самый главный здесь меня самолично примет. Какая честь. Хотя шутки шутками, но Франц Францевич Утеман, если сравнивать статус с моим бывшим собеседником — генералом, вес в обществе имел не меньший. Надеюсь, он будет поумнее того генерал-солдафона.

Кабинет Утемана был большой, с высокими окнами на канал. Чисто, красиво, дорого, но картину нарушал массивный стол, заваленный образцами продукции. Куски каучука, подошвы, обрезки приводных ремней.

На стене, за спиной хозяина, план завода под стеклом в раме.

Франц Францевич Утеман оказался сухощавым мужчиной лет сорока. Аккуратная борода, жилет, цепочка от часов. Глаза внимательные, без улыбки. Он не встал мне навстречу, только кивнул на стул. Как бы намекает, что разговор для меня важнее, чем для него. Ну хорошо.

— Слушаю вас. У меня четверть часа.

Я сел, открыл портфель и выложил на стол охранное свидетельство.

— Дмитриев, Вадим Александрович. Я автор метода экстренного восстановления дыхания, одобренного Хирургическим обществом Пирогова. Часть метода, это вот эта трубка.

Я положил рядом прототип и чертеж. Утеман взял трубку, повертел в пальцах. S-образная, с плоским фланцем посередине.

— Эбонит?

— Да. Твердая вулканизированная резина. Фланец служит щитком между губами спасателя и пациента. Трубка вставляется в рот, прижимает корень языка и открывает дыхательные пути. Через нее вдувается воздух в легкие.

— Дайте мне, пожалуйста, ваши бумаги.

Утеман углубился в чтение. Читал быстро, но несколько раз останавливался, глядя в текст. Очевидно, размышлял.

Потом попросил трубку, повертел в руках. Начал рассматривать чертеж.

— Простая конструкция, — заметил он.

Затем положил трубку на чертеж.

— Сколько вам нужно?

— Пятьсот для начала. Но это только пилотная партия.

— Пятьсот. — Он помолчал. — Господин Дмитриев, мы штампуем галоши сотнями тысяч пар. Приводные ремни верстами. Шланги, уплотнители, подошвы. Перенастроить пресс-форму, изготовить стальную оснастку, наладить контроль качества для пятисот штук медицинской мелочи, это, откровенно говоря, нерентабельно. Ваш заказ не окупит даже стоимость формы.

Этого я ждал.

— Есть решение комиссии. Метод признан и рекомендован к применению во всех медицинских учреждениях Империи. Вот статья, которая выйдет в ведущем медицинском журнале страны тиражом двенадцать тысяч экземпляров. Ее прочтет каждый земский врач от Архангельска до Тифлиса. Этот метод намного более эффективен, чем традиционные. Он неизбежно пойдет в жизнь.

— Далее, — продолжил я. — Пятьсот штук — это не конечная цифра. Это начало. Подумайте о масштабе. В Империи около двух с половиной тысяч земских больниц. Городские лечебницы. Фабричные околотки. Пожарные части. Полицейские участки. Каждому учреждению нужна минимум одна трубка, а лучше и побольше. Это тысячи изделий только для гражданского рынка.

Утеман поднял глаза от бумаг.

— А военные?

Ну вот. Клюнул.

— Военно-медицинское ведомство, — сказал я. — Идет война. Каждый полковой лазарет, каждый перевязочный пункт, каждый госпитальный транспорт. Если метод войдет в военную инструкцию, а после решения Хирургического общества это вопрос времени, будут нужны десятки тысяч штук. Регулярные поставки. Государственные закупки.

Утеман откинулся на спинку стула и посмотрел на трубку, лежащую на чертеже, уже немного другим взглядом.

— Допустим. — Он постучал пальцем по столу. — Допустим, перспектива есть. Но себестоимость надо снижать. Вот здесь, стенка. У вас три линии. Если сделать две, материала уйдет меньше. И смесь можно взять мягче, дешевле. Первый сорт каучука дорог, а второй даст почти то же самое.

Ну уж нет.

— Франц Францевич, трубка вставляется в рот человеку. Это не рука, которую можно придержать. Если случится тоническое сокращение жевательных мышц, сила укуса взрослого мужчины — до восьмидесяти килограммов на квадратный сантиметр. Если стенка будет тоньше или резина мягче, зубы сплющат трубку, просвет закроется и пациент задохнется. Мертвый пациент, это не рекламация, которую можно списать. Это уголовное дело и газетный скандал.

Я хотел сказать — «скандал с названием вашего завода в заголовке», но не стал этого делать. Будет чересчур. Промышленник и сам все понял.

Утеман в раздумьях постучал пальцем по столу.

— Материал, только эбонит. Толщина стенки, только по чертежу. Я не отступлю ни на линию. Если это условие неприемлемо, прошу меня простить, но я поеду на «ПровОдник» или куда-нибудь еще. Как врач, я не имею права рисковать жизнью людей.

Тишина. Утеман взял трубку со стола, сжал пальцами. Попробовал согнуть. Эбонит не поддался.

— Хорошо. Возможно, вы и правы, — сказал Утеман

Он положил трубку и потянулся к звонку на столе. Вошел клерк.

— Позовите Бауэра.

Клерк вышел. Через несколько минут появился пожилой немец в рабочем халате поверх жилета, с руками, навсегда потемневшими от каучуковой пыли. Утеман протянул ему чертеж.

— Герр Бауэр, посмотрите. Медицинское изделие, эбонит, S-образная форма, фланец по центру. Пресс-форма стальная, двухгнездная. Партия пятьсот штук. Сколько времени уйдет?

Бауэр надел пенсне, повертел чертеж, поднес к свету. Посмотрел на размеры.

— Форму сделаем за пару дней. Потом еще несколько дней, максимум неделя на партию. Материал на складе есть. Для электротехнических пластин брали, осталось.

Утеман кивнул. Бауэр вышел.

— Хорошо. — Утеман сцепил пальцы. — Давайте обсудим условия. Пресс-форма, это наши расходы. Материал и производство тоже. Пятьсот штук пилотной партии. Что вы хотите?

— Пять копеек с каждой трубки.

— Это больше, чем наши обычные условия. Мы оставляем примерно три копейки с такой вещи.

— Франц Францевич, я изобретатель, и я владелец привилегии. Я бы хотел пять копеек. Подумайте о тех десятках тысяч штук для армии. Вам это обойдется в ничтожную долю процента от выручки, а мне позволит продолжать работу, в том числе и над новыми изобретениями, с которыми я потом мог бы снова прийти к вам.

Утеман посмотрел в сторону. Потом раскрыл ящик стола, достал лист гербовой бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

— Хорошо, пять копеек. Предварительное соглашение, до подписания формального контракта после выдачи привилегии.

Он писал быстро, крупным разборчивым почерком. Передал мне лист. Я прочел: «Треугольник» берет на себя изготовление пресс-формы и пилотной партии в пятьсот штук. Автору выплачивается поштучное вознаграждение в размере пяти копеек за каждое проданное изделие. Исключительное право производства на территории Российской Империи закрепляется за Товариществом на срок действия привилегии'.

Все вроде чисто. Я поставил подпись. Утеман поставил свою, промокнул, приложил личную печать.

Мы встали одновременно. Он протянул руку. Его глаза потеплели по сравнению с началом встречи. И, как мне показалось, то, что я отстаивал свои права, произвело на него кое-какое впечатление. Зауважал. Вычеркнул из списка полусумасшедших изобретателей, которыми в те годы была так богата петербургская земля.

— Пришлите через два дня инженера для согласования деталей, — сказал Утеман.

— Приеду сам.

Он кивнул. На пороге я немного обернулся. Утеман стоял у окна, держа в руке мою трубку, и рассматривал ее на свет.

…На улице, вдали от проходной было пасмурно и тихо после заводского грохота.

Пятьсот штук. Потом, возможно, тысяча. Потом десять тысяч.

Извозчика пришлось ждать минут пять. Я стоял на набережной Обводного канала, смотрел на темную воду и думал о том, что жизнь потихоньку налаживается. Хотя борьбы и приключений впереди еще хватит через край.

* * *

Историческая справка: Франц Францевич Утеман (1868–1925)

Франц Францевич Утеман принадлежал к высшей касте столичной крупной буржуазии. Выходец из Пруссии, он принял российское подданство — шаг, который был не только знаком ассимиляции, но и грамотным коммерческим расчетом, открывавшим беспрепятственный доступ к крупным государственным и военным заказам. Он опирался, помимо прочего, на сплоченную, закрытую и невероятно влиятельную немецкую деловую общину Петербурга, где капиталы скреплялись династическими браками и членством в одних приходах.

Его влияние в столице было грандиозным. Утеман являлся не просто директором, а главным акционером и мозговым центром Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры (знаменитого «Треугольника»). Однако его интересы не ограничивались каучуком. Он заседал в советах директоров обувной фабрики «Скороход», пивоваренного завода «Бавария» и могущественного Петербургского учетного и ссудного банка. В его руках сходились нити от тяжелой промышленности, потребительского рынка и крупного финансового капитала.

В коммерции и на производстве Утеман был воплощением холодной прусской расчетливости. Резиновая мануфактура на Обводном канале, приносившая миллионные барыши, представляла собой тяжелое место работы: испарения бензина, серная пыль, изнуряющий жар вулканизаторов и жесткая система штрафов. Утеман максимизировал прибыль и требовал от людей отдачи, не церемонясь с забастовщиками.

Он мог торговаться за доли копейки, прекрасно зная, что в масштабах многотысячных тиражей эти копейки оборачиваются чистым золотом. Это был настоящий хищник промышленного века, готовый безжалостно давить конкурентов (таких как рижский «ПровОдник») и не терпевший дилетантства в делах.

Парадокс эпохи заключался в том, что беспощадность в бизнесе уживалась в нем с масштабной, искренней благотворительностью. Утеман не видел в этом противоречия: завод обязан приносить сверхприбыль по законам рынка, а истинный христианин обязан делиться богатством по законам совести.

Он жертвовал огромные суммы на содержание больниц, приютов и богаделен. Горькая ирония состояла в том, что фабричные могли терять здоровье у его котлов на Обводном канале, а лечиться отправлялись в клиники, существовавшие на его же пожертвования.

С началом Русско-японской войны 1904 года его заводы стали важнейшими поставщиками Российского общества Красного Креста и военного ведомства. «Треугольник» поставлял на фронт хирургические клеенки, резиновые бинты, жгуты и непромокаемые палатки. Солидные финансовые пожертвования Утемана в фонды Красного Креста были одновременно и велением души, и блестящим лоббизмом на высшем уровне.

Он приобрел и перестроил роскошный особняк на набережной Лейтенанта Шмидта, поддерживал немецкую реформатскую церковь и щедро финансировал образовательные учреждения столицы.

Франц Францевич Утеман был человеком, сделанным из стали и резины. С одной стороны — монополист, считающий каждую копейку, с другой — просвещенный меценат.

* * *

От завода «Треугольник» до Тверской я добрался небыстро. Лошадь тащилась вдоль канала, на тротуарах виднелись мокрые, хмурые люди. За окном плыл однообразный октябрьский Петербург, серый на сером.

Пятьсот штук. Пять копеек с единицы. Двадцать пять рублей за партию. Немного. Но если Утеман поставит вторую партию, третью… Главное, что трубки будут существовать физически. Не на бумаге, не в протоколах комиссии, а в руках фельдшеров.

Утеман оказался толковым. Хотя чему удивляться — почувствовал, что дело пахнет прибылью, и понял, что «а почему бы и нет». Попытался, конечно, удешевить: стенки потоньше, резину помягче. Торговец, понятное дело. Но когда я объяснил, что мягкая трубка сложится в глотке и задушит пациента вместо того, чтобы спасти, сразу перестал спорить. Подписал контракт и пожал руку.

Вот бы так прошло с тем военным генералом, с которым я имел честь поговорить. Хотя Утемана не стоит идеализировать. По его глазам казалось, что он больше думал о прибыли, чем о спасении жизней.

Контракт лежал в портфеле. Пилотная партия, эбонит, жесткая конструкция по моему чертежу. Авторские отчисления прописаны. Всё чисто.

У ворот лечебницы стоял извозчик. Лошадь стояла, опустив голову. Извозчик дремал. Вероятно, привез больного. Обычная картина.

Чернилами пахло на всю больницу! Веденский сидел за столом, перед ним громоздилась стопка листов, и он писал, причем по его глазам было заметно, насколько ему это уже надоело. Рядом стоял фельдшер Трофимов и подкладывал чистые листы на раму гектографа. Климов выкладывал готовые оттиски на подоконник для просушки. Беликов заверял листы. Лицо у него было спокойное, не мрачное, но можно было догадаться, что устал от этого всего не меньше Веденского.

Пятьсот земств. Пятьсот циркуляров. Вручную. Я посмотрел на стопку готовых оттисков, прикинул, сколько осталось, и понял, что они застряли здесь до ночи.

— Александр Павлович, можно вас на минуту?

Беликов поднял голову, поправил очки и вышел ко мне в коридор. Я прикрыл дверь.

— Был на «Треугольнике». Утеман подписал контракт. Пятьсот трубок, эбонит, по моему чертежу. Пилотная партия.

— Отлично. А как быстро?

— Обещали вроде как неделю. Как на практике пойдет — сказать не могу.

— Хорошо, — он поправил очки. — Это хорошо, Вадим Александрович.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь.

— И я еще об отравлении рабочих. Хочу, как и обещал, подать заявление фабричному инспектору, — продолжил я. — Мне нужны документы. Скорбные листы, акты освидетельствования. Всё, что превращает наши слова в юридический факт.

— Делайте, — сказал Беликов. — Вы правы — оставлять это так нельзя. Иначе статистика по использованию метода у нас будет обширная, но радоваться этому почему-то не хочется. А без бумаг это разговор ни о чем.

— Берите скорбные листы, — кивнул он. — Делайте выписки, я заверю… натренировался заверять за два дня. Все пять листов берите. Напишите диагнозы чётко, с указанием причины. Время поступления проставьте по журналу приемного покоя. И составьте акты освидетельствования. Отдельный на каждого. Симптомы, объективные данные, динамика. А мы уж тут без вас доделаем, всю эту гору бумаг.

— Спасибо, Александр Павлович.

Он повернулся и ушел обратно к гектографу

В ординаторской было пусто. Я сел за стол, разложил перед собой пять карт и принялся за работу.

Скорбные листы. Казенная форма, типографская печать. Графы: имя, возраст, звание, время поступления, диагноз, течение болезни, исход.

Первый. Егоров, Пётр Матвеевич, тридцати двух лет, мещанин. Истопник Главной водопроводной станции. Поступил такого-то числа, во столько-то.

В графе «Диагноз» я вписал: «Тяжёлое отравление продуктами неполного сгорания каменного угля (окисью углерода). Состояние при поступлении крайне тяжёлое. Сознание отсутствует».

Далее. Объективные данные при поступлении. Кожные покровы вишнёво-красного цвета. Зрачки расширены, на свет не реагируют. Дыхание поверхностное, аритмичное, двенадцать в минуту. Пульс нитевидный, сто тридцать. Рефлексы угнетены.

Каждому рабочему я заполнил скорбный лист от начала до конца. Диагноз, данные осмотра, лечение, динамика. На каждого ушло минут двадцать. Почерк — разборчивый, так сказать, «немедицинский». Правильный канцелярский стиль.

Потом взялся за акты медицинского освидетельствования. Это уже не скорбный лист, это отдельный документ, протокол. На каждого рабочего. Я взял чистую бумагу и начал.

«Акт медицинского освидетельствования. Мною, старшим врачом городской лечебницы…» «Мною, старшим врачом городской лечебницы на Тверской улице, Беликовым Александром Павловичем, при участии ординаторов больницы, произведён осмотр…»

Каждый акт содержал подробное описание. Цвет кожных покровов на момент поступления. Вишнёво-красная окраска лица и шеи, характерная для отравления окисью углерода. Состояние зрачков. Уровень сознания по шкале… нет, шкалы здесь нет. Описательно: «сознание отсутствует, на болевые раздражители не реагирует» или «сознание помрачено, на окрик не отвечает, на болевое раздражение реагирует сгибательным движением».

Затаскивал себя в рамки местной медицинской терминологии. Просто точное клиническое описание.

Закончив пять актов, я откинулся на стуле и потянулся. Шея затекла. За окном уже темнело. Октябрь.

Оставалась техническая записка. Это не медицинский документ, это объяснение для инспектора, который в медицине ничего не смыслит, но должен понять физику процесса.

Я написал кратко. Котельная Главной водопроводной станции. Помещение зольника, где рабочие очищают шлак. Вентиляция слабая. При закрытии дымовых задвижек до полного прогорания угля продукты неполного сгорания, в том числе окись углерода, не уходят в дымоход, а поступают обратно в помещение через поддувало и щели в топке. Газ без цвета и запаха, рабочие не могут его обнаружить. Отравление наступает незаметно: сначала головная боль и слабость, затем потеря сознания. Смерть при продолжающемся воздействии наступает в течение тридцати-сорока минут.

Далее главное. Аналогичный случай отравления рабочих на той же станции имел место в прошлом году, о чём мне сообщил фельдшер, обслуживающий станцию. Несмотря на это, администрацией станции не было принято никаких мер: вентиляционное устройство не установлено, порядок закрытия дымовых задвижек не изменён. Приказ о раннем закрытии задвижек отдавался лично управляющим станцией с целью экономии расхода топлива.

Последний документ. Заявление. Прошение на имя Старшего Фабричного Инспектора Санкт-Петербургской губернии. Здесь нужен совсем казённый язык.

«Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о назначении расследования обстоятельств массового отравления рабочих истопников Главной водопроводной станции, имевшего место…»

Дата, адрес станции, имена пострадавших, ссылка на Устав о промышленном труде. Требование о привлечении администрации станции к ответственности за систематическое нарушение правил безопасности.

Когда я закончил, стопка бумаг на столе была внушительной. Пять скорбных листов, пять актов освидетельствования, техническая записка, заявление. Восемнадцать страниц, исписанных мелким, но чётким почерком.

Я собрал всё в папку и пошёл наверх, к Беликову.

Он уже не стоял у гектографа. Сидел у себя в кабинете, пил чай. Лицо усталое, на пальцах фиолетовые пятна от гектографской краски.

— Готово? — спросил он, увидев папку.

— Готово.

Он прочитал все восемнадцать страниц. Потом снял очки, положил их на стол, потёр переносицу.

— Грамотно составлено. Я подпишу.

Он взял перо и начал подписывать. Каждый акт, каждый скорбный лист. Аккуратно, с полным именем и должностью. Где нужна была печать, он достал из ящика круглую печать лечебницы и приложил, предварительно подышав на неё.

— Заявление я тоже подпишу, — сказал он. — Но вы понимаете, что инспекция не любит таких дел?

— Понимаю.

— Водопроводная станция, казённое учреждение. Там свои связи, свои порядки. Инспектор не захочет ссориться с городским управлением.

— Я знаю.

— Тогда несите. Но будьте внимательны.

На следующее утро я снова оставил лечебницу и поехал в Фабричную инспекцию.

Контора Санкт-Петербургского Фабричного Инспектора располагалась в казённом здании на Забалканском проспекте, в третьем этаже обшарпанного доходного дома, арендованного для государственных нужд. Лестница была узкая, истёртая, с перилами, крашенными в бурый цвет, который уже начал отслаиваться.

Длинный коридор, заставленный по обеим стенам деревянными шкафами. Шкафы были набиты папками так плотно, что дверцы не закрывались. На некоторых папках виднелись бирки с номерами, на большинстве — ничего. Между шкафами стояли стулья, на стульях сидели просители. Двое рабочих в замасленных поддёвках, один с перевязанной рукой. Приказчик в чистом пиджаке и картузе, с толстой папкой на коленях. Старуха в чёрном платке.

Я прошёл мимо них к двери с табличкой «Канцелярия». Внутри было тесно. За высокой конторкой сидел молодой чиновник с жидкими бакенбардами, коллежский регистратор по виду. Перед ним лежала толстая книга входящих. Он что-то записывал, склонив голову набок.

— Мне нужно подать заявление на имя старшего Фабричного Инспектора, — сказал я.

Чиновник поднял глаза.

— По какому делу?

— Массовое отравление рабочих на водопроводной станции. Нарушение правил безопасности.

— Документы?

Я положил на конторку папку. Чиновник раскрыл, посмотрел на первый лист, на печать лечебницы, на подпись Беликова.

— Вы от Городской лечебницы?

— Да.

— Присядьте. Я запишу.

Он записал номер входящего, дату, краткое содержание. Поставил штамп. Протянул мне расписку.

— Ваш документ зарегистрирован. Ответ в установленный срок.

— Мне нужен личный приём у инспектора.

Чиновник посмотрел на меня так, будто я попросил аудиенцию у государя.

— Старший Инспектор не принимает. Можете записаться к помощнику инспектора. Приём по вторникам и четвергам, с двух до четырёх.

Сегодня был четверг. Половина второго.

— Запишите меня на сегодня.

Он вздохнул, открыл другую книгу, записал.

— Ожидайте в коридоре.

Я ждал сорок минут. Один из рабочих ушёл, не дождавшись. Второй рабочий, с перевязанной рукой, сидел терпеливо, уставившись в стену. Старуха в чёрном платке тоже сидела и не шевелилась, только губы иногда двигались. Молилась, видимо.

Без четверти три меня вызвали.

Кабинет помощника инспектора был тесен. Письменный стол, два стула для посетителей, книжные шкафы. На столе бумаги, чернильница, пепельница с окурками. За столом сидел человек лет сорока пяти в вицмундире, застёгнутом на все пуговицы. Худое лицо, залысины, усы щёточкой. Под глазами тёмные круги. Усталый. Надоело ему все, похоже.

— Слушаю вас, — сказал он, мрачно глядя на меня.

— Моя фамилия Дмитриев. Я представляю городскую лечебницу на Тверской улице. Мы подали заявление о массовом отравлении рабочих на Главной водопроводной станции.

Он поднял голову.

— Да, я видел. Канцелярия передала. — Он взял мою папку, которая уже лежала у него на столе. — Пятеро истопников, отравление окисью углерода. Так?

— Так. Двое из пяти поступили в состоянии клинической смерти. Остановка дыхания. Мы их реанимировали новым методом, который сейчас прошел утверждение в Хирургическом обществе Пирогова.

Это его не впечатлило. Он листал папку, бегло просматривая акты.

— Вижу, что документы составлены обстоятельно, — сказал он и закрыл папку. — Однако, господин Дмитриев, должен вам сказать. Отравление угарным газом на производстве, к сожалению, дело нередкое. У нас таких случаев по нескольку в месяц. Истопники, банщики, прачки, ночные сторожа. Закрыли задвижку рано, заснули у печки. Угар, как говорится, дело житейское.

Ах вот как.

— Это не случайность, — сказал я. — Управляющий станцией Себрюков лично отдавал приказ закрывать задвижки до полного прогорания топлива. Ради экономии угля. И подобный случай уже был в прошлом году, на той же станции, по той же причине. Себрюков знал об опасности и ничего не предпринял.

Помощник инспектора откинулся на стуле.

— Знал, не знал… Это рабочие говорят. А управляющий скажет, что никакого приказа не отдавал, что истопники сами решили задвижку закрыть. Вы понимаете, как это выглядит? Слово против слова. А водопроводная станция, между прочим, учреждение городского управления. Там свой инженер есть, свой врач. Мы не можем просто так…

— У вас на столе пять актов медицинского освидетельствования за подписью старшего врача, с печатью лечебницы, — перебил я. — И техническая записка, в которой объяснён механизм отравления. Закрытая задвижка при неостывшей топке, отсутствие вентиляции. Это не слово против слова. Это медицинский документ и физический факт.

— Медицинский документ подтверждает отравление, — ответил он терпеливо, как взрослый объясняет ребёнку. — Но не подтверждает умысел или халатность конкретного лица. Рабочие могли сами…

— Могли. Но не стали бы. Задвижки закрывают по приказу. Истопник не станет перекрывать тягу сам, ему от этого только хуже, он же там работает. И прошлогодний случай это подтверждает. Тот же порядок, тот же результат.

Помощник инспектора помолчал. Потом взял из пепельницы окурок, повертел в пальцах, положил обратно.

— Послушайте, — он понизил голос. — Я понимаю вашу обеспокоенность. Но вы должны понимать и нашу ситуацию. У нас на столе двести сорок дел. Двести сорок. Станция обеспечивает водой половину города. Если мы начнём расследование, управляющий побежит в городскую управу, управа пожалуется еще выше, и через неделю у меня будет выговор за что-нибудь. Вы этого хотите?

Нет. Я хотел другого. Но по-хорошему, видимо, не получится.

— Я вас понял, — сказал я. — Тогда вам следует знать ещё кое-что. Заявление, копии этих документов, актов и скорбных листов, будут направлены в прокуратуру.

— Кроме того, — продолжил я, — городская пресса, по моим сведениям, уже писала об этом случае и ей очень любопытно знать о развитии событий. «Петербургский листок» весьма заинтересован в подобных историях. Статья о том, как управляющий казённой станции травит рабочих, а фабричная инспекция это покрывает, будет читаться прекрасно. Тираж у газеты огромен. Подавать материал они умеют. «Преступная халатность чиновников, покрывающих убийц» — готовый заголовок. И никакое опровержение не спасет, публика любит яркое, а не унылые приписки «все было не так».

Помощник инспектора поморщился и вздохнул. Посмотрел в сторону. А потом, с плохо скрываемой злобой.

— Врач, который ходит по инспекциям и угрожает прессой… Вы понимаете, что я могу вас попросту вывести?

— Можете. И завтра «Петербургский листок» напишет, что фабричная инспекция выгнала представителя лечебницы, который принёс документы об отравлении рабочих. Это ещё лучший заголовок. Ваше начальство будет счастливо и благодарно вам за эту радость.

Он вытер лоб. Пауза была длинной.

— И вообще, кто знает, как я отреагирую на то, что меня попытаются вышвырнуть. До сегодняшнего дня все попытки спустить меня с лестницы заканчивались тем, что кубарем по ступенькам почему-то катился кто-то другой.

И я ткнул кулаком в бок шкафа. Звук получился громкий, шкаф затрясся.

По глазам чиновника я понял, что так с ним еще не разговаривали. Ничего, терпи. Хотя, конечно, на психику такой разговор давит.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо. Я назначу комиссию. Осмотр помещений станции, опрос рабочих, проверка порядка эксплуатации. В установленные сроки.

— Когда?

— В течение двух недель.

— Неделя.

— Послушайте…

— Пока ваша комиссия собирается, на станции каждый день топят печи. И каждый день могут закрыть задвижку раньше времени. Да и без этого там вентиляции хуже некуда. Если кто-нибудь сейчас умрёт или пострадает, это будет уже не халатность управляющего. Это будет халатность инспекции, которая знала и не действовала. Заявление зарегистрировано, теперь все, что там произойдет, и на вашей совести.

Он сидел несколько секунд, глядя на меня. Потом взял перо.

— Неделя, — сказал он. — Я впишу распоряжение сегодня.

— Благодарю вас.

Я встал и вышел. В коридоре всё так же сидели просители. Старуха в чёрном платке всё так же шевелила губами. Рабочий с перевязанной рукой всё так же смотрел в стену.

«Дело житейское». Пять человек лежат в больнице, двоих вытащили с того света, а у него дело житейское.

Ладно. Комиссия назначена. Заявление зарегистрировано. Номер входящего в кармане. Теперь замять дело может стоить кому-то места и карьеры. Бумага нередко сильнее чиновника.

На улице моросил дождь. Я поднял воротник и пошёл к конке.

Вечером я шел домой и думал. В принципе, все хорошо.

Скоро выйдет статья в «Русском враче». Циркуляры с инструкцией мы все-таки добили — размножили на гектографе и разослали по земствам (героический поступок, теперь предстоит не менее тяжелый — оттереть чернила). Тимофей сделал первые трубки (Беликов сказал, что за ними и за консультацией скоро придут). «Треугольник» готовит пилотную партию. Колчин и Самойлов увезли по экземпляру на флот и в земство — и у них есть круг общения, информация распространится. Машина запущена.

Вот только машина эта… не совсем та, какой должна быть. Вернее, это пока лишь половина машины.

Комната встретила меня холодом от окна, которое я забыл закрыть утром. Задвинул раму, скинул сюртук, сел за стол.

Четыре случая (если считать вместе с Рыжиком). Четыре успешные реанимации методом вдувания рот в рот. Метод работает. Но у нас, надо признать, были идеальные условия: один спасатель, один пациент, относительно комфортные городские условия.

А теперь представим себе фронт.

Русско-японская война шла который месяц. Из газет, которые я читал в ординаторской, складывалась вполне определенная картина: осада Порт-Артура, бои на Ялу, тысячи раненых.

В военно-полевых лазаретах операции шли потоком. Наркоз давали санитары, капая хлороформ на маску. Из-за спешки и неопытности передозировки были чудовищными. У раненых прямо на столе останавливалось дыхание. Их придется реанимировать при помощи трубки. Но скольким раненым сможет вернуть жизнь один человек, прежде чем силы его оставят?

И дело даже не в физической усталости мышц. Дело в гипервентиляции. Когда врач делает пятнадцать-двадцать глубоких форсированных выдохов подряд, он вымывает из собственной крови весь углекислый газ. Гипокапния. Кружится голова, темнеет в глазах, немеют пальцы, и на пятой-седьмой минуте он может упасть рядом с пациентом.

Это первая проблема. Физическое истощение спасателя.

Вторая проблема хуже. Раненый солдат, привезенный с передовой, может нести на себе что угодно. Туберкулез, сифилис, дифтерию. Гнойную мокроту. Фельдшер, прижимающий рот к трубке, рискует своей жизнью каждую секунду. Одна трубка, один щиток, слюна, кровь, рвотные массы. Щиток защищает от прямого контакта, но не от аэрозоля. Кричавшие о возможности заражения на заседании Хирургического общества были отчасти правы, надо признать.

Значит, пора переходить ко второй части метода. К механическому ручному устройству для временной искусственной вентиляции легких. К резиновому мешку.

Почему я сразу не стал его делать? Из-за больших подводных камней. Жизнь показала, что я оказался прав: элементарную трубку едва удалось протолкнуть, даже с использованием нелегальных приемов вроде «Петербургского листка», не к ночи будь он помянут. А мешок при некоторых обстоятельствах может оказаться во много раз опаснее.

Итак. Нужно заменить легкие спасателя механическим устройством. Резиновый баллон, который сжимается руками и нагнетает воздух через S-образную трубку в легкие пациента. Жать руками, усталости гораздо меньше. Баллон не заражается.

На первых порах никакой маски. Маска, это отдельная головная боль: ее нужно прижимать к лицу, добиваться герметичности, и все равно воздух будет травить по краям. У нас уже есть S-образная дыхательная трубка, вставленная за корень языка. Она надежнее маски. Мешок подсоединяется к внешнему концу трубки через латунный патрубок. Просто и герметично. Маска понадобится потом, для других случаев. Сейчас, для первой модели, трубка.

Резину можно заказать на «Треугольнике». Утеман поймет идею с полуслова. Форма простая: овальный мешок емкостью около полутора литров с патрубком для крепления трубки.

Просто. Красиво.

И смертельно опасно.

Напрашивается мысль: раз для нормального вдоха взрослому человеку требуется около пятисот кубических сантиметров воздуха, значит, и резиновую грушу надо делать ровно на пол-литра. Идеальная защита от дурака. Даже если перепуганный санитар сожмет ее со всей дури, он физически не сможет вкачать в больного больше положенного и не порвет ему легкие.

Гладко лишь на бумаге. В реальной операционной или в грязном полевом лазарете этот «безопасный» мешочек попросту убьет пациента нехваткой кислорода.

Во-первых, физика сжатия. Попробуйте взять в кулак упругий резиновый мяч и выжать из него сто процентов воздуха. Не выйдет. Чтобы выдавить из полулитрового баллона все до последней капли, врачу придется сплющивать его двумя руками, наваливаясь всем весом, до состояния плоского блина. А у него должна быть свободна вторая рука, фиксировать трубку во рту больного. Значит, работать придется одной кистью. Одной рукой он выжмет из этих полулитра в лучшем случае половину. Двести пятьдесят кубиков. Маловато.

Во-вторых, утечки. Даже при трубке, вставленной в гортань, часть воздуха уходит мимо, если трубка не идеально подобрана по размеру. Если в запасе всего пол-литра, до альвеол дойдет еще меньше.

Ну и в-третьих: кто у нас будет лежать на столе? Одно дело, если принесут тщедушного фабричного подростка, ему хватит и трехсот кубиков. А если это будет огромный гвардеец с широченной грудной клеткой? Чтобы она хоть немного приподнялась, потребуется под тысячу миллилитров.

Мешок обязан быть большим. Полтора литра, никак не меньше. Только так врач сможет комфортно, не сводя пальцы судорогой, сжимать его одной рукой ровно наполовину, выдавая ту самую идеальную порцию. Большой объем даст необходимый запас на утечки и свободу маневра: для подростка хватит легкого движения кисти, для гвардейца, уверенного сжатия всей пятерней.

Взял лист и набросал контуры. Полтора литра. Просто, удобно, универсально.

И, повторю, смертельно опасно.

Смотрел на чертеж и понимал, что создал идеальное орудие убийства.

Фельдшер в полевом лазарете, уставший, нервный, вокруг стоны и грохот. Он сжимает мешок двумя руками. Сильно сжимает, потому что стресс, потому что торопится, потому что так учили. Мешок мягкий, податливый, обратной связи никакой. Воздух идет в легкие. Пятьсот миллилитров, легкие наполнены. Шестьсот, альвеолы начинают растягиваться. Семьсот, давление в грудной клетке растет. Тысяча, ребра не пускают грудную клетку дальше, весь избыток давления приходится на легочную ткань. Тысяча двести, стенки альвеол рвутся.

Баротравма. Воздух выходит в плевральную полость. Пневмоторакс. Фельдшер, который пытался спасти человека, убил его.

Круг замкнулся. Инструмент должен быть большим, чтобы работать. И большим он быть не может, чтобы не убить.

Между мешком и легкими пациента должен стоять барьер. Безжалостный и безотказный. Клапан, который сбросит смертельный для человека излишек давления в атмосферу.

Идея проста: пружина, которая удерживает заслонку закрытой, пока давление в системе не достигнет критического порога. Как только порог превышен, пружина сжимается, заслонка отходит, и излишки воздуха стравливаются через боковые прорези. Со свистом. Чтобы фельдшер услышал и ослабил руку.

Критический порог я определил в сорок сантиметров водного столба. Выше этого давления начинается повреждение альвеолярной ткани у здорового человека. У раненого с контузией грудной клетки порог ниже, но сорок сантиметров, это разумный компромисс для универсального устройства.

Нарисовал клапан в разрезе. Корпус латунный, разборный. Две половины на резьбе. Внутри тарелочка на штоке. Под тарелочкой пружина. Четыре прорези по бокам корпуса, в нормальном положении закрытые тарелочкой. При превышении давления тарелочка опускается, прорези открываются, воздух выходит.

Разборный корпус, это важно. В полевых условиях аппарат надо кипятить. После каждого пациента, в идеале. Корпус разбирается, промывается, собирается. Три минуты.

Материал пружины. Вот здесь я задумался надолго.

Сталь? Отличная упругость. Дешевая. Доступная. Но после первого кипячения покроется ржавчиной. После третьего потеряет упругость. После пятого сломается. В госпитальных условиях, где аппарат кипятят ежедневно, стальная пружина проживет неделю.

Нет, не сталь.

Латунь мягкая, не годится для пружин. Медь тоже. Нужен сплав, который держит упругость, не боится воды, пара, многократного кипячения и при этом доступен.

Фосфористая бронза. Медь с оловом и небольшой добавкой фосфора. Сплав, который применяют в судовых механизмах, где постоянная влага, соленая вода, перепады температур. Пружины из фосфористой бронзы стоят в корабельных клапанах и работают годами. Балтийский завод точно имеет этот сплав в номенклатуре. Сделать из него пружину для крохотного клапана, задача на полдня для любого слесаря-инструментальщика.

Окинул взглядом чертеж. Клапан получился компактный, размером с наперсток. Корпус ввинчивается в патрубок мешка между баллоном и трубкой.

Красиво и надежно.

Но недостаточно.

Предохранительный клапан решает только одну задачу: не дает вкачать в легкие лишнее. Но у легких есть вторая фаза. Выдох. Пациент без сознания не может выдохнуть сам, если мешок в этот момент перекрывает ему путь наружу. Точнее, у него есть упругость грудной клетки: ребра сжимаются обратно и выталкивают воздух из легких, это пассивный выдох. Но куда этому воздуху деваться?

Если путь один, обратно через тот же патрубок в мешок, то мешок после выдоха окажется наполнен отработанным воздухом из легких. Углекислота, водяной пар, минимум кислорода. Фельдшер снова сожмет мешок и вгонит в пациента его же собственный выдох. Потом еще раз. И еще. С каждым циклом содержание кислорода в этой замкнутой системе будет падать, а углекислого газа, расти. Через несколько минут пациент задохнется, хотя грудная клетка у него будет исправно подниматься и опускаться.

Значит, нужны два отдельных пути. Один для вдоха, другой для выдоха. Воздух из мешка должен идти в легкие и только в легкие, а выдыхаемый воздух из легких должен выбрасываться наружу, в атмосферу, и ни в коем случае не возвращаться в мешок. Два однонаправленных клапана.

Первый, впускной. Стоит между мешком и патрубком трубки. Когда фельдшер сжимает мешок, давление открывает клапан, и свежий воздух идет к пациенту. Когда фельдшер отпускает мешок и тот расправляется, клапан захлопывается. Мешок набирает воздух через заборное отверстие сзади, а не высасывает его обратно из легких.

Второй клапан, выпускной. Порт выдоха. Расположен рядом с впускным, на той же муфте, между патрубком трубки и предохранительным клапаном. Маленькое отверстие, прикрытое легкой резиновой мембраной. Когда мешок нагнетает воздух, давление прижимает мембрану к отверстию, и весь поток идет в легкие. Когда нагнетание прекращается и грудная клетка начинает пассивно сжиматься, давление в легких становится чуть выше атмосферного. Мембрана отходит, и выдыхаемый воздух свободно выбрасывается наружу.

Таким образом: фельдшер сжал мешок, впускной клапан открылся, свежий воздух пошел в легкие. Фельдшер отпустил мешок, впускной клапан закрылся, мешок засосал свежий воздух через заборное отверстие сзади. Грудная клетка пассивно сжалась, выпускной клапан открылся, отработанный воздух вышел наружу.

Замкнутого контура нет. Каждый вдох свежий.

Нарисовал всю конструкцию в сборе. Овальный мешок полтора литра. Спереди, латунная муфта с двумя клапанами и предохранителем. Патрубок для S-образной трубки. Сзади, заборное отверстие с легким лепестковым клапаном, чтобы мешок набирал воздух только снаружи.

Впускной клапан, простейшая конструкция. Тонкий резиновый диск на латунном штифте. Давление мешка отжимает диск от седла, воздух проходит. Давление со стороны пациента прижимает диск к седлу, обратного хода нет. Никаких пружин, никаких сложных деталей. Резиновый диск, латунная шайба, штифт. Все.

Выпускной клапан еще проще. Кусок тонкой резины, прикрывающий отверстие в стенке муфты. Когда идет нагнетание, давление прижимает резину к отверстию. Когда пациент выдыхает, малейший избыток давления отгибает резину, воздух уходит. Ничего не заклинит, нечему ломаться.

Стоп. А как мешок будет расправляться?

Я замер, глядя на ровный овал на бумаге. Обычная резина, вроде той же футбольной камеры, сама форму не держит. Выжмешь из нее воздух — и она останется лежать в руке плоским блином, пока не растянешь пальцами.

Внутрь проволоку совать нельзя — прорвет резину изнутри. Значит, каркас должен быть наружным.

Быстро набросал поверх мешка две тонкие дощечки. У передней латунной муфты соединил их простым шарниром. Между дощечками, в задней части — стальная пружина на разжим. Саму резину нужно будет намертво приклеить к дереву.

Получилось нечто вроде кузнечных мехов. Врач давит ладонью на верхнюю дощечку, сминая резину и преодолевая сопротивление пружины. Воздух с силой уходит в легкие. Стоит отпустить руку — пружина мгновенно раскидывает створки каркаса в стороны. Дощечки тянут за собой приклеенные стенки, мешок с жадным всхлипом вдыхает новую порцию воздуха через клапан.

Положил карандаш. Посмотрел на чертеж целиком.

Ни одна из деталей не содержит ничего сложнее резинового диска и латунной шайбы. Любой уездный слесарь соберет аппарат за день. Любой полковой фельдшер освоит его за десять минут.

Откинулся на стуле. За окном кто-то пьяно запел и замолк. Не местный. В нашем доме алкоголиков вроде нет.

Но проблема в том, что любой механизм ломается. Клапан может забиться. В полевых условиях, грязь, кровь, рвотные массы. Тарелочка залипнет, пружина заклинит, и мешок превратится обратно в ту самую бомбу. Защитная автоматика не заменяет обученных рук.

Фельдшер должен чувствовать, сколько воздуха он вдувает. Не по манометру, не по свистку клапана, а руками. Мышечная память. Как хирург чувствует сопротивление ткани через скальпель, так фельдшер должен чувствовать сопротивление легких через стенку мешка. Для этого нужна тренировка. Много тренировок. Нужен тренажер.

Взял новый лист.

Тренажер должен имитировать сопротивление грудной клетки. То есть нужен замкнутый объем с упругой стенкой.

Нарисовал герметичный бак, литров на пять. Внутрь бака помещена эластичная резиновая камера. Камера выведена наружу через стенку бака трубкой. К трубке подсоединяется дыхательный мешок.

Когда фельдшер сжимает мешок, воздух по трубке идет в камеру. Камера начинает раздуваться внутри бака, сжимая воздух в замкнутом пространстве вокруг нее. Чем больше воздуха нагнетается, тем сильнее сопротивление. Примерно так ведут себя здоровые легкие в грудной клетке: упругая ткань внутри жесткого каркаса.

К баку подсоединяется стеклянная U-образная трубка с водой. Простейший водяной манометр. Когда давление внутри бака растет, вода в одном колене поднимается, в другом опускается. На стекле нанесена разметка в сантиметрах водного столба. Красная черта на отметке сорок. Выше этой черты альвеолы рвутся.

Фельдшер сжимает мешок, смотрит на манометр. Вода дошла до тридцати, это нормальный вдох. Вода подползает к красной черте, стоп, ослабить руку, выдох. Десять повторений, двадцать, пятьдесят. Руки запомнят. И не такое запоминают.

Дорисовал манометр. Потом записал размеры. Бак, диаметр сорок сантиметров. Камера внутренняя, примерно два литра. Трубка стеклянная, длина шестьдесят сантиметров, внутренний диаметр восемь миллиметров.

Положил карандаш. Полный комплект. Мешок нагнетает воздух. Впускной клапан не дает отработанному воздуху вернуться в мешок. Выпускной клапан выбрасывает выдох наружу. Предохранительный клапан страхует от перегрузки. Тренажер учит работать без клапана.

Риск, безусловно, еще остается. Но он есть всегда. Иначе можно сказать, что не стоит купаться, ведь можно утонуть. Если бы перед автомобилями по прежнему ходили люди с красными флагами, как полагалось по какому-то закону, то безусловно, аварий бы удалось избежать. Но до скольких бы людей не успела доехать «скорая помощь», например?

Утеман на «Треугольнике» возьмется за мешок, это резина, его профиль. Никаких проблем. Клапан, латунный корпус и бронзовая пружина, это Балтийский завод или кто-то еще. Тренажер — жестянщик и стекольщик, самое простое.

А теперь все, спать! Много дел сегодня сделал, заслужил крепкий здоровый сон. Тем более, что в комнате колотун, как в нетопленной берлоге, а спать, как говорят медики, надо на холодке.

* * *

А что же это за «закон о красном флаге», о котором упоминает герой?

Наверняка многие слышали о нем, но я расскажу поподробней.

Итак,совершенно потрясающий Locomotive Act.

Этот закон — классический в истории техники пример того, как консервативное лобби и страх перед инновациями могут затормозить развитие целой отрасли.

Великобритания. Официальное название — «Закон о локомотивах» (The Locomotive Act). Был принят британским парламентом в 1865 году.

В середине XIX века на английских дорогах стали появляться тяжелые паровые омнибусы и тягачи. Они пугали лошадей, коптили небо, шумели и действительно разрушали дорожное покрытие своими тяжелыми колесами. Против них объединились две мощнейшие силы: владельцы конных экипажей (для которых паровики были прямыми конкурентами) и железнодорожные компании (которые не хотели терять монополию на механизированные перевозки). Под их давлением и был принят этот ограничительный акт.

Чтобы «обезопасить» публику, закон ввел жесткие правила для любого самодвижущегося транспорта на общественных дорогах:

Команда машины: Экипаж должен был состоять минимум из трех человек (водитель, кочегар и сигнальщик).Скоростной лимит: Скорость искусственно ограничивалась до 2 миль в час (около 3,2 км/ч) в населенных пунктах и до 4 миль в час (6,4 км/ч) на загородных шоссе. Это было медленнее обычного шага пешехода.Человек с флагом: Тот самый третий член экипажа (сигнальщик) был обязан идти пешком впереди машины на расстоянии 60 ярдов (около 55 метров). Днем он должен был размахивать красным флагом, а ночью нести красный фонарь (здесь важно не перепутать с красными фонарями над некоторыми обслуживающими население заведениями). Его задачей было предупреждать встречных всадников и пешеходов об опасности, а при необходимости — помогать уводить с дороги испуганных лошадей.

«Закон о красном флаге» фактически парализовал автомобильную промышленность Великобритании на 30 лет! Пока во Франции и Германии Карл Бенц, Готтлиб Даймлер и другие инженеры активно развивали двигатели внутреннего сгорания и строили первые легкие автомобили, английские конструкторы не могли легально испытывать свои машины на дорогах.

В 1878 году закон слегка смягчили (убрали требование нести именно красный флаг и сократили дистанцию до 20 ярдов), но пеший сопровождающий остался обязательным.

Закон был окончательно отменен лишь в ноябре 1896 года с принятием «Закона о локомотивах на шоссейных дорогах» (Locomotives on Highways Act). Новый акт повысил максимально разрешенную скорость до 14 миль в час (22,5 км/ч) и навсегда убрал с дорог пешего сигнальщика.

В честь этого события автомобилисты устроили пробег из Лондона в Брайтон, который назвали «Emancipation Run» (Пробег освобождения). Перед стартом гонки граф Уинчилси, один из главных борцов за права автомобилистов, демонстративно разорвал красный флаг пополам. Этот исторический пробег ретро-автомобилей проводится в Великобритании ежегодно до сих пор.

p.s. Если кто-то думает, что так сходили с ума только в Англии, спешу его разочаровать — в США в некоторых штатах тоже были приняты подобные законы.

* * ** * *

В лечебницу я пришел рано. На дворе было еще темно, булыжник блестел от вчерашнего дождя. Прохор у дверей встретил меня своим обычным кивком-полупоклоном и ничего не сказал. Хороший знак: значит, за ночь никого тяжелого не привезли.

В палатах было тихо. Больничное утро устроено просто: кто может есть, тот ждет завтрака, кто не может, тот ждет обхода.

Ко мне подошла Дарья,

— Вадим Александрович, у Сёмина ночью был жар. Тридцать девять и три. К утру спал.

— Когда начался?

— Около двух. Я давала уксусное обтирание, к четырем полегчало.

Сёмин лежал в шестой койке. Рабочий с водопроводной станции, один из тех пятерых, что мы вытащили после угарного газа. Остальные выписались, а этот задержался: у него и до отравления было неважно с сердцем, а окись углерода добавила ему проблем. Лицо серое, под глазами круги, но глаза ясные.

— Как себя чувствуете?

— Ничего. Ночью знобило маленько.

Я пощупал пульс. Семьдесят восемь, ровный. Послушал дыхание. Хрипов нет, дыхание везикулярное. Живот мягкий, безболезненный.

Жар ночной мог быть чем угодно. Реактивная лихорадка на фоне ослабленного организма. Или начало чего-то нового. Или просто продуло у окна.

— Дарья Егоровна, температуру измерять каждые четыре часа. Если поднимется выше тридцати девяти, сразу ко мне.

Остальные палатные дела оказались обыкновенными. Перевязки, смена компрессов, один новый пациент с ущемленной грыжей, которого привезли ночью и которого Кулагин уже осмотрел и записал на операцию к Лебедеву. Мохов в ординаторской доложил обстановку по дворовому флигелю: там без перемен, если не считать, что один хроник требует водки и грозится сбежать.

— Пускай грозится, — сказал Беликов. — Если встанет с койки сам, значит, здоров.

Мохов хмыкнул. Было видно, что он хотел что-то добавить, но передумал и ушел.

Затем все разошлись, и я остался в ординаторской с Веденским. Он достал пачку бумаги, навел себе чай и приготовился что-то писать.

— Борис Михайлович, вы заняты? А то я хотел кое-о чем поговорить.

— Отчет. Савельев запросил дополнительные сведения по каждому из случаев. Подробнейшие. Время остановки дыхания, время начала вдувания, количество дыхательных циклов до восстановления. Того, что мы им давали, теперь показалось мало.

— Напишите приблизительно. Савельев все равно не проверит. А пользы от мельчайших деталей нет, организмы у разных людей, как известно, разные.

— Это утешает, — Веденский отодвинул бумагу. — Так что у вас?

Я сел напротив и рассказал о том, о чем думал вчера вечером. Вдувание воздуха ртом через трубку работает, мы это доказали. Но у метода есть слабое место. Точнее, два. Врач, который дышит за пациента, устает. Через десять минут непрерывного вдувания у него кружится голова, темнеет в глазах. Через двадцать он сам рискует потерять сознание. Кроме того, есть риск заражения. Туберкулез, дифтерия, сифилис. Трубка защищает от прямого контакта, уменьшает риск, но не совсем.

Веденский слушал, не перебивая. Он вообще умел слушать. Это хорошо.

— Я предлагаю заменить легкие спасателя механическим устройством, — говорил я. — Резиновый мешок, который сжимается руками. Воздух из мешка идет через ту же трубку в легкие пациента. Врач не устает, не заражается, и может даже обслужить несколько пациентов по очереди, просто переставляя трубку.

Веденский наклонил голову.

— А давление? Руками можно создать давление гораздо выше, чем легкими. Можно повредить альвеолы.

— Я знаю. Поэтому в конструкции предусмотрен предохранительный клапан, который стравливает излишек. И тренажер для обучения. Водяной манометр, имитация сопротивления грудной клетки. Врач тренируется на тренажере, пока руки не запомнят правильное усилие.

Я объяснил в общих чертах, потом показал бумаги.

Веденский встал и прошелся по комнате. Четыре шага до окна, четыре обратно. Ординаторская тесная, особо не разгуляешься.

— Вадим Александрович, мысль замечательная… убирает обе главные проблемы: и усталость, и заражение. — Он остановился у окна. — Если вы хотите продолжать работать со мной, то я готов нести это дальше. Как и с трубкой. Доклад, статья, комиссия, что там еще понадобится. Но патент, привилегию на устройство, берите на себя. Как и на трубку. Деньги ваши, целиком.

— Борис Михайлович…

— Мое имя стоит на статье, потому что у вас нет диплома. Это вынужденный компромисс. Но присваивать себе ваши деньги я не стану. Это уже не компромисс, а воровство.

— Спасибо, — сказал я.

— Идемте к Александру Павловичу. Без него все равно ничего не двинется.

Мы пошли к Беликову.

— Приветствую вас еще раз, господа. Садитесь. Что-то очень важное, судя по вашим лицам?

Мы сели. Я коротко изложил идею. Механический дыхательный мешок вместо вдувания ртом. Предохранительный клапан для защиты от избыточного давления. Тренажер с водяным манометром для обучения. Показал бумаги.

Беликов слушал, подперев подбородок рукой. Когда я закончил, он помолчал, потом медленно кивнул.

— Мысль, безусловно, верная. И необходимая. Если метод будет применяться широко, а я надеюсь, что будет, то вдувание ртом через трубку станет первой помощью. На месте, сразу. А вот для длительной работы, в лазарете, в больнице, нужно именно это. Мешок.

Он замолчал, и по его лицу я понял, что сейчас будет «но».

— Но проталкивать это будет значительно сложнее, чем трубку. С трубкой все наглядно. Человек дует, пациент дышит. Просто. Понятно. Никакого механизма. А здесь вы предлагаете устройство с клапаном. Механизм. И механизм, который, если откажет, может убить пациента. Риск повредить легкие при ручном сжатии выше, чем при вдувании. Руки человека сильнее, чем его дыхание. Профессора, которые и без того едва приняли трубку, ухватятся за это обеими руками, извините за каламбур.

— За мешок? — вздохнул Веденский, сделав вид, что не понял.

— За аргумент об опасности, — усмехнулся Беликов. — Зандер первый скажет: вы хотите дать фельдшерам инструмент для убийства. И формально будет прав. Без предохранительного устройства это выглядит именно так.

— Есть клапан, — сказал я.

— Клапан может отказать. Засориться, заклинить. Вы это сами понимаете, иначе не придумали бы тренажер. Вадим Александрович, я не отговариваю. Я говорю, что нас ждет. Делать это, безусловно, надо. Вопрос в том, как подготовиться к неизбежной критике. Нужен рабочий образец. Нужны испытания. Нужна статистика. Нужно, чтобы десять, двадцать, тридцать фельдшеров прошли обучение и показали стабильный результат. Тогда у комиссии не останется аргументов. Хотя о чем это я… все равно останутся.

Из коридора послышались шаги и голоса.

Беликов повернулся к двери.

— Пришли. Забыл вам сказать о сегодняшних гостях. Пойдемте.

Он встал и вышел в коридор. Мы с Веденским вышли следом.

У ординаторской стояло пятеро. Один в форменной шинели военного ведомства. Возраст разный, от тридцати до пятидесяти с лишним. Они негромко переговаривались и замолчали, увидев Беликова.

— Господа, добрый день.

Вперед вышел плотный мужчина лет сорока пяти, с рыжеватыми бакенбардами и красным обветренным лицом.

— Доктор Прохоренко, Александровская больница. Мы к вам по поводу дыхательного метода. Мы с вами вчера разговаривали по телефону.

Беликов кивнул.

— Да, конечно. Но вас, если не ошибаюсь, должно было быть трое.

— Так и было. Но я рассказал коллегам, и вот… — Прохоренко развел руками.

Остальные представились. Земский врач из уезда, приехавший в Петербург по делам и узнавший о методе. Два врача из городских больниц. Военный хирург из Николаевского госпиталя.

Беликов выслушал каждого. Потом повернулся к нам.

— Борис Михайлович, вы сможете сегодня провести занятие по методу?

— Разумеется.

— Возьмите кого-нибудь из фельдшеров для демонстрации. Покажете прием на добровольце. Трубки у нас есть?

— Да, — сказал я.

— Хорошо. Борис Михайлович, проведите с господами практическое занятие. — Беликов повернулся ко мне. — А вас, Вадим Александрович, я прошу заняться другим делом.

Он отвел меня в сторону, к окну. Врачи тем временем проходили в ординаторскую вслед за Веденским.

— Вот что, — сказал Беликов. — Про мешок и тренажер мы говорили утром. Раз уж судьба подсказывает, начинайте сегодня. Берите Тимофея, идите с ним в город, купите все, что нужно для первого образца. Вот деньги.

Он достал из внутреннего кармана сюртука бумажник и отсчитал несколько ассигнаций.

— Здесь двадцать пять рублей. Если не хватит, скажите, добавлю. Постарайтесь к вечеру сделать хотя бы что-то работающее. Пусть грубое, пусть из подручных материалов, но чтобы можно было увидеть принцип.

— Сделаю, — сказал я, подумав, что как только пойдут выплаты, надо будет вернуть Беликову потраченное им. С зарплаты не получится — он не возьмет, уже разговор намеками был.

— Назовем это «дыхательный мешок», — добавил Беликов. — Просто и понятно.

Тимофея я нашел в мастерской. Трезвый, тьфу-тьфу.

— Тимофей, бросай все. Указание Беликова. Нужно твоя помощь. На весь день.

Он отложил напильник, вытер руки ветошью.

— Что делать будем, Вадим Александрович?

— Пойдем в город, купим кое-что. Потом вернемся сюда и будем мастерить. Объясню по дороге.

Он кивнул, снял фартук, надел пиджак. Мы вышли через задний двор, мимо дровяного сарая и конюшни, на Тверскую улицу.

По дороге я объяснил ему задачу. Что нужно сделать, из чего, какие размеры. Тимофей слушал, кивал, иногда переспрашивал. Мужик он был все-таки очень сообразительный.

Первым делом мы отправились в аптекарский магазин на Литейном. Большой, мрачноватый магазин с высокими потолками и длинным прилавком из темного дерева. За прилавком стоял приказчик в белом халате, за его спиной тянулись полки с банками, склянками и коробками.

Мне нужна была резиновая трубка для соединения мешка с дыхательной трубкой. Толстостенная, чтобы не перегибалась и не пережимала поток воздуха. Приказчик выложил на прилавок три вида. Я выбрал самую жесткую, с толщиной стенки в три миллиметра и внутренним диаметром десять. Попросил отрезать два аршина. Еще я взял стеклянную трубку длиной около аршина и внутренним диаметром в три с половиной линии. Это для манометра. Приказчик завернул все в бумагу.

Кроме того, мне понадобился резиновый пузырь для льда. Большой, литра на два. Приказчик достал из-под прилавка несколько штук, я выбрал самый крепкий на ощупь. Еще один такой же пузырь, для тренажера, я тоже взял. Два пузыря, два рубля двадцать копеек. Недешево.

На Литейном же, через два дома, была скобяная лавка. Тимофей здесь чувствовал себя как дома. Он сам перебирал латунные трубки, примеряя их друг к другу, отбирал нужный калибр, спорил с хозяином из-за пятака. Мы купили латунных трубок трех разных диаметров, горсть латунных шайб, моток медной проволоки и пружину. Пружину Тимофей нашел в коробке с мелким скобяным товаром. Она была от дверного замка, стальная, длиной вершка в полтора. Не идеал, но для первого образца сойдет.

— Вадим Александрович, а бак-то? — спросил Тимофей, когда мы вышли. — Для этой вашей машины с водой?

— Бак купим отдельно. Нужен жестяной бидон литров на пять-шесть. Керосиновый подойдет.

Тимофей хмыкнул.

— Керосиновый я и в больнице найду. Их три штуки стоит, пустых.

— Отлично. Значит, бак не покупаем.

Оставалось последнее. Мне нужна была резиновая камера правильной формы и объема. Около полутора литров, овальная, с достаточно толстыми стенками, чтобы выдержать тысячи сжатий. Медицинские груши для этого не годились, слишком маленькие, слишком тонкие. Я думал об этом еще вчера и нашел решение.

Мы зашли в магазин спортивных и гимнастических товаров на Невском. Магазин был маленький, но набитый до потолка. Боксерские перчатки, гимнастические булавы, теннисные ракетки. В углу стояли велосипеды, а на верхних полках лежали мячи всех размеров.

— Мне нужна футбольная камера, — сказал я приказчику. — Внутренняя, резиновая. Без покрышки.

Приказчик посмотрел на меня с удивлением, но достал из шкафа две камеры. Обе английские. Одна поменьше, другая побольше.

Я взял большую. Растянул, пощупал стенки. Резина плотная, упругая. Объем около двух литров. Форма близка к овальной. То что нужно. Стенки достаточно толстые, чтобы не порваться при многократном сжатии, и достаточно эластичные, чтобы возвращаться в исходную форму.

— Сколько?

— Рубль сорок.

— Давайте две.

Тимофей повертел камеру в руках.

— Для мешка, думаю, подойдет.

— Именно. Объем подходящий, резина хорошая.

— Хитро вы придумали, — сказал Тимофей с уважением. — А на фабрике-то потом из чего будут делать? Тоже из футбольных?

— На фабрике будут лить специальную форму. А сейчас нам нужен рабочий образец. Из того, что есть.

Обратно мы ехали на конке. Тимофей прижимал к себе сверток с латунью, я держал на коленях бумажный пакет с камерами и стеклянной трубкой. Пассажиры косились на нас, но молчали. Мало ли кто что везет. На бомбу вроде не похоже. А там кто его знает.

В больницу мы вернулись быстро. Из ординаторской доносился голос Веденского: он объяснял что-то врачам, говорил быстро и уверенно. Занятие в разгаре. Хорошо.

Мы прошли в мастерскую. Тимофей разложил покупки на верстаке, снял пиджак, надел фартук и стал изучать материалы.

— Ну что, Вадим Александрович. Давайте по порядку. Что первое?

Я положил перед ним чертеж, который нарисовал ночью. Дыхательный мешок. Клапан в разрезе. Тренажер. Тимофей склонился над листом, водя пальцем по линиям.

— Тут понятно. Тут тоже. А это что, пружина внутри?

— Да. Она держит заслонку закрытой. Когда давление поднимается выше порога, пружина сжимается, заслонка отходит, воздух выходит через боковые прорези.

— Со свистом?

— Желательно.

— Сделаем, — Тимофей кивнул. — Прорези сужу, будет свистеть. Начну с клапана, он самый сложный. А камеру футбольную пока оставьте, я к ней потом подберусь.

Он зажал латунную трубку в тиски и взялся за ножовку. Я отошел к другому концу верстака и занялся своей частью работы.

Мне нужно было сделать U-образный манометр. Стеклянная трубка, купленная в аптекарском магазине, была прямая. Ее следовало согнуть. Я разжег спиртовку, надел холщовые перчатки и начал прогревать середину трубки, медленно вращая ее над пламенем. Стекло размягчалось неохотно. Минут через пять я почувствовал, что оно подается, и осторожно согнул трубку в нужном месте. Получилось не идеально. Одно колено вышло чуть короче другого. Но для рабочего образца годится.

