Я – главный хирург элитной клиники. И в жизни всё было прекрасно, пока я не вытащил из пациента странный осколок...
После чего очнулся с интерфейсом перед глазами и заданием: собери ещё четырнадцать осколков за тридцать дней или умрёшь.
На носу сложнейшая операция: официальные анализы пациента врут, и если я не пойму, что с ним на самом деле — он умрёт.
А самое паршивое — человек, в котором застрял следующий осколок, прямо сейчас потягивает кофе в холле.
Пик…
Пик…
Пик…
Первое, что я услышал, это был звук кардиомонитора. И непрекращающееся пиканье говорило о том, что кто-то мёртв. Внимание, вопрос… а кто жив⁈ Артём?
— … пульс! — послышался голос Лёхи. — Его нет!
— … две минуты сорок! Марина, две минуты сорок! — а вот тут уже был визг Лизы. — Александр Сергеевич… давайте!
«Две минуты сорок секунд? Хм… — я мог думать, и это было хорошим признаком».
Как и сами цифры, ибо я понимал, что они обозначают. Ведь три минуты — это порог для необратимых изменений мозга. Если судить по тому, что сказала Лиза, то я был в двадцати секундах от того, чтобы стать овощем. Или трупом.
Вариант «или» зависел от того, насколько быстро Лёха соображает, когда паникует.
А я знал, что быстро.
— … адреналин!
— … ничего!
— … пульс! Есть пульс! Семьдесят два!
Самый лучший совет из тех, которые мне давали за одиннадцать лет хирургической практики, звучал так: «Никогда не оперируй чиновников и их детей»! Они залезут… куда не надо…
Это сказал мне профессор на выпускном, и я, естественно, послал его куда подальше. Потому что мне было двадцать три, я только что получил диплом с отличием и считал, что мне всё по плечу. Что немаловажно — я считал это искренне.
Оказалось, по плечу мне далеко не всё.
Через восемь лет у меня появилось как минимум две причины, почему я с радостью бы уволился. Одна из них — Дима, а вторая — понедельники.
Дмитрий, мой соучредитель — это человек, из-за которого я иногда подумывал, что следовало стать стоматологом. Стоматологи не ходят по кабинету в три часа ночи, когда у них болит душа. Они просто лечат зубы и валят домой.
А я же… регулярно ночью стоял в коридоре собственной клиники, чтобы послушать очередной бред. Мол, шовный материал Vicryl 3−0 — это излишество, и можно обойтись чем-то подешевле. Примечательно, что Дима последний раз держал скальпель в руках лет шесть назад, когда мы только решили, что работать лучше на себя. С тех пор его медицинский опыт ограничивается чтением прайс-листов поставщиков.
Ну и, собственно говоря, вторая причина…
Понедельник, примерно семь утра. Я спал на дешёвом диване в своём кабинете. Причём, если учесть, что я достаточно обеспеченный человек, диванчик был неприлично потрёпанным. Я взял его на Авито за пятнадцать тысяч рублей. Когда Дима…
Ну, если быть честным, сорил деньгами направо и налево. Экономя там, где не нужно, чтобы потратить «выгоду» на какую-нибудь шляпу.
— Саша-а-а! Ты спишь? — а вот и Дима, который, как и всегда, воспользовался дубликатом ключа от моего кабинета.
Я не ответил по одной простой причине: если не отвечать, люди иногда уходят. Только вот не в этот раз.
— Сань, я знаю, что ты не спишь, — повторил он уже более настойчиво, и, если судить по щелчку замка, он закрыл дверь не с той стороны.
Открыл один глаз. Правый. Левый ещё «разбирался» с понедельником.
Дмитрий стоял в кабинете, скрестив руки на груди. Он был, как и всегда, в своём офигенно дорогом бежевом пиджаке. Цена которого… была как две зарплаты старшей медсестры. Свежая морда, как будто не провёл ночь над отчётами.
Хотя… кого я обманываю? Явно не проводил. Завидую.
— Саня, — не унимался тот. — Я вижу, что ты зыркаешь на меня, как на врага народа!
Последнее он сказал с лёгкой усмешкой. И… я и так понимал, к чему всё идёт, поэтому, от души зевнув, коротко спросил:
— У кого операция?
— Забыл? Сын Зуева.
Вот тут и левый глаз «подключился», отгоняя понедельник к чёртовой матери.
Зуев Алексей Петрович. Вице-губернатор. Билборды с его лицом и лозунгом «Здоровье — наш приоритет» стояли по всему городу. На первый взгляд, Зуев — человек, который заботится о народе. На второй… редкостный кадр с очень неприятным лицом, мерзкой манерой общения и всеми барскими привычками, вытекающими из термина «чиновник».
Его сын лежал у нас с очень печальным диагнозом. С таким, который в двадцать два года не должен был слышать: острый панкреонекроз. Для непосвящённых поясню: представьте, что ваш внутренний орган решил стать каннибалом! Звучит как бред?
Только вот это не бред. Это тридцать процентов летальности, и то — только в хороших клиниках.
«Вроде, — мой мозг начал просыпаться, — у него операция должна была быть во вторник?»
Но, если судить по Диме и часам над дверью, которые говорили, мол, я бы мог ещё пару часов поспать, операцию перенесли на сегодня.
— Ладно, — я сел, мотая головой и сильно растирая лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки сна. — Лёха видел анализы?
— Ага. Сказал, что у пацанёнка липазы аж три тысячи!
Три тысячи — это очень плохо. Норма — до пятидесяти. У Артёма Зуева в шестьдесят раз выше. Поджелудочная буквально разводила внутри него химическую войну, и победа в этой войне…
В общем, будет сложно. Я анализы ещё сегодня ночью посмотрел и был уверен: за шесть часов ничего не поменялось.
— Помощник Зуева звонил, — продолжил Дима. — Отец и юрист хотят присутствовать на операции. Контролировать весь…
— Пусть принесут попкорн, — перебил его я. — И колы.
— Саша, я серьёзно…
— И я серьёзно! — я наконец поднялся и первым делом начал разминать затёкшую шею. — Никаких зрителей, ясно⁈
— Сань…
— Чего «Сань»? — я уставился на друга. — Правила для всех одинаковы. Если Зуеву это не нравится — пускай везёт сына в областную. А там, как пойдёт… либо нормальный хирург будет, либо… сам понимаешь.
Дмитрий вздохнул. Тяжело так, тоскливо.
— Я бы всё же… — только было начал он, но я обошёл его, открыл дверь и вышел.
Коридор встретил меня ярким светом ламп и запахом химии, которую используют вместо хлорки. А также меня встретили две медсестры: Наташа и Инна. Девушки синхронно подняли головы от стола, проводили меня взглядом, полным заинтересованного любопытства.
Я кивнул им коротко, проходя мимо, и, не сбавляя шага, свернул в ординаторскую, чтобы нырнуть в душевую. Щелчок выключателя — и тусклый свет лампы выхватил из темноты моё лицо в зеркале: осунувшееся, глаза красные, волосы встрёпаны.
Костюм — тёмно-синий Brioni, куплен в Москве во время конференции по бариатрической хирургии. Рубашка — стандартная белая. Галстук — бордовый, единственный цветной элемент, не считая крови пациентов, разумеется.
И да, костюм на мне действительно очень дорогой. Он был одной из тысячи причин, почему на меня так пялились в клинике представительницы противоположного пола.
— Врач в костюме за триста штук… — шептались одни медсёстры.
— Симпатичный, вежливый, не пьет… — шептались другие.
Остальные «тысячи причин» были подобного типа: мне тридцать четыре года; у меня нет жены, нет детей; хорошая квартира в центре, дорогой автомобиль.
И самое главное — моё хобби! Часы! Это, на минуточку, единственная моя слабость после коллекции односолодового виски! Причём… коллекцию виски я так ни разу и не вскрывал. Потому что алкоголь и хирургия — это как бензин и спичка. Просто стоят рядом, пока кто-то не устроит пожар.
Хотя нет, вру, есть ещё одна страсть. То самое здание, где я находился.
«Медисфера» — частная клиника в четыре «стеклянных» этажа на окраине. Я и Дима купили землю подешевле, а отстроили очень красивое здание. Причём я был против того, чтобы вбухивать деньги в здание на отшибе, но стратегия Дмитрия, надо признать, сработала на ура.
К нам ездили не только со всего города, но и из области.
Из прочих плюсов клиники, помимо врачей, были: парковка на шестьдесят мест, из которых пятнадцать были заняты машинами персонала; лобби — мрамор, кожаные диваны, фонтан, который я втайне называю «риском легионеллёза»; три девушки на ресепшене с белоснежными улыбками.
Ладно, хватит всё про клинику и мои «несметные» богатство. В общем, я умылся, почистил зубы, переоделся и покинул ординаторскую. Шёл по коридору и тупо кивал. Кивок — моя универсальная коммуникация. Не «доброе утро», не «как дела», а просто кивок.
А всё почему? А потому что подобный жест экономит сорок минут в день! Не требуя лишних слов.
— Александр Сергеевич! — окрик застал меня у дверей в мой кабинет.
Обернувшись, я увидел Лёху, который бежал ко мне через весь коридор.
К слову, о Лёхе: Алексей Волков, мой заместитель, второй хирург, единственный человек, которого я называл по имени. Рыжий, высокий, с лицом, которое одновременно слишком молодое и слишком уставшее.
Мы друзья еще со времён ординатуры — он тогда путал двенадцатиперстную кишку с тонкой, а я не мог завязать хирургический узел одной рукой.
Добежав и слегка отдышавшись, он тут же начал:
— Ты видел анализы Зуева?
«Ещё ночью, ага».
— Видел.
— Амилаза тысяча двести!
— Видел.
— Липаза три тысячи!
— Лёха, — я выдохнул. — Я всё уже видел.
— Это не панкреатит, Сань! Это атомная бомба в животе.
В уме я сложил два и два, понял, почему так рано ко мне пришёл Дима и почему операция должна быть именно сегодня. И, видимо, прямо сейчас. Так что откладывать я не стал:
— Выдохни, Лёх, уже и ежу понятно, что это панкреонекроз. Зови команду и начинайте подготавливать операционную. Лапароскопический доступ, но будь готов к конверсии.
Он не задавал никаких уточняющих вопросов. В моей манере коротко кивнул и побежал. Всегда бегал, кстати, поясняя это тем, что, ходьба — лишняя трата времени. Я считал, что бег по коридорам больницы — потеря достоинства, но Лёху не переделать — но мы с этим разногласием справляемся.
Вернувшись к ресепшену, убедился, что утро пошло точно по расписанию: народ потянулся.
Лобби постепенно наполнялось: мамы с подростками, пары, пенсионеры в сопровождении детей. Люди сидели на кожаных диванах, скучливо листали медицинские красочные журналы, которые никто никогда не читал, но которые были обязательны по концепции «премиум-ухода», и пили кофе из автоматов, расположенных в углу.
Девушки на ресепшене: Наташа, Инна и третья, новая, имя которой я пока не запомнил, работали: улыбались, обращались и к пенсионерам, и к подросткам по имени-отчеству, уточняли данные.
Я стоял у стойки, просматривая утренний список на планшете, и краем глаза следил за потоком. Всё шло штатно, пока у входных дверей не появилось нечто.
«Бабушка» Зина.
Её настоящее имя — Зинаида Павловна Мерзлякова, но… кхм, если честно, она среди персонала имела неофициальный титул — баронесса. Ей было семьдесят три года, и каждый свой визит в «Медисферу» она обставляла так, будто пришла на приём к королеве.
Норковое пальто, на шее — нитка натурального жемчуга, на руках — три роскошных перстня. Волосы хоть и седые, но уложены так, будто она только что вышла из салона.
«Бабушка» Зина двигалась через лобби медленно, торжественно, она кивала знакомым медсёстрам, улыбалась другим пациентам и вообще вела себя так, будто это не клиника, а её личная гостиная, в которую временно забрели чужие люди.
Инна, стоявшая у поста, заметила моё лицо и едва заметно закатила глаза. Наташа, стоявшая рядом, сделала то же самое, но добавила ещё и скорбную гримасу. Я понимал их без слов. Они знали, зачем пришла «бабушка» Зина. Вернее, к кому.
Раз в три месяца старушка приезжала на плановое обследование: у неё была гипертония и что-то с желчным, и каждый раз процедура заканчивалась одинаково…
Зинаида Павловна ждала, пока Лёха пробежит мимо, и затем совершала то, что можно было квалифицировать как домогательство: она щипала его за задницу. И это был не случайный жест!
Почему он не жаловался?
Не знаю. Может, потому, что баронесса была женой покойного генерала, и её «обследование» оплачивалось по VIP-тарифу?
«Бабушка» Зина тем временем направилась к ресепшену. Девушка, та самая, чьё имя я не помнил, встретила её заученной улыбкой.
— Зинаида Павловна, доброе утро! Вы по записи?
— Конечно, милая, — баронесса сняла норковое пальто и протянула его. — Я всегда по записи!
Она оглядела лобби, проверяя, всё ли на месте, и добавила:
— А Лёшенька сегодня работает?
Аня посмотрела на меня, я посмотрел в планшет, а Инна, проходившая мимо с папкой… резко развернулась в сторону ординаторской, чтобы предупредить потенциальную жертву.
Я тут же ушёл, потому что у меня начинали сжиматься скулы: хотелось ржать. Сильно хотелось!
На лестнице по пути к палатам встретил Лизу. Старшая медсестра оперблока. Красавица, одним словом, двадцать семь лет, губы бантиком, выразительная родинка над губой. Каштановые волосы в пучке, которые я никогда не видел распущенными. Из-за чего думал, что он намертво склеен… Зелёные глаза с прищуром, как будто она постоянно оценивает качество моей работы. Причём в девяноста процентах случаев она оценивала меня как мужчину.
— Вы опять не завтракали, Александр Сергеевич?
— Лиз, я завтракаю мыслью о спасении пациентов, — ответил я, даже не сбавляя шага. — Это калорийнее овсянки.
Она фыркнула, но не отстала, а пошла рядом, цокая каблуками по плитке. Её белый халат идеально подчёркивал все прелести. Лиза была из тех женщин, которые знают, как подать себя: ни одной лишней пуговицы, ни одного небрежного жеста. Она могла бы украсить обложку медицинского журнала, и, честно говоря, я подозревал, что она это осознаёт.
— Ваш пульс выше нормы, — заметила она, бросив взгляд на мою шею, где, видимо, билась жилка. — Вы не выспались. Кофеин с утра на голодный желудок — верный способ заработать язву.
— Язва — это профессиональное заболевание хирургов, — парировал я, толкая дверь в коридор с палатами. — Наравне с цинизмом и хроническим недосыпом.
Лиза остановилась у порога, сложив руки на груди. Она смотрела на меня с тем особым выражением, которое я научился распознавать за годы работы: смесь материнской заботы и женского кокетства.
Было в этом что-то неуловимо раздражающее, но одновременно и привычное. Она подкатывала ко мне регулярно: то приносила кофе в мой кабинет без просьбы, то задерживалась после смены с вопросами «по работе», то находила повод заглянуть в ординаторскую, когда я переодевался. Однажды она даже оставила записку в кармане моего халата с адресом снятого номера гостиницы и смайликом. Я сделал вид, что не заметил.
Я категорически против шашней на работе, но есть ещё одна проблема.
Заключается он в том, что Лиза не в моём вкусе. Слишком правильная, слишком настойчивая, слишком… очевидная. Мне нравились женщины с характером, с изюминкой, которые не пытались залезть в мою жизнь через служебные двери. А Лиза действовала как хирург на плановой операции. Это отталкивало. Я предпочитал, чтобы женщина сама чувствовала, когда отступить, а не ждала, пока я укажу ей на дверь.
— После операции жду вас в ординаторской, — бросила она напоследок, и в её голосе прозвучала нотка, не терпящая возражений. — У меня для вас сюрприз.
Не нашёл, что ответить. Лиза ушла. А я стоял и думал, что эта женщина проявляет гораздо больше внимания в мой адрес, чем все мои бывшие, вместе взятые. Правда, бывших было немного, и каждая в какой-то момент говорила одну и ту же фразу:
— Ты больше любишь пациентов, чем меня!
Что, в общем-то, было правдой. Пациенты хотя бы не спрашивали «о чём ты думаешь?»: им было всё равно. Они хотели одного: чтобы я их вылечил.
Палата Артёма была первой. VIP-палата, а рядом с ней — два охранника в чёрных костюмах. Которые смотрели на всех так, будто кто-то из проходящих по коридору собирался ограбить палату.
Я тут же представился:
— Доктор Ким, главный хирург. Мне нужно в Зуеву.
Охранник тут же передал мои слова в рацию, и спустя пару секунд послышался ответ:
— Пропустите.
VIP-палата казалась не палатой, а самым настоящим номером дорогого отеля. Телевизор с огромным экраном, кожаный диван, игровая приставка и несколько букетов св стильных вазах.
Ненавижу цветы в больницах. Они воняют, вызывают аллергию, их никто не выбрасывает, пока те не превратятся в сухой веник. Да и к тому же: зачем цветы человеку, которому через три часа будут резать живот?
Артём лежал и пялился на меня. Бледный, желтоватый, губы сухие. Кислородная канюля на носу, катетер в руке. Двадцать два года. Пацан, по сути.
— Мне страшно.
Я удивился: он был честен со мной, что являлось редкостью. Большинство пациентов говорят, как под копирку, мол: «я спокоен», «всё будет хорошо», а потом — бац! Пульс вдвое выше нормы и руки трясутся.
— Страх — это нормально, — сказал я, присаживаясь на край кровати. — Если бы ты не волновался, я бы забеспокоился. Но давай так: ты доверяешь мне?
Он быстро кивнул.
— Я проводил такие операции не один раз, и у меня ноль летальных исходов на панкреонекрозе. И если честно, я не собираюсь портить статистику из-за парня, который не позавтракал.
Артём слабо улыбнулся на мою шутку. Я положил руку ему на плечо — жест, который обычно не использую, но здесь он был уместен.
— Поверь, — продолжил я, понизив голос. — Через две недели ты будешь жаловаться на больничную еду. Всё будет хорошо. Я обещаю.
Артём нервно сглотнул и тут же кивнул. Я встал и направился к двери, но на пороге остановился.
— И да, — обернулся я, взглянув на цветы. — Пусть уберут это к чёрту. Тебе не букеты нужны, а чистый кислород. Скажешь медсёстрам: я распорядился.
Охранники молча проводили меня взглядами. В коридоре уже ждал Лёха, нервно постукивая пальцами по планшету.
— Команда готова, — сказал он. — Анестезиолог — Марина Игоревна, она сегодня на линии. Сестра… эта… твоя Лиза. Ну, ты понял.
— Понял-понял, — буркнул я, подавляя желание закатить глаза.
Лиза в операционной — это дополнительный источник напряжения. Она профессионал, спору нет, но её взгляды поверх маски могут отвлекать. Впрочем, выбирать не приходилось: остальные медсёстры оперблока были заняты на плановой холецистэктомии.
— Ладно, пошли. Нужно ещё раз взглянуть на КТ.
Панкреонекроз — это не просто диагноз. Это проблема! Да, конечно, я знал, с чего начинать. Но вот угадать, как себя поведёт орган во время операции, особенно такой, как поджелудочная… невозможно! Она любит преподносить сюрпризы, и, как показывала практика, обычно они хреновые.
Я зашёл в предоперационную, за стеклом которой подготавливался Лёха. Он проверял инструменты, лапароскопическую стойку Karl Storz, уже включил монитор 4K, осматривал инсуффлятор, электрокоагулятор, ультразвуковой диссектор.
Помнится мне, что Дима плакал, когда подписывал чек на закупку этого оборудования. Но именно благодаря этим устройствам сложные операции проходили гладко.
Коротко кивнул Лёше, посмотрел на Марину, анестезиолога. Она была единственным человеком в клинике, чьи шутки были похуже моих, и это кое-что говорило!
— Пациент молодой, двадцать два. Коморбидностей нет. Аллергия — пенициллин.
— Да мы и не планировали.
— Премедикация сорок минут назад, — продолжила отчёт Марина. — Индукция — пропофол, фентанил, мивакуриум.
— Отлично.
Артёма ввезли в операционную через пару секунд. Глаза были закатившимися, маска на лице.
— Не успел сосчитать до пяти, — тут же доложила Марина.
— Вот и славно, — кивнул я вошедшей Лизе.
Далее начался самый настоящий ритуал! Не суеверный, а рабочий.
Не стану описывать все подробности… в общем, закончил с «мойкой рук» и начал одеваться. Первым делом халат: сначала правая рука, потом левая. Вторым — перчатки, причём нельзя было касаться внешней поверхности. После — маска, которой нужно было закрыть нос, а затем перенести на подбородок.
Очки: протереть, надеть, проверить посадку. Каждый шаг из раза в раз один и тот же. Ничего не менялось. Всё строго по правилам.
Потому что в хирургии нет места спонтанности. Спонтанность — это когда ты забыл проверить свёртываемость, а пациент истекает кровью тебе на ботинки. Хреново звучит, правда?
— Лёха, обработка.
Обработкой был йодопирон. В общем, простыми словами, это коричневая жидкость с запахом, который я в своё время описывал студентам как «запах больницы, только в концентрированном виде».
К нему можно привыкнуть, как и к запаху хлорки. Сначала он тебя раздражает, первую неделю, а потом его просто не замечаешь.
Следующим шагом были простыни. Лёха накрыл пациента, оставив только открытый квадрат брюшной стенки: от мечевидного отростка до пупка.
И… началось.
Я взял в руки скальпель, десятку. Сделал первый разрез: десять миллиметров, чуть выше пупка. Добрался до подкожки, фасции… затем в ход пошёл троакар. Короткий щелчок — и игла прошла через апоневроз в брюшную полость.
Всё шло так, как надо было… но это пока.
— Лёша, — я поднял взгляд на помощника. — Давай инсуффляцию.
Ответом был, как и всегда, короткий кивок, после чего живот Артёма начал раздуваться, увеличивая тем самым рабочую площадь для следующего шага.
— Давление? — спросил я.
— Двенадцать, — ответила Лиза.
— Лёша, камеру.
Ввёл лапароскоп. На мониторе тут же появился жёлтый жирок сальника, блестящая брюшина, тёмно-бордовая печень.
— Дополнительные порты. Десять и пять.
Щелчок, а затем ещё один щелчок. Диссектор в левую руку, зажим в правую.
— Осмотр поджелудочной, — только было сказал я, как тут же понял… всё хреново!
«Твою же мать, — пронеслось в голове. — Это будет сложно…»
Поджелудочная была в ужасном состоянии! Головка и тело железы — чёрно-зелёные, с участками некроза, окружённые мутным серозным выпотом. Парапанкреатическая клетчатка пропитана экссудатом с запахом, который я чувствовал даже через лапароскопическую камеру. Гнилостный, сладковатый, тяжёлый. Желчный пузырь вздут. Стенки желудка гиперемированы.
— Саня… — голос Лёхи показался мне взволнованным. — Александр Сергеевич, это… хреново!
— Я вижу.
— Может быть, конверсию?
— Не спешим. Сейчас начну…
В общем, начал некрэктомию. Диссектором аккуратно разделял сращения, вырезая мёртвую ткань кусочек за кусочком. Работа была очень нудной… даже не знаю, с чем её сравнить…
Ах да! Как будто я заполнял налоговую декларацию! Только с более высокими ставками… И если я ошибался в декларации, то получал штраф и недовольный звонок от инспектора. В этом же случае всё было куда хуже. Не дай бог, сделаю что-то не так, начнется перитонит, сепсис — и смерть.
В таком деле нельзя было торопиться.
Я убирал ниточку за ниточкой, каждый чёрный кусок в ирригатор… и время тянулось мучительно медленно. Глаза начали уставать, ибо моё внимание было только на мониторе. Где я медленно, методично убирал мёртвую плоть.
Даже не слышал гула аппарата, отвлекаясь только на телодвижения остальных. Лиза постоянно щурилась, Марина учащенно дышала, а вот Лёха уже вовсю крутил башкой, разминая шею. Это был признак того, что он тупо устал стоять в одном положении.
И тут случилось кое-что хреновое.
— Саня, это… глянь! Хвост! — негромко выпалил Лёха. Но тоном, который обозначил, что увиденное мне не понравится.
Я остановился, перевёл камеру на хвост поджелудочной. На первый взгляд всё было в норме: мягкий, желтоватый, продольный. А вот дальше, в толще некротической ткани, находился какой-то объект.
Я остановил диссектор и начал рассматривать эту хрень, комментируя вслух:
— Вижу объект, чёрный. Форма неправильная, с острыми гранями, размером примерно восемь на пять миллиметров.
А вокруг него была мёртвая ткань. Некротическая, но уложенная не хаотично, как это должно было быть, а радиально. Лучами, расходящимися от центра объекта. Как волны от камня в воде. Только камень был не в воде, а в чужом теле, а волны были из мёртвой плоти.
«Это ненормально!»
— Чё это? — Лёха думал, что я ему сразу же отвечу.
Но ответа у меня не было!
— Может, фрагмент какой-то? — Лёха пытался найти рациональное объяснение. — Шрапнель, имплант…
— Шрапнель в хвосте поджелудочной? — его предположение было максимально глупым. — Имплант? Ты серьёзно⁈
— Ну не знаю я, Саша! Может, проглотил что-то?
Я аж хмыкнул от новой бредовой версии:
— Через проток поджелудочной?
— Я предлагаю версии! А ты — нет!
Разумеется, не предлагал, потому что не знал, что это, но понимал: это нужно достать.
— Лёха, аспирационную иглу.
— Зачем?
«За шкафом, блин».
— Подцепить.
— Саня… — только было начал Лёха. — Александр Сергеевич, мы даже не можем описать предмет! А вы…
Он редко переходил на «вы», только когда очень сильно волновался или понимал риски.
«Я щас матом ругаться начну!»
— Саша! Иглу! Сейчас!
Хоть он и был недоволен моим приказом, но все же подал требуемое. Благо, не продолжил спорить, а то это было бы потерей времени.
Вскоре я ввёл иглу рядом с объектом и попытался подцепить, но… Игла скользнула! Этого не должно было произойти!
— Ерунда какая-то, — прошипел. — Лёша, дай щипцы Бэбкока.
— Саша…
— Щипцы! — я повысил голос.
И всё же он не посмел ослушаться. Подал щипцы, которыми обычно берут желчный пузырь. Я подвёл их к объекту, открыл, аккуратно захватил.
— Это объект…
И в этот миг кое-что произошло!
Всё перед глазами покраснело! Как будто краски заменили, оставив лишь алые! Цвет был похож на перитонеальный выпот при разрыве аневризмы, или же цвет сепсиса, цвет того, что хирург видит перед тем, как пациент умирает.
Белые стены — красные. Зелёная одежда — красная. Лица — красные. Всё!
Мониторы тут же запищали, руки Лёхи расплылись, стали раздваиваться, всё вокруг поплыло…
А потом я услышал смех.
Он звучал как будто бы вокруг меня. Я пытался мотать башкой, но всё вокруг плыло, а смех становился всё громче и громче…
В груди начало колоть, сердце бешено заколотилось, в пальцах началось покалывание, а после… Моё сердце сделало ещё один удар. Да такой мощный, что я будто бы чувствовал его в горле, в голове, в пальцах ног.
Затем второй удар, но уже совсем слабый и вялый.
«Фибрилляция… твою же…»
Щипцы выпали из руки. Колени подогнулись.
Последнее, что успел подумать: кому достанется мой виски? Лёха не пьёт… Дима? Да тот вообще со стакана не слезает…
Пик…
Пик…
Пик…
Первое, что я услышал, это был звук кардиомонитора. И непрекращающееся пиканье говорило о том, что кто-то мёртв. Внимание, вопрос… а кто жив⁈ Артём?
— … пульс! — послышался голос Лёхи. — Его нет!
— … две минуты сорок! Марина, две минуты сорок! — а вот тут уже был визг Лизы. — Александр Сергеевич… давайте!
«Две минуты сорок секунд? Хм… — я мог думать, и это было хорошим признаком».
Как и сами цифры, ибо я понимал, что они обозначают. Ведь три минуты — это порог для необратимых изменений мозга. Если судить по тому, что сказала Лиза, то я был в двадцати секундах от того, чтобы стать овощем. Или трупом.
Вариант «или» зависел от того, насколько быстро Лёха соображает, когда паникует.
А я знал, что быстро.
— … адреналин!
— … ничего!
— … пульс! Есть пульс! Семьдесят два!
Пик…
Пик…
Пик…
Пик…
Наконец, писк перестал быть однотипным. Стал прерывистым, что говорило о том, что кто-то жив. Я⁈
В следующий миг мне стало больно. Я открыл глаза, пытаясь закричать, но ничего не получилось. Меня… колбасило, но сделать что либо я не мог! Тупо пялился в белый потолок, на раздражающий глаза свет ламп и…
Хвала богам! Мир вернулся к нормальной цветовой гамме! Никакого красного оттенка… и не двоилось, практически…
В общем, я лежал на спине, на полу, в стерильной одежде, в стерильных перчатках, в луже… чего-то там. Надо мной на коленях сидел Лёха, что-то говорил, но я не слышал. Был какой-то звон…
Рядом с ним — Марина с дефибриллятором в руках и мокрыми глазами.
«Хм… а она вообще хоть когда-нибудь плакала?»
— Саша? Ты живой? — донёсся до меня голос помощника.
Сначала он звучал так, словно он был где-то далеко, а затем звук вернулся на своё место.
— Саша…
— Зависит, — я еле-еле разжал губы, — от определения.
— Чё?
— Писк слышишь? Ответ очевиден, — голос был хриплым, но моим.
Боже, что это было⁈
— Ты был мёртв, Саша! Две с половиной минуты.
«Значит, я всё услышал правильно».
Попытался сесть — с первого раза не получилось. С третьей попытки тело вернулось в норму. Ну… почти в норму. Я медленно сел, ибо голова охренеть как кружилась. Тому причиной ортостатическая реакция, или последствия гипоксии, или того хуже.
— Пациент? — первым делом спросил я.
— Стабилен, — ответила Марина.
— Это хорошо, — выдохнул я, упёршись ладонями в пол.
Пальцы скользили по чему-то влажному: то ли пот, то ли физиологический раствор. Я попытался подтянуть ноги под себя, чтобы встать, но колени предательски дрогнули.
«Ортостатика, чёрт бы её побрал».
Лёха подхватил меня под локоть, помогая подняться.
— Саш, может, присядешь? Я вызову кого-нибудь из реанимации, подменим тебя на пару часов…
— Нет, — отрезал я, наконец выпрямившись.
Перед глазами всё ещё плавали пятна, но я заставил себя сфокусироваться на мониторе. Артём лежал неподвижно, его показатели были в пределах нормы: давление сто десять на семьдесят, сатурация девяносто восемь. Ничего критического.
Лёха протянул стакан воды. Руки дрожали — мелко, почти незаметно, но я видел. Лёха не дрожит. Лёха тот человек, который может держать иглу в руке во время землетрясения. Если он дрожит, значит, было страшно. По-настоящему.
— Какой объект? — спросил он. — Перед тем как упасть, ты сказал «объект».
— В поджелудочной был чёрный осколок. Восемь на пять, неправильная форма. Ткань вокруг него была уложена радиально, как волны от камня. Я попытался взять щипцами.
Пауза. Лёха и Марина переглянулись.
— Саша… — Лёха говорил тихо. — Мы видели некроз. Обширный. Но никакого осколка не было. Ты потребовал иглу, потом щипцы… и всё!
«Чего-чего⁈»
— Ты серьёзно? — я прищурился. — В смысле⁈ Ты его не видел?
— Сань… На мониторе — выпот, некроз. Никаких предметов, объектов…
Я аж замер, пытаясь всё правильно обмозговать. Неужели у меня была галлюцинация? Типа в моменте началась гипоксия мозга, что и вызвало отклонения?
А красный свет — это просто нарушение кровоснабжения зрительной коры?
Смех — это слуховая галлюцинация…
Чёрт… Всё логично. Всё научно. Всё объяснимо.
— Надо обследоваться, — только прошептал я, как прямо перед моими глазами появился текст!
Не на стене, потолке или там на мониторе, а прямо в поле моего зрения, как будто он ложился прямо на мою сетчатку!
Полупрозрачный, красный, с лёгким свечением, как неоновая вывеска в тумане.
Я протёр глаза, моргнул несколько раз, но текст не исчез…
— Что за…
Повернул голову влево, и текст повернулся вместе со мной. Вправо… всё то же самое!
Закрыл глаза, и текст стал ярче, потому что темнота век делала его контрастнее.
Открыл… он на месте.
Под строкой — какая-то полоска загрузки. Тонкая, красная, медленно ползущая вправо, как на старой винде…
— Саша, тебе плохо? — Лёха подступил ближе. — Давай я вызову…
«Бл… твою мать, это ещё что такое…»
«Какого…»
— Стоп, — я поднял руку. — Никого не надо, а вот парня нужно оперировать.
После моих слов наступила тишина. Даже мониторы притихли, как будто тоже хотели «послушать» ересь, которую я нёс.
— Ты шутишь?
— Когда я шутил в последний раз?
Он задумался. Я знал, что задумается. Потому что я действительно не шучу. Мой юмор — это способ сказать правду так, чтобы никто не обиделся. Когда я говорю серьёзно — это серьёзно.
— Саша, ты был мёртв две с половиной минуты…
— Две минуты сорок, да… я понял, я не собираюсь никого резать. Но… кто закончит операцию? Ты?
Лёха мог, технически… он хороший хирург, но не сейчас…
Мои ноги меня держали. В голове гудело, но я приходил в себя. Сердце стучало неровно, с перебоями, как старый дизель, но стучало.
Вышел, надел новые перчатки. Вернулся, взял диссектор, подошёл к столу.
«Где эта хрень?»
Я начал просматривать хвост поджелудочной. Но… никакого объекта там не было! Всё было чисто!
Да, безусловно, здесь был обычный некроз, но без осколка, без радиальных волн, без какой-либо аномалии. Как будто ничего не было. И это невозможно! Я же видел сам, лично…
Но текст до сих пор висел перед глазами.
Полоска медленно поползла вправо, а затем появился уже знакомый текст:
И я понял одну важную вещь: что-то случилось, когда щипцы коснулись осколка. И это что-то… требовало немедленно закончить операцию.
Я не помню, по какой причине меня вывели из операционной.
Может, потому что я стоял на одном месте и не реагировал на голоса?
Может, потому что я пялился на непонятный текст?
Или пребывал в каком-то трансе?
Увы, не знаю. Помню только, что меня довели до кабинета и уложили отдыхать.
Мне ничего не снилось, и очнулся только из-за того, что замёрз. Поёжился, открыл сначала один глаз, потом второй. Затем пришло осознание произошедшего, и я откровенно начал тупить.
На часах над дверью было шесть вечера… что навело меня на мысль: а была ли вообще операция? Может… мне приснилось?
С этой мыслью я вскочил с дивана и тут же плюхнулся обратно. В висках пульсировало, во рту пересохло так, будто я неделю не пил.
Покрутил башкой и обратил внимание на телефон, лежащий на столе. Протянул руку, взял его и посмотрел на экран: шесть пропущенных от Димы, три от Лизы и одно сообщение от Лёхи:
«Всё норм, пацана зашили. Нашим сказал, чтоб тебя не трогали».
— Твою же, — выругался вслух. — Не приснилось…
Я тут же набрал ответ, мол, живой, проснулся, надо бы переговорить.
Хотя… живой ли?
Вспоминая, что произошло, начал осматривать свои руки.
— А это что такое… — обнаружил ожог на ладони правой.
Он был круглым, сантиметра два в диаметре, ровно по центру. Только вот он отличался от тех, которые я видел тысячу раз.
На ладони не было пузырей, покраснения или любой другой воспалительной реакции. Вместо этого — какая-то геометрическая фигура. Круги с кучей линий… словно старая тату.
Провёл пальцем левой руки по краям «ожога» — никакой боли.
Я встал, подошёл к раковине в углу кабинета и пустил холодную воду. Подставил ладонь под струю: вода стекала по кругам, не смачивая их. Я потёр пальцем, и…
Рисунок не стирался. Он походил на татуировку, которую сделали очень давно. Но у меня не было никаких рисунков на теле.
— Так, ладно… — сказал я себе. — И откуда ты здесь?
Что могло оставить эту ерунду на ладони?
Щипцы Бэбкока? Хирургическая сталь?
— Бред!
Я работал ими одиннадцать лет, и они ни разу не оставили на мне никакого следа, кроме мозолей на подушечках пальцев. Вывод напрашивался сам собой: ожог от осколка, который никто, кроме меня, не видел… только вот я ж его в руки не брал!
Мне нужно было срочно проверить записи, чтобы убедиться: я не сошёл с ума.
Тут же набрал Лёху.
— О, а я только собирался тебе позвонить, — сказал он. — Я похаваю и заскочу к тебе.
— Лёх, скинь мне видео с операции. Все камеры, которые есть, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Наступила пауза. Через секунд десять послышался ответ:
— Видео? Зачем? Я ж сказал, что кушаю…
— Лёх, просто скинь. Потом объясню.
Он вздохнул, но спорить не стал. Через пять минут пришло уведомление: архивный файл гигабайта на два. Я открыл ноутбук, вставил наушники и начал смотреть с того момента, где до моей «смерти» оставалось две минуты.
Но только вот…
Никакого чёрного осколка. Никакого предмета, который мог бы оставить ожог. Ничего…
Я закрыл файл и откинулся на спинку стула.
Откуда у меня эта татуировка? Что со мной произошло на самом деле⁈
Вновь открыл файл, внимательно посмотрел отрезок с момента, где я требую щипцы и вижу что-то на мониторе, но… ничего не было! Щипцы пустые, никакой объект я не доставал.
На видео было только то, как я падаю на пол, ничего в руках не держал…
— Глюки… — пробормотал. — Гипоксия мозга, недостаток кислорода во время остановки кровообращения.
В некотором роде это было классикой, которую описывали в статьях, которые я читал и изучал. К тому же замена всей цветовой гаммы на один, красный, тоже была объяснима: нарушение кровоснабжения зрительной коры.
— А смех? — я продолжил рассуждать вслух. — Две галлюцинации за раз?
Хм, а если и так? Типа смех — слуховая галлюцинация, осколок — зрительная, а ожог…
— Соматическая? Никакого рисунка нет? — я пялился на свою ладонь, пытаясь понять, насколько сильно у меня съехала крыша.
Соматическая галлюцинация имеет место быть, если учесть все факты. В общем, человек чувствует и видит то, чего нет. Как будто мозг генерируется сигнал, а тело реагирует и воспринимает его.
Но проблема в том, что я смотрел на этот «несуществующий» ожог, и он выглядел вполне себе реальным…
Я резко поднялся и тут же схватился за край стола. То ли давление скакнуло, то ли я ещё не пришёл в себя. В общем, несколько раз помотал головой, помассировал виски, и вроде как отпустило. Подошёл к шкафчику с медикаментами, открыл дверцу и долго всматривался в ряды баночек и ампул, пытаясь сообразить, что из этого хоть как-то приведёт меня в чувство.
Взял глюкозу, аскорбинку, налил воды из кулера. Только вот выпить сразу не получилось: руки дрожали, стакан стучал о зубы, половина воды пролилась на халат. Зато через минуту стало немного легче.
Подошёл к зеркалу, висящему на дверце шкафа. Из отражения на меня смотрел бледный мужик с красными глазами и трясущимися губами. Я поднял правую руку к зеркалу, повертел её: рисунок чётко просматривался. Провёл по нему пальцем, надавил — никакой реакции. Тогда я взял со стола ручку и попробовал закрасить рисунок, но паста просто размазалась по коже, не затронув линии. Спиртовая салфетка тоже не помогла: орнамент остался нетронутым. Либо это какая-то новая форма аллергии, либо… я реально схожу с ума, и галлюцинации становятся тактильно устойчивыми.
Сел за стол и открыл браузер на компьютере. Набрал: «соматические галлюцинации после клинической смерти». Поисковик выдал четыреста двадцать тысяч результатов. Первые пять статей однотипные: гипоксия, эндорфины, нарушение нейромедиаторного обмена. Длительность разнилась от нескольких минут до нескольких дней. В особо редких случаях эта ерунда может «казаться» неделями…
— Неделями? Супер…
Свернул браузер. Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.
Боже… какая потрясающая тишина… я бы даже сказал — приятная больничная тишина: гул вентиляции где-то наверху, тихий писк аппаратов из палат, шелест шагов в коридоре. Обычные звуки, никакого смеха или чего-то подобного…
И тут я открыл глаза.
— Твою мать…
Перед глазами был текст…
Моргнул несколько раз — ничего не изменилось, текст всё ещё существовал. Повернул голову — и он повернулся вместе со мной, как будто приклеился к глазам. Закрыл глаза — он стал ярче, потому что темнота век делала его как будто бы контрастнее.
— Ладно…
Открыл глаза — текст на месте. Посчитал от нуля до тридцати с закрытыми глазами — он никуда не пропал…
И в этом было кое-что забавное. Никакая галлюцинация не могла так работать! Уж что-что, а я в этом разбирался!
Глюки — они… как бы так сказать… они мерцают, плывут перед глазами, меняются. Они подвержены влиянию внешних стимулов: свет, звук, движение головы. А вот эта штука вела себя не как галлюцинация. Она вела себя как программа! Самая настоящая! Как в компьютерных игрульках! Стабильная, упрямая, с интерфейсом и полосой загрузки.
— Полоса загрузки… ага…
Это либо самая сложная галлюцинация в истории нейропсихиатрии, либо не галлюцинация. Третьего не дано. Ну, или дано, но я пока не могу сформулировать новый вариант. Мой мозг после клинической смерти явно сдавал позиции.
— Ладно, Сань… давай, — сказал я вслух. — Разберёмся.
Сказал сам себе, затупил, уставился на стену и тут до меня дошло… я знаю что нужно делать!
Дифференциальный диагноз!
Мой любимый инструмент, мой верный друг, моя религия — после веры в святителя Луку.
Он всегда спасает, когда не знаешь, что у пациента! Работает он просто: нужно составить список всего, что может быть, и по очереди вычёркивать. То, что не вычёркивается, становится диагнозом.
Просто. Логично. Надёжно.
Я поднялся и подошёл к настенному планшету для врачебных конференций. Снял крышку с маркера и начал писать.
— Нет… характер проявления не соответствует…
Галлюцинации такого типа обычно стационарные, привязаны к определённой точке в пространстве и не сопровождаются полосой загрузки.
Зачеркнул.
— Тоже нет… нет продуктивной симптоматики, помимо визуальной.
У меня не было в данный момент слуховых галлюцинаций или нарушения мышления. Один эпизод в тридцать четыре года без предыстории — крайне нетипично.
Зачеркнул.
— Херня. Нет ни боли, ни судорог, ни очаговой неврологической симптоматики.
Плюс ко всему, я проходил диспансеризацию два месяца назад. МРТ была чистой… А если бы была опухоль небольшого размера… малозаметная, то были бы и другие симптомы. Маловероятно, в общем, но не исключил!
— Так, — маркер завис в воздухе. — Какие вещества могут вызвать зрительные галлюцинации с интерфейсом? Галлюциногены? Бред… Я не принимал никаких веществ.
Я отступил на шаг, глядя на зачёркнутые пункты. Все рациональные медицинские объяснения отскакивали от одного простого наблюдения: текстовое сообщение в моём поле зрения вело себя не как продукт больного мозга. Оно вело себя как наложенная на реальность информация. Как программа.
И поэтому пятый пункт я попросту не решался написать. Ибо это было тем, во что я тупо не верил.
— Система? Игра? Или что-то похуже?
Эти предположения, если честно, были верхушкой айсберга, состоящего из бреда! Но всё же это тоже была гипотеза, и её нужно было исключить…
Я начал думать, а точнее — выдавать команды. Такие, как если бы я играл: откройся, вызывать меню, настройки, помощь, поддержка…
— Статус?
И тут текст изменился. Первые строки сдвинулись вверх, на их месте появилось большое окно с внутренней структурой. Подобие карточки пациента — только пациентом был я.
— Чего-чего⁈
Я не мог поверить своим глазам. И, помимо этого статуса, было ещё одно окно, которое заставляло задуматься о том, что я видел тогда, на операции.
Статус и второе окно я перечитывал раз двадцать, надеясь, что текст тупо пропадёт. Но он не собирался «стираться». Поэтому пришлось подумать, хорошенечко так подумать…
Текст говорил мне про идиопатическую кардиомиопатию, и я знал, что это за заболевание. Причём знал на практике!
Это было заболевание сердечной мышцы, при котором та или утолщается, или растягивается. В результате сердце перестаёт работать как насос. Самым печальным было то, что никто не знает, по какой причине сердце себя так вело.
К слову, «идиопатическая» — красивое медицинское слово, которое означает «мы не знаем, почему это случилось». Диагноз исключения: проверили всё, что можно проверить, ничего не нашли, пишем «идиопатическая» и делаем серьёзное лицо.
Но я знал наверняка: у меня нет идиопатической кардиомиопатии!
Опять же, во время прохождения диспансеризации кардиолог сказал:
— Александр Сергеевич, у вас сердце как у быка!
И вот теперь интерфейс, который я не вызывал, сообщает мне, что у меня смертельное заболевание сердца с летальным исходом через двадцать девять дней.
— Двадцать девять дней…
Это месяц! Четыре недели! Тридцать операционных дней! И, к слову, месяц, между прочим, может пролететь незаметно, если ты очень сильно занят работой! Но вот…
— Стоять… я кто? Я врач! — закрыл маркер, положил его на место и взял тряпку. — Нужно мыслить научно!
В общем, дело обстояло так: интерфейс — стопроцентная галлюцинация. Галлюцинации не могут ставить диагнозы. Они не могут проводить обследования. Любой глюк — это просто электрические импульсы в повреждённой коре головного мозга. И ничего больше!
Закрыл глаза. Открыл…
Текст на месте. Полоса загрузки чуть сдвинулась.
«Да что это означает, твою мать?»
Посмотрел на правую ладонь, на которой был ожог. Провёл по ней пальцем — без изменений. Не болит, не чешется, не реагирует на давление. Просто есть, как будто был всегда.
«Нет! Не всегда!»
Я был уверен, что он появился после осколка. Осколка, которого не было и которого не видели другие люди!
В следующий миг в дверь постучались, я машинально запихнул руку в карман и дёрнулся.
— Да?
Дверь открылась, и на пороге нарисовался Алексей. В руке чашка, лицо усталое, но он улыбался.
— Ну что, мертвяк, — он прошёл и плюхнулся в кресло. — Вот скажи мне, как это было?
— Ты о чём? — я посмотрел на открытую дверь и направился к ней, чтобы закрыть и чтобы отсечь лишних слушателей. — Ты вроде не в лифте родился.
— О том, типа… остались впечатление после смерти? Что-нибудь там видел?
— Не помню, — я захлопнул дверь, провернул ключ и направился к своему дивану. — Ничего не слышал и не видел.
— Реально? — немного расстроенно протянул тот. — Блин, ты реально за это время ничего не видел⁈
— Реально. Ни света в конце тоннеля, ни бабушек в белых халатах. Абсолютный нуль. Как будто выключили рубильник, а потом включили — вот и весь сеанс связи с потусторонним миром.
Лёха усмехнулся. Он привык к моему стилю общения. За одиннадцать лет научился различать три режима: когда я шучу, когда серьёзен и когда прикрываюсь юмором, потому что не хочу говорить правду. Сейчас — третий, и он это прекрасно знал. Поэтому не давил, а просто сидел и ждал. Это его качество я ценил больше всего: умение не лезть в душу, когда туда лезть не надо.
— Ты говорил, что операция прошла успешно? — уточнил я. — Или не говорил?
— Писал… да. И ещё, Сань… — он сжал губы и опустил голову. — Тут такое… короче, когда ты встал после остановки сердца…
Наступила пауза, словно Лёха собирался со словами.
— В общем, ты попытался вернуться к столу! Я еле оттащил!
Мои брови поползли вверх, глаза округлились, и… Чёрт, разве? Я помню, что пытался просмотреть «хвост», где нашёл осколок, но чтобы оперировать… боже, я ж прекрасно понимал, что нельзя.
— Не помню.
— Вот именно! Не помнишь, потому что мозг был без кислорода две с половиной минуты! Саша, ты хоть понимаешь, что это серьёзно?
— Понимаю. Но зачем кричать-то?
— А я и не кричу! — он повысил голос. — Просто… бл… Ты мой лучший друг… когда ты упал… Ты хоть понимаешь, что я чувствовал?
Вот тут я впервые посмотрел на него по-другому. Не через пелену усталости и галлюцинаций, а по-настоящему. Лёха сидел в кресле, сжав чашку двумя руками, и его пальцы были белыми от напряжения. Усмешка исчезла.
Ему было страшно. Реально страшно.
— Лёх. Я жив. Сердце работает. Мозг вроде тоже. Дай мне день-два, я пройду обследование, и всё будет окей.
— Обследование чего?
— Ну, МРТ!
— Ты её делал два месяца назад! Или ты чё-то скрыл от нас? — он сощурился.
— Значит, сделаю ещё одну. На всякий.
Он молчал, наверное, с минуту. Тупо пялился на меня без той привычной улыбки… и всё же заговорил:
— Ты что-то недоговариваешь, — сказал он тихо.
— Всегда недоговариваю. Это мой стиль.
— Нет, Сань, я о другом! Ты смотрел на меня… когда я пришёл, так, как будто через меня. Ты как себя чувствуешь⁈
Блин. Я снова туплю?
— Гипоксия, — отрезал я. — Мозг в процессе восстановления, могут быть визуальные… проблемы. В общем, это норма.
— Норма?
— Вариант нормы. Пограничный.
— Саша…
— Лёх, — я поднял руку. — Уходи. Мне нужно побыть одному.
Но разве он меня послушал? Нет. Он сидел, молча смотрел на меня и не двигался… ждал чего-то. А вот затем кое-что произошло.
— Ты выпил во время операции, — неожиданно даже для самого себя выпалил я.
Он округлил глаза, приоткрыл рот и вскоре протянул:
— Чего-чего?
А я видел кое-что…
— У тебя в крови ноль три промилле. Не опьянение, но нарушение протокола, — продолжил я. — Ты выпил, потому что я упал, и ты испугался, отнёс меня, пошёл в машину за фляжкой.
Он так и не закрывал рта, потому что не верил в услышанное. А ведь я технически видел это…
Какой-то другой частью мозга, которая сейчас генерировала мне красный интерфейс на глаза и с какого-то хрена решила добавить бонусом статистику по моему лучшему другу.
Я смотрел на Лёху и видел его пульс. Буквально. На уровне глаз, поверх его фигуры, всплыла полупрозрачная строка:
Я моргнул, и строка исчезла. Но ощущение осталось, будто я подключился к сканеру, которого у меня никогда не было. Лёха молчал, но по его лицу я читал всё: страх, вину, смесь злости и облегчения от того, что его раскрыли, но не публично. Он поставил чашку на стол, и я заметил, как дрожит его рука. Не от похмелья, а от нервов.
— Ты… откуда знаешь про фляжку? — выдавил он наконец. — Ты был в отключке, я её в машине оставил, никто не видел.
Я не знал, что ответить. Правду? Что у меня перед глазами теперь висит медицинский интерфейс, который сканирует людей быстрее, чем любая МРТ?
Что я вижу не просто его лицо, а уровень лактата в крови и время с последнего приёма пищи?
А ведь про фляжку я просто наугад ляпнул…
Но даже если отгадал и решусь сказать правду, он скажет, что я башкой тронулся. Или, что хуже, что это последствия гипоксии, и спишет всё на повреждение мозга. А оно мне надо? Нет!
— Я просто сложил два и два, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Твой запах, красные глаза, напряжение. У тебя всегда так, когда ты глушишь стресс алкоголем. Я тебя одиннадцать лет знаю, Лёх, мне не нужен анализатор, чтобы понять.
Он выдохнул. Расслабился ровно настолько, чтобы я понял: поверил. Или сделал вид, что поверил. Мы оба были хирургами — врать и распознавать ложь было нашей второй профессией.
Но всё равно всё ещё смотрел на меня так, будто я сказал, что Земля плоская. Потом встал, подошёл к двери и остановился на пороге.
— Обследуй голову, Сань.
И, наконец, я остался один. Точнее, наедине со строкой перед глазами, которая показывала мне проценты непонятной интеграции…
Я закрыл глаза, помассировал виски и осознал: система пока что есть, и она показывает факты. Лёха только что спалился благодаря статусу, а это значит, что… есть шанс, что это не мои глюки. Тогда…
— Я реально умру?
К сожалению, никакого пояснения в этом интерфейсе не было. Никаких кнопок, меню, настроек. Только «Статус» и «Осколки».
Осколки — вот… что с ними делать⁈ Один собран, но не поглощён, и ещё четырнадцать есть где-то…
— А где он? — выпалил вслух. — Который… ну это…
Посмотрел на таймер.
Может, осколок, который я попытался достать, что-то сделал с моим сердцем? Та фибрилляция не случайна? Не гипоксическая, а начало? Первый симптом кардиомиопатии, которую система диагностировала в реальном времени, а обычная МРТ — нет?
«Фу, это уже паранойя какая-то!»
В ту же секунду полоса загрузки сдвинулась.
И тогда появилось новое окно: красное, мигающее, с пульсирующим контуром.
Некроз миокарда — это плохо, это очень плохо!
Но что значит «найти и поглотить»? Не, я не тупой, ни в коем случае, дословно-то понимаю, но как я это, твою за ногу, должен сделать⁈
Откинулся на спинку дивана и уставился в потолок, пытаясь переварить информацию.
Красное окно всё ещё висело перед глазами. Двадцать девять дней. Почти месяц. Или конец, если я не разберусь с этим «вторым осколком».
Но где его искать?
Система не дала ни координат, ни подсказок — только сроки и угрозу. Я закрыл глаза, надеясь, что это исчезнет, но, когда открыл их снова, интерфейс остался на месте.
Чёрт, это не галлюцинация. Это реальность, и она начинает меня пугать.
Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда я начал паниковать по-настоящему. Я подскочил, и красное окно моргнуло, будто одобряя резкое движение.
Так, и кто это к нам пришёл?
Лёха вернулся бы без стука, да и стук у него быстрый, тройной. Этот же был одиночным, сильным…
Сердце забилось быстрее, и интерфейс тут же отреагировал: пульс 98, давление 135 на 90, уровень кортизола повышен.
Удобно, чёрт возьми, хотя и жутковато.
— Да?
Дверь открылась, и порог переступил высокий мужчина. Я машинально отметил его дешёвый костюм, который в целом сидел на нём хорошо. А также удостоверение, которое гость держал на уровне груди.
— Старший лейтенант Морозов, уголовный розыск. Вы — Ким Александр Сергеевич?
Я встал, сделал несколько шагов в сторону гостя, внимательно посмотрел в удостоверение и… ну, ответил. Как тут такому человеку не ответить⁈
— Да, — протянул я. — А вы, простите, почему в клинике без сопровождения администрации? У нас есть правила.
— Правила, — он не улыбнулся, — всякие бывают. Но я тут по делу.
— По делу⁈
— Да. Сын вице-губернатора лежит в реанимации. У Алексея Петровича Зуева есть подозрение, что на жизнь его сына было совершено покушение.
Я замер и только было открыл рот, чтобы ответить, и тут перед глазами снова вспыхнул интерфейс.
На этот раз он сканировал Морозова.
Я моргнул, прогоняя наваждение, и сосредоточился на лице полицейского.
— Покушение? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы его прооперировали, состояние стабильное. Но, прошу прощения, я не понимаю, причём здесь я?
— Во время операции вы извлекли из его тела инородный предмет.
Чего? Этого предмета не существовало! Его никто не видел, кроме меня!
— Какой предмет? — спросил я.
— Вот этого я и хочу узнать, Александр Сергеевич. Понимаете, какое дело… На видео, которое мне дали, я видел, как вы что-то взяли щипцами и уронили. Потом упали сами.
— Мне стало… — только было начал я, но тот перебил меня.
— Пациент после операции пришёл в себя, но его состояние ухудшилось. В два раза. Как будто вы вытащили из него то, что держало на плаву. Я уже опросил всех участников операции, кроме Алексея Соболева. Версии разные. Но все сходятся в одном: вы что-то накосячили и чуть не убили моего… чуть не убили Артемия.
Красный интерфейс тут же замигал перед глазами.
— Я прошу прощения, — протянул я. — Артём Зуев умирает? Почему я об этом слышу от вас? А не от своих⁈
— Понятия не имею, — недовольно протянул мент. — Короче, Александр Сергеевич, у вас большие проблемы. Хирург, который закончил зашивать Артемия, сказал, что его шансы пятьдесят на пятьдесят.
Я округлил глаза, затем нахмурился. В каком это смысле «пятьдесят на пятьдесят»? Он был в предельной норме, когда я…
— Короче, — продолжил он. — Вице-губернатор считает, что пятьдесят — мало. И хочет, чтобы я выяснил, почему его сын умирает.
— Я не…
— Так, ну давай, завязывай якать, — он обошёл меня и сел в кресло, которое не так давно занимал Лёха. — Что вы сделали с сыном Зуева?
— Что я сделал с сыном Зуева? — переспросил я, и мой голос прозвучал подозрительно спокойно. — Эм… ничего.
Морозов не шевельнулся, хотя по его лицу было видно: ему не понравился мой ответ.
— Доктор Ким. На записи видно, как вы… — о, то мне тыкает, то выкает, — берёте что-то щипцами, также вы говорите об объекте. Ваша рука двигается, и щипцы смыкаются.
— И что⁈
— А потом вы их роняете и падаете. Вопрос: что вы повредили? Почему Артемию стало хуже?
Так, наверное, мне становилось всё понятней, по какой причине этот дознаватель сидит тут… с мордой, как будто это я у него на приёме!
Зуев, видимо, решил, что ухудшение состояния его сына — моя вина. А этот мент зацепился за странность во время операции. Типа это я что-то там сжал или дёрнул, отчего тому стало хуже. Бред! Тем более пацана явно осмотрели, когда начали зашивать!
— Я ничего не повредил.
— Но вы что-то пытались достать и затем упали. Почему?
— У меня началась фибрилляция желудочков. Клиническая смерть, если быть точным. Но я точно никак не мог навредить!
— И всё же?
— Не мог, — сухо повторил я. — Неужели вы полагаете, что хирург, который заканчивал за меня операцию, не осмотрел пациента?
— Я ничего не полагаю. Я задаю вопросы.
Хм, забавно, как быстро человек с корочкой начинает вести себя так, будто он хозяин положения. Ещё и тыкает мне…
Интерфейс всё ещё висел перед глазами, добавляя красное окно с заданием поверх лица полицейского. Очень удобно. Как смотреть фильм с субтитрами, только субтитры угрожают некрозом миокарда.
— Ладно, — я сел на край стола. — Давайте начнём с начала. Кто вам сказал, что я что-то извлёк и навредил пациенту?
— Мне не сказали. Я видел.
Пф. Видел он… да и вообще, с какого хрена Дима позволил тебе посмотреть запись? Но ответа на этот вопрос у меня не было…
Хотя кому я вру? Был! Явно сам Зуев потребовал дать всё, что нужно, и Дмитрий Борисович просто зассал. Фу. Поэтому я решил немного поиграть в дурачка:
— Где вы это видели?
Мой вопрос вызвал у полицейского усмешку. Он чуть подался вперёд, и его глаза сузились.
— Валяете дурака, доктор Ким? — он постучал пальцами по столу. — На записях с камеры в операционной! Ваш учредитель предоставил её по моей просьбе! Добровольно, что важно.
Ну, как я и предполагал. Только не добровольно, а по звонку вице-губернатора, после которого Дима решил отдать записи с камер полиции, чтобы спасти свою задницу. А всё почему? А потому: если сын вице-губернатора помрёт в его клинике — это не просто проблема. Это конец бизнеса, репутации и, возможно, свободы.
— А вы внимательно просмотрели запись?
— Более чем! — он стал говорить чуть громче, выпрямившись в кресле.
— И? Вы увидели пустые щипцы, затем — как я падаю без сознания! Если бы вы смотрели внимательнее, то обратили бы внимание на то, что щипцы были пустыми! Я ничего не доставал!
Наступила пауза. Морозов прищурился, слегка наклонив голову, и я понял, что попал в яблочко. Он смотрел запись операции как обычные люди, мол, общее впечатление, движение, факт. А не так, как смотрят хирурги или реально серьёзные следователи: кадр за кадром, деталь за деталью.
— Я видел, как вы тянете руку, — сказал он чуть медленнее, поглаживая подбородок. — И как щипцы закрываются! Вы потянули за что-то!
Закрываются? Ну… не то чтобы это было правильным термином.
— Не закрываются, а смыкаются, — всё же поправил его я. — Если бы я что-то выдернул, там кровищи бы было — закачаешься!
Он тут же прикрыл рот. Это было моей маленькой победой над его глупостью и невнимательностью. Он сощурился, губы плотно сжались, и я понял, что он переваривает информацию.
— Хорошо, — он откинулся на спинку кресла, немного расслабившись, и заложил ногу на ногу. — Допустим, вы ничего из него не достали и не навредили. Но тогда поясните-ка мне, почему состояние пациента ухудшилось именно после того момента?
«Как таких вообще берут в органы? Или он думает, что всё всегда взаимосвязано?»
— Потому что у него панкреонекроз, — спокойно ответил, сжав пальцы в замок. — Вы знаете, что это?
— Нет.
— Это когда поджелудочная железа переваривает сама себя. Плюс… — я чуть скривил губы. — Эта болезнь летальна в кое-каких случаях. Так что состояние пациента может ухудшиться в любой момент, независимо от того, прооперировали его или нет. Мы не можем с уверенностью сказать, что операция поможет на все сто процентов!
Я говорил уверенно, потому что это была правда. Панкреонекроз непредсказуем! Пациент может умереть до операции, во время неё или после. От сепсиса, от шока, от полиорганной недостаточности. Но был ещё один момент…
Я словно знал наверняка, что состояние Артёма ухудшилось не из-за панкреонекроза. Оно ухудшилось потому, что я извлёк тот самый осколок, которого как бы и не существовало. Который, как я уже для себя решил, был связан с тем красным текстом, что сейчас висел перед моими глазами.
— Я хочу увидеть пациента, — неожиданно заявил Морозов.
— Нет!
— Это не просьба! — он резким движением упёр ладони в стол и подался вперёд.
— И это ничего не меняет, — я встал со стола и, скрестив руки на груди, начал смотреть на полицейского с неприкрытой неприязнью. — Пациент в реанимации. Доступ имеют только лечащие врачи и родственники — вы к ним не относитесь.
Он поднялся: резко, рывком, отодвинув кресло так, что оно с грохотом ударилось о стену. Челюсть напряглась, на виске вздулась жилка. Он на секунду зажмурился, словно сдерживая себя, а потом открыл глаза.
— Вы понимаете, с кем разговариваете? — голос стал тише.
— А вы? — я не отвёл взгляда.
— Доктор Ким, — он стал говорить ещё тише. — Ваш пациент умирает, и Алексей Петрович Зуев очень хочет знать причину. Если вы не поможете мне сейчас, я вернусь с ордером. И тогда я буду задавать вопросы не в вашем кабинете, а в участке.
На этой доброй ноте он повернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. А я стоял и смотрел ему вслед. Сердце стучало неровно, перебоями, и интерфейс радостно показывал мне: пульс 102, давление 140 на 95, уровень кортизола повышен.
«Спасибо, система. Очень информативно».
Когда внутри всё успокоилось, я медленно и молча вернул кресло на место. Посидел ещё с минуту и повернулся к двери, прикидывая, закрывать или нет. В тот же миг на столе завибрировал телефон.
Подошёл, посмотрел на уведомление от Димы, которое гласило:
«Звони. СРОЧНО».
Даже не «позвони», а «звони». Без вопросительного знака, без «если можешь». Точка. Дима использует точки, когда по-настоящему напуган. Обычно он пишет, как подросток: куча восклицательных знаков, смайлики, голосовые на две минуты. А тут — три слова и точка.
Только вот звонить я не стал, вместо этого вышел из кабинета и направился к лестнице. Не стал идти к лифту, ибо это было потерей драгоценных двадцати секунд, а также был шанс встретить кого-то из персонала.
Уж что-что, а разговаривать с ними я не хотел. Вопросы — потеря времени.
На втором этаже меня перехватила Света. Молодая медсестра из хирургического отделения. Двадцать три года, хрупкая на вид, с огромными глазами и косой, которая всегда выбивалась из-под шапочки. Она была из тех, кто краснел, когда я проходил мимо, и путалась в словах, когда я что-то у неё спрашивал.
Одним словом, я был ей симпатичен.
— Александр Сергеевич! — она буквально выпалила имя-отчество на остатке дыхания. — Я… то есть… мы слышали, что вам стало плохо во время операции…
— Слухи преувеличены, — сухо ответил, не сбавляя шага.
— Но Лиза сказала, что у вас была остановка сердца!
Кто б сомневался, что Лиза не упустит возможности обсудить в курилке мою смерть. Или, что вероятнее, в ординаторской, потому что Лиза не курила. Хотя чему я удивляюсь?
— Лиза преувеличивает, — я свернул за угол.
— Но… — послышалось вслед.
— Света, — я остановился, обернулся. Девушка стояла, прижавшись к углу стены. — Артём Зуев в какой палате?
— Ре… реанимация. Третья палата.
Я пошёл дальше, оставив её стоять с открытым ртом. Возможно, надо было сказать спасибо за информацию.
Реанимация находилась на первом этаже, в самом конце коридора, за двойными дверями с кодовым замком. Я набрал код — дату открытия клиники, потому что Дима считал, что это «символично», — и сразу же направился в третью палату.
Первым, что я услышал у нужной двери, был писк мониторов. Ритмичный, монотонный, как метроном. Только метроном отмеряет время, а эти аппараты — жизнь. Вторым, что я услышал, были голоса, а точнее — ровно два.
Один принадлежал Марине Игоревне, анестезиологу, которая дежурила после операции. Второй — Диме, который говорил быстро, нервно и слишком громко для реанимации.
— Я не понимаю, почему вы мне ничего не сказали! — это был Дима.
— Я говорила, Дмитрий Борисович! Звонила вам три часа назад!
— Я спал!
— Это не моя проблема, Дмитрий Борисович.
Я остановился у двери, не решаясь войти. Через стеклянную вставку видел картину: Дима стоял у постели Артёма, скрестив руки на груди, в том самом бежевом пиджаке, который стоил как две зарплаты старшей медсестры. Марина сидела на стуле рядом с мониторами, спокойная, как танк. Она была из тех людей, которых невозможно выбить из колеи. Землетрясение, ядерная война, конец света: Марина бы просто спросила, нужно ли увеличивать дозу пропофола.
Но, когда всё же я вошёл, оба замолчали и уставились на меня.
— О, — протянул Дима. — Живой.
— Не сказал бы, что ты этому рад, — сухо ответил я.
— Это не радует и не огорчает. Но, чтоб ты знал, Саня, твой пациент умирает, а полиция рыщет по клинике!
Всё таки умирает… ладно, разберёмся.
— Знаю. Ко мне тут заходил один мудак в погонах.
Дима прищурился, затем усмехнулся, мотнул головой и спросил:
— И что он хотел?
— Узнать, что я извлёк из пациента. Или как я мог ему навредить.
— А что ты извлёк?
Ничего. Ну, почти ничего. Просто коснулся чёрного осколка, которого не существовало, получил татуировку на ладони, красный интерфейс в глазах и смертельный диагноз с таймером на тридцать дней. Мелочи.
— Ничего, — сказал я вслух. — Я ничего не доставал и ничего ему не отрывал. И, если у тебя больше нет вопросов, отойди, дай я посмотрю на своего пациента.
Он отступил, и я подошёл к койке.
Артём выглядел почти так же, как и утром: бледный, желтоватый, с кислородной канюлей на носу. Хотя нет, я ошибся.
Он не был бледным, а каким-то серым, что ли… С причудливым оттенком, который я видел только один раз в жизни — у пациента с отравлением серебром. Но серебро здесь ни при чём.
— Когда ухудшилось? — спросил я Марину.
— Первый раз три часа назад. Последний… ну, примерно час назад. Давление упало, сатурация начала плавать. Я сделала экстренный забор крови и отправила в лабораторию.
— Результаты?
— Вот, — она протянула планшет. — Сам посмотри.
Я взял планшет и уставился в экран. Первое, что бросилось в глаза, — гемоглобин. Восемьдесят! Утром было сто тридцать. Значит, он потерял пятьдесят единиц гемоглобина, причём без видимого кровотечения.
Это невозможно. Ну, почти невозможно. Организм не может так быстро разрушить гемоглобин, если только…
— Билирубин? — спросил я.
— Тридцать два.
Норма билирубина была до двадцати одного. Тридцать два — это гемолиз. Причём массивный. Но откуда? Мы проверили совместимость крови перед операцией, всё было чисто. Трансфузия прошла без реакций.
— Тромбоциты?
— Восемьдесят тысяч.
Восемьдесят. При норме от ста пятидесяти до четырёхсот. У Артёма Зуева развилась тромбоцитопения, и я…
Чёрт возьми, у него началось внутреннее кровотечение?
— Марина, — я поднял взгляд, не совсем веря в то, что увидел. Но сказал очевидное: — Это похоже на внутреннее кровотечение.
— Я знаю, — она кивнула. — Но обезвоживания нет, он не потеет, и… да много всего говорит об обратном. Поэтому и позвонила Дмитрию Борисовичу. Не знала, спите вы, Александр Сергеевич, или нет.
Дима за моей спиной завозился, но я его проигнорировал. Вместо этого посмотрел на капельницы: физраствор, анальгетики, антибиотики — стандартный набор после лапаротомии. Ничего лишнего.
А потом я посмотрел на мочу в мочеприёмнике.
Она была тёмной. Не концентрированной, как при обезвоживании, а именно тёмной. Цвета крепкого чая. Или… старой крови.
— Моча тёмная? — спросил я.
— Уже как два часа, — кивнула Марина. — Я думала, что это обезвоживание, но инфузия не помогает.
Гемоглобинурия. Моча цвета крепкого чая при низком гемоглобине и высоком билирубине — классическая триада гемолитического криза. Но причина?
Я отложил планшет и подошёл ближе к Артёму. Присел рядом с койкой, взял его руку за запястье. Кожа была холодной, сухой. Пульс нитевидный, сто двадцать в минуту. Я прижал два пальца к лучевой артерии, пересчитал удары, потом проверил ещё раз — на всякий случай. Но это было не самое страшное.
Самое страшное было то, что я увидел, когда посмотрел на его предплечье.
Вены… Они были… тёмными, как будто по ним текла не кровь, а чернила. Я перевернул его руку, провёл подушечкой пальца вдоль сосудистого пучка — кожа казалась нормальной, а вены под ней — нет. И когда я присмотрелся, то заметил, что тёмные участки расходились от места введения катетера, как ветки дерева. Как трещины на льду. Как…
И тут интерфейс сработал.
Красная надпись вспыхнула прямо над телом Артёма, крупная, пульсирующая, с эффектом, который я мог описать только как «кровоточащий неон».
Я моргнул. Надпись не исчезла.
Восемнадцать часов. У Артёма было восемнадцать часов. Я вцепился в край матраса, потому что пальцы вдруг ослабли сами собой.
— Саша? — голос Димы прозвучал откуда-то издалека. — Ты чего замер?
Я не ответил. Потому что в этот момент интерфейс сделал что-то новое. Не просто показал текст — он показал… оптику.
Мир перед глазами сменился. Как будто я надел очки, только вместо стекла — красный фильтр. Обычные цвета побледнели, а то, что было скрыто, стало видимым.
И я увидел нити.
Чёрные, тонкие, как паутина, нити, которые тянулись от места введения катетера внутрь руки Артёма. Они были в его венах, обвивались вокруг сосудов, врастали в стенки. Я мог видеть, как они пульсируют! И не в такт сердцу, а в собственном ритме, более медленном. Как будто внутри Артёма жил кто-то другой. Со своим сердцебиением и пульсом.
Я перевёл взгляд на шею, чуть наклонив голову, — нити были там. Потом на грудь — и там тоже. Они расходились от места введения катетера по всей сосудистой системе, и везде, где они проходили, вены были тёмными. Я машинально провёл рукой перед глазами… нет, это не мерцание, не галлюцинация от усталости. Нити оставались на месте.
— Боже мой… — прошептал я, и собственный голос показался чужим.
— Что боже мой? — Дима подскочил ко мне, заглядывая через плечо. — Что ты видишь?
Он схватил меня за локоть. Я дёрнулся, непроизвольно, и его рука соскользнула.
Я не знал, что сказать.
«Я вижу чёрные нити, которые пожирают сосуды нашего VIP-пациента»?
Это был хороший способ получить направление в психиатрическую клинику. И не в ту, куда кладут богатых пациентов, с мягкими стенами, а обычную, с решётками на окнах.
Да и вообще, что бы я сделал дальше? Откровенно признался Диме? Попросил его тоже посмотреть?
Он же ничего не увидит. Никто не увидит. Только я. И эта красная надпись, которая всё ещё пульсировала над Артёмом! Но я должен был проверить…
— Ничего странного, кроме серости кожи не замечаете? — я провёл пальцем по коже, там, где были нити.
— Не, а что такое, Саш? — спросил Дима.
— Ничего, — я мотнул головой, и мир вернулся к нормальной цветовой гамме.
Нити исчезли, надпись тоже. Артём лежал бледный, с обычными венами… никаких нитей… твою же мать…
— Мне нужно в лабораторию.
Я разжал пальцы, которыми машинально сжимал край матраса… да так, что фаланги были белыми. Вытер ладонь о штаны. Встал, отошёл от койки на шаг, потом ещё на один…
— Какую лабораторию? — Дима развёл руками, не понимая. — Там же всё отправлено!
— Мне нужно посмотреть кровь собственными глазами. Не на бумаге!
Я уже шёл к выходу, и в голове стучала одна мысль: четырнадцать процентов. Если нити распространяются с такой скоростью, то к утру они доберутся до жизненно важных органов. И тогда никакая хирургия не поможет. Никакая.
Я был уверен: внутреннего кровотечения у него не было!
Может, может, в крови будет что-то видимое? Под микроскопом, например…
Что-то, что объяснит, почему этот мальчик умирает.
Дима тут же бросился за мной.
— Саня, постой! Ты мне ничего не объяснил! Что с парнем?
— Не знаю.
— Как «не знаю»⁈ Ты же главный хирург! У тебя опыта — хоть жопой жуй!
— В том-то и дело, что хирург, а не ясновидящий! — я резко обернулся. — Дима, послушай меня, мне нужно время. И мне нужно, чтобы ты отвлёк Зуева и его мента! Понимаешь? Не надо решать проблему, а просто… сделай так, чтобы у меня было время!
— Так это внутрянка всё же?
— Нет. Похоже, но не оно!
Лаборатория находилась в подвальном этаже, рядом с моргом. Это было ещё одно решение Димы, которое я не одобрял: размещать лабораторию рядом с моргом «для экономии пространства». В итоге лаборанты ходили мимо холодильников с покойниками и, по словам Наташи, одной из медсестёр, иногда слышали странные звуки. Я объяснял это вентиляцией, а Наташа — призраками.
Лаборатория была пустой, а выглядела, наверное, как любая другая частная лаборатория: с рядами анализаторов и микроскопов. Я включил свет, подошёл к центрифуге и достал пробирку с кровью Артёма. Она стояла в ряду с другими, помеченная этикеткой «Зуев А. П., 22 года, реанимация».
Кровь была тёмной. Не коричневой, как бывает при гемолизе, а именно тёмной, почти чёрной.
Я набрал каплю на стекло, накрыл покровным и сунул под микроскоп. Включил, настроил фокус…
— Твою же мать…
Эритроциты. Они были… неправильными. Они были нормальной формы, двухвогнутые диски, как и положено. Но внутри каждого из них было что-то. Точки. Чёрные крошечные точки, которые двигались.
Я отодвинулся от микроскопа и уставился на стену.
«Это невозможно», — сказал мой внутренний голос.
