Шайла Блэк | Робертс | Синклер | Райз | Ромиг

КОЛЛИНЗ

Есть что-то завораживающее в туманном, продуваемом всеми ветрами городе Шорхейвен. Несмотря на его причудливый облик, в его сердце таится меланхолия. Он кажется мрачным.

Даже трагичным.

Его величественные готические здания, окрашенные в приглушённые серые и чёрные тона — холодные, потрескавшиеся, выцветшие, — словно высечены из окружающего их камня безжалостными океанскими ветрами.

Я прохожу через высокие ворота, примыкающие к библиотеке, такой же старой, как и другие возвышающиеся над ней здания. Над головой деревья с красными и жёлтыми кронами образуют неровный навес, их ветви колышутся.

Каждое утро я прохожу полмили по Профессорской дорожке — от общежития до университета. На запястье у меня на всякий случай висит зонтик Ориона. Мой путь заканчивается у каменной скамейки в Западном дворе — месте, которое я считаю своим уже три недели.

В этот день терпкий морской дух переплетается с запахом гниющих листьев. Воздух будто наэлектризован, в нём слышится тревожный отсчёт времени. Глухое тиканье часов на башне сменяется низким рокотом двигателя, возвещающим о его прибытии.

Я ставлю свой светлый кожаный портфель на землю и скрещиваю лодыжки. Открыв книгу на нужной странице, я не свожу с него глаз. За двором, мимо студентов, направляющихся к колоннаде, я вижу, как он слезает с мотоцикла. Он снимает шлем, проводит рукой в перчатке по растрёпанным тёмным волосам, и у меня перехватывает дыхание.

Как ни странно, к своим целям нужно испытывать не только страх, но и восхищение. Их умом. Их мастерством. Их выверенными, расчётливыми действиями.

Нужно даже чуть-чуть влюбляться в них — изучать так, как изучают возлюбленного: запоминая каждую характерную черту. Те качества, что делают их неповторимыми, вплоть до изъянов.

Особенно до изъянов.

Орион — воплощение ночи: от тёмных волос до ботинок с высокой шнуровкой. Лишь глаза цвета морской бирюзы, хранящие отблески звёзд и волн, вносят в этот образ живую краску. Когда он расстегивает кожаную куртку, я замечаю, как ткань угольно-серого костюма обтягивает рельефные мышцы. Прядь волос падает на глаз, прикрывая шрам на лбу.

Нельзя отрицать, что Орион прекрасен. Его тело, его черты лица. Его разум.

За пару недель наши встречи превратились в игру взглядов и мимолетных улыбок. прощупала почву: выучила его привычки, распорядок, жесты. Стала его тенью, будто в странном ритуале привлечения. Бросала крохи внимания, словно наживку.

Я не представляю угрозы.

Каждый наш взгляд — послание. Столько смысла в его глазах, в напряжённой линии челюсти, в едва заметном изгибе губ. Каждый напряжённый, почти осязаемый контакт — это ход на нашей доске, как будто два противника стоят лицом друг к другу, медленно приближаясь.

Непринуждённо провожу пальцами по свежеокрашенным волосам. Ежедневно проверяю корни и держу наготове два флакона краски холодного чёрного оттенка.

Орион видит смысл в гармонии симметрии. Как птицы, что вьются над остриями шпилей, плывут единым потоком, словно небо зеркалит океан, повторяя его ритм.

Переворачиваю страницу, касаясь пальцем звёзд на запястье. Татуировка осталась с прошлого. Я могла бы скрыть чернила, но куда проще поддерживать легенду, когда смешиваешь правду с ложью.

Пусть он видит во мне дерзкую соблазнительницу, способную нарушить его порядок. Этого хватит, чтобы понемногу выбивать его из колеи.

В психологическом профилировании есть своё искусство: выстраивать связи на доске расследований — точно так же, как созвездия складываются в узоры из звёзд. По иронии, в данном случае буквально звёздная паутина и есть карта убийств.

В ту ночь на пляже, когда Дарби назвал моё открытие совпадением, сказал, что существуют миллиарды звёздных узоров... это казалось невозможным. Хотя, как я вскоре выяснила, официально на небесной сфере выделяют восемьдесят восемь созвездий.

Сложно.

Но не невозможно.

Разметив цепочку убийств вдоль небесного пути, то поняла, что не только жертвы были расположены в точности как зодиакальные созвездия — дата каждого преступления совпадала с космическим событием: метеоритным дождём или выравниванием планет.

Место. Событие. Жертва. В этом был узор.

Его узор.

Схема, которая помогла вычислить, где он нанесёт следующий удар. Погрузившись в астрологию и — о боже — астрономию, я пришла к единственному логичному выводу: нужно сосредоточиться на грядущих событиях.

Я поднимаю глаза на баннер над двором: «СИМПОЗИУМ ПО ИЗУЧЕНИЮ СОЛНЕЧНОГО ЗАТМЕНИЯ».

В тот момент, когда я увидела на звёздной карте проекцию затмения, я почувствовала, что всё встало на свои места. Это было не астрологическое, а астрономическое явление. Тот самый путь, который солнце проходит по небосводу сквозь каждое созвездие.

Его ритуал близится к завершению, к финалу, который наступит, когда солнце погрузится во тьму.

И я последовала за полосой полного затмения через все крупные и малые города, пока, наконец, не оказалась в Шорхейвене.

Опускаю руку в карман пальто, касаясь пальцами прохладного латунного артефакта, найденного на месте преступления в Бетани-Бич. Именно эта маленькая улика в итоге привела меня к одному из ведущих астрофизиков мира.

На латуни выгравированы три потертые буквы: «ОСУ» — эти инициалы в точности соответствовали Обсерватории Стоунхерстского университета.

Как только у меня появилась зацепка, оставалось лишь выследить охотника на его же территории.

Чтобы обеспечить себе место здесь, я исключила из рассмотрения резюме всех остальных кандидатов.

И хотя эта улика могла принадлежать практически любому сотруднику кафедры астрономии, чем пристальнее я присматривалась к нему, тем точнее этот человек вписывался в психологический портрет.

Закон непрерывности служит для изучения того, как развивается психика человека. Поскольку наши мысли и поступки взаимосвязаны, с течением времени чувства и поведение начинают подчиняться устойчивым закономерностям.

Точно так же наше детство формирует поступки в зрелом возрасте, а наши реакции на определенные ситуации обнажают скрытые черты характера и прошлые травмы.

До того как Жнец совершил первое убийство, в жизни этого блестящего человека произошло некое переломное событие; оно изменило его, запустив роковую цепь происшествий, сложившихся в единую масштабную схему.

Схему серийного убийцы.

Позвоночник прошибает легкая дрожь, и я кожей чувствую тот миг, когда его взгляд останавливается на мне. Я всегда знаю, когда Орион наблюдает за мной, ощущая его взгляд, скользящий по моему телу.

Это первобытное влечение хищника и жертвы, инстинктивное предчувствие затаившейся угрозы.

Заправив выбившуюся прядь волос за ухо, я бросаю взгляд сквозь каменные своды арок в сторону парковки — и мои глаза встречаются с его глазами.

Орион стоит, прислонившись к своему мотоциклу, скрестив руки на груди.

Даже с такого расстояния я вижу, как едва заметно приподнимается уголок его рта — эта полуулыбка нарушает его обычную сдержанность, словно случайный луч света, прорезающий ночную тьму.

Пульс учащается, а под кожей вспыхивает жаркая волна. Даже поддаваясь его неоспоримому обаянию, я ни на миг не забываю об угрозе, таящейся за этой обманчивой красотой.

Его коварная, педантичная натура. Темные, непреодолимые влечения его души. Эти черты проявляются во всем: в плотно прилегающих перчатках, которые он никогда не снимает, в маниакальном стремлении к совершенству и в одержимости собственными исследованиями.

И всё же мне довелось заметить едва различимые трещины в его безупречном самообладании. Проблески нестабильности и уязвимости, вспышки безрассудных порывов. За его высокими каменными стенами тлеет скрытая боль; вспыхивая, она обнажает нечто сломанное в самой его сути, нечто поврежденное. Порой мне становится больно даже просто смотреть на Ориона — кажется, как бы отчаянно он ни старался, ему никогда уже не исцелиться.

Именно из-за этого противоречия он не похож на прочих хищников его породы.

У него есть свой срок.

Бьют куранты на часовой башне, и когда мой охотник отвлекается, я закрываю книгу и поднимаюсь со скамьи. Прохожу под своды колоннады, ощущая волну напряжения еще до того, как в поле зрения появляется доктор Бэннер.

Он шагает мне навстречу, его движения так же резки, как и его тон.

— Доктор Холбрук, на пару слов.

Несмотря на тревогу, пронизывающую нервы, я заставляю себя улыбнуться. К несчастью, я знаю, о чем он хочет поговорить.

С тех пор как я здесь, мне приходилось улаживать конфликты из-за украденных обедов. Консультировать коллег по вопросам депрессии и выгорания; я сделала оценочные консультации едва ли не каждого сотрудника факультета, кроме Ориона.

— Уверен, вы уже слышали о вчерашней презентации, — говорит Бэннер. Заметив моё замешательство, он добавляет: — Ускоритель частиц… первый пробный запуск для спонсоров.

— Ах да, — я киваю, улыбаясь еще лучезарнее. — Надеюсь, всё прошло успешно?

Он выдыхает, и его плечи поникают.

— Нет. На самом деле, — его взгляд сужается, — похоже, кто-то вмешался в программное обеспечение. Произошло переназначение, из-за чего система вышла из строя в тот момент, когда доктор Прескотт включил её.

Проклятье, Орион.

Пульс учащается, отдаваясь в ушах гулкими ударами.

— Это досадно…

— «Досадно» — это еще слабо сказано, — он издает короткий, лишенный веселья смешок. — Эта выходка не только ударила по бюджету университета, она поставила под угрозу наши исследования. Мы просто… мы больше не вынесем новых потрясений.

Как и всегда, я кожей чувствую тот миг, когда он смотрит на меня. Я перевожу взгляд в дальний конец галереи: там, прислонившись плечом к изваянию ангела, стоит Орион. Он сжимает в руке шлем, мерно постукивая по нему пальцами. Сосредоточенно следит за нашим разговором, даже не пытаясь скрыть своего любопытства, а его губы замирают в лукавой полуулыбке.

Я крепче сжимаю стальную ручку зонта, того самого, что он дал мне, чтобы укрыться от ливня. Вспоминаю, как он стоял передо мной под дождем. Статный. Поразительный. Защищающий — но в этой защите сквозило собственничество.

Когда самка светлячка замирает в ожидании, она не просто ждет, чтобы ее впечатлили; она изучает своего избранника. Запоминает ритм его вспышек. Расшифровывает намерения, скрытые в его сигналах.

А сигналы Ориона слишком нестабильны. Если только у него не было более глубокой цели, когда он выводил из строя прибор, то его опрометчивое поведение не вяжется с образом дотошного хищника, которого я изучала годами.

— Доктор Холбрук, — голос Бэннера возвращает меня к реальности. — Мне нужно знать, сколько еще продлится этот период оценки. Прошло уже почти три недели.

Соединив ладони, я потираю большим пальцем едва ощутимый пульс на запястье.

— Я уже ввела меры безопасности и завершила подготовку протоколов для симпозиума вместе с доктором Прескоттом, — отвечаю я, сохраняя нейтральный тон. — Есть ли какие-то подвижки с переводом исследовательской группы из главной обсерватории?

— К сожалению, совет не слишком горит желанием что-то менять, — он переступает с ноги на ногу и шумно выдыхает. — Буду с вами откровенен. Доктор Найт, возможно, совершил в своих исследованиях некий прорыв, который прославит Стоунхерст на весь мир. Совет полагает, что перевод доктора Прескотта из обсерватории сейчас нецелесообразен.

Ледяной холодок тревоги пробирает меня насквозь. У них на Ориона свои планы.

— Понимаю, — отвечаю я.

Бэннер придвигается ближе, понижая голос до шепота.

— Мне тяжело это признавать, но если ваши методы не приносят плодов, нам могут потребоваться более решительные меры, — с тяжелым вздохом он извлекает из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги.

Я настороженно принимаю документ и медленно разворачиваю его.

— Если честно, идеальным вариантом стало бы отсутствие доктора Найта на симпозиуме. Если бы его каким-то образом… задержали, — он примирительно поднимает руку, словно это лишь невинное предложение. — Поместили под наблюдение, исключительно на время.

Я пробегаю глазами по тексту. Это направление на принудительное психиатрическое обследование в стационаре. Даты которого по счастливому совпадению приходятся как раз на время проведения симпозиума. Внизу уже напечатаны мое имя и полномочия, не хватает только подписи.

И вот он — их истинный замысел.

Бэннер нанял меня, чтобы сделать «козлом отпущения». Моя единственная задача здесь — признать Ориона психически нездоровым и добиться его отстранения.

— Это слишком рискованно, — продолжает Бэннер, пытаясь оправдаться. — Мы не можем допустить никаких инцидентов или вмешательств во время симпозиума.

Я кладу документ в карман своего портфеля и невольно бросаю взгляд в сторону Ориона, идущего по дорожке, пытаясь унять неприятную боль в животе.

— Я вижу, как сильно это на вас давит, — говорю я, стараясь придать своему тону нотку сочувствия. — Особенно учитывая, какой вклад внёс доктор Найт.

Бэннер отводит взгляд, но я успеваю заметить в его глазах проблеск вины.

— Черт возьми, — бормочет он. — Я просто надеюсь, что Рай вернется.

Я нежно кладу руку ему на плечо.

— Вы упоминали, насколько напряжённой может быть эта сфера, — напоминаю я ему.

— Дело не только в этом, — говорит он почти самому себе. — Может быть, он просто не смог оправиться от такой потери.

Я убираю руку.

— Не понимаю. В его досье об этом ничего не сказано.

Он невесело усмехается.

— Ещё бы. В нашей сфере такого допустить нельзя, одно лишь подозрение в нестабильности может разрушить карьеру, — он выпрямляется и отстраняется. — Я делал всё возможное, чтобы защитить его, но иногда мне кажется, что Рай одержим этой идеей разрушения.

Я крепче сжимаю ручку портфеля, чувствуя, как учащается сердцебиение.

— Если мой метод не сработал, возможно, пришло время попробовать более прямолинейный подход.

Бэннер неохотно кивает в знак согласия.

— Не стоит винить себя. В научных кругах полно секретов, — он опускает взгляд на мой портфель, подчеркивая свою мысль, а затем натянуто улыбается. — Хорошего дня, доктор Холбрук. Уверен, мы скоро снова поговорим.

С этими словами он уходит, оставляя меня стоять в колоннаде. Я медленно выдыхаю, ослабляя хватку на зонте. Пульс отдается в кончиках моих пальцев.

— Чёрт, — бормочу я.

Я оборачиваюсь и вижу, как Орион пробирается сквозь толпу студентов, не сводя с меня глаз. Приближаясь, он с любопытством разглядывает меня, как насекомое, у которого только что оторвали крылья.

— Вы выглядите обеспокоенной, доктор Холбрук, — замечает он, наклоняясь ко мне так близко, что его плечо едва не задевает моё.

По моим венам разливается жар, когда я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Вы всегда так наблюдательны, доктор Найт.

В его глазах мелькает веселье. Он проводит рукой в перчатке по губам и уходит. Дойдя до арочной колонны, он оглядывается через плечо.

Улыбается.

И эта улыбка... Немного жестокая, немного голодная. Немного слишком красивая. От неё у меня сжимается сердце, а кровь приливает к голове. Это физиологическая реакция на моего избранника.

Но если роковая самка-светлячок может позволить себе роскошь выжидать, то я больше не могу.

Прежде чем он исчезает из виду, я улыбаюсь ему в ответ, прижимая зонт к груди, как будто я хочу его защиты. Будто это то, в чём я нуждаюсь.

Искусство обольщения — это не просто психологическая уловка, это момент, когда сердце добровольно сдается в плен.

По словам Бэннера, травмирующее событие в жизни Ориона — не единичный эпизод, урон куда глубже, чем кажется на первый взгляд, трещины идут гораздо дальше поверхностных сколов.

Чтобы приблизиться к нему, мне нужно больше, чем просто зеркалить его поведение. Я должна обнажить и собственные трещины — позволить ему увидеть линии разлома внутри меня.

Обычно, я бы привлекла его внимание, создавая интимные моменты и становясь для него якорем с помощью едва заметных прикосновений. Я сливалась бы с его положительными, приятными эмоциями.

Ведь когда объект начинает полагаться на тебя как на источник удовольствия, холодное лишение внимания причиняет ему боль.

А боль — это идеальный инструмент для дрессировки души.

Но вот с Орионом загвоздка, он не любит, когда к нему прикасаются. Лишённая этого базового инструмента, я вынуждена искать нестандартные решения.

Направляюсь в сторону офиса. Звук каблуков о песчаник отстукивает чёткий ритм, синхронизируясь с пульсом.

Будь то защита или собственничество, мой охотник — хищник, существо, которым движут инстинкты и первобытные порывы, которые он не может отрицать. Хотя Орион и не похож на других представителей своего вида, у всех хищников есть одна и та же врождённая слабость.

И ничто так не привлекает хищника, как запах раненой добычи.

Если я приманила одного монстра, то смогу приманить и другого.

Когда ключевая информация поглощается бездной, само понятие прошлого может разрушиться. Мы уже не можем быть уверены, что знаем свою историю. Наши воспоминания могут быть иллюзией.

— Стивен Хокинг, о парадоксе информации в чёрных дырах

КОЛЛИНЗ

Никто не считает удары своего сердца.

Пока мышца сокращается, мы не хотим осознанно думать о том ограниченном числе ударов, что нам осталось. О том мгновении, когда оно остановится.

Дрожащей рукой я достаю из кармана пальто серебряный футляр для таблеток, замаскированный под неприметную пудреницу. Открываю крышку и пересчитываю белые таблетки — единственное число, которое я отслеживаю. Мне пришлось запастись лекарствами на несколько месяцев вперёд.

Резкий порыв ветра проносится под сводчатой аркой, пока я глотаю сухую таблетку. Растрёпанные ветром концы волос бьют по щеке, вызывая вспышку ярости. Гнев вскипает слишком быстро, чтобы его сдержать, и я швыряю футляр о каменную колонну, впиваясь зубами в губу, чтобы сдержать крик, рвущийся из горла.

Один. Два…

Моё тело содрогается в приступе, пока металлический привкус крови не появляется на языке, а огонь в желудке не угасает, превращаясь в тлеющий пепел.

Я выпускаю боль вместе с прерывистым вздохом, теперь она притупилась, сжавшись в тугой узел за грудиной. Упираясь рукой в стену, я сжимаю пальцами футляр, дожидаясь, пока отступит тошнота и постепенно исчезнет головокружение.

Три.

— Чёрт. Возможно, это была самая рискованная и глупая выходка в моей жизни.

Я почти слышу недовольное ворчание Дарби, вижу, как он выразительно качает головой, готовясь прочесть мне очередную нотацию.

При мысли о нём на моём лице пробивается улыбка, даже несмотря на то, что холод пробирает до самых костей, и мне кажется, будто я уже никогда не смогу согреться.

Хотя мне удалось захватить из офиса сменную одежду и обувь, действовать пришлось быстро, у меня не было времени на передышку.

Сунув футляр в сумку, я оглядываюсь, проверяя, не наблюдает ли за мной Орион. Ночную тишину университета наполняет гнетущая пустота, а тьма словно обретает форму, таясь в каждом углу.

Очередной порыв ветра выталкивает меня из колоннады. Я обхватываю себя руками, чувствуя, как лекарство медленно растекается по венам.

Тусклые фонари стоят вдоль неровного тротуара, указывая мне путь прочь от университетского кампуса. Отдалённый грохот волн преследует меня, словно насмешка, пробуждая воспоминание о ледяных волнах, качающих моё тело, и о спокойных сине-зелёных глазах, в которых я нашла опору.

Я брала интервью у самых обаятельных и харизматичных преступников. Изучала изощрённые манипуляции психопатов. Но после сегодняшней встречи Орион — первый, кто оставил меня потрясённой до глубины души.

Призрачное ощущение его рук, обнимающих меня, жжёт, словно клеймо. Я всё ещё слышу, как его сердце бьётся во мне, словно барабан; всё ещё чувствую его пульс у своей щеки, когда он нёс меня в безопасное место.

Спасённая от опасности руками самой опасности.

Наблюдая за ним последний месяц, я была готова к интеллектуальным играм, но не к его эмоциональной проницательности. Орион копирует поведение лучше любого психопата, которого я изучала. Он подстроил свою личность под меня, под мой страх, точно зная, как помочь мне расслабиться.

Эти отвлекающие кокетливые подмигивания и усмешки… Он прекрасно осознаёт свою сексуальную привлекательность и использует её в своих интересах. У кого-то другого столь откровенные мысли выглядели бы грубыми и отталкивающими.

Он схватывает на лету, настоящий хищник, безупречно владеющий искусством лёгкой беседы и умеющий создать иллюзию близости.

Я не могу к тебе прикоснуться.

Низкий, чуть шероховатый тембр его голоса пробирал до дрожи. Как ловко он обезоружил меня всего несколькими словами…

Но я своими глазами видела, к чему приводит его жестокость. Ему не обязательно касаться меня, чтобы причинить боль.

Прикладываю ладонь к груди, выравниваю дыхание, заставляю себя идти медленнее. Мой страх сегодня не был целиком притворным, когда-то я отлично плавала. Но моя уязвимость должна была выглядеть искренней.

Я не могу просто изображать жертву. Мне нужно подставить горло хищнику, позволить ему вонзить зубы в яремную вену и вкусить мой страх.

Есть сила в том, чтобы сдаться, беспомощно смотреть на хищника, ожидая укуса, позволяя ему думать, что он всё контролирует. Ждать, пока его клыки вонзятся глубоко…

А потом он ощутит первый горький привкус яда.

Мои вены наполнены им.

Ветер шевелит оголённые ветви деревьев, и тени, накрывающие город, становятся гуще, обретая зловещие очертания. Пусть я давно привыкла существовать в одиночестве и перестала бояться изоляции, тьма по-прежнему пробуждает инстинктивный ужас.

Именно в ней бродят чудовища. Ты не замечаешь их, пока они не окажутся достаточно близко, чтобы нанести удар.

Я знаю, что Орион мог запросто дать мне утонуть или свернуть шею.

Играть на защитной реакции убийцы — дело столь же хитрое, сколь и рискованное. Но для преступника с высоким интеллектом «защищать» зачастую означает «владеть». Орион по натуре собственник, и он считает Стоунхерст своей территорией.

Трагическая смерть в его университете обратила бы пристальное внимание властей, осветив его логово ярким прожектором. Охотник не станет рисковать и привлекать расследование, особенно когда он так близок к завершению своего ритуала.

Вот его схема: Шорхейвен. Солнечное затмение. И жертва…

Я окидываю взглядом тихий городок, гадая, где сейчас его жертва. В чём её обвиняют, какое тёмное деяние она совершила. Одиннадцать из двенадцати небесных созвездий уже «завоеваны», осталось лишь Близнецы, последний знак в его схеме.

К тому моменту, как я добираюсь до своей квартиры, руки уже немеют, лёгкие горят от холода. Дрожащими пальцами вставляю ключ в замок и едва не вваливаюсь внутрь.

Единственным источником света оказывается тусклое сияние кухонной техники. Я поспешно включаю лампу, разгоняя тьму.

Скидываю обувь и закутываюсь в пушистый плед на диванчике, пытаясь унять стук зубов. Не пойму, то ли это от холода, всё ещё пробирающего до костей, то ли от нервов.

— Чёрт возьми, — сжимаю телефон, набираясь смелости сделать звонок, которого боялась с самого начала этого задания.

С обречённым вздохом я ставлю таймер на телефоне, затем набираю номер, прижимая свободную руку к груди. Я использую приложение, чтобы скрыть свой номер. Если после трёх гудков никто не ответит, придётся сбросить вызов.

— Кто это? — раздаётся в трубке.

Горло сжимается, я с трудом сглатываю. Как же давно я не слышала голос Дарби.

— Я здесь. Была с ним.

Наступает напряжённая пауза, прежде чем он наконец произносит:

— Ты в безопасности?

Облегчённо выдохнув, я ослабляю хватку на телефоне и окидываю взглядом своё жилище. Взгляд цепляется за немногие личные вещи, которые я расставила по комнате, чтобы не потерять связь с реальностью.

— Да, я в безопасности.

Отчётливо слышу, как он выдыхает:

— Господи, где ты?

— Я не могу тебе сказать. Просто хотела, чтобы ты знал, со мной всё в порядке, — и чтобы услышать голос друга, почувствовать, что у меня ещё есть спасательный трос.

— Но это не так. Я слышу по твоему голосу, — резко бросает он, подрывая мою решимость. — Расскажи, что случилось, — я прикусываю уголок губы, мысленно проклиная себя. Конечно, Дарби сразу понял, что я на взводе. — Хол, если это тот, кого мы ищем, ты подвергла себя серьёзной опасности, — продолжает он. — Позволь мне помочь тебе выбраться оттуда.

Я подавляю вспышку раздражения и прижимаю плед к груди.

— Я знаю, что делаю, — уверяю я. — Я месяцами погружалась в его мир, изучала его…

— Преследовала, — резко перебивает он.

Во мне вскипает возмущение.

— Только я могу это сделать.

Дарби не имел права голоса, когда я принимала это решение.

— Назови мне имя, — требует он.

— Ты знаешь, что я не могу. Послушай… — подаюсь вперёд, пытаясь унять давящее чувство в груди. — Просто… хоть раз доверься мне.

— Я всегда тебе доверял. Даже когда эта одержимость вышла из-под контроля, — наступает долгая пауза. — Ты же понимаешь, Лорел никогда бы это не одобрила. Она всегда была против того, чтобы ты лично вела… — он обрывает фразу, устало вздохнув.

Его слова обжигают, словно кислота.

Между нами повисает молчание. Моё прерывистое дыхание эхом отдаётся в трубке. Я с трудом сглатываю, преодолевая жгучую боль в горле.

— Я думала о Хейли в годовщину. Прости, что не смогла в этот раз быть там.

Представляю, как Дарби крутит на запястье кожаный браслет, тот, что дочь подарила ему перед тем, как её похитил монстр, погасивший её светлый огонь в этом мире.

Возможно, жестоко использовать её память таким образом, но если он упоминает Лорел, чтобы давить на меня, это моя единственная защита.

— Вижу, ты по-прежнему не можешь найти своё сердце, — бросает он, и в его резком тоне слышится гнев.

Напряжение в плечах спадает.

— Я это заслужила.

Как и всякий защитный механизм, я нарастила на сердце твёрдую корку, чтобы оградить его. Но эта грубая броня нередко ранит близких мне людей.

— Дарби… — я замолкаю, с трудом выталкивая из груди мучительный вздох. Не могу врать, будто мной не движет эгоизм. — Времени почти нет. Но я в порядке. Я обязана довести дело до конца.

— Вспомни мои слова о воле, которую нельзя навязывать, — в его тоне ледяная твёрдость. — Месть не изменит прошлого.

Таймер пищит. Паника сжимает грудь.

— Свяжусь, как появится шанс, — бросаю я. — И не пытайся отследить звонок. Я его замаскировала твоими же способами.

Сбрасываю трубку. Почти сразу же на меня наваливается усталость, а адреналин покидает мой организм. Я чувствую слабость, мышцы болят.

Отшвыриваю телефон, валюсь на диван, бросаю взгляд сквозь узкие стеклянные двери. Среди острых шпилей обсерватория светится в ночи. Купол нависает над городом, как зловещая крепость, хранящая тайны.

Мы с университетом хотим одного и того же.

Его исследований.

Борясь с наваливающейся усталостью, я встаю и подхожу к балконной двери. Не задумываясь, я привстаю на цыпочки и смотрю сквозь мутное стекло с двойным остеклением.

В этом и заключается суть мышечной памяти, со временем наши действия становятся настолько привычными, настолько укореняются в нас, что мы выполняем их без особых усилий. Это может быть приятно.

А может быть и кошмаром.

Наш организм способен сохранять память о травмирующих событиях, и малейший намек на опасность вызывает у нас реакцию «бей или беги».

Сегодня я не просто прислушивалась к тревожным сигналам, которые посылало мне тело, я превратила их в свою песню. Каждый угрожающий, оглушительный всплеск волны становился трелью. Каждый удар страха по моим костям превращался в ритмичный стук, который я синхронизировала с биением его мощного сердца.

Скольжу взглядом по его обсерватории, представляю, как он там, в глубине, наносит на карту созвездия.

Планирует следующее убийство.

Рука невольно тянется к шее, осторожно спускается к пуговицам кофты. Расстёгиваю одну, затем вторую, позволяя пальцам неспешно скользить. По коже пробегает дрожь, когда я воображаю, как его руки исследуют моё тело так же, как он изучает звёздные карты.

Прикосновение рук смерти.

Когда смерть дышит в лицо, когда каждый вдох может стать последним, а жизнь висит на волоске, в душе рождается странное влечение к её беспощадным объятиям.

Ты устаёшь бояться.

Я обхватываю шею ладонью, сжимаю, пока не нарастает давление. Не отрывая взгляда от его величественного убежища, я касаюсь самых сокровенных мест своего тела. Переписываю нейронные пути. Возвращаю украденную власть.

Возбуждаюсь от мысли, какой страх зажгу в его тёмных глазах.

Юбка падает к ногам. Одной рукой я опираюсь о стекло, чтобы удержать равновесие, другой скольжу между бёдер. Волна возбуждения прокатывается по венам, мышцы напрягаются.

Возможно, мой охотник сейчас в затишье, но я чувствую приближение перемен, как океан отступает перед приливом, зная, что ничто не остановит надвигающуюся волну.

Я видела это, когда его прекрасные глаза вспыхнули голубым пламенем. Голод Ориона нарастает, как приливная волна.

И я буду рядом, когда он сломается.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, сжимаю пальцами шею, впиваюсь ногтями в кожу, оставляя на горле следы. От удовольствия у меня выгибается спина, и я стону, дрожа от наслаждения. Тяжело дышу и смотрю в безлунную ночь.

В каждом монстре есть что-то порочное. Мне просто нужно пробудить в нём этот скрытый голод, который он не выпускает наружу, даже когда приходит время охотиться.

На фоне темноты горят звёзды, навевая воспоминания об Орионе, который был так близко, что я могла разглядеть серое кольцо вокруг бирюзового моря его радужки. От этого захватывало дух, как будто я смотрела на скопление галактик, на звёздное пекло.

Если Ориону нужно тело, он может взять моё. Оно давно перестало принадлежать мне.

В моей уязвимости, в полной беззащитности кроется освобождение от страха. Орион мог задушить меня на том камне, и у меня был бы лишь один повод для сожаления.

Месть не изменит прошлого.

Нет, не изменит. Но я и не пытаюсь переписать историю.

Если задача скульптора — отыскать статую внутри каменной глыбы, то я стану этим чертовым скульптором. Я буду высекать из камня Ориона, пока не освобожу его тайны.

— Второго шанса у меня не будет, — шепчу я, прерывисто дыша.

Я ласкаю себя до тех пор, пока моё тело не напрягается, пока меня не накрывает волна удовольствия. Сжимаю своё горло, пока в ушах не начинает шуметь от прилива крови, пока не тону в бушующих волнах ощущений…

Пока удары сердца не звучат так отчётливо, что их можно сосчитать.

На данный момент в мире, по оценкам экспертов, действуют около двух тысяч серийных убийц — примерно пятьдесят из них находятся только в США. Большинство так и не попадают в руки правосудия. Они либо заболевают, либо теряют дееспособность, либо оказываются в тюрьме за другие преступления, но прекращать убивать не перестают. Потребность подчинять и присваивать чужую силу никогда не угасает.

— Коллинз Холбрук

КОЛЛИНЗ

Лорел однажды сказала мне, что тёмная сторона психологии куда более многогранна, и нужно быть осторожной, погружаясь в глубокие воды человеческого сознания.

Когда я спросила её про светлую сторону, она лишь улыбнулась:

«Какая ещё светлая сторона?»

Когда дело касается разума, нет такой области, которую не затронули бы тени, есть лишь разные глубины тьмы.

Некоторые из них слишком глубоки, чтобы их можно было преодолеть.

Погружение в психотерапию, исследование прошлого пациента требует терпения и деликатного, уважительного подхода. Снимать слои травмы — всё равно что помогать пострадавшему от ожога вновь почувствовать свои повреждённые нервные окончания. Нужно быть осторожными, чтобы не разрушить психику.

Но и себя нельзя забывать защищать. В этой работе легко заразиться чужой болью.

Чувствительность работает в обе стороны.

«Просто постарайся не быть такой невыносимо соблазнительной, ангел».

Предупреждение Ориона эхом отдаётся в сознании, вызывая волну трепета при воспоминании о его грубоватом тоне. Я задела его за живое.

Тем временем доктор Юджин Прескотт сидит на бежевом диване в моём кабинете. Его светло-русые волосы аккуратно подстрижены и зачёсаны назад, лицо гладко выбрито, от него пахнет дорогим одеколоном. Он одет в строгий академический костюм, будто заявляя о своём статусе.

Он держит телефон так, чтобы видеть экран, пока я устраиваюсь в кресле напротив.

— Бэннер неплохо вас тут обустроил, — замечает он, окидывая кабинет оценивающим взглядом. — И, судя по всему, работой вас тоже не обделили.

Я отвечаю формальной улыбкой, улавливая скрытый подтекст: мне дали хорошее место.

А всё, что дано, можно и отобрать.

— Меня не слишком заботят декорации, — говорю я. Принты с картинами так и стоят у стены, я их даже не повесила. На полках лишь несколько книг, которые уже были здесь, когда я приехала.

— Уверен, возня с безумствами Найта отнимает у вас немало времени, — произносит он с провокационной ноткой. — Так чем я могу помочь, доктор Холбрук?

— Прежде всего, благодарю вас за готовность к сотрудничеству. Особенно в этом вопросе, — говорю я.

— Разумеется, — уверенно кивает он.

Я складываю пальцы в замок на коленях и скрещиваю ноги, не упуская того, как его жадный взгляд скользит по моим ногам. Если бы это была настоящая терапевтическая сессия, я бы сделала ему замечание.

Но сейчас я здесь, чтобы копаться в грязи.

— Давайте начнём с ваших отношений с доктором Найтом, — начинаю я. — Насколько тесно вы работали с ним в последний год?

Он коротко вздыхает.

— С Найтом нельзя работать тесно. Вы знаете, что он почти не покидает обсерваторию? Думаю, он там даже спит. Он требует, чтобы каждый предварительно, то есть в течение часа, дезинфицировал все поверхности и себя перед входом в помещение. А эти его перчатки… Не вспомню даже, сколько проектов задержалось из-за его одержимости стерильностью.

Я беру со стола папку и кладу её на колени.

— Поэтому вы пошли против его распоряжения не отключать ускоритель частиц? Не хотели столкнуться с задержками?

Его лицо каменеет. Он откидывается на диван, закидывает ногу на колено, меняет тактику:

— Послушайте, как я уже говорил, наука сложная штука. Вам придётся мне поверить. Я принял верное решение.

Я раскрываю папку и переворачиваю страницу.

— Насколько я понимаю, и прошу прощения, я не учёная, — на миг встречаюсь с ним взглядом, мило улыбаясь, — резкое отключение ускорителя вызывает нестабильный распад частиц и может привести к высокому уровню радиации. Всю эту энергию сначала нужно аккуратно рассеять, верно? — поднимаю глаза и слегка наклоняю голову. — Возможно, нам повезло, что последствия не оказались серьёзнее.

Сжато улыбнувшись, он проводит рукой по тёмно-синему галстуку:

— Он загрузил вредоносное ПО, чтобы сорвать презентацию и выставить меня в дурном свете. Но опять-таки… — он поднимает ладонь, — наука штука сложная, — его взгляд снова скользит по моим ногам, на этот раз откровеннее. — Я был бы рад показать вам линейный ускоритель, объяснить основы для вашей оценки. Но, разумеется, для этого мне нужен доступ в обсерваторию, отдельно от Найта.

«Намёк понят», — думаю я, делая улыбку ещё любезнее:

— Разумеется.

Откладываю папку, скрещиваю ноги так, чтобы он мельком увидел разрез юбки на бедре. Мне не нужен доктор Прескотт в качестве врага. Его приставили к Ориону, чтобы следить за ним. А значит, последний год он внимательно наблюдал за Орионом. Возможно, он окажется полезен.

— Это можно устроить, как только мы…

Неожиданно дверь кабинета распахивается, обрывая меня на полуслове.

— У меня сессия, — говорю я, встречаясь взглядом с пылающими глазами вошедшего. — Доктор Найт.

Орион заполняет дверной проём, словно сама ночь, отнимая воздух, которым я дышу. Он закрывает за собой дверь, щелчок замка гулко раздаётся в напряжённой тишине.

— Чёрт. Что он тут делает? — Прескотт бросает на меня обвиняющий взгляд, прежде чем встать напротив мужчины, одетого во всё чёрное.

Орион смотрит только на меня:

— Ты сказала прийти сегодня к тебе в кабинет.

Он произносит это так буднично, что я с трудом сдерживаю улыбку. Я не напоминаю, что сказала ему об этом несколько дней назад.

— Доктор Прескотт, уверяю вас, это недоразумение. Приём доктора Найта назначен на более позднее время, — обращаюсь я к Прескотту, а последнюю фразу адресую Ориону, слегка расширив глаза.

На его пухлых губах расцветает завораживающая улыбка, прежде чем он демонстративно снимает кожаную куртку и вешает её на крючок.

— Думаю, совместная сессия может оказаться терапевтической. Поможет выплеснуть агрессию, — его руки в перчатках сжимаются в кулаки, он ухмыляется Прескотту. — В прошлый раз, когда мы оказались в одной комнате, ничего толком не прояснилось, да, Юджин?

На лице Прескотта мелькает испуг.

— Знаете что, всё в порядке. У меня и так есть неотложные дела, — он хватает телефон и направляется к двери, на миг оборачиваясь: — Но моё предложение остаётся в силе, доктор Холбрук.

Дверь закрывается, и я бросаю на Ориона суровый взгляд.

— Не понимаю, зачем ты усложняешь мне жизнь.

В его зелено-голубых глазах вспыхивает что-то необузданное. Он скрещивает руки на груди поверх чёрной рубашки, на губах играет самодовольная усмешка.

— Облегчать жизнь не входило в условия твоего шантажа, скворчонок. К тому же от Прескотта ты ничего не добьёшься. Он — самовлюблённый подхалим, готовый на любую ложь, лишь бы занять моё место.

Я специально медленно раздвигаю и скрещиваю ноги.

— И всё же ты пытался выбросить его из окна.

Орион не отводит взгляда.

— В следующий раз я не стану пытаться. О каком предложении вы говорили? — резко меняет он тему.

Я встаю, отношу папку на стол и прячу её за открытым ноутбуком, прежде чем повернуться к Ориону.

— Для более полной оценки мне нужно увидеть обсерваторию. Поскольку доктор Прескотт уже оказал мне неоценимую помощь в реализации протоколов, он предложил показать обсерваторию и рассказать о некоторых приборах.

Неторопливо, с нарочитой медлительностью Орион проводит пальцем по нижней губе. Его взгляд скользит по моему телу, прежде чем вновь встретиться с моим.

— Этого не будет.

— Он был более чем рад дать мне то, что нужно, — продолжаю я, глубже вонзая метафорический нож.

В его лице проступает что-то тёмное и угрожающее, а моя кожа вспыхивает там, где задерживается его жаркий взгляд.

— Если хочешь проверить теорию о том, умеет ли Прескотт летать, что ж, принимай его предложение.

Его властный тон вызывает дрожь по моему позвоночнику.

— Судя по твоему тону, ты совсем не встревожен, Орион.

— А судя по твоему тону, ты ведёшь себя не как психиатр, Коллинз. Но вот мы здесь.

— Вот мы здесь, — улыбка невольно расцветает на моих губах. — Люди вообще так разговаривают?

— Мы так разговариваем.

Его пронзительный взгляд приковывает меня, глаза горят такой силой, что у меня перехватывает дыхание, пока он неспешно окидывает взглядом моё тело. А я изучаю его в ответ. Как он сгибает длинные пальцы, меняет позу, вращает головой, разминая шею.

На нём нет галстука, верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Под напускным спокойствием бушует океан.

— Вы выглядите… обеспокоенным, доктор Найт, — улыбаюсь я, возвращая ему его же слова, сказанные когда-то мне.

— Ты чертовски постаралась, чтобы так вышло, — его напряжённая фигура буквально вибрирует. — К несчастью, у меня любознательный нрав, и его нелегко усмирить.

Я приподнимаю бровь:

— Это значит, ты соглашаешься на терапию?

Он вскидывает подбородок.

— А если и так?

— Я не буду нежной.

— Блять, я на это и надеюсь.

Прикусываю уголок губы, сдерживая улыбку. Орион словно пытается произвести на меня впечатление своей манерой поведения, агрессивной, собственнической. Как первобытный альфа-самец, отмечающий территорию, он медленно направляется к дивану, словно заявляя на него права.

Он небрежно опускает своё высокое, стройное тело на диван, и мне приходится сдерживаться, чтобы не прикоснуться к тому месту, где сердце бьётся, словно барабан, о грудную клетку. Когда волнение стихает, я неспешно направляюсь к своему креслу, сажусь напротив него, скрещиваю ноги.

Его взгляд задерживается на разрезе моей юбки, и жаркая пульсация вспыхивает у меня между бёдер. Но это совсем не то чувство, что возникло минутами раньше от взгляда Прескотта.

— Расскажи, когда ты в последний раз был близок с кем-то.

— Близок, — повторяет он, поднимая на меня взгляд.

— В сексуальном смысле, — уточняю я, намеренно поддразнивая.

— Трахался.

Я стараюсь не моргнуть, удерживая его взгляд:

— Трахался.

Он проводит рукой в перчатке по подбородку.

— С тех пор, как случилась авария.

Его признание сгущает прохладный воздух между нами. Прошло больше шести лет с тех пор, как Орион в последний раз занимался сексом. Эта информация пробуждает во мне тёмное, соблазнительное чувство власти.

После недолгой паузы я мягко нарушаю молчание:

— Тот человек, которого ты потерял… О ком упоминал Бэннер. Это была она?

Лицо Ориона напрягается, тень пробегает по его чертам.

— Доктор Кэллоуэй, — произносит он тихо. — Эмма, — он делает ровный вдох. — Нет, между нами всё было не так. Мы были близки, и… возможно, со временем могло бы возникнуть нечто большее. Но мы были партнёрами. Для нас главное было исследование, — его голос становится тише, в нём проскальзывает едва заметная дрожь. — Я доверял ей. Она была гениальна. Конечно, большую часть признания получал я, увы, так устроены многие сферы, но Эмма была так же увлечена делом, как и я, — на его губах появляется ностальгическая улыбка. — Возможно, даже больше.

В его словах звучит горькая нотка. Возможно, Орион не умеет скрывать истинные мысли, и его признание могло сорваться непроизвольно. А может, это часть продуманной игры. Но боль в его голосе кажется неподдельной, обнажённой до предела. Она живёт в нём, как неуходящая волна, медленно разрушающая возведённые им стены.

После его реакции, когда я в прошлый раз затронула эту тему, я решила копнуть глубже в его прошлое. У Ориона нет аккаунтов в социальных сетях. Он держится в тени. Та скудная информация, которую мне удалось собрать, не раскрыла всей картины. Оба родителя трагически погибли, когда он учился в колледже. Близкий друг детства умер от болезни. Бывший наставник внезапно скончался. А Эмма, его партнёрша по исследованиям, ушла из жизни до того, как их начинания увенчались успехом.

Жизнь Ориона Найта — бесконечная череда потерь.

Медленно вдохнув, я откидываюсь на спинку кресла, решив сегодня больше не давить на него.

Он ещё больше разрывает контакт, поворачивается, осматривая мой кабинет, ореховые книжные шкафы вдоль стен, мебель в нейтральных льняных тонах, арочное окно с частичным видом на океан, ряд поддельных дипломов в рамах у каменной стены.

— У меня не было времени на оформление, — поясняю я, отвечая на его любознательный взгляд.

— Значит, ты всё-таки любишь шахматы, — замечает он, глядя на мраморную шахматную доску на боковом столике.

— Это правда. А ты не думал, что через секс можно преодолеть барьер к близости? Например, убрав презервативы.

Его губы едва заметно приподнимаются в усмешке, в глазах появляется лёгкое веселье.

— Дело не только в физическом контакте. Секс — это отвлекающий манёвр.

Чтобы подчеркнуть свою мысль, его взгляд снова скользит по разрезу на моём бедре.

— Как часто в течение дня у тебя возникают навязчивые сексуальные мысли?

— Тридцать семь.

Я стараюсь дышать ровно.

— Ты считал.

— Я всё считаю, — он кладёт ладони на бёдра, пальцами отбивая ритм в такт моему бешено колотящемуся пульсу. — Но это было до тебя. Сейчас, в среднем от шестидесяти до шестидесяти семи.

Сердце бешено колотится у меня в груди. Он стучит всё быстрее.

— Как думаешь, с чем это связано?

— Я стал реже бывать в обсерватории, — отвечает он прямо. — А когда я там, меня почти ничто не отвлекает.

Я киваю с многозначительным видом.

— Нам нужно разобраться в твоих…

— Ты хочешь узнать, какие у меня запретные мысли, — резко перебивает он, прекращая стучать. — Интересуешься, нет ли среди них чего-то запретного, скажем, инцеста или зоофилии?

Я отвожу прядь волос со лба.

— Заучить медицинский справочник, не значит уметь применять знания на практике.

— Согласен, — он меняет позу. — Но, думаю, мы можем сразу перейти к делу, и ты объяснишь, как мне поможет то, что ты будешь сводить меня с ума?

Я стараюсь говорить ровно:

— Ты не ответил на мой вопрос.

Его ноздри слегка раздуваются.

— Девиантное сексуальное поведение, — откровенно говорит он. — В частности, мои навязчивые мысли носят сексуально-агрессивный характер.

Я сглатываю, чувствую, как его взгляд медленно скользит по линии моей шеи. Его левая рука сжимается в кулак, и во мне вспыхивает острая, почти физическая реакция.

— Это необычный набор симптомов, — говорю я, усилием воли отгоняя мрачные образы, пытающиеся пролезть в сознание. — Боязнь прикосновений в сочетании со страхом заражения, боязнью микробов…

— Мизофобия…

— И сексуальные навязчивые идеи, — делаю вдох. Перед глазами мерцают пятна. — Нам предстоит большой объём работы, чтобы выработать терапевтический подход.

Я встаю и направляюсь к столу, мне нужно несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

— Хм-м-м, — Орион издаёт звук, слишком уж довольный. — Я думал, экспозиционная терапия и есть терапевтический подход. Как ты там сказала? Прикасаться… интимно?

В моём сердце зарождается страх. Когда он заметил синяки, я увидела по его глазам, как эти отметины пробудили в нём скрытую извращённую натуру. Но я хотела показать их лишь для того, чтобы разжечь его голод, а не для того, чтобы подтолкнуть его к краю. Ни в его предыдущих оценках, ни на местах преступлений не было ничего, что указывало бы на расстройство сексуального садизма.

Разбудить его монстра — значит расковырять рубцы моей собственной травмы.

Я крепко зажмуриваюсь.

Раз. Два. Три.

Возьми себя в руки, чёрт возьми.

Медленно выдыхаю.