Пока стекло остывало, я подкрасил воду марганцовкой. Бледно-розовая, она будет хорошо видна в стеклянной трубке. Нанес на стекло разметку. Красную черту на отметке сорок я провел суриком.

Тимофей работал быстро и точно. Часам к двум клапан был готов. Маленький, размером с крупный наперсток. Латунный корпус из двух половин на резьбе. Внутри тарелочка-золотник на штоке, под ней пружина. Четыре узкие прорези по бокам.

— Попробуем? — Тимофей поднес клапан к губам и дунул. Воздух прошел свободно. Он дунул сильнее. Раздался тонкий свист.

— Работает, — сказал я.

— Еще бы не работало, — Тимофей позволил себе довольную ухмылку. — Золотник ходит чисто, пружинка хороша. Только стальная она, Вадим Александрович. После кипячения заржавеет.

— Знаю. Для первого образца сойдет. Потом закажем из фосфористой бронзы.

— Это на заводе надо. Бронзу я не отолью.

— На заводе и закажем. Сейчас давайте мешок.

Мешок оказался самой простой частью. Тимофей отрезал горловину футбольной камеры, вставил в нее латунный патрубок подложил изнутри широкую шайбу, снаружи затянул резиновую манжету и стянул соединение двумя проволочными хомутами. Стык промазали каучуковым клеем и лаком. Потом сделал «закачивающее» внутрь воздух устройство — приклеенные к камере дощечки, пружину, шарнир.

Получилось грубо, но герметично. К патрубку привинтили клапан, к клапану через отрезок резиновой трубки подсоединили дыхательную S-образную трубку.

Я взял мешок в правую руку. Сжал. Камера поддалась мягко, упруго. Воздух пошел через клапан и трубку. Отпустил. Камера медленно расправилась, втягивая воздух через впускное отверстие, которое Тимофей предусмотрительно просверлил с другого конца и снабдил простейшим лепестковым клапаном из кусочка тонкой резины.

Мешок лежал в руке относительно удобно. Не слишком большой, не слишком маленький. Сжимать его одной рукой было легко, хотя усилие не слишком равномерное. При сильном сжатии клапан свистел, стравливая лишнее.

— Годится, — сказал я. — Но для серийного образца придумаем получше.

Тимофей посмотрел на устройство с уважением.

После обеда мы взялись за тренажер. Бидон был жестяной, литров на шесть, с широкой крышкой. Тимофей просверлил в боковой стенке два отверстия: одно для штуцера, через который будет подаваться воздух в камеру внутри бидона, второе для штуцера манометра. Впаял оба штуцера оловом, проверил на герметичность, залив мыльной водой.

Внутрь бидона мы поместили второй резиновый пузырь для льда. Его горловину натянули на внутренний конец воздушного штуцера. Когда мешок будет нагнетать воздух через штуцер, пузырь внутри бидона начнет раздуваться, сжимая воздух вокруг себя. Манометр покажет давление.

Я подсоединил U-образную трубку к манометрическому штуцеру через резиновый шланг. Залил подкрашенную воду. Розовые столбики в обоих коленах встали на одном уровне. Ноль.

Оставалось собрать все воедино. Мешок, клапан, тренажер, манометр. Тимофей соединил элементы трубками, затянул хомуты из медной проволоки. К пяти часам вечера на верстаке стояла конструкция, которая выглядела, прямо скажем, не очень красиво. Жестяной бидон, облепленный каплями олова. Стеклянная трубка, кривовато согнутая. Пучок резиновых шлангов. Футбольная камера с латунным наростом.

Но она работала.

Я сжал мешок. Воздух пошел в пузырь внутри бидона. Розовая вода в манометре дрогнула и поползла вверх по одному колену, опускаясь в другом. Десять сантиметров водного столба. Двадцать. Тридцать. Я ослабил руку. Вода начала возвращаться к нулю.

Сжал сильнее. Тридцать пять. Сорок. Клапан тонко свистнул. Вода замерла чуть ниже красной черты.

— Порог, — сказал я. — Выше этой отметки начинается повреждение легких. Клапан не пускает.

Тимофей стоял рядом и смотрел на манометр. Потом посмотрел на мешок в моей руке.

— Дайте-ка я.

Он взял мешок и сжал осторожно. Вода поднялась до пятнадцати. Сжал чуть сильнее. Двадцать пять. Еще. Тридцать два.

— Вот так, примерно, — сказал я. — Тридцать, тридцать пять. Это нормальный вдох.

— Понял, — Тимофей сжал еще раз. Двадцать восемь. И еще. Тридцать один. — Руки привыкают быстро.

— В этом и смысл.

Я послал Гаврилу за Беликовым и Веденским, сказать, что устройство готово, и если они освободились, пусть приходят смотреть. Через десять минут они пришли в мастерскую. Причем с ними были и все наши гости!

В мастерской стало тесно. Тимофей даже к стене прижался, давая место.

Беликов подошел к верстаку, оглядел конструкцию. Лицо его не выражало ничего, но я уже научился понимать. Когда он молчит и щурится, это значит, ему интересно.

— Показывайте.

Я взял мешок и сжал. Манометр дрогнул. Розовая вода послушно поползла вверх. Двадцать восемь. Тридцать два. Отпустил. Вода вернулась к нулю.

— Это нормальный вдох, — объяснил я. — Тридцать сантиметров водного столба. Теперь смотрите.

Сжал со всей силы. Вода рванулась вверх. Клапан засвистел. Вода остановилась на тридцати девяти.

— Клапан сбросил давление. Даже если нажать сильнее, в легкие пациента не попадет больше сорока сантиметров. Выше этого порога начинается повреждение альвеол.

Тишина. Потом Беликов протянул руку.

— Дайте.

Он взял мешок, сжал. Аккуратно, по-врачебному. Двадцать шесть. Тридцать. Тридцать четыре. Отпустил. Сжал снова. Двадцать девять. Тридцать два. Ритм ровный, уверенный. Третье сжатие, четвертое. Вода ходила между двадцатью пятью и тридцатью пятью.

— Рука запоминает быстро, — сказал Беликов. — Борис Михайлович, попробуйте.

Веденский взял мешок. Первое сжатие: двадцать. Слабо. Второе: сорок два, свисток. Сильно.

— Чёрт, — сказал Веденский.

Третье: тридцать пять. Четвертое: тридцать один. Пятое: тридцать три.

— Видите, — сказал Беликов. — Два-три сжатия, и руки калибруются. Тренажер работает.

Военный хирург из госпиталя шагнул вперед.

— Позвольте?

Он оказался способным учеником. С третьего сжатия вышел на тридцать, с пятого держал ровно тридцать два, плюс-минус два сантиметра.

За ним попробовали остальные. Земский врач, грузный и немолодой, поначалу давил слишком сильно, и клапан свистел трижды подряд. Но к десятому сжатию и он попал в коридор. Врач из Александровской больницы, напротив, жал слишком робко, опасался сделать «чересчур» и никак не мог дотянуть до двадцати пяти. Я показал ему, как правильно обхватить камеру, чтобы усилие шло от всей кисти, а не только от пальцев. Помогло.

Один наш гость сжал мешок, посмотрел на манометр и сказал негромко:

— Вот это я понимаю. Это не трубка, в которую надо дуть до обморока. Это уже наука. Хотя и трубка очень хорошо.

Беликов повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, это пробный образец?

— Да. Камера футбольная, пружина в клапане стальная, после кипячения проржавеет. Для серийного производства нужна другая резина, бронзовая пружина, литые детали. Но принцип работает.

— Принцип работает, — согласился Беликов. — Борис Михайлович, запишите сегодняшние показания. Кто пробовал, какое давление с первого сжатия, с какого сжатия вышел на стабильный результат. Начинаем собирать статистику.

Врачи стали расходиться. Прохоренко задержался, пожал мне руку.

— Когда будут готовые образцы, дайте знать. Я возьму для своего отделения. Даже если хирургическое общество или другие умники будут против. Показывать никому не буду, но вдруг будет необходимость — применю.

Беликов засмеялся.

— Это называется «партизанить».

— Да, точно! — согласился Прохоренко. — Как Денис Давыдов при Наполеоне! Только вместо французов у нас старые профессора!

Мастерская опустела. Тимофей начал убирать верстак, сметая в ящик обрезки латуни и капли олова. На верстаке остались мешок и тренажер.

Беликов стоял в дверях. Потом сказал:

— Хороший день, Вадим Александрович.

И ушел.

В шесть я начал собираться домой, но тут во дворе застучали копыта. Я уже научился немного угадывать по звуку, кто едет. Похоже, извозчичья. Стук дробный, неуверенный.

Сторож Прохор крикнул от ворот:

— Вадим Александрович! Тут к нам везут кого-то!

Я вышел на улицу.

Повозка была дрянная, из тех, что берут гривенник за долгий путь. Лошадь остановилась сама, извозчик даже не натянул вожжи. На облучке он сидел с видом человека, который очень не любит свою работу, и смотрел куда-то мимо.

В пролетке полулежала девушка. Одной рукой она вцепилась в борт, другой сжимала скомканный платок. Темное платье с закрытым горлом, короткое пальто. Бледное лицо, темные круги под глазами. Лет двадцать, может чуть больше.

— Помогите мне встать, — сказала она. Голос был тихий, спокойный. Совсем не истерика, но человеку явно плохо.

Я подхватил ее под руку. Она качнулась, схватилась за мое плечо и зажмурилась.

— Голова кружится?

— Все кружится. И тошнит. Очень тошнит.

Из двери вышел Климов, я попросил его распорядиться насчет носилок, но девушка замотала головой.

— Не надо. Я дойду.

До смотровой мы шли минуты две. Она опиралась на мою руку и шла осторожными шагами, как человек на палубе в качку. Каждый шаг отдавался у нее в голове, это было видно по тому, как она морщилась.

В смотровой я усадил ее на кушетку. Зажег лампу, поднес к лицу.

— Как вас зовут?

— Ада Заречная, двадцать один год. Живу здесь недалеко.

— Очень приятно. А теперь посмотрите на огонь.

Она отвернулась, прикрыв глаза ладонью.

— Больно?

— Свет режет.

Светобоязнь. Хорошо! То есть плохо, но понятно. Я проверил зрачки. Левый шире правого, но незначительно. Оба реагировали на свет, хотя левый с задержкой.

— Где болит?

Она указала на левый висок, чуть выше уха.

— Можно посмотреть?

Волосы у нее были собраны в тяжелый узел на затылке. Я осторожно раздвинул пряди на виске. Под волосами обнаружилась припухлость размером с пятак, кожа не рассечена, но ткани отечные, при пальпации болезненные. Удар нанесен тупым предметом.

Пульс семьдесят шесть, ритмичный, хорошего наполнения. Перелома нет, кость цела. Классическое сотрясение: тошнота, головокружение, светобоязнь, анизокория. Без потери сознания, судя по тому, что она сама добралась до извозчика.

— Кто вас ударил?

Пауза. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Тонкие пальцы, на указательном правой руки чернильное пятно.

— Мой… друг.

Слово «друг» далось ей с заминкой.

— Чем ударил?

— Деревянной статуэткой…

— Сознание теряли?

— Нет. Но в глазах потемнело.

Я налил воды из графина и протянул ей.

— Маленькими глотками.

Она сделала два глотка и отставила стакан.

— Он сейчас придет сюда, — сказала она вдруг. — Уже так было. Ударил, потом бежал следом и просил прощения. Зря я его тогда простила. Очень зря.

— Сюда не пустят.

— Вы его не знаете. Его невозможно не пустить.

Фельдшер Трофимов принес резиновый пузырь со льдом. Я приложил компресс к виску и уложил девушку на кушетку, подложив под голову сложенное одеяло. Задернул занавеску на окне.

— Лежите тихо, не двигайтесь, не разговаривайте.

— Но я должна вам сказать…

— Потом. Сейчас тишина и покой.

Трофимов отмерил валериановой настойки в мензурку с водой. Девушка выпила, поморщилась и закрыла глаза.

В коридоре вдруг стало шумно. Прохор что-то говорил громким строгим голосом, ему отвечал другой голос, громче и какой-то чуть ли не визгливый.

Я вышел.

По коридору шел человек лет тридцати, в помятом бархатном пиджаке и расстегнутой у горла рубашке. Густые темные волосы стояли дыбом, как у пианиста на афише. За ним семенил Прохор и пытался схватить его за рукав.

— Я требую видеть свою… Где она? Ада! — крикнул он в потолок. — Ада, я знаю, что ты здесь!

От него несло вином. Не пьян в стельку, но и не трезв. Глаза блестели, на скулах горели красные пятна.

— Вы к кому? — спросил я.

— К ней! К моей Музе! Это чудовищное недоразумение, я должен объяснить…

Он попытался обойти меня. Я встал в дверях.

— Ваше имя?

— Эдуард Ланский! Поэт! — Он произнес это так, будто предъявил верительные грамоты. — Ада Заречная, она… мы… она тоже поэт! Это была вспышка. Когда живешь на пределе чувств, и иногда…

— Иногда бьете женщин по голове.

Он осекся. На секунду лицо его стало растерянным, почти детским. Потом снова вспыхнуло.

— Вы не понимаете!

— Она пациентка этой больницы, — сказал я. — У нее сотрясение мозга. Посещения запрещены.

— Мне плевать на ваши запреты! Ада! Ада, вернись! Вернись сейчас же, или… Ты пожалеешь, слышишь?

Вот так. Минуту назад она была его вдохновением, теперь уже «пожалеешь». Быстрая смена настроения. А не кокаинист ли ты часом, мил человек.

Он снова дернулся вперед. Я перехватил его за ворот пиджака, собрав ткань в кулак, и второй рукой ухватил сзади за ремень. Он дернулся, но я держал крепко.

— Пустите! Это насилие!

— Насилие в разумных пределах разрешал даже Лев Толстой. Наверное.

Я протащил Ланского через коридор. Он перебирал ногами, пытался упираться, кричал что-то про произвол и вызов к барьеру. Бархатный пиджак трещал по швам.

На крыльце я швырнул его подальше Каменные ступеньки Ланской преодолел в полете. Приземлится на ноги у него не получилось, и он благополучно свалился в осеннюю грязь.

— Вон отсюда или сдам городовому, — сказал я.

— Вы… вы ответите за это! Я сам напишу на вас заявление! И в газету! Пусть все знают, как ведут себя врачи в наших больницах! Вы не знаете, с кем связались!

— В газету хорошо, — согласился я. — Напишите, что избили женщину и получили за это по заслугам. Интересная будет заметка.

Он поднялся, шатаясь, посмотрел на свои руки — все в грязи — и ушел, не оглядываясь. В драку не полез. Правильно сделал. Хоть и пьяный, а самосохранение сработало.

Прохор выглянул в дверь.

— Дурак, — сказал он.

— Поэт, — усмехнулся я.

— Так то и говорю.

Девушка лежала с закрытыми глазами. Пузырь со льдом сполз на подушку. Я поправил его и снова проверил зрачки. Реакция на свет нормальная, анизокория прошла. Хороший знак. Пульс ровный, семьдесят два. Тошнота, по ее словам, значительно уменьшилась, почти исчезла. Возможно из-за того, что успокоилась.

— Ушел? — спросила она, не открывая глаз.

— Ушел. И вряд ли вернется.

— Хотелось бы на это надеяться.

Она помолчала.

— Спасибо. Мне уже лучше.

— Вам нужно остаться на ночь. Постельный режим, наблюдение. При сотрясении мозга возможны осложнения.

— Нет. — Она открыла глаза. — Нет, я не останусь.

— У вас травма головы. Вам необходим покой, тишина и постоянное наблюдение врача.

— Я умру среди этих стен. — Она приподнялась на локте и сразу побледнела. Пережидала головокружение, закусив губу. — Отвезите меня домой. Пожалуйста! Иначе я уйду сама.

Формально ее никто не имел права удерживать. Она не буйная, не в бреду, дееспособна. Насильно оставить можно только по решению врачебной комиссии, и то если пациент представляет опасность для себя или окружающих. Сотрясение мозга в этот список не входит.

— Хотя бы полежите еще час.

Она согласилась.

Час прошел быстро. Я снова проверил зрачки: анизокории нет. Тошнота прошла. Головокружение оставалось, но слабее. Пульс ровный, дыхание спокойное. Нарастания симптомов не было, даже наоборот.

Вариант без осложнений. Скорее всего. Но «скорее всего» — штука ненадежная.

— Но… я боюсь, что он будет ждать меня на дороге.

Кто это — «он», было понятно. В принципе, разумный страх. Пьяный кокаинист может запросто. И чего от него ждать… да чего угодно!

— Вы можете проводить меня? Я… я заплачу! Я действительно не могу здесь оставаться! Я не засну! Мне страшно здесь! Больница — это что-то ужасное… место, впитавшее боль! Мне на Потемкинскую, это почти рядом! Мне уже хорошо! Голова не болит!

Я вздохнул.

— Подождите минуту.

Я дошел до Беликова.

— Избитая любовником девушка просится домой. Говорит, что не может здесь оставаться, ей страшно. Натура тонкая, поэтическая. Сейчас ее состояние более-менее. Просит ее проводить.

Беликов пожал плечами.

— Ну пусть идет… или едет. Смысл здесь ей быть, если у нее от давление от паники поднимется. Не держать же ее под препаратами.

Потом усмехнулся.

— Ну и проводите, наверное, если есть желание. Рабочий день уже закончился. Только поосторожнее с этими поэтессами… Мало ли что!

— Обещаю не попасть ни в какую нехорошую историю!

— Ну, зачем прям так… Если без вреда для себя и окружающих, можете и попасть… Все, что без тяжелых последствий — допустимо!

— Понял, — засмеялся я и пошел в палату.

— Едем, — сказал я, вернувшись к девушке. — Никакой платы, разумеется, не надо.

Трофимов нашел извозчика, поприличней того, на котором Ада приехала. Кстати, это ее настоящее имя или поэтический псевдоним? Я помог девушке сесть в пролетку. Вечер был сырой, мелкая морось висела в воздухе. От Тверской до Потемкинской ехать десять минут, но я велел извозчику не торопиться.

— На Потемкинскую, дом шесть, — сказала она.

Дом оказался пятиэтажным доходным домом с внушительным фасадом, но запущенным подъездом. Парадная лестница, когда-то мраморная, была затерта до неузнаваемости. Перила шатались. На площадке третьего этажа горел один рожок, разгоняя темноту.

— Четвертый этаж, — сказала Ада. — Налево.

Она поднималась медленно, держась одной рукой за перила, другой за мою руку. Ей явно хотелось остановиться на минуту, но гордость не позволяла.

Квартира оказалась одной комнатой с высокими потолками. Лепнина на потолке местами осыпалась, обнажив серую штукатурку. Обои когда-то были голубыми, теперь выцвели до неопределенного. Огромное окно выходило на деревья Таврического сада, но сейчас шторы были задернуты, и в комнате стоял мрак.

— Не хочу яркого света, — сказала Ада и зажгла свечу. Вернее, огарок в бутылке из-под вина. Таких бутылок на пианино стояло штук шесть, все с оплывшими свечами. Само пианино было обшарпанное, с облупившимся лаком, но хорошей немецкой фирмы, это видно по форме корпуса.

На полу лежали стопки книг, перевязанные бечевкой. Между ними растрепанные журналы, я разглядел «Мир искусства» и «Весы». Кушетка у стены была накрыта яркой турецкой шалью, из-под которой торчала протертая обивка. На столе стояла изящная бронзовая чернильница рядом с чашкой недопитого чая. Чай давно остыл, на поверхности плавала пленка.

Пахло пылью, сладковатыми духами и папиросным дымом. В углу, в глиняном кувшине без воды, стояли засохшие розы. Лепестки осыпались на пол, и никто их не подметал.

Роскошная богемная бедность.

— Ложитесь, — сказал я. — Подушку выше. Шторы не открывать. Свеча пусть горит, если хотите, только на пламя не смотрите.

Она послушно легла на кушетку. Я проверил зрачки в последний раз: одинаковые, реагируют. Пульс шестьдесят восемь, ровный. Головокружение сохранялось, но она могла фиксировать взгляд.

— Пару дней лежать. Даже лучше не читать, не писать, не играть на пианино. Никакого яркого света. Если появится рвота, усилится головная боль или потеряете сознание, немедленно пошлите за врачом. Не за мной, за любым. Хотя лучше за мной, лечебница на Тверской, двенадцать, спросить Дмитриева.

— Два дня? — Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей отрубить руку.

— Мозг должен восстановиться. Если будете его нагружать, получите затяжные головные боли на месяцы.

Она откинулась на подушку и уставилась в потолок. Потом вдруг сказала:

— Вы хороший доктор. Но слишком правильный.

— Какой есть! — засмеялся я.

Она повернула голову ко мне и улыбнулась. Улыбка вышла слабая.

— Вот здесь, на столе, под бумагами.

Она показала рукой. Под исписанными листами и черновиками лежала тонкая тетрадка в синей обложке, без типографских надписей. На обложке было написано от руки: «А. Заречная. Осколки».

— Почитайте. Пожалуйста. Мне важно, понравится вам или нет.

Я раскрыл. Мелкий, но разборчивый почерк с сильным наклоном вправо. Стихи. Четверостишия, аккуратно пронумерованные.

Первое, что я прочел, было про луну, которая отражается в черной воде канала, и про тень, которая протягивает руки к этому отражению. Бледная луна, черная вода, тень, простирающая руки. Дальше шли увядшие лилии, разбитое зеркало, кровь на белом мраморе.

Ранний символизм. Модная мистика, обреченная любовь, непременная луна, непременная кровь. Все это было написано грамотно, с чувством ритма, весьма красиво. Рифмы чистые, размер выдержан. Видно, что она умеет, что у нее есть слух. Но каждый второй образ я уже читал. Не у нее, а вообще. У Бальмонта, у Сологуба, у кого-то еще. Поколение молодых поэтов, пишущих одно и то же разными словами.

Хотя нет, не совсем. Одно стихотворение зацепило. Про пустую комнату, где на стуле лежат чужие перчатки, и это страшнее, чем все луны и вся кровь. Строки простые, без мраморов и лилий.

— Ну? — спросила она с кушетки.

— Вам сейчас нельзя волноваться.

— Это значит, что плохо?

— Это значит, что у вас сотрясение мозга и вам нельзя волноваться.

Она рассмеялась и тут же схватилась за голову.

— Не смейтесь, — сказал я. — Серьезно.

— Вы первый человек, который не сказал мне «какая прелесть» после первого же стихотворения. Это внушает уважение.

Закрыл тетрадку и положил на стол.

— Одно стихотворение мне понравилось. Про перчатки на стуле.

— Правда? — Она приподнялась. — Его как раз никто не любит. Говорят, слишком просто.

— Ложитесь. Я оставляю валерьянку, двадцать капель три раза в день. Лед к виску на полчаса, потом перерыв, потом снова. Пить больше, есть легкое. И не вставайте без необходимости. У вас есть кто-нибудь?

— Что?

— Есть кто-то, кто за вами присмотрит? Соседка, прислуга, родственники? Еще кто-то?

Она покачала головой.

— Квартирная хозяйка внизу. Но она не любит, когда я ее беспокою. Но я ее все-таки попрошу, деваться некуда.

Одна, в четвертом этаже, с сотрясением мозга и буйным бывшим любовником под окнами. Прекрасно.

— Если придет… ваш бывший друг, не открывайте. Заприте дверь за мной.

— Хорошо.

Она кивнула.

Я пошел к двери. На пороге обернулся. Она лежала на кушетке под турецкой шалью, в полумраке, среди книг и засохших роз. Свеча в бутылке догорала, бросая на стену длинные тени. Прямо-таки иллюстрация к ее стихам.

Я вышел на лестницу и прикрыл за собой дверь.

* * *

Иногда мне задают вопросы — сюжеты картинок к главам выдуманы или нет? Я говорю, что бывает по-всякому, однако, думаю, большинство в этом сомневается. Но!

В первом томе у меня к одной главе стояла такая картинка.

Казалось бы, фантазия автора ушла куда-то не туда. Папа Римский и листья коки явно не сочетаются. Но не все так просто!

Папа Лев XIII и кокаиновое вино «Мариани»

Тот самый Папа Римский — это Лев XIII (в миру Винченцо Джоаккино Луиджи Печчи), возглавлявший католическую церковь с 1878 по 1903 год. Информация о его пристрастии к кокаиновому вину абсолютно достоверна и является одним из самых ярких примеров отношения медицины и общества к стимуляторам на рубеже XIX–XX веков.

Речь идет о знаменитом «Вине Мариани» (Vin Mariani). В 1863 году корсиканский химик и предприниматель Анджело Мариани создал тонизирующий напиток, соединив первоклассное вино из Бордо с экстрактом листьев перуанской коки.

В те годы кокаин не был запрещен. Более того, он считался передовым, чудодейственным средством от истощения, меланхолии и желудочных расстройств. Алкоголь из вина служил отличным растворителем, вытягивая кокаин из листьев. В результате их соединения образовывалось вещество кокаэтилен — мощный стимулятор, который действовал дольше и вызывал более сильную эйфорию, чем обычный кокаин. Стандартная бутылка содержала около 200 миллиграммов кокаина.

Папа Лев XIII был не просто рядовым потребителем, а самым статусным «амбассадором» этого бренда в мире.

Походная фляжка: Исторические свидетельства утверждают, что понтифик постоянно носил с собой специальную фляжку с Vin Mariani, спрятанную под сутаной. Он прикладывался к ней, чтобы «поддержать силы» во время длительных богослужений, приемов и в моменты физической слабости (Лев XIII дожил до 93 лет).

Золотая медаль Ватикана: В знак высочайшей признательности Папа Римский наградил Анджело Мариани специальной Золотой медалью Ватикана с формулировкой «За благотворное влияние, оказанное на здоровье Его Святейшества».

Лицо рекламной кампании: Понтифик официально позволил Мариани использовать свой портрет и слова одобрения на рекламных плакатах и в буклетах. Это был беспрецедентный маркетинговый ход: напиток, который рекламирует сам наместник Бога на земле, обрел колоссальную популярность среди католиков всего мира.

И еще!

Лев XIII находился в хорошей компании. В клубе преданных поклонников «Вина Мариани» состояли королева Великобритании Виктория, изобретатель Томас Эдисон, писатели Жюль Верн, Эмиль Золя, Александр Дюма и Герберт Уэллс, а также президенты США Улисс Грант и Уильям Маккинли. Да, президенты США вполне себе кое-что позволяли.

Конец этой эпохе наступил в начале XX века (между 1906 и 1914 годами), когда медицинское сообщество окончательно признало кокаин наркотиком, вызывающим разрушительную зависимость. Законодательные ограничения заставили производителей извлечь кокаин из рецептуры, что привело к закату «Вина Мариани». (Кстати, в США на волне популярности этого вина фармацевт Джон Пембертон создал свой безалкогольный аналог с кокой и орехами кола — будущую Coca-Cola).

Вот перевод фраз с французского на этом рекламном плакате:

Верхняя лента (заголовок):

Sa Sainteté LE PAPE LÉON XIII — Его Святейшество ПАПА ЛЕВ XIIIADOPTE ET RECOMMANDE — ПРИНИМАЕТ И РЕКОМЕНДУЕТ

В центре (главное название):

VIN MARIANI — ВИНО МАРИАНИA LA COCA DU PÉROU — С ПЕРУАНСКОЙ КОКОЙ

Текстовые блоки слева:

FORTIFIANT LE PLUS PUISSANT! — САМОЕ МОЩНОЕ УКРЕПЛЯЮЩЕЕ СРЕДСТВО!RÉGÉNÉRATEUR DU SYSTÈME NERVEUX! — ВОССТАНАВЛИВАЕТ НЕРВНУЮ СИСТЕМУ!

Текстовые блоки справа:

LÉON XIII INSCRIPTION PONT. MAX. — ЛЕВ XIII, НАДПИСЬ, ВЕЛИКИЙ ПОНТИФИК (Pontifex Maximus).COMBAT L’ÉPUISEMENT, LA MÉLANCOLIE, LA FATIGUE. — БОРЕТСЯ С ИСТОЩЕНИЕМ, МЕЛАНХОЛИЕЙ, УСТАЛОСТЬЮ.

Текст на свитке внизу по центру (цитата Папы):

VIN MARIANI est un breuvage souverain qui me redonne les forces et la vigueur. Je l’apprécie grandement. — LÉON XIII P. P.«ВИНО МАРИАНИ — это превосходный напиток, который возвращает мне силы и бодрость. Я его очень высоко ценю. — ЛЕВ XIII P. P.»

Самая нижняя строчка:

Lithograph. — Литография.VIN MARIANI — 41, Bould Haussmann, PARIS. — En vente dans toutes les Pharmacies. — ВИНО МАРИАНИ — Бульвар Осман, 41, ПАРИЖ. — Продается во всех аптеках.

Ну и… как говорится, раз пошла такая пьянка…

Почему бы и нет, в конце концов! По крайней мере, вреда для организма куда меньше, чем от вышеупомянутого напитка!

Беликов вызвал меня к себе после обхода.

— Садитесь, Вадим Александрович.

Его лицо сегодня почему-то казалось старше и более усталым, чем обычно.

— Я навел кое-какие справки. Устраивайтесь поудобнее, разговор будет длинный.

Я приготовился слушать. Беликов помолчал, подбирая слова.

— Вы мне рассказывали об Извекове и циркуляре. Я после этого поговорил с одним человеком в канцелярии градоначальства. Неформально, разумеется. Спросил в общих чертах: если на человека в качестве мести наложена неблагонадежность по ложному доносу, есть ли способ это оспорить на практике? Как лучше сделать? Понятно, что надежных способов нет, но все-таки. Криминал — то есть попытка договориться за деньги нам не подходит.

— И что вам ответили?

— Предложили подать Прошение на имя градоначальника. С ходатайством от лиц, готовых поручиться за просителя.

Беликов надел очки и откинулся на стуле.

— Гарантий, повторю, никаких. Прошение может пролежать месяц. Может два, три, четыре. Может быть отклонено без объяснения причин. Но!

Он поднял палец.

— Сейчас у нас есть кое-что, чего не было раньше. Решение комиссии Хирургического общества. Официальный документ, признающий метод. Там стоит ваше имя. А врачи нашей больницы готовы письменно засвидетельствовать вашу роль и вашу благонадежность.

Я начал благодарить, но Беликов меня остановил.

— Не надо, это неуместно. Я, в конце концов, делаю это не из сантиментов, не только из желания восстановить справедливость. Мне нужен врач, а не палатный надзиратель, который притворяется врачом. Эту нелепость я хочу устранить.

— Александр Павлович, я должен вам сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Если я подам это прошение, мое имя появится в канцелярии градоначальства. Бумага пойдет по инстанциям. Кто-то может сопоставить: палатный надзиратель при лечебнице в прошении просит снять неблагонадежность. Баранов может узнать. И что в результате будет?

Беликов кивнул. Он об этом уже явно думал.

— Баранов пока не в курсе. — ответил он. — Формально вы палатный надзиратель, при зачислении на эту должность проверка благонадежности не требуется. Но Баранов опытный чиновник, у него свои каналы, свои знакомства в управе, он любит знать все на свете. Если до него дойдет, что при лечебнице работает человек с отметкой в карточке, он может устроить неприятности. И мне, и вам. Для него бумага важнее людей… и важнее намного.

— Значит, риск.

— Значит, риск, — повторил Беликов. — Причем я не могу гарантировать ни результат прошения, ни тайну. Могу гарантировать только одно: никто из врачей вас не сдаст. Ни Веденский, ни Лебедев, ни Кулагин. За это я ручаюсь.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Решать вам, Вадим Александрович. Я не тороплю. Если хотите, возьмите день на размышление.

Но какой смысл тут размышлять? Да, риск. Теоретически в результате я могу лишиться неформального места врача, которое сейчас занимаю. Но без риска ничего не получится.

— Не нужен день. Я готов.

Беликов кивнул так, будто другого ответа не ждал.

— Тогда будем писать.

Он достал из ящика стола лист хорошей плотной бумаги, второй такой же, и чернильницу с новым пером. Пододвинул мне.

— Прошение пишете вы. От своего имени, на имя градоначальника. Я продиктую. Слова и манера изложения вам наверняка не очень понравятся, но выбора нет. Потом я напишу ходатайство от лечебницы, и каждый из врачей добавит свой отзыв.

Я взял перо. Беликов диктовал, останавливаясь после каждой фразы.

— Его Превосходительству Господину Санкт-Петербургскому Градоначальнику генерал-лейтенанту Дмитрию Фёдоровичу Трепову от мещанина Вадима Александровича Дмитриева, проживающего в Санкт-Петербурге, Суворовский проспект, д.18, кв. 10, служащего при Городской лечебнице на Тверской улице.

Я писал медленно. Рука не дрожала, но ощущение было странное: будто заполняешь бланк, от которого зависит, выпустят тебя из камеры или нет.

— Покорнейше имею честь довести до сведения Вашего Превосходительства, что я внесен в число лиц, признаваемых неблагонадежными, вследствие обстоятельств, происхождение коих основано на ложных представлениях о моем поведении и образе мыслей.

Формулировка была обтекаемой. Ни имени Извекова, ни слова «незаконно». Беликов объяснил: в таких бумагах не обвиняют и не жалуются. Просят. Упоминать Извекова (или их обоих) не стоит, хотя один и отправился в отставку, а второй вообще под следствием, потому что может получиться что-то вроде «не то он украл, не то у него украли, короче, замешан в краже».

— Я не состоял ни в каких тайных либо противозаконных обществах, не принимал участия в политических собраниях, не распространял запрещенных сочинений и не дозволял себе действий, противных установленному порядку.

— Здесь, — сказал Беликов, — добавьте о работе при лечебнице. И о методе. Коротко, без подробностей. Упомяните военное время и пользу для раненых. Это сейчас действует на чиновников лучше любых рекомендаций.

Я дописал. Беликов прочитал, одобрительно кивнул.

— Хорошо. Теперь заключение.

— Покорнейше прошу Ваше Превосходительство повелеть пересмотреть имеющиеся обо мне сведения и, если признано будет возможным, снять с меня подозрения, препятствующие моей дальнейшей службе и занятиям медицинским делом.

Я поставил подпись и число. Октября двадцатого дня 1904 года. Санкт-Петербург. Потом сделал копию.

Пока чернила сохли, Беликов сел за свой стол и начал писать ходатайство. Перо шло быстро, он явно обдумал текст заранее.

«Удостоверяю, что состоящий при лечебнице Вадим Александрович Дмитриев проявил себя человеком поведения трезвого и к беспорядкам не замеченным. Обнаруживает необыкновенное усердие к медицинскому делу. Предложены и практически испытаны новые способы оказания помощи при угнетении дыхания.»

Сухо, по-канцелярски, без лишнего слова. Так и нужно.

Беликов расписался и промокнул лист.

— Теперь врачи. Я попрошу каждого написать по нескольку строк.

Лебедев зашел через пару минут. Прочитал мое прошение, одобрительно хмыкнул и написал решительно свой отзыв. Не вдаваясь в детали, засвидетельствовал мою порядочность и полезность. Расписался, отодвинул лист.

— Ерунда какая, — сказал он. — Не похожи вы на бомбиста. Ну разве что издалека и в темноте.

Кулагин пришел следом. Немного волновался Долго подбирал слова, один раз что-то ему очень не понравилось, решил переписать. Получилось коротко и сдержанно, но по существу.

Отзыв Веденского оказался самым длинным. Он не удержался от того, чтобы вставить: «В политических разговорах участия не принимает, все время проводит при больнице и в занятиях медицинского свойства». Потом добавил строчку о моей роли в разработке метода реанимации и о спасении отравленных рабочих.

— Борис Михайлович, — сказал Беликов, просмотрев его текст, — вы бы еще роман написали.

— Пусть знают, — ответил Веденский. — Краткость не всегда сестра таланта.

Получилась стопка из шести листов. Беликов приложил к ним заверенную копию решения комиссии Хирургического общества, которую хранил у себя в столе.

Беликов открыл шкаф, достал конверт и велел написать адрес канцелярии градоначальства как можно более разборчивым почерком.

— Но не бросайте в ящик. Отнесите лично в канцелярию и получите входящий номер на копии. Иначе запросто потеряется.

Я вложил бумаги в конверт, запечатал его.

Семь листов. Четыре врача, которых я знаю почти что пару недель, поставили свои подписи. Каждый из них знает, что это не пустая формальность. Если кто-то наверху решит проверить, почему врачи казенной лечебницы ходатайствуют за неблагонадежного, черт его знает, как это может повернуться. Но шаг сделан.

Я спрятал конверт во внутренний карман и вышел из кабинета.

Ехал на конке. Народу было немного, день будний, середина дня. Кондуктор пробил билет и отвернулся. За окном проплывали вывески, мокрые деревья, городовой на перекрестке.

Здание градоначальства на Гороховой я нашел без труда. Серый трехэтажный дом с колоннами, у парадного входа стоял городовой в длинной шинели. Во дворе несколько извозчичьих пролеток. У ворот курили двое курьеров в форменных фуражках.

Длинный коридор с высоким потолком, крашеные стены. На деревянных скамьях вдоль стены сидели просители. Отставной офицер с Георгием на сюртуке, рядом женщина в черном платье, дальше мужик в новом картузе, видимо, пришел по какому-то дворовому делу. Все молчали. Офицер смотрел в одну точку на стене. Женщина в черном перебирала пальцами край платка.

В конце коридора была дверь с табличкой «Канцелярия». За ней оказалась большая комната с тремя столами. Конторки завалены бумагами, папками, конвертами. У дальней стены шкаф с журналами.

За первым столом сидел чиновник в вицмундире, лет сорока, с чернильными пятнами на пальцах. Перед ним стоял раскрытый журнал и стопка входящих бумаг. Рядом писарь помоложе что-то переписывал набело, макая перо в чернильницу.

— Прошение на имя господина градоначальника, — сказал я.

Чиновник поднял глаза. Посмотрел на меня без интереса, принял конверт, мельком глянул на адрес. Раскрыл журнал, обмакнул перо, записал что-то мелким почерком.

— Копия имеется?

Я подал второй лист. Чиновник достал штемпель из ящика стола, стукнул им по чернильной подушке и поставил оттиск на копии. Потом аккуратно вывел номер и дату.

— Принято, — сказал он и вернул мне лист.

Я забрал его. Чиновник уже не смотрел на меня.

В коридоре просители сидели все так же. Офицер не шевельнулся. Женщина в черном теперь смотрела в окно.

На улице накрапывал дождь. Извозчики у ворот подняли кожаные верхи пролеток. Я постоял на крыльце, застегнул пальто и пошел к конке.

Копия лежала в портфеле. Входящий номер четыреста семнадцать. Дата сегодняшняя. Все как велел Беликов.

Теперь только ждать.

Но когда я вернулся в больницу, ко мне подошел курьер.

Он ждал около входа.

Невысокий парень в форменной фуражке, с кожаной сумкой через плечо. Переминался с ноги на ногу и, завидев меня, шагнул навстречу.

— Дмитриев, Вадим Александрович, верно? Мне сказали, что вы должны скоро приехать.

— Он самый.

— Вам срочное.

Конверт был казенный, плотный, без обратного адреса. Я расписался в книжке, и курьер тут же ушел.

Внутри лежал один лист. Петр Андреевич Лыков писал четко, без завитушек, каждая буква отдельно, как в его протоколе.

'Милостивый государь Вадим Александрович,

Спешу сообщить Вам, что действительный статский советник С. И. Рахманов вернулся из-за границы и прибудет ко мне завтра к одиннадцати часам утра. Сергей Иванович выражал самое горячее желание лично засвидетельствовать Вам свою признательность за спасение его и его семейства от рук злоумышленника. Буду рад устроить Вашу встречу. Прошу Вас подойти к двенадцати часам по нижеуказанному адресу.

С совершенным почтением,

П. А. Лыков,

следователь по особо важным делам Окружного суда'.

Ага! Рахманов. Тот самый чиновник, которого осенью чуть не разнесло бомбой вместе с каретой, с женой и детьми. Я тогда сбил с ног студента-бомбиста Дашкова за секунду до броска, и Рахманов даже не узнал, кому обязан. Уехал за границу с семьей чуть ли не на следующий день.

И вот Рахманов вернулся. И хочет отблагодарить. Запомнил Лыков, что я просил о встрече С Рахмановым. Ничего зазорного нет в том, что я хочу попросить его о содействии в ликвидации формуляра о моей неблагонадежности.

Он действительный статский советник. Четвертый класс Табели о рангах, равный генерал-майору. Человек с прямым доступом к министрам и директорам департаментов.

Хочет отблагодарить. Ну хорошо. Посмотрим, как далеко простирается его благодарность.

Лыков не стал бы писать срочное письмо из вежливости. Он понимает мое положение. И если он устраивает эту встречу, значит, Рахманов действительно настроен серьезно.

Я сложил письмо, убрал в карман и посмотрел на часы. Завтра в двенадцать.

Ладно. Нужно дожить до завтра.

А теперь, как я решил день назад, надо поговорить с Беликовым о других моих медицинских предложениях. Метод дыхательной реанимации послужил эдаким тараном, проломил, пусть и с огромным трудом, бюрократическую стену, пора приниматься за более сложное. И лучше не медлить.

Я поднялся на второй этаж, постучал в кабинет Беликова и открыл дверь.

Беликов сидел у себя за столом и что-то писал.

— Вадим Александрович, — он кивнул, не поднимая головы. — Садитесь. Минуту.

Дописал строчку, отложил перо. Снял очки, потер переносицу.

— Слушаю. Отвезли письмо?

Я сел напротив и сказал:

— Да, все хорошо. Александр Павлович, мне нужно вам кое-что рассказать.

— У меня есть три разработки, — сказал я. — Все три я делал сам, в домашних условиях. Все испытаны на реальных пациентах и дали результат.

Беликов откинулся на спинку стула. Очки блеснули в свете окна.

— Очень любопытно. Рассказывайте по порядку.

Начал я с пенициллина. Это было самое сложное для объяснения, но я решил, что после него с остальным будет легче.

— Вы знаете, что некоторые плесневые грибки подавляют рост бактерий, — сказал я.

— Слышал что-то такое, но это, как я понимаю, больше гипотеза, серьезных подтверждений этому нет. Дальше лабораторных наблюдений дело вроде не пошло, да и там получилось много неясного.

— У меня пошло. Я выращивал плесень рода Penicillium на дынях. Собирал жидкость, которую грибок выделяет в питательную среду. Экстрагировал из нее действующее вещество и смешивал с ланолином. Получилась мазь.

Беликов некоторое время молчал.

— На дынях, — повторил он.

— Да. Плесень растет на них охотнее всего. Нужна определенная температура. Я подобрал условия. Это заняло несколько недель.

— Где?

— В своей квартире на Суворовском. У меня там маленькая лаборатория. Термостат из деревянного ящика, стеклянная посуда и прочее. Криостат для хранения я делал с применением колотого льда с солью.

Беликов потер переносицу.

— И эта мазь эта работала? Испытывали ее?

— Работает. Я лечил ею флегмону предплечья у купца. Рука была в таком состоянии, что ему грозила ампутация. После применения мази воспаление начало спадать на вторые сутки. Через неделю рана чистая, грануляции, никакого нагноения.

— Один случай.

— Один задокументированный. Но я проверял действие экстракта на чашках с посевами. Зоны подавления роста стабильные, воспроизводимые.

Он встал и подошел к окну. Постоял, глядя во двор, где Никита мел дорожку. Повернулся.

— Да, очень интересно. Продолжайте.

— Второе. Бриллиантовый зеленый. Синтетический краситель трифенилметанового ряда. Я получил его в виде раствора и применял как антисептик для обработки ран и ссадин.

— Краситель? Как антисептик?

— Именно. Он уничтожает бактерии при контакте. При этом не обжигает ткани, в отличие от карболовой кислоты, и не высушивает, как спирт. Стоит копейки в производстве. Наносится кисточкой или тампоном. Синтез я провел у себя в кладовке. Ингредиенты очень дешевы, требуется лишь немного терпения. Главная проблема — очистка, потому что изначально в нем есть ядовитые примеси.

— В кладовке, — сказал Беликов.

— Да. Она у меня достаточно большая. Реакция конденсации. Ничего сверхъестественного.

— И вы пробовали это на людях?

— Да. Мелкие раны, ссадины, порезы. Ни одного нагноения.

Беликов сел обратно. Положил руки на стол, сцепил пальцы.

— И еще что-то у вас?

— Да. Активированный уголь. Обычный древесный уголь, прокаленный при высокой температуре с обработкой паром. После такой обработки он приобретает пористую структуру и способность впитывать токсины. Принимается внутрь при отравлениях. Связывает яд в кишечнике, не дает ему всосаться в кровь.

— Это я могу себе представить, — сказал Беликов. — Уголь и без того применяют при желудочных расстройствах. Народное средство.

— Народное средство работает плохо. Обычный уголь имеет малую поверхность. Активированный уголь, благодаря пористости, вбирает в десятки и сотни раз больше. Я делал его с помощью арендованной печи. Совершенно ничего сложного. На людях пока не испытывал, но тут все очень однозначно. Краситель из воды уголь вытягивает в два счета.

Беликов встал, прошелся по кабинету.

— И что вы делали со всем этим?

— Пытался предложить. С пенициллиновой мазью я ходил по больницам — везде получил отказы. Реакция одинаковая. Кто-то крутил пальцем у виска. Кто-то вежливо кивал и провожал до двери. Ларионов с Обуховской заинтересовался, но сказал, что не может на практике этим заниматься. А потом он уехал в Москву.

— А уголь?

— Уголь я возил в военное министерство. К генерал-майору Столбову. Через военных медиков чудом получил аудиенцию. Объяснял, показал ему опыт с красителем. Столбов назвал уголь золой и сказал, что этим нужно кормить крестьян из дальней губернии, а для солдат есть патентованные немецкие лекарства.

Беликов покачал головой.

— Но как вы к этому пришли?

— В основном, из разговоров с гостями Извекова. То, о чем я говорил, высказывалось больше как идеи — поговорили, попробовали и забыли. Ну а я человек по природе деятельный и настырный, решил довести это до практики.

Он кивнул. Сел за стол. Помолчал, постукивая костяшками пальцев по столешнице.

— Хорошо. Давайте я скажу вам, что я думаю. Как человек, который тридцать лет работает в казенной медицине и знает, как здесь все устроено. Предположим, что все, о чем вы сказали, действительно работает. Я говорю «предположим» не потому, что не доверяю вам, а как человек, который обязан мыслить научно и аккуратно.

Я кивнул.

— Из трех ваших разработок наименьшие трудности будут с углем. Уголь есть уголь. Его дают при расстройствах желудка с незапамятных времен. Идея прокалить его и сделать более пористым никого не испугает. Это улучшение известного средства. Скажут: ну хорошо, пусть будет уголь получше. Вопрос лишь в том, чтобы доказать, что ваша обработка действительно повышает эффективность. Нужны опыты, протоколы, цифры. Это, думаю, можно сделать. От прокаливания угля он ядовитым не станет, хотя и здесь понадобятся опыты. Да и заключения химиков тоже не помешают.

Он помолчал.

— Теперь краситель. Бриллиантовый зеленый, вы сказали?

— Да.

— Синтетический краситель в качестве антисептика. Это уже сложнее. Потому что вы предлагаете мазать людей краской. Не карболкой, не йодоформом, не сулемой, то есть не тем, к чему врачи привыкли, а промышленным красителем. Реакция будет предсказуемая. Скажут: он сумасшедший, он красит пациентов.

— Но это работает!

— Вопрос не в том, работает ли оно. Вопрос в том, как это воспримут. Аптекарь наш, Зайцев, когда услышит, что я разрешил мазать больных красителем, который в аптечных справочниках не значится, и скажет, что он снимает с себя ответственность. И будет в своем праве. Провизор по закону отвечает за каждый грамм того, что выдает. Баранов, узнав об этом, тоже не обрадуется. Как отреагируют чиновники, узнав, что больные стали зеленого цвета, можно только предположить.

— А с пенициллином будет еще хуже, — сказал я.

— С пенициллином будет хуже всего, — согласился Беликов. — Потому что вы предлагаете лечить людей плесенью. Не улучшенным углем и даже не краской, а плесенью. Грибком. Продуктом гниения. Для любого врача, для любого чиновника, для любого пациента это звучит как шарлатанство. Или как безумие. Или как то и другое сразу.

Он снял очки и аккуратно положил их на стол.

— При этом я вам в принципе верю.

Затем он усмехнулся. Первый раз за весь разговор.

— Но верить и внедрять, Вадим Александрович, это разные вещи. Если мы здесь своим решением начнем мазать людей плесенью и красителем, произойдет следующее. Зайцев напишет рапорт, Баранов напишет рапорт. Оба рапорта окажутся у главного врачебного инспектора. И на нашу лечебницу обрушатся проверки. Не потому, что лекарства не работают. А потому, что мы занимаемся странными вещами.

Получается, тот же тупик, в который я упирался раньше. Лекарство есть, но дать его нельзя. Потому что не положено. Потому что не в фармакопее. Потому что никто не возьмет на себя ответственность.

— И что же теперь делать? — спросил я. — Я не верю, что «все пропало».

Беликов поднял руку.

— Дайте мне спокойно подумать. Один день. Взвесить все. Завтра я скажу вам, что можно сделать и в каком порядке.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы ведь терпеливый человек, Вадим Александрович?

— Не особенно.

— Придется стать таковым. Мы будем это делать правильно. Медленно, аккуратно и по закону. Иначе погубим и себя, и ваши лекарства. А теперь позвольте мне закончить мои дела, а затем в одиночестве поразмыслить над тем, что вы сообщили.

Он взял перо и вернулся к своему отчету. Разговор был окончен.

Я пошел в ординаторскую, сел за стол и тут дверь приоткрылась. Веденский.

— Вадим Александрович, вам, похоже, письмо.

— Спасибо, я уже получил, — ответил я.

— Нет, это другое. Какой-то мальчишка только что прибежал, вас спрашивает. Я как раз с улицы заходил.

Это что еще такое, подумал я. Письмо от Лыкова доставил совсем не мальчик.

Я пошел на улицу.

…Лет двенадцати, в картузе набекрень, замызганной куртке и ботинках без шнурков. Рассыльный из тех, что мотаются по городу за пятак, разнося записки и мелкие пакеты.

— Вам велено передать, — он протянул конверт и шмыгнул носом. — И ждать ответа велено.

Конверт был дешевый, без печати. Адрес больницы написан фиолетовыми чернилами, крупным женским почерком с характерным нажимом на вертикальных штрихах. Обратного адреса не было.

Я вскрыл его прямо на улице.

Вадим Александрович,

Спешу доложить Вам о ходе лечения, поскольку Вы, вероятно, потребуете отчёта. Чувствую себя прекрасно, голова не кружится, аппетит вернулся. Эдуард не появлялся и, кажется, не появится. Общие знакомые передали, что он уехал в Москву читать стихи в каком-то салоне. Бог с ним.

Но пишу я не затем. Завтра вечером, в восемь часов, у Софьи Николаевны Бартеневой собираются читать стихи и спорить о новых книгах. Обещают несколько интересных людей, а главное, будет молодой поэт Александр Блок. Он не слишком известен, но о нём говорят, и отзывы весьма лестные. Кто знает, быть может, через несколько лет все станут хвастаться, что слышали его в гостиной, где не хватало стульев.

Если врачебная строгость позволит Вам выпустить меня из-под домашнего ареста хотя бы на один вечер, то, быть может, Вы согласитесь составить мне компанию? Обещаю не пить вина, не спорить с поэтами и не падать в обморок без предварительного предупреждения.

Ваша послушная пациентка,

А. Заречная

Вот как! Быстро девушка поправилась. Хотя случай у нее был не тяжелый, на литературные вечера ходить пока, конечно, нежелательно.

Литературный вечер — там наверняка накурено, душно, шум. Не лучшее место для человека, у которого только что случилось сотрясение мозга.

С другой стороны, она точно не тот человек, который будет соблюдать постельный режим. Разрешу я ей или нет — отправится однозначно.

И кто будет на вечере, однако…

Об Александре Блоке я, разумеется, знал. Но сейчас, осенью четвертого года, он был еще почти никем. Двадцатичетырехлетний выпускник университета, напечатавший первую книгу стихов год назад. Тираж, кажется, разошелся плохо. Символисты его уже заметили, широкая публика еще нет. Я читал заметки в газетах.

Интересно. Крайне интересно, если честно.

Мальчишка топтался у стены, ковыряя штукатурку ногтем. Ждал ответа.

Ну и потом… она после травмы. Ее бывший, конечно, уехал, но мало ли. А если вдруг ей станет нехорошо? Головная боль, тошнота? В комнате, набитой литераторами, ей никто не поможет. Они ей вместо нашатыря Верлена прочтут.

Да и девушка она красивая.

В общем, сопровожу ее на вечер. Врачебный долг велит! Именно он и ничто другое! Кто не согласен — докажите, а потом улыбайтесь!

Я попросил мальчишку подождать, зашел в ординаторскую, взял лист бумаги и перо. Подумал секунду.

Милостивая государыня,

рад, что лечение идет благополучно. Выход в свет разрешаю при условии, что Вы немедленно уйдете, если почувствуете головную боль или головокружение. Если вы не возражаете, буду у Вас к семи тридцати, и мы сможем затем вместе с Вами отправиться к Софье Николаевне.

С почтением,

В. Дмитриев

Думаю, нормально.

Сложил листок вчетверо, запечатал в конверт, написал на обороте «А. Заречной», и отнес рассыльному.

— Отнеси барышне. Скажи, доктор просил передать.

Мальчишка сунул записку за пазуху и побежал, чуть не налетев на Прохора. Тот посторонился, пропуская его, и посмотрел на меня со специфическим выражением, которое у людей означает «ну-ну». Неужели он о чем-то догадывался?

Беликов поймал меня в коридоре.

— Вадим Александрович, одну минуту.

Я решил, что разговор зайдет о моем пенициллине и прочем. Ан нет.

— Вам придется сегодня остаться на ночное дежурство, хоть вы врач и неофициально и с вами все равно должен будет остаться еще кто-то из ординаторов.

— Хорошо, конечно.

— А почему так… Пошли разговоры. Не от врачей, от прочего персонала. Что новый доктор, мол, работает меньше остальных. Днем побудет и домой. А другие, значит, дежурят по ночам. Всем ведь не объяснишь, что вы по бумагам палатный надзиратель, да они и не поймут.

— Понимаю.

— Ну вот и славно. Иногда придется оставаться. Не каждый день, но время от времени. Однако формально, повторю, вы один дежурить не можете, поэтому сегодня с вами будет Лебедев. Я сказал ему.

— Александр Павлович, я без возражений.

Лебедев отнесся к совместному дежурству философски.

— Ну значит, подежурим, — он пожал плечами. — Не волнуйтесь, ночи, слава богу, не все кошмарные, со множеством пострадавших. Я буду читать книгу, а потом — спать. Если что, растолкают.

— Я пока пойду погуляю по двору. А там видно будет.

— Валяйте.

Вечер стоял теплый для октября. Ни ветра, ни дождя. Редкость для Петербурга, и я вышел во двор. Фонарь у заднего крыльца света давал немного, а дальше темнота загустевала: хозяйственные строения, дровяной сарай, забор становились черными тенями. За забором невидимая Тверская, редкий стук лошадиных копыт.

Рыжик сидел у своей будки. Обычно он встречал меня как старого друга, тыкался мордой в колени, вилял хвостом. Сегодня он не двинулся с места.

— Что, брат?

Пес смотрел на меня снизу вверх. Глаза тоскливые. Испуганные. Так собаки смотрят перед грозой.

— Все хорошо. Чего ты?

Рыжик не шевельнулся. Только уши прижал и отвел взгляд.

Я присел, погладил его по голове. Шерсть сухая, теплая. Нос мокрый, дыхание ровное. Не болен. Просто ему было не по себе.

Мне тоже стало не по себе. Хотя глупость, конечно. Мало ли. Я потрепал его за ухом и пошел обратно.

В больнице было тихо. Больные спали. Трофимов сидел за столом в приемной и что-то записывал.

Лебедев не оторвался от книги, когда я заглянул в ординаторскую. Я лег на диван, подложил под голову подушку, выданную Дарьей. Закрыл глаза.

Сон не шел. Больничная тишина отличается от домашней. Дома тишина мертвая, а здесь живая. Кто-то кашлял за стеной. Скрипнула кровать. Шаги по коридору. Стук двери. Снова тишина.

Часы в ординаторской пробили полночь. Лебедев захлопнул книгу.

— Пойду пройдусь и спать, — сказал он и вышел.

Минут через двадцать вернулся.

— Все спокойно.

Он улегся на второй диван.

Стук в наружную дверь раздался около часа ночи. Били так, что слышно было в ординаторской. Непонятно, зачем стучали, ведь дверь больницы не запиралась. Потом крик Прохора: «Иду, иду!». Топот. Голоса. Крик «Врача!»

Мы с Лебедевым выскочили одновременно. В приемной уже суетился Трофимов. Кроме сотрудников больницы, тут находилось двое: пожилой извозчик в армяке и молодой человек.

Парень сидел на лавке. Лицо у него было в крови. Не от раны — кровь шла из носа и изо рта. Волосы опалены. Брови обгорели. Одежда, когда-то хорошая, обгорела местами до дыр. Под обгоревшим сукном виднелась тонкая ткань сорочки. Ботинки на нем были дорогие, заказные, с характерным узким мыском. Явно не мастеровой и не приказчик.

Парень хрипел. Хрип шел из горла, с каждым вдохом нарастая. Глаза мутные, полузакрытые. Лет двадцать, может двадцать два.

— Что случилось? — спросил вбежавший Лебедев у извозчика.

— Стоял я у Таврического. Дремал. И тут бабахнуло. Не сильно, но здорово. Я думал, газ рванул. Потом слышу, кто-то идет, спотыкается. Этот вот! Весь в крови, одежда дымится. Говорит: отвези в больницу. Ну я и повез. Тут близко. А пока ехали, он хрипеть начал. Говорить перестал. Совсем плохой уже был. Я думал, помрет в коляске.

Пока ямщик рассказывал, я наклонился к парню. Хрип был инспираторный, на вдохе. С каждым вдохом звук становился грубее. Так называемый стридор. Губы обожжены. Когда я заглянул в рот, насколько позволял свет, увидел слизистую — красную, отечную, с пузырями.

— Ожог дыхательных путей, — сказал я.

Лебедев уже понял сам. По его лицу было видно.

— Гортань отекает, — сказал он. — Несколько минут, и все.

Парень перестал сидеть и завалился набок на лавке. Хрип усилился, превратился в свист. Воздух пробивался через сужающуюся щель, и щель эта закрывалась на глазах.

Лебедев и я одновременно подхватили его и понесли по коридору. Трофимов бежал впереди, открывая двери. Наверх, на второй этаж, в операционную.

— Зажги все лампы! — крикнул Лебедев фельдшеру.

Мы положили парня на стол. Он уже почти не дышал. Кожа посинела, сначала губы, потом пальцы. Цианоз нарастал. Он дернулся на столе, тело изогнулось. Мышцы шеи напряглись так, что проступили жилы. Каждый вдох давался ему как последний.

— Трахеотомия, — сказал Лебедев и потянулся к инструментам.

— Не успеем, — ответил я.

Лебедев остановился. Он понимал. Классическое горлосечение, даже в опытных руках, это минуты. Разрез, крючки, раздвинуть мышцы, оттянуть или перевязать перешеек щитовидной железы. А перешеек, как всегда, в сети кровеносных сосудов. Одно неловкое движение, и кровь зальет операционное поле. Даже если все сделать правильно, нужно время. Пять минут минимум. У этого парня пяти минут не было.

— Тогда что? — спросил Лебедев.

Я не ответил.

Левой рукой я нащупал на шее парня щитовидный хрящ. Кадык. Скользнул пальцем вниз. Под хрящом ямка. Маленькая, с ноготь мизинца. Перстнещитовидная мембрана. Прямо под кожей, без мышц, без крупных сосудов, без этой проклятой щитовидной железы. За мембраной сразу трахея.

Я схватил скальпель со столика. Левой рукой зафиксировал гортань, прижав кадык большим и указательным пальцами. Кожа на шее обожжена, скользкая от крови и сукровицы. Я нащупал ямку кончиком указательного пальца и сделал короткий поперечный надрез. Один сантиметр. Скальпель прошел через кожу и мембрану, и я почувствовал, как лезвие провалилось в пустоту.

— Трубку! Любую!

Трофимов замер. Лебедев сориентировался первым. Он схватил с полки резиновую дренажную трубку, рванул ее из мотка, отрезал кусок в полторы ладони. Сунул мне.

Трубка была толстовата, но неважно. Я развел края раны ручкой скальпеля и протолкнул конец трубки в отверстие. Она вошла туго. Я надавил. Трубка проскользнула в трахею.

Воздух со свистом пошел через трубку. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Грудная клетка поднялась и опустилась. Еще раз. Еще.

Парень дернулся. Руки его заскребли по столу. Тело начало расслабляться. Синева отступала, сначала с пальцев, потом с губ. Он был без сознания, но дышал. Со свистом через трубку, но дышал.

Трофимов выдохнул и перекрестился.

Лебедев стоял рядом и смотрел на шею парня. На маленький надрез, из которого торчала трубка. Крови почти не было. Несколько капель на коже.

— Ну ты даешь, Вадим Александрович, — сказал он и покачал головой. — Это что было?

— Прокол перстнещитовидной мембраны. Ниже хряща, выше перешейка. Там нет сосудов. Там ничего нет, только мембрана и трахея.

— Сколько ты это делал? Минуту?

— Секунд тридцать, наверное. Может даже меньше.

Лебедев помолчал. Потер подбородок.

— А я бы резал по классике. И скорее всего потерял бы его. Пока раздвинул, пока перешеек оттянул…

— Классическая трахеотомия тоже хороша. Но не при экстренном отеке. Там нет времени.

— Нет времени, — повторил Лебедев задумчиво. Потом встряхнулся. — Ладно. С парнем что будем делать?

Мы оба посмотрели на лежащего. Ожог дыхательных путей. Возможно, повреждение легких горячим воздухом. Без сознания. Трубку трогать нельзя, пока отек не спадет, а спадет он не скоро. Сутки, двое. Может больше.