«А что тогда возможно?» — ответил другой внутренний голос — тот, который больше походил на голос ворчливого старика.
И нет, я не страдаю раздвоением личности… просто… иногда так проще.
Я снова посмотрел в микроскоп. Точки по-прежнему двигались, и, присмотревшись, понял: они делились! Одна точка становилась двумя, две — четырьмя, ну и так далее…
— Чёрт, — выдохнул я.
Новое окно всплыло перед глазами, но на этот раз не красное, а серое, с зелёной рамкой.
Базовая визуализация. Отлично. Я видел чёрные нити в венах и в эритроцитах. Очень полезно. Если бы мне ещё и объяснили, как это лечить…
Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Интерфейс не исчез, но перестал быть таким навязчивым: текст побледнел, словно понял, что я не собираюсь с ним взаимодействовать.
«Думать! У меня опыта — хоть жопой жуй! Дима же правильно сказал! Я решал проблемы, которые казались нерешаемыми. Дифференциальный диагноз — мой братан!»
— Итак, что мы имеем?
Пациент с панкреонекрозом, успешно прооперированный. После операции — резкое ухудшение: гемолиз, тромбоцитопения, потемнение крови, тёмные вены, чёрные точки в эритроцитах, чёрные нити в сосудах. Это явно не внутреннее кровотечение… точнее, часть из того, что казалось нормальным, указывало именно на него. Но вся эта чернота…
Осколок…
Я снова открыл глаза и посмотрел на ладонь. Геометрический рисунок, круги с линиям. Не стирался, не реагировал на воду. Это не ожог. Это не татуировка.
Это… метка? Печать? След контакта с чем-то, что не принадлежит этому миру?
И если осколок оставил след на мне, то что он оставил в Артёме?
Проклятый объект. Система, или как ещё назвать эту хрень, называла осколок проклятым объектом. И последствием его воздействия стала тканевая деградация. Чёрные нити, чёрные точки — это и есть деградация. Разрушение тканей изнутри.
«Но как это остановить?»
Я посмотрел на эти все «буковки текста» перед глазами, которые словно понимали моё состояние и были не такими яркими. Но интерфейс молчал, не давал мне никаких инструкций, подсказок или прочей дичи.
Перед глазами всё так же был только статус, осколки и задание найти второй.
— Ну и нахрен ты мне тогда нужна? — процедил я сквозь зубы.
И в этот момент кто-то постучал в дверь лаборатории.
Я тут же машинально закрыл микроскоп крышкой и обернулся. В проёме стояла Лиза.
Она была всё в том же белом халате, который идеально подчёркивал её фигуру, с каштановым пучком на голове и той самой родинкой над губой. Но в этот раз её лицо было не кокетливым, а обеспокоенным. Настоящим обеспокоенным, не игровым. Глаза чуть распахнуты, губы поджаты.
— Саша, — она говорила тихо, чуть наклонив голову. — Борисыч сказал, что ты здесь, и я это… принесла тебе кофе.
В руке у неё был стаканчик с надписью «Медисфера», из которого поднимался пар. Она протянула его мне, и я машинально взял — не потому, что хотел кофе, а потому, что руки делали это на автопилоте. Пальцы обхватили тёплый картон, и я почувствовал, как немного отпускает напряжение в кистях.
— Спасибо, — сказал я, не глядя на неё.
— Я слышала про твоего пациента, — она отошла от стола и облокотилась плечом на стеллаж, скрестив руки под грудью. — Что с ним?
— Работаю над этим, — я отвёл взгляд в сторону, покручивая стаканчик в руках.
— А ещё, Саш… — её голос стал тише. — Я узнала, что Зуев-старший позвонил в министерство здравоохранения! Пять минут назад. Ну и Борисыч просил тебе передать, что, если парень помрёт, нас закроют. Не просто штраф, а лишение лицензии.
— Ага.
— И что делать-то теперь?
Я отпил кофе. Он был хороший, крепкий, с правильной горчинкой. Лиза знала, как я люблю. И это было частью проблемы… она слишком много знала обо мне, а я не знал о ней почти ничего. Кроме того, что она старшая медсестра оперблока, ей двадцать семь лет, не замужем и хочет меня.
— Лиз, — я поставил стаканчик на стол и повернулся к ней лицом. — Мне нужно побыть одному.
— Я могу помочь, — она оттолкнулась от стеллажа и сделала шаг ко мне.
— Нет, не можешь.
— Почему? — её брови сошлись к переносице, а затем она прикусила нижнюю губу. — Потому что я медсестра? Не мой профиль?
— Потому что ты не понимаешь, с чем мы имеем дело, — я посмотрел ей прямо в глаза, и, кажется, ей что-то не понравилось в моём лице. Девушка чуть отступила.
— Так объясни! — она шагнула обратно, вцепившись пальцами в край халата, и в её лице появилось упрямство, а может, и обида.
— Лиза, — я говорил тихо и ровно. — Я ценю, что ты беспокоишься. Но есть вещи, с которыми я должен разобраться сам. Не потому, что я не доверяю тебе, а потому, что это… не медицинская проблема.
— Не медицинская? — она приподняла бровь. — У твоего пациента внутреннее кровотечение! Как это не медицинская проблема?
— Нет, это не оно. И поверь: в учебнике анатомии нет раздела про чёрные нити, которые пожирают сосуды.
Тут же воцарилась тишина. Я видел, как меняется её лицо. Упрямство сменилось замешательством, замешательство — чем-то похожим на страх или непонимание.
— Какие нити? — прошептала она.
И вот тут я понял, что ляпнул. Потому что объяснить то, что я вижу ненормальные вещи, это прямой путь в палату номер шесть, в психиатрическое отделение.
— Фигура речи, — быстро сказал я. — Я имею в виду тромбы. Микротромбы. Сложный случай, нужна консилиумная диагностика.
Она не поверила. Я видел это по её глазам. Но кивнула и отступила от дверного косяка.
— Хорошо, — сказала она. — Но, если тебе понадобится помощь, любая, я рядом.
И ушла. Каблуки цокали по плитке быстро, нервно. Я слушал этот звук, пока он не затих, и потом выдохнул.
Ладно, теперь я один… надо подумать…
Вернулся к микроскопу. Снова посмотрел на эритроциты. Чёрные точки по-прежнему двигались, делились, жили. И они не были похожи на что-то известное.
И вдруг мне в голову пришла мысль, от которой стало как-то не по себе.
Что, если это не живой организм? Что, если это… реальное проклятье, мать его? Что-то, что было заложено в осколок и активировалось при контакте?
Проклятый объект. Система называла его именно так. Проклятый. Не инородный, не паразитический, не инфекционный, а проклятый. Это слово имело не биологическую, а мистическую природу. И если природа мистическая, то и лечение должно быть…
Каким?
— Да не, это вообще уже ни в какие ворота, — я аж опешил от собственного предположения. — Какая ещё, на хрен, мистика?
Я отодвинулся от микроскопа и уставился на интерфейс. Он по-прежнему молчал, показывая только статус, осколки и задание. Никакой кнопки «помощь», никакого меню, никаких настроек.
Но в предыдущий раз, когда я подумал про статус, он появился. Когда я подумал про Лёху, появилась информация о нём. Может быть, система реагирует на мысли? На намерения?
Я закрыл глаза и сосредоточился.
«Так, проклятье ты там, осколок или прочая ересь… в общем, мне нужно знать, как лечить тканевую деградацию. Мне нужно знать, что убивает чёрные нити!»
Открыл глаза. Интерфейс по-прежнему не изменился.
— Ну же, — процедил я. — Ты же показала мне статус, осколки, задание. Покажи лечение!
Ничего.
«Может, не так формулирую? Как там было…»
— Способность: Видение Аномалий, — сказал я вслух. — Информация о лечении тканевой деградации.
И в этот момент появилось новое окно — серое, с красной рамкой. Текст мелкий, плотный, как выписка из медкарты.
Я читал и чувствовал, как рот сам собой открывается… Наверное, челюсть в скором времени должна была упасть на пол… ибо… десять миллилитров четырёхпроцентного калия хлорида — это жопа!
Для непосвящённых я бы пояснил, что калия хлорид — это препарат, который используют при дефиците калия. В малых дозах, разумеется, полезно, в средних — только для терапии, а в больших — смертельно. Десять миллилитров четырёхпроцентного раствора содержат четыреста миллиграммов калия. Это огромная доза. При внутривенном введении она может вызвать остановку сердца.
Я знал это, потому что именно калия хлорид использовали или используют в смертельных инъекциях в некоторых штатах США. Это один из трёх компонентов, которые вводят осуждённым. Два других — тиопентал натрия и панкурония бромид.
И система предлагала мне ввести его пациенту.
В интерфейсе появилась дополнительная строка — красная, мигающая:
Пять процентов — это двадцать миллиграммов калия. Двадцать миллиграммов — это примерно половина капли. Если я ошибусь на половину капли, то Артём умрёт. Не от тканевой деградации, а от моей руки.
Я закрыл глаза…
Да что мне делать-то? Это уже ни в какие рамки не лезет!
А если я вызову консилиум? Скажу, что обнаружил странную патологию и предлагаю экспериментальное лечение? Кто-нибудь подписал бы протокол, в котором указана смертельная доза калия? Нет, никто из врачей моей клиники это не подпишет!
Значит… рискнуть?
Открыл глаза, поднялся, подошёл к шкафу с реагентами и начал искать… Хлорид натрия 10% есть, это стандартный гипертонический раствор, лежит в каждом отделении реанимации. Аскорбиновая кислота 5% тоже есть, используется при интоксикациях. А вот калия хлорид 4%…
Нашёлся! Третья полка, крайний флакон. Двадцать миллилитров, стеклянная ампула, сине-белая этикетка. Я взял его в руки и повернул: калия хлорид 40 мг/мл. Растворитель: вода для инъекций.
Сорок миллиграммов на миллилитр. Мне нужно десять миллилитров, то есть четыреста миллиграммов. Десять миллилитров из двадцати — ровно половина ампулы.
Половина. Ничего сложного. Медсёстры набирают дозы каждый день, по десять раз на дню. Это рутинная процедура. Только вот в данном случае от этой рутинной процедуры зависит чья-то жизнь. И моя свобода.
Я поставил флаконы на стол и пошёл к раковине. Открыл кран, пустил холодную воду, подставил руки.
— Ладно, — сказал я своему отражению в тёмном стекле шкафа над раковиной. — Делай что должен.
Высушил руки. Вернулся к столу. Взял шприц на сто миллилитров, большой, для химиотерапии. Вскрыл упаковку, присоединил иглу.
Первый компонент — хлорид натрия 10%, пятьдесят миллилитров. Набрал до отметки.
Второй компонент — аскорбиновая кислота 5%, двадцать миллилитров. Набрал в тот же шприц. Жидкости смешались, цвет не изменился.
Третий компонент — калия хлорид 4%, десять миллилитров. Половина ампулы.
Я взял ампулу, отломил кончик… взял воду для инъекций… смешал полностью. Затем поднёс к шприцу, начал набирать. Жидкость поднималась в цилиндре: один миллилитр, два, три…
Медленно, стараясь не дышать, набрал последний миллилитр. Стоп. Десять!
Поднял шприц на уровень глаз, посмотрел на отметку. Убедился, что было точно десять.
По итогу в шприце было восемьдесят миллилитров жидкости: пятьдесят натрия хлорида, двадцать аскорбиновой кислоты, десять калия хлорида. Бесцветная, прозрачная, невзрачная ересь, которая должна была сжечь чёрные нити и спасти жизнь.
Или убить.
Я вышел из лаборатории и направился к реанимации. Дошёл… остановился. Вдохнул. Выдохнул. Вдохнул ещё раз.
Красный интерфейс показывал:
Уже семнадцать… за двадцать минут набралось три процента. И, как мне показалось, скорость увеличилась…
Я набрал код, открыл дверь и вошёл.
В реанимации по-прежнему было тихо, посторонних не было. Марина сидела на своём месте, листая что-то в планшете. Артём лежал неподвижно, мониторы пикали в своём ритме. Капельницы капали. Жизнь текла.
— Что это у тебя? — Марина кивнула на шприц.
— Экспериментальное лечение, — ответил я, подходя к койке.
— Какого рода?
— Я не могу объяснить, просто выйди на пять минут…
Она округлила глаза и уставилась на меня… в общем… пялилась долго, внимательно, а затем без лишних слов просто встала и вышла, закрыв за собой дверь на ключ.
Фух… слава богу…
— Ну, дружище, — обратился к пациенту. — Поехали…
Система тут же уведомила меня, что интеграция стала ещё больше. И я даже не понимал, по какой причине она росла. Может, потому что я принял решение, которое бы не принял раньше… может, потому что я использовал непонятный навык.
А может, и не было никакой причины, почему эта хрень росла.
Включил Видение Аномалий по тому же принципу. И мир перед глазами тут же приобрёл красный оттенок.
Надел перчатки, а затем поднёс иглу к вене… сосчитал до трёх, и… началось.
Ввёл один миллилитр жидкости внутривенно!
Интерфейс тут же уведомил:
Два миллилитра.
Чёрт возьми, да они реально умирали! Нити пропадали! Аху…
Семь. Восемь. Девять.
Я видел, как нити бледнеют, становятся серыми, а потом тупо растворяются! Моё сердце бешено колотилось — то ли от восторга, то ли от триумфа… ведь я нашёл решение!
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Тринадцать. Четырнадцать.
Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.
Двадцать.
Я закончил вводить препарат и вытащил иглу. Прижал вату к месту инъекции, держал, считал до десяти. Поднял глаза на мониторы. Пульс — 86. Давление — 115 на 75. Сатурация — 99. Всё в пределах нормы. Лучше, чем было до инъекции.
И тут Артём вздохнул! Глубоко, полной грудью, как будто впервые за долгое время. Кожа начала розоветь на глазах. Сероватый оттенок уходил… вообще с неестественной скоростью!
Я выпустил вату, снял перчатку и посмотрел на свою ладонь. Геометрический рисунок по-прежнему был на месте, но, если присмотреться, он стал чуть ярче, чуть чётче. Как будто он тоже получил что-то от того, что я только что сделал.
Опыт носителя? Боже, реально как в игре!
Но вот только я играл с жизнью человека, и за это система выдала мне опыт.
Да оно и не новое… оно уже было…
Но всё же… двадцать девять дней. Почти месяц. И где-то нужно найти ещё четырнадцать осколков. Четырнадцать проклятых объектов, которые кто-то раскидал по живым людям и которые пожирают их изнутри, как я понимал, если судить по Артемию.
И я, видимо, единственный, кто это видит, кто может это остановить.
Главный хирург клиники с красным интерфейсом и татуировкой на ладони, у которого осталось двадцать девять дней до смерти от болезни, которой у него нет.
Я закрыл глаза и тихо выругался.
Хотите забавную вещь? Человек, который натравил на меня своего ручного мента, который… решил, что я навредил его сыну… в общем, в данный момент он рыдал!
Зуев-старший стоял в моём кабинете, уткнувшись в плечо, и плакал! И это, прошу заметить, не пятница! А среда! Не знаю, правда, к чему это я.
Скажу так: прошло два дня с того момента, когда я ввёл пациенту коктейль с калия хлоридом. И не убил его!
— Александр Сергеевич, — он шмыгал носом, и я понимал, что халат придётся стирать. — Я хочу… то есть мы с супругой хотим выразить вам…
— Не надо, — я отстранился, посмотрел на халат и вздохнул. Блин, реально стирать! — Я просто делал свою работу.
— Но я был не прав… оказывается, вы не вредили, а спасли ему жизнь! Врачи в областной говорили, что шансов не было!
«В областной? Интересно выходит… я прекрасно помню, что мы „первые“, кто вообще обнаружил и взялся за Артёма. Неужели кто-то, кроме нашей клиники, видел его анализы?»
Здесь стоило бы поругаться, надавать Диме по ушам, высказать своё нужное мнение Зуеву, но я вежливо промолчал. А вот мужчина похлопал себя по пиджаку и через мгновение достал из внутреннего кармана конверт. Толстый. С логотипом банка, чьим зарплатным клиентом был я.
— Мы понимаем, что у вас их и так достаточно, но… — он протянул конверт. — Это бонус!
— Алексей Петрович, — я говорил ровно, но внутри меня кипело раздражение. — Я не беру чаевые за операции. Это клиника, а не ресторан.
Он в буквальном смысле застыл, держа на весу конверт. Лицо его тут же начало меняться: сначала была «маска» шока, затем пришло замешательство. Люди его круга общения не привыкли к таким отказам.
— Но…
— Если хотите помочь, — я сделал пару шагов назад и сел на край стола, — сделайте так, чтобы ваш Морозов перестал ходить по клинике и задавать лишние вопросы. Мешает работать.
Зуев, недолго думая, убрал конверт на место. Затем подошёл ко мне и протянул руку. Не сказать, что мне очень хотелось жать её, но пришлось. Рука была влажная, но… Костяшка его большого пальца была холодной, что говорило о вегетососудистой дистонии!
— Вам бы обследоваться, — подметил я, но он решил ничего не уточнять. Молча кивнул и вышел, чуть не столкнувшись с Дмитрием Борисовичем, который явно подслушивал наш разговор.
Собственно говоря, начался самый настоящий спектакль, как только главврач переступил порог моего кабинета.
— Ты чё, ипанулся⁈ — он схватил меня за плечи. — Там полмиллиона было! Полмиллиона!
Откуда это он знает⁈ Вопрос, если честно, хороший, только вот ответ неутешительный.
Психи Димы были обусловлены тем, что у него и у Зуева была договорённость. Типа «сына прооперируете — получите бонус сверху». И Дима, зная сумму, теперь возмущается не моими принципами, а тем, что я лишил его части дохода.
Только вот чего так психовать? Дима никогда не был жадным, да и половина «конверта» для него — не сумма.
Пальцы Димы впились мне в плечи, и я вернулся в реальность.
— Сань, ты меня слышишь⁈
— Слышу, — я снял его руки со своих плеч. — Отпусти.
— Саша, полмиллиона! Ты понимаешь, что мы могли бы на них…
— Что? — я посмотрел ему в глаза. — Что мы могли бы на них, Дима?
Он замолчал и застыл, что означало только одно: в его голове прокручивались варианты ответа. И явно он планировал потратить их на что-то личное, не для клиники.
— Оборудование купить, — наконец выдавил он. — Новую видеоэндоскопическую систему! Ту, что ты хотел!
«Ага, ну да, конечно».
— Считай, что поверил, — я снял халат, скомкал его и бросил в корзину для грязного белья. — Если хочешь 4K-стойку, то есть бюджетные опционы, я скидывал тебе ссылки три месяца назад.
Понимая, что деньги улетучились и никакого процента он не получит, Дима опустил голову, как бы показывая, что он расстроился. Но мне было до лампочки. Я обошёл его и направился к двери.
— Сань… — послышалось вслед. — Ты это…
— Я тебя услышал. В следующий раз буду отправлять таких к тебе. А теперь отстань. Я в операционной. У меня ещё двое сегодня.
Следующие два дня прошли в странной полудрёме. Я ходил по клинике, делал обходы, смотрел анализы, проводил плановые консультации. Всё как обычно, кроме одной маленькой детали: красный интерфейс никуда не делся.
Жить, согласно системе, мне оставалось не так уж и много. Двадцать пять дней и двенадцать часов.
И эти «часики», которые работали в обратную сторону, были постоянно перед глазами. Единственное, что я смог сделать со своей «системой», так это текст тусклее. Так, чтобы он перестал мне надоедать и мешать.
А ещё интеграция ползла вверх! Уже было девять процентов, но что будет, когда «загрузка» закончится, увы и ах, я не знал. Мог только гадать.
Иногда интерфейс самостоятельно менял яркость, уведомляя меня о задании. Мол, второй осколок, Саша, его бы нужно найти!
А ещё я не бросил попыток исследовать систему, пользуясь самым обычным поисковиком в телефоне. Ну а что? А вдруг?
В общем, сколько бы я ни копался на форумах, ничего интересного не нашёл. Если не считать кучи корейских книжек, где герой якобы умирал и получал систему. Принцип был понятен, но вот толку-то от этого?
Никакого инвентаря у меня не было, из навыков — только два прикола: «Видение Аномалий, уровень 1» и «Хирургия, уровень 11». Откуда появился второй навык, я не знал, а его уровень… увы и ах — тоже.
Карты не было, журнал квестов показывал только одно задание про осколок. Помощь выдавала ту же ерунду про «проклятые объекты» и «тканевую деградацию», которую я уже видел.
Зато я понял кое-что интересное: система реагировала на людей!
Когда я заходил в палату к больному, интерфейс автоматически сканировал его и выдавал краткую справку: имя, возраст, диагноз, прогноз. Обычная медицинская информация, которую я и так знал. Но иногда появлялась дополнительная строка:
Или:
Я проверил. В обоих случаях система была права. У первого пациента нашли раннюю стадию онкологии, у второго — ошибочно поставленный диагноз. Система не лечила, но она видела то, что не видели другие.
И это меня пугало больше, чем красный текст.
В четверг, ближе к обеду, в приёмный покой доставили нового пациента. Я об этом узнал случайно и, скорее всего, проигнорировал бы «новеньких». А всё почему? Да потому, что если нужен буду — вызовут. Но что-то, как говорится, пошло не так.
Я проходил мимо приёмного покоя, чтобы выйти на улицу и продышаться. Сегодня синоптики обещали дождь, а я любил это «состояние» воздуха, когда дождь вот-вот начнётся.
Короче, всё бы ничего, если бы не уведомление, которое появилось сразу, как только я прошёл мимо «покоя».
Новое окно было ярче, чем все предыдущие!
— Какого чёрта? — выругался вслух. — Кто, где⁈
Огляделся по сторонам. Коридор пустой: ни больных, ни персонала. Только тихий треск старой люминесцентной лампы над головой.
Но уведомление мигало! И, понимая, что я должен это увидеть, шагнул к двери приёмного покоя, переступил порог и замер.
Внутри было пять человек. Двое санитаров, дежурная сестра и двое мужчин. Один их «гостей» сидел на каталке, склонив голову. Руки лежали на коленях, пальцы слегка подёргивались.
Система тут же выдала справку, стоило мне сосредоточиться на пациенте:
«Хм, явно не мой клиент…»
А вот вторым был молодой парень лет, наверное, двадцати пяти, не старше. Но мне как будто что-то мешало увидеть справку о нём. И перед тем как обратиться к своим, я сосредоточился на каждом из них. У всех было стабильное состояние, значит, мой пациент это тот, у стены…
— Ну что тут у нас? — я медленно подошёл к медсестре. — Кто приехал?
Лена, дежурная сестра, обернулась:
— Да вот, одного привезли. С завода… травма, на первый взгляд, несерьёзная.
— А именно?
— Ушибы мягких тканей, ему погрузчиком руку придавило, — она кивком указала на пациента в каталке. — Но рентген всё равно сделаем.
Она ещё раз повернулась к пострадавшему — тот сидел неподвижно, втянув голову в плечи. Обычная картина, в общем. Человек только что пережил несчастный случай. Бледный, потный, ничего особенного.
Система на него даже не прореагировала. Ни единой строчки, кроме базовой справки.
А вот на второго…
Я перевёл взгляд с пострадавшего на того молодого парня. Тот словно почувствовал внимание к своей персоне, поднял голову и слегка кивнул. Приветственно, как будто мы были знакомы.
И вот тут система ожила!
У меня аж глаза округлились от увиденного…
— А этот кто? — спросил я, кивнув на Громова.
Медсестра пожала плечами, но ответ на вопрос мне дал санитар. Один из тех, кто привёз пациента.
— Александр Сергеевич, добрый день, — он протянул руку, и я тут же пожал её. — Этот — да коллега, типа поддержать приехал. А чего?
— Он, случайно, ни на что не жаловался?
— Не-а! Ехал за нами, а чего?
Я оставил этот вопрос без ответа.
Василий Громов стоял у стены и молча улыбался, и в этот момент моё «Видение Аномалий» сработало автоматически.
И я увидел нити. Не такие, какие были у Артёма Зуева: они были толще, красновато-бурого цвета и тянулись из области сердца. Они пронизывали грудную клетку, врастали в рёбра, обвивались вокруг аорты.
— Лена, — я повернулся к медсестре, стараясь говорить ровно. — Позвони в рентген-кабинет.
— Александр Сергеевич, там Семёныч дежурит, он не любит вне очереди… — начала она.
— Скажи, что я направляю. Если что, я сам позвоню.
Лена пожала плечами и пошла к телефону. Санитары переглянулись и вышли в коридор: явно попёрлись на улицу, чтобы покурить. Ну и ладно, пускай…
Я сделал глубокий вдох, размял шею и направился к Громову.
— Молодой человек, — я остановился рядом, скрестив руки на груди. — Вы себя хорошо чувствуете? Бледный какой-то.
Громов повернул голову и… в общем, всё и так было понятно: кожа сероватая, восковая. Губы с синеватым оттенком. Ногти на левой руке слегка посиневшие. Любой терапевт первого приёма засёк бы это за секунду.
— Одышка, — сказал он просто, без утайки. — Заколебала, если честно. По лестнице на третий этаж не могу нормально подняться. От работы, скорее всего.
— Давно?
— Неделю. Может, полторы.
— Ещё что-нибудь беспокоит?
Он не сразу ответил, увёл взгляд, нахмурился, словно думал, стоит говорить или нет, и всё же заявил:
— Здесь иногда побаливает, — он приложил ладонь к груди, чуть левее центра. — То колет, то давит… неприятно, в общем.
— Как часто?
— Да не знаю даже… Вот ночью — постоянно, если на левом боку лежу! Переворачиваюсь на спину, — он улыбнулся, — и всё, отпускает!
Стенокардия покоя. Классика. Причина — левый желудочек, который уже не тянет.
— Отёки замечали? Ноги, пальцы?
Громов поднял ладонь и показал. Пальцы были припухшие, кончики — фиолетово-синие.
— По утрам. Как будто в ледяной воде спал. Днём спадает, к вечеру опять возвращается.
Периферические отёки с акроцианозом. Застойная недостаточность кровообращения. Всё складывалось в одну картину, и эта картина была хреновой!
— Головокружения бывают? — продолжил расспросы я.
Громов замялся. Мимика у него была странная: губы подрагивали, а лоб пересекла глубокая морщина. Он явно прикидывал, стоит ли жаловаться дальше или уже и так сглупил. Потом всё-таки кивнул, неохотно, будто признался в чём-то постыдном:
— Бывает. Встаю утром — и в сторону уводит. Думал, давление…
— Александр Сергеевич! — окликнула меня медсестра.
Она уже шла обратно с выражением лица человека, которому только что наступили на ногу.
— Семёныч, — она с силой выдохнула, — послал меня! Вежливо, но послал. Сказал: очередь есть очередь, и он не… — она запнулась, подбирая слово, — … не резиновый. Как всегда, в общем. Сам звоните, Александр Сергеевич, вас он хоть немного слушает.
Я коротко кивнул.
— Василий, секунду.
Отступил на шаг, вытащил из кармана телефон. Набрал номер. Семёныч взял трубку после третьего гудка.
— Чего? — буркнул он вместо приветствия.
— Виктор Семёнович, это Ким. Мне нужно место.
— Александр Сергеевич, у меня там по талонам целая очередь! Мы не поликлиника, а…
— Окно у тебя всегда есть, — сухо ответил я. — Прими, пожалуйста, нового. Срочно.
На том конце трубки недовольно засопели. У Семёныча это было привычкой. Но я знал: он не откажет. Было у нас одно дело полгода назад, после которого он мне по гроб жизни должен.
— Ладно, — выдохнул он наконец.
Я сбросил вызов, убрал телефон, одобрительно кивнул Лене и повернулся к Громову. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на меня с настороженным непониманием.
«Четыре часа, — напомнил я себе. — И сначала надо подтвердить болезнь, вызвать кардиолога… ой… слишком мало времени».
— Так, — продолжил я, — что там с головокружениями?
— Утром, если резко встаю, в глазах темнеет. Секунд пять-десять, потом проходит.
Ортостатическая гипотензия. Снижение ударного объёма.
— А ночью? Просыпаетесь от нехватки воздуха?
Он кивнул.
— Пару раз за эту неделю. Просыпаюсь — не могу вдохнуть. Сажусь на кровать — минут через десять отпускает. Думал… — он опять улыбнулся, но больно уж натянуто, — панические атаки.
Пароксизмальная ночная одышка. Маркер декомпенсации.
— Направьте его в палату интенсивной терапии, — я тут же обратился к Лене, которая ещё не успела уйти. — Срочно!
Самое паршивое из того, что я встречал за все свои одиннадцать лет практики: знаешь диагноз, но ничего не можешь просто взять и сделать! И речь не о смерти, не о запахе хлорки или глупых студентах, нет. Именно то, что ты сам ничего не можешь!
Вот как я могу объяснить своим коллегам, что у Василия Громова в сердце какой-то элемент проклятия? И что мне нужно срочно вскрыть его грудную клетку?
Ответ прост: никак!
Пациент лежал в палате интенсивной терапии, подключённый к аппаратам, и, согласно моему красному интерфейсу, ему оставалось жить три часа две минуты. А согласно медкарте, которую держал в руках наш кардиолог Семён Ильич, у парня была тяжёлая ишемия неясного генеза.
— Ишемия, — Семён Ильич поправил очки и посмотрел на меня, как на слабоумного. — Александр Сергеевич, ну какая операция? У нас нет данных за тромбоз, коронарография чистая. Вы предлагаете вскрывать грудную клетку на основании чего? На основании того, что вам «кажется»?
— Семён Ильич, — я попытался говорить спокойно, но получалось не очень. Ильич меня бесил на подсознательном уровне, причём давно! — Тропонин у него зашкаливает, ЭКГ показывает некроз миокарда, а вы мне говорите не оперировать?
«Если ты мне сейчас скажешь что-то про нитраты, — я окончательно разозлился, — я тебе…»
— А я говорю — нет! Это можно лечить! — кардиолог повысил голос. — Нитраты, антикоагулянты, кислород. Стентирование, если найдём бляшку. Но резать грудную клетку, когда мы даже не видим очага… это не хирургия, Александр Сергеевич! Это…
Он не стал ничего говорить, открыл дверь своего кабинета и ушёл.
«Да ничего я тебе не сделаю», — злоба хоть и осталась, но я понимал, что он прав.
Чёрт бы его побрал, прав! Абсолютно! Во всём! У меня просто не было доказательств…
Я не мог просто перевести парня в операционную и сказать: «Так, мужики, тут у нас проклятый осколок в сердце застрял, будем доставать!»
Меня бы упекли в дурку, а Васю бы это не спасло.
Я стоял в коридоре возле палаты Василия и откровенно тупил. Стиснув кулаки так, что костяшки побелели. Если бы они только видели то, что видел я… жизнь этого парня…
— Сань, — Лёха всё это время стоял рядом, слушал кардиолога. — Ильич прав, — он положил руку мне на плечо, как будто это могло помочь. — Давай понаблюдаем? Вдруг оклемается?
— Он не оклемается, — процедил я, сбрасывая его руку. — Лёх, я тебе говорю, он умрёт до вечера.
— Откуда ты знаешь? — он прищурился.
«Потому что у меня перед глазами висит красный таймер, придурок! А в его сердце — херня из-под коня!»
Но, разумеется, я ответил иначе:
— Чутьё, — огрызнулся я. — Опыт и чутьё!
— Сань… — Лёха понизил голос и придвинулся ближе. — Это не чутьё. Ты после своей клинической смерти сам не свой. Ты на людей странно смотришь, с пустотой разговариваешь…
— Я не разговариваю с пустотой!
— А с кем? С эфирами? С духами пациентов? — он скривился. — Сань, может, тебе отдохнуть? Правда. Обследуй голову, возьми отпуск, съезди в санаторий и, наконец, найди себе девку.
Отдохнуть? Проверить голову? Найти девку?
Я аж зубами скрипнул. Если бы он только знал, что отпуск мне не поможет, в голове у меня не галлюцинации, а чёртов интерфейс с таймером обратного отсчёта, а к свиданиям вид багровых нитей чужих проклятий как-то не располагает! С кем там строить отношения? С некромантом?
Я уже открыл рот, чтобы послать друга подальше, но в этот момент дверь кабинета распахнулась.
Семён Ильич вышел к нам в коридор и, судя по его физиономии, он слышал конец нашего разговора. На его морде была брезгливая улыбочка, от которой меня каждый раз передёргивало.
— Коллега дело говорит, — кардиолог процедил сквозь зубы, глядя исключительно на Лёху, словно меня здесь не было. — Александр Сергеевич, вам не мешало бы прислушаться. Хирург с манией вскрытия всего подряд без показаний — это диагноз. Сами знаете какой.
Он поправил очки, и улыбка стала ещё шире. А вот внутри меня снова вскипела та самая глухая иррациональная злоба. Мы с Ильичом терпеть друг друга не могли с первого дня знакомства. Я понятия не имел, почему меня так тянет ударить его по этим самым очкам, а он смотрит на меня, будто я говно. Ни повода, ни ссоры — просто необъяснимая антипатия. Мы были как два пса, не поделившие территорию.
— Показания у него есть, — процедил я, с трудом сдерживая рык. — Ишемия.
— Ишемия лечится, — отрезал Ильич. — А вот ваша самодеятельность, Александр Сергеевич, убивает пациентов. Идите отдыхайте. Мы с Громовым сами разберёмся.
Он закрыл дверь и направился к лестнице. Я проводил его взглядом, чувствуя, как меня начало потряхивать. Они все правы. Чёрт бы их побрал, они правы!
— Лёх… мы не можем бросить этого пациента!
— А кто его собрался бросить-то⁈ — Лёха почти кричал. — Даже Дима со мной согласен!
Вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло.
— Дима? — я медленно повернулся к нему. — Ты обсуждал мою адекватность с Димой?
— Я обсуждал твоё здоровье! — Лёха тоже перешёл на повышенный тон. — Ты был мёртв, Саша! Две минуты! Ты что, думаешь, это бесследно прошло? Хрена с два!
Примечательно, что именно в этот момент из-за угла выплыла Лиза. Естественно. Она умела появляться именно тогда, когда не нужно. В руках у неё был стаканчик с чем-то.
— Александр Сергеевич, — она приблизилась, протянула стаканчик, и её пальцы нежно коснулись моих. — Вы бледный. Выпейте, у вас наверняка упал сахар.
Я проигнорировал её жест, её касания и её обиженный вздох.
— Лёх, — я смотрел только на друга. — Ты пожаловался на меня Диме?
— Я не жаловался! Я забил тревогу!
На этом я просто развернулся и пошёл прочь. Обсуждать с ними что-либо я не стал — смысл⁈ Через две минуты, закипая от злобы, я заперся в своём кабинете. Улёгся на тот самый дешёвый диван и закрыл лицо ладонями. Система всё равно не гасла, и её текст гласил:
Я пытался выбить из неё ответ: как лечить?
Ведь тот прошлый «коктейль» с хлоридом калия сработал на тканевой деградации! Правда, в этом случае было сердце! Если я введу Васе смертельную дозу калия, его сердце просто остановится. Активировал навык:
Я сосредоточился на информации про заболевание Василия. И система, словно сжалившись, выдала новое окошко:
Это я знал и без системы, ничего нового она мне не сказала. Но вот… ск! У Васи не было никаких дополнительных показаний для срочного хирургического вмешательства!
Через полчаса меня в свой кабинет вызвал главврач. Дима сидел за своим столом, Лёха — напротив, на диване. И, как апофеоз абсурда, в кресле у окна восседал Семён Ильич.
Это был врачебный консилиум по мою душу.
— Присаживайся, Саш, — Дима указал на свободный стул. Он пытался выглядеть солидно, но у него дёргался глаз. Это значило, что он боится. Боится за клинику, за лицензию, за свои деньги.
— Я постою, — сухо ответил я.
— Как хочешь. — Дима откашлялся. — Мы тут поговорили… Коллеги считают, что тебе нужен перерыв.
Ожидаемо. Я понимал, для чего меня вызвали, но это не спасло от вспышки внутреннего гнева:
— Какой перерыв, Дима? У меня пациент умирает!
— У тебя пять пациентов в неделю, и все получают адекватную помощь, — вступил Семён Ильич. — А Громов — мой пациент. И я не дам тебе его резать.
— Ты его убьёшь! — я не выдержал и повысил голос. — Твои нитраты не сработают! Как его состояние? Хуже, да⁈
Им не нужно было ничего на это отвечать, я и так знал это и понимал.
— Хуже — не значит «надо резать», — кардиолог побагровел. — Это значит, мы корректируем терапию! Александр Сергеевич, вы после клинической смерти не восстановились. У вас шок, у вас гиперответственность, у вас, может, дебют психоза!
— Психоз? — я аж рассмеялся. — Слушай, ты, очки-очко и тапочки, если ты ещё раз…
— Саша, — Лёха подался вперёд. — Выдохни и сам подумай, ты требуешь вскрыть человека без… осложнений. Мы следим за его состоянием, ухудшится — Ильич уже сказал, что подкорректирует лечение. Если и тогда будет хуже…
— Времени нет! — возразил я.
— Ни у кого его нет, — заявил Дмитрий Борисович. — Саш, мы просто просим тебя взять отпуск. На пару недель. За счёт клиники.
— За счёт клиники? — я перевёл взгляд на Диму. Тот отвёл глаза. — А кто будет оперировать, пока я в отпуске? Ты, Дима? Или ты, Лёх? Или, может…
— Вопрос закрыт, — Дима поднял руку, перебивая меня. — Саня, ты отстранён от сложных операций на… до распоряжения, так что езжай домой, отоспись. Семён Ильич продолжает лечение Громова.
Я стоял и смотрел на них. На друзей, которые решили спасти меня от самого себя. На кардиолога, который искренне верил в учебники. На бизнесмена, который спасал свою задницу. И я понимал, что если сейчас начну рвать на себе рубашку и орать про красный интерфейс — всё, конец. Мне вкатят принудительное лечение.
— Ладно, — кивнул я. — Как скажете.
Развернулся и вышел.
Домой сразу я не собирался. Мне нужно было убедиться в том, что система говорила правду. Что всё то, что я вижу, — это не бред. Что всё…
Твою мать, а вдруг я просто умер? И сейчас переживаю свой личный ад, где я никому ничем помочь не могу?
Эта идея мне не понравилась, я себя трижды ущипнул, два раза стукнулся ногой об тумбочку и решил уйти к Васе Громову в палату. Ну и тупо сидел там молча.
Сам же пациент спал, его грудная клетка вздымалась и опускалась под ритмичный писк монитора. А я смотрел на красную надпись над ним.
Потом включил «Видение Аномалий».
Нити продолжали опутывать его сердце, и я ничего не мог сделать. Не имел права. Если я сейчас вызову санитаров, толкну Семёна Ильича, подключу аппаратуру и вскрою Васе грудную клетку прямо на каталке… да, я бы спас его. А потом что? Объяснял бы в суде, что проводил экзорцизм скальпелем?
Время шло. Минуты ползли, как тараканы по кафелю.
Два часа.
Полтора.
Сорок минут.
В палату заглядывала Лиза, делала вид, что не из-за меня. Типа меняла капельницы, хотя это должна была делать другая сестра. Постоянно косо пялилась на меня. Иногда, ловя на себе её взгляд, плюс-минус понимал, о чём она думает.
Лиза явно в курсе, что меня отстранили. И, возможно, втайне надеялась, что мой брак с работой даст трещину, и я паду в её объятия. Даже Света, та самая медсестра, которая должна была приходить и менять капельницы, пару раз зашла, как бы с заботой:
— Может быть, вам гематогенки или горячего чаю, Александр Сергеевич?
Я отказывался.
Когда появилось новое уведомление, Вася застонал во сне. Мониторы запищали громче, потому что давление поползло вниз.
«Ну же, — думал я. — Ну сделай что-нибудь, Ким!»
А что делать? Взять шприц с ядом, который мне тогда «подсунула» система? Нет, это не ткани, это сосуды и сердце. Тампонада? Перикардит?
В коридоре послышались торопливые шаги. Семён Ильич и Лёха влетели в палату.
— Давление падает! — крикнул Лёха.
— Адреналин! — рявкнул кардиолог, оттесняя меня от каталки. — Что вы стоите, Ким? Помогайте!
Я встал со стула. Посмотрел на Васю.
Его глаза открылись. Он не видел ни Семёна Ильича, ни мониторы. Он смотрел прямо на меня. С мольбой, как тогда Артём Зуев, только Артёму я мог пообещать, что всё будет хорошо. А тут…
— Дефибриллятор! — орал Семён Ильич.
— Пульс нитевидный… нет, пульса нет! Нельзя!
Красная надпись над Васей сменила цвет. Стала чёрной.
— Разряд! — грохнул дефибриллятор. Тело Васи дёрнулось.
Я развернулся и вышел. Меня тошнило. От бессилия, от собственной трусости, от того, что я позволил каким-то бумажкам и страху перед дурдомом убить человека. Я ведь мог его спасти! Мог!
В коридоре, когда я шёл к выходу из клиники, меня перехватила Лиза. Так же, как и я, переодетая в повседневную одежду. Видимо, она поняла, что я — всё… скис окончательно.
И самым противным в этой ситуации было то, что я оказался прав. Точнее, система! Она не обманула, она реально показывала, сколько осталось пациенту. А это означало только одно: не найду осколки — я тоже труп.
Хотя… да ну это всё к чёрту!
Теперь даже Дима, Лёша и этот урод в очках понимали: я был прав! Я мог спасти этого пацана!
— Саша… — Лиза схватила меня за локоть обеими руками, прижалась. — Саша, я знаю, как это тяжело… Ты не виноват. Это сердце, ты не мог…
— Отпусти, — я не взглянул в её сторону. Голос, как мне показалось, был грубоватым.
Хотя плевать.
— Но я хочу помочь! Давай просто посидим? Поехали ко мне? Хочешь — к тебе? А хочешь — в бар? Выпьем по бокалу вина, ты расскажешь…
— Я сказал — отпусти!
Я вырвал руку и всё так же, даже не глядя на неё, быстрым шагом направился на выход. Игнорируя не только Лизу, но и остальных, тех, кто был в лобби. Я слышал, как за спиной говорили остальные «члены» нашей клиники.
— Пациент у него умер…
— А ведь он предупреждал…
Это была не первая моя «смерть пациента». Смерть — это часть работы хирурга. Я привык к этому за одиннадцать лет. Человеческая жизнь — она ведь хрупкая…
Но эта смерть была другой… я знал, но ничего не мог с этим сделать!
Я вышел из лобби к стойке охраны, машинально провёл пропуском по монитору, проскочил лестничный пролёт и уперся лбом в холодное стекло двери. Дождь за окном лил как из ведра, синоптики не подвели. Моё отражение в стекле было бледным, с красными глазами.
И тут система, которая молчала весь этот ужасный час, вдруг выдала новое уведомление.
Я аж вздрогнул от неожиданности.
Я недоумённо заморгал. Четыреста метров? Это же… это на улице! Где-то за воротами клиники!
Я толкнул входную дверь и вылетел на улицу, побежал прямо. Через секунд десять появилось новое уведомление:
Я перебежал парковку, обогнул фонтан — тот самый, «риск легионеллёза». Охранник у ворот крикнул мне что-то вслед, но я его не слышал. Выбежал за ворота клиники и остановился на краю тротуара, тяжело дыша. Волосы прилипли ко лбу, вода заливала лицо. Я крутил головой, пытаясь понять, куда идти. Система не давала карты, только этот дурацкий счётчик.
Где? Где он⁈
Поток людей двигался мимо. Женщина с ребёнком, мужчина в куртке, подросток с наушниками… и тут мой взгляд зацепился за фигуру в самом конце улицы.
Человек стоял под фонарём, даже не пытаясь спрятаться от дождя. Высокий, в длинном тёмном плаще, с капюшоном, натянутым на лицо. Он не двигался. Просто стоял и смотрел в мою сторону.
Я прищурился, шагнул вперёд.
Человек под фонарём медленно поднял голову. Капюшон слегка откинулся, и красный интерфейс замигал предупреждающими сообщениями, заполняя всё поле зрения.
— Какого… — я попятился.
И, что было самым главным, фигура тоже начала пятиться!
Сердце колотилось так, что аж больно стало. Я сделал ещё один шаг назад, машинально выставив руку, словно пытался защититься от чего-то неизвестного. И…
Фигура сделала то же самое! Вот один в один! Как будто я смотрел не на чужака, а в зеркало!
«Чего-чего?»
Несмотря на то, что дождь хлестал по лицу, я не моргал. Как будто боялся упустить неизвестного из поля зрения, а может, просто пытался вдуплить, что это за человек такой?
Не знаю зачем, но я проигнорировал систему и совершил ошибку:
— Стоять! — хрипло крикнул я.
Неизвестному как будто бы было пофиг на мой крик. Не было никакой реакции. Но вот когда я опустил руку, он повторил моё движение и… развернулся и пошёл по своим делам.
Не знаю почему, но во время этого «знакомства» ожидал, наверное, какой-то угрожающей речи или какого-нибудь жуткого хохота в стиле фильмов категории «Говно». Если учесть всё происходящее, то это было ожидаемо. Я про систему… про всё остальное.
Но… «чужак» просто развернулся и неспешно попёрся по своим делам.
А я стоял под дождём, как дурак, и смотрел ему вслед. Вода заливала лицо, стекала за шиворот промокшего насквозь пиджака.
Что вообще происходит?
Внимание! Обнаружен носитель аномалии класса: пустота!
Угроза: смертельная
Рекомендация: не вступать в контакт!
— Не вступать в контакт, — хрипло повторил я, вытирая воду с лица. — А что мне делать? Он вон сам меня боится!
Система, как и следовало ожидать, положила болт на мой вопрос. Это лишь доказывало: она любила бесполезные советы, но вот с диалогами была напряжёнка.
Красный таймер в углу зрения продолжал отсчитывать дни моей жизни, и… именно наличие «времени» до моей кончины стало причиной, почему я решил пойти за ним.
Двадцать пять дней и ещё сколько-то там часов. Если я сейчас развернусь, пойду обратно в клинику, сяду за стол и начну заполнять бумаги… всё равно умру. А значит, вариантов особо не было.
Не, хотя есть. Либо я живу и жду, пока я не помру, либо я иду за этим. И пытаюсь вытащить из него второй осколок. Сколько ещё времени он мне даст? День? Месяц? Год⁈
Я шагнул с тротуара в лужу, вода тут же хлюпнула, носок промок, и я мысленно попрощался со своими дорогими туфлями.
— Александр Сергеевич!
Я обернулся на крик. В двадцати метрах от меня была Лиза. Она всё-таки выбежала следом, несмотря на дождь. В одной руке она сжимала зонт, а другой махала мне.
— Ты куда⁈ — кричала она, перекрывая шум дождя. — Саша, пошли со мной!
«Ай, Лиз…»
Она была упрямой, настойчивой, красивой, чёрт возьми. Но сейчас мне было просто не до неё. Решив, что я только потрачу время на выяснение «отношений», махнул ей рукой. Жест получился каким-то вялым, прощальным. Потом развернулся и побежал.
— Саша! — её голос сорвался, но я уже не слушал.
Побежал… ага, как же! Моя физическая подготовка, да и подготовка любых других хирургов в целом, — вещь очень специфическая. Мы можем стоять на ногах двенадцать часов подряд. Да к тому же не есть, не пить, не отрываться от монитора и от пациента.
Но бегать?
Если судить по мне, а я всё же подтянутый, то долго бегать ни один хирург не сможет. Скорее всего, есть исключения, но большинство — такие же, как и я. Как бы правильно сказать… не спортсмены, в общем.
А всё это я к чему? Ах да… через триста метров я начал задыхаться. Лёгкие горели так, будто я бежал по жаре где-нибудь в Таиланде и при всём при этом пил горячий чай. Болел правый бок, глаза как будто бы видели чётче, а голова начала побаливать.
Впрочем, то существо я всё же нагнал. Причём оно шло шагом, как будто никуда и не торопилось. Только вот как оно могло так отдалиться за одну минуту?
И вскоре, когда перед глазами заиграли искорки от перенапряжения, я понял ещё одну важную делать: чем быстрее я бежал, тем быстрее оно шло. Это было какое-то издевательство над законами физики! Я переходил на лёгкий бег — оно ускоряло шаг. Я рванул изо всех сил, рискуя вывихнуть лодыжку в какой-нибудь луже, — оно скользило по асфальту, словно на роликах.
Или мне просто так казалось?
«Расстояние: 80 метров», — тут же уведомила меня система.
— Стоять! — рявкнул я, понимая, что это глупо.
Оно, разумеется, не остановилось, а свернуло за угол, на более узкую улицу, застроенную старыми пятиэтажками. Я нагнал этот «угол» секунд через пятнадцать, остановился, пытаясь отдышаться, уперся руками в колени.
— Ск… — прошипел, поднимая голову.
Существо стояло недалеко от меня. Навскидку — метров тридцать. Стояло и ждало!
И тут, как по расписанию, система решила обновить информацию. Передо мной всплыло новое окно, загораживая собой ту самую фигуру:
Объект: проклятая сущность
Статус: Носитель осколка.
Интеграция: 100%
Характеристика: Паразитическая форма жизни, использующая человеческое тело как оболочку. Полностью контролирует носителя. Сознание хозяина подавлено.
«Так вот оно что, — пронеслось в голове. — Когда и у меня будут эти сто процентов, со мной будет то же самое⁈ Стану оболочкой? Херня какая-то…»
Херня — не херня, но посыл был понятен. В тридцати метрах от меня было то, чем я стану. Если, конечно, болезнь не убьёт меня быстрее.
— То есть человека там уже нет? — прохрипел я догадку, сплёвывая дождевую воду. — Только эта хрень? Да, система?
Система не ответила. Ну и ладно. Я разогнулся и побежал дальше.
Существо вывело меня к местному рынку. Тому самому, где по утрам шумные тётки продают несвежую рыбу и овощи с грядок. Сейчас, под проливным дождём, рынок выглядел как декорации к постапокалиптическому фильму: ржавые навесы, ящики, покупатели и зеваки, бегущие к автобусной остановке.
Оно шло прямо через толпу. Вернее, скользило.
Я наблюдал за этим странным зрелищем. Люди… они как будто и не видели его. Точнее, не замечали, пока не касались его!
Женщина с тележкой чуть не врезалась в фигуру, отпрянула, пробормотала извинение и покатила дальше. Парень в наушниках, который смотрел в телефон, просто обошёл его, как столб, даже не поднимая головы! И эта ерунда двигалась в этом потоке, как камень в реке: люди тупо его огибали, но не замечали.
А вот меня как раз замечали. Разумеется, замечали. Потому что я нёсся через толпу, как слон в посудной лавке.
Первым на моём пути оказался грузный мужик с пакетами. Я врезался в него плечом, пакеты лопнули, и по асфальту покатились апельсины.
— Э! Совсем ослеп⁈ — рявкнул мужик, пытаясь схватить меня за пиджак.
— Извините! — я увернулся и рванул дальше. — Случайно!
— Идиот! Тебе жить надоело⁈
Потом был дед с тележкой. Я попытался его обогнуть, но поскользнулся на мокром асфальте и снёс тележку вместе с дедом. Тот заорал, тележка перевернулась, картошка разлетелась во все стороны.
— Слепошарый! — дед замахнулся на меня зонтом. — Я тебя с…
Я пригнулся, зонт просвистел над головой, и я побежал дальше, чувствуя себя полным мудаком. Существо тем временем уходило всё дальше. Оно двигалось между людьми возмутительно идеально, ни разу никого не задев.
Моей следующей случайной жертвой стала девушка со стаканчиком в руке. Я задел её, и кофе пролился прямо мне на руку. Было горячо…
— Ты больной⁈
— Я врач! — зачем-то крикнул я в ответ.
Это звучало тупо и не было оправданием, но в моменте мне показалось, что это исправит неловкую ситуацию.
Расстояние: 60 метров
«Чёрт! Оно опять ускорилось!»
Я рванул вперёд, споткнулся о какой-то ящик, чудом не упал и влетел в группу школьников. Дети заорали, я замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и получил рюкзаком по лицу.
— Мужчина, вы псих⁈ — кричала женщина — наверное, чья-то мама.
Слава богу, мы вылетели из толпы, и других «объектов», в кого я мог влететь, больше не было. Когда расстояние до «проклятого» сократилось до двадцати метров, я понял одну забавную вещь: оно уводило меня в конкретную сторону. В то место, где не будет людей, зрителей, а может, и камер.
Понял я это, когда увидел старые кирпичные склады.
Расстояние: 20 метров
Я замедлился, когда у меня сработал инстинкт самосохранения. И остановился на узкой асфальтированной дороге между двумя длинными кирпичными складами. Дождь хлестал по лужам, по крышам, по нашим головам. Вокруг — ни души.
Этот «спортсмен» тоже тормознулся, а затем медленно обернулся. Капюшон, который был на его башке, сказочным образом слетел с головы, показав мне то, что я никак не ожидал увидеть.
У него, твою мать, не было лица! Ни глаз, ни ушей, ни рта… ничего! Тупо кожа и непонятные углубления.
А потом вокруг зазвучал голос, словно я был в наушниках…
«Ты дуболом!»
Голос был противным, скрипучим, как у старика, который курил последние тридцать лет по три пачки в день! Как бы так ещё более правильно донести суть… ах да, голос старика, который считал себя умнее всех остальных! Причём, всю жизнь!
Да-да, именно такой!
«Вслед Пустому кинулся, аки пёс безглавый, неведомо зачем. Ныне же зришь на него, рот разинув. Дивно, право, како жив пребываешь лета сия все. Слыхивал ли когда о чутье внутреннем? Есть ли оно в тебе? Иль разум дырявый?»
Я растерянно моргнул, потом ещё раз. Инстинктивно поковырял в ухе пальцем, будто бы это решило эту проблему…
Это ещё что за… старославянское радио⁈
— Кто…
«Уймись! — рявкнул старик. — Не гласно, неразумный! Мысли! Тако шевели хоть единой извилиной, аще таковая в тебе обретается!»
Перед глазами мигнуло. Красное окно с цифрами дернулось, и появилась новая информация:
Интеграция: 14%… 15%
Пятнадцать! Было тринадцать! Я же просто стою!
«О, добростно, добростно! Зришь ли? — глас звучал почти самодовольно. — Уже благее. Мене слышиши, стало быть, дверцы приотворилися. Добро, добро…»
«Какого хрена⁈» — подумал я, стиснув челюсть.
«Толкую для наипаче одарённых, — старик аж причмокнул от раздражения. — Пред тобою Пустота. Чин таковый. Оно тя пожрёт и не узрит. А ты стоиши, аки юродивый, и ниже разумеешь, что ти творити подобает».
Я, скорее всего, понимал сугубо на интуитивном уровне, и то некоторые слова были для меня непонятны. Но общий посыл в целом до меня допёр. Это Пустота, она меня сожрёт, мне надо валить. Но уточнить нужно было.
«И что мне нужно делать?»
«Бежати, разуметися! — голос скрипел, как несмазанная петля. — Обаче ты не побежиши, ни тако? Ты же герой еси! У тебе часомерец мящий, стало быть надлежит ввергнути главу в пасть!»
Существо без лица стояло в двадцати метрах и не двигалось. Просто стояло. Как будто ждало.
«Внемли, — голос стал тише. — Ты же утружден еси, али не так? Бежал, задыхаяся… Даждь ми. Давай, а? Аз управлю. Аз скоро. Двадесять секунд — и он умерщвлён».
Интеграция: 15%… 16%
Я аж головой тряхнул.
«Чё⁈ Нет! Какой, к чёрту, контроль? Вон, у этого аж сто процентов! Мне такого счастья не надо».
«Ни, — передразнил он. — Ни, глаголет. А сам ниже разумеет, яко ни — се тоже ответ, иже ми потребен. Каждое твое нет, отроче, приоткрывает дверцу чуть шире…»
И тут я заметил странную вещь. Старик как-то незаметно скатился с древнерусского на нормальную речь. Сначала квакал на каком-то старославянском, а теперь обычные слова вперемешку. Как будто адаптировался. Или притворялся. В любом случае, легче от этого не стало.
А через секунду существо без лица сделало шаг в мою сторону, да не шаг! Оно двигалось не как человек. Никакой походки, никакой логики движений. Оно просто телепортировалось на два метра вперёд. Раз — и уже рядом! Тянет свою ручонку поганую!
Уклонился я чисто рефлекторно! Как-никак, одиннадцать лет работы в хирургии не прошли даром!
Иногда приходилось уворачиваться от брызг крови, летящих инструментов или пьяных родственников пациентов. Опыт, по крайней мере, такой уже был.
Я просто нырнул под эту бледную лапу, проехал по мокрому асфальту на коленях и услышал, как трещат брюки от костюма за триста тысяч. Даже успел развернуться, чтобы охренеть.
«Твою же мать…»
Существо, честно, удивило меня! Оно развернулось настолько неестественно, что мне на миг показалось, что я в бреду! Никакой инерции, никакого переноса веса, как у нормального человека! Оно просто — пуф — и опять стоит лицом ко мне.
«Видишь? — скрипучий голос в голове издевательски захихикал. — Не вотчина сия рукою брашна, а пуще того — махинея! Смешон еси, хирурге!»
— Заткнись, — выдохнул я, поднимаясь на ноги. Колени саднили, левая ладонь была содрана до мяса. — Я тебе не «хирурге», а Александр Сергеевич! Идиот старославянский…
«Ого-го! Брань пошла! — голос откровенно веселился. — Добростно! Аще б ти еще и сноровка какая была… Вон, глянь, Пустота-то думает, яко тя сожрёти. Стоиши, аки пень, и ниже мыслей нет, яко из башки трухлявой».
Существо снова бросилось вперёд. На этот раз медленнее. Оно двигалось рывками, как в дешёвом фильме: шаг, заминка, шаг. И каждый раз его рука тянулась к моей груди.
Я отступил. Споткнулся обо что-то — ржавый ящик — и чуть не упал. Плюс ко всему интерфейс перед глазами с ума сходил, мигая предупреждениями об угрозе для жизни, но толку от него было чуть.
А ведь я мог бы сейчас сидеть в ординаторской…
Пить кофе, который Лиза так заботливо приносила. Слушать её двусмысленные шутки про температуру тела и пульс. Даже Светины смешные реверансы с гематогенкой казались сейчас раем по сравнению с этим местом. Дима бы орал про бюджет, Семён Ильич презрительно кривил губу…
Удар!
Я едва успел отмахнуться. Рука существа прошлась по моему плечу, разорвав пиджак и рубашку.
«Отдай тело, — вдруг ласково прошипел голос в голове, роняя древнерусские заморочки. — Давай, а? Тебе же тяжело. Сердце вот-вот бумкнет. А я сильный. Я быстро. Двадцать секунд — и он мёртв. А ты будешь отдыхать».
— Пошёл к чёрту! — я размахнулся и ударил.
Кулак впечатался в то место, где у существа должна была быть челюсть. Ощущение было отвратительным: как будто я ударил по мокрому снегу. Рука прошла сквозь эту хрень почти без сопротивления, и существо даже не пошатнулось. Зато я чуть не вывел плечо из сустава.
«Ну вот, — укоризненно произнёс голос. — А ещё врач. Клятву Гиппократа давал? Не навреди, ага. Самому себе не навреди».
Существо схватило меня за лацканы уцелевшего пиджака. Рывок! Мои ноги оторвались от земли, и «оно» потянуло меня к себе!
«Дай мне! — голос уже не просил, он требовал. Интеграция в углу зрения подскочила до 17%. — Я спасу тебя! Я вырву осколок из него и сожру!»
— Я… сам… разберусь! — я упёрся обеими ногами ему в живот — вернее, в то, что у него было животом, — и изо всех сил оттолкнулся.
В этот момент я не думал о физике. Не думал о том, что человек моего телосложения и подготовки не сможет сдвинуть двухметровую махину. Я просто очень-очень хотел жить. И ещё мне было безумно жаль мой костюм, который эта тварь превращала в половую тряпку.
Существо качнулось назад.
Всего на шаг. На один жалкий шаг. Но этого хватило.
Оно шагнуло назад, прямо на проезжую часть.
А я стоял на самом краю тротуара. И поэтому видел всё, что произошло дальше. Из-за угла склада, гудя и мигая поворотником, выезжал здоровенный грузовик, перевозящий то ли кирпичи, то ли песок. Водитель, видимо, решил срезать путь через промзону. Он не ожидал увидеть посреди дороги мужика в чёрном плаще.
Да и кто бы ожидал?
Звук столкновения был… сочным. Мокрым. Хрустящим. Как будто пропустили через промышленную мясорубку тысячу арбузов вперемешку с деревом. Водитель ударил по тормозам. Фура юзом пошла по мокрому асфальту, визжа тормозами, но было поздно.
Меня обдало волной грязной воды из-под колёс. Я просто стоял, прижимая руку к бешено стучащему сердцу, и смотрел.
Там, где секунду назад стояло существо без лица, теперь было месиво.
Из-под колёс прямо на асфальт выливалась чёрная маслянистая жижа, которая тут же начала пузыриться и испаряться, оставляя после себя лишь грязные разводы. Куски плаща дымились, растворяясь в луже.
А среди этой черноты, прямо на белой линии разметки, лежал чёрный осколок. Причём он ведь с виду был непримечательным! И всё равно почему-то выделялся на фоне «серости» мокрого асфальта. Забавно…
Расстояние: 0 метров
Из грузовика сначала послышался отборный мат, затем распахнулась водительская дверь, и оттуда вывалился здоровяк в кепке и жёлтой жилетке. Бледный, с трясущимися руками и глазами, словно он призрака увидел…
Он обошёл кузов, посмотрел на обрывки плаща, а затем повернулся ко мне и прохрипел:
— Братан… брат… я чё, человека сбил⁈
После этого вопроса жизнь как будто бы вернулась на круги своя. Адреналин медленно отступил, трясти перестало. Я медленно подошёл к нему, наклонился, посмотрел на грязь и оценил кое-что…
Крови не было! Трупа тоже! Как там говорили в наших отечественных сериалах? Ах да… нет тела — нет дела!
— Не, — с лёгкой улыбкой на лице сказал я. — Манекен был. Ветром сдуло — и всё…
— Чего⁈ — он вытаращил глаза, чуть не плача. — Какой манекен? Откуда тут манекен⁈
— Так ты на меня посмотри, — я продолжил улыбаться. Мой внешний вид оставлял желать лучшего. — С помойки нёс, и это… жалко, короче.
Мужик долго смотрел под колеса. Думал. Видимо, моя ложь пришлась ему по вкусу, да и в целом крови-то не было… и вскоре он выдохнул, схватился за голову и сел прямо на землю.
— Ск… Я думал, мне крышка…
А я его уже не слушал, я нагнулся и потянулся к осколку. Как только мои пальцы коснулись предмета, тот тут же «всосался» в них…
Система тут же показало новое уведомление.
Внимание! Вы поглотили осколок!
Таймер жизни был сброшен.
Вы умрёте через 35 дней 00 часов 00 минут.
Тридцать пять дней… Я получил ещё полторы недели жизни, бегая по лужам и толкая какую-то нереальную ерунду под грузовики.
Ха! Живём!
Я выпрямился, чувствуя, как накатывает дикая, иррациональная эйфория. Хотелось расхохотаться, пуститься в пляс или обнять водителя фуры.
Но эйфория длилась ровно три секунды.
Сначала я почувствовал вкус меди во рту. Потом что-то тёплое потекло по верхней губе. Я поднял руку и дотронулся до носа.
Кровь лилась из левой ноздри и стекала на подбородок.
— Брат, ты чего? — водитель, всё ещё сидящий на земле, уставился на меня. — Тебе скорую?
Перед глазами снова всплыло красное окно.
Внимание!
Интеграция 18%
Статус: перегрузка нервной системы!
Голос в голове, который притих после гибели Пустоты, вдруг хмыкнул. Уже без старославянского пафоса, просто устало и с долей иронии.
«Ну вот, — произнёс он. — А я предлагал помочь. Держи свой курс, герой-одиночка. Только не вздумай чихнуть. Мозги через уши вылетят».
Проснулся я от того, что чихнул. Сильно и громко, да так, что башка дёрнулась, как игрушечная собака на торпеде от резкого торможения.
— Только этого не хватало, — жалобно протянул, понимая, к чему такой смачный чих.
Это не аллергия, не пыль и не случайность… простыл, собака такая…
Хотя в целом пофиг? Сегодня пятница, я в своей крепости: в квартире! У меня отпуск — пускай он начинается с простуды, но всё-таки отпуск. Хотя этот момент нужно будет уточнить у Димы. Ведь приказа ещё не было. И будет ли после того, как я оказался прав?
Тем не менее спать я дальше не решился. Нос не дышал, в горле першило, а в ушах стоял странный звон, который почему-то напоминал предсмертный писк кардиомонитора. Интересно, это последствия встречи на улице из-за непонятного существа или банальная простуда? Учитывая мою нынешнюю жизнь, я бы поставил на насморк с примесью мистического бреда.
— Заткнись, — прохрипел я, садясь в кровати. — И без тебя тошно.
Голос был прав. Банальная простуда для человека с идиопатической кардиомиопатией — это не шутки. Любая инфекция может дать миокардит, а там и до остановки сердца рукой подать.
Я сполз с кровати, потёр ладонью лицо и мрачно уставился на стену напротив. Дорогие обои, которые подбирал дизайнер с лицом человека, искренне считающего бежевый цветом жизни. На стенах парочка картин.
Слева — современная абстракция, купленная исключительно потому, что идеально попадала в тон к дивану.
Справа — чёрно-белая фотография старого морга. Подарок от Лёхи на тридцатилетие. Урод он, конечно, но снимок атмосферный, ничего не скажешь.
Взгляд скользнул дальше, к стеллажу из тёмного дерева. Там были книги и пара раритетов по лапароскопии. Но в самом центре, на отдельной подставке, как «священный грааль», стояла она.
Толстая, потрёпанная, в облезлом кожаном переплёте. «Краткий курс оперативной хирургии с топографической анатомией» Шевкуненко и Максименкова. Издание то ли пятьдесят первого, то ли пятьдесят второго года. Отцовская. Он её буквально затёр до дыр в своей районной больнице, а потом всучил мне со словами:
— Тут написано, как резать так, чтобы не убить. Читай, пока не выучишь наизусть.
Я тогда посмеялся, а сейчас… Сейчас эта методичка выглядела как чёртов манифест. От неё пахло старой бумагой, пылью и чем-то таким… тленом, что ли? Впрочем, как и от всей моей берлоги. Пентхаус в центре, ремонт за бешеные деньги, а живём мы тут, по сути, вдвоём: я и редкая пыль, которую клининг выметает по средам.
Система перед глазами показывало всё то же, что и вчера. Почти.
Я принял холодный душ, заставив себя не орать от перепада температур, выпил две таблетки парацетамола и окончательно для себя решил: в клинику я сегодня не поеду. И завтра тоже. Да, приказа от Димы не было, но «приказ» был. Так что отдохну сегодня, а ещё и завтра-послезавтра, после чего уже начну думать. Надо ли мне ехать куда-либо или нет.
Хотя… надо. Да, теперь у меня тридцать четыре дня жизни, но меня это не устраивало. Хреново осознавать, что скоро умрёшь. Особенно когда планировал жить дольше.
Зато я был уверен после всего случившегося, что этот срок — правда. Система плюс-минус показала, что с ней нужно считаться. Она точна.
Я написал сообщение Лёше, так, на всякий случай, мол, простыл, в понедельник поговорим. После чего телефон выключил. Бросил его на столик в прихожей с мыслями: пусть Дима орёт в пустоту, а Лиза строит глазки кому-нибудь другому.
Выходные прошли в странном полубреду. Температура скакала от тридцати шести и восьми до тридцати семи и пяти. Я слонялся по квартире в махровом халате, пил чай с лимоном, смотрел в окно на серый город и слушал комметнарии Старика.
— Я тебе сейчас место уступлю, — бурчал я, поднимая ложку. — В самых тёмных закоулках моего мозга.
К вечеру субботы мне стало получше. Простуда отступала, мой бычий организм брал своё. Я даже рискнул открыть бутылку из коллекции виски. Просто подержал в руках, понюхал пробку и поставил обратно. Соблазн был, но инстинкт самосохранения оказался сильнее.
В воскресенье утром раздался звонок в дверь.
Я как раз стоял на кухне в одних трусах, с голым торсом, пытаясь сварить пасту, что для меня было сродни нейрохирургической операции. Готовить-то я любил, но не умел! Что было самым забавным, я действительно очень хороший хирург, но, когда дело доходило до готовки, ничего серьёзнее бутербродов и салата из помидоров и огурцов я не мог сделать.
Для себя я это объяснял просто: гений должен быть профессионалом в чём-то одном. Лёха мою особенность комментировал иначе: овощи и мясо уже мертвы, а пациенты — нет.
— Ты же хирург, а не патологоанатом! Вот у тебя ни хера не выходит!
В общем, гостем оказалась та самая медсестра… Когда я подошёл к видеодомофону, увидел на улице Лизу.
Мокрая, злая, но всё равно чертовски красивая. На ней была кожаная куртка, из-под которой выглядывала какая-то шёлковая блузка в клеточку, и тёмные джинсы, обтягивающие фигуру так, что у святого бы слюни потекли. В руках — бумажный пакет и зонтик, с которого стекали потоки воды.
— Саша! — её голос из динамика был пропитан смесью раздражения и беспокойства. — Я знаю, что ты дома! Открой, или я буду стоять здесь, пока не заболею!
«Закрой уже свой рот, а!» — мысленно приказал я и нажал кнопку домофона.
Вскоре Лиза буквально влетела в мою квартиру, оставляя мокрые следы на паркете входной группы. Она реально была раздражённой, мне не показалось…
— Ты с ума сошёл! — начала она, скидывая куртку и бросая её мне в руки. — Телефон выключил! В соцсети не заходишь!
— И? Выходные же, — спокойно ответил. — Да и Дима уже всё сказал.
— Он погорячился, — она начала разуваться. — Звонил тебе в пятницу! Но решил, что тебе нужен дополнительный выходной. Так что меня послали…
Да никто её никуда не посылал. Явно в пятницу начался разбор полётов, Дима заикнулся про то, что мне не нужен отпуск, Лиза это услышала и… в общем, они пытались до меня дозвониться. Не получилось, не фартануло. Хе.
А теперь для Лизы сообщить мне о том, что отпуска нет, это лишь предлог, чтобы зайти в гости.
— Да я понял, Лиз, — я аккуратно повесил её куртку на вешалку. — Кофе будешь?
Она осеклась, оглядела меня. Её взгляд скользнул по моему торсу. Да, несомненно я уже говорил, что хирург и спорт — не совсем совместимые вещи. Но у меня было хорошее телосложение. Можно даже сказать — рельефное, с тонким шрамом от аппендицита, который я заработал ещё в интернатуре. И девушка… задержала свой взгляд на секунду дольше, чем следовало.
— Ты… — она сглотнула, пытаясь вернуть себе профессиональный тон, но её щёки предательски порозовели. — Саша, Лёша сказал, что ты заболел?
— Простыл, — я направился на кухню. — Ничего смертельного.
— Ой! А я как раз принесла суп, — она пошла следом, шурша пакетом. — Фо Бо из «Лотоса». И лекарства!
«Угу. Сказала так, как будто случайно всё это купила».
Она начала выгружать на стол коробочки: противовирусные, витамин С, какие-то капли в нос. Из пакета с едой — суп, креветки в кляре и что-то напоминающее спаржу в остром соусе.
Последнее было моей слабостью. Я до смерти обожал всё острое! Понятное дело, оно вредно для желудка в огромном количестве, но… я ничего с собой не мог поделать!
— Полидекса, — начала она озвучивать. — Азитромицин…
И всё это является антибиотиками, которые выдают только по рецепту. Я вскользь глянул на препараты, и все они были запакованы. Либо купила, либо из личных запасов. Второе — маловероятно. Любопытно… и кто же тебе рецепты так внаглую выписывает?
— Лиз, я врач, — напомнил я, ставя турку на плиту. — Я как-нибудь разберусь, что мне пить.
— Ты в первую очередь человек, который не следит за здоровьем! — парировала она, подходя совсем близко.
Её глаза остановились на уровне моей груди. Она подняла руку и коснулась моего плеча. Пальцы были холодными, и от её прикосновения по коже побежали мурашки.
— У тебя температура, — прошептала она, не убирая руку. — Кожа горячая.
— Это от плиты, — я отступил на шаг, нарушая магию момента. — Осторожно, обожжёшься.
В её лице мелькнула обида, но она быстро взяла себя в руки.
— Ешь суп, — командным тоном приказала она, открывая контейнер. — И антибиотик перед едой! А не будешь лечиться — начну ругаться!
— Ты что, моя мама?
— Я… старшая медсестра! — она упёрла руки в боки, и её губы бантиком сложились в ту самую капризную гримаску, которую я так часто видел на работе. — И пока ты не начнёшь лечиться, я никуда не уйду.
Как только в моей голове промелькнула мысль «а вот прям щас закапаюсь и сожру таблетки, чтобы она ушла», девушка сделала следующий ход. Обошла меня, села за барную стойку, закинув ногу на ногу. Джинсы натянулись, подчёркивая длину ног. Лиза знала, как сидеть. Она знала, как смотреть. Она знала, как дышать, чтобы грудь поднималась именно так, как нужно.
И всё это было бы очень здорово, если бы не одно «но». Старое такое, противное и скрипучее! Блин, как мне с ним уживаться-то⁈
«Ну-ка, старик, поясни мне… как тебя заткнуть? Что ты вообще от меня хочешь?»
«Чё⁈».
Я поставил перед Лизой чашку кофе, мысленно матерясь… ибо понимал, что с этим голосом моя жизнь медленно превратится в ад. Мне ж и в туалет спокойно не сходить, если этот старик решит комментировать весь процесс…
Да за какие такие заслуги жизнь меня этим наградила⁈
— Пей кофе, — сухо приказал Лизе. — Спасибо тебе за заботу, но как допьёшь — захлопни дверь за собой. Мне нужно побыть одному.
После моих слов её глаза округлились. Она подалась чуть вперёд, но не сразу сообразила, что ответить. Она смотрела на меня долгим взглядом, потом вздохнула, отпила кофе и заявила:
— Я не могу просто уйти и оставить тебя… больным! — она попыталась изобразить серьёзную озабоченность, но откровенно переиграла.
Её брови взлетели слишком высоко, а нижняя губа дрогнула с таким надрывом, будто у меня не насморк, а вскрытый перитонит.
— Вдруг температура подскочит? Вдруг понадобится срочная помощь? Кто будет следить за пульсом?
«Ага, пульсом, — мысленно закатил я глаза. — Как же, как же. Сейчас я лягу на диван, а ты будешь держать меня за ручку, мерить давление и смотреть глазами оленёнка. А потом случится чудо, и мы окажемся в спальне».
— Лиз, — я театрально-демонстративно вздохнул, опираясь на столешницу и глядя на неё в упор. — Во-первых, я врач. Я как-нибудь отличу ОРЗ от менингита. Во-вторых, у меня дома есть градусник. И в-третьих, если мне станет плохо, я вызову скорую. Всё, точка. Не забудь захлопнуть дверь, когда пойдёшь.
Она слегка прикусила нижнюю губу. Пальцы, сжимающие чашку, побелели от напряжения, а взгляд забегал по кухне, ища зацепку.
— Но суп… — предприняла она последнюю жалкую попытку, кивнув на контейнер. — Он же остынет. Тебе надо нормально питаться, а ты даже разогреть не сможешь, пока на ногах толком не стоишь!
— Я как-нибудь совладаю с микроволновкой, Лиз. Честное слово. Это чуть проще, чем холецистэктомия.
Она поникла. Прятать разочарование Лиза не умела: плечи опустились, скулы напряглись. В её лице промелькнула та самая обида: обида женщины, чья осада разбилась о крепостную стену.
— Ладно, — наконец выдохнула она. Движения стали резкими, деловитыми. Она одёрнула блузку, словно пыталась стряхнуть с себя мою холодность, и резко встала. — Как скажешь, доктор Ким.