— Учитывая уникальную способность психики защищать своего носителя, боязнь прикосновений может быть бессознательным механизмом предотвращения вреда. Сначала нам нужно понять…

— Я не улавливаю суть.

Я перекладываю стопку папок из манильской бумаги, выжидая несколько лишних секунд, прежде чем достать его досье.

— Часто те, кто страдает от сексуальной одержимости, настолько боятся поддаться своим навязчивым мыслям, что создают ещё больше навязчивых идей, чтобы отвлечься. Это классический случай ОКР. Если ты боишься причинить вред, то вполне логично, что ты испытываешь отвращение к прикосновениям, — прижимаю папку к груди и поворачиваюсь к нему. — Если ты не можешь прикоснуться к человеку, значит, не сможешь ему навредить.

Его улыбка такая пронзительная, что может ранить.

— Вся эта психоаналитическая болтовня лишь для того, чтобы сказать, что ты считаешь меня опасным.

— Я этого не говорила, — упираюсь ладонью в край стола.

Орион подаётся вперёд, сцепив руки в перчатках.

— Но как только ты залезешь в мою голову, прочешешь её своим маленьким психотерапевтическим гребнем, твоё заключение будет гласить: «высокий риск».

— Ты продолжаешь гонять на мотоцикле, хотя пережил серьёзную аварию, которая могла стоить тебе жизни, — замечаю я. — Это и есть опасный риск.

— Статистика говорит обратное.

— Может быть. Но мне кажется, дело в другом.

Напряжение сгущается вокруг нас, пространство между нами натянуто до предела в тяжёлой паузе. Он требует, чтобы я объяснила ситуацию, смотря на меня испепеляющим взглядом.

— Несмотря на стычку с Прескоттом, я переживаю не о том, что ты можешь навредить другим, — подбираю слова осторожно, ступая по тонкому льду. — А о том, что ты сам себе опасен.

Порыв ветра ударяет в оконное стекло. Внутри всё сжимается от резкого звука, но я не вздрагиваю, продолжаю пристально следить за малейшей реакцией Ориона.

Он остаётся непроницаемым, его твёрдый взгляд не отрывается от моего.

Отвожу волосы с лица.

— У тебя бывает импульс спрыгнуть? — спрашиваю я. — Такой внезапный навязчивый позыв, когда ты находишься на высоте, например, в своей обсерватории? Называется «зовом пустоты».

Он медленно наклоняет голову.

— Для большинства людей это нормально.

— Да. Но ты когда-нибудь поддавался этому позыву? — настаиваю я.

В его глазах вспыхивает что-то горячее, вызывающее.

— У меня нет суицидальных навязчивых мыслей, — произносит он, приподнимая уголок рта в кривой, безрадостной усмешке.

— Внезапное желание прыгнуть возникает редко, — говорю я, чувствуя его сопротивление. Мне нужно сменить тему. — Люди с обсессивно-компульсивным расстройством, связанным с причинением вреда, испытывают сильные, жестокие мысли. Нежелательные вспышки, в которых они совершают что-то ужасное. Причиняют боль кому-то. Причиняют боль себе. Чем ужаснее мысль, тем сильнее она парализует. Люди никогда не действуют в соответствии с этими мыслями, но один только страх заставляет их чувствовать, что они теряют контроль.

Его челюсть напрягается, на шее вздуваются сухожилия.

— Это тоже распространённое явление, — признаёт он. — Нахождение на грани между жизнью и смертью, в прямом и переносном смысле, напоминает о том, что у нас есть свобода воли. Это даёт определённую силу, позволяя сделать решительный шаг и прыгнуть, вместо того чтобы упасть. Мы знаем, что можем ответить на зов, — он делает паузу, и на его губах появляется тень улыбки, — но предпочитаем этого не делать.

Захваченная силой его взгляда, я пытаюсь контролировать дыхание.

— Тогда объясни мне, Орион. Зачем идти на такой риск?

— Всё просто, — отвечает он. — Мне нужны опасность, адреналин. Когда я на мотоцикле и сердце бьётся быстрее, разум затихает. Нет места навязчивым мыслям. Даже мысли как таковой нет.

Мой пульс учащается от его слов.

— Прилив эндорфинов даёт отвлечение, — рассуждаю я, медленно кивая. — Как часто ты используешь эту тактику?

— При каждом удобном случае.

— Ты зависим от этих порывов.

— Я зависим от тебя.

Я крепче прижимаю папку к груди.

— Твои импульсивные словечки, чтобы отвлечь внимание, здесь не помогут.

— Я не пытаюсь отвлечь, — он откидывается на спинку дивана. — Ты красивая.

— Ты уже говорил мне это.

— И буду говорить каждый раз, как только подумаю. Ты чертовски красива, я даже ясно мыслить не могу. Я одержим, и блять… — его голос опускается до грубого шёпота. — С той самой встречи у меня в голове полный хаос, доктор Холбрук.

Я с трудом сглатываю.

— Так это твоя месть за то, что я заставила тебя чувствовать себя неловко? — всматриваюсь в его глаза, пытаясь найти правду.

— Вовсе нет, — говорит он, но за его весёлым тоном скрывается напряжение.

— Ладно, — я киваю. — Ты не можешь говорить мне такие вещи во время сеанса.

— Я не могу с этим ничего поделать.

— Ты должен попытаться.

Наши взгляды прикованы друг к другу, тишина слишком громко отдается у меня в ушах.

— Если ты под моим наблюдением, то не можешь смотреть на меня так, доктор Найт.

Его взгляд становится мрачнее.

— Может, я вовсе не хочу быть под твоим наблюдением, а под кое-чем другим.

Жар охватывает всё моё тело.

— Нам нужно поработать над упражнениями, которые помогут тебе фильтровать то, что срывается с языка, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на взвинченные нервы.

— Это просто мысли. Просто слова. Ты же говорила, что я не стану их воплощать.

Он смотрит на меня, словно испытывая, будто это тест, который я не должна провалить.

У меня по спине пробегает холодок. Я разглаживаю юбку ладонью.

— Нет, но я не уверена, что смогу справиться с шестьюдесятью семью примерами твоих пошлых мыслей.

Он прижимает язык к уголку рта, смотря на мою шею.

— Думаю, ты способна выдержать гораздо больше.

По коже пробегает внезапный холодок. Что-то не так… совсем не так. Я рассчитывала, приоткрыв собственные трещины, приблизиться к нему, а не обнажить себя перед садистом. Возможно, я надавила слишком сильно, слишком резко. Мне нужно, чтобы он раскрылся, пусть даже немного одичал, но не разрушился.

Ненароком поглаживаю большим пальцем созвездие на запястье, пытаясь унять пульс.

— Помимо того, что это неуместно, ты должен понимать, что большинству людей требуется время, чтобы ощутить определённый уровень близости.

Его улыбка полна понимания, а низкий смешок отдаётся теплом внизу моего живота.

— Время — всего лишь конструкция для измерения течения жизни, — он пожимает плечами, откинувшись на диван. — Оно подаётся нам по капле, в потоке слов и аккордов, в песне, которую мы переживаем линейно, создавая воспоминания, — в его голосе звучит серьёзность. — Я переживаю нашу песню каждый раз, когда смотрю на тебя, Коллинз. Сразу всю, — его глаза пылают. — В едином порыве.

Молекулы воздуха искрят от жара. Поражённый орган в груди трепещет. Я чувствую, как меня затягивает в его бурлящий поток, тащит подводное течение его неустойчивых мыслей.

Чтобы скрыть проблеск тревоги в выражении лица, я бросаю взгляд на папку в руке — два отчёта МРТ. Один датирован до аварии на мотоцикле. Второй из обследования, которое Бэннер назначил два года назад.

В отчёте со структурными снимками указано, что явной травмы нет. Ни кровотечений, ни поражений, ничего, что объясняло бы перемены, проявившиеся у Ориона после аварии. Всё проверено и подтверждено. И всё же заметен едва уловимый сдвиг в функциональной связности, некоторая повышенная реактивность в зонах, связанных со страхом и навязчивостью.

Что бы ни произошло после аварии, это изменило что-то более глубокое, что-то психологическое. Неважно, была ли авария катализатором.

Он верит, что была.

И этим можно воспользоваться.

— Мы отошли от темы, — поднимаю на него взгляд. — Ты говорил, что в обсерватории навязчивые мысли тебя не одолевают. Мне нужно изучить твой распорядок. Только наблюдая за тобой там, я смогу дать полноценную оценку…

Он резко встаёт.

Достаёт из кармана рубашки очки, надевает их и направляется к боковому столику. Кладёт палец на одну из чёрных шахматных фигур, слегка наклоняет её.

— Знаешь, конь — самая коварная фигура на доске, — произносит он ни с того ни с сего.

Я хмурюсь.

— Это спорный вопрос.

Он усмехается, глядя на доску.

— Одна из моих любимых комбинаций «спёртый мат». Это когда король полностью окружён своими же фигурами, ему некуда бежать. А конь… — он подцепляет пальцем коня и поднимает, перемещая буквой «Г», — перепрыгивает прямо через них, — он поднимает глаза на меня: — Шах и мат.

Закрываю папку и кладу её на стол.

— Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя зажатым коллегами?

— Забавно, что ты видишь в этой ситуации меня королём, — он начинает двигаться в мою сторону, медленно сокращая дистанцию.

Я прикидываю, как лучше обойти его.

— Ты всё ещё сомневаешься, можно ли мне доверять.

Он останавливается в паре шагов.

— Я всё и всегда подвергаю сомнению, — его взгляд встречается с моим поверх оправы очков. — Например, почему ты считаешь, что очень важно понаблюдать за мной в обсерватории.

— А почему бы и нет? Там проходит большая часть твоего времени. Обычно учёного не приходится уговаривать показать свою работу, — усиливаю твёрдость в голосе. — Кто-то бы сказал, что твоя скрытность в отношении исследований граничит с паранойей.

— А я бы сказал, что это настоящая паранойя.

Я напряжённо выдыхаю и перехватываю инициативу разговора в свои руки.

— Как считаешь, почему тебе удалось спасти меня от волны, Орион?

Он приподнимает тёмную бровь.

— Ты же эксперт. Лучше расскажи, что ты думаешь о том, почему я смог тебя спасти и сблизиться, — при этом он делает ещё один шаг в мою сторону.

— Опасность, — отвечаю я лаконично. — Ты ринулся в волну, не задумываясь о собственной безопасности. Ты действовал импульсивно, желая испытать прилив адреналина. Ты сам признался, что делаешь это при любой возможности. Такая тяга к стимуляции проявляется в крайне рискованном поведении, в стремлении к острым ощущениям.

Его губы изгибаются в кривой усмешке.

— Чёрт, а я-то считал, что совершил героический поступок. Ты, похоже, готова объявить меня безумцем.

— Я бы не стала употреблять это слово.

— Тогда какое бы ты использовала?

— Учитывая то, как ты ведёшь себя сейчас… — я упираюсь спиной в край стола, стараясь сохранить дистанцию. — Я бы охарактеризовала твоё поведение как… непредсказуемое.

Он наклоняет голову так, что между нами почти не остаётся пространства. Настолько близко, что я слышу собственное прерывистое дыхание, ощущаю аромат океана и тумана, пропитавший его одежду. Это вызывает в крови пьянящее возбуждение.

Его взгляд буквально поглощает меня, опускается к бешено пульсирующей жилке на моей шее.

— Я не единственный непредсказуемый элемент в этой комнате, доктор Холбрук.

Я невольно сглатываю, ошеломлённая голодом, пылающим в его глазах. Прядь волос падает на его лоб, и я едва сдерживаюсь, чтобы не убрать её. Внутренний сигнал тревоги пронзительно вопит: «Осторожнее!»

Он протягивает руку рядом с моим бедром. Я замираю, почти не дышу, а он тянется дальше, касается клавиатуры моего ноутбука и выключает программу записи.

Закрываю глаза, и с моих губ срывается хриплое ругательство. Я сдерживаюсь, чтобы не поморщиться от боли, отдающей под рёбра.

— Полагаю, у тебя есть этические основания для того, чтобы записывать меня, — говорит он хриплым голосом, заставляя меня снова взглянуть на него. — Учитывая, насколько незыблемы твои принципы.

Выпрямляюсь, усилием воли беру себя в руки.

— Я веду подробные записи. Это моя практика. Тем более что наблюдать за тобой в привычных условиях у меня не получается.

Он греховно ухмыляется и упирается костяшками пальцев в стол, словно замыкает пространство вокруг меня. Глазами медленно скользит по моему горлу. Синяки, скрытые под волосами, будто вспыхивают под его пристальным взглядом.

Губы Ориона растягиваются в прекрасной понимающей улыбке.

— Тебе не нужно наблюдать за моей скучной рутиной, Коллинз. Видишь, где я сейчас? Я не в своей обсерватории. Не слежу за звездными узорами. Не гонюсь за адреналином на своем байке. Я здесь, с тобой, — его голос словно наждачная бумага, которой проводят по моей коже. — Быть рядом с тобой — вот вся опасность, которая мне нужна, ангел.

Моё дыхание учащается, взгляд невольно притягивается к распахнутому вороту его рубашки, где мелькает чёрный узор татуировки. Я осмеливаюсь поднять руку, поддавшись очарованию.

— Осторожно, — предупреждает он. — Если только не хочешь оказаться задушенной, хорошенько подумай, стоит ли это делать.

От этой угрозы у меня перехватывает дыхание, и я опускаю руку.

— Это нездорово, — выдавливаю я из себя.

Он медленно кивает.

— О, я знаю. Это болезнь. Я, блять, мечтаю о том, какова на вкус твоя кожа.

В ответ по моей коже пробегает жаркая волна, тело разрывается между страхом и желанием, а повреждённые части меня стирают грань между инстинктом выживания и бесстыдной потребностью.

Я вздрагиваю, ощущая, как его взгляд обжигает меня, словно клеймо. В голове невольно возникает картина, как я прижимаюсь к его губам, чувствую на себе тяжесть его тела. Где-то в глубине просыпается любопытство, а может, и не только оно… Ведь его неприятие прикосновений должно было стать для меня защитой, барьером.

Я должна была подталкивать его, не наоборот.

— Я имею в виду, — говорю я, — что менять одну навязчивую идею на другую вредно для здоровья. Это называется переносом.

Он хрипло усмехается.

— А быть настолько соблазнительной для безумца тоже нездорово. Но вот мы оба здесь.

Невольно на моих губах расцветает дерзкая улыбка.

— Вот мы оба здесь.

Орион неторопливо облизывает губы, и по моему позвоночнику пробегает дрожь. Напряжение между нами словно оголённый провод, искрящийся от каждого движения.

Невольно сжимаю бёдра, пытаясь унять тянущую пустоту. Как хищник, почуявший добычу, Орион замечает это и его глаза темнеют.

— Блять, — выдыхает он резко. — И что теперь, доктор? Значит ли эта экспозиционная терапия, что ты позволишь мне называть тебя малышкой? Рассказывать тебе обо всех грязных способах, которыми я одержим тобой? О том, что каждый раз, когда я вижу тебя сидящей на той скамейке, я думаю только о том, как бы нагнуть тебя над ней, раздвинуть твои ноги и погрузить пальцы внутрь тебя.

От страха у меня учащается пульс. Дыхание болезненно перехватывает, когда от его слов у меня сжимается грудь. Что бы ни случилось, сбежать я не смогу.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле.

— Ммм, — Орион наклоняет голову, изучая меня и сохраняя самообладание. Его взгляд сужается, а на губах появляется опасная ухмылка, как будто он выиграл у меня в споре.

Внутри всё сжимается, когда я понимаю, что совершила ошибку.

Он чуть отстраняется.

— У твоего страха есть вкус, скворчонок. Он аппетитный. Но как бы мне ни хотелось провести день, мучая себя этим... — на его губах появляется дьявольская улыбка, он лезет в карман и достаёт сложенный листок бумаги. — У тебя есть то, что мне нужно, и я заберу это.

На один жуткий, сбивающий с толку миг, я вспоминаю об улике, лежащей у меня в кармане, но тут он произносит:

— Твоя подпись.

Сдерживая вздох облегчения, я выпрямляюсь и беру документ. Бегло смотрю на верхнюю строку и понимаю, что это копия заявления об обязательном отпуске, которое мне давал Бэннер.

— Орион, я никогда этого не подписывала.

— К нему прилагается твоё заявление об увольнении, — говорит он, игнорируя мои возражения. — Вступает в силу немедленно, доктор Холбрук.

Зажатая между его телом и столом, я внезапно задаюсь вопросом, кто же самая хитрая фигура на доске. Встретившись с ним взглядом, я поднимаю документ и разрываю его посередине, бросая половинки на пол.

— Вот. Это мой ход, — многозначительно говорю я. — Жаль, что ты уже сделал свой.

Он облизывает губы, и в его глазах за стеклами очков мелькает холоднокровное веселье.

— Неужели?

Я вздёргиваю подбородок, не позволяя себе дрогнуть.

— Ты утратил право меня запугивать в тот момент, когда отдал мне свой зонтик, Орион.

Его губы кривятся в понимающей усмешке, в глубине глаз вспыхивает вызов. Он отрывает одну руку от стола, проводит ладонью по моей скуле, прижимая пальцы к шее. Его перчатка холодит мою разгоряченную кожу, и по телу пробегает зловещая дрожь, когда его большой палец скользит под моей нижней губой.

Резкий запах кожи сжимает желудок, выталкивая на поверхность вспышку ужаса. Ледяная струйка страха просачивается в вены.

Его взгляд становится хищным, уголок рта приподнимается в злорадном удовлетворении.

— Вот оно, — шепчет он, ловкие пальцы скользят вдоль моего позвоночника. — Твой изысканный аромат, в котором страх смешивается с яростью.

Несмотря на панику, сжимающую моё сердце, от его собственнического тона у меня перехватывает дыхание.

Он выпрямляется, на лице появляется насмешливая улыбка.

— Дело в том, что ты была лёгкой пешкой. Ты идеально подходила для того, чтобы дать мне то, что было нужно. Информацию о намерениях Лео. А теперь? Ты просто отвлекаешь. Чертовски сексуальная, да, но у меня нет на это времени.

— Я тебе не верю.

Я не верю ему.

— Вот во что тебе стоит поверить, — произносит он угрожающим тоном. — Один из нас боится воплотить свои навязчивые мысли в реальность. И, поверь, это точно не я, — уголок его рта дёргается в зловещей усмешке. — Так что прости, но твоя экспозиционная терапия кажется мне пустой тратой драгоценного времени, доктор Холбрук.

Представители мужского пола, подавляя плотские желания, могут стать уязвимыми и открыть дверь более опасному хищнику.

А сейчас, загнанная в угол, именно я и есть этот хищник.

Собравшись с духом, я отбрасываю волосы с плеча, намеренно демонстрируя синяки на шее. Это всего лишь вспышка, но я вижу, как под его невозмутимым видом пробуждается монстр. Его взгляд раскаляется, когда он задерживается на моем горле, и я чувствую, как он сдерживается.

— Есть лишь один способ доказать, насколько это неэффективно, — дерзко заявляю я. Упираюсь ладонями в край стола и поднимаюсь на поверхность, приближаясь к его лицу на расстояние в пару дюймов. — Возможно, на мне сейчас нет трусиков, доктор Найт, — мой голос дрожит, срываясь на шёпот. — Насколько сильно ты хочешь это выяснить? Достаточно ли сильно, чтобы снять перчатку, запустить руку под мою юбку и прикоснуться ко мне, или всё это были пустые слова?

Я демонстративно раздвигаю колени, бросая откровенный вызов.

— Господи… блять, — хрипло бормочет он. В его глазах вспыхивает безумный огонёк, и на меня обрушивается груз шести лет его сдерживаемой жажды, я едва выдерживаю силу этого натиска.

— Сделай следующий шаг, — осмеливаюсь я, и мой голос дрожит от адреналина.

Его ноздри раздуваются, челюсть напряжена до судороги. Что-то неистовое, запретное накрывает меня волной, присваивая. Этот тёмный поток тянется ко мне, исследуя, испытывая.

Желая.

С яростным стоном Орион отталкивается от стола.

Моё сердце бешено колотится, пока я смотрю, как он выбегает из кабинета. Я так напряжена, что даже не вздрагиваю от грохота двери.

— Шах, — бормочу себе под нос.

У меня есть всего мгновение, чтобы вдохнуть, наполнить воздухом сдавленные легкие, прежде чем дверь снова открывается, и он бросается прямо на меня, сверкая глазами.

— О черт…

Затем он наваливается на меня, прижимая к столу, его тело опасно нависает надо мной. Его ноги оказываются между моими раздвинутыми бёдрами, и я с трудом втягиваю воздух, предвкушая, как он грубо прикоснётся ко мне под юбкой...

Но он прижимает палец в перчатке к моим губам, заглушая отчаянный крик, который вот-вот сорвётся с моих губ.

— Ты опасна, — произносит он хриплым шёпотом. — Ты даже не представляешь, что пробуждаешь во мне, — он сжимает челюсти, его сине-зелёные глаза горят яростным пламенем, а тело раздвигает мои бёдра. — Подпишешь ты эту чёртову бумагу или нет, но ты уйдешь отсюда, Коллинз. Я даю тебе только один шанс сбежать как можно дальше.

Его взгляд прожигает меня насквозь, а рука в кожаной перчатке не даёт вздохнуть.

Он медленно убирает палец от моего рта, проводит им по моей шее, по центру груди. Его взгляд тлеет, пока он следит за движением пальца, а затем устремляется вверх, чтобы посмотреть в глаза.

Я теряю дар речи и могу лишь неуверенно кивнуть в ответ. Выражение его лица мрачнеет, он вкладывает что-то холодное в мою руку и поднимает её.

— Шах и мат.

Он вздёргивает подбородок, не сводя с меня глаз, и делает решительный шаг назад.

— Забыл куртку, — бормочет он, срывает её с крючка и, развернувшись, выходит за дверь.

Я жду, пока не слышу тихий щелчок защёлки, и только тогда позволяю себе сделать судорожный вдох. Тяжёлое давление в груди выходит с тихим всхлипом.

— Сука. Сука, сука, сука.

Поворачиваюсь и захлопываю ноутбук, чувствуя, как во мне нарастает гнев. Дрожащими пальцами касаюсь впадинки между грудей, пытаясь уловить неровный ритм сердца, прежде чем разжать вторую руку, сжимающую шахматную фигуру.

Большим пальцем скольжу по гладкому коню. Оттолкнувшись от стола, я чувствую стекающую влажность между бедер, и мне следовало бы быть униженной, пристыженной, но эти чувства давно покинули меня.

Меня так быстро захлестывает ярость, что я швыряю шахматную фигуру через всю комнату. Она с треском ударяется о дверь, прежде чем упасть на пол.

Чёрт бы его побрал.

Орион Найт не заставит меня сбежать.

Я достаю из кармана футляр с таблетками, и мои пальцы задевают лежащий там латунный предмет, вызывая в памяти образы с места его последнего преступления. Возможно, я упустила нечто ключевое в его профиле, сексуальную девиацию, которую не могла выявить, пока не оказалась так близко. Серьёзный просчёт. Но это лишь значит, что нужно скорректировать стратегию.

Я открыла дверь, которую уже не закрыть.

В человеческом сознании нет областей, не тронутых тенью, лишь разная глубина тьмы.

Для сексуального садиста некоторые области слишком глубоки, чтобы в них заглядывать.

И всё же, чтобы победить свой самый большой страх, нужно быть готовым погрузиться в эту тёмную, вязкую пучину.

Последовательность Фибоначчи оказывается ключом к пониманию того, как устроена природа… и она — часть той самой вездесущей «музыки сфер», которая вносит гармонию в атомы, молекулы, кристаллы, раковины, солнца и галактики, заставляя Вселенную «петь».

— Гай Мёрчи, «Семь загадок жизни»

ОРИОН

Единственный источник света в тёмной комнате с телескопами — подсветка смотрового стола. Она освещает экраны и разбросанные инструменты, отбрасывая мягкий белый ореол вокруг Коллинз, которая с любопытством подходит к столу.

Она словно проникла в само пространство комнаты глубже, чем я: каждый атом воздуха пропитан её ароматом, сладкими нотами, которые я способен уловить, и теми, что остаются для меня загадкой. Она склоняется над стеклянными слайдами. Взгляд скользит по изображениям созвездий и туманностей, спроецированным на поверхность стола. В этом свете она кажется почти неземной, словно ангел, озаренный изнутри.

— Тебя правда интересует экскурсия? — мой глубокий голос нарушает тишину.

Я хочу, чтобы она сказала «нет». Комната для нанесения покрытия, в которой линзы обрабатываются отражающими материалами, находится дальше по коридору, в помещении, где команда, которая когда-то работала на этих станциях, теперь изолирована вместе с радиотелескопом. Там антисанитарные условия.

Коллинз смотрит на меня, лукаво изогнув свои пухлые губы.

— Не совсем. Просто хотела застать тебя здесь одного.

Я прикрываю рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

— Ты использовала Прескотта против меня.

— Да, — без тени смущения признаётся она. — И как ты себя чувствуешь по этому поводу?

Мне отчаянно хочется узнать, что задевает её так же сильно, как она задевает меня.

— Впечатлён, — вместо этого произношу я. — И, должен признаться, слегка насторожен твоим методом терапии.

— Можем договориться о стоп-слове, — предлагает она. — Если тебе это важно.

Что-то голодное, необузданное скребётся внутри, рвётся к ней. Она должна понять, что, если всё зайдёт слишком далеко, защищать придётся не меня. И ничто не остановит меня, когда я перейду черту. Ни одно слово.

— Я готов рискнуть, — отвечаю я.

Её губы растягиваются в соблазнительной улыбке. И я вдруг вспоминаю, что всего пару мгновений назад мои пальцы сжимали её горло.

Она пришла сюда следом за мной. Знала — или догадывалась — о тёмных, жестоких мыслях, что роятся в моей голове. И всё равно пришла. Одна. Несмотря на страх, который мерцает в её прекрасных глазах.

Меня одолевает зуд, мой разум тщетно пытается избавиться от навязчивых, запретных мыслей завладеть ею целиком, чтобы она принадлежала только мне.

Чтобы никто не знал, где она.

Я бессознательно постукиваю пальцами по бедру, ведя счёт.

— Так где же этот дьявольский ускоритель частиц? — спрашивает она.

Я едва сдерживаю улыбку.

— В лаборатории.

Она кивает.

— Это пульт управления, — говорит она, и я снова киваю: в целом, верно. — Но ты здесь не работаешь, — её проницательный взгляд устремляется к винтовой лестнице, ведущей в купол обсерватории.

Я засовываю руки в карманы, позволяя тишине углубить этот момент. Её аромат перебивает прохладный стерильный воздух. Её пальцы касаются предметов, оставляя на них невидимые следы. Я даю себе время привыкнуть, но она подрывает мою выдержку одним лишь дыханием.

— Большинство людей не заходят дальше, — честно отвечаю я.

Меня к ней тянет, и я делаю несколько шагов к столу, но замираю, заметив стеклянную пластину на полу. Когда поднимаю глаза на Коллинз, её щёки заливает румянец.

— Я её уронила, — объясняет она, подтверждая звон, который я слышал раньше из атриума.

Я поднимаю пластину, провожу пальцем по изображению созвездия Ориона, прежде чем вернуть её на стол.

— Ты всегда носишь перчатки, даже когда один?

Проявив терпение, я отвечаю на её вопросы. Если она счастлива, когда я удовлетворяю её любопытство, то я не против.

— Большую часть времени.

— Из-за страха заражения, — уверенно заключает она.

Я обдумываю, как ей это объяснить.

— Дело не только в этом. Когда на мне перчатки, я не так сильно страдаю от навязчивой потребности поправлять всё, к чему прикасаюсь, лишь бы было так, как мне надо. Это барьер, который приглушает ощущения. Так я могу сосредоточиться на задаче и не поддаваться своей жажде равновесия.

Коллинз внимательно изучает меня.

— Это разновидность магического мышления, связанного с ОКР, — произносит она, словно анализируя случай. — Не рационально, но ты настолько убедил сам себя, что нашёл обходной путь.

Я медленно киваю.

— Я это осознаю.

— Расскажи мне о своём восстановлении. Сколько времени прошло после аварии, прежде чем ты снова приступил к исследованиям?

В то время как Коллинз изо всех сил пытается дать мне определение и навесить ярлык, я не думаю об этом в терминах, которые можно объяснить с помощью медицинского журнала, идентификационных номеров и модной терминологии.

До аварии я был другим. Проводил часы в обсерватории Лика, писал код для систем телескопов, запускал симуляции, анализировал данные о галактиках. Я был машиной: запрограммированной, целеустремлённой.

После аварии на мотоцикле я стал кем-то совершенно иным.

Мой поражённый разум шепчет: «Монстром».

— Было «до» и «после», — говорю я просто. — Я провёл два месяца в больнице. Там я начал ощущать раздражение от каждой нитки. Я буквально чувствовал каждую частицу ткани на своей коже. Микробы в воздухе… Я видел их. Ощущал, как они проникают в мои лёгкие.

— «До» и «после», — тихо повторяет она, и в её взгляде мелькает что-то значимое. — Что ещё?

Я провожу языком по зубам, искренне забавляясь её настойчивостью.

— После одиннадцати месяцев реабилитации мне разрешили вернуться к работе.

Спустя столько лет воспоминания всплывают с трудом. Но, глядя в её глаза, где мерцают золотые звёзды, я вдруг легче воскрешаю тот момент, когда переступил порог обсерватории.

Как меня приняли.

И я отчётливо помню, каким пустым казалось пространство, отсутствие Эммы образовало гигантскую пустоту, настоящую чёрную дыру. Её исследования исчезли вместе с ней. Когда я касался любой поверхности, я ощущал на ней чуждые, заражающие частицы. Видел микробы, они вспыхивали чёрным, пульсировали на краю зрения. Я слышал, как расширяются мои зрачки, как стучит сердце.

Меня будто парализовало.

Хуже всего было то, как это влияло на разум. Я чувствовал себя разорванным на части. Отрешённым.

— В свой первый рабочий день я провёл два часа, очищая комнату и ещё четыре — запершись в кабинете, — признаюсь я с горькой усмешкой, чувствуя, как унижение царапает самолюбие.

Между её бровей залегает тревожная складка, и я потираю затылок.

— Вскоре меня отправили в «академический отпуск» и рекомендовали сосредоточиться на личных исследованиях. Красивая формулировка, призванная сохранить моё достоинство, но по сути означавшая, что к прежней роли я не вернусь.

Она скрещивает руки на груди.

— Но ты вернулся. Ты начал заниматься собственными исследованиями.

Я сжимаю челюсти.

— И я не позволю никому это отнять.

Тяжёлая тишина сгущается вокруг, лишь гудят приборы и шумит вентиляция, окутывая нас в полутёмной комнате. Коллинз переводит взгляд на цилиндр, подходит ближе и протягивает руку к стеклу.

— Осторожно, — предупреждаю я.

Она резко отдёргивает руку.

— Это опасно?

— Нет, не опасно, — она уже должна понимать, где на самом деле кроется опасность. — Но стоит баснословных денег. У Лео инфаркт случится, если с этим что-то произойдёт.

Она изящно приподнимает бровь, подталкивая меня продолжать.

Я медленно выдыхаю, сдаваясь её настойчивости.

— Это звуковая чёрная дыра, — объясняю я. — В настоящей чёрной дыре ничто не может вырваться наружу, потому что для этого нужно двигаться быстрее света, а это невозможно. Здесь мы имитируем этот эффект с помощью воды в цилиндре. Она вращается так быстро, что её скорость превышает скорость звука. Из-за этого возникает особая граница — акустический горизонт. Представь водоворот, звуковые волны попадают в него и застревают, они не могут «выплыть» против течения, — я ловлю и удерживаю её взгляд. — Точно так же, как в космосе материя и свет, пересекая горизонт чёрной дыры, уже не могут из неё выбраться.

Кладу руку в перчатке на стекло.

— Моя задача — зафиксировать, как меняется звук, когда волны оказываются в этой ловушке. Они растягиваются, замедляются. По этим изменениям я могу «озвучить» эффект замедления времени, увидеть, как пространство и время искажают информацию у самой границы чёрной дыры.

Под моей рукой едва заметно колышется вода. Отголоски на грани исчезновения.

Её выражение лица становится задумчивым.

— Значит, звук остаётся в ловушке движения, — произносит она с поразительной проницательностью, наблюдая за вихрем. — Как мелодия, затянутая в водоворот, вечно звучащая глубоко под поверхностью, где никто не может её услышать.

Я киваю, с трудом сглатывая ком в горле.

— И как это связано с твоим исследованием? — спрашивает она.

— Я пытаюсь услышать ту потерянную мелодию.

Прерывистый ритм её дыхания заполняет напряжённое пространство между ударами наших сердец.

Я чуть приближаюсь, понижая голос до интимного полушёпота.

— Чёрные дыры поглощают всё, — говорю я. — Но в этом и кроется парадокс, если информация исчезает навсегда, то либо общая теория относительности, либо квантовая теория оказываются неверны. Я верю, что отпечаток остаётся. Он закодирован в искривлении пространства-времени, этот след сохраняется даже по ту сторону горизонта событий. Отголосок бытия, застывший где-то на грани между забвением и вечностью.

Её губы приоткрываются, дыхание замирает, то ли от восхищения, то ли от страха.

— И ты пытаешься извлечь эти отголоски?

Я медленно киваю, позволяя правде прозвучать между нами шёпотом.

Она моргает, качает головой.

— Думаю, для меня это слишком сложно, Орион.

Сердце стучит чаще, я подхожу ещё на шаг ближе.

— Для большинства — да, — признаю я. — Но представь, если наши воспоминания никогда не исчезают. Если они продолжают существовать после нас.

Что-то вспыхивает в её глазах. Болезненный отголосок её собственной боли. Но тут же гаснет.

— Иногда лучше отпустить их. Разум не предназначен для того, чтобы хранить всё. Мы забываем не случайно, так задумано. Чтобы двигаться дальше.

Я молча разглядываю как напряжённо она держит плечи, как дрожит голос на слове «забываем».

— Хм-м, возможно, — сдержанно соглашаюсь я. Мне хочется сказать, что мы привязаны к этим болезненным воспоминаниям, забыты они или нет. Но вместо этого произношу:

— Сейчас я лишь наблюдаю.

Она наклоняет голову, прядь волос касается щеки.

— Ты наблюдаешь за чем-то конкретным прямо сейчас?

Мой пристальный взгляд должен бы напугать её.

— Да.

— Покажи мне.

То, как она это говорит — бесстрашно, непоколебимо, — разжигает во мне жгучее, почти жестокое искушение. Свет от стола окутывает её, выхватывая из полумрака созвездие, вытатуированное на запястье, стрела лучника, нацеленная прямо на меня.

Подобно горизонту событий, окружающему сингулярность чёрной дыры, мы с Коллинз пересекаем незримую черту, и отступать уже невозможно.

Мой взгляд становится хищным, фокусируясь на ней.

— А если я не смогу отпустить тебя, узнав, что ты знаешь мои тайны? — произношу я, обходя стол.

Она следит за мной, повторяя мои движения, шаг за шагом приближаясь, словно мы движемся по траектории медленного столкновения.

— Не беспокойся. Я умею хранить секреты.

Кровь стучит в венах. Между нами проскакивает электрический разряд. Моя маленькая огненная стихия хочет испепелить меня на месте. Она соблазнительно облизывает губы, а в её глазах загорается греховный блеск.

Огонь — такая разрушительная сила.

Принимая свою мучительную участь, я говорю.

— Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Затем веду её к винтовой лестнице, кладу руку на перила и пропускаю вперёд.

Когда она достигает купола, останавливается на площадке, окидывая взглядом приборы.

— Орион. Это не то, чего я ожидала.

Невольная улыбка появляется на моих губах. Я сжимаю волосы на затылке, чувствуя, как сжимается грудь от благоговейных нот в её голосе.

— Ты думала, это лаборатория безумца, — говорю я, направляясь к центральной консоли.

Её внимание приковано к латунному планетарию, она молча наблюдает за движением планет и лун. Затем переводит взгляд на армиллярные сферы у доски, испещрённой тензорными уравнениями. Архаичные реликвии контрастируют с современным оборудованием.

— Ты правда так жаждешь сохранить прошлое, — рассеянно произносит она.

Её присутствие в моём личном пространстве должно было бы разжечь все мои навязчивые порывы, но вместо этого странным образом будит во мне возбуждение. Я сгибаю пальцы, борясь с искушением стянуть перчатки и позволить ей прикоснуться к моей коже. В вены вонзается острый всплеск адреналина, и я лишь подтягиваю манжеты перчаток выше.

Наклонившись над панелью управления, я ввожу координаты и телескоп издаёт гул. Краем глаза замечаю, как Коллинз вздрагивает от внезапного звука. Она оборачивается к телескопу, который меняет положение и фиксируется на месте.

— Здесь ты проводишь свои исследования? — спрашивает она.

— В основном да, — подкатываю алюминиевую лестницу, упираюсь ногой в нижнюю ступеньку и протягиваю ей руку.

Её взгляд опускается на мою ладонь в перчатке.

— Ты всегда был левшой?

Я не сдерживаю глубокого смешка.

— А ты всегда была такой любопытной? Давай быстрее, пока всё не пропало.

Она проводит ладонями по чёрной юбке, бросает взгляд на «Руку Бога» и осторожно приближается. Берёт меня за руку, позволяя подвести её к лестнице.

— Подожди… — свободной рукой она снимает туфли и бросает их на бетонный пол. — Ладно, доктор Найт. Где ты хочешь, чтобы я была?

Господи, какие грязные мысли пробуждают эти простые слова. Мне хочется зажать её на этой лестнице и склониться над ней, как изголодавшийся зверь, в которого она меня превращает. Пусть использует меня как послушную подопытную куклу и истязает любой садистской экспериментальной терапией, какая ей вздумается.

Сглотнув, я киваю в сторону окуляра.

— Поднимайся до самого верха.

На её губах мелькает улыбка, прежде чем она поворачивается и упирается руками в поручни. Я жду, пока она займёт позицию, и начинаю подниматься следом. Облокачиваюсь предплечьями по обе стороны от её бёдер, надёжно удерживая руки на перекладинах.

— Просто приложи глаз к линзе, — инструктирую я, кивая на специальный окуляр, закреплённый на оптической трубе.

Коллинз перегибается через поручень и всматривается в окуляр.

— Не понимаю, что именно должна увидеть, — она меняет позу, наклоняясь ещё ниже, и этот греховный вид рушит мою выдержку.

— О боже… — выдыхает она. — Это… у меня нет слов. Что это?

Я придвигаюсь ближе, всматриваюсь в её профиль, впитывая выражение благоговейного изумления. Хочу, чтобы оно оставалось на её лице как можно дольше.

— Созвездие Змееносца, — говорю я приглушённым, чуть хриплым шёпотом. — Его позиция возле ядра Млечного Пути даёт уникальный ракурс. Перед тобой комплекс Ро Змееносца, здесь яркие и тёмные туманности сплетаются воедино.

— Я не понимаю, о чём ты, — отвечает она, не отрывая взгляда от окуляра.

На моих губах появляется лёгкая улыбка.

— Это звёздная колыбель. Здесь новые звёзды рождаются из газа и пыли умирающих. То, что ты видишь, — светящееся облако. Ты наблюдаешь слияние разрушения и созидания, происходящее одновременно.

Её дыхание учащается, я слышу лёгкий прерывистый вздох. Она мельком бросает на меня взгляд:

— Ты упрощаешь для меня формулировку, доктор Найт?

Я облизываю губы, сдерживая широкую улыбку.

— Что касается моего исследования… — мой голос затихает, пока я наклоняюсь, чтобы настроить прибор, направляя её взгляд к затенённым краям туманности. — Видишь эти тонкие светящиеся кольца вокруг звёзд? Это — дифракционные узоры, они возникают из-за того, что отверстие телескопа слегка искажает звёздный свет. Моя работа отчасти посвящена гравитационному линзированию, когда огромные космические объекты деформируют ткань пространства-времени, они словно «ломают» путь света от далёких источников. То, что ты видишь сейчас, — живой пример этого феномена.

Я замолкаю. Боль в груди становится острее, пока я наблюдаю, как она всматривается в сердце своего созвездия.

— Так мы видим память света, — произношу я, погружённый в мысли. — То, что скрыто во тьме за звёздами.

Коллинз медленно отстраняется от окуляра, поднимает на меня взгляд, и в звёздной глубине её глаз я читаю слишком многое.

— Змееносец, — благоговейно шепчет она. — Какая красота… Хочешь посмотреть?

Я беззастенчиво скольжу жадным взглядом по её телу, не спеша поднимаюсь выше, чтобы вдоволь налюбоваться её божественными чертами. Настоящий ангел.

— Я уже вижу нечто прекрасное.

Она прикладывает руку к груди.

— Я думала, если ты захочешь меня соблазнить, тебе не понадобятся слова.

— Ну что, соблазнил?

Её щёки заливает румянец.

— Это чтобы потешить твоё самолюбие?

Я подступаю ближе, нависаю над ней, произношу:

— Коллинз, я смотрел в необъятность космоса. Я видел явления, которые едва ли могу объяснить. Но никогда не встречал ничего столь же прекрасного, и столь же пугающего как ты, — в груди пылает от этого признания. — Это чистая правда, без прикрас.

В её взгляде проступает лёгкая уязвимость.

— Хочу признаться, — выдыхает она. — Я пришла к тебе сегодня не только из-за терапии…

Я сжимаю перила, сглатывая ком в горле.

— Я знаю.

Атмосфера под куполом накаляется, сквозь приоткрытую створку доносится запах океана, а над нами пылает звёздная ночь, приоткрывая завесу над бесконечностью.

Ток между нами становится опасно сильным. Я уже не могу противостоять этой приливной силе. От неотвратимого притяжения гравитации уже не скрыться.

Тишина натягивается, словно струна, и в конце концов я вынужден её разорвать.

— Я скоро уезжаю, — говорю я, слегка рассеивая напряжение. — Нужно съездить в заповедник тёмного неба¹², собрать данные до солнечного затмения.

Она хмурится, сбитая с толку моей резкой сменой темы. Всего на миг, но её взгляд скользит к механической модели Солнечной системы, там вращение сфер отсчитывает время до небесного события.

— Ты уезжаешь из Стоунхерста, — медленно произносит она, взвешивая каждое слово.

Я провожу рукой по волосам.

— Всего на день-два, за несколько дней до затмения, — я спускаюсь на ступень ниже, увеличивая дистанцию между нами. — Момент полного затмения — это редкая возможность понаблюдать за короной¹³, измерить тепло и движение. Трение нарастает, пока всё не вспыхнет ярче и горячее…

Словно в ответ на мои слова, те загадочные золотистые блики в её глазах вспыхивают, задевая что-то глубоко в моей груди.

Она проводит рукой по лбу.

— Слишком много информации, доктор Найт.

Я улыбаюсь.

— Проще говоря, доктор Холбрук, я сосредоточен на сигнатурах аккреции чёрных дыр, наблюдаю за изменениями яркости через аномалии, — не отвожу от неё взгляда, в горле встаёт тяжёлый комок.

В её пылающем взгляде вспыхивает что-то опасно притягательное, и мне невыносимо хочется узнать, насколько болезненным будет прикосновение к этому огню.

Она прикусывает губу, прежде чем сказать:

— Нам, наверное, стоит спуститься.

Коллинз поворачивается, чтобы начать спуск по лестнице, а я отгоняю навязчивые мысли, ступая на следующую ступень.

— Чёрт, — бормочет она, оступаясь и теряя хватку на перилах.

Я успеваю подхватить её, смыкая ладони на её бёдрах.

Время замирает, натянутое, как струна, между каждым прерывистым вдохом. Я не могу отвести взгляд от того, как мои пальцы в перчатках сжимают край её юбки, приподнятой ровно настолько, чтобы обнажить кружевной край высоких чулок. И полоску обнажённой кожи чуть выше.

Я смело поднимаю взгляд, встречаясь с её глазами.

Воздух между нами сгущается до плотности вязкого сиропа. Я чувствую, как по её телу пробегает дрожь, но она не шевелится. Не отстраняется, не пытается опустить юбку.

— Ты говорил, что не должен меня трогать, — выдыхает она.

— Не должен, — мой голос хриплый от напряжения.

Как по зову, мой взгляд опускается к едва заметным следам синяков на её шее, они манят, пробуждая самые тёмные глубины моей души.

— Но ты хочешь, — шепчет она едва слышно, подманивая меня ближе.

Стиснув зубы, я медленно поднимаю ладонь, подтягивая за собой край её юбки. Она запрокидывает голову, не отрывая взгляда от моего хищного взора. Её бёдра инстинктивно раздвигаются, и я на волосок от того, чтобы окончательно потерять контроль.

— Хочу, — слышу я собственный шёпот. Ритмично, словно подчиняясь внутреннему пульсу, я вдавливаю пальцы в её бедро.

Она облизывает губы, и я беспомощно поддаюсь этому соблазнительному жесту, опутанный смесью плотского желания и тревоги, плещущейся в её ярких глазах. За явным возбуждением мерцают волны страха.

От этого зрелища в основании позвоночника сворачивается что-то тёмное. Сейчас, вдыхая её сладкий аромат, чувствуя, как её кожа вибрирует на частоте, требующей соединения, я едва сдерживаюсь.

Холодно, расчётливо я убираю левую руку и хватаюсь за галстук. Распускаю узел, высвобождая шелковистую ткань из-под воротника. Она следит за движением, её зрачки расширяются, когда резкий звук разрывает наэлектризованную тишину.

Я провожу тканью по её горлу, вдоль бешеного пульса, медленно оборачивая галстук вокруг её шеи. Затем наматываю свободный конец на руку и притягиваю её к себе. Она вздрагивает от скрипа кожи перчаток.

— Скажи правду, — шепчу я прямо в её губы. — Насколько тебе страшно?

Мы так близко, что я слышу, как она сглатывает.

— Достаточно, — шепчет она.

— Хорошо, — хрипло отвечаю я.

Прежде чем я отпускаю её, она обхватывает рукой галстук.

— Но я больше боюсь зайти слишком далеко и сломать тебя.

Я ухмыляюсь.

— У меня за плечами шесть лет накопившейся сексуальной неудовлетворённости, а ты волнуешься, что сломаешь меня?

Я всю жизнь пытался постичь границы Вселенной. Я стремился к этому с безумной страстью, не зная усталости.

Предела нет.

Рядом с Коллинз мне приходится бороться лишь с одной пугающей уверенностью: я не остановлюсь, даже когда найду её предел.

Её губы изгибаются в хитрой улыбке.

— Думаю, вы поймете, доктор Найт, что я не такая уж и хрупкая.

— Блять, — мрачно бормочу я. Дикий приступ голода скручивает низ живота от её дерзкого вызова. Чёрные воды вздымаются, яростно бьются о рассыпающиеся стены моего самоконтроля.

Нужно удерживать тонкий баланс. Подарить ей мимолетное наслаждение и не поддаться развращённому голоду, жаждущему поглотить её целиком.

Мой взгляд падает на соблазнительные синяки — следы ее тайных пороков, — и какая-то мерзкая часть меня хочет поглотить её целиком, лишь бы эта мучительная пытка в виде поддержания невозможного баланса, поскорее закончилась.

Когда снова встречаюсь взглядом с ее звездными глазами, я словно падаю со скоростью света. Время замедляется, реальность искажается, вся вселенная вращается вокруг нас.

Я зачаровано балансирую на краю горизонта.