— Обработать ожоги. Повязки. Наблюдать, — сказал я. — Если повезет, к утру придет в себя.

— Если повезет, — согласился Лебедев. — Но это все потом. Сначала другое. Мне надо позвонить в полицию.

— Зачем?

Лебедев посмотрел на меня как на ребенка.

— Вадим Александрович. Взрыв посреди ночи. Молодой человек с травмами, характерными для близкого взрыва. Его не осколками посекло. Его не разорвало. Он был рядом, но не на улице. Одежда домашняя, ботинки комнатные. Он был в помещении, где взрыв.

Лебедев замолчал, давая мне время додумать. Да, правильно. Он сидел. Он сидел лицом к источнику взрыва. Не случайный прохожий, которого зацепило на улице. Он работал с чем-то. Собирал что-то. И это что-то рвануло.

— По закону, — продолжил Лебедев, — в случае поступления пациента с криминальными повреждениями мы обязаны уведомить полицию. Немедленно. Не утром, не на следующий день. Сейчас. Иначе нам с вами потом такое устроят, что мало не покажется.

— Согласен. Звоните.

— Позвоню и сразу вернусь.

Лебедев кивнул и вышел. Телефонный аппарат стоял в ординаторской.

Мы с Трофимовым остались в операционной. Парень дышал через трубку. Тихо, почти неслышно, но дышал.

— Как думаете, выживет? — спросил Трофимов наконец.

— Если легкие не обожжены глубоко, шанс есть. Трубку оставим до спадения отека. Главная опасность сейчас, это пневмония. Горячий воздух повредил слизистую, а поврежденная слизистая это открытые ворота для инфекции.

Трофимов кивнул.

Прошло минут десять. Лебедева не было. Я закончил обработку ожогов, наложил повязки. Парень лежал тихо, дышал ровно. Пульс слабый, но ритмичный. Пятнадцать минут. Лебедев не возвращался.

Что-то долго он. Телефонный аппарат стоял в ординаторской. Снять трубку, назвать номер, дождаться соединения. Станция ночью работает медленно, это понятно. Соединяющие барышни сонные и уставшие. Но пятнадцать минут?

Потом из коридора донесся звук. Сдавленный возглас. И тишина.

— Что это? — Трофимов озадаченно поднял голову.

— Не знаю. Пойду посмотрю. Вы останьтесь с ним.

Я вышел в коридор. Темно. Длинный коридор второго этажа: двери палат по обе стороны, в конце лестница вниз. Тихо. Ни звука.

— Николай Сергеевич?

Голос ушел в пустоту. Никто не ответил. Я дошел до ординаторской. Открыл дверь. Никого. А где Лебедев? Что происходит?

Столы, стулья, диван с моей подушкой. Книга Лебедева лежала раскрытая страницами вниз. Увидел картинку на обложке — охотник наставляет двустволку на бросившегося к нему льва. Должно быть, что-то приключенческое. Телефонный аппарат на стене. Трубка висела на рычаге. Если он звонил, то уже повесил. Если не звонил…

Окно закрыто. Никаких следов, что Лебедев сюда заходил.

Где он? Вышел во двор? Пошел в приемный покой?

Я вышел из ординаторской, прошел по коридору и увидел их.

Двое. Оба в темных пальто. Лица замотаны шарфами до глаз. И главное — в руках у обоих поблескивали револьверы.

Не уличная шпана. Точно не она. Одежда хорошая, хоть я не слишком разбираюсь в ней. Тот, что у стены, был повыше, худой. Другой ниже и шире в плечах.

Широкоплечий навел на меня ствол.

— Стой. Не двигайся.

Я остановился. Руки не поднял, просто держал на виду. Сердце стучало, но голова работала ясно. Не, револьвер — не нож, штука поопасней, геройствовать надо только в самом крайнем случае.

Высокий метнулся мимо меня в операционную. Я услышал, как вскрикнул Трофимов. Потом тишина. Полминуты или меньше.

Высокий выбежал обратно. Глаза — безумные. Револьвер в его руке ходил ходуном.

— Они убили его! — голос сорвался на крик. — Они разрезали ему горло! Он мертв! Он не дышит! Фельдшер сказал, что это ты его резал!

Он ткнул стволом в мою сторону. Руки у него тряслись.

— Тебе конец. Я убью тебя прямо здесь, в этом коридоре.

* * *

Я решил внести новое слово в иллюстрации на АТ)). Теперь сюжеты некоторых рисунков будут продолжаться в последующих. Что-то вроде цикла! Картинка ниже — первая из нескольких на тему этого замечательного будильника и его гениального изобретателя.

* * *

Дуло смотрело мне в грудь. Револьвер. Наган. А рука-то как трясется. Кокаинист, что ли?

— Ты его убил, — прошипел он.

— Он дышит, — ответил я. Голос вышел спокойнее, чем ожидал от себя. — С чего вы взяли, что он мертв?

— Я проверил. Он не дышит.

— Вы врач?

Вопрос был наглый, но уместный. Не врач мог не разобраться в происходящем. Парень вполне мог жить. Но ожоги дыхательных путей, отек гортани — это не шутка. Он и впрямь мог умереть. Запросто мог.

— Пойдемте, — сказал я. — Посмотрим. Вы могли ошибиться.

Бандит (будем именовать его пока так) ткнул стволом мне в ребра. Не то чтобы больно, но неприятно. Мы зашли в операционную.

На столе лежал их товарищ (или кто он им). Грудная клетка действительно не двигалась. Или мне показалось, что не двигалась.

У меня похолодело внутри. Фельдшер стоит, молчит. Лицо испуганное дальше некуда.

Бандит обошел стол, посмотрел на парня и повернулся ко мне. Револьвер в опущенной руке.

— Ну?

Я шагнул к столу. Трубка стояла в трахее, ее конец торчал из прокола на шее, как карандаш. Я попробовал пульс, затем наклонился, приложил ухо к груди. Сердце билось. Слабо, но билось. Дыхательные шумы были, хотя едва различимые. Грудная клетка двигалась, просто амплитуда была настолько мала, что разглядеть сложно.

Ладно. Дышит. Живой. Пока живой.

Нужно было показать это наглядно, потому что мои слова для человека с револьвером ничего не стоили. Я взял со стола металлический лоток. Поднес его к наружному концу трахеальной трубки и подержал. Через две секунды на холодной поверхности появилось крохотное пятно конденсата. Выдох.

— Видите? — я показал лоток. — Запотевание. Это выдыхаемый воздух. Мертвые не выдыхают.

Бандит подошел ближе. Посмотрел на лоток. Потом на трубку. Потом на меня.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Но револьвер убирать не стал.

В этот момент дверь операционной открылась. Второй ввел Прохора. Сторож был бледен, без фуражки, волосы растрепаны. В руках он нес сложенные брезентовые носилки. Видимо, взяли из приемного покоя.

— Перекладывайте, — приказал первый.

Прохор посмотрел на меня. Я пожал плечами и кивнул. Мы вдвоем развернули носилки и поставили рядом со столом. Забирать пациента с трахеальной трубкой, с ожогами дыхательных путей, без кислородной подушки, без запаса камфоры, без перевязочного материала — занятие опасное.

— Послушайте, — сказал я господам с револьверами. — У него отек гортани. В трахее стоит трубка. Если ее сместить, он задохнется. Ему нужен врачебный уход. Перевязки и все такое. Если вы его увезете, он умрет.

Первый смотрел на меня несколько секунд, потом сказал:

— Это не твое дело.

Коротко и даже без злости.

Мы с Прохором переложили пострадавшего на носилки. Я старался действовать аккуратно, поддерживая голову, следя за трубкой. Прохор помогал молча, руки у него были как лопаты, но двигался он осторожно.

Первый кивнул второму. Тот взял носилки за передние ручки, Прохор за задние. Они пошли к выходу. Первый двигался впереди, открывая двери. Я вышел в коридор следом. Странно, что меня не заставили тащить. Или, когда свой несет, надежнее? Меньше шансов, что уронят?

— Стой здесь, — сказал мне второй.

Я остановился. Стоял в темном коридоре и смотрел, как они несут носилки к выходу. Парадная дверь была открыта. За ней, в темноте двора, стояла коляска. Извозчичья пролетка с поднятым верхом. Лошадь переступала с ноги на ногу. На козлах сидел возница, лица, разумеется, не разглядеть.

Они вынесли носилки во двор. Осторожно перегрузили обожженного в коляску. Как именно, я не видел, было слишком темно. Потом первый забрался в пролетку. Копыта застучали по булыжнику. Коляска выехала за ворота и повернула направо, к Таврической.

Второй бандит тоже пошел к выходу.

— А где врач? — спросил я.

— Какой врач?

— Вы не могли его не видеть. Был врач. Что с ним?

— А, этот. — Он мотнул головой в сторону подвальной лестницы. — Запер его внизу. Велел сидеть тихо. Жив, не беспокойся.

И он вышел за дверь. Тишина. Наверное, его подберут по дороге.

Я постоял. Секунд десять — пятнадцать. Прислушался. Ни шагов, ни голосов. Потом пошел к подвальной лестнице.

Лебедев лежал на спине, на лавке, подложив под голову ладони. Абсолютно спокоен. Дремал, наверное.

— Забрали? — спросил он. Догадался однако, что происходит.

— Забрали.

— Живой?

— Когда выносили, был живой.

Лебедев потер подбородок.

— Непростой парень. Кто бы он ни был, за ним приехали.

— Непонятно это, — сказал я. — Неужели эсеры так дорожат своими людьми? Я думал, они у них расходный материал. То, что приносится ы жертву.

— Да, тут и впрямь что-то нечисто.

Мы поднялись наверх. В коридоре было пусто. Прохор вернулся, стоял у двери приемного покоя, прислонившись к стене. Увидев нас, выпрямился.

— Уехали господа бандиты?

— Уехали… — ответил Прохор. — Только то не бандиты, а бомбисты, думаю. Не похожи они на бандитов.

— Николай Сергеевич, вы в полицию звонили? — спросил я Лебедева.

— Не успел. Я дошел до аппарата, снял трубку. И тут в приемную вошли. Положил трубку обратно, поднял руки. Не бросаться же на револьвер.

— Надо звонить сейчас.

— Именно.

Лебедев прошел в ординаторскую. Я слышал, как он крутит ручку аппарата, как просит соединить с полицейским участком. Изложил суть коротко: доставлен пациент с ожогами криминального характера, предположительно пострадавший при изготовлении взрывного устройства. Группа вооруженных лиц забрала пациента. И добавил от себя, со свойственной иронией — а там решайте сами, приезжать или нет.

Потом повесил трубку и вышел.

— Прохор, — сказал Лебедев. — Ноги в руки. Идешь к Александру Павловичу домой. Помнишь адрес?

— Помню.

— Бегом. Скажешь, в лечебнице происшествие, расскажи коротко, что случилось, пусть идет немедленно. Сейчас к нам заявится полиция.

Прохор надел фуражку и вышел.

Мы остались вдвоем. Лебедев сел на стул в ординаторской и вытянул ноги. Я прислонился к подоконнику. На дворе была темень. Часы показывали двадцать минут второго.

— Кстати, — сказал Лебедев, — ваш разрез они не оценили. А зря. Чистая работа.

— Спасибо, Николай Сергеевич. Утешили.

Он усмехнулся.

Первым пришел городовой. Здоровый мужик в шинели, при шашке. За ним околоточный надзиратель, невысокий, худощавый, с блокнотом. Они поговорили с нами, обошли всю больницу.

Через пятнадцать минут пришел Беликов. Прохор семенил за ним.

— Докладывайте, — сказал Беликов.

Лебедев доложил. Кратко, по существу, без эмоций (а чего теперь волноваться). Привезли парня с ожогом дыхательных путей, Дмитриев ловко проколол ему горло, вставил трубку, то есть спас. Вооруженные люди, револьверы, забрали пациента. Похоже, что готовил бомбу, но что-то пошло не так.

Охранка приехала через полчаса. Трое. Двое в штатском, один в жандармском мундире. Старший, чиновник лет сорока, невысокий, с аккуратными усами, представился ротмистром Шевцовым. Глаза цепкие, внимательные, как у хорька.

Шевцов опросил всех по очереди. Начал с меня.

— Расскажите по порядку, — сказал Шевцов. — С самого начала.

Я рассказал все, что видел и знал.

Шевцов все записывал.

— Опишите пациента. Рост, сложение, волосы.

— Молодой. Лет двадцати. Среднего роста. Худощавый. Волосы темные, черты лица обыкновенные, не присматривался, но на рабочего не похож.

— Так нас не устраивает, — сказал Шевцов. — давайте поподробнее. Какой лоб, нос и прочее. Нам надо узнать, кто это, сами понимаете.

И через несколько минут общими усилиями мы составили словесный портрет.

— Одежда?

— Не рассматривал, но дорогая. Я ее срезал, сейчас в мусоре, если его еще не выбросили.

Шевцов кивнул жандарму. Тот быстро вышел, очевидно, побежал забирать одежду.

— Он что-нибудь говорил? Имя, адрес? Может быть, бредил?

— Он был практически без сознания с момента доставки. Не произнес ни слова. Привез его обычный ночной извозчик. Пожилой, бородатый. Было темно. Он сказал, что подошел к нему этот парень на улице, попросил отвезти в больницу, а по дороге ему становилось все хуже.

Шевцов помолчал.

— Пожалуйста, вспомните все, что имело значение. Это очень важно. Мы уже осмотрели квартиру, где произошел взрыв. Там были химикаты, лабораторное оборудование. Часть взрывчатого вещества сдетонировала. Комната выгорела.

Он развел руками.

— Но никаких документов. Ни в квартире, ни в одежде. Ничего, что указывало бы на личность. Комнату снимал скорее всего по подложному паспорту, хозяйка запомнила только имя, и то, вероятнее всего, вымышленное. Соседи по лестнице не знают ни как его зовут, ни чем он занимался. Говорят, тихий, вежливый.

После опроса остальных Шевцов встал, одернул сюртук.

— Если вспомните что-то еще, любую деталь, сообщите в охранное отделение. На мое имя. Бомбисты забрали своего товарища затем, чтоб мы не узнали, кто он. Случай, говоря вашим медицинским языком, очень нетипичный.

Он положил на стол визитную карточку. Повернулся к Беликову:

— Александр Павлович, я попрошу вас и ваших сотрудников явиться, когда это будет необходимо, для официального допроса следователем после возбуждения уголовного дела.

Беликов кивнул.

Охранка ушла. Городовой остался дежурить у ворот. Околоточный ушел вместе с жандармами.

Беликов стоял в коридоре, сцепив руки за спиной. Лебедев курил у открытого окна. Прохор сидел на скамье у стены и, кажется, дремал.

— Николай Сергеевич, — сказал Беликов, — идите спать. Вадим Александрович, вы тоже. Утром разберемся. Нам с вами в эту историю чересчур лезть не нужно.

После ночного дежурства я добрался до дома к семи утра. Уснул сразу. Без снов, без мыслей, как провалился в яму.

Проснулся от того, что солнце било в глаза. Часы показывали десять. Хорошо хоть не проспал! Полтора часа в запасе, плюс еще на дорогу, чтоб не спешить. Встреча у Лыкова назначена на полдень.

Умылся холодной водой, побрился, надел чистую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо усталое, но терпимо. Придает лицу серьезности. Наверное.

Графиня перехватила меня на лестнице.

— Вадим Александрович, вы бледный какой-то. Завтракали?

— Не успел, Аграфена Тихоновна.

— Зайдите, я вам каши оставила. Стоит на плите, теплая еще.

Отказываться не имело смысла. Графиня в таких случаях обижалась, а ссориться с хозяйкой дома из-за тарелки каши мог только дурак. Она оказалась гречневая, с маслом. Я съел ее за три минуты, поблагодарил и вышел.

На улице было прохладно. Небо висело высоко и бледно, будто выцветшее. Торопиться не стоило, до окружного суда двадцать минут ходу, а время позволяло. Но ноги сами несли быстрее обычного.

Рахманов. Тот самый чиновник, которого я выдернул из-под бомбы полтора месяца назад. Лыков сказал, что он вернулся из-за границы и хочет встретиться и поблагодарить. Ну ладно, пусть благодарит. Но я шел к нему не за благодарностью, а с надеждой, что человек с его положением может помочь снять проклятый циркуляр о неблагонадежности. Вдруг получится так: один звонок, одно письмо, одна записка нужному человеку, и вся извековская паутина рассыплется.

Надежда дурацкая. Я это понимал. Но она все равно сидела где-то под ребрами.

К зданию окружного суда я подошел без четверти двенадцать. Поднялся по знакомой лестнице, прошел по коридору мимо дверей с табличками. Возле кабинета Лыкова остановился.

За дверью разговаривали. Несколько голосов, не разобрать слов. Один голос точно принадлежал Лыкову — низкий, с характерной неторопливой и даже ироничной интонацией. Остальных я не знал.

Присел на деревянную скамью у стены. Скамья стояла здесь для свидетелей и просителей, отполированная сотнями задов до тусклого блеска. Мимо прошел судебный пристав с папкой под мышкой, покосился на меня и пошел дальше.

Ровно в двенадцать дверь открылась. Лыков выглянул, увидел меня и кивнул.

— Входите, Вадим Александрович. Вас ждут.

У стола сидели трое. Первого я узнал не сразу. Человек лет сорока пяти, среднего роста, в дорогом темном костюме. Лицо утомленное, с глубокими складками у рта. Глаза умные, но погасшие, как бывает у людей, которые долго не высыпались или слишком долго жили в напряжении. Рахманов. В тот день, возле кареты, я его толком не рассмотрел. Не до того было. Студент Дашков, бомба, мостовая под коленями, и все это за несколько секунд. А теперь Рахманов сидел передо мной при полном свете, в спокойной обстановке.

Рядом с ним расположился человек в безупречном сюртуке, с аккуратной бородкой и портфелем из хорошей кожи. Адвокат, определил я. Есть в их породе что-то узнаваемое. Манера сидеть ровно, держать руки на виду, смотреть с профессиональным вниманием, не выражая ничего.

Третий стоял чуть в стороне, у окна. Крепкий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, коротко стриженный, с прямой спиной и неподвижным лицом. Руки сложены за спиной. Стоял так, как стоят люди, привыкшие стоять долго и в любой момент готовые двигаться. Бывший военный. Или даже действующий. Охрана.

На столе перед Лыковым лежал протокол, листы исписаны его аккуратным почерком. Видимо, следователь опрашивал Рахманова о покушении. Дело Дашкова до сих пор длится, и показания потерпевшего нужны для суда.

Рахманов поднялся мне навстречу. Лыков сделал жест рукой.

— Позвольте представить: Вадим Александрович Дмитриев. Тот самый молодой человек, о котором мы говорили.

Рахманов шагнул ко мне и протянул руку. Рукопожатие было крепким и коротким.

— Сергей Николаевич Рахманов, — сказал он. Голос негромкий, хрипловатый. — Я хотел видеть вас с того самого дня. Давайте поговорим. Здесь тесно, если Петр Андреевич не возражает, выйдем на воздух?

Лыков не возражал. Он вообще смотрел на нас с выражением человека, который сделал свое дело и теперь наблюдает со стороны. Адвокат встал, застегнул портфель, коротко поклонился мне и Рахманову.

— Сергей Николаевич, я вас более не задерживаю. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

— Благодарю вас, Константин Львович.

Адвокат вышел. Рахманов повернулся к своему охраннику.

— Семен, подождите здесь. Мы с Вадимом Александровичем пройдемся.

Охранник кивнул, не изменившись в лице.

Мы вышли на улицу. Рахманов надел шляпу и некоторое время молчал. Шли в сторону Невского, не торопясь. Он шел чуть ссутулившись, глядя перед собой. Прохожие обтекали нас, как вода.

— Вадим Александрович, — начал он наконец. — Вы спасли мне жизнь. Мне и моей семье. Жена, ребенок, они были в карете. Вы это знаете. Я знаю. И Петр Андреевич знает.

Я промолчал. Что тут скажешь. «Не стоит благодарности»? Глупо.

— Петр Андреевич рассказал мне вашу историю, — продолжил Рахманов. — Про Извекова. Про циркуляр. Я слышал об обоих Извековых и прежде. Слышал много, но хорошего — мало. Алексей Сергеевич, насколько мне известно, шарлатан и мошенник. Его дядя был одним из самых коррумпированных чиновников в ведомстве, и это говорю вам я, человек, который двадцать пять лет прослужил в системе и видел всякое.

Он помолчал. По мостовой громыхал трамвай. Извозчик ругался с ломовым, перегородившим проезд.

— Но помочь вам с этим вопросом я не в состоянии, — сказал Рахманов. — После покушения я подал в отставку. Не сразу, за границей еще надеялся, что отойду, вернусь. Но нет. Не вернусь.

Он остановился, достал портсигар, открыл его, посмотрел на папиросы и закрыл, не взяв. Сунул обратно в карман.

— Знаете, Вадим Александрович, мне ведь давно пятый десяток. Двадцать пять с лишним лет на государственной службе. Начинал мелким чиновником в канцелярии, дослужился до действительного статского. Думал, чего-то добился. А потом студент с бомбой стоит в десяти шагах от моей кареты, а в карете жена и дети. И вы знаете, что самое скверное?

— Нет.

— Я почти уверен: покушение организовали не эсеры. То есть формально да, бомбист их. Но предложил убрать меня кто-то из наших. Из ведомства. Люди, которым я стоял поперек дороги. Которые хотели мое место.

Он говорил это без злости и даже без горечи. Просто констатировал, как врач констатирует диагноз, когда уже поздно лечить.

— Я устал, — сказал Рахманов. — Устал от этой бесконечной войны. Подсиживания, грызня, интриги, доносы. Каждый день как на минном поле. И ради чего? Ради того, чтобы тебя убили свои же? Пусть теперь там будет кто хочет. Пусть сидят, пусть делят места, пусть подсиживают друг друга. Меня это больше не касается. Я хочу уехать с семьей куда-нибудь в тихое место и просто жить.

Мы прошли еще немного и остановились.

— Поэтому повлиять на ведомство я уже не могу, — продолжил он. — У отставного чиновника нет рычагов. Он вмиг становится никому не нужен. Тем более сейчас, когда там идет передел, новые люди рассаживаются по кабинетам, и никто не станет слушать человека, который ушел. Мне жаль. Вы заслуживаете большего, чем я в состоянии для вас сделать.

Надежда, которая сидела под ребрами с утра, тихо сдохла. Ожидаемо. Я даже не особенно расстроился. Или нет, расстроился, но где-то глубоко, на самом дне, куда не стоит заглядывать посреди разговора.

— Я понимаю, Сергей Николаевич, — сказал я. — Не считайте себя обязанным.

— Вот это напрасно. Считаю и буду считать.

Он полез во внутренний карман пальто и достал пакет. Плотная бумага хорошего сорта, перевязанная шелковой лентой. Не конверт. Что-то более увесистое, прямоугольное. Рахманов протянул его мне.

— Вадим Александрович, прошу вас, не отказывайтесь. Разверните дома, не здесь. Это лишь малая доля моего долга перед вами. Ничтожная доля, если уж быть точным. Извините, что не могу помочь с вашим главным вопросом. Это мучает меня больше, чем вы думаете.

Пакет был тяжелый. На конверт с деньгами не похож, слишком толстый. Я взял его и сунул за пазуху.

— Благодарю вас, Сергей Николаевич. Я ценю это. Но я хотел вам сказать: мы подали прошение на имя градоначальника о снятии статуса. За меня ходатайствовали все врачи лечебницы, в которой я служу. Старший врач Беликов приложил развернутую характеристику.

Рахманов оживился. Не сильно, но заметно. Морщины на лбу чуть разгладились.

— Вот это разумно. Это может сработать. Градоначальник, конечно, сам редко касается таких вопросов, но его канцелярия может дать ход бумаге. Особенно если прошение подкреплено характеристиками от уважаемых лиц. Медицинские чины имеют вес. Не опускайте руки, Вадим Александрович. Бюрократия, она ведь работает не только против людей. Иногда и в их пользу. Редко, но бывает.

Он улыбнулся. Первый раз за весь разговор. Улыбка вышла кривоватая, усталая, но настоящая.

— Ну а если понадобится рекомендательное письмо от меня лично, скажите Петру Андреевичу. Имя мое кое-что значит, несмотря на отставку. Не в ведомстве, а среди порядочных людей.

— Спасибо.

— Не за что благодарить. Это я вам должен. И буду должен всю жизнь.

Мы пожали руки. Рахманов приподнял шляпу, повернулся и пошел обратно к зданию суда, где его ждал охранник. Я смотрел ему в спину. Ссутуленные плечи, неторопливый шаг человека, которому больше некуда спешить. Действительный статский советник в отставке, чуть не погибший от бомбы, и почти уверенный, что бомбу подстроили свои. Хорошая карьера. Образцовая, можно сказать.

Я пошел домой. Пакет за пазухой чуть оттягивал ткань сюртука. Что там может быть? На деньги не похоже. Слишком, повторю, толстый. Книга? Но какая тут может книга⁈ И для книги пакет маловат.

Впрочем, гадать бессмысленно. Через пятнадцать минут узнаю.

Я поднялся к себе. В комнате было тихо, пыль танцевала в столбе света из окна. Положил пакет на стол. Он лежал аккуратный, гладкий, совершенно чужой в этой обстановке. Как предмет из другого мира. Ну, в некотором смысле так и было.

Я достал нож и стал разрезать бумагу. Скоро я понял, почему пакет такой толстенький. Все очень просто! Удивительно просто! Настолько просто, что я заморгал. Там были деньги. Причем много. Безумно много! Две тысячи рублей.

* * *

Как я и обещал

* * *

Две тысячи рублей.

Я пересчитал банкноты дважды. Крупные, хрусткие. Восемьдесят штук по двадцать пять рублей. Перевязаны банковской лентой. В свертке ничего больше не было, ни записки, ничего. Рахманов все сказал при встрече, а деньги говорили сами за себя.

Я положил пачку на стол и сел рядом. Две тысячи. Годовое жалованье коллежского асессора. Старший врач городской лечебницы вроде Беликова в год зарабатывал меньше. А что касается меня… На столе лежало почти три моих годовых оклада.

Можно было снять приличную квартиру на Литейном или Невском. Не ту дыру, где я жил, а настоящую квартиру в четыре комнаты с ванной и телефоном, рублей за восемьдесят в месяц. Можно купить полную обстановку для нее, мебель красного дерева, ковры, шторы, все. Хороший костюм от портного стоил рублей тридцать-сорок. Обед в ресторане Палкина обходился в три-пять рублей с вином. Билет первого класса до Парижа стоил около ста рублей. Лошадь с пролеткой можно было купить рублей за двести.

Две тысячи рублей. Целое состояние для мещанина без диплома, контрабандой работающего врачом.

Я сложил банкноты обратно, завернул в ту же бумагу и убрал под шкаф. Там лежала какая-то доска, которую я забыл выбросить при вселении, за ней пакет спрятался идеально. Потом сел и начал думать.

Первое. Беликов потратил из своего кармана немалые деньги на мои затеи. Бумага для сотен копий инструкций. Почтовые расходы на рассылку в пятьсот земств. Типографские оттиски статьи, двадцать штук. Праздничный обед в Палкине за весь стол. Материалы на трубки. Это сколько уже набралось? Надо компенсировать.

Вопрос в том, возьмет ли он. Как воспримет. Надо подойти к этому вопросу осторожно. Больше он тратиться на мои изобретения не должен, это очевидно, но как подойти, чтобы вернуть деньги? Может, косвенным образом — оплатить что-то, например, если будут какие-то еще походы в ресторан или сделать подарок. В общем, подумаю.

Второе. Квартира. Моя квартира. Она же лаборатория. Пока что она годилась… но, по хорошему, этого мало. Недостаточно для серьезной работы. Мне нужен нормальный рабочий стол, а не кухонный. Нужны стеллажи. Нужен микроскоп. И не простой, а приличный. Цейссовский — рублей сто пятьдесят. Автоклав для стерилизации, пусть небольшой… сколько же он стоит? Рублей двести наверняка. А есть вообще они небольшие? Пока что не видел. Химическая посуда, реактивы, термометры, прочая мелочь… Это еще рублей на пятьдесят-семьдесят. Окончательный ремонт самой квартиры: побелка, покраска, замена оконных рам, чтобы не дуло зимой. Рублей тридцать-сорок.

Итого на лабораторию и жилье — пятьсот рублей, если считать с запасом.

Третье. Самое важное. Неблагонадежность.

Прошение на имя градоначальника я подал. Отзывы врачей приложены. Рахманов, к сожалению, в отставке и помочь не в силах. Официальный способ мог сработать, а мог и нет. Чиновники не любят отменять решения предшественников.

Возможно, придется искать другой путь. Более рискованный. В Петербурге за деньги делалось почти все. Нужный человек в нужном кабинете мог подшить к делу рапорт, из которого следовало, что проверка не подтвердила оснований для ограничений. Или потерять исходный циркуляр. Или переоформить дело так, что основание для пометки отпадало. Не знаю, сколько это может стоить. Мелкие вопросы решались за двадцать-пятьдесят рублей. Серьезные могли потянуть на триста-пятьсот. А насколько серьезен мой вопрос? Понятия не имею, честно говоря. И кому предложить деньги — тоже. Но не думать об этом нельзя.

Пятьсот на лабораторию и на квартиру. Тысячу на снятие неблагонадежности — думаю, этого хватит. Оставалось пятьсот. Пусть это будет неприкосновенный запас. Мало ли что. Сегодня ты на коне, завтра тебя снова тащат в участок.

Ладно. Деньги подождут, потратить их успею.

Сегодня мне ехать с Адой Заречной на литературный вечер, где будет читать стихи Александр Блок.

Я открыл шкаф. Выбирать было особенно не из чего. Темно-серый сюртук, в котором я ездил к генералу Столбову, висел на деревянных плечиках. Остальная одежда подойдет не слишком. Кстати, надо будет потратиться еще и на одежду. Ситуации, когда надо выглядеть «презентабельно», периодически возникают. Но сегодня с этим проблем нет. Рубашка чистая, воротничок свежий. Ботинки почищены. Для литературного вечера в богемной компании этого достаточно. Там наверняка половина гостей будет одета куда более спокойно, чем я.

Оделся, посмотрел в зеркало. Оно показало меня по частям. Так, зеркало тоже надо купить. Побольше… и чтоб изображение в нем было получше, засмеялся я. Шучу, нормально. Сойдет. Уставший, но на принимающего морфий поэта-символиста не похож. Под глазами тени от недосыпа, но это выглядит скорее интересно, чем измученно. Причесаться — и вообще отлично.

На улице было прохладно, но сухо. Редкий для Петербурга вечер без дождя. Фонари горели желтым, на Суворовском было людно: извозчики, публика, идущая из театров, городовой на перекрестке. Я прошел до угла и стал ловить коляску. Первые две были совсем скверные, облезлые пролетки с тощими лошадьми. Третья оказалась приличной, на резиновом ходу, с кожаным верхом и фонарями. Извозчик был в чистом армяке и картузе.

— Потемкинская улица, дом номер шесть, — сказал я, назвав адрес Ады. — И подождите меня полчаса, поедем дальше.

Извозчик кивнул, я сел. Коляска тронулась, и скоро довезла меня до места.

По правилам приличия мне прислать за Адой кого-нибудь. Швейцара, например. Но такового в ее подъезде не наблюдалось. Так что придется подниматься самому. Впрочем, Ада не похожа на тех, кого смущает подобное нарушение этикета.

Четвертый этаж. Налево. Я позвонил.

Она открыла почти сразу, словно стояла у двери. На ней было узкое платье темно-зеленого бархата. Высокий ворот, длинные рукава. Волосы подняты и заколоты черепаховым гребнем, открывая шею и уши с серьгами из темного камня. На плечах короткая накидка из черного шелка.

Она выглядела совсем иначе, чем в больнице. Там была бледная девушка с испуганными глазами. Здесь стояла молодая женщина, тонкая, прямая, с живым лицом и чуть насмешливым взглядом.

— Вадим Александрович, вы пунктуальны. Это страшно подозрительно.

— Я же врач!

— Тем более подозрительно. Врачи всегда опаздывают. Еще скажите, что у вас хороший почерк!

— У меня каллиграфический почерк!

— Вы меня пугаете, — произнесла Ада, шутливо округлив глаза.

— Как ваша голова? — спросил я.

— Прекрасно. Не болела и не кружилась с тех пор, как я вернулась домой. Думаю, я больше нафантазировала себе страшную травму — со мной иногда такое бывает. Идемте?

Она поправила накидку и вышла, заперев дверь. На лестнице взяла меня под руку, легко и привычно, как старого знакомого. От нее пахло какими-то легкими духами.

В коляске я подумал о том, что подумают у Бартеневой. Кого привела Заречная? Кто этот господин? Публика, вероятно, и не задаст этих вопросов вслух… хотя вполне может. Наверняка начнут шептаться — «новый любовник Заречной». Но если ее это не пугает, то почему должно пугать меня? Да и не думаю, что долго об этом будут говорить. У них все проще. Пришел, значит, свой. Читаешь стихи, тоже свой. Не читаешь, ну ладно, послушай хотя бы сегодня. Это не салон графини, где каждый гость проходит через сито знакомств и рекомендаций.

Аде, кажется, это было совершенно безразлично. Она рассказывала о Бартеневой. Софья Николаевна, вдова чиновника, женщина лет пятидесяти, держала еженедельные вечера у себя в квартире на Кирочной. Ничего роскошного. Небольшая гостиная, чай с печеньем, стулья, которых вечно не хватало, и люди, которым не хватало слушателей. Молодые поэты, журналисты, художники, начинающие прозаики, критики из мелких журналов. Изредка появлялся кто-то громкий. Сегодня обещали Блока.

— Вы знаете его стихи? — спросила Ада.

— Нет, — соврал я. Но сказать правду я не мог. Получилось бы, что я глубоко погружен в литературную жизнь Петербурга, а это весьма не так.

— Он написал цикл «Стихи о Прекрасной Даме». О нем говорят в основном молодые. Старые критики морщатся. А мне кажется, это настоящее.

Я промолчал. В стихах я разбирался слабовато. Но вечер обещал быть любопытным. Живой Блок. Двадцатичетырехлетний. Еще не классик, еще не забронзовел. Просто молодой человек, читающий стихи в чужой гостиной.

Дом на Кирочной был проще, чем я ожидал. Обычный доходный дом, пять этажей, лепнина скромная. Бартенева жила на третьем. Дверь была приоткрыта. Из квартиры доносился негромкий гул голосов.

Квартира состояла из четырех комнат, но весь вечер проходил в гостиной и смежной столовой, между которыми были распахнуты двустворчатые двери. Гостиная была обставлена безо всякого стиля, но уютно. Диван, кресла, стулья, принесенные из других комнат, маленький рояль у стены, портьеры из тяжелого зеленого сукна. На стенах несколько картин, из которых я узнал только репродукцию врубелевского «Демона». На круглом столе, покрытом вязаной скатертью, стоял большой самовар, чашки, блюдца, тарелки с домашним печеньем и бутерброды с сыром. Просто, без претензий.

Народу было человек двадцать, может, чуть больше. Стульев действительно не хватало. Несколько молодых людей стояли у стены с чашками в руках. Другие сидели на подоконнике. Одна девушка расположилась прямо на полу, на подушке, и никто не обращал на это внимания.

Публика была пестрая. Молодые люди в студенческих тужурках. Господин лет сорока в пенсне и бархатном пиджаке, с длинными волосами, зачесанными за уши. Дама в широком сером платье, свободного покроя. Несколько девушек возраста Ады, одетых похоже, с минимумом украшений. Один бородатый мужчина в косоворотке, похожий скорее на мастерового, чем на литератора.

Ада провела меня через комнату.

— Софья Николаевна, позвольте вам представить Вадима Александровича Дмитриева.

Бартенева оказалась маленькой полной женщиной с добродушным круглым лицом и цепкими глазами. Седые волосы уложены просто. Платье темное, немодное, но чистое и аккуратное. Она протянула мне руку.

— Очень рада. Друзья Ады — мои друзья. Чай вон там, бутерброды берите сами, стульев нет, но подоконники крепкие. Вы пишете?

— Нет.

— Прекрасно. У нас переизбыток пишущих и острая нехватка слушающих.

Она улыбнулась и повернулась к другому гостю. Ада потянула меня к столу.

— Чай?

— Спасибо.

Она налила две чашки. Чай был горячий и крепкий. Я взял бутерброд. Хлеб черный, масло, тонкий ломтик сыра. Взял и вспомнил, что не успел поесть.

Ада знала здесь почти всех. Она здоровалась, перекидывалась фразами, представляла меня. Имена мелькали и не задерживались. Какой-то Миша, поэт, рыжий, с бородкой. Некий Александр Леонидович, критик из «Нового пути», худой, с нервным лицом. Дама в широком платье оказалась художницей Верой, фамилию я не расслышал. Мужчина в бархатном пиджаке с длинными волосами был, как выяснилось, переводчиком с французского и большим поклонником Верлена.

Разговоры велись негромко, в несколько групп одновременно. В одном углу спорили о Брюсове. Кто-то хвалил, кто-то говорил, что это декадентство ради декадентства. У рояля обсуждали выставку «Мира искусства» и то, что Дягилев слишком много берет на себя. Две девушки у окна листали тоненький журнал и хихикали. Общего разговора не было, он и не предполагался.

Я пил чай и слушал. Мне нечего было добавить к разговору о Верлене или Брюсове. Зато было интересно наблюдать. Эти люди жили в совершенно параллельном мире. Пока я вправлял вывихи, они спорили о том, возможен ли русский верлибр и не исчерпала ли себя рифма. Ни тот, ни другой мир не знал о существовании второго и не интересовался.

Ада чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она спорила с рыжим Мишей о каком-то стихотворении, горячилась, цитировала строчки, размахивала рукой. Бледность от сотрясения прошла, лицо порозовело, глаза блестели. Я подумал, что она красива. Не так, как Анна. Не той спокойной, аристократической красотой. Другой.

Нет, не надо думать об Анне.

Около девяти в гостиной наступила пауза. Софья Николаевна вышла в прихожую и вернулась с двумя гостями. Один был высокий, рыжеватый мужчина с бородой, лет тридцати пяти, в длинном сюртуке. Второй, чуть позади него, молодой.

Ада тронула мою руку.

— Это Блок.

Александр Блок был худ, высок, с кудрявыми каштановыми волосами и странным лицом. Не красивым и не некрасивым. Правильным, но с чем-то отстраненным в выражении, будто он смотрел не на людей в комнате, а поверх них, на что-то свое. Одет просто: темная тройка, белый воротничок, никаких бархатов и артистических деталей. Он скорее был похож на выпускника юридического факультета, чем на поэта.

Бартенева подвела его к свободному стулу у рояля. Блок сел, положил руки на колени. Рыжебородый, оказавшийся литературным критиком по имени Георгий Чулков, устроился рядом.

Комната затихла быстро. Стулья повернулись к роялю. Те, кто стоял, подошли ближе. Девушка на подушке подтянула подушку вперед. Разговоры оборвались. Бартенева принесла Блоку стакан воды, он поблагодарил кивком.

Блок помолчал. Не артистично, не для эффекта. Просто собирался с мыслями. Потом начал читать.

Голос у него был негромкий, ровный, без театральных модуляций. Он не декламировал, не завывал, как делали некоторые, я слышал такое на студенческих вечерах в академии. Он произносил слова, как будто говорил. Только ритм был другой, плотнее, чем в обычной речи. И паузы были другие, длиннее и точнее.

Он читал стихи о тумане, о свечах, о ком-то, кого ждут и кто не приходит. Или приходит, но не так, как ждали. Я не запомнил строчек. Не потому что было плохо, а потому что я не умел слушать стихи. Я слышал звук и ритм, но смысл не анализировал.

Ада слушала не дыша. Рыжий Миша застыл у стены с забытой чашкой. Критик Александр Леонидович снял пенсне и протирал стекла, хотя они были чистые. Художница Вера смотрела не на Блока, а в окно, и по лицу ее текли слезы, которых она не замечала.

Блок читал минут двадцать. После последнего стихотворения была тишина.

Потом все захлопали. Негромко, без оваций, серьезно. Как будто благодарили не за развлечение, а за что-то более существенное.

Блок допил воду. Разговоры возобновились, но другие. Уже как-то потише, сосредоточеннее. К Блоку подходили по одному, негромко говорили, он кивал, отвечал коротко. Он не был ни высокомерен, ни застенчив. Просто немногословен и как-то очень серьезен.

Ада потянула меня к нему.

— Александр Александрович, позвольте представить моего друга, Вадима Александровича Дмитриева.

Блок пожал мне руку.

— Очень приятно. Вы тоже пишете?

— Нет. Я врач.

— Врач? — он чуть оживился. — Это хорошо. Среди поэтов слишком мало врачей. А среди врачей слишком мало людей, слушающих стихи. Чехов вот совмещал.

— Чехов — гений. А я просто лечу людей.

— Это тоже немало.

Он улыбнулся и отвернулся к следующему собеседнику. Разговор длился меньше минуты, но я запомнил его лицо вблизи. Глаза серые, внимательные, с чуть воспаленными веками, красноватые белки. Либо мало спал, либо много читал при плохом свете. Лицо тонкое. Руки холодные. Двадцать четыре года. Впереди «Двенадцать», «Скифы», революция, голод и смерть в сорок лет… если в этом мире что-то не изменится.

Вечер продолжился. После Блока читал еще кто-то, рыжий Миша, потом одна из девушек, потом мужчина в косоворотке, который оказался не мастеровым, а прозаиком, пишущим о деревне. Его рассказ был тяжелый, мрачный, о мужике, который зарубил лошадь в припадке пьяного бешенства. Слушать неуютно, но написано эмоционально, что называется «от души».

Потом спорили. Долго и запутанно. О символизме, о реализме, о том, нужен ли литературе общественный смысл или достаточно чистого искусства. Критик Александр Леонидович произносил длинные фразы, полные имен и терминов. Рыжий Миша перебивал. Мужчина в косоворотке молчал, курил и презрительно щурился. Блок не участвовал в споре. Он сидел у рояля, пил чай и слушал с тем же отстраненным выражением.

Ада ввязалась в дискуссию. Она спорила с критиком, защищая символистов. Говорила горячо, жестикулируя, с раскрасневшимися щеками. Один раз повернулась ко мне, ища поддержки. Я развел руками. Она рассмеялась и повернулась обратно к оппоненту.

Около двенадцати Бартенева принесла несколько бутылок вина. Вечер понемногу затихал. Люди начали прощаться. Блок ушел одним из первых, тихо, без церемоний, пожав руку хозяйке. Чулков ушел с ним. За ними потянулись остальные.

К полуночи в гостиной осталось человек пять. Ада стояла у окна и разговаривала с художницей Верой. Я допил остывший чай и подошел к ним.

— Нам пора.

Ада кивнула. Мы попрощались с Бартеневой, которая расцеловала Аду в обе щеки и пожала мне руку.

На лестнице было темно. Газовый рожок на площадке третьего этажа не горел. Ада взяла меня под руку.

— Ну? Как вам?

— Блок или вечер в целом?

— Блок.

— Я мало понимаю в стихах. Но было сильно. Это я уловил.

— Вы честный человек, Вадим Александрович. Другой бы начал рассуждать о чем-то далеком.

— Мне хватает латинских терминов на работе.

Она засмеялась. Мы вышли на улицу. Было поздно, но улица еще не спала. Проехал извозчик, где-то хлопнула дверь. Я огляделся и свистнул. Через минуту подкатила коляска, не та, на которой мы приехали, но тоже приличная.

— На Потемкинскую.

Ехали молча. Ада сидела рядом и смотрела на дома, мимо которых мы проезжали. Лицо ее было спокойным и задумчивым. Она больше не улыбалась.

Доехали быстро. Улицы были пусты, коляска катилась легко. У подъезда я расплатился с извозчиком.

— Спасибо за вечер, — сказала Ада. — Мне было хорошо.

— Мне тоже. Берегите голову. Если будет кружиться, пришлите записку.

— Непременно. — Она помолчала. — Вадим Александрович, вы не хотите подняться? На чашку чая. У меня есть хороший чай, не тот, что был у Бартеневой.

— У Бартеневой был хороший чай.

— У меня лучше.

Она смотрела мне в лицо. Прямо, без кокетства, без смущения. Темные глаза блестели в свете фонаря.

— Хорошо, — сказал я.

Парадная дверь была не заперта. Мы поднялись молча. Ада достала ключ, открыла дверь. В квартире было темно. Она зажгла свечу в бутылке из-под вина. Огонек осветил уже знакомую комнату: высокий потолок с осыпавшейся лепниной, выцветшие обои, стопки книг на полу, обшарпанное пианино.

— Садитесь, — сказала она, указав на кушетку. — Я поставлю чайник.

Она ушла на кухню. Зажглась спичка, послышалось шипение газовой горелки.

Я сел. На столе лежала раскрытая тетрадь. Рядом перо с засохшими чернилами на кончике.

Ада вернулась, села рядом, на кушетку.

— Чайник закипит через минуту.

Она смотрела на свечу. Пламя отражалось в ее глазах. Потом повернулась.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Пальцы были прохладные. Легкое касание, почти невесомое. Потом ее рука опустилась на мое плечо и мягко потянула к себе.

Чайник начал тонко свистеть. Но никто не встал его снять.

Кабинет занимал угловую комнату второго этажа. Два высоких окна выходили на набережную, но тяжелые портьеры были задернуты наглухо, и единственным источником света оставалась настольная лампа под зеленым абажуром. Она выхватывала из темноты край письменного стола, бронзовую чернильницу, стопку бумаг. Все остальное тонуло в полумраке.

Человек за столом сидел неподвижно. Крупное, тяжелое лицо, глубокие складки у рта, седые виски. Сюртук расстегнут на верхнюю пуговицу. Ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Левая рука лежала на столешнице, пальцы медленно постукивали по сукну.

Напротив, на стульях, расставленных полукругом, сидели трое.

Двое справа держались одинаково: чуть подавшись вперед, локти на коленях. Тот, что повыше, был худощав, жилист, с длинным бледным лицом. Второй, коренастый, шире в плечах, с короткой шеей и тяжелыми кистями рук.

Третий, на крайнем стуле, отличался от них разительно. Худой, лет сорока, в аккуратном темном костюме. Тонкие пальцы сцеплены на колене. Он старался сидеть прямо, но это ему плохо удавалось. Плечи были подняты, и время от времени он касался воротника, будто тот его душил.

Пальцы на столе перестали стучать.

— Вас точно никто не опознает? — голос у хозяина кабинета был низкий, медленный, без выражения.

Худощавый ответил первым.

— Точно, ваше сиятельство. Мы там были недолго. Темный коридор, ночь, на лицах шарфы.

Хозяин кабинета кивнул.

— Документы. В квартире у Николая что-нибудь осталось?

Коренастый качнул головой.

— Я говорил с человеком из охранки.

— Он сказал, что по его сведениям ни в больнице, ни в квартире ничего не нашли. Пациент поступил без документов, имя не установлено. Дежурный врач показал, что доставили молодого человека с ожогом дыхательной системы. Они записали его как неизвестного. Зацепиться полиции не за что, кроме как за внешность — но с похожим лицом в Петербурге тысячи людей.

Хозяин кабинета откинулся в кресле. Он потер переносицу двумя пальцами. Выглядел он как человек, который не спал двое суток.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Повернулся к третьему. Тот сразу выпрямился.

— Как его состояние?

Врач сглотнул. Разжал пальцы, снова сцепил.

— В целом, ваше сиятельство, ваш сын стабилен. Температура тридцать семь и шесть, что при такой травме допустимо. Ожоги лица незначительные, кожа вокруг ноздрей и губ повреждена, но это не опасно. Я накладываю мазь. Глаза не пострадали, зрение сохранено. Сознание ясное.

Хозяин кабинета слушал неподвижно.

— Но, — врач запнулся, потом продолжил, — есть проблема. Основная. Я, конечно, от него не отхожу, разве что только к вам приехать. Но дело в том, что спасли его очень необычным хирургическим вмешательством.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Ему сделали коникотомию. Даже этот термин сейчас мало кто знает. Прокол перстнещитовидной мембраны и введение канюли непосредственно в трахею. Я читал об этом. Процедура описана в литературе, но применяется крайне редко. По существу, это экстренный доступ к дыхательным путям, когда все прочие способы невозможны. Скажу прямо, ваше сиятельство: мне подобного вмешательства видеть не приходилось. И мало кому приходилось. Сам разрез выполнен чисто, канюля стоит правильно, но…

Он замолчал. Хозяин кабинета ждал.

— Но я не знаю, чего ожидать дальше. Ткани вокруг канюли отечны. Отек может нарасти, может спасть. Если трубка сместится, забьется слизью или пойдет воспаление, понадобится быстрое решение. Перевод на классическую трахеотомию, удаление канюли и интубация, или что-то третье. Я не хочу этого от вас скрывать: я не уверен, что справлюсь, если ситуация резко изменится. Обычная трахеотомия мне знакома. Но здесь доступ нестандартный, я опасаюсь, что могу навредить.

Тишина в кабинете стала будто плотнее. Коренастый переглянулся с худощавым.

Хозяин кабинета положил обе руки на стол, ладонями вниз. Пальцы были крупные, с широкими ногтями.

— Какой выход?

Врач снял очки и надел обратно. Жест получился весьма нервный.

— Я скажу вам прямо, ваше сиятельство. Идеальным решением было бы, чтобы его наблюдал тот, кто провел операцию. Тот хирург знает, что он там сделал, и чего опасаться. Если возникнет осложнение, он сможет действовать сразу, не тратя времени на то, чтобы разобраться. Это, очевидно, врач очень высокого класса. Такое вмешательство на скорую руку… удивительно. Я же выше головы прыгнуть не могу.

Хозяин кабинета повернулся к двоим.

— Кто его оперировал?

Худощавый потер подбородок.

— Вы не поверите. Молодой парень. На вид лет двадцати пяти, не больше. Высокий, худой, темноволосый. Явно не профессор. Но спас Николая.

— Как он себя вел?

Коренастый ответил.

— Очень спокойно. Когда… когда мы подумали, что Николай мертв… и сказали, что сейчас убьем его, он стоял и объяснял, что пациент жив. Голос спокойный, руки не дергаются. Или храбрый, или привык к таким вещам. А может, и то и другое. Необычно.

Хозяин кабинета посмотрел в сторону и вздохнул.

— Мы сможем его использовать? Каким-то образом заставить наблюдать за Николаем?

Двое переглянулись. Коренастый развел руками.

— Надо подумать, ваше сиятельство. Узнать, кто дежурил в ту ночь, где живет и прочее труда не составит. Но как к нему подступиться, это вопрос.

Худощавый кивнул.

— Дерзкий он. Но попробовать можно.

Хозяин кабинета повернулся к врачу.

— Алексей Константинович. Езжайте к Николаю. Не отходите от него ни на шаг. Если не дай Бог что-то случится, сразу пошлите Степана. Я сообщу, что будет дальше.

Врач быстро вскочил на ноги.

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше сиятельство.

Хозяин кабинета кивнул. Врач постоял секунду, и, не дождавшись указаний, вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Оставшись втроем, хозяин кабинета поднялся из кресла. Он оказался высоким, тяжелым. Подошел к окну, отодвинул край портьеры. Серый свет лег на его лицо, обозначив сеть мелких морщин и темные круги под глазами. За стеклом тускло блестела вода канала.

Портьера упала на место.

— Почему вы допустили это? Почему, я спрашиваю? Вы вообще понимаете, что случилось⁈

— Ваше сиятельство, мы не могли следить за ним сутками… — испуганно заговорил высокий. — И не могли запрещать ему куда-то идти. И запретить увлекаться идеологией эсеров. Не могли отнимать у него книги, которые он читал. Когда мы сломали ногу тому человеку, чтобы он не общался с вашим сыном и не влиял на него, так Николай приезжал к нему в больницу… Ему нравились эти идеи… не знаю, почему… И он упрямый. Очень упрямый.

Затем тот, кого все здесь называли «ваше сиятельство», вернулся к столу, но садиться не стал. Оперся ладонями о столешницу, навис над лампой. Свет снизу превратил его лицо в резкую маску, залил тенями глазницы.

— Да, вы правы.

И добавил:

— Мне нужен этот врач. Так или иначе.

Утром я сидел в ординаторской и пил чай. За окном моросило. Обычный петербургский октябрь: серая вода с серого неба на серые камни.

Мысли возвращались к вчерашнему вечеру. Квартира Бартеневой, свечи в канделябрах, папиросный дым слоями под потолком. Человек тридцать набилось в две комнаты. Дамы в темных платьях, мужчины с бородками и без, все говорят одновременно и все друг друга перебивают. Кто-то объясняет кому-то, почему тот ничего не понимает в символизме. Второй терпеливо ждет, чтобы объяснить то же самое первому. Ада перепархивает от группы к группе, знакомит меня. «Это мой друг».

Потом вышел Блок. Высокий, кудрявый, с лицом, которое хотелось назвать красивым, хотя в нем не было ничего правильного. Он читал негромко, почти без выражения, и в комнате стало тихо. Даже критики замолчали. Не мой жанр, не моя территория, мне вообще трудно воспринимать поэзию на слух. Но голос делал что-то странное с воздухом в комнате. Люди слушали, не шевелясь. Женщина справа от меня беззвучно шевелила губами, повторяя строчки. Когда он закончил, несколько секунд стояла полная тишина, а потом все заговорили разом, громче прежнего.

Отношения с Адой… Ну что тут сказать. В той богемной среде, в которой она своя, отношения между мужчиной и женщиной складываются легко, без обязательств и без надрыва. Пришли, ушли, были вместе, разошлись. Никто никому ничего не должен. Меня это устраивает. Даже, пожалуй, устраивает больше, чем следовало бы. С Адой хорошо. Она умна, остра на язык, не задает глупых вопросов и не ждет клятв верности. Редкое сочетание. И без нее я бы ни за что не попал в этот странный, но очень любопытный мирок литературного Петербурга. Кто бы еще познакомил меня с Блоком… и с кем еще она может познакомить, можно только гадать.

Договорились, что на следующей неделе она возьмет меня на какой-то диспут о новой русской прозе. Тоже у кого-то на квартире. Весь этот мир существовал параллельно моей больнице, параллельно ранам, операциям, перевязкам и другим повседневным событиям врачебной работы. Два Петербурга в одном городе, и между ними пять минут на извозчике.

Если мы захотим увидеться, то это легко устроить. Мы договорились так. Она живет недалеко от лечебницы. Посыльный добежит за две минуты и отнесет записку. Просто и удобно. Мне понравилась эта необременительная близость. Встретились, провели время, разошлись. Она пишет стихи, я лечу людей. Каждый занят своим. Может, это и неправильно. Но в нашей жизни много чего неправильно.

Пока я думал, чай остыл. Во дворе Никита подметал дорожку, наверное, что-то ворча себе под нос. Обычное больничное утро.

А потом Беликов позвал меня к себе.

— Вадим Александрович, операция по вскрытию перстнещитовидной связки… большая редкость сейчас. Ее в России делают единицы, да и то в больницах побольше и получше оборудованных, чем наша. При полном хирургическом оснащении. А вы ее выполнили, по словам Лебедева, мгновенно. Ночью, за секунды. По словам Лебедева, сделали бы ее даже кухонным ножом. Хотя это и не слишком сложная операция. Просто непривычная.

Я хотел ответить, но он остановил меня.

— Поговорим об этом позже. Сейчас на повестке дня другое, то, с чем вы ко мне приходили.

— Для начала, активированный уголь. Я почитал кое-какую литературу, принцип мне понятен. Обычный уголь пористый, но пор мало, и они крупные. Ваш метод прокаливания, если я верно разобрал, увеличивает число пор во много раз. Соответственно, площадь поверхности растет, и уголь впитывает токсины значительно активнее.

— Совершенно верно.

— Думаю, ничего против никто говорить не будет. Уголь и сейчас применяют при кишечных расстройствах, при отравлениях, хотя, честно говоря, мне всегда казалось, что толку от него немного. Если ваш метод действительно повышает всасывающую способность, это понять несложно.

Беликов откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.

— Сделаем так. Я попрошу в аптеке побольше угля, обычного, какой есть в наличии. Дам вам Тимофея. Вдвоем подготовите образцы. После чего покажем провизору тот опыт, о котором вы говорили, с красителем.

— С метиленовой синью.

— Именно. Берем два стакана с раствором красителя, в один кладем обычный уголь, в другой ваш. Ждем. Смотрим разницу. Это поднимет авторитет в глазах Зайцева, потому что Иван Павлович человек консервативный, новации не любит, но к наглядному опыту отнесется серьезнее, чем к теоретическим рассуждениям.

— Второе. Зеленка, как вы назвали свой препарат. Любопытное слово. В медицине его пока не встречал. Бриллиантовый зеленый — промышленный краситель, и только.

— С ним будет так. Раствор необходимо очистить от примесей на глазах у провизора и Баранова. Баранов ничего не поймет, но его присутствие создаст официальность. А вот Зайцев разбирается в химии. Он догадается, что токсичные компоненты, какие есть в исходном красителе, я почитал о них, ушли при очистке. По крайней мере, мы не отравим пациентов. Это для него ключевой вопрос.

— Зайцев не поставит своей подписи, пока не убедится в безвредности.

— Именно поэтому мы делаем очистку при нем. После чего начнем пробовать на людях, кто согласится. Осторожно. Мелкие раны, ссадины, неглубокие порезы. И фиксировать каждый случай: дату, характер повреждения, концентрацию раствора, результат на третий, пятый и седьмой день. Дальше будет видно.

— Третье. Пенициллин.

— Вот здесь сложнее всего. Лечить людей плесенью, Вадим Александрович… Вы понимаете, как это звучит.

— Понимаю.

— Медицинский совет это так просто не пропустит. Фармакопейный комитет тем более. Даже если ваша мазь будет воскрешать мертвых, первый же профессор скажет: покажите мне чистое вещество, покажите мне состав, покажите мне дозировку в миллиграммах. А вы пока не можете.

— Не могу. У меня нет ни оборудования, ни реактивов для выделения чистого пенициллина. То, что я делаю, это сырой экстракт. Грубый фильтрат.

— И даже если покажете, заявят, что это противоречит всему, что известно сейчас в медицине. Плесень, гниль для избавления от плесени! Безумие и абсурд! Поэтому… поэтому людей мы пока не трогаем.

Он встал, прошелся до окна и обратно.

— Начнем так. Отправим сторожа или Гаврилу в городской пункт отлова бродячих собак. Пусть приведет трех-четырех псов с гнойными ранами. Там таких хватает, их все равно умервщляют, если никто не забирает. Понимаете, о чем я?

Я кивнул.

— Будем обрабатывать их вашей мазью, наблюдать, записывать. Если раны станут заживать быстрее, чем при обычном лечении, перейдем к следующему шагу.

— К людям.

— К людям. Но не раньше. И только с добровольного согласия. И только наружно, мазь на рану, никакого внутреннего применения.

— Разумеется.

Беликов сел обратно.

— Вадим Александрович, я должен вам кое-что сказать. То, что вы описали, если хотя бы половина из этого работает так, как вы утверждаете, это очень серьезно. Но мы с вами живем не в мире научных идей. Мы живем в мире медицинского чиновничества.

— Я знаю.

— Поэтому действуем последовательно… но быстро. С очень небольшим интервалом! Сначала уголь, потому что риск минимальный. Потом зеленка, потому что она на поверхности кожи в худшем случае вызовет раздражение. Пенициллин последним, потому что здесь мы выходим на совершенно неизведанную территорию, и ни один человек в этом городе не поддержит нас, если что-то пойдет не так. Хотя… по поводу опытов над собаками нам никто особенно ничего не скажет. Разве что пальцем у виска покрутят, если узнают, чем мы их мажем.

Он посмотрел мне в глаза.

— Согласны?

— Согласен. Вы все правильно сказали.

— Хорошо. Тогда идемте к Зайцеву.

Мы спустились на первый этаж.

Провизор стоял за рецептурным столом и растирал что-то в фарфоровой ступке. Мы как раз вовремя. Хотя он что-то растирал чуть ли не постоянно. Наверное, это такая секретная аптекарская медитация.

— Иван Павлович, — Беликов вошел первым. — Отвлеку вас на минуту.

Зайцев поднял голову. Посмотрел на Беликова, потом на меня. Кивнул, прекратив растирать. Вернулся в этот мир из параллельной алхимической реальности.

— Слушаю.

— Мне нужен уголь. Практически весь, какой есть.

— Весь⁈ — ужаснулся Зайцев. — Что-то случилось? Сколько людей отравилось⁈

— Желательно. Не волнуйтесь, все хорошо, а будет еще лучше.

Беликов протянул ему записку. В больничной практике получение лекарственных средств из аптеки оформлялось письменным требованием старшего врача на имя провизора. Записка содержала название препарата, количество и назначение. Без нее Зайцев не выдал бы и щепотки порошка, такой был порядок.

Провизор взял записку, прочитал. Лицо не изменилось, но пауза была довольно длинной.

— Шесть фунтов угля для проведения опытов по улучшению адсорбционных свойств, — прочитал он вслух. — Александр Павлович, что значит «улучшение адсорбционных свойств»?

— Мы полагаем, что обычный аптекарский уголь работает значительно ниже своего потенциала. Дмитриев предлагает метод обработки, который многократно увеличит его способность связывать токсины.

Зайцев перевел взгляд на меня. Посмотрел так, как смотрят на человека, который пришел продавать средство от всех болезней.

— Многократно, -сказал он, вложив в интонации несильную, но заметную иронию.

— Иван Павлович, — сказал я, — вы же применяете уголь при отравлениях. Результат, я полагаю, умеренный.

— Результат переменный. Хотя да, можно сказать, что умеренный. В лучшем случае умеренный.