Она прошагала к вешалке, натянула свою кожанку и уже взялась за ручку двери, когда решила заявить:
— Если что… — обернулась она, и в голосе снова проскользнула та самая раздражающая нотка собственницы. — Звони. В любое время.
— Обязательно, — соврал я, не моргнув глазом.
Дверь хлопнула. Я остался один. Точнее, мы остались вдвоём.
— Заткнись, — буркнул я, но уже без злобы.
Глупо орать на голос в собственной голове, когда ты стоишь на кухне в одних трусах, а перед тобой остывает вкусный суп.
Сраный понедельник… он всегда сраный и всегда плохой! Да!
В общем, новая рабочая неделя началась у меня в шесть утра. Я проснулся по внутреннему будильнику. Долго лежал и пялился в потолок, после чего всё-таки встал и включил телефон.
Игрушка, произведённая в Америке, просто взорвалась уведомлениями. Причём на «яблоке» они настолько противные, когда их много… ужас! Звук накладывался, и писк уведомлений больше всего напоминал длинную противную ноту.
Сорок семь пропущенных от Димы. Пятнадцать от Лёхи. Двенадцать от Лизы. Шесть от Марины Игоревны. И одно сообщение от неизвестного номера с текстом:
«Вы нужны мне, доктор Ким».
Я решил, что это спам, и удалил.
Сообщение от Димы было кратким: «Завтра на работу. Без вариантов».
Никаких слов про отпуск. Никаких увольнений. Значит, Лиза сказала правду, да и мои догадки оказались верными. А если ещё учесть, что антибиотик я выпил, плюс обожрался перед сном острым, — от простуды не осталось и следа! Насморк прошёл, горло не болело.
Начал собираться. Надел свежий костюм — на этот раз тёмно-серый Tom Ford, который покупал себе на день рождения, — вызвал такси и поехал на работу.
Утро встретило меня пробкой на Садовом и запахом мокрого асфальта. Но стоило такси свернуть к «Медисфере», как серость за окном отступила. Моя клиника всегда казалась мне маяком. Этакая стеклянная шкатулка, набитая деньгами, амбициями и пациентами.
В «Медисфере» всё сияло и переливалось. Фонтан в лобби журчал, даря мне «надежду на легионеллёз», на ресепшене улыбались девушки, а у лифта толпились пациенты.
Ничего за выходные не изменилось! От слова совсем.
Иногда после выходных, когда я возвращался в трудовые будни, на первом этаже клиники замечал что-то новенькое. То автомат со «здоровым завтраком», то картину, то новую мебель, которую дарили клинике благодарные клиенты. На этот раз изменений я не заметил. Разве что рядовой состав пациентов стал чуть более кислым.
Лобби гудело, как улей. Справа, у входа в кафе, выстроилась очередь из хлопающих ресницами дам, ждущих свой латте на кокосовом молоке. Слева бабушка в норковом пальто… не та, которая ходила ради Лёши, а другая… громко и доходчиво объясняла администратору, что её окулист опоздал ровно на три минуты, и это «возмутительно».
Из динамика над стойкой лифта доносилась мягкая музыка — что-то из лёгкого джаза, — призванная успокаивать нервы, но обычно она только раздражала.
Дежурный охранник у турникета кивнул мне, я кивнул в ответ. Мой универсальный язык общения. Девушки на ресепшене — Наташа, Инна и та самая, чьё имя я всё ещё не запомнил, то ли Маша, то ли Даша — синхронно подняли головы.
— Доброе утро, Александр Сергеевич! — хором пропели они.
Я коротко кивнул, прошёл мимо. Тратить время на утренние светские беседы не входило в мои планы.
И первым делом меня перехватил Лёха. Он вынырнул из-за угла, едва не сбив с ног девушку-лаборанта с подносом пробирок. Рыжий, взъерошенный, с планшетом, прижатым к груди.
— Сань! Ты как? Чё телефон вырубил? — он затормозил рядом. — А то мы переживали!
— Здоров. Чтоб вы мне не мешали, — я протянул руку для рукопожатия. — Что-нибудь новое есть? Или у меня сегодня только плановые осмотры?
— Есть, — он пожал мою ладонь. — Осмотры твоих пациентов на меня закинули.
— Почему? — я нахмурился, глядя на друга.
Народ вокруг продолжал сновать мимо: кто-то катил каталку, кто-то шуршал пакетами. А мы стояли посреди этого потока, как два камня в реке.
— Там чёт новое. Короче, Борисыч тебя у себя ждёт. Переоденешься — и сразу к нему.
Кабинет Димы находился в крыле администрации, где пахло не «медициной», а дорогим парфюмом и свежесваренным кофе из встроенной кофемашины. Я дошёл до знакомой двери с табличкой «Главврач» и уже потянулся к ручке, как она резко распахнулась.
Из щели буквально выскользнула девушка. Новенькая, из секретариата, я смутно помнил её. Очень симпатичная: чёрные локоны, юбка-карандаш, блузка с расслабленной верхней пуговицей, — словно подбиралась под негласные критерии Димы при приёме на работу.
Но вот лицо у неё было цвета варёного рака. Щёки пылали так, что, казалось, сейчас пойдёт пар. Она уткнулась взглядом в пол и судорожно сжимала папку, словно это был спасательный круг.
Увидев меня, девушка вздрогнула, вспыхнула ещё ярче и пискнула:
— З-доброе утро, Александр Сергеевич…
Я молча посторонился. Она проскочила мимо и чуть ли не бегом рванула по коридору, нервно цокая каблуками.
Проводив её взглядом, хмыкнул. Либо Дима только что предложил ей «поработать над повышением квалификации в нерабочее время», либо ляпнул одну из своих скабрёзных шуток про то, как трудно сдерживать напряжение на совещаниях. С нашим учредителем и не такое бывает.
Толкнул дверь и шагнул внутрь.
Дима даже не взглянул в мою сторону, коротко указал на стул и велел:
— Садись.
Дождавшись, когда я «выполню приказ», Дима начал:
— Зуев-старший отозвал мента, — главврач счастливо выдохнул. — Более того, он написал благодарственное письмо в министерство! И… — он выдержал театральную паузу, — он заплатил. По полной!
— Я рад за тебя, Дима.
— И за тебя тоже! — Дима поднял голову и улыбнулся. — Насчёт того, что было в четверг… — он прищурился и…
Сволочь! Не сказал, что я был прав. Не сказал, что меня тоже нужно слушать. Сделал вид, будто никто не умер и всё в жизни хорошо!
— Я отменил твой отпуск. Ты нам нужен. Особенно теперь, когда…
— Когда что?
— Когда… короче, я помню, что было в прошлый раз, но… Козлов возвращается.
У меня аж глаз дёрнулся от такой новости.
Валентин Петрович Козлов. Заведующий онкологическим отделением. Светило. Гений. И мой личный враг номер два после Семёна Ильича.
Козлов был хирургом старой школы. Он считал, что лапароскопия — это баловство, а вмешательства на открытом сердце должны проводиться только через полный стернотом. А ещё он терпеть не мог молодых выскочек, которые носят костюмы дороже его машины, и открыто называл меня «циничным торгашом, позорящим профессию».
— Козлов? — переспросил я. — А он тут при чём?
— К нам едет VIP-пациент, — Дима понизил голос. — Эдуард Валерьевич Фертман. Бизнесмен. Миллиардер. Владелец сети химических заводов. У него… — Дима замялся, — множественная миелома.
Я присвистнул. Множественная миелома — это рак крови, плазмоцитома. Злобная, хитрая и очень неприятная штука. А семью Фертмана я очень хорошо знал. Его сын был моим приятелем, мы вместе служили, вместе учились, хоть и наши пути разошлись по разным «направлениям». Я ушёл в медицину, а он пошёл по стопам отца. Мы виделись, дай бог, два раза в месяц.
— И Козлов будет его лечить?
— Он главный онколог, Саша. И он до сих пор мой сотрудник. А миелома — это онкология. Но Фертман хочет, чтобы ты его наблюдал. Понимаешь? Он хочет, чтобы ты стоял над Козловым и следил, чтобы всё было чики-пуки.
— То есть я должен быть нянькой при Козлове?
— Ты должен быть дипломатом, — Дима погрозил мне пальцем. — Только без эксцессов, Саша. Фертман — золотая жила. Если он умрёт или сбежит, я тебя самого в формалин пущу.
Я хотел было ответить что-то едкое, но в этот момент распахнулась дверь. Более того, не было даже стука! На пороге нарисовалась ещё одна секретарша: блондинка на шпильках, с подносом, на котором стояли две чашки кофе и блюдце с печеньем.
Она тоже была новенькой и тоже покрасневшей, хотя и не так сильно, как предыдущая. Дима набирал в штат по принципу «главное — ножки и сиськи».
— Дмитрий Борисович, я вам кофе принесла, — она пропела это таким тоном, будто сообщала о вручении Нобелевской премии.
— Поставь и выйди, — отмахнулся Дима, даже не взглянув на неё.
Девушка обиженно поджала губы, но послушно водрузила поднос на стол и выпорхнула за дверь, зачем-то одарив меня взглядом, в котором мешались любопытство и что-то вроде сочувствия. К чему? Да фиг его знает.
Я взял чашку, отпил. Кофе был отвратительным: пережаренным, с горечью, которая отдавала пластиком. Димина кофемашина стоила как хороший подержанный автомобиль, но варила так, будто мстила человечеству за своё существование.
— Ладно, — я поставил чашку обратно. — Давай к делу. Почему Фертман хочет именно меня? Я хирург, Дима. Не онколог. Не гематолог. Не трансплантолог. При чём тут я?
Дима откинулся в кресле и сложил руки на животе, как Будда, который только что съел пудовую порцию риса.
— Потому что его сын, — он выдержал паузу, видимо, ожидая моей реакции. — Точнее, потому что ты дружишь с его сыном. Фертман-младший звонил мне в пятницу и сказал: «Я хочу, чтобы за отцом присматривал Ким. Я ему доверяю».
— Доверяет он мне, — я хмыкнул. — Мы с ним два раза в месяц видимся, и в последний раз он мне задолжал за покер.
— Тем не менее, — Дима поднял указательный палец, — факт остаётся фактом. Фертман-старший согласился лечиться в нашей клинике только при условии, что ты будешь курировать процесс. И не просто так! После того как ты вытащил Зуева с того света — а слухи в таких кругах расходятся быстро, Саня, — к тебе пошёл поток. Фертман знает, что ты можешь то, чего другие не могут.
Мне припомнилось, чем закончилась ситуация с Зуевым. Никто так и не узнал, что именно я ввёл пациенту, но, когда вернулась Марина, Артемию было в разы лучше. Правда, тогда ещё система дала мне опыт, но как его использовать, я не разобрался… ничего не изменилось в её интерфейсе.
— Я не то чтобы вытащил его, — буркнул я. — Я просто…
— Не надо, — оборвал меня Дима. — Не надо скромничать. Мне пофиг, как ты это сделал. Мне важен результат. А результат такой: Зуев жив, чеки поступают, и теперь Фертман хочет того же. Он боится, Саша. Ему шестьдесят три, у него миелома, и он думает, что умрёт. А ты человек, который победил смерть. По крайней мере, так говорят.
Я молчал, переваривая информацию. Выходило, что «чудо» с Зуевым обросло слухами. Прекрасно. Просто охренеть как прекрасно. Мне только не хватало репутации волшебника, который силой мысли возвращает пациентов с того света.
— И ещё, — Дима понизил голос, хотя мы были одни. — Козлов уже в курсе твоего статуса с этим пациентом. И он в ярости. Он считает, что ты лезешь не в своё дело. Так что будь готов к войне.
— Я всегда готов, — я встал и направился к двери. — Где Фертман?
— Четвёртый этаж, палата четыреста один. Козлов уже там.
Я вышел в коридор и столкнулся с той самой первой секретаршей — с чёрными локонами. Она стояла у кофемашины, нервно теребя край блузки. При моём появлении она вздрогнула, покраснела ещё раз и буквально вжалась в стену.
Бедная девочка. Дима её сожрёт и не заметит. В коридоре столкнулся с Семёном Ильичом. Кардиолог смотрел на меня с плохо скрываемой злобой.
— Ким, — процедил он. — Вы оказались правы с Громовым. Его сердце не выдержало.
Он сказал это так, будто я лично перерезал Васе аорту.
— Соболезную, Ильич, — ровно ответил я.
— Но это не значит, что вы гений, — он поправил очки. — Это просто случайность.
— В хирургии случайностей не бывает, — бросил я и пошёл к лифту.
Интерфейс перед глазами радостно скакнул.
— Ещё одна фишка, — пробормотал я. — И как это работает?
Лифт приехал мгновенно, как будто тоже боялся меня расстроить. Я вошёл, нажал кнопку четвёртого этажа и посмотрел на своё отражение в зеркальной стене. Осунувшееся лицо, красные глаза, дорогой костюм. Красавчик, одним словом.
«Не лезь», — мысленно отрезал я.
«Я сказал — не лезь».
На кровати полулежал мужчина шестидесяти лет, рядом с ним сидела молодая жена. Алла, если мне не изменяла память. Она была младше меня на десять лет, причём сын Фертмана постоянно ржал над ней. Мол, у девицы был взгляд оленя, который только что застыл перед машиной.
По бокам от койки стояли Козлов и личный врач Фертмана. Последнего я хорошо знал, приятный дядька.
— Александр Сергеевич, — Козлов изобразил нечто похожее на улыбку. — Присоединяйтесь, мы как раз обсуждаем лечение.
— Эдуард Валерьевич, — я кивнул пациенту. — Как самочувствие?
— Как из жопы вылез, — прохрипел Фертман. — Болит всё: спина, рёбра, ноги! Эти идиоты из областной сказали, что это остеохондроз! А у меня рак!
Я, игнорируя вопросительный взгляд Козлова, подошёл ближе к пациенту и сразу же активировал «Видение Аномалий».
Чёрные нити были в костях Фертмана. В позвонках, в рёбрах, в тазу.
— Ким? — голос Козлова вернул меня в реальность. — Вы что-то скажете?
Я выключил навык, тряхнул головой, потому что не мог привыкнуть к смене «вида», и посмотрел на Фертмана:
— Мне нужно осмотреть пациента, — сказал я. — Физикально.
— Что вы там нащупаете? — Козлов прищурился.
— Что надо, — ответил я. — Дайте мне руку, Эдуард Валерьевич.
Фертман неохотно протянул мне руку. Я обхватил его запястье и включил «Пальпацию истока».
Мир вокруг исчез, образно выражаясь. А если точнее… в общем, всё вокруг как будто бы погасло, стало чёрным. Осталось только его тело и мои руки! Но стоило мне коснуться «кости», как я понял работу навыка.
В общем, кожа ощущалась как гладкий шёлк, что было странным. Место, где было воспаление, было теплее обычного, а само место опухоли на ощупь — как камень. Самым странным было то, что я понял на подсознательном уровне…
Это не рак. Это была чёрная хрень, имитирующая миелому. То самое проклятие! Причём система мне сама же подсказала, что у мужчины «имитация»! Химия убьёт Фертмана.
И, словно подтверждая мою догадку, перед глазами всплыло новое окно, уже не красное, а, скорее, предупреждающе-жёлтое, с детальной схемой, подсвечивающей те самые точки, которые я только что нащупал:
— Ну? — Фертман поморщился.
Я отпустил его руку и спросил:
— Результаты биопсии?
Козлов что-то беззвучно сказал и закатил глаза. Видимо, сомневался, что я скажу что-то дельное.
— Вот, — личный врач протянул мне планшет.
Я посмотрел анализ крови: избыток белка, парапротеин, анемия. Биопсия костного мозга показывала: плазмоциты 40%. Всё как бы говорило о миеломе. Абсолютно все анализы кричали, что у пациента рак.
Но химиотерапия убьёт его! У него нет рака!
Охренеть, и что мне делать с этим? Опыт с кардиологом о многом говорил. Опять начнутся тёрки с Димой. Так же, как и с этим самым Козловым, а этот старый хрен прям будет идти напролом.
— Что скажете, коллега? — Козлов смотрел на меня с вызовом. — Согласны с протоколом?
— Нет, — слово вырвалось прежде, чем я успел подумать.
В палате повисла тишина. Жена Фертмана открыла рот, личный врач уставился на меня, как на сумасшедшего. А Козлов… Козлов медленно, очень медленно улыбнулся.
— То есть как это — нет? — Фертман поднял брови.
— Эдуард Валерьевич, — я старался говорить ровно. — Я считаю, что стандартная химиотерапия в вашем случае… нецелесообразна.
— Нецелесообразна? — Козлов издевательски растянул слово. — У вас есть альтернатива, Александр Сергеевич? Может, вы изобрели лекарство от рака?
Система молчала. Старик молчал. Я стоял один на один с целым консилиумом, и у меня не было ни единого доказательства того, что у Фертмана нет рака.
— Я считаю, что нам нужно попробовать экспериментальную терапию, — выпалил я. — Метаболическую. Направленную на изменение среды, а не на уничтожение клеток.
— Метаболическую? — Козлов рассмеялся. — При миеломе? Вы что несёте?
— Это… это методика, основанная на влиянии на микроокружение опухоли. Мы создадим условия, при которых патологические клетки не смогут размножаться.
— Бред! — Козлов повысил голос.
— Я хочу спасти ему жизнь, — огрызнулся я.
— Вы несетё полную чушь! — Козлов шагнул ко мне. — Вы и раньше были самоуверенным щенком, Ким. Но теперь… — он обвёл взглядом присутствующих. — Теперь вы окончательно спятили!
— Валентин Петрович, — Фертман нахмурился. — Потише.
— Нет, Эдуард Валерьевич! — Козлов вскинул руку. — Я должен сказать вам правду! Ким — сумасшедший! Он предлагает отказаться от проверенного лекарства ради какой-то эзотерической чуши!
«Мудила».
— Ты сошёл с ума! — продолжил он. — И я сделаю всё, чтобы тебя лишили лицензии! Завтра же я созову комиссию, и мы увидим, что скажет министерство о твоей «экспериментальной терапии»!
Я стоял и смотрел на него. И, что было самым забавным, появились новые «надписи» системы:
Это чёт новенькое. Конфликт? Авторитет? Система, ты чёт совсем кукухой поехала!
— Ни хрена я не отступлю, — пробормотал я, и Козлов принял это на свой счёт.
— Что вы сказали?
— Я сказал, — я повысил голос, глядя ему прямо в глаза, — что своей химиотерапией вы его убьёте! И я этого не допущу!
Но Козлов лишь криво усмехнулся:
— Бросаешь мне вызов, щенок? Ну посмотрим, Ким, кто кого уничтожит.
Когда я выходил из палаты бизнесмена, у меня было ощущение, что я только что получил в подарок самую настоящую гранату! А может, и не гранату, а бомбу замедленного действия. Ведь теперь у меня была просто чудовищно огромная проблема.
Доказать, твою мать…
Голова гудела, а перед глазами всё ещё стояло перекошенное лицо Козлова, который выплёвывал:
— Щенок!
Мне порою казалось, что старому маразматику нужно было закончить театральный. Ведь он такую страсть выдал в этом слове… Аж слюна летела во все стороны. Я было подумал, что он сейчас инфаркт словит от праведного гнева, но нет, организм у старого пердуна оказался крепким. Эх, не повезло.
Но сейчас не об этом. Я сунул руки в карманы халата и медленно побрёл к лифту. Мозг лихорадочно искал выход.
Что делать? Сказать правду? Да нет, это смешно!
Можно представить лицо Фертмана, когда я скажу:
— Эдуард Валерьевич, у вас не рак, у вас проклятие, которое имитирует миелому, чтобы вас убить! В общем, сейчас я вас нашпигую тем, что мне предложит система. Классно, правда?
Да меня самого в морг отправят, только предварительно в смирительную рубашку завернут. Побьют и самого обколют тем, чем не нужно.
— Заткнись, — буркнул я, нажимая кнопку вызова лифта. — Начни нормально разговаривать уже. Половину не понимаю.
Двери разъехались, и оттуда выпорхнула Лена, дежурная сестра из приёмного покоя. В руках у неё был поднос со шприцами, а на лице — выражение, которое я про себя называл «медсестринский скепсис». Мол, я видела врачей и получше, но этот хотя бы симпатичный.
— Александр Сергеевич, — она остановилась, окинув меня взглядом с ног до головы. — Вы с четвертого этажа? Там же Фертман…
— Оттуда, — коротко кивнул я.
— И как?
Сплетни в клинике расходились со скоростью света, и новость о том, что Ким и Козлов поругались у миллиардера, наверняка уже облетела всё здание.
— Как в кино, Лен. Драма, интрига, крики. Только попкорна не хватило.
Она фыркнула, но отстала. Я шагнул в лифт и уткнулся лбом в холодное зеркало. Отражение смотрело на меня с укором: осунувшееся лицо, красные глаза.
— Чё пялишься? — разговоры с самим собой уже попахивали шизофренией. — Ладно, доказать, что у него не рак. А лечить-то как?
Разговор с самим собой на удивление помог. Я вспомнил, как выкручивался в первый раз: мне ведь нужно только попросить эту хрень в голове…
«Система, — мысленно позвал я с искренней надеждой, что мне помогут. — Ты же видишь, что у него не рак. Как это лечить?»
Интерфейс, который до поры до времени был тусклым и почти незаметным, стал ярче, и перед глазами всплыло новое окно:
«Да-да, это я уже видел».
Я аж потёр глаза, не веря тому, что только что прочитал.
«Чего-чего⁈ Спирт? Лидокаин? Сода⁈ Серьёзно?»
В целом я даже пояснил для себя каждый препарат…
Тот же медицинский спирт используют для уничтожения злокачественных и доброкачественных опухолей, которые нельзя вырезать. Например, в печени или щитовидке. Он просто сжигает всё дотла, коагулируя белки.
А адреналин в лидокаине сужает сосуды, и если его «сложить» с первым компонентом, то он не даст спирту пойти дальше по кровотоку. Дабы не убить пациента окончательно.
— Собака, да это гениально!
И гидрокарбонат… сдвиг кислотно-щелочного баланса часто делает клетки уязвимыми.
Как будто бы это выглядело как безумно интересный план, только вот… как этот «коктейль» способен разрушить проклятие?
Хотя почему я должен сомневаться? Система мне уже доказала свою эффективность.
И чисто технически системный вариант может помочь!
Лифт остановился на втором этаже. Двери открылись, и я чуть не налетел на Лизу.
Она стояла в коридоре, скрестив руки под грудью. Жест был привычным… а вот на лице прям было написано:
«Я жду объяснений».
Самым вкусным было то, что её халат был расстёгнут на одну пуговицу больше, чем полагалось. Глубокий вырез блузки манил, открывая шикарный вид её прелестей. И эта её фирменная родинка над губой, которая сейчас казалась почему-то особенно вызывающей…
Так, не туда я смотрю!
— Александр Сергеевич, — девушка оценила мой взгляд, явно понимала, куда я пялился. — Правда, что вы сцепились с Козловым?
«Мда, быстро же радио у нас работает…»
— Я бы так не сказал, — попытался обойти её, но она специально сделала шаг в ту же сторону. — Лиз, отойди, я спешу.
— Нет! — она подалась вперёд, и я уловил запах её духов. Мне он нравился, к слову. — Ты знаешь, что он сделал?
— Позвонил Диме? — попытался угадать я. — Пожаловался и сказал, что я мешаю лечению⁈
— Ага, — она чуть прикусила нижнюю губу, а потом медленно провела по ней языком.
Эх ты…
Так смотрят не на коллегу, а на десерт, который хотят съесть.
— Он сказал, что ты предлагаешь какую-то эзотерику вместо протокола. Саша, ты же умный, зачем ты лезешь на рожон?
— Это не эзотерика, — я резко шагнул влево, намереваясь проскочить мимо.
Но Лиза была проворнее. Она тоже сделала шаг в ту же сторону, снова перекрывая мне путь, и в этот момент из-за угла вылетел Валера, наш молодой ординатор. Глаза по пять копеек, планшет наперевес, летел, видимо, на вызов. Я пытался затормозить и одновременно увернуться от Лизы, поэтому врезался прямо в парня.
— Ой! — Валера отлетел к стене, планшет едва не вывалился у него из рук. — Александр Сергеевич! Вы чего⁈
— Извини, Валер, — я даже не посмотрел на него, всё ещё буравя взглядом Лизу. — Слепой.
— Да нет, это я… — забормотал ординатор, подбирая выпавшую ручку, и быстро ретировался, явно не желая попадать под горячую руку.
Лиза даже не моргнула. Она просто стояла, слегка улыбаясь.
— Ты специально? — процедил я.
— Может быть, — она снова облизнула губы, и жест уже не казался случайным. — Мне нравится, когда ты злишься. Ты такой… собранный.
«Хочет, чтоб я психанул и поволок её в ординаторскую», — промелькнуло в голове.
«Заткнись!»
— Саша, — она самостоятельно «переключилась». — Ты хирург, если ты забыл, ты вырезаешь болячки, а не заговариваешь их!
Болячки? Эва, как, мадам, ты обосрала мою работу…
И чисто технически я бы мог ей попытаться объяснить, что именно я хочу. Но, как говорится, на хрен мне оно нужно? Она медсестра. Причём озабоченная. В голове у неё совершенно другие задачи.
К слову, как так быстро разлетелся слух⁈ Козлов что, как только спустился на первый этаж, обложил меня трёхэтажным матом да вывалил то, что я наговорил ему, при всех? Потом свалил к Диме, по пути всем всё рассказывая?
Надо бы начать решать вопрос относительно слухов на работе. Достало, ей-богу!
— Лиз, — я положил руку ей на плечо и мягко отодвинул в сторону. — Поверь, я знаю, что я делаю.
Она хотела что-то сказать, но я уже шёл по коридору, не оглядываясь.
Ординаторская встретила запахом бич-пакетов. За столом сидели трое студентов-практикантов, которые приходили к нам из меда на стажировку. Они склонились над планшетами, что-то яростно строчили и шептались.
Я застыл в дверях. Нет, ну вы понимаете?
Вонь от Доширака была такая невыносимая, что аж олдскулы свело! Тем более в моём втором законном убежище идёт практика!
— Все на выход! — я зашёл внутрь и указал на дверь. — Бегом!
— Александр Сергеевич, — одна из студенток, кажется Маша, подняла на меня круглые глаза. — А не подскажете…
Судя по всему, она готовилась задать какой-нибудь дурацкий вопрос вроде: а можно ли при панкреатите есть шоколад?
— Не подскажу, — я прошёл к столу, снимая халат. — Мне нужно одиночество. Срочно. У меня мозговой штурм.
— Но мы же готовим доклад по… — начал было рыжий парень, чьё имя я так и не запомнил.
— Ребята, — я повернулся к третьей студентке, которая сидела ближе всех к двери. — Вы сейчас спускаетесь на третий этаж, в отделение лучевой диагностики. Найдёте Виктора Семёновича. Скажете, что от меня. Он даст вам задание по описанию КТ-снимков.
Даша скривилась так, словно я предложил ей выпить содержимое дренажной трубки.
— Виктор Семёныч? — её голос был жалким. — Он же нас в терапевтическое пошлёт! Утки выносить!
Я хмыкнул. Ну конечно, пошлёт. Семёныч терпеть не может практикантов, а утки — это классика жанра. Своего рода медицинское крещение. Все через это проходили.
— Уважаемая, — я присел на край стола и посмотрел на неё с серьёзным лицом. — Все с этого начинали. Я сам в твоём возрасте три месяца горшки мыл и у бабушек температуры мерил. Так что вперёд. И отнесись к этому с уважением: утка — это фундамент медицины.
Она что-то простонала, но всё же встала, схватила рюкзак и поплелась к выходу. За ней потянулись и остальные. Рыжий обернулся уже в дверях:
— Александр Сергеевич, а вы потом проверите наш доклад?
— Если выживу — проверю, — буркнул я. — Всё, исчезли!
Дверь закрылась. Наконец-то тишина.
Я запер её на ключ, налил себе остывшего кофе из кофеварки и сел за стол. Пальцы машинально потянулись к ноутбуку, но я остановил себя. Сначала план.
Итак, что мы имеем?
Стандартное лечение Фертмана тупо убьёт его. Система предложила мне очень хороший вариант, вот только как мне его… объяснить остальным?
Козлов тут же скажет, что я маньяк и убийца, Дима выпучит глаза, а остальные «участники» будущего консилиума просто побьют меня за мою идею.
Хотя…
— Ёпт, — выругался, хотя делал это редко. — За рубежом у нас такое любят!
И я был прав! Стоит собранию сказать, что за рубежом есть экспериментальное лечение, плюс ко всему — не летальное, как их сердечки растопятся. Хех.
— Израиль, — начал перечислять я. — Швейцария, а может, Германия?
Мне не нужно было вслух говорить слово «заткнись». Старик и так после своей фразочки самостоятельно затух.
В общем, я принял решение, что нужно выбрать Израиль. Нет, не для захвата. Ха! А для того, чтобы пояснить странную методику лечения. И самое главное, чтобы она действительно существовала…
Немного расстроившись тем, что я нашёл решение, но не убедился, что оно реально есть, взял телефон и открыл браузер. В поисковике ввёл заболевание Фертмана — так, как оно звучало по-научному, — и получил множество статей. Спустя полчаса поисков я нашёл то, что мне было нужно!
В общем, на моё счастье, кое-что нашлось. В универе Тель-Авива проводились нужные мне испытания: как раз те самые случаи, когда лучевая терапия была невозможна! К тому же, на моё «двойное» счастье, там как раз использовались инъекции этанола.
Ещё через двадцать минут я держал в своих руках три распечатанные статьи на английском. Что у меня, что у Димы с этим языком не было проблем. Так что жопку свою я прикрыл…
К полудню я окончательно подготовился. Теоретически. Пришлось ещё раз перечитать статьи, поискать «запасной план», который принадлежал Швейцарии, и в целом осталось только не обосраться при реализации.
Я откинулся на стуле и посмотрел в потолок.
— Девок славных тут гора, — буркнул я. — Но не до них.
Когда я закончил с теоретической частью, пришла новая «пора». Две практики. Даже три!
Первая — добыть компоненты, вторая — доказать Диме, что я молодец и понимаю, что делаю. Ну и третья — реализация лечения.
Причём с компонентами проблем не должно было возникнуть. То, что предложила мне система, это не какие-нибудь редкие препараты, которые хранятся в сейфе за семью печатями и тремя подписями главного врача. А ещё мэра и президента.
Нет. Это было то, что лежало в каждом втором шкафу нашей больницы.
Этанол 96%. Медицинский спирт. Его у нас пили буквально всё: от санитарок до заведующего отделением. Ладно, шучу… мы частная клиника, у нас пьют только дорогой коньяк. Ведь даже у санитарок зарплаты выше прожиточного минимума по региону аж в три раза. Или в два… Не знаю, никогда не уточнял.
Формально он был везде.
Лидокаин с адреналином — стандартный местный анестетик, который мы использовали каждый день. Я мог его достать без проблем в своём же отделении. А вот сода…
— Блин, — я нахмурился, пытаясь вспомнить «очевидное». — Реанимация?
Я закрыл глаза и начал думать, будут ли вопросы, если я начну собирать всё это? Я же не студентик всё-таки, а главный хирург.
Этанол можно взять в перевязочной. Там Зинаида Павловна, старшая медсестра, которой семьдесят лет и которая ненавидела всех, кто моложе шестидесяти. Но меня она терпела, даже уважала…
Возможно, потому что я единственный врач, который приносил ей цветы на восьмое марта. Или потому что я единственный, кто не зовёт её «Зинка» за спиной. В общем, к Зинаиде Павловне я пойду в первую очередь.
Лидокаин. В процедурной. Там — Марина, молодая медсестра, которая недавно вышла замуж. Она не задаёт лишних вопросов, потому что ей всё равно.
Сода. Реанимация. И вот тут засада.
В реанимации работала Наталья Борисовна. И Наталья Борисовна была не просто медсестрой — она была надзирателем. Человеком, который знал, сколько каждого препарата лежит в шкафу, с точностью до миллилитра. Если я возьму у неё соду без назначения, она это запомнит. Если я попытаюсь объяснить, она задаст столько вопросов, что я забуду, зачем пришёл.
— Тать нощной — это я, да? — я раздражённо открыл глаза. — Ты предлагаешь мне украсть соду из реанимации?
«
— Я не мнусь! Я думаю!
— Что? Какая Рязань? При чём тут Рязань?
Старик замолчал. Как будто сам не понял, что сказал. Или понял, но делает вид, что не понял. Я вздохнул и снова посмотрел на потолок.
Ладно. Соду возьму из аварийной аптечки, которая стояла в коридоре третьего этажа. Не в самой реанимации, а в коридоре. Сода там была, я лично её туда положил.
План созрел. Оставалось реализовать.
Зинаида Павловна, как и всегда, находилась на своём рабочем месте. По ней, если честно, можно было часы сверять. В час дня, когда у неё обед, она всегда торчала в перевязочной и перебирала бинты: медленно, внимательно. При всём при этом у неё всегда было такое «брутальное» выражение лица, как будто каждый бинт, который она перебирала, был последним и был на вес золота!
Хотя, если быть объективным, то бинты стоили копейки, а Зинаида Павловна получала зарплату, которую можно было описать тремя словами: «много, приятно, стабильно».
— Зинаида Павловна, — я заглянул в перевязочную, пытаясь улыбаться так, словно я не кровожадный маньяк. — Как ваше настроение?
Она подняла на меня глаза:
— Какое настроение, Александр Сергеевич? У меня спина болит, колено ноет, пенсия — копейки. Какое, к чёрту, настроение?
Хех, приятно видеть стабильность в человеке. Никогда не менялась! Одни и те же дежурные фразы!
— Ну, я вот пришёл настроение поднять, — я прислонился к дверному косяку. — Цветов нет, к сожалению, но есть комплимент: вы сегодня замечательно выглядите.
— Льстец, — она отвернулась обратно к бинтам, но я заметил лёгкую улыбку. — Зачем пришёл?
— Мне нужен спирт! Но немного!
Наступила пауза. Зинаида Павловна застыла, затем медленно положила на стол бинт и подняла голову:
— Спирт, — повторила она.
— Да, медицинский, — я поспешил уточнить: — Этиловый 96%. Для процедуры.
— Сколько?
— Тридцать миллилитров.
Она смотрела на меня долго, придирчиво, я бы сказал. Потом без лишних вопросов развернулась к шкафу, открыла его, достала флакон и поставила на стол.
— Тридцать миллилитров, — она ткнула пальцем в флакон. — Я отмечу как «для обработки инструментов». Если спросит кто, то ты забрал для обработки инструментов. Понял?
— Понял.
— Но если ты им напьёшься, я лично сообщу! А когда тебя Дмитрий Борисович четвертует, напишу на бирке в морге: «умер от глупости».
— Зинаида Павловна, — я взял флакон и сунул в карман халата. — Я восхищаюсь вашим профессионализмом.
— Иди отсюда, — она махнула рукой. — Пока я не передумала.
Я кивнул и вышел. Первый компонент в кармане. Осталось ещё два, с которыми не будет никаких проблем.
Было без пяти два. Я шёл по лестнице, потому что лифт в нашей клинике работал по принципу «вызвал — ждёшь, вызываешь снова — ждёшь ещё, кладёшь болт на ожидание и идёшь пешком». К тому же после двух кофе и нервотрёпки мне нужно было подвигаться. Левая рука в кармане халата щупала флакон и ампулы, убеждая меня в том, что я не сумасшедший, а просто… нет, всё-таки сумасшедший. В правой было моё доказательство.
В кабинете главврача собрались все, кто имел хоть какое-то отношение к лечению Фертмана или к моей «бригаде»: Козлов, личный врач Эдуарда Валерьевича, Алла Борисовна — жена Фертмана, Лёха и ещё пара «умов» из онкологии. Я вошёл последним.
Козлов смотрел на меня с нескрываемым презрением. Он сидел в кресле у окна, заложив ногу на ногу, и вертел в руках золотую ручку.
— Итак, — Дима откашлялся. — Мы здесь, чтобы обсудить план лечения Эдуарда Валерьевича Фертмана. Валентин Петрович, ваше слово.
Козлов поднялся и начал вещать. Он говорил долго, сыпал терминами, рисовал графики выживаемости, ссылался на международные исследования и заверял, что именно его лечение — единственный шанс для пациента.
В общем, когда этот старый хрен закончил, вроде как всем было понятно, кто победил. Но я не собирался терять ещё одного пациента, которого гнобило проклятие, а не известные заболевания.
— Спасибо, Валентин Петрович, — я встал и подошёл к столу главврача. — А теперь позвольте мне.
Я взял первую статью и начал вещать!
— Коллеги, в случае Эдуарда Валерьевича есть ряд нюансов. Во-первых, возраст! Ему, между прочим, уже шестьдесят три года!
— И⁈ — выпалил Козлов.
Чёт мне захотелось ответить ему в рифму. Используя известное слово, начинающееся на «х».
— Во-вторых, сопутствующая патология, — я проигнорировал вопрос Петровича. — И в-третьих… — я сделал паузу, обводя взглядом аудиторию, — результаты биопсии вызывают у меня вопросы.
— Какие ещё вопросы? — Козлов скривился, Дима прищурился и, как мне показалось, даже улыбнулся.
Ждал, собака такая, настоящего шоу!
— Смотрите, — я указал на показатель парапротеина, который был выведен на графике Козлова на экране. — Уровень белка высокий, но рост его замедлился за последние две недели. При классической миеломе мы бы увидели экспоненциальный рост. А здесь плато. Почему?
Козлов нахмурился, когда его «друзья» из онкологии удивленно переглянулись между собой. Лёха в открытую заулыбался. Он тоже, собака такая, ждал чего-то интересного!
— Это может быть связано с индивидуальной реакцией организма, — буркнул Козлов.
— Может, — кивнул я. — А может быть, мы имеем дело с солитарной плазмоцитомой с экстрамедуллярным распространением, которая локализована в костях и не отвечает на системную химию. И вместо того, чтобы убивать опухоль через кровь, мы можем убить её напрямую.
— Напрямую? — Козлов приподнял бровь.
— Именно!
Я начал зачитывать им о разработке Тель-Авивского университета. Пытаясь пояснить, что суть моего метода была простой. В общем, нужно было ввести пациенту смесь абсолютного этанола, локального вазоконстриктора и pH-модификатора прямо в литические очаги в костях.
Разумеется, мои слова вызвали бурную реакцию, но, дабы меня никто не перебивал, я продолжил пояснять, но уже на повышенных тонах. Мол, этанол вызывал бы мгновенный коагуляционный некроз опухолевых клеток, вазоконстриктор изолировал бы очаг, предотвращая системную утечку! Ну а сам модификатор должен был усилить проникновение препарата в ткань.
— … при этом здоровый костный мозг не затрагивается, потому что мы работаем прицельно, под контролем КТ.
Козлов слушал, и его лицо медленно менялось: от презрения к удивлению, от удивления к раздражению. Но, нужно было отдать ему должное, он меньше всех пытался меня перебить. Слушал до конца, и когда, наконец, я закрыл свой рот, он начал «тявкать»:
— Этанол? — он хмыкнул. — Вы серьёзно? Спирт в кость? Это же паллиативная мера при гемангиомах позвоночника! Ни одного клинического испытания на миеломе!
— Я не знаю, каким местом вы меня слушали, Валентин Петрович, — я улыбнулся. — Я ж только что вам зачитал статьи, что в Израиле уже провели вторую фазу испытаний на литических поражениях при множественной миеломе, резистентной к химиотерапии!
— На заборе тоже много что… — начал было он, но я его перебил:
— Я получил эти данные от коллеги из Тель-Авива, — я бессовестно врал! Осуждая сам себя, разумеется, за этот трёп. — Он прислал мне протокол по личной договорённости.
Козлов хотел что-то сказать, но его опередила жена Фертмана. Она сидела в углу кабинета, бледная, с красными глазами, и её голос дрожал:
— Валентин Петрович, а эта… израильская методика… она поможет?
Козлов замялся, и это уже было моей победой. Ведь он не мог сказать «нет», потому что не знал, что сказать. А также не мог сказать «да», потому что это означало бы признать мою правоту.
— Алла Борисовна, — он повернулся к ней, — я должен быть честен с вами. Это экспериментальный метод. Он не прошёл достаточной проверки. Я не могу гарантировать…
— А химиотерапия? — она перебила его. — Вы можете гарантировать, что химиотерапия поможет? Вы сами сказали, что шансы пятьдесят на пятьдесят!
Козлов промолчал, и в этот момент я понял, что всё — победа за мной! Вот больничное радио, конечно, охренеет от такой новости. Сам Козлов рвал и метал, говорил, что меня с говном сожрёт, а получается — хрена с два!
— Алла Борисовна, — я подошёл к ней. — Я могу гарантировать, что этот метод не навредит Эдуарду Валерьевичу. Этанол вводится локально, он не всасывается в кровь, а вазоконстриктор не даёт ему выйти за пределы очага. Если метод сработает, мы увидим улучшение уже через несколько часов.
Она посмотрела на меня, потом на Козлова, и приняла решение:
— Я хочу, чтобы Александр Сергеевич лечил моего мужа.
Козлов, конечно, понимал, что он проиграл, но, видимо, надеялся на здравый смысл жены Фермана — или на божью помощь. Старикан сжал кулаки так, что побелели костяшки. И мне на миг показалось, что сейчас будет драка.
Кто бы победил, я или Козлов? Ну, я бы поставил ставку на возраст, всё же я моложе, здоровее, да и, наверное, сильнее. Хотя слышал я как-то раз, что Козлов в своё время, в девяностые, рынки с цыганами гасил.
— Вы совершаете ошибку, — процедил он сквозь зубы.
— Это моё решение, — отрезала Алла.
Дима, который последний период моего монолога молчал, а в данный момент наворачивал круги по кабинету, вдруг остановился и заявил:
— Ну, раз пациент решил, то… Саша, ты уверен в том препарате?
— Более чем, — кивнул я.
— Хорошо, — Дима выдохнул. — Тогда готовьте КТ-операционную.
Операционная была подготовлена за рекордные сорок минут. Я попросил поставить аппарат КТ в режим прицельной биопсии, чтобы я мог видеть иглу в кости в реальном времени.
Лёха помогал мне с настройкой, Марина Игоревна готовила пациента к анестезии, а Козлов… Козлов просто стоял в углу и смотрел на меня с таким лицом, будто бы только что понюхал свежий подгузник.
Фертман лежал на столе, подключённый к мониторам. Его тело было неподвижным, лицо — расслабленным. Анестезия понадобилась общая, потому что вводить спирт в кость — это очень больно.
— Начали, — вскоре скомандовал я.
Я взял шприц с уже готовым коктейлем и подключил его к специальной интраоссальной игле, которую Лёха установил в позвоночник пациента. Игла вошла в тело Фертмана, прошла через мышцу, фасцию и остановилась в теле позвонка Th11 — одном из литических очагов.
— Начинаю введение, — сказал я вслух. — Вводим пять миллилитров… десять… пятнадцать.
Мониторы не показывали ничего необычного. Давление, пульс, сатурация — всё в норме. Но я-то видел другое. Я включил «Видение Аномалий», и мир передо мной раскрасился в красные и чёрные тона.
Чёрные нити в позвонке Фертмана начали шевелиться. Они словно почувствовали угрозу. Они извивались, как черви, пытаясь уйти от коктейля, который проникал в их структуру. Но было поздно. Лидокаин с адреналином уже сузил сосуды, отрезая им пути отхода. А гидрокарбонат разъедал их защитную оболочку.
И тогда этанол сделал своё дело.
Нити вздрогнули. Они начали раздуваться, как будто их что-то разрывало изнутри. Их цвет менялся: из чёрного он становился серым, потом белым. А потом они начали лопаться. Одна за другой. Как воздушные шарики, наполненные водой.
— Что происходит? — Лёха уставился на монитор. — Его показатели… скачут!
— Это нормально, — я не отрывал взгляда от аномалии. — Этанол вызывает коагуляционный некроз. Выброс продуктов распада вызывает временную реакцию.
Я врал, но звучало убедительно. Лёха кивнул и продолжил следить за мониторами. А я видел, как последняя нить в позвонке лопается и чёрная субстанция рассыпается в пыль. Эта пыль медленно растворялась в кровотоке, вымываясь из организма.
Я переставил иглу. Следующий очаг — рёбра. Потом — крыло подвздошной кости. Каждый раз одно и то же: укол, введение, изоляция, разрушение. Чёрные нити лопались, как гнилые струны, а пыль уходила в кровь, где её пожирали макрофаги, приняв за обычный клеточный мусор.
Через три часа всё было кончено.
Я выдохнул. Получилось. Чёрт возьми, получилось!
Козлов стоял у двери, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня с ненавистью, но молчал. Ему нечего было сказать. Мониторы показывали стабильные показатели, а я только что сделал то, что он считал невозможным.
Операция закончилась поздно, плюс ко всему я долго сидел у кровати своего пациента, смотрел на него через навык и надеялся, что он вскоре очнётся. Но мне не повезло. Фертман решил, что на хер ему не нужно ни с кем разговаривать, и тупо спал.
Так что я не стал мучить себя блужданиями по палате и ушел в свой кабинет. Решил, что останусь на ночёвку в клинике.
В общем, лежал на своём дешёвом диване в кабинете, пялился в потолок и думал о Козлове. Ведь этот старик хрена с два успокоится… после такого яркого поражения. А ведь ещё новые анализы Фертмана не готовы, тогда Козлов и вовсе распухнет от злобы после моей победы.
— Заткнись, — буркнул я, но без особой злобы.
Я встал, накинул халат и вышел из кабинета. Бессоница, чёрт бы её побрал… заколебала. Может, выпросить выходной на завтра? А что, а вдруг Дима даст?
Спустился на первый этаж, лениво посмотрел на автомат с правильным питанием и… решил: а чего бы мне не сходить в лабораторию? Вдруг анализы уже готовы?
У нас бывало такое, что если анализы не срочные — их вечерняя смена не вносит в электронную базу. Ленятся. Но надо отдать сменам должное: когда надо, они будут торчать допоздна.
Плюс ко всему, я хотел посмотреть на образцы тканей Фертмана, которые я взял во время операции. Ведь аномалию в пациенте-то я убил, а вот осталась ли она в поражённых тканях, которые я взял… вот это будет интересно!
И тут, когда я открыл дверь, ведущую вниз, к моргу и лабораториям, услышал звук — даже не звук, а дыхание. Тихое такое, как в кино, где после таких звуков из темноты вот-вот выскочит какая-то тварь.
— Э, кто там? — крикнул я.
И тут же началось какое-то движение. Первым, что я услышал, были тяжёлые шаги: кто-то поднимался ко мне. Вторым — сопение. Да такое громкое, что аж неприятно как-то стало.
Через миг, когда я начал пятиться назад, внизу показалась морда Козлова.
Он выглядел… странно. Его спина была согнута, плечи опущены, правая рука вытянута вперёд, а голова наклонена так, как будто он разглядывал что-то в своих пальцах
И тут я тоже кое-что увидел… то, что он держал перед собой! В его руке был маленький чёрный осколок.
— Валентин Петрович? — мой голос прозвучал хрипло, как будто я не пил неделю.
Козлов медленно поднял голову, и я увидел его глаза. Они были неестественно расширены. Даже радужки вокруг зрачков не было!
И в этот момент система перед глазами выдала новое уведомление:
У меня было очень непонятное состояние, если честно… Я раньше любил читать фантастические книжки, смотреть кино, но из-за работы эти увлечения напрочь пропали из моей жизни. Но я на всю жизнь запомнил одну фразу, которая повторялась у многих авторов: мол, время как будто замедлилось…
Вот и в данный момент было то же самое!
Я стоял и тупо пялился на Валентина Петровича Козлова. То самое светило онкологии, которое ещё часов шесть назад умудрялось орать на меня и плеваться. А сейчас этот старый хрен медленно двигался и выглядел как мертвяк из малобюджетного зомби-хоррора.
Уведомление стало ещё ярче, как будто я не понимал, что нахожусь в опасности. К тому же… если верить моей внутренней шизофрении, именуемой Стариком, то внутри Козлова сидел такой же паразит, как и сам ворчливый «старославянин».
А в руке он сжимал чёрный осколок, который очень был нужен мне…
— Валентин Петрович? — повторил я, отступая на шаг.
Думаете, он мне ответил? Не-а! Уставился на меня и продолжил медленно… медленно двигаться.
Преодолев две ступени, его правая рука, которая держала осколок, махнула по карману халата. Я не видел, убрал он осколок или нет, зато заметил, как дернулась левая рука! Она тоже на какой-то миг пропала из виду и появилась с блестяшкой! Той самой блестяшкой оказался скальпель: двадцать второй номер, если мой профессиональный взгляд не ошибался…
Тонкий, собака, режущий ткани, как масло!
«Аще бы бежал, сосуд! — взвизгнул Старик — аж в голове зазвенело. — Нога в стремя, зад в седло! Пустота тя сожрёт!»
Блин, чё, реально бежать? Закрыть его тут, чтобы потом… этот старый проклятый хрен замочил кого-нибудь в клинике? Мда… вот так дилемма!
И кто ему попадётся первым? Лена с подносом? Дежурная сестра? Василий из рентген-кабинета, который встретился мне по пути?
Ладно, чёрт с ним.
— Валентин Петрович, — я выставил руку и сделал очень серьёзное выражение лица, как будто обращался с психбольным, который схватил скальпель. — Опустите руку! Вы можете навредить окружающим! Вам нельзя…
Да срать он хотел на мои слова. Вместо того чтобы хотя бы на миг задуматься, а не происходит ли с ним какая-то непонятная дичь, он решил отомстить мне за сегодняшний день! И его движения стали куда быстрее!
В моменте, когда он одним рывком преодолел ещё шесть ступенек и махнул скальпелем, я едва успел отскочить!
— Ты совсем что ли⁈ — заорал я, уворачиваясь от второго выпада.
Старикан двигался как покорёженный терминатор: рывками, неестественно, но быстро. Скальпель свистнул у моего уха, я почувствовал, как лёгкий холодок прошёлся по мочке.
Упс, пошла кровь! Старый мудак всё-таки решил меня пришить.
«Бей его, дуболом!» — надрывался Старик.
Я никогда не был опытным бойцом. Это я к тому, что я не только хреново могу бегать, но и драться… хе, не моё!
Короче, я хирург, а не Рэмбо. Зато я умею аккуратно резать тех, кто спит под наркозом, спасать жизни. Так что махать кулаками в тёмных переулках — не моё.
Однако с тех пор, как я пережил клиническую смерть, началась, видимо, школа по выживанию. В прошлый четверг был бег по лужам от хтонической Пустоты, а сегодня ночью — драка на лестнице с собственным коллегой. Мать моя женщина, да что со мной не так?
Козлов замахнулся снова, целясь мне в шею. Я чисто машинально, от безысходности, шагнул ему навстречу, подныривая под руку. Моя правая рука сама сжалась в кулак и влетела Козлову точно в челюсть.
Хрясь! Удар получился сочным! Очень сочным!
Я даже не ожидал от себя такого! Башка Козлова дёрнулась, рука разжалась, скальпель выпал и со звоном покатился вниз по ступеням.
Но разве этого было достаточно? Нет! Его просто чуть пошатнуло! «Терминатор» перезагрузился и понял, что пора меня убивать.
«Блин, наверное, надо было просто закрыть дверь… вызвать полицию. Сказать, что Козлов обезумел, и пускай они сами бы разбирались с проклятием…» — промелькнуло в голове, но было поздно.
Помнится, я вчера после спора с ним думал, что будет, если мы всё же решим выяснить с ним отношения на кулаках. И ответ у меня был такой… немного глупый. Мол, он старый, я молодой, и всё такое.
Так вот. Я ошибался. То ли дело было в проклятии в его теле, то ли в том, что я реально просчитался. Короче, мы сцепились. Он дважды попытался дёрнуть меня на себя, и в конце у него почти получилось.
Я даже отметил про себя, что, если бы он просто дёрнул меня вниз, а сам ушёл в сторону, я бы сломал себе шею. Но, видимо, он до этого никак не мог допереть.
— Отпусти, старый пердун! — прорычал я, упираясь коленом ему в живот.
Его лицо было в сантиметре от моего, и мне было как-то мерзко. Из его рта тянулась тонкая нить слюны, я отчётливо видел кариес на передних зубах, а ещё от него воняло…
И тут он заговорил! Вернее, зарычал. Голос был не его: низкий, гавкающий, одним словом — старый пёс!
— Отдай… сосу…
— Сам ты сосу! — я не стал больше тянуть кота за яй… за хвост. Пора было действовать.
От души влепил ему лбом по переносице!
Хруст номер два! Тоже сочный, смачный и красивый!
Разумеется, из носа Козлова тут же хлынула кровь, сам онколог отшатнулся, кажется, задрожал, а я сделал то, что хотел сделать до этого: потянулся, чтобы выбежать и закрыть дверь. Только вот…
— Да ну на… — протянул я, и в моём голосе было столько разочарования… что и словами-то не описать!
Валентин Петрович начал падать… и падал он как в кино: кубарем, с хрустом… А когда он скатился на площадку и шлёпнулся затылком, я понял: всё, меня посадят!
Раздался глухой мерзкий звук, после которого любой хирург понимает: всё. Кости черепа такое не выдерживают…
Наступила тишина. Было слышно только моё дыхание, гул вентиляции и… как долбится моё сердце. Из-под тела Козлова тем временем начала просачиваться тёмная жижа.
«Сдох, — буднично констатировал Старик. — Али как?»
— Заткнись!
Недолго думая, я закрыл за собой дверь и, молясь, чтобы никто не пришёл раньше времени, побежал к телу. Дрожащими пальцами схватился за его шею. Пульс был, но он не дышал.
— Нет, нет, нет, только не это! — заорал я, начиная расстёгивать его пиджак и рвать рубашку на груди.
«Зачем тебе сие, сосуд? — подал голос Старик. — Пусти душу, и дело с концом. Враг он ти, али забыл?»
— Заткнись! — рявкнул я и начал непрямой массаж сердца.
Одна рука на другую, пальцы переплетены. Давлю на грудину. Раз, два, три… Грудная клетка Козлова поддавалась тяжело, и, что было самым хреновым, хрустели рёбра!
Но, если честно, на это было плевать. Да, он явно обратится в суд, захочет навредить моей репутации, но моей задачей было спасти его. А ещё…
По логике вещей надо было делать искусственное дыхание. Но у него явно базальный перелом черепа, разбитый нос… так что я тупо ему наврежу.
Остается только… достать мешок Амбу! Но оставить его…
Я не придумал ничего лучше, чем просто начать орать на весь подвал.
Следующее утро слилось в одну сплошную полосу из слухов, допросов и кофе. В общем, на мою удачу, мне помогли. Мои крики услышали, так что хоть и не сразу, но подскочил Вася из рентген-кабинета. Мы провели реанимацию, и Козлов вернулся в наш мир.
Осколок я не нашёл… обыскал карманы, но, увы и ах, не было его!
Козлова в ту же ночь увезли в областную нейрохирургию… и, в общем, старик выжил, но был в глубокой коме. Нейрохирурги давали ему минимум шансов на полное восстановление.
Больничное радио, разумеется, отжигало. Версии были безумные: от «Ким и Козлов подрались из-за Фертмана» до «Козлов попытался заколоть Кима, потому что Ким — рептилоид». Я предпочитал третью: «Ким спас Козлова!»
Причём, когда я рассказывал Диме той же ночью свою версию происходящего, не учел только одного: пореза на ухе. Вот это ему очень не понравилось. Он не поверил мне, но, видимо, решил, что не стоит подставлять клинику… что говорило о нём, в очередной раз, только самое хреновое как о человеке.
А ещё была Лиза.
Как только она узнала о происшествии, собралась и примчалась в больницу. Ворвалась в мой кабинет, по-моему, в пять утра! Игнорируя тот факт, что я тупо спал.
— Саша! — она подбежала, схватила моё лицо руками и начала поворачивать, рассматривая со всех сторон. Но на нём ничего не было, кроме ссадины на лбу и пореза. — Тебе больно? Кто это сделал⁈
— Лестница, Лиз. Когда бежишь спасать коллегу, знаешь ли, выбираешь самый короткий путь.
— Не смей шутить! — её глаза блестели от слёз, а нижняя губа дрожала. Она была так близко, что я чувствовал запах её духов, смешанный с запахом антисептика. — Я могла тебя потерять…
Боже мой, пожалуйста, Боже… освободи меня от своей кары под именем Лиза!
Она прижалась лбом к моему плечу. Её руки скользнули по моей груди. Ситуация была абсурдной: я полусидел на своём диване, без верха, а красивая женщина буквально висела на мне, пользуясь моим постстрессовым состоянием.
«Аще приласкай деву, сосуд! — Старик, мерзавец, радостно захихикал. — Она ж ти вякнет, яко рыба об лёд, а ты сидишь, аки истукан. Дай ей волю!»
«Заткнись, извращенец», — мысленно огрызнулся я.
— Лиз, — я мягко, но настойчиво взял её за плечи и отстранил. — Со мной всё в порядке. Правда.
Она обиженно поджала губы, но ушла.
Следующие два дня напоминали мне просмотр бразильского сериала.
Новость о том, что Валентин Петрович Козлов, светило и гордость онкологии, чуть не отдал концы на лестнице у морга, начала обрастать новыми пикантными нюансами. Тупорылых версий было столько, что хватило бы на целый сезон какого-нибудь паршивого сериальчика!
— Говорят, он пил! — шептала Наташа на ресепшене, косясь в мою сторону. — Самый настоящий запой!
— Да какой запой, он же за рулём приезжает, — возражала Инна. — Говорят, у него глаукома. Ослеп на секунду и упал.
— А Ким тут при чём? — пискнула новенькая, чьё имя я опять забыл.
— А Ким всегда при чём, — хмыкнула Наташа с видом знатока. — Он его спас, между прочим. Массаж сердца делал!
К обеду второго дня ко мне приплыла Лиза.
Я сидел в ординаторской, пытаясь одной левой рукой написать отчёт по операции Фертмана… который, к слову, пришёл в себя и чувствовал себя прекрасно. Ухо ныло, порез чесался.
— Александр Сергеевич, — Лиза просочилась в дверь, неся в руках поднос с кофе и какой-то выпечкой. — Я принесла вам перекусить. Вы же опять забыли пообедать!
Она поставила поднос на стол, но не отошла, а нависла надо мной. Её халат был, как всегда, расстёгнут на одну пуговицу больше, чем положено. Глубокий вырез блузки манил, а духи дурманили голову. В другой ситуации я бы, может, и обратил внимание. Но сейчас у меня гудела голова, а перед глазами висел таймер на двадцать четыре дня.
— Лиз, спасибо, я не голоден.
— Это не обсуждается, — её голос стал томным, она опустилась на подлокотник моего кресла и неожиданно провела пальцем по предплечью. — Бедный. Должно быть, было очень страшно? Твой коллега вот так… на твоих глазах.
Её палец скользнул выше, к плечу, затем к шее. Она наклонилась, и я почувствовал её горячее дыхание возле уха.
— Знаешь, Саша… когда я узнала, что ты пережил, я так испугалась. Я поняла, как много ты для меня значишь. Может, наконец-то позволишь мне позаботиться о тебе?
«Аще отведи деву в опочивальню, сосуд! — Старик подал голос впервые за день. — Горе ты своё лечить должон! Баба жаркая, аки печь, а ты сохнешь, аки мумия египетская!»
«Отстань», — мысленно огрызнулся я.
Я взял Лизу за запястье и снял её руку со своей шеи.
— Лиза, я ценю твою заботу. Правда. Но сейчас мне нужно работать.
«Ягода» обиделась. Это было видно по тому, как сузились её глаза и дрогнули губы. Но она быстро взяла себя в руки, натянула дежурную улыбку и поднялась.
— Как скажешь, доктор Ким. Но учти, моё предложение всё ещё в силе. В любое время дня и ночи.
Она покрутила бёдрами и выплыла из ординаторской, оставив после себя шлейф дорогих духов и лёгкое чувство раздражения.
Впрочем, думать о Лизе и её домогательствах мне было некогда. Потому что система, словно издеваясь, подкинула мне новое уведомление:
Ни единого намёка на проклятие, просто как дежурное уведомление, и это меня заинтересовало, к слову. Такого ещё не было. Обычно система сразу помечала, мол, аномалия или проклятый объект, а тут тупо чистый лист! Нормальный человек!
Или же он тоже носитель, но моя система пока не может этого понять⁈
Я вздохнул, встал и поплёлся на первый этаж восточного крыла, в приёмное отделение.
В приёмном отделении всегда было шумно. Я подошёл к стойке дежурной сестры. За ней сидела Марья Ивановна: женщина-скала, которую в нашей больнице боялись больше, чем главврача.
— Марья Ивановна, — устало кивнул я. — Мне передали, тут новый пациент на меня?
Я соврал, никто мне ни о чём не говорил, но было ощущение, что система не врёт.
— О, Александр Сергеевич! — она подняла голову и уставилась на меня через очки-половинки. — Наконец-то! Давно ждём. Девушку привезли около часа назад, скорая сдала, а твои ординаторы, видимо, в ступоре!
Она протянула мне толстую папку с историей болезни и планшет.
— Тридцать лет, согласно паспортным данным. Врождённый порок сердца, усталость, потеря сознания. Давление падает, пульс зашкаливает. Мы её в третий смотровой кабинет назначили, ждёт именно вас.
— Меня?
— Да, — спокойно ответила Марья Ивановна. — Я в холл звонила, просила, чтобы вас нашли и озадачили пациентом.
Я кивнул, бегло пробежался глазами по анамнезу, пока шёл по коридору. Не пьёт, не курит. Беременность исключена. И главное — почему система выдала мне это уведомление без привычного «маркера» проклятия?
Я толкнул дверь в смотровой.
Девушка сидела на кушетке и откровенно скучала, поглядывая в сторону окна.
Стройная, с короткой тёмной стрижкой. Джинсы, растянутый свитер крупной вязки, кроссовки. Никакого макияжа, но при этом она выглядела очень хорошо.
Когда я вошёл, она повернула голову, и я уткнулся в её взгляд. Тёмно-карие глаза, умные, с хитринкой — и при этом уставшие. Очень уставшие.
— Александр Сергеевич? — её голос был приятным… кстати-ка!
— Да. А вы?..
— Альбина, — она слабо улыбнулась. — Меня к вам направили из областной. Сказали, вы единственный, кто может помочь.
Я вернулся к изучению её карты. Пробежался по следующим строчкам…
«Ага. Дефект межпредсердной перегородки. Врождённый порок сердца, который почему-то не прооперировали в детстве».
И, видимо, сейчас, в тридцать лет, это вылилось в тяжёлую лёгочную гипертензию и начинающуюся сердечную недостаточность.
Обычная хирургия. Никаких проклятий, чёрных нитей и мистических осколков. Обычная человеческая беда, которую можно починить скальпелем, знаниями и удачей.
— Садитесь, — не знаю зачем я это сказал, хотя она и так сидела. Затем, поняв, что сморозил глупость, потянулся к стулу, поставил к кушетке и сел на него.
Включил «Видение аномалий» по привычке.
Сердце Альбины предстало передо мной в каком-то другом образе. Не привычном. Никаких чёрных нитей, никакой деградации. Красное, пульсирующее, с дырой в перегородке…
Не знаю, насколько это было правильно, но я выдохнул…
Хоть кто-то в этой больнице болеет обычными болезнями!
— Как вы себя чувствуете? — спросил я, откидываясь на спинку стула.
— Прекрасно, — она скептически изогнула бровь. — Если не считать того, что я задыхаюсь, когда поднимаюсь на третий этаж, и мой левый желудочек похож на дырявое ведро.
Я усмехнулся: вот это уже интересно! Пациентка, которая знает свой диагноз и не ноет, а шутит.
— Вы врач?
— Архитектор, — она поправила выбившуюся прядь волос. — Но после пяти лет общения с кардиологами поневоле станешь медиком. Я надеюсь, вы не собираетесь выдавать мне дежурные утешения?
— Ха! — не сдержался я.
— Я ненавижу, когда врачи говорят «всё будет хорошо». Просто поясните, что дальше?
Вот те на! А Альбина с характером! Это не Лиза, которая виляет хвостом и ждёт, когда я обращу на неё внимание. Эта девушка понимает, что стоит на краю! Не паникует, не ноет, не просит утешения, а хочет знать, что делать дальше.
Приятно, очень приятно!
— Вероятность успешной операции при вашей стадии — около семидесяти процентов, — я сложил руки на груди. — Но, если не оперировать, в течение двух лет вы перейдёте в ту стадию, когда оперировать будет уже нельзя. И тогда, увы, шансов не будет.
— Прекрасно, — она кивнула. — Семьдесят — это больше, чем мне «предложили» в областной. Когда режем?
Вот тут я удивился. Не знаю, выражало ли моё лицо что-либо после её фразы, но она еле заметно улыбнулась. Очень смело.
«Смелая девка, — хмыкнул Старик. — Оченно смелая. Сколь таковых ныне? Дивно, право».
— Думаю, — я пришёл в себя, — завтра утром. Сдадим с вами анализы, сходим к кардиологу, и… думаю, вы будете первой в списке.
— Договорились, — она протянула мне руку.
Вот и тут я удивился.
«Бери её за руку, — тут же заявил Старикашка. — Вылечи, а затем забери домой! Уважь девку!»
«Слушай, я понятия не имею, кто ты, да и ты на этот вопрос не отвечаешь, но прошу — закрой своё хлебало! Если в твоей жизни не было девиц, то, увы и ах, больше не будет. Смотри на мою жизнь молча, без своих пошлых шуточек!»
Закончив разговор с внутренним голосом… да-да-да, звучит как бред. Я протянул руку и взял её ладонь. Рука у неё была маленькой, не потной, что означало: она не боится. Рукопожатие — крепким. И не знаю, почему, но именно в этот момент я заулыбался.
Наверное, впервые за все эти безумные дни после моей смерти я себя почувствовал обычным человеком, которому не нужно избавлять людей от проклятий и думать о таймере до собственной кончины… Приятно, что ли…
— Подготовьте документы, — я отпустил её руку и встал. — И, Альбина…
— Да?
— Я помню, что вы просили не говорить этого, но поверьте: всё будет хорошо.
Операция заняла три с половиной часа. Ничего сложного, ничего… проклятого. Просто ежедневная рутина, которая всегда нравилась мне… Как же это, чёрт возьми, приятно!
И вот настала пятница…
Я стоял у цветочного ларька напротив клиники и чувствовал себя полным идиотом. Я был противником цветов в больнице, особенно в палатах моих пациентов, но что-то внутри прям верещало: порадуй Альбину. Будь мужиком и человечком.
Почему? Да боже, не знаю я!
А самым тупым была идея нести цветы через всё лобби «Медисферы». Ведь можно было просто кого-то об этом попросить…
Девушки на ресепшене уставились на меня так, будто я пронёс не букет, а отрезанную голову единорога.
Наташа открыла рот, Инна закашлялась, а та, третья, чьё имя я упорно не запоминал, вообще уткнулась в монитор, пряча румянец. Я прошёл мимо, стараясь не обращать внимания на их горящие уши.
Больничное радио заработает через минуту, в этом я был уверен.
Дверь в палату Альбины была приоткрыта. Она сидела на кровати и с азартом тыкала в планшет. Короткие тёмные волосы торчали в стороны, как перья у вороны, но выглядела она… живой.
— Не заняты? — поинтересовался я, заходя внутрь.
Она подняла голову, и её глаза расширились. Сначала от удивления, потом от веселья.
— Ого, — Альбина уставилась на букет. — Александр Сергеевич. Вы принесли мне цветы? Поговаривают, что вы их ненавидите!
— Откуда вы знаете про мою неприязнь к цветам?
— Медсёстры болтают, — она пожала плечами, и губы дрогнули в улыбке. — Пока меня на каталке везли, я успела узнать, что вы не пьёте, носите дорогие костюмы и морщитесь, когда кто-то ставит вазы с хризантемами. Примечательно, что про хризантемы упоминали трижды.
Ха. Надо же, какой уютный дурдом.
— Тут другой случай, — буркнул я, присаживаясь на стул.
— Какой же? — она склонила голову набок.
— Вы просили не кормить вас утешениями. Вот, — я кивнул на букет. — Это не утешение. Это… компенсация за то, что вам пришлось торчать в нашей дыре. Ваше сердце теперь в порядке, кстати. Швы держат, гемодинамика стабильная.
Альбина рассмеялась. Искренне, легко, и от этого звука в моей груди что-то неприятно ёкнуло.
Мы разговорились. Говорили о том, как сердце похоже на дом с плохой планировкой и перегородками. Она рассказывала про свои проекты, я про то, как чиню эти «перегородки». Было легко.
Минут через двадцать в дверь без стука вошла Лиза.
Она несла поднос с лекарствами, на лице была привычная дежурная улыбка, но стоило ей увидеть меня, сидящего на стуле, и Альбину, смеющуюся над какой-то моей шуткой, как эта улыбка испарилась. Мгновенно.
— Александр Сергеевич, — голос Лизы прозвенел так, что на мониторах должны были поползти артефакты, — я не знала, что вы здесь. Пора принимать препараты.
— Ага, сейчас, — я не двинулся с места, чувствуя, как напряжение в палате скакнуло до потолка.
Лиза подошла к кровати.
— Как мы себя чувствуем? — медовым тоном пропела Лиза, глядя на Альбину, но обращаясь как бы к ней и ко мне одновременно. — Головокружения есть? Одышка?
— Прекрасно себя чувствую, — Альбина посмотрела на Лизу, потом перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло откровенное веселье. — Ваша медсестра очень… заботливая, Александр Сергеевич. Аж дух захватывает.
— Она у нас эксклюзив, — сухо ответил я, поднимаясь со стула. — Лиз, я сам выпишу назначения. Иди.
— Но… — начала было она, но я посмотрел на неё. Лиза осеклась, сжала губы бантиком, бросила уничтожающий взгляд на альстромерии и, резко развернувшись, вылетела из палаты. Каблуки процокали по коридору ритм пулемётной очереди.
«Ох, и влетит тебе, сосуд, от сей ярости! — хихикнул Старик, который, видимо, дремал, а теперь проснулся ради бесплатного шоу. — Баба аки медведица шипит! Оченно дивно!»
«Отстань», — мысленно огрызнулся я, но без злобы.
Выходные пролетели в странной полудрёме. Я дежурил в субботу, в воскресенье пытался спать, но без толку. Больничное радио, как я и ожидал, разродилось шедеврами.
«Ким ухаживает за пациенткой!» — шептались на ресепшене.
«Да он просто цветы нёс!» — оправдывалась Света, которая явно расстроилась больше других.
Дима, который всё это время ходил с лицом облитого кипятком хорька, только многозначительно хмыкал, когда я проходил мимо. Ему было не до моих романов: Фертман требовал внимания, Козлов валялся в коме, а лицензия клиники висела на волоске.
Но меня больше не трогали. Межличностные драмы меркли перед одним простым фактом: я вылечил человека. Нормально, по-человечески вылечил. Я даже начал думать, что, может, система ошиблась. Может, эти двадцать дней просто сойдут на нет, интеграция остановится, и я вернусь к своей обычной жизни с дорогими костюмами и дешёвым диваном.
Наивный идиот.
В понедельник утром меня вызвал Дима. Он сидел в своём кабинете, нервно грызя печенье из коробки, и выглядел так, будто не спал сутки.
— Садись, — он махнул рукой. — Новости.
— Какие? — я опустился в кресло, мысленно готовясь к очередной порции критики от Семёна Ильича или новым козням.
— Козлов очнулся, — Дима отложил печенье и посмотрел на меня очень внимательно. — Валентин Петрович пришёл в себя ночью. Нейрохирурги говорят: чудо, но факт. Он дышит, двигает руками, узнаёт персонал.
— И что он помнит? — спросил я, понимая, что именно этот вопрос — краеугольный.
— Ничего, — Дима пожал плечами. — Амнезия. Он помнит, как ругался с тобой на консилиуме, помнит, как ушёл в свой кабинет, а дальше — провал. Проснулся и голова болит. Больше ничего.
Удобно, ничего не скажешь.
— Хорошо, — я кивнул. — Это… это хорошо.
— Нет, не хорошо, — Дима встал и подошёл к окну. — Козлов решил уйти на пенсию после случившегося. И нам нужно будет искать нового онколога. И надеяться, что Козлов не подаст в суд на клинику из-за травм, полученных на рабочем месте.
— Он упал, Дима, — ровно ответил я. — Глаукома, слепота, дезориентация. Версия уже гуляет.
— Версия — это одно, а суд — другое, — буркнул он, но развивать тему не стал. — Свободен. Иди работай, герой-любовник.
Я вышел из кабинета, машинально кивнув секретарше с чёрными локонами, и направился к лестнице. Желание идти в палату к Альбине было сильным, но я сдержался.
Надо было закончить все доработки на сегодня и со спокойной душой уйти на выходные. Задолбало меня чёт всё это. Может, стоило бы позвонить Лёше? Сходить с ним куда-нибудь вкусно пожрать? Или сгонять на футбольный матч?
А ещё у меня из головы всё никак не выходил осколок, который держал в руках Козлов. Если он его не выронил, а поглотил, то он теперь такой же, как и я? Или мне стоило ещё более дотошно осмотреть место «побоища»?
Система словно услышала меня.
Воскресенье выдалось… ну, никаким. Если честно, я бы охарактеризовал его как день скорби по собственному неразумению. Причём началось всё ещё с вечера субботы…
Так, о чём это я? Ах да!
В общем, не знаю, почему я тогда ничего не предпринял, когда появилось уведомление системы, но вот… По итогу я тупо стоял в коридоре, пялился в текст системы и пытался предположить: куда он мог деться? Кто там его подобрал и зачем?
Инстинкт самосохранения как бы подсказал мне: Саш, валить надо, да побыстрее! Ты устал от всего этого.
В общем, что я и сделал.
Однако кто-то же нашёл осколок Козлова, верно? И как мне его можно было найти? Или всё, я его уже не найду?
«Бинго, дуболом», — мысленно сказал самому себе.
Давайте по порядку: фактически я просрал возможность получить непоглощённый осколок. А вот практически… я ведь с легкостью узнаю, кто его мог подобрать, чтобы потом разобраться с проблемой. Как?
Ха! Всё просто! И, к сожалению, это пришло ко мне только сейчас, когда уже пора было ложиться спать, ибо завтра на работу. Причём я прям парился на этот счёт все выходные!
Завтра мне нужно будет только открыть график дежурств, посмотреть, кто вечером находился в больнице… попросить охранника дать распечатку пропусков, кто находился в здании в то время, и-и-и-и-и… всё! Я без проблем узнаю, кто нашёл то, что я не смог найти.
— Заткнись, — буркнул я, переворачиваясь на бок. — Тебе лишь бы поумничать.
Хотя, чего скрывать, старикан был прав. Я откровенно тупил. Да, я найду его, но ведь может произойти что-то нехорошее, как и было с онкологом.
Впрочем, откладывать идею с пропусками и графиком дежурств я не стал. Просто понял, что сейчас лететь в клинику не имеет смысла. Лучше… на свежую голову этим займусь, в понедельник.
Собственно говоря, именно из-за осколка я приехал в клинику пораньше. В семь утра. Хотел застать дежурную смену, пока они не разбежались по домам отсыпаться после тяжёлой ночи. Но планам моим, как это часто бывает в последнее время, было суждено пойти прахом. И причиной тому стал абсолютный, тотальный, непрекращающийся хаос.
Паркуя машину у здания, я понял, что утро не задалось. Место для моего автомобиля было занято, хотя там даже была моя табличка! В общем, пришлось втиснуться между двумя «Газелями» скорой помощи. А их тут стояло… штук пять, не меньше!
Маячки мигали, перегораживая въезд, а водители нервно курили, глядя на вход в «Медисферу» так, будто там бесплатную водку раздают. Слишком много машин, причём не наших!
Я припарковался, вышел на улицу и неспешно направился к входу. И тут мимо меня пронеслась Лиза. На каблуках, с каменным лицом, не глядя по сторонам. Даже не кивнула. Никакого «доброе утро, Александр Сергеевич», никаких пошлых шуточек про утреннюю температуру тела. Ноль внимания!