Коллинз ослабляет хватку на галстуке, и этот маленький жест становится знаком капитуляции. Свет, что я вижу в ней, начинает меркнуть, и я вдруг отчаянно хочу догнать его, увидеть ещё раз, прежде чем его поглотит тьма.

Жизнь звезды — это вечная борьба с гравитацией.

Но в конце концов гравитация побеждает. Её силе не уйти. И когда звезда коллапсирует, она поглощает всё вокруг.

Такова её природа.

Страх может стать разрушительным барьером на пути наших желаний. Но за этим страхом я вижу в ней нечто яростное. Желание. Опьяняющую, чистую потребность. Она отчаянно чего-то жаждет. Возможно, даже настолько сильно, что это может сравниться с моей безумной одержимостью.

Она ещё сильнее запрокидывает голову, открывая соблазнительную линию шеи, и мой пульс учащается.

— Никаких стоп-слов, — шепчет она, не отрывая от меня взгляда. — Я доверяю тебе.

Чёрт возьми. Это доверие сияет в её глазах, золотые прожилки вспыхивают, как корональные выбросы, несмотря на накатывающие волны страха… И, возможно, именно это меня окончательно сокрушит.

Какая бы извращённая судьба ни свела нас вместе, теперь это неважно. Не имеет значения, кто привёл нас к этой точке невозврата.

Ни для одного из нас нет выхода.

И всё же… возможно, здесь, где её мелодия наполняет мою голову, в том единственном месте, где я ещё сохраняю хоть крупицу контроля, я могу проверить границы.

Мысль сгорает дотла, когда Коллинз выгибается навстречу мне. Достаточно малейшего прикосновения её тела к моему, и последняя нить самоконтроля рвётся.

— Чёрт с ним, — шепчу я, наваливаясь на неё и обхватив рукой её поясницу, срываю её с лестницы.

Она инстинктивно обвивает ногами мои бёдра и это окончательно лишает меня власти над собой.

— Давай-ка проверим на прочность твой терапевтический метод, доктор Холбрук.

В гуле струн таится геометрия, в расстояниях между сферами звучит музыка. Каждое небесное тело — более того, каждый атом — издаёт особый звук благодаря своему движению, ритму или вибрации. Все эти звуки и колебания складываются в универсальную гармонию. Звёзды на небесах поют, мы просто не научились слышать.

— Пифагор

ОРИОН

Акустическая система упрятана в укромном секторе обсерватории, подальше от взглядов. Когда я перевёлся в Стоунхерст, то просто поставил колонки и сабвуферы вертикально вдоль стены, где они и покрывались пылью.

Именно сюда я привожу Коллинз, в этот скрытый уголок своей души. Вжимаю её спиной в металлическую решетку динамиков. От удара у меня сквозь стиснутые зубы вырывается грубый стон. Ощущение её тела, прижатого ко мне, словно сдирает кожу со груди.

Ее сбивчивое дыхание скользит по моим губам. Она смотрит прямо на меня, и в стеклянном взгляде проступает толика страха.

— Что мы делаем? — спрашивает она.

— Вот это.

Самообладание разлетается вдребезги. Я жадно вжимаюсь между ее бедер, ещё раз стону, смакуя тихий, прерывистый звук, которым она отвечает. Отпустив ее ногу, я поднимаю руку и обхватываю ее лицо, удерживая за подбородок. Большим пальцем в перчатке медленно провожу по её губам, раздвигая их.

— Чёрт возьми, Коллинз.

Она чуть не прикончила меня, когда раздвинула ноги на том столе. А сейчас мне хватит одного вздоха, чтобы начать умолять её добить меня. Во мне горит безумный, нестерпимый голод, он сжигает последние остатки борьбы, я жажду узнать, какова она на вкус. Но сквозь пелену страсти я вижу тот самый вопрошающий взгляд в её глазах, и этот осколок сомнения пронзает меня насквозь.

Я срываюсь:

— Ты, блять, даже не представляешь, как терзаешь меня, когда смотришь вот так.

Она прижимается щекой к моей ладони, словно пытается прорваться сквозь невидимую преграду между нами.

— Я хочу чувствовать тебя.

Я зажмуриваюсь, сжав челюсть, изо всех сил сдерживаю рвущуюся наружу боль, сковывающую каждый мускул. Когда снова осмеливаюсь посмотреть на нее, мой взгляд падает на черный галстук, все еще повязанный на ее шее. Опускаю руку и касаюсь шелковой ленты, погружаясь в пучину похотливых мыслей.

Я наклоняюсь к ее уху и напряженным голосом шепчу:

— А я хочу, чтобы ты сгорала от отчаяния, чтобы твои бёдра дрожали, когда ты будешь кончать для меня, Коллинз.

Её тихий всхлип отдаётся горячей волной внизу живота.

— Ты можешь брать моё тело, как захочешь, Орион, — шепчет она. — Но только если снимешь перчатки.

С шипящим выдохом я нежно провожу пальцами по её скуле, чуть отстраняюсь, позволяя её босым ногам коснуться бетонного пола. С рыком хватаю её за талию, разворачиваю и прижимаю грудью к колонкам. Завожу её руки вверх, фиксирую по обе стороны от головы.

— Ответь мне на один вопрос, — говорю, собирая её волосы, отводя пряди через плечо, пальцем цепляясь за узел галстука. Медленно поворачиваю шёлковую ленту на шее, чтобы он струился вдоль спины. — Эта просьба связана с экспозиционной терапией или с тем, что тебя пугают мои перчатки?

Наступает пауза.

— А что бы ты ответил, если бы я сказала второе?

На моих губах появляется довольная улыбка.

— Я хочу довести тебя до такого оргазма, чтобы ты забыла собственное имя, ангел.

Ее бедра сжимаются, и мой член отзывается на это.

— Ну и самомнение, — говорит она, тяжело дыша.

— Ты даже не представляешь, чего я могу добиться, если поставлю себе цель, — я прижимаюсь к ее спине и целую в ухо. — Не двигайся, — говорю я ей, и от моего хриплого голоса она вздрагивает.

Я подхожу к панели управления и нажимаю на выключатель, чтобы закрыть заслонку. Металлический скрежет наполняет камеру, и мы оказываемся в кромешной тьме. Включаю аудиосистему, и Коллинз ахает, когда из низкочастотных динамиков доносится тихий гул.

Настраиваю диапазон. Удовлетворившись результатом, снимаю перчатку и нажимаю «Воспроизвести» на сенсорном экране. Из динамиков доносится низкий гул, который постепенно нарастает и наполняет темную камеру неземным эмбиентом. Звук начинается со зловещей прелюдии, постепенно переходя в ритмичный пульс, пока он не начинает отдаваться в моей груди и не сотрясает пол.

— Орион...

— Если ты пошевелишься, Коллинз, мне придется тебя обездвижить, — извращенец внутри меня пускает слюни при мысли о том, как я буду преследовать ее, если она убежит из обсерватории.

Когда она ничего не отвечает, я снимаю часы и вторую перчатку. Медлю всего мгновение, прежде чем сбросить с себя рубашку. Прохладный воздух касается моей кожи, и, черт возьми, я не вижу, как она дрожит, но чувствую это. Возбуждающее ощущение прокатывается по моему телу, словно рябь звуковых волн.

Моя маленькая аномалия что-то скрывает, боясь показать мне эту свою сторону. Чтобы снять с нее один слой защиты, я готов снять с себя другой. Накрываю монитор своей рубашкой, гася последний луч света.

Ритмичный звук становится все громче, направляя меня к колонкам. Я останавливаюсь в нескольких сантиметрах от нее, моя грудь вздымается с каждым прерывистым вздохом.

— Ты не можешь меня трогать, — говорю я, уткнувшись подбородком ей в макушку. — Это единственное правило. Что бы ни случилось, — чувствую, как она шевелится. — Говори, Коллинз, — требую я.

— Я тебя не трону, — выпаливает она.

Сжав зубы, я придвигаюсь ближе, и ткань ее одежды щекочет мою обнаженную грудь. Осторожно обхватываю ее талию и вытягиваю блузку, заправленную в юбку.

— У меня тоже есть правило, — говорит она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Мои пальцы замирают. — Свет не включать.

Я облизываю губы, желая узнать больше. Она скорее утонет в своем страхе, боясь удушающей тьмы, чем позволит мне себя увидеть. Схватив ее за подол рубашки, я дергаю тонкую ткань, расстегивая пуговицы. Она резко вдыхает, и у меня напрягаются мышцы внизу живота.

— Ты меня не трогаешь, я на тебя не смотрю.

Она явно испытывает облегчение, и я расстёгиваю блузку еще сильнее, подставляя её кожу прохладному воздуху. Я изучаю ее тело, прижавшись к ней грудью и понимаю, что на ней нет бюстгальтера. Она жмётся к колонке, чтобы защититься.

Над фоновой музыкой раздаётся её слабейший стон, такой волнующий и будоражащий.

— В коридоре ты спросила, не я ли играл на пианино… — мой голос звучит приглушенно из-за нарастающего гула. — Я когда-то сочинял музыку сам, — говорю я, покорясь необходимости открыть ей хотя бы эту часть себя.

Она глубоко вдыхает, расправляя плечи.

— Когда-то? — переспрашивает она, всё ещё пытаясь меня разгадать.

Я издаю задумчивый звук, проводя голыми пальцами по изгибу её спины. Лишь тонкая ткань блузки отделяет мою руку от её кожи. Тепло её разгорячённого тела проникает сквозь материю, и я почти ощущаю её нежную кожу.

Мышцы сводит. Я представляю синяки на её шее, руку, прижатую к горлу. Как она душит себя, играет, сознательно перекрывает воздух. Мой член напрягается при виде ее откровенного образа, того, как искажаются ее прекрасные черты, когда она доводит себя до предела. Ее запретные желания слишком интимны, слишком шокирующие, чтобы исследовать их как-то иначе, кроме как в одиночестве.

Что-то порочное внутри меня хочет выведать эти тайны. Узнать, какие непристойности она воображает, когда погружается в это состояние.

— Теперь ты слушаешь мою музыку, — шепчу я над её ухом, сжимая в каждой руке концы галстука.

От «Музыки сфер» Пифагора до «Гармонии мира» Кеплера; от «Планет» Холста до космических данных НАСА — музыка и астрономия всегда были переплетены. Связаны вместе в космическом масштабе.

— Это называется сонификацией, — тихо объясняю я. — Космические данные, переведённые в музыку. Орбитальные резонансы планет и колебания звёзд, приведённые к слышимому диапазону, а затем преобразованные в ноты для фортепиано.

Это не так просто: надо свести орбитальные периоды с музыкальными интервалами, превратить космические частоты в мелодию и ритм. Выверить каждую гармонику. У каждого небесного тела — свой резонанс, свой голос. А когда из них складывается симфония, ты словно погружаешься в неё целиком.

И именно это я собираюсь использовать, чтобы её сломать.

— Страшновато как-то, — шепчет она. И я на секунду теряюсь, то ли о музыке она говорит, то ли о галстуке, что всё туже стягивает её шею.

Я ослабляю хватку.

— Хм-м. Прекрасно и страшно одновременно, — если мне так и не удастся уловить её мелодию, то, увы, это будет самым близким подобием. — Это звук слияния двух чёрных дыр. Они сближаются по спирали, их гравитационные волны нарастают, частота повышается, словно ноты, идущие вверх по звукоряду. И хотя их волны проходят сквозь друг друга, не соприкасаясь, едва оставляя след, — в груди вспыхивает ощутимая боль. — мы всё же можем уловить их вибрации.

Она молча слушает меланхоличную песню, а потом говорит:

— Звучит почти романтично.

Глубокая боль отзывается во мне. Романтика — такой же обман, как прикосновение. В конце концов, вибрации лишь взаимодействуют с электромагнитными полями на уровне атомов. Но, чёрт возьми, несмотря на всю нелепость, я злюсь. Злюсь на эти звуковые волны, которые могут дотронуться до неё там, где я не могу.

— Пространство-время — словно ткань, — произношу я, едва касаясь пальцами её рубашки, следуя вдоль позвоночника. — По ней бегут ряби, даря нам возможность пережить этот головокружительный миг слияния.

Коллинз содрогается под моими ласками. Я провожу руками по её бёдрам, чувствуя их соблазнительный изгиб, пальцами забираюсь под юбку, подтягивая её вверх. Когда нащупываю кружево чулок, член упирается сильнее в ширинку.

— Раздвинь ноги, — хрипло требую я. По её телу пробегает легкая дрожь, и я жадно ловлю её реакцию, пока она неуверенно разводит бедра.

Пальцы размыкаются, и моя рука скользит вниз по её бедру. Меня захлёстывает волна возбуждения от её томного вздоха, когда я опускаюсь ещё ниже и мягко обхватываю её колено.

От едва уловимого прикосновения к её коже в груди вспыхивает огонь. Я так близко к ней, что чувствую тепло её тела сквозь ткань, и от этой опасности по моим венам разливается жар.

Я подтягиваю её колено к себе, раздвигая её ноги вдоль динамиков. Затем упираюсь коленом ей в бедро, чтобы зафиксировать её на месте.

Коллинз вскрикивает, звук нарастает, и я прижимаю её к металлической решётке, туда, где пульсация проникает глубже всего, отзываясь в каждом нерве.

Наука о звуке может стать эротическим сенсорным опытом. Электрические сигналы заставляют вибрировать диффузор внутри динамиков, создавая колебания воздуха. По мере усиления вибраций диффузор быстро двигается внутрь и наружу, ударяя сильнее и быстрее, имитируя звуковые паттерны.

— Скажи, что ты это чувствуешь, — требую я грубым тоном.

Её дыхание учащается, соблазнительное прикосновение её спины к моей обнажённой груди создаёт мучительное трение.

— Да, — выдыхает она. — Вибрация от динамика... — она прерывается, дрожит и напрягается. — О боже.

Я сдерживаю дикое желание резко дернуть за галстук.

— Ты пиздец как плохо на меня влияешь, скворчонок, — это признание проскальзывает сквозь мою напряженную защиту. — Но, черт возьми, я хочу тебя.

Она покачивает бедрами, нуждаясь в большем трении, и я не могу оторвать взгляд от ее непристойных движений, завороженный каждым сексуальным движением.

— Блять, — стону я, непристойно прижимаясь к ней в ответ на её желание.

Эфирное звучание окутывает нас в темноте, обостряя этот напряжённый миг. Я теряюсь в ней, в том, как её ногти царапают металлическую решётку, когда она сжимает пальцы, как дрожь пробегает по её телу. В этих отчаянных, эротичных движениях её бёдер ощущается почти невыносимая мука. Её стоны звучат всё откровеннее, а тело бьётся об моё, словно волна, которую невозможно остановить.

Она издает гортанный стон, от которого у меня напрягаются мышцы, и темные воды моего разума поднимаются, заставляя меня вцепиться пальцами в ее скомканную юбку, чтобы не наброситься на нее.

— Сенсорная депривация… — её голос срывается, в нём слышится дрожь страха, — всё ощущается интенсивнее.

Я стискиваю челюсти, с трудом сдерживая желание показать ей, насколько интенсивным это может стать.

Когда одно из чувств отключается, остальные обостряются до предела. В нас пробуждается древний инстинкт: либо броситься в бой, либо бежать, ведь где-то во тьме таится неведомая опасность.

И я отчаянно хочу раскрыть свою аномалию, раскрыть ее и выяснить, какая скрытая опасность таится в ее темных уголках.

В ее прошлом скрывается монстр, и я хочу побороться с ним.

— Выброс адреналина обостряет все остальные чувства, — хрипло шепчу я ей на ухо. С моих губ срывается ругательство, когда в ответ она лишь трется об динамик. — Черт, да ты и правда хочешь меня уничтожить.

Мне так чертовски хочется просунуть палец под её трусики и сорвать их, но я упираюсь рукой в колонку чуть выше её головы. Пальцами отбиваю ритм, едва сдерживаясь, чтобы не поставить её на колени. Хочется перевернуть эту колонку и заставить её грязно и непристойно тереться об неё.

Член пульсирует от одной этой мысли, и меня удерживает лишь то, что в темноте я не смогу видеть ее.

На протяжении долгого мгновения наши сердца бьются в унисон, сливаясь в непрерывном, резонирующем легато. Я пленён биением её пульса. Его ритм вливается в меня, растворяется в потоках, что прокатываются сквозь всё моё существо.

Подобно прекрасной симфонии, мы движемся в такт, как два небесных тела, скованные силой притяжения, рождающие звук, что пронзает до дрожи своей неземной красотой. А смешиваясь с ее тихими стонами он становится божественнее, чем небесный аккорд, звенящий в вечность.

Когда она достигнет пика… это будет как встреча с божественным.

Каждое едва заметное движение наших тел медленное и размеренное. Ее дыхание вторит моему, ее грудная клетка сливается с моей, и каждое ее содрогание отзывается в моих мышцах. Это одновременно и мучительно, и приятно.

Ритм музыки нарастает, басы становятся громче, и она вскрикивает, напрягаясь. Дрожь пробегает по ее телу, передаваясь мне, и мое сердце вторит ее бешеному ритму.

Она близко, но я не хочу, чтобы она просто была близко.

Я хочу, чтобы она была сломлена.

— Прикоснись ко мне, — в её словах не просто мольба, а дерзкий вызов, способный разорвать меня изнутри. — Орион, прошу.

— Господи… ах, блять, — услышав, как она умоляет, произнося мое имя своим отчаянным, прерывистым голосом, я теряю контроль. Темная волна захлестывает меня, и я быстро проигрываю битву с этими навязчивыми желаниями. — Я хочу пригвоздить твое тело к этой стене, Коллинз. Запереть тебя прямо здесь и совершать самые немыслимые вещи.

И какая-то больная часть меня шепчет из глубин, глумясь, что я обездвиживаю своих жертв.

Ее тихий стон отзывается эхом у меня в позвоночнике.

— Прикоснись ко мне, и я позволю тебе.

Меня охватывает ярость из-за того, что я не могу дать то, что ей нужно.

В качестве бесстыдной демонстрации я прижимаюсь доказательством своего возбуждения к ее заднице, и она с придыханием произносит:

— О, черт.

Если она будет умолять трахнуть ее, у меня не останется другого выбора, кроме как безжалостно отыметь ее прямо на этом динамике. И есть разница между обычным сексом и теми извращенными, отвратительными действиями, которые я хочу совершить с ее телом.

Ее прекрасный свет пробуждает во мне самую темную сторону — зловещую силу, жаждущую лишь одного — погасить его.

— Черт возьми, — я зажмуриваюсь, чтобы не видеть жестоких сцен. Но от порочного, дикого хаоса, бушующего в пустоте, нет спасения.

Ее прерывистые всхлипы разжигают огонь, который и без того опасно выходит из-под контроля. Так и хочется прикоснуться к ней, попробовать ее на вкус… черт меня дери.

Мне невыносимо хочется расстегнуть ширинку и прижать её к себе, пока её тёплое дыхание будет касаться моих губ. Я мечтаю увидеть, как на её лице отразится отчаяние, когда она растворится подо мной, как под моими пальцами оборвётся её тихая песня. Хочу запечатлеть ту грань боли, что проступит в её чертах, когда кожа побледнеет, а пульс едва будет ощущаться.

Сдерживаться больше нет сил? я хватаю концы галстука, прижимаю её к себе всем телом.

— Скажи мне остановиться.

Она отрицательно мотает головой, и её гортанный стон словно обжигает мне грудь.

— Слова, Коллинз. Говори словами.

— Нет. Не останавливайся, — выдыхает она. Огонь вспыхивает, и прежде чем я успеваю обуздать разрушительный порыв, сжимаю концы галстука в кулаках, пока не слышу ее хрип.

— Боже, блять… — я вжимаюсь в нее, и в награду слышу ее сдавленный стон, когда она выгибается. Музыка нарастает, пульсируя в такт нашим телам, которые стремятся сблизиться, сгорая от желания.

Эта дикая потребность терзает мой разум, требуя выхода. Каждая порочная и извращенная потребность рвет еще одну нить моего самоконтроля. Демон, ревущий в моей бездонной пропасти, жаждет оставить на ней свою метку, вонзить зубы в ее плоть до крови, просто чтобы увидеть, как красная капелька стекает по ее коже.

Всего на удар сердца я поддаюсь лжи, верю, что только так смогу выработать к ней иммунитет. Что только так сумею устоять перед этой зловещей силой, когда из пустоты донесётся зов.

Её всхлип разрывает тишину, а я борюсь с безумным желанием сжать её горло ладонью, так отчаянно хочется ощутить, как бешено трепещет пульс под пальцами в тот миг, когда она сломается.

— А-а… чёрт, — хриплю я, задыхаясь от галстука. — Когда ты меня уничтожишь, я хочу, чтобы ты наслаждалась этим разрушением, ангел.

Я отпускаю последние нити сопротивления, тьма поглощает меня целиком, и я туго натягиваю галстук.

Закон целостности (холизма): фундаментальный принцип, согласно которому целое по своей сути является чем-то большим, чем простая сумма его отдельных частей. Это основа и ядро гештальтпсихологии, объясняющее наше врожденное стремление находить смысл и структуру в хаосе, лечить человека целиком, а не просто устранять симптомы.

КОЛЛИНЗ

Петля затягивается все туже, перекрывая мне доступ воздуха. Паника прорывается сквозь мое зыбкое ощущение реальности, все глубже погружая меня в пространство, из которого я никогда не смогу выбраться.

Окружающие звуки нагоняют ужас и в то же время кажутся странно прекрасными. Низкий, тяжелый бас пробирает меня до костей. Высокие ноты щекочут нервы. Каждый ритмичный удар нарастает и затихает, а эхо, отражающееся от каменных стен, будто создает мою личную камеру страха, заставляя сердце болезненно сжиматься.

Темная обсерватория исчезает. Соленый запах океана сменяется землистым запахом почвы, ее зернистой текстурой, ощущаемой на зубах. Ужас растекается по моим венам, как смола, густая и ядовитая.

Прижавшись ладонями к вибрирующим стенкам динамиков, я с трудом втягиваю в себя воздух. Темнота слишком плотная, запах виниловой пленки слишком сильный.

Это не по-настоящему.

Раз. Два...

Я зажмуриваюсь от нарастающей тревоги, не в силах выбраться из этого ада.

Передо мной открывается портал в жестокое прошлое, и я погружаюсь в него все глубже, ощущая ужасающий момент, когда с меня срывают одежду, когда твердый пол упирается мне в лопатки, а сверху наваливается тяжелое тело. Под ногтями у меня скапливаются занозы, я скребу и царапаю пол, скрежещу зубами, пока на язык не попадает вкус меди.

Острая боль пронзает мою грудную клетку.

Мое тело застывает, сердце бешено колотится в груди в такт оглушительному хору, пока я не начинаю задыхаться от недостатка кислорода. Затем, к счастью, хватка на галстуке ослабевает.

Я рефлекторно делаю глубокий прерывистый вдох.

Тяжелое дыхание Ориона обдает мою макушку.

— Скажи, чтобы я остановился, — во второй раз требует он. В его голосе почти слышится отчаяние, как будто он изо всех сил сдерживается.

И срывается.

Голова кружится, я прижимаюсь лбом к прохладной сетке, и вибрация от звука странным образом успокаивает меня. Его музыка — один из его секретов, часть его самого, которой он ни с кем не делится.

И все же он поделился этим со мной.

Собравшись с духом, я поднимаю голову и делаю размеренные вдохи, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Под ребрами разливается боль. Но это движение в сочетании с громким стуком возбуждает, соски твердеют, и, несмотря на протест тела, по коже пробегает жар.

— Коллинз… — он произносит мое имя с неприкрытой яростью в голосе. Его слова будто отдаются у меня там, между бёдер, и от этого внутри всё горит.

И что-то порочное пробуждается в моей душе.

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие упрямой, обиженной яростью, которая придает сил моим следующим словам.

— Орион. Игры с дыханием и мрачная музычка — это не так уж страшно, — чтобы подчеркнуть свои слова, я выгибаюсь и развратно трусь о динамик, издавая стон, пока звуковые волны ласкают мой клитор.

Он яростно стонет и проклинает меня, прижимаясь всем телом. В темноте я представляю, как напрягаются его рельефные мышцы. Его тело дрожит от неутоленной страсти.

— Чёрт побери, в тебе столько огня. Хочешь сразиться со мной, маленькая лучница?

Одно только это предположение будоражит мою кровь. Где-то глубоко внутри разгорается уголек, разжигая пламя, готовое вспыхнуть и дать отпор — хотя бы в этот раз.

Но есть страх быть поверженной. Пойманной. Это вечный выбор между сопротивлением и бегством.

От осознания опасности у меня перехватывает дыхание, и я тяжело сглатываю, чувствуя, как шелковый галстук скользит по шее.

Наш организм способен сохранять память о травмирующих событиях, и малейший намек на опасность запускает реакцию «бей или беги». Но мое тело…

Просто замирает.

Если я не буду двигаться — даже дышать — все быстро закончится.

— М-м-м. Вот оно, — хрипит Орион, подстраиваясь под мое тело так же, как под музыку. — Этот восхитительный вкус страха и ярости. Черт возьми, ты хочешь немного побороться. Вот так я тебя смогу уничтожить... — он дергает меня за галстук сильнее. — Блять. Не сопротивляйся, Коллинз. Я сам не знаю, на что способен.

В его голосе звучит неприкрытая честность, его самообладание на грани срыва, он изо всех сил старается не причинить мне вред.

У каждого организованного убийцы есть свой спусковой крючок, нечто, что толкает его за грань. А раскрыть триггер Ориона — тонкое искусство. Нужно сыграть на подавленной сексуальной агрессии, не разрушив при этом его и без того слабеющий контроль над импульсами.

Искусство манипулирования — это не применение силы, а едва заметное натяжение нити до тех пор, пока она не порвется.

Я зажмуриваюсь, с ужасающей уверенностью понимая, что, если выпустить монстра на волю, его уже не остановить.

— Даже если я буду умолять тебя остановиться, — шепчу я, облизывая пересохшие губы, — не сдерживайся.

— Боже, Коллинз, — говорит он с грубой нежностью в голосе, — ты понятия не имеешь, о чем просишь, — его твердый член упирается мне в задницу. — Ты доводишь меня до этой одержимости. За это я хочу сделать с тобой немыслимые вещи… греховные.

Его откровенные слова обжигают меня, как клеймо, как обвинение.

— Как довожу? Например, говоря, какая я мокрая? — говорю я, бросая вызов этим темным желаниям. — Если только ты не хочешь сам проверить…

Он издает мучительный звук, низкий и гортанный. Вибрация пробегает по моей спине, вызывая дрожь. Он прижимается ко мне всем телом, непроизвольно толкаясь бедрами в поясницу.

— Не искушай меня, ангел, — рычит он мне в плечо.

Моя кожа пылает, внизу живота разливается тепло, по венам струится запретный жар. На моих губах мелькает улыбка. Осознание, что я беру верх над Орионом, возбуждает сильнее, чем любые прикосновения.

Играть с его извращённой жестокостью — чистое безрассудство. Но он выстроил вокруг себя крепость в этой обсерватории. Здесь его стены столь же высоки, как шпили Стоунхерста.

Он замкнут, сдержан, дисциплинирован.

Но я видела, что таится под этими холодными каменными глыбами. Он охотится, когда порыв уже невозможно сдержать. Я знаю, на какую дикую расправу он способен, и мне надоело долбить этот камень.

Я хочу, чтобы его стены рухнули.

Глубокий рокот вибрирует в его груди, и тут же галстук сдавливает шею, я напрягаюсь всем телом. Нахожу в себе остатки ярости, погребённой под страхом, и с каждым вдохом раздуваю их в пламя.

Я будто краду каждый вдох с того самого рокового момента.

Его звериный рык — последнее предупреждение, прежде чем галстук резко натягивается.

Я запрокидываю голову и изо всех сил пытаюсь удержаться на месте, пока он садистски душит меня. Он обеими руками сжимает галстук, перекрывая доступ воздуха в мои легкие, а музыка становится все громче.

Я сжимаю руку в кулак на динамике. Чувствую, как трескается корпус. От следующей волны звука я зажмуриваюсь, чтобы не ослепнуть от удовольствия, и перед глазами вспыхивают искры.

Неземной, ритмичный бит безжалостно пронзает меня. Басы звучат снова и снова, пока мое тело не напрягается, а желание не разливается расплавленным металлом между бедер.

И я теряюсь под натиском его ласк.

Он ослабляет хватку, давая мне немного воздуха.

— Черт возьми, ты прекрасна, — говорит он хриплым голосом. — Жаль, что не могу смотреть в твои звездные глаза, когда ты кончаешь.

В груди разливается боль. Прошло больше шести лет с тех пор, как я в последний раз была с кем-то по-настоящему близка. И меня пугает, что именно Орион доводит меня до такого состояния.

— Держись, мой огонёк. Не убирай руки с динамика.

Это последнее предупреждение, которое я получаю, прежде чем тихое гудение музыки стихает и слышно только наше тяжелое дыхание.

А потом взрыв звука.

Музыка пронзает мое тело раскаленным импульсом. По мне пробегают волны ощущений, и кожу покрывает возбуждающая дрожь. Все мои чувства оживают, желая ощутить безжалостность его прикосновений.

Прикосновений рук смерти.

Когда подходишь так близко, ты почти жаждешь её жестокой ласки.

И какая-то часть меня жаждет того же от Ориона. Чтобы он вцепился в мои огрубевшие, бесчувственные части души. Вонзил клыки в мою плоть. Выпил яд из моих вен.

Чтобы его губы сомкнулись на моих и он поглотил последний вздох...

Он туже затягивает галстук, и остатки страха улетучиваются. Я устала сопротивляться. Постоянно бояться.

Бороться с неизбежным.

По мере нарастания крещендо музыка становится все более неумолимой, она накатывает волнами, заставляя меня дрожать от её яростного напора, и кажется, что взлететь выше уже невозможно.

Неистовые толчки отдаются резкой болью за грудиной. Сжатая мышца болезненно бьется о клапаны, сбиваясь с ритма и ударяясь о ребра. Адреналин наполняет суженные камеры, разгоняя сердце до предела. В глазах темнеет, клетки теряют кислород.

— Черт, тебя трясет, — в голосе Ориона слышится та же мука, что и во мне.

Галстук падает. Но мои легкие не работают, я не могу вдохнуть. Падаю ему на грудь.

— Блять, — его тепло окутывает меня, придавая сил. — Коллинз, скажи что-нибудь, — когда я слабо киваю, его голос становится хриплым. — Словами, Коллинз.

— У меня просто… голова кружится.

Он тяжело выдыхает, и мое тело вздрагивает от этого движения.

— Коллинз, слушай мой голос. Я буду считать. Я хочу, чтобы ты дышала.

Его рука твёрдо лежит на моём бедре. Прижимаясь к ткани юбки, его пальцы выбивают ритм, совпадающий с нарастающими нотами.

— Счёт — это не просто навязчивое действие, — шепчет он. — Это синхронизация. Ритмы естественным образом синхронизируются, когда они достаточно близки. Как звёзды на орбитах, пульсирующие в унисон, как два сердца, что бьются в такт. Пульсы совпадают, — его мягкий тембр заставляет меня вздрогнуть. — Один ритм захватывает другой, пока оба не начинают двигаться как единое целое.

Каждый удар сердца — это мучительная мольба о глотке воздуха. Но через мгновение я уже подстраиваюсь под его дыхание, дыша в такт.

— Вот так, моя девочка, — он глубоко вдыхает, и я чувствую, как напряжённые мышцы его груди прижимаются к моей спине, словно подталкивая к новому, едва уловимому вдоху. С выдохом его пальцы задают чёткий, размеренный такт на моём бедре.

— Вот так. Дыши вместе со мной, детка, — нежно приказывает он. — Вдох на четыре… задержка на две… выдох на четыре. Следуй моему ритму, — он поддерживает меня, напевая что-то себе под нос, и между нашими телами проскакивает слабый разряд. — Один вдох за раз. Один удар сердца, — я стараюсь не отставать от него, подстраиваясь под его темп, и дышу в такт.

Мой пульс выравнивается, удар за ударом, и его сильное, ритмичное биение у меня за спиной вторит моему пульсу.

— Вот так, — шепчет он, и в его похвале слышится отчаяние. — Боже, это идеально. Ты чертовски идеальна, Коллинз.

Благоговение в его глубоком голосе пробуждает внизу живота жгучее желание, которое разгорается от едва заметных, контролируемых движений его бедер.

По мере нарастания музыки по моим венам разливается жар. И меня уносит куда-то вниз, в состояние эйфорической капитуляции. Фортепианные аккорды струятся, как подводные течения, лаская мышцы и кости, эти волнующие ноты шепчут о ревущих волнах и ночи, о неистовой, бурной природе Ориона.

— Ты со мной? — его грубый голос обволакивает меня.

— Да, — выдыхаю я.

— Хорошо, — его голос становится хриплым, пальцы не сбиваются с ритма. — Потому что, черт возьми, ангел, я вот-вот сойду с ума, — его сердцебиение успокаивающе бьется в такт пульсирующей музыке. Его горячее дыхание обжигает чувствительную кожу моего плеча, и я вздрагиваю от этой интимной ласки.

— Я точно знаю, что тебе нужно, — шепчет он. — Я хочу услышать, как ты разбиваешься на части, детка. Ты должна мне доверять.

Не успеваю я опомниться, как его бедра прижимают меня к вибрирующему динамику, удерживая неподвижно между своим неподатливым телом и проникающей в меня волной звука. Медленными, размеренными толчками он двигается, и каждое движение совпадает с прикосновением его пальцев к моему бедру.

Он задает бешеный темп. Его эрекция, трущаяся о мою поясницу, причиняет мучительную боль, каждое дразнящее движение распаляет меня ещё больше.

— О боже… Орион, — я не могу пошевелиться, зажата между его грубым телом и неумолимым ритмом музыки. Его бедра продолжают двигаться медленно, но властно, в такт мелодии.

Галстук давит мне на шею, натянутый ровно настолько, чтобы обострить все ощущения, усилить каждый пульсирующий разряд, проходящий через меня. Сдержанность, которую я чувствую сквозь шелковые ленты, оказывает разрушительное воздействие на мое сердце.

В последний раз качнувшись ко мне бедрами, он прижимает меня к сетке, где бесконечный нарастающий звук создает стену из мощных басов.

Эйфория пронизывает каждую клеточку моего тела, не оставляя иного выбора, кроме как отдаться этому порыву. Волны желания захлестывают, когда его тело прижимается ко мне со всей силы.

Между бёдер разгорается приглушённое пламя. Глубокая пульсирующая боль пронизывает всё нутро, она настолько всепоглощающая, что я начинаю сдаваться ещё до того, как наступает кульминация.

Жар опаляет кожу, пока я инстинктивно прижимаюсь к нему. Я привязана к ровному ритму его пальцев, к едва уловимым, волнующим движениям его бёдер, а мои бёдра рефлекторно прижимаются к его твёрдому паху.

Орион издаёт глухой, измученный стон.

— Боже… проклятье, Коллинз… — моё имя, вырвавшееся из его уст сквозь ярость его желания, словно электрический разряд пронзает всё моё тело.

Его тело, прижатое ко мне, его явная близость к срыву, к потере этого железного самоконтроля — всё это зажигает во мне дикий, первобытный огонь. Я содрогаюсь в неистовой дрожи, судорожно ловя воздух, мои лёгкие изнывают, жаждая этого сладостного освобождения.

В тот момент, когда Орион ослабляет галстук, меня накрывает оргазм такой силы, что перехватывает дыхание.

— Ох. Черт. Боже… — я запрокидываю голову, отдаваясь наслаждению. Орион крепко прижимает меня к себе, не давая пошевелиться, пока я растворяюсь в оргазме. Кульминация обрушивается на меня с невероятной мощью, я буквально слышу последний бешеный удар баса, ощущая его каждой клеточкой. Финальная нота сотрясает всё тело до самых костей, а её ритмические волны ещё долго трепещут в моих нервах, не желая угасать.

Затем я вдруг ощущаю невесомость, плыву в океане ощущений. Ткань исчезает, вместе с ней уходит и грязь, остаются лишь мягкие волны, ласкающие мою кожу.

Искристые вибрации медленно затихают, оставляя нас в напряжённой тишине, которую нарушает лишь тяжёлое дыхание. Я слегка отстраняюсь, ровно настолько, чтобы почувствовать его твёрдый стояк.

— Не двигайся, — говорит он низким, гортанным голосом, предупреждая меня.

У меня перехватывает дыхание, и я замираю, подставляя обнаженную кожу прохладному воздуху, чувствуя, как пульсирует шея от затянувшейся удавки галстука. Я облизываю губы, ощущая соленый вкус, убираю дрожащую руку с динамика и провожу онемевшими пальцами по щеке, размазывая слезы по влажной коже.

Напряженное дыхание Ориона замедляется, его тело постепенно расслабляется. Когда он опускает ногу, наши бедра соприкасаются, и я не могу сдержать тихий стон от сладкой боли.

— Блять, — бормочет он, и по его телу пробегает дрожь, когда он отстраняется. Его тепло мгновенно исчезает, оставляя после себя холод.

Купол с грохотом начинает раскрываться. В обсерваторию просачивается тусклый звёздный свет. Жестокая реальность возвращается, вновь загоняя всё порочное и священное в тень.

В панической спешке я запахиваю блузку, торопливо застёгивая пуговицы.

— Полагаю, это не то, что ты планировал, когда сочинял свою музыку, — говорю я, чтобы хоть немного снять напряжение.

Его хриплый смешок отзывается дрожью в моих обострившихся нервах, вызывая лёгкое трепетание внизу живота, но звучит он натянуто. Я ощущаю его близость как искрящийся ток, от которого волоски на коже встают дыбом. Оборачиваюсь и вижу, что он стоит в бледном лунном свете, рубашка и перчатки снова на месте.

Боже, он… сокрушителен. После всего, что между нами произошло, я должна чувствовать себя уязвимой, смущённой. Но когда он приближается, я ощущаю лишь, что за мной охотятся. Что я разрушена.

Что я в опасности.

Он подцепляет пальцем в перчатке галстук, обвивающий мою шею, и снимает его, шёлк скользит по влажной коже. Затем, шагнув ближе, тихо произносит:

— Абсолютно не планировал, — он собирает мои волосы в ладонь, лишая меня последнего дыхания, и аккуратно завязывает их в хвост своим галстуком.

У меня пульс сходит с ума, когда он немного отстраняется, только чтобы положить руки на шею. Его ладони в перчатках медленно скользят вверх, пальцы легко касаются кожи. И тут я понимаю, что он смотрит, нет ли следов, проверяет, не навредил ли он мне. Его руки в сейчас такие нежные, а ведь только что они жёстко держали меня за горло.

Я сглатываю, внутри всё сжимается, эмоции будто завязываются в узел. Он это замечает, наклоняет голову.

— Но вот это выражение на твоём лице сейчас… — говорит он, голос становится ниже, хриплым, — вот это я точно планировал.

Меня буквально обжигает изнутри.

— Ты шикарно выглядишь, когда краснеешь, — говорит он с довольной ухмылкой. Но тут же его лицо меняется, будто тень набегает, в глазах проскакивает злость.

Он вдруг останавливается, руками крепко обхватывает мою шею.

— Ты заставила меня поволноваться.

— Да всё нормально. Даже лучше некуда, — отвечаю я, и он ухмыляется ещё мрачнее. — Но ты сам не…

— А мне и не надо, — перебивает он. — Я получил, что хотел. Видеть твоё лицо сейчас… Блять, этого более чем достаточно.

Я невольно опускаю взгляд, смотрю на расстёгнутый ворот его рубашки, на чернильные строчки на шее, намекающие на скрытые тайны. Осторожно кладу ладонь на его грудь, кончиками пальцев задеваю края рубашки в немом вызове.

— Останься здесь, пока я отключу систему, — говорит он; мышцы под моей ладонью напрягаются, потом он отступает. Моя рука безвольно опускается. — Потом провожу тебя до дома.

Я молча киваю. Обхватываю себя руками, пользуюсь короткими секундами одиночества, достаю футляр, глотаю таблетку, а потом начинаю осматривать его личное пространство. Взгляд скользит по мониторам, по консоли, ища камеру.

— Может, стоит стереть запись?

— Здесь нет камер. Я им не доверяю. Кто-нибудь может взломать. Конечно, для этого надо быть полным идиотом, но рисковать я не стану. О конфиденциальности не переживай.

— Приятно слышать, — я ловлю взглядом отблеск, и у меня перехватывает дыхание при виде темно-красных полос, стекающих по динамику. Металлическая сетка смята, раздавлена под мощным ударом кулака. Размытый отпечаток — свидетельство проигранной битвы.

Горло саднит, я сглатываю, проводя пальцами по испачканной поверхности. На моих пальцах кровь Ориона. И до меня доходит: чтобы не причинить мне боль, он причинил её себе.

Я смотрю на него, и сердце сжимается, ведь он мог дать волю этой ярости… но сдержался.

Я лишь краем зацепила ту жестокость, на которую он способен.

Он приближается ко мне, и всё, что только что было таким откровенным и близким, растворяется в резком лунном свете, возвращая меня к реальности. Я остро ощущаю, насколько уязвимой позволила себе стать в его руках.

Собравшись с духом, я встречаю бурный поток его взгляда.

— Ты снял перчатки, — говорю я. — Ты был на грани того, чтобы позволить себе прикоснуться ко мне. Ты хотел установить связь.

В его глазах вспыхивает что-то запретное.

— Вот тут ты ошибаешься, доктор, — его голос опускается до низкого тембра. — Я снял их, чтобы не вцепиться в тебя. Это больше никогда не повторится.

Он берёт моё лицо в ладони, пальцами упираясь в затылок, он наклоняет мою голову, приближая губы к моему уху.

— Надеюсь, ты получила то, что тебе было нужно, потому что это не повторится, скворчонок.

— Орион…

— Я причинил тебе боль, — произносит он хриплым голосом, отпуская меня. — Я был чертовски близок к тому, чтобы сделать ещё хуже.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Я тебе доверяю.

— Не надо, — он подходит так близко, что я чувствую пьянящий запах крови на его коже. Его палец скользит по внутренней стороне моего запястья, это нежное прикосновение контрастирует с грубым предупреждением. — Никогда не позволяй мне прикасаться к тебе, Коллинз.

Золотое сечение описывает уникальное соотношение между двумя величинами, которое обозначается символом φ (фи). Это же соотношение, которое в рукотворных объектах часто принимает форму прямоугольника, в природе нередко проявляется в виде изящной спирали. Например, наутилус воплощает этот принцип: по мере роста он покидает прежние «жилые отсеки» и последовательно выстраивает новые, более просторные — по спиральной схеме, размеры которой определяются золотым сечением.

— Геофизический институт Университета Аляски в Фэрбенксе

ОРИОН

Если бы вы знали точное время своей смерти, как бы вы провели свои последние минуты?

Изменился бы ваш ответ, если бы у вас были в запасе месяцы? Недели? Дни?

Часы?

Вы бы наслаждались оставшимся временем, лелея то, что еще можно спасти, или попытались бы бросить вызов мрачной судьбе?

У всего прекрасного во Вселенной есть пугающая симметрия. То, что сияет и поражает своим великолепием, имеет зеркальное отражение. Тени, которые пугают своей пустотой и несут разрушение и разложение.

Я еду вглубь материка уже почти два часа, борясь с ветром. Солёный морской воздух сменился свежим запахом листвы и землистой почвы.

Если я буду ехать дальше, просто продолжать путь, смогу ли я обогнать нашу тёмную судьбу?

Я разгоняю свой «Триумф» до небезопасной скорости, но рёв мотора не в силах заглушить бурю в моей голове. Тени сжимаются плотнее, насмехаясь над моим сопротивлением.

Дорога сужается, я резко сворачиваю и еду по извилистому пути, петляющему среди густых лесов, отливающих янтарем и золотом. Это скрытые оттенки её глаз.

Небо темнеет.

К тому времени, как я добираюсь до поляны, небо уже не освещено городскими огнями, и звезды проступают на черном холсте.

Впервые с начала моей охоты я признаю, что у меня нет контроля.

Моё прибытие в заповедник тёмного неба «Блю-Хиллз» столь же неизбежно, как любая гибель. С приближением каждого космического события моя воля истончается.

Я останавливаюсь на участке, поросшем редкими соснами, напрягаю мышцы, опускаю ноги на землю и глушу двигатель. В ушах, ещё оглушённых рёвом мотора, разливается звенящая тишина, а чувство одиночества становится таким же пронзительным, как этот открывающийся вид.

Как раз вовремя хрустит ветка.

Кровь обжигает мои вены, когда я снимаю шлем и встречаюсь с ним взглядом. Он застывает на месте, воткнув лопату в землю.

— Кто ты, нахуй, такой? — спрашивает он, сжимая рукоятку так, что костяшки пальцев белеют в бледном свете звезд.

Я слезаю с байка, под ногами хрустят опавшие листья. Я не утруждаю себя объяснениями, уже пробовал. Это только вызывает еще большую панику, еще большее замешательство и мольбы.

Исход не меняется.

Беру рюкзак с байка и достаю астролябию из внутреннего кармана кожаной куртки. Словно повинуясь мышечной памяти, мой большой палец в перчатке скользит по диску эклиптики, очерчивая пустое место, где должна быть пластина.

Без этой детали я не смогу точно определить положение.

Я начинаю выстукивать ритм по латунной поверхности — тринадцать ударов: один, один, два, три, пять, один. Эта золотая последовательность неожиданно пробуждает воспоминание о золотых искрах, сверкавших в её глазах. И этот образ понемногу приглушает шум, заполняющий мою голову.

Я обреченно вздыхаю и поднимаю взгляд к небу, смотря на «Пояс охотника». Под рёбрами вспыхивает острая боль, след чего-то давнего, невылеченного. Что-то разорванное, разбитое о асфальт, содранное до мяса. Мимолётный обрывок памяти ускользает, не дав ухватить себя, и вместо него в душе разгорается гнев.

Я позволяю ему сгореть дотла и перевожу взгляд. Между Кастором и Поллуксом, звездами-близнецами в созвездии Близнецов, тускло мерцает зеленая комета — бледный ореол, раскинувшийся над ночным небом.

— Прекрасно, — шепчу я, и мое дыхание облачком пара повисает в холодном воздухе. — Это одно из самых впечатляющих спектральных излучений, которые я когда-либо наблюдал, но... — я засовываю устройство в карман и сурово смотрю на Кассиана Бевинса. — Ты пришел сюда не для того, чтобы любоваться кометой.

— Я спросил, кто, нахуй... — не успевает он договорить, как в его бедро вонзается дротик. Он в ужасе отшатывается, лопата выскальзывает из его рук. Двухкамерный дротик сначала выпускает небольшую дозу успокоительного, а затем парализующее вещество. Парень падает на землю.

Я убираю пистолет с транквилизатором обратно в рюкзак и разминаю плечи, чтобы снять напряжение. На долю секунды улавливаю ее запах — сладкий, цветочный, сводящий с ума, — и у меня перехватывает дыхание при воспоминании о том, как она прижималась ко мне на мотоцикле. Как её теплое дыхание согревало мою шею.

Ритм её пульса, нарастающий, чёткий, словно евклидова последовательность. Я отсчитывал каждый удар, пока она распадалась на части у меня на глазах.

Я был так близок к тому, чтобы коснуться её. Болезненно хотелось переплести свои пальцы с её, крепко удержать. Я был готов вынести яростную потерю контроля, которая рождается от малейшего прикосновения на самой границе дозволенного.