— Это потому, что обычный уголь имеет ограниченную пористость. Его поверхность всасывания невелика. Метод, который я предлагаю, основан на прокаливании угля при высокой температуре с последующей обработкой паром. Это разрушает смолы, забивающие поры, и создает в угле мелкоячеистую структуру. Площадь поверхности возрастает в десятки, а то и в сотни раз. Соответственно, связывание токсинов усиливается в такой же пропорции. Здесь нет никакой мистики, простая наука. Элементарная механика.

Зайцев слушал молча. Лицо оставалось неподвижным.

— Через несколько дней мы подготовим образцы, — продолжил Беликов. — И покажем вам наглядный опыт. Два стакана с раствором красителя, в один кладем обычный уголь, в другой обработанный. Вы увидите разницу своими глазами.

— Опыт… прекрасно… — Зайцев уже совершенно не стеснялся своей иронии. — Ну что ж, буду ждать чудесного фокуса с красителем.

— Именно, — сказал Беликов, сделав вид, что не понял интонации аптекаря. — Наглядная демонстрация.

— А вот имею ли я право выдавать что-то не для применения в лечебных целях, а для каких-то химических опытов? — наклонил голову Зайцев.

— Имеете, — Беликов уже начал раздражаться. — Это не опыты, а обработка, чтоб улучшить лекарственные возможности.

Провизор развел руками, как бы соглашаясь. Потом открыл толстый журнал, записал что-то, поставил число и подпись. Потом ушел в соседнее помещение и принес три большие жестяные банки.

— Шесть фунтов. Распишитесь.

Беликов расписался в журнале. Зайцев выставил банки на край стола.

— Александр Павлович, — сказал он, не поднимая головы. — Я видел много методов улучшения. Большинство из них улучшали только настроение автора.

Беликов взял две банки, я третью.

— Посмотрим, Иван Павлович. Дайте нам несколько дней.

На лестнице Беликов остановился.

— Не обижайтесь на Зайцева.

— Не обижаюсь.

— Он всегда такой.

Мы поднялись к нему в кабинет.

— Найдите Тимофея. Объясните ему, что нужно, и научите тому, что нужно делать. Думаю, он справится. Какие нужны деньги, скажите.

— Хорошо. Спасибо, но денег не нужно. У меня все есть.

Беликов вскинул брови, но промолчал.

* * ** * *

Тимофей ждал у ворот с мешком на плече. Мешок висел не тяжело, в нем были только банки с аптечным углем.

— Вадим Александрович, а далеко идти-то?

— За Обводной канал. Лиговка.

— Это ж не совсем рядом…

— Извозчика возьмем.

Тимофей повеселел.

Извозчик попался разговорчивый. Всю дорогу рассказывал про наводнение, которое непременно будет к ноябрю, потому что вода в Неве стоит высоко, а ветер дует с залива третью неделю, плюс к этому еще и «все приметы», а они никогда не врут. Тимофей слушал и кивал. Когда проехали Обводный, извозчик замолчал, наверное потому что дорога стала хуже и приходилось объезжать колдобины.

Кузница Василия Ковригина стояла в переулке за складами. Приземистое кирпичное строение с закопченной трубой, из которой даже сейчас, утром, поднимался сизый дымок. Двор перед входом был завален ломом, обрезками железа и каким-то ржавым хламом, назначение которого я сразу определить не мог.

Ковригин вышел на стук. Сухенький мужик лет пятидесяти, в кожаном фартуке.

— Аааа! — узнал он меня. — Опять уголь жечь?

— Опять.

— Горшок ваш целый. Я его не трогал.

Он посторонился, пропуская нас внутрь. В кузнице было жарко и темно. Тимофей поставил мешок на земляной пол и огляделся.

— Хорошие мехи, — сказал он уважительно.

Ковригин хмыкнул, но видно было, что похвала ему приятна.

Василий принес мне мой чугунный горшок с крышкой с просверленным отверстием. Глина, которой я тогда замазывал стык, высохла и частично осыпалась. Ничего, замажем заново.

— Тимофей, дроби уголь. Вот молоток. Нужна мелкая крошка, как крупная соль. Не пыль, а именно крошка.

Слесарь кивнул, высыпал уголь из мешка на расстеленную рогожу и принялся за работу. Бил аккуратно, придерживая куски левой рукой, и крошка получалась ровная. После того как он бросил пить, работал он идеально. Беликов это заметил и даже прибавил ему жалованье на рубль.

Хлорид цинка я уже купил в аптеке.

— Василий Лукич!

Кузнец появился в дверях каморки с кружкой чая.

— Готовы?

— Ставим. Нужна та же температура, что в прошлый раз.

Ковригин допил чай, поставил кружку на подоконник и взялся за мехи. Горн загудел, угли покраснели, потом стали белеть. Я поставил горшок в самый жар.

Ждать полтора часа.

Через двадцать минут из отверстия в крышке повалил дым. Белый, густой, едкий. Потянуло кислятиной. Ковригин, не дожидаясь моей просьбы, открыл заслонку дымохода пошире. Дым уходил вверх, но все равно щипало глаза.

— Это нормально? — спросил Тимофей, прикрывая лицо рукавом.

— Нормально. Пары цинка и соляной кислоты. Дышать этим не надо.

Мы отошли к двери. Ковригин остался у мехов, он привык и к худшему. Время от времени он поглядывал на горшок и подбрасывал уголь в горн.

Дым валил минут сорок, потом стал редеть. Через час превратился в тонкую струйку. Через полтора часа прекратился вовсе.

— Все, — сказал я. — Теперь не трогаем. Пусть остывает в горне. Если откроем раньше, воздух попадет внутрь, и уголь просто сгорит.

Ковригин задвинул заслонку и отступил от горна. Вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Часа два стоять будет, — сказал он. — Может, и три. Я не тороплюсь.

Мы вышли во двор. Тимофей сел на бревно, я прислонился к стене. Осенний воздух после кузницы казался холодным. По переулку прошла баба с корзиной белья, покосилась на нас и ускорила шаг. Чем-то мы ей не понравились.

Прождали два с лишним часа. Кузнец получил свои два рубля, как и в прошлый раз, и остался доволен.

Когда горшок остыл настолько, что можно было взять его тряпкой, я вынес его во двор. Сковырнул глину, снял крышку.

Внутри лежал серо-черный порошок. Легкий, мелкий, почти невесомый. Я зачерпнул щепоть, растер между пальцами. Структура правильная. Крупинки сухие, без маслянистости, не слипаются.

— Это и есть тот самый уголь? — Тимофей заглянул в горшок.

— Это и есть.

— На вид-то обычный. Серенький.

— На вид обычный. А по свойствам другой.

Мы пересыпали порошок в чистый холщовый мешок, который я захватил из больницы. Получилось примерно четыре фунта готового продукта. Потеря веса при активации значительная, но это нормально: ушла вода, смолы, летучие вещества. Осталась чистая пористая основа.

Обратный путь прошел без приключений. Извозчик попался молчаливый, что после утреннего болтуна было даже приятно. Тимофей дремал, привалившись к мешку. Я смотрел на Петербург.

Скоро мы были в больнице. Я велел Тимофею отнести мешок в ординаторскую и пошел к Беликову.

Александр Павлович сидел за столом и читал какую-то бумагу, держа ее далеко от глаз. Очки лежали рядом. Тренировал зрение, что ли. Он посмотрел на меня поверх листа.

— Привезли?

— Привезли. Можно показывать опыты.

— Хорошо. Я распоряжусь. Через полчаса в ординаторской.

Через полчаса в ординаторской собрались все. Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин, все фельдшера. Провизор пришел последним, аккуратно притворив за собой дверь. Встал у стены, скрестил руки на груди. Взгляд говорил что-то вроде «ну-ну, посмотрим».

На столе я расставил все, что нужно: две стеклянные колбы, воронку, бумажный фильтр, стакан, склянку с метиленовым синим и мешок с углем.

— Господа, — начал я, — позвольте продемонстрировать свойства активированного угля.

Налил воду в обе колбы. Добавил по три капли красителя. Вода мгновенно окрасилась в густой синий цвет. Поднял обе колбы, чтобы все видели.

— Метиленовый синий. Стойкий краситель, который в обычных условиях ничем не вывести из раствора. Первая колба останется контрольной. Во вторую добавляю чайную ложку активированного угля.

Насыпал. Закрыл горлышко ладонью. Встряхнул десять раз.

— Теперь фильтруем.

Установил воронку в стакан, вложил бумажный фильтр, вылил содержимое второй колбы. Черная жижа потекла через бумагу. Уголь остался на фильтре. В стакан падали капли, абсолютно прозрачные, без малейшего следа синевы. Веденский потянулся к стакану, поднял его на свет, повертел.

— Чистая, — сказал он. — Совершенно чистая.

Лебедев взял контрольную колбу, поставил рядом со стаканом.

— Ну, дела.

Все посмотрели на Зайцева. Провизор стоял у стены в той же позе, руки на груди. Лицо его не изменилось ни на йоту. Он подошел к столу, взял стакан, понюхал, поднес к окну. Посмотрел на просвет. Поставил обратно.

— Любопытно, — сказал он.

И на этом все.

Беликов кашлянул.

— Иван Павлович, как вы оцениваете результат?

Зайцев помолчал.

— Опыт наглядный. Краситель из раствора удален полностью. Но краситель не токсин. Связывание органических ядов в кишечнике требует клинического подтверждения.

— Совершенно верно, — Беликов кивнул. — Именно для этого мы и собираемся его применять. Вадим Александрович, объясните коллегам принцип действия.

Я объяснил коротко. Обычный аптечный уголь имеет малую поверхность, но активированный уголь обработан так, что каждая его крупинка пронизана миллионами микроскопических пор. При попадании в кишечник уголь захватывает и удерживает на своей поверхности бактериальные токсины, алкалоиды, продукты гниения и прочее. Связанные яды проходят через кишечник и выводятся, не всасываясь в кровь.

— Каковы противопоказания? — спросил аптекарь.

— Уголь нельзя давать при кишечных кровотечениях и при подозрении на кишечную непроходимость. Так же он связывает не только яды, но и лекарства. Если больной принимает медикаменты, уголь нужно давать с промежутком не менее двух часов.

Беликов встал.

— Господа, с сегодняшнего дня в лечебнице вводится применение активированного угля при отравлениях, острых кишечных расстройствах и диспепсии. Дозировку определяет лечащий врач. Каждый случай применения должен быть зафиксирован в истории болезни с указанием диагноза, дозы, времени приема и результата. Иван Павлович, я попрошу вас хранить препарат в аптеке и отпускать по ординаторским назначениям.

— Разумеется, — сказал Зайцев. — Мне потребуется образец для собственного анализа.

— Берите сколько нужно.

Провизор отсыпал из мешка горсть порошка в стеклянную баночку, закрыл пробкой и ушел к себе. Я смотрел ему вслед и думал: поражен. Определенно поражен! Но скорее даст себе руку отрезать, чем покажет это при всех.

Все разошлись.

А потом во двор лечебницы въехала телега. Дворник сидел на облучке, а в телеге, в грубых дощатых клетках, лежали четыре собаки. Он выполнил распоряжение буквально: ему сказали привезти с пункта отлова собак с ранами, они и привез. Животные были в ужасном состоянии.

— Вот, привез, — сказал он, кивнув на телегу. — На меня глядели там, как на дурака. Не хотели отдавать. Говорят, все равно помрут, зачем вам.

— А вы что сказали?

— Сказал, что для опытов. Они и отдали. На опыты не жалко.

Клетки отнесли за дровяной сарай.

Я осмотрел первую собаку. Кобель, крупная дворняга, светлая, с большой рваной раной на левом боку. Рана старая, загноившаяся, края опухшие, из-под корки сочился гной. Собака лежала на боку и тяжело дышала. Не огрызнулась, когда я тронул ее, только посмотрела мутными глазами.

Второй, поменьше, черный с белой грудью. Задняя лапа распухла вдвое против нормы, шерсть вокруг раны вылезла, обнажив воспаленную красную кожу с гнойным свищом. Этот попытался тяпнуть, но сил не хватило.

Третий пес совсем маленький. Кудлатый, непонятного цвета, весь в колтунах. Абсцесс на шее, размером с кулак.

Четвертая, крупный кобель серой масти, волочил заднюю ногу. Обширная инфицированная рана на бедре, видимо от укуса другой собаки. Рана была самой свежей из четырех, но уже с зеленоватым налетом и характерным запахом.

— Ну и компания, — сказал подошедший Трофимов. — Жалко божьих тварей.

— Жалко, — согласился я. — Поэтому будем лечить.

Беликов вышел на крыльцо, посмотрел на собак, сдвинул очки на лоб.

— Плохи. Думаете, выживут?

— Посмотрим. Если мазь работает так, как я рассчитываю, шансы есть.

— Хорошо. Действуйте. Тимофей, слышал? Нужны клетки.

Тимофей, стоявший тут же, кивнул и ушел за инструментом. Через минуту из мастерской послышался стук молотка.

Собак нужно было назвать. Даже не от сентиментальности, а для записей в журнале наблюдений.

— Светлого назовем Жуком, — предложил Трофимов.

— Оригинально, — сказал я. — Договорились. Черный?

— Волчок.

— Пусть будет так.

— А что, хорошие имена. Маленького назовем Хватом. Настырный он какой-то, даже в таком состоянии понятно.

— Ладно. А серого кобеля?

Трофимов задумался.

— Бандит, — сказал он. — Морда у него бандитская.

Бандит так Бандит.

Я принялся за работу. Начал с Жука. Попросил Трофимова держать его за загривок и передние лапы. Собака не сопротивлялась.

Промыл рану теплой кипяченой водой из кувшина. Грязь и присохшие корки отошли не сразу, пришлось отмачивать. Гной вышел обильно, густой, желто-зеленый. Под коркой обнаружилась полость глубиной в полтора дюйма. Края раны были воспалены, кожа вокруг горячая.

Обработал слабым раствором карболки. Осторожно, чтобы не повредить здоровую ткань. Промокнул чистой корпией, дал подсохнуть.

Теперь главное. Открыл банку с мазью. Ланолиновая основа, в которой распределен экстракт пенициллина. Мазь желтоватая, густая, с легким кисловатым запахом плесени. Я наносил ее аккуратно, заполняя полость раны и покрывая края тонким слоем.

Перевязал чистой марлей в три слоя. Закрепил.

Собака лежала тихо. Только хвост дернулся, когда я затянул повязку.

С черным Волчком было сложнее. Распухшая лапа причиняла ему сильную боль, и при каждом прикосновении он дергался и скулил. Трофимов держал крепко, но осторожно. Я вскрыл свищ. Гной вышел под давлением, вонючий. Промыл, обработал, заложил мазь, перевязал.

Хват, маленькая кудлатая собачонка, оказалась вопреки своему имени самой кроткой. Абсцесс на шее я вскрыл скальпелем, выпустил гной, промыл полость. Он только тихо повизгивал и вздрагивал, но не пытался вырваться. Мазь. Повязка.

С Бандитом повозились дольше всех. Кобель весил фунтов пятьдесят, и, несмотря на рану и общее скверное состояние, огрызался всерьез. Пришлось замотать ему морду тряпкой. Гаврила навалился всем телом, Трофимов держал больную лапу. Рана на бедре была обширная, рваная, с некротическими краями. Я срезал мертвую ткань, промыл, обработал. Мазь. Тугая повязка.

Но повязки одной мало. Собаки сорвут ее зубами. Нужны защитные воротники.

— Тимофей, мне нужна тонкая жесть или что-то такое. Есть?

Слесарь отвлекся от клеток. К нему на помощь был направлен Гаврила, дворник, и еще трое из работников больницы. Клетки нужны были быстро.

— Найдется.

— Тащи сюда. И ножницы по металлу.

Мы с Тимофеем спешно вырезали четыре конуса из жести, подогнав каждый по размеру собачьей шеи. Края загнули, чтобы не резали кожу, обмотали тряпичными полосками. Конструкция получилась неуклюжая, но прочная. Собака в таком воротнике не могла дотянуться мордой до раны, хотя Бандит честно пытался, выворачиваясь и рыча.

К этому времени закончили первую клетку. Каркас из досок, стенки из плетеной проволочной сетки. Грубо, но надежно. Клетки будем ставить в ряд у стены хозяйственного сарая, под навесом, чтобы не мочило дождем.

Собак перенесли в клетки. В каждую поставили миску с водой. Бандит сел и уставился на меня через сетку злыми желтыми глазами.

— Вадим Александрович, — сказал Тимофей, прикручивая дверцу последней клетки проволокой, — а если они сдохнут?

— Тогда будем знать, что мазь не работает. Но я думаю, не сдохнут.

Но гарантий нет. Пенициллин, при всем к нему уважении, не панацея.

Экстракт сырой, слабо неочищенный, концентрация толком неизвестна. Но он работает даже в самых примитивных формах. У купца Тихонова сработало. Флегмона была серьезная, а мазь справилась за несколько дней. Но то был один случай. Одна удача не статистика.

Теперь мне нужно было ехать домой. Оставшийся запас мази хранился в холодильнике на моей квартире, и забрать его следовало как можно скорее. Дыни с новыми посевами плесени тоже надо перевезти. Изготовление пенициллина удобнее будет перенести в больницу.

Я нашел Беликова в его кабинете.

— Александр Павлович, закончили. Теперь мне нужна повозка, как мы и говорили. Съездить за оборудованием домой. Комната уже подготовлена.

Мы договаривались с Беликовым, что он даст мне помещение под выращивание пенициллина. Подходящее нашлось — комната на первом этаже. Маленькая, но с окном. Раньше была захламленая. Мы решили вынести все и вымыть.

— Спасибо, Александр Павлович.

Беликов махнул рукой.

— Не благодарите. Это не подарок, а рабочее помещение. Если ваша плесень окажется такой же убедительной, как уголь, мне нужно, чтобы она была под рукой, а не на другом конце города.

До Суворовского на больничной повозке я добрался за двадцать минут.

Надо забрать холодильник. Тяжелый ящик с войлоком, кастрюлей, льдом и солью. Баночки с мазью стояли на дощечке, целые, прохладные.

Все четыре половинки дынь с выращиваемой плесенью, которыми стояли у меня сейчас, я аккуратно уложил в корзину и загрузил все в повозку.

В больнице я перенес все в новую комнату. Маленькая, шагов пять на четыре. Одно окно, выходящее во двор. Стены когда-то были побелены, пол дощатый. Пустой стол, стул, полка. Достаточно.

Холодильник поставил в угол подальше от окна. Дыни с плесенью разложил на столе. Четыре половинки, привезенные из дома, и место для новых.

Но четыре мало. Восемь посевов дали бы мне вдвое больше материала для экстракции. Мне нужны дыни. На собак может уйти лекарства много.

Беликов зашел посмотреть.

— Устроились?

— Почти. Мне нужно еще восемь дынь. Для новых посевов плесени.

— Восемь? Пошлю Жукова на рынок. Сколько они стоят?

Дыни в октябре в Петербурге стоили дорого. Привозные, бухарские, по рубль двадцать за штуку. Восемь штук, почти десять рублей.

— Я заплачу сам, Александр Павлович.

Беликов удивленно поднял брови.

Потом сказал:

— Как угодно.

Я отдал Жукову деньги и объяснил, какие дыни нужны: спелые, но не перезревшие, с толстой кожурой. Дворник ушел и вернулся через час с мешком, в котором лежали восемь отборных бухарских дынь.

Я разрезал каждую пополам. Мякоть вычистил. На чистую внутреннюю поверхность перенес кусочки плесени с уже готовых половинок. Penicillium разрастается быстро: через три-четыре дня новые посевы покроются серо-зеленым пушистым налетом, и можно будет начать сбор экстракта.

Двенадцать половинок дынь стояли на столе и на полке. Комната выглядела странно. Пахло дыней и сыростью. Ничего. Через неделю здесь будет пахнуть плесенью.

Дождался, пока за окном начало темнеть. Проверил собак: лежат, повязки на месте, воротники пока не сорвали.

Попрощался с Беликовым и вышел за ворота. Идти решил пешком. После целого дня в кузнице и во дворе, среди угольной пыли, гноя и собачьей шерсти, хотелось просто пройтись по воздуху.

Фонари горели через один, в желтых кругах света кружилась морось. Прохожих мало. Обычный петербургский вечер в октябре.

На углу я свернул… и тут же почувствовал, что за мной шли.

Дошел до перекрестка, повернул направо. Мельком, на повороте, глянул назад. Метрах в пятидесяти двое. Мужчина в темном пальто. Шел ровным шагом, не приближаясь и не отставая.

Совпадение? Может быть. Мало ли кто идет в ту же сторону. Не узнаю его. Невысокий, среднего роста, худощавый.

Я прибавил шагу. Через минуту оглянулся снова. Расстояние изменилось не особо.

Но все это ерунда. Глупость. Кому я сейчас нужен?

Кудряш мертв. Его застрелил полицейский филер в Таврическом саду. Извеков? Маловероятно. Извеков трус. Он под следствием, ему сейчас не до мести. Связываться с бандитами в его положении очень опасно.

Эсеры? Я оперировал их человека, того парня, который подорвался на собственной бомбе. Спас ему жизнь. За что мстить?

Так что наверное просто устал от работы и всех событий.

Я свернул еще раз, на Суворовский. Теперь до дома оставалось минут десять. Оглянулся. Никого. Потерял шедшего за мной в темноте или мне показалось. Да, точно, нервы. Уголь, собаки, дыни, весь день на ногах. Показалось.

Поднялся по лестнице. Отпер дверь. В квартире было холодно и пусто. Я зажег лампу, поставил чайник на спиртовку.

Но не прошло и получаса, как в дверь постучали.

Стук был короткий. Три удара, без пауз.

Я подошел к двери.

— Кто?

Тишина. Потом мужской голос, негромкий:

— Доктор, помогите пожалуйста. Мне рекомендовали вас.

Я открыл.

На пороге стояли двое. Мужчины в темных пальто. Один высокий, худой, с узким лицом. Второй пониже, коренастый, с коротко стриженными волосами. Оба смотрели на меня спокойно и внимательно.

Что-то в них было знакомое. Манера стоять и прочее. И тут я понял: они очень похожи на тех двоих, которые ворвались ночью в нашу лечебницу и забрали раненого бомбиста. У тех были шарфы на лицах. У этих лица открытые. А в остальном — они.

— Добрый вечер, — сказал высокий. Голос спокойный, негромкий. — Простите за поздний визит. Разрешите войти?

Вежливо. Даже слишком вежливо для людей, у которых в карманах по револьверу. Может, и мне свой вытащить из-под шкафа? Пять шагов до него, нагнуться, сунуть руку. Но за это время можно пять раз получить пулю.

Да и не нужно, скорее всего. Здесь что-то другое. Убийство свидетеля в его квартире явно не входило в их планы. Если б хотели застрелить, сделали бы намного проще.

— Конечно, заходите, — сказал я и отступил назад.

Они вошли.

— Чаю? — спросил я, вложив в голос иронию.

Высокий чуть улыбнулся.

— Благодарим, нет.

— Тогда, может быть, присядете?

— Мы ненадолго.

Повисла пауза. Я прислонился к подоконнику и скрестил руки на груди. Торопиться было некуда.

— Возможно, вы догадываетесь, кто мы и при каких обстоятельствах с вами уже виделись, — сказал высокий.

Я посмотрел на него с насмешливым недоумением.

— Нет. Разве мы виделись?

Коренастый у стены ухмыльнулся.

— Вы хорошо умеете держать себя в руках.

— Перейдите к делу, пожалуйста.

Высокий помолчал. Потом заговорил. Неспешно, подбирая слова.

— Вы недавно оперировали молодого человека. Вставляли ему трубку в горло. Благодаря вашему вмешательству он остался жив. За это некоторые люди вам очень благодарны.

Я пожал плечами.

— Это мой врачебный долг. И не более того.

— Разумеется. Но мы хотели бы принести извинения за то, что произошло тогда. За наведенное оружие, за грубое обращение. Обстоятельства не оставляли нам выбора.

— Допустим.

— Молодой человек, которого вы спасли, а имя его я называть не стану, является сыном весьма уважаемого лица. Кого именно, вы понимаете, я тоже не скажу. К несчастью, юноша отбился от рук. Попал под влияние определенных людей.

Высокий сделал паузу. Говорил он хорошо. Гладко, без запинок, правильным русским языком. Не вязалось с его внешностью и профессией, но такое бывает. Помощники по темным делам у влиятельных людей иногда очень неглупые.

— Многие из молодежи увлекаются революционными идеями, не думая о последствиях, — продолжил он. — Мальчишке грозили бы огромные неприятности, если б он попал в руки полиции. Да и отцу тоже. Думаю, объяснять подробно не надо. Поэтому нам и пришлось его забрать таким образом.

— Понимаю, — сказал я.

Понимал я гораздо больше, чем они думали. Парень собирал бомбу и взорвался при изготовлении. Отец, судя по всему, чиновник достаточно высокого ранга или что-то вроде того. Мальчишка из хорошей семьи, начитался прокламаций, связался с боевой организацией эсеров. История обыкновенная.

— Операция, которую вы произвели, — высокий снова подбирал слова, — по оценке врача, который сейчас его наблюдает, была исключительно редкой и сложной. Врач опасается осложнений, с которыми он не справится. В связи с этим к вам обращаются с просьбой. Ежедневно осматривать пациента и лечить его, не сообщая об этом никому. Разумеется, за щедрую благодарность.

Вот оно. Я прикинул. Нелегальное лечение. Тайные поездки неизвестно куда. Парень, разыскиваемый полицией за изготовление бомб. Замечательная перспектива.

— Мне не нравится идея нелегального лечения, — сказал я. — И я не хочу ссориться с полицией.

Высокий наклонил голову.

— Мы понимаем вашу осторожность. Но вы врач. Вы спасли этому мальчику жизнь своими руками. Быть может, ваше появление, ваш авторитет произведут на него впечатление. Отвратят от тех людей, которые привели его к беде. Спасут его, если угодно, не только телесно.

Красиво сказано. Почти проповедь.

— Кроме того, — добавил высокий, и тон его совершенно не изменился, — если вы решите пойти на конфликт, это не принесет пользы ни одной из сторон. Мы, помимо прочего, можем узнать о вас определенные вещи. И это принесет вам неприятности. О другом, что мы можем сделать, я и не хочу говорить.

А вот тут они правы. Если, например, узнают о моей неблагонадежности и как-то затеют скандал, может быть очень плохо. И мои проекты будут под угрозой. Пока что я не слишком кому-то нужен. Но если какой-нибудь медицинский чиновник, получив немного денег… Ситуация зыбкая и пограничная, но при желании…

Опять между двух огней. Бывает такое со мной, надо признать.

Ладно. Подумать. Какие тут варианты? Отказаться. Они уйдут. Возможно, ничего не сделают… а возможно, отомстят. Согласиться. Лечить парня…

Врачебный долг. Ну да. Звучит красиво. Правда в том, что парню действительно нужна помощь, а врач, который его ведет, с коникотомией дела не имел.

— Хорошо, — сказал я. — Я буду его осматривать.

Коренастый шевельнулся у стены. Высокий кивнул.

— Благодарим вас. Тогда мы отвезем вас прямо сейчас, если вы не возражаете.

— Прямо сейчас?

— Было бы желательно. Врач выражал обеспокоенность состоянием пациента сегодня утром.

— Хорошо. Дайте мне минуту.

…Мы спустились по лестнице. На площадке второго этажа приоткрылась дверь, мелькнуло бледное лицо Полины. Поодаль на улице стоял закрытый экипаж. Кучер на козлах не обернулся.

Коренастый придержал дверцу.

— Одно условие, — сказал высокий. — Вы не должны знать, куда мы вас везем. Это обязательное требование. Без него не обойтись.

Он достал шелковое кашне.

— Не волнуйтесь. Это ненадолго. За неудобство вам будет дополнительная благодарность.

Повязка на глаза. Какой-то театр. Впрочем, логично.

— Извольте, — сказал я.

Высокий аккуратно завязал мне платок. Наступила темнота. Коренастый взял меня под локоть и помог сесть в коляску. Дверца захлопнулась, экипаж тронулся.

Ехали долго. Минут тридцать, может больше. Я пытался считать повороты, потом бросил. Понять, куда везут, так все равно невозможно. Мостовая то грохотала булыжником, то мягко шуршала деревянной торцовкой. Дважды мы останавливались. Один раз надолго, минуты на три. Я слышал, как мимо прогромыхала пролетка, как где-то далеко свистнул городовой.

Наконец экипаж остановился. Меня вывели. Под ногами скрипнул гравий. Потом ступени, четыре или пять. Дверь открылась бесшумно, хорошо смазанные петли. В лицо ударило теплом.

Мне развязали глаза.

Прихожая. Высокие потолки, но без роскоши. Добротно, строго. Едва ли тут живет отец бедолаги-революционера, скорее всего, арендованный дом. Коренастый уже стоял в стороне, сложив руки за спиной.

Из двери в глубине коридора вышел человек. Худощавый, невысокий, лет сорока, с аккуратно подстриженной бородкой. Темный сюртук, жилетка. Движения быстрые, немного нервные. Врач. Точно он, «нутром чую».

— Сергей Семенович, — представился он и протянул руку.

Я пожал ее. Ладонь сухая, несильная. Интеллигентно поздоровался. Имя скорее всего вымышленное. Ну и пусть.

— Вадим Александрович, — сказал я. Мне-то скрывать себя бессмысленно, хотя мелькнула мысль — съязвить, назваться каким-нибудь Иннокентием Аполлоновичем. — Рассказывайте.

Сергей Семенович повел меня по коридору. Говорил довольно торопливо.

— Дмитрию двадцать лет…

Тоже скорее всего неправда. Ну ладно. Пусть будет Дмитрий.

— … Трубку, которую вы установили, я не трогал. Температура сегодня тридцать восемь и три. Кормлю через зонд бульоном и молоком. Болевые ощущения купирую морфием, по четверти грана три раза в день.

— Почему не трогали трубку? Заменить ее — ничего сложного.

— Если бы вы не приехали, то конечно… а так было принято решение ждать вас.

Зонд для питания правильно, морфий в этой дозировке приемлемо. Но трубку он не трогал. Канюля стоит уже больше суток, вокруг нее может начаться воспаление. Если будет грануляция, трубку потом не вынуть без повторной операции.

Мы вошли в комнату. Большая, светлая, обставленная как спальня. Тяжелые шторы задернуты. На кровати лежал парень. Я узнал его сразу, хотя лицо казалось другим.

Парень шевельнул рукой. Попытался что-то сказать, но из-за трубки в трахее выходило только сиплое булькание.

— Не говорите, — сказал я. — Писать можете?

Сергей Семенович подал мне карандаш и бумагу. Я вложил карандаш парню в правую руку. Тот написал, криво, крупными буквами: «спасибо вам».

— Не стоит благодарности. Послушайте меня. Тем, чем вы занимались, заниматься больше не надо. Вы это понимаете?

Парень закрыл глаз. Написал: «да».

— Хорошо. Теперь расскажите о самочувствии. Пишите. Боль где?

«Горло. Грудь. Лицо немного болит».

— Дышать трудно?

«Через трубку нормально. Но с ней противно».

— Глотать получается?

«Нет».

Понятно. Отек гортани сохраняется. Значит, трубку снимать рано. Но стоять ей еще в таком виде нельзя.

— Где можно вымыть руки?

— Да-да, конечно, — сказал Сергей Семенович и повел меня по коридору.

Я вернулся к пациенту. Осторожно размотал повязку на шее. Вокруг трубки, вставленной в отверстие перстнещитовидной мембраны, кожа была немного красной, отечной.

Началось. Воспаление тканей вокруг стомы.

Если пустить на самотёк, может начаться нагноение. Тогда смена трубки станет куда неприятнее. А потом нагноение может пойти вглубь, к хрящам трахеи. Тогда перихондрит, а дальше некроз хряща и стеноз. И парень задохнется, или придется резать заново.

— Сергей Семенович, — сказал я, не оборачиваясь, — трубку надо менять каждый день. Стерилизовать и вставлять чистую.

— Я побоялся, что при замене могут возникнуть проблемы с дыханием… и еще какие-нибудь проблемы.

— Не возникнут. Канал уже сформирован, вставить новую трубку несложно. Я вам покажу. Но сейчас мне нужно кое-что из больницы. Мне нужно средство. Мазь, которую я изготовил сам. Без нее воспаление будет трудно остановить.

Похоже, хитрый врач решил полностью переложить ответственность на меня. Или так боялся страшного отца пострадавшего и его подручных. Вдруг что-то пойдет не так — головы не сносить. Вот и решил перестраховаться. В принципе, разумно, что скажешь.

Я вышел в коридор. Высокий и коренастый стояли у окна.

— Мне необходимо срочно съездить в лечебницу и забрать лекарство, — сказал я. — У пациента начинается воспаление вокруг трубки. Если не обработать сегодня, будут серьезные осложнения.

Они переглянулись.

— Мы отвезем, — сказал высокий.

Снова повязка. Снова темнота. Снова стук копыт и грохот мостовой.

Когда мне развязали глаза, я стоял на углу Тверской, недалеко от лечебницы.

— Я быстро, — сказал я и пошел к больничным воротам.

Сторож Прохор, увидев меня в двенадцатом часу вечера, выпучил глаза.

— Вадим Александрович? Чего это вы?

— Забыл кое-что. Кто дежурит?

— Петр Андреевич Кулагин.

Я прошел через двор. В окне ординаторской горел свет. Кулагин сидел за столом, читал «Ниву». Рядом дремал на стуле фельдшер Трофимов.

— Вадим Александрович? — Кулагин отложил журнал. — Что-то случилось?

— Сосед по дому поранился, напоролся на ржавый гвоздь. Глубокая рана, нужна моя мазь. Та самая, пенициллиновая. Я из дома все сюда перенес, вместе с холодильником.

Кулагин посмотрел на меня с пониманием. Ржавый гвоздь, логично. Ко всем врачам обращаются соседи и друзья соседей, нередко вместо того, чтобы иди в больницу.

Трофимов приоткрыл один глаз (так вроде делают дельфины, засыпая половинкой мозга), и снова закрыл.

Я прошел в комнату, которую Беликов выделил мне под лабораторию, открыл ключом дверь и забрал одну баночку. Открыл, по привычке проверил — мазь плотная, цвет не изменился, запах характерный. Годится. Сунул в карман. Хотел взять вторую, потом передумал. В принципе, хватит и одной, тем более что буду приезжать, похоже, каждый день. Если что, успею захватить новую.

— Спокойной ночи, — сказал я, проходя мимо ординаторской.

Кулагин кивнул. Трофимов открыл глаз.

На улице я быстрым шагом дошел до угла. Коляска стояла на месте. Коренастый открыл дверцу. Снова повязка.

Обратная дорога заняла столько же. Когда мне развязали глаза, я снова стоял в прихожей с высокими потолками.

Сергей Семенович ждал в комнате пациента. Я снова вымыл руки, достал баночку.

— Слушайте внимательно. Сейчас я выну трубку, обработаю стому этим средством и вставлю трубку обратно. Но сначала вы простерилизуете запасную канюлю. У вас есть запасная?

— Да, конечно.

— Стерилизуйте ее. Прокипятите двадцать минут.

Он кивнул и вышел. Я остался с пациентом. Парень тревожно смотрел на меня.

— Будет неприятно, но недолго, — сказал я. — Не бойтесь. Дышите ртом, пока трубки не будет. Отечность немного спала, все получится.

Сергей Семенович вернулся через полчаса. Трубка лежала в эмалированной миске, еще горячая. Я подождал, пока остынет.

Открыл баночку с мазью. Осторожно вынул канюлю из отверстия в шее парня. Тот захрипел, задышал ртом, рвано, со свистом. Глаза забегали.

— Спокойно. Все хорошо. Дышите ртом.

Стома была немного воспаленной, края красные, слегка отечные. Я аккуратно промокнул рану чистым бинтом, осторожно обработал края стомы. Потом взял простерилизованную трубку и плавно ввел ее обратно. Парень дернулся, сжал простыню, но не закричал. Захрипел и задышал через трубку.

— Вот так, — сказал я. — Каждый день менять трубку. Кипятить двадцать минут. Перед установкой обрабатывать стому вот этим средством. Тонким слоем. Банку хранить в холоде, в леднике или на подоконнике, если на улице похолодает. Не нагревать ни в коем случае.

Сергей Семенович слушал, кивал. Нервность с него немного спала.

— Что это за мазь? — спросил он.

— Моя собственная разработка. Состав объяснять долго, но действует она против гнойного воспаления. Лучше, чем йодоформ или карболка. Уничтожает гноеродные бактерии, не повреждая живую ткань. Этого количества хватит дней на пять-шесть. Когда кончится я передам еще.

— Где вы это берете?

— Делаю сам.

Он посмотрел на меня с недоверием, но тут же согласно закивал. А куда деваться, сам меня сюда привел.

— Температуру измеряйте три раза в день, — продолжил я. — Если поднимется выше тридцати девяти, немедленно сообщайте. Морфий продолжайте в прежней дозировке, но через три дня начинайте снижать. Зондовое питание продолжайте. Пить давайте понемногу, через трубку, теплую кипяченую воду с сахаром и щепоткой соли.

Парень на кровати лежал спокойно. Написал на бумаге: «будет больно?»

— Нет, — сказал я. — Будет неприятно, однако терпимо.

Он написал: «когда заговорю?»

— Когда снимем трубку. Не раньше, чем через неделю. Может, две. Зависит от того, как быстро спадет отек. Наберитесь терпения.

Глаза закрылись. Парень устал. Я попрощался с врачом и вышел.

В коридоре ждали высокий и коренастый.

— Приеду завтра вечером, — сказал я. — В то же время. Присылайте экипаж к моему дому. Ну и сами приезжайте… кто, кроме вас, проследит, чтобы у меня была повязка на глазах.

Высокий слегка поклонился. Дескать, ценю вашу иронию.

— Будет сделано.

Повязка. Темнота. Стук копыт. На этот раз я не пытался считать повороты. Устал. Голова тяжелая, плечо ноет от вчерашнего, веки слипаются.

Когда мне развязали глаза, я стоял недалеко от своего дома. Фонарь на столбе горел тускло, раскачиваясь от ветра. Поздно. Уже ночь. Нормально выспаться не получится.

Коренастый протянул мне конверт. Плотный, белый, без надписи.

— От тех, кто вам благодарен, — сказал он.

Я взял конверт, сунул в карман и, не оглядываясь, вошел в парадное.

Лестница. Четвертый этаж. Ключ в замке. Дверь. Я зажег лампу, снял сюртук, сел на стул и распечатал конверт.

Сто рублей. Четыре двадцатипятирублевые купюры. Новенькие, хрустящие. Мда, весьма много. Применение им я найду. Потрачу не на кабаки и развлечения.

Я положил деньги на стол и посмотрел на них.

Как бы не влипнуть тебе, Вадим Александрович. Тайно лечишь сына неизвестного чиновника, который изготавливал бомбы для эсеров или анархистов. Берешь за это деньги. Полиция ищет этого парня. Охранное отделение ищет этого парня. И ты в любой момент можешь оказаться соучастником укрывательства государственного преступника. Хотя скорее всего он никого еще не взорвал. Кроме себя, разумеется. То есть пока не настоящий преступник, а потенциальный. Настоящим станет, если не поумнеет.

И если не лечить, он, возможно, умрет от стеноза или сепсиса. Да и конфликтовать с этими людьми тоже очень опасно, хотя сдавать парня полиции я не хочу не по этим причинам. Большие шансы, что он изменит взгляды на жизнь. Мало что так отбивает «романтику бомб», как то, что они взрываются у тебя в руках и ты потом лежишь с трубкой в горле.

Ладно. Утро вечера мудренее. И деньги в моей ситуации для меня будут совсем не лишними, хотя благодаря Рахманову я сейчас практически богат. Добавим к размышлениям немного цинизма и прагматизма, поскольку другого добавить не получается.

Я погасил лампу и лег.

* * ** * *

Утром я пришел раньше обычного. Было тихо. Я пошел проверять собак.

Первым посмотрел Жука. Дворняга лежала на боку и при моем приближении подняла голову. Вчера вроде движения были не такие живые, хотя, может, я выдаю желаемое за действительное. Хвост дернулся пару раз. Не виляние, скорее намек на него, но… Я снял повязку осторожно, стараясь не потревожить подсохшую корку. Края раны чуть стянулись. Гной из-под корки не сочился. Краснота вокруг побледнела, и кожа уже не была такой горячей на ощупь. Рана все еще выглядела скверно, но вчера она выглядела точно хуже.

Волчок, маленький черный пес с белой грудкой, дался в руки без сопротивления. Задняя лапа была по-прежнему распухшей, но свищ на коже подсох. Когда я осторожно ощупал ткани вокруг, пес дернулся, но даже не зарычал.

Хват, кудлатая мелкая собачонка с абсцессом на шее, удивила больше всех. Абсцесс уменьшился. Не радикально, на глаз миллиметров на пять-шесть в диаметре, но уменьшился. Мазь под повязкой впиталась почти полностью. Кожа вокруг нарыва розовела, а не багровела, как позавчера.

Бандит, серый крупный кобель с инфицированной раной от укуса на бедре, по-прежнему вел себя паршиво. Рычал, дергал лапой. Но зеленоватый налет, который я срезал при первой обработке, не вернулся. Рана была красной, мокрой, неприятной, однако мертвых тканей я не увидел. Воспаление не нарастало. Для такой раны это было хорошо.

Четыре из четырех. Все живы, все немного бодрее, чем вчера. Ни у одного не ухудшилось.

Рано делать выводы, но все-таки…

Я заново промыл раны, наложил свежие порции мази и начал перевязывать.

Ко мне пришел Мохов.

— Живы? — спросил он.

— Живы.

Фельдшер подошел ближе, нагнулся к клетке Жука и долго рассматривал рану.

— Вчера хуже выглядел, — сказал он наконец. — А сегодня даже морда повеселела.

— Да.

Через минуту пришел Беликов, за ним Веденский и Кулагин.

Беликов по очереди осмотрел всех четверых. Присел на корточки у клетки Хвата. Хват лизнул ему пальцы.

— Абсцесс меньше, — сказал Беликов.

— Почти на полсантиметра, — подтвердил я.

Веденский и Кулагин стояли сзади и заглядывали через плечо Беликова.

— Но, может быть, просто совпадение? Организм сам… — дипломатично произнес я.

— Может быть, — ответил Беликов, не оборачиваясь. — Все четыре одновременно. Как говорится, может, но маловероятно.

Кулагин посмотрел на Бандита.

— У этого позавчера гангрена начиналась. Я бы лапу отнял.

— Мертвые ткани я срезал, — сказал я. — Мазь работает как антисептик, но глубже. Она не просто обеззараживает поверхность. Она проникает в ткани и убивает бактерии, которые уже в ране.

— Плесень убивает бактерии, — произнес Беликов. — Кто б мог подумать.

— Да. Вещество, которое выделяет плесень. Я его экстрагирую и смешиваю с ланолином.

Беликов поднялся.

— Одних суток мало. Продолжайте перевязки. Записывайте каждый день состояние ран. Точные размеры, цвет, наличие или отсутствие гноя. — Он помолчал. — Если картина будет в том же духе и дальше, будем думать, как двигаться дальше.

Потом ко мне подбежал Рыжик — как выяснилось, тоже с травмой. Рыжий дурень или где-то подрался (дерутся ведь только те, у кого не хватает ума решить дело миром, по себе знаю), или зацепился за что-то. На левом ухе была у него рваная царапина. Неглубокая, но грязная, уже покрылась бурой корочкой.

Рана пустяковая. Для пенициллиновой мази она даже мелковата. Зато для зеленки подходила идеально. А у нас на повестке дня еще и она. Не одним пенициллином надо пользоваться.

Я принес склянку с готовым раствором. Густая изумрудная жидкость на свету отливала золотом. Я попросил Гаврилу подержать пса. И еще мне нужны зрители. Хотя бы один. Но важный.

— Прохор, — окликнул я сторожа. — Позовите, пожалуйста, Ивана Павловича. Скажите, я хочу ему кое-что показать.

Провизор пришел через минуту. Сюртук застегнут на все пуговицы, бородка почти как у фараона. Выражение лица обыкновенное для него — вежливое и настороженное.

— Вы хотели мне что-то продемонстрировать, Вадим Александрович?

— Да. Вот это.

Я показал ему склянку.

— Двухпроцентный спиртовой раствор бриллиантового зеленого. Очищенный от промышленных примесей. Для наружного применения как антисептик.

Зайцев взял склянку, посмотрел на свет, слегка покачал. Жидкость была прозрачной, без мути и осадка.

— Красильное вещество, — произнес он без выражения. — Им ткани красят.

— Да. И кроме того, оно обладает бактерицидными свойствами. Я очистил его от примесей тяжелых металлов методом перекристаллизации и приготовил раствор. Хочу показать вам, как он работает.

Гаврила крепко держал Рыжика за загривок. Я обмакнул ватный тампон в раствор и аккуратно обработал царапину на ухе. Зеленая полоса легла на рану яркой каймой. Рыжик дернул ухом, но не заскулил. Раствор не щипал так, как йод или карболка. Пес пару раз мотнул головой и успокоился.

— Не раздражает ткани, — сказал я. — Сохнет быстро, образует на поверхности пленку. Бактерицидное действие продолжается несколько часов после нанесения.

Зайцев молча рассматривал обработанную царапину. Ярко-зеленое пятно на рыжей шерсти выглядело нелепо, но рана была полностью покрыта.

— Преимущество перед йодной настойкой есть?

— Меньше раздражает кожу. Не вызывает ожога, в отличие от концентрированного йода. Подходит для обработки мелких ран, ссадин, порезов. Простое и дешевое средство.

— Вы действительно удалили примеси? — спросил Зайцев.

— Свинец, цинк, мышьяк. Все, что попадает в краситель при промышленном производстве. После трех циклов перекристаллизации в спирте их не остается.

Зайцев вернул мне склянку.

— Любопытно, — сказал он. — Но одного опыта на собачьем ухе для выводов недостаточно. Да и оно должно еще зажить.

— Разумеется. Поэтому я хотел бы провести очистку красителя у вас на глазах. Покажу весь процесс. Вы сами увидите, какой осадок дает первая фильтрация.

— Где?

— В мастерской Тимофея.

Зайцев помолчал, глядя на зеленое пятно на ухе Рыжика. Пес уже вырвался из рук Гаврилы и носился по двору.

— Хорошо, — сказал провизор. — Покажите.

— Через несколько часов. Надо доставить оборудование и сделать вытяжку.

Горелку, колбы, фильтровальную бумагу, воронку, весы, спирт я привез уже через час. Тимофей тем временем сделал из жестяной трубы вытяжку.

После обеда я собрал врачей и провизора в мастерской. Народу набилось много. Кроме Беликова, Веденского, Кулагина и Зайцева, пришли Мохов и Трофимов.

Процесс был тот же, что и дома. Два золотника фабричного порошка в четырех унциях спирта, нагрев, фильтрация. Когда горячий раствор прошел через бумагу, я показал фильтр провизору. На белой бумаге остался серый маслянистый осадок.

— Вот это, — сказал я, — тяжелые металлы. Свинец, цинк, предположительно мышьяк. Все, что делает фабричный краситель ядовитым.

Зайцев взял фильтр, рассмотрел осадок, кивнул.

— Дальше колбу нужно оставить остывать до завтра, — объяснил я. — На дне выпадут кристаллы. Потом я промою их холодным спиртом, повторю перекристаллизацию и через два дня покажу вам готовый продукт.

— Это займет три дня? — уточнил Зайцев.

— Около того. Два цикла перекристаллизации и ночная сушка. Можно ускорить, но лучше не надо.

Провизор молча кивнул.

— Иван Павлович, — обратился я к нему. — У меня есть готовый раствор. Тот, который я сделал дома тем же способом. Хочу оставить вам склянку, чтобы вы могли исследовать его в аптеке.

Я достал из кармана небольшую склянку с этикеткой и протянул Зайцеву. Тот взял, повертел в пальцах. Прочитал надпись: «Sol. Viridis nitentis spirituosa 2%».

— Оставьте, — сказал он. — Спасибо. Посмотрю.

Все разошлись. Тимофей подошел к верстаку и заглянул в колбу, где остывал зеленый раствор.

— Вадим Александрович, а зеленка-то ваша, она жжется?

— Нет. Почти не жжется.

— А то у меня палец вчера. Совсем немного.

Я принес вторую склянку, обработал ему царапину на указательном пальце. Тимофей покрутил зеленый палец перед глазами и хмыкнул.

— Красиво.

А ближе к вечеру во дворе появился мальчишка. Конверт надписан знакомым острым почерком, бумага пахла чем-то цветочным. Ада.

Записка была короткой. Ада приглашала меня на литературный вечер завтра, на ту же квартиру вдовы Бартеневой, к восьми. «На этот раз, — писала она, — все будет иначе (хорошо это плохо, не знаю). Ожидают Максимилиана Волошина, о нем ходят удивительные слухи. Его стихи вызывают истерику у одних и восторг у других. Говорят, что на последнем его чтении двое критиков чуть не подрались. Приходите непременно, возможно, будет скандал! Разумеется, я не одобряю скандалы, но интересно же ужасно. Ваша А.»

Я перевернул записку и написал на обороте: «Буду. В.» Отдал мальчишке копейку и записку. Тот сунул монету в карман и убежал.

Максимилиан Волошин. Имя мне мало чего говорило. Впрочем, имена символистов, акмеистов и прочих «истов» мне вообще были мало известны. О Волошине я что-то слышал, но что — сказать не могу.

А скандал — это действительно интересно, усмехнулся я.

Потом настало время лечения бедолаги-бомбиста. Коляска уже ждала недалеко от больницы.

Высокий молча открыл дверцу. Второй, коренастый, стоял чуть поодаль.

— Добрый вечер, — сказал высокий. — Извольте, Вадим Александрович.

Черная повязка на глаза. Экипаж тронулся, и я откинулся на спинку сиденья.

Ехали долго. Минут сорок, может, больше. Повороты, мосты. Подковы стучали то по булыжнику, то по деревянной мостовой. Мне кажется, другим путем везли меня, даже немного петляя, чтоб я не запомнил дороги. Надо же, как перестраховываются.

Кто-то из моих спутников молчал всю дорогу. Второй пару раз кашлянул.

Экипаж остановился. Меня вывели, провели по каменным ступеням, через дверь, по коридору. Сняли повязку.

Тот же дом. Та же комната. Тяжелые гардины, ковер на полу, запах лекарств. На кровати лежал парень. Выглядел он лучше, чем в прошлый раз. Глаза открыты, взгляд осмысленный.

Врач все тот же.

— Добрый вечер. Канюлю я сменил. Стерилизовал кипячением, как вы сказали.

Я подошел к пациенту. Парень следил за мной глазами, но не двигался. Повязка на горле была свежей, наложена аккуратно. Я осторожно размотал бинт.

Стома выглядела чище. Воспаление вокруг разреза спало. Края раны были розовыми, не багровыми. Гной не скапливался. Канюля сидела правильно, дыхание через нее шло свободно.

— Хорошо, — сказал я. — Воспаление уходит. Продолжайте менять канюлю раз в сутки. Перевязку делайте дважды. Мазь наносите тонким слоем вокруг стомы.

— И еще… Стоит ли мне приходить сюда дальше? Вы справитесь сами. Если что-то пойдет не так, температура поднимется или гной появится, тогда присылайте за мной немедленно. Но в остальном рана заживает нормально.

Врач вздохнул.

— Отец мальчика настаивает. Хочет, чтобы все было, как он выразился, «максимально надежно». Пожалуйста, приезжайте.

Я вздохнул.

— Хорошо. Буду, пока в этом есть необходимость.

В коридоре ждал высокий. Он протянул мне конверт. Такой же плотный, как вчера. Я сунул его во внутренний карман сюртука, не открывая. Ясно и так, что внутри.

— Благодарю, — сказал я.

Хотя благодарить не следовало бы. Я здесь не совсем по собственной воле. Ну да ладно, буду вежливым. Хотя поймут ли, что это всего лишь вежливость?

Снова повязка, снова экипаж, снова долгая дорога по ночному городу.

Дома я вскрыл конверт. Четыре двадцатипятирублевые бумажки. Сто рублей. Ровно столько же, как в прошлый раз.

Интересная, однако, жизнь. Утром перевязываю гнойных собак, а вечером еду с завязанными глазами лечить сына неизвестного, но явно очень богатого петербургского вельможи.

А еще записка от поэтессы, которая приглашает на скандал.

Ладно. Пора спать. На поэтический скандал надо идти хорошо выспавшимся.

* * *

Мужчина стоял у окна своего кабинета и смотрел на темный сад. Деревья качались. Огонь в камине бросал красные тени на книжные шкафы и турецкий ковер.

Дверь открылась. Вошли двое. Высокий и коренастый.

— Ну что? — спросил мужчина, не оборачиваясь.

— Уехал. Отвезли, как обычно.

— Что врач говорит?

— Рана заживает. Воспаление почти прошло. Мазь, которую этот Дмитриев привозит, работает.

Мужчина отвернулся от окна и сел за стол. Лампа с зеленым абажуром освещала только бумаги перед ним. Лицо оставалось в полутьме.

— Кто он такой?

— Вадим Александрович Дмитриев, мещанин, двадцати пяти лет, — доложил высокий. — Работает в городской лечебнице на Тверской. Насколько известно, диплома врача не имеет, числится палатным надзирателем, но фактически лечит. Это еще требует уточнения, но скорее всего информация верна. Почему не получил диплома — пока непонятно.

— Не имеет диплома и при этом делает редкие операции.

— Так точно.

Мужчина побарабанил пальцами по столу. Перстень с синим камнем тускло блеснул.

— Что еще о нем известно?

— Живет на Суворовском проспекте, в доходном доме. Один, без семьи. Раньше работал секретарем у частного врача Извекова, того самого, которого обвиняют в мошенничестве.

— Вот что, — сказал мужчина. — Следите за ним. Аккуратно. Куда ходит, с кем встречается, кто к нему приходит. Каждый день. Если он пойдет в полицию, в охранное отделение, к жандармам, я хочу знать об этом в тот же час.

— Сделаем.

— А пока, — мужчина откинулся в кресле, — пока пусть ездит. Пусть лечит. Но я хочу знать о нем все.

* * *

…Азеф сидел в кресле, заняв его целиком. Тучное тело расплылось по подлокотникам, жилетка натянулась на животе. Лицо было сонное, равнодушное, с тяжелыми веками. Он держал стакан двумя пальцами и разглядывал вино на свет.

Куратор стоял у окна, чуть отодвинув штору. Худой, подтянутый, в штатском сюртуке.

— Евгений Филиппович, я хотел бы обсудить один эпизод, — сказал он. — На прошлой неделе в районе Таврического сада произошел взрыв. Молодой человек, по всей видимости, готовил бомбу, и как это нередко бывает, что-то пошло не так. Часть взрывчатки взорвалась, но ему, можно сказать, повезло. Лицо цело, глаза целы, только ожог дыхательных путей, который мог бы его убить, но ему за секунды вставили в горло трубку. А потом кто-то забрал его прямо из операционной, направив на врачей револьверы.

Азеф отпил вино. Поставил стакан на подлокотник.

— Слышал об этом.

— И?

— Это не наши. Я не знаю, кто это. Скорее всего, группа, в которой состоит этот бомбист-неудачник, еще ничего не успела сделать. Во всяком случае, во всех случаях взрывов можно или точно знать, кто это, или хотя бы догадываться. И никто бы из известных мне не помчался в больницу с револьверами утаскивать пострадавшего члена группы.

Куратор отпустил штору и повернулся.

— Вы полностью уверены, что это не ваши? В прошлый раз говорили, что некоторые люди действуют без вашего ведома и хотели с этим разобраться.

— Абсолютно, — Азеф поднял на него глаза. Тяжелые, чуть навыкате, без всякого выражения. — Ни один человек из Боевой организации не имеет к этому отношения. Уж это я бы знал.

— Тогда все-таки кто?

Азеф пожал плечами. Движение было ленивое, но куратор знал, что эта лень обманчива.

— Группа, о которой я ничего не знаю. Молодые, скорее всего. Горячие головы, решили работать сами.

— Это предположение или информация?

— Предположение. Но я, повторю, навел справки. Парень, которого привезли в лечебницу, по описанию не совпадает ни с кем из известных мне людей. Ни из наших, ни из анархистов, ни из польских групп.

Куратор прошел к столу.

— Меня беспокоит другое. Кто-то забрал этого человека из больницы. Вооруженные люди. Организованно, быстро, удивительно слаженно. Одного из врачей заперли в подвале. Это не дети. Но кто они — непонятно. Каких-либо документов не обнаружено ни у мальчишки в больнице, ни в квартире.

— Согласен, — Азеф кивнул. — Либо за мальчишкой стоит кто-то серьезный, либо вмешательство… — он помедлил, — серьезных людей не связано с этой его деятельностью.

— Как нам все выяснить?

— Помните, я говорил вам о том, что у в нашей организации чувствуется влияние кого-то постороннего… невидимого кукловода. Того, о ком я не знаю. Кто стоит за исчезновением Быстрова.

— Да, разумеется. У вас появились подозрения, кто это? Или вы отказались от этой мысли?

— Нет, не отказался. Но конкретных имен я пока назвать, к сожалению, не могу. Однако я уверен, что рано или поздно смогу все узнать.

Куратор сел за стол.

— Какая связь с этим взрывом у Таврического?

— Может быть, никакой. А может быть, прямая. Кто-то действует параллельно, за пределами известных мне групп. Если я узнаю, кто стоит за этим парнем, возможно, я пойму, кто лезет в наши дела.

— Вы хотите сказать, что тот, кто тайно влияет на вашу организацию, и тот, кто стоит за этим бомбистом, одно лицо?

— Я не хочу этого сказать, — Азеф поправил жилетку на животе. — Я говорю, что нитки могут сойтись в одной точке. А могут и не сойтись. Когда узнаю, скажу вам первому.

Куратор посмотрел на Азефа, затем на второй стакан с вином, стоявший на столе, будто раздумывая, стоит ли его пить.

— Хорошо. Узнавайте. Но аккуратно.

— Разумеется, — Азеф улыбнулся. Улыбка была короткая, механическая, не затронувшая глаз. — Как всегда.

Куратор поднялся, застегнул пуговицу сюртука. Попрощался с Азефом и пошел к двери. Затем обернулся.

— Евгений Филиппович, я хочу, чтобы вы понимали. Мы не будем мешать вам избавиться от мешающих людей… но перед этим мы должны знать, кто это. Иначе будет нехорошо. Очень нехорошо.

Азеф по-прежнему сидел в кресле, тяжелый, неподвижный.

— Не беспокойтесь. Я все скажу.

Куратор кивнул и вышел. Шаги затихли на лестнице.

Азеф остался один. Он налил себе еще мадеры, отпил и прикрыл глаза. Его лицо по-прежнему не выражало ровным счетом ничего.

* * ** * *

В лечебницу я пришел почти затемно. Сторож даже в окно выглянул, когда я подходил. Наверное, буркнул что-то про не совсем ненормальных.

Во дворе было тихо. Из кухни тянуло дымом. Дровяной сарай темнел, около него стояли четыре клетки. Тимофей сделал их на совесть: крепкие деревянные рамы, проволочная сетка, откидные дверцы на щеколдах. Неподалеку торчала будка Рыжика.

Рыжик выскочил, сунулся носом мне в колено, завилял хвостом. Я присел, осторожно взял его за голову, повернул к свету. Царапина на левом ухе, которую я позавчера обработал зеленкой, подсохла окончательно. Корочка зеленоватая, плотная, кожа вокруг чистая, без красноты и припухлости. Пес не дергался, когда я трогал ухо. Никакого дискомфорта.

Ну и хорошо. Хотя я прекрасно понимал, что эта ранка затянулась бы и без моего вмешательства. Неглубокая рваная царапина у здорового молодого пса, нормальный иммунитет, чистый воздух, хорошее питание. Зеленка здесь сработала просто как защитная пленка, не более. Но суть эксперимента была в другом: доказать, что раствор бриллиантового зеленого не раздражает ткани, не вызывает ожогов, не дает аллергической реакции. Рыжик это подтвердил. Годится. Сегодня-завтра покажу пса провизору — нынешнему главному местному тормозу прогресса.

Потрепав пса по загривку, я направился к клеткам.

Собакам, для лечения которых я применил более тяжеловесный пенициллин, стало явно лучше. Об этом можно было говорить уже без осторожности, как об очевидном. Действует, черт побери, действует! Хорошая гниль (то есть пенициллин) побеждает плохую гниль, которая в ране. Медицинскому сообществу это еще предстоит с трудом осознать. Желательно без криков и истерик, хотя понятно, что это невозможно. Я даже вспомнил анекдот про урок иностранного языка в школе: «дети, поймите это правило… нет, дети, лучше запишите, потому что понять это невозможно».

Я заново перевязал собак, закрыл клетки, выбросил грязные бинты, вымыл руки. Жестяные воротники, которые мы с Тимофеем надели собакам, чтобы те не срывали повязки, работали исправно. Ни одна повязка не была повреждена. Грамотное инженерное решение, пусть и примитивное.

Четыре собаки. Четыре разных типа гнойно-воспалительного процесса. Все четыре реагируют на пенициллиновую мазь положительно. Ни одного ухудшения, ни одного побочного эффекта. Грануляция, снижение отека, исчезновение гноя, нормализация температуры тканей. Это еще не статистика, но направление очевидно.

В восемь начался утренний обход. Он прошел без происшествий: трое выписных, двое новых, перевязки, назначения. Рутина. В хирургии нет ничего лучше рутины, она означает, что никто не умирает.

После обхода я поднялся к Беликову. Он стоял у окна в своем кабинете. Наверное, о чем-то размышлял. Но, как говорил персонаж одного фильма, тут не думать, тут действовать надо.

— Александр Павлович, у меня к вам разговор. По поводу дыхательного мешка.

— Садитесь, Вадим Александрович.

Я сел.

— Хочу подать заявку на привилегию. На мешок и на тренажер.

— Разумно.

Беликов откинулся на спинку стула, сцепил пальцы.

— Борис Михайлович от соавторства отказался, — сказал я. — Считает, что патент должен быть только мой.