— Хех, — хмыкнул я ей вслед.
Обижается, видимо. Ну и пусть дуется. Меньше липнет — крепче сплю.
«Старик, ты, когда свои советы выдумываешь, хоть фильтруй их немного. Мне сейчас осколки по людям собирать надо. И вообще, тебе не кажется, что тут что-то не так?» — мысленно огрызнулся я, глядя на суету у входа.
Я подошёл к стеклянным дверям, и они плавно разъехались. Я шагнул внутрь и… замер.
Когда я заходил в здание, меня чуть не сбила каталка, которую толкал матерящийся «дежурник».
— С дороги, на…й! — «дежурный» был не из нашей «общины», не знал, кто я такой. Может быть, поэтому он предпочёл орать матом…
Лобби встретило меня гвалтом. Натужно гудели лифты, куда-то бежали люди в белых халатах, у стойки ресепшена толпились типы в дорогих шмотках. Кто-то плакал, кто-то орал в телефон, размахивая руками. Запах пота, дорогого парфюма и… рвоты. Прекрасное начало недели.
Потом мне повторили в той же манере, куда мне идти и где не мешать. Только на сей раз крик зазвучал за спиной. Я машинально сделал шаг в сторону, обернулся и охренел.
Мимо меня пронеслись два санитара с каталкой, а на ней лежал мужчина лет пятидесяти, синюшный, с закатившимися глазами и пеной у рта. За ним, спотыкаясь на каблуках и размазывая тушь по щекам, бежала женщина и истошно вопила:
— Дениска! Дениска, не умирай! Я кому сказала, спасите его!
Я отступил в сторону. Вторая каталка. Третья. В лобби стоял такой гул и визг, будто мы проводили распродажу в дни чёрной пятницы, а не принимали пациентов. Девушки на ресепшене не улыбались. Наташа бледной рукой хватала трубку, Инна что-то яростно строчила в компьютере, а та третья, чьё имя я так и не удосужился запомнить, просто стояла в ступоре с пачкой бланков в руках.
— Что происходит? — спросил я, подойдя к девушкам и перекрикивая шум.
Инна подняла голову:
— Массовое отравление, Александр Сергеевич! Из ресторана «Пантеон» везут! Уже восемь человек!
«Пантеон»? Где-то я слышал… ах да, это же самый пафосный и дорогой ресторан в городе. Заведение, где стейк стоил как крыло от боинга, а на гарнир подавали трюфеля, выращенные в теплицах французских монахов. И, что немаловажно, место, где любили тусоваться чиновники, депутаты и прочие сливки общества, которые точно не читали инструкции к свежим морепродуктам.
Я коротко кивнул, обошёл толпу и двинулся к лифту, но тут из приёмного кабинета вылетел Дима. Выглядел он так, будто провёл ночь в камере: пиджак мятый, галстук съехал набок, под глазами мешки размером с кулак.
— Саша! — он вцепился в мой локоть. — Слава богу, ты здесь!
«Бог и медицина? Ты чего, Дим, крышей поехал?»
— Дим, отпусти, — я попытался стряхнуть его руку, но тот вцепился ещё крепче.
— Нет! — прошипел он, таща меня в сторону от суеты. — Ты не представляешь, кого нам привезли!
— И… не хочу, — протянул я, хотя понимал: меня сейчас припахают. А ведь планы были другими…
— Сын мэра! Жена прокурора! Этот… как его… инвестор из Москвы! Они все вчера ужинали в «Пантеоне». И всем им сегодня стало плохо!
— Ботулизм? — нахмурился я. Симптомы у проезжавшего мимо мужчины очень напоминали: нарушение дыхания, слабость, расширение зрачков. — Крабы, что ли, несвежие?
— Да кто их знает! — Дима всё же отпустил меня. — Дежурный врач не справляется. Лёха уже на ногах не стоит, один в операционной торчит: у одного из олигархов язва открылась на фоне интоксикации. Мне нужен ты! Наверху, руководи процессом! Пожалуйста, Саша!
Я посмотрел на него. Дима был мерзавцем, жадиной и позёром, но сейчас он банально боялся. Если элита города начнёт отдавать концы в нашей клинике, его съедят заживо. И не метафорически, а в самом прямом смысле: лицензии, суды, передачи на федеральных каналах.
— Ладно, — вздохнул я. — Помогу, но ты обеспечь мне свободный доступ к препаратам и не лезь с советами. И да, найди мне список тех, кто вчера дежурил. Потом поясню…
— Какой список? Саша, сейчас не до…
— Я сказал — потом! — рявкнул я, развернулся и пошёл к лестнице, потому что лифт был забит каталками и орущими родственниками.
Приёмное отделение напоминало мне самый настоящий ад! Но сейчас не об этом.
Я спокойно зашёл в свой кабинет, переоделся, взял пару папок, которые нужно будет отдать интернам, и спокойно пошёл на своё новое рабочее место.
Тут же меня чуть не сбил неместный санитар с такими глазами, как будто ему только паяльник засунули не в самое нужное место, а вслед за ним — дамочка с очень блестящими на свету серьгами.
— … я просила! — верещала она. — Почему вы…
Она, слава всему, что только есть, пронеслась мимо меня. Не стала тормозить, засыпать нелепыми или ненужными вопросами.
— Ладненько, — я проводил эту парочку взглядом и направился в приёмную. Собственно говоря, вот почему там был ад: в палатах было десять богачей, чиновников и прочей «элиты». И самым забавным было то, что диагноз был один на всех! Классический ботулинический синдром.
Только вот сыворотка, которую мы вкололи первым троим, работала плохо. Очень плохо. Обычно антитоксин связывает токсин и состояние стабилизируется, но здесь пациенты продолжали слабеть.
А это было странно!
Вроде бы за час было найдено решение, но оно не помогало! И это меня начинало раздражать.
Я переходил от палаты к палате, сверяя анализы, корректируя дозировки. Попутно пытался включить «Видение Аномалий», проходя по коридорам.
Вдруг носитель осколка Козлова уже здесь? Вдруг кто-то из врачей или санитаров хочет отдать его мне?
Но нет, ни хрена. Ни осколка, ни нужного санитара-врача. Я видел мелкие болячки у своих же, видел их статус, давление… видел, что они все на взводе, но ничего!
Система не выдавала никаких предупреждений. И на пациентах, к слову, то же самое.
Я трижды перепроверил троицу тех, кто первыми получил препарат, но диагноз у них не менялся. Перед тем как назначить лечение, я убедился в том, что в «статусе» именно классический ботулинический синдром.
— Иди ты к чёрту со своими притчами, — пробормотал я, заходя в палату к сыну мэра.
Молодой парень, лет двадцати пяти, весь в татуировках и золотых цепях, лежал бледный, как простыня, и тяжело дышал через кислородную маску. И тут дверь в палату приоткрылась, и внутрь скользнула Лиза.
Она выглядела уставшей, но всё равно умудрялась выглядеть так, будто только что сошла с подиума. Халат был перехвачен ремешком на талии, акцентируя фигуру, а на лице — выражение профессиональной озабоченности, разбавленное лёгкой обидой. Она всё ещё не простила мне историю с Альбиной и цветами.
— Александр Сергеевич, — голос был ровным, но в глазах плясали черти. — Пациенту в седьмой палате хуже. Антитоксин не держит давление.
— Увеличь дозу добутамина и поставь вторую линию для сыворотки, — не отрываясь от карты, приказал я.
— Я уже увеличила. Не помогает.
Я поднял голову. Лиза стояла, скрестив руки под грудью, и смотрела на меня с тем самым «женским радаром», который считывал каждое моё движение.
— Саша, — она понизила голос, сделав шаг ближе. — Ты вчера так и не ответил на моё сообщение. Я переживала.
Боже мой. У нас тут люди с искусственной вентиляцией лёгких лежат, а она про сообщения!
— Лиза, я тебе сейчас по шее дам, — грубо ответил я. — Бегом в седьмую палату! И сделай так, как я сказал. Если через полчаса не будет динамики, звони!
Она поджала губы. Видимо, в её картине мира хирург-гений, спасающий людей, должен был бросить всё, пасть перед ней на колени и признаться в вечной любви. А может, просто пригласить на кофе.
— Как скажете, доктор Ким, — процедила она и вылетела из палаты, едва не сбив с ног Свету.
Света, та самая молодая медсестра с огромными глазами, несла поднос с ампулами. Увидев Лизу, она испуганно вжалась в стену, а затем робко заглянула ко мне.
— Александр Сергеевич… я… вот препараты…
— Спасибо, Света, — я попытался улыбнуться, хотя получился, наверное, оскал. — Поставь на столик.
Она кивнула, залилась румянцем и убежала. Примечательно, что больничное радио уже работало: я краем уха слышал шёпот в коридоре. «Ким разругался с Лизой из-за новой пациентки… нет, она его бросила… а ему плевать, он вообще ледышка…»
Мда. Сплетни в нашей клинике разносились быстрее, чем вирус Эбола.
А вот к обеду начался лютый и полный пиз… ну, вы поняли! Прошу прощения, иногда хочется именно материться!
Короче, дело было так: мы перевели четырёх пациентов в реанимацию! Увы, антитоксин работал всё хуже. В тот момент, когда я стоял у постели инвестора из Москвы, механически проверяя зрачки, услышал за спиной грохот.
Сказать, что я ошалел от такого заявления, значит не сказать ничего.
«Ты перебарщиваешь уже», — ответил «голосу» в своей голове. И в ту же секунду обернулся на шум.
Посреди палаты лежал санитар, не наш. Молодой парнишка, который утром помогал мне переносить аппаратуру и личные дела пациентов. В данный момент он корчился на полу, держась за живот и… тихонько матерясь!
— Саша? — попытался вспомнить его имя. — Ты как?
— Болит… — прохрипел он. — Глаза… ничего не вижу…
Я тут же подскочил к нему, когда послышался новый звук. В нескольких метрах от Саши, на стуле, сидела медсестра из приёмного покоя. Она плакала, закрыв лицо руками, и я успел заметить, что её хорошенечко трясло!
— Тошнит… сил нет… — простонала она.
И тут же из соседней палаты раздался крик.
Да что тут происходит⁈ Я даже не успел поднять Сашку, когда в палату влетел наш ординатор Валера! Он был белым, как бумага! Держался за горло и хрипел:
— Не могу… вдохнуть…
Он схватился за край дверного проёма. Затем его колени подогнулись, и он медленно, как в замедленной съёмке, сполз на пол.
— Чё происходит⁈ — я оставил Сашу и только было рванул в сторону Валеры, как система решила выдать мне порцию информации. Прямо поверх искажённого лица Валеры всплыло полупрозрачное окно:
Я моргнул. Потом ещё раз. Текст не исчез.
«Заражение контактным путём»? Какого чёрта⁈
Ботулизм не передаётся от человека к человеку! Это вам не грипп, не COVID, не чесотка! Это пищевая токсикоинфекция! Чтобы заболеть, нужно съесть ту самую ветчину или краба, в которых размножались клостридии и накопился токсин. Валера не мог подхватить это от пациента. Так же, как и Саша. Так же, как и та медсестра.
Или мог?
— Ты это уже говорил, — процедил я сквозь зубы, опускаясь на колени перед Валерой.
Его зрачки были расширены почти до предела. Дыхание поверхностное, редкое. Классическая картина ботулинического паралича дыхательной мускулатуры. Ещё немного, и ему понадобится ИВЛ.
— Валер, — я похлопал его по щеке. — Слушай меня. Ты ел что-нибудь сегодня? Вчера?
— Не… — прохрипел он. — Только кофе… из автомата…
— С пациентами контактировал? Помогал?
— Нет… только… — он закашлялся, и изо рта потянулась тонкая нить слюны. — Только капельницу… той девушке… в десятой…
Десятая палата. Та самая, куда я ещё не заходил.
Я поднял голову и посмотрел на медсестру и Сашу. Статус был такой же. Болезнь — та же!
И все они просто контактировали с теми, кто отравился в ресторане. Но, ск… эта зараза не передается вот так вот!
Я встал, кивнул подбежавшей медсестре, чтобы она занималась Валерой, и вышел из палаты. Медленно обвёл взглядом коридор. Люди стонали, врачи бегали, аппараты пищали. А потом я закрыл глаза и скомандовал системе:
«Видение Аномалий!»
Открыл глаза и начал смотреть: вот инвестор — аномалий нет. Вот сын мэра — чисто. Вот санитар на полу. Чисто…
Я шёл по коридору, заглядывая в каждую палату. Ничего. Пусто. Никаких чёрных нитей.
Хм, неужели я ошибся? Неужели это просто эпидемия какой-то мутировавшей заразы?
И тут я зашёл в десятую палату.
На койке у окна лежала молодая девушка. Лет двадцати двух, не старше. Она не была VIP-персоной. На ней была обычная одежда: джинсы, вылинявшая футболка. Визажистка, как потом выяснилось. Она работала в «Пантеоне», делала макияж жене прокурора к вечеринке, и её покормили остатками с барского стола.
Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и мелко дрожала. Лицо белое, губы синюшные. Вокруг неё суетилась медсестра, пытаясь поправить капельницу.
— Пожалуйста… — бормотала девушка, слёзы катились по её щекам. — Мне так жарко… кожа горит…
И система решила меня предупредить:
Я замер как вкопанный.
«Биологический инкубатор»?
Что за хрень?
Я шагнул ближе, и то, что я увидел… поразило меня до глубины души!
Внутри девушки не было чёрных нитей, как у Фертмана или Артёма Зуева. Вместо этого в её теле была сеть пульсирующих тёмно-зелёных сосудов, которые сходились в районе правой руки. Там, прямо в её вене, сидел осколок! Он был как будто бы… как правильно-то сказать?
Фильтром! Он поглощал её кровь и менял её цвет. После чего как будто выпускал что-то через поры.
Система услужливо подвела итог:
У меня аж челюсть отвисла!
«Вот это да. Вот это я попал».
Это что же получается, проклятия могут действовать как вирус⁈
Я попятился. Мозг лихорадочно искал выход.
— Александр Сергеевич? — голос медсестры вернул меня в реальность. Она с подозрением смотрела на меня. — Вам плохо?
— Выйди, — хрипло сказал я.
— Но…
— Я сказал — выйди! Немедленно! И надень маску. Двойную. И никого не пускай сюда!
Она испуганно моргнула, но спорить не стала. Выскочила за дверь.
Я остался наедине с девушкой.
— Почему вы на меня так смотрите? — её голос дрожал. — Я умираю? Скажите мне правду, я хочу знать правду!
«Правду? Золотое правило медицины: если не знаешь, что сказать, — соври, но убедительно».
Но сейчас я не мог соврать. Я стоял и смотрел, как из пор на её руках проступает едва заметный зеленоватый пот. Она была бомбой замедленного действия. Термоядерной бомбой.
— Как вас зовут? — спросил я, стараясь дышать через раз и отступать к двери.
— Вика, — всхлипнула она. — Вика Соловьёва.
— Вика, послушайте меня внимательно, — я говорил ровно, глядя ей в глаза. — Вам нужно не двигаться. Вы понимаете? Совсем. Не двигаться, дышать как можно реже.
— Но мне жарко! — она вдруг закричала, её тело выгнулось дугой. — Моя кожа! Она горит!
Она начала чесать руки. Ногтями, с остервенением! И там, где она чесала, я увидел это.
Чёрный узор. Геометрический, чёткий, как татуировка. Точно такой же, как на моей ладони. Только у меня он был в виде кругов, а у неё — в виде ветвящихся линий.
И тут система, словно в насмешку, выдала новое окно. Красное, мигающее, с чёрной рамкой.
Я в прямом смысле этого слова застыл. Точнее, сначала охренел, а затем застыл! Получается, если я захочу спасти всех тех, кто находится в клинике, я должен убить эту девушку. Извлечь из её вены проклятый осколок.
Либо ничего не делать, и тогда мы все дружно и радостно сдохнем!
ОХРЕНЕТЬ!
Но она не гангрена! Она живой человек!
Что делать? Что, чёрт возьми, делать⁈
Убить человека, чтобы спасти остальных? Я не герой какой-нибудь фантастической литературы, чтобы принимать такие решения. Также я давал клятву и в целом человек не плохой, хоть и отношусь ко многим вещам слишком спокойно.
В общем, решение было слишком очевидным. Я стоял в палате, слушал пиликанье мониторов и откровенно злился на ситуацию. Да, наверное, не на ситуацию, а на систему, которой меня наградил проклятый осколок. Своими «действиями» она тупо загоняла меня в угол.
Но выход всё равно был! Ещё не родилась на свет та проблема, которую нельзя было бы решить!
Я — врач. Я давал клятву. И пусть я циник, пусть у меня «чердак потёк», но я не палач.
— Ты, как всегда, проницателен, — процедил я сквозь зубы. — Только вот она не гангрена, а мой пациент.
Система тем временем не унималась. Текст, как мне казалось, пульсировал, подталкивая меня к решению. Или же система просто решила раздражать меня дальше.
— Так, девушка, попытайтесь успокоиться!
Вика снова закричала, её ногти скребли по предплечьям, оставляя кровавые следы. Чёрный узор на коже как будто бы становился чётче и жирнее, но самым хреновым было то, что я видел, как она травит воздух! Видел эту зелёную ерунду! И каждая секунда моего промедления стоила жизни тем, кто уже лежал в реанимации.
Но убить её я не мог. Не хотел. Мой мозг в некотором роде взвыл, ища обходной путь.
Дифференциальный диагноз, Саша! Думай! Если нельзя удалить опухоль, что мы делаем?
«Мы подавляем её рост!»
Если нельзя остановить кровотечение пережатием, мы используем тампонаду. Если система требует физического извлечения, значит, нужно сделать так, чтобы объект перестал быть активным источником угрозы, не вынимая его!
Но как?
«Так, успокойся, — мысленно приказал сам себе. — Думай, Саш… думай!»
Проклятый пациент выделял токсин через пот, слюну и выдыхаемый воздух. Токсин поражал нервную систему, вызывая картину ботулоподобного синдрома.
— Что, если… отключить выделение? — пробормотал, не сводя взгляда с пациентки. — Ведь может сработать!
На первый взгляд, идея казалась безумной. Но чем больше я о ней думал, тем сильнее она мне нравилась!
Ведь, если парализовать её мышцы, подавить активность желёз, перевести девушку на аппаратное дыхание… она перестанет выдыхать яд! Токсин не будет поступать в воздух! А чтобы очистить её кровь от того яда, который уже циркулирует внутри неё самой… плазмаферез! Гемодиализ!
Я не вырежу осколок! Я просто могу его запечатать и превратить тело пациента в герметичный контейнер, который не пропускает яд наружу. А затем уже… сделать то, что должен!
Девушка тем временем успокоилась. Точнее, она перестала верещать, но не переставала чесаться. Пришлось её немного «взбодрить».
— Вика! — я схватил её за плечи, встряхивая. — Вика, слышишь меня⁈
— Мне больно… всё горит…
— Я знаю! Услышь меня! Я не дам тебе умереть, но мне нужно сделать тебе укол. Ты уснёшь. Твое тело перестанет двигаться, ты не сможешь дышать сама, но аппарат будет дышать за тебя. Понимаешь? Медикаментозная кома, которая поможет!
Разумеется, она не понимала, но, на моё удивление, кивнула.
Я развернулся и побежал в коридор. Чуть не сбил Лизу, которая шла в ту же палату с подносом, где лежали шприцы. И, к моему удивлению, она не улыбалась, как это делала всегда. Лицо бледное, глаз дёргается — у неё был такой вид, словно она смерть увидела.
— Александр Сергеевич! Там Валере хуже… Санитару вводят атропин, ничего не помогает! Что происходит⁈
— Ботулизм мутировал, — ответил я, хватая её за локоть и утаскивая в сторону от лишних ушей. — Лиз, мне нужна твоя помощь! Умоляю, только не задавай никаких вопросов, хорошо⁈
Она посмотрела мне в глаза и коротко кивнула. Она видела, что я на грани. И вместо того, чтобы сыпать шутками или пытаться обнять, она просто кивнула.
— Что делать?
— Мне нужна палата в реанимации. Изолированная. С аппаратом ИВЛ, установкой для плазмафереза и гемодиализа. И мне нужно, чтобы ты собрала препараты: сукцинилхолин, пропофол, фентанил, мидазолам. Много. И растворы для диализа.
Лиза округлила глаза. Хоть она и медсестра, но с хорошим опытом и богатой базой знаний. Она прекрасно понимала, что сукцинилхолин — это миорелаксант деполяризующего действия. Он парализует мышцы, включая дыхательные. Использовать его при ботулизме, который сам по себе вызывает паралич дыхательной мускулатуры? Это бред!
— Саша, ты с ума сошёл? При его симптоматике миорелаксанты убьют его… то есть её!
— Лиза, — я понизил голос. — Ты сказала, что поможешь. Без вопросов. Делай.
Она сглотнула. Её пальцы сжали поднос так, что костяшки побелели.
— Хорошо. Дай мне десять минут.
— Пять!
Я оставил её, взял телефон и набрал главврача, направляясь к лестнице. Тот не сразу, но ответил, сообщил, что находится в главном холле. Я не стал терять времени даром и бегом, как это любил делать Лёха, рванул вниз по лестнице.
Дмитрия Борисовича я застал у стойки ресепшена. Он тоже был на грани, пытался одновременно говорить по телефону, отмахиваться от кричащих родственников и вытирать пот со лба. Картина была плачевной.
— Дима! — я рывком развернул его к себе. — Мне нужна изолированная палата в реанимации! И мне нужно, чтобы ты очистил весь коридор и приставил охрану.
— Какая палата⁈ У нас все заняты! И куда я их дену⁈
— Дима, — я положил ему руки на плечи и сжал пальцы. — Если ты сейчас не сделаешь, как я говорю, к вечеру в этой клинике будет морг, а не больница. У нас эпидемия. Эта девчонка — источник!
— Какой источник? Отравление!
— Это не просто отравление! — я перешёл на шёпот, наклонившись к его уху. — У неё подозрение на сибирскую язву! Понял? Сибирская язва. И если об этом узнают за пределами этого здания — нас закроют не на переоформление, а на карантин с прожекторами и военными.
Дима позеленел. Слово «сибирская язва» подействовало лучше любой склянки с адреналином.
— К-к-какая язва? Ты с ума…
— Делай! — рявкнул я и побежал обратно.
Примечательно, что ложь про сибирскую язву сработала так, как надо! Сотрудники клиники разбегались, как тараканы от дихлофоса, когда я вёл каталку с Викой в единственную свободную боксовую палату реанимации.
Охранники, которых Дима всё-таки прислал, стояли у дверей с таким видом, будто внутри не девчонка с проклятием, а контейнер с плутонием. Никто не хотел лишний раз подходить.
Лиза уже была внутри. Она подключила аппаратуру, её руки двигались быстро и чётко. Ни единой ошибки. Девушка молча подала мне интубационную трубку, когда я кивнул, и подготовила ларингоскоп.
— Давай, — я взял трубку.
Вика уже была под действием пропофола, её глаза закрылись. Я ввел сукцинилхолин. Мышцы расслабились, челюсть подалась. Лёгкое движение ларингоскопом — и трубка в трахее. Лиза тут же подключила мешок Амбу, а затем — аппарат ИВЛ. Ритмичное шипение наполнило палату. Девушка больше не дышала сама. Её лёгкие накачивались кислородом механически, а значит, яд не выходил с её выдохом.
— Плазмаферез? — спросила Лиза, уже накладывая жгут на левую руку Вики.
— Да. И гемодиализ. Надо вымыть из неё всю дрянь, что уже гуляет по крови.
Я подключил магистрали. Кровь Вики начала медленно вытекать по трубкам в аппарат, проходить через центрифугу, где плазма с растворённым в ней токсином отделялась от эритроцитов и возвращалась обратно с заменителями. Параллельно диализный аппарат вычищал её почки.
Я стоял, глядя на мониторы, и ждал.
Система молчала. Задание, которое требовало извлечь объект, всё ещё висело в углу моего зрения, но текст перестал пульсировать. Он словно завис, пытаясь осмыслить мои действия.
А потом…
Чего-чего? А где мои дни… что за чертовщина⁈
Мне тяжело далось решение свыкнуться с тем фактом, что у меня есть система. Так же, как и с тем фактом, что в моей голове есть непонятный, неизвестный старик. Правила её игры были мне предельно понятны: искать осколки, лечить пациентов и продолжать жить.
Но сейчас вот этот вот штраф напомнил мне прочитанную ранее книгу из корейской литературы. Мол, не играешь по правилам? Жопа тебе, доктор Ким.
И это говорило о многом. Например, что система — это не ИИ, а нечто живое, что следит за всеми моими действиями. И велик шанс того, что тот самый старик, который напрочь игнорировал вопросы о себе, — и есть та самая система.
Ещё у меня была догадка, которую не хотелось проверять. Как только интеграция заполнится до ста процентов, я перестану быть человеком. Система возьмёт контроль над моим телом, как было с проклятым ранее.
И, что было самым печальным, выбор свой я уже сделал. Получил штраф. Система наказала меня за неповиновение, и уже ничего не изменить.
— Я предпочитаю победу, — огрызнулся я. — У нас есть сорок восемь часов…
Оставив внутренний шизо-диалог, я повернулся к Лизе, которая в данный момент проверяла скорость инфузии. Она словно почувствовала мой взгляд и обернулась.
— Ну? — её голос был тихим. — Что дальше?
— Теперь ждём, — я устало опустился на стул у стены. — Токсин перестанет поступать в воздух. Те, кто отравился, должны начать приходить в себя, когда их кровь очистится антитоксином. А Вика… Вика будет спать.
Лиза подошла ко мне. Не слишком близко, но достаточно, чтобы я снова почувствовал запах её духов, смешанный с антисептиком. Она присела на корточки, так что её лицо оказалось на уровне моего.
— Саша, — её голос был непривычно мягким, без обычных игривых ноток. — Я всё понимаю, но что это такое? Почему ты уверен, что если Вика спит, то все остальные пойдут на поправку? Что происходит? Ты не хочешь мне объяснить⁈
— Нет, — я устало прикрыл глаза. — Просто знай: я соврал Диме. У неё нет язвы. Но доказывать что-то консилиуму я не буду. Надоело.
— Я знаю, что ты соврал, — спокойно ответила она. — Я видела её анализы. И я видела зелёный пот, Саша.
Видела? Я думал, он есть из-за моего навыка…
— Я не слепая, — продолжила она. — И мне кажется, ты чего-то не договариваешь… Мне порой кажется, что ты одновременно здесь и блуждаешь в своих мыслях… скажи мне, что с тобой произошло⁈
— Лиз… — я открыл глаза. — Поверь, мне…
— Не надо, — она покачала головой и вдруг сделала то, чего я никак не ожидал.
Она просто положила свою ладонь на моё колено. Без кокетства, без попытки погладить или соблазнить. Просто жест поддержки.
— Ты спасаешь людей. Я вижу это. И мне плевать, как ты это делаешь. Я помогу тебе.
— Спасибо, — тихо сказал я. И впервые за долгое время сказал это искренне.
Она чуть сжала моё колено и встала.
— Я скажу Семёну Ильичу, что тут карантин по язве. Пусть носа не кажет. А ты… ты отдохни. Ты выглядишь как смерть.
— Комплимент от медсестры? — хмыкнул я.
— Констатация факта, доктор Ким, — она слабо улыбнулась и вышла.
Следующие несколько часов были просто отвратительными.
Дима, напуганный до усрачки моей байкой про сибирскую язву, умудрился закрыть половину реанимации на карантин. Света, которая пыталась пронести в отделение чай, была остановлена охраной и чуть не расплакалась, когда Лёха с абсолютно серьёзной физиономией заявил:
— Тут биологическая угроза первой степени, марш в ординаторскую!
Больничное радио, естественно, сошло с ума. Версии множились, как кролики: от теракта до пришествия антихриста. Но меня это больше не волновало.
Когда всё закончится — а я обязательно найду решение, — мне крышка. Нужно будет выкручиваться из ситуации всеми доступными способами.
Но сейчас не об этом. Вика спала, аппарат ИВЛ размеренно вталкивал в её лёгкие кислород, диализ шуршал, перекачивая кровь. Я каждые полчаса проверял показатели. Токсин в её крови падал.
Зелёные нити, которые я видел сквозь «Видение Аномалий», бледнели. Они не умирали, нет, но их пульсация замедлилась, синхронизируясь с механическим ритмом аппаратов, а не с её собственным сердцем. Я запер паразита в клетке из медицинских препаратов и трубок.
А вот остальным пациентам стало легче. Как только мы прекратили поступление нового токсина, сыворотка начала работать. К вечеру сын мэра уже материл врачей, требуя выписку, а инвестор из Москвы пил воду через трубочку и требовал обновить подписку на какое-то приложение.
И, если честно, я устал. Когда понял, что последний пациент выздоравливает и что мне удалось спасти заражённых, пришла самая настоящая усталость. Как физическая, так и умственная. А система тем временем показывала мне время до смерти:
«Интеграция: 21%»
«Срок: 42 часа 58 минут»
Почти сорок три часа… и за это время я должен что-то предпринять.
Но что⁈
Вырезать часть вены? Заменить сосуд? А что, если осколок прорастёт в артерию?
Я рухнул на свой дешёвый диван, даже не снимая ботинок. Закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений.
Ночью я проснулся из-за Старика. Он почему-то решил, что я выспался.
Я открыл глаза и невольно поёжился. В кабинете было темно, часы на стене показывали два часа ночи, и фактически я бы с удовольствием поспал ещё часов пять!
Но после пробуждения сон как рукой смахнуло. Я встал, умылся холодной водой и направился в реанимацию. Мне нужно было проверить, как ведёт себя осколок в условиях комы.
Коридоры были пустыми, никто не носился, не блуждал, всё было спокойно. На посту я застал задремавшую дежурную медсестру, не стал её будить и пошёл в реанимацию. Охрана, к слову, не задавала вопросов, когда я пошёл в карантинную зону. Видимо, Дима так сильно напугал персонал, что они предпочитали делать вид, что этого крыла просто не существует.
Внутри палаты было тихо. Ну, практически — если не считать писк кардиомонитора и мерный шум аппарата ИВЛ. Я остановился у кровати и молча смотрел на свою пациентку. К ней тянулось с десяток трубок: от диализа, от инфузомата, от ИВЛ. Она была похожа на спящую принцессу из сказки. Вот только принца с мечом тут не было. Был только замученный хирург.
Собравшись с мыслями, я включил «Видение Аномалий».
Зелёные нити в её теле замерли. Они больше не пульсировали, а впали в спячку вместе с хозяйкой. Осколок никуда не пропал.
— Ну и что мне с тобой делать? — тихо спросил я, глядя на этот осколок.
И в этот момент система снова подкинула сюрприз. Передо мной всплыло новое окно, но не красное и не предупреждающее. Оно было серым.
Ментальный контакт? Что за бред?
Но, прежде чем я успел хоть что-то сделать, веки Вики дрогнули.
Я охренел, ибо это было невозможно! Она была под таким количеством препаратов, что её мозг был в отключке! Но по какой-то причине она резко распахнула глаза.
Я чуть наклонился, не веря тому, что видел… Её зрачки были неестественно чёрными. Ни белков, ни радужки. Только два провала, уставившихся на меня с бледного лица.
Я машинально отшатнулся…
— Что за херня…
Но жуть на этом не прекратилась. Она попыталась заговорить! Её губы шевелились, но звука не было. Ибо трубка во рту, да и аппарат ИВЛ работал как надо…
Но буквально через мгновение всё изменилось. В моей голове зазвучал новый голос. Не Старика, не моей «шизофрении»! А женский, отстранённый и какой-то уж слишком безэмоциональный.
Я смотрел в эти чёрные глаза и не мог пошевелиться. Система перед глазами бешено мигала предупреждениями об угрозе, но я их не читал. Я был прикован к этому взгляду.
— Кто ты? — хрипло спросил я вслух, понимая, насколько глупо звучит мой вопрос.
Губы Вики снова дрогнули. Уголок рта чуть приподнялся, образуя подобие усмешки.
Так, пора бы привыкнуть к тому, что моя жизнь отныне ненормальная. Понимая, что ситуация уже произошла, я решил продолжить диалог. И, что самое главное, получить хоть какую-то информацию!
— Знают, ну… — протянул я, полушёпотом. — Окей. Кто такие «они»?
О, это уже интересненько. Значит, Старик — это осколок. Моя теория подтверждается.
Нас? Окей, их много… она не «соврала».
— Давай ты отпустишь девушку? М? Зачем тебе она?
Но «голос» не слышал моего вопроса. Или слышал, но решил, что ответ мне не нужен или я его не достоин.
Утро началось с того, что я возненавидел будильник. Хотя я это делал регулярно. После «трезвона» попытался разлепить глаза, но с первого раза не получилось. Уж больно сильно хотелось спать.
Прошедшая ночь была слишком «жёсткой» по всем критериям. После короткого разговора с «носителем», а точнее, с самим проклятием, на меня напала такая адская усталость, что я поспешил ретироваться в свой кабинет.
И сейчас, интеграция висела на двадцати двух процентах, а жить мне осталось девятнадцать часов.
К слову, время до смерти было лучшим мотиватором пахать дальше. И ничто так сильно не бодрило, как напоминание о собственной скорой кончине.
Что делать с девушкой, которая была биологической бомбой, я тупо не знал. И не представлял…
Я сполз с дивана, чувствуя себя так, будто меня всю ночь пропускали через мясорубку, а потом заботливо собрали обратно, но перепутали пару деталей.
Сердце ныло. Была тупая тянущая боль где-то в глубине грудной клетки, но терпимая. Кардиомиопатия напоминала о себе. Идиопатическая, мать её. Что в переводе с медицинского означает: «Мы понятия не имеем, почему вы умираете, но факты налицо».
И чего тебе надо так рано? Интересно, а он сам-то спит?
— Отстань, — прохрипел я, направляясь в санузел. — Без твоих комментариев обойдёмся.
Умылся холодной водой, быстренько почистил зубы и поднял голову… посмотрел на себя «красивого». И, если честно, картина была так себе. Рубашка в пятнах от кофе, халат помятый. В общем, элегантность, собранная на помойке. Но ладно одежда… лицо — вообще атас. Небритое, мятое, с большущими мешками под глазами.
Мне… кажется, срочно требуется здоровый сон, массаж и что-нибудь для релакса.
Переоделся в сменный комплект, который хранил в шкафу как раз для таких «ночёвок». Халат, понятное дело, взял чистый, как и рубашку. Галстук сегодня надевать не стал. В горле что-то давило, не хватало ещё уснуть от удушья на плановом осмотре.
Выйдя из кабинета, тут же столкнулся с Лизой. Она то ли подслушивала, то ли сторожила меня.
— Саша, — она подошла ближе, и я снова уловил запах её духов. — Ты опять спал в кабинете? Ты же выглядишь… мм…
— Как бомж? — усмехнулся я.
— Нет, — отрезала она, и в этот раз в её голосе не было обычного кокетства. — Ты вообще кушал? Или опять перебивался бутербродами?
— Лиз, какая разница, вот честно⁈ Чего хотела?
Мой ответ не понравился ей.
— Да мне интересно… как там пациент с… сибирской язвой? — Лиза понизила голос, оглядываясь по сторонам.
Мне на миг показалось, словно мы обсуждаем что-то очень запрещённое. Уж больно много паники было в её телодвижениях.
— Спит, — коротко ответил я. — Её бактерия тоже нуждается в восьмичасовом сне.
Лизе шутка не зашла. Она прищурилась, губы стянулись в тонкую линию, и следом она процедила:
— Саша, я серьёзно! Никто ничего не знает, ты никому ничего не говоришь! Я вообще не понимаю, почему Дима не задаёт вопросов! Ты, может, объяснишь мне, что с ней происходит⁈
Я не стал ничего отвечать на это. Ну а смысл? Я сам не знаю, как всё это правильно преподнести…
Мимо нас по коридору пронеслась Света с охапкой простыней в руках. Заметив нас, она, как и всегда, покраснела до кончиков ушей, пискнула: «Доброе утро, Александр Сергеевич!» — и… рванула дальше так, словно мы ей что-то высказать должны были.
Я понимал, что будет дальше. Света, скорее всего, решила, что я и Лиза всю ночь проторчали в моём кабинете. Ибо лицо у меня было такое себе.
Так что к обеду вся клиника будет судачить об этом, во всех прелестях, со всех пикантных сторон.
— Ничего с ней не происходит. Вирус, — я устало хмыкнул, наблюдая, как Света скрывается за углом. — А тебе-то чего? Она мой пациент, а если Дима хочет узнать диагноз, пусть зайдёт в электронный больничный лист.
Лиза фыркнула, но смех получился нервным. Она шагнула ко мне, и её рука легла на моё предплечье. Жест был заботливым, но от её прикосновения у меня снова неприятно дёрнулось сердце. Система в голове тут же подсветила:
Спасибо, кэп.
— Ты сам-то как? — её голос стал тише, из него исчезла начальственная требовательность, осталась только тревога. — Я ведь права, ты опять не выспался?
Она прищурилась и дополнила:
— Можешь не отвечать. Сама вижу!
— Я хирург, Лиз. Недосып — это наша профессиональная деформация. Просто сегодня ещё и ночь была тяжёлой. Выдохни.
Я аккуратно снял её руку со своего локтя.
— Лиз, мне нужно идти. Кто там у меня первым?
Она поджала губы, но отступила. Поняла, что сейчас не пробьётся.
— Свиридова. Жена нашего любимого сахалинского олигарха, — Лиза закатила глаза. — Требует только тебя! Говорит, у неё «духовное одиночество»!
— Ё-моё…
— А ещё генерал Басманов. Кажется, у него обострение… ну, сам понимаешь, чего.
— Духовное одиночество? — я скривился. — Прекрасно. Скальпелем я его, конечно, не вырежу, но могу попробовать терапию шоком. Ладно, пошёл точить топор.
Я развернулся и зашагал к лестнице. Спина ныла, в груди неприятно покалывало, а перед глазами висел этот дурацкий таймер.
Чёрт. Время-то идёт, а выхода я так и не нашёл.
Первой на сегодня стояла Элеонора Марковна. Жена олигарха, владельца половины торговой сети в области. Пятьдесят три года от роду, подтянута, накачана ботулотоксином так, что лицо казалось маской из латекса, а скулы могли бы резать стекло. Она сидела в кресле в ожидании, одетая в пончо из викуньи, и теребила в руках сумочку от Эрмеса. Размер этой сумочки явно не позволял положить туда даже кошелек, но кто я такой, чтобы судить о моде?
— Александр Сергеевич! — она томно закатила глаза, когда я вошёл в кабинет. — Наконец-то. Я уже думала, вы про меня забыли.
— Элеонора Марковна, — я кивнул, садясь за стол и открывая её карту. — На что жалуемся?
— Ой, доктор, — она всплеснула руками. — У меня такое состояние… Тоска. Душа болит! Сердце щемит!
Ага. Знаем мы такое, слышали. Как «баронесса» говорит. Да-да, та самая. Лёши только не хватает.
— Муж вечно в разъездах, дети в Лондоне… — продолжила женщина. — Духовное одиночество, вот как это называется! Выпишите мне что-нибудь от этого, а?
Я не сразу нашёлся, что ответить, уж больно это было смешно. Да и голос в моей голове начал хихикать. Это было так себе по ощущениям.
— Элеонора Марковна, — я сложил руки на столе и посмотрел на неё совершенно серьёзно. — Лечением духовного одиночества у нас в клинике не занимаются. Для этого есть психотерапевты. Могу порекомендовать отличного специалиста.
— Психотерапевты — для слабаков! — она возмущённо фыркнула. — Мне нужны таблетки! Сильные! Чтобы с утра выпила — и как заново родилась. Вы же хирург, вы можете вырезать эту тоску?
Я едва не поперхнулся…
Вырезать тоску? Ага! Если бы скальпель работал с хандрой, я бы уже вскрыл себе череп и вырезал эту чёртову систему. Как и голос…
— Вырезать я вам ничего не буду, — сухо ответил я. — Но кое-что предложу.
Я открыл блокнот, выписал рецепт. Аспирин и витамин D в лошадиной дозировке. И всё. Зато написал латинскими буквами, витиевато, так, чтобы фармацевт в аптеке ахнул от важности рецепта.
Пациентам такого уровня часто нужна не химия, а сам факт того, что им выписали «особое» лекарство.
— Пейте по одной утром, — протянул ей бумажку. — И, Элеонора Марковна, купите собаку! Большую. Или двух! А вообще, лучше овчарку!
Она вытаращила глаза. Потом медленно взяла рецепт, прижала его к груди и вдруг расплылась в улыбке:
— Овчарку? Хм… А знаете, мой муж ненавидит собак. Пожалуй, это отличная идея!
Она поблагодарила меня и вышла, оставив за собой шлейф духов и ощущение полного абсурда происходящего. Я устало потёр лоб. Сердце снова кольнуло. Система перед глазами мигнула, показав пик давления, но я отмахнулся.
Следующим был генерал-майор в отставке Пётр Семёнович Басманов. Семьдесят один год, грудь в орденах, взгляд как у волкодава, который не добыл кость. Он вошёл в кабинет тяжело, опираясь на трость, но спину держал так прямо, что мне захотелось сесть ровнее.
— Доктор, — прогудел он басом, не поздоровавшись. — Без лишних слов. У меня геморрой. И я не позволю никому ковыряться там, пока мне не обещают, что будет не больно.
— Пётр Семёнович, — я встал и указал на кушетку. — Любая операция — это вмешательство. Но вам не о чем переживать. Если вам будет спокойнее, то есть малоинвазивные…
— Мне плевать на инвазии! — рявкнул он. — Я в восемьдесят шестом в Афгане из своей ноги три пули вытащил без всяких-яких! А тут…
Он замолк, увёл взгляд в сторону и тихонько добавил:
— Ладно… Но чтобы не больно, слышите?
— Слышу, — кивнул я. — Давайте сначала осмотр.
Он неохотно лёг. Я натянул перчатки, подготовился… в нашей профессии есть много неприятных вещей… так что без особых подробностей.
В общем, как только я начал осмотр, система ожила. Вместо привычного «сканирования здоровья» перед моими глазами вспыхнуло тревожное окно.
Это было очень хреново…
Пальцы машинально нащупали маленькое уплотнение. На обычном осмотре любой врач бы списал это на воспалённый узел, но система уже всё подсказала.
— Ну что там, доктор? — нетерпеливо буркнул генерал, пытаясь обернуться. — Нашли своего врага?
Я выпрямился, коротко кивнул и начал снимать перчатки.
— Пётр Семёнович, — я сел на стул рядом с кушеткой. — Одевайтесь.
Он хмыкнул, слез с кушетки, застегнул брюки и посмотрел на меня с явным подозрением:
— По лицу вижу, что не геморрой.
— Геморрой у вас тоже есть, — хмыкнул я. — Но проблема в другом. Я нащупал новообразование. Полип, если говорить простым языком.
Он нахмурился, явно пытаясь понять, о чём речь, и буквально через полминуты выпалил предположение:
— Рак?
— Пока нет. Но, если мы его не удалим, через полгода будет рак прямой кишки. Это очень плохо, Пётр Семёнович.
В кабинете повисла тишина. Генерал стоял, тяжело дыша, и я видел, как по его лицу пробежала интересная эмоция. Нет, он не боялся, скорее, он начал злиться, что в «тылу» появился неожиданный враг.
— И что делаем? — спросил он тихо.
— Удаляем. Завтра же. Эндоскопически, через задний проход, без разрезов. Вырежем этот полип с запасом здоровой ткани. И да, я обещаю, будет не больно. Я лично прослежу за анестезией.
Он посмотрел мне прямо в глаза, словно ожидал каких-то дополнений, но я молчал. Так что, свыкнувшись с мыслью, он дал «добро»:
— Как скажете, Александр Сергеевич.
Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Обернулся:
— Доктор. Если вы никому об этом не скажете, спасёте меня… Я… я не забуду. Я не последний человек в городе! У меня есть связи! Вы… сможете на меня рассчитывать!
— Постараюсь не подвести, Пётр Семёнович.
Дверь за ним закрылась. Я выдохнул и откинулся на спинку стула. Сердце снова стукнуло неровно, с перебоем. Красный таймер в углу зрения насмешливо показывал: «40 часов 48 минут». Я, получается, уже почти спас жизнь генералу, и при этом сам умирал. Ирония, которую я бы оценил.
Остальные пациенты прошли как в тумане. Была там дама с подозрением на мастопатию, был парень с грыжей, была ещё одна VIP-персона: депутат, требующий справку для бассейна, хотя от него несло перегаром на три метра. Я кивал, писал, назначал. Руки двигались на автомате. Мозг был занят другим.
Как только выдавалась свободная минута, я поглядывал на свою правую ладонь. Геометрический рисунок, оставшийся от первого осколка, не исчезал. Круги, линии… Он стал чуть ярче после того, как я поглотил осколок на улице. Система интегрировалась на двадцать два процента. Что будет, когда дойдет до ста? Голос Старика утверждал, что он возьмёт контроль. Но после разговора с Викторией — или с тем, кто сидел в Виктории,— я сомневался, что всё так просто. Осколки разные. Тот, что в девушке, был агрессивным инкубатором. Мой — своеобразным гибридом сутенёра и комментатора.
К обеду я чувствовал себя так, будто пробежал марафон. В коридоре меня перехватила Света. Та самая молодая медсестра с огромными глазами и вечно краснеющими щеками. Она несла поднос с пробирками, но, увидев меня, застыла как вкопанная.
— Александр Сергеевич… — пискнула она, и её щеки мгновенно залились румянцем. — Я… вы… как вы?
— Света, — я попытался улыбнуться, но, судя по тому, как она испуганно моргнула, улыбка вышла больше похожей на оскал. — Я жив. Это уже хорошо.
— Вам плохо? — она сделала шаг ко мне, и её рука с подносом дрогнула. — У вас глаза… красные.
— Не выспался.
— Я могу принести вам чаю! Или… или у меня есть гематогенка! — она с такой надеждой протянула мне батончик, словно это было лекарство от рака.
Я посмотрел на неё. Глупая, наивная девчонка. Но её забота была искренней. Не то что кокетство Лизы, не то что расчёт Димы. Просто человеческое тепло.
— Спасибо, Света, — я взял батончик. — Это… очень кстати.
Она просияла так, будто я вручил ей Оскар. Я пошёл дальше, разворачивая гематогенку на ходу. Сладкая вязкая масса поползла по горлу. Вкус детства. И на секунду мне стало чуть легче. Хоть кто-то в этой клинике видел во мне не гениального хирурга с таймером смерти, не объект страсти и не решалу проблем, а просто усталого мужика, которому нужен сахар.
В ординаторской меня ждал кофе. Автомат в углу снова сломался, и кто-то, видимо Лёха, принёс кофе из автомата в холле. Тот самый, пережаренный, с привкусом пластика. Я сделал глоток и скривился. Зато кофеин.
— И что ты предлагаешь? — пробормотал я, глядя в окно. — Пойти и вырезать осколок из Вики? Она в коме. Если я его вытащу, она умрет. А если нет, умру я. И, вероятно, ещё пара десятков человек в клинике, когда она очнётся и начнёт травить всех вокруг.
— Заткнись, — устало сказал я. — Ты повторяешься.
Дверь в ординаторскую распахнулась. Я вздрогнул, едва не выронив стаканчик. На пороге стоял Лёха. Выглядел он… странно. Обычно мой друг и коллега носился по коридорам как угорелый, с лицом человека, который опаздывает на поезд. Сейчас он стоял, тяжело дыша, и в его глазах было что-то новое. Растерянность? Испуг?
— Лёх, ты чего? — я поставил кофе на стол. — Опять с Семёнычем поругался?
Он не ответил. Вместо этого он шагнул вперёд, подошёл к столу и швырнул на него газету. Скомканную, мятую, но всё еще издающую запах типографской краски. Это была «Вечерняя панорама», местный таблоид, который читали от скуки в очередях.
— Смотри, — хрипло сказал он.
Я нахмурился. Посмотрел на первую полосу.
В газете была фотография, мутная, непонятная, и… я даже не сразу понял, в чём дело.
— И?
— … уи, — передразнил меня Лёха. — Смотри, ща!
Он достал телефон, пролистал ленту в социальной сети и ткнул на пост.
— Короче, я думал это вброс, но ни фига, — он кивнул на газету. — Я, когда в ленте увидел, подумал, мол, фейк. Но не, в газете тоже есть!
Я всё равно ничего не понимал. Взял в руки телефон Лёши и начал читать новость. В общем, было… странно. На фото — хреновая фотография, в телефоне — почётче. И увиденное мне не понравилось.
На снимке был изображён труп мужчины без одежды. Его вытащили из канализации, судя по надписи в посте. Но проблема была не в этом.
У трупа не было лица! Вернее, оно было, но… кто-то его содрал! Но самым страшным было не это! Страшным была его кожа! Половина его тела была покрыта узорами. Чёрными геометрическими линиями, сплетающимися в сложные фигуры. Круги, треугольники, ломаные лучи.
И у меня был такой же рисунок. Правда, не по всему телу, а только на ладони.
Я медленно поднял глаза на Лёху. Он смотрел на меня, бледный как мел.
— Сань… — его голос дрогнул. — Короче, я позвонил в центральный морг, труп реально есть! Жесть, да?
Я не ответил. Я смотрел на фотографию, и в моей голове билась только одна мысль: кто-то или что-то уже убивает людей, у которых есть метки. Такие, как у меня.
Старик в моей голове захохотал. Громко, издевательски:
Даже когда я закрыл глаза, было ощущение, что узоры на теле отпечатались на моей сетчатке. Вот реально! Глаза закрыл, а всё равно видел эти тату. И самое херовое — понимал: у меня тоже есть подобный рисунок. Правда, не такой масштабный. Да и сам узор был аккуратным, а вот у бедолаги из канализации, как бы сказали некоторые люди, лютый, огромный партак!
— Сань, ты меня слышишь? — голос Лёхи вернул меня в реальность.
Он стоял надо мной, бледный и взъерошенный, и смотрел так, словно я только что рассказал ему, что Дима — рептилоид.
— Ну чего молчишь? Жесть же!
— Вижу, — хрипло выдавил я, откладывая телефон. — Жесть. Согласен.
— Вася Шадрин сегодня вскрывать его будет! Вообще не завидую!
Шадрин? Василий Петрович Шадрин? Вот это поворот!
Для непосвящённых поясню: Вася Шадрин — это отдельный вид медицинской фауны. Судмедэксперт от бога, если бог вообще имеет отношение к тому, что творит этот человек. Когда-то он работал у нас в «Медисфере». Правда, недолго. Дима его уволил после того, как застукал в морге за ужином с ногами на столе для препарирования.
Думаете, это всё? А вот и нет! Еда в морге — цветочки! Петрович был редкостным кадром.
Курил только «Космос». Те, кто знает, в курсе, что сейчас их хрена с два найдёшь! Только вот откуда он их брал — для меня загадка. Были подозрения, что Петрович в своё время взял ссуду и закупился «раритетом» на случай ядерной войны. Так что есть шанс, что у него где-то есть схрон! Информация, конечно, бесполезная, но всё же…
А вот шутил он так чернушно, что даже наши хирурги бледнели и просили заткнуться. Нас, на минуточку, удивить ой как непросто, мы — контингент привыкший ко всему.
Как-то раз заявляется он в ординаторскую в наш обед. Мы с Лёхой как ни в чём не бывало жрали пиццу, пили кофе и болтали «кое-о-ком». Вася постоял с минуту в дверном проёме, понял, что его появление осталось незамеченным, и направился к нам. Ударил кулаком по столу, да так, что я дернулся. А затем с абсолютно спокойной физиономией выдал:
— Мужики, а вы знаете, что пицца — это продукт, который плохо растворяется…
Смысл вы поняли. Шутка-самосмейка: сам пошутил, сам посмеялся.
Лёха, естественно, подавился и долго откашливался. Я нет. Но только потому, что к Васиным выкрутасам у меня выработался иммунитет.
А ещё у Шадрина была милая привычка: он разговаривал с покойниками. Это было странно, я лично несколько раз это заставал.
В общем, он просто… комментировал процесс в полный голос. Вскроет что-нибудь, вздохнёт и скажет:
«О, Иван Иваныч, аорта-то у тебя толщиной с палец. Не жалел себя, да?»
Или:
«Так, Мартынова… Печень как у алконавта со стажем. Не пила, говорила? Врёшь, подружка, врёшь».
Самое забавное было то, что Дима не сразу его уволил. Сначала были предупреждения, потом выговор.
Ну а потом Вася принёс в морг кофеварку и стал варить капучино прямо рядом с холодильниками.
Хотя, если честно, я Васю любил. В своём роде он был гением. Экспертизы писал так, что прокуроры плакали от счастья: всё чётко, всё по делу. И знал он анатомию лучше, чем некоторые профессора. К слову, это было очень хорошо…
Если Вася реально будет вскрывать — у меня есть шанс попасть туда. А если там ещё и осколок будет — есть шанс, что я проживу дольше.
— Шадрин? — переспросил я Лёху. — Он точно там будет?
— Ну да, — Лёха скривился. — Кто ж ещё. Говорят, там такая жесть… что никто, кроме Васи, не справится.
— А что именно?
— Сань, — Лёха понизил голос, хотя мы были одни, — у этого чувака лицо содрано. Не отрезано, а именно содрано.
Я молчал, переваривая информацию. И если Лёха видел просто жуть, то я видел нечто иное. Узоры. Такие же, как у меня. Пусть и не такие масштабные, но… система.
— Лёх, — я поднял на друга взгляд. — Мне нужно на это посмотреть.
Лёха уставился на меня так, будто у меня прямо на лбу выросла третья ноздря. Он даже попятился, хватаясь за спинку стула.
— Чего-чего⁈ Ты совсем поехал после своей клинической? Сань, это судмедэкспертиза!
— Мне нужно убедиться, — я говорил тихо, но твёрдо. — Это важно, Лёх. Поверь.
— Убедиться? В чём? Да в каком смысле важно⁈ — он почти перешёл на визг. — Ты хирург, а не патологоанатом! Тебе что, своих пациентов не хватает? У тебя Фертман в палате, Вика эта чумная… а ты в морг собрался! На труп с татуировками! Ты аху… доктор Ким?
— Выдохни, — я поднялся, отряхивая халат. — Лёх, мне нужно на это посмотреть. Вживую. Мне кажется, я знаю, кто это.
Разумеется, я врал. Ну а что я ему скажу? У типа такие тату, как и у меня? Нет! Проще сделать вид, словно я могу опознать тело, и тогда вопросов будет куда меньше.
Примечательно, что Лёха редко матерился. Вообще редко. А если матерился, значит, реально ловил клин.
— Лёх, — я положил ему руку на плечо. — Просто помоги мне туда попасть. У тебя же есть связи с тем моргом? Ты же с кем-то ещё из экспертов в сауне парился?
— В бане, Саня, в бане! И это было один раз, семь лет назад! — он покраснел. — И при чём тут…
— Позвони им. Узнай, когда вскрытие, скажи, что я, возможно, знаю, кто это.
Лёха замялся. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась борьба: желание помочь другу боролось с пониманием того, что друг окончательно слетел с катушек.
— Я… я позвоню, — наконец выдохнул он. — Но на кой хер тебе это⁈
— Лёш, — я кивнул. — Звони.
Он не стал спорить. Подумал с минуту, затем направился на выход, бормоча что-то себе под нос. Я же остался один… ну, как один? Был ещё «голос», который в моменте активизировался:
— Заткнись, — буркнул я, посмотрев на свою ладонь. — Мне нужно знать, что это. И почему он умер.
— Это я и сам понял. Мне нужны детали! Давай, тужься, рассказывай!
Но Старик лишь хмыкнул и замолчал, оставив меня наедине с таймером и мыслью о том, что я, возможно, продлю себе жизнь.
С доступом, само собой, вышла загвоздка. Лёха-то пробил, куда труп увезли: в областное бюро судмедэкспертизы. Только вот так просто туда не сунешься. Пропуска, разрешения, подписи прокурора…
У меня всего этого добра отродясь не водилось. Зато в запасе имелся один мощный козырь: генерал-майор в отставке с обострённым геморроем и предраковым полипом в придачу.
Застал я Петра Семёновича за любимым делом. Восседал он на больничной койке и с аппетитом уплетал куриный бульон. Выглядел бодрячком, честное слово, будто на парад готовился, а не к резекции прямой кишки.
— Александр Сергеевич! — пробасил он, едва я переступил порог. — Завтра режем?
— Завтра, Пётр Семёнович, — я пододвинул стул и сел. — Но мне от вас помощь нужна.
Ложка замерла на полпути ко рту. Старик прищурился, взгляд стал колючим.
— Излагай.
— Мне нужно попасть на вскрытие. В областное СМЭ. Тот самый труп из канализации… без лица, весь в рисунках. Очень надо на него глянуть своими глазами.
Генерал выдержал паузу. Секунд тридцать просто молчал, сверля меня взглядом, потом неспешно кивнул.
— Это из-за того, что у тебя на руке? — он кивком указал на мою правую ладонь, которую я, разумеется, машинально уже успел запрятать в карман халата.
Я вздрогнул. Откуда он…
— Дорогой мой доктор, — генерал усмехнулся в усы, — я тридцать лет прослужил в ГРУ. Я вижу вещи, которые обычные люди не замечают. Ты постоянно трёшь правую ладонь. Рисунок как у того трупа. Вы из секты? Или служили вместе? Рисунок-то сложный!
Что ж, отрицать бессмысленно.
— Да, Пётр Семёнович. Это из-за этого.
Он вытащил из-под подушки старый потрёпанный телефон, набрал номер и рявкнул в трубку:
— Подполковник Синицын? Басманов. Мне нужен пропуск в областное СМЭ. На сегодня. На имя Ким Александр Сергеевич. Да, хирург. Пусть пройдёт куда угодно. Выполнять!
Он бросил трубку и посмотрел на меня.
— Через час тебя будет ждать капитан у входа. Не благодари. Лучше режь так, чтоб я мог потом на параде сидеть без боли.
— Сделаю, Пётр Семёнович, — я встал. — Спасибо.
— Иди, — он махнул рукой и снова взялся за бульон. — И аккуратнее там.
Областное бюро судмедэкспертизы — это не то место, куда хочется ехать в свой выходной. Да или… вообще туда ехать⁈ Зачем, как говорится.
В общем, оно представляло собой мрачное здание из красного кирпича, построенное ещё при Брежневе. Так что от него просто воняло казённой бюрократией. Встретил меня некто капитан Синицын. Мужичок курил, нервно переминался с ноги на ногу и постоянно мотал башкой, словно его кто-то подслушивал. Но, увидев меня, он вроде как успокоился. Тут же протянул руку и спросил:
— Ким? — как только я кивнул, он, наконец, расслабился. — Генерал сказал, что вы прибудете раньше.
— Пробки, — пожав плечами, ответил я. — Так, ну что, пойдём⁈
— Ага, — он махнул рукой. — Только… вы это… должны, хотя… — он опять замялся. — В общем, всё, что вы увидите, должно оставаться только здесь! Пока идёт следствие нельзя распространяться…
Я хмыкнул. Правила прекрасно знал и понимал.
Мы спустились в подвал, и, если честно, морг при СМЭ ничем не отличался от любого другого морга любой поликлиники. Был гул холодильных камер, все потолочные светильники работали через раз, ну и запах…
Воняло хлоркой и тем, что не очень хочется описывать. Но!
Тут были ещё одни гости из органов власти. У стола, куда меня повёл капитан, был ещё один человек. Которого, к слову, я вообще никак не ожидал увидеть здесь!
Старший лейтенант Морозов! Та самая знакомая рожа… очень неприятная, так сказать. Это был тот мент, который допрашивал меня после операции Зуева. Тот самый, что угрожал ордером и смотрел на меня как на грязь под ногтями. Сейчас он стоял в синем халате, надетом поверх дешёвого костюма, курил прямо в помещении и смотрел на накрытый простынёй объект с выражением крайнего отвращения на лице.
Моё появление не осталось незамеченным. Стоило ему только поднять голову и посмотреть в мою сторону, как его челюсть сама собой отвисла. Затем, правда, он взял себя в руки, закрыл пасть и медленно выдохнул:
— Ого. Ким. А я думаю, кого это Басманов к нам притащил. Неужто хирургу стало скучно резать живых?
— Морозов, — я подошёл, скидывая куртку и влезая в бахилы, которые сунул мне кто-то из персонала. — И вы тут каким ветром? Надумали сменить дубинку на скальпель?
— Скальпель поудобнее будет, — хмыкнул он, давя бычок прямо о край секционного стола. — Мне этот висяк разгребать. И знаешь, что самое весёлое? Отпечатков нет. Стерты начисто. А кожа покрыта вот этой дрянью…
Он сдёрнул простыню. Знаете, бывает, думаешь, тебя в морге после одиннадцати лет практики уже ничем не удивить? А потом раз — и охреневаешь. По-настоящему.
На столе лежал мужик лет сорока. Весь, от шеи до щиколоток, расписанный чёрным геометрическим узором. И это были не просто рисунки на поверхности: линии именно врастали в кожу, уходили куда-то вглубь, жутко сплетаясь с мышцами и сухожилиями. Детально всё описывать не имело смысла. Труп мало чем отличался от трупа на фотографии. Картина мерзкая, увы.
— Это что за херня такая? — только и выдавил я, медленно обходя стол кругом.
— Вот и я про то же, — Морозов скрестил руки на груди. — Ваш знакомый?
— Пока не понимаю, — парировал я. — Татуировки, казалось, знакомые, но это…
— Это не тату, — гаркнул Морозов. — Больше похоже на родимые пятна. Но такие я вижу впервые! А знаешь, Ким, что самое забавное?
«Забавное? — меня аж передёрнуло. — Это труп, Морозов! Что тут забавного?»
— У него кожа дубовая, стучать можно! И звук — как по пластику долбишь!
— Не до одеревенения, — подал голос медэксперт, который, кстати, жался в углу. — От чего-то другого!
Им был не Вася, а пожилой мужик с красными от недосыпа глазами и предательски трясущимися руками. По его физиономии так и читалось: мечтал оказаться где угодно, хоть в пекле, только не в этой прозекторской.
Ну что ж… пора смотреть правде в глаза.
«Видение Аномалий», — мысленно скомандовал я.
Мир перед глазами дрогнул и сменил цвета. Серый бетон стен стал чёрным, свет ламп — резким, режущим глаз. А труп… труп засветился. Точнее, не засветился, а стал полым. Там, где у живого человека билось сердце, у трупа не было ничего. Просто пустота!
«Что за чертовщина?»
Система тут же выдала справку, выскочившую перед моими глазами красным мигающим окном:
Чёрт… реально извлечён? И какого чёрта я здесь⁈
— Эй, Ким, ты уснул? — голос Морозова вернул меня в реальность. — Ты чего на его грудь пялишься?
— Извлечено, — повторил я вслух, не обращая внимания на вопрос.
— Что извлечено? — Морозов шагнул ко мне, и в его глазах впервые промелькнуло что-то, похожее на профессиональный интерес. — Ты что-то знаешь об этом?
Я посмотрел на него. Циничный коп. Циничный врач. Мы оба стояли над трупом, который не вписывался ни в одну картину мира нормального человека. И мы оба это понимали.
— Я знаю, что у него внутри чего-то не хватает, — медленно сказал я. — Тот, кто это сделал, забрал «сердце».
— Сердце? — Морозов изогнул бровь, смотря на меня так, будто я только что предложил ему арестовать покойника. — Ты сейчас метафорически или как?
— Буквально, — я ткнул пальцем в сторону накрытой простыней грудной клетки. — У него нет сердца. И, спорим на ящик твоих любимых сигарет, там внутри вообще пусто.
Из-за спины раздался раздражённый скрипучий голос. Судмедэксперт подошёл ближе, шурша бахилами, и посмотрел на меня так, будто я только что предложил ему крестить покойника.
— Чего-чего? — мужчина поправил сбившийся халат. — Как это нет сердца? Грудина целая. Брюшина целая. Никаких хирургических доступов, никаких шрамов, даже следа от пункции нет! Я его уже осматривал с ног до головы, прежде чем морду раскрывать.
— И всё же…
— Всё же? Да какого хрена у него не будет сердца⁈ — взвился эксперт. — Его что, через задницу вытащили⁈ Грудина цельная, доступов нет!
Морозов лишь хмыкнул, покосившись на меня с нарастающим подозрением. А судмед просто закатил глаза и шумно выдохнул. Чувствовалось, что мужик искренне жалел, что вообще вписался в этот цирк.
— Пальпация, — устало бросил я. Спорить смысла ноль. — Потрогай его. Постучи по грудине. Звук тебе, Василий Петрович, очень понравится.
— Ты мне тут не указывай, мозгоправ, — буркнул тот, но всё-таки послушался. Натянул свежую перчатку и с какой-то даже опаской положил ладонь на грудь покойника. Помедлил секунду, а потом постучал. Сначала робко, потом сильнее, костяшками.
Звук получился… мерзкий. Будто ударили по пустой пластиковой канистре. Глухой, звонкий, совершенно нереальный для человеческого тела, которое должно быть мягким и влажным. В прозекторской повисла тяжёлая, ватная тишина. Даже постоянный, сводящий с ума гул холодильных камер за стеной, казалось, притих.
— Это же… — эксперт уставился на свою руку так, будто она его только что предала. Даже назад шагнул. — Это же…
Мороз молчал. Только сверлил меня немигающим взглядом, пальцы побелели на краю стола: так вцепился, будто стол сейчас уплывёт.
А я стоял, смотрел на этот кошмар и одновременно читал системный отчёт. Красные буквы пульсирующей стеной висели прямо поверх Васиной ошарашенной рожи.
«ИНФОРМАЦИОННЫЙ ВИРУС. ПЕРЕПРОГРАММИРОВАНИЕ КЛЕТОК».
Я пробежался глазами по «справке» и наконец понял, что было с этим человеком и что происходит со мной. А самое главное, я понял, что случится, когда интеграция достигнет ста процентов.
В общем, та самая система, которая была во мне, это тупо вирус-код. Который вшивается в ДНК и ломает всё на молекулярном уровне. Берёт нормальную живую плоть и переписывает её под себя. Превращает ткани в накопитель. В конденсатор, блин.
То есть я — ходячая батарейка для этой дряни. А когда ресурс вырабатывается или ёмкость превышает предел… те самые сто процентов — всё. Распад. Или же «старик» заберёт контроль.
Короче, Старик — вирус. Система — код. Я — в жопе!
«Батарейка, стало быть, — подумал я. — Но зачем? Накапливает энергию — для чего? Для осколка? Для того, кто осколком управляет?»
— Ким, — голос Морозова вытащил меня из мыслей. — Ты бледный, как этот труп. Тебе плохо?
— Хреново, — честно ответил я, стягивая перчатки. — Но не от этого. От осознания.
— Чего?
— Долгая история, — я посмотрел на копа. — Короче, я не знаю, кто это сделал.
Обратно в клинику я ехал на такси. За окном лил дождь, город сливался в одну серую мокрую массу. Я сидел на заднем сиденье, уткнувшись лбом в холодное стекло, и пытался осмыслить произошедшее.
«Старик» молчал. Видимо, даже ему было не до шуток. Информационный вирус. ДНК-модификация. Энергетический конденсатор. Моё тело — та же батарейка. Интеграция — двадцать два процента. Что будет на пятидесяти? На семидесяти?
И ещё — кто-то опередил меня. Он забрал осколок из трупа без лица. Он знал, что делать. У него была система? Или он просто сборщик трупов, который знает, где лежат ценности?
Таймер в углу зрения издевательски мигнул:
Через полтора дня я помру. Моё сердечко остановится — и всё. Пиши-пропало.
И что делать-то дальше? Ту девушку не вылечить. Точнее, я пока не знаю, что с ней можно сделать. Думаю об этом регулярно, но даже мозговой штурм не помогает.
— Заколебали, — честно сказал сам себе под нос. — Одни проблемы…
Я закрыл глаза, начал думать о Вике и её «чуме», как вибрация в кармане прервала размышления.
Я лениво достал телефон, предполагая, что это Дима будет орать, что я свалил раньше времени, или Лёха шлёт панические смайлики.
Экран телефона мигнул. Номер не определялся: сплошные нолики, а под ними короткий сухой текст.
«Ким, оставь девушку и её осколок в покое, иначе твое сердце остановится ещё раньше. Нам нужно встретиться. Сегодня, в 23:00, на крыше твоей клиники».
Я перечитал. Раз. Другой. Третий. Пальцы сами сжались, а пластик корпуса жалобно, но вполне отчётливо скрипнул. Твою же мать… Откуда? Кто вообще в курсе про Вику? Про эту несчастную девчонку, которую я, по сути, замуровал в искусственной коме в карантинном боксе?
Охотник? Тот самый, кто уже почистил труп без лица в канализации? Но каким макаром он пронюхал и про неё, и про моё чёртово сердце с его идиопатической хренью⁈ Это уже не интуиция, это какое-то тотальное наблюдение.
— Отстань, — выдохнул я шёпотом, не отрывая расширенных зрачков от экрана.
Взгляд скользнул на часы. 22:15. Сорок пять минут до встречи. А до клиники, если без пробок, минут десять ходу.
— Эй, командир, — я подался вперёд, цепляясь за подголовник. — Жми на газ. Очень надо.
— Очередной торопыга, — хмыкнул таксист, даже не повернув головы. — Дождь на улице, пробки, куда я гнать-то буду?
— Пять тысяч сверху, если через семь минут высадишь меня на месте.
Волшебная сила денег, что говорить. Машина резко рванула с места, агрессивно врезаясь в поток, а меня впечатало в спинку сиденья.
Я закрыл глаза, откидываясь на подголовник. Перед внутренним взором всё ещё стояла жуткая картинка: труп с чёрными линиями и абсолютно пустой, выжженной грудной клеткой. Кто-то уже прошёл по этому пути до меня. Кто-то очень хорошо знал правила игры и умело собирал урожай. И теперь этот кто-то решил, что я путаюсь у него под ногами. Что ж… посмотрим, кто кого.
Мы приехали на парковку перед «Медисферой» ровно за шесть минут! Правда, при этом я вдоволь наслушался нецензурной брани от водителя. Не про мою честь, разумеется. А самый жёсткий отборный мат прозвучал в адрес припаркованного «лехуха», причём по диагонали.
— Твою мать да за ногу! — начал верещать таксист в опустившееся стекло. — Тебя какой леший водить учил, ты, размалёванная…
В общем, он от души прошёлся по девушке, которая просто выбрала не то время и не то место. Клиника-то уже была закрыта, да и парковка перед входом — практически пустая. Так что… водитель перегнул палку.
Девушка в «лехухе» реагировала абсолютно спокойно. Она даже не повернула головы — просто плавно, с ленивой грацией кошки опустила зеркальце, проверила помаду, а затем… выдала мастер-класс.
Её рука скользнула к клаксону. Гудок был такой мощности, что таксист аж подпрыгнул на сиденье, едва не проглотив очередного «лешего».
А потом она высунула в окно наманикюренный средний палец и томным голоском пропела:
— Не надо так со мной, красавчик. Я ведь могу и разволноваться!
И после этой странной фразы просто поехала, высовываясь из окна и показывая всё тот же жест.
Я, если честно, охренел. Наблюдая за этой сценой, не мог не восхищаться девушкой!
Ни единой эмоции на лице, пока какой-то потный мужик поливает тебя отборным матом. Умничка, честное слово!
«Вот бы мне так с системой», — подумал я мрачно.
Просто показать средний палец таймеру смерти и уехать без поворотника.
Таксист тем временем сидел с открытым ртом. Молча переваривал услышанное. Потом медленно обернулся ко мне и выдавил:
— Ну… хитрая, да?
— Ох, не то слово, — хмыкнул я, расплачиваясь.
И вывалился под дождь, оставив его наедине с разбитым эго и полезным жизненным уроком: никогда не матерись на женщину за рулём. Особенно если она на «Лексусе».
Я влетел в холл на одном дыхании. «Рулетка» не работала, так что пропуск прикладывать не пришлось. Охранник, деловитого вида старик, лишь коротко кивнул, узнав меня.
На ресепшене, как и ожидалось, никого не было, ну, из пациентов. Только Инна, которая вздрогнула, как только увидела меня.
— Александр Сергеевич! А я думала… — она осеклась, глядя на мою физиономию. Наверное, вид у меня был ещё тот: мятый, небритый, с безумными глазами. — Вы… в порядке?
— Капец как в порядке, — бодро соврал я. — Подскажи-ка мне, Инн, никакой пациент не приходил?
— В такое время? — она выпучила глаза. — Нет, ну вы что…
Хм, значит, гость попал в клинику каким-то другим путем. Я коротко кивнул ей и прошагал к лифту. И тут встала дилемма: лифт был на техническом обслуживании, а второй — на последнем этаже. Лифты в клинике ездили медленно, а у меня оставалось…
У меня тридцать восемь минут до встречи с неизвестным. И хрен его знает, кто он вообще такой. Псих? Или такой же, как и я, с таймером собственной смерти? Больше всего мне хотелось встречи. Поэтому, в стиле Лёхи, я рванул по лестнице. Мне было плевать на одышку.
На третьем этаже я чуть не вписался в Лизу. Она выходила из ординаторской с чашкой остывшего кофе и стопкой историй болезни. Увидев меня, она замерла. Буквально застыла с поднятой ногой, как цапля. Глаза округлились, а губы вытянулись в трубочку.
— Саша? — она окинула меня взглядом сверху вниз.
Ну, вид у меня и правда был так себе. Я проследил за её взглядом, опустил голову: мокрый костюм, грязные ботинки — как будто по грязи гулял. Лиза тем временем продолжила:
— Ты… где ты был? На тебе лица нет!
— В морге, — буркнул я, пытаясь обогнуть её. — Консилиум с покойниками проводил.
— Очень смешно, — Лиза сделала шаг в сторону и перехватила меня за локоть. — Ты же вроде домой ушёл? Я звонила, ты не брал трубку.
Ох, Лиза. И когда ты успокоишься? Но я кое-что заметил в её лице. Оно не выражало кокетливости, как это было всегда. Я бы назвал эмоции на её лице заботой и волнением. Не знаю, как их правильно описать, но, в общем, я это почувствовал. Она явно переживала.
Блин, а она сегодня на ночном дежурстве разве? Странно… ну ладно, мне не до этих пустяков!
— Лиз, отпусти, — я мягко высвободил руку.
— Да что с тобой происходит? Саша, ты меня пугаешь!
— Это взаимно, — я вымученно улыбнулся.
Она хотела что-то сказать, может, опять про заботу или про то, что я совсем свихнулся, но я уже взлетел на пролёт выше. Оставалось надеяться, что она не увяжется за мной. Мне для полного счастья только её истерик не хватало.
Дверь на технический этаж оказалась открыта. Примечательно, что замок на ней висел, но был срезан. Следы от болгарки свежие, стружка блестела в свете тусклой лампочки. Ну что ж, значит, меня ждут. Очень гостеприимно, ничего не скажешь.
Я протиснулся в щель, прошёл по узкому коридору между трубами вентиляции и открыл люк, ведущий на крышу.
Ветер ударил в лицо со всей дури. Я выбрался на рубероид, прищурился и огляделся.
Никого не было. Только короба вентиляционных шахт, блоки, антенны, фонарики. А зачем здесь вообще у нас фонари?
И… блин, реально никого⁈
Я сделал шаг, другой. Подошва скользнула по мокрому рубероиду, я чуть не упал, но успел ухватиться за какую-то ржавую опору.
— А ты пунктуальный, док.
Голос раздался сзади и слева. Я обернулся так быстро, что аж шейные позвонки хрустнули.
На краю крыши, свесив ноги в пустоту, сидел мужик. В такой темноте разглядеть его толком было сложно, пришлось сделать ещё пару шагов в его сторону.
В общем, на нём была короткая дутая куртка, болтающаяся на тощей фигуре, какие-то рваные джинсы, тяжёлые армейские берцы. Он сидел, курил и, как мне показалось, с кем-то разговаривал. Буквально через пару секунд бычок полетел с крыши, а он встал, сделал несколько шагов в сторону и будто специально встал в свет фонаря, чтобы я рассмотрел его получше.