Но в тот миг, когда её кожа коснется моей, пустота разинет свою пасть, жаждая поглотить нас.

И я буду бессилен её остановить.

Как и сейчас, когда я иду навстречу двенадцатому уничтожению.

Чтобы проверить свою стойкость, я постукиваю пальцами в перчатках в такт затихающему эху её гипнотической мелодии, отчаянно желая раствориться в ритме её дрожи, в нарастающей частоте её пульса. Я представляю её прекрасную улыбку, тихие стоны, пока её ноты эхом разносятся по моему сознанию.

Но этого недостаточно, чтобы унять бешеное сердцебиение, заглушить непрекращающуюся пульсацию в висках. Предстоящий момент будоражит мою кровь, сосуды горят и сжимаются от прилива адреналина.

Темные воды бурлят и плещутся.

Мои пальцы тянутся к шраму на лбу, и что-то едкое обжигает мои вены. Знакомая боль заставляет меня идти вперед, пока рев не стихает до шепота, а потом...

Исчезает.

Я роняю рюкзак на землю и бросаю взгляд на тело рядом с неглубокой могилой.

Я насмешливо приподнимаю бровь.

— Мог хотя бы упаковать Джулиана в полиэтилен. Не думал, что животные выкопают твоего брата? — я наклоняю голову. — Полагаю, ты хотел, чтобы тебя поймали, Кассиан.

Братьев разыскивают в десятке юрисдикций за серийные изнасилования. Парочка постоянно переезжает, меняет имена, скрывается в разных городах. Они оставляют достаточно характерных следов, чтобы их можно было выследить.

Он начинает приходить в себя, но в ответ может лишь стонать. Нервно-мышечный блокатор временно парализует его, сковывая мышцы, но не влияя на сознание. Доза небольшая, но эффективная, так что его диафрагма все еще работает. Он в сознании, но не может пошевелиться.

Я издаю тихий вздох и надеваю очки, прежде чем приступить к работе. В течение следующих пятнадцати минут я укладываю Кассиана и его брата-близнеца на спину, прижимаю их конечности к земле, разрезаю одежду и связываю руки в центре, ориентируясь на созвездие Близнецов.

Симметрия.

Красиво и устрашающе.

На протяжении веков мы ориентировали камни и сооружения по звездам. В поклонении, в поисках наставлений. В ритуалах.

Геометрия — это язык Вселенной, а ритуал — это контроль над ее хаосом.

В моей системе девяносто девять процентов занимает наука, и лишь один процент отведён магическому мышлению — ничтожная доля, которую я допускаю исключительно ради того, чтобы хоть немного унять навязчивый невроз. Это подобно защитным перчаткам, ограждающим эксперимент от вмешательства наблюдателя.

При этом сам ритуал по своей сути воспроизводит насилие того единственного, судьбоносного мгновения, когда я утратил контроль. Он методично воссоздаёт те самые космические условия, что сложились в ту ночь, — условия, которые я с почти маниакальной настойчивостью пытаюсь повторить с того самого дня, как потерпел крушение под звёздами созвездия Ориона.

Я беру в руки «похититель звёзд», ощущая его привычный, сбалансированный вес. За старинным дизайном скрываются квантовые датчики и кварцевый резонатор, предназначенные для регистрации нейронных сигналов. А поскольку кость мешает сигналу, мне нужен прямой контакт.

Прикосновение.

Прямо на границе.

Для этого нужно просверлить в черепе небольшое отверстие с помощью краниального сверла, такого размера, чтобы микроэлектрод можно было поместить на пару миллиметров вглубь, к краю коры головного мозга, где нейроны генерируют свои последние импульсы перед коллапсом.

Последнее эхо перед смертью.

Согласно алгоритму, энтропия запутанности Бевинса в момент смерти составит 75,7 % от резонансной. Что означает сильное, когерентное эхо, достаточно четкое, чтобы его можно было извлечь.

Черт, представляю, какое ужасающее выражение было бы на лице Лео. Если бы он был здесь, он бы пребывал в шоке секунд пять, пока не увидел бы данные. А потом сам бы вскрыл череп Кассиану, чтобы добраться до них.

В каждый момент сквозь Вселенную, пространство и время проходят слабые отголоски мощных космических событий.

Через нас.

Невидимые, неощутимые, но тем не менее их можно приурочить к редким небесным явлениям. Например, когда комета приближается к перигелию, ее летучие компоненты извергаются в виде внезапной яркой вспышки.

Как та, что происходит сейчас над нами.

Эти вспышки хаотичны, их практически невозможно предсказать. Однако мой алгоритм точно вычислил момент, когда вспышка этой кометы пересечётся с гравитационными волнами от далёкого события приливного разрушения — когда звезда была разорвана безжалостной гравитацией чёрной дыры, её звёздное сердце превратилось в сияющее кольцо газа и плазмы, а затем было поглощено тьмой.

Блестящее событие, прекрасное и разрушительное.

Я медленно выдыхаю, слушая, как бьется мое сердце, и постукиваю кончиками пальцев в такт её прерывистому пульсу.

По мере того как нас окутывает рябь, уникальная нейронная сигнатура Кассиана превращается в тень, в горизонт.

Чем мрачнее душа, тем громче эхо на границе.

Позже, когда я загружу эти данные в звуковую черную дыру, я постараюсь не поддаваться боли, вспоминая, как Коллинз наблюдала за воронкой, как загорались ее глаза, когда я объяснял, как деформируются и растягиваются захваченные звуковые волны, извлекая скрытые ноты.

Я провожу рукой по волосам, мне не терпится вернуться в свою подвальную лабораторию и пропустить сигнал через квантовый массив. Если энтропия запутанности возрастает, значит, на затененном участке что-то уцелело.

— Остаётся только ждать, — говорю я, опускаясь на корточки рядом с Кассианом. Его глаза открыты, в них блестят слезы, которые он не может смахнуть, грудь вздымается от коротких вдохов. Я вздыхаю и смотрю на небо. — Давай просто понаблюдаем за кометой.

Разве жизнь брата-убийцы и серийного насильника в стремлении разгадать одну из величайших загадок Вселенной чего-то стоит?

А чего стоит её жизнь?

Темные нити опутывают мой разум, ярость обжигает внутренности при одной только мысли об этом. Непрекращающееся желание лишить ее жизни стало навязчивой идеей. Я словно стою на краю смотровой площадки, смотрю вниз на бушующие волны, и мысль о прыжке настолько поглощает меня, что кажется, будто сдаться — это неизбежно.

Лишь бы это прекратилось.

Сжав зубы, я беру монокуляр и фокусируюсь на комете, на ярком ореоле, прочертившем ночное небо.

Словно падший ангел.

— Чёрт, — я отбрасываю прибор в сторону. Возможно, Коллинз сумеет подобрать достаточно профессиональных психологических терминов, чтобы поставить мне диагноз — объяснить, как я превратился в девиантного психопата и серийного убийцу. Но сомневаюсь, что это хоть как-то утешит её в последние минуты или послужит мне оправданием.

Или ужас от того, кто я есть, лишь усилит её презрение ко мне?

По правде говоря, дефицит эмпатии не был моей врождённой чертой. Да, я ощущаю прилив эндорфинов, когда лезвие врезается в кость, но это возбуждение возникает уже в процессе, а не служит причиной моего влечения к подобным действиям.

Моё превращение не было мгновенным. Оно заняло время, стало процессом. Первое убийство стало жестокой битвой с моей совестью. Я до сих пор ощущаю привкус желчи в горле, когда вспоминаю, как сверлил череп.

Во второй раз я сдался чуть легче. Моё сопротивление ослабло на градус. Отвращение притупилось — на малую долю.

Тень стала чуть темнее.

К третьему разу я понял, что моя мораль не просто разрушается, она переписывается. Заменяется чем-то жестоким, коварным.

Неправильным.

Эти психологические пропасти влекут — у них своя сила притяжения, словно у чёрной дыры. В миг смерти, когда сознание рушится, что-то пронзает меня насквозь. Осознанность? Сознание? Воспоминания? Не знаю. Но эти отголоски, эти гравитационные эха оставляют на мне пятно, въевшийся след.

Убийцы. Насильники. Самые мерзкие отбросы человечества. И как после этого я могу остаться чистым?

Раньше я боялся боли, мой мозг был запрограммирован её избегать. Но теперь что-то сломалось. Связи перекрутились, перестроились. Боль больше не пугает, она дарит наслаждение.

А причинять её… Это, блять, вызывает настоящий экстаз.

— Раз уж у нас столько времени, — говорю я, залезая в рюкзак. Снимаю перчатки, затем откручиваю колпачок шприца и вгоняю иглу в сгиб его локтя. — Давай поговорим, Кассиан.

Он судорожно вдыхает холодный воздух.

— О, чёрт… Ты, ебуч…

Я прижимаю шприц к его губам.

— Не трать оставшийся кислород, — медленно опускаю поршень.

— Бля... хотя бы… прикрой мой член, чувак.

Мой взгляд скользит к упомянутому вялому органу. Его обнажённая кожа покрыта пятнами, перепачкана грязью и кровью — там, где его руки и ноги были пригвождены к земле.

— Ты скоро сдохнешь, и тебя волнует это?

Слезы стекают по вискам в его грязные волосы. Всхлип сотрясает грудь. От ключицы вниз он неподвижен.

Я делаю всех своих жертв неподвижными.

Так же, как и её…

Воспоминание о Коллинз, беспомощно прижатой подо мной, вспыхивает перед глазами, и я резко зажмуриваюсь, отталкивая этот образ обратно во тьму, в бурлящую бездну.

— Дело в том, — говорю я сквозь стиснутые зубы, — ты поможешь мне кое-что выяснить.

Мне так редко предоставляется возможность задать им вопросы, и я всегда стараюсь избегать лишних омерзительных подробностей — лишь самое необходимое.

Он сглатывает, кадык дёргается от усилия.

— Выяснить, что ты больной?

Я едва заметно усмехаюсь, уголок рта сам собой приподнимается.

— Я не могу ничего сделать, чтобы предотвратить неизбежное, — говорю я откровенно. — Ты умрёшь. И я не в силах это изменить.

— Бля… — выдыхает он.

— Но прежде, я возьму это, — я указываю подбородком на компактное сверло, лежащее рядом с его головой, — и вскрою твой череп.

Он жалобно скулит, и я обхватываю руками колено, следя за неровным ритмом его дыхания. Я поднимаю прозрачный флакон и осторожно щёлкаю пальцем по стеклу, стараясь привлечь его внимание.

— Ты будешь в сознании — и почувствуешь всё, — я замолкаю, ожидая, что во мне проснётся хотя бы капля раскаяния. Пожимаю плечами. — Вот это — мощное обезболивающее. Я могу ввести его перед тем, как начну вскрывать твой череп. И, возможно, ты убеждаешь себя, что всё будет быстро. Но время относительно, а боль значительно замедляет его ход. Доли секунды могут растянуться, словно вечность.

— Господи, я заплачу тебе, — говорит он, прерывистое дыхание туманом повисает в воздухе. — У меня есть деньги.

Я смотрю на него сверху вниз, понимая, что он видит. Пустоту в моих глазах.

— Мне не нужны деньги.

Он с трудом моргает:

— Тогда что, чёрт возьми?

Я провожу рукой по подбородку.

— Ответы.

Втыкаю иглу во флакон и наполняю шприц, затем откладываю его в сторону.

— Скажи мне правду, Кассиан. Не ври. Я хочу знать точный момент, когда ты решил убить свою плоть и кровь, своего родного человека, — я сглатываю жгучую боль. — Расскажи мне каждую, блять, деталь.

После минуты бесполезных унижений и угроз он наконец сдаётся. Есть такое явление, когда человек принимает неизбежность смерти, наступает своего рода отрешённость от реальности.

В этом спокойном состоянии отрешённости Кассиан раскрывает свою мрачную историю. Лишённый эмоций, он пересказывает убийство своего брата так, словно зачитывает инструкцию. Возможно, он верит, что это признание очистит его душу, искупит тяжкие грехи перед лицом смерти.

Надо бы сказать ему, что я, черт возьми, никакой не священник. В конце концов, меня не удивляет, насколько банальны его доводы. Два брата, соучастники отвратительных, извращенных преступлений, преследуют одну и ту же женщину. Один присваивает ее себе, а другой впадает в жалкое состояние ревности и ярости. Мои губы невольно кривятся от отвращения.

— Любая женщина способна свести с ума даже самого уравновешенного мужчину, — произношу я хриплым шёпотом, и в тот же миг вспоминаю о ней, сидящей рядом на скамейке. Это всплывает в сознании с поразительной ясностью. Её глаза мерцали так, словно отражали первые звёзды ночи.

Поднимаю глаза к небу и делаю глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вернуть то чувство благоговения, которое когда-то охватывало меня при взгляде на Млечный Путь — величественную реку звёзд, протянувшуюся через всё тёмное небо.

— Знаешь, — продолжаю я, понижая голос почти до шёпота, — миф о Близнецах был связан с жертвоприношением. Два брата так сильно любили друг друга, что, когда один из них умер, второй умолял богов, предлагая взамен свою жизнь. Поэтому их поместили на небо, — мой взгляд скользит по скоплению звезд. — Чтобы они никогда больше не разлучались.

И всё же здесь, под этим созвездием, где рука Кассиана сжимает холодную, безжизненную ладонь Джулиана, я не нахожу никакой симметрии. Лишь насилие и разрушение.

А он так и не ответил ни на один мой вопрос.

Всё это время я смотрел на неё, наблюдал, словно за далёкой звездой, в ужасе ожидая момента, когда её свет погаснет. В тот проклятый миг, когда её сияние дрогнет и она обратится в пустоту прямо у меня на глазах.

Волна ярости прокатывается по мне, и я резко встаю.

— Я знаю, что болен, — говорю я, начиная расхаживать взад-вперёд. — Это болезнь. Искажённая, всепоглощающая болезнь — влюбляться в женщину, которую ты должен убить.

— Господи, чувак. Да ты по уши…

— Хотя бы знак подай, — выдавливаю сквозь горький смешок, балансируя на краю безумия. — Она — звезда, — мой взор устремляется к небесам. — Звезда, чёрт возьми. Сияющая, прекрасная, и до дрожи пугающая. Я не ждал встречи с ней.

Я не просто изучал её прошлое, я прочёсывал его, как пустыню в поисках воды. Каждую крупицу данных пропускал через алгоритм, ища хоть один грех, что мог бы заклеймить её, как эту мерзость у моих ног.

Но нет ничего — лишь отблеск скрытой бури в её глазах. Хрупкая боль, которую она бережёт, словно драгоценный сосуд, боясь, что он разобьётся.

Моя тёмная аномалия…

Внезапно пряный цветочный аромат пронзает воздух, и я замираю. Взгляд падает на цветок у сапога: вот он, источник того неуловимого, манящего запаха, что всегда окутывал её. Присев, я бережно выдираю львиный зев из земли и подношу его нежные розовые лепестки к лицу.

Из груди вырывается стон, мышцы напряжены до предела, сопротивляясь буре, терзающей меня изнутри, рвущейся наружу сквозь сухожилия. Это нестерпимое беспокойство, предвестник взрыва — словно кипящая лава перед извержением.

— Я не могу её потерять, — бормочу я хриплым голосом, опускаясь рядом с Кассианом.

— Не-а, ты хочешь её убить, — в его глазах мелькает что-то темное. — Я вижу это по твоему безумному взгляду, который появлялся у Джулиана, когда потребность становилась невыносимой, — он тяжело дышит, на его губах играет понимающая улыбка. — Некоторым девушкам нравится бороться. Они хотят этого, у каждой внутри есть что-то темное, — он облизывает сухие губы, испытывая отвратительное возбуждение от воспоминаний собственных жертв.

Во мне вспыхивает ярость, я готов яростно возразить, но его слова бьют меня под дых, напоминая о Коллинз, которую я прижимал к колонке. Ее мышцы напрягались, ногти впивались в поверхность. Желание бороться нарастало в ней, как волна.

В ее пленительных глазах я видел ту же скрытую силу. Темная жила ярости вспыхнула, заискрилась, как нота, нарастающая в ее мелодии, прежде чем внезапно оборвалась. Словно ре-минор.

Мои пальцы сжимают хрупкий стебель цветка. Кассиан улыбается так, словно читает мои непристойные мысли.

— О да, ты все время об этом думаешь. Как душишь её горло, слышишь её крики. Как её теплая кровь стекает по твоим рукам, пока ты насилуешь её...

Мысль о том, чтобы разбить ему нос, едва успевает сформироваться, как мой кулак врезается в твердую кость его челюсти.

— Ты ничего не понимаешь, — рычу я, и в моем голосе больше злобы, чем упрека. Розовые лепестки крошатся в моей ладони, и я отбрасываю цветок, вместе с ним отрывая от себя частичку.

Он усмехается, добившись нужной реакции. Языком слизывает кровь с нижней губы.

— Я понимаю, что ты не сможешь сдержаться. Искушение сведет тебя с ума. Я немного приврал, — его темные глаза сверкают, — насчет того, за что убил своего брата. Он вышел из-под контроля, стал неаккуратным. Я не мог допустить, чтобы из-за него нас поймали. Мне нужно делать то, что я делаю, дружище. Нет другого чувства, подобного этому. Ничто другое не сравнится. Вот почему я знаю, что ты сдашься, как бы ни сопротивлялся, — в его взгляде мелькает самодовольное удовлетворение. — И ты насладишься этим.

Мои ноздри раздуваются, кровь бурлит от гнева. Я разминаю пальцы, наслаждаясь болезненной пульсацией. На костяшках пальцев кровь. На коже все еще видны синяки от того, что мне пришлось чуть ли не раздавить динамик, чтобы не потерять контроль и не наброситься на нее.

— Но послушай. Я могу тебе помочь, — говорит он так, словно мы — заговорщики, закадычные друзья. Словно открывает мне секрет своего ремесла. — Я могу научить тебя быть осторожнее, держать это под контролем. Даже тому, как примириться с этим.

Под рёвом жажды крови слова Кассиана затихают. Я больше не слышу его хриплого голоса сквозь нарастающий поток в моей голове — приливную волну, которая заглушает всё, кроме треска сухожилий и костей. Тень прокрадывается в поле зрения, сгущается, пока оглушающая пустота хаоса не пульсирует чёрной массой.

— Потому что я знаю… — он никак не замолчит, — …как это будет прекрасно…

— Хватит, — мой тон звучит как смертельный приказ. Влажная кровь на моей коже словно впитывается, заражает, сотрясает меня безумной яростью до самых костей. Гнев сжимает горло, разжигая желание пролить ещё больше крови.

Когда на его потном лице проступает дрожь от страха, на моих губах изгибается мрачная улыбка.

— Чёрт, я и не думал, что ты настолько проницателен, Кассиан.

Я достаю астролябию. Голым пальцем провожу по рифлёной пластине, отсутствие планки отзывается острой болью где-то в груди. Меня одолевает навязчивое желание свериться с астрономическими часами, но я и так чувствую приближение каждой клеткой тела.

— Пора, — говорю я глухим голосом.

Напрягая шейные сухожилия, я тянусь к дрели, минуя шприц.

— Подожди… — Кассиан следит за мной широко раскрытыми, безумными глазами. — Эй… блять, подожди! Ты же обещал дать мне что-нибудь от боли!

С трудом выдохнув, я сжимаю рукоятку и нажимаю кнопку. Визг вращающегося сверла заставляет его снова разразиться протестами.

— Ты соврал! — кричит он прерывисто дыша. — Ты, сука, соврал!

— Да, — небрежно отвечаю я, кладу инструмент на стальной кейс и беру шприц, затем подхожу к трупу. Поднимаю безжизненное запястье Джулиана и втыкаю иглу в его руку. — Я не уточнял, кому именно введу препарат, — я слегка похлопываю по холодной щеке его брата. — Похоже, мы оба лжецы.

Обычно я не получаю садистского удовольствия от ритуала. Но сейчас во мне шевелится коварный импульс, животная потребность наказать, причинить неизмеримую боль, чтобы хоть как-то заглушить эту зияющую боль, рвущую дыру в моей чёртовой груди.

Глядя в остекленевшие глаза Кассиана, в его расширенные зрачки, отражающие слабый свет звёзд, я роняю пустой шприц на землю.

А потом я думаю: когда настанет час, смогу ли я сохранить рассудок настолько, чтобы облегчить её страдания? Будет ли ей легче от моих прикосновений, чем от безжалостной жестокости вселенной?

Моё единственное утешение в том, что после этой ночи я, возможно, окончательно потеряю способность чувствовать. Утону так глубоко, что даже её призрачные ноты не достанут меня.

И ты насладишься этим.

Отголоски его слов пробуждают что-то отчаянное в глубине моей души, что-то тяжелое и окончательное, что оседает в самом сердце. Я стискиваю зубы, сжимаю руку в кулак, сухая кровь трескается на коже, и то, что таится на темной границе моего сознания, жаждет большего.

Прилив будет нарастать, пока не отступит.

Я берусь за костную пилу. Время раскалывается, и в этой потерянной интерлюдии слышится визг стали, врезающейся в кость. Пронзительный диссонирующий звук разбивается о валуны и сосны, заглушая последние крики. В воздухе витает пыль от костей. Кровь брызжет на мою кожу.

Вскоре я весь в ней.

Словно мелодия, затянутая в водоворот, вечно отдающаяся эхом глубоко под поверхностью, где никто не может услышать.

Это её рефрен, пойманный в бесконечный цикл под грохочущими тёмными волнами, — он достигает меня там, внизу, в бездне. Где станет одновременно моим убежищем и моей мукой.

Я надеюсь, что то, что мне предстоит сделать, в конце концов меня погубит.

Сегодня я не всплываю на поверхность. Пока в ушах звенит тишина, я стою недвижимо, устремив взгляд в бескрайнее тёмное небо. Сверло лежит нетронутым, забытым. Астролябия брошена.

Эхо потеряно.

Над головой комета внезапно вспыхивает. Бирюзовый ореол сияет в ослепительной вспышке между Близнецами, пересекая путь гравитационных волн от древнего разрушительного события.

Когда звезда умирает, ее ядро сжимается под действием собственной гравитации. После того как ядерное топливо заканчивается, ядро становится таким тяжелым и плотным, что разрушается, вызывая звездный взрыв.

Чем прекраснее и ярче звезда, тем мрачнее её гибель.

В последние мгновения своей жизни звезда прекрасна и блистательна. Она невероятно могущественна. Но в то же время она разрушительна и яростно схлопывается, когда ее энергия иссякает, прежде чем она превращается в черную дыру.

Катастрофа, прекрасная в своём опустошении.

Свет, поглощённый тенью.

Я знаю точный месяц, день, час, минуту — чёртову секунду, когда её сердце перестанет биться.

И знаю, что ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Её свет угаснет.

Во много раз темнее

В мозгу — где ночь всегда,

Где не посветит нам Луна

Иль бледная Звезда.

— Эмили Дикинсон. «Мы привыкаем к темноте».

ОРИОН

Я точно знаю, как они умрут.

Я знаю, когда, где и как смерть заберёт их.

Инфаркт. Внезапный инсульт. Смертельная эмболия. Всё рассчитано вплоть до секунды, когда оборвётся их жизнь.

Я ничего не могу сделать, чтобы это предотвратить. Это неизбежно, предопределено. Это истина, дерзко бросающая вызов и религиозным убеждениям, и современной медицине.

Модель, сводящая хаос к одной секунде, отмечающая дату и время смерти. Основана на физиологии, привычках, собранных данных — всё это сходится в единой точке.

Моя первая жертва погибла от аневризмы. Точнее, почти первая. До этого я пытался спасти троих, пока пустота не начала разъедать меня изнутри, притупляя моральные принципы. С каждым следующим разом действовать становилось чуть легче, внутренних противоречий возникало всё меньше.

Так же было и с Кассианом Бевинсом: его злокачественная опухоль представляла собой бомбу замедленного действия, тихо отсчитывающую секунды до фатального кровоизлияния. Если бы я не разбрызгал его мозговое вещество по всей поляне, то через двадцать две секунды после того, как вскрыл ему череп, чтобы извлечь отголоски, опухоль разорвалась бы.

Безжалостная волна бьётся о тёмные берега моих мыслей, а потребность свериться с астрономическими часами нарастает всё сильнее. Скоро лунная тень полностью накроет Шорхейвен, погрузив нас в абсолютную тьму.

В сердце самой яркой звезды таится глубочайшая тень. Она взывает к охотнику. Как только солнце померкнет…

Я тоже исчезну.

— Каждый раз, проходя мимо этой картины, я покрываюсь мурашками.

Мягкий звук её голоса заставляет меня обернуться, мелодичные переливы словно струятся по моей коже, вызывая в ответ пронзительную, охватывающую всё тело дрожь.

Коллинз стоит слева от меня, скрестив руки на груди. На запястье болтается зонт, взгляд прикован к картине, что висит у арочного входа в библиотеку.

Жадным взглядом скольжу вниз по её фигуре, задерживаясь на соблазнительном разрезе облегающей юбки. Три дня без её присутствия, и я изголодался по одному лишь её виду.

Подавляя тихий стон, я провожу рукой в перчатке по губам.

— Почему так? — спрашиваю я её.

Она слегка пожимает плечами, не отрывая взгляда от «Пирамиды из черепов» Сезанна.

— Просто жутковато, — отвечает она.

Губы мои дёргаются в улыбке.

— Хм-м, — с усмешкой поправляю очки, открыто и бесстыдно разглядывая ее. Её волосы распущены и уложены свободными волнами — так же, как в тот вечер, — и я вдруг отчётливо вспоминаю ощущение почти касания, близость её тела.

Слабый скрип кожи выдаёт моё самообладание: рука сжимается в кулак, сдерживая порыв схватить эти шелковистые тёмные локоны.

Врачебная тайна обязывает психотерапевта сохранять конфиденциальность даже самых тяжёлых секретов пациента. Однако если врач обнаружит подопечного в подобном состоянии — покрытого кровью и полностью отрешённого, тогда конфиденциальность отменяется, и врач может оформить принудительную госпитализацию.

Возможно, Коллинз увидела в этом шанс понаблюдать за мной, ведь я, можно сказать, оказался брошен в самую пучину экспозиционной терапии. У моего маленького психотерапевта и впрямь есть этакая извращённая любознательная сторона.

И всё же, когда я прижимал её к себе среди накатывающих волн, умирая от желания лишить её дыхания поцелуем, а её меланхоличная песня не давала мне окончательно утонуть, я заметил в ней отблеск страха. Тревога из-за того, что бы я ни натворил за эти потерянные ночные часы, ей придется нести это бремя вины.

Из-за этого пришлось накормить её ложью. В конце концов, ей было проще поверить, что из-за моей склонности к рискованному поведению я ввязался в драку в баре. Я был весь в чужой крови, и из-за обсессивно-компульсивного расстройства у меня случился диссоциативный ступор.

Она даже не спросила, остался ли тот человек жив.

«Разве ты не хочешь спросить про кровь?» — сказал я ей, укутывая её в одеяло после того, как мы покинули пляж.

«Что-то могло бы изменить исход?»

Моё молчание послужило достаточным ответом.

«Значит, это было вне твоего контроля».

Мрачный свет, который сиял в ее глазах, когда она смотрела на меня снизу вверх, теперь горит между нами — иногда я в них вижу ярость.

— Это призвано вызывать чувство дискомфорта, — говорю я, имея в виду произведение искусства. — Это memento mori. По-латыни: помни, что ты должен умереть.

Она поворачивается ко мне, пронзая взглядом своих выразительных глаз.

— Обязательно сегодня погружаться в столь мрачные, экзистенциальные размышления? — она изящно изгибает бровь. — Мне стоит беспокоиться из-за твоих слов?

Уголки моих губ приподнимаются в кривоватой улыбке. Не в силах больше сдерживаться, я протягиваю руку и хватаю ее за манжету блейзера, притягивая к себе. Провожу большим пальцем по узору из звездочек на ее нежном запястье, и она вздрагивает.

До сих пор мне приходилось держаться на расстоянии, даже когда это превращалось в особую пытку. С каждой секундой моя жажда по отношению к ней усиливалась, отчаянное желание обхватить ее руками будило меня по ночам, превращая в зверя, пока я боролся с этим порочным желанием, разъедавшим меня изнутри.

— Не сегодня, — я заставляю себя отпустить её. — Осознание нашей бренности держит нас в рамках скромности. Эта картина всегда возвращает меня к реальности. Подумал, что мне не помешает такое напоминание, — перевожу взгляд на масляную живопись, прослеживая продуманную игру света, то, как тени подчёркивают выпуклости и впадины черепов. — По сути, это обман. Смерть — это не событие, но от этого она не становится менее реальной. Событие, определяемое лишь отсутствием жизни. Это похоже на горизонт, мы его не видим и не можем потрогать, но понимаем, что граница существует — потому что видим, что за ней уже ничего нет.

Коллинз внимательно изучает мой профиль, слегка хмуря брови.

— Значит, у тебя уже готово что-то для инвесторов, по поводу твоего исследования? — уточняет она, явно пытаясь вернуть меня с небес на землю. Но я ловлю момент, когда она с трудом сглатывает.

Я наклоняюсь, приближая губы к её уху.

— От тебя пахнет львиным зевом, — я делаю глубокий, почти мучительный вдох, вбирая в себя её соблазнительный запах. — А ты знала, что, когда лепестки отцветают, они становятся похожи на черепа? — выпрямляюсь и бросаю взгляд на картину. — Я просто хочу сказать, если нам никуда не деться от напоминаний, которые окружают нас повсюду и всегда, возможно, стоит их принять.

Я не смог от неё сбежать — ни разу — с тех пор, как она ворвалась в мою орбиту.

Её губы приоткрываются, встревоженный взгляд скользит по моему лицу, а затем опускается к очертаниям татуировки, проглядывающей из-под воротника расстёгнутой рубашки.

— Так вот почему ты вытатуировал эти слова на своём теле? — спрашивает она. — Это твой способ принять то, что ты, якобы, не в силах контролировать?

— Умница, скворчонок, — криво усмехаюсь. — Я покажу тебе свою, если ты покажешь свою, — делаю движение, чтобы коснуться верхней пуговицы её блузки, но она отстраняется.

— Орион, пожалуйста, — шепчет она, — поговори со мной.

Я сжимаю челюсти, зубы скрипят от напряжения. Еще одна причина, по которой мне нужно было держаться от нее подальше: я совершенно не могу контролировать темную волну первобытных инстинктов, бушующих во мне. По мере приближения затмения эта порочная волна становится все сильнее. Её близость могла бы приглушить внутренний хаос, но сейчас, когда она так близко, она лишь разжигает эти порочные импульсы.

— Блять, это сводит с ума, — бормочу я себе под нос. Она на дюйм приближается ко мне, в её глазах читается испуганное отчаяние.

Возможно, она беспокоится о том, кого именно вернула с того берега. И может, следовало просто позволить мне погрузиться в диссоциативное забытье.

Она протягивает ко мне руку:

— Орион…

— Ах, memento mori, — перебивает Лео, появляясь из-за угла. Коллинз тут же отдёргивает руку. — В погоне за величием мы должны оставаться скромными. Ничто так не отрезвляет эго, как напоминание о нашей смертности. Верно, Рай?

Разочарование сковывает мои мышцы, когда я поворачиваюсь к нему.

— Да, это убивает весь настрой, — бросаю я.

Он слегка отшатывается от такой резкости, хотя ничто не способно полностью испортить его настроение. Прокашлявшись, он произносит:

— Что ж, надеюсь, погода скоро наладится, — он бросает нервный взгляд в сторону арочных окон, как раз в этот момент раздаётся раскат грома. — Не самые идеальные условия для просмотра.

Как и прогнозировали, на берег обрушилась буря, принеся с собой поток хаоса в Шорхейвен. Яростный ветер и проливной дождь заставили местных жителей — а вместе с ними и тысячи людей, съехавшихся сюда ради наблюдения за солнечным затмением, — укрыться в помещениях.

Коллинз приподнимает подбородок, покрепче сжимая ручку зонта.

— Как думаете, к полудню небо прояснится, доктор Найт? — спрашивает она.

Я снимаю очки и убираю их во внутренний карман пиджака.

— К сожалению, — коротко отвечаю я.

Её миловидное лицо омрачает хмурая гримаса, напряжение буквально повисает в воздухе.

Лео переводит взгляд с неё, пристально смотрит на меня.

— Я просто хотел уточнить, что выступление начинается в одиннадцать пятнадцать, — он демонстративно проверяет часы на запястье. — Всего через полчаса…

— Я буду, — резко отвечаю, чувствуя, как тревога сжимает мне сердце.

Он кивает, поняв намёк.

— Ладно. Должен сказать, я был впечатлён в последний месяц, Рай. Спонсоры ждут твоего доклада не меньше, чем я, — добавляет он, и в его словах явственно звучит едва заметная угроза.

— Не сомневаюсь, симпозиум впечатлит всех, доктор Бэннер, — говорит Коллинз, слегка разряжая напряжённую атмосферу милой улыбкой. — Кстати, мне, пожалуй, тоже пора готовиться.

Но даже после того, как Лео отходит в сторону, Коллинз остаётся на месте. Она настороженно смотрит на меня, в её глазах всё то же испуганное смятение, которое я заметил там, среди раскачивающих нас океанских волн.

Она чувствует какую-то опасность. И на долю секунды часть меня хочет подтвердить её страхи, показать ей своего внутреннего демона и заставить бежать без оглядки.

Но другая часть меня хочет её себе.

— Сначала хочу тебе кое-что показать, — я вкладываю свою руку в её ладонь и переплетаю наши пальцы, не давая ей возможности уйти.

Она бросает на меня косой взгляд, на её напряжённом лице читается беспокойство.

— Ты правда хочешь что-то показать или просто пытаешься остаться со мной наедине, доктор Найт?

Тёмные нити во мне шевелятся, стирая остатки самоконтроля.

— Если признаюсь во втором, убежишь? — я крепко держу её за руку, зонтик качается между нами.

Она тихо смеётся, и этот звук словно скользит по моей коже, распаляя желание.

— Сомневаюсь, — шепчет она, медленно проводя языком по губам, и это становится настоящей пыткой. — Но только если ты объяснишь, почему Бэннер зовёт тебя «Рай».

Я подавляю усмешку и веду её вглубь тёмного коридора. Шум бури окутывает нас, словно плотный кокон.

— Я сам выбрал себе имя Орион, — говорю я искренне, не видя смысла больше что-либо скрывать. — После аварии хотел начать всё заново.

Когда мы подходим к обсерватории, мой большой палец ложится на её внутреннюю сторону запястья, едва касаясь вытатуированных там звёзд. Я выстукиваю мягкий ритм прямо над её пульсом, каждый размеренный удар моего одержимого отсчёта синхронизируется с нарастающим темпом её сердцебиения. Мой ритм, настроенный на её мелодию.

Остановившись у самого входа, я поворачиваюсь к ней.

— Моё настоящее имя — Райан, я сменил его позже. Но старые привычки живучи, Лео по-прежнему зовёт меня так, как привык.

В её глазах вспыхивает искра осознания — одиночный отблеск золота, пойманный, словно затерянная звезда. Она дважды моргает, разрушая наваждение, и тогда на её губах расцветает прекрасная улыбка.

Я наклоняю голову.

— Что?

Она мягко качает головой.

— Ничего, — её свободная рука ложится на моё плечо, тепло её ладони пробивается сквозь ткань рукава. — Просто… я почему-то ожидала чего-то более сложного. Но так мне больше нравится.

Самоконтроль, доведённый до предела, лопается, и я втягиваю её внутрь здания.

Как только я запираю её под куполом, где дождь барабанит по герметичному ставню над головой, а тускло освещённый интерьер окутывает её мягким сиянием, последние остатки моего сопротивления рушатся. В считанные секунды я стаскиваю с неё куртку и прижимаю к опоре телескопа, вплетая пальцы в её волосы — перчатки не мешают мне ощутить их шёлковую тяжесть.

Большим пальцем в перчатке я провожу по её губам. Голод пробуждает бешеную энергию в моих жилах. Запрокидываю её лицо к своему, из груди вырывается низкий рык.

— Каждый раз, когда ты рядом, я не могу перестать считать удары твоего сердца, — я придвигаюсь ещё чуть ближе, свободной рукой задирая её юбку выше, а коленом раздвигая её бёдра. — Вот как сейчас, твой пульс уже перевалил за сто тридцать, он растёт, пока сердце не пропустит удар.

Коллинз сглатывает, и ее прерывистое сердцебиение учащается, бешено колотясь под моей ладонью. Она медленно, соблазнительно облизывает губы, словно бросая дерзкий вызов.

— Ты поцелуешь меня, Орион?

Мои ноздри раздуваются, внутри пробуждается ненасытная пустота. Мне приходится собрать всю свою чертову волю в кулак, чтобы не схватить ее за горло и не прильнуть к ее губам.

Если посмотреть на туманность, можно увидеть темные полосы — плотные скопления космической пыли, которые блокируют свет и создают темные дорожки внутри светящегося облака. Вглядываясь в глубины ее глаз, в эти мерцающие сине-зеленые оттенки, отражающие пыль и звездный свет, я вижу там эти темные полосы. Завесы из тени, скрывающие её свет.

Провожу кончиками пальцев по нежной коже под её глазом, по едва заметным веснушкам. Мой голос становится угрожающим.

— Сними линзы, Коллинз.

У неё перехватывает дыхание, и этот непроизвольный звук заставляет мою кровь вскипеть. На мгновение в её глазах мелькают неуверенность и страх. Затем она отстраняется.

Ее пальцы скользят между ресницами, осторожно извлекая одну линзу, затем другую. Она моргает, чтобы прояснить зрение, и когда её взгляд без всяких препятствий встречается с моим, у меня перехватывает дыхание.

— Вот, — говорит она, перекатывая линзы между пальцами, прежде чем бросить их на пол. — Удовлетворила ваше любопытство, доктор Найт?

Она снова моргает пару раз, длинные ресницы трепещут в завораживающем ритме, затягивая меня все глубже. Я теряюсь в серо-стальных глубинах её глаз, испещрённых золотыми искорками — словно небо в час между сумерками и ночью. В пограничном пространстве вокруг ее зрачка сквозь расплавленный свет пробивается тень, словно корональная вспышка.

Из моих измученных легких вырывается прерывистый вздох.

— Очень, — хрипло говорю я, хватаю ее за лицо и запрокидываю голову, а мои губы бросают вызов оставшемуся воздуху, который пытается нас разлучить. — Я же говорил, что ты красивая? — бормочу я, прижимаясь к ней всем телом. — Я имел в виду, что ты сокрушаешь меня, Коллинз.

Я изучаю ее, как прекрасное произведение искусства. Игра света и тени на её коже завораживает, как и изящные контуры, замысловатые изгибы её прекрасного тела. Ничто на этой планете и за её пределами не очаровывало меня так, как она.

— Была ли ты счастлива за последние месяцы, хоть на мгновение? — спрашиваю я.

Те мимолетные мгновения перед концом… чёрт, они прекрасны. Каждая секунда, проведённая с ней, захватывала дух. Я могу лишь надеяться, что она ощутила хотя бы малую часть того, что чувствую я. Что для неё этого было достаточно.

Она улыбается, слегка кивая.

— Да, конечно. Я была счастлива, Орион.

Я сглатываю комок в горле, который вот-вот задушит меня.

— Хорошо.

Я до мельчайших подробностей знаю звуки, которые она издаёт, достигая пика наслаждения. Знаю, как она дрожит, как медленно и эротично покачиваются её бёдра, как выгибается в покорности её спина. Знаю точно, какое давление нужно оказать на её шею, чтобы подвести её к самой грани, и какой хрупкой она становится, когда распадается на части в моих объятиях. Знаю, как безупречно её тело сливается с моим, когда мы лежим на полу под искусственными звёздами, и трепетный восторг в её голосе, когда она смотрит на них. Знаю ярость и печаль, которые она изо всех сил сдерживает. Тихую безысходность в том, как сжимаются её пальцы, когда она начинает проигрывать борьбу с обоими чувствами.

Я запомнил каждое мгновение, все до единого, великие и малые. Каждую украденную секунду, каждый совместный вздох, каждую лучезарную улыбку, каждое непроизвольное вздрагивание от боли, каждую хмурость на лице…

каждое каждое каждое

… и я не могу без них.

Без неё.

Её блестящие глаза смотрят на меня в предвкушении, губы приоткрываются, и мою грудь сдавливает невыносимой, мучительной жаждой обладать ею. С хриплым стоном я провожу большим пальцем по центру её губ, понимая, что стоит мне ощутить её вкус, и я уже не остановлюсь.

Словно ненасытная бездна, я буду поглощать, пока от неё ничего не останется.

— Но я же предупреждал тебя, скворчонок, — хрипло шепчу я, обхватив ее запястье и направляя её руку к медному регулировочному колесу телескопа, — что тебе следует опасаться небесных выравниваний.

Я прижимаю её запястье к поручню и защёлкиваю наручник, приковывая её к опоре телескопа.

Лёгкая тень замешательства искажает черты её лица, и будто острый клинок вонзается мне под рёбра.

— Орион, что… Это какая-то игра? — она дёргает рукой, пытаясь освободиться. — У нас нет времени. Ты опоздаешь на своё выступление.

Я заставляю себя сделать уверенный шаг назад.

— Я не оставлю тебя надолго, — уверяю её, отступая ещё на один мучительный шаг. — Только пока всё не закончится.

— Что не закончится? — требует она ответа, снова проверяя прочность наручника. — Ты не можешь оставить меня вот так. О чём ты вообще говоришь?

— О затмении.

Рефлекторно она поднимает взгляд к герметичному ставню.

— Не понимаю…

— Это единственный способ сохранить тебе жизнь, Коллинз.

Её взгляд возвращается ко мне, и на прекрасном лице проступает настоящий страх.

— Орион, пожалуйста, — выдыхает она, часто моргая. — Ты пугаешь меня.

Барабанный стук дождя нарастает в напряжённой тишине.

Коллинз дёргает запястьем, резкий лязг отдаётся ударом в моих костях. Я сжимаю кулаки, сухожилия горят, пока я борюсь с порывами, рвущими на части мой самоконтроль.

— Что бы ни происходило, ты знаешь… я могу тебе помочь. Прямо как в ту ночь на пляже, — она облизывает губы, в её серо-стальных глазах вспыхивает отчаяние. — Но ты должен со мной поговорить. Чтобы мы могли понять, как…

— Я пытался, — говорю я хрипло, ещё одна ниточка самоконтроля рвётся. — Столько чёртовых раз, самыми разными способами. И, теоретически, я не уверен, что на этот раз всё закончится иначе, — горький смешок срывается с губ, когда я провожу рукой по лицу. — Чёрт, Коллинз. Ты заполнила каждую мою мысль, стала моей единственной одержимостью. Мои исследования — то, чем я занимался всю жизнь, — больше не имеют значения.

Она замирает, её напряжённый взгляд прикован ко мне, грудь вздымается и опускается в ритме, напоминающем морские волны.

— Твоё исследование… — произносит она медленно, не в силах скрыть панику, проступающую в каждом слове.

— Клянусь, — резко шепчу я, — я бы без колебаний уничтожил все, что у меня есть, если бы это что-то изменило, но... — бросаю взгляд на наручные часы, стрелки приближаются к нужной отметке. — Но когда небесные тела выстраиваются в сизигию, я не могу находиться рядом с тобой, — провожу рукой по волосам, встречаясь с её потрясённым взглядом. — Просто доверься мне.

— Довериться… что я не умру, — противоречивый страх, таящийся в водовороте золотистых и серых оттенков её глаз, не просто опустошает — он стирает меня в пыль. Напоминает о моих ограничениях, о моих провалах. О том, что свет, которым я был так безнадёжно очарован, исходил от звезды, уже погасшей, — он достиг меня слишком поздно. Самое жестокое проявление memento mori.

Но смерть принимает разные обличья. Даже если мне удастся сохранить ей жизнь, я уже потерял её.

Струна страдания звучит в моих жилах. Я засовываю руку в карман и провожу пальцем в перчатке по потёртой латуни астролябии, не в силах подавить языки пламени сожаления.

Я всё испортил.

И стоя перед ней, лицом к лицу с этой неоспоримой правдой, я понимаю, что пути назад нет. Но я могу с этим смириться. Могу принять эти последствия, лишь бы она дышала.

Этого недостаточно.

— Должно быть достаточно, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Сжимаю челюсть, большим пальцем невольно обвожу пустое место на астролябии — недостающий фрагмент, словно открытая рана, что никак не заживёт.

Я сжимаю инструмент до тех пор, пока края не впиваются сквозь кожу перчаток. Боль от резкого укола помогает прийти в себя, пока ярость клубится внутри. С гортанным рыком я швыряю его через всю обсерваторию.

Грудь тяжело вздымается, я машинально отбиваю какой-то ритм на бедре, отчаянно ищу симметрию, равновесие, хоть какой-нибудь чёртов узор, который откроет иной исход.

— Орион… — тихое произнесение моего имени прорезает бушующий поток, заставляя мой измученный взгляд вновь обратиться к ней. — Ты правда хочешь причинить мне вред?

— Нет, — отвечаю срывающимся шёпотом.

Волна облегчения пробегает по её красивому лицу.

— Я знаю, — говорит она и, с трудом сглотнув, твёрже произносит: — Я знаю, что нет, потому что ты никогда не хотел, чтобы мне было больно. Ты не позволил этому случиться прямо здесь, в этом куполе, — её взгляд на мгновение обращается к комнате с динамиками в дальнем углу. — Ты уже боролся с этим порывом однажды. Ты сможешь побороть его снова. Ты не допустишь, чтобы это произошло…

— Это не остановить, — говорю я, и мой голос срывается от отчаяния. Если Коллинз покинет обсерваторию до третьего контакта с затмением и наши пути пересекутся, будет только потеря.

Потеря контроля.

Потеря симметрии.

Потеря её.

Прямо сейчас, когда я смотрю в её глаза, я вижу её… её свет. Он далёкий, но он есть. И хотя пустота внутри меня ноет, жаждая поглотить её, крупица самоконтроля ещё остаётся. Ровно столько, чтобы позволить мне выйти из этой обсерватории.

— Ты — аномалия, — произношу я едва слышно. — Единственный способ предотвратить это — держаться от тебя как можно дальше.

Я точно знаю, как они умрут. Знаю, когда, где и как смерть заберёт их…

Но она пришла ко мне не так, как они, не пропитанная тьмой, не пустая. Именно поэтому она — аномалия.

В её деле нет патологий. Нет истории насилия. Нет признаков психической нестабильности. И всё же система выбрала её имя.

Должен был быть кто-то.

Гравитационное притяжение этого события слишком велико, оно требует своего соответствия. Локальный разум в нужном месте в нужное время.

Все эти годы я ждал, когда появится имя, и система выбрала ее. У нее нет плохих поступков в прошлом. Нет неизлечимых заболеваний. Ее выбрали не из-за нее самой, а из-за ее близости ко мне.

Это значит, что недостающая переменная кроется вовсе не в ней.

Она во мне. В моем заражении.

Если я не буду вмешиваться — ни ритуалами, ни наблюдениями, ни прикосновениями, — волна никогда не схлынет.

Есть шанс.

Пока я держусь в стороне, пока я бросаю вызов этой зловещей силе, её свет может никогда не погаснуть.

Подобно ослепительной звезде, попавшей в приливный захват и опасно приблизившейся к орбите черной дыры, — эта сила разрывает на части все, что любит, пожирая каждый осколок красоты, оказавшийся в ее власти, — если я откажусь от этого желания, если полностью абстрагируюсь, то не будет никакого приливного разрушения. Никакого жестокого уничтожения. Никакого угасания света.