— Веденский порядочный человек. Но вы ведь не за одобрением пришли?

— За советом. Как лучше сделать, нести на привилегию ту схему, которую я сделал, или подработать ее до промышленного образца?

Беликов кивнул и многозначительно поднял палец. Дескать, правильно мыслишь, в нужном направлении.

— Скажите, Вадим Александрович, вы внимательно читали патентное законодательство? Положение о привилегиях на изобретения от двадцатого мая тысяча восемьсот девяносто шестого года?

— Читал… но «внимательно» — понятие растяжимое. Поэтому скажу что нет, невнимательно.

— Так вот! Там есть одна существенная деталь. Привилегия защищает конкретное техническое решение. Конкретное, понимаете? Не идею, не принцип, а конструкцию. Форму клапана, толщину стенки, способ соединения деталей. Если вы запатентуете свой нынешний образец, грамотный инженер может попытаться изменить параметры и обойти вашу привилегию совершенно законно. Тем более, что ваш образец пока кустарный, который явно придется переделывать для производства.

— То есть так называемая слабая привилегия, вы хотите сказать.

— Именно, при всем к вам уважении. Футбольная камера прекрасно работает как прототип, но этого может оказаться мало.

Он вернулся к столу, сел и подался вперед.

— Вам нужен промышленный образец. Настоящий, спроектированный инженером, с учетом технологии производства, с правильными допусками и материалами. Вот его и надо патентовать.

— И где мне его взять? Я в технологиях производства, понимаете ли, не силен!

Беликов снова поднял вверх палец.

— У вас есть Утеман и его завод «Треугольник». Поверьте, это очень много. Вы с ним уже договорились о трубках. Он видел ваш метод, оценил перспективу. Позвоните ему или его секретарю, договоритесь о встрече, привезите свой мешок и тренажер. Попросите помочь с разработкой промышленного образца. Волноваться, что Утеман, увидев ваше изобретение, в обход вас его запатентует, не надо. Он человек жесткий, но порядочный. Его репутация в деловых кругах Петербурга стоит дороже, чем любой патент. Своровать идею у врача, с которым он уже заключил контракт? Это конец для него. Он станет посмешищем. А это ему точно не нужно.

— Думаете, с ним можно договориться?

— Если пообещаете ему контракт на производство — безусловно. Именно с его заводом. Он получает эксклюзивное право производить и продавать ваш дыхательный мешок, вы получаете промышленный образец, спроектированный его инженерами, и авторские отчисления с каждого проданного изделия. Как с трубками. Обе стороны в выигрыше.

— Разумно.

— Вот и действуйте. Позвоните прямо сейчас из ординаторской. Не откладывайте. Чем раньше у вас будет образец, тем раньше подадите заявку в Комитет по техническим делам. Для поездки туда возьмите Тимофея. Он хоть и не дипломированный инженер, мешок сделал. Может, что-то подскажет. Да и нести будет проще.

Я встал, поблагодарил Беликова, про себя перефразировав известные строки классика — «Беликов — это голова». В ответ голова Беликова мне кивнула и нацепила на свой нос очки.

Ординаторская была пуста. Веденский ушел в операционную, Кулагин в палаты. На стене, между шкафом с инструментами и полкой с журналами, висел телефонный аппарат. Деревянный ящик с никелированным звонком наверху, рычагом вызова сбоку и рожком на витом шнуре. Под аппаратом была прикреплена картонка с номерами: полицейский участок, пожарная команда, несколько аптек, канцелярия больничного управления.

Номера завода «Треугольник» на картонке, разумеется, не было. Я достал записную книжку, нашел страницу, куда записал контору Утемана после нашей первой встречи. Номер 2–47–15.

Снял рожок с крючка. Приложил к уху. Повернул рычаг вызова на один полный оборот. Пауза. Щелчки, потрескивание, потом женский голос, ясный и деловитый:

— Центральная. Какой номер?

— Два, сорок семь, пятнадцать.

— Соединяю.

Щелчок. Длинная пауза. Гудение в трубке, едва уловимое. Потом звук соединения, и мужской голос, четкий, официальный:

— Контора Товарищества резиновой мануфактуры «Треугольник». Слушаю.

— Добрый день. Моя фамилия Дмитриев, у меня с Францем Францевичем подписан контракт на производство медицинских изделий и у меня есть предложение на другой контракт. Мне необходимо переговорить с ним. Или условиться о встрече.

— По какому конкретно делу?

— По продолжению нашего совместного проекта. Он в курсе. Дыхательная трубка.

— Франц Францевич занят. Не могли бы вы перезвонить через три часа?

— Мог бы, но боюсь, договор тогда уйдет в «ПровОдник»…

Ненавистное на заводе слово опять сработало. Не удивлюсь, если у Утемана безлунными ночами колют фотографии руководителей главного конкурента иголками и раз в месяц торжественно сжигают сделанный из спичек макет этого предприятия.

— Нет, ни в коем случае! Одну минуту!

Ну, подожду. Минута — не три часа, а значительно меньше. Я стоял, прижимая рожок к уху, и слушал тихое потрескивание. Потом голос вернулся:

— Франц Францевич может принять вас сегодня в двенадцать часов. Вас устроит?

— Вполне. Благодарю.

— Пропуск будет на проходной. Дмитриев, верно?

— Верно.

Я повесил рожок на крючок.

Без четверти одиннадцать. Полтора часа. Нужно было забрать мешок с тренажером и Тимофея.

Тот был у себя в мастерской. Трезвый. Отлично.

— Тимофей, бросай напильник. Едем на завод «Треугольник».

— Зачем?

— Будем показывать наш дыхательный мешок инженерам. Ты его собирал, ты и объяснишь, что к чему.

Тимофей вытер руки ветошью, посмотрел на меня с сомнением.

— А инженеры-то заводские не засмеют? Я ведь самоучка, Вадим Александрович. У меня вот, — он показал свои ладони, — мозоли вместо дипломов.

— Засмеют — уйдем. Но вряд ли. Собирайся.

Мешок и тренажер я упаковал в холщовый мешок. Футбольная камера с системой клапанов и прочее. И отдельно в небольшой ящик тренажер.

Мы вышли через задние ворота и взяли извозчика.

До Обводного канала, где располагался завод, ехали минут сорок. Тимофей сидел прямо, сжимая мешок на коленях, и крутил головой по сторонам. Видно было, что он на заводе «Треугольник» никогда не бывал и заранее волновался.

Завод занимал целый квартал рядом с Обводным каналом. Длинные кирпичные корпуса, трубы, ворота с чугунными створками. У проходной стоял вахтер в форменной тужурке. Я назвал фамилию, он сверился со списком, кивнул. Нас провели через двор к административному корпусу.

Широкая лестница, чистые полы, запах типографской краски. Молодой немец в пенсне встретил нас в приемной, попросил подождать. Через пять минут дверь кабинета открылась, и меня пригласили войти. Тимофею велено было подождать.

Утеман сидел за массивным письменным столом.

— Господин Дмитриев. Рад видеть. Присаживайтесь. Что привело вас сюда?

— Франц Францевич, — начал я, — мы с вами договорились о производстве дыхательных трубок. Завод уже приступил к работе?

— Формы отлили, пробную партию делаем на этой неделе. Привезут вам образцы на утверждение.

— Благодарю. Но я приехал не по поводу трубок. У меня есть второе устройство, которое решает ту же задачу, но иным способом. И лишено нескольких серьезных недостатков трубки.

Утеман чуть подался вперед.

— Интересно.

Я спросил разрешения пригласить Тимофея, Утеман сказал «да, конечно», Тимофей вошел и достал наш резиновый мешок.

— Это ручной дыхательный аппарат, — сказал я. — Принцип простой. Врач сжимает мешок рукой, воздух нагнетается в легкие пациента через трубку. Не нужно дышать ему в рот. Никакого риска заражения, гораздо меньше усталости. Врач может вентилировать больных часами.

Утеман взял мешок, повертел в руках. Нажал, отпустил. Камера чуть просела, но дощечки и пружинки, которые Тимофей приладил по бокам, распрямили ее обратно. Воздух с тихим шипением втянулся внутрь.

— Но есть проблема, — продолжил я. — Если врач сожмет мешок слишком сильно, давление может повредить легкие. Альвеолы, мельчайшие пузырьки, из которых состоит легочная ткань, не выдерживают избыточного давления и рвутся. Это смертельно.

Я показал на латунный цилиндр, привинченный к выходной трубке.

— Поэтому здесь стоит предохранительный клапан. Когда давление превышает сорок сантиметров водяного столба, пружина сжимается, клапан открывается и стравливает лишний воздух наружу. Со свистом, чтобы врач слышал.

— Покажите.

Я сжал мешок резко, со всей силы. Латунный клапан свистнул, выбросив струю воздуха. Утеман кивнул.

— А это, — я достал из мешка керосиновый бидон и стеклянную трубку, — тренажер. Чтобы врач научился сжимать мешок с правильным усилием и не доводил до срабатывания клапана. Перестраховка, вдруг клапан засорится или выйдет из строя по другим причинам.

Утеман слушал, не перебивая. Потом взял бидон, постучал по нему костяшкой пальца, заглянул внутрь.

— Господин Дмитриев, я не врач. Но я двадцать лет произвожу резиновые изделия и понимаю, когда передо мной вещь, которую будут покупать. Вашу трубку будут покупать. И этот мешок тоже будут покупать. Может быть, даже охотнее, чем трубку.

— Поэтому я здесь. Мне нужна помощь в разработке промышленного образца. То, что вы видите, это прототип. Кустарный. Футбольная камера, аптечные трубки, самодельный клапан. Работает, но патентовать в таком виде бессмысленно.

— Слабая привилегия, — кивнул Утеман, затем откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столу.

— Что вы предлагаете?

— Ваши инженеры помогут мне переработать конструкцию для серийного производства. Правильные материалы, правильные допуски, надежные клапаны. Я получу образец, который можно запатентовать. А после этого мы заключим договор на производство. С вашим заводом. На тех же условиях, что и с трубками.

— Авторские отчисления с каждого проданного изделия?

— Да.

Утеман помолчал. Посмотрел на мешок, на клапан, на бидон.

— Хорошо. Я дам вам инженера. Лучшего, который у меня есть. Шварц, из берлинской школы. Вы сядете с ним сегодня, сейчас, и проработаете все до последнего винта. После этого патентуйте. Когда привилегия будет у вас на руках, приходите ко мне, и мы поговорим о производстве.

Он нажал кнопку на столе. Через минуту вошел секретарь.

— Пригласите ко мне Генриха Карловича.

Секретарь кивнул и вышел. Утеман повернулся ко мне.

— Шварц, повторю, толковый инженер. Не стесняйтесь спорить с ним, если он предложит что-то, что противоречит вашим медицинским требованиям. Он привык к промышленной логике, а вы знаете, что нужно врачу. Истина посередине.

— Благодарю вас, Франц Францевич.

— Не благодарите. Это решение будет полезно нам всем.

Он встал, протянул мне руку.

Шварц оказался высоким тощим немцем лет тридцати пяти, с длинным лицом и аккуратными бакенбардами. Глаза за толстыми стеклами пенсне смотрели цепко и внимательно. Говорил он по-русски правильно, но, в отличии от Утемана, с заметным акцентом, и часто вставлял немецкие технические термины.

Его кабинет был вдвое больше кабинета Утемана и в сто раз беспорядочнее. Чертежные столы, рулоны кальки, образцы резины на полках, стальные формы, измерительные приборы. На стене висел плакат с разрезом вулканизационного пресса.

— Покажите, — сказал Шварц, сев за стол и пододвинув к себе лист чистой кальки.

Я выложил перед ним мешок и начал объяснять. Тимофей стоял рядом и показывал внутреннее устройство клапана, разобрав его прямо на столе. Шварц слушал, задавал вопросы, делал быстрые карандашные наброски. Через несколько минут он отложил карандаш и посмотрел на меня.

— Принцип ясен. Замечания, если позволите. Первое. Ваш предохранительный клапан работает на витой пружине. Это ненадежно. Пружина устает, теряет упругость, калибровка сбивается. Через полгода ваш клапан будет срабатывать при тридцати сантиметрах вместо сорока, или наоборот, при пятидесяти.

— Что предлагаете?

— Пластинчатый клапан. Тонкая металлическая пластина определенной толщины, закрепленная над отверстием. Давление отгибает ее ровно на столько, на сколько позволяет жесткость металла. Не нужна пружина, не нужна регулировка. Жесткость пластины задается раз и навсегда на заводе, при изготовлении.

— А точность?

— Плюс-минус два сантиметра водяного столба. При правильном подборе металла и толщины.

Я кивнул. Это было лучше, чем мой вариант. Но я, в принципе, и относился к своему варианту, как к черновому.

— Второе, — продолжил Шварц. — Впускной и выпускной клапаны. У вас они сделаны из кусочков резины, вручную вырезанных. Для серийного производства это не годится. Нужны штампованные мембраны одинаковой толщины и эластичности.

— Согласен.

— Третье. И самое главное.

Он взял камеру, сжал, отпустил. Камера медленно расправилась, дощечки щелкнули.

— Вот это все, — Шварц ткнул пальцем в дощечки и пружинки, — не нужно.

— Без них камера не расправляется сама. Врач сжал мешок, выдавил воздух, а дальше? Мешок должен набрать воздух обратно, — сказал я, хотя понимал, к чему он клонит.

— Именно. Но не с помощью этих подпорок. Послушайте. У вас здесь обычная футбольная камера. Она мягкая, тонкостенная, предназначена для того, чтобы ее надувать изнутри и пинать ногой. Она не предназначена для того, чтобы расправляться самостоятельно. Поэтому вам и пришлось городить каркас.

Он встал, подошел к полке и снял оттуда несколько образцов резины разной толщины.

— Мы делаем другой мешок. Из специальной резиновой смеси с повышенным содержанием каучука и точно рассчитанной толщиной стенки. Стенка достаточно жесткая, чтобы после сжатия мешок сам принимал прежнюю форму и всасывал воздух через впускной клапан. Достаточно мягкая, чтобы врач мог сжать его одной рукой без чрезмерного усилия.

— То есть сама резина сама должна работать как пружина.

— Именно так, да. Мы делаем специальную форму для вулканизации. Мешок выходит из пресса уже нужной жесткости. Никаких дощечек, никаких пружин, никаких лишних деталей. Только мешок, клапаны и соединительная трубка.

Я посмотрел на Тимофея. Тот важно и понимающе закивал.

— Это ведь меняет все, Вадим Александрович, — сказал он. — Вдвое меньше деталей. Вдвое проще.

— Генрих Карлович, а форма мешка? — спросил я. — Сферическая, цилиндрическая, овальная?

— Овальная, сплюснутая с боков. Чтобы удобно ложилась в руку. Мы подберем точные размеры под мужскую ладонь, но со скидкой на то, что работать с ним будут и женщины-фельдшеры. Объем полтора литра, вы правильно рассчитали, этого достаточно.

Следующие два часа мы работали втроем. Шварц чертил, я объяснял.

Отдельно проработали тренажер. Шварц предложил заменить керосиновый бидон на штампованный жестяной цилиндр стандартного размера, а самодельный стеклянный манометр на промышленную стеклянную трубку со шкалой. Резиновый пузырь внутри оставили, он эффективно имитировал сопротивление легочной ткани.

Скоро (а если точнее, то не очень), на столе лежали два комплекта чертежей: дыхательный мешок и тренажер. Шварц расписался на каждом листе, поставил дату. Тимофей смотрел на чертежи молча, почти с благоговением. Увидел, как его кустарная поделка превратилась в настоящий прибор.

Мы попрощались со Шварцем. Он пожал мне руку и сказал, чтобы я не тянул с заявкой, время, по его словам, это единственный ресурс, который нельзя купить.

Они встретились в дальнем конце Елагина острова, где аллеи переходили в нехоженые тропинки между старыми дубами. Михаил выбрал это место сам: ни случайных прохожих, ни кого-то еще. Только вороны да мокрая листва под ногами.

Григорий Семёнович ждал у скамейки, сняв шляпу. Невысокий, плотный, с залысинами и аккуратной бородкой клинышком. Увидев Михаила, вскочил, как гимназист, когда в кабинет входит преподаватель.

— Благодарю, что приехали, — сказал Михаил. Он огляделся и двинулся по тропинке вглубь рощи. Григорий Семёнович молча пошел рядом.

Некоторое время шли без слов. Михаил заговорил первым.

— Мальчишка, у которого взорвалась бомба. Вы знаете, о ком я.

— Конечно знаю.

— Он жив. Его забрали из больницы, и сейчас его прячут. Вопрос в том, где и как долго это продлится.

Григорий Семёнович промолчал, ожидая продолжения.

— Меня беспокоит не то, что он жив, — сказал Михаил. — Меня беспокоит то, что он может заговорить. Он знает, кто с ним общался. Он знает, от кого получил материалы. Пока он был готов умереть, это не имело значения. Но теперь, полагаю, обстоятельства изменились.

Он помолчал.

— Взрыв в собственных руках, ожоги, операция, долгое выздоровление. Такие вещи отнимают решимость. Человек, который вчера шел на смерть, сегодня хочет жить. А человек, который хочет жить, делает глупости.

— Вы полагаете, он сдаст тех, кто стоит выше? — спросил Григорий Семёнович.

— Я полагаю, что по цепочке могут выйти на всех нас. Либо полиция, если мальчишка заговорит на допросе, либо его отец, который, насколько мне известно, в ярости от того, что кто-то вложил его сыну бомбу в руки, и от него можно ожидать чего угодно.

Тропинка повернула. Впереди открылась маленькая поляна, заросшая пожухлой травой. Михаил остановился.

— Мне нужно знать, где он находится.

— Это может оказаться непросто, — осторожно заметил Григорий Семёнович. — Его увезли и спрятали.

— У меня есть мысль. Не уверен, что она верна. Говорю вам это как человек, привыкший не доверять даже собственным гипотезам, пока они не подтверждены. Но я не исключаю следующего.

Он повернулся к собеседнику.

— Операция, которую провели мальчишке, была сложной. Прокол горла, трубка, какие-то манипуляции, которые местный врач повторить не в состоянии. Самое разумное для людей отца — сделать так, чтобы тот, кто оперировал, продолжал за ним присматривать.

Григорий Семёнович чуть наклонил голову.

— Вы думаете, они привлекут больничного врача?

— Я думаю, они уже это сделали или сделают в ближайшее время. Как его фамилия? Дмитриев?

— Дмитриев.

— Вот. Последите за ним. Решите этот вопрос. Куда ходит, куда ездит, с кем встречается. Только осторожно, Григорий Семёнович. Никакой спешки. Любая неловкость обернется для нас бедой.

— Понимаю.

— Возможно, Дмитриев сам выведет нас к тому месту, где прячут мальчишку. А дальше будет видно.

Григорий Семёнович надел шляпу и коротко кивнул.

За Адой я заехал около семи. Кучер остался ждать на улице, а я поднялся на ее этаж по уже ставшей хорошо знакомой лестнице с облупившимися перилами.

Она открыла сразу, не спрашивая, кто за дверью. На ней было темно-зеленое платье с высоким воротником и камея на шее. Ада готовилась к вечеру.

— Я опоздал?

— Нет, что ты.

Комната за ее спиной выглядела так, будто по ней прошелся небольшой вихрь. На стуле громоздились платья, на столе стояла раскрытая пудреница, рядом лежала тетрадь, вероятно, со стихами, заложенная карандашом.

— Мне нужна еще минута.

Минута растянулась на десять. Ада дважды меняла брошь, один раз переколола волосы и долго искала перчатки, которые обнаружились под подушкой. Я стоял у окна и разглядывал корешки книг на полке. Бодлер, Верлен, Бальмонт. Сологуб. Тонкий сборник без обложки. Куда-то она подевалась.

— Готово, едем.

На лестнице она взяла меня под руку. Каблуки простучали по ступеням. Внизу пахло мокрым камнем.

Кучер уже дремал на козлах. Лошадь переступала копытами по мостовой. Октябрьский вечер стоял сырой, без ветра, фонари горели желтым. Я помог Аде подняться в коляску, сел рядом. Она подвинулась ближе, чем требовали приличия. Гораздо ближе. Но я совершенно не против. И черт с ними с приличиями.

— Сегодня будет Волошин, — сказала она так, как говорят о втором пришествии. — Максимилиан Александрович. Он только что из Парижа.

— Я помню.

— Ты должен его услышать. Это совсем другое. Не Блок, не Бальмонт. Он не лучше и не хуже, но он читает, и ты видишь горы, и море, и храмы древних богов.

Я кивнул.

Коляска покатила по мостовой. Та была мокрой после дневного дождя, колеса шуршали по булыжнику.

— Там, помимо других, будут новые люди, — Ада заправила выбившуюся прядь под шляпку. — Реалисты. Студенты с политическими идеями. Они считают нас бездельниками.

— А вы?

— А мы считаем их варварами. Эта любовь взаимна.

Квартира вдовы Бартеневой на Кирочной мне тоже уже знакома… и никуда с момента ее прошлого посещения не переместилась. Тот же подъезд, та же крутая лестница, тот же коврик перед дверью. Но внутри сегодня немного иначе. Народу набилось вдвое больше, чем в прошлый раз. Воздух стоял сизый от папиросного дыма. Стулья расставлены рядами, как в маленьком театре. У дальней стены теперь была устроена импровизированная сцена: мебель сдвинута, пустое пространство.

Бартенева встретила Аду поцелуем в обе щеки.

— Деточка, я так рада. А это ваш… извините, лицо помню, а имя вылетело из головы.

— Мой друг, Вадим.

— Очень приятно. Проходите, проходите. Бутерброды на столике, чай в самоваре.

В гостиной я насчитал человек под сорок. Лица в основном незнакомые. Публика явно делилась на несколько лагерей, и это бросалось в глаза. Справа, ближе к окнам, сидели парни с длинными волосами, девушки в темных платьях с крупными медальонами. Некоторые курили папиросы в мундштуках. Одна дама в лиловом тюрбане читала что-то вслух подруге, та театрально закатывала глаза.

Слева, у двери в кухню, стояли кучкой человек семь-восемь совсем другого сорта. Короткие стрижки, на некоторых даже косоворотки, у одного на груди красный бант, небрежно заткнутый под жилет. Студенты, такое впечатление. Те самые, о которых говорила Ада. Лица сосредоточенные, голоса самоуверенные. Один из них, рыжий и широкоплечий, сидел на подоконнике, болтая ногой, и оглядывал гостиную с выражением человека, случайно сюда забредшего.

Ада потянула меня за рукав.

— Пойдем, я тебя познакомлю.

Следующие несколько минут я жал руки, кивал, запоминал и забывал имена. Некто Вершинин, критик из «Мира искусства», лысоватый и нервный, со странной привычкой потирать мочку уха. Поэтесса Лидия Столярова, лет тридцати, высокая, с резким профилем и громким голосом, которая тут же принялась расспрашивать меня о моем отношении к «новому идеализму». Я ответил что-то уклончивое. Молодой человек по фамилии Громов, издатель маленького журнала «Зеленый луч», тираж которого, как мне шепнула на ухо Ада, не превышал сотни экземпляров. Он подарил Аде номер с ее стихами. Она приняла его так, будто ей вручили орден.

Студенты знакомиться не рвались. Рыжий с подоконника только мрачно кивнул мне издалека.

Бартенева звякнула ложечкой по стакану. Шум утих.

— Господа, мы начинаем. Первой читает Лидия Столярова.

Та встала, прошла на «сцену». Побледнела. Откашлялась. Раскрыла тетрадь.

Она читала тихо, почти шепотом, и это заставляло наклоняться вперед, чтобы расслышать. Стихи были о туманах, о бледных цветах, о крови, капающей на белый мрамор. Что-то про отраженье в темной воде и голоса, зовущие с того берега. Стихи были красивые. Пожалуй, слишком красивые. Как фарфоровая чашка, которой не пользуются.

Часть публики вздыхала. Дама в лиловом тюрбане прижала руки к груди. Вершинин кивал ритмично, как метроном. Лидия закончила, и ей захлопали.

Из угла, где сидели студенты, кто-то громко фыркнул. Рыжий на подоконнике скрестил руки на груди и покачал головой. Поэтесса этого не заметила. Или сделала вид.

Ну а мне понравилась ее искренность. Лидия явно верила в каждое слово, и это подкупало, даже если слова складывались в нечто, от чего мой внутренний цинизм морщился и хотел ехидно прокомментировать.

А вот вторым вышел тот самый рыжий студент с подоконника. Илья, так его представила Бартенева. Фамилию она то ли забыла, то ли не знала.

Он не стал открывать тетрадь. Сунул руки в карманы, расставил ноги пошире и начал читать наизусть. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Стихи были совсем другие. Рубленые, короткие строчки. Про заводскую трубу, которая дымит над голодными. Про стачку, про околоточного, который бьет сапогом по ребрам. Про руки, которые когда-нибудь сожмут кулаки.

Горький из него не получился. Слишком прямолинейно, слишком много лозунгов. Но читал он с такой злостью, что в комнате стало неуютно. Дама в тюрбане перестала улыбаться. Столярова обменялась взглядом с Вершининым.

Когда он закончил, захлопали только свои. Остальные промолчали. Тишина была выразительной.

Третьей читала еще одна поэтесса, Анастасия. Она выбрала что-то классическое, аккуратное, с правильными рифмами и ясным смыслом. Про осеннюю аллею, одиночество, тень на скамейке. После Ильи это прозвучало успокаивающе.

Потом был небольшой перерыв. Самовар зашипел. Бутерброды начали исчезать с блюда.

Я стоял у стены, пил чай и наблюдал. Студенты держались своей группой, но теперь говорили громче, не стесняясь. Долетали обрывки: «народ кровью харкает, а они лилии считают», «декадентская слякоть», «им бы на Путиловский на месяц». Поэты делали вид, что не слышат. Получалось плохо.

Ада подошла ко мне, взяла за локоть.

— Ну как?

— Здорово!

— Правда?

— Правда.

— Волошина еще нет. Он обещал к девяти.

Было четверть десятого, когда входная дверь хлопнула.

Сначала в гостиную вплыла шляпа. Огромная, мягкая, с обвисшими полями. Под шляпой обнаружился человек, и он заполнил собой весь дверной проем. Максимилиан Волошин был грузен, широк, с копной кудрявых волос и бородой, придававшей ему сходство с кем-то из античных персонажей. Плащ распахнут, шарф размотан, на ногах сапоги непонятного фасона. Он шагнул через порог и сразу заговорил, обращаясь, кажется, ко всем одновременно.

— Простите, простите, я непростительно опоздал. Извозчик завез меня куда-то не туда. Заблудился. Но разве можно заблудиться в Петербурге, хахаха? Здесь же все так просто и понятно! И все-таки я страшно виноват и готов нести любое наказание.

Бартенева засуетилась. Волошин целовал руки, обнимал знакомых и незнакомых, смеялся. У него был густой, теплый голос и манера говорить так, будто каждая фраза содержит в себе шутку, пусть даже понятную только ему.

Мне он напомнил большого, неуклюжего, совершенно домашнего медведя. Из тех, что в цирке катаются на велосипеде и не кусаются. Но глаза были умные — даже слишком умные для такого нарочито простого поведения. Внимательно глядел по сторонам, быстро проговаривая светские любезности.

Ада потащила меня к нему.

— Максимилиан Александрович, позвольте представить. Вадим Дмитриев, он врач.

Волошин пожал мне руку. Ладонь у него была широкая, мягкая.

— Врач? Превосходно. Значит, вы знаете человеческое тело. А это, поверьте, важнее, чем знать человеческую душу. Душа врет, а тело нет.

Правильно сказал или нет, но мысль глубокая. Пока я думал, что ответить, он уже повернулся к кому-то другому.

Бутерброды на блюде благополучно кончились. Издатель «Зеленого луча» протянул Волошину стакан чая. Тот выпил его залпом, в три глотка, и продолжил разговаривать.

Минут через десять Бартенева снова зазвенела ложечкой.

— Господа, второе отделение. Максимилиан Александрович, мы вас ждем.

Волошин снял плащ, бросил его на стул. Шляпу аккуратно повесил на гвоздь. Встал стены, прислонился к ней плечом. Оглядел комнату. Улыбнулся.

И начал читать.

Голос у него был совершенно не такой, как в разговоре. Певучий, низкий, с какой-то внутренней вибрацией. Он читал о Киммерии, о выжженных холмах у моря, о руинах, помнящих эллинские корабли. Потом перешел к Парижу, к соборам, к каменным химерам на крышах Нотр-Дам. Потом было что-то об астральных мирах, о звездах и тайных путях между ними.

Я не любитель стихов и никогда им не был. Но Волошин читал так, что слова становились чем-то большим, чем слова. Может быть, дело было в голосе. Может, в его абсолютной уверенности, что то, о чем он говорит, существует. Холмы, море, химеры. Он их видел, и заставлял видеть других. Прямо-таки гипноз. Верно говорила Ада.

Публика замерла. Дама в лиловом тюрбане сидела с полуоткрытым ртом. Вершинин подался вперед.

Минут через пятнадцать я заметил движение слева. Студенты. Они начали переговариваться. Сначала шепотом. Потом громче. Рыжий Илья что-то сказал соседу, тот кивнул. Другой студент, невысокий, в очках, сложил руки на груди и демонстративно уставился в потолок.

— … и бледный лик Астарты… — читал Волошин.

— Страна гибнет, а он про богов рассказывает, — долетело из угла. Не шепотом. Вполголоса, но отчетливо. Чтоб все слышали.

Волошин не остановился. Дочитал стихотворение до конца. Поднял голову. Посмотрел на студентов с демонстративным любопытством.

Тишина повисла тяжелая, душная. Кто-то захлопал. Хлопки были неуверенные. Все ждали развязки.

Рыжий Илья встал с подоконника. Одернул косоворотку. Шагнул вперед.

— Простите, Максимилиан Александрович, но я вынужден сказать.

Он говорил громко, и голос был тот же, что при чтении стихов, с хрипотцой и злостью.

— У нас война. Люди гибнут в Маньчжурии. Рабочие голодают. А мы тут собрались слушать про Астарту и астрал. Это не поэзия. Это плевок в лицо страдающему народу. Парижское кривляние.

Бартенева ахнула.

Волошин молчал секунду. Две. Потом улыбнулся. Не обиженно, не зло. С той же мягкой иронией, с которой разговаривал весь вечер.

— Молодой человек, — сказал он, — вы совершенно правы в том, что люди страдают. Но скажите, разве красота мешает состраданию? Я видел в Париже людей, которые плакали перед витражами Сен-Шапель. И это были не бездельники. Это были люди, которые знали, что такое голод. Искусство переживет любую войну, любую политику. Не потому что оно бесчувственно. А потому что оно больше, чем любая война.

Хорошо сказано. Красиво. Но для рыжего Ильи это было как красная тряпка.

— Больше, чем война? Расскажите это тем, кто гниет в окопе под Ляояном! Вы сидите в Париже, пьете вино, смотрите на соборы, а здесь люди…

— Вздор! — перебил его кто-то из поэтов. Молодой человек с длинными волосами, до этого молчавший. Он вскочил со стула, весь красный. — Вы невежда! Вы не понимаете ни одного слова из того, что прочитал Максимилиан Александрович!

— Зато я понимаю, что такое пустой желудок! — крикнул Илья.

— А вы трусы и белоручки! — добавил еще один студент, вставая. — Сидите в теплых гостиных и рифмуете «кровь-любовь», пока настоящая кровь льется!

Комната заговорила вся разом. Бартенева звенела ложечкой, но ее никто не слышал. Лидия Столярова что-то кричала. Горский прижимал к груди экземпляр «Зеленого луча», будто боялся, что их отберут.

Волошин стоял, скрестив руки, и с улыбкой наблюдал за происходящим.

Ада вцепилась в мой рукав.

— Я думала, что все будет не так сильно…

Наверное, она имела в виду агрессивно настроенных студентов.

Я не успел ответить. Поэт с длинными волосами, тот самый, что крикнул «вздор», схватил со стола стакан с недопитым чаем и плеснул в лицо рыжему Илье. Чай был, вероятно, уже холодный. Но этого, разумеется, хватило.

Илья бросился на него.

Дальше все произошло за несколько секунд. Поэт отлетел к стене, вскочил, накинулся на Илью. Студент в очках помчался на помощь своему товарищу. Кто-то из студентов загородил дорогу. Самовар упал покатился по полу, выплескивая остатки воды. Бартенева закричала. Блюдо с крошками от бутербродов грохнулось на ковер. Между студентами и поэтами началась потасовка.

Я оттащил Аду к двери. Она не сопротивлялась, только бормотала: «Да, я так и думала». Потом огляделась и добавила: «А где Волошин?»

Тот стоял на прежнем месте у печи. Он не двинулся ни на шаг. На лице его было выражение человека, наблюдающего за чем-то совершенно посторенним.

Потом я и еще несколько человек начали разнимать дерущихся. Бартенева добралась до двери в прихожую и распахнула ее, крича: «Довольно! Довольно!» Какой-то пожилой господин с бакенбардами, на которого я прежде не обращал внимания, схватил рыжего Илью за ворот косоворотки и оттянул от поэта. Студент в очках утирал разбитую губу. Парень с длинными волосами сидел на полу, ощупывая челюсть.

Студенты уходили первыми. Рыжий Илья обернулся в дверях.

— Запомните, — сказал он. — Пока вы тут рассуждаете о красоте, страна идет к пропасти. И вы тоже. Все вместе.

Дверь громко хлопнула.

Бартенева стояла вся красная. Горский подбирал с пола журналы. Вершинин поднял самовар.

Волошин подошел к хозяйке, наклонился и поцеловал ей руку.

— Марья Андреевна, не расстраивайтесь. Это была прекрасная драка. Я в Париже видел похуже. Там однажды на лекции Маринетти кто-то бросил кочан капусты. Так что чай, это еще милосердно.

Бартенева слабо улыбнулась.

Начали расходиться. Вечер иссяк. Ада попрощалась с Бартеневой. Волошин жал всем руки у двери, говорил что-то веселое каждому, будто ничего не произошло.

Мы вышли на Кирочную. Кучер спал. Лошадь стояла, понурив голову. Фонарь на углу мигал, покачиваясь на проволоке.

Ада молчала. Потом вдруг рассмеялась.

— Он ведь обещал скандал.

— Кто?

— Горский. Он писал, что студенты придут нарочно, чтобы устроить провокацию. Но говорил, что их будет всего парочка, что-нибудь прокричат и уйдут. А тут получилось вот так.

Коляска тронулась. Копыта зацокали по мостовой. Было холодно, и Ада подвинулась ближе.

— Тебе понравился Волошин?

— У него хороший голос.

— И все?

— И стихи. Но голос лучше стихов.

Она фыркнула.

— Ты безнадежен.

У ее подъезда я отпустил коляску. Ада поднималась по лестнице молча. На третьем этаже она открыла дверь и пропустила меня внутрь.

Комната была все так же разбросана. Вещи на стуле, пудреница на столе. Ада бросила шляпку на кровать. Потом повернулась ко мне, и, с каким-то насмешливым вызовом глядя в глаза, начала расстегивать пуговицы на платье.

…Утром собаки встретили меня лаем. Все четверо. Даже Бандит, который еще вчера только скулил и отворачивал морду к стене.

Тимофей сидел на корточках у клеток и скармливал Жуку хлебную корку.

— Жрут, Вадим Александрович. Все жрут. Даже серый. Это очень хорошо. Аппетит — показатель.

Серый — это Бандит. Тимофей упрямо звал его серым, потому кличка ему не нравилась.

Повязки были на месте, жестяные воротники держались. Мазь делала свое дело.

Беликов сидел в кабинете. Очки сдвинуты на лоб, перед ним на столе разложена вчерашняя газета. Увидев меня, он поздоровался, отодвинул газету.

— Вадим Александрович, дайте глянуть чертежи.

— Конечно.

Я принес чертежи. Шварц сделал их хорошо, педантично. Мне до него в этом вопросе, конечно, как до Луны. Рисовал чисто, по-инженерному. Все с размерами, допусками, сносками.

Беликов надел очки, полминуты разглядывал оба листа. Потом аккуратно сложил их.

— Хорошая работа. Промышленный образец. С этим уже можно идти к людям.

— Утеман обещал пилотную партию, как только утвердим конструкцию.

— Знаю. Поэтому торопиться нельзя, а медлить — тем более.

Он встал, подошел к окну и постоял, глядя во двор. Потом повернулся.

— Вот что, Вадим Александрович. Сегодня я с вами и Веденским поеду к Савельеву. Покажем ему проект мешка и тренажер. И договоримся о демонстрации на ближайшем заседании общества.

— Савельев нас сегодня примет?

— Я ему позвоню через полчаса. Уточню время. Думаю, примет, не так уж он и загружен. Вы пока займитесь больными.

Я кивнул, забрал чертежи и вышел. Внизу, в приемном покое, уже суетился Трофимов.

— Вадим Александрович, тут привезли. Ломовой извозчик. Лошадь понесла, он с козел слетел, потом его собственная подвода переехала.

Мужик лежал на скамье в приемном покое. Лет сорока пяти, плотный, борода в крови. Левый рукав армяка разодран от плеча до локтя, под ним — рваная рана с лоскутом кожи. Вторая рана на голове, за ухом. Волосы слиплись. Он был в сознании, но глаза мутные, лицо серое.

— Как зовут?

— Лукьян…

— Где болит?

— Везде.

Трофимов уже готовил инструменты. Я осмотрел голову. Рана рваная, но кость цела, зрачки одинаковые, реагируют на свет. Повезло ему.

Левое предплечье — хуже. Лоскутная рана. Ткани размозжены неровно, края грязные. Песок, обрывки ткани в ране. Классическое загрязнение с проезжей части.

Промывали долго. Мужик стискивал зубы и мычал, но терпел. Я вычистил рану, иссек размозженные края, стянул лоскут, наложил швы. На голову — повязку. Ребра отзывались резкой болью. Перелом. Без смещения, судя по дыханию. Тугая повязка на грудь, и пусть лежит.

— Три дня встаете только по нужде. Понятно?

— А лошадь-то как?

— Лошадью не я занимаюсь. Если кто-то из ваших родственников или знакомых может помочь — пусть приходит, объясните ему, что делать.

Я вымыл руки и вышел на лестницу. В окно второго этажа виднелся больничный двор.

Во дворе стояла наша пролетка. Егор на козлах, лошадь запряжена. И Беликов, в пальто и шляпе, садился в пролетку.

Я посмотрел на часы. Прошло сорок минут с нашего разговора. Он сказал — позвоню через полчаса, уточню, во сколько поедем. Вместо этого — уехал один, никому ничего не сказав.

Пролетка выкатилась за ворота.

Странно. Беликов не из тех, кто меняет планы без предупреждения. Если бы поездка отменилась, он бы зашел и сказал. Если бы перенеслась — тем более. А тут молча оделся и уехал. Может, по своим делам, не к Савельеву?

Ладно. Тут ничего не сделать.

Я вернулся к больным. Привезли еще одного — ошпаренного мальчишку лет двенадцати (мать опрокинула на него чайник, ожог, левое бедро). Ожог обработал и перевязал. Обычный день.

Веденский зашел после обхода. Нахмурившийся.

— Вадим Александрович, вы не знаете, куда Беликов уехал?

— Нет.

— Мне он говорил быть готовым общаться с Савельевым, а потом взял и умчался. Непонятно.

— Я видел, как он уезжал, но я тоже ничего не знаю.

Веденский развел руками и ушел.

Прошел час. Потом еще один. Потом я услышал, как во дворе загремела пролетка. Затем хлопнула дверь парадного.

Беликов. Без шляпы, пальто расстегнуто. Он прошел по коридору, увидел меня и остановился.

— Вадим Александрович. Найдите Веденского. Зайдите ко мне.

И пошел к себе, не дожидаясь ответа.

Веденского я нашел в операционной. Он зашивал рану на ладони какому-то подмастерью. Тот отвернул голову и цеплялся здоровой рукой за край стола.

— Борис Михайлович, Беликов вернулся. Просит нас обоих.

Веденский глянул на меня, потом на рану.

— Сейчас.

Через пятнадцать минут мы вошли в кабинет Беликова.

— Садитесь.

Мы сели.

— Я был у Савельева. Позвонил сегодня утром, как и планировал. Рассказал в двух словах, что метод усовершенствован. Что у нас есть промышленный проект ручного аппарата и тренажер. Что мы хотим показать это на ближайшем заседании.

Он замолчал.

— И что Савельев? — спросил Веденский.

— Савельев отреагировал… нервно. Попросил меня приехать к нему. Одного.

Вот оно что. Поэтому он сел в пролетку без нас.

— Когда я приехал, Савельев был вежлив, но тверд. Он попросил не показывать наши нововведения на заседании общества.

Веденский дернулся на стуле.

— Как — не показывать?

— Именно так. Его слова: еще один скандал нам не нужен. Такой же, как в первый раз. Раскол мнений, крики, желтая пресса пишет бог знает что. Не нужно.

В кабинете стало тихо.

— Подождите, — сказал я. — Он объяснил почему? Мы привезем промышленные чертежи. Тренажер. Это не опыт на собаке в зале. Это готовый инструмент.

— Я ему все это объяснил. Он выслушал. Потом сказал, что понимает нашу позицию, но просит не настаивать.

— Просит? — Веденский поднял голову. — Александр Павлович, он нас просит или запрещает?

Беликов помедлил.

— Когда я начал настаивать, Савельев дал понять, что лучше нам с ним все-таки не ссориться. Он напомнил, что пошел навстречу, когда выступил за принятие метода. Что без его голоса комиссия могла решить иначе.

Ну вот и все. Так я и думал. Одолжение. Мы ему обязаны. А обязанным не положено доставлять хлопоты.

Веденский встал.

— Это шантаж.

— Борис Михайлович, сядьте, — сказал Беликов. — Это не шантаж. Это… осторожность. Савельев — не дурак и не враг. Он думает об Хирургическом обществе. Две трети членов комиссии — люди старой школы. Они с трудом приняли дыхательную трубку. Если мы сейчас придем с аппаратом, с манометром, с тренажером — это будет воспринято совсем как вызов.

— И что теперь? — спросил Веденский.

— Теперь нам придется идти другим путем. Более сложным, — ответил Беликов.

— Каким?

— Через Медицинский совет Министерства внутренних дел.

Веденский посмотрел на Беликова. Потом на меня. Потом снова на Беликова.

— Это же… Александр Павлович, это гораздо сложнее.

— Да, — согласился Беликов.

— Там двести заседателей, если я ничего не путаю. Половина — чиновники, которые стетоскоп в руках не держали. Они будут решать, нужен ли врачам дыхательный аппарат?

— Именно они и будут решать. Таковы реалии.

Веденский сцепил пальцы.

— Борис Михайлович, — сказал Беликов. — Я понимаю. Но у нас выбор простой: либо мы ломимся через Хирургическое общество, ссоримся с Савельевым и окончательно получаем закрытые двери. Либо обходим эту проблему. Медицинский совет — это высшая инстанция. Если они утвердят аппарат, никакая комиссия не сможет возражать.

— Если утвердят.

— Да. Но у нас есть инженерный проект. Совету будет не так просто отмахнуться.

Веденский молчал.

Я тоже молчал. Беликов прав: если они одобрят, это не рекомендация общества, это официальное разрешение, по сути обязательное для исполнения. Совсем другой вес. Другое дело, что пробить бюрократическую стену тут еще сложнее… Но других вариантов, похоже, нет.

— Хорошо, — сказал я. — Что нам нужно подготовить для подачи в совет?

Беликов кивнул.

— Я все скажу.

* * *

Охранное свидетельство на дыхательную трубку я уже получил. Заплатил пошлину, расписался в толстом реестре и гордо ушел с бумагой в портфеле. Процедура оказалась проще, чем я ожидал: чиновник в канцелярии Комитета по техническим делам даже не стал задавать лишних вопросов. Видимо, ему настолько все уже надоели.

С мешком и тренажером все предстояло повторить заново.

Я собрал заявление, описание изобретения, чертежи и копии всего перечисленного. Заявление написал заранее, текст правил дважды. Формулировки требовались казенные, сухие, почти каждый абзац начинался словами «предмет привилегии состоит в…» или «существенное отличие заключается в…». Канцелярский язык действовал на меня удручающе, но я его одолел.

Комитет. Знакомая лестница, суконная дорожка, холод чугунных перил. Тот же зал канцелярии на втором этаже, три стола, шкафы с папками, затоптанный паркет и окна на набережную. Чиновник за столом принял бумаги, полистал, сверил описание с чертежами. Пометил что-то карандашом на полях.

— Четыре рубля пошлина, — сказал он, не поднимая головы. — Квитанцию получите в кассе.

Я заплатил. Получил квитанцию и расписку о приеме заявления. Собственно, все. Рассмотрение займет от трех до шести месяцев, как и в случае с трубкой, но охранное свидетельство готово, а больше мне в принципе пока ничего и не нужно.

На Фонтанке было людно. Извозчики стояли длинной вереницей вдоль набережной, лошади роняли пар из ноздрей. Осень наваливалась сыростью, серое небо висело низко, камни мостовой блестели от влаги. Я вернулся в больницу и первым делом пошел звонить.

Беликов объяснил, что нужно делать, с чего начать наступление на Медицинский совет МВД. Лобовая атака на эти стены может не пройти. Господа чиновники будут бросать камни и лить расплавленную смолу. Надо делать осторожный подкоп.

Номер инженерного отдела «Треугольника» Шварц дал мне при последней встрече, записал карандашом на обрывке бумаги. Просил Утемана не беспокоить, по всем вопросам изобретения обращаться сразу к нему. Ну хорошо, так и сделаю.

Я назвал номер барышне-телефонистке и подождал. В трубке трещало, щелкало, потом раздался далекий голос с выразительным немецким акцентом:

— Инженерный отдел, Шварц.

Даст ист фантастиш. Сразу на него попал, не пришлось искать.

— Генрих Карлович, это Дмитриев. Мне нужно передать вам чертежи. Не новые, те же самые, для подачи в Медицинский совет. Нам нужен готовый образец, чтобы аппараты утвердили! Такова нынешняя ситуация, могу объяснить подробнее.

— Заводской? Действующий?

— Да. Полноценный, не макет. Мешок, клапан и прочее. Все должно выглядеть так, будто это уже серийное изделие.

Пауза. В трубке шумело.

— Приезжайте сегодня. Я на месте до пяти.

— Буду через полчаса-час.

Я повесил трубку и вышел на улицу. Поймал извозчика и велел на Обводный канал. Ехать было далеко, почти через полгорода.

Завод «Треугольник» стоял на берегу Обводного канала, за чугунной оградой с широкими воротами. Трубы дымили, из цехов метрономом доносился глухой ритмичный стук прессов. Проходная впустила без вопросов, должно быть Шварц уже предупредил. Вот она, знаменитая немецкая педантичность. Свои плюсы, свои минусы, но иногда она очень полезна.

Шварц в сером пятнистом от масла халате встретил меня у своего кабинета. На столе стояла кружка с чаем. Похоже, не дал я ему спокойно передохнуть.

Я положил перед ним бумаги.

— Вот чертежи. Те, что вы делали для патентной заявки. Мне нужен готовый экземпляр, точно по ним. Для Медицинского совета.

Идея Беликова была такова. Перед тем, как идти в Медицинский совет, мы попробуем обратиться к кому-нибудь из известных в медицинском мире личностей, покажем ему прибор, даже, может, оставим изучить и попросим написать положительный отзыв. В случае получения такового приложим его к бумагам. Если отзыв будет не положительный, переходим к плану «Б» — выбрасываем отзыв в мусорку и ищем вторую знаменитость. Не отступаем, пока не найдем того, кто останется от нашего изобретения в восторге.

Коварно, но что делать. Не мы такие, жизнь такая, как сказал какой-то классик.

Шварц раскрыл папку, разложил листы на столе, подвинул лампу ближе. Стал рассматривать, водя пальцем по линиям, как будто не сам его только что рисовал.

— Сделаем, — через минуту сказал он. — Полностью идентичный тому, каким будет выпускаться партия. Абсолютно. Совершенно. Идеально. Так, как умеем делать только мы. Никакой «ПровОдник» так делать не умеет.

— Сколько времени вам потребуется? — спросил я. — Насколько быстрее этого самого «ПровОдника», не к ночи он будь помянут?

— Завтра к обеду. Может, даже раньше. Можно еще быстрее, но качество должно быть соответствующим.

Лучше, чем я рассчитывал.

— Генрих Карлович, как хорошо, что вы меня понимаете. Аппарат должен выглядеть безупречно. Никаких следов неровных срезов и прочего. Чиновники в Медицинском совете будут крутить его в руках и искать повод отказать.

Шварц посмотрел на меня поверх пенсне. Взгляд был суровый.

— Господин Дмитриев, я двенадцать лет работаю на этом заводе. Образец будет такой, что его можно поставить в витрину на Нижегородской выставке.

— Простите. Это я так, на всякий случай.

Он кивнул, уже не слушая, и снова уткнулся в чертежи. Я понял, что аудиенция окончена, и тихо вышел.

Заводской двор пересек быстрым шагом. Выйдя за ворота, решил немного пройтись пешком по набережной до моста и поймать извозчика.

У ворот я оглянулся. Просто по привычке. Так делаешь машинально, когда выходишь из незнакомого здания. Ничего необычного. Рабочие шли со смены, пересмеивались, закуривали. Двое грузчиков тащили длинный ящик к складу. На Обводном канале стояли извозчики и ломовые подводы. Баба торговала горячими пирогами с лотка. Обычный осенний день, серый и мокрый.

Я поймал извозчика, сел, назвал адрес. Коляска тронулась, и лошадь ступила на мост через канал. И тут я заметил, что следом за нами двинулась другая коляска. Темная, закрытая, с поднятым кожаным верхом. Кучер стегнул лошадь ровно в тот момент, когда мой извозчик выехал на мост.

Нет. Чепуха. Город большой, а направлений не так много. Обводный канал, мост, и все сворачивают на одну и ту же набережную. Кучер, может, просто ждал седока, который вышел из лавки. Или проснулся и поехал по своим делам.

Я все-таки оглянулся. Коляска ехала за нами на расстоянии пятидесяти саженей. Верх был поднят, пассажира не видно. Ну и что? Половина петербургских колясок ездят с поднятым верхом в ноябре.

Мой извозчик повернул на Загородный проспект. Я подождал. Темная коляска проехала прямо, не сворачивая. Я проводил ее взглядом, пока она не скрылась за углом.

Показалось. Определенно показалось. Начинаю видеть слежку за каждым углом. Нервная жизнь, нервный город. Ну и ладно.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Завтра забрать образец у Шварца. Подготовить документы для Медицинского совета. Потом ждать, пока бюрократическая машина провернет свои шестеренки. Месяцы ожидания или быстрее? Впрочем, ждать я научился.

После работы за мной приехала коляска. Ждала там же, где обычно. И эта неразлучная парочка — высокий и коренастый. Я на них уже спокойно реагировал, привык. Процедура стала привычной: темная повязка на глаза, посадка в экипаж, долгая тряская дорога по мостовой. Повороты, которые я из вредности пытался считать, а потом мне это надоедало или я сбивался. То ли четвертый направо, то ли пятый. Какая разница, в конце концов. Сдавать парня полиции я не собираюсь. Жизнь, скорее всего, преподнесла ему урок. Никакая тюрьма не требуется. Дальше, я думаю, отец отправит его за границу, «в ссылку», на какой-нибудь морской курорт, «до полного излечения от вольнодумства». Наверное, это самый лучший вариант.

Повязку сняли в знакомом коридоре с ковровой дорожкой. Тусклый свет, запертые двери. Высокий провел меня в ту же комнату.

Парень сидел в кровати, обложенный подушками. В прошлый раз он лежал. Прогресс. Доктор рядом с ним.

Как же его зовут? И кто у него отец? Надеюсь, хоть не князь какой-нибудь из ближайшего окружения двора.

Отек вокруг стомы спал полностью. Края разреза были чистые, розовые, без признаков нагноения. Мазь работала. Этого я ждал, но все равно испытал что-то вроде облегчения.

— Дышите глубоко, — сказал я.

Он вдохнул. Выдохнул. Воздух шел через трубку со свистом, но грудная клетка двигалась симметрично, без западения.

— Больно при вдохе?

Покачал головой. Говорить через канюлю он не мог. Указал на горло, нахмурился. Написал на листе бумаги — «чешется».

— Сильно?

Кивок.

— Это нормально. Ткань заживает. Терпеть можете?

Написал — «да».

Доктор, кстати, сейчас спокойно наблюдал за моим общением с парнем. Даже вышел на чуть-чуть. Это хорошо, потому что раньше он стоял, как мне показалось, еще и как наблюдатель, чтобы парень не сболтнул (точнее, не написал) ничего лишнего. Не то чтобы это мешало, но было неприятно.

Я осмотрел стому. Грануляция шла нормально. Ткань по краям была красной, зернистой, живой. Через неделю, может через десять дней, можно будет попробовать извлечь канюлю и проверить, восстановилась ли проходимость гортани. Ожог был глубоким, третьей степени, и я не мог гарантировать, что просвет полностью откроется. Рубцовый стеноз оставался реальной угрозой. Но пока все шло правильно.

— Продолжайте так же, — сказал я. — Если что-то пойдет не так — немедленно приезжайте за мной.

Врач кивнул, потом сказал, «извините, я вас оставлю на минуту» и снова вышел.

Когда дверь за ним закрылась, выражение лица парня вдруг переменилось. Стало совсем другим — серьезным, сосредоточенным. Он схватил бумагу, карандаш, быстро что-то написал и протянул мне.

«Я Николай», было написано на бумаге.

— Очень приятно, — ответил я, озадаченный таким поворотом. — Вадим Александрович.

Парень снова схватился за карандаш.

«Завтра я расскажу вам, что случилось на самом деле. Пообещайте ничего не говорить моему отцу, доктору или кому-то еще»

Вот это поворот.

— Да, конечно, — негромко сказал я. — Никому. Обещаю.

Я убрал записки Николая в карман.

Ручка двери повернулась, и в комнату возвратился врач.

— Мне пора ехать, — произнес я. — Все хорошо.

— Да, конечно, — благодарно склонил голову доктор.

Обратная дорога, как всегда. Повязка, коляска, стук копыт, повороты. Направо, налево, долго прямо. Потом остановка. Повязку сняли, и я оказался на знакомом углу, рядом с Суворовским.

Высокий протянул конверт.

— Возьмите, пожалуйста.

Я взял. Сунул во внутренний карман, не открывая. Дома посчитаю. Сто рублей, как и в прошлый раз, или другая сумма. Деньги грязные, как ни поверни. Впрочем, деваться некуда.

И еще очень интересно, что мне хочет рассказать Николай. Не кому-то из своих, а мне. Человеку, с которым он знаком всего несколько дней. Да и вообще, можно ли называть это знакомством.

А теперь я хочу пойти туда, куда давно планировал, но все как-то не складывалось. В атлетический зал.

Я переоделся, захватил свой «спортивный костюм», который покупал для поединка с Жаком, и отправился на Стремянную.

Тут недалеко. Пятнадцать-двадцать минут пешком.

Народу было много, как и в прошлый раз. Моего «приятеля» Жака не видать — я даже погрустнел от этого. Интересный он человек, что называется, «колоритный». А уж как я с ним познакомился, просто удивительно!

Несколько человек тягали гири, трое работали на мешках. Били размашисто, «от души». На ковре, сопя и тяжело дыша, боролись двое грузных мужчин.

Эрнест Лустало стоял у ринга, наблюдая за спаррингом двух молодых боксеров. Сколько ему лет? Наверное, за пятьдесят, но выглядит гораздо моложе. Движения мягкие, кошачьи. Да, точно. И похож на кота. Говорят, что каждый человек похож на какое-то животное, так вот он — на кота. Без других вариантов.

Я подошел и поздоровался.

— А, мсье Дмитриев! — Лустало улыбнулся и кивнул в сторону ринга. — Безумно рад вас видеть!

Размявшись, я начал с гирь. Два пуда, маховые подъемы, по двадцать на каждую руку. Гиря шла ровно, мышцы помнили движение. Потом толчок. Подрыв, подсед, выброс. Чугун взлетал привычно, но к пятнадцатому повтору правое плечо напомнило о себе. То самое, которое мне отбил Жак. Ты глянь, еще до конца не прошло. Хотя это мелочи.

Потом я потаскал штангу — того самого «бульдога» — гриф с шарами на конце. Вес небольшой, но на пятом подходе руки уже заметно устали. Потом тяга к подбородку с легкой штангой, три подхода. Плечи горели.

А теперь мешок.

Мешок. Вот ради чего я, в сущности, и приходил. Прямой левой, прямой правой. Двойка. Тройка с уклоном. Я бил размеренно, без суеты, постепенно наращивая темп. Опилки внутри мешка шуршали и пересыпались при каждом ударе. Стойка, шаг вперед, удар. Разрыв дистанции, шаг назад. Снова шаг, снова удар. Мешок мотался на цепи.

Лустало подошел и встал рядом, скрестив руки на груди.

— У вас левая сильнее, чем правая, — сказал он по-французски. — Необычно, потому что вы правша.

— Почему-то левой всегда получилось бить лучше. Я не виноват!

Лустало засмеялся.

Я продолжил работать. Бил мешок, пока не выдохся окончательно. Так, на сегодня наверное все.

Я попрощался с Эрнестом и пошел в раздевалку. Сел на скамью, закрыл глаза. Мышцы мелко подрагивали. Пульс стучал в висках. Минуты три просто сидел, не двигаясь.

Хорошо.

Принял ледяной душ, переоделся и пошел к выходу.

На выходе из зала столкнулся в дверях с Жаком. Француз занимал собой весь проем. Увидев меня, расплылся в широкой улыбке и хлопнул по плечу с такой силой, что я качнулся вбок.

— Дмитри! Уже уходите? Рано!

— Устал! Я тренировался почти два часа!

— Устал? — Жак фыркнул. — Мсье, усталость, это для стариков вроде Лустало. Приходите завтра! Руками вы умеете гораздо лучше меня, но мне кажется, что я могу научить вас некоторым ударам ногами. Завтра я покажу вам одну вещь — удар с разворота. Страшное дело. Придете?

— Приду.

— Bon!

Он хлопнул меня по больному плечу и ушел в зал, напевая что-то себе под нос. Я потер плечо и вышел.

На Стремянной было темно. Фонари горели редко, и свет от них еле доставал до тротуара. Осенний ветер тащил по мостовой мокрые листья. Я поднял воротник пальто и быстро пошел к дому. Ноги гудели после тренировки. Но голова была пустая, легкая. Впервые за весь день я ни о чем не думал, даже несмотря на записку Николая.

В кабинете было тепло и тихо. Тяжелые портьеры задернуты, на письменном столе горела лампа под зеленым абажуром. За столом сидел хозяин кабинета и просматривал бумаги.

Высокий вошел первым. Коренастый за ним. Оба остановились у двери, не проходя дальше. Ждали.

Хозяин поднял голову от бумаг.

— Что у вас.

Высокий откашлялся.

— Доктор сегодня приезжал. Осмотрел, остался доволен. Сказал, что заживает нормально. Ваш сын ведет себя спокойно, никуда не рвется, ни с кем не хочет поговорить. Но есть и проблемы.

— Какие проблемы?

Высокий переглянулся с коренастым.

— За доктором, возможно, следят, — сказал высокий. — Точно сказать нельзя, но исключать такое тоже не стоит. Когда мы забирали его, за нами некоторое время ехала коляска. Потом отстала. Может, совпадение, а может, и нет. Сказать трудно. Но до дома, где находится Николай, она не направилась. Но как-то странно все.

Хозяин кабинета откинулся в кресле.

— Кто это может быть?

— Не знаем. На полицию или охранку не очень похоже. Те работают несколькими экипажами, сменяют друг друга. Но такого не было, половину пути за нами точно никто не ехал. Такое впечатление, что это кто-то третий. Кто — пока можно только гадать.

— И давно следят?

— Не могу сказать наверняка. Сегодня заметили впервые. Но мы все эти дни смотрели, нет ли хвоста, и ничего не обнаруживали.

— Вы можете установить, кто это?

— Попробуем, хотя это непросто.

— Хорошо, идите, — мрачно сказал хозяин кабинета.

Тимофей сидел на корточках возле клеток и кормил Бандита из рук. Серый кобель, еще недавно скалившийся на всех, подставлял морду и жмурился. Тимофей обернулся, вытер ладони о фартук.

— Вадим Александрович, вы поглядите на Хвата. Он ночью лаял, я думал, случилось что-то. А он просто на кошку.

Кудлатый Хват прижимался к решетке и вилял хвостом. Абсцесс на шее теперь выглядел как плоская корка. Я присел, отщелкнул крючок клетки. Хват дернулся, но не отпрянул. Привык.

Я аккуратно снял повязку. Корка подсохла, края раны стягивались розовой, чистой тканью. Ни покраснения, ни отека. Запах гноя, от которого неделю назад хотелось отвернуться, исчез. Осталось только чуть влажное пятно в центре, где мазь еще работала. Я взял бинт.

Перевязал, заложил свежую порцию мази. Хват уже не боялся, только подергивал ухом, когда я затягивал узел.

Следующим был Волчок. Черный песик с белой грудью лежал на боку и даже не встал, когда я открыл клетку. Не от слабости. Просто привык, что ничего плохого не будет. Лапа, распухшая вдвое от гнойного свища, теперь почти вернулась к нормальному размеру. Я ощупал сустав, согнул, разогнул. Волчок дернул лапой, но без агрессии. Больновато еще, но терпимо. Свищ закрылся, кожа вокруг была сухой, без корок и выделений. Отек сходил.

— Этому можно через пару дней бинт снять совсем, — сказал я Тимофею. — Пусть лапа дышит.

— Так ведь оближет всё.

— Поставим воротник еще на день-два, для верности.

Жук встретил меня стоя. Вот этот точно шел на поправку быстрее всех. Рваная рана теперь затягивалась молодой кожей по краям. Центр еще был открыт, но грануляция шла ровно, без гноя, без воспаления. Я промыл рану, наложил мазь, забинтовал. Жук стоял смирно и только поворачивал голову, следя за моими руками.