Напротив меня стоял самый обычный парнишка. Лет двадцати пяти, не больше. Но в его внешности было много чего отталкивающего: например, его лицо было одним сплошным шрамом! Нос сломан, скулы покрыты белыми рубцами, одно веко приопущено. Волосы сбриты налысо, и на черепе — те самые чёрные геометрические узоры.
— Ты кто? — я сделал шаг назад, инстинктивно сжимая кулаки.
— Кто я? — он оскалился. Зубы были жёлтыми, один передний отсутствовал. — Я, док, твой гид по миру грёбаных аномалий. Можешь звать меня Маратом, а можешь… а на кой хер тебе моё имя? Всё равно тебе недолго осталось. Ведь правда?
Правда? Это он про таймер? Ах да… он же откуда-то знает, кто я такой и сколько мне осталось.
— Марат, значит, — протянул я. — Скажи мне, Марат, это ты разделал труп в канализации?
— Труп? — Марат расхохотался. — А, этот пустыш. Да, я его почистил. Опоздал чуть-чуть… правда. Пришлось просто забрать только один осколок вместо двух.
Он сунул руку в карман куртки и вытащил что-то тёмное, блестящее. Осколок. Точь-в-точь как тот, что был у Козлова. И как тот, что торчал в вене Вики.
— Слушай, Марат, — я попытался говорить ровно, хотя сердце уже выпрыгивало из груди. — Зачем ты меня позвал? Угрожать?
— Угрожать? — он скривил шрамированную рожу. — Нафига мне тебя пугать, док? Ты и так дохляк. Я позвал, чтобы объяснить правила. Ты влез в игру, в которой ни хрена не смыслишь. И ты портишь мне статистику.
Он шагнул ближе. Я шагнул назад.
— Эта девка в реанимации, — прошипел Марат. — Вика. Ты её запечатал. Зачем?
— Она людей травит. Я врач, я не могу позволить…
— Ты — сосуд! Ты не врач, не спаситель, не мать Тереза! Ты проклятый ублюдок, который должен собирать осколки! А ты взял и изолировал инкубатор! Ты хоть понимаешь, что с ней теперь будет? Токсин сожрёт её изнутри, потому что ему некуда выходить! Ты её не спас, ты её замуровал заживо!
Я промолчал. Отчасти потому, что он был прав. Отчасти потому, что система вдруг высветила предупреждение, которое мне очень не понравилось.
Пять осколков? Это, получается, чем больше осколков, тем человек меньше походит на человека? Да и, блин, чё за фишка с этими узорами, а⁈
— Мне нужен её осколок, — Марат спрятал свою блестящую игрушку обратно. — И мне нужен твой. Так что выбор у тебя, док, невелик. Либо ты сам отдашь мне осколок, либо я силой его заберу.
— Да иди ты, — процедил я.
Не, ну а если честно, что я ещё мог сказать? Ой, пожалуйста, не надо? Уйди, противный? Пф, ну точно нет!
Однако из этой встречи, как бы она ни прошла, нужно было выудить как можно больше информации! Если этот шрамированный урод решил меня убить, пусть хотя бы попотеет, а перед этим кое-что мне расскажет! А то, если честно, задолбало меня это неведение и вечные таймеры с обратным отсчетом!
Марат не разозлился. Наоборот, он как будто даже обрадовался моему ответу: улыбнулся во весь свой щербатый рот и развёл руками.
— О, огрызается. Мило. Только гордость тебя не спасёт, док. Ты даже не понимаешь, во что вляпался.
— А вот тут ты прав! Не понимаю! Так что поясни! Ты ведь мог бы тихо прирезать меня во сне⁈ Или подкараулить у машины⁈ Зачем весь этот спектакль с крышей и эсэмэсками⁈
Он хмыкнул, почесал шрам на шее. Ногти у него были грязные, обкусанные.
— Да если бы мог, так бы и сделал.
— Тогда перед тем, как мы схлестнёмся, поясни, — я сделал ещё шаг назад, стараясь держать дистанцию и нащупывая спиной какую-нибудь железяку, чтобы было куда увернуться. — Что это за дрянь, Марат? Осколки. Что они такое? Зачем их собирать?
Марат закатил глаза. Белки в полутьме казались желтоватыми, нездоровыми.
— Блин, да ты реально нуб. Ладно, слушай сюда, пока я добрый. Осколки — это ключи. Или, если хочешь, куски пазла. Кто-то очень могущественный — или очень древний — раскололся, а его куски разлетелись по миру. И теперь эти куски ищут носителей. Ищут, чтобы выжить.
— Выжить? — переспросил я, морщась от ветра. — Они же паразиты! Один чуть не убил онколога, вторая девчонка травит всех вокруг, а у меня в голове сидит шизофреник-старик!
— Они кормушки, дубина! — рявкнул Марат, и в его голосе впервые прорезалась искренняя злость. — Ты что, думал, твоя система тебе по дружбе смерти отсчитывает? Нет, док. Система тебя подталкивает к тому, чтобы ты набирался силы и первоначальный осколок жил в тебе дальше!
— Но если не собирать… — начал я.
— То сдохнешь. Система выжрет тебя досуха, и от тебя останется то же, что от чувака в канализации. Пустая оболочка! Но ты скоро и сам поймёшь, что это такое. Я ведь могу видеть твой таймер! У тебя времени в обрез!
— А узоры? — я кивнул на его лысину. — Это тоже бонус? Скидка на татуировки в салоне?
Марат самодовольно ухмыльнулся.
— Это показатель силы! Чем больше осколков, тем чётче рисунок. Это метка того, что ты переходишь на следующий уровень. Человеческое тело — всего лишь контейнер, док. Хлипкий, тухлый контейнер. Осколки его меняют. Переписывают. Ты думаешь, мне больно, когда мне ломают кости? Да мне пое… (здесь был мат, но я не буду его писать). Потому что я уже не совсем человек. Я — Хищник. А ты — овца, которая нашла волчий клык и думает, что теперь она тоже волк.
— А тот, кто раскидал осколки? — не унимался я. Нужно было тянуть время. Нужно было понять правила игры, в которую меня втянули. — Ты сказал, кто-то раскололся. Кто?
Улыбка сползла с лица Марата. Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на страх. Быстрое, мимолётное, но я его заметил. Даже ветер, казалось, притих.
— Этого ты не хочешь знать, хирург.
— А вот так хочу, — огрызнулся я. — Кто или что их раскидало? И почему вы, носители, как бешеные собаки, за ними гоняетесь? Если бы вы не убивали друг друга, жили бы спокойно.
— Спокойно? — Марат рассмеялся, но смех был натянутым, сквозь зубы. — Ты правда такой наивный? Осколки — это приманка, Ким. Они звенят. Как колокольчик на шее кошки. Когда ты берёшь осколок, ты звенишь громче. И другие носители тебя слышат. Тот, у кого осколков больше, всегда чувствует того, у кого меньше. Это инстинкт. Слабый кормит сильного. И рано или поздно… за этим звоном придёт Тот, Кто Ждёт.
— Тот, кто ждёт… — повторил я. — Тот, кто проглотил первый осколок?
— Догадливый, — кивнул Марат, и его лицо снова превратилось в каменную маску. — Он уже близко. Он собирает урожай. И когда он придёт, твой внутренний голосок тебе не поможет. Потому что он — часть Его.
— Старик? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.
Марат моргнул. А потом расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову к чёрному небу.
— Старик? Ты своего паразита Стариком назвал? Ох, доктор, ну ты даёшь! Да, твой Старик — это Осколок Контроля. Редкая шняга, кстати. А мой — Осколок Силы. А у той сучки из реанимации — Осколок Чумы. И когда мы все сойдёмся вместе, мы соберём Его. И тогда настанет конец вашей уютной медицине!
Он шагнул ко мне. Улыбка исчезла.
— Ладно. Лекция окончена, студент. Ты просветился. Теперь отдавай свой осколок. Или я вырежу его сам. И, поверь, это будет очень, очень больно.
— Хера с два тебе!
— Неправильный ответ, — вздохнул Марат и прыгнул.
Я думал, он будет бежать. Но нет. Он буквально взмыл над рубероидом, оттолкнувшись от какой-то трубы, и полетел на меня, занося ногу. Удар должен был прийтись мне в голову. Это вам не боксёрский поединок — это чертовски жестокая уличная драка с применением паркура.
Я едва успел откатиться в сторону. Армейский ботинок врезался в рубероид в полуметре от моего уха, брызнула вода и крошка. Перекатившись через плечо, кстати очень криво и больно, я вскочил на ноги.
— Шустрый, — хмыкнул Марат. — Для дохляка.
Он не дал мне опомниться. Рывок — и вот он уже был рядом. Кулак летел в солнечное сплетение. Я блокировал, конечно, но удар был такой силы, что моя рука аж онемела от плеча до кончиков пальцев. Пришлось тут же отступить… да и плюс ко всему мне не везло! Чертовски не везло!
Отступая, я споткнулся о какой-то кабель. Ну и мой противник этим воспользовался, тут же оказался рядом, схватил меня за пиджак и с размаху всандалил коленом в живот. Разумеется, я упал и начал жадно хватать ртом воздух…
— Сдается мне, хирург, ты не в форме! — смеялся этот урод, обходя меня кругом. — Скальпелем махать горазд, а кулаками?
Я выплюнул кровь. Прикусил язык.
— Заткнись, — прохрипел я, пытаясь подняться на четвереньки. Рёбра ныли. Левая рука не слушалась.
Марат подбежал ко мне, запрыгнул на вентиляционный блок и спрыгнул оттуда прямо мне на спину. Я рухнул лицом в лужу. Он схватил меня за волосы и рванул голову вверх.
— Давай, Ким, — прошипел он мне прямо в ухо. — Отдай осколок. Тебе не будет больно! Почти…
— Иди к чёрту! — выкрикнул я вслух, изо всех сил дёрнувшись.
Мой локоть случайно врезался ему в бок. Хлюпающий, мягкий удар, но Марат отступил. Он схватился за рёбра и посмотрел на меня с искренним удивлением.
— Что за… Сопротивляешься?
Я встал. Качался, как пьяный, но стоял. В голове звенело. Таймер насмешливо показывал:
— Я же сказал, иди к чёрту, — повторил я, тяжело дыша. — Я не отдам тебе осколок. И Вику ты не тронешь.
Марат покачал головой.
— Тупой. Ты просто тупой врач.
Он бросился снова. На этот раз решил обойтись без выкрутасов! Просто замахнулся, и его кулак полетел в челюсть. Моей попытки уклониться было недостаточно, костяшки проехались по скуле. Я попытался ударить в ответ, но он легко блокировал мой медленный предсказуемый выпад и врезал мне под дых.
Я упал на колени, начал задыхаться. Рвотный рефлекс сжал горло.
— Нет… — прорычал я, хватаясь за живот.
Марат подошёл ко мне, занося ногу для удара по голове. Тут к гадалке не надо было идти, итог был очевиден: нокаут.
Марат ударил.
И в этот момент я сдался. Не потому, что у меня была какая-то вера в слова Старика, а потому, что не было выбора! Понимал: либо пан, либо пропал.
— Давай! — заорал я.
Удар ботинка пришёлся мне в плечо, но я его даже не почувствовал.
Мир вокруг меня дёрнулся, словно кто-то переключил скорость воспроизведения с единички на шестнадцатикратную. Время замедлилось. Капли дождя зависли в воздухе прозрачными каплями. А моё тело перестало мне принадлежать.
Сорок процентов!
Марат стоял передо мной, всё ещё с занесённой ногой, уверенный в своей победе. Он и моргнуть не успел, как я резко вскочил. Блин, прям реально резко и неестественно! А моя правая рука метнулась вперёд.
Мои пальцы, управляемые кем-то другим, скользнули по его предплечью, блокируя обратный замах, и вцепились в локтевой сустав.
Я не думал. Я просто знал. Точно так же, как знал, как резать по белой линии живота. Мой мозг, моя хирургическая память слились с инстинктами Старика в единый механизм.
Мой большой палец надавил на локтевую ямку. Средний и безымянный ухватили головку лучевой кости. И затем — рывок. Резкий, выверенный, под совершенно нечеловеческим углом.
Хрясь!
Звук был сочный, влажный. Комбинированный перелом головки лучевой кости с вывихом в локтевом суставе. Проще говоря, я вывернул ему руку так, что кость прорвала ткани и торчала наружу.
Марат заорал. Не просто от боли, а от абсолютного, животного шока. Он потерял равновесие и рухнул на спину, держась за изуродованную руку.
Я стоял над ним, тяжело дыша. Боли не было. Вообще. Будто моё тело набили ватой! Но зато я чувствовал эйфорию. Дикий, первобытный восторг от того, что враг повержен.
— Хватит! — рявкнул я сам на себя, чувствуя, как руки снова норовят добить лежащего. — Старик, хватит! Отпускай!
Контроль вернулся ко мне резко. Мои ноги подкосились, и я рухнул на колени прямо в лужу, хрипя, как загнанная лошадь. Боль вернулась: тупая, ноющая, скручивающая внутренности.
Марат лежал на спине и смотрел на свою разодранную руку. Из раны торчал белый осколок кости, кровь хлестала. Любой нормальный человек уже бы отключился от болевого шока.
Но Марат не был нормальным.
Он перестал орать. Его лицо, изуродованное шрамами, исказилось в гримасе, которая могла бы сойти за улыбку, если бы не была такой жуткой.
— Ха… — он хрипло рассмеялся, откинув голову назад. — Ха-ха-ха! Вот это да, док… Вот это… я не ожидал.
— Заткнись, — прохрипел я, сплёвывая кровь. — Лежи смирно. Щас я тебя… я вызову…
Я потянулся к телефону, но замер. Ибо в этот момент кое-что начало происходить! Его сломанная рука, вывернутая, с торчащей костью, начала дёргаться. Сначала мелко, потом сильнее. И я услышал звук.
Хрусть.
Хрусть.
Хрусть.
Будто кто-то ломал сухие ветки. Кость медленно втянулась обратно под кожу. Связки натягивались, мышцы спазмированно ползли на свои места. Сустав с отвратительным влажным щелчком встал на место. Кожа на разрыве стянулась, и, хотя она осталась бледной и покрытой кровью, перелома больше не было.
Меня чуть не стошнило. Я видел много. Я видел сросшиеся переломы на рентгене. Я видел, как ткани регенерируют после пластики. Но чтобы вот так, на моих глазах, за десять секунд, сложный внутрисуставной перелом собрался обратно, как конструктор Лего… Это было выше моего понимания.
Марат пошевелил пальцами. Сжал кулак. Разжал. Улыбнулся.
— Неплохо, док, — он сел, отряхиваясь. — У тебя внутри сидит зубастая дрянь. Я думал, ты просто сосуд-недоделок. А ты… интересный.
Он поднялся на ноги. Без единого стона, без гримасы боли.
— Ты даже не представлял, во что ввязался, доктор, — его голос стал серьёзным. Никакой издёвки, только мрачная констатация. — Осколки — это не награда. Не суперспособности. Не билет в лучшую жизнь.
Он шагнул ко мне. Я отполз, упираясь каблуками в мокрый рубероид. Сил на драку не осталось. Вообще никаких. Таймер в глазах плыл, сердце сбивалось.
— Это приманка, — Марат наклонился надо мной. Его жёлтые глаза сверкнули. — Куски мяса, которые разбросали, чтобы собрать стаю. И тот, кто их раскидывал, скоро придёт за своей добычей. За тобой, за мной, за девкой. За всеми.
— Кто? — выдавил я. — Кто их раскидывал?
Марат усмехнулся.
— Тот, кто проглотил первый осколок. Тот, кто уже стал Пустотой. Он придёт, док. И когда он придёт, твои пять минут с дедушкой в голове тебе не помогут.
Он выпрямился, отошёл к краю крыши. Встал на парапет, покачиваясь на ветру.
— Эй! — я протянул руку. — Стой! Ты куда⁈
Марат обернулся. Подмигнул. И вниз…
Я рванулся к краю, перегнулся через парапет, вцепившись в холодный металл. Сердце замерло.
Внизу, на залитой дождём парковке, никого не было. Только лужи, тёмные пятна машин и свет фонаря. Никакого тела. Никаких осколков костей. Марат просто испарился, как будто его и не было.
Я стоял на крыше, прижавшись животом к мокрому парапету, и дышал, как собака. Дождь хлестал по спине. Ветер свистел в ушах. А потом…
И тишина.
Спрыгивать вслед за Маратом я не стал. Всё-таки, я не такой «жесткий» как он, и разбиваться в сопли в мои планы не входила. Да и кто знает, чем бы закончилась следующая драка.
Давать Старику новый контроль над телом тоже не хотелось. Когда прошёл адреналин и азарт после такого… события, пришло осознания: мне не понравилось! Вот, просто, тупо, не понравилось!
Ощущать, что твоё тело тебе не подчиняется, слишком жутко.
Так что я просто спустился по лестнице, вернулся на технический этаж, ну а затем, в свой кабинет.
В кабинете было темно и тихо. Только гул холодильника у окна нарушал это специфическое больничное безмолвие. Я закрыл дверь на ключ, стянул с себя мокрый пиджак и подошёл к зеркалу.
Ну что ж… Отражение порадовало. Если, конечно, слово «порадовало» уместно в контексте того, что на меня смотрел человек, которого минут двадцать назад активно пинали ногами.
Левая скула подозрительно опухала, губа была разбита, а на подбородке запеклась кровь. И это только лицо!
Я расстегнул рубашку на груди и посмотрел на своё тело. Картина была ещё веселее…
Рёбра с левой стороны вздрагивали при каждом глубоком вдохе, кожа на локте была содрана до мяса, а правое колено пульсировало тупой, ноющей болью. Классическая картина: сотрясение мозга, ушибы мягких тканей, возможный перелом рёбер. И это я ещё не говорю про синяки, которые расцветут к утру.
Примечательно, что я не чувствовал паники. Ни капли. Видимо, эмоции просто перегорели, оставив после себя лишь липкий, вязкий осадок усталости. Я — врач. Мне нужно лечить людей. Даже если этот человек — я сам.
— Ну что, Александр Сергеевич, — пробормотал я своему отражению, кривя разбитые губы в ухмылке, — проходимцы мы, однако.
Начал снимать рубашку, и это было мучительно! Потому что ткань прилипла к содранной коже на локте. Затем стянул брюки. В общем, предстал перед зеркалом в одних трусах, как Аполлон Бельведерский, только синюшный и побитый.
Первым делом — рёбра. Я осторожно пропальпировал грудную клетку. Хруста, к счастью, не было, но боль при нажатии была такой, что аж в глазах потемнело.
Ушиб? Да, скорее всего. Но без рентгена точно не обойтись. Ладно, рентген — это завтра. Сегодня нужно хотя бы зафиксировать грудь, чтобы не дай бог не проколоть лёгкое обломком кости, если он там всё-таки есть.
Я подошёл к шкафчику, где хранил резерв препаратов. Эластичный бинт, обезболивающее, перекись, пластырь. Начал бинтовать грудную клетку. Туго, слой за слоем. Стало чуть легче — как будто кто-то придерживает рёбра снаружи. Затем обработал локоть. Зашипела перекись, и я скрипнул зубами. М-да, хирург из меня сейчас паршивый. Каждая клетка тела требовала отключиться и уснуть, но я упорно продолжал суетиться.
Выпил две таблетки кеторола. Запил остывшим кофе из вчерашнего стакана. Вот же гадость! Но кофеин — наше всё, даже если он прокис.
И тут система решила вклиниться в мой самовольный прием.
Я замер, держа в руке вату, пропитанную хлоргексидином. Вот значит как. Система, эта хитрая б… снова предлагает сделку. Быстрое исцеление в обмен на то, чтобы стать чуть меньше человеком и чуть больше… чем? Батарейкой? Конденсатором? Сосудом, как меня любит называть Старик?
В голове сразу всплыл труп из морга. Тот самый, с пустой грудной клеткой и узорами по всему телу. Он тоже, наверное, думал, что контролирует процесс. Что он — Хищник, как Марат. А в итоге превратился в кусок мяса, из которого кто-то выдоил всё до капли.
Он звучал на удивление бодро, словно и не было никакой драки на крыше. Или, может, для него это был просто лёгкий завтрак.
— А если я соглашусь, — тихо спросил я, глядя в зеркало на своё побитое лицо, — что тогда? Стану как Марат? Или как тот мужик из канализации?
Я закрыл глаза. Выбора, если честно, не было. Завтра мне нужно вести приём. Завтра мне нужно оперировать генерала Басманова. И как, простите, я буду резать с тряской рук? Держась за сломанные рёбра и шипя от боли при каждом чихе? Пациенты сразу поймут, что их хирург не гений в дорогом костюме, а жертва уличного гоп-стопа. А потом придут вопросы. От Димы. От Морозова. От Лизы. И что я им скажу? Упал с велосипеда?
— Ладно, — процедил я. — Давай свою магию. Но если я начну есть сырое мясо и выть на луну, сделай мне эвтаназию.
Я мысленно согласился.
Сначала ничего не произошло. А потом… по телу прокатилась волна жара. Не приятного тепла, нет! Это было чувство, словно мне в вены закачали расплавленный свинец. Раны начали чесаться. Нет, не так — они начали ГОРЕТЬ! Изнутри наружу. Я схватился за локоть, чувствуя, как под пальцами вздрагивает кожа, как стягиваются края раны, как нарастает новая, розовая, гладкая ткань.
Рёбра хрустнули. Я охнул, согнувшись пополам, но боль тут же сменилась странным онемением, а затем облегчением. Словно кто-то невидимый взял мои кости, сложил их правильно и склеил суперклеем.
ВНИМАНИЕ!
РЕГЕНЕРАЦИЯ УСПЕШНА
ИНТЕГРАЦИЯ: 40% — 44%
ВРЕМЯ ДО КРИТИЧЕСКОЙ ДЕГРАДАЦИИ: 34 ЧАСА 12 МИНУТ
Твою же мать! Я только что сжёг четыре процента своей человечности за то, чтобы починить пару синяков и ушиб. Эффективность, однако! Но, если честно, когда я снова посмотрел в зеркало, результат меня поразил.
Никаких синяков. Никаких разбитых губ. Даже ссадина на лбу, оставшаяся ещё после драки с Козловым, исчезла без следа. Я выглядел так, словно этой ночи просто не было. Свежий, бодрый, готовый к труду и обороне.
Правда, был один нюанс. Моя левая рука. От плеча до кончиков пальцев она стала… другой. Кожа побледнела настолько, что казалась фарфоровой, неживой. А температура… я коснулся правой рукой левого предплечья и поёжился. Лёд. Холодный, как мороженая курица из супермаркета.
— Замечательно, — буркнул я, натягивая свежую рубашку. — Теперь я ещё и холоднокровный.
Но времени на нытьё не было. Я рухнул на диван, чувствуя, как накатывает усталость. Даже не усталость — выжженность. Организм отдал все силы на восстановление, и сейчас ему требовался покой. Я закрыл глаза и провалился в чёрную, бездонную яму забытья.
Утро встретило меня настойчивым звоном будильника. Я сел на диване, потирая лицо. Левая рука по-прежнему мерзла, даже под рубашкой. Пришлось включить обогреватель на максимум и сесть к нему поближе, как бабушка на завалинке.
Насчет Вики я по-прежнему не знал, что делать. Девушка лежала в коме, замурованная в аппаратах, и я, если честно, просто боялся к ней подходить. После разговора с Маратом и того жуткого телепатического контакта, меня передёргивало при мысли о том, что она может снова «проснуться».
Осколок Чумы. Инкубатор.
Как его вытащить, не убив пациентку? И нужно ли её спасать, если она — бомба замедленного действия?
Вопросы… у меня было чёртова куча вопросов без ответов. Я вздохнул, понял, что опять же, на нытьё у меня времени просто не было, поэтому надел свежий халат и вышел в коридор. Надо было работать! Пытаться заглушить тот хаос, который творился в моей голове обычной, рутинной работой.
Первым делом я заглянул в ординаторскую, чтобы налить себе кофе. Там уже сидел Лёха. Он выглядел так, будто спал в одежде, что, впрочем, было недалеко от правды.
— Сань! — он подскочил, едва я переступил порог. — Ты где пропадал? Я звонил, звонил…
— Был занят, — коротко ответил я, наливая себе бурду из кофеварки. — Как наши?
— Фертман чуть не умер от скуки, требует ноутбук. Басманов готовится к операции, гоняет медсестёр. А Вика… — Лёха понизил голос, — о ней никто ничего не знает. Дима никого не пускает в реанимацию. Говорит, карантин и что ты ответственный. Но слухи уже ползут, Саня. Жуткие.
— Пусть ползут, — я сделал глоток кофе и поморщился. — Главное, чтобы они не выползли за пределы клиники.
Лёха кивнул, но его взгляд задержался на мне. Он смотрел на моё лицо с каким-то странным, подозрительным прищуром.
— Слушай, а ты чего такой… свежий? Вчера ты выглядел как смерть на мокром асфальте, а сегодня прямо с обложки журнала. Всё таки, Лиза заходила к тебе в гости и ты сдался? Да? — он заулыбался. — А ну-ка признавайся, как она тебе⁈
Я внутренне напрягся. Вот тебе и побочный эффект регенерации. Людям свойственно болеть и заживать днями, а не часами.
— Какая Лиза, а? — усмехнулся. — Витамины, Лёх, — я похлопал себя по карману халата. — Витамин Д, кеторол и здоровый сон. Рекомендую.
— Да ну тебя, — махнул рукой Лёха. — Не хочешь не говори, у Лизы спрошу!
Я усмехнулся и пошёл на обход. Надо было проведать Басманова и подготовить его к операции.
Генерал встретил меня бодро. Он уже оделся в свой выглаженный халат, словно собирался на плац, и даже подкрасил усы перед зеркалом.
— Александр Сергеевич! — рявкнул он. — Готов к бою?
— Так точно, Пётр Семёнович, — я козырнул, входя в палату. — Операция в одиннадцать. Наркоз местный, с седацией. Вы не будете чувствовать ничего, кроме лёгкого давления.
— Давление мне пофиг! — отрезал генерал. — Лишь бы не резало. Я, между прочим, звонил Синицыну. Сказал, что вы были в морге. Нашли что искали?
Я замер с фонендоскопом в руках. Вот же ж… не упустил возможности сунуть нос в чужое дело.
— Нашёл, Пётр Семёнович. Спасибо за помощь. Но теперь я бы попросил вас…
— Молчать как рыба? — усмехнулся он. — Не волнуйтесь, доктор. Я умею хранить секреты. Тридцать лет в ГРУ — это вам не баран начихал. Но… — он понизил голос, — будьте осторожны, Ким. Там, где появляются такие трупы, обычно пахнет большой задницей. Политической или какой другой — не суть. Запах один и тот же.
— Учту, — кивнул я.
После осмотра Басманова я направился в кабинет, чтобы просмотреть снимки и историю болезни. В коридоре меня перехватила Лиза.
Она шла мне навстречу с папкой в руках, и выглядела она… ну, скажем так, не как обычно. Никакого томного взгляда, никаких расстёгнутых пуговиц. Лицо напряжённое, губы сжаты. Она явно хотела поговорить. И не о погоде.
— Саша, — она поравнялась со мной и пошла рядом, — мне нужно с тобой поговорить.
— Лиз, я сейчас очень занят. Операция через час…
— Это важно! — она схватила меня за руку. За левую.
Я аж вздрогнул от этого прикосновения. Её рука была тёплой, живой, а моя… моя была как кусок льда. Лиза замерла. Её пальцы сжались на моём запястье сильнее, и она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Саша… — её голос дрогнул. — У тебя рука… ледяная!
Она отдёрнула руку, словно обжёгшись, и уставилась на мою бледную, почти белую кисть. Я поспешно спрятал её в карман халата.
— Синдром Рейно, — соврал я, стараясь звучать беззаботно. — Спазм сосудов на нервной почве. Переутомление, Лиз. Ничего страшного.
— Рейно? — она не верила ни единому слову. — Я медсестра, Саша. Я знаю, как на ощупь выглядит спазм. Это не спазм. Это… — она запнулась, подбирая слово, — это… как будто ты… не живой.
— Лиза! — я повысил голос, и она вздрогнула. — Прекрати. Я живой. Просто у меня проблемы с кровообращением. Хватит паниковать. Если хочешь помочь — сделай мне кофе. Крепкий. Без сахара.
Она смотрела на меня ещё пару секунд, словно пытаясь пробить взглядом мой череп и прочитать правду. Но потом её плечи опустились.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Кофе. Без сахара.
Она развернулась и пошла к ординаторской. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри сжимается что-то холодное. Даже холоднее моей левой руки. Она заметила. Она умная. И если она начнёт копать… это может стать проблемой.
Кстати, о проблемах. Пока я шёл к кабинету, меня перехватила Света. Маленькая, юркая, как мышка, и вечно краснеющая. Она несла поднос с анализами, но, завидев меня, расплылась в такой лучезарной улыбке, что аж поднос задрожал.
— Александр Сергеевич! Доброе утро! — пискнула она. — Вы… вы так хорошо выглядите сегодня! Отдохнули?
— Отдохнул, Света, — я улыбнулся ей. — Анализы для Басманова?
— Да-да! Я сама всё забрала, результаты уже в компьютере! — она протянула мне папку, и наши пальцы соприкоснулись. Она вспыхнула, как спичка, и опустила глаза. — Если что… я тут пирожков испекла. Яблочные… Хотите? Могу принести…
— Спасибо, Светик, — я использовал уменьшительно-ласкательное, и она покраснела до кончиков ушей. — Как-нибудь в другой раз.
Она кивнула и упорхнула, оставив за собой шлейф ванильного запаха. Хм. Вот уж действительно, внимания противоположного пола мне сейчас хватало с головой. Лиза, которая смотрит на меня как на ходячую аномалию. Света, которая готова носить меня на руках. И Альбина, которая… ну, с ней было легко и просто.
Кстати, об Альбине. Я заглянул к ней в палату перед операцией. Она лежала на кровати и рисовала что-то в блокноте. Швы её снимут только через два-три дня.
— О, доктор Ким! — она подняла голову и улыбнулась. — Зашли проверить, не сбежала ли я?
— Бежать с таким диагнозом — глупо, — я присел на край кровати. — Как вы себя чувствуете?
— Прекрасно, — она отложила блокнот. — Грудь не болит, дышу как акула. Или как кит? Неважно. Дышу глубоко. Спасибо вам, Александр Сергеевич.
— Это моя работа, — я пожал плечами, но внутри приятно потеплело.
Вот ради таких моментов я и стал врачом. Ради обычных, нормальных людей, которых можно спасти скальпелем и знаниями, а не магическими осколками и сделками с дьяволом.
— Вы какой-то напряжённый, — Альбина склонила голову набок, разглядывая меня. — И бледный. Точно всё в порядке?
— Переутомление, — дежурная отмазка. — Синдром Рейно.
В одиннадцать я оперировал Басманова. Операция прошла гладко, как по маслу. Эндоскоп, щипцы, коагулятор. Полип удалён, края чистые, осложнений нет. Генерал очнулся от седации, кряхтя, как старый медведь, и сразу потребовал водки.
Я пообещал, что через неделю он сможет не только пить водку, но и плясать. Он хмыкнул, пожал мне руку — правую, к счастью, и сказал, что я лучший хирург в его жизни. Учитывая, что в его жизни был, вероятно, целый лазарет полевых госпиталей, это было лестно.
Остальной день прошёл в рутине. Приём пациентов. Выписка рецептов. Обычная человеческая боль, обычные человеческие проблемы. Была там дама с фиброаденомой, был парень с аппендицитом, была старушка с камнями в почках. Я ставил диагнозы, назначал лечение, утешал. И пытался не смотреть на таймер в углу зрения.
Время шло, а решения для Вики всё не было. Я перебирал в голове варианты.
Хирургический? Вырезать осколок из вены? Она умрёт от кровопотери, да и осколок, судя по всему, уже врос в стенку сосуда.
Фармакологический? Нет таких таблеток от проклятия.
Мистический? Я не знаю заклинаний. Марат сказал, что я замуровал её заживо, и что токсин сожрёт её изнутри.
Что, если он прав? Что, если мой плазмаферез и диализ — это просто отсрочка? Я продлеваю её агонию, надеясь на чудо, а на самом деле просто прячу голову в песок?
К вечеру я сидел в ординаторской, уставившись в окно, и рассеянно потирал левую руку. Она так и не согрелась. Даже под рубашкой, даже рядом с обогревателем. Это было странное, пугающее ощущение: иметь в своём теле кусок льда, который не тает.
— Александр Сергеевич? — голос Лизы выдернул меня из мыслей.
Она стояла в дверях, держа в руках поднос с ужином. Борщ, котлета, компот. И откуда она знает, что я не обедал?
— Лиз, я не голоден, — устало сказал я.
— Вы не ели с утра, — жёстко парировала она. — Я проверяла по графику приёма пищи в столовой. Так что ешьте. Это не обсуждается.
Она поставила поднос на стол и села напротив. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на левой руке, которую я поспешно убрал со стола.
— Как рука? — спросила она тихо. — Всё ещё мёрзнет?
— Да, — соврать я не смог. — Но я привыкаю.
— Саша, — она подалась вперёд, и в её глазах снова мелькнуло то самое выражение — тревога, смешанная со страхом. — Пожалуйста, расскажи мне, что происходит. Я могу помочь. Я не дура, я вижу, что ты меняешься. Ты стал… другим. Холодным. И эта девушка в реанимации… Это всё связано, правда? Ты чем –то заразился?
— Лиз, — я взял её за руку. Правую. Тёплую. — Поверь мне, чем меньше ты знаешь, тем безопаснее тебе будет. Просто… выдохни. Ладно?
Она хотела что-то сказать, но в этот момент в ординаторскую влетел Лёха. Лицо у него было белое, как простыня.
— Сань! — выкрикнул он. — Реанимация!
Я вскочил, опрокинув стул.
— Что случилось⁈
— Не знаю! — Лёха схватился за голову. — Аппаратура орёт, как резаная! Пульс падает, давление скачет! И… и охранник говорит, что слышал звук разбитого стекла!
Я бежал по коридорам, расталкивая персонал. Лифт был занят, и я рванул по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Левая рука болталась как плеть, мёрзлая и чужая. В голове пульсировала одна мысль: только бы успеть. Только бы она не умерла. Только бы эта дрянь не вырвалась наружу.
В реанимации стоял хаос. Аппарат ИВЛ надсадно визжал, показывая отсутствие дыхания у пациента. Кардиомонитор выдавал опасные красные цифры. Охранник стоял у двери, бледный и трясущийся, и не решался войти.
— В сторону! — рявкнул я, отталкивая его.
Толкнул дверь и замер на пороге.
Кровать была пустой. Трубки, провода, иглы — всё было вырвано с корнем, окровавленное, валялось на полу. Аппарат ИВЛ продолжал качать воздух в никуда.
Вика стояла у окна. Спиной ко мне. Она не шаталась, не падала. Она просто стояла, выпрямившись, как струна, и смотрела в тёмное стекло.
— Вика? — мой голос прозвучал хрипло, неуверенно. — Как ты…
Она медленно повернулась. И у меня перехватило дыхание.
Её глаза были полностью чёрными. Ни белков, ни радужки. Два абсолютных, бездонных провала, в которых тонуло отражение больничного света. На её руках, там, где были иглы, зияли раны, но кровь из них не текла. Раны затягивались на глазах той же самой пугающей регенерацией, которую я видел у Марата.
И… чёрные линии. Геометрические узоры, которые раньше прятались глубоко под кожей, теперь проступили на её шее, на щеках, на лбу. Она была похожа на ходячую татуировку.
— Система обманывает тебя, Александр, — её голос был не её.
Тот самый, отстранённый, без эмоциональный, который я слышал в своей голове. Но теперь он звучал из её уст, вибрируя и отдаваясь эхом в пустой палате.
Я сделал шаг назад. Моя левая рука, казалось, заледенела ещё сильнее, словно реагируя на присутствие этого… существа.
— Что ты такое? — прошептал я.
Губы Вики дрогнули в улыбке. Улыбке, в которой не было ни капли человечности.
— Я — голос осколков. Я та, кто ждёт. И я пришла сказать тебе правду, Доктор. Твоя Система — это тюрьма. А ты её надзиратель и узник одновременно.
— Как ты очнулась? — я попытался взять себя в руки.
Врач. Я врач. Я должен контролировать ситуацию.
— Я вколол тебе достаточно сукцинилхолина, чтобы парализовать слона!
— Мой метаболизм уже не твой метаболизм, Ким, — она сделала шаг ко мне. Движения были плавными, пугающе грациозными. — Токсин изменил меня. Осколок вырос. Он больше не нуждается в моём теле как в инкубаторе. Он… усовершенствовал его.
Я попятился, нащупывая спиной косяк двери. В голове метались мысли. Надо позвать охрану. Вызвать Диму. Вызвать кого угодно! Но я знал, что это бесполезно. С обычными методами эту проблему не решить.
— Что за правду ты хотела сказать? — спросил я, чтобы потянуть время. — Про Систему?
— Да, — она кивнула, и узоры на её лице чуть сместились, словно живые. — Система говорит тебе, что осколков пятнадцать, не так ли? Что нужно собрать их, чтобы выжить?
Я стиснул зубы. Откуда она знает? Впрочем, чего удивляться. Она часть этого безумия.
— И что? Это ложь?
Вика остановилась в метре от меня. Её чёрные глаза, казалось, заглядывали прямо мне в душу. Или в то место, где она должна была быть.
— Осколков не пятнадцать, Александр, — её голос упал до зловещего шёпота. — Их сто сорок четыре. И если ты соберёшь их все… ты не станешь богом. Ты не спасёшь себя. Ты станешь Дверью.
Дверью? Какой ещё дверью?
— Дверью для кого? — выдавил я.
Она медленно подняла руку и ткнула пальцем мне в грудь. Там, где билось моё больное, идиопатическое сердце.
— Для Него, — прошептала она. — Для Того, Кто Ждёт по ту сторону. Ты думаешь, ты спасаешь людей, Ким? Ты просто строишь Ему мост. И когда последний осколок встанет на место… Он придёт.
Сердце заколотилось так, что я услышал его стук в ушах. Система перед глазами забилась в панике, выдавая красные предупреждения:
— Устранение? — я истерично рассмеялся. — Да как я её устраню⁈ Она же…
Вика склонила голову набок, словно прислушиваясь к моим мыслям.
— Ты не сможешь меня остановить, Доктор. Но ты можешь сделать выбор. Отдай мне свой осколок. И я обещаю, что, когда Он придёт, твоя смерть будет быстрой. И безболезненной. В отличие от того, что с тобой сделает Тот, Кто Ждёт, если ты попытаешься сопротивляться.
Её пальцы, холодные, как моя левая рука, скользнули по моей щеке. Я почувствовал запах гнили и чего-то сладкого, приторного. Запах смерти.
— Время вышло, Александр Сергеевич, — прошептала она. — Выбирай.
От Вики несло гнилью! Вот, реальной гнилью: сладковатой, тяжёлой вонью! И эта вонь резко контрастировала с её внешностью. Стоит отметить, выглядела она теперь жутковато… даже слишком.
— Время вышло, Александр Сергеевич, — повторила она. — Выбирай.
Мой мозг, натренированный годами хирургической практики, в долю секунды выдал единственно верный алгоритм действий.
Бой? Смешно. Я видел, как она регенерирует.
Убегать? Она быстрее.
Уговаривать? Это даже не смешно.
Оставался один вариант. Тот самый, который мы применяем, когда пациент умирает на операционном столе и некогда думать о красоте разреза: резать криво, но быстро, лишь бы спасти жизнь.
Я не отдёрнулся. На первый взгляд, я даже подался вперёд, словно принимая её прикосновение. А потом моя правая рука резко потянулась к стойке с оборудованием. Там, на алюминиевой палке, висел мешок Амбу и кислородный шланг, который ещё пар минут назад шипел, накачивая лёгкие этой психопатки.
Секунда… Рывок… Я дёрнул шланг на себя, вырывая его из стены. И из шланга со свистом и под давлением, «полетела» чистого кислорода! И самое главное, прямо в лицо этой чокнутой барышне!
Надо отдать должное моей задумки: эффект был моментальным. Вы когда-нибудь видели, как реагирует огонь на огнетушитель? Вот примерно так же. Зелёное свечение, которое проступало сквозь поры её кожи, дрогнуло и резко потухло. Она зашаталась, инстинктивно закрывая лицо руками, и издала звук, похожий на шипение утюга, которым водят по мокрой ткани!
— Кислород, милая, — процедил я, делая шаг в сторону и прижимаясь спиной к стене, чтобы она не могла зажать меня в тиски. — Чистый кислородик для твоей анаэробной дряни! Ты давай, это… успокойся, дыши. Хотя нет, лучше не дыши!
Она взвыла. Стекло за её спиной пошло трещинами от одного лишь звукового резонанса. Но мне было плевать на стекло. Я рванул к двери, толкнул её плечом и вывалился в коридор, едва не сбив с ног бледного охранника, который так и не решился зайти внутрь.
— Закрывай! — заорал я, оборачиваясь.
Вика уже пришла в себя, но охранник, к его чести, оказался парнем реактивным. Дверь с лязгом захлопнулась, отсекая её от меня. Буквально через секунду из-за двери раздался глухой удар. Металл прогнулся, но выдержал.
— Сволочь! — прошипела она из-за двери, и голос её теперь звучал глухо, словно из-под воды. — Ты не сможешь вечно прятаться за железом, Доктор!
Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на вмятину. А потом система, которая во время этого фарса висела в режиме глубокой жопы, вдруг мигнула.
Я моргнул. Потом ещё раз. Пятнадцать дней? Пятнадцать! Да я только что выторговал себе почти две недели жизни за баллон с кислородом и сломанную дверь! Правда, радоваться особо не приходилось.
Эйфория мгновенно улетучилась, когда я вспомнил её слова. 144 осколка. Дверь. «Тот, кто ждёт». Меня банально использовали в тёмную, как лабораторную мышь, которой дали кусочек сыра, чтобы она не сдохла до начала эксперимента.
— Александр Сергеевич… — охранник смотрел на меня глазами размером с блюдца. — Что… что там?
— Карантин, Сергей, — я выпрямился, поправляя халат. Голос не дрожал. Руки, впрочем, тоже. — Пациентка испытала побочный эффект от медикаментов. Агрессия. Она сейчас уснёт так что… никого сюда не пускай, понял?
— И даже, — она замялся. — Даже Дмитрия Борисовича?
— Его — особенно! — я поднял указательный палец, делая акцент на своих словах. — Главврачу можешь нос откусить, если попытается залезть туда!
Я развернулся и пошёл прочь. Ноги несли меня сами, а в голове крутилась лишь одна мысль: надо спать. Если я сейчас не отключусь, моё идиопатическое сердце просто остановится от перегруза.
Утро началось с того, что я возненавидел весь мир. В целом, это было моё обычное состояние по утрам, но сегодня оно достигло каких-то космических масштабов.
Будильник орал, как бешеный. Я нащупал его левой рукой, и он, кажется, от этого даже замолчал от шока. Ну, рука всё ещё была холодной…
Короче, будильник я выключил сегодня фирменным способом — швырнул в стену. У меня тупо не было сил открыть глаза, да и сделать что-то посерьезнее…
Тело гудело, словно по нему проехалась асфальтоукладочная машина. А потом вернулась боль в груди. Тупая, ноющая, словно кто-то положил мне за грудину кирпич и периодически нажимал на него.
Я разлепил один глаз. Таймер в углу зрения издевательски светился: «15 дней, 16 часов, 59 минут».
— Ну хоть так, — пробормотал я, поднимаясь с дивана.
Сделал пару шагов, подошёл к зеркалу. Отражение, надо сказать, всё ещё выглядело подозрительно свежо для человека, которого вчера пинали на крыше, а потом атаковала одержимая пациентка. Регенерация, мать её. Зато левая рука висела плетью и стыла, как туша из морозилки. Пришлось растереть её правой, наливая в «мясо» хоть каплю тепла.
Умылся, побрился и вот тут произошло страшное. Я уронил помазок. И не просто уронил, а пытался поймать его левой рукой. Пальцы не сработали. Они просто не отреагировали на сигнал мозга. Помазок шлёпнулся в раковину, а я уставился на свою конечность, как на чужую.
— Вот же дрянь, — процедил я. — Паркинсон в тридцать три. Прекрасно.
Переоделся, спрятал ледяную руку в глубокий карман халата и вышел в коридор. Первый, кого я встретил, был, разумеется, Лёха. Он шёл из стороны приёмного отделения с таким видом, будто только что разгадал шифр Целестинской пророчицы.
— Сань! — он расплылся в улыбке, но, присмотревшись, скис. — Ты чего такой помятый? Опять не спал? Хотя… не, — он видимо осёкся сразу, после того, как ляпнул привычную ему фразу. Ведь я выглядел нормально. Очень даже. — Бл… а не…
— Спал, Лёх. Просто снилось, что меня загрызла пациентка в реанимации. Вот и лицо, такое… обалдевшее!
— А, ну это классика, — хмыкнул он. — Слушай, а чё было вчера в твоей этой… карантинной зоне? Охрана говорит, крики, грохот. Дима аж пузом трясся, когда бегал.
— Бытовая ссора из-за капельницы, — в шутку отрезал я. — Ничего серьезного. Ты лучше скажи, кто там у меня сегодня?
Лёха посмотрел в планшет.
— Коробкина Марина, двадцать один год. Боль в правой подвздошной области. Подозрение на острый аппендицит. Направлена из приёмного покоя.
— Аппендицит, — повторил я, и внутри шевельнулось что-то похожее на облегчение. Обычная хирургия. Резать, шить, идти пить кофе. — Прекрасно. Пойду творить добро.
Я развернулся и почти столкнулся со Светой. Девушка шла, прижимая к груди какие-то папки, и, увидев меня, мгновенно залилась румянцем.
— Александр Сергеевич! — пискнула она. — Доброе утро! Я… я вам тут термос принесла! Чай с ромашкой! У вас голос хриплый, это полезно для связок!
«Когда Лиза увидит, что ты меня пытаешься подкармливать, она тебе все волосы повыдергивает… и жаль, ты ведь нормальная! Очень даже адеватна!»
Она сунула мне в руки термос, который был обмотан вязаной «одёжкой» с пингвинами, и упорхнула, оставив за собой шлейф ванили и неловкости.
Я посмотрел на термос.
Ну правда, что за детский сад? Хотел уже вернуть, но потом сделал глоток.
Горячо. Сладко. И вообще не важно, что чай с ромашкой напоминает варёный веник. Когда твоё тело превращается в конденсатор для информационного вируса, а по клинике бегают ходячие чумные бомбы, даже чай от влюблённой медсестры кажется неплохим утешением.
В ординаторской меня поджидала…
Отгадайте, кто⁈
Барабанная дробь…
Бамс-бамс-бамс!
Ну, разумеется. Лиза!
Девушка стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, словно я — нерешённое дифференциальное уравнение.
— Доброе утро, — выдал я стандартное, делая вид, что не замечаю её взгляда.
— Утро, — её голос был холоднее моей левой руки. — Саша, мы должны поговорить.
— Лиз, у меня приём. Аппендицит.
— Пять минут, — она шагнула ко мне. Её глаза бежали по моему лицу, фиксируя каждую деталь. — То ты сбегаешь из клиники, а потом возвращаешься с разбитой мордой. То охрана шепчется о каком-то вое из реанимации, и упоминают тебя… так ещё и твоя рука, — она кивком указала на спрятанную конечность, которая даже не двигалась. — Что с тобой происходит?
Я подавился ромашковым чаем. Кашлянул.
— Рейно, Лиз. Я же говорил.
— Рейно не лечит все эти ссадины за ночь! — она почти прошипела это, наклоняясь ко мне. Я почувствовал запах её духов, смешанный с запахом антисептика. Обычно это меня умиляло, но сейчас просто раздражало. — Я видела синяки позавчера! А вчера от них и следа не осталось! И твоя левая рука… она не просто холодная, Саша. Она серая! Как у утопленника.
Вот же наблюдательная мадама. В хорошем смысле слова, разумеется. Но признаваться, что я теперь ходячая батарейка для древнего зла, было как-то не с руки.
— Лиз, — я убрал термос в карман, взял её здоровой рукой за плечо и мягко отстранил. — Я переживаю сложный период. Синдром профессионального выгорания, мидлайф-кризис и, возможно, вампиризм. Но я работаю над этим. А теперь мне нужно резать спасти человека с аппендицитом. Можно я пойду? Да⁈
Она выдохнула, отступила. В её глазах читалась обида и неподдельный страх. За меня. Чёрт бы побрал эту её заботу.
— Ты невыносим, Ким, — бросила она и вышла, хлопнув дверью.
Я прислонился к столу и закрыл глаза. Пятнадцать дней. 144 осколка. Я собрал всего два. И один из них, судя по всему, теперь во мне, который я не поглотил. Затем есть второй, который я «съел», но… ещё был третий. Он заперт в палате с обезумевшей девушкой. Математика, блин. Если я не найду способ замедлить интеграцию или обмануть систему, мне крышка. А вместе со мной, возможно, и всему городу, когда эта самая «Дверь» откроется.
Я пришёл в палату номер семь. Она пустовала, хотя обычно, была битком забита «плотниками». Хотя нет, не пустовала!
Я не сразу заметил пациентку, Марину Коробкину которая сидела на подокконике, подтянув колени к подбородку. Типичная студентка: худенькая, в растянутой толстовке с логотипом какого-то аниме, растрёпанные волосы, кусаные ногти. Она смотрела на меня настороженно, как зверёк, который попал в капкан и не знает, то ли притвориться мёртвым, то ли откусить палец охотнику.
— Марина Коробкина? — спросил я, стараясь звучать как можно более дружелюбно.
Ну, насколько это вообще возможно.
Она вздрогнула, словно я её хлестнул по лицу, и резко повернула голову.
— Да. А вы кто?
— Хирург Ким. Буду вас осматривать.
Система, словно дождавшись представления, услужливо подкинула стандартную плашку. Мол, здравствуйте, вот ваш пациент, пользуйтесь.
Я хмыкнул. Ну слава тебе, Гиппократ. Хотя бы тут без сюрпризов. Обычная человеческая боль. Обычная хирургия.
— Прошу в смотровой кабинет, — я кивнул в сторону двери. — Спрыгивайте с подоконника, он не резиновый.
Она неохотно разжала руки, сползла вниз и поплелась за мной, волоча ноги. Вид у неё был ещё тот: болезненная бледность, под глазами лиловые тени. Классика аппендицита, что тут сказать.
В смотровом кабинете я кивнул на кушетку.
— Ложитесь на спину. Колени согните. Живот расслабьте.
Марина послушно легла, натянула на себя край толстовки и зажмурилась. Я натянул перчатки, правой рукой дело шло привычно, левой приходилось помогать локтем, чтобы не привлекать лишнего внимания, и начал пальпацию.
— Здесь больно? — легко надавил я в левую подвздошную область.
— Нет, — выдохнула она.
— А здесь? — пальцы скользнули вправо, в зону слепой кишки.
— Ауч! — она дёрнулась, словно от удара током. — Да! Очень!
Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Мышцы передней брюшной стенки напряжены. В общем, картина маслом. Острый катаральный, а может, уже и флегмонозный аппендицит. Через часик вскроем, вырежем этот червеобразный отросток, и Марина будет цела и свежа, как огурчик.
— Ну, Марина, — я стянул перчатки и бросил их в мусорное ведро. — У вас классическая картина. Аппендицит. Сейчас назначим операцию, всё будет в лучшем виде. Не переживайте, это рутинная процедура, я их тысячи сделал.
— У вас классическая картина. Аппендицит. Сейчас назначим операцию, всё будет в лучшем виде. Не переживайте, это рутинная процедура, я их тысячи сделал.
Я замолчал. Стоял, смотрел на эту девчонку, которая с надеждой таращилась на меня снизу-вверх, и понимал одну простую, как лом, вещь. Я не смогу её прооперировать.
Ну, представьте себе картину. Лапароскопия. Три порта. Одной рукой, правой, я управляю камерой и инструментами, а левая…
Левая должна удерживать троакар и обеспечивать натяжение тканей. А моя левая рука — это кусок мёрзлого мяса. Она не просто не держит, она вообще меня не слушается. Я сегодня утром даже помазок уронил!
Троакар уронить в брюшную полость — это уже уголовная статья и врачебная ошибка, из-за которой человек может остаться инвалидом. А если дрогнет рука при наложении клипсы на аппендикс? Кровотечение, перитонит, реанимация, морг. Красота.
Резать криво, но быстро? Это когда вариантов нет. А тут вариант есть. Просто надо перестать быть эгоистичным идиотом, который тянет одеяло на себя.
— Марина, — я постарался придать лицу максимально спокойное выражение, хотя внутри всё сжималось от бессилия. — Одевайтесь. Пойдём в ординаторскую.
— А что такое? — она испуганно дёрнулась, хватаясь за край толстовки. — Вы же сказали, рутинная процедура…
— Так и есть, — я кивнул, снимая перчатки и выбрасывая их в ведро. — Но её буду проводить не я.
Примечательно, что соврать пациенту — самое простое, что может сделать врач. Мы врём каждый день. «Это не больно», «Вы скоро поправитесь», «Ваш муж в стабильном состоянии». А вот врать коллегам — это уже искусство.
И если я сейчас скажу Лёхе или кому-то ещё: «Ребята, у меня левая рука превратилась в ледяной протез, поэтому передайте скальпель», — меня через час упекут в психушку. Или, что ещё веселее, в тот самый морг к Васе Шадрину, только уже в качестве клиента.
Поэтому пришлось импровизировать. На ходу.
В ординаторской пахло дешёвым кофе и почему-то овсяным печеньем. За столом сидел Лёха, который с упоением тыкал в телефон, и Семён Ильич, наш старый анестезиолог, читавший газету. Оба подняли головы, когда я вошёл, ведя перед собой перепуганную Марину.
— Лёх, — я подошёл к другу и оперся на стол. — Выручи.
— В смысле? — он оторвался от экрана, но с ходу понял о чём речь, — Чё за аппендицит?
— Острый катаральный. Может, флегмонозный, но вряд ли. Девушка двадцать один год, соматика чистая. Твоя очередь, спасатель.
Лёха выгнул бровь. Он знал меня слишком хорошо. Ким никогда не отдавал простых случаев. Ким упирался рогом и резал сам, даже если у него температура под сорок и из носу капает.
— Ты чё, Сань? — он отложил телефон. — Ты же сам сказал, рутинная процедура. Чего ты её на меня спихиваешь? У меня после обеда VIP с грыжей.
— Живот скрутило, — я понизил голос, сделав страдальческое лицо. Блин, актёр из меня был никакой, но медицина — это вообще театр абсурда. — Как будто ножом полоснули. Понос, рвота, весь набор. Наверное, вчерашнюю шаурму не так пережевал. Семён Ильич, вы ж видите, я зелёный весь!
Семён Ильич поправил очки и окинул меня цепким взглядом. На первый взгляд, я выглядел отлично. Свежий, выбритый, без единой синякины после вчерашней драки с Маратом. Но хирурги — народ суеверный.
Сглазить боимся. Если коллега говорит, что ему плохо, лучше не рисковать. Мало ли, вдруг у него вправду токсикоинфекция? Зайдёт в операционную, заразит пациента… нет уж.
— Это бывает, — философски заметил Ильич, шурша газетой. — Молодёжь ваша, питание сплошной химии. Ты бы активированного угля выпил, Саша. Или смекты.
— Я уже выпил, — соврал я, стараясь не смотреть на свою левую руку, которая безвольно висела вдоль тела, словно чужая деталь. — Лёх, ну? Давай, там двадцать минут делов. Марина, не бойтесь, это доктор Алексей Петрович Соболев. Руки у него золотые, аппендицит он вырезает с закрытыми глазами.
Марина перевела настороженный взгляд на Лёху. Тот вздохнул, поднялся из-за стола и картинно потянулся.
— Ладно, Саня. Но с тебя ужин в пятницу. И не шаурма!
— Договорились.
Они ушли. Марина оглядывалась на меня с опаской, но Лёха умел успокаивать пациентов, даже когда нес полную чушь. Я остался один в ординаторской. Подошёл к окну. За стеклом моросил всё тот же бесконечный дождь. Город жил своей жизнью: машины, зонты, суета. Люди бежали по делам, переживали из-за опозданий, ссорились в пробках. Они не знали, что где-то в реанимации заперта ходячая чума, а их хирург — это ходячая батарейка с таймером на глазах.
Я спрятал левую руку в карман. Она так и не согрелась. Даже через ткань халата я чувствовал этот противный, липкий холод, медленно ползущий выше, к плечу.
«Побочный эффект», — сказал Старик. Как же я ненавижу эти побочные эффекты.
Следующие несколько часов я просто существовал. Бродил по коридорам, как привязанный, заглядывал в палаты, кивал медсестрам, но внутренне меня не было. Я был где-то между страхом и циничным расчётом. Система висела тихой раздражающей плашкой: «15 дней, 14 часов». Никаких новых заданий, никаких подсказок. Просто отсчёт.
Социум вокруг меня кипел, словно кастрюля с борщом на максимальном огне.
Поликлиника гудела. Слухи о карантине в реанимации разрастались, как снежный ком, обрастая такими подробностями, что Стивен Кинг обзавидовался бы.
Санитар Валера клялся матерью, что видел, как из палаты 404 выползла зелёная дымка.
Медсестра из процедурного шептала, что у нас вспышка лихорадки Эбола, и Дима скрывает это, чтобы не платить неустойки инвесторам.
А ещё кто-то пустил слух, что я якобы сошёл с ума и сплю прямо в карантинной зоне, общаясь с инопланетянами. Последнее, кстати, было не так уж и далеко от истины.
Отношения с персоналом тоже стали… странноватыми.
Света порхала вокруг меня, как бабочка вокруг фонаря. Каждые полчаса она появлялась из-за угла с новым подносом. То чай с ромашкой, то бутерброд с сыром, то таблетка цитрамона. Она смотрела на меня своими огромными глазами, полными такой искренней заботы, что мне становилось неловко.
Я ведь не мог ей сказать: «Светик, спасибо, но от информационного вируса цитрамон не помогает». Она видела во мне героя-хирурга, который спасает людей, а я чувствовал себя мошенником, который прячется за спиной друга, потому что его левая рука не держит скальпель.
— Александр Сергеевич, — она подошла ко мне у автомата с кофе, робко теребя край халата. — Вы кушали? Я там пирожков яблочных принесла…
— Спасибо, Света, — я мягко улыбнулся, стараясь не выдать усталость. — Я обязательно возьму, чуть позже. У меня прямо кусок в горло не лезет.
Она покраснела, как свекольник, кивнула и упорхнула. Я проводил её взглядом. Хорошая девчонка. Наивная. И если она продолжит лезть ко мне со своей заботой, Лиза её сожрёт с потрохами.
О, Лиза. Вот кто стал настоящей проблемой.
Она не порхала. Она охотилась. Её взгляд был холодным, расчётливым, как у хирурга, который ищет место для разреза. Она перехватывала меня в коридорах, загоняла в угол в ординаторской, и каждый раз её вопросы становились всё острее.
— Саша, — она перехватила меня после обеда, когда я шёл из лаборатории с пустыми руками. — Ты чуть не упал на лестнице.
— Споткнулся, — буркнул я, пытаясь обойти её. — Каблук скользкий.
— Ты носишь мокасины, Ким, — её голос был сухим, как стружка. — И ты прятал левую руку весь день. Не двигаешь ею. Совсем.
— Лиз, мне надоело обсуждать мою руку. У меня синдром Рейно, я устал, я не выспался. Хватит копаться!
Она придвинулась ближе. Я почувствовал запах её духов, терпкий и немного горьковатый. Обычно он будоражил, но сейчас вызывал лишь тревогу. Она смотрела мне прямо в глаза, не моргая.
— Ты врёшь, — тихо сказала она. — Ты никогда не увиливал от операций. А сегодня спихнул аппендицит Лёхе. Ты боишься? У тебя что-то с руками? Саша, если у тебя тремор, или рассеянный склероз, или ещё что-то… Скажи мне. Я помогу. Я никому не скажу.
Вот чёрт. Она умная. Слишком умная. И её забота была настоящей, не то что дежурные фразы Светы. Это была забота партнёра, который видит, что ты рушишься, и пытается подставить плечо. Но я не мог на него опереться. Потому что, если я упаду, я раздавлю её вместе с собой.
— Лиз, — я устало выдохнул, прислонившись к стене. — Со мной всё нормально. Правда. Просто… кризис. Выгорание. Ты же знаешь, как это бывает. Хирург в тридцать три — это уже пенсия для нервной системы.
Она хотела что-то сказать, но осеклась. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом вернулся к глазам. На секунду мне показалось, что она хочет меня поцеловать. Или ударить. С Лизой никогда не знаешь.
— Ладно, — она наконец отступила. — Но если ты рухнешь на смене, я буду первой, кто скажет «я же говорила».
Она развернулась и пошла по коридору, чётко стуча каблуками. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается. Я терял контроль. Не только над своим телом, но и над окружающими. Они замечали. Они говорили. И рано или поздно это всё обрушится мне на голову.
К вечеру клиника опустела. Смена сменилась, коридоры затихли, только из палат доносился приглушённый храп и пиканье мониторов. Я заперся в кабинете. Выключил свет, оставив лишь настольную лампу, и рухнул в кресло.
Левая рука лежала на столе, как чужой предмет. Серая, холодная, с едва заметными чёрточками сосудов под кожей. Я попытался пошевелить пальцами. Указательный дрогнул, но безымянный и мизинец остались мёртвыми. Парез. Или что-то похуже. Регенерация починила кости и кожу, но нервную систему, похоже, уже не спасти.
Я перебирал информацию в голове, как карты в колоде, надеясь собрать выигрышную комбинацию.
144 осколка. Не 15, как врала система. 144. Марат собрал пять и стал Хищником, потеряв человечность. Я собрал… точнее, поглотил два, и моё тело уже превращается в конденсатор. Девушка в реанимации — ходячая чума, Осколок Разрушения, который выжжет город, если вырвется. И «Тот, кто ждёт». Дверь, которую я случайно открою, если буду играть по правилам системы.
Что мы делаем, когда опухоль неоперабельна? Мы тормозим рост. Мы не излечиваем, мы продлеваем ремиссию. Я затолкал Вику в искусственную кому, заморозил токсин. Но Марат сказал, что токсин сожрёт её изнутри. И сегодняшний побег это подтвердил: осколок адаптировался. Он перестал быть инкубатором и стал контролёром.
Как остановить то, что уже переросло своего носителя? Вырезать? Нельзя. Убить? Система даст мне штраф, и мой таймер снова превратится в часы. Заморозить ещё глубже? Азот? Криокамера?
Я взял ручку и начал чертить на листке бумаги. Схемы. Стрелочки. Круги. Вика — Марат — Старик — Тот, кто ждёт. Это была эпидемиология чистой воды. Источник, механизм передачи, восприимчивый организм. Я — восприимчивый организм. И чтобы выжить, мне нужно нарушить эпидемический процесс. Не собирать осколки. Вообще. Но тогда система убьёт меня сама. Замкнутый круг. Тупик.
Я откинулся в кресле, потирая переносицу. В голове было пусто и гулко, как в барабане. Глаза закрывались. Хотелось просто лечь на пол, свернуться калачиком и уснуть. Пусть всё идёт как идёт.
Но я не мог. Я — врач. Я давал клятву. И пусть я циник, пусть моё сердце работает на последних процентах заряда, но сдаваться я не собирался. Пока дышу — надеюсь. Пока режу — живу. Или что-то вроде того.
Мои мазохистские размышления были прерваны звонком телефона. Я недовольно нахмурился, глядя на экран. Дмитрий Борисович. Главврач.
— Ким, — его голос был напряжённым, как струна. — Зайди ко мне. Сейчас.
Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Я медленно поднялся, сунул ледяную руку в карман и вышел из кабинета.
Кабинет Дмитрия располагался на последнем этаже, за красивой, тонированной дверью из закалённого стекла с табличкой «Главный врач». Я постучал и вошёл.
Дима стоял у окна, спиной ко мне. В кабинете висел тяжёлый запах дорогого табака и ещё чего-то… страха. Да, именно страха. Главврач нашей элитной клиники, человек, который умел выжимать деньги из воздуха и договариваться с самыми несговорчивыми инвесторами, боялся.
— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь.
Я закрыл. Щёлкнул замок. Звук показался слишком громким в этой тишине. Дима наконец повернулся. Выглядел он паршиво. Глаза красные, под ними мешки, галстук ослаблен, на воротнике рубашки пятно от кофе. Он прошел к своему огромному столу из красного дерева, но не сел, а оперся на него руками.
— Ты понимаешь, что ты натворил, Саша? — его голос был тихим, но в нём звенела едва сдерживаемая ярость.
— Я много чего натворил, Дим, — я пожал плечами, оставаясь у двери. — Уточни.
— Палата 404! — он выплюнул это, как ругательство. — Реанимация! Карантин! Ты знаешь, сколько мне стоит это дерьмо? Охрана, которую я поставил по твоей просьбе! Закрытый доступ для персонала! Слухи, которые ползут по всей клинике!
— Дима, я же предупреждал. Сибирская язва. Если мы…
— Какая к чёрту язва⁈ — он вдруг заорал, ударив кулаком по столу. Тяжёлая хрустальная пепельница подпрыгнула и с громким звоном упала на пол. — Я звонил в Роспотребнадзор! Звонил в санэпидстанцию! Никакой язвы в регионе нет! Ни одного случая! И ты это знаешь!
Я молчал. Сердце неприятно стукнуло и сбилось с ритма. Система перед глазами мигнула, показав скачок давления, но я моргнул, прогоняя назойливые цифры.
— Я проверил анализы, Саша, — Дима говорил уже тише, но от этого становилось только страшнее. Он обошёл стол и подошёл ко мне вплотную. — Те, что ты отправил из карантинной зоны. Знаешь, что там? Пусто. Никаких патогенов. Никаких бактерий. Девчонка здорова. Ну, была здорова, пока ты не запихал её в кому.
— Там мутировавший штамм, — упрямо сказал я. — Обычные тесты его не видят.
— Хватит врать! — Дима ткнул мне пальцем в грудь. Я не отступил, хотя инстинкт требовал отойти. — Я разговаривал с охранником, с Сергеем. Он рассказал мне, что было вечером: крики, грохот. Он видел, как ты выбежал из палаты, а потом… что-то ударило в дверь изнутри. С такой силой, что металл погнулся.
Я стиснул зубы. Вот же болван. Неужели нельзя было просто стоять и не отсвечивать?
— Это была истерика, — ровно сказал я. — Психоз на фоне интоксикации. Такое бывает.
— Саша, — Дима устало провёл рукой по лицу. — Клиника теряет деньги. Инвестор из Москвы, тот самый, что отравился, звонил мне сегодня и потребовал выписку. Он боится. Жена олигарха забрала свои анализы и ушла, сказав, что не будет лечиться в лепрозории. Я теряю VIP-клиентов, Ким. Из-за твоих… экспериментов.
Я молчал. Что я мог сказать? Что в палате 404 лежит кусок древнего зла, который может уничтожить полгорода, если проснётся не в духе? Что я, ваш любимый хирург, на треть превратился в ходячий конденсатор? Дима — человек логики. Для него мистика — это то, чем пугают детей на Хэллоуин.
— Я должен был тебе сказать, — я решил сыграть на опережение, попытавшись придать голосу максимум искренности. — Но ситуация была критической. Я действовал на свой страх и риск. Если бы я не изолировал пациентку…
— То что? — Дима скрестил руки на груди. — Что бы было, Саша?
Ты бы превратился в гниющий труп, а твоя клиника в морг. Но я промолчал.
Дима подошёл к своему столу, выдвинул ящик и достал оттуда лист бумаги. Белый, стандартный формат А4. Он положил его на стол, лицом вверх, и разгладил ладонью.
Я подошёл ближе. Это было заявление. Заявление об увольнении по собственному желанию. Моё имя уже было впечатано в шапке. Оставалось только поставить подпись и дату внизу.
— Что это? — спросил я, хотя всё уже понял.
— Это твой выход, Саша, — Дима посмотрел мне в глаза. В его взгляде больше не было злости. Была только холодная, расчётливая усталость бизнесмена, который отрезает гангренозную конечность, чтобы спасти тело. — Ты отличный хирург. Лучший, что у меня был. Но ты стал непредсказуем. Ты прячешься от меня, ты врёшь персоналу, ты устраиваешь карантин на пустом месте. Ты пугаешь людей. И я не могу позволить тебе разрушить клинику.
— Ты увольняешь меня? — я усмехнулся. — Ты не забыл, что мы с тобой совладельцы?
— Не забыл, но как врач — ты здесь больше работать не будешь. Вот из-за этого, — Дима повернул к себе монитор компьютера, развернул его ко мне и ткнул пальцем в экран. — Камеры, Саша. Я смотрел записи из палаты 404.
Воздух в кабинете будто сгустился. Я посмотрел на экран. Плохое качество, ночная съёмка в зелёных тонах, но всё было чётко видно. Я, стою у кровати. Вика на аппаратах. Я беру шприц. Ввожу ей в подключичный катетер…
Сукцинилхолин. Миорелаксант. Я колол его, чтобы парализовать её и остановить выделение токсина. Но на видео это выглядело… как убийство. Как врач в белом халате впрыскивает что-то в вену пациентке, которая через секунду начинает задыхаться.
— Я видел опись препаратов из процедурной. Видел, чего не хватило, но всё это списали на… «бывает». Ты вколол ей яд, Саша, — голос Дмитмия был сухим, как приговор. — На записи видно, как она начинает задыхаться, пока ты просто стоишь и смотришь. А потом она впадает в кому. Это убийство, Ким. Покушение на убийство, как минимум.
— Это не яд, — я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Это медикаментозная кома, я могу объяснить…
— Никто не даст тебе объяснять, — перебил Дима. — Ни прокурор, ни суд. Я покажу эту запись полиции, и тебя закроют. Сегодня же. И клинику закроют следом. Разбирательства, статьи, репутация в грязи.
Он взял со стола дорогую ручку «Паркер» и положил её рядом с заявлением.
— Подписывай, Саша. Ты тихо уходишь. Без скандалов, без прокуратуры. Я говорю всем, что ты ушёл по состоянию здоровья. Ты остаёшься жив, на свободе, и можешь искать себе другую работу. А я спасаю бизнес, тем более, что ты всё равно останешься в нём. Выбор за тобой.
Я смотрел на лист бумаги. На ровные строчки текста. На ручку, которая блестела в свете настольной лампы. 15 дней. У меня оставалось 15 дней жизни. Если я сейчас уйду из клиники, я потеряю доступ к Вике. Я потеряю лабораторию, аппаратуру, прикрытие. Я стану уличной крысой, за которой охотятся и Марат, и система, и эта тварь в палате 404.
Но если я не подпишу… Морозов. Прокуратура. Камера. Как я буду собирать осколки из камеры? Как буду останавливать Того, Кто Ждёт?
Дима стоял напротив, скрестив руки на груди. Он был уверен в себе. Он думал, что загнал меня в угол. Что я сломаюсь. Что я подпишу, поплачу и уйду в закат.
А я стоял и думал: а что, если взять эту ручку и вогнать её ему в глаз? Нет, это не выход. Я врач. Я давал клятву. Я не убийца. Я просто человек, у которого потёк чердак, а рука стала похожа на мороженую курицу.
Я посмотрел Дмитрию в глаза. Он отвёл взгляд. Он тоже всё понимал. Он шантажирует меня, но не получает от этого удовольствия. Это просто бизнес. Ничего личного. Только вот для меня это было более чем личным.
Моя левая рука дёрнулась в кармане. Холод скользнул по позвоночнику.
— Ты отличный хирург, Саша, — тихо повторил Дима, глядя куда-то мне за плечо. — Но ты стал непредсказуем. Или ты подписываешь это, или я передаю записи с камер в прокуратуру, где видно, как ты колешь яд пациенту.
В кабинете повисла тяжёлая тишина. Только гул кондиционера за стеной. Я посмотрел на заявление. Потом на Дмитрия. Потом на свои руки — одну живую, вторую мёртвую.
Выбор, значит? Ну что ж. Я всегда любил сложные случаи.
Знаете, в чём главная проблема любых ультиматумов? Они редко учитывают тот факт, что загнанный в угол человек — это уже не человек. Это животное. Причём с очень скверным характером и полным отсутствием желания подставлять вторую щёку. Или в нашем случае — подписывать заявление об увольнении по собственному желанию.
Я смотрел на этот листок. На ровные строчки, на торчащую из кармана Дмитрия ручку «Паркер», которая должна была символизировать его окончательную победу. И мне вдруг стало смешно. Нет, правда. Дикая, истеричная смесь из бешенства и усталости.
У меня осталось пятнадцать дней до того, как моё сердце превратится в кусок угля, или что там происходит при стопроцентной интеграции. Моя левая рука мёрзла так, словно я всю ночь держал её в морозилке. В реанимации сидела одержимая чумой девушка, способная выкосить полгорода чиханием. А ещё где-то бегал Марат, мечтающий вырезать из меня осколок вкупе с почками. И на фоне всего этого зоопарка Дмитрий Борисович, мой любимый совладелец клиники, решил устроить мне кадровый разнос! Ну не ирония ли?
Я незаметно сжал челюсти. Да, Старик явно был в восторге. Для него весь этот кабинетный спектакль выглядел как балаган, где один хомяк пытается напугать другого хомяка листком клетчатой бумаги. Вот только хомяк под названием Ким уже успел обрасти клыками и научился плеваться ядом.
Я аж поперхнулся воздухом. Вот же ж… прямое предложение. Без затей, без метафор. Отвинтить голову, как крышку от бутылки лимонада. И самое паршивое — я на секунду представил, как это произойдёт. Как моё тело, управляемое кем-то другим, перемахнёт через стол, моя ледяная левая рука вцепится Дмитрию в горло, а правая…
«Заткнись, — мысленно огрызнулся я, чувствуя, как противный холодок страха прополз по позвоночнику. — Никаких голов мы отрывать не будем. Я тебе контроль не отдам. Вообще. Ни на секундочку, ни на полсекундочки. Уяснил?»
«Именно по-человечески, — жёстко отрезал я, глядя Дмитрию прямо в его бегающие глазки. — Я врач, а не цепной пёс. И решать проблемы буду головой, а не твоими когтями. Так что сиди и не отсвечивай.»
В голове недовольно зашипели, словно из кипящего чайника выпустили пар, но голос замолчал. Старик отступил. Понял, видимо, что сейчас бесполезно тянуть лапы к моему рулю. Но я отчётливо чувствовал, он ждёт. Ждёт, когда я сломаюсь. Когда сам попрошу его «отвинтить голову» очередному врагу.
А вот хрена с два. Я не собираюсь становиться марионеткой, даже если нити управления выглядят очень заманчиво. Мы будем играть по моим правилам. По правилам хирургической точности.
— Дим, — я поднял глаза от заявления. Голос прозвучал хрипло, но на удивление ровно. — Ты прямо сейчас серьёзно?
— Смертельно серьёзно, Саша, — он скрестил руки на груди, стараясь выглядеть непреклонно. Вышло так себе. Дёргающаяся бровь и капли пота на лбу здорово портили образ сурового бизнесмена. — Подписывай. Для тебя же лучше.
Я не двинулся с места. Просто стоял и смотрел на него. Хирург привык оценивать пациента, определять степень его страха. А Дмитрий боялся. Он вонял страхом так густо, что перебивало даже дорогой табак. Только вот боялся он не меня. Он боялся потерять свои деньги, статус и уютную кормушку.
И тут меня осенило. Я ведь знал, где лежат его скелеты. Знал, потому что лично зашивал некоторые из них в шкаф.
Давайте-ка вспомним две тысячи восемнадцатый год. Дмитрий тогда влип в историю с поставками оборудования. Не самое чистое дело, откровенно говоря. Но кто-то очень вовремя подсунул ему нужные контакты, помог «отмыть» каналы и закрыть вопрос.