— Орион, я не понимаю, что это значит…

— Это значит, что ты всегда была моей, — говорю я ей. — Ты принадлежишь мне, ты со мной. Я должен тебя защищать. Если никто не заметит твою смерть... она приостановится.

— О боже… — шепчет она, как будто между нами установилась какая-то связь. — Мне нужно, чтобы ты меня выслушал, — строго говорит она. — Я понимаю, что на тебя влияют небесные явления. Что ты чувствуешь себя их заложником, что тебе кажется, будто ты ничего не можешь с этим поделать.

Я наклоняю голову.

— Откуда тебе это известно?

Она настойчиво продвигается вперёд, понемногу сближаясь со мной, пока её резко не останавливает наручник.

— Я твой терапевт, — говорит она. — Ты просто должен мне доверять, — Коллинз наблюдает за мной настороженным взглядом. Эти прекрасные серые глаза будто вскрывают меня изнутри. — Разве я не дала тебе все основания мне доверять? Пожалуйста, Орион. Просто… позволь мне помочь тебе.

— Чёрт, ангел… Как бы мне хотелось, чтобы ты могла, — выдыхаю я прерывисто.

— Это неправильно. В этом нет никакого смысла, — пытается она снова, и в её голосе звучит отчаяние. Она дёргает наручник, невольно привлекая мой взгляд к созвездию на её запястье.

Я прижимаю ладонь ко лбу, пытаясь унять давление, сдавливающее череп.

— Ты знаешь меня, — шепчет она. — Орион, ты знаешь меня. Мои надежды, мою страсть, помнишь? Пожалуйста, вспомни… — её улыбка дрожит, словно вот-вот поникнет. — Я Стрелец, который не умеет плавать…

— Вообще-то, нет, — отвечаю я, делая смелый шаг к ней. Большой палец едва касается тусклых звёзд, рассыпанных по её запястью. Желание обжигает горло, разгорается мучительная потребность хотя бы раз ощутить её вкус. — Ты родилась под Змееносцем.

Её лицо бледнеет, она медленно качает головой.

— Нет. Знака зодиака Змееносец не существует…

— Это созвездие, — поправляю я. — Тринадцатое вдоль эклиптики, скрытое среди более ярких звёзд. Астрономически точное, а не зодиакальное. За века небосвод сместился. В день твоего рождения Солнце находилось в Змееносце, — костяшки пальцев в перчатке почти благоговейно скользят по её щеке. — Но в тебе так много огня, маленькая лучница.

— Тогда не гаси его, — она прижимается к моей руке. Напряжённое молчание окутывает нас, а тихий стук дождя за куполом затихает, оставляя лишь ритм наших сердцебиений. — Твои глаза такие тёмные, Орион, — шепчет она, вглядываясь в меня. — Ты выглядишь так, будто не спал несколько дней, а это может усиливать навязчивые состояния. Одержимые идеи начинают сливаться с бредом, — её свободная рука ложится на мою, всё ещё лежащую у неё на щеке, голос дрожит. — Вот что это такое. Всего лишь бред, порождённый страхом.

Сжимаю челюсть, острая боль разрывает грудь.

— Боже, надеюсь, ты права. Надеюсь, я сошёл с ума. И… — я придвигаюсь ближе, нависаю над ней и протягиваю руку к скотчу на столике, — …надеюсь, однажды ты простишь меня, ангел.

— Орион, нет… пожалуйста, — она извивается, отворачивает лицо, пытается оттолкнуть меня одной рукой. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Ты должен выслушать…

Её пальцы впиваются в мою рубашку, и я стону, запрещая себе испытывать извращённое удовольствие от того, как её ногти царапают кожу. Я сжимаю её подбородок, силой поворачиваю её лицо к себе. Стиснув зубы, отрываю полоску скотча и заклеиваю ей рот.

— Обещаю, — хрипло шепчу я, прижимаюсь нежным поцелуем к скотчу, наслаждаясь теплом и изящным изгибом её губ под ним. — Я вернусь за тобой.

Хватаю её за запястье, стискивая челюсти, отстёгиваю наручник от перекладины. Она яростно бьётся в моих руках, пока я свожу её руки вместе и защелкиваю наручники на обоих запястьях, фиксируя их по разные стороны от регулировочного колеса. Последний щелчок эхом отдаётся в моей решимости, грозя её сломить.

Я медленно отстраняюсь, смотря в её глаза — полные слез, пылающие. Живые. Я полон решимости, чтобы в них всегда горел её прекрасный, огненный свет.

Даже если мне придется броситься с самой высокой скалы, чтобы её сердце продолжало биться…

Я сделаю этот шаг.

Символ Ψ (пси) выступает связующим звеном между изучением внутреннего мира и внешней вселенной. В психологии он обозначает psyche (разум, душу). В физике этот символ олицетворяет волновую функцию — математическое описание квантового состояния частицы. Одна и та же греческая буква охватывает как изучение разума, так и фундаментальные строительные блоки космоса.

КОЛЛИНЗ

Мы не должны быть настолько хрупкими, чтобы один-единственный миг за всю нашу жизнь мог нас перекроить. Но именно эту жестокую правду рано или поздно осознаёт каждый, кто стал жертвой преступления: насколько же мы на самом деле беззащитны, когда оказываемся во власти разбушевавшейся стихии…

А эта буря — яростная.

Я крепко зажмуриваюсь, отгоняя прочь грязь, которая норовит проникнуть внутрь. В груди поднимается волна. Паника перехватывает дыхание, и я с усилием втягиваю дрожащий вдох через нос — сквозь клейкую ленту, — чтобы унять острую тяжесть под рёбрами.

Раз. Два. Три.

Несмотря на отчаянное желание удержаться в настоящем, время изгибается, обвиваясь вокруг меня удушающей хваткой. Один резкий поворот ножа между рёбер — и кожа раскраивается. Грудная мышца расходится. Лезвие рассекает хрящ, рвётся сквозь мышцы и оболочку, пока сталь не касается стенки моего сердца. Как хрупкий панцирь морской раковины, трескается моя грудная клетка.

Зрение затуманивается из-за навязчивых воспоминаний. Колющие ощущения пронзают пальцы, руки холодеют. В груди учащается сердцебиение, голова кружится, когда поврежденный клапан заедает и заслонка отказывается двигаться. Пульс сбивается. Слишком быстрый, неровный, а потом и вовсе замирает. Кровь с тошнотворным свистом устремляется обратно, а легкие не могут вдохнуть.

Я безуспешно пытаюсь дотянуться до кармана, и тут вспоминаю, что таблетки остались в куртке. Чёрт возьми.

Замираю, сосредотачиваюсь на дыхании. Медленно начинаю считать. Вдох на четыре. Задерживаю на два. Выдох на четыре. Постепенно нахожу ритм, сердце понемногу успокаивается.

А потом открываю глаза и вглядываюсь в тускло освещённые глубины обсерватории Ориона. Дождь хлещет по окнам и бьётся в купол, стуча с той же силой, что и тяжёлый пульс у меня в ушах. Ливень бушует, так же безмолвно и яростно, как клокочет во мне.

Время всегда против меня. Ещё одна жестокая реальность.

Я в плену разбушевавшейся бури с тех пор, как моя жизнь оборвалась в руках одержимого монстра. С тех пор, как сердце остановилось, израненное лезвием его ножа.

И я, чёрт возьми, клялась, что больше никогда не буду такой хрупкой. Что больше никогда не стану жертвой.

Сквозь клейкую ленту вырывается отчаянный звук, что-то среднее между смехом и рыданием, из-за этой чёртовой иронии.

В порыве ярости дёргаю за путы, сковывающие запястья. Громкий лязг разносится по залу, словно насмехаясь надо мной. Орион даже формально не Близнецы. Весь мой чёртов расчёт пошёл прахом из-за сдвига на небесной сфере. А я напрочь упустила из виду тринадцатое созвездие на эклиптике.

С трудом втягиваю очередной дрожащий вдох, пытаясь унять ярость, и вспышка света притягивает мой взгляд в темноте. Неуклюже плечом отвожу спутанные пряди с глаз. Куртка валяется на полу — там, где её бросил Орион. А под ней… мой телефон, загорающийся от входящего вызова.

В панике вытягиваю ногу, напрягаясь изо всех сил, чтобы достать до края носком. Всплывают воспоминания о годах изнурительной дисциплины. Но, несмотря на всю мою усердную практику, мышцы горят от долгого бездействия, и я не дотягиваюсь.

Опускаюсь, приваливаюсь к опоре телескопа; запястья пульсируют болью. Стараясь окончательно успокоиться, мысленно перебираю всё, что произошло до этого, отчаянно ищу хоть какой-то выход.

… когда небесные тела выстраиваются в сизигию, я не могу находиться рядом с тобой.

Слова Ориона возвращаются ко мне — зловещие, роковые. Сизигия. Выравнивание. Его одержимость симметрией была явным предупреждением.

Я должна была распознать этот узор.

Закон симметрии лежал прямо на поверхности — правило, записанное в его чёртовых звёздах. Мы не просто жаждем равновесия и гармонии…

Мы в них нуждаемся.

Точно так же, как небесные тела выстраиваются во время затмения, наш разум ищет того же баланса, объединяя противоположные начала. Психология Юнга, единство противоположностей: сознательное и бессознательное, мужское и женское, тень и «я». К чему нас толкает это врождённое стремление к симметрии? К целостности.

На каждое добро найдётся зло.

На каждую истину — заблуждение.

На каждую жертву — хищник.

А мой охотник…

Ему была нужна его добыча.

Горячая волна гнева заполняет сдавленную камеру моего сердца.

Орион не завершил свой ритуал с прошлой жертвой. И он не просто будет вынужден его закончить — ему необходимо это сделать. Побуждение слишком сильное, чтобы ему противостоять.

Любые чувства, которые он ко мне испытывает, попросту исказились, ещё глубже затягивая меня в его одержимость. Ему нужна жертва, чтобы завершить ритуал.

С первого мгновения, как я увидела Ориона, я распознала в нём трещину. И я воспользовалась этим, применив тёмные психологические приёмы, чтобы проникнуть в его мир. Мои методы сработали слишком хорошо, я втерлась прямо в его одержимость — став его чёртовой жертвой.

Боже, я правда этого не предвидела. Тем более что последние несколько дней я сосредоточилась на попытках ему помочь. Я просто думала, что у нас хватит времени.

Но Орион движим потребностью завершить узор, заполнить пустоту. Он не может перестать искать то, что потеряно, чего не хватает…

Блять.

При этой мысли я изгибаюсь всем телом, поворачиваю скованные запястья, чтобы суметь залезть пальцами в карман юбки и нащупать спрятанный там предмет.

Зажав тонкую латунную пластину между пальцами, я с мучительной сосредоточенностью ковыряюсь в замке левого наручника и благодарю себя за то, что хватило терпения этому научиться. Спасибо, Дарби.

Когда механизм щёлкает, я высвобождаю запястье и не даю себе ни секунды передышки, срываю ленту со рта. Подавляю крик и тут же жадно втягиваю воздух, наполняя лёгкие, а потом принимаюсь за второй наручник и стаскиваю его с руки.

На мгновение я смакую облегчение, а затем бросаюсь к телефону. Отшвыриваю в сторону зонт и куртку, сердце сжимается, когда зажигается треснувший экран.

Один пропущенный вызов от Дарби.

Поток ярости и паники бьёт по моей решимости. Нет, ещё не время.

Я запускаю пальцы в спутанные волосы и поворачиваюсь к окнам. Буря утихла, сменившись моросящим дождём, после неё на небе остался словно синяк. Тёмные тучи заслоняют почти всё солнце, лишь тонкий луч пробивается сквозь них, сочится наружу.

Решительно переворачиваю телефон, чтобы вытащить SIM-карту. Если у Дарби есть этот номер, он уже отслеживает меня. Но замираю. Экран снова загорается, на нём высвечивается его номер. Ужас сжимает рёбра, будто тисками. Нерешительность давит на плечи. Я смотрю на телефон и неторопливо подхожу к одному из панорамных окон. Смирившись, принимаю вызов и подношу трубку к уху.

На линии тишина, пока не раздаётся:

— Хол.

Я медленно моргаю, улавливая всё, что сказано в одном-единственном слоге моего имени, за мрачной интонацией голоса Дарби.

— Хол, ты сейчас с ним?

Сглатываю, собираясь с силами, чтобы солгать:

— Да.

В трубке раздаётся его тяжёлый выдох, в нём смешивается облегчение и досада.

— Мне нужно, чтобы ты оставалась на месте, — отдаёт распоряжение Дарби. — Я сам… — он умолкает, и на линии повисает напряжённая пауза. — Всё кончено. С этим покончено. Но я тебя заберу и проведу допрос, понятно?

Мой взгляд скользит по скалистому обрыву, каменистым выступам и бескрайнему океану в поисках горизонта. Это едва различимая туманная линия. Серая вода сливается со стальным небом, и ее почти не видно.

— Как? — спрашиваю я, хотя на самом деле мне не нужно, чтобы Дарби расписывал, как он меня нашёл. Если у него было начальное местоположение, дальше всё просто: получить доступ к базам данных компаний и университетов, прогонять имена через генератор анаграмм, пока не будет совпадения.

Время всегда против меня.

У него не должно было быть начального местоположения. А значит…

— Была ещё одна жертва, — произносит он, с напряжением выдыхая. — На самом деле две. Примерно в полутора часах езды от тебя. Сначала я не был уверен, что это тот же преступник. Но у меня просто было предчувствие.

Снова повисает осторожная пауза, и я понимаю, что он специально держит меня на связи, заставляет говорить. Я знаю эти тактики. Я даже знаю его следующий ход.

Взгляд падает на длинный пирс вдали. Сердце вдруг замирает и срывается в бешеный ритм. Приняв решение, я начинаю двигаться ещё до того, как Дарби успевает озвучить следующий пункт своего плана.

— Послушай, — говорит он, и теперь уже я позволяю ему заполнять тишину, продолжаю поддерживать разговор, ровно столько, сколько нужно, чтобы он отследил, как меняется моё местоположение. — Не уверен, что хочу это знать. Не хочу спрашивать, но…

Огибая телескоп, я замираю на мгновение и резко наклоняюсь, подбирая зонт. Выпрямляюсь и проверяю его вес, ощущая надёжную тяжесть. Достаточно увесист, чтобы нанести урон, если вдруг понадобится оружие.

Острая боль пронзает грудь при мысли, что придётся использовать против Ориона его же зонт, но тот тревожный взгляд, что я уловила в глубине его глаз, почти не оставляет мне выбора.

«Я вернусь за тобой».

Этого я и боюсь.

— Жертвы были найдены изуродованными, — прерывает мои мысли Дарби. — Их нашло какое-то животное, тела недавно закопали. Было очевидно, что место преступления подправили, чтобы скрыть почерк убийцы. А это совсем не в духе нашего парня.

Я чувствую его отвращение, слышу в голосе омерзение. И хотя его возмущение должно бы задевать меня сильнее, я уже спускаюсь по винтовой лестнице, пока сердце грохочет с каждым шагом. Адреналин струится по венам, пока я сжимаю зонт.

Прежде чем покинуть обсерваторию, быстро обыскиваю главную диспетчерскую и нахожу ключ, он висит на цепочке у панели. Толчком распахиваю тяжёлые арочные двери и глубоко вдыхаю влажный, пропитанный туманом воздух. Порыв ветра впивается в покрытую потом кожу. Спешка гонит меня вперёд по сырой земле; сердце колотится о рёбра, едва поспевая за темпом, пока я мчусь к тропе впереди.

— Холлин, скажи мне, что это была не ты, — голос Дарби прорывается сквозь линию связи. — Чёрт возьми, скажи, что не ты проломила им черепа!

Мои шаги замедляются. Я спотыкаюсь, сердце пропускает удар. Крепче сжимаю ручку, ладонь обжигает холодная сталь, но продолжаю идти вперед.

Может, это у меня искажённая реальность. Может, Орион видит во мне правду — этот дефектный, загрубевший орган, который я таскаю с собой с того самого момента, как вцепилась в эту жизнь и вернулась в неё.

Дарби не зря во мне сомневается. Это его работа. Он не может закрыть глаза на улики или проигнорировать всё, что знает о женщине с больным сердцем. О том, что оно очерствело и пошло по неверному пути. Он не вправе отмахнуться от своих инстинктов, отточенных годами работы в разведке.

Той ночью, оставив Ориона, я отправилась в «Блю-Хиллз», и вместо одного тела нашла два. Это не вписывалось в схему, но я убеждала себя: возможно, я ошиблась или диссоциативный срыв у Ориона был спровоцирован вторжением чужака, отсюда та жуткая бойня, которую я там увидела.

Но в любом случае после всего случившегося я не могла допустить, чтобы его обнаружили.

Я взяла камень и проломила черепа — те, что он оставил после себя. Била, пока останки не стали неузнаваемыми. Затем закопала тела. Замаскировала место преступления. Скрыла его убийства. Уничтожила все улики.

Готические чугунные ворота со скрипом распахиваются. Ветер треплет одежду, пока я хватаюсь за перила и торопливо спускаюсь по ступеням.

— Ты хорош, Дарби, — говорю я, ступая на потрёпанные доски пирса. — Лучший из лучших. Но даже тебе не удалось бы подобраться так близко без помощи изнутри.

Должен же быть какой-то информатор.

— Это справедливо, — рассеянно бормочет он. — Жаль, что ты мне не доверяла.

— Я всегда тебе доверяла.

На полпути к лестничной площадке осознание того, что я собираюсь сделать, заставляет меня остановиться. Делаю паузу, чтобы перевести дух. Сейчас мне просто нужно держаться подальше от Ориона. По крайней мере, до окончания затмения. Я не позволю ему убить меня до того, как сама до него доберусь. И я не допущу, чтобы Дарби добрался до него первым.

Я должна убедиться, что никакие другие хищники не погасят его свет. Я должна его защитить.

Он мой.

— Мне жаль, что до этого дошло, Дарби, — говорю я в трубку, и ветер развевает мои распущенные волосы.

Дарби вздыхает.

— Я знаю, Хол, — говорит он, и я стараюсь не обращать внимания на разочарование в его голосе, прежде чем завершить разговор.

Оглянувшись через плечо, я смотрю на возвышающееся здание Стоунхерста. Его устремленные ввысь шпили на фоне серого неба, купольная обсерватория, в которой, как я когда-то верила, хранились тайны, которых я так отчаянно жаждала. Но эти тайны были заперты внутри человека, спрятаны за каменными стенами.

Это я виновата в том, что Орион привязался ко мне. К тому времени, когда я увидела на берегу его пустой, безжизненный взгляд, заметила, что после последнего убийства он стал отстраненным, было уже слишком поздно.

Возможно, даже сейчас исправлять ситуацию уже поздно, но я обязана попытаться.

Каждый решительный шаг приближает меня к «Эвентайду» — лодке с жёстким корпусом, который университет использует для исследовательских целей. Судно бьётся о сваи, приливная волна поднимается всё выше с каждым мощным ударом.

Я прижимаю основание ладони к левой стороне груди, пытаясь унять острую боль, прежде чем привязать шнур от зонта к запястью и отключить телефон. Затем осторожно подхожу к борту судна и кладу устройство на край.

Хватаюсь за швартовный трос. Резкий ветер пронизывает тонкую ткань блузки, солёные брызги обжигают ноги. К тому моменту, как я наконец ослабляю узел, меня уже треплет ветром и почти насквозь промочило.

По затылку пробегает тревожное покалывание, и я поднимаю взгляд на окна обсерватории. Пульс учащается. Вдруг Дарби там, вдруг он уже выследил меня досюда?

Я рывком распутываю узел, спешка подгоняет каждое движение. Пусть Дарби гонится за моим телефоном в открытое море. Мне нужно лишь, чтобы лодка отплыла достаточно далеко от берега, увела его подальше от Ориона. Дала мне достаточно времени, чтобы найти Ориона первой, поговорить с ним и…

— Доктор Холбрук!

От неожиданности верёвка выскальзывает из моих рук.

— Блять, — шиплю я. Тянусь за тросом и задеваю телефон, тот ударяется о борт лодки. Сердце бешено колотится, я подавляю раздражение и поворачиваюсь к Бэннеру.

Он быстро сокращает расстояние между нами, черты его лица искажены недоумением.

— Доктор Холбрук, вы не получали моих звонков? — он нетерпеливо машет рукой. — Неважно. Орион внезапно ушёл посреди своей речи. Просто… вышел, — Бэннер недоверчиво качает головой. — Скажите, что вы знаете, где он.

Проклятье, Орион.

Холодный ужас пронизывает позвоночник, и мой взгляд снова мечется к обсерватории. Страх, что Дарби уже схватил Ориона, сдавливает горло.

— Простите, доктор Бэннер, но я не знаю, где он, — отвечаю я.

Тот хмурится. Его внимание перемещается с меня на исследовательское судно, потом на развязанный трос, а затем взгляд снова сужается, устремляясь на меня. Хмурит брови.

— Чем вы тут занимаетесь? — спрашивает он.

От отчаяния я со всей силы судорожно сжимаю ручку зонта.

— Вообще-то, я думала, что Орион может быть здесь, — я быстро соображаю и добавляю: — Я видела, как он ушёл. Подумала, что он мог взять «Эвентайд», чтобы посмотреть на затмение.

Он наклоняет голову, явно мне не веря.

— В таких условиях? — словно в подтверждение его слов, брызги ледяной воды обрушиваются на пирс, прилив бушует всё яростнее. — Нет, было предупреждение, суда не должны выходить в море. Даже Рай не набрался бы смелости рискнуть во время шторма поехать куда-то.

— Конечно, вы правы, — киваю я с натянутой улыбкой. — Тогда нам стоит вернуться. Проверим, не вернулся ли доктор Найт на симпозиум.

В этот момент раздаётся сигнал. Звонок прерывает разговор, и Бэннер достаёт телефон из кармана пиджака. Я мельком вижу номер, высветившийся на экране, пульс стучит в ушах громче, чем грохот волн.

— Не отвечайте, — предупреждаю я его.

Его палец замирает над экраном, взгляд жёстко упирается в меня.

— Что происходит? — спрашивает он.

Я стискиваю зубы, под кожей вспыхивает тревога. Бэннеру нужно уйти. Немедленно. Если Дарби звонит ему, значит, он уже совсем близко.

Бэннер сбрасывает вызов и опускает телефон.

— Знаете, мне казалось, вы начали добиваться прогресса с ним, — говорит он. — Однако, боюсь, у меня больше нет выбора. Как только мероприятие завершится, я приму меры, чтобы доктора Найта направили на официальную психиатрическую оценку. Доктор Холбрук, боюсь, ваши услуги в Стоунхерсте больше не требуются.

Словно ярость нарастающего прилива, волна гнева раскалывает моё самообладание. Пламя вспыхивает где-то в глубине живота, пока я сжимаю ручку зонта. Сталь обжигающе холодна в ладони.

— Верно, — говорю я, сузив глаза. — Теперь вы вдруг решили, что ему нужна надлежащая помощь. Хотя мне любопытно… — я наклоняю голову, смотря обвиняющим взглядом. — Вы и правда пытались защитить Ориона или просто добивались, чтобы его признали вменяемым, ради собственной выгоды? Меня наняли, чтобы помочь ему, или лишь для того, чтобы облегчить вашу совесть?

Лицо его бледнеет от гнева, но в тот же миг я замечаю то, что его выдаёт, — проблеск вины. Признаться, до этого момента у меня оставались сомнения насчёт него.

— Клянусь, я не понимаю, о чём вы говорите, — отвечает Бэннер.

На моих губах появляется насмешливая, понимающая улыбка.

— Конечно, доктор Бэннер, — удаётся произнести мне, с трудом сдерживая ярость. Делаю шаг к нему и стараюсь говорить ровным голосом: — Нам стоит укрыться от этой непогоды. И я беспокоюсь за доктора Найта. Мы должны его найти.

Он твёрдо кивает, готовый последовать моему предложению, но тут его телефон загорается от очередного звонка. Подозрение ожесточает его выражение лица, когда он поднимает трубку.

Давление нарастает у меня за рёбрами, отчаяние стягивает мышцы в тугой узел, пока напряжение не лопается, уступая место какой-то мрачной покорности.

Сквозь вой ветра и оглушительный рёв волн до меня доносится голос Лорел — такой же настойчивый в моей памяти, как и в тот решающий момент: «Насколько далеко ты готова зайти?»

И когда я сдаюсь, облегчение, омывающее меня, кажется почти невесомым.

— Простите, но я правда не могу позволить вам ответить на этот звонок, доктор Бэннер, — говорю я.

Адреналин обжигающей волной прокатывается по внутренностям. Я выхватываю телефон из его руки и швыряю в лодку.

— Доктор Холбрук, что за хрень?! — рефлекторно он хватает меня за руку.

Меня пронзает толчок тревоги. И вдруг я уже не стою на пирсе. Яркий свет софитов обжигает мои зажмуренные глаза, слезы застывают в ужасе, не желая проливаться.

Сердцебиение замедляется вместе с течением времени, и я впадаю в панику.

Я резко замахиваюсь зонтом, целясь стальным наконечником в висок Бэннера.

Вырвавшись из его хватки, я отскакиваю назад, едва не упав. Он стонет, хватается за голову и раскачивается, упираясь другой рукой в борт лодки. Телефон вибрирует, и он в отчаянии тянется за ним.

— Мне так жаль, — едва слышно шепчу я. И словно наблюдаю за происходящим со стороны, все еще находясь в другой временной линии, в застывшем кадре — в далекой сцене, разыгрывающейся в театре, где у девушки крадут жизнь, вырывают её из рук, и она не в силах это остановить.

Бэннер обмякает, приваливаясь к борту, его стон тонет в грохоте очередной яростной волны, разбивающейся о пирс. Дрожащей рукой он тянется к телефону…

Я не могу позволить ему узнать про Ориона.

Он нужен мне.

Я наношу еще один удар сверху вниз. У меня перехватывает дыхание. Стальная рукоятка врезается в затылок, и ударная волна сотрясает все мое тело. На лицо брызжет теплая жидкость. Мои пальцы скользят из-за крови.

Тело Бэннера безвольно падает на борт.

В глазах у меня темнеет. Мир сужается до звуков бушующего океана и скрипа веревки. В виске пульсирует тупая боль. Сердце бьется о грудную клетку, и я вздрагиваю, когда зонт с грохотом падает на пирс.

Адреналин бурлит в крови, обжигая артерии. Я сглатываю, чувствуя, как пересохло в горле, и наклоняюсь, чтобы прижать пальцы к безвольному запястью.

Он не подаёт признаков жизни.

Я выдыхаю, перед лицом клубится пар. Дрожа, поворачиваюсь навстречу отрезвляющему порыву ветра; ледяные брызги колют лицо иголками. Провожу рукой по щеке, размазывая солёную воду и кровь.

Затем я смотрю вдоль пирса, тяжело дыша грудью. Жду, не появится ли Дарби.

— Иди, — подгоняю я себя. — Двигайся, — заставляю тело прийти в движение.

Хватаю окровавленный зонт и швыряю его вместе со швартовным тросом в лодку. Перелезая через борт, хватаюсь за руки Бэннера. Мышцы ноют от напряжения, я кряхчу и подтягиваю его.

— Кстати, прости, что угнала твою машину той ночью, — бормочу я, таща его безжизненное тело внутрь лодки. — Но тогда у меня тоже особого выбора не было.

Глядя на его неподвижное тело, я прерывисто выдыхаю, осознавая, что на этот раз не смогу вернуть то, что отняла.

Рядом с его головой на дне скапливается лужа тёмно-красной жидкости, шея изогнута под неестественным углом.

Прежде чем кровь добирается до моего телефона, я отпихиваю его в сторону, а затем опускаю каблук на экран. Устройство хрустит под подошвой ботинка.

На мгновение я крепко зажмуриваюсь, ровно настолько, чтобы унять бешеный пульс, отдающийся в ушах. Борясь с качкой судна, достаю из кармана ключ и вставляю его в замок зажигания. От рычания двигателя накатывает приступ тревоги.

Дрожащими руками я обхватываю штурвал и медленно отвожу лодку от пирса. Под корпусом неистово бурлит вода, солёные брызги хлещут по лицу, швыряя волосы в глаза.

Держа стабильную скорость, я рассекаю скалистые волны, направляясь за морские утёсы. Зубчатые сланцевые скалы сливаются с пасмурным небом. Корпус глухо ударяется о каждую волну, но я не сбрасываю газ, смотря вперёд.

Прежде чем уплыть слишком далеко, я выбрасываю разбитый телефон за борт.

Когда город погрузится во тьму во время затмения, я сделаю то же самое с Бэннером. Пусть отлив унесёт его тело прочь. Странная ирония: океан, бескрайний и вечный, становится могилой для столь мимолётной жизни.

Ведя «Эвентайд» по неспокойной воде, я попадаю в бурлящее течение, и меня преследует призрачное ощущение крепких рук Ориона, которые удерживали меня среди волн, в окружении неизвестности.

Я должна была испытывать ужас.

Его объятия были куда более неизведанными, куда более опасными, чем всё, что таится в тёмных океанских глубинах. Этот факт стал сокрушительно ясен в тот миг, когда я решила ему довериться, а он это доверие разрушил.

И сейчас я должна бы испытывать ужас. Одна, окружённая безжалостным океаном. Но вместо этого я почему-то спокойна. Именно в моменты слабости, когда я беззащитна, страх вдруг исчезает.

Принятие сжигает любой страх, боль, борьбу, жажду мести…

Всё сводится к одному: отпустить.

Волны вздымаются всё выше, швыряют лодку из стороны в сторону, и я сбрасываю газ. Океан с силой толкает лодку, разворачивая её боком и руки соскальзывают со штурвала.

— Чёрт побери… — когда я наконец снова беру управление под контроль, исправлять курс уже поздно.

В секунды перед ударом мир становится каким-то нереальным, до жути чётким. Всё видно до мельчайших деталей, чувства обостряются до предела. Океан — точь-в-точь как глаза Ориона, когда они отливают глубочайшей бирюзой. Туманный горизонт — прямо как тёмно-серое кольцо вокруг его зрачков. До безумия красиво. Будто смотришь на космос.

Серебро искрится на воде, красота такая яркая… как в те секунды перед тем, как нож вонзается в кожу и скользит вдоль рёбер. Как ярко и живо сияли огни над сценой. Они должны были выглядеть так же ослепительно, когда я танцевала под ними. Эти мгновения моего последнего выступления стоило прочувствовать сполна, а не трястись от ужаса перед тем, как всё погрузилось во тьму.

— Чёрт…

Я резко выворачиваю штурвал, пытаясь уйти от скалы. Лодку кренит, меня швыряет в сторону, металлический скрежет отдаётся во всём теле. Плечо с силой бьётся о борт. Очередная волна лупит в корпус. Вода хлещет через пробоину.

Вокруг бурлит вода, течения нарастают, хватают лодку и тянут вниз. Я чувствую эту дикую силу притяжения и слишком поздно вспоминаю, что говорил мне Орион про усиление гравитационного воздействия на океаны, когда Земля, Луна и Солнце выстраиваются в одну линию.

Я поворачиваю лицо к небу и вижу, как первая тень касается солнца, затемняя его. Порыв ветра ударяет в лицо, обрывая горький смешок, а ледяная вода хлещет по ногам.

И на мгновение, замершее где-то в груди, яркие блики, рассыпанные по воде, превращаются в отражённые звёзды. В огни сцены, что когда-то мерцали. В светлячков, которых несёт ветром, хрупких, но стойких перед стихией и гнетущей тьмой.

Мы не должны быть такими слабыми, меняться из-за одного жестокого мгновения… Но, попав в ярость шторма, наша стойкость становится хрупкой, как скорлупа, треснувшая в безжалостной хватке.

Я готовлюсь к неизбежному, боль в сердце яростно напоминает о мимолётности всего сущего.

Дыхание перехватывает, когда океан словно делает вдох и отступает — прямо перед тем, как гигантская волна поднимается, будто когтистая лапа.

Я смотрю, как она обрушивается на судно.

Тот единственный решающий момент, возможно, сломал мою жизнь, но именно я позволила ему стать закономерностью. Это моя собственная симметрия травмы и насилия.

Мир, который был таким ясным, таким светлым, переворачивается с ног на голову.

И лодка идет ко дну.

Пусть моя душа погрузится во тьму, но она восстанет в совершенном свете.

Я слишком сильно люблю звезды, чтобы бояться ночи.

— Сара Уильямс, «Старый астроном своему ученику»

ОРИОН

Когда-то я клялся, что ради неё готов сразиться с целым океаном.

В тот миг, когда мои руки сомкнулись вокруг Коллинз, я понял, что буду бороться с тёмными, неистовыми водами прилива, чтобы вынести её на берег.

Ветер кружит вокруг, перерастая в ревущий хор, пока волны неистово бьются о зубчатые утёсы внизу. Даже когда ливень слабеет и небо расчищается, влажный воздух всё ещё пронизан грозой.

Я держу латунную пластину между большим и указательным пальцами, и ощущаю его сбалансированный вес. Она из ниоткуда появилась в моей обсерватории, и это пробуждает тревогу, какое-то недоброе предчувствие, заставляющее усомниться в собственном рассудке.

Слишком сильная любовь имеет свою цену. Лишь потеряв то, что мы любим превыше всего, мы по-настоящему осознаём его ценность.

Это жестокий парадокс.

С тяжёлым вздохом я поднимаю взгляд к горизонту.

Там, в бескрайнем океане, царит моя жестокость. Я распознал её ярость ещё до того, как до меня дошла рябь, ещё до того, как ощутились вибрации. Подобно гравитационным волнам, бесшумно проходящим сквозь друг друга, нам не суждено было столкнуться.

Таков закон физики.

И все же вблизи тени горизонта законы искажаются, деформируются. Меняются.

Мои мысли бушуют, как беспокойное море, простирающееся передо мной до самого горизонта, вздымающееся чёрными волнами, поглощающими угасающий свет. Два мира, наложенные друг на друга.

Вдалеке едва заметная линия горизонта пересекает пространство там, где океан встречается с небом, размывая границу между ними.

Над головой происходит первое сближение: Луна касается солнечного диска, запуская обратный отсчет до затмения.

Волны накатывают и отступают у берега, а я неподвижно стою на скалистом уступе, за спиной громоздятся величественные шпили Стоунхерста. Сжимаю предмет в руке. Пальцы немеют от холода, а тело от нерешительности.

Вскоре вокруг чёрного солнца появится пылающая корона, и наступит момент полного затмения.

И меня.

Прямо здесь, в ловушке пространства между мирами, я чувствую это притяжение и отталкивание на клеточном уровне, словно гравитация безжалостно подчиняет себе мои атомы. Эта неизбежность мучает меня с тех пор, как она впервые появилась на моей орбите.

По мере того как на мелководье образуются водовороты, отступающий прилив становится всё более опасным. Гравитационное притяжение поднимает уровень воды, усиливая воздействие на океан.

Я узнаю закономерность, потому что наука, которой я занимаюсь, основана на ней. Мы изначально созданы для того, чтобы распознавать эти закономерности. Это заложено в нашей ДНК. Чтобы избежать нападения хищников, нужно уметь распознавать опасность.

Я должен был увидеть в ней опасность.

Мой взгляд скользит по пирсу, где на потемневшем дереве темнеют лужи крови. Соленая вода плещется между досками, смывая следы её жестокости, но пятно остается.

Чёрт, всё это время я зациклился не на том небесном явлении. Дело было вовсе не в затемнении солнца — дело было в ней.

С каждой уходящей секундой затмение происходило внутри Коллинз: тень медленно пожирала её свет. Я чувствовал там ярость, жестокость, скрытый водоворот смятения, что кипел прямо под поверхностью. Пока наконец он не вырвался наружу, окрасив воды кровью.

Её целостность — вот она, здесь.

Огонь пылает в груди, когда я достаю из кармана «похитителя звёзд» и ставлю деталь на место. Её мелодичный звук проходит сквозь меня — это опьяняющая, навязчивая мелодия.

Ничто не может сравниться с идеальной симметрией нот. Звук, навеки застывший в движении, — словно мелодия, затянутая в водоворот, вечно отдающаяся эхом глубоко под поверхностью, где никто не может её услышать.

Но я слышу.

Её отголоски доходят до меня, словно гармония: отрывистый ритм её пульса, нежный, меланхоличный такт сердцебиений — я всегда мог их слышать.

Подняв визирную планку, я оглядываю бурлящие волны и настраиваю астролябию. Солнечный свет пробивается сквозь отверстие, падает на ладонь, я сверяю замеры. Точное положение Змееносца.

А прямо под её созвездием слабый след освещает путь.

Опускаю «похититель звёзд», позволяя ему соскользнуть с пальцев.

Я прокручивал этот миг в голове бесконечно. Менял переменные, моделировал исходы, искал тот единственный, где не потеряю её.

С ужасом жду секунды, когда уже не смогу противостоять этой зловещей силе.

Стоя на краю обрыва, я подхожу ближе к краю скалы. Волны шумят, поднимаются всё выше и ударяются о камни, разбрызгивая воду. Что-то зловещее просыпается в моей крови. Я снимаю пиджак, срываю галстук и позволяю колючему ветру вцепиться зубами в кожу.

При наблюдении за событием наблюдатель не может вмешиваться.

Я знал точный месяц, день, час, минуту — вплоть до проклятой секунды, когда её сердце остановится.

И знал, что ничего не смогу сделать, чтобы это предотвратить.

Я не могу её спасти.

Когда звезда начинает умирать, её коллапс невозможно предотвратить. Гибель звезды — это мощное, бурное событие. Те мимолётные мгновения перед концом поразительно прекрасны, а разрушение неизбежно.

Она оставляет след в пустоте — отголосок, который ощущается ещё долго после того, как её сердце угаснет.

И её отсутствие оставит после себя бездонную пропасть.

Стрелки на моих астрономических часах сближаются, небо темнеет, а в жилах отдаётся резкий, диссонирующий аккорд. Гравитация становится второстепенной по сравнению с этим более глубоким, тёмным притяжением внутри меня.

Пустота шепчет, соблазняя меня прыгнуть. Сдаться. Поддаться силам, которые я не могу контролировать.

И я отвечаю на её зов.

С очередным ледяным порывом ветра я судорожно вдыхаю. Нога скользит по каменистому склону, пока я гляжу вниз, в бушующие воды подо мной.

В космосе не боятся падения, есть только тихий ужас от мысли оказаться без опоры, застыть и перестать двигаться.

Но в самой сердцевине этой всепоглощающей силы таится парадокс: от неё можно освободиться — просто упав.

Перестав сопротивляться.

Когда-то я клялся, что ради неё сражусь с океаном, теперь эта битва идёт против тёмных, неистовых вод моего разума.

Любовь к Коллинз никогда не была прыжком. Даже не порывом.

В тот миг, как я её увидел, я уже летел вниз, переживал тот краткий миг ужасающей, пьянящей невесомости прямо перед падением, растянувшимся в вечность.

Я закрываю глаза…

И шагаю с обрыва.

Ветер воет в ушах, поток воздуха вырывает дыхание, а адреналин обжигает кровь. На краткий миг я отдаюсь свободному падению, прямо перед тем, как океан поглощает меня.

Окунувшись в ледяную могилу, я теряю весь свет. Ледяная вода бьёт по организму жестоким разрядом. Солёная вода заполняет рот, а безжалостная волна крутит моё тело, утаскивая на глубину.

Потеряв ориентацию, я барахтаюсь во все стороны, пока наконец не вырываюсь на поверхность. Хватая ртом воздух, наполняю горящие лёгкие. Каждая клеточка тела хочет застыть, позволить подводному течению утащить безжизненную оболочку на дно.

Но волей, рождённой из чистого упрямства, я заставляю себя двигать руками, одну вперёд, другую следом, прорубая путь сквозь яростное встречное течение.

Бурные волны колотят меня, но я цепляюсь за тот слабый ритм — угасающий такт её сердца. Борясь с течением, гребу изо всех сил, пока мышцы горят огнём. Среди вздымающихся волн наконец показывается судно.

Я напрягаю все силы, пробираясь сквозь усиливающееся течение к перевёрнутой лодке, которая бьётся о зубчатые скалы. Среди вздымающихся волн я на мгновение замечаю её — она словно ангел в поле моего зрения. Её измученное волнами тело отчаянно цепляется за край скалы.

Время будто замедляется. Секунды, которые требуются, чтобы до неё добраться, тянутся бесконечно, расстояние кажется непреодолимым. Каждый мучительный миг словно нож вонзается в сердце, пока я с ужасом вижу, как она медленно скрывается под водой.

— Блять! Коллинз… — выкрикиваю я её имя. Горло горит, голос тонет в оглушительном грохоте волн. Дикое отчаяние охватывает меня целиком, сметая всякий страх.

Меня накрывает очередная волна, и я выныриваю на поверхность, жадно хватая ртом воздух, чтобы наполнить легкие, прежде чем нырнуть снова. Плыву дальше, рассекая руками соленую воду и водоросли. Я борюсь с течением, шарю руками в мутной глубине в поисках.

И тут я чувствую ее.

Первый контакт — искра тепла, пробивающаяся сквозь ледяную воду и солевой раствор, — между нами вспыхивает электрическая дуга. Преодолев все преграды, я касаюсь ее пальцев.

Податливая мягкость её кожи пронзает меня дрожью, волной жара, что разгорается внутри и согревает мои заледеневшие кости. Её руки безвольно раскинуты над головой, Коллинз медленно опускается на глубину, поглощённая давящей тьмой океанской бездны.

Я переплетаю свои пальцы с её, стискиваю зубы, борясь с встречным течением, и тяну её наверх. Нащупываю левой рукой её щёку, поворачиваю лицо к себе — сквозь муть и ил пытаюсь что-то разглядеть.

Лбом прижимаюсь к её лбу, пальцами запутываюсь в шелковистых волосах, впитывая этот краткий миг безмятежного покоя. Затем обхватываю её рукой и сильными толчками устремляюсь с ней к поверхности.

— Коллинз… — голос срывается, я откашливаю воду. С хриплым стоном подтягиваю её ближе. Мышцы горят от напряжения, я вглядываюсь в неё, ищу признаки жизни.

Волны меня швыряют, я удерживаюсь на плаву, убирая спутанные пряди её волос с лица. Большим пальцем задеваю синяк на бледной щеке, во мне вспыхивает горячая злость.

— Скворчонок…

Я подавляю волну паники и прижимаю пальцы к её горлу. Облегчение вырывается из моей груди. Под пальцами слабо ощущается пульс.

— Чёрт, — ругаюсь я, бросая взгляд в небо. Тень становится все больше, заслоняя солнце.

Прежде чем нас унесет обратно под воду, я прижимаю её спиной к своей груди, обхватив рукой за грудную клетку, кладу голову на плечо, слегка приподнимаю её лицо вверх, чтобы вода не попадала в дыхательные пути.

— Только останься со мной, ангел, — хрипло шепчу я ей на ухо, моя тихая мольба тонет в шуме волн.

Отчаянно гребу ногами, свободной рукой с усилием рассекаю вздымающиеся волны. Игнорирую жжение в мышцах, всё моё существование сузилось до этого одного невозможного действия.

Волны хлещут, грохочут вокруг. Течения пытаются вырвать её из моих рук, будто озверели. Дыхание рвёт грудь, я стискиваю её изо всех сил, кости словно вот-вот треснут. Но я гребу вперёд. Каждый взмах — как вызов судьбе. Огромная волна накрывает нас, меня швыряет под воду. Тьма заливает глаза, а в сознании всплывает то, что прячется в глубине — в моей собственной буре.

Сжав челюсти, я отталкиваю навязчивые видения, загоняю их обратно в тёмную бездну, одновременно ещё крепче прижимая к себе Коллинз. Ощущение её тела у моей груди даёт новый всплеск адреналина. С неистовым рыком я отчаянно рвусь к поверхности, к берегу.

Я держусь за неё, отказываясь отдавать тёмной воде.

Вечность тянется, пока подошвы наконец не скребут по песку. Я, пошатываясь, выхожу на берег, ноги дрожат, не выдерживая тяжести моего изнеможения и её обмякшего тела. Опускаюсь на колени и бережно кладу Коллинз на твёрдый песок.

Лёгкие горят, перед глазами все плывет, я прижимаюсь кончиками пальцев к ее шее, считая удары сердца, моргания, вздохи. Жду, когда она тихо вздохнет.

В горле сжимается ком. Дрожащей рукой я смахиваю песок с её бледно-синих губ, кожа под моими пальцами ледяная. Её полупрозрачная блузка расстегнулась сверху, и я кладу ладонь в ложбинку под ключицей. Затаив дыхание, наклоняюсь ближе, ожидая ощутить хоть лёгкое дуновение её дыхания. Моя грудь замирает, так же, как и её…

Она хватает ртом воздух, и я, дрожа от волнения, поворачиваю её лицом к себе. Из её груди вырывается кашель, с губ стекает морская вода. Другой рукой я хватаю её за затылок, поддерживая, пока она откашливается. Её ресницы трепещут, глаза открываются, и я вижу свинцово-серое небо, в глубине которого, словно первые звезды, пробуждается золото.

Я с трудом сглатываю, в горле першит от соли, когда ее взгляд медленно фокусируется на мне. По ее телу пробегает дрожь, на губах медленно появляется улыбка.

— Ты прикасаешься ко мне, — шепчет она.

Из моих легких вырывается вздох. Опускаю руку ниже, пальцами благоговейно касаюсь шрама, рассекающего её грудь.

— Ты позволяешь мне прикасаться к себе.

В глубине её глаз вскипает целый океан чувств. Она осторожно поднимает руку, кончиками пальцев невесомо касается моей щеки, и по коже разливается жар, словно от электрического разряда. Её прикосновения становятся смелее, она изучает контуры моего лица, скользит по шее, опускается ниже. Нежно, едва касаясь, она ведёт пальцами по рельефу моей груди, повторяя линии вытатуированных узоров.

И я с таким же благоговением провожу большим пальцем по её скуле, ловя последние лучи света и запоминая ощущение её нежной кожи. Но момент слишком быстро проходит, и благоговейный трепет в её взгляде сменяется вспышкой паники, когда на неё нахлынывают воспоминания обо всем, что произошло раньше.

Золотистый отблеск в её глазах гаснет, тёмные прожилки становятся глубже, словно затягивают в себя свет. Но когда я всё глубже проваливаюсь в эту тень, внутри неё начинает мерцать какой-то тонкий, почти призрачный блеск. Это как привыкнуть к темноте, вдруг замечаешь, что в самой глубине таится свет, будто звёзды, затерянные в пустоте.

Она судорожно хватает меня за мокрую рубашку, пальцами впиваясь в ткань. Горло дёргается от тяжёлого сглатывания.

— Орион…

— Я сейчас поцелую тебя, Коллинз, — произношу я, мой хриплый голос рассекает воздух между нами. Я не отрываю взгляда от её глаз, позволяя жгучей боли поглотить меня целиком. Кончиками сбитых костяшек я едва касаюсь её ушибленной щеки, и всё ещё потрясён мягкостью её кожи.

Над нами темнеет небо, затмение приближается к полной фазе. Тени поглощают, краски выцветают, погружая берег в сюрреалистичные серебристые сумерки.

Всё замирает. Океан стихает, будто затаил дыхание в ожидании второго контакта. Неестественная тишина окутывает берег, словно сама вселенная замерла ради этого мгновения.