Бандит оставался самым тяжелым. Крупный серый кобель, кусачий и злобный, с обширной раной на бедре от укуса, осложненной некрозом. Неделю назад я срезал мертвые ткани, промыл, заложил мазь. Морду ему тогда замотали, потому что он мог оттяпать палец. Сейчас Тимофей придерживал пса за холку, и тот рычал, но уже без прежнего бешенства. Привыкал. Я размотал бинт. Рана уменьшилась вдвое. Края подсыхали, зеленоватый налет исчез полностью, мертвая ткань больше не появлялась. Грануляция была чистой, розовой. Мазь делала свое дело.

Четыре собаки. Четыре гнойных раны разной тяжести. Все четыре затягивались. Без лихорадки, без ухудшений, без нагноения. Плесень работала.

Я выпрямился, вытер руки тряпкой. Тимофей смотрел на меня, прищурившись.

— Вадим Александрович, а ведь это лекарство и людям можно?

— Можно. Затем и на собаках проверяем, чтоб на людях разрешили.

Рыжик сидел у своей будки и подпрыгивал, увидев меня. Я наклонился, почесал ему за ухом. Правое ухо, на котором неделю назад я обработал раствором бриллиантового зеленого глубокую царапину, было совершенно чистым. Зеленое пятно еще держалось на шерсти, но кожа под ним зажила полностью. Ни корки, ни покраснения, ни шелушения. Обычная здоровая кожа.

Никакой аллергической реакции. Никакого раздражения. Очищенный краситель оказался абсолютно инертен по отношению к живой ткани. Я это знал, разумеется. Но одно дело знать, и другое дело продемонстрировать. Первый успешный опыт на живом организме.

Собственно, Беликов распорядился начать применять зеленку на пациентах еще три дня назад. Но мы решили подождать. Провизор Зайцев был настроен скептически, и если бы мы стали мазать больных зеленой краской, не дождавшись его согласия, это могло обернуться проблемами (вплоть до проверки больницы), если б провизор начал бы направо и налево рассказывать медицинским чиновникам о том, что в Тверской больнице лечат больных красителем.

Другое дело, если он увидит результат своими глазами.

Я попросил Тимофея найти Зайцева и позвать его во двор.

Через десять минут провизор появился. Аккуратно подстриженная бородка, внимательные темные глаза. Он шел неторопливо, словно делал мне одолжение. Впрочем, с его точки зрения, так оно и было.

— Прошу вас, взгляните, — сказал я.

Зайцев остановился в двух шагах от клеток. Потом нагнулся и стал смотреть.

Я открыл клетку Хвата и показал рану. Зайцев молча глядел. Потом показал Волчка. Жука. Бандита.

Провизор смотрел внимательно, не перебивая. Его лицо не выражало ничего, кроме профессионального внимания. Он не трогал собак, не лез руками, просто смотрел. Один раз попросил повернуть Жука, чтобы видеть рану при свете. Я повернул.

— Несколько дней назад было гораздо хуже, — констатировал Зайцев.

— Обширные гнойные раны. У Бандита некроз тканей. У Волчка свищ с гнойным отделяемым. Хват имел большой абсцесс, я его вскрыл и дренировал. У Жука старая рваная рана, которая не заживала.

— Сколько раз меняли повязки?

— Каждый день. Промывка, новая порция мази, чистый бинт.

— Других средств не применяли? Карболку? Иодоформ?

— Только мазь. Промывал раны кипяченой водой.

Зайцев выпрямился.

— Что ж, — сказал он наконец. — Любопытно. Динамика у всех четырех положительная. Но делать выводы рано. Четыре случая, это, знаете ли, небольшая статистика. Собаки молодые, здоровые. У них и без вашей мази могло бы затянуться.

Я промолчал. Он был прав формально. Но мог бы быть и менее категоричен.

— Покажите Рыжика, — сказал Зайцев.

Мы подошли к будке. Рыжик завилял хвостом, увидев нового человека. Зайцев нагнулся и осмотрел ухо. Провел пальцем по зажившей коже. Рыжик дернул ушами, но не от боли, от щекотки.

— Это тот самый раствор бриллиантового зеленого?

— Да. Очищенный от примесей методом перекристаллизации, который вы наблюдали. Нанесен однократно.

Зайцев помолчал. Потрогал ухо еще раз. Рыжик лизнул ему руку.

— Что касается этих четырех, — он кивнул в сторону клеток, — я бы хотел посмотреть еще через неделю. Несколько дней — это скорее начало наблюдения. Возможны рецидивы. Возможно вторичное нагноение.

Пауза.

— А вот с этим, — он показал на Рыжика, — похоже, действительно чисто. Раздражения нет. Воспаления нет. Аллергической реакции нет. Царапина зажила в нормальные сроки. Препарат, по всей видимости, не причинил вреда.

«По всей видимости, не причинил вреда». Для Зайцева это было почти восторженным одобрением. Я кивнул.

— Благодарю.

— Пожалуйста, — сказал Зайцев. — Но это не значит, что я всецело уверен в возможности его применения на людях. Риск все равно есть.

Он развернулся и пошел к зданию. Спина прямая, шаг размеренный. Ни грамма лишнего энтузиазма.

Одна собака. Ну да. Зато какая.

Теперь можно было двигаться дальше. Беликов ждал именно этого, молчаливого признания провизора, что хотя бы зеленка безвредна. С мазью сложнее, там Зайцев будет упираться до последнего. Но зеленка была первым шагом.

В тот же день после обхода я зашел к Беликову.

— Зайцев смотрел. Сказал, что зеленка, по всей видимости, безвредна.

— «По всей видимости». Ну что ж. Для Ивана Павловича это уже много. Начинайте, как мы планировали. С добровольцев. С грамотных. Без расписки ни одного мазка. Пусть пишут, что согласны. Мне только не хватало жалобы, что мы красим людей неизвестной краской.

Короче, берем пациентов с мелкими ранами, ссадинами, неглубокими порезами. Объясняем, что предлагаем обработать новым антисептическим средством. Спрашиваем согласие. Пациент расписывается в специальной бумаге, в которой указано, что он добровольно разрешает использовать экспериментальный препарат. Этакий протокол информированного согласия за полвека до изобретения самого понятия.

Проблема в том, что расписаться может только грамотный. А наша лечебница обслуживала всякую публику, в том числе и самую бедную. Мастеровые, чернорабочие, прислуга. Грамотными были, мягко говоря, не все.

Тем не менее они нашлись очень быстро. Первым добровольцем стал конторский служащий с рассеченной бровью. Он пришел в приемный покой, я осмотрел рану, объяснил, что могу обработать новым средством. Он с сомнением посмотрел на склянку с ярко-зеленой жидкостью, но расписался.

— Щипать будет? — спросил он.

— Немного. Спиртовой раствор.

Я обмакнул тампон и провел по краям раны. Служащий дернулся, но терпел. Зеленка легла ровно, ярким пятном на бледной коже.

— И что теперь?

— Теперь не мочить сутки. Завтра покажетесь.

— А почему зеленая?

— Потому что краситель зеленый, — сказал я. — По улице идти не стесняйтесь, решат, что маляр.

Он хмыкнул и ушел. Второй была горничная из приличного дома, порезавшая руку о разбитый стакан. Порез неглубокий, но длинный. Я обработал, она расписалась аккуратным почерком, как учили в приходской школе. Третий, приказчик из бакалейной лавки, содрал кожу на ладони, таская ящики. Здесь зеленка легла особенно хорошо, ссадина была поверхностная.

За утро набралось пять человек. Пятеро расписавшихся, пятеро обработанных. Начало.

Трофимов, наблюдавший за процессом, заметил:

— Вадим Александрович, они потом в зеркало глянут и решат, что их проклял кто-то. Зеленые, как лешие.

— Главное, чтобы не гноились, — ответил я.

После обеда я нашел Тимофея в мастерской. Он чистил напильником какую-то деталь и насвистывал. С тех пор как я провел с ним сеанс по методу Бехтерева, слесарь не пил. Совсем. Это само по себе было чудом, учитывая, что до того Тимофей уходил в запой каждые две-три недели. Теперь его энергия, не расходуемая на водку, вся шла в работу. Мастерил он с утра до вечера, и руки у него были золотые.

— Тимофей, собирайся. Едем на «Треугольник».

Он отложил напильник, вытер руки. Через двадцать минут мы тряслись на извозчике к Обводному каналу, где стояли корпуса Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры «Треугольник».

Шварц ждал нас в своем кабинете.

Дыхательный мешок лежал перед нами, и это была уже совсем другая вещь, чем наш кустарный прибор из футбольной камеры. Овальный корпус из темно-красной резины, чуть сплюснутый с боков, гладкий, с ровными швами. Он удобно ложился в ладонь, пальцы сами находили правильное положение. Сожми, отпусти, мешок упруго возвращается к прежней форме. Никаких дощечек, никаких пружин снаружи. Пластинчатый предохранительный клапан, штампованные мембраны на вдох и выдох.

Тимофей взял мешок в руки, повертел, сжал несколько раз. Послушал, как щелкает клапан. Одобрительно хмыкнул.

— Не побоюсь сказать, Вадим Александрович, машинка что надо.

Шварц показал и тренажер. Штампованный жестяной цилиндр с промышленной стеклянной трубкой, на которой уже была нанесена шкала. Внутри тот же резиновый пузырь, имитирующий сопротивление легких. Вещь серьезная, фабричная, без следов кустарщины.

— Всё по чертежам, — сказал Шварц. — Клапан срабатывает, когда надо. Я проверял лично шестнадцать раз.

Шестнадцать. Не пятнадцать и не семнадцать. Действительно считал.

Шварц упаковал мешок и тренажер в картонную коробку, проложив стружкой. Я поблагодарил его, мы погрузили коробку в пролетку и поехали обратно.

В больнице я поднялся к Беликову и поставил коробку на стол. Веденский был уже здесь.

Беликов достал мешок, осмотрел, сжал несколько раз. Послушал клапан. Заглянул в патрубок. Посмотрел тренажер. Молча кивнул.

— Хорошая работа. Что мы делаем теперь, перед направлением механизма в Комитет? Правильно, получаем отзыв одного из медицинских светил. Рекомендацию, от которой нельзя будет отмахнуться.

Он снял очки, положил на стол.

— Вадим Александрович, вы знаете, кто такой Иван Петрович Павлов?

Я посмотрел в сторону, чтобы скрыть свое выражение лица.

— Физиолог. Профессор Военно-медицинской академии. Институт экспериментальной медицины.

— Не просто физиолог. Павлов выдвинут на Нобелевскую премию. Объявление будет со дня на день. Если он станет лауреатом, а к тому всё идет, его слово будет весить больше, чем мнение любой комиссии.

Я понимал, куда он ведет. Рекомендация Павлова закроет рот всем Савельевым, Зандерам и Щегловым вместе взятым. Ну, почти.

— Я звонил ему сегодня утром, — продолжил Беликов. — Попросил о встрече. Он сказал, чтобы приезжали сегодня в пять. Лаборатория физиологического отделения. Времени немного, но посмотрит.

— Едем втроем, — сказал Беликов. — Вы, я и Веденский. Борис Михайлович представлял метод, ему и отвечать на вопросы. Но есть одно условие.

— Не спорьте с ним.

— С Веденским? — пошутил я, насмешливо поглядев на него.

Тот усмехнулся.

— С Павловым, — хмыкнул Беликов. — И не перепутайте пожалуйста фамилии. Иван Петрович, как бы это сказать, не из тех, кто терпит возражения. Он может резко оборвать, может накричать, может разобрать вашу ошибку так, что захочется провалиться сквозь пол. Характер тяжелый. Но это не чиновный дурак и не профессор-рутинер. Это человек колоссальной научной дисциплины. Если он скажет «нет», значит, у него есть основания. Выслушайте и не лезьте в бутылку. Особенно вы, Вадим Александрович.

— Почему особенно я?

Беликов посмотрел на меня поверх очков.

— Потому что мало ли что.

Институт экспериментальной медицины располагался на Аптекарском острове, у Лопухинского сада. Мрачноватое здание с тяжелым фасадом, окна без занавесок. Привратник провел нас по длинному коридору, пахнувшему карболкой и чем-то еще, я даже не понял, чем, и открыл дверь в лабораторию физиологического отделения.

Помещение было огромным и казалось тесным одновременно. Высокий потолок, мрачное электричество, два ряда окон, забранных проволочной сеткой. Каменный пол, местами с пятнами, которые я предпочел не разглядывать. По стенам тянулись длинные деревянные столы, заваленные аппаратурой: кимографы с закопченными барабанами для записи, стеклянные манометры, резиновые трубки, пробирки, зажимы. На одном столе стоял громоздкий прибор для измерения давления крови, соединенный с системой трубок. На другом лежали хирургические инструменты, разложенные с математической аккуратностью. В углу виднелась операционная доска для собак, станок Павлова, с ременными фиксаторами. Рядом на полке стояли банки с препаратами, по виду фистульные канюли разных размеров.

Павлов стоял у стола спиной к двери и что-то записывал. Невысокий, крепкий, широкоплечий, с окладистой бородой, тронутой сединой. Ему было пятьдесят пять, но двигался он быстро и резко. Глаза живые, острые, внимательные.

Он обернулся, оглядел нас и кивнул на стулья вдоль стены. Стулья были жесткие, деревянные, без подушек. Здесь не рассиживались.

— Добрый день, — сказал Павлов. — Садитесь. Кто с вами?

— Ординаторы Веденский, Борис Михайлович и Дмитриев, Вадим Александрович. Собственно, авторы метода.

Обманул, короче, Беликов будущего нобелевского лауреата. Но деваться было некуда. Сказать «палатный надзиратель» — значит, превратить встречу в цирк.

Павлов скользнул по мне взглядом. Задержался на секунду.

— Я слышал о вашей трубке, — сказал он, сел на табурет напротив и скрестил руки. — И о скандале в Хирургическом обществе тоже слышал. Савельев с Щегловым устроили вам трепку, насколько мне известно. Что привезли?

Беликов кивнул мне. Я достал из коробки мешок и тренажер, разложил на столе. Павлов подвинулся ближе. Взял мешок, повертел в руках. Сжал. Отпустил. Сжал снова, прислушиваясь к клапану. Заглянул в патрубок. Потянул за мембрану, проверяя эластичность.

— Объясните принцип, — сказал он, не поднимая глаз.

Веденский начал недрогнувшим голосом. Когда надо он умел собираться.

— При сдавливании мешка воздух нагнетается через трубку в дыхательные пути пациента. При отпускании мешок самостоятельно расправляется за счет упругости резины, создавая пассивный выдох. Предохранительный клапан стравливает давление, что предотвращает баротравму легких.

— Предотвращает? — вопросительно повторил Павлов.

— Да. При допустимом давлении обеспечивается достаточный дыхательный объем для взрослого человека, при этом риск разрыва альвеол минимален, — ответил Веденский. — Мы основывались на данных о нормальном внутрилегочном давлении при спокойном вдохе.

Павлов слушал, не перебивая. Потом взял тренажер, подсоединил мешок к трубке, сжал несколько раз, наблюдая за уровнем жидкости в манометре. Сжал сильнее. Клапан свистнул, стравив давление. Павлов повторил. Клапан отработал безупречно.

Он отложил прибор и посмотрел на нас. Лицо было сосредоточенным, без тени враждебности, но и без энтузиазма.

— Идея понятна. И она не лишена изящества. Клапан работает. Но я вам вот что скажу.

Он встал, прошелся до окна и обратно быстрыми короткими шагами.

— Вы строите аппарат для того, чтобы им пользовались фельдшеры и врачи. Не физиологи в лабораторных условиях, а практики. В земских больницах. В лазаретах. На поле боя. Люди, которые работают руками, а не головой. Люди в состоянии стресса, усталости, страха. Человек, у которого под руками умирает раненый, сожмет этот мешок не так, как вы сейчас его сжимали. Он сожмет его двумя руками со всей силы, потому что ему будет казаться, что чем сильнее дунуть, тем лучше.

Он остановился и ткнул пальцем в сторону мешка.

— Клапан свистнет, вы скажете. Превосходно. А если клапан засорится? Если пластинка согнется от удара? Если резина на морозе потеряет эластичность? Я тридцать лет работаю с приборами, и я вам скажу, что любой прибор ломается. Даже самый наинадежный! В котором с виду и ломаться нечему! Вопрос только когда.

Веденский открыл рот, но Беликов чуть тронул его за локоть. Веденский закрыл рот.

— Я не говорю, что ваш аппарат плохой, — продолжил Павлов. — Я говорю, что он опасен. Точнее, потенциально опасен. Несчастные случаи будут. Какие бы надежные элементы конструкции вы ни использовали, какие бы тренажеры ни делали, фельдшер в полевых условиях порвет кому-нибудь легкие. Это неизбежно.

Он замолчал. Посмотрел на Беликова.

— Александр Павлович, вы пришли за моей рекомендацией. Я пока не могу ее дать.

Тишина.

— Но я и препятствовать не буду, — добавил он. — Идея правильная. Руки освободить, усталость убрать, инфекцию исключить. Это всё разумно. Но прежде чем рекомендовать аппарат для массового применения, нужны исследования. Серия опытов на животных. Протоколы. Статистика. Необходимо доказать, что при штатной работе прибора польза превышает риск. А до этого момента я не имею права ставить свою подпись.

Он подошел к столу и снова взял мешок. Сжал, отпустил. Покрутил в руках.

— Знаете что? Ваша дыхательная трубка проще. С помощью трубки труднее повредить легкие. Там нет механизма, который может сломаться. Врач дует сам, контролирует усилие собственными легкими, которые не такие сильные, как руки. Это примитивнее, но безопаснее. Для массового внедрения, до тех пор, пока не собрана статистика по мешку, я бы рекомендовал трубку.

Он положил мешок на стол.

— Я всё сказал. Проводите исследования, соберите данные. Если результаты подтвердятся, приходите снова. Но не раньше.

Беликов встал. Мы с Веденским тоже.

— Благодарим за время, Иван Петрович, — сказал Беликов.

— Не за что. Время у меня сегодня всё равно было.

Мы вышли из лаборатории. Длинный коридор, карболка, тишина. За дверями, где-то в глубине здания, тихо скулила собака.

На улице было холодно и сыро. Осенний ветер тянул с Невки. Веденский шел молча, засунув руки в карманы. Беликов застегнул пальто до подбородка.

— Да уж, — наконец сказал Веденский. — Трубка против мешка. Одно наше изобретение мешает другому.

Беликов некоторое время молчал. Потом ответил:

— Павлов прав с точки зрения науки. С точки зрения строгого научного подхода мы действительно не имеем права утверждать, что аппарат безопасен, пока не проведены полноценные исследования. Формально он абсолютно прав.

Пауза.

— Но с точки зрения практики, Борис Михайлович, он неправ. Пока мы будем собирать статистику, люди будут задыхаться и умирать. Как бы там ни было, с помощью этого мешка точно можно спасти больше людей, чем погубить. Это арифметика. Простая арифметика. Сто жизней за одну. Или гораздо больше.

Беликов поправил шарф.

— Ладно. Павлов не единственная фигура, которая может нам помочь.

Меня привезли к восьми вечера. Все как обычно: завязанные глаза, закрытый экипаж, повороты, которые я давно перестал считать. Экипаж остановился, и знакомая рука помогла мне сойти. Ступени вверх, коридор, поворот, снова коридор.

Повязку сняли. Комната та же. Тусклый свет, кровать у стены, столик с лекарствами. Николай лежал на боку, подложив руку под голову. Увидев меня, чуть приподнялся.

Выглядел он заметно лучше. Обычные серые глаза молодого человека. Такое впечатление, напуганного и злого на себя.

— Добрый вечер, — сказал я.

Николай кивнул. Говорить он не мог, поэтому и не пытался.

Рядом стоял все тот же врач.

— Как сегодня? — спросил я его.

— Температура тридцать семь и два. Ночью был кашель. Отделяемого немного.

— Хорошо.

Я вымыл руки и вернулся к Николаю. Тот послушно запрокинул голову, открывая шею. К этой процедуре он привык. Я аккуратно снял повязку.

Стома выглядела чисто. Края разреза подсыхали, грануляционная ткань нарастала ровно, без признаков нагноения. Кожа вокруг канюли порозовела, но не была ни горячей, ни отечной. Воспаление, которое я застал в первый приезд, полностью ушло.

Пенициллин работал.

— Канюлю скоро уберем, — сказал я врачу. — Грануляция идет хорошо, просвет гортани восстанавливается.

Врач кивнул.

Я открыл саквояж, достал баночку с мазью. Свежая партия, сделанная два дня назад. Нанес тонкий слой вокруг стомы, наложил новую стерильную повязку, закрепил бинтом.

— Повязку менять, как обычно. И мазать так же. Скоро отменим мазь, но пока перестрахуемся.

— Я понял, — кивнул врач. — Вы говорили это и в прошлый раз.

Я проверил дыхание, попросив Николая глубоко вдохнуть и выдохнуть. Легкие были чистые, хрипов не было. Кашель, видимо, рефлекторный, от канюли. Обычное дело.

— Кашель пройдет, когда уберем трубку, — сказал я Николаю — Голос восстановится. Не сразу. Несколько недель будете хрипеть, потом все придет в норму.

Он опустил глаза.

— Мне нужно отойти, — сказал врач. — Я вернусь через две минуты.

Да, уходи, пожалуйста.

Врач вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Как только он ушел, Николай спешно вытащил из-под одеяла и протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги. Рука, как мне показалось, дрожала.

Я взял лист и развернул. Николай откинулся на подушку, будто ничего не произошло.

Почерк мелкий, торопливый, но разборчивый.

Я начал читать.

"Доктор, я обещал рассказать, и я расскажу. Во всем виноват барон Михаил Константинович Нелидов. Ему лет тридцать пять, он очень богат. Проживает в Петербурге, Сергиевская улица, дом 31. Он сумасшедший. Я не знаю другого слова.

Нелидов финансирует эсеров. Это его дело, его увлечение и его философия. Он считает, что кровь необходима, что революция питается смертью, как земля питается дождем. Его человек разговаривал со мной. Он убеждал меня, что нужно пролить кровь, свою и чужую, за идеи. Что жертва одного человека может разбудить миллионы. Я слушал и верил. Я был готов это сделать.

Но мне не понравилось, как со мной обращаются. Я понял, что я просто орудие в их руках. Что я погибну, а они найдут следующего. И мне не доверяли. Со мной общался только один человек. Он ничего не решал. Он только передавал слова. А кто стоит за ним, мне знать было нельзя.

И я решил действовать сам.

Меня это взбесило. Что мной пользуются, как болванкой. Что мне врут в лицо, говоря о братстве и равенстве, а сами прячутся за чужие спины.

Я нанял частного детектива. Отец давал мне достаточно денег для этого. Детектив следил за тем человеком, который ко мне приходил, и через это выяснил, к кому тот постоянно ходит. Так он нашел Нелидова. А затем навел о нем справки. Когда есть явные подозрения, все становится проще.

Тот, кто приходил ко мне, просто передавал его слова. Нелидов, это философ крови. Философ смерти. Так он себя видит. Я знаю это.

Детектив следил и за Нелидовым. У него в доме зимний сад. Он постоянно там. Он там работает, пишет. Живет, можно сказать.

Меня разрывало на куски. Я верил в эти идеи. Что нужно снести эту власть. Что нужно убивать тех, кто пьет кровь народа. Но мне было отвратительно быть пешкой в чьих-то руках.

И я решил сделать вот что. Через детектива я нашел людей, которые потом напали в подворотне на того человека, который ко мне приходил, и отняли у него деньги, часы и прочее, а заодно и ключи. За деньги в Петербурге возможно все. Жаль, не нашлось никаких записок, но были ключи от внешней двери дома Нелидова.

А потом тот человек пропал. Его звали, как и меня, Николаем. Скорее всего, это было его настоящее имя. Я думаю, его убил Нелидов. Или его слуги. Детектив сказал, что слуги у Нелидова странные. Как неживые. Как механические куклы. Он не смог это объяснить лучше, но он был озадачен.

Я прошу Вас вот о чем. Нелидова нужно остановить. Но оснований для задержания мало. Он богат, у него связи. Таких людей так просто не берут.

Но если проникнуть ночью в зимний сад, там наверняка найдутся его бумаги или что-то еще. Он там находится полночи. Этого будет достаточно.

Полиции рассказывать бесполезно. У них таких подозрительных людей тысячи. Никто не станет ломиться к барону из-за чьих-то подозрений.

Взрыв вернул мне разум. Я больше не хочу никаких бомб. Я не хочу, чтобы Нелидов отправил убивать и умирать кого-то следующего. Их ведь будет много. Он не остановится.

Ключ я спрятал еще до взрыва. Он в жестяной коробке, закопан в Таврическом саду, у дальнего пруда, от северных ворот пройти направо по тропинке до третьего вяза. Под корнями, с южной стороны, неглубоко.

Отцу сказать об этом я не могу. Я никогда не был с ним откровенным, поэтому не стоит и начинать. И он, если узнает, сделает все по своему, как посчитает нужным. Пострадают и те, на кого я не держу зла. Получается, вы моя единственная надежда."

Я дочитал, сложил бумагу и сунул во внутренний карман пиджака.

Николай изучающе смотрел на меня.

Ну и что мне с этим делать? Лезть ночью в чужой дом? Я что, вор-домушник? Один раз, правда, слазил… Опыт есть. Причем, как ни странно, положительный.

А если не полезу? Если Нелидов действительно отправит кого-то следующего? Если очередной мальчишка начинит бомбу гремучим студнем и выйдет на улицу?

Черт.

Шаги в коридоре.

Когда врач вошел, я стоял у окна и смотрел в темноту за стеклом.

— Все на сегодня? — спросил врач.

— Да. Все хорошо. Завтра приеду снова. Все как обычно. При повышении температуры выше тридцати восьми, при затрудненном дыхании или появлении гноя, присылайте за мной немедленно.

Врач кивнул.

Я подошел к Николаю. Тот повернулся, посмотрел на меня. В глазах был вопрос.

— Заживает хорошо, — сказал я. — Скоро снимем канюлю.

Николай еле заметно кивнул.

Мне снова завязали глаза. Экипаж тронулся.

Всю дорогу домой я сидел в темноте и думал о том, что делать теперь.

Утром, едва рассвело, я вышел из дому. Было без четверти шесть, Суворовский проспект был пуст, только дворники скребли метлами тротуары. Воздух был холодный, сырой. Осень давила на город всей тяжестью.

В больничной мастерской я взял короткую лопату, которую Тимофей использовал для угольной печи. Успел, пока его нет, благо мастерская не запиралась. Завернул ее в мешковину и сунул под мышку. Вид, конечно, был подозрительный: человек с чем-то непонятным в шесть утра. Но в Петербурге к странному привыкли.

Таврический сад — вот он. Ворота уже были открыты. Сторож в будке даже не поднял головы.

Парк был пуст. Мокрые аллеи, голые деревья, на скамейках лужи. Я пошел вправо от северных ворот, как было написано в записке. Тропинка вилась вдоль пруда, который в утренних сумерках был похож на лужу разлитого свинца. Считал вязы. Первый. Второй. Третий.

Остановился. Оглянулся. Никого. Только вороны орали где-то в кронах. Кладоискатель, черт побери.

Третий вяз. Толстый, старый, с узловатыми корнями, выпиравшими из земли. Южная сторона. Я присел на корточки. Земля была мягкой от осенней сырости. Копнул раз, другой. Лопатка входила легко. На глубине в ладонь звякнуло.

Жестяная коробочка. Из-под монпансье, судя по остаткам краски на крышке. Я отер землю, открыл.

Два ключа на колечке. Один крупный, бородчатый, от наружной двери. Второй поменьше.

Я закрыл коробку, сунул в карман пальто, забросал ямку землей и притоптал.

Ключи лежали в кармане. Как мне казалось, оттягивали ткань, как железная гиря.

Обратно я шел быстро. Вернул лопатку в мастерскую. Переоделся в больничный халат. К восьми часам был готов к обходу.

Ключи все еще в кармане.

Пару часов я работал, осматривал пациентов, менял повязки и думал.

Барон Нелидов. Сергиевская, тридцать один.

Опять я попал в какую-то историю. Может, сообщить Татаринову и на этом все? Но тому будет этого мало. И он начнет копать. Откуда узнал и прочее. Если всего не расскажу (а все рассказывать нельзя), могу с ним еще и поругаться. Ему то, что я не договариваю, может не понравится.

Потом Веденский позвал меня к Беликову. Тот уже снимал пальто с вешалки.

— Вадим Александрович, одевайтесь. Мы едем к Вельяминову. Не Павлов, конечно, но для наших целей подойдет. Даст бог, с ним будет проще.

Веденский был тоже уже одетый.

Николай Александрович Вельяминов. Это имя мне неоднократно встречалось в журналах. Профессор Военно-медицинской академии, лейб-хирург, инспектор Придворной медицинской части. Человек, к мнению которого прислушивались все, от земских врачей до членов Государственного совета. В общем, он мог протолкнуть наш дыхательный аппарат через Медицинский совет. Ну или хотя бы серьезно помочь.

Больничная пролетка ждала во дворе. Кучер уже сидел на козлах. Мы погрузились и поехали.

Путь до Военно-медицинской академии занял около получаса. Ехали молча. Я поначалу хотел продумать ход встречи, возможные вопросы, аргументы, а потом передумал. Если что, буду импровизировать.

Академия встретила нас привычной суетой: студенты в мундирах, санитары, каталки. По длинному коридору первого этажа мы дошли до клиники Виллие. Дежурный провел нас в кабинет профессора.

Кабинет был просторный, с высоким потолком и двумя окнами на Нижегородскую улицу. Книжные шкафы вдоль стен, портрет Пирогова (без портрета императора в комплекте), тяжелый письменный стол, заваленный бумагами. На подоконнике стояла человеческая кисть в формалиновой банке. Непонятно зачем, ну да я не хозяин кабинета. Возможно, мотивирует на творческие изыскания или что-то такое. Или по ночам вылезает из банки и бегает на паучий манер по кабинету.

Шутка.

Вельяминов был высокий, плотный, с коротко стриженными седеющими волосами и военной выправкой. Лицо энергичное, волевое. Мундир сидел на нем так, будто он в нем родился. Руки крупные, с толстыми пальцами, которые, однако, как я знал, могли проводить тончайшие операции.

— Александр Павлович, — сказал он, пожимая руку Беликову. — Рад, рад. Проходите. Времени у меня немного, предупреждаю сразу.

Беликов представил нас, привычно умолчав о моей настоящей должности.

— Показывайте, — сказал Вельяминов, усаживаясь за стол.

Я раскрыл саквояж.

Беликов взял слово. Коротко, без лишних подробностей, он изложил проблему: метод экспираторной реанимации одобрен комиссией Хирургического общества, но для массового применения нужен аппарат, который позволит проводить искусственную вентиляцию без прямого контакта врача с пациентом и без риска утомления. Мы такой аппарат создали.

— Продемонстрируйте, — сказал Вельяминов.

Я достал мешок и начал ритмично сжимать. Водяной столб в манометре послушно поднимался до отметки, соответствующей нормальному дыхательному объему. Стоило мне нажать чуть сильнее, клапан со свистом стравливал лишнее давление.

Вельяминов наблюдал молча. Потом протянул руку.

— Дайте попробовать.

Он взял мешок, сжал раз, другой. Послушал свист клапана. Посмотрел на манометр. Снова сжал, на этот раз сильно, проверяя предел. Клапан сработал безупречно.

— Изящно, — сказал он. — Просто и изящно. Кто делал?

— Конструкцию доработал инженер Шварц с завода «Треугольник», — ответил я. — Первоначальный прототип мы собрали в мастерской лечебницы.

— Вы?

— Я и наш слесарь.

Вельяминов положил мешок на стол и откинулся в кресле.

— Значит, вот что мы имеем. Метод одобрен. Трубка уже в производстве. Теперь вы хотите получить рекомендацию на аппарат для подачи в Медицинский совет.

— Именно так, Николай Александрович, — сказал Беликов.

— А еще к кому-нибудь обращались?

— К Павлову, — вздохнул Беликов. — Но он не стал писать. Говорит, статистика нужна, хотя интересно. Верит, что пользы будет больше, чем вреда, но все равно. Мы уважаем его позицию, но тем не менее. Тут скорее не статистика, а чистая механика.

— Павлов прав, строго говоря, — сказал Вельяминов. — Без серии опытов утверждение по науке невозможно.

Повисла тишина.

— Но, — продолжил Вельяминов, — говоря еще строже, и скальпель в руках дилетанта опасен. Что не мешает нам раздавать скальпели хирургам. Хотя многим из них я бы не дал и вилку с кухонным ножом. Пусть едят руками. И сами не порежутся, и других не порежут.

Он взял мешок со стола, снова сжал его, глядя на клапан.

— Сколько успешных применений трубки? Ее, как я знаю, комиссия Хирургического общества одобрила?

— Три случая полной остановки дыхания, — сказал Беликов. — Все выжили. Да, одобрила.

— А мешка?

— Мешок пока не применялся на пациентах. Только на тренажере и при демонстрациях.

— Вот. Это проблема. Нельзя дать рекомендацию тому, что ни разу не использовалось по назначению.

Черт. Я уже открыл рот, но Вельяминов поднял руку.

— Однако. Конструкция разумна. Клапан работает надежно. Принцип физиологически обоснован. Это не какая-нибудь кабинетная фантазия, это инструмент, который решает конкретную задачу. Задача существует. Люди гибнут от удушья. Ваш аппарат позволяет спасать жизни. Вот и весь аргумент.

Он встал из-за стола и прошелся по кабинету.

— Я напишу отзыв. Положительный. С оговоркой, что аппарат рекомендован к клиническим испытаниям и требует практической проверки, после чего может быть допущен к широкому применению.

Беликов чуть наклонил голову.

— Благодарю вас, Николай Александрович. Это очень важно для нас.

— Для медицины это важно, Александр Павлович, — поправил Вельяминов. — Я десятки лет оперирую и видел достаточно смертей от удушья, чтобы понимать: лучше рискнуть с новым инструментом, чем стоять рядом и смотреть, как человек синеет.

Он повернулся к нам с Веденским.

— Молодые люди, поздравляю вас с удачной научной разработкой.

Веденский явно хотел что-то сказать, но промолчал. Правильно сделал. Не стоит Вельяминову вдаваться в подробности от греха подальше.

Он пожал нам руки, мы забрали аппараты и вышли.

На лестнице Веденский выдохнул так, будто не дышал последние полчаса.

— Боже мой, — сказал он. — Я думал, он откажет. Когда он сказал про Павлова, я думал, все, конец.

— Борис Михайлович, — сказал Беликов, не оборачиваясь, — привыкайте к тому, что хорошие новости в нашем деле всегда звучат так, будто сейчас будут плохие.

Мы вышли на улицу. Егор Матвеевич подкатил пролетку. Беликов забрался первым, следом Веденский. Я сел последним, передав Веденскому ящик.

— Ну вот, — сказал Беликов, устраиваясь на сиденье. — Отзыва Вельяминова, по крайней мере, хватит для того, чтобы нас выслушали, а не выставили за дверь.

— Савельев будет зол, — заметил Веденский.

— Не будет. Он просто хочет, чтоб у него было никаких неприятностей и скандалов. Да и что нам до него. Вельяминов в Медицинском совете, а Савельев нет. Если пройдем через Совет, Савельев первый помчится нас поздравлять.

Пролетка катила по Литейному. Настроение было хорошее. Впервые за долгое время все шло как надо.

Но мне думалось о предложении Николая. Черт побери, что же делать.

Пролетка свернула на Тверскую. Впереди показались ворота лечебницы.

— Вадим Александрович, — сказал Беликов, — вы нездоровы? Вы молчите уже десять минут.

— Задумался, Александр Павлович. Простите.

— Думать — это хорошо. Думать — это правильно.

Мы выгрузились во дворе. Веденский забрал ящик и ушел с ним в ординаторскую. Беликов направился к себе. Я пошел в больничный сад.

Рыжик подбежал, ткнулся мордой в колено. Я машинально потрепал его по голове.

И все-таки, что мне делать

Письмо от Вельяминова лежало в конверте с тисненым гербом Военно-медицинской академии. Я прочел его дважды, стоя у окна ординаторской.

ОТЗЫВ

о снаряде для искусственного дыхания и учебном аппарате к оному, предложенных Веденским Б. М. и Дмитриевым В. А.

Рассмотрев по просьбе авторов устройство ручного пневматического баллона с системой самодействующих клапанов, а также ознакомившись с действием контрольного водяного аппарата, имею честь сообщить Медицинскому Совету следующее.

Существующие ныне ручные методы возвращения к жизни мнимоумерших (по Сильвестру и др.) требуют значительных физических усилий, участия порой не менее двух человек, не эффективны и часто приводят к травмам у пострадавших. В условиях полевых лазаретов и перевязочных пунктов, при массовом поступлении тяжелораненых и контуженных, применение сих методов почти невозможно из-за недостатка рук и времени.

Снаряд Веденского и Дмитриева решает сию проблему. Прибор сей отличается крайней простотой устройства, портативностью и не подвержен легкой порче. Он позволяет осуществлять вентиляцию легких силами одного санитара или фельдшера, не требуя от оного глубоких анатомических познаний.

Особого внимания заслуживает приложенный к снаряду учебный аппарат. Оный позволяет наглядно, по уровню жидкости в трубке, обучать низший медицинский персонал правильному ритму и силе сжатия баллона, дабы избежать баротравмы легочной ткани при чрезмерном усердии.

Считаю предложенный снаряд безусловно полезным приобретением для хирургической практики. Полагал бы необходимым просить Медицинский Совет допустить означенный прибор к клиническим испытаниям в столичных госпиталях, а также рекомендовать Главному Военно-Медицинскому Управлению изготовить пробную партию оных для отправки в Маньчжурские армии.

Академик, Лейб-хирург Н. Вельяминов.

Санкт-Петербург, 30 октября 1904 г.

Хорошо написал. Сдержанно, весомо, без лишнего восторга. Ровно так, как надо. Николай Александрович Вельяминов, лейб-хирург, профессор, действительный статский советник. Подпись одного такого человека стоила дороже, чем тысяча моих объяснительных записок. А большего от него и требовать нельзя. Он поставил свое имя, рискнул репутацией. Этого достаточно.

Оставалось самое нудное. Прошение.

Гербовая бумага, купленная накануне, лежала на столе. Шестьдесят копеек за лист, к которому полагалась еще гербовая марка. Я сел и принялся писать.

«Его Превосходительству Председателю Медицинского совета при Министерстве внутренних дел…»

Почерк у меня хороший, гм, секретарский. Я заставлял себя выводить каждую букву. Прошение требовало канцелярского слога, казенного языка, который никто не любит, но все понимают. Нижайше прошу рассмотреть. Для нужд практической медицины. Дыхательный баллон с предохранительным клапаном и аппарат для обучения медицинского персонала. Прилагаю описание, чертежи, натурный образец и рекомендацию.

На каждое предложение уходило по минуте. Одно неточное слово, пропущенный оборот, и делопроизводитель завернет бумагу, не читая. Бюрократическая машина принимала только свой язык. Как врач принимает жалобы пациента на его языке, а потом переводит на медицинский.

Наклеил гербовую марку, выровнял стопку. Прошение, объяснительная записка в двух частях, медицинской и технической, чертежи Шварца на ватмане с разрезами клапана в профиль и анфас, рекомендательное письмо Вельяминова. Все по порядку, все пронумеровано.

Оставался образец.

Дыхательный мешок лежал в деревянном ящике, переложенный чистой ветошью. Рядом, тоже в ящике, тренажер с манометром. Шварц поработал на совесть.

Страшно было расставаться с этими вещами. Не от жадности — образец аппарата был единственный. Его нельзя было вытребовать назад, пока дело не пройдет все инстанции. А инстанции не торопились никогда.

Но выбора не было. Канцелярия Медицинского совета мыслила «едиными и неделимыми делами». Нельзя подать бумаги сегодня, а прибор принести через месяц. Чиновник откроет опись, увидит, что в тексте написано «прилагается действующая модель баллона», посмотрит на пустой стол и вернет все обратно. Некомплектное отправление. Идите с Богом. Так что только все вместе.

А потом, когда Председатель назначит докладчика, какого-нибудь профессора, ведомственный курьер привезет ему на квартиру или в клинику все дело целиком. И папку с чертежами, и сам аппарат. Профессор наденет очки, прочитает текст, а потом возьмет мешок в руки, сожмет его, посмотрит, как работает клапан. Без натурного образца докладчик не напишет рецензию.

Ладно. Отдам. Шварц, если потребуется, сделает еще один.

Я сложил оба ящика, перевязал, надел пальто и вышел. Сам донесу, без чьей-то помощи.

До здания Министерства внутренних дел на извозчике было минут двадцать. Утро выдалось сухое, но серое, небо затянуло плотной пеленой. Извозчик попался молчаливый, что меня вполне устраивало.

Канцелярия Медицинского совета располагалась на втором этаже. Длинный коридор с высокими потолками, запах чернил и пыли, стук шагов по каменному полу. У дверей сидел курьер в форменной тужурке и читал газету. Я назвал цель визита, и он молча указал на дверь.

За дверью обнаружился делопроизводитель. Пожилой, сухой, в вицмундире с потертыми обшлагами. На столе перед ним стояла чернильница размером с небольшой утюг и лежала толстая шнурованная книга, раскрытая посередине.

— Что у вас?

Я выложил стопку бумаг и оба ящика. Делопроизводитель посмотрел на все это без всякого выражения.

— Прошение о рассмотрении медицинского аппарата, — сказал я. — Дыхательный баллон с предохранительным клапаном. При прошении опись вложения, описательная записка, чертежи, рекомендация профессора Вельяминова и натурные образцы.

Он взял прошение, проверил гербовую марку, перевернул лист, посмотрел подпись. Потом начал считать чертежи, сверяя с описью. Один, два, три. Медленно, тщательно. Каждый лист откладывал в сторону.

— Образцы, — сказал он, не поднимая глаз.

Я открыл первый ящик. Делопроизводитель наклонился, посмотрел на мешок и латунные муфты. Потом на второй ящик с тренажером.

— По описи: «действующая модель дыхательного баллона из вулканизированного каучука с латунными деталями». Верно?

— Верно.

— И второе: «аппарат для обучения с водяным манометром».

— Точно так.

Он выдвинул ящик стола и достал моток суровой нити. Отрезал кусок, продел через латунную муфту мешка, привязал картонный ярлык. Достал палочку сургуча и спиртовку. Пламя лизнуло сургуч, и красная капля упала на узел. Делопроизводитель вдавил в нее казенную печать. На ярлыке написал номер.

Ту же процедуру проделал с тренажером.

Я смотрел, как мой аппарат, мое изобретение, уплывает в недра бюрократической машины. На ярлыке чернилами было выведено: «Прил. к вх. № 2847».

— Квитанцию, — сказал делопроизводитель.

Он вписал в квитанцию номер входящего документа, дату, краткое содержание и протянул мне.

«Дело № 2847. О рассмотрении дыхательного баллона с предохранительным клапаном».

— Когда ожидать решения? — спросил я.

Делопроизводитель поднял на меня глаза впервые за все время.

— По мере рассмотрения, — сказал он. — Дело будет передано докладчику. Сроки определяет Председатель.

По мере рассмотрения. Наверное, это могло означать месяц. А может, и полгода.

— Благодарю, — сказал я и вышел.

В коридоре я постоял минуту, глядя на квитанцию. Ну ладно. Дело сделано. Дальше от меня ничего не зависело.

Я сунул квитанцию во внутренний карман и поехал обратно.

В лечебнице было спокойно. Утренний обход закончился, ординаторы разошлись по своим делам. Я успел проверить повязки у двоих пациентов и перевязочную заглянул Трофимов.

— Вадим Александрович, вас к телефону.

Я поднял голову.

— Меня⁈

— Вас. Звонят откуда-то.

Это было очень странно. Я побежал в ординаторскую.

— Дмитриев слушает.

— Вадим Александрович! — раздался знакомый голос с легкой насмешливой интонацией. — Не узнаете?

Я узнал сразу. Татаринов. Только у него подобные интонации. С ума сойти.

— Дмитрий Алексеевич?

— Он самый. Ну, как вы? Живы-здоровы?

— Вполне, благодарю! Вы-то как?

Татаринов засмеялся на том конце провода, но смех вышел какой-то невеселый.

— А вот у меня, представьте, не все замечательно. Совершенно дурацкая история. Вскрывал конверт, пакет один казенный. Бумага плотная, я ножом, и нож соскочил. Полоснул по руке, ерунда, но ерунда эта возьми и воспались. Третий день красное, горячее, сукровица. Наш ведомственный лекарь прописал примочки с карболкой, толку ноль.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал я, — вы хотите, чтобы я посмотрел?

— Именно. Я слышал, вы по таким вещам теперь специалист. У вас какое-то, говорят, чудодейственное лекарство имеется. Не знаю, что это и из чего, но мне сейчас все равно. Приедете?

— Конечно, приеду. Адрес?

— Кирочная, двадцать шесть, квартира четырнадцать. Второй этаж. Я дома, никуда не денусь.

— Через час буду.

Я повесил трубку. Татаринов. Надворный советник, чиновник сыскной полиции. Человек, который помог мне посадить Извекова. Человек, который мог бы помочь еще. Человек, которому я мог бы рассказать…

Нет. Рано.

Беликова я нашел во дворе, он о чем-то разговаривал с истопником.

— Александр Павлович, мне нужно отлучиться на пару часов. Знакомый просит посмотреть руку, там нагноение.

Беликов пожал плечами.

— Езжайте.

Из лаборатории я взял баночку пенициллиновой мази, чистые бинты, зажим, пинцет, корнцанг, склянку со спиртом, перекись водорода. Сложил в саквояж и вышел на улицу.

Кирочная улица была недалеко. Коляска нашлась быстро. Я назвал адрес и откинулся на сиденье.

Дом двадцать шесть оказался четырехэтажным, приличного вида зданием. Не роскошным, но и не захудалым. Чистый подъезд, медные ручки на дверях, ковровая дорожка на лестнице. Квартира чиновника средней руки. Далеко не бедность, но и не генеральский размах.

Я позвонил. Открыл сам Татаринов, в домашнем халате поверх рубашки. Правая рука была обмотана бинтом.

— Проходите, проходите, — он посторонился, пропуская меня в прихожую. — Прямо в кабинет.

Квартира небольшая, но обставленная со вкусом. Три комнаты, кабинет, кухня. В кабинете книжный шкаф, письменный стол, заваленный бумагами, и два кресла. На стене фотография в рамке: совсем молодой Татаринов в парадном мундире. На столе стакан остывшего чая и тарелка с надкусанным бутербродом.

— Живу один, — сказал Татаринов, перехватив мой взгляд. — Некогда семью заводить. Весь в работе, сами знаете. Да и какая жена станет терпеть, когда муж в три часа ночи срывается на задержание со стрельбой?

Он сел в кресло и протянул руку. Я размотал бинт.

Порез был у основания большого пальца. Пара сантиметров длиной. Сам по себе неглубокий, но края раны были воспалены, красные, припухшие. В центре скопился мутный экссудат. Кожа вокруг горячая на ощупь.

— Когда порезались?

— Три дня назад. Первые два вообще не обращал внимания, потом стало дергать.

— Как лечили?

— Примочки с карболкой с позавчерашнего дня. Толку, как я уже сказал, никакого.

Типичная картина. Инфицированная рана. Карболка на поверхности уже бесполезна, инфекция ушла в ткани.

— Дмитрий Алексеевич, мне нужно почистить рану. Будет неприятно.

— Валяйте. Я не из нежных.

Я разложил инструменты на чистой салфетке. Протер руки спиртом. Взял пинцет и осторожно раскрыл края раны.

Татаринов дернулся, но промолчал. Только сжал челюсть.

Экссудат оказался гуще, чем выглядел снаружи. Гнойный карман формировался у основания большого пальца. Я взял зажим, аккуратно расширил рану и выпустил содержимое на марлю. Промыл.

— Так, — сказал Татаринов сквозь зубы. — Это то самое «неприятно»?

— Да. Дальше будет легче.

Я промокнул рану насухо, взял баночку с мазью, набрал на деревянный шпатель и заложил в полость.

— Что это?

— Мазь. Собственного изготовления. Действующее вещество из плесени, если хотите знать правду, как она есть. Многим уже помогло, не волнуйтесь.

Татаринов посмотрел на меня с непонятным выражением лица.

— Из плесени, — повторил он. — Вадим Александрович, вы это серьезно?

— Совершенно серьезно. Через несколько дней сами увидите. Я перевяжу, и вы оставите повязку до моего следующего визита. Не мочить, не снимать.

— А если хуже станет?

— Если хуже, звоните в лечебницу. Но хуже не станет.

Я наложил чистую повязку, плотно забинтовал. Татаринов подвигал пальцами.

— А на что это действует? Ваша плесень?

— Убивает бактерии, которые вызывают нагноение. Стрептококки, стафилококки. Она их подавляет.

— Плесень подавляет бактерии, — Татаринов покачал головой. — Да уж. Хорошо, что я не медик. Как подумаешь о том, что внутри нас, страшно становится!

Он встал и прошел к буфету.

— Чаю? Или чего покрепче?

— Чаю, если можно.

Татаринов возился с чайником, действуя одной рукой.

— Вы ведь по-прежнему в той лечебнице на Тверской? — спросил он, не оборачиваясь. Будто забыл, куда звонил.

— По-прежнему.

— Палатный надзиратель?

— Официально, да.

Он хмыкнул.

— А неофициально лечите людей и делаете непонятные мази. И все это без диплома.

— Без диплома.

Татаринов принес два стакана в подстаканниках, поставил на стол, сел напротив.

— Циркуляр до сих пор на вас висит?

— Да, увы.

Татаринов отпил чаю и поморщился, то ли от горечи чая, то ли от боли в руке.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал я, — вы по-прежнему в сыскной?

— По-прежнему. Куда ж я оттуда!

Он усмехнулся.

— А что, есть что-нибудь для меня?

Вопрос был задан легко, полушутя. Но глаза у Татаринова не шутили. Профессиональная привычка, наверное. Он всегда слушал чуть внимательнее, чем казалось.

Может, рассказать ему про Николая? Про записку, про барона Михаила Нелидова, который спонсирует террористов. Про ключи от зимнего сада, которые я выкопал из-под вяза в Таврическом саду и которые лежат у меня дома.

Нет.

Если рассказать, Татаринов обязан будет действовать. Служебный долг. А если он начнет действовать, то будет всем очень плохо, и мне в том числе. Станет известно, что я тайно лечил сына влиятельного человека, не сообщил о криминальном пациенте. По сути я укрывал участника террористического акта.

И тогда Татаринов окажется в положении, когда ему придется выбирать между законом и тем, кто только что перевязал ему руку.

— Нет, Дмитрий Алексеевич. Ничего особенного. Лечу, изобретаю. Скучная жизнь.

Татаринов посмотрел на меня насмешливым взглядом. Потом кивнул.

— Ну и славно.

Мы допили чай. Я дал ему инструкции: не мочить, не снимать повязку, не пытаться сгибать пальцы. Завтра я приеду снова. Если поднимется температура, немедленно звонить.

— Сколько с меня? — спросил Татаринов в прихожей.

— Дмитрий Алексеевич, бросьте.

— Вадим Александрович, я серьезно.

— И я серьезно.

Он помолчал, потом протянул левую руку.

— Спасибо. Заезжайте просто так, если будет время. Чай у меня, правда, скверный, но компания приличная. Это я о себе, если что.

Татаринов засмеялся.

— Договорились.

На улице я поймал извозчика и назвал адрес лечебницы.

Коляска тронулась. Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Устал. Утром прошение, канцелярия, делопроизводитель с сургучом, потом Татаринов. И весь день еще впереди.

Извозчик свернул с Кирочной. Я открыл глаза и машинально посмотрел назад.

За нами ехала пролетка. Обычная, ничем не примечательная. Темный верх, один пассажир. Ехала на некотором расстоянии, не приближаясь и не отставая.

Я отвернулся.

Показалось. Наверняка показалось. Литейный проспект, середина дня, десятки экипажей в обе стороны. Любая коляска может ехать тем же маршрутом, просто совпадение.

Я снова обернулся, когда мы еще раз свернули.

Пролетка повернула следом.

Фантазия, сказал я себе. Разыгралась фантазия, и все. Устал, нервы. Канцелярия, сургуч, Татаринов, его рана. Голова забита, вот и мерещится.

Извозчик свернул к Тверской. Я не стал оборачиваться.

* * *

Григорий Семенович велел извозчику гнать. Пролетка подскакивала на булыжнике, и он придерживал шляпу рукой. Ехать было недалеко, но каждая минута казалась лишней.

Особняк стоял темный. Прислуга впустила его через боковой вход, как всегда. Слуга провел по коридору второго этажа. В кабинете горели две лампы, шторы задернуты. Михаил сидел за письменным столом и что-то читал. Поднял голову.

— Григорий Семенович. Вы без предупреждения.

— Не терпит, Михаил Аркадьевич.

Михаил отложил бумагу. Движение было неторопливым. Он всегда двигался так, будто времени в запасе у него больше, чем у остальных. Указал на кресло.

— Садитесь. Что случилось?

Григорий Семенович сел, но тут же подался вперед.

— Наши люди вели Дмитриева. Сегодня утром. Он нанял извозчика и поехал к одному дому. — сказал Григорий Семенович. — Он пробыл там больше часа. Вышел один. Сел в пролетку и поехал обратно в лечебницу.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Потом Михаил медленно закрыл книгу, которая лежала перед ним, и аккуратно отодвинул ее на край стола.

— И к кому он ездил? Почему вас это так встревожило?

— Удалось установить квартиру, в которую он заходил.

— И кто там живет?

— Дмитрий Алексеевич Татаринов. Надворный советник, сыскная полиция. Особые поручения. Один из сильнейших сыщиков города. Ему поручают все самое сложное и деликатное. Говорят, что это он свалил Извекова из медицинского департамента.

Михаил поднялся из-за стола. Подошел к окну, но не отдернул штору, просто встал рядом, заложив руки за спину. Со спины он выглядел совершенно расслабленным. Григорий Семенович знал, что это обманчивое впечатление.

— Вы понимаете, зачем врач ездит к чиновнику сыскной полиции?

Григорий Семенович молчал.

— Дмитриев мог ехать туда только за одним, — сказал Михаил. Голос стал тише, и от этого слова звучали отчетливее. — Рассказать о Николае.

Михаил обошел стол и остановился напротив Григория Семеновича. Посмотрел сверху вниз.

— Татаринов не тот человек, который будет тянуть.

— Что делать? — спросил Григорий Семенович.

Михаил не ответил сразу. Он отошел к книжному шкафу. Провел пальцем по корешкам. Остановился. Постоял так, глядя на книги, но явно не видя их.

— Мне нужно подумать, — сказал он наконец. — Езжайте домой, Григорий Семенович.

Григорий Семенович поднялся. Помедлил у двери.

— Михаил Аркадьевич…

— Езжайте, — повторил Михаил. Он стоял спиной, по-прежнему глядя на корешки книг.

Григорий Семенович вышел. В коридоре было тихо. Слуга проводил его до бокового входа. На улице мелко моросило. Пролетка ждала у ворот.

* * ** * *

Утро в лечебнице началось с происшествия.

Носилки внесли в приемный покой двое рабочих, перепачканных сажей. На носилках лежал человек лет тридцати пяти. Лицо у него было темного, сизо-багрового цвета, как перезревшая слива. Шейные вены вздулись, толщиной в палец каждая. Рот открыт, нижняя челюсть ходила вверх-вниз. Человек хватал воздух с тонким свистящим звуком, но грудная клетка поднималась едва заметно, только с левой стороны. Его бегом занесли в операционную.

С правой стороны из грудной стенки, между четвертым и пятым ребром, торчал кусок металла. Латунная трубка, изогнутая под углом, длиной в четверть аршина. Рубаха вокруг нее пропиталась кровью, но крови было немного. Ткань обгорела.

— Лампа взорвалась, — выдохнул один из принесших. — Паяльная. Он лудил котел, и она рванула прямо в руках.

Трофимов уже резал на пострадавшем рубаху ножницами. Мохов стоял рядом, считал пульс.

Правая половина грудной клетки не двигалась вообще. Левая едва шевелилась. При каждом судорожном вдохе межреберные промежутки втягивались внутрь. Трахея на шее была смещена влево, это видно невооруженным глазом.

Я положил пальцы на кожу над правой ключицей и слегка надавил. Под подушечками отчетливо хрустнуло. Крепитация. Воздух выдавило под кожу.

Лебедев влетел через минуту, на ходу закатывая рукава. За ним все остальные врачи во главе с Беликовым.

— Что тут?

— Проникающее ранение грудной клетки, — сказал Мохов. — Инородное тело. Пульс сто тридцать, нитевидный.

Лебедев наклонился над больным. Пощупал шею, посмотрел на металл, торчащий из груди.

— Кулагин! Хлороформ готовьте. Трофимов, инструменты наверх. Будем расширять доступ и доставать эту дрянь.

Лебедев действовал правильно. Для хирурга девятьсот четвертого года это был единственный логичный план: наркоз, расширение раны, при необходимости резекция ребра, извлечение инородного тела, ушивание. Классическая последовательность.

Только пациент не доживет до наркоза.

Трубка горелки вошла наискосок, пробила межреберные мышцы и застряла, согнувшись дугой. Край металла был рваный, с зазубринами. А вокруг него мышечный лоскут, разорванный по ходу волокон, свисал как клапан.

На вдохе отрицательное давление в грудной клетке отгибало мышечный лоскут от латунной трубки. Щель открывалась, и воздух снаружи засасывался в плевральную полость. На выдохе давление внутри росло, лоскут прижимался к металлу, и воздух запирался. Назад ему хода не было. Односторонний ток. Каждый вдох накачивал в грудную клетку порцию воздуха, которая уже не могла выйти.

Правое легкое сплющено. Средостение сдвинуто влево. Воздух под давлением пережал полую вену. Сердцу нечем наполняться. Обструктивный шок.

Человек задыхался не потому, что ему проткнули грудь. Он задыхался потому, что его собственная грудная клетка превратилась в компрессор, работающий на самоуничтожение.

— Подождите, — сказал я.

Лебедев обернулся.

— Чего ждать?

— Он не доживет до наркоза. Посмотрите на шею. Трахея ушла влево на два пальца. Вены стоят как канаты. Это не просто гемоторакс и не просто пневмоторакс. Это клапанный. Напряженный. Давление в плевральной полости растет с каждым вдохом. Осколок работает как впускной клапан. Воздух входит, но не выходит.

Лебедев посмотрел на меня. Потом на больного. Потом снова на меня.

— Вы уверены?

— Посмотрите сами. Вот латунь, вот лоскут мышцы. Вдох, лоскут отходит, воздух внутрь. Выдох, лоскут прижимается к металлу. Как поршень в насосе.

— Пульс сто сорок. Почти не прощупывается, — сказал Мохов.

— Воздух пережал полую вену, — сказал я. — Венозный возврат к сердцу нарушен. Сердце бьется вхолостую. Если мы сейчас начнем расширять рану и доставать осколок, он умрет на столе от шока. Давление нужно сбросить. Немедленно. Сначала декомпрессия, потом хирургия.

— Как?

— Троакар. Толстый. Второе межреберье, среднеключичная линия. По верхнему краю третьего ребра.

— Вы хотите проткнуть ему грудь еще раз?

— Да. Выпустить воздух. Сбросить давление. Давление упадёт, средостение начнёт возвращаться, венозный возврат восстановится. Лёгкое получит возможность расправляться.

Лицо пострадавшего стало еще темнее. Свистящий вдох сделался тише. Межреберные промежутки втягивались глубже.

— Давайте, — сказал Беликов.

На лотке лежал набор троакаров разного калибра. Я взял самый толстый, с широкой латунной канюлей. Протер его спиртом.

Пальцами левой руки нащупал ключицу. Провел вниз. Первое ребро, второе.

Нашёл второе межреберье по среднеключичной линии, не у самой грудины, а под серединой ключицы.

— Держите его, — сказал я Мохову.

Мохов прижал больному плечи. Трофимов перехватил руки.

Кожу я протер спиртом. Приставил кончик стилета к верхнему краю третьего ребра, чтобы не задеть сосудисто-нервный пучок, который идет по нижнему краю ребра. Задержал дыхание и с усилием вогнал троакар внутрь.

Сопротивление. Кожа, подкожная клетчатка, межреберная мышца, париетальная плевра. Три слоя, все разной плотности. Кончик стилета провалился в пустоту.

Выдернул стилет из канюли.

Из латунной трубки ударил воздух. Не тихо, не постепенно. С резким свистящим шипением, как из проколотого мяча. Вместе с воздухом вылетели несколько темных капель. Кровь. Немного.

Воздух шел секунду, две, три. Струя слабела. Перестала свистеть, превратилась в тихое шипение, потом в редкие порции.

Лицо больного менялось на глазах. Сизый цвет уходил. Сначала побледнело, потом порозовело. Шейные вены опали. Грудная клетка, до этого неподвижная справа, шевельнулась. Еще раз.

Хрип сменился дыханием. Грубым, неровным, с присвистом, но дыханием.

Мохов снял пальцы с запястья.

— Пульс сто десять. Наполнение лучше.

Беликов стоял, заложив руки за спину. Покачал головой.

— Ну, Вадим Александрович. Ну, черт возьми.

Я промокнул пот со лба тыльной стороной ладони. Руки подрагивали. Адреналин. Как говорил кто-то из древних греков, ничто человеческое мне не чуждо.

— Это еще не все. Теперь нужно достать осколок и закрыть дефект. Но давление сброшено, можно работать спокойно.

— Кулагин! — крикнул Лебедев. — Хлороформ!

Кулагин уже стоял наготове с маской и склянкой. Пострадавшего подняли на стол. Кулагин начал капать хлороформ на маску. Медленно, аккуратно, следя за дыханием.