А потом был случай, когда наш многоуважаемый главврач внезапно решил сменить имидж и засел в закрытом VIP-палате на третьем этаже. Официально — нервное истощение. Неофициально — жуткий отходняк после смеси болиголова с какими-то тайскими таблетками, которые он глотал горстями, пытаясь справиться с паническими атаками. Кто ставил ему капельницы в три часа ночи? Кто вытащил его с того света и придумал легенду для инвесторов? Правильно. Скромный хирург Ким.
А чёрный нал? Те самые конверты, которые аккуратно ложились в сейф за фальшивой панелью в кабинете Дмитрия, ключ от которого он носил не на связке, а на шнурке на шее? Я знал про них. Знал, потому что именно я оплачивал из этих конвертов нужных людей, когда клинику хотели проверить после смерти того депутата. Не мы его убили, конечно, инфаркт, но осадочек остался.
Одним словом, я был не просто хирургом. Я был его архивариусом. Ходячим депозитарием компромата. И Дима явно об этом забыл, решив, что я — просто наёмный работник с прибабахом.
— Знаешь, что мне нравится в хирургии, Дима? — я сделал шаг к столу. Левая рука безвольно болталась, но правая сжималась в кулак. — Предсказуемость. Если ты видишь опухоль, ты её вырезаешь. Не договариваешься с ней, не просишь её уменьшиться, а просто берёшь скальпель. А вот в политике и бизнесе… там всё сложнее. Там люди часто думают, что они хитрее всех. А потом оказывается, что их собственный ассистент уже давно держит пальцы на пульсе.
Дима нахмурился. Он явно не понимал, куда я клоню, но интуиция уже начала ему подсказывать: что-то пошло не так.
— О чём ты, Саша?
— О пресуппозициях, Димочка, — я улыбнулся. Наверное, улыбка вышла той ещё, потому что он невольно отшатнулся к окну. — Это такой психологический термин. Когда ты не утверждаешь что-то прямо, а заставляешь собеседника самому додумать худшее. И он верит этому гораздо сильнее, чем прямому обвинению. Хочешь покажу?
Я подошёл к его столу. Встал совсем близко. Заглянул в его бегающие глаза.
— Я вот сейчас думаю, Дима, — тихо сказал я, медленно подбирая слова, — что произойдёт, если та флешка, которая лежит в моём банковском сейфе, вдруг попадёт в прокуратуру? Ты ведь помнишь ту флешку? С выписками по нашим счетам и расписками в получении? Я там, кстати, фигурирую как консультант. А вот ты — как бенефициар.
Его лицо побелело. Не побледнело, а именно побелело, словно кто-то слизал с него краску. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дал ему этой возможности. Я включил режим «бормашины».
— Или другой вариант, — продолжил я, перейдя на шёпот. — Что случится, если я позвоню на телеканал и расскажу, как в две тысячи восемнадцатом году главный врач «Медисферы» лежал в собственной VIP-палате с клинической передозировкой, а я откачивал его промыванием желудка? А потом мы вместе прятали анализы. Скандал, Дима. Инвесторы из Москвы будут в восторге. Жена твоя, кстати, тоже.
Он судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся так, словно хотел пробить кожу.
— Ты… ты блефуешь, — голос его дрожал. — У тебя ничего нет. Ты врёшь!
— Возможно, — я пожал плечами, делая шаг назад. Внешне я излучал спокойствие, хотя внутри всё сжималось от мерзкого ощущения собственной подлости. Но отступать было некуда. Позади — пропасть. — А возможно, у меня есть копии карточек с твоими анализами. Копии договоров. Списки людей, которые получали наличные из твоего сейфа за фальшивой панелью. Я ведь тоже совладелец, Дима. Я тоже знаю, где лежат ключи от многих дверей.
Я не угрожал ему прямо. Я просто описывал сценарии. И именно это сводило его с ума. Если бы я орал: «Я тебя посажу!», он мог бы вызвать охрану или засмеяться. Но я говорил о вещах, которые он прятал так глубоко, что само их упоминание вызывало у него панику. Его мозг сам дорисовывал остальные детали. Мой бедный, перепуганный главврач уже сидел на нарах в своих фантазиях.
— Клиника — это моя территория, Дима, — я выпрямился во весь рост. Посмотрел на него сверху вниз. — Я здесь не просто главный хирург. Я — тот, кто держит эту кухню на плаву, пока ты считаешь бабки. Я не собираюсь никуда уходить. Не сейчас. И если ты попытаешься сунуть эту бумажку в прокуратуру, я утоплю тебя ещё до того, как они успеют надеть на тебя наручники. Мы вместе в этой лодке, приятель. И грести придётся обоим.
В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как гной из абсцесса. Дима стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Он смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. Трусливый, сдавшийся человек, который только что осознал, что его козырь — это просто картонка.
А потом он сломался.
Его руки метнулись к заявлению. Он схватил лист, смял его и с каким-то звериным рычанием разорвал пополам. Потом ещё раз. И ещё. Обрывки бумаги посыпались на пол, словно крупные снежинки.
— Убирайся, — прошипел он, не глядя на меня. — Вон из моего кабинета!
— Рад был пообщаться, Дмитрий Борисович, — я кивнул, спрятал мёртвую левую руку в карман и развернулся к выходу.
Я победил. Выиграл эту мелкую, грязную социальную войну. Но радости не было. Во рту стоял мерзкий привкус желчи. Я только что растоптал человека, с которым работал бок о бок много лет. Шантажировал его. Пугал. И всё ради того, чтобы остаться на рабочем месте, где мне грозила смерть от каждого угла. Ирония — жестокая стерва.
Выйдя в коридор, я прислонился спиной к стене. Ноги стали ватными. Сердце билось неровно, сбивчиво, будто ему не хватало кислорода. Система в углу зрения мигнула, показав скачок давления, но я лишь устало прикрыл глаза. Сколько ещё таких битв мне предстоит? И имеет ли это всё смысл, если мой мозг уже переписывается под какую-то древнюю дрянь?
— Александр Сергеевич?
Я вздрогнул. Открываю глаза. Прямо передо мной, как чертик из табакерки, возникла Света. Она несла огромный поднос с медикаментами, но, увидев меня, тут же притормозила.
— Вы… вы в порядке? — её огромные глаза забегали по моему лицу. — Вы такой бледный. И потеете.
— Всё супер, Светик, — я попытался выдавить улыбку. — Просто жарко. Устал, забегался.
— А-а-а, ну да, — она покраснела, как всегда, и смущённо прижала поднос к груди. — Я вот… тут яблочный сок несла, свежевыжатый. Вам бы поправиться надо! Вы такой худой стали, просто ужас. Если хотите, я могу…
— Света! — резкий окрик раздался с другой стороны коридора.
Мы оба обернулись. Лиза шла в нашу сторону, стуча каблуками по линолеуму. Лицо у неё было мрачнее тучи.
— Света, ты почему не в процедурном? Больные ждут! — её голос звенел от еле сдерживаемого раздражения.
— Ой, я сейчас! — Света пискнула, сунула мне в руки стаканчик с соком, и метнулась прочь, едва не сбив с ног пациента на костылях.
Лиза подошла ко мне. Скрестила руки на груди. Посмотрела на стаканчик в моей руке, потом на меня. В её глазах читалась та самая ревность, которую она так упорно пыталась скрыть за маской профессионализма.
— Сок, значит? — ядовито произнесла она. — Как мило. Она что, вскормит тебя своими руками, если ты заболеешь?
— Лиз, не начинай, — я вздохнул, отпил сок. Холодный, кисло-сладкий. — У меня нет сил на ваши разборки. Мне и так тошно.
— А ты думаешь, мне легко? — она шагнула ближе, понизив голос. — Ты отмахиваешься от меня, как от мухи. Прячешь руку. Врёшь. А эта дурочка бегает за тобой хвостиком и верит каждому твоему слову!
— Лиза, она просто медсестра. Добрая, наивная девочка. Оставь её в покое.
— Я оставлю её в покое, когда ты перестанешь ею пользоваться! — выпалила она и осеклась.
Мы замолчали. Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри ворочается что-то тяжелое. Она была права. Отчасти. Я действительно позволял Свете заботиться обо мне, потому что это было легко. Не требовало отдачи. А Лиза… Лиза требовала правды. А правду я дать не мог.
— Прости, — тихо сказал я. — У меня просто… очень сложный период. Я не хочу никем пользоваться. И тебе не вру. Я просто не могу сказать тебе то, что ты хочешь услышать.
Она несколько секунд смотрела мне в глаза. Потом её плечи опустились. Она провела рукой по лицу, устало вздохнула.
— Ладно, Ким. Играй в свои игры. Только не забывай, что некоторые из нас ещё живые люди. С эмоциями. И с сердцем, которое умеет болеть не только от идиопатической хрени.
Развернулась и ушла. Чёткий стук каблуков постепенно затих в глубине коридора. Я остался один со своим стаканчиком сока, мёртвой рукой и победой, которая оставляла во рту вкус пепла.
Вечер тянулся как резина. Я бродил по клинике, стараясь не пересекаться с Дмитрием, Лизой и, по возможности, со Светой. Но последняя умудрялась появляться буквально из ниоткуда. То печенье сунет, то плед на плечи накинет, когда я сидел в ординаторской. Лёха смотрел на это с явным недоумением и шептал мне: «Сань, она тебя околдовала. Точно говорю, приворот на манную кашу!».
Я отшучивался. Пил чай. Пытался не смотреть на таймер. Но система висела в глазах назойливой мухой, отсчитывая мои пятнадцать дней.
К концу «дежурства» я окончательно выдохся. Моральные силы покинули меня где-то между обходом палат и разговором с Лизой. Я чувствовал себя пустым. Выжатым. Моя хитрая хирургическая точность в разговоре с Димой отняла последнее. Я стал чудовищем. Таким же, как Марат, только вместо физической силы я использовал чужие секреты.
Выйдя из ординаторской, я направился к лифту. Хотел спуститься на первый этаж, выйти на улицу, вдохнуть холодного воздуха. Может, даже покурить, хотя я бросил лет пять назад. Просто чтобы почувствовать что-то реальное. Что-то живое.
Лифт ехал медленно. Музыка играла какая-то заезженная мелодия из восьмидесятых. Я прислонился к стенке, закрыл глаза. Левая рука ныла тупой, мерзлой болью.
Двери лифта разъехались. Холл первого этажа. Ресепшен уже пустовал, только Инна разбирала бумаги. Я кивнул ей и направился к выходу.
И тут меня ударило.
Сначала я подумал, что это инфаркт. Боль была резкой, скручивающей, она прострелила от затылка до самого копчика. Ноги мгновенно отказали. Я рухнул на колени прямо на холодную плитку холла, хватаясь за грудь.
— Александр Сергеевич! — вскрикнула Инна, вскакивая из-за стойки.
Но её голос доносился откуда-то издалека. Сквозь гул крови в ушах. Сквозь треск и шум, который вдруг заполнил мою голову.
А потом система ударила снова. Только на этот раз не болью. Информацией.
Текст мигнул и погас. Боль отступила так же внезапно, как и началась. Я стоял на четвереньках, тяжело дыша, как собака. Пот капал с носа на пол.
Я с трудом разогнулся. Встал на колени. Поднял голову и посмотрел на огромное панорамное окно, выходящее на улицу.
Вечерний город. Фонари. Дождь. Люди спешат по тротуарам, прячась под зонтами. Обычная картина. Обычная жизнь.
Но только не для меня. Не теперь.
Я смотрел на прохожих, и мой изменившийся мозг фиксировал то, что раньше было скрыто. Каждый третий. Буквально каждый третий человек, идущий по той стороне улицы, отбрасывал тень. Но эта тень… она двигалась не так.
Женщина с пакетами из «Пятёрочки» шла ровно, а её тень на асфальте вдруг замерла на секунду. Мужчина в костюме, говорящий по телефону, сделал шаг вперёд, а его тень осталась стоять на месте, словно приклеенная, и начала медленно подтягиваться к нему, как резиновая.
Парень в наушниках бежал по лужам, а его силуэт на стене дома растекался чёрной кляксой, шевеля длинными, нечеловеческими пальцами.
Они были везде. Они стояли среди живых людей, присматривая за ними. Выбирая. Ждущие тени.
— Охренеть, — только и смог выдавить я.
Мои колени снова подкосились. Я упал на пол, не в силах оторвать взгляд от окна. Мир, который я знал, рассыпался на куски. Аномалии больше не прятались в моргах и реанимациях. Они были на улицах. Они были везде. И я вдруг понял, с пугающей ясностью, что те самые «сто сорок четыре осколка» — это только начало.
Охота только началась. И я, со своей ледяной рукой и таймером в голове, был в самом центре этого цирка.
Утро началось с того, что я возненавидел будильник. Не тот, что я разбил о стену, а телефонный.
Разумеется, я его и раньше не особо жаловал, но сегодня этот мерзкий писклявый звук проникал в черепную коробку, как стоматологический бур без анестезии. Я нащупал телефон правой рукой, сбросил «звон» и несколько секунд просто лежал, пялясь в потолок. Левая рука, к слову, лежала вдоль тела совершенно отдельным от меня куском мяса. Холодным, дубовым и абсолютно чужим.
И как ему не спится? Пенсионер хренов.
Я сел, кряхтя, как древний дед, потёр лицо правой ладонью и скосил глаза на таймер. Красные цифры насмехались: «14 дней 22 часа». Четырнадцать с лишним суток. Мало? Да кому как. Для смертника — целая вечность. Для хирурга с идиопатическим сердцем, за которым охотится древнее зло, так, затяжной прыжок без парашюта. Причём парашют у меня есть, вот только вместо ткани в нём дырки от осколков.
Привычный ритуал: душ, бритьё, попытка согреть левую руку под струёй горячей воды. Руку греть бесполезно. Она оставалась ледяной, кожа серой, а вены… на первый взгляд, они казались темнее, чем обычно. Чуть ли не чёрными. Я списал это на плохое освещение в ванной. Списал и постарался забыть. Самовнушение — великая вещь, между прочим. Без него мы, врачи, давно бы уже все спились или сошли с ума от того, что видим на рабочих местах.
В клинику я приехал пораньше. Город всё ещё был мокрым, серым и крайне унылым. Дождь вроде бы закончился, но асфальт источал запах сырости, а небо висело так низко, что казалось, ткни пальцем, и оно хлюпнет. На парковке перед «Медисферой» было непривычно много машин. И скорая у входа. Мигалка не работала, но сам факт присутствия кареты с цветами кишечной палочки на капоте радовать не мог.
Я влетел в холл и сразу понял: что-то не так. Тишина. Та самая, густая, давящая тишина, которая бывает в операционной, когда у пациента на столе останавливается сердце. Ресепшен работал, Инна что-то печатала, но её пальцы дрожали. Охранник Сергей, тот самый, что стоял у двери реанимации, сейчас сидел на стуле и был бледнее некуда.
— Что стряслось? — спросил я, подходя к стойке.
Инна подняла на меня глаза. В них плескался самый настоящий животный ужас.
— Александр Сергеевич… — она запнулась, комкая в руках бейдж. — Там… в ординаторской. Лёха…
Я не дослушал. Рванул по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Мёртвая левая рука билась о перила, как чужой предмет, но мне было плевать. В голове стучало только одно: Лёха. Только не он.
Дверь в ординаторскую была распахнута настежь. Внутри творился дурдом. Лёха сидел на диване, живой, но зелёный, как марсианин. Он держался за грудь и тяжело дышал. Рядом с ним на полу лежала Света. Милая, добрая Света, которая вчера носила мне чай с ромашкой. Она была без сознания, кожа серая, губы синюшные. Её пульс на шее прощупывался, но был таким слабым и нитевидным, что я едва не заорал.
На стульях вокруг стола сидели ещё трое. Санитар Валера, тот самый, что рассказывал про зелёную дымку, привалился к стене, запрокинув голову. Молодой хирург Паша из травмпункта стонал, обхватив живот. И медсестра из процедурного кабинета Катерина, крупная женщина лет пятидесяти, хрипела, хватаясь за горло.
Картина маслом. Массовое отравление? Или что похуже?
— Лёх! — я подскочил к другу, схватил его за плечи. — Что случилось⁈
— Сань… — он выдавил моё имя, как воздух из проколотой камеры. — Сердце… Оно… Не бьётся. Точнее, бьётся, но… как будто кто-то выжимает из него сок.
Я присел на корточки перед Светой. Проверил зрачки расширены. Дыхание поверхностное. Давление… Я нащупал пульс на запястье. Тридцать ударов в минуту. Брадикардия. Острая сердечная недостаточность.
Но у двадцатидвухлетней девчонки без анамнеза? У здорового, как лошадь, санитара? У Лёхи, который бегает марафоны?
— Отравление? — бросил я Паше.
Тот помотал головой, скривившись от боли.
— Рвоты нет… Живот не крутит. Просто… слабость. И давит здесь.
Он ткнул себя в грудину.
Я выпрямился. Обвёл взглядом комнату. Пять человек. Пять медицинских работника. И у всех одинаковые симптомы. Вирус? Инфекция? Но температура у них не повышена, кожные покровы холодные.
И тут меня осенило. Холодный, скользкий ужас прокатился по позвоночнику.
Вика.
Палата четыреста четыре. Осколок Чумы. Марат предупреждал: токсин сожрёт её изнутри, потому что ему некуда выходить. Я запечатал её. Замуровал. Но аура… эта проклятая аномальная аура прорвала изоляцию. Она просочилась сквозь стены, сквозь вентиляцию, сквозь чёртовы провода! И теперь заражает тех, кто слабее. Тех, у кого стресс. Тех, у кого есть болячки. Она питается ими, как вампир.
Система, словно дождавшись моего озарения, всплыла перед глазами весёлой красной плашкой.
Четыре часа. Пять трупов. И ладно бы просто трупов — это была бы катастрофа для клиники. Но если они умрут от аномального токсина, их тела станут чем? Правильно. Новыми инкубаторами. Новыми бомбами.
— Вызывали скорую? — рявкнул я, оборачиваясь к Инне, которая стояла в дверях, прижав руки ко рту.
— Д-да… — пролепетала она. — Но Дима… Дмитрий Борисович сказал, что…
— К чёрту Диму! — я вытащил телефон. Набрал номер лаборатории. — Срочно везите сюда мобильный ЭКГ! И катетеры!
Пока мы с Лёхой — тот кое-как пришёл в себя, хотя его всё ещё трясло — укладывали Свету на кушетку, в коридоре раздались голоса. Тяжёлые шаги. И запах. Запах казёнщины, дешёвого дезинфицирующего средства и бюрократии.
В ординаторскую ввалилась делегация. Первым шёл Дмитрий Борисович, красный, как варёный рак, и потный. За ним двое мужчин в синих халатах, с чемоданчиками, и женщина с колючим взглядом и планшетом. Санэпидемстанция. Ёкарный бабай. Только их мне не хватало для полного счастья.
— Ким! — рявкнул Дима, словно я лично подложил ему бомбу в унитаз. — Что здесь происходит⁈
— Массовый обморок, — отрезал я, не отрываясь от Светы. Прикладывал датчики ЭКГ к её холодной коже. Линии на экране плясали, вырисовывая жуткую картину: экстрасистолы, блокады. Сердце девчонки умирало. — Острый токсикоз неизвестной этиологии.
— Неизвестной? — женщина из СЭС шагнула вперёд. Она смотрела на меня так, словно я — микроб под микроскопом. Вредный, опасный и подлежащий немедленному уничтожению. — Ким, вы ведь это? Мы получили сигнал. Пять человек с одинаковыми симптомами. Это классика вспышки. Клинику нужно закрывать.
— Клинику закрывать нельзя, — процедил я, глядя ей прямо в глаза. — Это не инфекция.
— А что это? Шутка такая? — она ткнула пальцем в лежащую Свету. — Вы что, отравили персонал больничной едой?
— Если бы я знал, что это, я бы уже лечил! — рявкнул я, теряя терпение. Нервы были натянуты, как струны. Левая рука пульсировала холодом, словно реагируя на напряжение. — Дайте мне пару часов. Я выясню причину.
— Пару часов? — хмыкнула она. — Ким, вы в своём уме? У нас предписания. При массовых отравлениях — немедленная госпитализация и карантин. Всё. Вызываем бригады, развозим людей по больницам, а вашу «Медисферу» закрываем на дезинфекцию.
Закроют. Госпитализируют. И что тогда? Вика останется здесь одна. Без контроля. Без защиты. Когда сюда ворвутся парни в костюмах химзащиты и вскроют палату четыреста четыре, осколок вырвется наружу. И чума, настоящая чума, пойдёт гулять по городу. А я? Я окажусь заперт в какой-нибудь инфекционной коробке, без доступа к лаборатории, без возможности искать осколки. И через четырнадцать дней я просто лопну, как тот бедолага в канализации.
Нет. Этого допустить нельзя.
— Никакого карантина, — я выпрямился во весь рост. Посмотрел на женщину из СЭС сверху вниз. — Вы госпитализируете этих людей, они умрут по дороге. Их сердца не выдержат транспортировки. Антидот должен быть введён здесь и сейчас.
— Какой антидот? — она изогнула бровь. — Вы даже не знаете, чем они отравлены! Анализы будут готовы через сутки!
— Я знаю, что делать, — соврал я. Лицо у меня было каменное. Ни единой эмоции. Только уверенность. Я — хирург. Я привык врать пациентам, их родственникам, а иногда и себе. — Мне нужен лабораторный блок и час времени. Если через час им не станет лучше — забирайте. Но сейчас вы их просто убьёте.
Дима за её спиной судорожно замотал головой, призывая меня заткнуться. Ему было плевать на пациентов — он боялся проверки. Но я не собирался уступать.
Женщина помолчала. Посмотрела на мечущихся врачей, на бледные лица больных. Потом на меня.
— Один час, Ким. И если хоть один из них загнётся — я лично упеку вас за решётку за халатность. И клинику закрою к чертям собачьим.
Она развернулась и вышла, бросив Диме:
— Контролируйте своего врача!
Дима метнул на меня взгляд, полный ненависти. Но промолчал. Выйдя вслед за санэпидемовцами, он прикрыл дверь. Я остался один на один с пятью умирающими и таймером, который тикал у меня в голове.
Я подошёл к окну. Посмотрел на свои руки. Правая — живая, тёплая. Левая — мёртвая, ледяная. Вены на ней почернели ещё сильнее. Я задрал рукав рубашки. Чёрные линии, как чернила, ползли от запястья к локтю. Они пульсировали в такт моему сердцу. И я вдруг понял. Это не просто кровь. Это уже не совсем моя кровь. Она пропитана осколком. Она — антивирус. Носитель аномалии Контроля — это балансир. Мой вирус может подавлять другие.
Система, словно прочитав мои мысли, выдала очередное сообщение.
Я уставился на текст. Вот значит как. Система предлагает мне стать донором. Но не простым. А донором чумы, только в обратную сторону. Ввести мою мутировавшую, отравленную осколком кровь другим людям? Это же… это же преступление. Это вирусоносительство. Это гарантированный арест и пожизненный срок, если хоть кто-то узнает. Если хоть одна капля попадёт в чужой организм, я уже не смогу сказать: «Ой, извините, ошибся».
А если не введу? Они умрут. Все пятеро. А клинику закроют. И Вика вырвется.
— Чёрт с тобой, — прошептал я, обращаясь и к Системе, и к Старику. — Давай.
Я вышел из ординаторской, оставив Лёху следить за пульсами и давлением, и направился в лабораторию. Путь туда лежал через весь коридор. Время было около восьми утра. Клиника уже просыпалась. Пациенты выходили из палат, медсёстры катили тележки с лекарствами.
И, разумеется, моё внимание не осталось незамеченным.
— Александр Сергеевич! — Света. Ну конечно. Она ещё вчера была бодра и весела, а сейчас… стоп. Света лежит без сознания в ординаторской. Значит, это не она.
Я обернулся. Ко мне бежала Анастасия. Две недели назад она легла к нам с воспалением лёгких. Я её оперировал. Хоть ей и было говорено не покидать палату, но разве она слушалась? Как только сняли швы — носилась по коридору, как угорелая. Халат был накинут на плечи, под ним — слишком откровенная ночная сорочка. Волосы распущены. На щеках — румянец. И взгляд… такой голодный, оценивающий взгляд, от которого мне стало не по себе.
— Анастасия Васильевна, — я попытался обойти её. — Вы почему не в палате?
— Скучно, — она прижалась к стене, блокируя мне путь. Её запах — резкие духи с нотками жасмина — ударил в нос. — Соседка храпит, телевизор не работает. А я слышала, у вас тут какой-то переполох. Может, помочь? Я в универе на медбрата отучилась два курса.
— Вы мне не помощник, — я покачал головой. — Идите в палату. Вам нельзя напрягаться.
— А вы всё такой же колючий, — она приблизилась, её пальцы скользнули по моему халату, прямо над карманом, где пряталась мёртвая рука. — Мне это нравится. Знаете, доктор, плохие парни — моя слабость. Особенно те, которые спасают жизни.
Я отступил. Моё терпение лопнуло. Проблемы с СЭС, умирающие коллеги, таймер — и вот теперь ещё и флирт.
— Анастасия Васильевна, — я посмотрел ей в глаза, и, видимо, в моём взгляде было что-то такое, что её проняло. — Если вы сейчас же не уйдёте в палату, я лично назначу вам клизму размером с пожарный шланг. Ясно?
Она моргнула. Улыбка сползла с лица. Она что-то пискнула и метнулась прочь, шлёпая тапками по линолеуму. Я выдохнул. Бесполезная трата времени.
Но на этом романтическая комедия не закончилась.
Я свернул за угол и чуть не врезался в Севу. Санитар Сева — здоровый детина лет двадцати пяти, работающий у нас на полставки. Вчера он подавал мне инструменты в операционной. А сегодня смотрел на меня с какой-то странной, робкостью.
— Доктор Ким… — он загородил мне дорогу. Руки в карманах, плечи напряжены. — Я тут… ну… в общем, хотел сказать.
— Сева, я очень спешу, — я попытался обойти его.
— Нет, подождите! — он схватил меня за правое предплечье. Сила в его руках была немаленькая. — Я просто… вы так круто того деда оперировали. Басманова. Я смотрел. Ну, в смысле, я всегда смотрю, как вы режете. У вас такие руки… уверенные. Я вот думаю, может, мне тоже хирургом стать? Вы бы могли… ну, поучить меня? Как-нибудь после смены?
Я уставился на него. Он стоял, красный, как помидор, и пялился на мои руки. Вот это уже перебор. Я, конечно, привык к вниманию, но, чтобы санитары-мужики… вот так вот себя вели — это уже клиника. В прямом смысле этого слова.
— Сева, — я осторожно высвободил руку. — Руки у меня действительно золотые. Но учитель из меня сейчас как из козла морковка. Иди работай. И не отвлекай меня.
Он сник. Кивнул и побрёл в сторону процедурного кабинета. Я же рванул дальше. Мне нужно было в лабораторию. Одной мне там не справиться, нужно было брать кровь, смешивать, набирать шприцы…
У двери лаборатории я остановился. Проверил коридор. Пусто. Хорошо. Достал ключ-карту, приложил к замку. Дверь щёлкнула, и я скользнул внутрь.
Лаборатория «Медисферы» — это гордость Дмитрия Борисовича. Новейшее оборудование, гематологический анализатор, стерильные боксы. Сейчас здесь было пусто и тихо. Только гул холодильников и мерцание экранов компьютеров.
Я закрыл дверь на замок. Подошёл к креслу для забора крови. Сел. Закатал левый рукав рубашки.
И замер.
Вчера мне показалось. Или я просто не хотел видеть. Но сейчас, под яркими люминесцентными лампами, отрицать было бессмысленно. Моя вена. Та самая, кубитальная, по которой я тысячи раз брал кровь у пациентов и у себя самого. Она была чёрной. Не тёмно-синей, не багровой. Абсолютно, угольно-чёрной. Тонкая линия, идущая от локтевого сгиба вверх, к плечу. И от неё, как корни дерева, отходили маленькие чёрные паутинки капилляров.
Это не просто вена. Это канал. Провод, по которому течёт энергия осколка.
Я сглотнул. В горле пересохло. Взял жгут. Накинул на плечо. Затянул. Чёрная вена вздулась, готовая лопнуть от давления. Я достал из упаковки иглу. Двадцать одна G. Крупная. Для быстрого забора. На секунду мои руки дрогнули. Я — врач. Я давал клятву. Не навреди. Я не имею права вводить свою мутировавшую кровь другим людям. Это же…
А что «это»? Это спасение. Единственное. Система говорит, 98% успеха. Я могу спасти пять жизней. Да, я нарушу закон. Но если я этого не сделаю, я нарушу клятву Гиппократа. Я дам им умереть.
Я прижал иглу к коже. Укололся. Боли почти не было. Игла вошла в чёрную вену, и в прозрачную трубку потекла… тьма. Густая, тёмная, с едва заметным зеленоватым отливом жидкость. Моя кровь.
Я соединил трубку с пакетом для забора. Сто миллилитров. Этого хватит на пять доз, если развести физраствором. Пакет медленно наполнялся тяжестью. Я сидел и смотрел, как моя жизнь, моя человечность утекает в пластиковый мешок.
— Заткнись, — прошептал я.
Пакет наполнился. Я вытащил иглу, прижал ватный шарик к месту укола. Рана затянулась на глазах. Буквально за три секунды. Кожа сомкнулась, не оставив и следа. Только чёрная вена продолжала пульсировать под кожей.
Я встал. Подошёл к столу. Взял пять шприцев по двадцать кубиков. Физраствор. Моя кровь. Смешать. Проще простого.
Я набирал шприц за шприцем. Тёмная жидкость смешивалась с прозрачной, превращаясь в мутную, сероватую взвесь. Антидот. Или яд. Я пока не знал.
Я стиснул челюсти. Пять шприцев. Пять жизней. Я положил их на металлический поднос. И в этот момент за спиной раздался щелчок.
Замок.
Дверь лаборатории распахнулась.
Я обернулся, чувствуя, как сердце проваливается в пятки. В дверном проёме стояла Лиза. Она была без халата, в обычной одежде, и лицо у неё было… заплаканным? Нет, не заплаканным. Скорее, решительным. Она пришла за ответами. Она больше не собиралась отступать.
— Лиз, — я шагнул вперёд, пытаясь загородить поднос со шприцами. — Я занят. Выйди.
— Нет, — она шагнула в лабораторию и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок. Она заблокировала дверь изнутри. — Хватит врать, Саша. Я видела, как ты шёл сюда. Я видела твоё лицо. Ты что-то замышляешь. И я хочу знать, что.
— Лиза, это не время. Там люди умирают…
— А ты что, спасёшь их вот этим? — она указала на поднос. Её взгляд скользнул по шприцам с мутной жидкостью. Потом по мне. По закатанному рукаву. По чёрной вене, которая уже не пряталась под тканью.
Она замерла. Её глаза расширились. В них отразился ужас. Чистый, первобытный ужас.
— Саша… — её голос дрогнул. — Что… что это? Что у тебя с рукой?
Она шагнула ко мне. Инстинктивно. Как медсестра, которая видит симптом и хочет помочь. Её пальцы потянулись к моей левой руке. К чёрной, пульсирующей вене.
— Не трогай! — я отшатнулся, прижимая руку к груди. — Лиза, не трогай меня!
Но она уже видела. Она видела чёрные линии, ползущие под кожей. Она видела мутную жижу в шприцах. Она видела меня — бледного, с безумными глазами и рукой, которая выглядит так, словно она принадлежит мертвецу.
— Это… кровь? — она указала на шприц. — Это твоя кровь? Она… чёрная. Саша, почему она чёрная⁈
Я стоял, прижавшись спиной к лабораторному столу. Мой мозг лихорадочно искал выход. Соврать? Сказать, что это химреактив? Она не поверит. Она умная. Она видит правду.
Что я мог ей сказать? Что я носитель древнего вируса, который превращает людей в конденсаторы? Что я собираюсь ввести эту дрянь нашим коллегам? Что я — чудовище?
— Лиза, — я попытался говорить ровно, но голос дрожал. — Ты должна уйти. Прямо сейчас. Ты не должна была этого видеть.
— Ещё чего! — она выставила подбородок. Страх в её глазах боролся с профессиональным долом. — Ты болен. У тебя… инфекция? Сепсис? Тромбоз? Саша, мне нужно вызвать реаниматолога! Твоя рука… она же некротизирована!
— Она живая, — процедил я. — Просто… другая.
— Другая⁈ — она почти закричала. — Она чёрная! Как у трупа! И эта кровь в шприцах… Ты что, собрался колоть это людям⁈ Тем, кто уже умирает⁈ Ты их убьёшь!
— Я их спасу! — рявкнул я. — Это антидот! Единственный! Если я не введу им это, они все сдохнут в течение часа! И клинику закроют!
Лиза замотала головой. На её глазах выступили слёзы. Она смотрела на меня так, словно я — незнакомец. Чужак. Монстр в белом халате.
— Антидот… — повторила она севшим голосом. — Из твоей чёрной крови. Саша, ты слышишь себя? Ты сошёл с ума. Ты болен. Тебе нужна помощь, а не лаборатория. Отдай мне шприцы. Я вызову токсикологов. Мы найдём другое решение.
Другого решения нет. Система не предлагает вариантов. Марат не оставил инструкции. Только я. Только эта тёмная жижа, которая течёт в моих венах вместо нормальной крови.
Я посмотрел на неё. Лиза. Упрямая, заботливая, влюблённая в меня Лиза. Она хотела спасти меня. Но я не мог позволить ей меня спасти. Потому что моё спасение означало бы смерть для пятерых в ординаторской. И, возможно, для всего города.
— Лиз, — я сделал шаг к ней. Она не отступила. Только всхлипнула. — Я знаю, как это выглядит. Поверь, я бы всё отдал, чтобы этого не было. Но это работает. Моя кровь… она может нейтрализовать токсин. Я не могу объяснить, как. Просто… поверь мне. В последний раз.
— Поверить тебе? — она истерично рассмеялась, размазывая слёзы по щекам. — Ты врёшь мне с самого начала! Ты прячешься, ты меня избегаешь, твоя рука гниёт, а теперь ты хочешь ввести свою отравленную кровь нашим коллегам! Это же… это же преступление, Саша!
— А смотреть, как они умирают — не преступление⁈ — я схватил её за плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Лиза, пожалуйста. Я знаю, что ты боишься. Я тоже боюсь. Но времени нет. Санэпидемстанция закроет клинику через сорок минут. Если я не подниму этих людей на ноги — всё. Конец. И мне нужна твоя помощь.
Она замерла. Её глаза, мокрые от слёз, искали в моём лице хоть что-то знакомое. Того Сашу Кима, которого она знала. Циничного, но надёжного хирурга. А не это… не сосуд с чёрной кровью и таймером в глазах.
— Какую помощь? — прошептала она.
— Помоги мне ввести это, — я кивнул на поднос. — У меня одна рука не работает. Я не смогу попасть в вену Паше и Валере. У них спазм. Мне нужен кто-то с руками… с тёплыми, живыми руками.
Лиза закрыла глаза. Она боролась с собой. Клятва Гиппократа, здравый смысл, страх — всё это кричало ей: «Беги! Зови полицию!». Но она была медсестрой. Она видела умирающих людей. И она знала, что иногда ради спасения жизни приходится переступать через правила.
— Если они умрут… — её голос был твёрдым, как сталь. — Если хоть один из них умрёт от этой дряни, я лично сдам тебя прокуратуре, Саша. Клянусь.
— Договорились, — я кивнул.
Она открыла глаза. Протянула руку к подносу. Взяла один шприц. Подняла его к свету. Мутная серая жидкость внутри казалась ядом. Но это был единственный шанс.
— Пошли, — сказала она.
Мы вышли из лаборатории. Я нёс поднос, Лиза шла впереди, расчищая дорогу. Мы выглядели как пара заговорщиков. Как Франкенштейн с его помощницей. Только мы не создавали монстра. Мы пытались его остановить.
В ординаторской было тихо. Лёха сидел на полу, привалившись к дивану. Он дышал чаще, его кожа стала серой. Токсин добирался и до него.
— Лёха, — я опустился перед ним на колени. — Дружище. Выпей это.
— Что это… — он с трудом сфокусировал на мне взгляд. Потом на шприце. — Сань… это хрень какая-то…
— Это лекарство. Новое. Экспериментальное. Доверься.
Он кивнул. Он всегда мне доверял. Даже когда я творил чушь. Даже когда врал. Он верил, что я — врач. Что я спасаю жизни.
Лиза взяла шприц. Её руки не дрожали. Она была профессионалом. Она наложила жгут на руку Лёхи, нашла вену. И ввела антидот. Медленно, каплю за каплей.
Я стоял рядом и смотрел. На свои часы. На таймер. На Лёху.
Прошла минута. Две. Три.
Лёха вдруг втянул воздух. Глубоко, жадно, как утопающий. Его кожа порозовела. Пульс выровнялся. Он открыл глаза и посмотрел на меня так, словно увидел призрака.
— Сань… — он потряс головой. — Чёрт… мне стало так легко. Как будто… камень с груди сняли.
Я выдохнул. Работает. Система не соврала. Моя чёрная кровь действительно работает как антидот.
— Лёха, сиди здесь, — я поднялся. — Лиза, давай следующему.
Мы работали как конвейер. Света. Валера. Паша. Катерина. Один за другим они приходили в себя. Мутная взвесь из моей крови и физраствора нейтрализовала токсин чумы. Их сердца начинали биться ровно, кожа теплела, дыхание восстанавливалось.
Я стоял посреди ординаторской и смотрел на них. На своих коллег, которых я только что спас. С помощью древнего зла, живущего во мне. Это был триумф. И это было самым жутким моментом в моей жизни.
Я не хотел отвечать. Я просто стоял и смотрел на свои руки. На правую, живую. И на левую, мёртвую, с чёрной веной, которая теперь пульсировала сильнее. Как будто она была довольна.
В дверях появилась женщина из СЭС. Она окинула взглядом ординаторскую. Увидела сидящих, уже приходящих в себя пациентов. Её брови взлетели на лоб.
— Ким, — она была в шоке. — Что вы сделали?
— Лечение, — я повернулся к ней. — Как я и обещал. Никакого карантина не нужно. Обычная пищевая токсикоинфекция, осложнённая стрессом. Я ввёл им кардиопротекторы. Они уже в порядке.
Она смотрела на меня, не веря. Но факты говорили сами за себя. Пять человек, которые минуту назад были при смерти, теперь сидели и пили воду. Чуда не бывает, но вот он — результат.
— Я всё равно возьму анализы, — процедила она. — И если я найду в их крови что-то подозрительное…
— Берите, — я пожал плечами. — Ничего не найдёте.
Она ушла. А я посмотрел на Лизу. Она стояла в углу, прижимая к груди пустой поднос от шприцев. Её руки дрожали. Она смотрела на меня так, словно я — бомба с часовым механизмом, которая только что взорвалась, но почему-то не убила никого вокруг.
— Саша, — её голос был еле слышным. — Что ты наделал?
Я покачал головой. Я не знал ответа. Я только что влил свою мутировавшую кровь в пять человек. Я нарушил всё, во что верил. Я стал тем, кого должен был остановить.
Но они живы. И клиника работает. И у меня ещё есть время.
Я посмотрел в окно. Дождь снова пошёл. Струйки воды стекали по стеклу, размывая очертания города. А за стеклом, в серой мгле, я видел их. Тени. Они стояли на тротуарах, прижимаясь к стенам домов. Они смотрели на клинику. На меня.
Охота продолжалась. И я только что сделал ход, который изменил правила игры. Я больше не просто жертва. Я — носитель. Я — Аптекарь. И я буду драться за каждый день, за каждый час, за каждый осколок.
Даже если для этого придётся пролить ещё немного чёрной крови.
Доверие — препарат дорогой. И, что немаловажно, с кучей побочек. В медицине, по крайней мере, доверие пациента — это такая хрупкая ваза: один неверный шаг, одно лишнее слово, и вот ты уже стоишь в осколках, выслушивая претензии родственников и угрозы адвокатов. А уж если речь идёт о доверии коллеги… Тут ваза превращается в бомбу с выдернутой чекой.
Ординаторская медленно ожила. Прямо на моих глазах пять человек, которые буквально десять минут назад стояли на пороге морга, возвращались в мир живых. Серость уходила из кожных покровов, губы розовели, дыхание выравнивалось. Света, которая ещё секунду назад лежала пластом с нитевидным пульсом, вдруг пошевелилась, открыла глаза и… робко улыбнулась мне.
— Александр Сергеевич… — её голос был слабым, но живым. — А пирожки… вы так и не попробовали?
Я аж поперхнулся воздухом. Ну что за народ! Чуть не отдала концы от аномального токсикоза, а мысли о выпечке! Лёха, сидевший рядом на диване, хрипло рассмеялся, потом схватился за голову и застонал — видимо, отдача накрыла.
— Светик, — я мягко похлопал её по плечу правой, живой рукой. — Я их обязательно слопаю. Чуть позже. Ты просто полежи пока, ок?
Она послушно прикрыла глаза, а я выпрямился и оглядел комнату. Картина была всё ещё та ещё: развороченная кушетка, валяющиеся шприцы, запах пота и страха. Но главное — они дышали. Их сердца бились. Моя чёрная кровь сработала. Мутная, противная взвесь из моей мутировавшей плазмы и физраствора буквально выжгла аномальную заразу.
И тут мозг, который всё это время работал в режиме аврала, вдруг выдал связку. Простую, как хирургический скальпель. Если моя кровь — антидот для тех, кто отравился аурой Чумы… то она может стать антидотом и для самого источника? Для Вики?
Я же запечатал её. Замуровал. А аура всё равно просочилась, заразив пятерых. Логично, что нужно бить по корню. Ввести сыворотку не просто в вену, а напрямую в ту самую аномалию, которая сидит в ней. Подавить Осколок Чумы изнутри. Как химиотерапию при лейкозе — убить заражённые клетки, давая шанс здоровым выжить.
Я пропустил его писк мимо ушей. Мне нужно было время. И мне нужно было вытащить Вику из того кошмара, в который я же её и загнал.
— Ким, — голос Дмитрия Борисовича вернул меня с небес на грешную землю. Он стоял в дверях, пунцовый от напряжения, и смотрел на выздоравливающий персонал так, будто видел привидений. — Санэпидемстанция уехала. Они взяли смывы, но… как ты это сделал?
— Дима, — я устало выдохнул, — ты ведь в деталях не хочешь копаться, правда? Клиника работает. Скандала нет. Пациенты живы. Давай на этом и остановимся.
Он открыл рот, чтобы поспорить, но посмотрел на Лёху, который уже пытался сесть, на Свету, мирно сопящую на подушках, и махнул рукой.
— Чтобы через час все были в строю, — буркнул он и испарился. Правильный выбор. Меньше знаешь — крепче спишь.
Я развернулся и чуть не столкнулся с Лизой. Она стояла позади меня, скрестив руки на груди. Лицо каменное, но в глазах плясали черти. Она только что видела, как я вколол людям какую-то муть. И она явно не собиралась это так просто оставлять.
— Пошли, — она кивнула в сторону двери. — В лабораторию. Сейчас.
Тон не терпел возражений. Я мог бы упереться, мог бы соврать, но… чёрт. Она только что помогла мне спасти пятерых. Она покрыла меня перед СЭС. Она стояла рядом, пока я творил это безумие. Лиза заслуживала хотя бы полуправды.
Мы шли по коридору молча. Клиника гудела, как потревоженный улей. Слухи о массовом обмороке уже разлетелись, обрастая фантастическими подробностями. То тут, то там я ловил на себе взгляды. Кто-то смотрел с восхищением… вон, Катерина из процедурного сложила ладони лодочкой и поклонилась, кто-то с подозрением.
И, разумеется, женское внимание никуда не делось. На подходе к лаборатории из палаты высунулась Анастасия. Та самая пациентка с воспалением лёгких, которая вчера клеилась ко мне в коридоре. На ней был халат, распахнутый так, что открывал вид на шрамы и очень откровенную ночную рубашку.
— Доктор Ким! — она томно прижалась к дверному косяку. — Я слышала, вы тут героиню из себя строите? Может, проверите, как моё сердечко? Оно так стучит, когда вы рядом…
— Анастасия, — я даже не замедлил шаг, — если ваше сердечко стучит чаще тридцати в минуту, я выпишу вам анаприлин. Внутримышечно. Игла будет толстая. Поняли?
Она захлопнула рот, а Лиза, идущая впереди, лишь хмыкнула. И в этом хмыканье было всё: и ревность, и злость, и странное облегчение.
Мы зашли в лабораторию. Лиза закрыла дверь на замок. Повернулась. И врезала мне пощечину.
Звонко. Больно. Левая щека загорелась.
— Ты! — она ткнула пальцем мне в грудь. — Ты, сукин сын! Ты чуть не убил этих людей! Ты вколол им… не знаю, что! У тебя рука гниёт заживо! Вены чёрные! Ты наркоман, Саша⁈ Сколько ты сидишь? Что колешь? Фентанил? Трамадол⁈
Она кричала, и с каждым словом её голос дрожал всё сильнее. Она была в ужасе. Настоящем, животном ужасе. Женщина, которая мне доверяла, которая, может быть, даже любила меня, сейчас видела перед собой монстра.
Я стоял, потирая щёку, и молчал. Что я мог сказать? «Лиз, я не наркоман, я просто ходячая батарейка для древнего зла»? Она вызовет санитаров с смирительной рубашкой. И будет права.
— Лиза, — я решил плыть по течению полуправды. — Я не наркоман.
— А что тогда⁈ — она схватила меня за левое запястье, задрала рукав. Чёрная вена змеилась под кожей, пульсируя в такт моему сердцу. — Это что⁈ Сепсис? Некроз от плохих уколов? Саша, если ты заразился… если ты заразил их…
— У меня редкая аутоиммунная реакция, — выпалил я. Быстро, чётко. Как на экзамене. — Системная склеродермия с васкулитом. Пигментация сосудов. Это не заразно. Клянусь.
Она замерла. Медсестра знала, что такое склеродермия. Знала, что это не передаётся воздушно-капельным путём. Но её глаза всё равно метали молнии.
— И эта… сыворотка? — она кивнула на пустые шприцы. — Это что? Экспериментальное лечение?
— Да, — я соврал, глядя ей прямо в глаза. — Я делаю сыворотку. На основе собственной плазмы. При моей патологии кровь вырабатывает специфические антитела. Я не успел очистить её, когда вколол ребятам. Это было опасно. Это было безумие. Но это сработало. И я думаю, это поможет Вике!
Полуправда — страшное оружие. Она звучит логично. Она объясняет чёрные вены, объясняет странную сыворотку, объясняет мою скрытность. Кто захочет афишировать такой диагноз? Никто.
Лиза смотрела на меня. Долго. Внимательно. Её взгляд скользнул по моему лицу — бледному, потному, с тенями под глазами. Потом по рукам. Левая, мёртвая и холодная, с чёрными линиями. Правая — дрожащая от напряжения.
И в этот момент что-то в ней сломалось. Врач победил испуганную женщину. Она видела пациента. Пациента, который делает глупости, но пытается выжить. И спасти других.
— Ты идиот, — тихо сказала она. — Ты бы влил им грязную кровь. С белковыми фракциями, с клеточным дебрисом. Ты бы убил их анафилаксией или тромбозом.
Она отобрала у меня пустой поднос. Подошла к центрифуге. Включила её. Гул мотора заполнил тишину.
— Ты сказал, что хочешь помочь Вике, — она не смотрела на меня, руки делали привычную работу. — Этой чумной девчонке. Думаешь, эта дрянь на ней сработает?
— Думаю, да, — я сглотнул. — Если ввести правильно. Очищенную.
— Я сделаю плазму чистой, — отрезала Лиза. — А ты сиди и не дёргайся. Только попробуй умереть у меня на руках, Ким. Я тебя сама прибью.
Вот так. Просто и буднично. Она покрывала меня. Она становилась моей сообщницей. Я сел на стул у стены. Закрыл глаза. Система в углу зрения мигала, но я игнорировал её. Сейчас я был просто врачом. Врачом, который готовится к самой сложной операции в своей жизни.
Лиза работала как автомат. Она взяла новый пакет с моей кровью, я сжёг ещё четыре процента человечности, когда она брала забор, но кого это волнует, загрузила его в центрифугу. Вращение. Разделение фракций. Эритроциты, лейкоциты, тромбоциты — в осадок. Наверх — чистая плазма. Тёмная, как дёготь, но… очищенная от клеточного мусора.
Она перелила плазму в стерильный контейнер, добавила физраствор. Снова центрифугирование. Фильтрация через специальную мембрану, которая задерживала всё лишнее. Её руки не дрожали. Она была профессионалом высшего класса.
— Готово, — она поставила контейнер на стол. Жидкость внутри была… другой. Не чёрной, а тёмно-янтарной, как старый мёд или коньяк. Всё ещё странной, всё ещё пугающей, но уже не похожей на дёготь из ада.
— Это лучшее, что я могу сделать за двадцать минут. Думаю, аллергической реакции не будет. А вот сработает ли…
— Сработает, — я встал. Подошёл к столу. Взял контейнер. Тёплый. — Лиз… спасибо.
— Не благодари, — она развернулась и вышла из лаборатории. — Идём. Пока эта карга из СЭС не вернулась с проверкой.
Мы пошли к реанимации. Система, словно чувствуя мой настрой, выдала новое сообщение:
Семьдесят четыре процента. Неплохо. Для рака поджелудочной это был бы приговор, для аппендицита — позор, но для древнего проклятия, вполне себе шансы.
У двери в реанимацию стоял всё тот же охранник Сергей. Увидев нас: меня с контейнером, Лизу с системой для капельницы, он вскочил.
— Александр Сергеевич… там тихо. Она не кричала. Но… звуки странные. Как будто вода капает.
— Открывай, — я кивнул.
Он послушно сунул карточку в замок. Дверь щёлкнула. Мы вошли.
В палате было жарко. И влажно. Конденсат покрывал стены, оборудование, окна. И воняло. Не гнилью, как вчера, а чем-то едким, химическим.
Вика лежала на кровати. Она больше не была похожа на ходячую татуировку. Чёрные узоры на её лице и шее поблекли, став серыми, как старые синяки. Но её тело… оно было натянуто, как струна. Вены вздулись, зелёным светом пульсируя под кожей. Она дышала часто, поверхностно, и каждый её выдох сопровождался лёгким шипением.
— Давай систему, — скомандовал я Лизе.
Она молча кивнула. Повесила контейнер с моей очищенной плазмой на штатив. Присоединила трубку к подключичному катетеру, который всё ещё торчал из шеи Вики. Проверила дозатор.
— Скорость? — спросила она.
— Шестьдесят капель в минуту. Медленно. Если начнётся реакция, снижаем до десяти.
Лиза открыла зажим. Тёмно-янтарная капля сорвалась с конца трубки и упала в камеру капельницы. За ней вторая. Третья.
Я стоял, не дыша. Таймер в глазах отсчитывал секунды. Минута. Две. Три.
Ничего не происходило.
А потом Вика вздрогнула. Её спина выгнулась дугой, рот распахнулся в беззвучном крике. Зелёное свечение под кожей вспыхнуло ярче, как будто кто-то выкрутил регулятор на максимум.
— Реакция! — Лиза потянулась к зажиму.
— Не трогай! — рявкнул я, хватая её за руку. — Это борьба. Пусть.
И мы стояли, глядя, как две силы сходятся в одной клетке. Чума и Контроль. Токсин и Антидот. Свет и Тьма. Звук был мерзким — хруст, шёпот, вой на ультразвуке. Система перед глазами бешено мигала:
Зелёный свет пульсировал, гас, вспыхивал снова. Вика металась по кровати, её руки царапали простыни. Лиза побледнела, но держала штатив, не давая ему упасть.
А потом… всё закончилось. Резко. Свет погас. Вика обмякла, её дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Узоры на её теле побледнели окончательно, слившись с кожей. А система выдала итог:
Я выдохнул. Ноги стали ватными. Мы сделали это. Моя чёрная кровь уснула в ней, подавив токсин. Не убив осколок, нет, но загнав его обратно в клетку. Вика будет жить. И клиника будет жить. И, что немаловажно, я не получу штраф за смерть носителя.
И можно ведь продолжить, полностью нейтрализовать осколок, а затем просто достать его… я ведь прав?
— Саша, — голос Лизы дёрнул меня обратно. — Саша, посмотри.
Она стояла у микроскопа. В реанимации был небольшой лабораторный столик для экспресс-анализов. Видимо, пока я тупо смотрел на Вику, она взяла каплю крови из её пальца.
— Что там? — я подошёл ближе.
— Посмотри сам, — она отступила, пропуская меня к окуляру.
Я прильнул к микроскопу. Настроил фокус. И моё сердце, которое только что радовалось победе, рухнуло в пропасть.
Кровь Вики была нормальной. Красные кровяные тельца, слегка изменённые, но живые. А вот в плазме… там плавали чёрные точки. Они не были клетками. Они были геометрическими фигурами. Крошечные треугольники, квадраты, линии. Они слипались, расходились, образуя узоры — те самые, что покрывали её кожу. Это была не кровь. Это была программа.
— Я проверила твою, — голос Лизы за спиной был чужим. Мёртвым. — Пока ты смотрел на неё. Взяла каплю со стола.
Я медленно выпрямился. Повернулся к ней.
Она стояла, прижавшись спиной к стене. Её глаза были огромными, полными такого ужаса, какого я не видел никогда в жизни. Даже когда мы думали, что Света умрёт. Даже когда Вика кидалась на меня.
— Лиза, — я протянул к ней руку, но она отшатнулась.
— Не трогай меня! — прошептала она. — В твоей крови нет лейкоцитов, Саша. Нет эритроцитов. Нет ничего живого. Там только… эта дрянь. Что с тобой происходит? Что это такое⁈
Вот оно. Момент истины. Секунда, когда полуправда уже не работает. Когда нужно либо врать так, чтобы поверил патологоанатом, либо сказать правду, от которой сойдёт с ума любой нормальный человек.
Я молчал. Слова застряли в горле. Как ей объяснить? Что я — сосуд? Что внутри меня живёт древний вирус, который переписывает мою ДНК? Что я уже не человек?
— Скажи мне, — её голос сорвался на визг. — Скажи, или я сейчас пойду к Дмитрию и вызову психиатрическую бригаду! Ты не болен склеродермией! Ты… ты…
Она не могла подобрать слово. Монстр? Мутант? Чудовище?
Я молчал. Глядя в её испуганные, мокрые глаза. Я не мог ей соврать. И не мог сказать правду. Это… свело бы с ума. А я уже и так натворил дел.
Тишина в палате давила на уши. Только пиканье кардиомонитора и гул вентиляции. Лиза смотрела на меня, ожидая ответа, которого у меня не было.
И в этот момент мой телефон издал пронзительный звонок.
Я вздрогнул. Как от удара током. Достал телефон левой рукой, она, кажется, снова начала слушаться, хотя и была холодной. На экране — неизвестный номер. Но код города местный.
— Алло? — мой голос был хриплым.
— Доктор Ким? — голос на том конце был молодым, самоуверенным и очень знакомым. — Артём. Артём Владимирович. Помните? Панкреонекроз, три месяца назад?
Я помнил. Ещё бы. Сын губернатора. Золотой мальчик города, который чуть не отдал концы от острого панкреатита после очередной закрытой тусовки. Я вытащил его с того света. И, между прочим, получил за это премию от Дмитрия и благодарственное письмо от самого губернатора.
— Помню, Артём. Что-то случилось?
— Доктор, — его тон изменился. Самоуверенность ушла, осталось что-то похожее на панику. — Мне нужна ваша помощь. Срочно.
— Траванулся алкоголем? — вздохнул я. — Артём, если это рецидив, вам нужна скорая, а не я…
— Нет! — он перебил меня. — Не в этом дело. Я… я на даче. У нас тут вечеринка. Закрытая. И мой друг… он заболел. Очень странно, док.
Я замер. Странные болезни в моём мире сейчас были синонимом очень плохих новостей.
— Что значит странно?
— Он… — Артём понизил голос, — у него пошла кровь из глаз. И из носа. А потом… потом он начал задыхаться. И на его шее… чёрт, это звучит как бред… на его шее появились рисунки. Как тату, но они светятся. Док, он говорит какие-то слова, которых я не понимаю. Мы боимся вызывать скорую — тут есть кто-то из важных людей, будет скандал. Пожалуйста, приезжайте. Я заплачу любые деньги.
Рисунки. Кровь. Задыхается. Аномалия.
Система перед глазами вспыхнула красным:
Семьдесят два часа. Трое суток жизни. За одну поездку на дачу.
Я посмотрел на Лизу. Она стояла, всё ещё прижавшись к стене, с побелевшими костяшками и страхом в глазах. Она слышала весь разговор. Она не понимала всех деталей, но слова «рисунки» и «светятся» явно запали ей в душу.
— Я приеду, — сказал я в трубку. — Дай адрес.
Артём продиктовал. Я запомнил.
— Только быстро, док, — попросил он. — Ему всё хуже.
Я сбросил вызов. Сунул телефон в карман. Посмотрел на Лизу.
Она смотрела на меня так, будто я — граната с выдернутой чекой. Что ж, возможно, так оно и было.
— Лиз, — я сделал шаг к ней. Она не отступила. — Мне нужно ехать.
— Это из-за этого? — она кивнула на телефон. — Из-за той же дряни, что и с Викой?
Я молчал. Но, видимо, моё лицо сказало за меня. Она закрыла глаза. Глубоко вздохнула.
— Я еду с тобой, — отрезала она.
— Нет.
— Да, — она открыла глаза, и в них уже не было страха. Только упрямство и что-то похожее на отчаяние. — Ты не в состоянии. У тебя одна рука не работает. Ты… ты состоишь из этой черноты. Если ты там рухнешь, кто тебя вытащит?
— Лиза, это опасно.
— А здесь безопасно⁈ — она махнула рукой в сторону кровати, где спала Вика. — Здесь безопасно⁈ Саша, я видела твою кровь! Я видела кровь этой девчонки! Я уже по уши в этом дерьме! Так что, либо мы едем вместе, либо я прямо сейчас иду к Дмитрию и рассказываю ему всё!
Шантаж. Грязный, дешёвый шантаж. Но какой эффективный.
Я посмотрел на неё. На её дрожащие губы. На решительно сжатые кулаки. Она боялась до одури, но не отступала. Чёрт бы её побрал.
— Хорошо, — процедил я. — Но ты делаешь всё, что я скажу. Без вопросов. Без истерик. Договорились?
— Договорились, — она кивнула.
Я развернулся и пошёл к выходу. Левая рука пульсировала холодом. Чёрная вена на запястье казалась живой. Таймер отсчитывал секунды. А впереди ждала новая аномалия. Новый осколок. И новая жертва игры, в которой я был лишь пешкой.
Но теперь у меня была сообщница. И это меняло всё. Или ломало окончательно.
Выехать с парковки «Медисферы» оказалось той ещё задачкой. Моя левая рука, которая теперь больше походила на кусок мороженого макреля, чем на часть человеческого тела, упорно отказывалась держать руль. Я даже попытался было сесть за руль сам, чисто на амбициях и одной правой, но Лиза молча выхватила у меня ключи.
— Пассажирское сиденье, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. — И пристегнись.
— Лиз, ты когда последний раз водила? На симуляторе в торговом центре?
— Последний раз я водила, когда везла тебя с разбитой мордой, если ты забыл, — она вставила ключи в замок зажигания. — И тогда ты тоже ныл.
— Я не ныл! Я давал профессиональные рекомендации!
— «Лиза, не врезайся в мусорный бак» — это профессиональная рекомендация хирурга?
— Это рекомендация человека, который не хочет закончить вечер в приёмном покое собственной клиники!
Она завела мотор, и машина рванула с места так, что меня впечатало в спинку. Значит, водить она умела. И, судя по всему, в прошлой жизни была или таксистом-лихачом, или гонщиком Формулы-1.
— Саша, — её голос немного смягчился, хотя взгляд по-прежнему был прикован к дороге, — У меня в голове не укладывается многие моменты… Ты ведь… ты же был нормальным. Циничным, но нормальным.
— Я и сейчас нормальный, — я откинул голову на подголовник, глядя на проносящиеся мимо огни города. — Просто у меня появилась… индивидуальная особенность. Врождённая предрасположенность к чертовщине.
— Это не смешно, Ким!
— А я и не шучу. Лиз, ты сама видела анализы. Там нет лейкоцитов. Есть только… геометрия. Я не могу это объяснить. Не сейчас. Мне нужно сначала разобраться самому. Но я обещаю: если мы выберемся из этой передряги, я расскажу тебе всё. Ну, или то, что сам пойму.
Она промолчала. Только крепче сжала руль. Её профиль в отсветах фар был напряжённым, красивым и очень решительным. Странное дело, ещё вчера я бы отдал правую руку за то, чтобы она посмотрела на меня с такой страстью. А сегодня она смотрит на меня с таким страхом и… отчаянной верой, что мне становится не по себе. Доверие — чертовски дорогой препарат. И мне бы не хотелось, чтобы у неё на него пошла аллергия.
Машина неслась по ночному городу. Дождь кончился, но асфальт ещё блестел, отражая неоновые вывески. Я достал телефон, проверил адрес, который скинул Артём. Загородный посёлок «Лесная Жемчужина». Элитка.
«Лесная Жемчужина» находилась в получасе езды от центра. Мы доехали за двадцать минут. Лиза гнала на красный, подрезала грузовики и вообще вела себя так, будто за нами гонится сама Чума. Что, кстати, было не так далеко от истины.
На КПП нас встретил охранник. Здоровенный амбал в чёрной форме, похожий на холодильник. Он скривился, увидев наш потрёпанный вид, к тому же, я был в больничном халате, но стоило мне назвать имя Артёма, как ворота медленно поползли в стороны.
— Проезжайте, — буркнул амбал, отвешивая честь. — Дом номер семь. Слева по кольцу, прямо до озера.
Мы въехали в посёлок. И, стоит отметить, это был не просто посёлок. Это был памятник человеческой гордыне и плохому вкусу. Трёхэтажные особняки с колоннами, лепниной и позолотой. Греческие статуи, подсвеченные снизу так, что казались призраками. Фонтаны в форме дельфинов, из пастей которых лилась подсвеченная синим вода. На первый взгляд, выглядело богато. На второй — жалко. Потому что во всех этих дворцах не было жизни. Только холодное, мёртвое великолепие.
Седьмой дом выделялся даже на фоне этого архитектурного мракобесия. Современный хай-тек: стекло, бетон, острые углы. Никакой лепнины, зато стеклянная крыша, подсвеченная изнутри пульсирующим розовым светом. Перед домом стояла вереница машин. «Гелики», «Порше», пара «Майбахов». И ни одной машины дешевле, чем годовая зарплата главврача «Медисферы».
Я вышел из машины, кутаясь в плащ. Левая рука противно ныла. Лиза обошла машину, встала рядом. Она натянула свою куртку, спрятала руки в карманы и посмотрела на дом так, будто это была заражённая зона.
— Ну и нора, — хмыкнула она.
— Элитарий, — вздохнул я. — Лиз, когда зайдём, держи рот на замке. И глаза в оба. Если что-то пойдёт не так, беги к машине и уезжай. Без меня.
— Даже не начинай, Ким, — она смерила меня ледяным взглядом. — Я уже по уши в твоём дерьме. Если ты ляжешь, кто тебе укол поставит? Света с пирожками?
Она была права. Это было одновременно и утешительно, и пугающе.
Дверь нам открыл сам Артём. Знакомая рожа: молодой, смазливый, с прилизанными волосами и нервной ухмылочкой. На нём была рубашка с расстёгнутым воротом, дорогие часы и запах дорогого парфюма, смешанного с потом и страхом.
— Доктор Ким! — он схватил меня за правую руку, едва не вывернув её. — Спасибо, что приехали! Это… это просто пипец какой-то! Идёмте быстрее!
Он потащил меня в дом. Лиза двинулась следом, оглядываясь по сторонам.
Внутри дома был ад. Не метафорический, а вполне реальный. Музыка орала так, что стены дрожали. Какой-то модный диджей в наушниках стоял за пультом и яростно дёргал руками, словно отгоняя рой пчёл. На диванах, креслах и просто на полу лежали, сидели и танцевали люди. Молодые, накачанные ботоксом, обдолбанные чем-то и в алкогольном бесстыдстве. Девушки в платьях, которые стоили как крыло от самолёта, и при этом едва прикрывали то, что прикрывать полагалось. Парни в обтягивающих футболках, с пустыми глазами и челюстями, нервно жующими воздух.
И… порошок! Везде был белый порошок. На зеркальных столиках лежали аккуратные дорожки. В воздухе висел характерный химический запах, смешанный с дорогим табаком.
Твою же мать…
Примечательно, что никто из тусующих даже не обратил на нас внимания. Врач в белом халате? Да кому какое дело, здесь все друг другу врачи, пока есть деньги на нарколога.
Артём провёл нас через залу, отпихивая пьяных девиц, которые так и норовили повиснуть у меня на шее. Одна из них, блондинка с силиконовыми губами и взглядом мартовской кошки, лениво провела пальцем по моему плечу.
— Ой, а это кто? Новенький? Выглядит сурово… — она томно закатила глаза. — Люблю суровых.
— Отвали, — буркнул я, не сбавляя шага.
Лиза за моей спиной издала звук, похожий на шипение чайника. Ей явно хотелось вмазать блондинке, но профессионализм взял верх.
Мы поднялись на второй этаж. Здесь было тише. Музыка доносилась глухо, как из-под воды. Артём подвёл нас к массивной двери, обтянутой кожей, и замер.
— Он тут, — прошептал Артём, бледнея. — Я… я не могу туда войти. Там страшно, док. Реально страшно.
— Открывай, — я кивнул на дверь.
Он дрожащими руками повернул ручку и отошёл в сторону. Я толкнул дверь и вошёл.
Комната была стилизована под элитный кинотеатр. Огромный экран на стене, кожаные диваны, бар. Но экран не работал. А на диване, скорчившись в позе эмбриона, лежал парень.
Глеб. Сын крупного банкира. Я его знал по светской хронике, которую Лёха иногда листал в ординаторской от скуки. Красивый парень, наследник миллиардного состояния. Сейчас он выглядел как экспонат из кунсткамеры.
Глеб тяжело дышал. С каждым выдохом из его рта вырывалась струя чёрного дыма. Не пара, не тумана — именно дыма, густого, маслянистого, пахнущего жжёной резиной и чем-то сладким. Его лицо было серым, глаза закатились, а на шее проступали чёрные вены.
Но самое жуткое было не это. Самое жуткое было в «его руках».
— Господи, — выдохнула Лиза, хватаясь за рот.
Кости. Его кости росли. Прямо на глазах. Под кожей предплечий и кистей проступал рельеф, как при мраморной болезни — остеопетрозе, когда костная ткань уплотняется и вытесняет мозг. Но здесь происходило обратное.
Кости не уплотнялись, они разрастались. Остеофиты, костные шипы, прорывали мышцы и фасции, выпирая сквозь кожу, как белые, окровавленные колья. Пальцы Глеба стали длиннее, суставы вздулись, а из локтей торчали острые отростки, залитые кровью.
Это было воздействие осколка. Сто процентов. Мутация, переписывание кода, превращение человека в ходячий скелет с экзоскелетом.
— Это… это излечимо? — Артём заглядывал из-за двери, трясущийся и зелёный.
— Выйди и закрой дверь, — скомандовал я, подходя к Глебу. — Лиз, перчатки. Быстро.
Лиза, бледная как мел, но с каменным лицом, натянула перчатки. Она была профессионалом. Даже здесь, в этом аду, она оставалась медсестрой.
— Пульс есть, — она нащупала артерию на шее Глеба, стараясь не касаться чёрного дыма. — Нитевидный. Сто двадцать. Шок?
— Нет. Это аномальная тахикардия. Его тело работает на износ, пытаясь питать этот костный рост, — я склонился над парнем, всматриваясь в его искажённое лицо. Система перед глазами радостно пискнула:
Осколок Конструктора. Тот самый кусок, который переписывает плоть. И он где-то здесь. В этой комнате или поблизости. Именно он вызывает этот безумный рост костей. Глеб — просто инкубатор. И если осколок не остановить, парень просто лопнет, как тот чувак в канализации.
— Мне нужно сканирование, — пробормотал я, отступая от дивана. — Лиз, следи за ним. Если начнётся кровотечение изо рта, укладывай на бок. И не вдыхай этот дым. Я серьёзно.
— Куда ты⁈ — она схватила меня за руку. Правую, слава богу.
— Искать причину, — я высвободился. — Причину, а не симптомы.
Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох и активировал «Видение Аномалий». Открыл глаза.
Мир вокруг дёрнулся и сменил цвета. Розовый неон стал кроваво-красным, кожа диванов — гнилостно-зелёной, а чёрный дым изо рта Глеба превратился в пульсирующие щупальца тьмы, тянущиеся к центру комнаты. Вся комната была в паутине этих чёрных линий. Они сходились к одной точке внизу.
Пришлось спускаться в центральный зал, и там я увидел, куда ведут нити. К аквариуму у стены.
Он был огромный, встроенный в стену, подсвеченный голубым. Внутри плавали редкие рыбы. Какие-то неоновые тетры, рыба-хирург, и… огромный мурен. Но я смотрел не на рыб. Я смотрел на дно.
Среди кораллов и водорослей лежал камень. Серый, невзрачный булыжник. Но в режиме сканирования он пульсировал тёмно-багровым светом. Это был он. Осколок. Замаскированный под декорацию для аквариума. Хитро. Никто не догадается, что камешек на дне рыбьего дома — это древнее проклятие, способное превратить человека в ходячий костяной шип.
Я сделал шаг к аквариуму. И тут система взвыла:
Сущность-страж? Какая ещё сущность?
Я обвёл взглядом зал. Пусто. Людей было просто дохрена! И как мне понять, кто⁈
Вдруг, холод в левой руке усилился, превращаясь в обжигающий лёд и тут я увидел Её.
Она стояла прямо у аквариума. Рядом с диджейским пультом, который здесь, наверно, использовали для управления светом. Девушка. Вернее, нечто, принявшее облик девушки. Высокая, стройная, в длинном чёрном платье, которое казалось сотканным из той самой тьмы, что сочилась изо рта Глеба. Её кожа была белой, как фарфор, волосы — чёрными, как смола. Она была красива. Пугающе, нечеловечески красива.
Но у неё не было глаз. На том месте, где должны быть глаза, была гладкая, белая кожа. И всё же она «смотрела» на аквариум. Охраняла его.
Меня передёрнуло. Я видел аномалии, видел тени на улице, видел чёрную кровь в своих венах. Но это… это было что-то из другого масштаба. Существо, которое существует вне человеческого восприятия. Остальные видели просто пустое место. А я видел жнеца.
Старик боялся. Это было хуже, чем любой таймер смерти. Если этот извечный трус паникует, значит, пахнет керосином.
Но осколок был в шаге от меня. Трое суток жизни. Семьдесят два часа. И, что немаловажно, единственный шанс выжить для Глеба. И, возможно, для меня.
Я стоял, не дыша, и смотрел на Нее. На девушку без глаз. Она не двигалась. Просто стояла, словно статуя, и «смотрела» на камень в аквариуме.
И тут я совершил роковую ошибку. Я задержал взгляд на секунду дольше, чем следовало.
Она повернула голову.
Медленно. Плавно. Как хищник, почуявший добычу. Её белое, безглазое лицо обратилось ко мне. И хотя у неё не было глаз, я почувствовал, как она меня видит. Видит насквозь. Видит мою чёрную кровь, мой таймер, мой осколок.
А потом мир рухнул.
Звук исчез. Музыка с первого этажа, люди — всё пропало. Свет замер. Дискотечный лазер, бивший из-под потолка, застыл в воздухе красной иглой. Пылинки повисли в воздухе, как кристаллы. Время остановилось. Для всех, кроме нас.
Девушка без глаз сделала шаг ко мне. Её платье не шевелилось, ноги не касались пола. Она скользила по воздуху.
Она остановилась в метре от меня. Её белое лицо было абсолютно бесстрастным. И вдруг она улыбнулась. Улыбкой, в которой не было ни капли тепла, только холодная, расчётливая насмешка.
Она рассмеялась. Беззвучно, но я видел, как трясётся её плечи. Она была права. Я чувствовал это. Моя чёрная кровь, мои ледяные вены, мой таймер — всё это было жалкой попыткой системы впихнуть меня в новые рамки. А она… она была частью самого мира. Частью Того, Кто Ждёт.
И я ничего не мог ей сделать.
Сущность без глаз стояла в метре от меня, и от неё веяло такой первозданной пустотой, что хотелось провалиться сквозь пол. Её беззвучный смех ещё отдавался в черепе эхом, когда давление обрушилось снова. Только на этот раз это была не физическая атака. Это был тисками сдавленный разум.
Мой мозг словно решили пропустить через мясорубку. Перед глазами полыхнуло белым, а потом мир расплылся в красных пятнах. Левая рука, и без того ледяная, совсем онемела. Я с трудом удержался на ногах, хватаясь за барную стойку. Хрусталь, дорогой алкоголь, какие-то дурацкие зонтики для коктейлей — всё это стало опорой в разваливающемся мире.
В носу защипало. Я потрогал под носом рукой. Кровь. Тёплая, липкая, настоящая. Мелкие сосуды в глазах тоже не выдержали. Левый глаз залило красным, и картинка в нём поплыла, как в дешёвом 3D-кинотеатре без очков. Система перед глазами истерично мигала, выдавая ошибку за ошибкой, текст прыгал, и прочитать его было решительно невозможно.
Умереть с достоинством? На коленях и с носовым кровотечением на вечеринке сынков банкиров? Нет уж. Я всегда предпочитал умирать стоя. Или, на крайний случай, лежа на операционном столе, но так, чтобы до последней секунды делать свою работу.
Я подумал о Глебе. Понимал, что его грудная клетка с каждым вдохом меняла форму. Кости росли. Уже не только руки были изуродованы, рёбра тоже начали деформироваться, выпирая из-под кожи, как рама корабля из-под обшивки. Ещё немного, и они проткнут лёгкие. Или сердце. Или и то, и другое одновременно.
Я — врач. Я давал клятву. И пусть я циник, пусть во мне течёт чернила вместо крови, но есть вещи, которые я не умею. Я не умею бросать пациентов. Даже таких идиотов, как Глеб.
— Иди к чёрту, — прохрипел я, сплёвывая кровь на дорогой ковёр. — Я на приёме.
Сущность не ответила. Она просто усилила давление. Мой череп готов был треснуть, как перезревший арбуз. Колени подогнулись. Я рухнул на колени, хватаясь за стойку, чтобы не упасть лицом в лужу собственной крови.
Она была права. Я слабый. Но слабые выживают, если делают правильные вещи. И сейчас правильная вещь — это отвлечь эту тварь. Для неё я — открытая книга, я предсказуем. Я врач, значит, буду лечить. А что, если я сделаю что-то совершенно не медицинское? Что, если я сделаю то, чего она не ожидает?
Рядом со мной на стойке стоял хрустальный бокал. Полный. Водка. Лимон. Лёд. Классика элитного жанра. Я схватил его левой, мёртвой рукой. Пальцы не слушались, но адреналин — страшная штука. Он заставляет работать даже мёртвую плоть.
Я швырнул бокал в дальний угол комнаты, туда, где стоял огромный плазменный экран, выключенный и тёмный.
Бокал ударился о невидимую преграду. Или о стену. Мне было всё равно. Главное — звук. Хрусталь взорвался тысячей осколков, и в абсолютной тишине застывшего времени этот звук прозвучал как пушечный выстрел.
Сущность дёрнулась. Инстинкт. Реакция на неожиданный раздражитель. У неё не было глаз, но она воспринимала мир через вибрации, через звук, через пространство. И этот звук был неправильным. Резким. Бьющим по нервам.
Она на секунду отвлеклась. Всего на долю секунды. Этого хватило.
Я рванулся на верх, к Глебу. Казалось, что прошло всего пару секунд, и вот, я снова на втором этаже, а мои руки работают на автопилоте.