И в этой затаившей дыхание тьме она невероятно, невыносимо прекрасна. Словно застывшая звезда, окутанная сумеречным светом, — роковая, сокрушительная.

Я провожу большим пальцем по её губам, изнывая от желания ощутить их вкус. Её пальцы обхватывают мои, сплетают наши руки вместе, и всё моё тело вспыхивает огнём. Я отдаюсь голоду, что пылает в моих венах, отчаянно желая подарить ей эти мимолётные мгновения.

На расстоянии в миллиарды световых лет друг от друга две черные дыры слились в результате жестокого столкновения. Их гравитационные волны пронеслись по ткани пространства и времени и в конце концов достигли нас здесь и сейчас, отозвавшись эхом в пространстве между нашими бьющимися сердцами, когда я прижимаюсь губами к ее губам.

Столкновение катастрофическое.

В тот миг, когда её губы приоткрываются, меня затягивает в неё. Зарываюсь пальцами в её влажные волосы, бережно фиксирую голову на песке и с силой прижимаюсь к ней, углубляя поцелуй.

Из горла вырывается стон, когда мой язык касается её, сначала робко, а потом она стонет, и я словно погружаюсь в волну страсти. Она глубоко вдыхает, крадет мой воздух, и я жадно, ненасытно забираю его обратно. Наши тела двигаются инстинктивно, преодолевая пропасть, которую мы слишком долго не могли переступить.

Ее нога проскальзывает в разрез юбки и обвивается вокруг моего бедра, каблук ботинка упирается мне в бедро, притягивая меня ближе, пока очередной ледяной поток воды омывает наши икры. Я прижимаю ее к себе, падая на нее всей тяжестью своего тела, подчиняясь силе притяжения. И мы сливаемся — сердце к сердцу, пульс к пульсу — две звезды, захваченные гравитацией, вспыхивающие в едином ритме.

Ощущения и потребность нарастают, достигая крещендо. Симфония становится все выше и громче.

Что-то первобытное вырывается на свободу от лёгкой вибрации в её горле. Резко наклоняю голову, фиксирую ладонь вдоль линии подбородка, большим пальцем медленно скольжу по её коже. Я впитываю её — яростно, ненасытно, ощущая на губах вкус соли, самой жизни и этого сладкого, головокружительного желания.

— Боже, черт возьми, — стону я, прижимаясь к ее губам. Моя выдержка на пределе, когда мягкие изгибы ее тела сливаются с моими, идеально дополняя друг друга.

— Ты вернулся за мной, — шепчет она мне в губы.

Ее рука в моих волосах тянет меня еще ближе. Мне приходится собрать все силы, чтобы сдержаться и подавить темные желания, терзающие мой разум.

— Я всегда буду возвращаться за тобой.

В тот момент, когда затмение достигает апогея, я чувствую его нутром, на подсознательном уровне. Этот навязчивый страх потерять контроль, потерять её, сжимает мне сердце.

В висках пульсирует тупая боль, но я сопротивляюсь. Я бы пересек ради неё целый чертов океан. Буд сражаться с разрушительными волнами в своей голове. Черт, ради того, чтобы она была рядом, я готов сгореть заживо.

Когда луна накрывает солнце, поглощая последние отблески света, тень протягивает когти вперёд, подталкивая мою руку выше, заставляя сжать сильнее. Чёрные нити заползают в разум, принуждая совершить это чудовищное: завладеть её последними секундами под восходящим созвездием.

Мои пальцы дрожат на её горле, балансируя на грани нежности и угрозы. Коллинз задыхается у моих губ, её дыхание прерывистое и учащенное. Огонь обжигает мои кости, когда темная волна накатывает на меня, требуя забрать её последний вздох.

Когда моя рука сжимает её горло, я целую её ещё яростнее.

Когда тело сопротивляется мучительному порыву, я прижимаю её к себе крепче.

Когда коварная сила почти душит меня, я вдыхаю её глубже, впитывая каждую частицу.

А когда вокруг тёмного солнца вспыхивает солнечная корона, отбрасывая ослепительный ореол вокруг тени, мои мышцы напрягаются до предела, кости будто сжимаются в тисках, пока я отчаянно пытаюсь не дать этому случиться. Борюсь с желанием уловить отголоски её голоса на грани гибели, в последнем биении её угасающего сердца.

Как только система замечает аномалию, она сразу требует полного отключения.

Тот самый важный миг — шанс вернуть потерянный отрезок времени — ускользает, словно последние песчинки песка, которые не удержать в ладони.

Исчезает.

Но я всё равно не отпускаю, сжимаю так сильно, что она вздрагивает. У меня самого дыхание сбивается, и только усилием воли я заставляю пальцы разжаться.

Тьма накрывает берег, окутывая нас тенью полного затмения. Я снова жадно целую её, захватываю её губы. Кончиком языка едва касаюсь её нижней губы, нежно, будто пробуя на вкус…

Она резко задерживает дыхание, содрогаясь от боли.

— Орион, — шепчет она мне в губы дрожащим голосом. — Что-то не так… — она вздрагивает. — Моё сердце…

Ужас — это зверь, рвущий мне грудь изнутри.

— Я здесь, — говорю я, яростно прижимая ладонь к её груди. — Я не отпущу.

Над головой небо темнеет, будто отражает ту пустоту, что бушует во мне. В отчаянии прижимаюсь лбом к её лбу, крепко зажмуриваюсь, пытаясь справиться с удушающей болью. Пальцами впиваюсь в твёрдый песок, обхватываю её за поясницу, притягиваю тело ближе к себе.

— Не бойся, — говорю ей, стиснув зубы. — Я всегда приду за тобой. Не отдам тебя тёмным водам, — отстраняюсь и целую её в лоб, в щёку, шепча: — Никогда, Коллинз. Никогда не отпущу.

Моя левая рука всё ещё лежит на её груди, я чувствую каждый рваный вдох и выдох, считаю каждый драгоценный, неровный удар её сердца, пока ритм не сбивается…

…и под моей ладонью всё затихает.

Её сердце останавливается.

Я откидываюсь назад, запрокидываю голову к небу. Тяжело дыша, запускаю руку в волосы, разрываясь между захватывающим дух солнечным затмением и жестокой расправой, которая терзает меня изнутри.

В жуткой тишине полного затмения всё видно до мельчайших подробностей — ярко, почти неестественно. Коллинз лежит пугающе неподвижно, кожа бледная, какая-то неземная в этом странном свете. Краски словно выцветают, а тени, будто живые, цепляются за очертания её застывшего тела на сером песке.

Каждая клеточка во мне бунтует. Ужас сжимается комом под рёбрами, пока я притягиваю её тело к себе. Прижимаю её к груди, большим пальцем провожу по звёздам на её запястье, и от того, что пульса нет, из горла вырывается какой-то надломленный звук.

Её потеря меня уничтожает.

Этот миг будто застывает, кажется, он длится вечно, растянут, как бесконечная ярость океана, что рвётся сквозь меня.

Буря во времени.

Схлопывается в одну невыносимую точку, в такую точку, где всё замирает, как и её сердце.

И в тот же миг, задыхаясь, я укладываю её на песок, нависаю над ней. С яростным стоном срываю с руки астрономические часы и швыряю их о скалы.

Я знал точный месяц, день, час, минуту — чёрт возьми, даже секунду, когда остановится её сердце. И знал, что ничего не смогу сделать, чтобы это предотвратить. Я не мог вмешаться. Не смог её спасти.

Но в этот раз…

— Я смогу вернуть тебя.

Я разрываю на ней промокшую рубашку, убирая все преграды, касаюсь ее груди тыльной стороной ладони.

Но она пришла ко мне не так, как они, не пропитанная тьмой, не пустая. Именно поэтому она — аномалия.

Моя аномалия.

Не колеблясь, я начинаю делать непрямой массаж сердца, положив руки на ужасающий шрам, который становится моим ориентиром.

— Вернись ко мне, — приказываю я, яростно надавливая. — Ну же, скворчонок. Коллинз, я знаю, что ты еще можешь бороться. Ты должна бороться, черт возьми.

Приподняв её подбородок, я прижимаюсь к её губам и вдыхаю в неё воздух. Затем, не сбавляя ритма, я считаю каждую секунду, каждое сжатие, каждый вдох.

Время сжимается, затмение погружает небо в непроглядную тьму. Я быстро проверяю её пульс, прежде чем сделать еще один вдох. Каждое нажатие — это отчаянная мольба. Каждый вдох, который я ей дарю, — это сокровенное желание вновь зажечь в ней огонь.

Делаю массаж сердца, ритмично надавливая на грудь. Движения резкие, отчаянные, почти на грани безумия. Я боюсь, что сломаю её, но все равно рискую. Окно, через которое я могу её вернуть, сужается, вот-вот закроется.

Её эхо замирает у самой черты, за которой пустота.

Наклоняюсь над ней, почти касаюсь её губ, шепчу:

— Коллинз, это синхронизация. Помнишь? Два сердцебиения в унисон. Пульс в такт. Мне нужно, чтобы ты поймала мой ритм, малышка.

Надавливаю, задавая безжалостный ритм. Сердце сжимается при каждом движении, когда я чувствую, как под ладонью прогибаются рёбра.

Песок жёстко впивается в колени, боль пронзает пустоту в груди, мой голос срывается на хриплый шёпот, когда я отсчитываю пульс.

— Раз… два… три… четыре… пять…

На тридцатом надавливании приподнимаю её подбородок, прижимаюсь губами к её губам и делаю вдох за неё.

Упираясь ладонями в грудину, яростно шепчу:

— Дыши, — мышцы напрягаются, я начинаю дрожать. Мой голос срывается. — Блять! Давай же, ангел. Вдох на счет четыре… задерживай два... выдыхай на счет четыре. Лови биение моего сердца.

В перерывах между надавливаниями мои пальцы отбивают ритм — её пульс, её мелодию. Биение её чёртова сердца, которое я выучил наизусть.

Лбом касаюсь её лба, говорю:

— Один ритм. Один пульс. Найди дорогу обратно ко мне…

Под ладонью — слабый, сбивчивый толчок, но он есть. Сердце замирает от внезапной надежды, мышцы напрягаются до боли. Осторожно, почти невесомо, снова надавливаю на грудь, будто подбадривая её сердце биться сильнее.

— Вот так, — хрипло шепчу я у её приоткрытых губ. — Вот моя девочка. Дыши со мной, малышка.

Её грудь вздымается, она прерывисто вздыхает, и жизнь возвращается в её легкие. Сердце начинает биться сильнее под моими пальцами, и не перестаю ритмично постукивать по её груди.

Её дыхание мягко касается моих губ, и я вдыхаю его, как самое сладостное облегчение. Прижавшись лбом к ее лбу, я шепчу, с трудом переводя дыхание:

— Останься со мной, ангел, — я тяжело сглатываю, в горле пересохло от соли и отчаяния. — Мне нужно, чтобы ты осталась со мной.

Над головой корона вспыхивает вокруг закрытого солнца. Нас поглощает тень, холод пробирает до костей наши сплетённые тела. Затаив дыхание, я жду, пока Луна медленно не начнёт отступать для третьего контакта. И тогда её сердцебиение выравнивается.

Её пульс под моей ладонью выравнивается, подстраиваясь под мой ритм. Два удара, прежде разрозненные, сливаются в один, словно два ритма наконец нашли общий такт под тенью затмения.

Веки её трепещут и медленно открываются. В глазах видна глубокая серая бездна, пронизанная яркими золотыми прожилками. Они вспыхивают, будто вторая корона вокруг солнца: огненные нити отражаются в её взгляде, который загорается теплом.

С тяжёлым выдохом я прижимаюсь губами к жилке на её шее. Чувствую вкус соли, вкус жизни — и её.

Луна сдвигается, тень отступает. Свет разливается по песку, и я поднимаю голову. В её глазах снова светится жизнь. Тепло волной накрывает меня, когда её дыхание встречается с моим на коротком выдохе.

— Вот ты где, — говорю я. Боль медленно отступает, словно отлив. — Вот моё пламя.

Её грудь вздымается под моей ладонью, она слабо кашляет. Холодные пальцы находят мои — те, что всё ещё лежат на её груди, — и сжимают их. Всхлип застревает у неё в горле.

— Забери меня, — шепчет она прерывисто. — Согрей меня, Орион. Унеси туда, где безопасно.

Я нежно касаюсь её лица, не в силах ей отказать. Перекатываюсь на колени, бережно поднимаю её с песка и прижимаю к груди. Так же, как когда-то раньше. Только теперь не боюсь коснуться её.

Тень затмения окончательно отступает, и солнечный свет заливает береги, и новый, зловещий страх пробирает меня до костей.

Я крепче прижимаю Коллинз к себе, отчаянно желая, чтобы она была рядом, чтобы ее хрупкая мелодия продолжала звучать, пока мои пальцы навязчиво постукивают по ее обнаженному бедру в такт аритмичному биению ее сердца.

— Ты же знаешь, — говорю я тихо, с предостережением в голосе, — как только я покажу тебе свои тайны, я уже не смогу тебя отпустить.

Коллинз обхватывает моё лицо, заставляет посмотреть ей в глаза.

— Тогда покажи мне всё.

Чёрные дыры сталкиваются в абсолютной темноте. Никакая энергия, высвобождающаяся при столкновении, не выходит в виде света… это сотрясение пространства, которое ускоряется и усиливается вплоть до слияния, а затем затихает. Это событие «звучит» громче света — но обнаружить его можно только по изменениям в гравитационном поле.

— Джанна Левин, «Блюз чёрной дыры и другие песни из космоса»

ОРИОН

Музыканты часто цитируют одну фразу: «Музыка не в нотах, а в тишине между ними».

До сих пор ведутся споры о том, кто первым сказал эти слова — Моцарт или Дебюсси, — потому что, на мой взгляд, истина не зависит от чьего-то конкретного мнения. Для музыкантов, художников, для тех, кто слышит не только ноты и аккорды, но и саму мелодию, существует глубокое понимание того, что контраст, напряжение — эмоциональная суть — кроется в этих тихих промежутках.

Это задержанное дыхание.

Замирание сердца.

Ожидание следующей ноты.

Предвкушение сокрушительного взлёта…

И неизбежного падения.

Мы не должны спешить заполнять тишину. Потому что именно в эти тихие моменты мы находим те самые важные акценты, которые необходимы для восприятия произведения в целом.

Когда её сердце перестало биться, когда я больше не слышал сладкого, меланхоличного напева её мелодии, боясь, что никогда не услышу следующую ноту, — эта единственная, опустошающая тишина обнажила меня до глубины души.

И вот теперь, в этой напряжённой тишине, в предвкушении, пульсирующем в моих венах, я несу Коллинз к возвышающемуся зданию университета.

Под обсерваторией есть скрытый уровень, заброшенный сектор, запечатанный десятилетия назад. Там хранятся мои самые тёмные тайны. Именно туда я несу её, в эту мрачную, полную призраков часть самого себя. Затаив дыхание, жду услышать следующие ноты, чтобы наконец разгадать всю мелодию целиком.

Коридор, к счастью, пуст. Все до сих пор на симпозиуме. Напряжённая тишина давит на плечи, пока я несу её через порог здания, в тускло освещённое уединение комнаты с телескопом.

Её руки обвивают мою шею, кожа горит, соприкасаясь с моей. Её мягкость контрастирует с жёсткими линиями моего тела, мышцы напряжены до предела. Её губы прижимаются к впадинке у основания моей шеи — и все здравые, рациональные мысли вылетают из головы, заставляя меня ускориться, двигаться быстрее к неприметной двери в стене.

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсти сводит болью, и всё же приходится отпустить её. Застываю, дрожа, неохотно опуская её ноги на пол.

— Всего на мгновение, — хрипло говорю я.

Расстёгиваю влажную рубашку и прижимаю ладонь к скрытой встроенной панели. Сканер активируется, считывая замысловатую небесную карту, вытатуированную у меня на груди, — шифр из созвездий и астрономических координат, который я нанёс сам. Это код, который я меняю каждый месяц, чтобы доступ был только у меня.

До этого момента.

Замок щёлкает, и тяжёлая дверь медленно распахивается.

Если Коллинз и насторожена, она этого не показывает. Её слова, сказанные на берегу, всё ещё звучат у меня в голове: «туда, где безопасно». Это тайное убежище — единственное пристанище, что я могу ей предложить. Уединённое, защищённое. Нетронутое чужаками и внешней угрозой. И прямо сейчас я отчаянно надеюсь, что здесь достаточно безопасно, чтобы сдержать навязчивые порывы.

Она чего-то боится, но не меня, не того, что я снова поднимаю её на руки, и не приглушённого щелчка двери, захлопывающейся за нами, пока я спускаюсь по винтовой лестнице в тёмные глубины.

Я прижимаю её ближе, пытаясь согреть, прогнать озноб из её тела. Облегчение, которое я всё ещё чувствую, борется с подступающей тревогой, тлеющей где-то внутри.

Вокруг бетон; воздух на нижнем уровне холоднее, плотнее, пронизан гулом работающего оборудования. Тусклый свет разливается по полу, открывая взору порядок моего личного пространства. Минималистичная мебель расставлена под точными углами. Каменные стены увешаны рядами звёздных карт и спектральных схем. В примыкающей лаборатории — вычислительный массив на металлических стеллажах. Экраны просчитывают энтропию квантовой запутанности и моделируют волновые процессы.

Я лишь на мгновение задерживаюсь, чтобы взять бутылку воды. Единственное, чего я сейчас хочу, — напоить и согреть её. Откручиваю крышку и протягиваю ей:

— Выпей это, — говорю я, направляясь прямиком в ванную.

Свет вспыхивает, как только я вхожу в замкнутое помещение, и я чувствую, как Коллинз вздрагивает.

— Приглушить свет, — командую я, и бра вдоль бетонной стены переходит в мягкий рассеянный свет.

Освобождаю руку, чтобы дотянуться до душа, одной рукой по-прежнему бережно держу её, поднимаю лейку и регулирую температуру. Когда мне наконец приходится полностью отпустить её, она остаётся стоять рядом, одной рукой обхватывая талию, едва придерживая разорванную, промокшую блузку. Другой рукой, слегка дрожащей, она подносит воду к губам, делает медленные глотки, прикрыв глаза.

Мой взгляд опускается на синяки вокруг её запястий — свидетельства её борьбы и моего проклятого провала в попытке защитить её. Ненависть к себе разгорается яростным, нарастающим огнём под кожей, ищет выхода. Меня трясёт от этого чувства.

Я избегаю смотреть ей прямо в глаза, понимая, что если сделаю это, тонкая нить, которая до сих пор удерживала меня от срыва, оборвётся. Граница перейдена. Обратного пути нет, спасения нет. Есть только агония, которая терзает меня всё сильнее с каждой секундой, пока я не касаюсь её.

Раздаётся лёгкий звон — она кладёт свой футляр на бетонную столешницу, тот самый, что не выпускала из рук с самого пляжа. Каким-то образом ей удалось не потерять его в бурных течениях, словно от него зависит её жизнь. Наблюдая, как она кладёт на язык одну таблетку и как почти сразу на её лице появляется заметное облегчение, я с горечью понимаю, что возможно, так оно и есть.

Я провожу дрожащей рукой по мокрым волосам, пальцы всё ещё немеют от холода, но не настолько, чтобы заглушить остаточное ощущение её прикосновения. Погружаю руку под струи воды, проверяя температуру, и слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их обдумать:

— Ты не умеешь плавать, или… — я замолкаю, вопрос повисает в воздухе.

Её молчание подтачивает мою и без того расшатанную выдержку, мышцы напрягаются до предела, пока я не слышу, как она делает вдох.

— Дело не в том, что я не умею. Дело в том, что я не должна, — говорит она, бросая мне в лицо те же слова, что я когда-то говорил ей. Её пустой тон задевает что-то живое и уязвимое внутри меня. От вспышки злости сжимаю челюсти. — Всё из-за нагрузки, — добавляет она почти неслышно.

У меня перехватывает дыхание, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не упрекнуть её. Как бы ни предсказывал мой алгоритм, я не думал, что она бросится прямиком к чёртову океану. Она заставила меня поверить, что боится воды, и я думал…

Опускаю голову, зажмуриваюсь, пытаясь справиться с нарастающим напряжением. Я не знал точно, как она окажется в том месте. Но из всех возможных вариантов я представлял себе это совсем не так. Охваченный первобытным страхом, я, очевидно, вообще ни о чём не думал.

— Холодный шок, — объясняет она, врываясь в мои путаные мысли. — Температура воды около шестнадцати градусов… это вызывает…

— Повышение давления. Потерю дееспособности. Учащение сердцебиения, — я резко распахиваю стеклянную дверцу, слишком резко, отчего громкий хлопок заставляет её вздрогнуть. Поворачиваюсь и тянусь к ней, хватаю за тонкую талию и легко поднимаю. Она упирается руками в мои бицепсы, пока я заступаю с ней под тёплые струи душа, а затем отхожу на безопасное расстояние.

Она дрожит, проводит рукой по плечу, моргает под равномерной струёй, смывающей солёную морскую воду. К её коже тут же возвращается здоровый цвет, и я различаю россыпь светлых веснушек на высоких скулах. От этого у меня разжимается ком в горле.

Мой взгляд скользит по мягким чертам её прекрасного лица, вниз, вдоль линии шеи, осматривает каждую ссадину и синяк, пока не останавливается на впадинке под ключицей, где между грудей тянется шрам от разреза.

Это неровная бледная линия, идущая вдоль грудины, огибающая рёберный хрящ и пересекающая сочленение рёбер. Семнадцать тонких точек соединения, словно карта боли, повторяющая звёзды созвездия Гидры.

Вспышка ярости пронзает грудь, такая резкая и внезапная, что я вынужден отвести взгляд. Я хочу знать те скрытые истины, которые она бережёт, но какая-то сопротивляющаяся часть меня боится узнать их по-настоящему.

Контактные линзы, те самые, что скрывают солнечную бурю ярости, горящую по краям её серых радужек. Её волосы более светлые у корней. Все эти детали, которые алгоритм никогда не раскрывал: её состояние, следы медицинского вмешательства. Либо что-то произошло в её прошлом и не было зафиксировано, или…

— Чёрт, — Коллинз неловко наклоняется, пытаясь снять ботинок.

Я резко выдыхаю и молча опускаюсь перед ней на колени, берусь за молнию. Она опирается руками на мои плечи, пальцы заметно дрожат, пока я осторожно стягиваю первый ботинок. Когда снимаю второй, она тихо вскрикивает от боли, и этот звук пронзает меня насквозь.

— Насколько тебе больно? — мой голос срывается, пока я отставляю ботинки в сторону. Встаю и с силой сжимаю край стеклянной дверцы, да так, что кромка врезается в ладонь. Больше нет никаких перчаток, чтобы приглушить ощущение.

После короткой заминки она говорит:

— Немного болит в груди, будто меня ударили, — костяшки моих пальцев белеют. Её слова бьют меня словно настоящий удар. — Больно глубоко вдыхать, но я в порядке. Перелома нет, — она делает медленный, размеренный вдох, чтобы подтвердить свои слова. — Но я привыкла к боли. Знаешь, мы же просто… адаптируемся, — её пальцы комкают промокшую блузку, струйки воды стекают по коже. — Я пережила худшее.

То, что она оставляет недосказанным, повисает в воздухе между нами, словно взрывная волна.

— Это шрам от стернотомии, — говорю я, и в моём утверждении звучит требование рассказать больше.

Она проводит пальцами по выступающему рубцу на груди.

— Недостаточность митрального клапана, — тихо подтверждает она. — Мне делали операцию по восстановлению клапана… давно. Но симптомы всё ещё проявляются.

Её бесстрастный, почти клинический тон словно высекает искру в моей груди. Она пытается сделать более глубокий вдох, но черты её лица искажаются от явного дискомфорта. Во мне вскипает гнев, и я тянусь к её футляру с таблетками.

— Они не от боли, — останавливает она моё движение. Встретив мой сузившийся взгляд, добавляет: — Бета-блокаторы и амиодарон, чтобы замедлить ритм сердца и стабилизировать его. Нитроглицерин — на случай экстренных ситуаций. Когда кровь течёт… неправильно.

Я опускаю руку, затем запускаю её в волосы. Ярость буквально впивается когтями в мой затылок.

— Такое уже случалось раньше, — продолжает она, — и может повториться, Орион. Иногда створка клапана заедает. Это контролируемо, но… Ничто не могло бы изменить исход.

Изменить исход…

Её кашель пронзает меня насквозь, стягивая позвоночник тугой струной. Гнев обжигает кожу, словно хлыст. Хочется перевернуть комнату вверх дном в поисках пульсоксиметра. Вызвать бригаду травматологов. Потребовать рентген грудной клетки, ЭКГ — всё то, что сделал бы здравомыслящий человек, чтобы доказать: он не погубил женщину, которую любит.

— Нам нужно доставить тебя… — я замолкаю, стискивая челюсти. — К врачу. Просто на всякий случай.

— Никаких больниц. Пожалуйста, — дрожь прерывает ее мольбу. — Мне просто нужно согреться. Прийти в себя. Дать лекарству подействовать. В любом случае, больше ничего сделать нельзя.

Я уже собираюсь схватить аптечку из лаборатории и замираю на месте, мышцы деревенеют. Мысль о том, что она исчезнет из поля моего зрения хотя бы на долю аритмичного удара сердца, разверзает под ногами бездонную пропасть страха.

Пальцы нервно отбивают ритм на бедре: один, один, два, три, пять.

Я точно знаю, сколько времени она была без сознания. Ровно столько, сколько я её терял. Я отсчитывал каждую ужасающую секунду.

Ненавижу то, что это заставляет меня чувствовать себя беспомощным. Ещё сильнее ненавижу то, что я ставлю её слова под сомнение.

Слова застревают в горле. И если я посмотрю прямо в её звёздные глаза, я уже не смогу это сдержать. Каждый ответ, который я хочу от неё получить, каждое признание, которым я обязан ей, повисают в воздухе, словно тишина между двумя нотами.

Вместо этого я вслушиваюсь в хриплый звук её дыхания, бессмысленно считая каждый вдох и выдох.

Как, чёрт возьми, я могу что-то от неё требовать, если нет способа объяснить это место, не обрекая себя ещё сильнее? Признаться, что я представлял, каково это — держать в руках её бьющееся сердце. Одержимо мечтал ощутить её последний вздох, дрожащий у моих губ.

Я крепко зажмуриваюсь, силой загоняя навязчивую мысль глубоко внутрь, пытаясь подавить ярость. Опустив голову, я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Как ты узнал, Орион? — её шёпот пронизан тем же страхом, что сжимает мою грудь.

Комок в горле превращается в ноющую боль у основания шеи. Стоя к ней спиной, я с трудом выдыхаю:

— Ты не поверишь мне.

— Попробуй.

Я поднимаю голову, глядя в тёмные глубины комнаты напротив.

— Я знал с той ночи, когда нёс тебя с того камня, — говорю я, позволяя этой единственной правде повиснуть в наполняющемся паром воздухе. Затем, проглотив муку, я оборачиваюсь и встречаю её умоляющий взгляд с несокрушимой решимостью. — Я знал. И всё это время боролся с чёртовой нарастающим отчаянием, чтобы не потерять тебя.

Что-то настороженное и неуверенное мелькает в её глазах.

— Ты знал всё это время.

— Да, — признаю я, чувствуя себя совершенно разбитым.

Она тяжело сглатывает.

— Как?

Резкий, недоверчивый выдох срывается с моих губ. Она хочет знать, откуда я знал, что она чуть не утонет. Откуда я знал, что её тело вынесет на берег, что сердце остановится в тени солнечного затмения.

Откуда я знал точный момент, чтобы вытащить её из моря, вдохнуть жизнь обратно в её лёгкие, перезапустить сбившийся ритм её сердца — вопреки чёртовой вселенной, чтобы вернуть её обратно.

Однако в этой единственной нити времени невозможно распутать все «как», и такое признание потребует от нее такой же меры откровенности — требования, которое так ярко отражается в моем свирепом взгляде, что она опускает ресницы и отводит глаза.

Мимолётный проблеск стыда, омывающий её лицо вместе со стекающими каплями воды, пронзает меня насквозь. В груди вспыхивает огонь, и я делаю один решительный шаг к ней.

Её пальцы ещё крепче сжимают промокшую блузку.

— Я не знаю, что сказать…

Её слова едва успевают сорваться с губ, как я уже оказываюсь в душе рядом с ней, нависаю над ней, оставляя лишь узкую полосу наэлектризованного пространства между нашими телами. Яростная буря, которую я так старался сдержать, вырывается наружу прежде, чем я успеваю загнать её в клетку.

— Коллинз. Чёрт… — я бью ладонью по влажной плитке над её головой, и резкий звук моего дыхания разносится по тесному помещению.

Она не отшатывается, её взгляд прикован к каплям воды, стекающим по моей обнажённой груди. Она упорно избегает встретиться со страданием, горящим в моём взгляде.

Я сжимаю руку в кулак, ещё больше сдирая костяшки об стену. Дыхание становится тяжёлым и прерывистым. Я закрываю глаза, мой голос звучит сдавленно из-за страха, который все еще терзает меня.

— Что я знал или как, теперь не имеет значения. То, что, якобы, я мог контролировать… — я замолкаю, сопровождая слова горьким, хриплым смехом, пытаясь подавить ненависть к себе. — Ты знала.

Обвинение повисает между нами. Гнев и агония сталкиваются внутри меня, разрывая с таким трудом обретённое самообладание.

— Ты знала, чем рискуешь. Зачем, чёрт возьми, ты это сделала, ангел?

Она сглатывает, рефлекторно поднося руку к центру груди и подавляя гримасу боли. Тот же осторожный жест, который я видел бессчётное количество раз, и это пронзает меня, словно ржавое лезвие.

— Да, конечно. Потому что ты так прекрасно со всем справился. Совсем не напугал меня своими загадочными, безумными речами, — её голос дрожит и становится громче. — Господи, Орион. А что, по-твоему, я должна была делать? Просто ждать там, прикованная к твоему телескопу, пока ты вернёшься, и затем… что?

Я провожу рукой по лицу, одним движением стирая воду и сожаление. Я в ярости от того, что подвел ее.

— Ты права, — говорю я хрипло, чувствуя себя таким же отчаянным, как и в тот момент. — Я со всем справился плохо.

Она издаёт смешок.

— Ты так думаешь? — после короткой паузы напряжённого молчания она поднимает взгляд, вглядываясь в моё лицо. — Что, чёрт возьми, произошло? Это какое-то последствие той ночи на пляже?..

— Нет, — я качаю головой, опуская руку.

— Но ты боялся, что навредишь мне.

То, как она шепчет это, — с дрожащим страхом, который пытается скрыть, — снова бьёт меня под дых.

— Я никогда не хотел…

— Но ты боялся, что можешь, — в её голосе слышится дрожь, едва различимая сквозь шум воды. — Ты всё ещё боишься, что можешь сделать это сейчас?

Из моего горла вырывается стон.

— Нет. Сейчас ты не отнимешь у меня мой гнев, — мой взгляд опускается к её груди; воздух в лёгких будто становится свинцовым, когда я хватаюсь за мокрую ткань и резко разрываю её, обнажая хирургический шрам.

Мой взгляд фиксирует другие, более бледные шрамы вдоль её рёбер. Один из них самый жестокий, над левой грудью. И я, гребаный извращенец, не стесняюсь жадно скользить взглядом по её груди, по её телу, испытывая мучительную смесь смятения и возбуждения.

С трудом сглатываю, заставляя себя посмотреть ей в глаза.

— Ты должна была рассказать мне об этом, Коллинз.

Каждый её прерывистый вздох врезается глубже в стенки моей груди. Даже в тусклом свете хорошо видны блестящие шрамы, что тянутся по её телу. Одни от операций, другие нет. Свидетельство того, что её когда-то ранили. Жестоко.

И осознание того, что я когда-то позволял этой пустоте внутри меня даже на миг питать желание причинить ей боль, скручивает внутренности.

И все же я уверен, стоя перед ней сейчас — в ярости, беспомощный, — я бы первым бросился с самой высокой гребаной скалы навстречу смерти.

— Если бы я тебе сказала, это что-то изменило бы? — она делает глубокий вдох, готовясь дать отпор, но её гнев гаснет так же быстро, как только она читает что-то в моих глазах. — Орион, я не могла…

— Расскажи мне сейчас, — требую я.

Она отводит взгляд, прижимаясь спиной к плиткам.

— Это не имеет значения. Всё в прошлом, — говорит она, и резкость в её голосе сходит на нет. — Я не могу жить в страхе. Я не могу жить в страхе. Разве не это ты мне когда-то говорил? Ах да, еще говорил, что я хочу бороться, — она медленно качает головой, и с губ срывается безрадостный смешок. — Ты даже не представляешь, сколько во мне борьбы, которую я не смогла показать.

Её слова выбивают воздух из лёгких. Теперь я вижу это. Скрытое за тёплым золотистым светом, в глубине её тёмных глаз. Это тьма за звёздами. Всё, что она прятала в этой пустоте. Правда о её боли пронзает меня насквозь, сокрушая.

— Больше не важно, — шепчет она надломленно, запахивая промокшую блузку, словно пытаясь закрыться от меня. И волна ярости обжигает меня до костей. — Не после того, что я сделала…

Лео.

Её подавленность плотна, словно окутывающий нас влажный пар. и я бы хотел — из всех утраченных воспоминаний — стереть именно это из её памяти. Она лишила человека жизни. И если я отнял немало жизней, то она убеждена, что лишила жизни невинного человека. Муки терзают её изнутри, а чувство вины грозит утянуть на дно.

Но не имеет значения, лишила ли она жизни одного человека или сотни. Если бы она пришла на туманный край света, чтобы забрать мою жизнь, — я бы позволил ей это. Лишь бы стереть хотя бы крупицу той боли, что застыла в её глазах.

Я не позволю ей утонуть в этом.

В тот миг, когда Лео схватил её за руку, время словно застыло, и вдруг вместо него я увидел руку Прескотта, сжимающую её на колоннаде. И как только я заметил, как в ней закипает гнев, я увидел, как он разрастается, превращаясь в приливную волну там, на пирсе. Я не должен был наблюдать за этим, но не мог отвести взгляд. В ней назревала ярость, когда она судорожно сжимала зонт. И я увидел, как вспыхнуло пламя, — прямо перед тем, как она замахнулась зонтом как оружием.

Теперь её душевная боль полыхает так же ярко, как золотые искорки, пронизывающие серо-голубую глубину её глаз, и это, чёрт возьми, пугает меня до дрожи. Пугает мысль, что именно так я могу её потерять. Не из-за океана. Не из-за остановившегося сердца. Её утянет вниз груз вины. Пустота поглотит всё без остатка.

Именно из-за этих коварных тёмных вод она может навсегда ускользнуть из-под моей защиты, оказаться за пределами моей досягаемости.

Я нежно обхватываю её за талию, словно привязывая себя к ней. Крепко прижимаю, не позволяя ускользнуть. Если ей нужен кто-то, на кого можно излить свой гнев, тот, кого можно винить, чтобы продолжать бороться, чтобы просто дышать, — я могу дать ей это.

Я могу вынести это. Всё. Боль, ярость. Страх, что обрушивается на неё, словно холодный тёмный прилив.

Я могу стать тем, кто ей нужен.

— Это важно, — говорю я ей немного с упрёком. — Ты должна была мне сказать, — я хватаю край её блузки, снова оттягиваю ткань в сторону и собственнически кладу ладонь вдоль шрама. — Предупредить меня ещё до того, как попросила об этом в обсерватории, зная, что может случиться, — воспоминание о том, как ее тело рухнуло на мое, а дыхание и сердцебиение сбились, до сих пор вызывает у меня дрожь. — Зачем ты искушала меня задушить тебя, зная…

— Ты даже не прикасался ко мне, — перебивает она, и её грудь вздымается под моей ладонью. — Ты хотел. Но не мог, не решался. Не должен был, — её тон становится насмешливым. — Всё это время ты терзался жестокими мыслями обо мне, и если бы узнал ещё об этом… — она замолкает, её губы дрожат. — Ты бы вообще позволил себе хоть раз взглянуть на меня?

Видя, что я упорно молчу, она понимающе кивает. Затем она осторожно кладет руку мне на грудь и кончиками пальцев проводит по татуировке на моей коже — линиям созвездия. Её созвездия. Её взгляд пронзает меня, открывая какую-то жуткую истину.

— Должно быть, в твоей голове творился настоящий ад.

— А если бы я причинил тебе боль… или того хуже? — жгучая боль обжигает горло, и я с трудом сглатываю, ощущая, как тепло её кожи просачивается в меня. — Как ты думаешь, насколько тогда измучен был бы мой и без того искалеченный разум?

— Боже, Орион. Если ты считаешь меня такой сломленной, зачем вообще вернул меня? — её обвинение ранит глубоко, до боли. — Зачем тащить меня обратно в это? В постоянную боль, в бесконечную борьбу и… — она судорожно вздыхает, её глаза пылают. — Ты хоть понимаешь, как это, чёрт возьми, изматывает? Почему просто не отпустил меня?

Откровенная мука, стоящая за её вопросом, сражает меня наповал. Когда огонь в её глазах угасает, гнев клубится у меня под рёбрами — из-за её шрамов, из-за ответов, которые они хранят, из-за ужаса их значения. И я испытываю животную ярость от того, что прямо сейчас мне некого убить.

Мы стоим под струями воды, и каждая капля словно запускает что-то внутри. Её ладонь лежит на моей груди, моя рука крепко держит её — молчание растягивается между ударами сердца. Мы ждём следующей ноты, следующего сокрушительного откровения.

Пространство между нами кажется вечным и бесконечным, как самая тёмная бездна космоса, пугающей в своём абсолютном безмолвии.

И всё же даже в самых глубоких уголках этих холодных, тёмных мест есть трение, вибрация, тепло — столкновение, рождающее звёзды.

Её пульс, моё дыхание. Общий ток прикосновения. То, что нужно, чтобы преодолеть расстояние и страх, разделяющие нас в этой безмолвной пропасти.

Её глаза горят золотыми искрами, достаточно яркими, чтобы воспламенить мою кровь. В глазах, сотканных из пыли и звёздного света, бушует шторм отчаяния и желания. Они умоляют меня о чём-то.

И, чёрт возьми, это превращает меня в жалкое, подлое существо. Я хватаюсь правой рукой за пояс её юбки и резко притягиваю её к себе.

— Блять, — шиплю я, тут же ослабляя хватку. Резко выдохнув, ударяю ладонью по плитке и наклоняюсь над ней. Неровный ритм её сердцебиения, ощутимый под моей ладонью, возвращает меня в реальность. — Не смотри на меня так, — шепчу я ей на ухо хриплым от желания голосом. Мой большой палец нежно скользит по её коже. — Ты не представляешь, о чём просишь. Я не могу тебе ни в чём отказать, так что, пожалуйста… блять, ангел. Не проси меня об этом.

Она запрокидывает голову, вызывающе обнажая шею, и ее мерцающий взгляд встречается с моим, яростным и непреклонным.

— Я точно знаю, о чем прошу, — настаивает она, хотя на этот раз ее губы дрожат от провокации. Это противоречие лишает меня самообладания. — И я не настолько хрупкая.

Её прекрасные груди вздымаются в такт учащённому дыханию, пока рука скользит вниз по мокрой поверхности моей груди, вдоль напряжённого живота, и потом её пальцы цепляются за пояс моих брюк.

— Господи… чёрт, Коллинз. Не вынуждай меня трахать тебя прямо здесь, у этой стенки душа, — жилы на моих руках горят огнём, я упираюсь ладонями по обе стороны от неё, заключая в клетку и в том же отчаянном движении удерживая себя на расстоянии. — Я не могу рисковать и причинить тебе боль.

Я закрываю глаза, пытаясь отрешиться от пьянящего зрелища, где она подо мной, и чувствую, как её пальцы проскальзывают между кожаным ремнём и пряжкой, отчего каждый мускул в моём животе напрягается. Ей нужно доказательство — доказательство того, что я вижу дальше шрамов, за пределы её израненных мест. Чтобы опровергнуть её обвинение.

Одного её слова будет достаточно, чтобы я поддался этому ненасытному голоду. Превратился во что-то ещё более порочное и развращённое, даже несмотря на то, что я только что вырвал её из лап смерти. Но грудь сдавливает тисками страха: вдруг именно так она и существует — балансируя на этом опасном краю.

Она расстёгивает пряжку, а я ловлю её руку и поднимаю над головой. Прижав девушку к плитке, я нахожу пульсирующую точку на запястье и подстраиваю ритм своего дыхания под каждый учащённый удар её пульса.

И чёрт…

Я уничтожен.

Одно лишь ощущение того, что она подо мной, лишает меня всякой надежды на искупление.

— Если ты смотришь на меня так… — её голос дрожит, она чуть отстраняется, пытаясь вырваться из моих рук, — будто я просто какая-то сломанная, испорченная… — у нее в горле застревает всхлип, она сжимает пальцы в кулак и слегка бьет меня по груди. — У меня больное сердце, — шепчет она, — но я не…

Гнев внутри меня ослабевает, обнажая еще один слой моей защиты. Я осторожно накрываю её кулак своей рукой и не отпускаю. Смотрю ей в глаза, позволяя её страданиям проникнуть в меня. Вся её боль, её усталость, её смирение…

— Но я не сломлена, — говорит она срывающимся голосом, скользя вдоль душевой кабины.

Я опускаюсь на колени и подхватываю ее, прижимая к стене. Ладонью бережно поддерживаю затылок, прижимаю его к плитке, а второй рукой обхватываю за талию. Вглядываюсь в её лицо.

— Я знаю, что ты не сломана, малышка. Блять… — я прижимаю лоб к её животу, глубоко вдыхаю её запах. — Ты не сломана. Ты моя, — страстно шепчу я. — Твоё сердце не испорчено. Оно принадлежит мне, — чуть отстранившись, я целую нежную кожу под её пупком. — Ты не сломана. Ты моя. Твоё сердце не испорчено, — повторяю я, оставляя на её теле нежные, отчаянные поцелуи, поднимаясь всё выше, прокладывая дорожку вдоль её тела.

Я продолжаю шептать эти слова, выжигая их на ее коже, запечатлевая каждое из них, как клятву, на каждом шраме.

— Ты моя, — целую бледную линию, разделяющую её груди, покрываю страстными поцелуями ключицы, горло, челюсть, пока не оказываюсь над ней, сокращая расстояние между нами, и не запрокидываю её голову.

— Ты моя, — шепчу я, касаясь ее дрожащих губ. — И я никогда тебя не отпущу. Никогда не потеряю. Я всегда буду тебя возвращать.

Она слегка качает головой, в тусклом свете ее глаза светятся болезненной уязвимостью.

— Как ты можешь так говорить, если… — её голос срывается, становится тише. — я стою под струями воды, почти обнажённая, а ты едва смотришь на меня. С тех пор, как увидел шрам, ты… — её горло заметно сжимается. — Ты больше не смотришь на меня так, как раньше.

— Чёрт побери… — я сжимаю её запястье и подношу её руку к передней части своих промокших брюк, прижимаю ладонь прямо к ноющей, каменной твёрдости, напряжённо пульсирующей под молнией. — Разве это похоже на то, что я тебя не хочу?

Она громко сглатывает, ее взгляд становится ярким и страстным, когда она встречается со мной глазами, и, черт возьми, я ничего не могу с собой поделать, полностью отдаюсь ей.

— Используй меня, — хрипло шепчу я, почти теряя контроль. — Плевать. Если взамен я получу хоть мгновение с тобой, смогу почувствовать вкус твоей кожи, увижу, как твой рот приоткроется от наслаждения, а взгляд станет затуманенным от блаженства… Просто используй меня, ангел.

Я хватаюсь за высокий разрез её промокшей юбки и оттягиваю в сторону, ладонью ощущая мягкий изгиб её бедра. Пальцами скольжу по шелковистой коже. От этого прикосновения меня бросает в жар, схожу с ума и в следующий миг рву тонкую ткань её трусиков.

— Раздвинь ноги, — отрывисто бросаю я, одновременно вдавливая колено между её бёдер и силой раскрывая её перед собой.

Её руки упираются в мои плечи, короткие ногти впиваются в напряжённые мышцы. Я сжимаю её бёдра и направляю её влажное, разгорячённое тело вдоль своего бедра. Левой рукой я хватаю ее за затылок, запускаю пальцы в мокрые волосы и наклоняюсь к ее уху.

— Пожалуйста, не искушай меня сделать что-то похуже... Не подталкивай к тому, что я уже не смогу остановить.

Контролируя движение её бёдер, я задаю телу медленный, мучительный ритм, стискивая зубы от того, как соблазнительно она скользит вдоль моей ноги.

Она дрожит, прижатая ко мне, её прерывистое дыхание и стоны смешиваются с шумом воды. Капли вокруг нас словно заряжены напряжением — и это напряжение превращается в поток, который соединяет нас, течёт между нами. Мы заперты здесь, в плену этого квантового танца. Молекулы вибрируют, отчаянно стремясь к соединению. Энергия между нами нарастает, требуя больше движения, больше тепла, больше близости… больше…

Прикосновений.

Из её горла доносится надломленный, прерывистый звук, и блять… я отчётливо понимаю, что ей этого недостаточно.

— Должно быть достаточно, — хрипло произношу я, и страстное требование, вырвавшееся невольно, повисает в воздухе. В ответ она всхлипывает и прижимается ко мне, слабо ударяя кулаком по моей груди, словно пытаясь оттолкнуть меня и в то же время притянуть к себе. Её ярость, боль и желание сливаются воедино, превращаясь в необузданный, всепоглощающий голод.

Я беру её за лицо, провожу большим пальцем по подбородку и смотрю на неё сверху вниз. Наши губы разделяет расстояние, равное вдоху. Её пальцы впиваются в промокшую ткань моей расстегнутой рубашки, и этот едва заметный жест неумолимо притягивает меня к ней. Она проводит кончиками пальцев по моей груди, повторяя очертания звезд её созвездия.

— Я всегда была твоей, — шепчет она мне в губы. Под паром разгорается почти невыносимый жар. — И ты мой, — выдыхает она. — Ты мой, Орион.

— Я твой, — хрипло произношу я, сильнее прижимая её к себе. — Весь твой, — с этими последними словами я накрываю её губы своими в твёрдом поцелуе. Она тихо и жалобно всхлипывает, когда я обхватываю её за колено и плотнее прижимаю к себе. Она выгибается, вращая бёдрами в отчаянной попытке найти трение, и это лишает меня рассудка, распаляя желание чувствовать её, вкушать её…

Взять её.

С неимоверным усилием я отстраняюсь, кладу ладонь на центр её груди. Под пальцами бешено бьётся её сердце, и я начинаю едва заметно постукивать, отсчитывая удары, подстраиваясь под ритм её пульса. Считаю про себя… контролирую себя… с усилием, почти до изнеможения.

Тёплая вода стекает между нашими телами, обжигающие струйки ещё сильнее распаляют наш поцелуй. Её рука мягко накрывает мою, решительно направляет от шрама к выпуклости груди. Не в силах сдержаться, я сжимаю ладонью.

Я прижимаюсь сильнее к её губам и глухо стону, замирая, когда большим пальцем касаюсь её соска, и волна возбуждения прошибает меня насквозь. Нежно ласкаю её нежную кожу, ощущая выпуклость двух маленьких круглых шрамов.

Она подается навстречу моей руке с дрожащим стоном, прогибается в спине, двигая бедрами в мучительно-медленном ритме, вжимаясь в мою эрекцию, потому что тело умоляет о большем.

— Господи, ангел, я хочу тебя, — говорю я низким, собственническим тоном. — Ты настолько красивая, что мне физически больно. Я хочу каждую частичку тебя, Коллинз. Ты принадлежишь мне. Ты со мной, — я сжимаю её крепче, притягивая еще ближе, насколько это возможно. — Как же охренительно ощущать тебя рядом, мне даже становится страшно, скворчонок. А когда я почувствую, каково это — быть внутри тебя… я пропаду навсегда.

— Я не позволю этому случиться, — говорит она, глаза сияют смесью желания и решимости. — Просто… Орион, пожалуйста. Мне нужно почувствовать тебя всего.

Во взгляде моём вспыхивает что-то смертоносное, и я позволяю ей это увидеть, ничего не скрывая.

— Если я начну, я не остановлюсь. И я не буду нежным.

— Блять, я на это и надеюсь, — шепчет она, от чего во мне пробуждается опасная сила.

— Скажи, что ты именно этого хочешь, — шепчу я с мольбой, и хриплый звук моего голоса будто царапает пропитанный паром воздух между нами. Я стою неподвижно, напрягая все мышцы. Сжимаю зубы, сдерживаясь из последних сил. Ее дыхание становится прерывистым, влажные ресницы трепещут при каждом моргании.

— Я хочу… — она запинается, голос надламывается, обнажая всю хрупкость признания. — Сожми меня крепче. Без этого… я не уверена, что смогу…

— Чёрт… — глухо вырывается у меня.

Я точно знаю, о чем она просит, и это сжигает дотла последние жалкие остатки моей морали.

В её прошлом скрывается чудовище, которого она боится, и я хочу сразиться с ним.

Из глубин моей души поднимается дьявольское желание, первобытный зверь, почти дикий… Я хочу вытрахать из неё этот страх.

— Даже если ты захочешь, чтобы я остановился, — хрипло шепчу я, прижимаясь лбом к её лбу, — я не смогу. Тебе придется драться, маленькая лучница.

Я больше не могу сдерживать эти темные порывы. Ей придется бороться...

И она не сможет перестать бороться. Никогда.

На нас льется вода, и этот шум словно заключает нас в ловушку напряженного момента, когда наши бешено колотящиеся сердца бьются в унисон, в ожидании. В предвкушении.

Ее широко распахнутые глаза приковывают меня к себе, её грудь вздымается и опускается рядом с моей.

— Я доверяю тебе, — наконец говорит она. — Это всё, что мне нужно.

И этого разрешения достаточно.

От этих простых слов я теряю контроль.

— Проклятье, Господи, — грубо бормочу я, прижимаясь к её губам. Внутри меня вырывается что-то опасное и неудержимое, и я с силой вжимаюсь в нее. Она прерывисто дышит, закрывая глаза, слизывая капли воды с приоткрытых губ, и из моего горла вырывается низкий стон. — Ты в смертельной опасности, ангел. Держись за меня изо всех сил…

Она обхватывает меня руками за шею, а ногами за бедра, и прижимается ко мне, пока я хватаю её футляр с таблетками.

Я веду ее в темную комнату. Все, что она не сказала, все, что мы оба не сказали, остается невысказанным, затерянным в полумраке.

Опускаю Коллинз на матрас, футляр с таблетками выскальзывает из моих пальцев и падает на одеяло. Я нависаю над ней, удерживая зрительный контакт, чтобы она точно знала, кто именно сейчас её оттрахает.

— Черт возьми, — хрипло шепчу я, касаясь большим пальцем пульсирующей жилки на её шее. — Ненавижу себя за то, что не могу быть с тобой нежнее.

Она прижимается щекой к моей ладони, не сводя с меня пристального взгляда.

— Ты не обязан быть для меня кем-то другим. Я никогда этого не хотела.

Её признание вонзается в самое сердце. Нет, сломлен не она — сломлен я. Трещины расползаются по мне, как паутина, обнажая всё, что я пытался скрыть. Но она не отводит взгляд, не отстраняется.

Моя любовь сплетена из насилия, отсутствия и потерь. И всё же она выдерживает напор моего взгляда с непоколебимой уверенностью.

Медленно я стягиваю мокрую рубашку и отбрасываю её куда-то за спину. Её руки по-прежнему обвивают мою шею, будто она боится потерять связь со мной. Взгляд скользит по сложным узорам татуировок, покрывающим моё тело: по груди, по прессу, по рукам. Опускается ниже, следуя за линиями вдоль напряжённых косых мышц, исчезающих под поясом брюк.

Её музыка пронизывает меня насквозь, пока я замираю над ней. Пульс её — словно стаккато боли, пульсирующий между вздохами, а под кожей таятся евклидовы созвучия, рождающие нежнейшие ноты. Я бережно пытаюсь разгадать каждую тайную мелодию её тела.

Протягиваю руку и обхватываю пальцами её тонкое запястье. Она рефлекторно дергается, проверяя, насколько я настойчив. Я сжимаю руку крепче, кончиками пальцев ощущая бешеный стук ее сердца.

Считаю удары. Считаю вдохи. Это ритуал, который не прерывается.

Я впиваюсь в неё почти угрожающим взглядом. Это её последний шанс остановить меня, пока я отсчитываю секунды. Они тянутся бесконечно, а моё сердце бьётся так, будто скребёт по хрящу изнутри, с каждым ударом я теряю ещё немного рассудка…

— Хватит считать, Орион. Просто трахни меня.

— Блять… — из меня вырывается хриплый, животный стон. — Я тебя не просто трахну, ангел, — шепчу клятву, прижимаясь к её губам. Провожу рукой вдоль её бока, большим пальцем прощупывая каждое ребро под кожей. — Ты позволишь мне поклоняться тебе. Но сначала, — мой голос становится грубее, — я разорву тебя на части прямо здесь, подо мной. И ты примешь это. Примешь всё, что я сделаю с твоим божественным телом.

Это то, чего она желает от меня, в чём нуждается — и, боже, помоги мне, я бессилен ей отказать.

Даже когда её дрожь подтачивает мою и без того слабую выдержку, я продолжаю считать. Кончики пальцев машинально постукивают по её коже, отмечая точки пульса, пока её мелодия пульсирует в моих венах. Опьяняющий ритм, где-то между золотой симметрией числа ϕ, спиральным совершенством последовательности Фибоначчи и необузданным темпом её сердцебиения. Где каждая пауза без дыхания растягивается в пустую, пугающую бесконечность. Пространство, застывшее между страхом и благоговением, надеждой и опустошением. Мы ждём в мучительной тишине, пока не прозвучит следующий решающий удар.

И всё же мы не можем поторопиться, чтобы заполнить эту тишину, какой бы мучительной она ни была. Это напряжение перед тем, как прозвучит нота, — дыхание, задержанное перед освобождением.

И изысканное облегчение, когда её сердце вновь бьётся рядом с моим.

Четвертый контакт — это конец и начало. Момент, когда мы выходим из тени на солнечный свет, навсегда изменившись под влиянием того, чему стали свидетелями.

— Кейт Руссо, Психолог и исследователь затмений

ОРИОН

Есть миг, когда предвкушение рассыпается в капитуляцию, а желание рушится в поражение. Безрассудное мгновение, застывшее в свободном падении, бессильное перед силой притяжения. Тот опасный край, где вожделение вспыхивает безумием.

Это разрушение границы.

На этой ужасающей грани голод разгорается с такой яростью, с таким ненасытным аппетитом, что сама боль становится необходимой.

Пока самообладание не дает сбой, и ты добровольно и беспомощно не падаешь в пропасть.

Я смотрю на неземного ангела в своей постели, взглядом скользя по её соблазнительному, идеальному телу, и я уже не просто голоден. Я — вихрь атомов, свихнувшийся и нацеленный на разрушение.

В последний раз ласково глажу большим пальцем по её щеке, наслаждаюсь её мягкостью. Провожу костяшками пальцев по нежному синяку, осторожно касаясь её поврежденной кожи. Затем нежность сменяется грубостью. Дрожь в моих напряжённых мышцах, так долго сдерживавших напор, наконец отступает — жилы и сухожилия наливаются твёрдой, неумолимой силой.

Эта капитуляция настолько приятна, что похожа на оргазм.

Коллинз смотрит на меня снизу вверх сквозь свои завораживающие ресницы, её губы приоткрыты в немом приглашении, а моя рука ложится ей на горло. От удивления она втягивает воздух, и моя ладонь оказывается у ее подбородка, а пальцы крепко сжимают шею.

Я провожу языком по нижней губе, ощущая в воздухе её восхитительный аромат, прежде чем приблизить свои губы к её губам. Врываюсь языком в её рот, дикий и необузданный, медленно и тщательно пробуя её на вкус, прежде чем углубить поцелуй.

— Раздвинь ноги, — бросаю я хрипло, почти уткнувшись в её губы. Её пульс под моими пальцами вдруг срывается, бьётся неровно, словно в отчаянном протесте.

Её короткая нерешительность вызывает у меня мрачную, почти жестокую улыбку. Я наваливаюсь на неё всем телом, одновременно усиливая хватку на её шее. Она с трудом сглатывает, и я ощущаю, как пульс под моими пальцами учащается.

— Будь по-твоему, ангел, — я просовываю ноги между ее коленями. Мокрая юбка — это сдерживающий барьер, который только усиливает мое желание разорвать её. Резким движением я задираю мокрый материал на её бедрах и раздвигаю ноги.

В её потемневших глазах вспыхивает страх, и, черт возьми, он так же опьяняет, как и её запах.

— Я почти чувствую вкус твоего возбуждения, — говорю я, и в моем голосе слышится напряжение и стон.

Я упираюсь локтем в матрас, давая ей ощутить весь вес моего тела. Бедра напрягаются от мучительного желания проникнуть внутрь, и я нежно целую изгиб её плеча, слегка касаясь кожи языком, словно подстёгивая собственное возбуждение.

Движения становятся быстрее: просунув руку между нами, я расстегиваю пуговицы на её юбке. Она ругается, и от этого хриплого звука по моим мышцам пробегает дрожь, замечая, как её пальцы судорожно сжимают одеяло. Провожу пальцами под поясом юбки, и в ответ на лёгкое прикосновение её живот напрягается, отчего у меня из груди вырывается гортанный стон.

Я провожу губами по изгибу её плеча и шеи, едва касаюсь зубами места, где бьётся пульс, а затем сжимаю руку в кулак. Отступив назад, стягиваю юбку с её бёдер.

Тусклый свет, льющийся из соседней комнаты, рисует на коже игру теней и света, подчёркивая соблазнительные изгибы её тела. Мысленно я прослеживаю каждый контур, от линии плеч до изгиба талии. По моей спине пробегает дрожь, и в ответ на это движение она едва слышно вздыхает, словно отзываясь на невысказанный зов.

Я провожу рукой по губам, жадно разглядывая её.

— Блять, ты такая красивая, я даже не знаю, с чего начать.

Мой горящий взгляд медленно скользит по изящным изгибам её тела, восхищается чувственной выпуклостью груди, соблазнительным изгибом живота, плавными линиями талии и округлыми бёдрами. Я наслаждаюсь каждым сантиметром её тела, позволяя глазам в полной мере насладиться зрелищем, прежде чем осмелюсь дать волю рукам.

С нетерпеливым рыком я переворачиваю её на живот. Коллинз упирается руками в белое одеяло, судорожно цепляется за него пальцами, пока я стягиваю юбку почти до колен. Ещё на мгновение задерживаю взгляд на её попке, и наконец, хватаю за воротник рубашки, стягиваю вниз по рукам и обматываю вокруг предплечий.

Быстрым движением я перехватываю её запястье, веду руку вдоль спины прямо к пояснице. Кладу ладонь между двумя небольшими ямочками, фиксирую положение. Затем плотно прижимаю руку под таз и плавно приподнимаю её попку ближе, ко мне.

— Ты даже не представляешь, как сводишь меня с ума, чёрт возьми.

Меня охватывает безумие, я готов сорваться, лишь бы ощутить её всю разом, впитать каждую частицу. Вся моя сила воли уходит на то, чтобы не наброситься на неё, не поглотить до такой степени, что от нас обоих ничего не останется.

Её дыхание учащается, и я крепко прижимаю пальцы к пульсирующей вене на запястье, прямо над татуированными звёздами, что словно указывают на источник её огненной страсти.

Это будет ослепительно и стремительно, моя человечность полностью будет уничтожена. Ради неё сотру последние преграды, брошусь в этот сияющий огонь и сгорю до пепла.

Но даже когда бездна поглотит мою душу до последней капли, эти звёзды, бьющиеся в ритме её сердца, удержат меня. Они станут моей связью с миром.

Темп пульса находится где-то между ста двадцатью и ста тридцатью ударами в минуту, и я запоминаю её ритм, словно записываю ноты, вбиваю биение её сердца в свои кости.

Сжав челюсти, я хватаюсь за пряжку ремня и выдёргиваю из петель. От резкого звука она вздрагивает всем телом, и по моим разгорячённым венам пробегает острая волна возбуждения. Я провожу кончиком ремня вдоль её позвоночника, и она дрожит под угрозой этого прикосновения, её пульс под моими пальцами учащается.

Неохотно бросаю ремень на кровать рядом с серебряным футляром, затем сжимаю её ягодицы. Мозолистыми ладонями жадно ощупываю кожу, наслаждаясь тем, как плавно покачиваются её попка, когда я провожу большим пальцем вдоль промежности.

— Ты такая чертовски сексуальная, скворчонок. Дай мне услышать твои хриплые стоны, — провожу большим пальцем по горячей киске, сдерживая дикий стон от ощущения того, какая она влажная и как близка к тому, чтобы свести меня с ума. — Блять, как только я почувствую тебя внутри...

Она слегка вздрагивает от прикосновения моего большого пальца, и вдруг я больше не могу смотреть, как она извивается на кровати. Её тело напрягается, когда я провожу кончиком пальца по её сочащимся губам.

— Дыши, Коллинз.

Она глубоко вздыхает, выгибая спину, лишая меня части контроля. Как только она медленно выдыхает, я погружаю в неё пальцы, стиснув зубы при виде того, как её ягодицы приподнимаются от вторжения.

— О, боже. Черт... — я обрываю себя на полуслове, скрежеща зубами от удовольствия, которое испытываю, ощущая её тугую киску вокруг своих пальцев. Кожа к разгоряченной коже. Между нами ничего нет. И этот эротичный вид её извивающегося тела подо мной... Господи. Блять.

Её руки прижаты к пояснице, рубашка не даёт им сдвинуться. Я сжимаю её запястье крепче — ради неё, ради себя, — чтобы ещё на мгновение удержать нас на этом мучительном краю, прежде чем я увлеку нас обоих в забвение.

Навязчивые образы из множества кровавых и жестоких сцен всплывают в памяти, и я не могу загнать их обратно в глубины подсознания.

Словно почувствовав мою борьбу с самим собой, она двигает бедрами, разжигая во мне дикую похоть, и сжимает стенками влагалища мои пальцы. Я издаю гортанное проклятие и прижимаю большой палец к её крестцу, массируя эту эрогенную зону у основания позвоночника. И, черт побери, она так чутко реагирует — я чувствую влажное тепло на своих пальцах.

Её бедра прижимаются к моим ногам. Она не может ни свести их, ни раздвинуть шире, потому что мешает пояс юбки. Она издает беспомощные стоны, заглушаемые одеялом, и это распаляет меня еще сильнее, побуждая проникать все глубже, ритмично вводя пальцы. Я впервые по-настоящему чувствую её. Её жар, её возбуждение. Её мягкую, влажную плоть.

— Эта киска такая чертовски ненасытная и вся моя, — рычу я. — Скажи, что чувствуешь, — требую я, погружая пальцы глубоко внутрь.

Она издает гортанный стон и, потянув за удерживающий её импровизированный ремень на запястьях, я приподнимаю её голову от матраса.

— Коллинз, будь добра, говори словами, — в моем голосе слышится раздражение.

— Это приятно… идеально, — говорит она. — Орион, ты идеален. Я хочу большего.

— Блять, ты хочешь меня уничтожить.

Я держу этот медленный, сводящий с ума ритм и потихоньку схожу с ума сам — тону в ощущении того, как она смачивает мои пальцы. Я теряю рассудок от желания, когда она выгибает спину и подается бедрами навстречу моей руке, требуя больше.

Видеть, как она так бесстыдно двигается — еще один удар по моему самоконтролю. А то, что она связана, полностью в моей власти… Блять. Эти темные нити внутри шевелятся и хлещут, подтаскивая меня опасно близко к краю.

Держа ее запястье в стальном захвате, я считаю каждый бешеный удар её пульса, выжидая мучительно долго, пока ритм её сердца не выровняется. Я продолжаю трахать её пальцами, подготавливая принять меня. Потому что в тот момент, когда я войду — обратного пути не будет.

Нависая над ней всем телом, я вхожу пальцами глубже. Мне безумно нравится, как она извивается подо мной. Я почти теряю контроль, когда вынимаю их, чтобы попробовать её на вкус, и с моих губ срывается низкий рык.

— Боже. Я могу питаться только твоей киской, и больше мне ничего не будет нужно.

Собрав остатки самообладания, я убираю влажные пряди с ее лица, неожиданно нежным движением, и кладу ладонь ей на затылок. Фиксирую её голову и прижимаюсь губами к уху:

— Замри. Вот так.

Ее дыхание учащается, она прижимается спиной к моей груди. Я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы расстегнуть ширинку, и резкий звук нарушает напряженную тишину.

— Орион...

Мое имя срывается с её губ, словно мольба. Едва я успеваю спустить штаны, как она начинает извиваться, ерзая на кровати в дерзком неповиновении.

— Будет только хуже, — предупреждаю я её хриплым голосом, опуская штаны.

Её предплечья все еще связаны за спиной, она подается вперед, отталкиваясь коленями. Смотря, как она пытается выбраться, моя кровь подпитывается эйфорическим приливом адреналина.

Дикий голод проносится по венам, пробуждая первобытный инстинкт из самой глубины костного мозга, и тени застилают взгляд. Осознание того, что каждое следующее действие — грех, ни черта меня не останавливает.

Я сбрасываю с себя сковывающую движения одежду, и меня охватывает неистовая жажда.

— О, скворчонок... — я тянусь через кровать, перехватывая обеими руками ее лодыжки. — У тебя был шанс бежать. Я, блять, предупреждал тебя, малышка. Теперь пути назад нет.

Я рывком притягиваю ее обратно к себе, она брыкается, пинает меня, раззадоривая аппетит. Я забираюсь на кровать. И в этой короткой потасовке стаскиваю юбку до конца с её ног, срываю блузку с её рук.

И когда нависаю над ней, моя грудь ходит ходуном, пах ноет от этого развратного зрелища того, что она в ловушке подо мной, но ей удается выдернуть одну руку. Я прижимаю ее второе запястье к кровати над головой, оставляя ей эту одну руку, пусть борется.

Крепко сжимаю пальцы, ощущая её пульс, и провожу головкой по промежности между ягодиц. Потом ниже, скольжу кончиком сквозь её влагу и почти схожу с ума от этого жара, от того, как сильно она течет.

Я сажусь на её бёдра, впиваясь свободной рукой в ягодицу. Она непокорно извивается подо мной, и, черт, этот гортанный стон меня распаляет.

— Боже, ты сама напрашиваешься на то, чтобы я тебя жёстко выебал.

— Твои мысли такие грязные, — выдыхает она, дрожа всем телом.

— Хм. Поверь мне, — из моей груди вырывается мрачный стон, пока я похотливо трусь о ее попку, — я сдерживаю самые непристойные из них.

— Не надо.

Это слово поджигает меня, как спичка, и моя и без того слабая сдержанность превращается в пепел. Закрыв глаза, я борюсь с разрушительным желанием ответить на её требование самым извращенным и губительным способом.

— Вот так... — выдыхаю я, приподнимаясь на колени. — Хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока я буду тебя трахать, — переворачиваю ее под собой, развожу шире и закидываю ее ноги себе на бедра, всей тяжестью нависая над ней, устраиваясь между ее скользкими бедрами, и... — Блять, — рычу я, и этот хриплый звук вырывается из самой глотки.

Я замираю над ней, не позволяя себе двинуться. Мышцы напряжены, сухожилия натянуты до предела, каждая клетка бунтует против этой шаткой сдержанности.

— Ангел, я сейчас совершу с этим телом всё, что только можно вообразить. Самые грязные, самые извращенные вещи. Как только я окажусь глубоко внутри тебя… — замолкаю, давая ей прочувствовать угрозу в моих словах, скользя членом по её лобку.

Страх, что я разрушу её — тело, разум, сердце — тяжелым комом пульсирует за ребрами. Я собрал достаточно обрывков, чтобы сложить примерную картину того, что было в её прошлом. И это пронзает меня слепой яростью.

Ее глаза словно бездонные омуты, когда она инстинктивно тянет руку к шраму на груди, чтобы прикрыть его. Тот самый жест, который я видел уже сотни раз, не понимая, что он открывает мне правду о других шрамах, которые теперь заметил на её теле. Я узнаю их рисунок. Я знаю размер и форму зубчатого лезвия, которым их вырезали.

Невыносимая боль пронзает мою грудь, когда я наклоняюсь и целую шрам расположенный под мягкой выпуклостью ее груди. Ее дыхание сбивается, в горле застревает звук.

— Ты должна сказать мне, Коллинз, — шепчу я в ее кожу. — Скажи, что тебя пугает, — сопровождаю требование медленными движениями бедер, пристраиваясь головкой члена прямо к ее нежному центру.

И хрупкое пространство между нами сжимается до дыхания, пульса и жара.

Я мог бы трахать ее — безжалостно, жестко — прямо в этой постели. Утонув в темноте. Потеряв последний проблеск разума. Эта суровая правда вибрирует между нами, маня и искушая, и для того, чтобы удовлетворить ее, достаточно лишь слегка качнуть бедрами.

Таким образом, она всегда была предназначена для меня — чтобы стать моей жертвой. Беспомощно прижатая, обездвиженная. Пригвожденная к этой кровати...

— Это мышечная память, — говорит она, вырывая меня из пучины мыслей. Я резко моргаю.

Она заметно сглатывает.

— Паралич — это мышечная память, — объясняет она чуть слышным, прерывистым шёпотом. — Прикосновение искусственной кожи. Её резкий запах. Ощущение, будто мне зажимают рот… Вес, давящий сверху… — она крепко зажмуривается, пытаясь сдержать волну мучительных воспоминаний. — Я замерла. Не могла сопротивляться. Думала… если просто лежать неподвижно, всё закончится быстро, — между вздохами она всхлипывает. — Но всё не закончилось быстро, и украли не просто мою жизнь. Неважно, бьётся ли ещё моё сердце, дышат ли лёгкие — я не выжила. Каждый раз, когда кто-то интимно прикасается, тело снова запирает меня в том аду. Я просто… замираю.

Ярость вскипает в крови. Обжигающая, испепеляющая ненависть заполняет каждую клетку тела. Я готов сжечь весь мир дотла, зато так убедился бы, что эта тварь точно сдохла.

Ей не нужен герой, который её спасет. Ей нужен монстр, с которым можно сразиться.

Ловлю её запястье и поднимаю над ее головой. От этого движения её тело напрягается, демонстрируя мне всю греховную красоту её груди. Я прижимаю её к кровати, наваливаясь на неё всем телом, и мы сливаемся в единое целое.

— Дерись со мной, — говорю я хриплым, надломленным голосом. — Причини мне любую боль, какую захочешь, я не стану просто терпеть. Я буду наслаждаться ею, ангел.

В ответ на её дрожащий выдох я опускаю лоб к её лбу. Большим пальцем выписываю круги по звёздам на её запястье, синхронизируя мой пульс с прерывистым ритмом под её кожей. Всё повторяется, как тогда, у динамиков. Я чувствую, как она напрягается подо мной, как мышцы готовятся для сопротивления.

Отстранившись, чтобы поймать её взгляд, я вижу, что зрачки расширены. Тёмные, мерцающие омуты неприкрытых эмоций. Таящийся в них страх должен сокрушить меня. Но вместо этого он просачивается в мои жилы, призывая к жуткому, мучительному желанию, которое, едва получив хоть малейший вкус, поглотит без остатка.

Безоговорочно.

— Я хочу, чтобы ты сопротивлялась, — настойчиво говорю я, облизывая губы. — Я трахну тебя, Коллинз. Грубо, жестко. И тебе нужно бороться.

Прижимая её к себе, не давая двинуться, я обхватываю её всем телом, словно клеткой, и удерживаю её взгляд. В моих глазах молчаливое, строгое предупреждение. Ведь стоит мне переступить эту границу, и обратной дороги может не быть. Не каждое разрушение даёт начало новому. А если что-то и возникнет, это может быть нечто чудовищное и потерянное.

На берегу, в затмении, я боролся за её жизнь. Сдерживал коварные, темные порывы, терзавшие мой разум. Но это... это все равно что тянуться к неизведанному, к самой пустоте, надеясь, что хоть что-то человеческое во мне уцелеет.

Она издаёт прерывистый, надломленный звук и закусывает губу. Её взгляд внимательно изучает серьёзное выражение моего лица. В глубине её глаз, где бушует буря эмоций, я замечаю, как разгорается искра гнева, этот первозданный, почти небесный огонь, стремится вырваться наружу.

— Ты единственный, кому я могу доверить… — шепчет она, не в силах подобрать слова, — сделать… это, — она с трудом сглатывает. — Я доверяю тебе, Орион.

Первобытное желание вырывается на свободу, и я жадно завладеваю её губами, обрывая её болезненное признание. Звук из моей груди почти звериный. Я целую её до тех пор, пока не растворяюсь в ней. Задерживаю поцелуй, пока наше неровное дыхание не выравнивается и не становится общим.

— Держись, ангел, — мой голос срывается, когда я переплетаю наши пальцы. Она сжимает мою руку, ее мышцы напрягаются, а бедра прижимаются к моим. — Коллинз, сделай глубокий вдох.

Она быстро кивает и впивается ногтями в мою руку. Боль и наслаждение сплетаются, когда я проникаю в неё.

И мы сталкиваемся — ярко, ослепительно, как атомы, сливающиеся в раскаленном сердце звезды. Это слияние самое настоящее, самое сильное, бурное, неудержимое, всё сметающее на своём пути.

— Блять, как же ты хороша… — я бормочу хриплые ругательства, чувствуя себя совершенно разбитым. — Слишком… чёрт, слишком идеально.

Одно мучительное мгновение я остаюсь глубоко внутри нее. А затем, сжимая ее руку, отстраняюсь и вхожу снова, резче, глубже, разбиваясь вдребезги, пока из нее вырывается стон, который словно нота уничтожает меня.

Я прерывисто выдыхаю, сдерживая следующий толчок, и тихо ругаюсь.

— Когда замираешь, гораздо больнее, скворчонок, — шепчу я в её приоткрытые губы, настойчиво подталкивая, углубляя толчки, теряя себя в греховном ощущении.

На мгновение она оказывается в плену этого страха, затем её тело оживает подо мной. Судорожно. Отчаянно.

Яростно.

Она с силой ударяется о моё тело.

Наши пальцы сплетаются, второй рукой я фиксирую её запястье на кровати, чуть отстраняюсь и врываюсь в неё с новой силой. Из груди рвётся грубое ругательство, всё тело пылает от жаркого трения, я вхожу ещё глубже.

Каждый толчок становится всё более требовательным, всё более жёстким, её тело бьётся о моё. Её крики наполняют воздух, бёдра вскидываются вверх в яростном вызове. И, чёрт побери… из моей груди вырывается хриплый, звериный крик, когда я чувствую, как она извивается и выгибается подо мной, и это сопротивление распаляет меня ещё сильнее. Я прижимаю её жёстче, вдавливаю в постель, наваливаясь всем весом.

Она крепко зажмуривается, а её влажные ресницы, трепещущие на коже, выглядят так невыносимо красиво, когда я безжалостно проникаю внутрь, оскверняя ее с каждым безжалостным толчком. Разрушаю её, и себя.

Удерживаю силой…

Чтобы она могла сопротивляться, могла бунтовать.

Чтобы обрушивалась на меня, как штормовая волна, снова и снова, высвобождая всю свою неукротимую ярость.

Пусть бушует. Пусть гневается.

Я всё приму.

На долю секунды моя хватка ослабевает, и она вырывается. Она бьет меня кулаком в плечо. Раз. Еще раз. Она наносит удар за ударом. Ее рука скользит по моей потной коже, но она не останавливается, пока силы не покидают ее, а прерывистое дыхание не сменяется царапаньем ногтей, оставляющих на мне яростные жгучие полосы.

— Господи, чёрт…

Сквозь стиснутые зубы вырывается ругательство. Боль вспыхивает внутри, как искра. Рука ложится на её горло и слегка сжимает, ровно настолько, чтобы она могла кричать, но не задыхалась.

Чёрт возьми, каждый её прерывистый вскрик будто царапает меня изнутри. Ногти впиваются в кожу, и я чувствую, как рушится моя выдержка. Неожиданно накатывает странное желание сжать чуть сильнее её хрупкую шею.

— Да, блять… — мой голос звучит хрипло, прерывается между толчками. — Вот так, детка. Дай мне почувствовать эти коготки.

Она сжимается вокруг меня крепче, насаживаясь на меня все глубже каждый раз, когда я отстраняюсь, чтобы снова погрузиться в ее влажное тепло. Как только я подаюсь вперед, полностью отдаваясь процессу, она ногтями впивается мне в щеку...

Ощущение приятного жжения пронзает мое тело, вызывая сладкую боль.

На мгновение она выглядит потрясенной, но затем ее взгляд встречается с моим в темноте, и она видит перед собой порочного демона, который наслаждается страданиями.

— Боже, ты больной, — выпаливает она, тяжело дыша и сверкая глазами от нарастающего гнева.

Я злобно ухмыляюсь.

— М-м-м… Я болен… — сжимаю её волосы на затылке и резко откидываю её голову назад, прижимаясь губами к её уху. — Я чувствую, как из тебя течёт каждый раз, когда ты пытаешься сделать мне больно, — мой голос опускается до хриплого шёпота, и каждое слово сопровождается жёстким толчком. — Давай, сопротивляйся сильнее, детка. Я буду драть тебя, несмотря на боль, пока ты не забудешь все слова, кроме моего имени.

Ее тело соблазнительно извивается подо мной.

— Иди нахуй… — из нее вырывается поток злобных ругательств. Каждое вульгарное словно, каждое гневное обвинение посылают обжигающую волну удовольствия по моему позвоночнику.

С моих губ срывается смешок, когда я наваливаюсь на нее.

— О, нет, это тебе нравится на моём члене, ангел, — её отчаянное сопротивление вызывает у меня низкий, хриплый рык. — Если хочешь сделать мне больно, — я врываюсь в нее жестко и безжалостно, — тогда, сделай, блять.

Следующий толчок сокрушителен, из нее вырывается сексуальный, непроизвольный стон. Пока ее сердце бьется так яростно, так неистово, я буду раздувать угли моей огненной лучницы, чтобы ее пламя горело.

Еще один безжалостный толчок срывает отчаянный крик с ее сладких губ.

— О, боже… Орион. Не надо… — задыхается она. — Не надо останавливаться.

Она выгибается на матрасе, мой горящий взгляд прикован к соблазнительному изгибу ее тела. Поддавшись порыву, я задаю бешеный ритм движениями бедер, каждый неумолимый толчок вторит лихорадочному биению ее сердца.

Я опускаюсь к ее груди, собственнически стону, когда ласкаю языком ее сосок, дразню, мучаю, а затем прикусываю зубами и жадно сосу, вызывая еще один гортанный стон из неё.

— Не могу поверить, что ты все время скрывала от меня эти роскошные сиськи, Коллинз Холбрук, — подчеркивая свои слова, я прикусываю ее сосок. Затем впиваюсь зубами в выпуклость груди, мычу, обсасываю шрамы сбоку.

От смеси удовольствия и боли она прижимается ко мне грудью, я чувствую, как бешено колотится её сердце, отдаваясь в моих рёбрах. Ногтями она оставляет болезненные царапины, которые саднят при каждом нашем движении, а мои ласки становятся всё более пылкими.

Я наваливаюсь на неё сильнее, настойчиво раздвигаю её бёдра шире, они обхватывают мои бёдра с почти болезненной силой и полностью растворяюсь в неумолимом потоке ее страсти.

И я уже не владею собой, схожу с ума от желания — чувствовать её, касаться, трахать… Моё тело прижимается в ответ на её сопротивление с мучительной, всепоглощающей потребностью.

Эта извращённая жажда требует всего, она питается её прерывистыми криками. Во мне просыпается какой-то тёмный, алчный демон, который упивается её борьбой. Я провожу языком по слезам, стекающим по её щеке. И, боже, помоги мне… я наслаждаюсь этим. Солёные слёзы словно усиливают ток между нами, обостряя всё это безумие.

Мои ноздри раздуваются, мышцы живота напрягаются, я врываюсь в неё с дикой силой, а её бёдра извиваются подо мной. Её короткие ногти царапают всё, до чего могут дотянуться: рёбра, руки, спину. А когда её зубы впиваются в моё плечо, я хрипло рычу.

Боль обостряет ощущения. Каждый удар, царапина, укус распаляют огонь глубоко внутри, пока я окончательно не теряю контроль. Желание сливается с ненасытной жаждой, расплавляется, как металл, когда адреналин ударяет в позвоночник и горячей волной разливается по венам.

Это убийственное довольствие.

— Ах, блять... — рычу я. Безжалостно, яростно вколачиваюсь в нее, с каждым толчком подтаскивая нас обоих к краю. Срывая с нее покровы. Вскрывая меня самого.

Две темные, неистовые силы закручиваются в спираль, сталкиваются, сливаются, захватывают друг друга, пока мы не оказываемся в плену собственной неумолимой, разрывающей гравитации.

Только проклятый извращенец способен находить такое садистское наслаждение в том, как она бьется подо мной. Отпор возбуждает не меньше, чем податливость. Насилие опьяняет так же, как капитуляция. Я жажду, чтобы её ногти впивались в кожу, зубы вонзались до крови… чтобы она пускала мне кровь — кровь, которую ей никогда не позволяли пролить. Пусть каждая капля утоляет жажду, которую она должна была утолить давно.

А для меня — монстра без маски — это единственный способ оправдать собственное порочное удовольствие. Наконец прикоснуться к чему-то такому любимому, страстно желанному, прямо на грани, где я могу безвозвратно все испортить.

Мои обнажённые руки скользят по её телу с искренним благоговением. Без перчаток, без преград — я ощущаю все нюансы её кожи, каждый едва заметный рельеф. Под линией челюсти мои губы находят тонкие поперечные шрамы, и я понимаю, что это следы от какого-то острого предмета, вонзавшегося в неё при каждом рывке во время той схватки.

Я провожу языком по рубцам, и во мне взрывается злость. Дикая, звериная. Она бьётся внутри, словно демон, пытающийся вырваться из клетки рёбер, разорвать всё на части.

Прижимаю ее к кровати и вхожу в нее так, словно она — единственное, что связывает меня с этим миром. Я вхожу в нее, как обезумевший дьявол, словно могу наказать этот фантом в ее теле и уничтожить себя в процессе.

В этой тьме нет света.

Мы пересекли горизонт, точку невозврата, где любое сияние распадается на нити и поглощается тенью.

И то, что возникает из этой бездны, — эгоистично и разрушительно. Любовь, яростно поглощённая собственной жаждой разрушения. Одержимость. Болезнь, которая либо свяжет нас навеки, либо сломает.

Её пульс сбивается, замирает в пугающей аритмии под моими пальцами. Моё сердце замирает вместе с ним, замирает от того, что она задыхается.

В тот же миг моя рука тянется к коробочке с таблетками, меня охватывает отчаянный, всепоглощающий страх…

— Нет, — выдыхает Коллинз, морщась, когда наши взгляды встречаются. Она сжимает меня крепче, дрожащими пальцами зарываясь в мои волосы. — Не… не останавливайся.

Я замираю, в груди всё болезненно сжимается, и смотрю ей в глаза.

— Коллинз…

— Орион, — выпаливает она срывающимся голосом, покачивает бедрами в соблазнительном ритме, лишая меня здравого смысла. — О боже. Пожалуйста… не останавливайся.

— Чёрт меня дери, — эти слова срываются с моих губ, я сдаюсь и позволяю притяжению взять верх. Беспомощно падаю в ее объятия, с готовностью тону в водовороте её страсти.

— Коллинз, я тебя сломаю, — шепчу ей на ухо. — Боже, черт возьми, — рычу я, губами нащупывая слабый пульс на ее шее. — Я не могу... — выдавливаю я хриплым голосом. — У меня нет сил остановиться.

Притянув её к себе еще ближе, я забираю последние крупицы её сопротивления грубым, собственническим поцелуем. Коллинз обессиленно обмякает подо мной, сдаваясь моему следующему безудержному толчку. Её пальцы сплетаются с моими, мы сжимаем их так крепко, что белеют костяшки.

Я одержимо слежу большим пальцем за её пульсом, за его взлетами и падениями, боясь пропустить хоть один. Позволяю этому слабому пульсу диктовать свой темп. Замедляюсь, когда он сбивается с ритма, и ускоряюсь, когда он несется вперед. Я подстраиваюсь под её гравитацию, под неровное биение её сердца.

Одной рукой прижимаю её к себе, а другой накрываю её грудь.

— Я с тобой, детка, — шепчу я, касаясь её губ своими. — Я тебя не отпущу.

И когда она начинает извиваться подо мной, я проникаю в её тело, следуя за каждым дрожащим движением, подводя её к пику наслаждения. Я сгораю заживо в этом огненном столкновении, когда она обрушивается на меня, проходит сквозь меня. Подчиняюсь её ритму, вбираю её дыхание в свои изголодавшиеся легкие, как в тот первый раз, когда я вынырнул на поверхность.

Её музыка никогда не существовала исключительно в нотах, она жила в затаившем дыхание предвкушении перед ними, в наэлектризованной тишине между звуками. В паузе перед прикосновением, в дрожащем вдохе прямо перед освобождением. В напряжении, застывшем на острие ножа.

Я — тот сокрушительно идеальный аккорд, мучительно сдерживаемый, ждущий прекрасного, неизбежного разрешения.

И я чувствую тот самый миг, когда её ярость уступает место тоске, а боль — восторгу. Эйфорический сдвиг, целиком охватывающий меня.

Замедляю темп, плавно, почти благоговейно покачивая бёдрами. Вхожу в неё неторопливыми, томными движениями — неспешно, позволяя себе время изучить её дыхание, запомнить, как оно трепещет при коротком вдохе. Как замирает и задерживается, когда ожидание стягивает её тело тугой струной. Как её грудь прижимается к моей, а мышцы напрягаются, пока она зависает на грани разлёта на осколки.

Я смакую ноты её мелодии, погружаясь в каждое едва заметное изменение её ритма.

Когда чувствую, что она приближается к пику — мышцы напрягаются всё сильнее, дыхание становится поверхностным, — я меняю угол, проникая глубже, и замедляю темп до чего-то мучительно сладкого, содрогаясь оттого, как её стенки сжимаются вокруг меня.

— Ах, боже… чёрт… Вот так, — хрипло стону я у её приоткрытых губ. — Я готов жить и умереть здесь, прямо в тебе.

Развожу её колени шире и слегка приподнимаюсь, чтобы просунуть руку между нами. Пальцами обвожу её клитор дразнящими движениями, вторя медленному, властному покачиванию бёдер.

— Вправо или влево, — требую я.

Её глаза резко распахиваются и встречаются с моими.

— Что… ты серьёзно сейчас настолько дотошен?

— Всегда, — я провожу вправо от этого нежного комочка нервов, отслеживая реакцию её тела, затем сдвигаюсь влево, и она выгибается подо мной, запрокидывая голову, а крик беззвучно замирает в перехваченном дыхании.

— Значит, влево, — объявляю я с высокомерным удовлетворением.

А затем я становлюсь беспощадным.

Правой рукой хватаю её влажные волосы, крепко прижимая её голову к себе. Держу её в плену каждого жёсткого толчка, пальцами надавливая на её клитор.

Мои губы зависают прямо над её губами, поглощая каждый всхлип, каждый стон. Её спина выгибается, влажное тело прижимается ко мне, а я двигаюсь глубже, сильнее — каждый толчок синхронизирован с неумолимым темпом и давлением моих пальцев.

— Чёрт, вот так, детка, — голос хриплый и властный. Я веду губами вверх по линии её челюсти, бесцельно прокладывая языком дорожку вдоль её приоткрытых губ. — Как же ахуенно ты меня принимаешь, — прикусываю её нижнюю губу, а затем целую с безудержным голодом, всё ближе подводя её к краю. — Блять, ты такая мокрая, такая ахуенная. Я хочу, чтобы ты кончила, ангел. Кончи для меня. Хочу почувствовать, как ты распадаешься на части вокруг меня. Я не остановлюсь, пока не ощущу каждый безумный импульс твоего тела, пока ты окончательно не потеряешь себя.

Она прикусывает губу, и я снова впиваюсь в её рот, переплетая языки, пожирая её всхлипы.

И когда её накрывает оргазм, он сокрушителен. Сотрясает весь ебучий мир. Её тело сжимается вокруг меня в тугих, содрогающихся объятиях, а яростный подъём бёдер сводит меня с ума.

— Боже… блять, ты так крепко меня сжимаешь, — хриплю я, сорвав голос. — Такая тугая и мокрая, кончай детка… только для меня, — я стону, погружаясь глубоко в неё. — Скажи мне, кто тебя трахает, кто заставляет эту сладкую киску кончать.

— О боже… о… боже, — выдыхает она, её бёдра дрожат, прижимаясь ко мне. — Ты…

— Скажи, — сильно толкаюсь, — Скажи. Я хочу услышать свое имя, Коллинз. Кому ты принадлежишь.

— Орион... блять... Орион, — ее голос срывается на моем имени, спина выгибается над матрасом и безжалостно тянет меня к краю вместе с ней.

— Так точно, ангел. Никто другой не имеет на тебя прав. Ты моя.

Раскаленное добела напряжение нарастает у меня в позвоночнике, когда я делаю еще один толчок, удерживаюсь на грани, ощущая дразнящую хватку удовольствия. Сдавленный стон вырывается из моей груди, когда я прижимаюсь к мягкой впадинке у неё на шее. Гортанный и страстный звук эхом разносится по моим мышцам и костям, пока я вхожу в её тугое лоно с неистовой скоростью, изливаясь глубоко внутри неё.

Я тяжело дышу и дрожу, пока Коллинз проводит ногтями по моей спине. Она тихо стонет, и я набрасываюсь на нее, нахожу её губы и с жадностью поглощаю этот нежный звук. Как изголодавшееся, ненасытное животное, я целую ее, чтобы впитать каждую дрожащую каплю её оргазма.

С неохотой отстраняясь, я чувствую, как наши дыхания сталкиваются и смешиваются в наэлектризованном пространстве между нами, а тела всё ещё содрогаются от отголосков наслаждения.

Опираясь на руки над ней, я убираю влажные пряди волос с её раскрасневшихся щёк.

И в этой потрясающей, опустошающей развязке наши взгляды находят друг друга сквозь тьму. Между нами вспыхивает глубокое, невысказанное понимание. Её сердце бьётся напротив моей груди — в безупречной, отзывающейся эхом гармонии.

— Боже, ты прекрасна, — мысль срывается с моих губ без всяких раздумий.

Напряженность в ее чертах разглаживается, когда она лучезарно улыбается, и это похоже на четвертый контакт, когда последняя тень наконец отступает. Золотистое сияние, пронизывающее сумрак, вспыхивает ярче, разгоняя тьму.

— Ты прекрасен, — шепчет она, пальцами поглаживая мышцы на моей спине. — До боли прекрасен, Орион Найт.

В звёздном океане её глаз я чувствую, как становлюсь чем-то цельным, чем-то сотканным из света, хотя раньше ощущал в себе лишь пустоту.

Кончики её пальцев скользят вверх, едва касаясь выгравированной надписи на моём горле «memento mori». Её нежное прикосновение вызывает острую, щемящую боль, на миг перехватывая дыхание. Слышится нерешительный вздох, прежде чем она произносит:

— Я знаю, чего это тебе стоило…

Я слегка целую её в уголок рта, заглушая слова.

— Просто скажи, что ты моя.

В её душе приоткрывается уязвимость, обнажается беззащитная глубина чувств.

— Я твоя, — тихо шепчет она. — Всегда была твоей.

Крепче сжимаю её бедро, удерживая рядом с собой, а второй рукой бережно обхватываю изгиб её шеи у затылка. Тишина становится все глубже, пульсируя в своем собственном невысказанном ритме, наполненном всем тем, что мы еще не осмелились произнести.

Это напряжение, возникшее в тишине.

Её задержанное дыхание.

Её замершее сердцебиение.

Моё предвкушение её следующей ноты.

В ожидании нашего сокрушительного взлёта…

И неизбежного падения.

И пока не наступят эти решающие мгновения, я буду ощущать её целиком, смаковать её, мою прекрасную мрачную ноту, мой навязчивый рефрен. Моё прекрасное, сокрушительное столкновение тени и звёздного света.

В греческой мифологии Кассиопея была царицей, чья гордыня разгневала богов. В наказание они поместили ее среди звезд, навсегда закрепив на ночном небе в виде созвездия Кассиопеи.

— Гигин, «Астрономика»; Псевдо-Эратосфен, «Катастеризмы»

КОЛЛИНЗ

Количество ударов сердца за всю жизнь кажется неизмеримым. Миллиарды ударов, каждый из которых запечатлевает один-единственный кадр жизни. Их так много, что мы воспринимаем это как должное — бесконечное число, словно звёзды в ночном небе.

И всё же мы способны ощутить ужас от одного пропущенного удара. Страх, что финальное число достигнуто. Что сердце не сможет совершить следующий толчок, а пульс не отыщет следующего трепета.

Потому что конечное число существует.

И меня пугает мысль, что Орион может знать точное число моих ударов. Что он будет отсчитывать каждый из них, измерять мою жизнь интервалами в секунды. Что я увижу, как эти мимолетные секунды проносятся в его прекрасных бирюзовых глазах, в ожидании последнего удара волны, когда прилив нарастает для финального разлома.

Последний сделанный вдох, и никогда не выпущенный.

Он уже украл столько моих ударов. Мое сердце бьется ради него, замирает ради него, подстраивается под сильный пульс в его венах, пытаясь не отставать. Теперь он завладел и моим дыханием.

Я пытаюсь удержать этот драгоценный вдох в легких, но чувствую, что он ускользает. Пытаюсь удержать его, несмотря на боль, как будто могу продлить этот момент, остановить время, если просто не позволю ему сорваться с губ.

Но когда его рука, грубая и тёплая, без кожаной перчатки, едва касается моего бедра, оно вырывается прерывистым, измученным порывом.

Половина моего тела прижата к кровати под ним, его надёжная тяжесть и тепло дарят утешение. Верхнюю часть тела прикрывает тонкая простыня. Его талия зажата между моих бёдер, я ощущаю его ровное сердцебиение прямо у самой сокровенной части меня. Его подбородок покоится на моём животе, а пальцы лежат на моём бедре, временами выстукивая мелодию на коже. Это так интимно, что у меня опять перехватывает дыхание.

Воздух здесь внизу прохладный и фильтрованный — результат одержимой потребности Ориона контролировать своё окружение. Тишина тоже часть созданного им пространства. Мы оба слишком остро ощущаем эту хрупкую связь между нами. Напряжение нарастает под покровом этого шаткого перемирия, и если мы будем продолжать прикасаться друг к другу, целоваться и не произносить лишних слов, то сможем сохранить этот момент.

Здесь, внизу, слишком много открытых ран. Болезненных разломов, которые так и не срослись и не зажили. Токсины вытекают, словно кровавое облако в воде.

Где-то там, наверху, Дарби охотится за серийным убийцей. Он ищет меня. В океане лежит тело. Орион довольно скоро узнает, что я натворила.

Я зажмуриваюсь, отгоняя эту мысль, и дыхание перехватывает.

Его пальцы замирают. Скользя ладонью вдоль моих рёбер, он берёт меня за предплечье и переворачивает его. Большим пальцем он проводит по созвездию звёзд на моём запястье.

— Расскажи мне об этом, — говорит он, вибрация его охрипшего голоса отзывается дразнящим напряжением между моих бёдер.

Я сглатываю и поднимаю свободную руку, чтобы коснуться его взъерошенных волос, запечатлевая ощущения в памяти. Мне так же трудно удержаться, чтобы не прикасаться к нему, и в то же время я остаюсь настороже.

Бушующие в нём штормовые воды достигли пика. Его тёмные порывы насытились и утихли, по крайней мере, на какое-то время, после того как между насилием и страхом установилось равновесие. И теперь он спокоен в наступившем затишье. Больше не боится касаться, пробовать на вкус, исследовать каждый пульсирующий участок моего тела, восполняя то, в чём прежде себе отказывал.

На нём запасная пара очков в проволочной оправе, так что мне не скрыть тревоги на лице, когда я говорю:

— Это последнее, что я сделала для себя, прежде чем всё изменилось.

В его глазах мелькает понимание, а следом — неприкрытая вспышка чего-то более тёмного. Мой взгляд невольно скользит к неровному шраму на его лбу, и я знаю, что в каком-то смысле он это понимает.

— Он всё ещё дышит?

Вопрос рассекает тишину. Дыхание застревает у меня в груди, пальцы замирают на полпути, когда я гладила его по волосам. В том, как он это произносит, чувствуется затаённая резкость под внешним спокойствием, словно за этими словами таится невысказанная угроза сделать так, чтобы ответ стал иным.

Я выдыхаю, изо всех сил стараясь выдержать его пристальный, жёсткий взгляд, и пытаюсь забыть, как глубоко мы здесь, внизу, окружённые всем этим бетоном и грязью.

— Думаю, да, — отвечаю я, предлагая ему максимально близкое к правде, что могу.

На его челюсти дёргается мускул, и так, как его шея лежит на моём теле, я ощущаю, как он с усилием сглатывает. Большой палец его руки продолжает скользить по моему запястью, едва касаясь, очерчивая созвездие.

В груди вспыхивает тупая боль, всё ещё ноющая, уязвимая, и я меняю положение в поисках удобства, позволяя простыне соскользнуть чуть ниже.

Взгляд Ориона становится жарким, и от этого у меня снова прерывается дыхание.

— Ты сделала это нарочно, — обвиняет он.

Я улыбаюсь.

— Может быть. Тебя легко отвлечь.

Он издаёт низкий стон и прижимается поцелуем чуть ниже моего пупка, а я опускаю взгляд на его татуированную руку, бережно лежащую на моей груди.

Его тело — словно небесное полотно, покрытое чернилами. Каждая метка — тайна, выгравированная на коже. Изящные спирали обвивают плечо, перетекая в созвездие Змееносца, нанесённое в центре груди, его звёзды словно стекают к сердцу, где призрачные линии и волнообразные узоры сходятся в ритме сердцебиения вдоль рёбер. Музыкальные ноты, будто песня, записанная прямо на его плоти. Мой взгляд скользит по россыпи звездной пыли, по конусам пространства-времени в форме песочных часов на его предплечье, а затем по квантовым полосам и замысловатым символам на его бедре.

Я кладу пальцы поверх его руки, нежно обводя глифы, выбитые на костяшках. Замираю над символом «фи» — золотой симметрии, которую он постоянно ищет.

— Почему скворцы? — спрашиваю я, стараясь отвлечь его мысли, пока мой большой палец скользит по контуру птицы на его руке.

Он оставляет поцелуй на моей коже, трепет его дыхания пробуждает ноющую боль глубоко между бёдер.

— Скворцы движутся по уникальным траекториям, — хрипло говорит он. — Когда они летят над шпилями, кажется, что само небо шевелится. Они меняют направление молниеносно, одно движение, и волна расходится через всю стаю, выстраивая причудливые фигуры, — его взгляд поднимается, встречаясь с моим поверх очков. — Плавная, завораживающая мурмурация.

Моё дыхание становится поверхностным, когда его пальцы скользят выше по рёбрам, а большой палец касается ложбинки между грудей, где кожу стягивают тонкие шрамы.

— Они не просто захватывают дух, — добавляет он тихим шёпотом. — Их узоры уклончивы, оборонительны, ради выживания. Они синхронизируются, чтобы сбить с толку хищников. Словно тысяча отдельных сердцебиений, звучащих как одно. Это делает их непредсказуемыми и их становится невозможно поймать.

Мое дыхание срывается с губ.

— Но почему ты меня так называешь?

— Хм, — мычит он, приподнимаясь, чтобы притянуть меня ближе под себя. — Потому что ты красивая, — говорит он хриплым, срывающимся от желания голосом. — Потому что у тебя уникальный характер, его невозможно предугадать, он ускользает от захвата, — его рука находит моё запястье, большой палец обводит вытатуированные точки, а тон становится почти благоговейным: — Ты — звёздное созвездие, указывающее стрелой прямо к самой разрушительной силе, маленькая лучница.

Моё сердце бьётся сильнее под его прикосновением.

— И куда же указывает стрела?

Он поднимает взгляд, пленяя мой, с такой интенсивностью, что следующий вдох полностью перехватывает.

— Прямо к огненному сердцу, к центру всего сущего, — его глаза темнеют, становятся глубокими, как ночь. — Прямо в моё сердце. И когда ты смотришь на меня, эта тёмная пустота обретает форму.

Затем он опускает губы к моим, целуя глубоко, отчаянно, пытаясь украсть каждый вздох, пока мои пальцы скользят по его спине, прослеживая рельеф мышц под затенённой татуировкой, ощущая царапины, оставленные мной, — свидетельства моей погребённой боли, вывернутой наружу. Одна его рука скользит под мою поясницу, другая фиксирует бедро, приковывая моё тело к своему.

Он снимает очки, потом его губы касаются впадинки на моём горле, а затем он входит в меня осторожным движением бёдер.

Эта сдержанность ощущается одновременно как поклонение и угроза в каждом толчке. Он не торопится, распаляя меня до безумия медленными, размеренными движениями.

— …Я никогда тебя не отпущу, скворчонок, — шепчет он в такт моему пульсу.

Я растворяюсь в нём. Он сводит меня с ума. В этом пылком мгновении между нами первобытный голод перестаёт быть чем-либо иным, кроме любви — в её самой опасной форме.

Комната растворяется в ощущениях. Бетон отдаёт нашим отчаянным движениям сокрушительное эхо, отзываясь под музыку прикосновений и ласкающей кожи. Орион двигается размеренно, с низким гортанным звуком, который говорит о том, что он вот-вот сорвется.

Когда я сдаюсь, это происходит тихо и безропотно. Яркий свет меркнет, вспышка поглощается тьмой. Он заглушает мои крики, обнимая так, что мы становимся единым целым. В тишине между ударами сердца я задерживаю дыхание, а он нервно постукивает пальцами, и мы оба пытаемся удержать этот миг. То, как его рука сжимается, когда я выдыхаю. Звук, который он издаёт, когда мои пальцы скользят по линиям чернил над его сердцем.

После мы пытаемся сохранить наше момент. Орион прижимается губами к участку кожи ниже моих рёбер, его пальцы блуждают вдоль талии. Он целует шрам от стернотомии, рассекающий мою грудину, словно даёт обещание.

Сколько могу, я держу дыхание, и могла бы жить в этом пространстве, где удары сердца отсчитываются за меня, а время дробится на ноты вместо дней. Могла бы забыть о том, что ждёт нас наверху.

Его голос возбуждающе ласкает мою кожу:

— Ты моя. Вся моя вселенная, ангел.

Я кладу ладонь ему на грудь, пальцами прижимаясь к вытатуированному там созвездию.

— Я всегда буду твоей.

Он целует меня глубоко, яростно, нежно, а когда отстраняется, я прижимаю губы к его лбу, туда, где шрам рассекает кожу, запоминая мгновение, застывшее на одном ударе сердца. Ещё чуть-чуть я держу дыхание.

А затем, неизбежно, выдыхаю.

● | ∥ φ ★

Его будит скрежет принтера. При звуке его стона мои пальцы замирают над клавиатурой, дыхание перехватывает в лёгких. Тревога пронзает меня острым чувством вины, но я подавляю его и встаю из-за консоли.

Осторожными шагами я пересекаю тускло освещённое помещение и направляюсь к нише, где кровать Ориона обрамлена схемами и экранами с данными. Он лежит на спине, его напряженные мышцы расслабились во сне и под действием седативного, которое я взяла из его лаборатории.

— Значит, ты меня накачала.

Его голос низкий и хриплый, но в нём нет обиды. Я сглатываю, преодолевая ком в саднящем горле.

— Не сильно, — признаюсь я. — Я использовала далеко не столько паралитика, сколько обычно используешь ты, но седативное было необходимо.

Настороженность проступает в чертах его лица, и я чувствую, как растёт его беспокойство, когда маска безразличия спадает.

Пока он был без сознания, я воспользовалась его ремнём, чтобы привязать его запястья к кованой железной раме. Он предпринимает вялый, безуспешный рывок, пытаясь пошевелить руками, — сухожилия напрягаются, натягивая кожу ремня. Но я понимаю, что как только к нему полностью вернётся контроль над мышцами, ремень не сможет его долго сдерживать, лишь столько, чтобы дать мне шанс на побег.

— Связан поясом Ориона. Пиздец, какая ирония, — его грудь поднимается и опускается в медленном, обречённом вдохе. — Проклятье. Ты отлично умеешь хранить секреты, — его взгляд пригвождает меня к месту. — Значит, ты наконец получила от меня то, что было нужно?

Безразличие в его тоне пробивает бреши в моих и без того ослабленных защитных барьерах. Я подавляю порыв прикоснуться к ноющей боли под левой грудью.

— И даже больше, — говорю я, вспоминая, что он сказал при первой встречи и ещё несколько раз. Мой голос мой дрожит, но шутка повисает в воздухе между нами, не вызвав ни у кого улыбки. — Но это было непросто. Ничто из этого.

Его взгляд намертво прикован ко мне, и я ощущаю тяжесть его невысказанного требования. Коротко киваю:

— Твой биометрический замок было бы невозможно обойти, если бы ты сам не дал мне код.

Его внимание переключается на оборудование в углу. Там стоят два чёрных шкафа; коаксиальные кабели оплетают их, словно вены, и вплетаются в металлический криостат бочкообразной формы.

— Не думал, что я настолько прост, — он приподнимает бровь, на лице появляется насмешливое выражение.

Сделав осознанный шаг вперёд, я говорю:

— Ты знал, что самцы светлячков пульсируют в определённой последовательности? — это вызывает у него озадаченный взгляд. — Каждый вид использует свой уникальный узор вспышек, чтобы общаться и находить пару.

Выражение его лица мрачнеет, вся насмешливость исчезает, а между бровей залегает складка.

— Ты используешь Временной Аутентификационный Паттерн в качестве кода доступа. Умно, — продолжаю я, уныло улыбаясь. — Это последовательность Фибоначчи с акцентом на «фи», — слегка постукиваю пальцами по запястью в качестве демонстрации. — Ты вбил это в меня, Орион. На моём запястье, на бедре. Подчёркивая седьмой удар более сильным нажимом, более твёрдым прикосновением. Как пульс светлячка — это твой собственный отличительный сигнал.

Я замолкаю, наблюдая, как он осмысливает эту информацию.

— Я столько раз наблюдала за твоим ритуалом подсчёта. Ты одержимо повторяешь эту последовательность снова и снова. Всегда двенадцать ударов. Я ощущала точное давление на своей коже… и заметила момент, когда оно изменилось. Одно небольшое отклонение — лишний удар.

Это произошло после той ночи на берегу, когда мы застряли на скале вдвоём. Тогда его навязчивый счёт изменился. Той ночью я, должно быть, стала его жертвой, и его одержимые мысли сосредоточились на тринадцатом созвездии.

А я неверно истолковала это изменение. Катастрофически неверно. В то время я считала, что сам Орион — последняя жертва в его собственной схеме.

Орион сглатывает, не отрывая от меня взгляда. Словно по команде, его пальцы подрагивают на ремне. Один — большим. Один — указательным. Два — средним. Три — безымянным. Пять — мизинцем. Затем финальный удар — снова безымянным пальцем.

— Змееносец, — подтверждаю я. — Тринадцать ударов. Это изменило твою последовательность, а значит, и твой код.

Его челюсть напрягается.

— Да, всё моё существо исказилось из-за одной аномалии.

Сделав размеренный выдох, я бросаю взгляд на лоток принтера, укрепляя решимость и приказывая ногам сдвинуться с места. Забрав распечатки, я провожу пальцами по мраморным фигурам, разложенным на доске, и выбираю одну.

Поднимаю глаза на него.

— Я скопировала твой ритм на сенсорной панели, на той пластине твоего пульта, которая считывает время и силу нажатия твоих пальцев.

Он медленно проводит языком по нижней губе, и его взгляд темнеет.

— Хитрый маленький скворчонок, — хрипло шепчет он.

Горло сжимается, я с усилием сглатываю.

— У меня талант к распознаванию закономерностей.

— Очевидно.

Противоречивые эмоции, отразившиеся на его лице, пронзают меня насквозь.

Каждый украденный вздох, каждое украденное прикосновение, каждое украденное сердцебиение между нами…

Они всегда были сочтены.

Орион издаёт глубокий звук, что-то среднее между разочарованием и восхищением, пока его сонный взгляд скользит по мне. Я также позволила себе позаимствовать его одежду, на мне одна из его рубашек оксфордского кроя и пара узких спортивных штанов.

— Блять, — хрипло бормочет он. — Почему ты сейчас пиздец как сексуально выглядишь?

Непрошеная волна жара прокатывается по моей коже.

— Возможно, я всё-таки переборщила с седативным, — говорю я. Наклонив голову, внимательно его изучаю. — Но я должна спросить… Ты позволил этому случиться?

В его глазах бушует буря, боль переплетается с чем-то гораздо более тёмным, потоки муки и гнева скручивают моё сердце в болезненный узел. Его взгляд задерживается на моём, прежде чем опуститься к шахматной фигуре, зажатой в моей левой руке.

С тяжёлым выдохом он произносит:

— Шахматы — это не только ходы на доске. Это ещё и все ходы вне игры. Все эти едва заметные действия, ведущие к решающему моменту. То, как ты задерживаешь дыхание в предвкушении, когда чего-то хочешь. Ярость, которую ты так старательно пытаешься подавить. То, как твои пальцы сжимаются в кулаки, когда не получается. Дело не в том, что я ожидал чего-то конкретного… — ему удаётся слегка сдвинуть предплечье, ремень, стягивающий запястья, скрипит от движения. — Я просто чего-то ожидал.

— Ты тоже неплохо меня читаешь, — мой пульс бешено стучит, пальцы сжимаются вокруг мраморной фигуры. — Чего уж скрывать, ты меня удивил. Превратил меня в свою жертву, — я слегка качаю головой. — Честно говоря, я этого не ожидала, Орион. Впрочем, ты ещё и спас меня…

— И, похоже, каждый раз, когда спасаю, я всё глубже увязаю в неприятностях, — уголок его рта дёргается вверх, безуспешно пытаясь скрыть подавленную обречённость, скрывающуюся за жёсткими чертами лица.

— Что ж, намеренно или нет, но ты сделал несколько удачных ходов, чтобы сбить меня с толку, — говорю я.

— Хм-м, может быть, — его голос опускается опасно низко, взгляд теплеет, а губы изгибаются в коварной усмешке. — Но признаю, твой ход куда сексуальнее, маленький скворчонок, — он напрягает запястье, пытаясь ослабить ремень, и, чёрт его дери, подмигивает.

— Я изучила твой код, — быстро говорю я, и упоминание его алгоритма мгновенно приковывает к себе всё его яростное внимание. — Орион, я никогда не была бы одной из твоих жертв. В тот момент, когда ты сосредоточился на мне, ты сделал меня ею. Я пыталась найти этому подтверждение, но твой код… По правде говоря, он выше моего понимания. Но ты должен был что-то изменить, какой-то параметр.

— Я не мог тебя предсказать. Недостаточно точек данных.

— Я — не набор точек данных, — я пожимаю плечами, слегка опуская плечи. — Я просто девушка, которой нужно свести счёты.

Рефлекторно я сжимаю в руке прохладный предмет. Несмотря на боль, раздирающую меня изнутри, несмотря на угрозу, которую он всё ещё представляет, я нахально сокращаю оставшееся между нами расстояние. Положив распечатки на край кровати, я осторожно опускаюсь рядом с ним. Достаточно близко, чтобы запах дикого морского бриза, исходящий от него, обжёг мне горло.

Наклонившись над ним, я протягиваю руку и вкладываю шахматную фигуру в его раскрытую ладонь, помогая его ослабевшим пальцам сомкнуться вокруг белой королевы.

— «Спёртый мат» — это, по сути, паттерн мата, — говорю я. — Возможно, это ход коня, но ловушка захлопывается из-за жертвы королевы, — прижимаю губы к его уху и шепчу: — Шах и мат.

Его кадык дёргается.

— Я знал, что ты можешь нанести удар грязным гамбитом, но, чёрт возьми, детка… Это жестоко.

— Ты сам напросился.

Я выпрямляюсь, а его взгляд следует за мной.

— Да, согласен, — слабая улыбка трогает его губы, и мой взгляд невольно задерживается на царапинах на его щеке, там, где мои ногти оставили следы. — Но чем пожертвовала ты?

Я выдерживаю его взгляд чуть дольше, позволяя ему увидеть боль из-за того, чем я правда пожертвовала. В этой игре нет победителей.

Голос его становится серьёзнее, когда он требовательно спрашивает:

— Зачем так рисковать? Ты проникла сюда, получила мой код доступа — то, что, очевидно, хотела. Зачем заходить так далеко? Зачем трахаться со мной, Коллинз? Зачем позволила мне сделать… это, — его голос срывается, и обычно у него нет тормозов в выражениях, но сейчас слова застревают у него в горле, и он коротко выдыхает. — Зачем рисковать своим сердцем, — наконец произносит он.

Я отвожу взгляд, мой взор скользит по замысловатой татуировке, покрывающей его грудь. Я медленно поднимаюсь и наклоняюсь над ним, усаживаясь верхом на его бёдра. Упираясь ладонями в его живот, я ощущаю, как под моими пальцами напрягаются мышцы пресса.

— В капитуляции есть своя сила, — говорю я, встречаясь с ним взглядом сквозь темноту. — Мне нужно было, чтобы ты полностью расслабился, полностью доверился мне.

Вспышка неприкрытой злости вспыхивает в глубине его бирюзовых глаз.

— Я бы дал тебе всё, о чём бы ты ни попросила.

Кроме правды. Мысль вонзается, словно клинок, глубоко в душу. Я ждала этой правды в душе, ждала, что он впустит меня до конца.

Когда я делаю движение, чтобы отстраниться, в его голосе звучит отчаянная настойчивость:

— Хотя бы дай мне какой-нибудь ответ. Что угодно… — из него вырывается прерывистый вздох, а затем он произносит: — Твоё имя.

Я колеблюсь лишь мгновение.

— Холлин Элара Коуторн, — шепчу я. Произнося это имя, моё израненное сердце болит где-то под рёбрами. — Но её история слишком сложна. Поэтому я выбрала для себя другое, — на моих губах появляется печальная полуулыбка. — Есть кое-что у нас с тобой общее.

— У нас с тобой много общего, ангел. Эта симметрия просто сверхъестественна.

Гораздо больше, чем он думает.

— Она умерла давным-давно. Вот почему ты изменил код, намеренно или бессознательно. Потому что, раз уж Коллинз Рейн Холбрук — призрак, это имя не должно было высветиться на твоём экране как одно из имён твоих жертв, Жнец.

В его глазах мелькает холодная вспышка предательства, быстрая и режущая. Я делаю укрепляющий вдох, выпрямляя спину.

— Я дала тебе это прозвище, — честно говорю ему. — Формально не одобрили, но так я чувствовала себя ближе к тебе, как будто между нами была какая-то связь. Я психопатолог из Программы Задержания Насильственных Преступников, по крайней мере, была до того, как ушла в свободное плавание. Базы данных — моя особая сфера интересов.

Он облизывает губы, и его взгляд обостряется, омрачённый настороженным любопытством.

— И специализируюсь на аномальной психологии и дезадаптивном поведении, — свободно изливая правду. — Я провела более сорока интервью с преступниками. Ты — номер сорок один.

Орион под мной замирает настолько абсолютно неподвижно, что это пугает.

— До того, как я попала в Стоунхерст, я охотилась за экзистенциальным убийцей. Тем, кто использовал высокоуровневую алгоритмическую базу данных для поиска неуловимых преступников. У меня было мало времени, чтобы найти его. И, чёрт возьми… — я осторожно провожу пальцами по его тёплой коже, благоговейно касаясь его, — он казался самым изощрённым преступником из всех, с кем мне когда-либо приходилось сталкиваться.

— Вот как? — произносит Орион и хрипло стонет, когда мои ногти слегка задевают его кожу.

Я слегка покачиваюсь, опираясь на него всем весом, не в силах сдержать слабую улыбку.

— Но я считала его потрясающим, — признаюсь я. — Блистательный ум, мастерство, с которым он выстраивал свои сцены с жертвами... С самой первой я поняла, что он мог бы мне помочь… если бы только я смогла его найти. Но это казалось невозможным.

Кладу ладони ему на бёдра, большими пальцами скользя чуть ниже пояса, вызывая у него дрожь.

— Но потом он оставил мне подсказку, — мой голос смягчается, становится интимным. — Что было совсем на него не похоже. Он был слишком скрупулёзен, слишком организован и точен, чтобы допустить столь небрежную ошибку. Но я была настолько поглощена своей одержимостью, им, его алгоритмом, что начала осознавать этот факт лишь недавно.

— Чёрт, — бормочет Орион прерывисто. — Вот почему я не смог найти о тебе ничего существенного. Твои данные были зачищены. Блять, я думал, что я схожу с ума.

Я приподнимаю бровь.

— Кажется, так и было.

На его губах появляется дразнящая улыбка.

— Это как-то не профессионально.

— Если ты хотел профессионализма, возможно, не стоило трахаться со своим терапевтом.

— Я всё равно не хочу ничего другого, — медленная коварная улыбка появляется на его губах, и он проводит зубами по нижней губе. — Раз уж ты здесь… — он резко подаёт бёдрами вверх подо мной. — Сядешь мне на лицо, ангел?

В груди у меня зарождается опасное предчувствие, и я беру себя в руки.

— Орион. Пожалуйста, выслушай меня. Твой квантовый алгоритм… Я никогда не сталкивалась ни с чем хотя бы отдалённо похожим. Сомневаюсь, что кто-либо сталкивался. Я даже не уверена, что ты сам до конца осознаёшь, что создал. Его потенциал, его значение… — я умолкаю, качая головой. — То, на что он способен.

— Для начала расскажи, чем он тебе послужит, — говорит он, за его твёрдым, словно кремень, выражением лица бушует настоящая буря.

Сидя верхом на нём, я с трудом втягиваю воздух в сдавленные лёгкие.

— Я годами выстраивала личность Коллинз Холбрук ради одной цели, — я сглатываю ком в горле. — Эмери Коллинз. Лира Рейн. Айрин Холбрук. Холлин Коуторн, — каждое имя ранит глубоко, будто лезвие, проведённое по открытой ране. — Имена его известных жертв. Имена, которые не просто преследуют меня, они каждый день напоминают, что я не могу прекратить охоту на него.

— На человека, который причинил тебе боль, — констатирует Орион.

— На монстра, который убил меня. Тот, кто сделал это, — я прикасаюсь к груди, проводя пальцами вдоль шрама, рассекающего грудь, — неуловим. И число его жертв недостаточно велико, чтобы привлечь федеральные ресурсы, его не считают приоритетной целью. Но, думаю, всё потому, что он меняет свой почерк. Даже самые продвинутые технологии в рамках «ПЗНП» не способны отследить преступника, который так легко меняет и почерк, и мотивы. Но, — я делаю паузу, чтобы перевести дыхание, — я знаю, что он убил больше девушек, чем удалось опознать.

— И ты хочешь поймать его, упрятать за решётку…

— Нет, — слово тяжело повисает между нами. — Я хочу вогнать самый тупой, ебучий нож ему в сердце, смотреть, как он захлёбывается собственной гнилой кровью. И хочу сделать это на театральной сцене, прямо под ослепительными софитами. А потом я хочу завернуть его безжизненное тело в театральный холст, оттащить в самую глухую часть леса, придавить землёй и речными камнями, утопить в трясине. Оставить там, чтобы о нём забыли. Чтобы разлагался. Гнил. Чтобы падальщики обглодали его кости, пока от него ничего не останется.

Гнетущая сила его взгляда держит меня словно в оковах — эти сияющие глаза, в которых плещутся океаны и вращаются галактики, пронзают меня насквозь, обнажая разбитую, постыдную правду моей жажды мести. Жар приливает к коже, вынуждая отвести взгляд.

— Мне не обязательно быть твоим противником, — говорит Орион, и в его голосе звучит та самая мягкая интонация, что растапливает самые твёрдые льдины внутри меня. — Я никогда им не был, ангел.

Моё сердце сбивается с ритма, когда я снова поднимаю на него глаза. Я не признаюсь, что поняла это ещё тогда, когда он прижимал меня к себе в океане, а моя тьма подстраивалась под его. Что, возможно, я смогла бы найти способ ему довериться. Что каким-то ужасным и прекрасным образом наши трещины совпадают.

Я слишком поздно поняла, что мы не два разных вида.

— Верно, — говорю я с горечью в голосе. — И в какой же момент я должна была доверить тебе это, Орион? До того, как ты сделал меня своим тринадцатым созвездием, или после?

Мышца дёргается у него на челюсти — краткий проблеск вины всплывает на поверхность, прежде чем черты его лица застывают в каменном выражении. В наэлектризованном воздухе между нами пульсирует боль, пронизанная отголосками его прошлого, мучительно разделённого на «до» и «после». И моего — жестоко расколотого между жертвой и выжившей. Он посмел снова сделать меня жертвой, и это предательство разжигает новую волну гнева.

— У меня тоже было своё «до» и «после», — говорю я ему, скользя кончиками пальцев по напряжённым рельефам его живота, нежно обводя завитки татуировок. — Я уже не та девушка, какой была когда-то. Чтобы стать той, кто я есть сейчас, чтобы зайти так далеко, я совершила поступки, которые не могу принять. Один шаг за грань — это всё равно слишком далеко, и если я не доведу дело до конца, все принесённые жертвы станут бессмысленными.

Горло Ориона сжимается в напряжённом глотке, тёмный прилив в его глазах разбивается, словно неумолимая волна, наконец достигшая берега, а затем отступающая.

Он не настаивает на продолжении, не пытается отрицать болезненную суть моего признания. Когда он говорит, его голос приглушён, опустошён поражением:

— Просто скажи, что мне нужно сделать, Коллинз. Скажи, что тебе от меня нужно.

— Ты уже дал мне это, — честно отвечаю я. — Чтобы найти его, мне нужна была система прогнозного моделирования, настолько продвинутая, чтобы выследить его сейчас. Я не могу ждать, пока он совершит ошибку.

— Объясни, почему.

— Я — вымирающий вид.

— Что это знач…

— Я умираю.

Слова взрываются, ударяя в цель, они раскалывают хрупкое пространство между нами с силой космического столкновения.

— Нет, — резко отрицает Орион. — Это невозможно…

— …несмотря на все твои данные, уверяю, это так…

— Я спас тебя, — его голос срывается, за яростным взглядом бушует океан неприятия. — Я изменил твой исход. Твоё сердце остановилось, но я вернул тебя обратно…

Из меня вырывается мрачный, безжалостный смех.

— Нельзя оживить мёртвую девушку, — недоверчиво говорю я. — Ты лишь вернул ту же боль, ту же борьбу, ту же неумолимую жажду мести. Ты не переписал мою судьбу, Орион. Ты лишь отложил неизбежное.

Он изучает меня бесконечно долгое мгновение. Сухожилия на его запястьях напряжены, а глубокая безысходность так заостряет его прекрасные черты, что мне больно.

— Сколько осталось? — наконец спрашивает он.

Скрестив руки на груди, я отворачиваюсь, не в силах выносить муку на его лице, и отвечаю:

— Недостаточно долго.

— Сколько. Времени, — требует он, и сдержанная злость вибрирует, словно подземный толчок, в каждом его слове.

Я заставляю себя снова посмотреть ему в глаза, встречая вскипающую в них бурю гнева.

— Год, — с трудом выдавливаю я. — Может, два. Возможно, всего несколько месяцев, — беспомощно пожимаю плечами. — По их расчётам, мой отсчёт уже закончился. Я живу взаймы.

Его молчание наполняет воздух. По крайней мере, он достаточно умён, чтобы не задавать очевидных, избитых вопросов. Операции больше нельзя проводить. Совпадений по донорству нет. Альтернативных методов лечения тоже. Я исчерпала все реальные возможности.

К счастью, он не заставляет меня произносить это вслух.

— Тогда почему ты всё ещё здесь? — спрашивает он, и ярость в его голосе огрубела, словно гравий. — Если ты пришла сюда с одной целью, почему просто не ушла, получив желаемое, Коллинз?

Я медленно киваю, опуская взгляд на распечатки, лежащие рядом с ним.

— Таков и был план. Исчезнуть прежде, чем ты поймёшь. Так было бы проще. Чтобы ты ничего обо мне не знал. Чтобы верил, будто я просто пропала. Но потом я кое-что осознала сама.

Я поднимаю лист и держу его перед ним.

— Я говорила тебе, что не понимаю, как ты мог допустить столь явную ошибку на Бетани-Бич. Не понимала, пока не оказалась здесь и не получила возможность наблюдать за тобой. Ты никогда не был безрассудным, Орион. Бесстрашным — да, но слишком осторожным, чтобы оставлять улики. И твоё импульсивное поведение… оно не вписывалось в картину. Словно с каждым ритуалом, с каждым убийством ты терял частицу себя. Сначала я подумала о психологической декомпенсации, но…

Я поворачиваю распечатку так, чтобы она попала в поле его зрения. Структурная МРТ с приложенным заключением о допуске. Обследование, которое Бэннер запрашивал два года назад, — та версия, что была подделана. Доказательство, неоспоримое.

— Честно говоря, я думала, что ты сам подменил документы в своём деле, — продолжаю я, внимательно отслеживая его реакцию. — Боялся, что любые свидетельства ухудшения состояния после аварии поставят под угрозу твои исследования, гранты, репутацию. Учреждение не станет рисковать, поддерживая учёного, чьи когнитивные функции ухудшаются. Это поставило бы под вопрос достоверность твоей работы.

Орион молчит, напряжённость его взгляда выбивает из равновесия. Он ни разу не смотрит на обличающее доказательство между нами. Затем, сделав сдержанный вдох, произносит:

— Продолжай.

В груди у меня всё сжимается.

— Я так думала из-за того, что обнаружила, — я постукиваю по углу страницы. — Это обследование для получения допуска, Орион. Версия, которая была подана в университет.

Я поднимаю второй лист, с тем же заголовком, той же датой, но с другими результатами.

— А это оригинал, — объясняю я. — Где упоминается расширение желудочков мозга. В нём рекомендуется пройти повторное обследование.

Повреждения не были бы очевидны сразу после аварии — им нужно время, чтобы проявиться. И если не сообщать о симптомах, не знать, на чём фокусироваться, такой диагноз легко упустить из виду.

Я опускаю листы.

— Потом я поняла, кому было выгоднее всего скрывать прогрессирующее неврологическое заболевание вроде гидроцефалии. От совета директоров. От университета, — я делаю медленный, ровный вдох. — Даже от тебя самого.

В памяти эхом отзываются слова Бэннера, прозвучавшие тогда под колоннадой: «Я сделал всё, что мог, чтобы защитить его».

— Бэннер получал финансирование за счёт тебя, — говорю я ему. — Но когда ты стал вести себя непредсказуемо, тебя стало труднее контролировать, особенно с учётом вспышек агрессии и крупных трат, ему понадобился запасной план…

— Лео привёл тебя сюда, чтобы ты поставила диагноз моему состоянию, — произносит он, издавая недоверчивый смешок. — Чтобы убрать меня с дороги. Избавиться от любой ответственности.

— Да, — отвечаю я, смягчая голос. Закидываю волосы за плечо и придвигаюсь ближе. Тепло его тела просачивается сквозь рубашку, заставляя меня вздрогнуть. — Но это объясняет то, что ты испытываешь. Головные боли. Расплывчатость зрения. Проблемы с концентрацией внимания. Нарушение контроля над импульсами. Приступы гнева и вспышки агрессии. Даже садистские порывы и навязчивое стремление к девиантному поведению.

Его губы кривит слабая улыбка.

— Ты с тем же успехом можешь назвать меня безумцем.

Боль пронзает меня насквозь, и я нежно касаюсь его груди.

— По мере того как твои воспоминания разрушаются, ты ощущаешь незнакомца в собственном сознании, — подтверждаю я. — Зачастую — агрессивного, позволяющего тёмной, разрушительной сущности поселиться внутри.

Его пальцы сжимаются вокруг шахматной фигуры, костяшки белеют, и на мучительный миг меня охватывает искушение развязать ремень, отчаянно хочется ощутить его прикосновение ещё хоть раз…

Я заставляю себя отстраниться на безопасное расстояние.

— Орион, твоя потребность в острых ощущениях — это способ бороться с буквальной волной, нарастающей внутри твоего черепа, — мягко говорю я. — Это внутричерепное давление, оно поднимается и опускается, словно океанские волны, вытесняя сознание.

Ферзь выпадает из его руки и со стуком ударяется о пол. В груди что-то трепещет, сердце колотится о рёбра.

— Вот почему ты так одержим своими исследованиями, — настаиваю я, заставляя его услышать меня. — Вот почему ты так отчаянно пытаешься вернуть эти потерянные отголоски — свои воспоминания.

Он делает вдох, сильно сжимая челюсть. Молчание повисает между нами, а мои пальцы нерешительно поднимаются и скользят вдоль спирали татуированных звёзд, вьющейся по его бицепсу.

— Ты запечатлел их на себе, — шепчу я, следуя взглядом за узором, тянущимся вверх по его предплечью. — Создал мнемоническую карту, словно дворец памяти, зашифрованный с помощью небесных карт и символических образов. Записывая воспоминания таким образом, ты сохраняешь то, что считаешь значимым.

Вот почему не сразу становится понятно, что он забывает что-то важное. Интересно, как часто ему приходится расшифровывать их, вносить изменения в чернила. Если он не стал записывать самые болезненные воспоминания, позволив им угаснуть, то в моей голове невольно возникает мысль об Эмме.

— Боже, ты пиздец какая умная, скворчонок, — наконец произносит он, но на этот раз в его словах нет ни тени веселья.

Повинуясь порыву, мой взгляд скользит к татуировке скворца на его руке — прямо над кожаным ремнём. Первый намёк на его пугающую тайну. Она открылась мне на берегу, в угасающем свете, когда фрагменты начали мучительно складываться в единую картину.

Я протягиваю руку и беру его ладонь, переплетая наши пальцы. Прижимаю кончики своих пальцев к глифам на его костяшках — это код, выбитый чётким чёрным цветом:

● | ∥ φ ★

Одна точка. Одна линия. Две параллельные линии. Фи. И пятиконечная звезда.

На его коже запечатлён ряд Фибоначчи, а его постукивания соответствуют золотому сечению «фи», где он сильнее нажимал на седьмое постукивание — последовательность, ведущая к симметрии, к этой универсальной константе.

Я провожу большим пальцем по символу «φ», и у меня в горле вспыхивает горькая, пустая боль. Здесь, на коже, выгравирован его код доступа, на случай, если он забудет. И он одержимо воспроизводит этот ритм, боясь сбиться.

Всегда двенадцать ударов. До того момента, как он добавил еще один удар безымянным пальцем — символической сердечной веной, — что стало аномалией

— Лишний удар, — шепчу я ему в губы, снова бросая взгляд на скворца. Эти чернила темнее, свежее.

Его челюсть сжимается, за настороженным взглядом скрыта уязвимая правда.

— Ты добавил скворца в свою мнемоническую карту, — мой взгляд скользит по оттенённым перьям. — Это не просто обновление кода. Скворчонок. Ты используешь это слово как ласковое обращение, и это триггер для воспоминания, — говорю я, и боль внутри становится острой, — Ты сделал это, чтобы ты не забыть меня.

Он вплел меня в своё самое важное воспоминание.

— Но мелочи, вроде того, как ты отдал мне свой зонт под дождём, ты не помнишь. Не каждый момент можно зафиксировать.

— Все большие и маленькие моменты, — хрипло шепчет он, и его пальцы сжимаются вокруг моих. — Я хотел запомнить их все. Думал, что запомнил, — на его губах мелькает меланхоличная улыбка, и, увидев её, я чувствую, как рушится затвердевшая стена вокруг моего сердца.

— Как бы то ни было, спасибо, — мягко говорю я. — Эти последние несколько месяцев… Да, Орион. Я была счастлива.

Его голос срывается на резком вдохе:

— Я не хочу терять тебя.

Грубая эмоция в его словах отзывается двойной правдой, обостряя пронзительную боль за рёбрами, — и я отпускаю его руку.

— Я не та, кем ты меня считаешь, — отвечаю. — Ты должен отпустить меня. Отпустить Коллинз.

Последним долгим прикосновением мои пальцы скользят по татуировке скворца, и я гадаю, какие ещё фрагменты нашей истории он запечатлел на себе. Что из времени, проведённого вместе, он не хотел забыть?

Бросаю взгляд на затемнённую лабораторию и вижу роботизированную руку, установленную в углу, этот автоматический инструмент он использует, чтобы вытатуировать свои воспоминания.

— Перекрой её, — говорю я, смотря на тату птицы.

Собрав в себе силы, я отстраняюсь от него и опускаю ноги с края кровати. Вставая, кладу распечатки ему на грудь.

— Если не лечить, — говорю я, придавая голосу клинический тон, чтобы унять дрожь, — твоё состояние будет ухудшаться, всё сильнее разрушая память. Я распечатала схему лечения, которое тебе необходимо начать. Немедленно, — подчёркиваю я.

Я никогда не долбила камень Ориона — это сделала неумолимая вода. Безжалостная волна, понемногу разъедающая его, стирающая до тех пор, пока он в конце концов не станет таким же пустым и безжизненным, как самые тёмные пустоты космоса.

Совсем скоро, если он не примет срочных мер и не изменит курс, он может даже не вспомнить меня.

После всего прошедшего времени он не вернёт всё утраченное, но сможет предотвратить дальнейшие серьёзные потери. И, возможно, даже вспомнит, кем на самом деле была для него Эмма. При этой мысли я смотрю на время на одном из установленных мониторов, и в груди у меня всё сжимается, а пульс учащается.

На его запястье слегка дёргается сухожилие, плечо сдвигается: это подтверждает, что действие паралитика проходит.

— Ты восстановишь подвижность в течение нескольких минут, — говорю я. — Советую использовать время с умом, вместо того чтобы гоняться за мной, — сталкиваюсь с его взглядом — эти глубокие, бездонные океаны пронизывают меня насквозь. — Скорее всего, здесь есть тот, кто подозревает тебя, возможно, даже сливает информацию федералам, ещё в Стоунхерсте находится агент ФБР. Я не уверена, один ли он или их больше. Но он ищет тебя, Орион.

Я отворачиваюсь, готовая покинуть это проклятое место. Собрав волю в кулак, поднимаю ботинки и направляюсь к лестнице.

— Коллинз.

Едва уловимая властность в его голосе останавливает меня; пульс отсчитывает каждую ускользающую секунду.

— Это ничего не меняет, — твёрдо, с непоколебимой убеждённостью произносит Орион.

— Чёрт возьми, — бормочу я.

Неуверенными шагами я разворачиваюсь и приближаюсь к нему, ведомая отчаянным порывом, которому не в силах противостоять. Наклонившись, провожу кончиками пальцев по его гладкому подбородку и, направляя его лицо, прижимаюсь губами к его губам.

Я целую Ориона медленно, глубоко — это поцелуй, пропитанный мучительной нежностью, горечью и всем тем, что осталось между нами незавершённым. Оборванные струны моего сердца в последний раз настраиваются на сильный, ровный ритм его пульса.

— Ты стоил этого, — шепчу я у его губ, давая ответ на его вопрос. — Ты стоил того, чтобы я рискнула своим сердцем.

Затем, с усилием отрываясь от него, я бросаюсь прочь, запрещая себе оглянуться ещё хоть раз.

Я не могу позволить ему украсть оставшиеся мне удары сердца.

Выходя из здания, я хватаю спрятанный одноразовый телефон и, бросив взгляд на вещи Ориона, мгновенно принимаю решение. Накидывая его кожаную куртку, я чувствую, как под грудиной вспыхивает боль, когда меня окутывает знакомый запах. Схватив его ключи, я заставляю себя направиться к арочным дверям.

Кампус погружён во тьму и тишину, окутан предрассветным туманом. Лишь горгульи и каменные статуи становятся свидетелями моего побега, пока я иду по мокрому асфальту.

Усаживаясь на мотоцикл Ориона, я ощущаю укол тоски и пытаюсь подавить призрачное ощущение его присутствия, будто он снова между моих бёдер, а его сильные руки обнимают меня, пока вокруг грохочут и ревут волны.

Пальцы дрожат от холода, когда я набираю номер.

Лорел отвечает:

— Ты нашла его?

Я делаю глубокий вдох, стараясь запечатлеть в памяти туман, солёный запах океана и тёплые, насыщенные ноты его аромата.

— Я нашла то, что мне было нужно.

— Умница, — говорит моя наставница.

Орион научил меня ещё одной вещи — распознавать закономерности, в том числе самые неуловимые. То, что я никогда не смогла бы понять без него: ключевой элемент, необходимый мне, чтобы выследить своего убийцу. За это, и за многое другое, я перед ним в вечном долгу. Каким бы коротким ни оказалось это «вечно».

Дыхание вырывается облачком пара, и я прижимаю руку к груди. Отстукиваю его ритм, подстраивая пульс под его успокаивающий такт, чтобы стабилизировать сердцебиение, дышу по правилу четырёх.

— Скажи, что случилось, — в голосе Лорел звучит нотка беспокойства.

Тебе не положено сближаться со своими целями. Не положено в них влюбляться.

— Ничего, — уверяю я её. — Со мной всё в порядке. Просто хочу, чтобы это наконец закончилось.

Её тон смягчается.

— Понимаю, — повисает многозначительная пауза. — Ты устранила последний след?

— Да.

Это первая ложь, которую я ей говорю.

Кстати, я не должна была оставлять Ориона в живых.

Но мы с ним — одного вида охотники. Мы питаемся одними и теми же ядами.

— Где ты спрятала аварийный набор? — спрашиваю я, заводя двигатель.

— На станции Шорхейвен. Шкафчик хранения номер тринадцать.

Горький, прерывистый смех вырывается прежде, чем я заглушаю звук.

— Конечно, — в горле сжимается ком. — Еду туда. И… спасибо, Лорел. За то, что достала для меня отчёт и нашла несоответствие в данных обследования.

Она молчит несколько долгих секунд, прежде чем сказать:

— Ты оказала ему услугу, Холлин.

Я сглатываю жгучую боль.

— Я знаю.

— Просто будь осторожна, — мягко добавляет она.

Отрывисто кивнув, чего Лорел, конечно, не видит, я завершаю звонок.

Именно доктор Лорел Монтгомери в тот поздний зимний вечер сняла полотно, под которым я пробыла мёртвой больше трёх минут среди ветвей леса, она вдохнула в мои лёгкие новый воздух и дала мне новую жизнь. Благодаря ей Холлин Коуторн осталась мёртвой, чтобы мой убийца не заметил моего приближения.

Она спасла меня во многих смыслах.

Приняв меня в свои ряды. Предоставив убежище, дом. Цель — после того, как у меня её отняли. Профессиональная балерина с ярким будущим, которое разлетелось вдребезги так же жестоко, как и её сердце, — сердце, больше не способное выдерживать жёсткие требования танцевальной карьеры.

Затем Лорел направила меня, умело подведя к новой роли с помощью стратегических рекомендаций. Сначала в ФБР, затем в «ПЗНП», открыв доступ к самым продвинутым базам данных. Это был ещё один способ выступать на другой сцене, ставить другой танец.

Танец мести.

Как однажды сказала мне Лорел: «Нет лучшего способа выследить хищника, чем изнутри».

Я надеваю шлем Ориона, застёгиваю ремешок под подбородком, больше не боясь тёмного, тесного пространства. Поворачиваю ключ, и мотоцикл оживает, глухо рыча. Затем повторяю каждое действие, которое видела у Ориона, когда он управлял байком, и уезжаю прочь, исчезая из Стоунхерста.

Агрессивная мимикрия — так самка светлячка заманивает самцов других видов. Подражая их световым сигналам, она может поймать и поглотить их. Это больше, чем утоление голода, это выживание. Поедая добычу, она усваивает защитные токсины, оберегающие её от хищников.

И я с момента своей «смерти» питалась самыми мерзкими представителями самых хищных видов. Накапливала токсины. Укрепляла защиту. Оттачивала навыки выживания.

Некоторых монстров могут выследить только те, кто ещё хуже.

Выезжая на пустой участок шоссе, пока океан остаётся позади, я ищу то чувство завершённости, которое должна была бы ощутить в этот момент. Полноту, обещанную законом завершения гештальта.

Наш разум инстинктивно достраивает недостающие фрагменты, чтобы сформировать целое, найти смысл в сломанном. Вот почему художники оставляют пустые пространства. Почему рассказчики оставляют свои концовки незавершёнными…

Потому что пустые места преследуют нас.

Потому что отсутствие оставляет нас голодными, жаждущими большего.

Потому что мы никогда не бываем цельными. И ничто на самом деле не заканчивается по-настоящему.

Моя жизнь определяется «до» и «после».

До того, как я сделала последний вдох, — и после него.

После твари, которая убила меня.

Теперь уже дважды.

Горький смех вырывается из груди, душит меня. Я не думала, что он может убить меня ещё сильнее. Не думала, что у меня можно ещё что-то отнять. Но теперь он украл и это — второй шанс на жизнь, с мужчиной, которого я могла бы полюбить…

Если бы только моё сердце не было изувечено.

Даже в смерти она отомстит.

И на этот раз я утащу своего убийцу в чёртову могилу вместе с собой.

Нет в природе страсти, исполненной столь демонического нетерпения, нежели страсть того, кто, стоя на краю пропасти, представляет себе прыжок. Попытаться хоть на мгновение думать означает неизбежную гибель; ибо рефлексия лишь внушает нам воздержаться, и потому, говорю я, мы и не можем воздержаться. Если рядом не найдется дружеской руки, которая удержала бы нас, или если нам не удастся внезапным усилием отшатнуться от бездны и упасть навзничь, мы бросаемся в нее и гибнем.

— Эдгар Аллан По, «Бес противоречия»