Пока наркоз набирал глубину, я стоял рядом и не спускал глаз с канюли в груди. Воздух из нее шел толчками, при каждом выдохе. Правильно. Значит, легкое повреждено, стравливает. Если просто вытащить осколок и зашить рану наглухо, через час все повторится. Воздух будет копиться в плевральной полости, легкому некуда расправляться, и мы вернемся к тому, с чего начали.

Нужен дренаж.

Бюлау. Дренаж по Бюлау. Здесь его знали, применяли при эмпиемах плевры, когда гной нужно было отводить из грудной полости неделями. Но при свежей травме никто его не ставил. Зачем? Достал осколок, зашил, наложил повязку, и дальше как Бог даст.

Только Бог тут ни при чем. Физика. Если в легком дырка и воздух подтекает, его нужно выводить наружу, но так, чтобы обратно он не засосался. Водяной затвор. Трубка в банку с водой. Выдох, воздух выходит через воду. Вдох, вода не пускает воздух обратно.

— Мне нужна стеклянная банка, — сказал я Трофимову. — Литровая. Чистая. И резиновая трубка, длинная, аршина в полтора. Толстая. И кипяченая вода.

Трофимов глянул с недоумением.

— Банку?

— Банку. Быстро.

Он ушел. Вернулся через несколько минут с литровой стеклянной склянкой, какие стояли в аптеке. Трубку принес из перевязочной, каучуковую, толщиной в палец. Налили воду.

Больной спал. Дыхание стало тише, глубже. Хлороформ делал свое дело.

Лебедев стоял у стола, готовый оперировать.

— Николай Сергеевич, — сказал я. — Осколок вытаскивайте вы. Тут нужна ваша рука. А я займусь дренажом.

Лебедев кивнул. Он работал аккуратно. Расширил раневой канал, развел ткани, осмотрел ход осколка. Латунная трубка вошла между ребрами, пробила межреберные мышцы и застряла, упершись в нижний край ребра. Конец ее, рваный, торчал в плевральную полость. Лебедев захватил металл крепкими щипцами и потянул. Трубка поддалась не сразу, ее заклинило. Он покачал ее вправо-влево, ослабил, потянул снова. Вышла. Кровь потекла свободнее, но не хлынула. Межреберная артерия не задета, иначе крови было бы куда больше.

Лебедев промыл рану. Осмотрел края. Мышцы были разорваны, плевра пробита, но ребра целы.

— Зашивать? — спросил он.

— Нет. Не наглухо.

— Почему?

— Легкое повреждено. Оно стравливает воздух, вы видели, как канюля работала. Если зашьете все герметично, воздуху некуда выходить. Через час-два опять напряженный пневмоторакс. Нужен закрытый дренаж.

— По Бюлау?

— Именно.

Лебедев помолчал. Он знал метод. Все знали! Но применяли его при хронических эмпиемах, неделями отводя гной из грудной полости. Никому не приходило в голову ставить водяной затвор при свежем ранении.

— Ладно, — сказал он. — Делайте.

Я взял каучуковую трубку, обрезал конец косо, чтобы он не присосался к стенке. Ввел ее в плевральную полость через рану, на глубину в три-четыре вершка. Мышцы вокруг трубки ушил двумя швами, плотно, чтобы воздух не подсасывался снаружи. Наружный конец трубки опустил в банку с водой. Конец погружен на два пальца ниже уровня воды.

Все замерли.

При следующем выдохе из трубки в воду выскочил пузырь. Большой, с грецкий орех. Булькнул и ушел на поверхность. За ним второй, поменьше.

Водяной затвор работал. Выдох, воздух выходил из поврежденного легкого через трубку в банку. Вдох, вода в банке поднималась в трубке на полвершка, но обратно воздух не пропускала. Каждый пузырь, булькнувший в воде, означал порцию воздуха, которая больше не давила на легкое.

Через несколько минут пузыри стали мельче и реже. Легкое расправлялось. Грудная клетка справа теперь двигалась заметно свободнее, почти в такт с левой.

Лебедев наблюдал за банкой, скрестив руки на груди.

— Хитрая штука, — сказал он наконец. — Бюлау для эмпиемы я ставил, и не раз. Но чтобы при свежей ране…

Он не договорил. Пожал плечами. Для Лебедева это было высшей похвалой.

— Банку нужно держать ниже уровня кровати, — сказал я. — Всегда. Если поднять выше, вода пойдет обратно в грудную клетку. Трубку не пережимать, не вынимать. Менять воду раз в сутки. Следить, чтобы конец был под водой.

— Это я понял, — сказал Лебедев. — Не дурак.

Мохов перевязывал рану вокруг трубки. Трофимов записывал в журнал. Кулагин снимал маску с хлороформом. Больной начинал шевелиться.

Троакар из второго межреберья я удалил, место вкола герметично заклеил. Воздух теперь шел только через дренаж, одним путем.

Пострадавшего перенесли в палату. Банку поставили у кровати, ниже уровня груди. Пузыри все еще шли, но совсем мелкие, по одному в минуту. Дыхание ровное. Пульс девяносто восемь. Цвет лица нормальный.

Лудильщик по фамилии Семенов. Тридцать четыре года. Женат, двое детей. Паяльная лампа с перекачанным резервуаром. Горелка разорвалась у него в руках. Левую ладонь и предплечье обожгло, ожоги неглубокие, первой-второй степени. А вот кусок горелки улетел ему в грудь.

Везучий человек. Сантиметром левее, и латунь прошла бы через сердце.

— Вадим Александрович, — спросил Веденский. — Откуда вы знали, что это клапанный?

— По трахее. Смещение трахеи при пневмотораксе означает, что давление в пораженной половине грудной клетки превышает атмосферное.

Обычный пневмоторакс сам по себе обычно не даёт такой картины: трахея в сторону, вздутые шейные вены, нитевидный пульс. Напряжённый, клапанный — может. Это прямой признак нарушения венозного возврата.

— Понятно, — сказал Лебедев. — Все понятно, кроме одного. Где вы это видели раньше?

— Нигде. Но физику я знаю.

Он хмыкнул.

— Физику он знает. — повторил Лебедев и ушел.

В коридоре стало тихо. Утренний свет сочился через мутное окно в конце коридора. В палате булькал дренаж. Семенов спал.

Я вымыл руки и пошел вниз.

В ординаторской было пусто. На столе лежала стопка историй болезни. Рядом стакан чая, забытый Кулагиным, уже остывший. Нормальное утро. Если не считать того, что человек чуть не задохнулся собственным воздухом у нас на глазах.

Я сел за стол и потянулся к историям, но в этот момент в дверь заглянул Трофимов.

— Вадим Александрович, вас к телефону.

Опять! Татаринов что ли? Неужели хуже стало?

— Дмитриев.

— Вадим Александрович! — голос был густой, энергичный, с легким немецким акцентом. — Шварц беспокоит, с «Треугольника». Добрый день!

Отбой тревоге.

— Добрый день, Карл Генрихович. Слушаю вас.

— Партия готова. Пятьсот штук.

Я невольно выпрямился.

— Все пятьсот?

— Как договаривались. Вулканизированная резина, латунный щиток, два размера. Все по вашим чертежам. Можете приезжать смотреть.

Пятьсот дыхательных трубок. Готовых, промышленных, сделанных на настоящем заводе. Не кустарных поделок Тимофея, а заводская продукция. Пятьсот штук.

— Карл Генрихович, — сказал я, — мне нужно знать, как они будут продаваться. Через аптеки? Через склады хирургических инструментов? Люди спрашивают, врачи, фельдшеры, где можно достать трубку. Мне нужен адрес, куда их направлять.

— Этого пока я вам не скажу. Коммерческой стороной занимается Петр Шмидт, наш заведующий сбытом. Он с вами свяжется, вероятно, на днях. Прошу не беспокоиться, мы заинтересованы продавать не меньше, чем вы.

— Хорошо. Буду ждать.

— До свидания, Вадим Александрович. Удачи вам.

Я повесил трубку. Пятьсот штук. Начало.

Теперь главное, чтобы трубки добрались до тех, кому они нужны. До фельдшерских пунктов на фабриках, до земских врачей в уездах, до полковых лазаретов в Маньчжурии. А для этого нужно, чтобы люди знали, где их купить. Шмидт свяжется. Ладно. Подождем.

После обеда я отпросился у Беликова.

Извозчик довез до Кирочной быстро. Татаринов на этот раз выглядел бодрее, хотя оптимизма он и вчера не терял.

— Вадим Александрович! Проходите. Я вас ждал. Даже купил самый лучший чай… если меня не обманули. Мы, полицейские, знаете ли, такие доверчивые!

Рука тоже выглядела получше (как и весь Татаринов целиком, хаха). Краснота вокруг пореза спала, отек уменьшился. Экссудата не было. Края раны подсыхали, формировалась здоровая грануляционная ткань.

— Заживает, — сказал я, закладывая свежую порцию мази и накладывая чистую повязку. — Еще три-четыре дня, и перевязки можно прекратить. Рубец останется, но несильный.

— Фантастика, — Татаринов повертел забинтованной ладонью. — Знаете, наш лекарь уже предлагал мне йодоформную повязку и терпение на три недели. А тут день и почти зажило. Это все ваша плесень?

— Она самая. Но «почти зажило» — это вы преувеличиваете.

— Удивительная эпоха, Вадим Александрович. Плесень лечит, а лекари калечат. Почти что «адвокаты сажают, а полицейские отпускают». Символично.

Мы попили чаю. Я сидел в его кабинете, и снова, как в прошлый раз, подступало искушение. Рассказать про Николая и про Нелидова. Но нет.

Мы поговорили о мелочах. Татаринов рассказывал про какое-то дело с фальшивыми ассигнациями, которое его сейчас занимало. Подробностей не давал, конечно, но и общих слов хватало, чтобы понять масштаб. Я слушал, кивал, пил чай.

— Завтра приеду менять повязку, — сказал я в прихожей.

— Буду ждать!

…После очередной поездки с завязанными глазами к Николаю (там все было нормально, но пообщаться нам не дало присутствие врача, который упорно никуда не уходил), меня отвезли обратно. Все вроде нормально, хотя чувствовалась какая-то нервозность и коляска явно ехала кругами — на случай слежки, что ли? Вполне возможно.

Я поужинал у Графини, поговорил о чем-то с соседями и вышел на улицу.

Извозчика я брать не стал. Пошел пешком. Прогуляться, подумать.

Ключи лежали дома в ящике стола. Два ключа на стальном кольце. Один скорее всего от калитки, второй от следующей двери.

Нелидов. Барон Михаил Нелидов.

Особняк стоял в глубине участка, за чугунной оградой. Двухэтажный, с высокими окнами. Богатый дом. Не кричаще, не напоказ, но каждая деталь стоила денег. Кованые ворота с вензелем. Сад перед домом, голый уже в октябре, но ухоженный.

Я прошел мимо, не замедляя шага. На другой стороне улицы остановился у фонаря, будто прикуривая. Сигареты у меня не было, но со стороны и издалека жест выглядел естественно. Руки в карманах, воротник поднят. Прохожий, каких тысячи.

С парадного фасада окна были темные. Все до единого. Ни огонька, ни движения. Прислуга, может, на первом этаже, но ставни закрыты.

Я обошел квартал. Переулок за домом был узкий, немощеный, грязный. Здесь проходила хозяйственная сторона. Забор кирпичный, высокий, в рост, Добротно. Посередине забора калитка. Узкая, деревянная, обитая железом.

Черный ход.

Два ключа на кольце. Один от этой калитки. Скорее всего.

Я стоял в переулке и смотрел на калитку.

Отсюда, через забор, виднелась стеклянная крыша зимнего сада. Она примыкала к дому с тыльной стороны, занимая добрую треть двора. Стекло мутное, грязноватое снаружи, но сквозь него пробивался свет. Тусклый, желтоватый, как от керосиновой лампы. Зимний сад горел. В одиннадцать часов вечера, когда весь дом стоял темный, в зимнем саду кто-то был.

Нелидов? Сам? Или прислуга?

Прислуга не жжет свет в оранжерее на ночь глядя. Значит, хозяин. Сидит среди своих пальм и орхидей, или что у него там.

Забор высокий, но не запредельный. Можно подтянуться. Но что дальше?

Войти в сад и посмотреть, что он пишет. Николай говорил, что он может писать какие-то «научные труды», философию террора. В таком случае это да, доказательство. И если найти и прижать его людей, чтобы те дали показания, то можно узнать, и где брал взрывчатку, и как склонял (пусть не сам) Николая стать бомбистом. И даже узнать, не убил ли он действительно того человека, о котором говорил Николай.

Свет в зимнем саду горел неподвижно. Минуту. Две. Я стоял в темном переулке, и сырой ветер забирался за воротник.

Я развернулся и пошел обратно. Не оглядываясь.

Решения пока не было.

…Семенов дышал спокойно, дренаж булькал редко, раз в три-четыре минуты. Пузыри мелкие. Легкое расправлялось. Температура тридцать семь и два, что для свежей раны грудной клетки было почти подарком. Повязку вокруг трубки я поменял, края раны обработал. Жена Семенова сидела на табурете у кровати, маленькая, скуластая, с красными от недосыпа глазами. Я объяснил ей, что банку трогать нельзя, трубку не перегибать, если пузыри вдруг пойдут большие и частые, немедленно звать фельдшера или врача.

— А он поправится? — спросила она.

— Поправится.

Она кивнула. Не заплакала, не стала благодарить. Просто кивнула и снова повернулась к мужу. Вот и правильно.

В ординаторской Мохов заполнял журнал. Кулагин возился с инструментами в перевязочной. Обычное утро. Впрочем, для этой лечебницы «обычное утро» — понятие растяжимое.

Трофимов заглянул в дверь.

— Вадим Александрович, вас к телефону.

Опять. Я подумал, что Татаринов.

— Дмитриев.

— Вадим Александрович? — голос бодрый, уверенный, с характерной петербургской скороговоркой делового человека. — Шмидт, Петр Августович. Завод «Треугольник», заведующий сбытом. Карл Генрихович просил с вами связаться.

— Да, слушаю вас, Петр Августович.

— Партия ваших трубок, пятьсот штук, ушла целиком. Полностью.

Глаза у меня округлились.

— Как, целиком?

— Именно так. Товарищество «Штоль и Шмит» взяло триста штук, «Р. Кёлер и Ко» двести. Выкупили оптом в тот же день, как мы объявили. Ни одной штуки на складе не осталось. Теперь продают сами, через свои магазины. Мы, собственно, готовим вторую партию, но это займет несколько дней.

Триста плюс двести. Пятьсот трубок, которые я думал буду месяцами пристраивать по земским больницам и фельдшерским пунктам. Ушли за день. Оптом. Два крупнейших торговых дома хирургических инструментов в Петербурге.

— Вадим Александрович? Вы слышите?

— Слышу, Петр Августович. Простите. Не ожидал такой скорости.

— Ну, так это же понятно, — Шмидт рассмеялся. — Товар новый, врачи спрашивают. Коммерсанты деньги считать умеют. Вам, к слову, причитается. Двадцать пять рублей согласно договора. Можете уже сегодня заехать в контору, бухгалтерия вас рассчитает.

— Сегодня?

— Разумеется. Мы до шести. Спросите Шмидта или прямо в расчетный отдел. Где контора, вы знаете.

— Знаю. Спасибо, Петр Августович.

— Вам спасибо. Хороший товар. Будем работать.

Повесил трубку. Двадцать пять рублей. За пятьсот штук, по пятаку с трубки. Но это первая партия. Вторая — будет. А торговые дома уже стоят в очереди.

Вот чего я не учел. Думал, что буду сам бегать, уговаривать аптекарей, объяснять фельдшерам. А коммерция работает по-другому. Врачи начали спрашивать, торговые дома почуяли спрос и перехватили товар. Рынок. Нормальный, здоровый, не дикий и не бандитский рынок, который делает за тебя половину работы, если ты дал ему то, что нужно.

Двадцать пять рублей, конечно, немного. Но это начало. Когда пойдут тысячные партии, арифметика изменится. А она пойдет. Потому что «Штоль и Шмит» и «Кёлер» не дураки. Они не стали бы забирать всю партию, если бы не были уверены, что продадут.

Надо отпроситься. На завод съездить и обратно, часа три.

Беликова я нашел в палате.

— Александр Павлович, мне нужно отъехать на два-три часа. По делу с трубками.

— С завода звонили?

— Да. Всю партию раскупили. Пятьсот штук. В тот же день.

— Всю?

— Торговые дома забрали оптом. «Штоль и Шмит» и «Кёлер».

— Хм, — сказал Беликов. — Ну что ж. Поезжайте.

На улице было холодно. Ветер гнал по мостовой мокрые листья. Извозчик попался на углу Тверской, сонный мужик в армяке, с вислоусой рыжей кобылой.

— На Обводный. Завод «Треугольник».

По дороге я думал.

Надо отблагодарить коллег.

Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин. Они мне помогали. Не за деньги, не из корысти. Беликов дал мне место, прикрыл, позволил работать. Веденский вышел с докладом, дрался с комиссией. На Лебедева всегда и во всем можно положиться. Надо хотя бы устроить нормальный ужин. В хорошем месте.

Не «Палкин». В «Палкине» мы уже были. Что-нибудь другое. «Донон»? Дорого, но даже этих двадцати пяти рублей хватит на четверых. Или «Медведь» на Большой Конюшенной. Там, говорят, кухня отличная и зал просторный. Надо подумать. Не сегодня, конечно.

На проходной я спросил Шмидта, и меня провели по лестнице на второй этаж, мимо шумных цехов, где стоял тяжелый запах горячего каучука. Шмидт оказался небольшим, аккуратно одетым человеком с ухоженными усами и быстрыми глазами. Крепко пожал руку, сразу повел в бухгалтерию.

— Прошу. Вот ваш расчет. Пятьсот единиц, отпускная цена тридцать пять копеек, вам пять копеек за штуку, итого двадцать пять рублей ноль копеек. Распишитесь здесь и здесь.

Бухгалтер, лысый человек в нарукавниках, отсчитал деньги. Две красных десятки и синяя пятерка. Я расписался в ведомости, спрятал деньги во внутренний карман.

— Петр Августович, когда будет готова вторая партия?

— Дней через десять. Заказ уже в производстве. Тоже пятьсот штук.

— Пятьсот?

— Коммерция, Вадим Александрович. Спрос есть, мощности есть, зачем мелочиться? «Штоль и Шмит» уже дали заявку на триста. Остальные двести, думаю, «Кёлер» заберет, а нет, так другие найдутся. Я вам пришлю открытку, когда будет готово.

Еще пятьсот трубок. Это уже серьезно. Пятьдесят рублей роялти. И если дело пойдет дальше… Сколько вообще нужно стране трубок? А может, за границу их еще отправить?

Попрощался со Шмидтом, вышел на улицу. Извозчик ждал у ворот.

— На Невский проспект.

Хотелось немного пройтись. Подышать, подумать. Двадцать пять рублей в кармане, дело пошло.

Извозчик высадил меня, когда я его попросил. Пошел по Невскому в сторону Литейного. Народу было много. Дамы в шляпах, офицеры, студенты, чиновники в шинелях. Газетчик на углу кричал что-то про Маньчжурию.

Шел не торопясь. Мимо кондитерской Вольфа и Беранже, мимо книжного магазина, мимо галантерейной лавки. Ноги сами несли.

Потом я остановился.

Витрина. Огромная, сияющая электрическим светом. Магазин Товарищества «Штоль и Шмит». Хирургические и аптекарские принадлежности.

За стеклом, на красном бархате, была разложена экспозиция. Никелированные зажимы, хирургические ножницы с черными ручками, стетоскопы из эбенового дерева с латунными раструбами. Стеклянные шприцы в бархатных футлярах, каждый в своем гнезде, как ювелирные украшения. Наборы скальпелей, термометры в серебряных оправах. Целый арсенал, выложенный с мастерством опытного витринщика.

А на отдельной подставочке, обтянутой тем же красным бархатом, стояла аккуратная картонная коробочка. Белая, с красивой литографией по крышке. На литографии врач в белом халате склонялся над лежащим больным, приложив трубку ко рту пациента. Рисунок был, конечно, далек от реальности, но выглядел убедительно.

Коробочка была открыта. Внутри, пересыпанная тончайшим белым тальком, покоилась S-образная резиновая трубка с латунным щитком посередине. Моя трубка.

Рядом с коробочкой стояла картонка с изящным типографским шрифтом:

«НОВИНКА! Воздуховодная трубка. Незаменимое средство для возвращения к жизни при удушье и утоплении. Изготовлена из лучшего каучука Т-ва „Треугольник“. Цена: 50 коп.»

Стоял перед витриной минуту. Может, две. Прохожие обтекали меня. Кто-то тоже остановился, посмотрел на витрину, пошел дальше. Никто не знал, что штуковина на красном бархате, между дорогими стетоскопами и серебряными термометрами, родилась в моей голове, была вырезана моими руками из куска каучука на столе, а потом проверена на псе по кличке Рыжик в зале Военно-медицинской академии.

Ладно. Хватит стоять.

Я развернулся и пошел ловить извозчика.

Когда я вернулся в больницу, Семенов был стабилен, дренаж работал, Жена его так и сидела у кровати. Мохов сказал, что ничего эдакого не случилось. Хорошо.

Но голова возвращалась к другому. Нелидов. Барон Михаил Аркадьевич Нелидов. Ключи в ящике стола. Зимний сад.

Трофимов снова заглянул.

— Вадим Александрович, к вам посыльный.

Посыльный стоял у входа. Мальчишка лет четырнадцати, в картузе, с сумкой через плечо. Протянул конверт, обычный, без марки, без обратного адреса. Просто белый конверт с надписью: «Дмитриеву В. А. Лично».

— Кто передал?

— Господин на улице. Сказал, отдать вам в руки.

— Какой господин?

Мальчишка пожал плечами.

— Высокий. В пальто. Больше ничего не сказал.

Дал ему две копейки. Мальчишка убежал.

Вскрыл конверт. Внутри одна записка, написанная ровным, разборчивым почерком. Без подписи.

«Вадим Александрович, Вас будут ждать сегодня в Таврическом саду, у третьей скамейки вдоль аллеи со стороны Кирочной, в пять часов пополудни. Разговор краткий.»

Без подписи. Без объяснений.

И кто же это?

Полиция? Нет. Охранка? Охранка тоже не посылает мальчишек с записками. Те люди? Которые возили меня с завязанными глазами?

Скорее всего, они. Больше некому… наверное. Но тогда зачем записка? Раньше просто приезжали ко времени и забирали. Что-то изменилось.

Или ловушка. Третья скамейка, пять часов. Удобно. Парк, безлюдная аллея в октябре. Помнится, в Тверском саду меня уже хотели застрелить.

Револьвер дома. Сбегать может за ним? Отсюда до дома и обратно в Таврический — час. Успею. Но вообще глупо.

А если не ловушка? Если это действительно те люди и им есть что сказать?

Эх. Надо было таскать револьвер с собой. Да кто ж знал-то!

Ладно. Буду считать Таврический сад местом людным. Даже поздней осенью, даже вечером. Народ, ежась от холода, сидит на скамейках и наблюдает, не начнется ли стрельба. Наверное. И вообще рядом Тверская, рядом лечебница. Если что, орать буду так, что в Кронштадте услышат. Хотя, разумеется, не буду. Орать — это не мое.

Без четверти пять я вышел из лечебницы и свернул к парку. Ветер стих, но сырость висела в воздухе, пробирая до костей. Деревья стояли полуголые, с редкими бурыми листьями. Народу мало. Нянька с коляской. Старик с газетой на скамейке. Двое студентов.

Вот она, нужная мне аллея. Длинная, прямая, с двумя рядами лип. Скамейки через каждые двадцать шагов. Первая, вторая, третья.

На третьей скамейке никого не было.

Огляделся. Пусто. Мокрые листья под ногами. Вдалеке, за деревьями, какая-то фигура, но далеко.

Сел. Ждать. Руки в карманы. Холодно. Ну и дурак же ты, Вадим Александрович. Сидишь на мокрой скамейке без оружия, по записке от неизвестного. Как мальчишка.

Пять минут. Десять. Шаги на гравии. Обернулся.

Высокий человек в длинном темном пальто шел по аллее. Неторопливо, уверенно. Подошел ближе, и я узнал его. Тот самый. Один из двоих, кто возит меня с завязанными глазами к парню-бомбисту.

Он остановился в двух шагах. Руки в карманах пальто.

— Вадим Александрович, — он слегка наклонил голову. — Благодарю, что пришли. Простите за способ приглашения. Не хотелось привлекать внимание в вашем месте службы.

— Ничего. Присаживайтесь.

— Нет, благодарю. Я на минуту.

— Я хотел вас поблагодарить. От лица людей, которых я представляю. За вашу помощь.

— Как он?

— Поправляется. Уже ясно, что все будет хорошо.

— Рад слышать.

— Его увезли из Петербурга. Ему здесь оставаться было небезопасно… да и вообще, не стоит.

— За границу?

Человек чуть улыбнулся. Едва заметно, одними уголками губ.

— Туда, где потеплее. Подальше от петербургского климата.

— Разумеется, вы мне этого сказать не можете.

— Разумеется.

Пауза. Ветер шевельнул голые ветки над головой. Где-то каркнула ворона.

— Также хотел извиниться за неудобства, — продолжил он. — За повязку на глазах и за общую… обстановку. Вы понимаете, у нас не было выбора.

— Понимаю.

— Вы очень помогли. Мы это ценим.

Он замолчал. Посмотрел на меня прямо, внимательно.

— Всего доброго, Вадим Александрович.

— Всего доброго.

Он повернулся и пошел обратно по аллее. Не оглядываясь. Спокойным, размеренным шагом.

Я посидел на скамейке еще минуту. Потом встал и пошел в лечебницу.

Конец истории. Надеюсь! Гора с плеч. Сто рублей в день — огромные деньги, но риск… слишком многое поставлено на карту. Мне сейчас надо вести себя образцово-показательно. Мне нужен медицинский статус, а для него надо перестать быть «неблагонадежным».

Я, конечно, точно не знаю, но говорят, что благонадежные люди не ездят тайно от полиции лечить эсеров-бомбистов. Не уверен, но вроде так.

Но остался еще один вопрос — с бароном, который все это затеял.

* * *

Михаил Аркадьевич Нелидов сидел в зимнем саду один.

Было поздно. Дом стоял темный, тихий, пустой. Только здесь, за стеклянными стенами оранжереи, горели лампы, и их желтый свет терялся в тяжелой листве пальм.

Он сидел в ротанговом кресле перед террариумом. Стакан с коньяком стоял на столике рядом, нетронутый. В руке дымилась сигара, но Нелидов не затягивался. Просто держал ее между пальцами, глядя на стекло.

Кобра лежала кольцами на нижнем камне. Неподвижная, тяжелая. Оливково-бурая чешуя тускло блестела в свете лампы. Плоская голова покоилась на верхнем кольце. Черные глаза смотрели в пустоту. Язык не показывался.

Нелидов поднес сигару ко рту, задержал и опустил.

— Итак, — сказал он вслух. — Это, по всей видимости, конец.

Голос прозвучал спокойно.

Они придут сюда. К нему. Узнают, что он давал деньги. Что он оплатил взрывчатку. Что он убил Быстрова.

Хотя бы просто расколов прислугу. Они молчат, потому что боятся. Но страх хозяина не вечен.

Нелидов посмотрел на коньяк. Не стал пить.

Всему приходит конец. Он всегда это знал. Игра с открытыми глазами. Без иллюзий.

Ты же был всегда к этому готов, верно?

Усмехнулся. Сигара догорела до середины. Он положил ее в пепельницу.

Как странно. Ни страха. Ни сожаления. Никакого ужаса, который он видел в глазах Быстрова, когда тот понял, что произошло. Ничего. Пустота. Не мучительная. Скорее ясность. Как чистое стекло, через которое видно все до горизонта, и за горизонтом ничего нет.

Нет, в тюрьму он не пойдет. Это было решено давно. Тюрьма, кандалы, вонючие камеры. Для кого-нибудь другого, не для него. Не потому что боялся страдания, физического и грубого. А потому что было бы пошло. Банально. Как дурной роман.

Нелидов встал. Подошел к столику, позвонил в колокольчик. Тонкий, серебряный звук повис в тропическом воздухе оранжереи. Через минуту появился слуга. Молчаливый, седой, в безупречной ливрее. Остановился у двери.

— Иван.

— Слушаю, Михаил Аркадьевич.

— Всем уйти. Всем покинуть дом. Передай это всей прислуге. Кучеру тоже. В течение получаса чтобы в доме никого не было.

Иван не пошевелился. Смотрел молча.

— Не спрашивай, зачем.

Иван помолчал. Потом коротко, молчаливо поклонился и вышел. Шаги его затихли в коридоре.

Нелидов подождал. Прислушался. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, потом другая. Голоса, приглушенные, короткие. Шаги по лестнице. Скрип петель черного хода. Тишина.

Дом опустел.

Нелидов подошел к террариуму. Вплотную. Положил ладонь на стекло. Оно было теплое, изнутри грели лампы, поддерживая тропическую температуру. Кобра подняла голову. Медленно, плавно. Капюшон не раскрывался. Просто голова поднялась на полфута, и черные глаза уставились на человека за стеклом.

— Уходить надо красиво, — сказал Нелидов негромко. — Не так, как другие. Верно?

Кобра смотрела.

— Ты должна мне помочь.

Он поднял руку к засову террариума.

* * ** * *

…И все-таки я принял решение. Понял, что нужно делать. Иного — то есть слабости — я себе не прощу. Нельзя так.

Нелидова надо остановить. Люди для него расходный материал. Я так понимаю, он вообразил себя сверхчеловеком, которому можно все.

Я еще раз перечитал записку Николая. Нелидов пишет свои труды в зимнем саду. Он там работает, там хранит бумаги. Зачем уносить, если дом его, слуги его, и никто посторонний туда не заходит? Не думаю, что он каждый вечер складывает бумаги в сейф. Опасаться ему некого. Разве что слуги своруют, но зачем им бумаги барина? А вот мне нужны.

И ключи у меня есть.

Как потом передать их полиции? Что-нибудь придумаю. Главное, чтобы они оказались у Татаринова или у кого-то, кто знает, что с ними делать. Николай уже далеко от Петербурга. Его я не подставлю. Пока вернется (если вообще когда-нибудь вернется), интерес ко взрыву в его квартире — а значит, и к нему — уже исчезнет. Он хоть и был причастен к эсерам, но никого пока еще не взорвал. Разве что себя, и то, гм, лишь наполовину.

Других вариантов я не видел.

Вечером, вернувшись из лечебницы, я достал револьвер. Сегодня он будет со мной. Надеюсь, не пригодится. Ни как оружия, ни как способ запугивания. Еще я взял фонарь. Проверил — работает. Ах да, надо еще захватить шарф, чтоб закрыть лицо. Мало ли что. Глянул на себя в таком виде в зеркало — грабитель банков из палаты мер и весов. Хоть картину рисуй. Ну что поделаешь.

До Сергиевской я решил добираться пешком. Извозчик запомнит лицо, маршрут, время. Пешком надежнее. Ночь была холодная, с низкими тучами, без луны. Ветер с Невы бросал в лицо мелкую водяную пыль, от которой мокли воротник и шляпа. Фонари горели через один, и тени между ними ложились густыми пятнами на мостовую.

На Сергиевскую я вышел около двенадцати. Полиция, к счастью, не встретилась. Я прошел мимо особняка Нелидова, не останавливаясь. Повернул за угол. Вернулся по другой стороне улицы.

Окна были темные. Только в зимнем саду за стеклом мерцал слабый свет — желтоватый, неяркий. Газ или специально приглушенное электричество.

Несколько минут я стоял в тени ограды дома напротив, наблюдая. Улица была пуста. Ни городовых, ни дворников, ни случайных прохожих. Пару раз проезжала коляска.

А потом начало происходить странное.

Из парадного подъезда вышли двое. По одежде, по походке, по манерам стало ясно: прислуга. Они быстро прошли вдоль ограды и свернули за угол. Через несколько минут вышел третий, в картузе. Тоже ушел торопливой походкой. Затем и четвертый.

Странно. Полночь, а слуги покидают дом. Не один — одного, допустим, могли отпустить домой, а скорее всего все. Не двадцать же их человек в таком особняке.

Что это значит?

Я подождал еще минут пять. Никто больше не вышел. Дом стоял темный и неподвижный. Только в зимнем саду по-прежнему горел свет.

Переулок, ведущий к задней стене участка, был совсем темный. Фонарей здесь не ставили. Вот она, дверь. Железная, утопленная в нише. Ключ вошел легко. Замок щелкнул. Я натянул шарф на лицо.

Сердце колотилось. Глупо, конечно. Ну что, первый раз что ли лезу, куда не зовут? Опыт уже есть. Хотя с револьвером в кармане — впервые.

За калиткой оказался узкий проход между каменной стеной ограды и стеной хозяйственной постройки. Булыжник под ногами был неровный, мокрый. Я шел медленно, придерживаясь рукой за стену. Впереди замаячила стеклянная стена зимнего сада. Желтоватый свет за стеклом стал ярче.

Маленькая дверца была в торце, со стороны переулка. Деревянная рама, мутные стеклянные вставки. Подойдет второй ключ? Как выяснилось, неважно. Дверца не заперта. Я потянул ее на себя.

Теплый воздух ударил в лицо. Влажный, густой, с тяжелым растительным духом, какой бывает в оранжереях. Я шагнул внутрь и прикрыл дверцу за собой.

Зимний сад оказался большим. Значительно больше, чем казалось снаружи. Высокий стеклянный потолок, подпертый чугунными колоннами, терялся в темноте. Вдоль стен стояли кадки с пальмами, фикусами, какими-то вьющимися растениями, названий которых я не знал. Между ними были проложены дорожки из каменных плит. Пахло сырой землей, прелым листом и чем-то сладковатым, цветочным.

Свет шел от газовых рожков. В небольшой беседке — столик из черного дерева. Рядом стояло кресло с подушкой. На столике лежали бумаги. Несколько тетрадей, исписанные листы, карандаш.

Наверное, это то что мне нужно.

Но…

Террариум.

Он был огромным, высотой в человеческий рост, и занимал всю заднюю стену части зимнего сада. Сделан из толстого стекла в латунной оправе. Внутри джунгли: мох, коряги, широкие листья тропического растения, уложенные ярусами плоские камни, неглубокий водоем, в который стекала тонкая струйка воды.

Интересно, кто там должен находиться, потому что сейчас террариум пуст, а толстая стеклянная дверь, обрамленная по краям медью, открыта нараспашку. Точно не ящерка и не лягушка, ну разве что очень большая.

И тут я увидел Нелидова.

Думаю, это он. Кто же еще, в конце концов!

Он лежал в трех шагах от террариума, в зарослях растений. Лежал навзничь, раскинув руки. Лицо серое, с синеватым оттенком. Глаза открыты. Рот тоже. На правой руке, между большим и указательным пальцем, хорошо виднелась какая-то рана, похожая на след укуса.

Мертвый. Умер только что. Остыть еще не успел.

Несколько секунд я стоял неподвижно. Потом посмотрел на бумаги. Потом снова на Нелидова. Потом на пустой террариум.

Дверь открыта. Террариум пуст. А тварь, которая жила в этом террариуме, сейчас где-то здесь. В саду. В этих зарослях. Среди этих листьев, коряг и теплого влажного воздуха, в котором ей, надо полагать, очень хорошо.

Надо уходить. Прямо сейчас. И еще надо достать револьвер. Зря, что ли, покупал его.

Я сделал шаг назад. Медленно, осторожно. Осматривая заросли. Сгреб бумаги со столика, не читая, скомкал и сунул в карман. Еще шаг.

Движение я заметил боковым зрением. Слева, из-под низко свесившихся листьев пальмы, скользнуло что-то длинное, гладкое. Плавно и не быстро.

Кобра.

Она выползла на дорожку в пяти шагах от меня и подняла переднюю часть тела. Расправила капюшон. Огромная. Несколько метров длинной. Чешуя в свете лампы отливала оливково-бурым. Глаза — неподвижные, стеклянные бусины — смотрели прямо на меня.

Королевская кобра. Самая крупная ядовитая змея в мире. Одного укуса достаточно, чтобы убить взрослого человека. Нейротоксин парализует дыхательную мускулатуру. Противоядия нет.

Время остановилось.

Она была в нескольких шагах. Кобра не нападает сразу. Сначала предупреждает: поднимается, раскрывает капюшон, шипит. Если угроза не уходит, бросается. Бросок быстрый. Быстрее, чем человек может отскочить. Особенно в тесном пространстве, между кадками с растениями, на скользких каменных плитах.

Рука сама полезла в карман пальто. Пальцы нащупали рукоять Смит-Вессона. Вытащил. Взвел курок. Щелчок прозвучал в тишине оглушительно.

Кобра качнулась в мою сторону.

Расстояние маленькое. Промахнуться трудно, но стрелять надо точно в голову, а это уже сложнее, к тому же она покачивается.

Я выпрямил правую руку. Прицелился. Кобра, словно догадавшись о том, что я задумал, ринулась на меня.

Грохот в замкнутом пространстве ударил по ушам. Стекла зимнего сада задребезжали. Пуля разнесла кобре голову. Тело змеи конвульсивно дернулось, хвост хлестнул по каменной плите, и она упала.

Секунду я стоял, глядя на мертвую, но еще извивающуюся змею. Потом сунул револьвер в карман и побежал к двери. Быстро и не оглядываясь. Нелидов, зимний сад, террариум с его безумным обитателем остались за спиной. Пускай разбирается полиция.

Двери. Улица. Прохожих и городовых не видно. Еще не прибежали на выстрел. Окна домов темные. Никто, похоже, не проснулся. Мало ли что там на улице происходит, пусть стреляют друг в друга, нам-то что.

Я шел по Сергиевской широким шагом, засунув руки в карманы, и старался дышать спокойнее. Сердце стучало.

Через два квартала я замедлил шаг.

Нелидов мертв. Скорее всего, это было экстравагантное самоубийство. Выпустил кобру из террариума. Но на месте гибели барона будет найдена мертвая змея с простреленной головой. Полиция захочет искать стрелка.

Плевать. Пуля от Смит-Вессона. Самый распространенный револьвер в России. Их тысячи или десятки тысяч. Баллистической экспертизы в ее нынешнем виде не существует. Связать пулю с конкретным стволом они не смогут. А ствол будет у меня дома. Даже выбрасывать его не нужно. Да и в чем моя вина — в том, что застрелил кобру? А то, что в дом зашел — так это меня господин барон лично вчера пригласил. Не верите — спросите у него.

Бумаги (пусть не все) у меня. Есть ли от них польза — не знаю.

Дома я разрядил револьвер, протер его и убрал обратно под шкаф. Выпил стакан холодного чая, разделся и лег. Долго не мог заснуть. Перед глазами стояла огромная кобра с поднятым капюшоном и мертвый Нелидов с открытыми глазами.

Утром в лечебнице все шло как обычно. Обход и перевязки заняли около часа. Потом я заглянул к подопытным собакам, проверил повязки и записал наблюдения, хотя что тут записывать. Жук и Волчок уже бегали по клеткам и рвались на волю. Хват лежал спокойно. Бандит, самый тяжелый, ел, как ни в чем не бывало. Раны под мазью затягивались чисто, без нагноения. Еще несколько дней, и все заживет окончательно.

После обхода я зашел в ординаторскую. Кулагин сидел за столом и читал газету.

— Вадим Александрович, вы это видели?

Он развернул ко мне «Петербургский листок». На третьей полосе, под крупным заголовком, была напечатана статья.

'КРОВАВАЯ ДРАМА НА СЕРГИЕВСКОЙ! Укус экзотической гадины, таинственный стрелок и тень крамолы!

Тихая и респектабельная Сергиевская улица потрясена до основания! В роскошном особняке № 31 разыгралась леденящая кровь трагедия, превосходящая вымыслы самых смелых романистов. Вчера в собственном зимнем саду был найден бездыханным 36-летний барон Михаил Константинович Нелидов. Прибывший на место эскулап констатировал ужасающий факт: сиятельный барон пал жертвой ядовитых зубов королевской кобры, которую покойный из странной прихоти содержал в домашних условиях!

Но погодите содрогаться, читатель, главная загадка впереди! Ужасающая тварь также найдена мертвой — неизвестный хладнокровно всадил в нее револьверную пулю. Вот только самого оружия в особняке как не бывало! Кто этот невидимый меткий стрелок, испарившийся словно ночной призрак? И отчего накануне рокового вечера барон спешно выпроводил всю прислугу, категорически пожелав остаться в полном одиночестве?

Столичные сплетники уже вовсю шепчутся: а нет ли здесь политической подоплеки? По городу поползли упорные слухи, что покойный барон водил весьма опасные знакомства и тайком якшался с революционными кружками! Что скрывают стены особняка — нелепый рок, изощренную расправу с помощью азиатского гада или заметание следов? Столичная полиция сбилась с ног, а мы продолжаем следить за распутыванием этого змеиного клубка!'

Я прочитал, не торопясь. Аккуратно положил газету обратно на стол.

— Бывает же, — сказал я.

Кулагин покачал головой.

— Представляете? Кобру держал. Живую. У себя в доме.

— Есть люди, которым обычные собаки и кошки кажутся слишком скучными.

— Нет, ну кобру! Это же верная смерть. Укусит, и все, никакой профессор не спасет.

— Не спасет, — согласился я. — Против яда королевской кобры противоядия не существует. Я, во всяком случае, не слышал о таком.

В ординаторскую заглянул Веденский. Увидел газету.

— Что там?

Кулагин коротко пересказал. Веденский выслушал, скривился.

— Какой-то декадентский конец. Барон, кобра, пустой дом. Прямо Оскар Уайльд. А кто стрелял-то?

— Наверное, кто-то из слуг, — ответил Кулагин.

— А может, и не из слуг, — Веденский пожал плечами. — Какая, впрочем, разница. Человек, который держит дома кобру, рано или поздно от нее и умрет. Элементарная логика.

Он потерял к теме интерес и начал рассказывать о пациентке из третьей палаты, у которой подозревал аппендицит. Разговор перешел к клинической картине, потом к проведению операции. Беликов сказал, что будет оперировать сам.

Я сидел, пил чай и молчал. Никто ни о чем не догадывался. Да и с чего бы, в самом деле? Какое отношение я могу иметь к мертвому барону и его кобре?

Ближе к полудню в ординаторскую постучал сторож Прохор.

— Вадим Александрович, к вам мальчишка. Записку принес.

Я вышел в коридор. У двери стоял знакомый посыльный, веснушчатый паренек, которого Ада уже присылала раньше.

— От барышни, — он, хитро улыбаясь, протянул конверт.

Я дал ему две копейки (стандартная оплата) и вскрыл записку.

«Дорогой Вадим Александрович. Завтра в восемь вечера мы приглашены к Бальмонту. Он читает новые стихи у себя на квартире, будет человек десять, не больше. Не вздумайте отказываться. Ваша А. З.»

Бальмонт. Ну, почему бы и нет. Блока я уже слышал, Волошина тоже. Можно послушать и Бальмонта. Ада методично знакомила меня со всем поэтическим Петербургом, как будто составляла каталог. Впрочем, интересно. И хорошо, что будет мало людей. Чем меньше народу — тем спокойнее.

Записку я убрал в карман и вернулся к работе. Остаток дня прошел в обычных заботах: перевязки, назначения, долгий спор с провизором Зайцевым о дозировке салицилового натра для ревматического пациента. Зайцев стоял на своих тридцати гранах на прием, я настаивал на сорока пяти. Кивал, соглашался с моими доводами, но опять заводил свое: тридцать гран — проверенная доза, в фармакопее так написано, а все, что сверху, — на ответственности назначающего врача. Я ему объяснял, что при весе пациента в шесть пудов тридцать гран — как мертвому припарка. Сошлись на сорока. Зайцев записал назначение в журнал своим аккуратным почерком и посмотрел на меня поверх очков, давая понять, что разговор окончен. Упрямый человек. Но грамотный. Чувствую, этот спор у нас будет не последний.

* * *

Вечером я поехал к Татаринову. Перевязка. Рана на руке заживала отлично. Края сошлись, гной ушел, воспаление спало полностью. Пенициллиновая мазь и здесь сработала безукоризненно. Я снял старую повязку, промыл рану, намазал своей мазью и наложил свежую.

Татаринов сидел за своим столом, вытянув забинтованную руку, и наблюдал за моей работой.

— Через три дня повязку можно будет снять, — сказал я, завязывая бинт. — Рубец останется небольшой.

— Чудо-мазь, — Татаринов повертел рукой, сжал и разжал пальцы. — Откуда вы ее только взяли.

Затем он замолчал, глядя на свою забинтованную руку.

— Дмитрий Алексеевич, — начал я. — Хотел вас попросить об одном деле.

— Слушаю.

— Я неделю назад подал прошение. На имя градоначальника. О снятии с меня статуса неблагонадежного.

Татаринов поднял брови.

— На имя Трепова? Серьезно?

— А к кому еще обращаться? К прошению я приложил отзывы от всех врачей лечебницы.

Татаринов побарабанил пальцами здоровой руки по столу. Задумался.

— Отзывы, это хорошо. Но вы понимаете, как работает канцелярия градоначальника? Туда каждый день приходят горы бумаг. Прошения, жалобы, доносы. Половину не читают вовсе. Четверть теряют. Оставшуюся четверть передают по инстанциям, где она лежит месяцами.

— Я это понимаю.

— Но, — он поднял палец, — я могу попробовать узнать. Повлиять на решение я не в состоянии, это не мой уровень. Но узнать, каким может быть результат… это я, пожалуй, попробую.

— Буду вам очень признателен.

— Бросьте. Это меньшее, что я могу для вас сделать. Вы мне, возможно, руку спасли. А то и весь организм… к которому я очень привязан.

Он усмехнулся и встал из-за стола. Прошелся по комнате, остановился у окна. За стеклом была темная улица, мокрые крыши, далекий отсвет фонаря на углу.

— Дайте мне несколько дней. Я наведу справки и сообщу. Если повезет, даже завтра.

— Я буду ждать.

— Ну вот и славно.

Мы попрощались. Татаринов проводил меня до двери, пожал руку,

На улице было темно и сыро. Октябрьский ветер гнал по мостовой палые листья и обрывки газет. Я поднял воротник и зашагал домой

У входа я столкнулся с Николаем. Тот стоял на площадке в накинутой на плечи шинели и курил.

— Поздно ходишь, — сказал он, затягиваясь.

— Работа такая!

— А-а.

Николай выпустил дым и посмотрел на меня.

— Не слышал — какого-то графа иль барона его змея насмерть закусала? Все только об этом и говорят.

— Да, читал в газете.

— Чудны дела, — Николай покачал головой. — Кобру дома держать. Это ж каким дураком надо быть.

— Это точно, — сказал я и пошел к себе.

* * *

Я разложил на столе бумаги Нелидова. Плотные, дорогие листы, исписанные летящим, нервным почерком покойного барона. В глубине души я надеялся увидеть здесь списки боевиков, схемы закладок динамита, счета на закупку браунингов и прочее.

Вместо этого на меня смотрела банальнейшая, навязшая в зубах студенческая графомания.

«Государственный левиафан должен быть разрушен до основания, — вещал барон с первой страницы. — Только очистительное пламя тотального разрушения способно смыть вековую грязь монархии. Кровь сатрапов — это святая вода новой эры, эры истинной Свободы и безвластия…»

Я поморщился и перелистнул страницу, надеясь найти хоть крупицу конкретики. Тщетно. Дальше шел пространный пассаж о том, что границы империй — это цепи на теле человечества, и что истинный аристократ духа обязан эти цепи разорвать во имя абсолютной свободы.

Это была обычная революционная жвачка, замешанная на идеях Бакунина и декадентской скуке. Человек с огромным состоянием и личным зимним садом всерьез рассуждал о том, как красиво будет топить государство в крови, просто потому, что ему приелось шампанское и наскучил балет. Смерть от экзотической змеи была вполне в духе этой театральной, оторванной от реальности жизни.

Передавать это Татаринову или нести в Сыскную полицию не было никакого смысла. Ни имен, ни явок, ни адресов. Одна лишь философская муть.

…Ада ждала у подъезда, кутаясь в тонкую шаль поверх темного платья. Вечер выдался прохладный, но она, как обычно, оделась не по погоде, а по настроению. Увидев пролетку, она подобрала подол и впрыгнула на подножку раньше, чем извозчик успел натянуть вожжи.

— Бальмонт, — сказала она с благоговением в голосе.

— Бальмонт, — подтвердил я.

Извозчик тронул. Ада пристроилась рядом и принялась рассказывать: Бальмонт только что вернулся из Парижа, привез цикл о Египте, стихи невероятной силы. И еще что-то там про ритмику, аллитерации и прочее, а чем разбирался не очень (то есть не разбирался вообще).

— Он гений, Вадим Александрович. Настоящий. Не как эти, которые сами себя назначили.

— Много будет народу?

— Нет. Человек десять. Может, пятнадцать. Бальмонт толпу не очень любит. Он обещал читать из нового, неопубликованного.

Квартира Бальмонта располагалась на третьем этаже доходного дома неподалеку от Литейного. Парадная лестница была хорошая, с чугунными перилами, но ступени стерты. На площадке между вторым и третьим этажами стоял извозчичий фонарь, видимо, кто-то из гостей забыл.

А дальше все пошло не так, как планировалось.

Дверь квартиры была распахнута настежь. На лестнице, прижавшись к стене, стояла дама в шляпке. Лицо бледное, пальцы комкают перчатку. Мимо нас протиснулся бородатый господин в расстегнутом пальто, он торопился вниз и на ходу бормотал что-то про сумасшедший дом. Следом выскочил молодой человек в пенсне, без шляпы.

— Что случилось? — спросила Ада.

Молодой человек обернулся, поправил пенсне и выдохнул:

— Бальмонт. Буйствует.

Из квартиры донесся грохот, потом звон стекла, потом крик. Просто крик, долгий и хриплый, от которого дама в шляпке вздрогнула и попятилась.

Ада схватила меня за рукав.

— Вадим…

— Подожди здесь

Прихожая была тесная и темная. На полу лужа чего-то красного, я в первую секунду принял ее за кровь, но это оказалось вино. Опрокинутая бутылка лежала у порожка, рядом осколки рюмки или стакана. На вешалке скрючилось чье-то забытое пальто. Из гостиной доносился топот и мужской голос, перешедший на визг.

В гостиной стояла полутьма. Две свечи на рояле, третья на подоконнике, оплывшая до огарка. Стулья опрокинуты, ковер сбит в кучу. На столе среди тарелок с закуской громоздились бутылки, большинство пустые.

Бальмонт метался от стены к стене.

Он был без сюртука, в одной сорочке с разорванным воротом. Рыжеватые волосы слиплись от пота и торчали в стороны. Руки выставлены перед собой, пальцы растопырены, и он отмахивался ими от чего-то, чего в комнате не было.

— Вижу! — кричал он. — Вижу их! Разверзлась Бездна!

Голос сорван, хриплый. Он споткнулся о ножку опрокинутого стула, но устоял. Глаза открыты так широко, что белки видны целиком. Зрачки расплылись на всю радужку.

— Они ползут! Со всех щелей!

Он отпрыгнул от стены и ударил кулаком по воздуху. Промахнулся, поскольку противника не существовало. Бальмонт повернулся ко мне, но не увидел. Он смотрел сквозь меня на что-то, что разворачивалось у него за спиной, в углу, среди теней.

— Конец! Труба Архангела! Земля налетит на небесную ось!

От кого-то я это уже слышал. Даже знаю, от кого. От нашего слесаря Тимофея.

Диагноз один.

Лицо поэта блестело от пота. На шее вздулись жилы, пульс бился в височной артерии так, что я видел его с трех шагов. Классический алкогольный делирий с галлюцинаторным компонентом. Зрительные галлюцинации устрашающего характера, психомоторное возбуждение, дезориентация, вегетативная буря. Если бы не стихи про Архангела, можно было подумать, что передо мной снова господин слесарь.

В дверном проеме появилась чья-то голова. Молодой человек, совсем юный, с пухлыми щеками и испуганными глазами. Он не убежал. Все остальные убежали, а этот стоял.

— Давно это началось? — спросил я.

— С-с час назад. Может, больше. Он вдруг вскочил и начал кричать про демонов.

— Он часто так?

Молодой человек сглотнул.

— Он… много пьет. Это все знают. Но такого я не видел.

Бальмонт тем временем забрался на диван и стоял на подушках, прижавшись спиной к стене. Он скреб ногтями обои и бормотал что-то неразборчивое. Потом вдруг подпрыгнул и с воплем метнулся к окну. Я перехватил его за плечи и оттащил. Он забился в моих руках, я его еле удержал. Так-то он сильным не выглядел, но в этом состоянии от человека можно ждать много неожиданного.

— Пустите! Они в окне!

— Константин Дмитриевич, — сказал я ему в ухо. — Я врач. Сядьте.

Увещевать бесполезно. Мозг Бальмонта сейчас не обрабатывал внешние сигналы. Он находился в собственном аду, населенном тварями, которых мог видеть только он. Единственный способ вытащить его оттуда, это химия.

Молодой человек стоял и смотрел на меня испуганными глазами.

— Как вас зовут?

— П-петр. Петр Семенович.

— Петр Семенович, вы знаете, где ближайшая дежурная аптека?

Он подумал. Кивнул.

— На Литейном их полно. Минут десять пешком.

— Бегом будет пять. Мне нужен шприц для подкожных инъекций и солянокислый апоморфин. Одна десятая грана. Скажете провизору, что назначение от врача при остром алкогольном психозе.

Петр Семенович убежал. Ноги застучали по лестнице. Быстро. Молодец.

Бальмонт упал на колени посреди комнаты и раскачивался, обхватив голову руками. Бормотание стало тише, но не прекратилось. Он разговаривал с кем-то, кого я не видел.

— Не трогай. Не трогай меня. Уйди. Уйди в свою тьму.

Голос жалобный. Минуту назад он кричал и крушил мебель, теперь скулил. Типичная картина: возбуждение волнами, между ними провалы, когда больной обессиливает, но галлюцинации не отпускают.

Из коридора послышались шаги. В дверях появилась Ада. Конечно. Я же сказал ей стоять на лестнице.

— Боже мой, — выдохнула она.

— Я просил вас ждать.

— Вадим Александрович, что с ним?

— Грубо говоря, белая горячка.

Она прижала ладонь ко рту.

Бальмонт не обратил на нее внимания. Он сидел на полу, покачивался и бормотал, закрыв глаза. По виску текла струйка пота.

— Помочь можно?

— Можно. Отойдите в коридор и не входите. Здесь будет неприятно.

Она хотела что-то сказать, передумала, кивнула и вышла.

Минуты тянулись медленно. Бальмонт то затихал, то вскакивал и начинал метаться заново. Один раз он схватил со стола бутылку и попытался ее выпить, но бутылка оказалась пустой. Он швырнул ее в стену, та разбилась. Другой раз он полез под рояль и принялся отбиваться оттуда ногами. Под рояль я за ним не полез. Решил подождать.

Через одиннадцать минут по моим часам вернулся Петр Семенович. Запыхавшийся, красный, с каплями пота на лбу. В руках бумажный сверток.

— Провизор… провизор не хотел давать. Но я сказал, что пациент буйный.

Я развернул сверток. Стеклянный шприц в картонной коробочке, игла в бумажном конвертике, пузырек с апоморфином. Все верно. Одна десятая грана, раствор для подкожного введения.

— Помогите мне его удержать.

Бальмонт к тому моменту сидел в углу и царапал паркет, выковыривая что-то невидимое из щелей. Мы подошли сзади. Петр Семенович нерешительно тронул поэта за плечо. Бальмонт дернулся, вскочил и замахнулся. Петр поймал его за руку, я за вторую. Поэт забился. Сила у него была нечеловеческая для его телосложения

— Держите крепче!

Петр прижал Бальмонта к стене, навалившись всем телом. Тот извивался и хрипел. Хорошо, что студент оказался крупным парнем (хотя и рыхловатым). Одной рукой я задрал мокрый рукав сорочки, другой набрал раствор в шприц. Вена мне была не нужна. Подкожно, в дельтовидную мышцу. Воткнул иглу и медленно надавил на поршень.

Бальмонт даже не заметил укола. Он продолжал биться и кричать про демонов, про черных ангелов, про кровь, льющуюся с небес. Сорочка на нем треснула по шву.

— Держим, — сказал я. — Сейчас подействует.

Мы держали. Бальмонт хрипел, ругался, умолял, снова хрипел. Но скоро его движения стали менее резкими и он перестал вырываться. Не потому что успокоился. Лицо его побледнело, потом приобрело зеленоватый оттенок. На лбу выступили крупные капли пота. Он судорожно сглотнул.

— Таз, — сказал я. — Любую посуду. Быстро.

Петр Семенович отпустил поэта и метнулся к столу. Схватил фарфоровую супницу и сунул мне. Вовремя. Бальмонта скрутило.

Апоморфин не снотворное. Он действует на рвотный центр продолговатого мозга, запуская неудержимый рефлекс. Организм переключается на эвакуацию содержимого желудка, и мозгу становится категорически не до галлюцинаций. Вегетативная буря, только направленная не наружу кулаками, а внутрь, на собственное нутро.

Бальмонта выворачивало жестоко. Он стоял на четвереньках над фарфоровой супницей, которая, надо признать, подошла по объему, и его тело сотрясали спазмы. Одна волна, вторая, третья. Между ними он хватал ртом воздух и стонал. Четвертая. Пятая. Желудок давно пуст, но рефлекс не отпускал.

Через несколько минут спазмы стали реже. Бальмонт обмяк и завалился набок. Глаза полузакрыты. Дыхание хриплое, но замедляющееся. Зрачки. Я приподнял ему веко. Зрачок сузился, на свет не реагировал. Пульс: учащенный, но ритмичный. Кожа влажная, горячая.

Все. Нервная система пошла в отключку. Глубокий постинтоксикационный сон, из которого он не выйдет часов двенадцать-шестнадцать. Организм будет восстанавливать то, что хозяин планомерно разрушал абсентом и коньяком.

Мы с Петром Семеновичем перетащили поэта на диван. Уложили на бок, подсунув под голову диванную подушку. На бок, это важно.

— Петр Семенович.

— Да? — Студент стоял бледный, с мокрыми руками, и его самого слегка пошатывало.

— Вы сейчас сядете рядом с ним и будете дежурить. Если его начнет рвать во сне, а это может повториться, вы должны немедленно повернуть его на бок, вот так, и придерживать голову. Если он лежит на спине и начинается рвота, он захлебнется и умрет. Вы поняли?

— П-понял.

— Раз в час проверяйте дыхание. Просто положите руку ему на грудь и убедитесь, что грудная клетка двигается. Если дыхание остановится или станет очень редким, меньше восьми вдохов в минуту, срочно его в больницу.

— Воды ему давать?

— Когда проснется. Не раньше. Сейчас, если вольете ему в рот воду, она попадет в легкие.

Бальмонт лежал на диване и дышал. Сорочка на нем разорвана, волосы мокрые, лицо серое. Под ним были белые вышитые подушки. Рядом на столе стояли пустые бутылки и тарелки с засохшей едой.

Вообще-то сейчас здесь должна звучать поэзия о Египте и звездах, но что-то пошло не так.

В коридоре ждала Ада. Она сидела на стуле у стены, обхватив колени, и при моем появлении вскочила.

— Жив?

— Жив. Спит. Проспит до завтрашнего вечера.

— Что вы ему сделали?

— Укол. Идемте, здесь больше делать нечего.

На лестнице она молчала. На улице тоже. Только когда мы сели в пролетку и тронулись, она спросила:

— Это случается с ним часто?

— Вы лучше знаете его окружение.

— Он пьет. Это все знают. Абсент в основном. Но чтобы вот так…

— Белая горячка случается не от одного запоя. Это результат длительного, систематического отравления мозга алкоголем. Если он не прекратит пить, в следующий раз может быть судорожный припадок, остановка сердца или полноценный психоз, из которого он уже не выйдет.

Ада замолчала и всю дорогу смотрела на проплывающие фонари. Высадил ее у подъезда. Она задержалась на подножке пролетки.

— Вы ведь его не бросите?

Вопрос был задан таким тоном, как будто она просила не за знаменитого поэта, а за бездомную собаку.

— Заеду завтра, — сказал я.

Ночевать я остался у Ады. Так у нас было заведено, и не какому-нибудь Бальмонту с его бесами и концом света нарушать эту приятную традицию наших странных отношений.

На следующее утро я отпросился у Беликова на два часа. Он поинтересовался, зачем, и я не стал обманывать.

— Спасти великого русского поэта от демонов.

— Кого-кого? От демонов?

Я рассказал все, что случилось вчера. Беликов от изумления покрутил головой и махнул рукой — ступай, дескать.

Только сказал:

— Не помню, как Бальмонт выглядит… точно на нашего Тимофея не похож?

— Ну разве что мировоззрением, — ответил я.

Обычно крайне сдержанный Беликов покатился со смеху.

Перед уходом я зашел в аптечный шкаф и взял ампулу хлорэтила. Маленькая стеклянная колба с длинным узким горлышком, запаянным на конце. Внутри прозрачная летучая жидкость. В хирургии хлорэтил применяется как местный анестетик: при распылении он мгновенно испаряется с поверхности кожи, замораживая ее до полной потери чувствительности. Положил ампулу в нагрудный карман.

Заехал за Адой — она просила взять ее сегодня с собой. Ждала одетая и мрачная. Всю дорогу молчала. Только на подъезде к дому Бальмонта спросила:

— Что все-таки будем делать?

— Лечить.

— Он не будет никого слушать.

— Посмотрим.

Дверь открыл Петр Семенович. Вид у него был помятый, он явно не спал всю ночь. Но глаза живые, не панические.

— Проснулся час назад. Пил воду. Сейчас сидит.

— Рвота ночью?

— Два раза. Оба раза я повернул, как вы сказали.

— Хорошо. Вы молодец, Петр Семенович.

Студент слабо улыбнулся.

Бальмонт сидел в кресле в гостиной. Он был в свежей сорочке, видимо, Петр Семенович помог своему кумиру переодеться.

Лицо поэта было серым. Не бледным, а именно серым, как несвежая газетная бумага. Под глазами мешки, темные, набухшие. Губы потрескались и обветрились. Руки лежали на подлокотниках, и пальцы дрожали мелкой непрекращающейся дрожью. Алкогольный тремор. Он будет держаться еще несколько дней.

Бальмонт поднял на меня глаза. Взгляд был мутный, подавленный. Никаких галлюцинаций, никаких демонов Бездны.

— Это вы были вчера, — сказал он. Голос сиплый, севший.

— Я.

— Вы сделали мне укол.

— Сделал.

— Мне сказали, что без укола я бы мог… — Он не договорил. Пальцы дрогнули сильнее, и он спрятал руки, сцепив их на животе.

Ада стояла в дверях и смотрела на него. Бальмонт ее заметил, и серое лицо пошло красными пятнами.

— Ада… Простите. Вы не должны были это видеть.

— Я видела и не такое, Константин Дмитриевич, — ответила Ада спокойно.

Ишь ты. Что это она такое видела и при каких обстоятельствах?

— Петр Семенович, — сказал я. — Пойдите с Адой в соседнюю комнату. Мне нужно поговорить с Константином Дмитриевичем наедине.

Студент кивнул. Ада хотела возразить, но я посмотрел на нее очень мрачно, и она вышла. Дверь закрылась.

Бальмонт сидел в кресле, сгорбившись, и смотрел на свои колени. Сегодня он сломанный человек, раздавленный стыдом и похмельем. Идеальный момент. Такой слабостью грех не воспользоваться. Вот оно, медицинское коварство.

Тимофей — слесарь, и он был на утро таким же. Бальмонт — поэт, интеллектуал, человек с мощным воображением и склонностью к мистицизму. Другой материал. Но механизм тот же.

Подошел к окну и задернул штору. Потом вторую. В комнате стало темно. Единственный источник света, щель между портьерами, бросал узкую полосу на паркет. Глаза Бальмонта расширились в полутьме. Зрачки поплыли, захватывая радужку. Хорошо. Чем шире зрачок, тем глубже воздействие.

Придвинул стул и сел напротив. Бальмонт инстинктивно отпрянул, вжавшись в спинку кресла. Ага, не ожидаешь такого.

— Константин Дмитриевич, — сказал я и понизил голос.

Тон ниже. Темп медленнее. Каждое слово отдельно, с паузой.

— Смотрите мне в глаза. Не отводите взгляд.

Он посмотрел. Мутные, воспаленные глаза, красные сосуды на белках. Удержать взгляд на неподвижной точке в темноте, это простейший способ утомить глазные мышцы и отключить критическое мышление. Через минуту-другую мозг устает фокусироваться и сдается, открывая дорогу к подсознанию. У уставшего, подавленного, обезвоженного человека с алкогольным тремором это происходит быстрее.

Молчал. Держал взгляд. Бальмонт попытался моргнуть и отвернуться, но я чуть подался вперед, и он остался. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

— Вы знаете, что случилось вчера, — сказал я, по-прежнему медленно, тихо. — Вы видели их. Черных тварей. Демонов из Бездны. Они были настоящие, Константин Дмитриевич. Для вас они были настоящие.

Зрачки дрогнули. Он хотел кивнуть, но не смог, потому что для этого надо было опустить глаза. А я не разрешал.

— Они приходят с каждым глотком. Каждая рюмка открывает дверь. Каждый бокал абсента впускает их чуть глубже. Они поселились внутри вас, Константин Дмитриевич. Страшный абсентовый демон! Он вполз через горло и свернулся внутри, вот здесь, за грудиной. Он растет. С каждым глотком растет. И когда вырастет достаточно, он пожрет ваш разум.

Голос ниже и ниже. Почти шепот. В полутемной комнате, после бессонной ночи, после пережитого кошмара, эти слова ложились на подготовленную почву. Бальмонт был поэтом, мистиком, человеком, для которого метафора значила больше факта.

— Вчера он вырвался наружу. Вы видели, что он делает. Он показал вам Бездну, потому что Бездна, это то место, куда он вас тащит.

Бальмонт не моргал. Его зрачки были огромны. Губы приоткрылись, нижняя подрагивала. Транс. Неглубокий, но достаточный. Мозг, измученный делирием и похмельем, принимал мои слова как абсолют.

— Я могу запечатать дверь, — сказал я. — Поставить печать, которая закроет ему путь. Но если вы впустите его снова, если сделаете хоть глоток, печать треснет, и тогда он вернется. И в следующий раз я уже не помогу. В следующий раз Бездна поглотит вас, и вы не выберетесь.

Пауза. Длинная. Тишина в полутемной комнате, только хриплое дыхание Бальмонта и тиканье часов на каминной полке.

— Сейчас будет больно, — сказал я. — Печать, это не слово. Это ожог. Тело должно запомнить.

Поднял руки и положил ладони на лицо Бальмонта. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Большие пальцы легли на надбровные дуги, точно на точки выхода первой ветви тройничного нерва. Нажал.

Бальмонт застонал. Боль от давления на тройничный нерв резкая, пронзительная, бьющая одновременно в глазницы, в переносицу и в затылок. Лицо его исказилось, он схватил мои запястья, но я давил, не отпуская.

— Терпите. Печать ставится.

Держал пять секунд. Шесть. Семь. Бальмонт хрипел сквозь стиснутые зубы, слезы потекли из-под моих пальцев. Болевой якорь. Тело запоминает боль лучше, чем слова. Теперь при мысли об алкоголе подсознание будет автоматически вызывать это ощущение: давящая, невыносимая боль в голове.

Отпустил. Бальмонт откинулся в кресле и прижал ладони к лицу. Дышал часто, рвано.

— Откройте рот, — приказал я.

Он открыл. Послушно, без вопросов. Транс держал. Я достал из кармана ампулу хлорэтила, отломил запаянный кончик горлышка и направил узкое отверстие в раскрытый рот поэта.

Струя ледяного аэрозоля ударила в слизистую глотки. Хлорэтил при распылении испаряется мгновенно, отнимая тепло у тканей. Температура слизистой упала до нуля за секунду. Гортань онемела, горло перехватило леденящим спазмом. Бальмонт дернулся, захлопнул рот, захлебнулся вдохом и зашелся в кашле. Схватился за горло. Глаза выпучены, рот открыт, из горла ни звука, только хрип. Слизистая замерзла, и на несколько секунд ему показалось, что он не может дышать.

В этот момент, пока его мозг был парализован паникой и болью, я наклонился к его уху и рявкнул:

— Запечатано! Выпьешь каплю, горло перехватит, дышать не сможешь!

Бальмонт скрючился в кресле, обхватив горло обеими руками. Тело сотрясал кашель. Из глаз текли слезы. Онемение уже отступало, хлорэтил действует недолго, но физический якорь был поставлен. Тело запомнило: алкоголь равно удушье. Горло перехватывает, воздуха нет, темнота и ужас. Связь между словом и ощущением замкнулась в подсознании.

Кашель стихал. Бальмонт сглотнул, раз, другой. Дыхание возвращалось. Он поднял на меня красные, мокрые от слез глаза.

— Что… — голос был сиплый, почти неслышный. — Что вы со мной сделали?

— Запечатал дверь. Больше они не войдут, если вы сами не впустите.

Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на меня. Потом его лицо дрогнуло, скривилось, и Бальмонт заплакал. Не театрально, не красиво, как плачут в салонных романах. Он всхлипывал, вытирал нос тыльной стороной ладони и давился слезами.

— Клянусь, — выдавил он сквозь всхлипы. — Клянусь, больше ни капли. Ни единой.

— Не мне клянитесь, — сказал я, вставая. — Себе.

Раздвинул шторы. Дневной свет ударил в комнату, и Бальмонт зажмурился. В ярком свете он выглядел еще хуже: серая кожа, трещины на губах, красные веки. Но дышал ровно, и руки больше не тряслись.

В соседней комнате ждали Ада и Петр Семенович. Ада поднялась мне навстречу.

— Все, — сказал я. — Можете войти к нему.

— Что там было? Мы слышали крик.

— Медицинская процедура.

Она посмотрела на меня долгим, неотрывным взглядом. Не спросила больше ничего. Повернулась и пошла к Бальмонту.

Петр Семенович проводил меня до двери. На пороге он остановился и тихо спросил:

— Это поможет?

— На какое-то время, — сказал я. — Дальше от него зависит.

Вышел на улицу. День был яркий, ветреный. Подозвал извозчика и мы поехали обратно. Ада домой, а я в больницу.

Телефон зазвонил, когда я перебинтовывал ногу старику из третьей палаты. Трофимов добежал до перевязочной, позвал.

— Вадим Александрович, вас.

Голос Татаринова в трубке звучал как-то непонятно.

— Дмитрий Алексеевич, добрый день. Что-то случилось? С рукой хуже?

— С рукой превосходно, благодарю вас. Даже не чешется. Но дело не в руке. Я тут кое-что узнал насчет вашего прошения. Признаться, сам не ожидал, что так скоро выяснится.

Пальцы сжали трубку крепче. Не пойму, голос грустный или наоборот?

— Что именно?

— По телефону не хочу. Приезжайте, Вадим Александрович. Лучше сегодня.

— Сейчас буду.

Беликова я нашел в палате, он разговаривал с одним из больных.

— Опять отпрашиваетесь?

— Александр Павлович, мне нужно ненадолго в город. Вернусь через час-полтора.

Беликов пожал плечами.

— Езжайте.

Я выбежал на улицу, поймал извозчика, и попросил ехать побыстрее.

Прошение о снятии неблагонадежности. Единственная бумага, от которой зависело всё.

* * *

Константин Бальмонт — фигура для Серебряного века культовая, но его реальный бытовой портрет разительно отличался от образа утонченного поэта-символиста. В богемной среде Петербурга и Москвы начала 20 века он был известен не только как гениальный стихотворец, но и как человек разрушительных страстей.

Бальмонт страдал тяжелой формой алкоголизма. Пил он не просто много, а запойно, часто теряя человеческий облик и контроль над собой. Современники отмечали, что алкоголь действовал на него катастрофически: если в трезвом виде он мог быть изысканно вежлив и даже застенчив, то после нескольких рюмок в нем просыпался настоящий демон.

Агрессия и скандалы: В состоянии опьянения Бальмонт становился невыносим. Он устраивал публичные скандалы в ресторанах, бил посуду, мог полезть в драку или начать оскорблять присутствующих, невзирая на их чины и статус.Мания величия: Алкоголь гипертрофировал его и без того немалое эго. Пьяный Бальмонт искренне считал себя божеством. Известен случай, когда в Париже, напившись, он требовал от друзей немедленно достать ему живого льва, так как только лев достоин лежать у ног великого поэта.Опасность для себя и окружающих: Запои часто сопровождались тяжелейшими депрессиями и истериками. В марте 1890 года, будучи в нестабильном психическом состоянии (которое усугублялось спиртным), он выбросился из окна третьего этажа. Поэт выжил, но получил тяжелейшие переломы и на всю жизнь остался хромым.Отношение современников: Иван Бунин, не терпевший богемных выходок, называл Бальмонта в такие моменты «сущим сумасшедшим». Максим Горький вспоминал, что пьяный Бальмонт вел себя «как капризный, скверно воспитанный ребенок», требующий всеобщего поклонения.

Увлечение мистикой и оккультизмом

Конец XIX — начало XX века в России — это эпоха повального увлечения спиритизмом, и Бальмонт был в самом центре этого течения. Мистика для него была не просто модой, а способом познания мира.

Культ Солнца и древние религии: Бальмонт серьезно изучал языческие культы. Он был буквально одержим египетской магией, мистикой индуизма и кровавыми культами ацтеков и майя. Свой сборник «Будем как солнце» он выстраивал почти как религиозное откровение.Колдовство и заговоры: Поэт всерьез интересовался славянским чернокнижием, хлыстовскими радениями и шаманизмом. Он собирал древние заклинания и заговоры (что нашло отражение в его сборнике «Жар-птица. Свирель славянина») и искренне верил в магическую, физическую силу произнесенного слова. Он считал себя магом-теургом, способным заклинать стихии.Спиритизм и теософия: Бальмонт участвовал в спиритических сеансах, модных в петербургских салонах, водил знакомство с известными мистиками того времени и читал труды Елены Блаватской. Он утверждал, что видит ауры людей и может общаться с духами других эпох.Жизнь как ритуал: Даже свои многочисленные любовные связи он облекал в мистическую форму, считая каждую женщину воплощением определенной космической стихии или древней богини, требующей поклонения (и часто — совместного падения в бездну порока).

В богемной тусовке начала 1900-х годов этот коктейль из гениальности, беспробудного пьянства, диких выходок и веры в собственную магическую избранность делал Бальмонта одновременно фигурой притягательной и откровенно опасной для окружающих.

* * *

Дом Татаринова встретил меня уже знакомым подъездом. Медные ручки, слегка побитая лестница.

Татаринов открыл сам. Халат, домашние туфли. Рука забинтована. Выглядел он бодро.

— Вадим Александрович, входите. Чай готов, причем на этот раз настоящий, не та бурда, которой я вас потчевал в прошлый раз.

— Настоящий, значит?

— Клянусь честью. Китайский, из магазина Перлова. Специально ездил.

Я прошел в кабинет. Все на прежних местах: письменный стол, заваленный бумагами, два кресла, фотография молодого Татаринова на стене. Стакан в подстаканнике уже стоял на столе, рядом второй, пустой, для меня.

— Давайте сначала руку, — сказал я.

— Рука подождет. Садитесь.

Он налил мне чаю. Сел напротив. Помолчал, помешивая ложечкой. Ложечка звякала о стекло. Татаринов не торопился. Какого черта он так делал, не знаю.

— Дмитрий Алексеевич, не мучьте. Что узнали?

Татаринов отпил чаю. Поставил стакан.

— Узнал. Навел справки, как обещал. Через своего человека в канцелярии градоначальства.

Он потер переносицу здоровой рукой.

— Ваше прошение на месте. Его зарегистрировали, присвоили номер, передали в отдел, который занимается такого рода вопросами. Бумага не потерялась, что уже само по себе чудо для этой конторы. Шучу, но не очень.

— Но?

— Но, — Татаринов кивнул. — Решение, скорее всего, будет отрицательным.

Я молчал. Чай в стакане стоял нетронутый. Солнце из окна падало на стол косой полосой, высвечивая пыль на бумагах.

— Объясните, — сказал я.

— Тут несколько причин. Во-первых, срок. Прошение подано, по их меркам, совсем недавно. Статус неблагонадежности присвоен вам два месяца назад. Для канцелярии это вчера. Они привыкли работать с делами, которые тянутся годами. Когда человек приходит через два месяца и просит снять ограничение, а чиновник думает: а чего он торопится? Торопится, значит, есть что скрывать. Логика идиотская, но у них она именно такая.

Татаринов встал, подошел к окну. Постоял спиной ко мне.

— Во-вторых, поручители. Вы приложили отзывы врачей. Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин. Как я понимаю, это все врачи вашей лечебницы. Все подписали.

— Да. И что?

— Вадим Александрович, поймите одну простую вещь. Для чиновника, который будет рассматривать ваше дело, врачи городской лечебницы не являются авторитетными поручителями. Врачи, по мнению этих людей, сами на подозрении. Медики критикуют власть, пишут статьи, выступают на собраниях, требуют реформ. В глазах охранного отделения половина врачебного сословия, извините, ходит под наблюдением.

Он повернулся.

— Вам нужен был бы поручитель другого калибра. Чиновник высокого ранга. Генерал. Кто-нибудь из тех, чье слово для канцелярии весит. Рахманов мог бы подойти, но он, насколько я понимаю, теперь совсем не у дел.

— Не у дел, — подтвердил я.

— Вот. А врачи, при всем к ним уважении, для градоначальника не те люди, которые могут поручиться за чью-то политическую благонадежность. Они сами с властью на ножах. Понимаете?

Татаринов вернулся в кресло.

— Мне человек из канцелярии сказал прямо: шансы невысокие. Прошение, вероятно, вернут с отказом, без подробного объяснения. Стандартная формулировка: оснований для пересмотра не усматривается. И все. Или вообще что-то вроде «ничего не знаем». Имеют право.

Пауза. За окном проехала коляска. Колеса простучали по булыжнику и стихли.

— И что же делать? — спросил я.

Голос прозвучал глуше, чем я рассчитывал. Ну и ладно. Перед Татариновым можно не притворяться.

— Не терять оптимизма, — сказал Татаринов.

Я посмотрел на него. Он не шутил.

— Вадим Александрович, послушайте. Я понимаю, что вы хотите быстро. Все хотят быстро. Но быстро в этом городе не бывает. Прошение отклонят, ну и что? Вы подадите снова. Через полгода. Через год. Обстоятельства меняются. Может, к тому времени у вас появится другой поручитель. Может, кто-то из высоких чинов обратит внимание на ваши изобретения. Вы ведь не стоите на месте.

— Нет, не стою.

— Ну вот. Рано или поздно все наладится. Я в этом уверен. Вещи, которые вы делаете, слишком заметны, чтобы оставаться без внимания. Кто-нибудь рано или поздно скажет: а зачем мы мешаем этому человеку?

— Или скажут: а зачем мы терпим неблагонадежного, который лезет не в свое дело.

Татаринов усмехнулся.

— Тоже вариант. Но, Вадим Александрович, у вас есть одно преимущество. Вы полезный. Полезных людей дольше терпят. Это закон природы. Даже чиновничьей.

Он допил чай и поставил стакан.

— Давайте вашу руку, — сказал я.

Я осмотрел рану. Заживала она превосходно. Рубец формировался тонкий, аккуратный. Воспаления не было и в помине. Я промыл, нанес тонкий слой мази, перевязал.

— Еще день, и повязка не нужна.

— Чудо-мазь, — Татаринов пошевелил пальцами. — Надо бы вашему провизору орден дать.

— Провизор тут ни при чем.

— Тогда вам.

Мы попрощались. Татаринов проводил меня до двери, пожал левую руку.

— Не раскисайте, — сказал он негромко. — Приходите в любое время. Всегда рад.

На улице я поймал извозчика.

— На Тверскую.

Коляска тронулась. Ветер задувал сбоку, холодный, с Невы. Октябрь перевалил за середину и катился к ноябрю.

Отказ. Ожидаемый, если честно! Но все равно… когда ждешь удара, это не значит, что не больно.

Ладно. Хватит. Работать.

В лечебнице я нашел Беликова в его кабинете. Он сидел за столом и что-то писал. Поднял голову.

— Ну?

Я сел напротив и рассказал. Прошение не потеряно, решение будет отрицательным. Срок слишком малый, поручители не те. Врачи сами под подозрением у чиновников. Будьте, пожалуйста, аккуратней.

Беликов слушал, не перебивая. Когда я закончил, снял очки.

— Предсказуемо, — сказал он. — Хотя попробовать стоило.

— Мой знакомый говорит, что нужен поручитель другого уровня. Генерал, высокопоставленный чиновник.

— Понятно. Что еще он сказал?

— Что рано или поздно все наладится.

Беликов хмыкнул.

— Рано или поздно. Хорошая формула. Утешительная и ни к чему не обязывающая.

Он надел очки и посмотрел на меня.

— Вадим Александрович, расстраиваться некогда. Дело движется, а расстройство не делает его быстрее. У меня для вас есть кое-что почти такое же важное, как ваш циркуляр.

Он откинулся на стуле.

— Пока вы ездили, мне позвонили. Только что, минуту назад. Есть возможность встретиться с человеком, который может продвинуть дыхательный мешок и трубку по военному ведомству.

— По военному? Армия?

— Именно. Армия, это другое ведомство. Медицинский совет при МВД к ней отношения не имеет. У армии свои каналы закупок, свои комитеты, свои процедуры. Если военные примут мешок и трубку на вооружение, гражданские чиновники могут локти кусать сколько угодно, это ничего не изменит.

— С кем встреча?

Беликов поднял палец. Это был его любимый жест, когда он собирался сказать что-то важное.

— Принц Александр Петрович Ольденбургский. Послезавтра.

Я посмотрел на него. Беликов был совершенно серьезен.

— Принц Ольденбургский, — повторил я. — Надо же.

— Генерал от инфантерии. Член Императорского дома. Создатель Института экспериментальной медицины. Попечитель противочумной комиссии. Человек, который лично контролирует все, что касается военно-медицинского снабжения.

— Александр Павлович, как вы это устроили?

Беликов позволил себе слабую улыбку.

— У меня есть знакомства, Вадим Александрович. Не такие громкие, как хотелось бы, но полезные. Через цепочку людей вышли на адъютанта принца. Тот передал просьбу о встрече. Принц согласился. Вот и все. Поедем втроем. Вы, я и Веденский.

— Понял.

— Теперь о главном. Принц Ольденбургский, я должен вас предупредить, человек с характером. Сумасшедшим и взрывным! Он ненавидит полицейскую бюрократию, рубит правду в лицо кому угодно, включая министров. Может накричать, выгнать, а через пять минут извиниться и осыпать милостями. Никогда не знаешь, чего от него ждать. Но при этом он искренне болеет за дело. Если ему понравится то, что мы покажем, он продвинет это быстрее, чем любой комитет. Если не понравится, мы уйдем ни с чем.

Беликов помолчал.

— Но есть проблема.

Ну разумеется. Без проблемы не обходится ни одно доброе начинание в этом городе.

— Единственный готовый образец дыхательного мешка с тренажером лежит в канцелярии Медицинского совета. Опечатанный сургучом, подшитый к делу. Его оттуда не вытащить.

Да, точно. Мог бы я и сам подумать об этом.

— Нам нужен второй.

— Нам нужен второй, — кивнул Беликов. — Срочно. Послезавтра утром мы должны иметь на руках работающий мешок и тренажер. Бегом звоните Шварцу.

Я встал.

— Иду.

В ординаторской никого не было. Телефонный аппарат висел на стене, деревянный ящик с никелированным звонком. Я снял рожок, повернул рычаг вызова.

— Центральная. Какой номер?

— Инженерный отдел завода «Треугольник». Шварц.

Щелчки, треск, гудение. Потом знакомый голос с немецким акцентом:

— Инженерный отдел, Шварц.

— Генрих Карлович, это Дмитриев.

— А, Вадим Александрович! Добрый день. Что-то случилось?

— Случилось. У нас назначена встреча с самим принцем Ольденбургским. Послезавтра. По поводу дыхательного мешка и тренажера. Для военного ведомства.

Пауза в трубке. Потом Шварц выдохнул.

— С принцем? С самим принцем?

— С самим.

— Та-а-ак…

Еще одна пауза. Шварц переваривал информацию. Я слышал, как он постукивает карандашом по столу.

— Вадим Александрович, я правильно понимаю, что вам нужен второй комплект?

— Правильно. Мешок и тренажер. Такие же, как первый. Заводского качества. Чтобы можно было показать и не стыдиться.

— Когда?

— Завтра к вечеру. Самое позднее, послезавтра утром.

Тишина. Потом Шварц сказал:

— Приезжайте.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Мне нужно видеть вас, чтобы обсудить детали. Если принц будет смотреть этот аппарат, он должен быть безупречным. Абсолютно безупречным.

— Еду.

Я повесил трубку и пошел к Беликову.

— Шварц сказал приезжать. Просит обсудить детали.

— Езжайте. Деньги на извозчика есть?

— Есть.

— Тогда бегом.

До Обводного канала извозчик домчал за полчаса. Октябрьский ветер швырял в лицо мелкую морось. Завод «Треугольник» дымил трубами, как обычно. Проходная впустила по фамилии, вахтер даже не стал сверяться со списком, запомнил меня с прошлых визитов или Шварц предупредил.

Тот ждал у себя в кабинете. Халат в масляных пятнах, пенсне на кончике носа, на столе развернуты чертежи. Мои чертежи, которые он когда-то перерисовал на ватман и довел до заводских стандартов.

— Садитесь, — сказал он. — Рассказывайте.

Я сел. Рассказал все, что знал. Встреча с принцем, военное ведомство, возможность продвинуть аппарат через армейские каналы минуя этот чертов Медицинский совет.

Шварц слушал, кивая.

— Хорошо. Образец у меня есть.

— Готовый?

— Вадим Александрович, у меня всегда есть запасной образец. Такой порядок.

Он встал, подошел к шкафу в углу кабинета и открыл дверцу. На полке, между рулонами кальки и коробками с деталями, стоял деревянный ящик. Шварц достал его и поставил на стол.

В ящике лежал мешок. Точная копия первого. Темно вулканизированная резина, латунная муфта с клапанами, патрубок для трубки. Я взял его в руки. Сжал. Мешок упруго подался и вернулся к прежней форме. Клапан щелкнул.

— Проверял семнадцать с половиной раз, — сказал Шварц. — Все работает идеально.

— С половиной⁈

— Да. Восемнадцатый начал, но отвлекли по срочному делу.

— А тренажер?

Шварц открыл второй шкаф. Достал ящик побольше. Штампованный жестяной цилиндр, стеклянная трубка с разметкой, резиновая камера внутри. Все аккуратное, фабричное.

— Тренажер тоже. Манометр откалиброван. Красная черта на сорока сантиметрах водного столба, как вы указывали. Все то же самое.

Я посмотрел на Шварца. Немец стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с победным выражением.

— Генрих Карлович, я вам должен.

— Вы мне ничего не должны. Это наш контракт. Мы делаем хорошие вещи, и нам за это платят. Но если принц одобрит аппарат для армии, это будет заказ на тысячи штук. Десятки тысяч. Для завода «Треугольник» это очень большие деньги. Франц Францевич будет доволен.

Он помолчал, потом добавил:

— И никакой «ПровОдник» такого заказа не получит.

Конкуренция, великий двигатель прогресса. Даже когда речь идет о спасении жизней, где-то рядом маячит тень коммерческого соперника.

— Я заберу оба ящика сейчас?

— Забирайте. Я вызову рабочего, он поможет вынести.

Молодой парень в фартуке взял ящики и понес к проходной. Я шел следом. У ворот стоял тот же извозчик, дожидался.

— На Тверскую. Городская лечебница.

Ящики поставили в ноги. Коляска тронулась. Дождь усилился. Я придерживал ящики, чтобы не скользили по мокрому полу, и думал о принце о будущей встрече в военном министерстве.

Генерал от инфантерии. Член Императорской фамилии. Сумасшедший характер. Беликов не преувеличивал. Я об этом что-то уже слышал. Говорили, что он однажды швырнул чернильницей в чиновника, который слишком медленно подавал документы. Говорили, что он лично выезжал на чумные карантины и орал на врачей, если находил грязь в бараках, и что его боялись все, от санитаров до генералов.

Но при этом Институт экспериментальной медицины, который он создал, был лучшим в России. Там работал Павлов. Там делались вещи, которые в других местах считались невозможными. Ольденбургский умел продавливать решения через любую бюрократию. Член Императорского дома. Попробуй, откажи ему.

В лечебнице я занес ящики в ординаторскую. Веденский был на месте, писал историю болезни.

— Борис Михайлович, послезавтра мы с вами и Беликовым едем к принцу Ольденбургскому.

Веденский поднял голову.

— Знаю, Беликов сказал. Будем надеяться, что он не кинет в нас чем-нибудь.

Остаток дня прошел в обычных делах. Перевязки, назначения. Семенов продолжал поправляться: дренаж булькал все реже, температура держалась нормальная, аппетит вернулся. Жена по-прежнему сидела рядом и молчала. Терпеливая женщина.

Ближе к вечеру Кулагин принес в ординаторскую газету.

— Господа, вы это читали?

Он развернул «Петербургский листок» и положил на стол. Третья полоса, крупный заголовок.

ТАЙНА СЕРГИЕВСКОЙ УЛИЦЫ ГУСТЕЕТ!

Барон-революционер, ночные визитеры и пуля для кобры!

Дело о скоропостижной и более чем загадочной кончине барона Нелидова обрастает поистине скандальными подробностями! Как удалось выведать нашему юркому корреспонденту, в роскошном кабинете покойного господа сыщики наткнулись на бумаги, от которых прямо-таки разит крамолой. Оказывается, сиятельный барон водил темные финансовые шашни с лицами, весьма причастными к подпольным кружкам!

Перепуганная прислуга шепотом крестится и выдает секреты особняка: в последние месяцы дом на Сергиевской превратился в тайную явку. Эдакие «ночные птицы» совершенно неизвестного звания слетались к барону заполночь и растворялись в тумане до первых петухов. Что замышлялось в этих стенах?

Но главная загадка — экзотическая гадина! Ужасающая кобра, содержавшаяся в зимнем саду, оказалась вульгарно застрелена. Револьверная пуля сделала свое дело, вот только самого револьвера и след простыл! Кто тот таинственный стрелок, что пустил пулю в змею, обчистил дом и испарился, оставив барона наедине с роком? Почему господин Нелидов оказался один на один со смертью? Столичная полиция хранит гробовое молчание и лишь в недоумении разводит руками. Мы продолжаем следить за этой леденящей кровь драмой!'

— Опять Нелидов, — сказал Веденский. — Темная история. Связи с революционерами. Не удивлюсь, если это был не просто чудак с коброй, а серьезная фигура.

— Серьезная фигура не стала бы держать дома ядовитую змею, — заметил Кулагин.

— Почему? Очень даже стала бы. Эксцентричность, она такая. Чем выше положение, тем страннее привычки. Знаете, сколько генералов коллекционируют бабочек?

— Бабочки не кусаются, — возразил Кулагин.

Спор затянулся. Веденский рассуждал о психологии коллекционеров опасных животных. Кулагин стоял на том, что нормальный человек кобру дома не заведет. Я молчал и пил чай.

Кто застрелил змею? Хороший вопрос. Тайна и загадка, как написал «Петербургский листок». Пусть остается тайной. Может, поспорить о личности стрелка с Кулагиным? Пусть предложит свои версии!

После обеда я спустился во двор. Собаки, те самые четыре подопытных пса, содержались в клетках у сарая. Раны их практически полностью зажили. Бандит, самый тяжелый, бегал по клетке и гавкал на каждого проходящего. Хват спал, свернувшись калачиком. Волчок и Жук сидели рядом и смотрели на мир с философским спокойствием сытых и здоровых животных.

— Что с ними делать будем? — спросил подошедший Трофимов.

— А что обычно делают со здоровыми собаками?

— Ну, обратно в отлов?

— С ума сошел? Пусть при больнице остаются. Двор охранять. Рыжику будет компания. Если Беликов разрешит.

Трофимов пожал плечами.

— Как скажете, Вадим Александрович. Только Бандит, такое впечатление, может и укусить.

— Успокоится, станет мирным.

Потом мы пошли к провизору. Беликов, я и Веденский. Зайцев стоял за рецептурным столом, растирал что-то в фарфоровой ступке. Привычная картина.

— Иван Павлович, — Беликов вошел первым. — Разговор на пять минут.

Зайцев поднял голову. Поставил ступку. Мрачновато посмотрел на нас троих.

— Слушаю.

Беликов сел на стул у стены. Я и Веденский остались стоять.

— Иван Павлович, вы наблюдали результаты лечения собак пенициллиновой мазью.

— Наблюдал.

— Все четыре выздоровели. Раны зажили без осложнений. Побочных эффектов не обнаружено. Всего четыре случая успешного наружного применения, ни одного отрицательного.

Зайцев молчал. Лицо не выражало ничего. Эту рожу хоть на памятник.

— Мы намерены начать использовать пенициллиновую мазь на пациентах лечебницы, — сказал Беликов. — Наружно. На гнойные раны, инфицированные порезы, флегмоны. С добровольного согласия больных.

Провизор посмотрел в сторону. Задумался.

— Александр Павлович, — сказал он наконец. — Я не могу поверить, что плесень лечит. Это противоречит всему, что я знаю о фармации. Плесень, это порча. Гниение, разрушение, грязь, смерть! Все мы привыкли бороться с плесенью, а тут мне предлагают ею лечить.

Он помолчал.

— Но факт есть факт. Собаки выздоровели. Я видел это своими глазами.

Зайцев встал. Прошелся вдоль полок, на которых стояли банки с порошками и склянки с настойками. Остановился у окна.

— Обещаю одно. Я не буду распространяться об этом нигде. Ни в аптекарском управлении, ни среди коллег. Чем меньше чиновники знают, тем меньше будут мешать. Это я понимаю.

Он повернулся к нам.

— Но делать этот ваш пенициллин вы будете сами. Я к этому отношения иметь не хочу. Ни к изготовлению, ни к хранению. Моя аптека, это аптека. В ней хранятся лекарства, признанные фармакопеей. Плесени в этом списке нет.

— Договорились, — сказал Беликов.

— И еще одно. Если кто-нибудь из чиновников Медицинского департамента или фармакопейного комитета спросит меня, применяется ли в лечебнице нефармакопейное средство, я промолчать не смогу. Лгать я не буду. Это мой принцип.

— Справедливо, — кивнул Беликов. — Мы не просим вас лгать. Мы просим не рассказывать о том, о чем вас не спрашивают.

Зайцев посмотрел на Беликова долгим взглядом. Потом на меня. Потом на Веденского.

— Хорошо, — сказал он. И вернулся к своей ступке.

Мы вышли. В коридоре Веденский тихо сказал:

— Мог бы и проще согласиться.

— Мог бы, — ответил Беликов. — Но тогда бы это был не Зайцев.

К вечеру в ординаторскую постучал сторож.

— Вадим Александрович, к вам мальчишка. Записку принес.

Знакомый веснушчатый паренек. Конверт. Почерк Ады.

Неужели еще один литературный вечер? Что-то я устал от поэзии Бальмонта. Хотя нет, Бальмонта мы уже прошли. Может, теперь Брюсов? Или Мережковский? Кого еще она не успела мне показать? Как у них с вредными привычками?

Я вскрыл записку.

«Дорогой В. А. Приходите сегодня вечером. Просто так. Мне хочется вас видеть. Ваша А.»

Ни стихов, ни вечеров, ни поэтов. Просто так.

Ну хорошо. Просто так. Что бы это ни значило.

Рабочий день закончился. Я переоделся, причесался. На извозчике доехал до Потемкинской. Знакомый дом, пять этажей, запущенный подъезд, шатающиеся перила. Четвертый этаж, налево.

Позвонил.

Ада открыла не сразу. Ждал с полминуты. Потом дверь отворилась.

В квартире было темно. Ни одной лампы. Зато на пианино горели свечи, на подоконнике горели свечи, на столе горели свечи. Штук десять, не меньше. Огоньки отражались в стеклах окна, в лаковой крышке пианино, в бутылках из-под вина, которые служили подсвечниками. Комната выглядела совсем иначе, чем обычно. Мягче. Теплее.

Ада стояла в дверях. На ней был шелковый халат, темно-бордовый, с широкими рукавами. Волосы распущены, падали на плечи. Лицо без пудры, без румян. Темные глаза, тонкие брови.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй.

Она отступила, пропуская меня внутрь. Закрыла дверь. Повернулась.

Смотрела на меня. Молча. Секунду, две, три.

Потом халат соскользнул с ее плеч на пол. Шелк упал бесшумно, мягкой волной. Под халатом ничего не было.

Свечи горели. Тени играли на стенах, на потолке с осыпавшейся лепниной, на стопках книг у стены.

* * *

…Утром, когда я заканчивал обход, во двор вбежал веснушчатый паренек. Тот самый, что обычно носил записки с Потемкинской. Он дождался меня, сунул в руку конверт, получил две копейки и тут же убежал.

Конверт оказался толще привычного.

Записки Ады всегда были короткие. Несколько строк. А тут целый лист, сложенный вчетверо и исписанный ее быстрым почерком, в котором буквы заваливались, будто все время куда-то спешили.

Опять зовет, решил я. Кого-нибудь читают. Брюсова, должно быть. Или какой-нибудь диспут о новой прозе. Я сунул письмо в карман халата и дочитал лист назначений. Пациенту пора было снимать компресс.

Развернул я лист только в ординаторской, когда выпала свободная минута.

'Милый, далекий мой В. А.

Не ищите меня. К тому часу, когда Вы это прочтете, меня уже не будет в городе. Я уезжаю. И не спрашивайте куда, я и сама пока не знаю. Знаю одно, здесь больше нельзя.

Мы оба понимали, что у наших отношений нет продолжения. У таких встреч его и не бывает. Они хороши ровно до той минуты, пока двое не начали друг друга утомлять. А после превращаются в привычку, в тяжесть, и от прежнего света не остается ничего. Я не хочу видеть, как Вы станете уставать от меня. И сама уставать не хочу.

Лучше уйти, пока между нами один только свет. Пока я помню Вас таким, каким Вы были в тот вечер со свечами, а не таким, каким Вы сделались бы через год — уставшим от моих капризов и косящимся на часы.

Вы лечите тела. А я не лечу никого, я лишь пишу о том, чего нет. Нам не суждено было идти рядом долго, и в этом ничьей вины нет. Так распорядилась жизнь, а с нею не спорят, ей покоряются.

Прощайте. Будьте живы и здоровы дольше всех, кого знаете. И если когда-нибудь вспомните, не сердитесь.

Ваша, теперь уже ничья, А.'

Я дочитал. Перечитал последнюю строчку. «Теперь уже ничья». Красиво. Она и в прощальном письме осталась поэтессой.

Ну вот и все.

Странные у нас были отношения. Никуда не ведущие, как кошка, которая приходит, когда ей вздумается, а потом исчезает на неделю. Хорошо, легко, без каки-то обязательств. И поэтому никакого будущего. Это не строят на годы. Да оно и не задумывалось на годы… оно вообще никак не задумывалось.

Может, и правда так лучше. Оборвать, а не тянуть, ожидая, пока надоест.

Куда она уехала, гадать бессмысленно. В Москву. За границу. К морю, в декадентскую Ялту, к таким же, как она, или в какую-нибудь далекую колонию с верандой и мольбертами. Перелетная птица. Сегодня здесь, завтра нет.

Допивать чай не стал, он остыл, пока я читал письмо. Пора работать. Больных твоя личная жизнь не интересует.

В палатах все шло обыкновенным порядком. С одного сняли компресс, грудь дышала чисто, хрипов не было. Старик с грыжей, которого Лебедев зашивал на той неделе, просился домой, и его отпустили, наказав не поднимать тяжелее чайника (черта с два он послушается, но это уже не наша забота). Одному перевязали ногу.

Потом в больнице появился новый пациент — подмастерье. Привел его хозяин по имени Семен, кряжистый мужик в кожаном фартуке, и сразу принялся объяснять, что мальчишка дурак, что под верстаком вечно гвоздей насыпано, что сколько раз говорено — разуваться нельзя. Парень стоял рядом на одной ноге, держась за дверной косяк. Лет пятнадцать, тощий, в посконной рубахе, лицо серое. Вторую ногу он поджимал и не ставил на пол.

— Он мне теперь неделю не работник, — бубнил мужик.

— Сядь, — сказал я мальчишке. — Вот сюда, на кушетку. Ногу клади.

Он доковылял и сел. Нога была замотана грязной тряпкой, поверх портянки, и тряпка с одного края промокла бурым.

Я размотал тряпку. Портянка под ней присохла, и я отмочил ее теплой водой, прежде чем снимать. Ступня грязная, мозолистая, подошва как подметка. На своде, ближе к пятке, темнела ранка. Маленькая, с копейку, с черными запекшимися краями. Из нее при нажатии выступила капля крови, темная и густая.

— Чем напоролся?

— Гвоздем, — сказал мальчишка. — Сапожным. Длинным таким.

— Где он?

— Вытащили. Хозяин вытащил.

Хозяин закивал, довольный собственной расторопностью. Я нажал на подошву вокруг ранки. Парень дернулся, охнул.

— А целиком вытащили?

— Чего?

— Целиком гвоздь вытащили или могло остаться что-то?

Мужик задумался. Лицо его медленно вытягивалось.

— А кто ж разглядывал. Кровь, он орет. Я ухватил клещами да и выдрал. Кажись, целый.

Кажись. Замечательно. Колотая рана в стопу ржавым сапожным гвоздем, который тащили клещами из мастерской, где этими клещами полчаса назад правили подметки. Если кончик обломился, он сидит сейчас где-то там, в глубине, между костями. А ржавчина, грязь, кусочки кожи с подошвы загнаны вглубь по всему каналу. Узкому, длинному, без доступа воздуха. То самое, что нужно одной широко известной бактерии для счастливой жизни. Столбняк. Вот о чем надо думать в первую очередь.

Но сначала железка.

Рентгена нет. Точнее, есть, но «не про нашу честь». Так просто не возьмешь и не повезешь пациента на него. Значит, надо действовать иначе.

Я взял тонкий пуговчатый зонд и осторожно ввел в ранку. Канал шел вглубь и чуть в сторону, к плюсне. Зонд погружался легко, почти на полтора дюйма, потом уперся. Мягко. Точно не в кость. Я качнул его. Уперся снова, и я почувствовал то что не нужно. Похоже, металл трется о металл.

— Сидит там что-то, — сказал я спокойно и негромко.

Трофимов наклонил голову.

— Обломился?

— Похоже. Кончик в ноге.

Хозяин за спиной засопел.

— Дай бог не выдумываете, ваше благородие. Вроде цельный он был.

— Тогда у него в ноге растет железо само по себе, — сказал я, не оборачиваясь. — Трофимов, давай пожалуйста кокаин.

Достать его через ту дырку, в которую он вошел, было нельзя. Канал узкий, кривой, кончик засел глубоко и боком. Тащить вслепую крючком означало рвать ткань, гонять обломок дальше и, скорее всего, не вытащить. Нужно открыть. Расширить вход настолько, чтобы видеть дно и работать зажимом, а не на ощупь.

— Слушай меня, — сказал я мальчишке. — Сейчас будет немного больно от укола, потом я заморожу место, и ты перестанешь чувствовать. Но я буду резать, и тянуть, и ковырять. Давление ты будешь чувствовать, а боль — нет. Так что не дергайся. Дернешься в неудачный момент, сделаешь хуже себе. Понял?

— Понял, — сказал парень одними губами. Перепугался, однако.

— Держите ему колено. Чтоб нога не ушла.

Трофимов подал шприц. Я обколол кожу вокруг ранки раствором кокаина, по кругу, четырьмя уколами. Парень закрывал глаза и цеплялся пальцами за край кушетки, но ногу держал. Подождали минут пять, пока подействует. Я тронул кожу иглой.

— Чувствуешь?

— Укол чувствую. Но не больно.

— Хорошо.

Спиртом я промыл всю ступню, потом залил рану. Взял скальпель. Узкое лезвие легло поперек ранки, и я провел один разрез через нее, в полдюйма, неглубоко. Кожа разошлась, открылись края канала, и сразу набежала кровь, заполнила. Я провел второй разрез, поперек первого, крест-накрест. Получились четыре лоскута, я отвел их в стороны. Теперь видно стало глубже, но ненамного. Дно тонуло в крови.

— Тампон.

Трофимов подавал марлевые шарики на корнцанге, я промокал, кровь набегала снова. Свод стопы кровит щедро, тут сосудов хватает. Я завел в рану зажим Пеана, бранши сомкнуты, раздвинул ими ткань, осмотрел. Пока ничего. Развел бранши шире, придержал лоскут левой рукой.

— Свет ближе.

Трофимов подвинул лампу почти к самой ноге. На дне, в глубине, между раздвинутыми краями, я разглядел канал, уходящий косо вниз. Там, на пределе видимости, что-то тускло отсвечивало. Не кровь, у крови блеск другой.

Вот ты где.

Я ввел зажим, осторожно, по ходу канала, сомкнутыми браншами. Дошел до упора, до того места, где скрежетнуло раньше. Чуть приоткрыл бранши и стал нащупывать. Обломок ускользал. Я закрывал зажим, ловил пустоту, опять открывал. Кровь заливала поле, и я работал почти вслепую, по ощущению. Тонкое, твердое, скользкое от крови. Поймал, сжал, потянул. Соскочило.

— Зараза, — сказал я тихо.

— Что? — дернулся мальчишка.

— Ничего. Лежи. Тебя не касается.

Хотя, конечно, касалось.

Я промокнул еще раз. Снова завел зажим, теперь чуть глубже и под другим углом, прижал бранши к стенке канала. Под ними что-то твердое. Сжал. Держит. Потянул, медленно, чтоб не сорвалось. Пошло. Туго, цепляясь, но пошло. Я тащил, не дергая, и из раны, из крови показался кончик. Темный, в ржавчине, кривой. Обломок гвоздя с заусенцем на сломе. За этот заусенец он и держался в тканях, как рыболовный крючок.

Я положил его в лоток. Звякнул о металл.

— Вот ваше железо, — сказал я хозяину. — Само выросло.

Мужик уставился на обломок, потом на свои руки, будто это они виноваты.

Теперь надо было проверить, не осталось ли еще. Я снова взял зонд, прошел канал до дна. Стенки, мягкая ткань, кость в глубине. Чисто. Но в канал затащило бог знает сколько грязи, и эту грязь оттуда надо выгнать всю, до последней крошки.

— Перекись.

Я набрал в шприц перекиси водорода и промыл канал под напором. Из раны пошла розовая пена, зашипела, вынесла с собой темные ниточки, волоконца, крупинки. Раз промыл, другой, третий, пока пена не пошла чистая. Потом снова спирт. Потом я взял ножницы и обрезал края разрезов там, где кожа была размозжена клещами и не годилась. Размятое, нежизнеспособное мясо в такой ране это пища для гнили. Лучше срезать сразу.

Рану я не зашил. Колотую рану, да еще загрязненную, зашивать наглухо нельзя. Под швом, без воздуха, в тепле и крови, гниль разойдется так, что потом придется резать пол-стопы. Я оставил ее открытой, заложил полоску марли, пропитанной йодоформом, рыхло, чтобы отделяемое выходило наружу. Сверху повязка с пенициллиновой мазью — теперь же мы используем ее в больнице.

— Готово, — сказал я мальчишке. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, но дышал ровно. — Самое противное позади.

— Я и не кричал почти, — сказал он.

— Вообще не кричал. Молодец.

Семен шагнул к выходу. Решил, что все.

— Погодите, — сказал я.

— Чего еще? Вынули ведь.

— Вынули. А теперь главное. Гвоздь ржавый, из земли считай. Рана глубокая. После такой бывает болезнь, столбняк. Слыхали?

Хозяин нахмурился. Слыхал, видно.

— Это когда сводит? Челюсти?

— Это когда сводит. Сначала челюсти, потом спину дугой, потом дышать нечем. И умирают почти все, кого прихватит. От такой вот точно ранки и умирают, через неделю-полторы, когда уже и думать про нее забыли. Так вот, чтоб не было, есть прививка. Сыворотка. Ввожу сейчас, под кожу, и риск падает во много раз. Без нее я его не отпущу вас.

— А стоит-то она сколько? — сразу спросил Семен.

Вот оно. Главный вопрос некоторых людей.

— Недорого, — сказал я, потому что объясняться было долго. — Земская. Считайте, даром. Соглашайтесь, хозяин, не то парень вам не на неделю работником стать перестанет, а навсегда.

Подействовало. Мужик засопел и махнул рукой. Да, убытки большие.

Сыворотка у нас была. В таких больницах, как наша, она являлась редкостью, но у нас имелась. Трофимов принес ампулу, я набрал дозу и ввел мальчишке под кожу на животе. Тот терпел молча, после ноги это были пустяки.

— Теперь слушай и запоминай, а лучше Семен пусть запоминает, ты-то забудешь. Повязку не мочить. Ходить поменьше, на ногу не наступать, дня три лучше вообще полежать. Через два дня прийти на перевязку, обязательно. И вот еще. Если вдруг шею станет ломить, или челюсти сводить, или спину, или жевать тяжело, тогда не ждать, не лечиться дома, а сюда тут же, хоть ночью. Понял меня?

— Понял, — сказал мальчишка.

— Семен?

— Да понял, понял. Шея, челюсть, везти. Запомнил.

— Хорошо.

Трофимов выписал ему квитанцию. Хозяин полез за кошельком, долго в нем рылся, выскреб что-то. Мальчишку он повел к выходу, придерживая под локоть. Теперь, когда заплачено, был с ним почти ласков.

В дверях парень обернулся.

— Ваше благородие. А железку-то можно забрать? На память.

Я выудил обломок из лотка, отдал.

— Бери.

Он положил его в карман и захромал в коридор. Трофимов проводил его взглядом и взялся убирать со столика окровавленные тампоны.

— Чудной народ, — сказал он. — Чуть ногу себе не сгноил, а железку на память.

— Дай бог, чтоб только на память, — сказал я и пошел мыть руки.

К часу текучка иссякла. Сторож принес почту. Несколько газет, два аптечных счета и казенный конверт с печатью Фабричной инспекции.

Вот это уже любопытно.

Я вскрыл его ножом для бумаги. Внутри лежал отпечатанный на машинке лист с входящим номером и подписью. Жутко сухим казенным языком сообщалось, что по заявлению представителя городской лечебницы на Тверской улице комиссия произвела осмотр помещений Главной водопроводной станции и опрос служащих. Установлено систематическое нарушение правил эксплуатации топок. Приказ закрывать дымовые задвижки до полного прогорания угля отдавался лично управляющим станцией Себрюковым Аркадием Николаевичем с целью сокращения расхода топлива. Аналогичный случай отравления имел место в минувшем году и оставлен без последствий.

Дальше шло главное.

И оно мне понравилось!

Управляющий станцией Себрюков от должности отстранен. Материалы дела переданы в прокуратуру окружного суда. В отношении Себрюкова возбуждено уголовное преследование по статье о нарушении правил, повлекшем увечье людей.

Отлично.

Не каждый день угрозы прессой и удар кулаком по шкафу дают такой урожай. Помощник инспектора, видно, и впрямь не захотел читать о себе в «Петербургском листке». Себрюков экономил уголь и доэкономился до арестантской роты. Хотя справедливость в этом городе вещь редкая и обыкновенно опаздывающая.

Я показал бумагу Беликову. Он прочел, снял очки, потер переносицу.

— Надо же, — сказал он. — Дошло до суда. Не ожидал, честно говоря. Думал, спустят на тормозах. Как это обычно бывает. А вот и нет, перешибли плетью обух.

— Я тоже не больно надеялся.

— Молодец. — Он надел очки обратно. — Только запомните, Вадим Александрович… Теперь у вас в городском управлении недруги.

— Переживу.

— Переживете. Вы вообще на удивление живучи. — Он усмехнулся. — Идите. И ложитесь сегодня пораньше. Завтра нам с вами и Борисом Михайловичем рано вставать. К принцу не опаздывают.

К принцу. Да, опаздывать будет нехорошо.

Домой я шел пешком. Извозчиков на Тверской хватало, но хотелось проветрить голову.

На Суворовском фонари уже горели. Тучи к вечеру разнесло, что для Петербурга в октябре почти чудо, и небо стояло чистое, темное, с россыпью звезд. Холодно, сухо, тихо. У парадного, на ящике сидел сосед Николай и курил папиросу. Кутался в пальто, воротник поднят.

— Доброго вечера, Вадим Александрович.

— Добрый.

— Какие звезды нынче. Редко их у нас увидишь, — произнес Николай, посмотрев в небо.

Я тоже задрал голову. Звезд и правда было много. Я в них ничего не смыслил, ни одного созвездия назвать не мог, кроме ковша, но смотреть было приятно.

И тут одна сорвалась.

Прочертила небо наискось, коротко, ярко, от зенита куда-то к крышам, и погасла, не долетев. Я едва успел заметить.

Николай вынул папиросу изо рта.

— Видали?

— Видал.

— Падучая. — Он помолчал, глядя туда, где она пропала. — Непонятная она какая-то.

— Что ж непонятного? Звезда упала.

— Да вот непонятно, к чему. Бабка моя, бывало, говорила, надо желание загадывать. А дед наоборот, не к добру это, к покойнику или к другой беде. А учитель в селе нашем сказал, что это вовсе и не звезды, а камни небесные, и гадать тут нечего. Вот и пойми, что делать. То ли желание загадывай, то ли крестись. Странно все, одним словом.

— Может, ни к чему, — сказал я. — Просто камень упал.

— Может, и так. А может, и нет. Поди знай.

Постояли еще немного. Звезды больше не падали. Я пожелал Николаю доброй ночи и пошел к себе.

В комнате было холодно, я опять с утра не закрыл окно. Задвинул раму. Скинул сюртук, повесил на спинку стула. Письмо Ады переложил в ящик стола, к другим бумагам. Сжигать не стал. Зачем. Пусть лежит.

Лег. Долго не засыпал, смотрел в потолок. Думал про завтрашнее. Принц Ольденбургский. Член Императорского дома, генерал, человек, от одного слова которого зависит, поедет ли наш мешок на войну или сгниет в очередной канцелярии. Беликов предупреждал, что нрав у принца бешеный. Накричит, выгонит, через пять минут осыплет милостями, или наоборот.

Ну выгонит так выгонит. Не впервой.

Загадывать желание на падучую звезду я все-таки не стал. Глупости, сказал я и уснул.

…Утром мы выехали втроем. Беликов в лучшем своем сюртуке, при часах с цепочкой, выбрит до синевы. Веденский нервно поправлял рукава. Я, как самый крепкий, нес деревянный ящик, в котором лежали наши сокровища: дыхательная трубка, мешок и тренажер, тот самый запасной комплект, что собрал и семнадцать с половиной раз проверил Шварц.

Особняк принца стоял у воды, тяжелый, серого камня, с чугунными воротами и швейцаром в ливрее. Нас ждали. Молодой адъютант в до ужаса безупречном мундире встретил в вестибюле, проверил по записи, повел наверх. Мраморная лестница, ковры, портреты в золоченых рамах. Веденский шел и озирался, как в музее. Я смотрел прямо перед собой и держал ящик крепче.

В приемной нас усадили и велели ждать.

Ждали долго. Минут сорок. За высокими дверями то стояла тишина, то слышались голоса, один резкий и громкий, другие тихие, заискивающие. Кого-то распекали. Беликов сидел прямо, сложив руки на коленях. Веденский ерзал. Я разглядывал лепнину на потолке и старался не думать, что в ящике у меня самодельная, в сущности, штуковина из вулканизированной резины и латуни, которую сейчас будут рассматривать как государственное дело.

Наконец двери распахнулись. Из приемной, пятясь и кланяясь, выскочил какой-то полковник, красный как рак. Адъютант кивнул нам.

— Прошу. Его высочество вас примет.

Кабинет был огромен. Два окна на набережную, тяжелый стол, карты на стенах, шкафы с книгами и какими-то приборами под стеклом. За столом стоял сам принц.

Высокий, грузный, с крупным лицом и седыми бакенбардами. Глаза навыкате, под ними мешки. Мундир расстегнут на верхнюю пуговицу. Он не сел и нам сесть не предложил, мерил кабинет шагами, заложив руки за спину. Видно было, что предыдущий разговор его не порадовал.

— Беликов? — бросил он, не поворачиваясь. — Городская лечебница на Тверской?

— Так точно, ваше высочество, — Беликов поклонился. — Старший врач Беликов. Со мной ординатор Веденский и… мой сотрудник Дмитриев.

— Сотрудник. — Принц обернулся, оглядел нас всех разом, задержался на ящике в моих руках. — Адъютант доложил, у вас какой-то прибор для дыхания. Для армии. Что там у вас? Показывайте, только живо. У меня сегодня с утра половина Петербурга в просителях, и все умные, все радетели за общее дело.

Мы поставили ящик на стол. Я открыл его, достал мешок, трубку и тренажер, разложил.

— Ваше высочество, — начал Беликов, — суть в следующем. На войне в полевых лазаретах раненым дают наркоз хлороформом. Часты передозировки, у больного на столе останавливается дыхание. Была придумана специальная трубка. Но с ней спаситель быстро выбивается из сил. Но вот это устройство заменяет его легкие.

Принц подошел, взял мешок в руки. Помял. Темно-красная резина упруго подалась и распрямилась.

— И как же это работает?

Тут заговорил я, потому что объяснять железо проще тому, кто его придумал.

— Врач сжимает мешок рукой, ваше высочество. Воздух через трубку идет в легкие пациента. Отпускает, мешок сам набирает воздух. Не нужно дышать в больного. Один человек может работать очень долго. Вот здесь латунный клапан. Если сжать слишком сильно, он стравит лишнее со свистом, чтобы не порвать легкие.

Принц нажал на мешок. Клапан свистнул. Принц хмыкнул, повертел трубку, поднес к окну, поглядел на свет. Потом положил все обратно на стол и скривился.

— Как у вас тут все просто. — сказал он с мрачной насмешкой. — На бумаге всегда гладко. Сжал, отпустил, спас. Дунул в трубочку, и солдат снова жив. А вы лазарет полевой видели? Грязь, кровь, гной, мухи. Вот эта ваша резиновая груша через два дня в такой грязи во что превратится? Она забьется, слипнется внутри. Клапан грязью засорит, и перестанет он свистеть. Хлам это будет, а не прибор. Понадеетесь на него, а он подведет, и помрет ваш солдат не от хлороформа, а от вашей фитюльки. Ненадежная штука.

Беликов слегка побледнел. Веденский смотрел в пол. По всем правилам сейчас полагалось согласиться, поблагодарить за науку и откланяться.

Я согласиться не мог. Потому что принц был неправ, а молчать, когда дело валят на ровном месте, я не умею.

— Позвольте возразить, ваше высочество.

В кабинете стало тихо. Беликов чуть слышно втянул воздух. Принц медленно повернулся ко мне, поднял бровь.

— Попробуйте!

— Я хочу возразить не вам, а сомнению. — Я взял мешок со стола. — Вы правы, в полевых условиях грязь губит любой прибор. Но именно поэтому здесь нет ничего лишнего. Резина моется. Окунул в карболовый раствор, протер, и снова чист. Внутри ему слипаться нечем, там воздух. Трубка разборная, кипятится. Клапан, — я отвинтил латунный цилиндр и положил перед принцем, — снимается в три оборота, разбирается, продувается и ставится назад. На это уходит минута. А чтобы фельдшер не понадеялся вслепую на клапан, который и впрямь может засориться, к мешку идет вот это.

Я придвинул тренажер, жестяной бидон со стеклянной трубкой и водяным манометром.

— Тренажер. На нем фельдшер учится сжимать мешок с верным усилием, не доводя до клапана вовсе. Красная черта на сорока сантиметрах водяного столба. Жмешь так, чтобы вода до черты не доходила. Научился, и клапан тебе уже почти не нужен, он только страховка. Прибор простой нарочно, ваше высочество. Чем меньше в нем хитрого, тем меньше ломаться. Сложную машину грязь убьет, вы совершенно правы. А эту нет.

Принц молчал. Смотрел на меня тяжело, исподлобья. Беликов за моей спиной, кажется, перестал дышать вовсе. Я ждал, что сейчас грянет гром.

Но принц вдруг взял клапан, повертел в толстых пальцах, отвинтил кольцо, заглянул внутрь, навинтил обратно. Хмыкнул.

— Минута, говорите.

— Минута, ваше высочество. Меньше.

— Хм. — Он положил клапан. Прошелся по кабинету. Остановился. — А вы дерзкий. Мне тут полковники да генералы в рот заглядывают, поддакивают, лишь бы поскорее выйти, а вы спорите, да еще так уверенно. — Он прищурился. — Вы давно врачуете?

Вопрос упал в тишину, и я почувствовал, как Беликов еще больше напрягся за спиной.

Соврать было легко. Сказать «несколько лет», и все. Но мало ли что. Вдруг наведет справки, и тогда конец всему. Так что резать так резать.

— Я не врач, ваше высочество.

Принц замер.

— Как это не врач⁈

— Диплома у меня нет. Я очень люблю медицину, занимаюсь ею всю сознательную жизнь, читаю, практикую под началом доктора Беликова. Но официально я не врач. И прибор этот, и трубку придумал не доктор. Придумал человек без диплома.

В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как тикают часы на каминной полке. Веденский, по-моему, готов был провалиться сквозь паркет. Беликов стоял прямо, но костяшки сжатых кулаков побелели.

Принц подошел ближе. Смотрел на меня в упор, глаза навыкате, в лице ни тени прежней насмешки.

— Почему у вас нет диплома? Вы что, неуч? Гимназию не кончили? Из академии выгнали за буйство?

— Хуже, ваше высочество. У меня в полицейской карточке стоит отметка о неблагонадежности. С нею в академию не примут и диплома не выдадут. А поставили ее не за вину, а по доносу. По причине происков людей, которым я перешел дорогу. Я подавал прошение о снятии этой отметки, но мне отказали. Так что я лечу людей, придумываю приборы для армии и при этом числюсь подозрительным элементом.

Я замолчал. Все, сказал. Теперь либо выгонит, либо…

Принц отвернулся. Прошел к окну, отодвинул портьеру, поглядел сквозь стекло. Постоял так. Потом так резко обернулся, что я думал, заорет на нас.

Но нет.

— Неблагонадежный, — проговорил он с презрением. — Ненавижу это слово. Сколько дельных людей у нас сгнило под этим клеймом. Пока какой-нибудь жандармский писарь решает, кто благонадежен, а кто нет, японцы топят наш флот, а в лазаретах солдаты помирают.

Он подошел к столу, оперся на него обеими руками, навис над нашим мешком и трубкой. Помолчал. Потом поднял на меня глаза.

— Я предложу вам решение, молодой человек. Слушайте внимательно, повторять не стану. На Дальнем Востоке санитарные отряды Красного Креста. Госпитали, поезда, летучие отряды. Готовы поехать на войну? Со всеми своими трубками, мешками, тренажерами, со всем, что у вас в голове припрятано. Будете применять это на раненых, в настоящем деле, не на бумаге. И вот если ваши штуки покажут себя там, в грязи и крови, о которой я говорил, если они спасут людей, тогда я лично, понимаете, лично, на ваших глазах, разорву эту вашу бумагу о неблагонадежности.

Он выпрямился.

— Ну? Что скажете? Или вы только в теплом кабинете храбры?

— Еду, — сказал я.

* * *

Конец 4-то тома, но не конец истории! Продолжение — https://author.today/reader/603961

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.