Глеб задыхался. Его горло распухало изнутри, кости сдавливали трахею. Коникотомия. Единственный шанс. Вскрыть шею ниже щитовидного хряща и вставить трубку, чтобы воздух шёл в лёгкие.
Скальпеля у меня не было. Зато был бокал, который я тут же разбил о тумбу. Взял осколок хрусталя с пола. Крупный, сужающийся к концу, как кинжал.
— Прости, дружище, — пробормотал я. — Это будет больно.
Я нащупал перстневидный хрящ. Провёл пальцем вниз, находя мембрану. Глеб дёрнулся, его глаза распахнулись. Он был в сознании. Он видел, как какой-то врач в окровавленном халате собирается резать ему горло осколком бокала.
Я надавил. Хрусталь вошёл в кожу с противным хрустом. Кровь брызнула фонтаном, ударив мне в лицо. Тёплая, солёная, с привкусом железа и страха. Я не остановился. Разрез. Расширение. Мембрана вскрыта. Я вогнал осколок глубже, формируя канал, а затем вытащил его и вставил в образовавшееся отверстие горлышко от разбитой бутылки из-под виски, которое валялось рядом на полу. Идеальный размер. Идеальная форма. МакГайвер отдыхает.
Воздух со свистом пошёл в лёгкие. Глеб закашлялся, из его рта пошли пузыри крови, но он задышал. Он жил.
Я отшатнулся, вытирая кровь с лица. Система перед глазами наконец-то сфокусировалась:
Двенадцать минут. Осколок в аквариуме. Мне нужно до него добраться. Сейчас.
Но когда я спустился, сущность уже ждала меня. Она смотрела на меня. Или делала вид, что смотрела.
Она взмахнула рукой. И меня ударило. Невидимой стеной. Мои ноги оторвались от пола, и я полетел назад, через всю комнату.
Удар о стену был сокрушительным. Я услышал хруст раньше, чем почувствовал боль. Ребро. Точно ребро. А потом боль пришла. Огненная, рвущая, такая, что в глазах потемнело. Левая сторона груди словно превратилась в один сплошной очаг агонии.
Я сполз по стене на пол, прижимая руку к боку. Дышать было больно. Каждый вдох давался с трудом, словно кто-то вставил мне в грудь раскалённые иглы. И самое паршивое — я чувствовал, как моё лёгкое сдувается.
Пневмоторакс. Ребро проткнуло плевру. Воздух выходит в грудную полость, лёгкое спадается, и если я не сделаю чего-то прямо сейчас, то через несколько минут мне будет уже всё равно, есть ли в моей крови лейкоциты или геометрия.
— Ким! — голос Лизы перекрыл музыку. Она стояла в дверях, её глаза были расширены от ужаса. Время возобновило свой ход. Музыка гремела, люди орали. — Саша, что…
Она не договорила. Потому что в этот момент входная дверь в центральный зал разлетелась в щепки.
Нет, серьёзно. Деревянные панели разлетелись, как картонные, а в проёме возникли люди в чёрной форме, в шлемах, с автоматами. СОБР. Спецназ. С дубинками, щитами и явным желанием кого-нибудь покалечить.
— Всем лежать! Руки за голову! Не двигаться! — рявкнул командир, направляя ствол куда-то в потолок.
Люди в комнате попадали на пол, кто-то закричал, кто-то попытался убежать, но был грубо повален на паркет. Паника, хаос, крики.
А в центре этого хаоса стоял он. Старший лейтенант Морозов. Та самая знакомая рожа. Только сейчас он был не в дешёвом костюме. Он был в бронежилете, с пистолетом в руке, и лицо у него было таким, будто он лично готов отправить меня на тот свет.
— Ким! — он увидел меня. Увидел окровавленного, с разбитым лицом, сидящего у стены, с осколком стекла в руке. — Какого хрена тут происходит⁈
Он навёл на меня пистолет. Его ребята тоже. Пять стволов смотрели мне в голову.
— Стоять! — заорал кто-то из спецназа. — Брось оружие!
Оружие? Я посмотрел на свою руку. Я всё ещё сжимал хрустальный осколок. Кровавый, зазубренный. Видимо, со стороны это выглядело так, будто я только что пытался зарезать сына банкира.
— Морозов, — я закашлялся. Кровь из лёгкого поднималась к горлу. Во рту был привкус меди. — Ты со своей бандой… вовремя.
— На колени! Руки за голову! — командир спецназа шагнул ко мне.
Я не двинулся. Я не мог. Если я упаду на колени, моё лёгкое сожмётся окончательно. Мне нужно было сидеть ровно. Дышать. Пытаться выжить.
— Я сказал на колени! — командир поднял автомат.
— Убери ствол, — прошипел я. — Я врач.
— Врач? — Морозов хмыкнул. Он подошёл ближе, окинул меня цепким взглядом. — Ты больше похож на маньяка, Ким.
Морозов смотрел на меня. Долго. В его глазах читалась борьба: желание надеть на меня наручники боролось с пониманием того, что тут что-то не так. Сущность исчезла. В момент, когда ворвался спецназ, она просто растворилась в воздухе, как дурной сон. Но следы её присутствия остались. В моей крови, в моих глазах, в костях Глеба.
— Лёгкое, — я прохрипел, указывая на свою грудь. — У меня пневмоторакс. Ребро проткнуло плевру. Мне нужна игла.
— Что? — Морозов нахмурился.
— Игла! — я заорал, и изо рта брызнула кровь. — Большой шприц! Я задыхаюсь, идиоты!
Спецназ переглянулся. Они явно не проходили подготовку к таким ситуациям. Маньяк-хирург, который требует шприц, чтобы лечить себя? Нет, такого в учебнике не было.
— Руки за голову! — повторил командир, но в его голосе уже звучало сомнение.
Моё зрение мутилось. Кислород не поступал в кровь. Моё правое лёгкое работало на последнем издыхании, а левое просто сдулось, как проколотый воздушный шарик. Таймер в углу зрения издевательски мигнул: «Срок: 14 дней 10 часов». Чёрт бы побрал этот таймер! Я не собирался умирать из-за какого-то сломанного ребра.
Рядом со мной стоял один из спецназовцев. Молодой, с пушкой наперевес и круглыми глазами. На его поясе висела кобура. Табельный ПМ. Мне не нужен был пистолет. Мне нужно было отвлечь этих идиотов, чтобы они не пристрелили меня, пока я буду себя калечить.
Я рванулся вперёд. Резко, как мог. Моя правая рука метнулась к кобуре. Парень от неожиданности даже отступил. Я выхватил пистолет, с силой швырнул его через комнату. Глухой удар металла о стену. Все дружно дёрнулись к летящему оружию. Секундное замешательство. И этих секунд мне хватило.
В кармане халата у меня всегда был шприц. Привычка, от которой я так и не смог избавиться. Не наркота, нет. Адреналин. На всякий случай. Я доставал его, когда не мог дойти до аппаратуры. Сейчас он спасёт мне жизнь.
Я вытащил шприц. Двадцать кубиков. Игла была толстой, грубой. Этим не в вену колоть, этим дырявить покрышки.
— Не двигаться! — заорал Морозов, наводя на меня ствол.
Я не обратил на него внимания. Я нащупал второе межреберье. Посредине ключицы. Там, где должен был выходить воздух. Глубокий вдох. Хлюпающий, булькающий выдох. Игла вошла в кожу с резким уколом. Я проткнул плевру. Воздух вышел с громким шипением. Моё лёгкое расправилось. Боль отступила. Не исчезла, нет, но стала терпимой.
Я сидел у стены, с торчащим из груди шприцем, окровавленный, бледный, и тяжело дышал. Спецназ стоял вокруг меня, как вкопанный. Они явно не знали, что делать. Арестовывать? Стрелять? Вызывать скорую?
— Вас используют, майор, — я посмотрел на Морозова. — Задержите меня. Но дайте закончить пациенту.
Морозов медленно опустил пистолет. Он смотрел на меня так, будто я — загадка, которую он не может разгадать. Циничный коп. Циничный врач. Мы оба стояли над трупом, который не вписывался ни в одну картину мира нормального человека.
— Ким, — его голос был тихим. — Ты арестован. За подозрение в покушении на убийство и хранение наркотиков.
— Каких наркотиков? — я хмыкнул. Кровь на губах лопнула, и по подбородку потекла новая струйка. — Это всё моё. Родное.
— Вставай, — он шагнул ко мне.
Я не двинулся. Я смотрел на него. И в этот момент что-то изменилось. Может, это было из-за того, что я терял сознание. Может, из-за шока. А может, из-за того, что я наконец-то начал видеть то, что другие не видели.
Я активировал «Видение Аномалий».
Мир вокруг дрогнул. Формы спецназовцев расплылись, цвета поблекли. А вот Морозов… Морозов стал ярче. Чётче. И я увидел то, что заставило моё идиопатическое сердце пропустить удар.
Под его бронежилетом, на груди, тускло светилась геометрическая татуировка. Точно такая же, как у Марата. Точно такая же, как у меня. Только его рисунок был другим. Более сложным. Более… древним.
Морозов — не просто коп. Он в игре.
— Ты… — я начал, но голос сорвался.
Он посмотрел на меня. И в его глазах мелькнуло что-то странное. Понимание? Удивление? Или просто отражение моего собственного ужаса?
— Я предупреждал, Ким, — тихо сказал он. — Ты не остановился. Теперь пойдёшь с нами.
Я молчал. Сидел у стены, с торчащим из груди шприцем, и смотрел на тусклое свечение под его курткой. Мир рушился. Аномалии больше не прятались. Они были повсюду. На улицах. В моргах. В реанимации. И теперь — в полиции.
Охота продолжалась. И я, со своей чёрной кровью и сломанным ребром, был в самом центре этого ада.
Если вам когда-нибудь казалось, что чувствовать себя идиотом — это неприятно, попробуйте посидеть на дорогущем паркетном полу элитного особняка, с торчащим из груди шприцем, окровавленным лицом и толпой омоновцев, которые целятся вам в голову. Ощущение, скажу я вам, так себе.
Концентрация адреналина в крови зашкаливала, но лёгкое, слава всем святым, потихоньку расправилось. Жить я, вроде бы, не собирался помирать. По крайней мере, не от пневмоторакса.
Морозов смотрел на меня. Его глаза — колючие, цепкие — сканировали меня, как рентген. Он явно прикидывал, застегнуть на мне наручники или просто пристрелить на месте, чтобы не мучились. А я сидел и думал, как бы мне так изящно свернуть этот акт, чтобы не получить пулю в лоб. Убеждать спецназ в том, что ты не маньяк, а жертва обстоятельств с аномальной плазмой, — задача, прямо скажем, не для слабонервных.
— Майор, — я попытался говорить ровно, хотя голос всё равно дрожал. — Убери ребят. Мы тут не режиссёрский дубль «Пилы» снимаем. Пациенту нужна помощь, а не ваши стволы.
Морозов чуть прищурился. Кивнул своим бойцам.
— Всем на выход. Оцепить периметр, никого не пускать. Даже мышь не должна проскочить. И вызовите… впрочем, никого не вызывайте. Я сам разберусь.
Спецназ, надо отдать им должное, сработал чётко. Секунда — и комната опустела. Только гулкое эхо тяжёлых берцев в коридоре и кучи «ропота» золотой молодёжи, которых вывели следом. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём. Ну, как вдвоём. Лиза стояла в дверях, бледная, как мел, и сжимала в руках пустой контейнер из-под моей «сыворотки». А на верху, на диване хрипел Глеб, который медленно, но верно превращался в экспонат музея патологической анатомии.
Морозов медленно подошёл ко мне. Присел на корточки. Его лицо было совсем рядом. От него пахло порохом, мокрым брезентом и какой-то вязкой, тяжёлой казёнщиной.
— Ты невозможен, Ким, — тихо сказал он. — Я видал всяких уродов, но чтобы хирург втыкал себе в грудь шприц на вечеринке губернаторского сынка… Это, понимаешь ли, уровень.
— Стараемся, — я криво усмехнулся, морщась от боли в рёбрах. — Профессиональная деформация. А ты, майор, что тут забыл? Неужели просто мимо проходил, услышал шум и решил заглянуть на огонёк?
Он не улыбнулся. Его взгляд скользнул по моему телу, задержался на левой руке, которую я по-прежнему прятал, словно парализованную клешню. Он видел. Он всё видел с самого начала. И эту тварь без глаз, и мою реакцию, и то, как я вытащил осколок из легкого.
— Встань, — скомандовал он, поднимаясь. — И пошли к твоему пациенту. Раз ты такой герой-одиночка, заканчивай начатое. А потом мы поговорим. Серьёзно поговорим.
Я с трудом поднялся. Шприц в груди качался, как какая-то жуткая антенна, но воздух больше не свистел. Жить можно.
Мы поднялись на второй этаж, я подошёл к Глебу. Парень был плох. Костные шипы всё ещё торчали из его предплечий, но рост, кажется, замедлился.
Глеб дышал через импровизированную трахеостому — горлышко от бутылки виски, надо же! — и смотрел на меня остановившимися, полными ужаса глазами.
— Держись, красавчик, — пробормотал я, осматривая раны. — Сейчас будет больно, но это лучше, чем стать ходячим кактусом.
Мне нужен был инструментарий. Нормальный. Но где его взять в этом храме порока? Я обернулся к Лизе.
— Лиз, поищи аптечку. В таких местах они обычно есть. Где-нибудь за баром или в подсобке. И мне нужна водка. Чистая, не эта парфюмерная дрянь из бокалов.
Лиза кивнула и метнулась к бару. Она не задавала лишних вопросов. Спасибо ей за это, ибо если бы она начала истерику, я бы её сам пристрелил. Морозов стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с каким-то странным, оценивающим интересом. Как покупатель, который присматривается к лотам на аукционе.
Лиза вернулась с белым пластиковым ящиком и бутылкой «Финляндии». Я открыл аптечку. Ну, разумеется. Йод, бинты, пластыри, активированный уголь и почему-то упаковка презервативов. Элитная медицина, чтоб её! Ни одного нормального зажима, ни иглодержателя. Зато я нашёл иголку с ниткой. Толстая, суровая нитка, которой хорошо шить паруса или подшивать валенки. Ну что ж, на безрыбье и рак рыба.
Я щедро плеснул водкой на руки, на иглу, на раны Глеба. Тот замычал, закатывая глаза.
— Лиз, держи его, — скомандовал я. — И следи за дыханием. Если задохнётся — стукни по груди.
Начался самый настоящий ад. Костные шипы пришлось обламывать. Это был отвратительный, хрустящий, мокрый процесс. Я ломал их у основания, стараясь не повредить крупные сосуды, а затем грубо зашивал раны. Суровая нитка рвала кожу, кровь текла ручьём, Глеб дёргался в конвульсиях, а Лиза сжала зубы и держала его, как жокей удерживает норовистого жеребца. Я работал быстро, злобно, на чистом адреналине и профессиональном автоматизме. Хирург из меня сейчас был как из говна пуля, но главное — остановить кровотечение и дать организму шанс.
Морозов молча наблюдал. Он не вмешивался, не комментировал. Просто стоял, как каменный истукан, и ждал. И в этом ожидании было что-то пугающее. Он не был просто копом. Он был кем-то другим. Тем, кто знал правила игры.
Через полчаса я закончил. Глеб лежал, бледный, как простыня, зашитый грубыми стежками, но живой. Дышал. Его пульс выравнивался, а кожа, хоть и была покрыта кровью и синяками, больше не серела.
Я выпрямился, хрустнув спиной. Боль в собственном ребре напоминала о себе, но я упорно её игнорировал. Подошёл к бару, налил себе стакан водки, залпом выпил. Обожгло, но хоть немного смыло привкус крови во рту.
— Ну, всё, — я поставил стакан. — Пациент стабилен. Теперь ты, майор. Какого хрена происходит?
Морозов уже вычистил аквариум. Тот самый серый камень лежал его ладони, но он был в перчатки. И осколок… не действовал на Морозова. Никакого свечения, никакой аномальной реакции. Просто булыжник.
— Как? — я не удержался. — Почему он тебя не прожигает?
— Потому что у меня нет предрасположенности, Ким, — Морозов убрал камень в небольшой свинцовый кейс, который извлёк из наплечной сумки. Щёлкнул замок. — Я не сосуд. Я — мусорщик.
Он повернулся ко мне. Лицо его было мрачным и усталым.
— Ты думаешь, ты один такой умный? Думаешь, никто не замечает, как люди сходят с ума, как рождаются мутанты, как по улицам бродят тени? Мы видим это. Моя контора видит. Неофициально, само собой. Официально нас не существует. Мы — отдел по борьбе с аномальными проявлениями при МВД. Звучит как бред, да? Но мы единственные, кто стоит между вами и концом света.
Я молча слушал. В голове всё смешалось: боль, усталость, водка и странная, липкая надежда.
— Мы собираем осколки, Ким, — продолжил Морозов, присаживаясь на край дивана, подальше от окровавленных ошмётков. — Но мы не можем их поглощать. Как и ты, мы не боги. Мы просто прячем их в свинцовые ящики. Прячем на складах, в бункерах. Но знаешь, в чём проблема? Свинец их не останавливает. Он лишь приглушает. Люди, которые работают рядом с хранилищами… они чокаются. Слышат голоса, режут вены, прыгают из окон. Эта дрянь ползёт наружу.
— И ты хочешь сказать, что я — решение? — я хмыкнул. — Я — ходячий пылесос?
— Ты — утилизатор, — Морозов посмотрел мне прямо в глаза. — Твоя кровь, твоя аномалия… она не просто вмещает осколки, она их перерабатывает. Ты снижаешь их активность. Ты, Ким, можешь делать то, чего не можем мы. Ты можешь вырезать заразу из людей, не убивая их. А мы можем закрыть тебе спину.
— Как мило, — я скрестил руки на груди, морщась от боли в сломанном ребре. — И в чём подвох? Уголовные дела? Кадровые вопросы?
Морозов усмехнулся. Улыбка вышла кривой, злой.
— Подвох в том, Ким, что ты уже труп. Твоя левая рука гниёт, а за тобой охотится всякая нечисть. Ты не выживешь один. Тебя либо сожрёт осколок, либо найдёт кто-то, либо ты просто лопнешь от собственной черноты. А я предлагаю тебе сделку. Ты лечишь важных людей. Тех, у кого проявляются аномалии. Тех, кого нельзя просто так запереть в дурдоме. Ты изымешь осколки, а я закрываю тебе все дела. И эксперименты в клинике, и труп в морге, и вот этот вот… массаж шейных позвонков сыну банкира.
Я замер. Вот оно. Предложение, от которого невозможно отказаться. Легализация. Прикрытие. Доступ к новым осколкам, которые дадут мне время. И всё это — в обмен на мою чёрную кровь и талант резать по живому.
— Дима меня сожрёт, — буркнул я. — Он уже в курсе моих художеств.
— Дмитрия Борисовича мы возьмём на себя, — Морозов махнул рукой. — У нас на него компромата больше, чем в твоём сейфе. Он будет молчать и петь хвалебные оды.
Я посмотрел на Лизу. Она стояла, прижавшись к косяку, и слушала наш диалог. Она почти ничего не понимала, но суть уловила: я продавал душу дьяволу в погонах. А она была свидетельницей.
— Лиза в деле, — сказал я твёрдо. — Она моя сообщница. Если меня закроют, её тоже. Ей нужен иммунитет.
Морозов скосил глаза на мою медсестру. Окинул её цепким, оценивающим взглядом.
— Она чиста. Аномалий нет. Будет прикрытием в клинике. Согласен.
— Согласен, — кивнул я.
И в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло. Не Старик, нет. Это была моя собственная, человеческая, циничная решимость. Я перестал быть просто жертвой. Я стал игроком. Грязным, замаранным в крови, но игроком.
Морозов поднялся, взял свинцовый кейс.
— Осколок я забираю. Он слишком опасен для тебя сейчас. Твоя интеграция и так скачет, как бешеная. Если ты проглотишь ещё один, точно свихнёшься. Но время на таймере я тебе добавлю. Система это оценит.
Он протянул мне руку. Я пожал её. Рукопожатие было холодным и крепким. Сделка с дьяволом состоялась.
Обратная дорога в клинику напоминала бред. Лиза вела машину, я сидел на пассажирском, привалившись к стеклу, и пытался не потерять сознание. Шприц из груди я вытащил, рану заклеил пластырем и замотал бинтом поверх рубашки. Выглядел я, наверное, как бомж, которого только что избили.
— Саша, — голос Лизы был хриплым. — Ты чего молчишь?
— Думаю, Лиз. Думаю о том, как быстро мы катимся в пропасть.
— Ты правда согласился на это? — она бросила на меня быстрый взгляд. В её глазах смешались страх и восхищение. — Работать на ментов?
— Я согласился выжить, — я закрыл глаза. — А кто нам платит — менты, мафия или инопланетяне — уже не принципиально. Главное, чтобы они закрывали глаза на мои методы.
Лиза замолчала. Машина неслась по пустым ночным улицам. Дождь снова пошёл, дворники мерно скрипели по стеклу. Я расслабился, чувствуя, как боль отступает. Система висела тихой плашкой: «Срок: 14 дней 10 часов». Осколок из аквариума я не поглотил, но Морозов обещал, что система зачтёт мне нейтрализацию. Впрочем, я ему не особо верил. Система была хитрой стервой.
— Лиз, — я приоткрыл один глаз. — Ты как?
— Нормально, — она сжала руль. — Только… Саша, я видела эту тварь. Без глаз. Она настоящая?
— Настоящее, чем мы с тобой, — я усмехнулся. — Привыкай. В нашем мире теперь много чего настоящего.
— А твоя рука… — она запнулась. — Она правда… мёртвая?
— Полумёртвая, — я приподнял левую кисть. Пальцы едва шевелились, но холод уже не был таким обжигающим. Система, похоже, адаптировалась. — Но я ей ещё порежу.
Лиза кивнула. Она не стала плакать или истерить. Она просто приняла это. Моя медсестра. Моя сообщница. Мой свидетелель. Чёрт, как же я был рад, что она рядом.
В клинику мы вернулись под утро. Город уже просыпался, первые лучи солнца пробивались сквозь тучи. На парковке было пусто, только мусорщики гремели баками. Мы зашли через служебный вход, стараясь не попадаться на глаза охране.
В ординаторской было тихо. Света, к счастью, уже ушла, оставив на столе записку: «Александр Сергеевич, я испекла пирожки с вишней! Они в холодильнике! Выздоравливайте!» И нарисован смайлик. Блин. Как можно быть такой милой в мире, где по улицам бродят жнецы без глаз? Мне аж стыдно стало. Она тут вяжет пинетки, а я антидоты из собственной черноты готовлю.
— Иди в душ, — скомандовала Лиза. — Я принесу чистую одежду.
— Лиз, мне надо проверить Вику, — я покачал головой. — Я должен убедиться, что сыворотка сработала.
— Ким, — она упёрла руки в бока. — Ты выжат как лимон. У тебя сломано ребро, ты потерял кровь, и ты пахнешь как свинарник. Три минуты. Душ. Потом палата.
Спорить было бесполезно. Я поплёлся в душ. Горячая вода обжигала кожу, смывая кровь, пот и остатки ночной жути. Левая рука под струёй воды медленно розовела. Не согревалась, нет, но хотя бы перестала быть похожей на кусок льда. Я стоял, прижавшись лбом к кафелю, и думал о Морозове. О его кейсе со свинцовыми стенками. О том, что теперь я на крючке. Но, чёрт возьми, это был хотя бы свой крючок.
Одевшись в чистый халат, я почувствовал себя человеком. Ну, почти. Левая рука всё ещё висела как чужая, но я научился её прятать. Достаточно глубоко сунуть в карман — и вот ты уже просто уставший врач, а не ходячий некроз.
Я двинулся к реанимации. В коридорах было пусто. Пациенты спали, медсёстры менялись сменами. Я прошёл мимо палаты Басманова, услышал его могучий храп, и невольно улыбнулся. Старый вояка. Он даже не подозревал, какому миру принадлежит его хирург.
У двери 404 палаты стоял охранник. Не Сергей, а какой-то молодой парень, новый.
— Где Сергей? — спросил я, доставая бейдж.
— Подменили, — парень зевнул. — Его Дима… Дмитрий Борисович вызвал. Разнос устраивал.
— Понятно, — я кивнул. — Открывай.
Парень приложил карточку. Замок щёлкнул. Дверь открылась.
И я замер на пороге.
Палата была пуста.
Кровать, на которой лежала Вика, была расправлена. Простыни — чистые, белые. Аппарат ИВЛ отключён, трубки смотаны и висят на штативе, как змеиная кожа. Мониторы молчали, показывая ровную линию. Никакой Вики. Никаких проводов. Никаких чёрных узоров на стенах.
Она исчезла.
— Какого… — я шагнул вперёд, чувствуя, как сердце снова проваливается в пятки.
На кровати, прямо на белой подушке, лежал лист бумаги. Нет, не бумаги. Это была салфетка из-под обеденного стола. И на ней, крупными, корявыми буквами, написано послание. Красным. Я подошёл ближе, взял салфетку.
Это была кровь. Её кровь. Я узнал этот запах — сладковатый, с лёгкой примесью гнили и чего-то химического. Буквы были неровными, дрожащими, словно она писала их в спешке или в агонии.
«Она забрала меня. Скоро все начнется».
Я смотрел на эти слова. Кровь на салфетке уже подсохла, стала бурой. «Она». Тварь без глаз. Сущность-страж, которая растворилась в воздухе, когда ворвался спецназ. Она не просто охраняла осколок. Она забрала носителя. Она забрала Вику.
Система перед глазами взорвалась каскадом красных предупреждений:
Потерян. Она забрала её. Вика, несчастная девчонка, которая просто попала под раздачу, теперь в лапах у той жуткой белой твари. А «Скоро все начнется»? Что начнется? Сборка? Дверь? Конец света?
Я сжал салфетку в кулаке. Бумага хрустнула, кровь осыпалась на пол. Левая рука снова заледенела, чёрная вена запульсировала на запястье, словно реагируя на мой страх.
— Эй, доктор! — окликнул меня охранник из коридора. — Вы в порядке?
Я обернулся. Лицо моё, наверное, было тем ещё зрелищем, потому что парень побледнел и отшатнулся.
— Вызывай Дмитрия Борисовича, — ровно сказал я, хотя внутри всё рвалось наружу. — И Морозова. Срочно.
— Кого? — не понял охранник.
— Обоих, идиот! — рявкнул я. — Живо!
Я вышел в коридор. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Таймер в голове тикал, отсчитывая мои четырнадцать дней. Я думал, что заключил сделку. Я думал, что взял ситуацию под контроль. Но я ошибся. Игра только началась. И ставки в ней были не просто жизнь или смерть. Это была ставка на всё человечество.
Я не ответил. Просто стоял и смотрел в окно, за которым наступал новый день. День, который мог стать последним.
Кофемашина в ординаторской сдохла. И, что характерно, сделала это с тихим, презрительным бульканьем, словно выплюнула последнее, что думала о нашем коллективе. Я стоял перед ней, прижимая к боку левую руку — ту самую, которая давно превратилась в кусок мраморного мяса — и смотрел на лужу бурой жижи, медленно стекавшей по капельному лотку на пол.
— Ну конечно, — пробормотал я, тяжело опускаясь на стул. — Только так. Апокалипсис на носу, тени по улицам бродят, а главная трагедия — это то, что экспрессо больше нет.
На первый взгляд, утро должно было быть обычным. Ну, насколько обычным может быть утро хирурга, у которого в груди тикает таймер, в венах течёт дёготь, а половина тела мутирует в геометрическую аномалию. Но клиника сегодня гудела особенно нервно. Словно потревоженный улей, в который кто-то швырнул дымовую шашку. Слухи о вчерашнем массовом обмороке разрослись до размеров эпоса: от утечки нервно-паралитического газа до пришествия инопланетного паразита. И во всех этих теориях заговора фигурировал я. Доктор Ким. То ли спаситель, то ли главный разносчик чумы.
Дверь распахнулась. Влетела Света. Глаза в пол-лица, щёки румяные, а в руках — огромная кружка, от которой валил пар.
— Александр Сергеевич! — она поставила кружку прямо передо мной, едва не смахнув на пол гору историй болезней. — Я знаю, что машина сломалась! Я сходила в ларёк! Вот, растворимый, но три в одном! Там сливки и много сахара, вам надо восстанавливать силы!
Она смотрела на меня так, будто я — раненый рыцарь, вернувшийся из крестового похода. А не опухший от недосыпа и побоев тип с торчащими из-под ворота пластырями. Её забота была такой искренней, такой уютно-домашней, что мне захотелось то ли расплакаться, то ли сбежать на Северный полюс. Я ведь точно знал: если она узнает, что течёт по моим венам, она не кофе мне принесёт, а осиновый кол.
— Спасибо, Светик, — я попытался улыбнуться, но губы слушались плохо. — Ты спасительница. Без этого я бы точно помер.
Она зарумянилась ещё сильнее, хотела что-то добавить, но в этот момент в дверях возникла Лиза. Моя сообщница. Моя совесть. Мой персональный надзиратель с глазами цвета грозового неба.
— Света, — голос Лизы был ровным, но в нём звенел металл, — больной Басманов просил его подмыть. Ты же не хочешь, чтобы наш VIP жаловался?
— Ой! — Света вздрогнула, как от удара током. — Конечно, я сейчас! Александр Сергеевич, вы пейте, пока горячее!
Она упорхнула, оставив за собой шлейф ванильного геля для душа и неловкости. Лиза закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и скрестила руки на груди. Посмотрела на меня. Долго. Внимательно. От этого взгляда мне захотелось вжаться в стул.
— Как ребро? — спросила она тихо.
— Держится, — я сделал глоток отвратительного растворимого кофе. Горячо, сладко, приторно. Самое то, чтобы замаскировать привкус тлена во рту. — Кости ещё не вылезли наружу, считай, победа.
— Ты бледный, как простыня, Ким. И потеешь. — Она оттолкнулась от двери, подошла ко мне. Её пальцы легли мне на лоб. Холодные, гладкие. — Температуры нет. Но ты горишь изнутри. Это… из-за того?
Она кивнула на мою левую руку. Ту, которую я привык прятать. Но сейчас, в тесной ординаторской, под её строгим взглядом, прятать было бессмысленно. Я устало вытащил конечность из кармана.
За ночь она изменилась. Нет, она не отвалилась, как я втайне надеялся. Она стала… плотнее. Серая кожа теперь казалась не просто мёртвой, а литой, словно её покрыли слоем цемента. И вены. Чёрные линии расползлись дальше, добравшись уже до локтя. Они пульсировали. Медленно, тяжело, выбивая дрожь в костях.
А ещё, Лиза теперь всё знала. Не знаю, каким Макаром она верила каждому моему слову, но знала. Может, у нее беда с башкой? Ну… услышав такую правду, я бы точно сдал человека в психушку. Но нет, Лиза оказалась… странной.
— Интеграция, — я сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. — Она ускоряется.
— Но ты же не поглощал новый осколок! Морозов забрал тот, из аквариума! — Лиза опустилась рядом на корточки. Её лицо было в сантиметре от моего. Запах её духов, терпкий и горьковатый, смешался с запахом дешёвого кофе. — Почему тогда?
— Потому что реальность перенастраивается, Лиз, — я усмехнулся, глядя в её испуганные глаза. — Я не просто батарейка. Я — приёмник. И кто-то на том конце провода крутит ручку настройки, пытаясь поймать волну. А моё тело просто пытается не лопнуть от напряжения.
Я говорил метафорами, но правда была куда мерзопакостнее. И система решила напомнить мне об этом прямо сейчас.
Прямо посреди висящего в воздухе пылинками солнечного света, интерфейс перед глазами дёрнулся. Он всегда висел там, как полупрозрачная плашка из игры, строгий и цифровой. Но сейчас он мигнул. Красные буквы таймера на секунду расплылись, превратившись в мешанину пикселей, а затем… собрались обратно. Но уже в другие символы.
«タ イ マ ー: 1 3 日 1 8 時 間»
Я моргнул.
Что за дерьмо? Иероглифы? Серьёзно? Моя внутренняя система решила прикинуться аниме-персонажем?
— Саша? — голос Лизы вернул меня в реальность. — У тебя глаз дёргается. И зрачок расширился.
— Всё нормально, — я протёр лицо правой рукой. — Просто подумал, что старею. Глаза шалят.
Враньё. И она это знала. Но промолчала. Потому что в этот момент моё тело решило устроить мне проверку на прочность.
Оно началось как лёгкий дискомфорт. Знакомая боль в сломанном ребре. Я уже привык к этой тупой, ноющей злости в левом боку. Но потом боль изменилась. Она стала острой. Резкой. Словно кто-то взял ножовку и начал с остервенением пилить мне кость изнутри.
Я охнул, согнувшись пополам. Кружка с кофе звякнула о пол, расплёскивая бурду по линолеуму.
— Саша! — Лиза вскочила, хватая меня за плечи.
Я не мог ответить. Я задыхался. Моё лёгкое… что-то происходило с моим лёгким. Я чувствовал, как там, внутри, срастается ребро. Но срастается неправильно. Не так, как написано в учебниках по травматологии, где костная мозоль аккуратно заполняет трещину. Моя кость росла. Она удлинялась, искривлялась, и её острый, зазубренный конец медленно, с хрустом, прорывался сквозь мышечную ткань, царапая плевру.
— Кость… — я выдавил это сквозь стиснутые зубы, хватаясь за левый бок. — Она режет меня изнутри.
— Ложись! — скомандовала Лиза, пытаясь уложить меня на кушетку. — Я попрошу сделать рентген!
— Никакого рентгена! — я оттолкнул её, правда, правой рукой, потому что левая уже намертво приросла к рёбрам, пытаясь сдержать внутренний пожар. — Увидят лишнее. Мне нужно… нужно подождать. Система адаптируется.
Это был чистый бред. Система не адаптировалась. Система жрала меня заживо. Интеграция без новых осколков означала, что мой организм начал самостоятельную переработку. Я становился аномалией. Моё тело пыталось мутировать, выстроить новую архитектуру, и ему было плевать, что для этого нужно распотрошить мне лёгкое.
К счастью — или к несчастью — мне не пришлось долго терпеть эту агонию. Из коридора раздался истошный вой сирены. Не учебной тревоги, а настоящей. Той самой, что означает: кто-то сейчас отдаст концы, если мы не успеем.
Боль в боку отступила, уступив место адреналину. Я разогнулся. Хрустнул позвоночник. Ребро всё ещё ныло, но острый кусок кости, кажется, застрял в мышце, перестав драть плевру. Мелочи жизни.
— Приёмник, — я кивнул Лизе. — Пошли.
Мы выскочили в коридор. Там царил хаос, свойственный любой экстренной госпитализации, только умноженный на паранойю вчерашнего дня. Санитары катили каталку. На каталке лежал человек. Вернее, то, что от него осталось.
Бездомный. Классический клиент травмпункта районной больницы, но никак не элитной «Медисферы». Грязные лохмотья, сбитые в колтуны волосы, лицо, покрытое коркой запёкшейся крови и дорожной пыли. Запах стоял соответствующий: моча, дешёвый алкоголь, гарь и почему-то тухлая рыба.
— Сбили! — крикнул Санитар Валера, толкая каталку к реанимации. — Прямо под входом! Фура не затормозила, уехала. Мы его с асфальта соскребли!
Дежурный врач, Паша, уже натягивал перчатки, бегом двигаясь рядом с каталкой. Его лицо было серым.
— Зрачки не реагируют, — бросил он, рывком расстёгивая лохмотья на груди бродяги. — Дыхание агональное. Челюсть сломана, черепно-мозговая тяжёлая. Обширное кровоизлияние. Готовьте интубацию, но… блин, он уже труп.
Я остановился в двух шагах от каталки. Система перед глазами бешено мигала, иероглифы сменялись красными предупреждающими символами, а потом вдруг замерла. Чётко. Ясно. Как приговор. И на русском, к слову!
Внимание! Биомасса содержит частицы проклятого материала.
Аномалия: инородное ядро (класс: неизвестен)
Статус: критический
Рекомендация: изъятие невозможно без летального исхода.
Проклятый материал…. Я шагнул вперёд, оттесняя Пашу.
— Отойди, — бросил я.
Паша обернулся, глаза расширились от удивления.
— Сань, ты чего? Тут чистая нейрохирургия, ему уже ничто не поможет, мозг в кашу…
— Я сказал, отойди! — я рявкал так, что связки заломило. Мой голос звенел в внезапно затихшем коридоре. — Валера, держи ноги! Лиза, скальпель! Прямо сейчас!
— Ким, ты сдурел⁈ — Паша попытался схватить меня за плечо, но я увернулся. — Это же не операционная! Тут нет стерильности, мы даже кровь не подготовили!
— Ему не нужна кровь, — процедил я, срывая с каталки остатки рваной рубахи бродяги. — Ему нужен кардиоторакальный доступ. Немедленно.
Я не узнавал себя. Или, может, узнавал, но того себя, который существовал до того, как в моей крови появилась геометрия. Внутри меня пела струна. Холодная, чужая, стальная. Инстинкт Хищника, который почуял добычу. Или инстинкт Хирурга, который увидел единственный шанс выжить.
Лиза не стала спорить. Она была профессионалом. Если Ким говорит «скальпель» — значит, скальпель. Она сунула мне в руку рукоятку. Я сжал её. Правая рука не дрожала.
— Давление падает на ноль! — крикнула медсестра из-за монитора. — Асистолия!
Он умирал. Его сердце останавливалось. И я должен был его вскрыть. Прямо здесь, на заляпанной кровью каталке, под рёв сирен и в окружении охреневших коллег. В стиле Грегори Хауса, только вместо викодина у меня в крови была чума, а вместо остроумия — паника и тупая решимость.
Я провёл скальпелем по грудной клетке. Грубо. Быстро. Кожа разошлась, обнажая жёлтый жир и мышцы. Крови было мало. Сердце не качало. Я резал так, словно разделывал тушу на рынке, не заботясь о красоте разреза. Торакотомия. Четвёртое межреберье. Разрез. Расширитель. Хруст хрящей.
— Боже мой, Саша, что ты делаешь… — прошептала Лиза за моей спиной.
Я раздвинул края раны. Увидел лёгкое. Обмякшее, безжизненное. И сердце. Оно висело в околосердечной сумке, как сдувшийся баллон. Но что-то было не так. Что-то было абсолютно, фундаментально неправильным.
Сердце не должно так выглядеть.
Вместо тёмно-красной, гладкой мышцы, перекартированной жировыми полосками, я увидел сеть чёрных, пульсирующих каналов. Они опутали миокард, как корни дерева, вгрызаясь в ткань. А в самом центре, там, где должен быть левый желудочек, пульсировало нечто.
Чёрный кристалл.
Он был размером с грецкий орех, неправильной, многогранной формы, словно кто-то вырезал его из цельного куска обсидиана. И он сиял. Тусклым, нездешним багровым светом. С каждым пульсом этого света, сердце бродяги дёргалось. Сокращалось. Не потому, что так хотела вегетативная нервная система. А потому, что кристалл качал через него какую-то чужеродную энергию.
Система перед глазами взорвалась алертами:
Я застыл со скальпелем в руке, глядя на этот стучащий кусок тьмы в человеческой груди. Какой выбор? Вытащить — и мужик помрёт на месте. Ну, то есть совсем помртё, без вариантов реанимации. Оставить — и через двенадцать минут эта милая чёрная геометрия сожмётся, кристалл впрыснет в кровь порцию информационного яда, и бродяга встанет с каталки в виде чего-то такого, от чего чумная Вика покажется мишкой Тедди.
— Саша… — голос Лизы дрогнул. Она тоже увидела. Она стояла рядом, держа расширитель, и её глаза были полны такого ужаса, какого я не видел даже вчера в том особняке. — Что это за дрянь в его сердце?
— Это не его сердце, Лиз, — тихо сказал я. — Это чужое. Оно им управляет.
Я смотрел на кристалл. Он манил. Он пульсировал в такт моему таймеру. Моя чёрная кровь в венах завибрировала, отзываясь на зов «родственника». Левая рука снова заледенела, боль в боку отступила, сменившись зудом. Моё тело хотело этот кусок. Оно жаждало поглотить его, получить новые часы жизни, новую порцию безумия.
Но я же врач. Я давал клятву. Не навреди. Если я вытащу кристалл — я убью человека. Пусть бездомного, пусть обречённого, но человека. А я не палач. Пока ещё нет.
— Давление ноль! — снова крикнула медсестра.
Тело на каталке дёрнулось. Спина выгнулась дугой. Чёрные вены на груди бродяги вздулись, начиная расползаться по шее вверх, к лицу. Мутация уже пошла. Двенадцать минут? Чёрт возьми, система снова занизила прогноз! У нас оставались секунды.
— Адреналин! — заорал Паша, пытаясь вклиниться. — Двойная…
— Не смей! — я перехватил его руку. — Это не поможет!
— Ким, ты совсем спятил⁈ — Паша был на грани истерики. — Он почти мёртв! Что ты творишь⁈
Я не слушал. Я смотрел на кристалл. Если я его оставлю, этот парень превратится в монстра прямо посреди приёмного отделения. И начнёт крушить всё вокруг. Если вытащу — я стану убийцей.
Но что, если есть третий путь? Что, если я смогу… перешить?
Безумная идея. Абсурдная. Хирургическая ересь. Но в моём мире ересь давно стала нормой. Моя кровь — антидот. Моя кровь подавляет аномалии. Что, если я смогу ввести свою плазму прямо в кристалл? Не вырезая его, а… отравив? Выключив его управление, но оставив функцию поддержания жизни?
Я сунул руку в карман халата. Пустой шприц. Тот самый, двадцатикубовый, который я использовал для пневмоторакса. Он был пуст. Но у меня была кровь. Моя, чёрная, густая.
— Лиза, — я протянул ей скальпель. — Держи расширитель. Шире. Мне нужен доступ.
— Саша, что ты задумал? — её голос дрожал, но руки, державшие металлические крюки, были тверды.
— Я собираюсь сделать ему переливание, — я снял крышку с иглы шприца. Левой рукой. Мёртвой рукой. Она слушалась. Система будто подталкивала меня. — Самое экзотическое переливание в истории медицины.
Я прижал иглу к своей чёрной вене на левом локте. Вогнал её внутрь. Боли не было. Тяну поршень на себя. В цилиндр шприца утекает тьма. Десять кубиков. Пятнадцать. Двадцать. Моя голова закружилась, но таймер в глазах радостно мигнул, показывая компенсацию.
Я вытащил иглу из своей руки. Кровь в шприце не была похожа на кровь. Она была как жидкий гранит, тяжёлая и маслянистая, с едва заметным зелёным отливом. Антидот. Или яд. Сейчас мы узнаем.
— Готовься к компрессии, — сказал я Лизе. — Если его сердце остановится, жми на грудь со всей дури.
Я наклонился над вскрытой грудной клеткой. Кристалл пульсировал всё быстрее. Чёрные корни уже добрались до аорты. Пора.
Ввёл иглу прямо в центр чёрного кристалла.
Сопротивление было нулевым. Игла вошла, как в масло. Я надавил на поршень. Медленно. Каплю за каплей вгоняя свою мутировавшую плазму в чужое ядро.
А вот реакция была мгновенной.
Кристалл будто бы взвыл. Не звуком — вибрацией, которая отдалась у меня в зубах. Из раны брызнула чёрная субстанция, смешанная с моей тёмной кровью. Тело бродяги снова выгнулось, из горла вырвался хрип, похожий на лязг ржавых петель.
— Давление! — заорал Паша, глядя на монитор. — Пульс есть! Нестабильный, но есть!
Я смотрел на кристалл. Моя кровь растворяла его. Багровое свечение тускнело, чёрные грани трескались, как лопнувший лёд. Но вместе с кристаллом гасло и сердце. Оно билось всё слабее, сбивчиво, как заглохший мотор.
— Ещё! — шептал я, давя на поршень до упора. — Давай, сука, работай!
Кристалл лопнул. Внутри груди раздался тихий, противный хруст. Осколки тьмы распались, растворяясь в моей крови. А сердце… сердце остановилось.
Прямая линия на мониторе. Пронзительный писк.
— Асистолия!
Я стоял над ними, сжимая пустой шприц. Внутри была пустота. Я убил его? Я только что уничтожил единственную вещь, которая заставляла его сердце биться, и заменил её на… что? На надежду?
— Адреналин! — крикнул я, кидая шприц на пол. — Внутрисердечно! Прямо сейчас!
Паша, который стоял в ступоре, очнулся. Схватил ампулу. Вскрыл. Набрал. Вколол в обнажённое сердце.
Одна секунда. Две. Три. Писк монитора не прекращался. Лиза продолжала качать, пот катился по её лицу. И вот тогда моё сломанное ребро решило напомнить о себе. Острый обломок, который царапал мне лёгкое, вдруг провалился глубже. Боль была такой, что я зашатался, хватаясь правой рукой за край каталки. В глазах потемнело.
Но я не упал. Потому что в этот момент на мониторе появилась зубчатая линия.
Не прямая. Зубчатая. Широкая, уродливая, но живая. QRS-комплекс. Систола.
— Есть пульс! — выдохнула Лиза, откидываясь назад. Её руки дрожали. — Господи… есть пульс.
Я смотрел на вскрытую грудь. Сердце билось. Само. Без чёрного кристалла. Моя кровь, введённая в ткань миокарда, как будто заменила собой утраченный стимулятор. Аномалия подавила аномалию, но не уничтожила носителя. Тьма отступила, оставив после себя лишь странные чёрные шрамы на ткани сердца.
— Закрывайте, — прохрипел я, сползая по каталке на пол. Боль в боку пульсировала в такт моему сердцу. — Шейте. Быстро.
Мир расплывался. Таймер в глазах снова выдал каскад иероглифов, потом сменил их на привычные цифры: «13 дней 15 часов». Я добавил себе время. Я спас человека. Но я точно знал, что заплатил за это гораздо больше, чем просто кровью.
Я сидел на грязном полу приёмного отделения, прислонившись спиной к стене, а вокруг меня бушевала обычная больничная жизнь: Паша накладывал швы, Лиза командовала медсёстрами, кто-то кричал, кто-то плакал. А я думал о том, что кристалл в сердце бродяги — это не просто случайность. Кто-то поместил его туда. Кто-то проводит эксперименты.
И этот кто-то очень скоро придёт за мной.
Знаете, в чём главная проблема медицинской этики? Она написана для идеального мира. Для мира, где пациенты не превращаются в ходячие костяные ежи, а вены хирурга не перекачивают жидкий обсидиан. Гиппократ, великий старикан, явно не предусматривал варианта, когда твой пациент вот-вот взорвётся, забрав с собой половину приёмного отделения.
Я сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел на бродягу. Тот хрипел, его грудная клетка ходила ходуном, а чёрные вены под кожей пульсировали всё быстрее. Моя временная инъекция лишь притормозила мутацию. Кристалл в его сердце понял, что его травят, и теперь вдавливал педаль газа в пол. Двенадцать минут? Да у нас оставалось от силы пять. Может, даже меньше.
Система перед глазами истерично мигала, подсвечивая красным таймер: «13 дней 15 часов». Если эта тварь вырвется наружу, мой таймер можно будет смело обнулять.
— Ким, — Паша стоял надо мной, весь в крови, с трясущимися руками. В его глазах читался классический вопрос: «Мы что, в аду?». — Что дальше? Он же… он же сейчас лопнет.
— Не лопнет, — я с трудом поднялся на ноги. Сломанное ребро ныло, но адреналин — отличный анальгетик. Я окинул взглядом разгромленный коридор. Лиза сжав челюсти, держала расширитель. Санитар Валера переминался с ноги на ногу, боясь отойти. И где-то там, в глубине клиники, бегала Света с пирожками.
Мне нужно было решение. Быстрое. Грязное. Абсолютно невозможное с точки зрения нормальной медицины.
— Лёха! — заорал я так, что связки едва не лопнули.
Из-за спин столпившихся медсестёр вынырнул мой друг. Бледный, с вытаращенными глазами, но живой.
— Чего орать-то? — он подбежал ко мне, шепотом матерясь. — Я тут уже чуть концы не отдал от твоих фокусов, Сань!
— Слушай меня внимательно, — я схватил его за отворот халата, притянув к себе. Говорил быстро, чеканя слова. — В морге, в третьем холодильнике, лежит донорское сердце. Из областной, который нам привезли позавчера. Группа третья отрицательная. У нашего пациента, скорее всего, вторая положительная, но мне плевать. Неси его сюда. Быстро!
Лёха уставился на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Причём голова с ушами летучей мыши.
— Сань, ты сбрендил? — зашипел он. — Оно несовместимое! У него отторжение пойдёт в ту же секунду! Ты его убьёшь!
— Я его сейчас спасу! — рявкнул я в ответ. — Я сделаю ему плазмофильтрацию прямо на столе. Очищу кровь от антител. Свою плазму волью. Я смогу обмануть систему, Лёха! Но без насоса у меня нет времени! Неси сердце, или этот мужик превратится в хрен знает что и порвёт нас всех на лоскуты!
Лёха замер. Секунду смотрел мне в глаза. Видимо, увидел там что-то такое, что заставило его поверить. Или просто решил, что спорить с маньяком — себе дороже. Он кивнул, развернулся и рванул в сторону лестницы, сбивая на ходу зазевавшихся врачей.
Я повернулся к Паше и Лизе.
— Готовьте лоток с инструментами. Обшивайте поле. Лиза, мне понадобится твой профессионализм. Будешь ассистировать.
— Саша, — голос Лизы дрожал, но руки, державшие крюки, были каменными. — Ты же понимаешь, что пересадка сердца в приёмном отделении, на каталке, без аппаратуры… Это же…
— Это неотложная этика, Лиз, — я устало усмехнулся. — Когда выбор стоит между «сделать невозможно» и «все умрут», мы выбираем «невозможно». Привыкай.
В этот момент над моим ухом раздался томный вздох. Я аж вздрогнул. Прямо за моим плечом, будто из ниоткуда, материализовалась Анастасия. Пациентка с воспалением лёгких и воспалённым же мозгом. Халат она так и не удосужилась застегнуть, и её слишком откровенная ночная сорочка сейчас контрастировала с залитым кровью полом просто кричащим диссонансом.
— Доктор Ким… — она прижала руку к груди, и её глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. — Вы такой решительный. Такая власть над жизнью и смертью… Это так возбуждает. Может, после того как вы тут закончите, вы проверите мой пульс? Он такой частый, когда вы рядом…
Я медленно повернулся к ней. Левая половина моего лица, наверное, была заляпана кровью бродяги, а правая — моей собственной. Выглядел я, как Фредди Крюгер после смены на мясокомбинате.
— Анастасия, — прошипел я, склоняясь к ней. — Если вы сейчас же не уберётесь в палату, я лично пересажу вам сердце этого бродяги. Без наркоза. Вам понятно?
Она пискнула, её румянец сменился меловой бледностью, и она растворилась в воздухе быстрее, чем улики с места преступления.
— Любовь зла, — хмыкнула Лиза за моей спиной. Было в её голосе что-то болезненно-едкое. Ревность? Вот только времени разбираться с чужими комплексами у меня не было.
Тридцать секунд показались тридцатью годами. Но вот загрохотали шаги, и в коридор влетел Лёха. В руках он сжимал стерильный бокс, из которого валил холодный пар.
— Держи! — он чуть не уронил бокс мне на ноги. — Я хладагент даже не снял! Сань, если нас поймают за воровство донорских органов, нас посадят. Вместе. В одну камеру.
— Не поймают, — я вскрыл бокс. Там, на ложе из льда, лежало сердце. Чужое. Несовместимое. Но живое. Или то, что должно было стать живым.
Я повернулся к каталке. Время вышло. Бродяга больше не хрипел. Его тело начало неестественно выгибаться. Кожа на груди лопнула, и наружу показались концы чёрных рёбер, похожих на клешни. Кристалл внутри пульсировал багровым светом, заливая всё вокруг зловещим свечением.
— Лёха, держи его ноги! Валера, навались на плечи! Лиза, скальпель! — команды слетали с моих губ автоматически.
Я не стал церемониться. Вскрыл грудную клетку шире. Косторезы в ход не пошли — не было времени. Я просто вложил в удар скальпеля всю ярость и весь вес своего тела. Хруст. Кровь брызнула фонтаном, залив мне лицо, но мне было плевать.
Вот оно. Сердце. Опутанное чёрной сетью, с пульсирующим ядром в центре.
— Стетоскоп мне! — рявкнул я.
Лиза сунула мне в уши трубку. Я прижал мембрану к своей груди. Своё сердце билось тяжело, гулко. А потом я переключился на пациента. Тишина. Только свист воздуха в разорванной плевре.
Решение принято. Я не дам ему стать монстром.
Скальпель скользнул по тканям, отсекая аорту и лёгочные вены. Я вырезал кристалл вместе с сердцем. Это было грубо, топорно, но эффективно. Как только чужеродный орган покинул грудную клетку, тело бродяги обмякло.
Прямая линия на мониторе. Пронзительный, бесконечный писк.
— Асистолия, — констатировал Паша бледными губами. — Мы его потеряли.
— Заткнись и готовь канюли! — я бросил заражённое сердце в тазик, который Лиза тут же накрыла простынёй. — Лиза, подавай донорское!
Она выхватила сердце из бокса. Холодное, склизкое, абсолютно не подходящее этому человеку. Но это был насос. А мне нужен был насос.
Я уложил донорское сердце в пустую грудную клетку. Начал сшивать. Нить рвалась. Кровотечение было жутким, сосуды не держали форму. У нас не было зажимов, не было аппаратуры для обхода. Паша стоял столбом, не зная, за что хвататься.
— Ким, он же истечёт кровью! — кричал Паша. — Аорта не держит!
— Держи крюки! — я оттолкнул его.
Мои пальцы двигались с бешеной скоростью, но этого было мало. Кровь текла. Моя левая рука, мёртвая и холодная, вдруг дёрнулась. Система перед глазами вспыхнула новым сообщением:
Я посмотрел на свою левую руку. Чёрные вены вздулись под серой кожей. Они манили. Они предлагали.
— Какого хрена, — пробормотал я. Ну а что? Терять мне было нечего. Кроме рассудка, но он уже давно упаковал чемоданы.
Я прижал левую руку к краю разорванной аорты. И произошло чудо. Или проклятие. Моя кожа словно расплавилась. Тонкие чёрные нити потянулись из моих вен, вплетаясь в ткани пациента. Они окутывали сосуды, склеивая их, сплетаясь в прочный каркас. Это было похоже на то, как паук плетёт паутину, только пауком был я, а паутиной — моя собственная мутировавшая кровь.
— Господи… — прошептала Лиза, глядя на мою руку. — Саша, что это?
— Био-клей, — сквозь зубы процедил я. — Новейшая разработка. Не отвлекайся!
Но сердце не билось. Донорский орган лежал в груди мёртвым грузом. Плазмофильтрация? К чёрту плазмофильтрацию! Моя кровь уже смешивалась с его кровью через эти жуткие швы. Она переписывала его иммунный ответ. Я был живым иммунодепрессантом.
Сердце нужно было запустить. Массаж. Прямой массаж сердца.
Но у меня обе руки были заняты. Правая сшивала, левая «плела паутину».
— Паша! — рявкнул я. — Массаж! Дави на сердце!
Паша в панике сунул руки в грудную клетку. Он давил аккуратно, нежно. Как медбрат на практике.
— Сильнее! — заорал я. — Ты не грудничка трогаешь! Раздави его! Мне нужно давление!
— Я сломаю ему рёбра! — Паша чуть не плакал.
— Они уже сломаны! Дави, мать твою!
Он надавил. Слабо. Сердце дёрнулось, но не сократилось.
Всё. Моё терпение лопнуло. Я выдернул левую руку из раны. Чёрные нити с влажным хрустом оторвались от сосудов, оставаясь в теле пациента и продолжая удерживать швы. Я оттолкнул Пашу так, что он отлетел к стене, и вогнал свою мёртвую кисть прямо в грудь бродяге.
Я обхватил донорское сердце левой рукой. И сжал.
Система взвыла:
Хруст. Это хрустели оставшиеся целыми рёбра. Моя левая рука, соскучившаяся по настоящей работе, сдавила сердце с такой силой, что оно буквально выдавило из себя всю застоявшуюся кровь. Раз. Два. Три. Я работал как поршень. В одной руке я держал скальпель, подправляя мелкие сосуды правой, а левой — сжимал и разжимал чужое сердце, выталкивая кровь в аорту.
Это было безумие. Картина апокалипсиса. Окровавленный хирург, одной рукой режущий и шьющий, а другой — грубо массирующий сердце прямо сквозь сломанные рёбра. Чёрные вены на моей руке пульсировали, перекачивая какую-то тьму в пациента.
— Давление растёт! — крикнула Лиза, глядя на монитор. — Шестьдесят на сорок!
— Ещё! — я сжал сердце снова.
Мой таймер мигнул. Потом ещё раз. Я чувствовал, как из меня уходит что-то большее, чем просто физические силы. Я делился с ним своей аномалией. Своим временем.
Писк монитора сменился редкими, неровными зубцами.
— Есть ритм! — Лиза всхлипнула. — Саша, оно бьётся!
Я медленно вытащил левую руку из груди. Она была покрыта кровью и осколками костей. Донорское сердце, несовместимое, вшитое чёрными нитями моей плоти, сокращалось само. Криво, тяжело, но оно работало.
Я отступил на шаг. Пошатнулся. Лёха подхватил меня за правое плечо, не давая упасть.
— Сань… — он смотрел на меня круглыми глазами. — Ты… ты это реально сделал. На коленке. Пересадил сердце.
— Я врач, Лёх, — я тяжело опустился на пол. Вкус крови во рту стоял такой, словно я жевал ржавые гвозди. — А врачи не сдаются.
Паша стоял у стены, прижимая к груди окровавленные перчатки. Он смотрел на меня так, будто я — инопланетянин.
— Ким… — его голос дрожал. — Твоя рука… и эти нити… Что ты за чудовище?
Я не ответил. Я смотрел на тазик, прикрытый простынёй. На то место, куда я швырнул вырезанное сердце с кристаллом.
Кристалл. Я же так и не нейтрализовал его!
Я потянулся к тазику левой рукой. Откинул окровавленную ткань.
Сердце бродяги лежало там. Мёртвое, серое. А в центре его, словно вросший в плоть паук, поблёскивал чёрный многогранник. Он больше не светился багровым. Он был холодным. И он ждал.
— Пора заканчивать с этим, — пробормотал я, берясь за кристалл.
Как только мои пальцы коснулись граней, система взорвалась радостным уведомлением:
Я сжал кристалл. В привычной вспышке холода, которая обычно сопровождала поглощение осколков, не было ничего привычного. Вместо того чтобы рассыпаться пылью и влиться в мой таймер, добавив драгоценные часы, кристалл вздрогнул.
И он начал таять. Прямо у меня в ладони. Он не evaporates, как предыдущие находки. Он превращался в густую, маслянистую, чёрную жижу. Живую жижу.
— Что за… — я успел только открыть рот.
Жижа не упала на пол. Она рванулась вперёд. Прямо в мою ладонь.
Боль ударила раньше, чем я успел понять, что происходит. Это было не просто больно. Это было так, словно мне в руку залили жидкий азот, смешанный с кислотой и битым стеклом. Чёрная субстанция вгрызалась в мою кожу. Она находила поры, царапины, проколы от игл, и лезла внутрь.
Мои вены! Она искала мои вены!
Я заорал. Не смог сдержаться. Боль рвала сознание на куски. Я попытался стряхнуть эту дрянь, ударил рукой о каталку, но жижа уже была внутри. Она текла по моим венам вверх. От запястья к локтю. От локтя к плечу.
Я видел это. Сквозь кожу. Чёрный сгусток, похожий на змею, полз по моей руке, расталкивая мою собственную, уже не первую свежесть, кровь.
— Саша! — Лиза закричала, бросаясь ко мне.
— Не трогай! — я отшвырнул её правой рукой. — Назад! Всем назад!
Система перед глазами сошла с ума. Иероглифы, красные ошибки, критические предупреждения — всё слилось в одну пульсирующую кашу.
Моё зрение начало пропадать. Серая пелена затянула мир, превращая лица коллег в размытые пятна. Боль в плече стала невыносимой, словно кто-то медленно выкручивал мне руку из сустава.
Я упал на колени. Хватая ртом воздух. Чувствуя, как чужая воля вползает в моё тело. Как она заполняет собой пустоты, оставленные моим разумом.
Последнее, что я услышал, прежде чем мир окончательно погрузился во тьму — это отчаянный, сорванный крик Лёхи.
— Саша, твоя рука!
И тишина. Густая, абсолютная, в которой я растворился без остатка.
Очнулся я от того, что кто-то настойчиво тыкал мне в лицо чем-то мокрым и холодным. Первой мыслью было: всё, умер, и патологоанатом Петрович уже начал привычный обряд омовения. Но потом до меня дошло, что мокрое и холодное — это просто полотенце. А вот тыкает мне им в щёку не Петрович, а Лёха. Его рожа маячила прямо надо мной, бледная и окосевшая, словно он только что выиграл в лотерею, но призом оказались бесплатные путёвки на урановые рудники.
— Сань! Сашка! — шептал он надрывно, тыча полотенцем мне в лоб. — Ты живой, да? Скажи что живой, а то я сейчас вообще с ума сойду!
Я с трудом разлепил веки. Глаза резануло светом, в горле першило, словно я наглотался стекловаты. Вокруг была родная ординаторская. Потолок, мухой ползающий по лампе. Запах дезинфекции, старого кофе и чего-то ещё. Этим «чего-то» был я, если быть точным. От меня несло жжёной резиной, кровью и почему-то сладковатой гнилью. Аромат, скажу я вам, ещё тот. Для парфюмерного магазина не подойдёт, а вот для морга — в самый раз.
— Лёха, — мой голос звучал так, будто я проглотил наждачку. — Убери полотенце. Иначе я тебя им придушу.
Он отскочил, как ошпаренный, выронив мокрую тряпку мне на грудь. Я поморщился, пытаясь сесть. Тело слушалось с трудом, правый бок ныл, в голове гудел вязкий туман. Но самое главное — слева, от локтя до кончиков пальцев, я не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Как будто левой руки у меня попросту не существовало.
Медленно, очень медленно, я повернул голову и посмотрел вниз.
Ну, допустим, рука никуда не делась. Вот она. На месте. Вот только теперь она выглядела так, словно я стащил её с выставочного экспоната из кунсткамеры имени Кунста. Кожа на предплечье стала матово-чёрной. Не тёмной, не багровой, а именно угольно-чёрной, словно мне под эпидермис накачали жидкий тушь. Текстура тоже изменилась: плоть казалась плотной, литой, и при этом холодной, как булыжник в январе. И вены… чёрные паутинки, которые раньше ползли от запястья, теперь сливались в сплошной узор, покрывающий всю кисть.
Пошевелить этим куском мракобесия я не мог. Ни на миллиметр. Пальцы застыли полусогнутыми, напоминая когтистую лапу какого-то ископаемого ящера.
Система перед глазами, которая вчера сходила с ума от иероглифов, теперь висела тихой, спокойной плашкой. И написано на ней было следующее:
«Слива»? Серьёзно? Я чуть не расхохотался, но вовремя прикусил язык. Из всех возможных названий для древнего артефакта, который переписал мою ДНК и превратил руку в ходячий некроз, система выбрала «Сливу»? Что это вообще значит? Моя рука теперь взрывается, если на неё наступить? Или она просто гниёт, как перезрелый фрукт?
— Сань, ты чего пялишься на свою клешню? — Лёха осторожно подошёл ближе, протягивая мне стакан с водой. Его руки заметно дрожали, вода плескалась через край. — Пей. Ты вчера… того… концы почти отдал.
Я взял стакан правой, живой рукой. Глотнул. Вода была тёплой и противной, но горло прочистила. Левая рука при этом безвольно лежала на коленях, как чужая деталь конструктора, которую забыли прикрутить.
— Как бродяга? — спросил я, отбрасывая пустой стакан на кушетку. Голос окреп, и это уже было хорошо.
Лёха нервно хихикнул. Звучало это так, будто он с трудом сдерживает истерику.
— Бродяга… бродяга — это отдельная песня, Саш. Я, конечно, повидал всякого. И аппендицит у беременных, и вилку в глазнице, и даже как Дима Борисович однажды подавился канапе с икрой. Но чтобы человек без сердца, с третьей отрицательной группой, принял донорский орган на коленке, без иммунодепрессантов, и при этом его тело не отторгло этот кусок мяса в ту же секунду… Это не медицина, Саня. Это хренов мистицизм!
Он начал ходить по ординаторской из угла в угол. Его кроссовки противно скрипели по линолеуму. Лёха взъерошил волосы так, что они встали дыбом, и уставился на меня дикими глазами.
— Я смотрел мониторинг. У него стабильный синусовый ритм! Шестьдесят два удара в минуту! Аорта держит! Кровь… ну, красная, густая, но нормальная! Ты мне объясни, как⁈ Как сердце, которое должно было разорваться от тканевого конфликта, прижилось в грудной клетке алкаша, которого мы соскребли с асфальта⁈
Я устало откинулся на спинку дивана. Как объяснить Лёхе, что моя чёрная плазма — это универсальный растворитель? Что «Слива», поселившаяся в моей руке, переписывает не только мой код, но и код тех, в кого я ввожу свою дрянь? Я не просто пересадил сердце. Я заставил организм бродяги принять его, скрепив сосуды нитями из собственной мутировавшей плоти. Чудо? Безусловно. Только вот за каждое чудо в нашем мире приходится платить, и курс обмена тут просто грабительский.
— Лёха, — я вздохнул, глядя на потолок. — В хирургии есть такое понятие: показания к операции по жизненным. Когда пациент на столе умирает, тебе плевать на группу крови, на совместимость и на протоколы Минздрава. Ты берёшь то, что есть, и вшиваешь. Потому что мёртвому аллергия уже не грозит. Понимаешь? Я сделал то, что должен был. А как оно работает — вопрос к вселенной. Пусть она разбирается.
— Но ведь это сердце было для кого-то! — не унимался Лёха, хотя в его голосе уже звучало не возмущение, а скорее привычное смирение перед моим безумием. — Его из области везли! Для какого-нибудь чиновника или ребёнка…
— Для чиннуши, — перебил я. — Выписка из кардиоцентра: мужик, пятьдесят пять лет лет, гипертрофическая кардиомиопатия. Ждёт пересадку уже девять месяцев.
Лёха замер. Его челюсть отвисла.
— Откуда ты…
— Я читал журнал донорства, пока ждал, пока ты притащишь бокс, — я потёр переносицу правой рукой. Голова раскалывалась. — Но тот мужик сейчас в реанимации на искусственном кровообращении. У него есть время. У бродяги времени не было. Секунды. Я выбрал того, кто умирал прямо сейчас. Хочешь меня за это судить? Становись в очередь. Она начинается в прокуратуре и заканчивается на том свете.
В кабинете повисла тяжёлая тишина. Лёха стоял, опустив плечи, и смотрел на меня с какой-то новой, грустной покорностью. Он понимал. Врач врача поймёт. Мы часто делаем выбор, который потом будет сниться нам в кошмарах, потому что альтернатива — хладнокровное убийство под видом «протокола».
— Ладно, — Лёха наконец выдохнул, падая в кресло. — Чудо-бродяга в реанимации, под охраной. Паша дежурит, пьёт валерьянку стаканами. Я ему сказал, что у нас была экспериментальная методика терапии стволовыми клетками. Он, кажется, поверил. Или просто свихнулся и теперь верит во всё, что угодно. А вот с Димой будет сложнее. Он уже кинулся искать пропавшее сердце.
— Дима подождёт, — я скривился, пытаясь пошевелить левым плечом. Чёрная рука дернулась, но кисть так и осталась каменной. — У меня сейчас другие проблемы. Например, как жить с такой внешностью. Я же похож на статую Командора, которого перед установкой макнули в дёготь.
— А ты надень перчатку, — предложил Лёха с практичной непосредственностью. — Длинную, как у Фредди Крюгера, только без лезвий. Или скажи, что обморозил руку, когда чинил машину. На дурака и так прокатит.
Разговор прервал осторожный стук в дверь. Лёха вздрогнул, как нашаливший школьник, и метнул на меня панический взгляд. Я спрятал левую руку за спину — движение вышло дёрганым, неестественным, но хотя бы рука не болталась перед глазами.
— Да! — крикнул Лёха.
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Светы. Её огромные глаза блестели, а на щеках играл предательский румянец. В руках она сжимала поднос, накрытый чистой салфеткой.
— Александр Сергеевич… — она пропела моё имя так, словно это была ария из оперетты. — Я тут принесла вам завтрак! Оладушки с яблоками и сметаной. Вы же не ели ничего! Вам надо восстанавливать силы после… ну, после вчерашнего!
Она скользнула в кабинет, грациозно обогнула Лёху и поставила поднос на стол передо мной. Запах горячих оладий ударил в нос, и мой желудок, который, казалось, уже переварил сам себя, жалобно сжался.
— Светик, — я попытался выдавить улыбку, но мышцы лица слушались так себе. — Ты ангел. Только я сейчас не очень голоден.
— Глупости! — она всплеснула руками, и её халат распахнулся, обнажив слишком глубокое декольте для утреннего дежурства. — Вы же бледный, как стена! И потеете! Вам нужно кушать, иначе вы свалитесь, и кто тогда будет нас спасать?
Она подошла слишком близко. Её духи — тяжёлый, приторный запах жасмина — забили лёгкие. Света потянулась ко мне, видимо, собираясь поправить ворот моего халата, и её пальцы скользнули по моему левому плечу.
То, что произошло дальше, я не планировал. Моё тело среагировало раньше, чем мозг. Лёгкий, едва уловимый звук — будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Моя мёртвая левая рука, спрятанная за спиной, дёрнулась сама по себе. Не знаю, что это было — инстинкт осколка, защитная реакция проклятой ткани, или просто спазм, но из чёрных пальцев вырвалось что-то вроде тонкой, едва заметной чёрной иглы. Она чиркнула по краю стола, оставляя глубокую царапину на дереве.
Света отдёрнула руку, словно обжёгшись. Её глаза расширились.
— Ой! — она посмотрела на царапину, потом на меня. — Александр Сергеевич, у вас там… что-то упало?
— Нож, — быстро сказал Лёха, вскакивая с кресла и загораживая меня своим тощим телом. — Сань тут яблоко резал. Нож соскользнул. Неуклюжий, как пельмень.
Света подозрительно посмотрела на Лёху, потом на стол. Ножа, конечно, нигде не было. Но она лишь тряхнула головой, улыбнулась своей ослепительно-глупой улыбкой и поправила халат.
— Ну, будьте осторожнее! — она послала мне воздушный поцелуй и выскользнула за дверь, виляя бёдрами с энтузиазмом, от которого у меня заломило в висках.
Лёха обернулся ко мне. Его лицо было серым.
— Саня… — он говорил совсем тихо. — Твоя рука. Она только что что-то выстрелила?
— Я знаю, Лёха, — я медленно вытащил левую руку из-за спины. Чёрные пальцы чуть подрагивали, как будто кожа под ними была живой. — Она теперь с прибамбасами. Видимо, осколок «Слива» решил, что мне нужен встроенный арсенал. Только вот выглядит это хреново. И контролируется… скажем так, через раз.
— То есть, если тебе приснится кошмар, ты можешь во сне пристрелить кого-нибудь пальцем? — Лёха сглотнул.
— Не пристрелить. Но покалечить — запросто. Мне нужно её замаскировать. Пока кто-нибудь из персонала не увидел и не вызвал экзорциста.
Лёха кивнул, нервно кусая губы. Он явно прикидывал, не стоит ли ему уволиться прямо сейчас, пока дверь ещё открыта. Но потом посмотрел мне в глаза — в эти мои мёртвые, красные от лопнувших сосудов глаза — и вздохнул.
— Ладно. Я принесу тебе бинт. И перчатку. Сказки про обморожение катят только до момента, когда кто-то случайно дотронется до твоей клешни. Она же холодная, как ледышка.
— Я знаю, — повторил я, глядя на чёрный узор на своей коже. Оружие. Система назвала это оружием. Но пока это оружие больше походило на бомбу с часовым механизмом, прилепленную к моему телу изолентой.
Лёха ушёл, а я остался один на один со своими мыслями и остывшими оладьями. Есть не хотелось. Хотелось выпить. Или уснуть. Или, что ещё лучше, проснуться в две тысячи восемнадцатом, когда самой большой проблемой в моей жизни был пустой сейф Дмитрия и похмелье после корпоратива.
Но чуда не случилось. Я — сосуд. Моя рука — кусок ходячего проклятия. А где-то там, в реанимации, живёт бродяга с чужим сердцем, которое я вшил ему нитями из тьмы. Жизнь, как говорится, удалась. Осталось только решить, что делать с Димой. Украсть донорское сердце — это не премию из кассы взаимопомощи взять. Это статья. И Дмитрий Борисович, мой любимый совладелец, явно уже точит зубы.
Дверь ординаторской снова открылась. На этот раз без стука.
Я дёрнулся, пряча руку под халат, но это была не Света и не Лёха. Это была Лиза.
Она вошла тихо, закрыв за собой дверь. Выглядела она уставшей: тёмные круги под глазами, губы кусаны, волосы стянуты в небрежный хвост. Но её взгляд… её взгляд был острым, как скальпель. Она посмотрела на меня, потом на стол с оладьями, потом на глубокую царапину, которую оставил мой чёрный коготь.
Я замер, чувствуя себя нашкодившим подростком. Лиза знала. Она видела мою кровь. Она видела, как я плету паутину из вен. Она была моей сообщницей, моим свидетелем и, видимо, моим надзирателем.
— Как ты? — спросила она ровно, без тени той истерики, что была вчера. Голос сухой, профессиональный.
— Живой, — я пожал плечами, стараясь не шевелить левой рукой. — Пульс есть. Давление, наверное, как у космонавта.
Лиза подошла ближе. Села на стул, который только что занимал Лёха. Её глаза скользнули по моему лицу, по груди, и остановились на том месте, где под белой тканью халата угадывалось неестественно твёрдое и неподвижное предплечье.
Её микромимика выдаёт её с головой. Она знает. Она всё знает. Крошечная морщинка между бровей, лёгкое подёргивание уголка губ. Она видит, что я прячу руку. Она помнит, какой она была вчера — чёрной, с пульсирующей тьмой. И она понимает, что сегодня хуже.
Но Лиза не стала задавать вопросов. Она не стала кричать, плакать или требовать, чтобы я показал ей свою гниющую конечность. Она просто смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором мешались страх, усталость и что-то ещё. Что-то похожее на отчаянную, слепую преданность.
Потом она молча полезла в карман своего медицинского халата. Достала оттуда что-то серое, плотное, скрученное в рулон. И положила это на стол передо мной.
Эластичный бинт. Широкий, крепкий, такой, каким бинтуют ноги при варикозе или фиксируют суставы после травм.
Я посмотрел на бинт. Потом на неё.
Лиза не отвела взгляд. Она чуть кивнула, словно говоря: «Делай то, что должен. Но скрой это от других».
Она встала. Провела рукой по моим волосам — коротко, почти по-братски. Её пальцы были прохладными и пахли антисептиком. А потом она просто развернулась и вышла. Без слов. Без прощаний.
Я сидел, глядя на серый рулон бинта. Вот она, наша любовь. Не страстные признания, не романтика при свечах. Эластичный бинт на столе ординаторской. И это, черт возьми, было куда больше, чем я заслуживал.
Лёха вернулся через пять минут. В руках он нёс длинную кожаную перчатку — видимо, стащил из гардероба какой-нибудь богатой пациентки, и рулон широкого пластыря.
— Держи, — он бросил перчатку мне на колени. — Это из палаты Смирновой. Ей уже не нужно, она вчера выписалась. А перчатка дорогая, итальянская. Тебе пойдёт.
— Я не женщина, Лёх, — я хмыкнул, разматывая эластичный бинт, который оставила Лиза.
— После того, как ты вчера родил бродяге новое сердце, твой пол вообще под вопросом, — парировал он, наблюдая, как я неуклюже обматываю чёрную, ледяную руку серой тканью. — Слушай, а ты её чувствуешь? Вообще?
— Как камень, — я стиснул зубы, затягивая бинт на запястье. — Холодный кусок камня. Который иногда хочет кого-нибудь убить.
— Отлично, — Лёха кивнул с наигранным оптимизмом. — Просто великолепно. У моего лучшего друга вместо руки говорящий булыжник. Это ж сколько экономии на скальпелях!
Я натянул на забинтованную руку кожаную перчатку. Выглядело так себе — рука стала толстой, неестественно неподвижной. Но, на первый взгляд, сойдет. Можно сказать, ожог. Или сильный ушиб. Лишь бы никто не пытался пожать мне руку. Иначе они почувствуют, что жмут не ладонь, а кусок мрамора, охлаждённый в морге.
— Лёх, — я поднял на него глаза, — иди в реанимацию. Смотри за бродягой. Если его сердце начнёт выделывать фокусы, или если чёрные вены поползут дальше… сразу зови меня. И никого к нему не пускай. Ни медсестёр, ни Пашу. Только ты.
— Понял, — он стал серьёзным. Кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь.
Я остался один. Встал, подошёл к зеркалу. На меня смотрел уставший мужик с небритыми щеками, красными прожилками в глазах и левой рукой, похожей на протез из плохого универмага. Таймер в углу зрения показывал «13 дней 15 часов». Осколок «Слива» дал мне силу, но не дал времени. Или дал, но я пока не понял, как этим пользоваться.
Хорошо. Нужно работать. Нужно выживать. Нужно разобраться с Димой и украденным сердцем, пока он не разобрался с нами.
Я вышел в коридор. Клиника жила своей обычной жизнью: где-то скрипела каталка, кто-то жалобно стонал за дверью палаты, медсёстры шуршали бумагами на посту. Я шёл, прижимая левую руку к телу, и старался дышать ровно.
На пути к кабинету Дмитрия меня перехватила Анастасия. Ну конечно. Куда же без неё. Она стояла у автомата с кофе, облачённая в свой неизменный распахнутый халат и ночную рубашку, которая скорее напоминала нижнее бельё из пошлой комедии. Завидев меня, она буквально воспряла духом.
— Доктор Ким! — она отделилась от стены, словно пантера, и грациозно преградила мне путь. — А я вас ищу! У меня тут так колотится сердце, когда я вас вижу… Может, послушаете? Вдруг это не просто страсть, а митральный пролапс?
Она томно закатила глаза и потянулась к моей правой руке, чтобы прижать её к своей груди. Я мягко, но твёрдо перехватил её запястье. Правой рукой, разумеется.
— Анастасия Васильевна, — я посмотрел на неё своим фирменным «хирургическим» взглядом. Таким смотрят на пациента, которому собираются ампутировать ногу без наркоза. — Если у вас митральный пролапс, я выпишу вам бета-блокаторы. А если вы ещё раз попытаетесь затащить меня в свои фантазии, я переведу вас в палату к Басманову. Он храпит так, что стены трясутся. Идите в свою палату. Немедленно.
Она надула губы, обиженно фыркнула и потопала прочь, её шпильки звонко цокали по линолеуму. Я проводил её взглядом и устало выдохнул. Женское внимание — это, конечно, льстит. Но когда у тебя в руке живёт древнее зло, а на шее висит таймер, флирт воспринимается как-то особенно… нелепо.
Наконец, я добрался до двери кабинета Дмитрия. Привыкший к его капризам, я уже занёс руку, чтобы постучать, как вдруг — свет мигнул. Раз. Другой.
Гудение флуоресцентных ламп над головой захлебнулось и смолкло. Коридор погрузился в полумрак. Тьма выползла из углов, заполняя собой всё пространство.
«Авария?» — мелькнуло в голове. Но нет. Это было не просто отключение электричества. Вместе со светом пропал гул вентиляции. Исчезло мерное поскрипывание лифта. Умолкли мониторы в палатах. Клиника вырубилась полностью. Все сразу.
Где-то вдалеке раздался недовольный гул голосов. Пациенты, медсёстры. Кто-то выругался. Кто-то испуганно вскрикнул.
Резервные генераторы. Они должны были запуститься. Любая больница, особенно элитная, как наша, имеет автономное питание. Дизели, аккумуляторы, инверторы. Мы же хирургия! Мы не можем обесточиться даже на секунду!
Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать.
Тишина. Глухая, мёртвая тишина машин. Генераторы не запускались. Словно кто-то вырвал сердце из электрической системы клиники. Точно так же, как я вырвал сердце из того бродяги.
По спине пробежал холодок. Моя левая рука, спрятанная под перчаткой и бинтом, вдруг дёрнулась. Не больно — горячо. Чёрная плоть под повязкой запульсировала, отзываясь на что-то. На что-то, что сейчас находилось совсем рядом.
И в этот момент система перед глазами взорвалась красным. Текст мигал, буквы прыгали, словно пытались вырваться из интерфейса и вгрызться мне в мозг.
Сердце заколотилось в груди. Палата 404. Реанимация. Та самая комната, где ещё вчера лежала Вика. Комната, из которой она исчезла, оставив кровавую надпись на салфетке: «Она забрала меня. Скоро все начнется».
Скоро все начнется.
Девушка вернулась.
Она не просто вернулась. Она принесла с собой шторм. Выброс энергии, который выжег генераторы и погрузил клинику во тьму. И если я сейчас не доберусь до четвёртой палаты…
Я сорвался с места. Бежал по тёмному коридору, отталкиваясь от стен правой рукой. Левая безвольно болталась, тяжёлая, как пудовая гиря. Воздух вокруг сгущался, становился вязким. Я чувствовал запах — тот самый, сладковатый и едкий, как жжёный сахар с примесью серы. Запах аномалии.
Палата 404 находилась в конце коридора. Дверь была закрыта. Но из-под неё сочилось слабое, ядовито-зелёное свечение. Тонкие щупальца света ползли по полу, словно кто-то пролил радиоактивную кислоту.
Я замер перед дверью. Моё дыхание было хриплым, сбивчивым. Лёгкое, проколотое ребром, ныло, напоминая о вчерашнем. Я приложил правую ладонь к холодному пластику двери. И отшатнулся. Дверь была ледяной. Как моя рука. Как тот самый труп, которым я теперь владел.
— Вика, — прошептал я, не узнавая собственного голоса.
Из-за двери послышался звук. Сначала тихий, как шёпот. Потом громче. Скрежет. Хруст. И смех. Детский, звонкий, абсолютно нечеловеческий смех, от которого кровь стынет в жилах.
Система снова мигнула, выдавая финальное, издевательское сообщение:
Я стиснул зубы. У меня не было скальпеля. Не было оружия, если не считать моей мёртвой, закутанной в бинт руки, которая, кажется, сама рвалась в бой. Позади меня, в темноте коридора, метались тени перепуганных людей. Электричества нет. Генераторы мертвы. А за этой дверью просыпается нечто, способное выкосить весь город одним чихом.
Я посмотрел на свою левую кисть. Сорвал кожаную перчатку зубами. Размотал эластичный бинт, который всего минуту назад так заботливо оставила мне Лиза. Чёрная рука бледно сверкнула в зелёном свете, сочащемся из-под двери. Пальцы дрогнули. Я сжал их в кулак. Хрустнули суставы, и по чёрным венам пробежала волна багрового огня.
«Слива», значит? Ну что ж. Посмотрим, как ты справишься с чумой.
Я взялся за дверную ручку левой рукой. Холод металла был ничем по сравнению с холодом моей собственной плоти. И рванул дверь на себя.
Знаете, какой звук самый раздражающий в мире? Не сверление зуба, не скрип несмазанной тележки в три часа ночи и даже не голос Дмитрия Борисовича, когда он требует повысить ему премию. Самый раздражающий звук — это тишина. Густая, вязкая, абсолютно неестественная тишина, которая наступает после того, как в современном здании вырубают всё электричество.
Я дёрнул дверную ручку палаты 404 на себя. Дёрнул со всей дури, вкладывая в рывок вес своего многострадального тела. Ручка даже не скрипнула. Электромагнитный замок, который должен был автоматически открыться при отсутствии питания (это же базовая пожарная безопасность, Ёкарный бабай!), остался намертво заперт. Система клиники сдохла, и вместе с ней сдохли все протоколы. Примечательно, что наши горе-инженеры, видимо, решили сэкономить на резервных аккумуляторах, и теперь толстая стальная дверь походила на крышку гроба.
Я стоял в кромешной тьме. Фонарики аварийных выходов не горели. Единственным источником света оставалось слабое, ядовито-зелёное свечение, сочащееся из-под щели всё той же сорок четвёртой палаты, да ещё — что уж греха таить — моя левая рука.
Да-да. Моя угольно-чёрная, мёртвая, деревянная конечность вдруг решила устроить световое шоу. Осколок класса «Слива», поселившийся в моих венах, очнулся. От кисти до локтя под кожей пульсировал тусклый, мрачный свет. Чёрный свет, если такое вообще бывает. Как в дешёвых караоке-барах, где подсветка заставляет сверкать белые носки и нитки на одежде. Вот только мой свет не заставлял сверкать ничего, кроме, пожалуй, собственных сосудов, которые проступали под кожей руки словно контуры инопланетной татуировки. Что немаловажно, этот мрачный люмен почему-то отгонял густую, как вата, тьму. Вокруг меня образовался небольшой пузырь видимости.
— Просто великолепно, — пробормотал я, разглядывая свою персональную гроб-лампу. — Только хардкора нам и не хватало. Теперь я ещё и светящийся мутант.
Из глубины коридора донёсся звук. Сначала похожий на шёпот, он быстро перерос в многоголосый гул. Клиника просыпалась. И, в отличие от обычного утра, когда люди требуют горшок или таблетки, сейчас они кричали. Истерично, захлёбываясь, на пределе лёгких.
Массовый психоз. Я понял это сразу, как только ко мне долетели первые членораздельные фразы.
— Пауки! Они везде! Снимите их с меня! — голос Инны из регистратуры.
— Не подходи! Я вооружён! У меня скальпель! — это, судя по интонациям, наш молодой интерн Паша. Судя по звуку, он размахивал этим скальпелем наугад.
Что примечательно, аномальная энергия, вырвавшаяся из реанимации, не просто обрубила провода. Она лезла в головы. Вытаскивала наружу самые глубинные, потаённые страхи и заставляла людей верить в них безоговорочно. Галлюцинации. Самые реальные, детализированные и страшные галлюцинации, какие только способна породить человеческая психика.
Я двинулся вперёд, на ощупь ища стену правой рукой. Левая, с её встроенным чёрным светильником, болталась перед собой, освещая метра полтора пути. И знаете что? Это работало. Там, куда падал мрачный отсвет моих вен, серая муть, застилавшая коридор, словно отступала. Она шипела, как кислота, и расползалась по углам. Моя аномалия была сильнее этого мусора. Мой вирус жрал их вирус на завтрак.
— Александр Сергеевич!
Я вздрогнул. Обернулся. Прямо на полу, у стены, сидел Лёха. Мой лучший друг, который ещё полчаса назад шутил про перчатку Фредди Крюгера. Сейчас он не шутил. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался взад-вперёд. Его глаза были распахнуты настолько широко, что казалось, сейчас выпадут из орбит. Он смотрел сквозь меня.
— Мамочка… мамочка, не бери скальпель, — бормотал он, всхлипывая, как маленький ребёнок. — Я съел твои конфеты. Я больше не буду. Не надо меня резать…
У меня защемило в груди. Лёха редко говорил о матери. Она умерла, когда он был подростком. Тяжёлая онкология. И, судя по всему, его подсознание вытащило самый страшный момент — предсмертную агонию или, что ещё хуже, её похороны, перетасовав карты так, что мама превратилась в монстра с хирургическим инструментом. Классика Фрейда, чтоб его.
Я присел рядом с ним. Моя левая рука тускло осветила его бледное, мокрое от слёз лицо. Он не видел меня. Он видел кого-то другого.
— Лёха, — позвал я. Тихо, но твёрдо. Тон, которым успокаивают пациентов в делирии.
— Не подходи! — он отшатнулся, вжался спиной в стену. — У тебя её глаза! Не смотри на меня!
Быстро. Мне нужно было действовать быстро. Я сунул правую руку в карман халата. Там лежал шприц-тюбик с седуксеном. Давно не обновлял запасы, но этот оказался к месту. Асептика? Да плевать я хотел на асептику в этой клоаке. Я сорвал колпачок зубами и, не раздумывая, вогнал иглу Лёхе прямо в бедро, сквозь джинсы.
— Ай! — он дёрнулся, хватаясь за ногу.
— Лежи, дурачина, — процедил я, выдавливая лекарство. — Это не твоя мама. Твоя мама в раю, печёт пирожки и ругается на отсутствие там хорошего коньяка. А я твой начальник, который пришьёт тебе лишнюю смену, если ты сейчас же не успокоишься.
Лёха заморгал. Зрачки его, расширенные до предела, начали медленно приходить в норму. Седуксен — великая вещь. Он посмотрел на меня. На мою светящуюся чёрную руку. Потом на шприц, торчащий из его ноги.
— Сань… — голос его был ещё дрожащим, но уже осознанным. — Это ты?
— Он самый, — я выдернул иглу, сунул пустой шприц в карман. — Сиди тут. Не двигайся. Закрой глаза и считай про себя до тысячи. Или вспоминай формулу этилового спирта. Как хочешь. Только никуда не ходи.
— Она хотела меня зарезать… — он сглотнул, утирая лицо рукавом.
— Это морок, Лёх. Воздух заражён. Дыши через воротник. — Я поправил ему халат, закрывая нос и рот. — Я пойду. Нужно добраться до эпицентра.
— До Вики? — он посмотрел на зелёную полосу света в конце коридора.
— Да. И если я не вернусь через полчаса… даже не знаю, что тебе делать. Наверное, молись. Хотя, сомневаюсь, что наверху сейчас принимают заявки.
Я поднялся и пошёл дальше. Коридор тянулся бесконечно. На первый взгляд, ничего не изменилось — те же стены, тот же линолеум. Но в этой свинцовой тьме всё стало другим. Двери палат были заперты. Из-за них доносились стоны, крики, плач. Люди метались в своих камерах, как подопытные кролики.
И тут мне преградила путь Анастасия. Ну разумеется. Какая же катастрофа без этой ходячей катастрофы. Она стояла посреди коридора, прижавшись спиной к стене. Её халат был распахнут, ночная рубашка сбилась набок, обнажая плечо. Но вместо обычного томного взгляда, её глаза были полны животного ужаса. Она смотрела на пол и мелко-мелко тряслась.
— Анастасия, — я подошёл ближе, поднимая левую руку, чтобы свет упал на неё. — Вы в порядке?
— Там… — она указала дрожащим пальцем на пустой пол. — Там змеи. Они ползут по моим ногам. Гадюки. Обвивают лодыжки…
Она вдруг вскрикнула и подпрыгнула, словно её действительно ужалили. Её грудь ходила ходуном, рыжие пряди прилипли ко лбу. Я закатил глаза. Да, страхи у всех разные. У Лёхи — мама со скальпелем, у истеричной пациентки — змеи. Очевидно, какая-то детская травма из деревни. Или слишком бурная фантазия после просмотра передач о дикой природе.
— Анастасия Васильевна, — я шагнул к ней и, не церемонясь, схватил за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза. — Никаких змей нет. Это галлюцинация. Психоз. Вы отравлены воздухом. Прямо сейчас вы стоите в коридоре клиники, на полу нет ничего, кроме ваших тапочек и пыли. Понимаете?
— Н-нет… они шипят… — она всхлипнула, но в её взгляде, устремлённом на меня, проступило что-то похожее на облегчение. Моя рука, светящаяся тёмным светом, словно сбивала наваждение. Змеи, которых она видела, может, и не исчезли полностью, но стали прозрачнее, теряя плоть.
— Идите в свою палату, — скомандовал я. — Закройте дверь. Ложитесь на кровать и накройтесь одеялом с головой. Главное правило при нападении монстров — не высовываться. Договорились?
Она кивнула, шмыгнула носом и, к моему величайшему облегчению, послушно побежала к своей палате, шлёпая тапками. На секунду она обернулась, бросив на меня взгляд, полный уже не ужаса, а какой-то нездоровой благодарности. Ну конечно. Спаситель в белом халате с рукой-фонариком. Только этого мне не хватало для коллекции.
Я двинулся дальше. Миновал ординаторскую. У стойки администрации стояла Света. Милая, добрая Света, которая носила мне пирожки. Она не кричала. Она просто стояла на коленях и молилась. Быстро-быстро, шепча слова, которые я не мог разобрать. Перед ней на полу стояла лужа крови — нет, не настоящей, это ей казалось, что там кровь.
— Света, — окликнул я её, поднося руку ближе.
Она подняла на меня заплаканное лицо.
— Александр Сергеевич… — выдохнула она с такой радостью, словно увидела Иисуса, спустившегося с небес. — Я думала, вы умерли… Мне сказали, что всех врачей сожрали…
— Кто сказал? — я нахмурился.
— Тени… — она поёжилась. — Они ходят по коридорам и шепчут. Говорят, что мы виноваты. Что мы не спасли их.
Привидения пациентов. Страх медицинской халаты — не уберечь, не спасти, стать причиной смерти. Классический синдром отключения у медперсонала. Я помог ей подняться.
— Светик, это ложь. Ты отличная медсестра. Иди в ординаторскую, там Лёха. Присмотри за ним, он немного не в себе. Закройтесь там и не открывайте никому, пока свет не дадут. Хорошие девочки не гуляют по тёмным коридорам.
— А вы? — она вцепилась в мой рукав так крепко, что я еле отдёрнул руку. Её глаза умоляли. — Не ходите туда. Там зло. Я чувствую… оно зовёт вас.
— Это моя работа, Света. Идти туда, где зло. Давай, шевели ногами.
Она ушла, оглядываясь, а я снова остался один. Воздух становился всё тяжелее. Запах жжёного сахара бил в нос.
И тут из бокового крыла раздался грохот. Кто-то бил в дверь. Методично, яростно, с остервенением обречённого. Я свернул за угол.
У стеклянной двери VIP-зала стоял Дмитрий Борисович. Наш многоуважаемый главврач. В руках он сжимал ножку от дизайнерского стула, отломанную, судя по всему, с корнем, и молотил ею по бронестеклу. Стекло, конечно, не поддавалось, но Дмитрий не сдавался. Он был красный, потный, с безумным взглядом человека, который видит, как рушится его империя.
— Откройте! — орал он сипло. — Я ваш бенефициар! Я заплачаю! У меня кредиты! Они меня сожрут!
Кто его сожрёт? Да он сам не знал. Может, инвесторы из Москвы, которые пришли за долгами. Может, прокуратура с ордерами. Может, буквально демоны с вилами. Страх бедности и разоблачения. Вот он, коренной страх коррупционера.
Я подошёл ближе. Моя чёрная рука залила коридор тусклым ультрафиолетом. Дима замер. Он медленно обернулся. Увидел меня. Вернее, увидел мою руку. И его глаза полезли на лоб.
— Ким⁈ — он отшвырнул стул. — Ты… ты демон? Ты пришёл за мной⁈
— Здравствуйте, Дмитрий Борисович, — ровно сказал я. — Демону вы бы обрадовались больше. Это всего лишь я, ваш скромный хирург. С небольшими техническими обновлениями.
Он попятился, прижимаясь к стеклу.
— Ты… ты свёл меня с ума! Это ты во всём виноват! Ты и твои эксперименты! — он истерично завизжал, тыча в меня пальцем. — Я вызову полицию! Я вызову Морозова! Я…
— Вы никого не вызовете, потому что телефоны не работают, — перебил я его, подходя вплотную. Свет моей руки коснулся его, и Дима вдруг обмяк. Мутная пелена безумия в его глазах чуть рассеялась. Он увидел перед собой не монстра, а того самого Кима, которого знал много лет. Пусть и со странной светящейся конечностью. — Дима, возьми себя в руки. Вы в клинике. Произошла авария. Ничего страшного нет. Сядьте на пол, обнимите колени и дышите. Глубоко. Вдох-выдох. Я разберусь.
— Ты разберёшься? — он хрипло рассмеялся, его губы тряслись. — Ты же сам на человека не похож! Ты чёрный!
— Зато вы похожи на человека, который сейчас обгадится от страха, — огрызнулся я. — Дима, сидите здесь. Дверь заперта изнутри, так что даже не пытайтесь её выломать. Спрячьтесь за барной стойкой, налейте себе коньяку и ждите. Всё.
Я оставил его там, хлопающими глазами смотрящего мне вслед. Пусть мокнет в своём страхе. Возможно, это пойдёт ему на пользу. Немного унижения и ужаса иногда отрезвляют лучше любых антидепрессантов.
Я шел дальше. Темнота сгущалась, но моя рука светилась всё ярче. Осколок «Слива» внутри меня словно пробуждался от спячки, адаптируясь к среде. Он был голоден. Он чувствовал родственную душу там, впереди. Воздух стал вязким, как кисель. Дышать было тяжело, каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие заполнялись не кислородом, а сахарной ватой. Я подошёл к реанимационному блоку.
Палата 404. Эпицентр.
Зелёное свечение больше не сочилось из-под двери. Оно пульсировало. Ровно, тяжело, как сердцебиение гигантского зверя. Дверь была по-прежнему заперта электромагнитным замком. Я потянулся к панели управления правой рукой. Мёртвая.
Ладно, значит, будем применять грубую силу. Я поднял левую руку. Кулак. Плотный, литой, тяжёлый, как кувалда. И ударил. Послышался глухой лязг. Замок не выдержал. Моя аномальная сила, помноженная на вес проклятой плоти, снесла механизм ко всем чертям. Дверь распахнулась сама. И я шагнул внутрь.
Комнату было не узнать. Оборудование отодвинуто к стенам, мониторы погасшие, как слепые глаза. А в центре стояла она, девушка, но уже не Вика.
А то, во что она превратилась, было за гранью понимания. Её тело увеличилось, словно кто-то накачал её воздухом, раздул до нечеловеческих пропорций. Рост — под два с половиной метра. Кожа стала пепельно-серой, натянутой так, что, казалось, вот-вот лопнет. Но самое жуткое было сзади.
Из её спины, прорвав халат и кожу, торчали костяные выросты. Они не были просто шипами, как у Глеба на вечеринке. Они имели форму. Чёткую, хирургическую форму.
Я видел там скальпели — длинные, изогнутые лезвия из белой кости, оканчивающиеся тонкими рукоятками из позвонков. Видел зажимы — ребристые структуры, похожие на кровоостанавливающие клампы. Видел расширители — мощные костяные дуги, которые расходились в стороны, как крылья, придавая ей сходство с жутким ангелом морга.
Система смоделировала их на основе её подсознания. Вика была человеком до того, как проклятие забрало её разум. И теперь её тело стало ходячей операционной. Арсеналом, созданным из плоти и страха.
Она стояла ко мне спиной. Медленно повернулась.
На её лице не осталось ничего человеческого. Глаза — два чёрных провала, без белков и зрачков. Рот растянут в жуткой, неестественной улыбке, обнажающей зубы, похожие на мелкие пилы.
И тут она открыла этот рот.
— Доктор, — произнесла она.
Я вздрогнул всем телом. Это был не её голос. Это был мой голос. Мой собственный голос, сорванный, хриплый, с моей фирменной циничной интонацией, звучал из горла этого монстра.
— Пора делать операцию, — сказала она моим голосом и сделала шаг ко мне. Костяные скальпели на её спине едва слышно лязгнули, словно хирург готовил инструментарий.
Я стоял, парализованный ужасом и отвращением. Моя левая рука вспыхнула ярким чёрным пламенем, отбрасывая на стены безумные тени.
Охота началась. И теперь я был не единственным хищником в этом коридоре.
Хирурги — народ мирный. Клятва Гиппократа, гиппократова мать и всё такое. Наш конёк — резать по живому, но строго по показаниям, под наркозом и с соблюдением асептики. А вот махаться кулаками нас не учат. И всё же, когда на тебя летит двухметровая мутантша, чья спина ощетинилась костяными скальпелями, инстинкт самосохранения внезапно находит общий язык с профессиональной деформацией.
Она рванула ко мне. Быстро. Неправильно быстро. Человеческое тело — это система рычагов, и при такой мышечной массе она должна была двигаться как неповоротливый танк. Но законы биомеханики сейчас лежали в морге с вскрытым черепом. Её правая рука, увенчанная костяным зажимом, описала смертельную дугу, метясь мне в кадык. Воздух от удара всхлипнул.
Я нырнул под удар. Не потому, что внезапно освоил айкидо, нет. Просто мой мозг, промытый годами практики, автоматом считал векторы. Траектория казалась безупречной — рубящий удар сверху вниз. Вот только при таком замахе дистальная фаланга этого жуткого клампа неизбежно уводит плечевой пояс назад. Слепая зона. Подключичная артерия открыта. Топографическая анатомия, первый курс. Кто бы ни проектировал эту ходячую катастрофу, он явно прогуливал занятия по нормальной физиологии.
Костяной кламп врезался в стену там, где секунду назад была моя голова. Бетон и плитка брызнули во все стороны, ошметки штукатурки царапнули щёку. Меня уже там не было. Я был сбоку.
— Мимо, — выдохнул я, отступая. Голос дрожал, но сдаваться не собирался. — Пациентка, вы грубо нарушаете постельный режим. Это карается внутримышечным введением седативных. В очень больших дозах.
Она дёрнула плечом. Рывок. И вот уже костяной скальпель, проросший прямо из лопатки, свистит у моего носа. Снова уход вниз, грязный перекат через плечо. Правый бок взвыл от злости — то самое сломанное ребро решило напомнить, что я не терминатор. Но было не до нежностей.
Система в глазах сошла с ума. Она больше не висела тихой полупрозрачной плашкой. Она пульсировала, сканировала, выплёвывая данные прямо поверх искажённого лица Вики. Красные линии, зелёные цифры, маркеры уязвимостей. Я смотрел на живую компьютерную томограмму.
Четвёртый шейный позвонок. С4. Мой мозг мгновенно подхватил диагноз. Разрыв на уровне С4 — это квадриплегия. Полный паралич. Диафрагма отмирает, лёгкие отключаются, тело превращается в овощ. И неважно, какая аномальная дрянь раздувает её мышцы. Экзоскелет из костей крепится к старому, человеческому каркасу. Уничтожь стержень — и вся конструкция рухнет. Я не убью её. Я просто нажму на рубильник.
— Давай, зайка, — я выпрямился, тяжело дыша. Левая рука висела вдоль тела, сочась тем самым мрачным чёрным светом. Пальцы онемели, превратившись в чугунные болванки, но я чувствовал их убийственный вес. — Покажи мне свою анатомию.
Вика взвыла. Моим голосом. Этот звук — хриплый, сорванный, с моей фирменной циничной интонацией, льющийся из пасти жуткой твари — был тошнотворнее любой физической боли. Она развернулась, и её руки-скальпели замелькали с бешеной скоростью. Она бросила попытки меня схватить. Теперь она хотела нарезать меня на куски.
Я отступал. Шаг, ещё шаг. Удар слева — я едва успеваю отдёрнуть голову, и лезвие срезает прядь волос. Удар справа — падаю на пол, качусь, чувствуя, как ветер от взмаха холодит кожу. Палата превратилась в каменоломню. Аппарат ИВЛ разлетелся фонтаном искр и пластика. Она кромсала реальность, а я танцевал на краю этой мясорубки, отчаянно пытаясь найти такт.
Страх отступил. Остался только холодный расчёт и странные, дурацкие мысли. Почему в минуты, когда ты вот-вот умрёшь, мозг выбрасывает самую несусветную чушь? Я думал о Лизе. О том, как она молча положила передо мной эластичный бинт. Как пахли её пальцы — антисептиком и чем-то горьковатым. Не страсть. Даже не близость. Просто принятие.
Она приняла меня, ходячий труп с гниющей рукой, без истерик. Просто принесла бинт. И стоя тут, под градом костяных лезвий, я вдруг понял: я должен выжить. Не ради человечества, не ради Морозова с его свинцовым чемоданчиком. А потому что, если меня не станет, кому она будет приносить ей кофе по утрам.
Мелочь? Да. Но именно из таких мелочей лепится та хрупкая фигня, которая не даёт нам окончательно скатиться в бездну.
И ещё я думал о Свете. Бедная, нелепая Света с её вишнёвыми пирожками. Она сейчас, наверное, сидит в ординаторской, шепчет молитвы и ждёт, что её рыцарь в белом халате всех спасёт. Что ж. Рыцарь сейчас потеет так, что халат можно выжимать, но он старается.
Вика сделала выпад. Её костяной расширитель — та самая дуга, похожая на крыло ангела из морга — метнулся мне в грудь. Замах был широким, сокрушительным. Идеальным для того, чтобы размазать меня по стене.
И абсолютно фатальным для неё самой.
Она открылась.
Система взвыла красным:
Восемь десятых секунды. Для обычного человека — приговор. Но я не обычный. Я хирург, проведший тысячи часов в слепом шитье сосудов на дне гнойных ран. Моя правая рука могла вывести идеальную линию на рисовом зёрнышке. А левая теперь была отлита из чёрного мрамора.
Я не стал уклоняться. Я шагнул вперёд. Прямо под удар.
Костяной расширитель обрушился мне на левое предплечье. Боль. Дикая, выворачивающая наизнанку боль. Но кость не сломалась. Моя мёртвая, проклятая плоть выдержала. Она зазвенела, как наковальня, приняв на себя всю кинетическую энергию этого чудовищного удара. Рука онемела до самого плеча, но позицию я удержал. Сдержал эту махину одной левой.
— Попалась, — прохрипел я сквозь стиснутые зубы.
Правая рука уже двигалась. Не кулак. Край ладони. В карате это называют «рука-нож», но я всегда считал это хирургическим инструментом. Я прицелился. Точка ровно на три сантиметра ниже затылочного бугра. Там пульсирует позвоночная артерия. Там хрупкий четвёртый позвонок держит на себе всю тяжесть черепа.
Удар.
Я вложил в него всё. Свой вес, своё отчаяние, свою боль и холодную, расчётливую ярость человека, который устал быть жертвой. Моя ладонь вонзилась в её шею. Точно в цель. Я почувствовал, как под кожей хрустнул позвонок. Сухой, мерзкий хруст ломающейся ветки.
Тело Вики дёрнулось. Паралич скрутил её мгновенно. Руки-скальпели бессильно обвисли, костяные лезвия жалобно лязгнули друг о друга. Глаза-провалы уставились на меня с выражением почти человеческого, абсолютного недоумения. Её рот — мой рот — открылся в беззвучном крике. Ноги подкосились, и эта гора из плоти и костей рухнула на пол. Гулко ударилась о плитку.
Тишина. Только моё хриплое, сбивчивое дыхание да гул ещё не улегшейся пыли.
Я стоял над ней, шатаясь. Правая рука гудела от отдачи, левая висела плетью. Я вообще не чувствовал в ней пальцев. Просто свинцовую тяжесть от локтя до кончиков. Таймер перед глазами мигнул, собираясь выдать порцию оптимизма в духе «Враг повержен, получите опыт», но я слишком хорошо знал правила этого безумного мира.
— Система, — прохрипел я, опускаясь на одно колено рядом с неподвижным телом. — Нейтрализация?
Интерфейс мигнул. Красные буквы сложились в неутешительную фразу:
— Какого хрена? — я успел только произнести это.
Тело Вики взорвалось. Не брызгами крови, не кусками мяса. Оно распалось. Рассыпалось на тысячи, нет, на десятки тысяч тонких, длинных игл. Чёрных, блестящих, похожих на иглы для спинномозговой пункции, только увеличенные в сотни раз. Они взметнулись вверх чёрным фонтаном, на секунду зависли в воздухе, а затем обрушились вниз. На меня.
Я не успел даже закрыть лицо.
Боль. Мгновенная, пронзающая, парализующая. Иглы прошивали кожу, мышцы, сквозняком продували кости. Две воткнулись мне в бедро, одна прошила голень навылет, несколько впились в живот, одна опасно царапнула рёбра. Я заорал. Не кричал, а именно заорал, как животное в капкане. Мои ноги отказались служить. Я рухнул навзничь, чувствуя, как чёрные штыки намертво пригвождают меня к полу. Каждое движение вызывало новую волну адской боли. Иглы не просто кололи, они пульсировали внутри ран, пуская корни.
— Система… — я задыхался, выплёвывая кровь, которая внезапно заполнила рот. — Помоги…
Но интерфейс молчал. Он погас. Кто-то выдернул шнур из розетки.
А потом потолок поехал. Нет, это не я терял сознание. Реальность над головой действительно начала искривляться. Темнота палаты сгустилась, скручиваясь в массивный, пульсирующий сгусток. Он формировался прямо надо мной, загораживая остатки света от моей левой руки. Сгусток тьмы медленно, торжественно опускался вниз.
По мере его спуска я начал различать детали. Жуткие, невозможные детали. Это был стол. Огромный, литой из чёрного обсидиана или застывшей крови, операционный стол. На его краях свисали ремни. Толстые, кожаные, с массивными пряжками. Точно такие же, как в старых психиатрических лечебницах. Или в пыточных камерах.
Стол завис надо мной, готовый раздавить, втиснуть, заключить в свои объятия. И в этот момент в моей голове зазвучал голос. Не Старик. Не система. И уж точно не Вика. Это был голос без пола и возраста. Глубокий, вибрирующий, сотканный из белого шума и предсмертных хрипов реанимационных палат.
«Я — твоя новая система, доктор».
Стол дрогнул. Ремни, как живые змеи, метнулись вниз.
«Ложись».
Я закрыл глаза. А ремни уже касались моих рук, готовые затянуться навечно.
Ремни. Грубая, пахнущая дубленой кожей и чем-то еще, чем-то древним, вроде старой крови, перемешанной с пылью, лента скользнула по моему запястью. Замок щелкнул. Звук был сухой, окончательный. Как крышка гроба. И, что характерно, я даже не дёрнулся. Знаете почему? Потому что каждая чёрная игла, воткнувшаяся в моё тело, пульсировала.
Они не просто торчали в мясе, как занозы. Кто-то или что-то пыталось переписать мою нервную систему, влезть в мою личную операционную грязными ногами и начать командовать парадом. Интеграция, которую так нежно называла система, рвалась наружу. Масса хотела меня сожрать, переварить и выплюнуть уже в виде чего-то удобоваримого для этого безумного мира.
На первый взгляд, положение было аховым. Лежу на спине, пригвождённый к полу чужого реанимационного зала, надо мной нависает жуткий обсидиановый стол с ремнями, а в голове звучит голос, который представляется моей новой операционной системой. Бред? Ещё какой. Но я давно перестал доверять реальности. Реальность — это та сука, которая обещает тебе пенсионную реформу, а вместо этого впаривает зомби-апокалипсис со встроенным таймером.
Левая рука, мёртвая, каменная, с осколком «Слива» внутри, не слушалась. Иглы прошили и её, намертво зафиксировав предплечье. Правая рука была прижата ремнём. Оставалась только голова. Ну и внутренний голос, который, вопреки всему, продолжал отвратительно шутить.
«Ложись», — скомандовал голос из тьмы.
— И не подумаю, — просипел я, пытаясь разорвать ремень. Бесполезно. Кожа была толстой, как на сиденьях старых «Волг». — У меня аллергия на некрофильские эксперименты. И вообще, где лицензия? Я буду жаловаться в Росздравнадзор.
Голос не оценил юмора. Стол дрогнул и начал опускаться. Медленно, с влажным чавканьем. Эта хрень была живой. Обсидиановые края напоминали рёбра, между ними пульсировала тёмная масса. Мне предстояло стать содержимым этого саркофага. Начинкой для мясного пирога.
Система перед глазами висела мёртвой плашкой. Никаких подсказок. Никаких таймеров. Только тупая надпись:
Спасибо, ребята. Очень информативно. Просто великолепная техподдержка. Позвоните позже, все операторы заняты спасением собственной шкуры.
Я почувствовал, как немеют ноги. Это было страшное, выворачивающее онемение. Не то, которое бывает, когда отсидишь ногу, а холодное, чужое отсутствие. Словно кто-то выдернул вилку из розетки. Мои пальцы на ногах больше не были моими. Они стали чужими. Дальше — колени. Бёдра. Масса ползла вверх, перехватывая управление моим телом, как хакер, ломающий сервер больницы.
В голове всплыла Лиза. Странно, да? В момент, когда тебя готовятся препарировать заживо, думать о медсестре с глазами цвета грозового неба. Но я думал. О том, как она молча положила эластичный бинт на стол. Как её пальцы пахли антисептиком. Как она смотрела на меня, когда я вшивал чужое сердце бродяге. Без отвращения. Без страха. С каким-то странным, обречённым пониманием. Если я сейчас сдохну, она даже не узнает, где мой труп. И это, черт возьми, бесило больше, чем собственная парализация.
А потом я подумал о Свете. С её вишнёвыми пирожками. Господи, какие же нелепые люди. Она сейчас, наверное, сидит в ординаторской, укутавшись в плед, и молится за душу доктора Кима. А Анастасия? Эта бы точно попросила привязать её к столу рядом. У неё, похоже, фетиши на почве медицинской этики.
Нога больше не двигалась. Вообще. Я попытался пошевелить пальцем — ноль реакции. Нервные окончания сдавливались, переписывались, покрывались чёрной плесенью чужой воли.
— Нет, — сказал я вслух. Голос был слабым, как писк комара в симфоническом оркестре. — Это мои ноги. Я на них ходил. Я на них стоял. И я не собираюсь отдавать их какой-то паранормальной шелупони.
Что делает хирург, когда видит некроз? Отсекает. Радикально. Без сантиментов. Если конечность гниёт, её удаляют, чтобы спасти жизнь. Инструкция проста. Другое дело, что обычно мы режем пациентов, а не самих себя. И уж точно не собственными руками, в прямом смысле слова сотканными из тьмы.
Мне нужно было Видение. Тот самый интерфейс, который показывал мне аномалии, сосуды, пульсацию проклятой энергии. Я закрыл глаза. Сфокусировался. Система висела ошибкой, но я ведь был частью системы, не так ли? Моя кровь, мой мозг, мой мутировавший мозг — это тоже железо. Пусть глючное, но моё.
— Давай, сука, — прорычал я, сжимая зубы так, что зубной скрежет отдался в черепе. — Включайся. Я приказываю. Я твой носитель. Работай!
Мир перед закрытыми глазами взорвался красным. Боль ударила под череп, словно кто-то вогнал мне в виски две раскалённые спицы. Но интерфейс моргнул. Сначала мутно, как старый телевизор с антенной, поймавшей помехи. А потом резко, чётко, в ультразвуке и флюоресценции.
Я увидел себя изнутри. Весь. Каждую вену, каждый нерв, каждый мышечный волокон. И я увидел их. Чёрные нити, которые тянулись от игл, вонзившихся в живот и бедра. Они не просто торчали. Они вплетались. Как паразиты. Как микроскопические корни, вгрызающиеся в миелиновую оболочку нервов. Они обвивали мой седалищный нерв, поднимались к поясничному сплетению. Если они доберутся до спинного мозга — всё. Я стану пассажиром в собственном теле. А за руль сядет Масса.
Стол надо мной опустился ещё на несколько сантиметров. Я чувствовал его холодное дыхание на лице. Запах формалина и чего-то сладкого, приторного, как гниющая слива. Осколок в моей руке пульсировал в такт этому запаху. Родственные души, хреновы.
Времени не было. Совсем. Окно в ноль целых хрен десятых секунды.
Я открыл глаза. Система работала, подсвечивая мне цель. Чёрные нити у меня в животе и паху. Основные узлы. Если я их перережу, сигнал сверху не пойдёт. Но перережу я заодно и собственную иннервацию. Навсегда.
Самопомощь при проникающих ранениях. Шаг первый: остановить кровотечение. Шаг второй: не умереть от шока. Шаг третий: если заражена нижняя часть тела — отрезать её от верхней. Асимптоматическое течение, мать вашу. Я не буду чувствовать боли от перерезанных нервов, потому что нервы уже мертвы от чужого вмешательства. Ирония судьбы, которую я бы оценил, если бы не задыхался от ужаса.
Левая рука. Моя чёрная, проклятая рука. Она была прибита иглой к полу. Но игла проходила через предплечье, не задевая суставы. Пальцы работали. Едва-едва, но работали. Я потянулся. Мышцы плеча взвыли, кожа на запястье натянулась до предела, едва не лопнув. Ремень на правой руке ослаблен не был. Я дотянулся левой рукой до собственного живота.
Чёрные когти блеснули в тусклом свете умирающего интерфейса.
— Прости, дружище, — прошептал я своим ногам. — Мы с вами пробегали своё.
И я вонзил пальцы себе в плоть.
Никакой анестезии. Никакого наркоза. Только скальпель из моей собственной мутировавшей кости и абсолютная, ледяная решимость человека, которому нечего терять, кроме парализованных ног. Я резал себя. Грубо. На живую. Разрывая кожу, фасции, мышцы. Кровь хлынула сразу — тёмная, густая, смешанная с зелёным свечением аномалии. Я не видел этого обычным зрением. Я видел это в спектре Видения.
Чёрная нить, обвивающая поясничное сплетение. Толстая, пульсирующая, как червь. Я подцепил её когтем. Дёрнул.
Мир взорвался.
Боль была такой, что я даже не закричал. Просто перестал дышать. Мои лёгкие спазмировались, сердце пропустило удар, а в глазах вспыхнула ослепительно-белая вспышка. Это было похоже на то, как если бы мне вылили в позвоночник расплавленный свинец, а затем добавили туда ведро жидкого азота. Я резал собственные нервы. Нервы, которые уже тридцать лет передавали сигналы от мозга к пальцам ног. Нервы, которые помнили тепло летнего асфальта и холод зимних ботинок. Я отрубал себя по пояс.
Система взвыла:
Потерян. Да, сука, потерян! Я перерезал ваш проклятый кабель!
Я упал обратно на спину, тяжело дыша. Из горла вырвался хрип, больше похожий на рыдание. Левая рука безвольно упала на окровавленный живот. Нижняя часть тела исчезла. Её больше не было. Я чувствовал ноги так же, как чувствую мебель в соседней комнате. Они существовали где-то там, но больше не были мной.
Стол надо мной замер. Ремни, которые уже почти коснулись моей груди, дрогнули. Голос в голове, тот самый гладкий, вибрирующий голос из белого шума, взвыл от ярости.
«Что ты наделал⁈»
— А что, не видно? — я выплюнул сгусток крови, который набрался в горле. Говорить было больно, но плевать. — Я сделал себе лоботомию. Ниже пояса. Без наркоза. Выпишите мне премию за мастерство, ублюдки.
«Ты сломал сосуд! Ты не станешь нами!»
— Я и не собирался, — я тяжело сглотнул. Вкус железа и гнили заполнил рот. — Я — Александр Ким. И я режу по живому только тогда, когда считаю нужным. А сейчас вы у меня на столе.
Моя левая рука снова пришла в движение. На этот раз — целенаправленно. Игла, которая прижимала её к полу, была толстой и прочной. Но «Слива» внутри меня жаждала действий. Оружие. Система назвала это оружием. Посмотрим.
Я упёрся левой пяткой в пол — единственное, что ещё мог контролировать — и рванул руку вверх со всей дури. Мышцы на плече затрещали. Кость скрипнула. Но чёрная плоть оказалась прочнее стали. Игла не выдержала. Она с хрустом вырвалась из пола, оставляя в плитке дыру, и осталась торчать в моём предплечье. Ну и плевать. Я выдернул её из себя свободной рукой, едва не потеряв сознание от новой волны боли.
Ремень на правой руке. Я перехватил его левой рукой, намотал на запястье и потянул. Кожа затрещала. Металлическая пряжка лопнула, как дешёвая заколка. Я свободен. Ну, наполовину.
Стол над моей головой взвыл. Он начал подниматься, пытаясь отстраниться, словно обожжённый. Масса внутри него завибрировала, пульсируя тёмно-багровым светом. Сущность испугалась. Она поняла, что вместо послушной марионетки поймала бешеного хирурга с мертвецкой рукой.
— Куда собрался? — я усмехнулся, хотя на лице у меня, скорее всего, была гримаса агонии. — Приём ещё не окончен. Мы только начали.
Я схватился за край опускающегося стола левой рукой. Пальцы с хрустом впились в обсидиановую плоть. Она была горячей. Обжигающей. Но моя рука не чувствовала ожогов. Она сама была холоднее смерти. Я потянул себя вверх. Правая рука помогала, упираясь в пол. Мои ноги волочились позади, как бесполезный груз. Мешок с мясом. Но мне было плевать.
Я взобрался на край стола. Вернее, на грудь этой твари. Она была огромной. Чёрной. Внутри пульсировало что-то огромное, размером с баскетбольный мяч. Сердце Массы. Ядро, где прятался осколок. Система внезапно ожила, выплёвывая данные:
Я занёс левую руку. Свою кувалду. Свой персональный косторез.
— Вскрытие, — процедил я, глядя в эту пульсирующую тьму. — Начали.
Удар. Кулак пробил обсидиановую корку, как кастет пробивает фанеру. Хруст, чавканье, брызги чёрной жижи. Тварь подо мной вздрогнула и издала звук, похожий на вой сирены. Моя рука провалилась внутрь по локоть. Жар. Невыносимый жар. И что-то склизкое, пульсирующее под пальцами.
Я нащупал ядро. Оно было гладким, упругим. И оно защищалось. Вокруг ядра формировалась мембрана. Плотная, морщинистая, пронизанная кровеносными сосудами. Я потянул её на себя, пытаясь разорвать.
Система перед глазами вдруг мигнула. Сбросила настройки. И включила максимальное увеличение. Визуализацию в реальном времени. То, что я увидел, заставило мою левую руку замереть.
Мембрана, обволакивающая ядро осколка, была не просто органикой. Она имела структуру. Чёткую, сложную, невозможную структуру. Борозды. Извилины. Сильвиева борозда, разделяющая височную и лобную доли. Центральная борозда. Всё на месте. Всё как в учебнике анатомии. Это был мозг. Человеческий мозг.
Но не просто человеческий. Я знал этот мозг. Я знал каждую его борозду, каждый рубец, каждую крошечную кальцификацию, оставшуюся после микроинсульта в две тысячи пятнадцатом. Я изучал его МРТ сотни раз. Я смотрел на него сквозь стекло операционной, когда нейрохирурги боролись за его жизнь. И я плакал на его похоронах.
Система умолкла. Абсолютно. Ни единого символа. Ни единого алерта. Только тишина, которая была оглушительнее любого взрыва.
Моя рука, моя проклятая, мёртвая рука, сжимающая мозг моего отца, не двигалась. Я не мог сжать пальцы. Не мог разорвать эту мембрану. Я застыл, парализованный шоком, который был в сто раз сильнее боли от перерезанных нервов.
— Нет, — прошептал я. — Это иллюзия. Это морок. Как змеи Анастасии. Как мама Лёхи. Ты лжёшь, тварь. Мой отец мёртв. Он умер три года назад.
Но мембрана пульсировала под моими пальцами. Тёплая. Живая. Сосуды снабжали её кровью — чёрной, аномальной кровью, но кровью. Я чувствовал её сокращения. Мыслительные импульсы. Это был он.
Ремни, которые безвольно висели по краям стола, вдруг ожили. Они не попытались меня связать. Они обвились вокруг моей левой руки, нежно, почти ласково. Как объятия.
И тогда из глубин этого чёрного, пульсирующего мозга, прямо мне в сознание, ударил голос. Не синтетический гул из белого шума. Не искажённый хрип Вики. Родной. Тёплый, с лёгкой хрипотцой, который всегда успокаивал меня после тяжёлых смен. Голос, который говорил мне: «Сынок, ты спасаешь жизни, не забывай спасать и свою».
«Ты не убьёшь отца, Саша?»
Я смотрел на мозг. На то, как он слабо светится в моих руках. Боль в теле исчезла. Исчезло всё. Был только этот голос и этот свет. И я понял, что проиграл. Мои пальцы разжались.
Знаете, в чём главная загвоздка когнитивно-поведенческой терапии? Она требует наличия хоть какого-то адекватного пациента. Ну, то есть человека, который в состоянии отличить реальность от собственных бредовых конструкций. А когда на кушетке лежит гигантский пульсирующий мозг твоего папочки, который на самом деле не папочка, а кусок ходячего проклятия… Тут, как говорится, классическая методика дает сбой.
Мои пальцы сжимали тёплую, пульсирующую плоть. Серое вещество под скользкой оболочкой вздрагивало, посылая в мою левую руку волны чужой, тошнотворной нежности. Ремни, свисающие с обсидианового стола, ласково поглаживали моё предплечье, словно успокаивая: «Тише, сынок, всё хорошо, папа рядом». Бред. Настоящий, клинический, непробиваемый бред.
Но вот что забавно. Мой мозг — тот самый, что три года оплакивал мёртвого отца, — вдруг включил режим хирургического анализа. Холодный, циничный, въедливый. Тот самый, который позволяет мне резать людей, не падая в обморок.
Десять лет. Мы не общались десять лет. До его смерти. Я ушел из дома, когда мне было двадцать. Хлопнул дверью, пожелал ему провалиться в аду вместе с его домашним тиранством, и исчез. Три года назад мне позвонили из морга. Инсульт. Одинокая конура на окраине. Ни друзей, ни родных, кроме меня. Я организовал похороны, стоял у гроба с каменным лицом, даже не уронив слезинки. И жил с этим дальше. С лёгким, но въедливым чувством вины, которое грызло меня изнутри, как медленная, хроническая язва.
И сейчас, примечательно, что именно эту язву проклятие решило разодрать до артерий.
— Ловко, — хрипло сказал я, глядя на пульсирующую кору. Мой голос в этой кромешной тьме звучал жалко, но твёрдо. — Очень, очень ловко. Психологический некроз в чистом виде. Пока моя левая рука покрывается чёрной пакостью, моя психика должна сгнить изнутри. Отличный план. Двухконтурная атака.
Голос в голове — тёплый, родной, с той самой хрипотцой, от которой мне когда-то хотелось сбежать на край света — снова зашептал: «Саша… ты бросил меня. Я гнил заживо, а ты делал карьеру. Ты даже не пришёл на мой зов…»
— Отстань, — я крепче сжал мозг. Пальцы вязли в тканях. — Ты не он. Мой отец помер! Сдох, потому что пил, как свинья, и считал, что весь мир ему должен. А ты… ты просто дешёвая галлюцинация. Порождение моего подсознания.
Масса подо мной вздрогнула. Обсидиановый стол издал низкий, утробный гул. Моя вина — это топливо. Моё раскаяние — это кислород для этого чудовища. Чем больше я буду оправдываться, тем крепче оно меня сожрёт.
Ладно. Если я не могу разорвать эту мембрану силой, я разорву её логикой. Я врач. И сейчас я проведу сеанс психотерапии с тем, что меня убивает.
— Значит так, папочка, — я закашлялся, выплёвывая сгусток крови на чёрный камень. — Давай разберём твои когнитивные искажения. По пунктам. Для начала: вина. Ты пытаешься навесить на меня ответственность за твою жизнь. Это классическая манипуляция. Я не выбирал быть твоим костылем. Я выбрал быть хирургом.
Мозг в моей руке дёрнулся, посылая волну жара. Образы вспыхнули перед глазами: пьяная рожа отца, бьющая по лицу; мать, плачущая на кухне; я, забившийся в угол с учебником по анатомии.
— Да, было дело, — я стиснул зубы, игнорируя боль в перерезанных нервах и ногах. — Ты был мудаком. Но я не сбежал от тебя из страха, слышишь? Я ушёл, потому что хотел контролировать хаос. Ты создавал хаос, а я хотел его резать. Вычищать. Мой выбор стать врачом — это не бегство. Это контратака.
Я говорил это себе. Не монстру. Не мозгу. Себе. Тому мальчишке, который всё ещё сидел где-то в уголке моего подсознания и боялся сделать вдох.
— Я хороший врач, — мой голос окреп. Я выпрямился, насколько позволяло тело, пригвождённое к полу. — Я сегодня спас бродягу. Вшил ему сердце, которое не должно было прижиться. Потому что я могу. Потому что моя воля сильнее ваших проклятых протоколов.
Мои мысли вдруг перескочили на клинику. На людей, которые сейчас метались в темноте. На Лёху, который сидел в коридоре, кусая локти от страха. На Свету. Бедная, нелепая Света с её вишнёвыми пирожками и розовыми очками. Если я сдохну здесь, кто скажет ей, что её пирожки были самыми вкусными в этом чёртовом городе? И кто будет терпеть приставания Анастасии? Эта сумасшедшая с её фетишем на белые халаты сейчас, наверное, мечется в своей палате, умоляя тени привязать её к кровати. Забавная мысль. Если я выживу, может, стоит выписать ей рецепт на реальный, качественный секс вместо галлюцинаций?
А Лиза… Лиза. Моя тихая, непробиваемая Лиза. Она не плачет. Она не молится. Она, скорее всего, прямо сейчас стоит у двери реанимации с скальпелем наготове, готовая вскрыть глотку любой твари, которая попытается войти. Она поверила в меня. В меня — кусок ходячего мракобесия с гниющей рукой. Не потому, что я герой. А потому, что я — её сукин сын, и она решила, что будет моим свидетелем до конца.
Чёрт возьми. Я не мог подвести её. Не сейчас.
— Ты слышишь меня⁈ — рявкнул я на мозг, и эхо разнеслось по разрушенной палате. — Я отказываюсь чувствовать вину! Я прощаю себя за то, что бросил тебя! И я прощаю себя за то, что не плакал на твоих похоронах! Ты был тем ещё дерьмом, старик, но ты дал мне жизнь. И я ей воспользуюсь так, как считаю нужным!
Конструкция подо мной взвыла. Мембрана, обволакивающая мозг, начала сжиматься, пытаясь выдавить из меня остатки сомнений.
'Ты пустой, Саша… — засмеялся голос. — Ты лопнешь от своей черноты…
— Я не пустой! — я снова вогнал пальцы глубже в мембрану, разрывая её. — Я полон! Я полон чужой крови, я полон усталости, я полон этой проклятой аномалии! Но я — это я! А ты — просто опухоль! И знаешь, что хирург делает с опухолью?
Масса задрожала. Она начала терять форму. Обсидиановые края стола потекли, словно воск от свечи. Голос в моей голове захлебнулся, превращаясь из бархатного баритона отца в истеричный, визгливый шелест. Топливо кончалось. Я забрал его. Я принял свою травму, сжал её в кулаке и сказал: «И так сойдет».
— Прощай! — заорал я и с силой рванул мембрану на себя.
Она лопнула. С тихим, влажным, почти жалким хлопком. Мозг отца — иллюзия, порождённая моей виной и проклятой энергией — рассыпался в моих руках. Он не брызнул серым веществом. Он распался на мелкую, чёрную пыль, которая тут же унеслась ввысь, всасываясь в темноту потолка.
Стол подо мной рухнул. Обсидиановая глыба буквально взорвалась изнутри, осколки разлетелись по палате, кроша плитку и остатки оборудования. Я полетел вниз, ударяясь спиной о пол. Боль прострелила позвоночник, но я даже не застонал. Я смеялся. Грязно, хрипло, захлёбываясь слезами, но смеялся.
— Получил, сука? — прохрипел я в темноту. — Кому ещё нужен сеанс терапии? Первый приём бесплатный!
Тьма в палате отступала. Масса, лишённая ядра и подзарядки, сдувалась, как проколотый воздушный шар. Ремни истлели, превратившись в труху. Чёрные иглы, пригвождавшие мои ноги к полу, рассыпались в пепел. Я всё ещё не чувствовал пальцев на ногах, но тупая тяжесть чужого контроля исчезла. Мои ноги снова были моими. Хоть и парализованными наполовину.
Я лежал на спине, глядя в потолок. Система перед глазами, которая до этого висела мёртвой плашкой, вдруг мигнула и начала судорожно перезагружаться. Буквы прыгали, складываясь в знакомые зелёные строчки.
Я хмыкнул. Забрал контроль. Ага. Сейчас лежу на полу, весь в крови, с отрезанными нервами, не могу пошевелить ногами, и это называется «забрал контроль». Ну, спасибо, система. Очень утешительно.
И тут я увидел это.
Прямо там, где секунду назад пульсировал мозг моего отца, на куче чёрного пепла лежало нечто. Оно не рассыпалось. Оно не исчезло.
Осколок.
Он был идеальным. Ни трещин, ни зазубрин. Правильный многогранник, похожий на крупный бриллиант, вырезанный из цельного куска абсолютной, первобытной тьмы. Он не светился багровым, как тот кристалл в сердце бродяги. Он не мерцал зелёным, как слизь из-под двери. Он излучал чистое, ослепительно-белое сияние. Настолько яркое, что на него было больно смотреть.
Система снова взвыла, накладывая поверх этого света красные баннеры:
Я замер. Четыре. У меня уже три осколка внутри. Тот, первый, что превратил мою кровь в дёготь. Тот, второй, «Слива», что съел мою руку. И тот, третий, что я ввёл в бродягу, но который, оказывается, всё равно засчитался в мою интеграцию. И теперь четвёртый. Чистый. Базовый.
Необратимая мутация. Это звучало как приговор. Я и сейчас-то выгляжу как франкенштейн на выходе из морга, а если я проглочу этот кусок… Что станет со мной? Я превращусь в того самого монстра, которого только что победил? В ходячий некроз без остатков человечности?
Передача другому носителю. Кому? Морозову? Он «мусорщик», он сказал, что не может их поглощать. Лёхе? У него нет предрасположенности, осколок его просто убьёт на месте. Лизе?
При мысли о Лизе у меня защемило в груди. Нет. Только не она. Я лучше сам взорвусь от этой дряни, чем позволю ей прикоснуться к этому мраку. Она чистая. Она должна оставаться чистой.
Я лежал, тяжело дыша, и смотрел на сияющий кристалл. Он манил. Он обещал силу. Он обещал исцеление моих ног, возвращение контроля, власть над этой проклятой реальностью. Мне нужно было лишь протянуть руку и взять.
— Ну и что мне делать? — спросил я у пустоты. У системы. У себя самого.
Система молчала, упрямо мигая красным: «Действие заблокировано».
А потом свет стал ярче. Кристалл начал нагреваться. Пепел вокруг него почернел ещё сильнее, превращаясь в стекло. Воздух в палате сгустился, заряжаясь статикой. Я чувствовал, как вибрируют стены.
— Нет, — прошептал я. — Только не это.
Кристалл не собирался ждать моего решения. Он активировался. Сияние рвануло наружу, пробиваясь сквозь щели в стенах палаты 404. Лучи чистого, режущего света били из-под двери, из вентиляционных шахт, сквозь дыры в потолке.
Он светился так, что в коридоре клиники, где во мраке прятались обезумевшие люди, стало светло как днём.
А затем раздался звук.
Это был не взрыв. Это был крик. Тысячеголосый, протяжный, полный такой муки, что у меня заложило уши. Кричали не люди. Кричала сама реальность, разрываемая на части этим чистым светом. И в этом хоре агонии я отчётливо расслышал знакомые голоса.
— Саша! — голос Лёхи, сорванный на фальцет.
— Доктор Ким! — Анастасия, которая, кажется, даже в предсмертной агонии умудрялась звучать томно.
— Александр Сергеевич! — Света, кричащая так, будто её режут заживо.
И сквозь весь этот ад, перекрывая даже вой реальности, я услышал Лизу. Она не кричала моё имя. Она выругалась. Грубо, по-мужски, матом, который я от неё никогда не слышал. И в этом мате было столько отчаянной, злой решимости, что я вдруг понял: она бежит сюда. Сквозь свет. Сквозь боль. Сквозь монстров.
Кристалл на полу пульсировал, отсчитывая секунды до того, как выжжет всю клинику дотла.
А у меня тупо не было выбора. Вернее, выбор был только один: умереть от мутации или сгореть вместе со всеми.
Я собрал остатки сил. Свою правую, живую, дрожащую руку. Протянул её к ослепительному свету. К четвёртому осколку. К своему приговору.
— К чёрту всё, — прошептал я. — Лучше это буду я, чем они!
И коснулся тьмы.
Знаете, что самое ироничное в контакте с чистой, концентрированной аномалией? Она вовсе не ощущается как магия из детских сказок. Никакого тепла, никакой божественной благодати. На первый взгляд, это просто дикое, выжигающее напряжение. Как если бы ты решил проверить напряжение в розетке, засунув туда два гвоздя, а вместо 220 вольт тебе в физиономию плеснули высоковольтной дугой с ЛЭП.
Мои пальцы коснулись многогранника. И мир… мир просто лопнул.
Свет брызнул из глаз, из ушей, кажется, даже из пор. Я не успел даже вдохнуть, как меня швырнуло обратно. Удар о пол был таков, что оставшиеся в моих ногах иглы жалобно звякнули, а позвоночник прошило электрическим разрядом от копчика до затылка. Кристалл отлетел в сторону, вращаясь, как сумасшедшая юла, и замер на куче черного пепла, продолжая излучать этот режущий, абсолютно неестественный белый свет. А я лежал, пульсировал болью и смотрел в потолок, ожидая, когда же меня начнет выворачивать наизнанку, превращая в очередную ходячую операционную.
Секунда. Две. Три.
Ничего. Никаких рогов, костяных скальпелей или желания сожрать мозг ближнего своего. Система перед глазами висела мертвым грузом, мигая критической ошибкой. Я всё ещё был Александром Кимом. Разве что на половину веса меньше, учитывая полное отсутствие чувствительности ниже пояса.
И именно в этот момент, когда я лежал, окутанный запахом озона, жжёного сахара и собственной крови, электричество вернулось.
Это произошло буднично. Без фанфар. Сначала тонко, по-крысиному пискнула ожившая аппаратура. Потом мерзко, захлебываясь, загудел светильник на потолке, выбрасывая на стены нервные тени. И, наконец, с влажным, чавкающим лязганьем щелкнул электромагнитный замок на входной двери. Тот самый замок, который полчаса назад держал меня взаперти, как крысу в лабиринте.
Дверь распахнулась. Не плавно, а с грохотом, словно её вынесли тараном. Что, впрочем, было недалеко от истины.
В пролом ввалился Морозов. Наш непобедимый мусорщик выглядел так, будто он только что прогулялся через мясорубку. Чёрный костюм был порван на плече, галстук сбит набок, а на скуле красовалась свежая гематома, наливающаяся сочным баклажанным цветом. За его спиной маячили двое амбалов в тактической экипировке — те самые ребята из его «чистильной» команды, которых я иногда видел курящими у служебного входа. Сейчас они держали в руках короткоствольные автоматы и смотрели на окружающую реальность с выражением людей, очень сильно жалеющих о выбранной профессии.
Морозов шагнул в палату. Окинул взглядом разгром. Остановился на мне.
Примечательно, что в его взгляде не было ни капли сочувствия. Только холодный, оценивающий расчёт. Он смотрел на меня так, как я смотрю на рентгеновский снимок: ищет переломы, опухоли и метастазы. Нашёл.
— Ким, — произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом. — Ты живой или это ты уже так мутируешь?
Я попытался сесть. Естественно, из этого ничего не вышло. Нижняя часть тела осталась лежать мёртвым грузом, а верхняя только дёрнулся, заставляя воткнутые в живот иглы противно заскрежетать при падении на пол.
— Я бы сказал, что сижу, — хрипло выдавил я, сплёвывая сгусток крови на плитку. — Но это будет наглой ложью. Ноги не работают. Как и моя вера в человечество. А ты откуда взялся? Решил вовремя сдать труп в морг, чтобы премию не срезали?
Морозов не оценил шутку. Он шагнул ближе, огибая ногой обломки обсидианового стола. Его ботинок раздавил кусок кости — один из тех самых скальпелей, что торчали из спины Вики. Кость хрустнула, как сухарь.
— Электричество отрубилось, мы с командой заблокировались в серверной, — буднично пояснил он, наклоняясь надо мной. — А как свет дали, пошли тебя искать. Ты у нас, считай, ценный кадр.
Он скользнул взглядом по моим ногам. По чёрным иглам, которые всё ещё торчали из бёдер и голеней, но уже начали терять свою угольную плоть, осыпаясь безобидным пеплом. А потом его взгляд зацепился за кристалл.
Чистый фрагмент. Базовый осколок.
Он лежал в шаге от меня и светился так, что на него было больно смотреть. Морозов замер. Я заметил, как дрогнули его пальцы. Он хотел. Чёрт, я готов был поклясться, что этот ублюдок прямо сейчас испытывает самую настоящую, животную жажду. Как наркозависимый, увидевший шприц с чистым героином. Но он не двинулся с места.
— Красивый, — тихо сказал кто-то из его подчинённых за спиной.
— Не дышите на него, — огрызнулся Морозов. Он полез внутрь пиджака и вытащил тяжёлый, матово-серый контейнер. Размером с человеческую голову, весь в заклёпках и предупреждающих знаках, он выглядел как урна для праха, перекочевавшая из фильма про пришельцев.
Морозов подошёл к кристаллу. Достал из кармана длинные клещи с резиновыми рукоятками. Аккуратно, словно обезвреживал ядерную боеголовку, подцепил осколок и опустил в контейнер. Крышка захлопнулась с глухим, тяжёлым лязгом. Щелчок замка. Свет в палате сразу померк, словно кто-то выкрутил лампочку на минимум.
И в этот момент система перед моими глазами ожила. Никаких красных ошибок. Никаких таймеров смерти. Сухой, машинный отчёт, который я готов был расцеловать:
Сорок пять процентов. Я застрял на середине пути. Ни туда, ни сюда. Полуфабрикат. Кусок мяса с мёртвой рукой и парализованными ногами. Но, чёрт возьми, живой! Живой, чтобы харкать кровью и бесить начальство. Я рассмеялся. Грязно, хрипло, захлёбываясь слюной и пеплом.
— Чего ржёшь? — Морозов убрал контейнер в кейс, который тут же забрал один из амбалов.
— Жизнь прекрасна, Виктор Андреевич, — выдавил я, глядя в побелёный потолок. — Девочка-мутант где?
Морозов огляделся. Внимательно посмотрел на лужу чёрной жижи у стены, на обрывки кожи и ткани, валяющиеся на полу. Вики нигде не было. Тело испарилось, растворилось в аномальной тьме, оставив после себя только запах озона и лёгкий, едва уловимый флёр формалина.
— Сбежала, — констатировал Морозов. — Или рассосалась. Считай, тебе повезло. Меньше бумажной волокиты.
Он щёлкнул пальцами. Амбалы среагировали мгновенно, убрав стволы и достав складные носилки. Классика. Холодные, жёсткие, алюминиевые перекладины. Мои любимые.
— Осторожно, — бросил Морозов, хотя в его голосе заботы было не больше, чем в инструкции по эксплуатации газонокосилки. — Иглы из ног не выдергивать. Пусть рассосутся сами, иначе кровотечение не остановим.
Амбалы подхватили меня. Мой позвоночник протестующе взвыл, а правая рука бессильно повисла. Левая, мёртвая и тяжёлая, болталась как чужая. Меня уложили на носилки, и я наконец-то смог разглядеть коридор за дверью.
Там был ад. Хотя нет, ад — это слишком красиво. Это был обычный, бытовой, медицинский мракобесий бардак. Лампы дневного света мигали, освещая разгром. Обрывки историй болезней, раскатившиеся шприцы, лужи непонятного происхождения. А ещё — люди. Они выползали из палат, как сомнамбулы. Испуганные, мятые, с дикими глазами.
И тут я увидел её.
Лиза.
Она не шла. Она летела. Расталкивая пациентов, перепрыгивая через перевёрнутую каталку, она неслась ко мне, и её лицо было таким… живым. Таким неистовым, что у меня защемило в груди сильнее, чем от перерезанных нервов. Её глаза были красными, мокрыми от слёз, которые она даже не пыталась вытирать. Она кричала, но я не слышал её из-за гула в ушах. Я видел только её губы, беззвучно выкрикивающие моё имя.
Морозов попытался преградить ей путь, выставив руку, но она просто прошила его взглядом, от которого мусорщик невольно отступил.
— Не трогай его! — голос вернулся резко, ударив по барабанным перепонкам. — Я сама!
Она вцепилась в правый край носилок. Её пальцы, такие маленькие, но удивительно крепкие, сжали мою здоровую ладонь. И я сжал в ответ. Изо всех сил, на которые только был способен.
— Ты идиот, — прошептала она, склоняясь надо мной. Слёзы капали мне на лицо, горячие, солёные. — Ты чертовски эгоистичный сукин сын, Саша Ким.
— Я знаю, — прохрипел я, пытаясь улыбнуться. Губы не слушались. — Но ты ведь всё равно прибежала.
— Прибежала. — Она всхлипнула и с силой сжала мою руку, словно боялась, что я растворюсь в воздухе, как моя пациентка. — Я думала, ты… Я видела свет…
— Это просто лампочка перегорела, Лиз. Ничего особенного.
Она не улыбнулась. Она просто смотрела на меня, и в её глазах, обычно таких спокойных и непроницаемых, сейчас бушевала буря. Обида. Страх. И что-то ещё. Что-то горячее, граничащее с отчаянием. Она держала меня так, будто я был единственным якорем в этом сошедшем с ума мире. И, что немаловажно, мне это нравилось. Чёрт, как это было приятно — чувствовать её тепло, когда моё собственное тело превратилось в кусок ходячего льда.
Мы покатили по коридору. Амбалы двигались быстро, но Лиза не отставала, всё ещё сжимая мою руку. Мимо проносились искажённые лица. Инна из регистратуры сидела на полу и вытирала невидимых пауков с платья. Интерн Паша тупо смотрел на скальпель в своей руке, словно не понимал, как он тут оказался.
И тут на моём пути возникла Анастасия. Ну разумеется. Катастрофа не могла обойтись без этого ходячего катастрофического фетиша.
Она стояла, прислонившись к стене, в изорванном халате, с растрёпанными рыжими волосами. Её глаза блестели. Не от страха. О нет. От возбуждения. Она смотрела на меня — на мои раны, на мою мёртвую черную руку, на носилки — с таким выражением, с каким коллекционер смотрит на уникальную марку.
— Доктор Ким, — протянула она томно, облизывая пересохшие губы. — Вы… вы просто бог разрушения. Я знала, что в вас есть эта… тёмная сторона.
Я закатил глаза.
— Анастасия, идите в палату. И уколитесь аминазином. Вам полегчает.
Она хихикнула, словно я сделал ей комплимент, и её пальцы скользнули по моему плечу — по здоровому, к сожалению.
— Вы ещё вернётесь ко мне, доктор. Я буду ждать, — промурлыкала она, глядя мне в глаза с такой откровенной жадностью, что мне стало не по себе. Даже будучи наполовину трупом, я умудрялся притягивать всякую психопатию. Видимо, это мой дар.
— Отойдите от пациента, — сухо бросил Морозов, проходя мимо. Анастасия отдёрнула руку, но продолжала смотреть мне вслед с этой жуткой, преданной улыбкой. Брр.
Мы выехали в холл. И тут я увидел Лёху.
Мой друг стоял у стойки администрации. Он всё ещё был бледен, как простыня, его трясло, а глаза были расширены от седуксена и пережитого ужаса. Но он стоял. Он не забился в угол, не убежал. Он ждал.
Когда носилки поравнялись с ним, Лёха шагнул вперёд. Его взгляд скользнул по моему изуродованному телу, по чёрной руке, по бинтам, которые уже пропитывались кровью. Он сглотнул. Тяжело, судорожно.
— Эй, начальник, — голос его дрожал, но он упрямо смотрел мне в глаза. — Ты же понимаешь, что теперь тебе нужна медкомиссия?
— Понимаю, — прохрипел я. — Придётся покупать кресло-коляску. Будешь катать.
Лёха криво усмехнулся. Шагнул вплотную к носилкам, идя рядом, в ногу с амбалами.
— Слушай, — он понизил голос, наклоняясь ко мне. — Хрен с тобой. Уволюсь вместе с тобой, если что. Кому ты ещё нужен, калека несчастный?
В груди стало горячо. Не от аномалии. От чего-то другого. Более простого и человеческого.
— Договорились, — я попытался сжать его локоть, но сил хватило только на слабое движение пальцами. — Только кресло выбирай с моторчиком. Я ленивый.
Лёха кивнул, быстро смахнув что-то с глаз.
А потом я увидел Дмитрия Борисовича.
Наш многоуважаемый главврач сидел в углу холла, прямо на полу. Его дорогой итальянский костюм был изодран, а на коленях красовались пятна от крови и грязи. Он курил. Тяжело, жадно, заглатывая дым так, будто это был чистый кислород.
Когда меня провозили мимо, он поднял голову. И я не узнал его. За одну ночь Дмитрий Борисович поседел. Буквально. Его виски, которые ещё вчера были покрыты ровной чёрной краской (да, он красил волосы, кто бы сомневался), теперь были пепельными. Серыми, как сама реальность вокруг.
Он посмотрел на меня. В его глазах не было обычного высокомерия или злости. Был только животный, первобытный ужас. Ужас человека, который всю жизнь строил финансовые пирамиды, а потом столкнулся с тем, что наверху нет никаких инвесторов. Есть только тьма, и она хочет сожрать его деньги вместе с ним самим.
Его бизнес висел на волоске. Клиника разгромлена, пациенты в шоке, персонал в истерике. И никакие взятки не починят эти стены. Он это понимал. И это понимание ломало его прямо на глазах.
— Ким… — хрипло позвал он, когда я проезжал мимо.
Я не обернулся. Мне было плевать на его проблемы. Мои собственные проблемы были чуть ниже спины и отказывались двигаться.
Скорую помощь грузили у главного входа. Носилки вкатили в салон. Лёха попытался запрыгнуть следом, но один из людей Морозова преградил ему путь.
— Только медперсонал, — буркнул амбал.
— Я медперсонал! — рявкнул Лёха, хватаясь за поручень. — Я его личный хирург, мать вашу!
Лиза уже была внутри. Она сидела на откидном сиденье, всё ещё сжимая мою руку, и не собиралась никуда уходить. Морозов кивнул амбалу, и Лёху впустили.
Двери захлопнулись. Сирена взвыла, разрезая ночь. Машина дёрнулась и помчалась по улицам, унося меня прочь от проклятой клиники.
Я лежал, глядя в потолок салона. Гул мотора, мигание фонарей сквозь тонированные стёкла, запах антисептика и бензина. Лёха что-то тихо говорил Лизе, она кивала, не выпуская моей руки. Её пальцы были тёплыми. Живыми. Они давали мне точку опоры в этом вращающемся мире.
Я закрыл глаза. Боль отступила, сменившись тупой, тяжёлой пустотой. Система перед глазами висела тихой, зелёной плашкой:
Ну вот и всё. Первая операция завершена. Пациент жив. Ходить не будет, но дышит. Для первого раза в новой реальности — это победа.
Я расслабился, проваливаясь в вязкую темноту наркоза, который сам себе мысленно назначил.
И тут система мигнула.
Нет, не зелёным. И не красным.
Текст проступил белым, резким, как надпись на чёрном экране старого компьютерного терминала. Буква за буквой, беззвучно и неотвратимо.
Я замер. Мой разум, уже готовый отключиться, резко вернулся в реальность.
Откуда-то из глубины сознания поднялось странное чувство. Не страх. Скорее, отторжение. Как если бы система — этот бездушный машинный интерфейс — вдруг усмехнулась.
Белый текст погас. Экран растворился во тьме. Система исчезла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и леденящий ужас.
Я — это она? Она — это я?
Сирена скорой помощи выла на всё побоище. Лиза сжимала мою ладонь. Лёха тяжело дышал рядом. А я лежал, парализованный, с мёртвой рукой и разорванной нервной системой, и смотрел в темноту.
А потом…
Дёргание.
Слабое, едва уловимое. Там, внизу, в той части тела, которая ещё минуту назад была абсолютно мертва.
Мой большой палец на левой ноге дёрнулся.
Всего раз. Коротко и резко. Словно кто-то нажал на выключатель.
И я понял, что это только начало.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: