Меня сожгут завтра на рассвете.

Я сидела на ледяном полу камеры, прижимая колени к груди, и пыталась понять, в какой именно момент моя жизнь пошла под откос. Шерстяные чулки и платье не спасали от пронизывающего холода. Никто не думал о смертнице. Мерзнет? Не жалко.

Сквозь решетку окна пробивался тусклый утренний свет — ровно столько, чтобы разглядеть надпись на стене, которую оставил предыдущий узник: «Творец простит, люди — нет». Я горько усмехнулась. Правда заключалась в том, что людям было все равно, простит ли Творец. Им нужен был виноватый. И вот я — ведьма, отцеубийца, удобная жертва.

Все началось не со взрыва в мастерской отца, и не с того дня, когда мой жених предал меня. Все началось с того самого письма, скрепленного печатью в виде феникса, несущего в когтях меч. Отец получил его за неделю до смерти. Помню, как он побледнел, прочитав его, и сразу ушел в кабинет, запершись до вечера. А к ужину вышел молчаливым и подавленным. «В страшное время мы живем, Алиса. Надо бы попробовать все остановить». А потом папы… не стало.

Теперь я сидела в этой камере, обвиненная в его убийстве и в колдовстве. А все почему? Слишком близко подобралась к Ордену Черного Феникса. Три года я пыталась обнаружить хоть малейшую зацепку, ниточку, которая могла бы привести меня к убийце. Нашла. И за это меня решили устранить.

Перед глазами, словно проклятие, встало лицо Максима Воронцова. Глаза… зеленые, как трава после дождя, когда-то сводившие меня с ума, теперь смотрели холодно. Я так нуждалась в нем… в его поддержке после смерти папы, но Максим внезапно оборвал нашу связь, а после прислал письмо с отказом от свадьбы. Его предательство почти сломило. Оно было подобно шторму, который ударил в грудь изо всей силы, выбив последние остатки воздуха из легких. Рана в сердце пылала, сжигая остатки любви, и я спрятала его в ледяной крепости, чтобы больше никто не причинил мне боли.

Кабинет прокурора Воронцова пробирал до дрожи мрачной обстановкой: решетки на окнах не прятались за черными шторами. На стене, между шкафами с папками, помеченными «Секретно», висел портрет императора. Его нарисованные глаза следили за каждым посетителем. Ковер под ногами с орнаментом в виде пламени словно напоминал, что меня ждало.

Максим Сергеевич сидел за дубовым столом. Его темные волосы были идеально уложены. Мужественное лицо с прямым носом и упрямым подбородком, тонкие губы недовольно поджаты. Глаза смотрели холодно и отчужденно, словно никогда не было между нами поцелуев, душевных разговоров. Теперь же я презирала Воронцова больше всего на свете.

Прокурор был в черном костюме с серебряными пуговицами, на которых был вытеснен герб страны —двуглавый орел. Пальцы Максима в кожаных перчатках перебирали моё дело.

— Алиса Арсеньевна Горская, двадцать один года, обвиняется в отцеубийстве и черной магии… — его бархатный голос звучал приятно и глубоко. — Признаете ли вы, что пятнадцатого числа, во время полнолуния…

Я молчала. Слюна стала горькой, язык прилип к небу. Все было бесполезно. Бывший возлюбленный вызывал меня на допрос каждый день, задавал одни и те же вопросы. Пока я могла отрицать убийство — отрицала, но голод и холодная камера сделали свое дело. Вскоре мне стало все равно. Хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Я потеряла надежду на спасение. Смотрела на ритуальный нож с гравировкой феникса, который якобы нашли в мастерской. Нож был не стальной, а из какого-то темного, похожего на обсидиан камня. Материал не поддался огню, и гравировка феникса на нем была столь же четкой, как будто ее сделали вчера.

— Все улики указывают на вас, — Воронцов встал, и тень от его высокой фигуры накрыла меня целиком. — Зачем вы убили купца Горского? Отвечайте!

В его глазах была ненависть…

…Дверь камеры скрипнула. В проеме возник тюремщик — плечистый, с лицом, изъеденным оспой. Его губы криво исказились в усмешке, и в этот миг я увидела за его спиной знакомую лысую макушку и круглые, навыкате, глаза.

— Григорий Львович! — ахнула я. Горло сдавило, и слезы полились градом. Подняться я не смогла, не было сил.

— У вас две минуты, — произнес тюремщик. Уходить он никуда не собирался, продолжал стоять с мерзкой улыбкой.

— Алиса, прости, что не смог сделать этого раньше, — папин друг ринулся ко мне, опустился на колени. Сжал мою ледяную ладонь. Я не сразу ощутила прохладный округлый предмет, который он вложил мне в руку. — Надень и не снимай.

— Что… это? — я сжала подарок и тут же почувствовала, как он согрел замерзшие пальцы.

— Это от Того, Кто в Тени. Он верит в тебя, как верил в свою сестру, — торопливо ответил Григорий Львович. — Поймешь. Потом все поймешь. Верь мне…

— Время! — рыкнул тюремщик.

Я зарыдала, вцепилась в рукав зимнего пальто. Отпускать папиного друга не хотелось. Впервые за несколько дней я увидела хоть кого-то близкого… кому была небезразлична моя судьба.

Григорий Львович резко поднялся, и мои руки безвольно упали на колени. Он снял пальто, укрыл меня и, прежде чем покинуть камеру, прошептал:

— Надень, так надо.

С резким звуком захлопнулась дверь, послышался скрип засова и глухие шаги. Только тогда я осмелилась разжать кулак. На моей ладони лежал необычный кулон, закрепленный на изящной золотой цепочке. Внутри прозрачного камня мерцал и медленно перетекал из одной части в другую золотистый песок. «Хуже не будет», — решила я и надела украшение. Тут же ощутила, как приятное тепло разлилось по телу, согревая.

Я опустилась на сырую солому, пропитавшуюся запахом плесени, магия кулона больше не давала замерзнуть. Глаза закрылись, и я уснула… Впервые — без кошмаров, без видений мертвого отца и сгоревшей мастерской.

На рассвете меня разбудил другой тюремщик. Он бросил мне серую сорочку из грубой ткани и велел переодеваться. Сам же остался стоять в дверях, безучастно следя за моими движениями. Я отвернулась. Мои руки тряслись, когда я расстегивала платье… Я боялась, что тюремщик увидит кулон и заберет его. Поэтому торопилась на собственную казнь.

К ведьмам не приходят священники, чтобы проводить их в последний путь. Ведьма — самая грешная женщина на свете. Она должна ответить за всю тьму, которую сеяла в этом мире. И смерть ее должна быть самой мучительной. Я когда-то верила, что ведьмы существуют, а закон не ошибается. А теперь… я сама ношу это клеймо, и меня собираются сжечь.

Охранник вывел меня во двор. Я не ощущала холода, внутри было слишком жарко от ужаса. Колени подкосились, когда я увидела телегу с клеткой. Если бы не цепкая рука охранника, я бы рухнула на землю.

— Иди, давай, — он толкнул меня в спину.

Сама я забраться внутрь не смогла. Еще один рывок — и сильная рука швырнула меня на грубый пол. Я больно ударилась, но сейчас… это было неважно. Меня сотрясала такая дрожь, что пришлось обхватить колени. Грязные длинные волосы скрыли мое лицо и тело от жадных взглядов толпы. Но я отлично слышала их крики, полные ненависти:

— Сжечь ведьму!

Все больше голосов подхватывали этот крик, и вот уже весь город скандировал: «Сжечь! Сжечь!» Люди жаждали моей смерти. Жаждали зрелища. Я сжималась все сильнее, желая просто исчезнуть, раствориться в холодном воздухе.

Телега остановилась на площади. Я подняла голову и, увидев в центре столб и хворост вокруг него, оцепенела. Тюремщик выволок меня за шкирку, буквально бросив на мерзлую землю. И тут толпа бешено взревела:

— Жгите ведьму! Жгите ведьму!

Затрясло сильнее. Идти я не могла. Просто застыла, не в силах отвести взгляда от места казни. Тогда двое тюремщиков схватили меня под руки и потащили к палачу.

Моих запястий и щиколоток коснулся холодный металл цепей, когда меня приковывали к столбу. Я задышала чаще, паника накрыла с головой, и я попыталась вырваться из оков, но было поздно… слишком поздно.

— Я не убийца! — крикнула я, не в силах сдержать рыдания, когда палач поднес факел к хворосту.

Сухие ветви вспыхнули с треском, и я завизжала от ужаса, приводя толпу в восторг.

Жар подбирался к ногам. Пламя лизало подол… А мне некуда было деться.

— Творец! Помоги! — взмолилась я в небо, которое заволокло туманом и дымом. В легкие ворвался угар, отравляя.

Кулон вспыхнул, обжигая грудь. Я услышала крик — не свой, а тысячи голосов, сплетенных в один вой. Пламя не горело, а… пожирало меня, мою душу. Неожиданно — глухой, мощный удар, будто гигантский колокол ударил прямо внутри.

И мир взорвался.

Я больше не чувствовала своего тела. Не было ни рук, ни ног, прикованных к столбу. Была только огненная река, что несла мое сознание сквозь тьму к далекой точке света.

Крики людей, ледяной взгляд Воронцова — все растворилось, едва я ворвалась в ослепительную белизну. Наступила тишина. Я ничего не чувствовала, не думала, не вспоминала. Просто была одинокой искрой в бесконечном пространстве между мирами. Прошлое сгорело в пламени костра. Будущего не существовало.

Не знаю, сколько я так парила в полной пустоте, когда услышала… Стук. Стук. Стук. Это билось мое сердце. Внезапно пришло ощущение падения…

Я рухнула на колени, задыхаясь. Открыла глаза. На мне оказалось темно-синее платье и пальто… новое, словно только вчера отец привез его из столицы. Вместо снега — мокрая брусчатка, холодная и твердая, усыпанная желтыми листьями. Вместо костра — карета, и из нее выглядывал обеспокоенный Григорий Львович. Вспомнив о кулоне, я подняла руку и прижала ладонь к груди, ощутив подарок.

— Алиса! — воскликнул папин друг. Он выскочил наружу и помог мне подняться. — Я только подъехал и сразу увидел тебя. Ты мне еще помахала рукой, а потом вдруг упала на ровном месте. У тебя все хорошо? Где Арсений? Ты такая бледная, девочка.

Я сделала шаг, совсем не понимая, что происходит. Вдохнула влажный воздух осени. Мир вдруг ожил голосами прохожих, ржанием лошадей, и я услышала смех — знакомый, родной смех.

— Папа? — прошептала я. Обернулась: ко мне приближался отец. Его лицо, его улыбка… Он был жив.

Колеса кареты мерно постукивали по булыжникам. Отец, сидевший напротив, перебирал бумаги из потрепанной кожаной папки, которую передал ему Григорий Львович. Тот, поправив цилиндр, уехал по своим делам, когда моя истерика перешла во всхлипы и они с отцом быстренько засунули меня в карету, подальше от собиравшихся зевак.

Отец решил, что у меня горячка, когда я вцепилась в его плечи… там, на площади и как в бреду повторяла: «Папочка, ты жив. Жив!» Смеялась и плакала одновременно, как ненормальная.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, а внутри все продолжало пылать. Кулон дарил приятное тепло, которое медленно растеклось по всему телу. Не сразу ко мне пришло осознание, что благодаря этому артефакту я выжила и перенеслась в прошлое. Но почему мне позволили вернуться? А если это вовсе не подарок судьбы? Если… ловушка Ордена? Моя рука дрожала, когда я дотронулась до своего лица. Кожа была гладкой, нежной, без единого намека на волдыри. Ничего. Я поводила пальцами по щеке, по лбу, убеждаясь снова и снова, затаив дыхание. Это было невозможно. Неправдоподобно. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая сумасшедший ритм.

Новые вопросы сыпались как осенние листья с дерева. Откуда у Григория Львовича оказался этот артефакт? И главное — как вернуться назад, в будущее или… настоящее? А надо ли возвращаться туда, где я все потеряла? Здесь. Сейчас, владея информацией, я могу предотвратить гибель отца.

За окном мелькали двухэтажные дома, узкие улочки. Все было знакомо до боли, но казалось, будто я впервые вижу этот город — старый, но прекрасный в своем несовершенстве. Где-то вдали раздавались звуки колоколов, они тонули в гомоне улицы: в неторопливой перекличке торговцев, в смешанном гуле голосов спешащих по своим делам прохожих. Мальчишка-газетчик несся, спотыкаясь о мостовую, старьевщик тащил тележку с горой чугунных чайников. Ветер подхватывал багряные листья и кружил их в безумном танце.

Прикрыв глаза, я ловила последние капли тепла от бледного солнца, упрямо пробивавшегося сквозь тучи. Я до сих пор не могла поверить, что… жива. И тут же память нанесла свой удар — едкий дым, крики толпы, ярко-оранжевые языки костра, лижущие подол моей сорочки. Я с ужасом распахнула глаза, дыхание перехватило… Отец, погруженный в чтение, шуршал документами. Все еще не верилось, что вот он… рядом. Стоит только протянуть руку…

— Папа, — я дотронулась до него, отвлекая от разглядывания чертежей.

— Что, дочка? — улыбнулся отец. Сердце защемило от нежности, и я прошептала:

— Хотела сказать, что… люблю тебя.

— Ты самое прекрасное, что есть в моей жизни, — растрогался он.

Я пересела к нему, прижалась, вдыхая аромат мастерской, где работал отец: резкий запах озона после вспышек магических кристаллов. Он пытался создать замену артефактам, бросить вызов самим основам этого мира. Сломать многовековую монополию магических родов, сделать магию доступной не только для избранных… Эта мечта о свободе для всех и погубит его. «Думай, Алиса, вспоминай. Что тебе известно?»

Я знала дату пожара — пятнадцатое ноября. Помнила имена тех, кого подозревала тогда.

Бывший возлюбленный Воронцов. Он занял пост прокурора сразу после пожара в мастерской отца, а через три года обвинил меня в его убийстве, а также в поджогах других мастерских.

Купец Фролов, дела которого после папиной смерти вдруг пошли в гору, а потом он лжесвидетельствовал против меня в суде. Рассказывая, как я умоляла его убедить отца остановиться и не создавать кристаллы. Потому что это будет не настоящая магия. Подделка!

Советник Лебедев из Императорского технического общества… Помню, в каком пребывала шоке, когда узнала от Григория Львовича, что все промышленные разработки отца, его идеи, чертежи Лебедев теперь представлял, как собственные.

А еще существовал Орден Черного Феникса и тот, кто его возглавлял, не желал никакого прогресса.

Отец смотрел в окно, а я положила голову на его плечо, слушая спокойное биение сердца. Карету слегка потряхивало на ухабах, а по крыше монотонно стучал дождь. Осенью он мог зарядить на весь день. В такую погоду хорошо сидеть в мягком кресле возле камина, укрыться пледом и читать книгу. Я не представляла, как вообще смогу после всего спокойно спать по ночам, вести беседы ни о чем… смеяться.

— Что это было с тобой, дочка? — неожиданно тихо спросил отец, прикладывая ладонь к моему лбу. — Холодный. В мастерской ты была в прекрасном настроении, весела… Григорий сказал, ты упала и могла удариться головой. Поедем к врачу, а не к модистке? Сейчас велю Юрке разворачиваться…

— Нет, — остановила я отца. — Все хорошо. Я просто… испугалась. Мне вдруг подумалось, что мастерскую подожгут, а ты… погибнешь.

Он тихо рассмеялся, а затем поцеловал меня в лоб:

— Алиса, мастерская под лучшей защитой, какую только могут предоставить императорские артефакты, — папа расстегнул верхние пуговицы пальто, и я увидела на его груди рубин в золотой оправе. — Вот, советник Лебедев велел носить.

«Почему же артефакты тебя не спасли?», — с горечью подумала я. И тут же сама ответила: «От предательства нет защиты». Теперь я могла проверить, были ли артефакты, переданные отцу, бракованными или нет. Какое же сегодня число?

Карета остановилась, и я бросила взгляд в окно: мы находились в переулке рядом с площадью Мастеров возле двухэтажного дома, на вывеске которого значилось: «Ателье мечты».

— Иди, примеряй платье на бал, — отец похлопал меня по руке. — Княгиня Орлова впервые устраивает такое торжество, и я хочу, чтобы ты блистала на нем.

Щелк! Словно кто-то нажал на выключатель. Выходит, сегодня десятое октября, одна тысяча… Артефакт отправил меня на три года назад. Послезавтра будет бал, где я познакомлюсь с Максимом, а через месяц он попросит моей руки, отец даст согласие. День свадьбы назначат на шестое мая следующего года, но… через три дня в лаборатории случится пожар, папа погибнет, а Воронцов… отречется от невесты. Без всяких объяснений. Без личного разговора. Будущий прокурор просто пришлет письмо… Я буду иногда встречаться с ним на балах у знакомых, бывший возлюбленный даже не станет смотреть в мою сторону, а потом… предоставит лживые доказательства, объявит меня ведьмой и будет просить суд приговорить к сожжению.

Я вздрогнула, вспомнив жар костра. Как так вышло, что в одно мгновение человек, который клялся в любви, вдруг перестал испытывать к тебе чувства? Мог ли сам Воронцов быть членом Ордена? В голове роились страшные мысли. Да, Максим принадлежал к древнему роду, как и я, но мой отец был тем, кто хотел уравнять права простых людей, дворян и богатых купцов. Возможно, то, что Воронцов стал прокурором, еще не означало его связи с Орденом, но теперь у меня не было права строить догадки — только знать. Какую же сложную задачу я себе поставила — за месяц остановить Орден… Я за три года не смогла, а тут за месяц.

«Но тогда у тебя не было тех знаний, что сейчас, — поддержал внутренний голос. —Ты действовала открыто, публично задавала неудобные вопросы. Никто тебе не верил, что мастерскую отца подожгли, и с иронией слушали, когда ты рассказывала о тайном Ордене. Сейчас все иначе».

Да, я стала умнее. Мне вспомнилось, как смеялась подруга Лилия над моими подозрениями. А потом ее отец, купец Фролов, пригласил меня на разговор в свой кабинет, видите ли, я плохо влияла на дочь. «И подумай о своей репутации, Алиса. Неужели ты не слышишь шепотки за спиной? Разрыв с потомственным князем Воронцовым только усугубил твое положение. Мой совет, девочка. Веди себя потише, и тогда твоя судьба не будет такой горькой». Я дерзко ответила Фролову и больше не появлялась в их доме. Меня перестали приглашать на празднества. Правда, это все мало тогда волновало. А теперь… не мог ли отец Лилии быть связан с Орденом? Возможно, через него «Черный Феникс» решил предупредить настырную девчонку. Надо обдумать каждый свой шаг и не совершить тех ошибок, которые я сделала в будущем.

Я провела ладонью по краю шляпки-капора, бережно поправляя головной убор.

— Юрка отвезет меня домой, а потом вернется за тобой, — отец чмокнул меня в щёку. В его глазах светилась любовь — глубокие карие глаза словно излучали мягкий свет, и я так не хотела его отпускать. Вдруг он сейчас уедет — и все… я его больше не увижу.

— Папа, — я ухватилась за его рукав, ощущая под пальцами плотную ткань шерстяного пальто. — Пожалуйста… будь осторожен.

— Хорошо, — отец улыбнулся, и в этой улыбке я уловила и заботу, и лёгкую нотку снисходительности. — Ступай.

Выйти — значит сделать первый шаг навстречу тому балу, той встрече с Воронцовым. «Трусиха, — прозвучал внутри едкий голос. — Он сломал тебя тогда и продолжает держать в ежовых рукавицах сейчас, даже не зная об этом». Это была правда. Я выпрямилась и резко толкнула дверь. Нет, я не побегу. Я использую этот шанс. И вышла наружу.

Осенний ветер тут же взметнул полы моего пальто, вышитого серебряной нитью по черной шерсти. Пронизывающий дождь полил сильнее, и я опустила голову, чтобы колючие капли не попадали на лицо. Я поторопилась укрыться в ателье Матильды Лещенко. Дверь с витражом в виде павлиньего пера захлопнулась за спиной, отсекая непогоду.

Внутри оказалось тепло, пахло кофе и сладковатым ароматом духов.

— Алиса Арсеньевна! — Голос помощницы прозвучал, как звон хрустального колокольчика. Девушка в платье цвета шоколада сняла с меня промокшее пальто и шляпку. — Вас ждут в примерочной. Проходите.

Она указала на дверь, обрамленную золотыми кистями. За ней располагалась просторная комната с большими зеркалами в раме черного дерева и три кабинки с темно-бордовыми занавесками.

Прежде чем я успела сделать шаг, услышала щебетание Лилии. Нет, я была не готова к нашей встрече и с удовольствием бы ее избежала, но деваться было некуда. Подруга заметила меня в отражении зеркала.

— Алиса, слава Творцу, ты явилась! — Лилия подняла руки к потолку и закатила глаза. Она стояла на низкой табуреточке в пышном платье нежно-голубого цвета, который прекрасно подходил светловолосой подруге и делал ее глаза ярче. Две швеи ловко наметывали подол, а темноволосая статная женщина прикрывала декольте Лилии прозрачной вуалью. Модистка, увидев меня, улыбнулась.

— Как я рада вас видеть, Алиса Арсеньевна, — она сделала изящный жест, и одна из швей тут же скользнула за ширму с вышитыми павлинами. — Сейчас Аннушка принесет ваше платье, а пока… — Матильда подошла ко мне, чтобы помочь раздеться.

— Я видела твой наряд, — весело заявила Лилия, разглядывая в зеркале свое отражение и невольно касаясь кружевной отделки лифа. — Он бесподобен!

— По-другому и не могло быть, — улыбнулась я. Матильда на самом деле была талантливой модисткой. И я помнила, какое чудесное платье она мне сшила. Сейчас я бы выбрала другое — более строгое, не такое открытое и яркое.

Швея вернулась, неся наряд как священную реликвию. Ткань цвета слоновой кости с нежным розовым отливом. Юбка, расширяющаяся от талии, была усыпана вышитыми камелиями.

— Осторожно, барышня, — Аннушка подавила улыбку, когда я ступила на табуреточку. Ее руки обвили мою талию, затягивая шнуровку. Я ощутила, как ткань корсажа мягко сдавливает грудь, и невольно задержала дыхание. В отражении зеркала я разглядывала себя, восемнадцатилетнюю. Свет из высокого окна падал на мое лицо, подчеркивая каждую деталь. Кожа была без изъянов — гладкая, словно фарфор, с легким румянцем на щеках. Прямой тонкий нос, нижняя губа чуть полнее верхней. Волосы, аккуратно уложенные в прическу, словно вспыхивали тёмными янтарными искрами в лучах солнца. Но взгляд… в глазах не было того восторженного блеска и любопытства, что так свойственно юности. Они смотрели серьезно, даже немного устало, будто видели слишком много для своих лет. Я видела смерть. Эти глаза выдавали меня.

Аннушка тем временем продолжала ловко управляться со шнуровкой, изредка бросая на меня взгляды, в которых смешивались доброта и легкое недоумение. Она точно пыталась разгадать тайну, скрытую за моей внешностью, но пока не могла ее понять.

— Сюда подойдет жемчужное ожерелье, — внимание модистки сосредоточилось на золотистом кулоне. И я ругала себя, что забыла о нем. «Надо было убрать его в карман еще в кабинке». Но внутренний голос возражал: «А если ты после этого вернешься обратно?» И он был прав, потому что я совершенно не знала, можно ли снимать артефакт.

— Думаю, золото тоже хорошо смотрится, — решила я высказаться, чтобы хоть немного отвлечь Матильду. — Он как бы… добавляет образу элегантности.

— Прекрасный выбор, — Матильда наклонилась ближе. — Напоминает древний артефакт.

Я застыла. Если модистка обратила внимание на кулон, то что будет на балу? Кто-нибудь обязательно спросит, откуда в нашей семье появилось такое украшение. Надо было срочно что-то придумать.

Шорох перьев оборвал напряжение — Аннушка принесла веера. Я выбрала белоснежный. Матильда, не отрываясь от созерцания кулона, надела на меня перчатки цвета лунного света.

— Золото создает слишком резкий контраст, — задумчиво произнесла Матильда.

— Но украшение восхитительно! — Я грациозно повернулась к зеркалу, демонстрируя то левый профиль, то правый. И капризно сказала: — Мне хочется быть в нем.

— Вуаль немного приглушит золотое сияние, — модистка щелкнула пальцами, и Аннушка снова убежала за ширму.

Швея вынесла прозрачную ткань с серебряным отливом. Матильда укрыла мои плечи.Мерцание кулона померкло, но я продолжала ощущать кожей его живительное тепло, смешивавшееся с холодком шелка на моих плечах.

— Совершенство, — Матильда отступила на шаг, прищурившись, будто любуясь не мной, а собственной работой.

— Мне нравится, — улыбка скользнула по моим губам.

«Иначе и быть не могло», — с холодной яростью подумала я, глядя на свое отражение, которое вдруг сменилось на образ Воронцова. Мрачного и жестокого. Мы должны были встретиться на балу и, может, не стоит избегать встречи. Пусть запомнит меня такой — красивой и неприступной. Пусть, когда я спасу отца, его сердце будет разбито моим отказом. Я вскружу предателю голову и отвечу: «Нет!» на предложение руки и сердца.

— Беру, — кивнула я модистке.

Лилия трещала без умолку. И я должна была ей вторить: восторгаться приглашением княгини Орловой, восхищаться древностью ее рода и знатностью семьи. Но в новом для себя настоящем я, погруженная в свои мрачные мысли, молчала, лишь изредка кивая головой.

— Ах, сколько там будет знатных кавалеров! — Лилия захлопала в ладоши, ее глаза сияли предвкушением. — Папенька сказал, что я должна блистать, чтобы меня заметили, если я хочу стать супругой дворянина. А я очень хочу! Алиса, — подруга вдруг замолчала и уже тише спросила, наклонившись ко мне: — Что случилось? Ты… какая-то другая. Вчера мы обсуждали с тобой холостых мужчин, и ты говорила, что рада была бы вниманию князя Воронцова.

Я вздрогнула, словно от удара. Снова он, тот, кто разбил мое сердце, кто опустил меня на самое дно, откуда невозможно выбраться живым. Сделала глубокий вздох и сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

— Алиса, — прошептала Лилия, ее голос дрожал от беспокойства. — У тебя такое лицо… мне страшно в твои глаза смотреть.

«Надо быть осторожней», — подумала я, с трудом возвращая внешнее спокойствие. Три года назад я обожала танцевать, а еще я много смеялась и кокетничала с молодыми людьми. Могла сегодня увлечься одним, а завтра — другим. И только Воронцов запал в душу так глубоко, что до сих пор мысли о его предательстве болезненно отдаются в груди, словно незаживающая рана.

— Мне… нехорошо, — процедила я сквозь зубы, стараясь не выдать истинные эмоции. Как же хотелось остаться одной, закрыться в комнате, забиться в угол и просто кричать, пока не кончатся силы. Но вместо этого приходилось думать, выстраивать в голове хоть какой-то план. Мне было не до пустой болтовни о кавалерах, танцах и нарядах.

— Ты и правда такая бледная, — Лилия заботливо погладила меня по руке, её нежность была почти невыносимой. — Выпей травяного чая с мятой и медом, да ложись под одеяло, чтобы с потом вся хворь вышла.

«Если бы все было так просто», — горько усмехнулась я про себя, чувствуя, как внутри все сжимается от боли. Карета остановилась возле дома Фроловых, и я заставила себя улыбнуться.

— Поправляйся, ты моя лучшая подруга, и завтра мы вместе должны сиять у княгини, — Лилия чмокнула меня в щеку, ее улыбка и взгляд, такой добрый и наивный, неожиданно расстроили до глубины души. Я ведь тоже была… такой. Верила в справедливость закона и правду. Как же жалко стало ту, прошлую себя в этот момент. Сколько придется вынести юной Алисе Горской, прежде чем она окажется привязанной к столбу.

Подруга выскочила из кареты и поспешила к дому, а Юрка, наш кучер, хлестнул кнутом, и карета, запряженная парой вороных, плавно покатилась дальше. Дыхание сперло, и я обхватила горло, словно пытаясь удержать рвущиеся наружу эмоции. Творец или Орден вернули меня в прошлое — неважно. Пешкой я становиться не собиралась. Не в этот раз. Необходимо хорошо изучить артефакт, порыться в семейной библиотеке. Да, там полно книг на технические темы, но есть и старинные легенды, их собирала… мама.

Еще одна моя утрата, настолько сильная, что детская память просто запечатала себя, чтобы я не страдала. Моя рука невольно коснулась кулона, прятавшегося за высоким воротником платья. «Я должна все исправить», — мелькнула мысль, когда кованые ворота отворились, пропуская карету в знакомый двор.

Мы медленно подъезжали к месту, и я вдруг словно заново увидела отчий дом. Ветер кружил листья клена, выкладывая на земле ковер из золота, а над крышей усадьбы, трехэтажной, с башенкой-обсерваторией, клубились тяжелые тучи. Мелкий надоедливый дождик моросил, а я подставила ему лицо, ощущая холодные капли на коже. «Жива. И я здесь, сейчас, в этом моменте», — подумала я, выходя из кареты.

Но в глубине души уже зрело решение. Я не позволю прошлому повториться. На этот раз все будет по-другому.

— Все хорошо, хозяйка? — с искренним беспокойством спросил Юрка, парень с обветренным лицом и добрыми глазами, сын нашей поварихи, которого я знала с самого детства.

— Так, замечталась, — усмехнулась я, когда услышала, как хмыкнул кучер, и стала подниматься по мраморной лестнице. Пальцы скользнули по резным перилам, и я опустила взгляд, отмечая трещину на третьей ступеньке, никуда она не делась. Я дома. Действительно дома.

Дверь распахнулась прежде, чем я коснулась ручки. В проеме стояла горничная Параша в чепце с оборками.

— Барышня… — Параша замерла, глотая воздух, будто увидела призрак.

А я неожиданно вспомнила, что именно она принесла мне ужасную новость о пожаре в мастерской отца, а через три года открыла дверь стражам порядка и проводила их в мою комнату для ареста. «Почему она не предупредила хозяйку?» — снова подумала я, разглядывая румяные щеки, русую косу и большие голубые глаза.

— Что-то случилось? — я приподняла брови.

Параша торопливо посторонилась, и я вошла внутрь. Тут же родной до боли запах дома — смесь цветов, свежеиспеченного хлеба и старого дерева — окружил меня. Жадно его вдыхая, я с трепетом разглядывала широкую прихожую, шторы, украшенные ручной вышивкой, красную дорожку под ногами. Фоновый гул от работающей артефактной системы был так же привычен, как биение сердца.

Отец, как и все состоятельные горожане, ежемесячно переводил в казну солидную сумму за право пользоваться светом, водой и теплом. Где-то в стенах мягко пели магические артефакты, отгоняя моль и поддерживая сухость. Без них дом в одночасье превратился бы в холодную, пропахшую плесенью каменную коробку, ничем не лучше лачуг на окраине, где люди грелись у дымных очагов.

Служанка забрала у меня пальто, шляпку и перчатки. Она что-то говорила об ужине, а я как в тумане шла дальше к гостиной. Голова закружилась от нахлынувших воспоминаний. Словно два разных человека смотрели одними глазами: один с тоской, другой с холодной ясностью. Мои пальцы нежно коснулись бархатистой поверхности дивана, дотронулись до темно-коричневой рамы портрета родителей, висящего на стене — их лица, такие знакомые и родные, смотрели на меня с легкой улыбкой.

Пошла к лестнице, взбежала по ней, и отчего-то на душе стало радостно, что под ногами привычно скрипят деревянные ступеньки.И сейчас, поднимаясь наверх, я чувствовала, как прошлое и настоящее сплетаются в тугой неразрывный узел. Было ли это предначертано Творцом или кто-то другой решил вмешаться, сейчас не волновало.

Я толкнула дверь в свою комнату. И простое человеческое счастье нахлынуло на меня. Как же здорово оказаться дома. Впервые за день на моих губах расцвела улыбка.Хотелось танцевать, петь, кружиться в вихре радости и забыть обо всех тревогах.

Повинуясь внезапному, почти истерическому порыву, я подхватила растерянную Парашку и закружилась с ней в вальсе. На ее лице сначала появилось недоумение, но вскоре на нем проступила робкая улыбка.

— Как же хорошо! — воскликнула я, чувствуя, как радость переполняет душу.

Отпустила неловкую служанку и упала на кровать, и тут же истерическая легкость сменилась леденящей душу пустотой. Руки снова задрожали. «Соберись», — приказала я себе мысленно, стиснув зубы. И словно в ответ, в животе вдруг заурчало, и я произнесла:

— Есть хочу!

— Так я вас и звала, а вы наверх побежали, — ворчливо заметила Парашка. Она подошла ближе, и я приподнялась на локтях, глядя на нее.

— Там у хозяина гости, купцы Фролов и... Крутов. Их надо развлечь перед ужином, ваш папенька попросил вам передать, — огорошила меня служанка. Ее голос звучал серьезно, подчеркивая важность сообщения.

Сердце у меня на мгновение остановилось. Фролов. Один из подозреваемых мною мерзавцев. И он здесь, в нашем доме, пьет наш чай.

— К хозяину прибыл посыльный и ждет срочного ответа. Гости одни в столовой, — добавила девушка.

«Ну конечно, — с горькой иронией подумала я. — Никакого покоя, никакой передышки, чтобы прийти в себя. Судьба буквально толкает меня в гущу событий».

Совсем не выходило у меня побыть наедине со своими мыслями! А подумать было о чем. Рассказать ли отцу о себе… правду? Я боялась, что он не поверит, а если поверит, то поднимет шум. И тогда, возможно, Орден убьет его не через месяц, а завтра, тихо и незаметно. Только поэтому я продолжу играть свою роль. Мне нужен этот бал, чтобы осмотреться. Как это делают воины перед боем.

Я вздохнула, чувствуя, как радость от возвращения домой постепенно уступает место тяжелому, давящему ощущению неизбежности. Первая битва начиналась не на балу, а прямо здесь, в отчем доме.

— Тогда давай переодеваться, — вздохнула я, поднимаясь с кровати.

Через несколько минут я уже шла по коридору к столовой, мягкий ковер на полу приглушал звук моих шагов. Дверь в комнату оказалась приоткрыта, и я остановилась, чтобы разгладить невидимую складочку на платье. В этот момент до меня донесся незнакомый мужской голос:

— …Женился на мещанке, — кто-то сокрушенно вздыхал, и хрустальный бокал звякнул о блюдце.

Прежде я сочла бы подслушивание недостойным и вошла бы в гостиную с вежливой улыбкой. Но нынешняя я решила узнать, о чем беседуют гости.

— Деньги деньгами, — фыркнул Фролов, и я представила, как его седые бакенбарды вздрагивают от негодования. — Он собрался в изобретатели податься, а кровь у его дочери на три четверти простая. Ни тебе магии, ни перспектив. Опустил свой род, вот что я скажу.

Я замерла у двери, сцепив пальцы в замок. Они говорили о моих родителях. Мамина семья была из мещан, пусть и богатых. В прошлой жизни эти слова довели бы меня до слез. Сейчас же они вызвали лишь горькую усмешку. «О, если бы вы знали, какие „перспективы“ ждут меня всего через три года, — ядовито подумала я. — Ваша дорогая Лилия будет оттирать после меня руки, будто я прокаженная». И все же силу воли пришлось собрать в кулак, когда я вошла в гостиную.

— Доброго вечера, Алиса Арсеньевна, — притворно улыбаясь, поздоровался со мной Константин Борисович Фролов.

Я ответила на приветствие, стараясь вложить в голос максимум любезности, и кивнула незнакомому купцу с рыжими лохматыми усами и бородой. Он представился Степаном Игнатьевичем Крутовым. Его взгляд был цепким, а в уголках глаз притаились хитрые морщинки. Неприятные люди. Обсуждать хозяина дома, который выказал им гостеприимство, то еще свинство. Как я раньше не замечала, насколько неприятен Фролов. Он был невысок и крепок, с округлым животом, который едва скрывал сюртук. Маленькие черные глаза смотрели исподлобья, а мясистый нос походил на перезрелую картошку.

— Господа, позвольте вас немного развлечь, — сейчас я поставлю вас на место. Обоих. — Отец часто говорит, что истинная ценность человека — не в титулах, а в уме и его делах, — произнесла я сладким голосом, садясь за сервированный стол напротив гостей.

Парашка зашла следом, неся горячее блюдо. От него поднимался душистый пар, насыщенный ярким мясным ароматом, в котором угадывались нотки пряных приправ — корицы, гвоздики и чёрного перца. Блюдо казалось настоящим произведением кулинарного искусства: румяная корочка, сочные кусочки мяса и золотистые овощи, аккуратно разложенные вокруг. Служанка осторожно поставила его в центре стола, и по комнате тут же разлился аппетитный запах.

Я сцепила руки в замок, чтобы тотчас же не схватиться за ложку. Так давно я не ела домашнюю еду, да просто… горячую пищу.

Толстые пальцы Фролова забарабанили по подлокотнику, а Крутов невежливо хмыкнул. Ничего. Сейчас вы по-другому запоете, голубчики. Я вдруг вспомнила, как Григорий Львович сетовал о сгоревших в мастерской отца чертежах, а потом удивлялся, как точно советник Лебедев воспроизвел регулятор давления, над которым работал отец, когда император потребовал от технического общества результаты.

Тогда я не думала о том, что чертежи отца были просто украдены перед пожаром. Осознание пришло после…

— Хочу вам похвалиться, папенька изобрел кое-что новое для паровых машин. И новинка уже получила одобрение в министерстве, сам советник Лебедев заинтересовался… Не правда ли, как вовремя, ведь развитие железных дорог — приоритет нашего императора, — врала я, не краснея. Потому что только через два месяца, в той, моей прошлой жизни, изобретение отца увидело свет от имени Лебедева. — Только прошу, не выдавайте меня. Папенька сказал, что это пока секрет.

Я приложила палец к губам, играя легкомысленную девицу. Вроде получилось неплохо, потому что рыжий Крутов неожиданно оживился.

— Это о новом регуляторе давления? Я слышал, штука крайне перспективная. —произнес он, а его взгляд тут же метнулся к Фролову, будто ища подтверждения.

Скромно опустив ресницы, я делала вид, что поправляю складки на платье. Теперь эти два мерзавца будут ломать голову, как им заполучить долю в перспективном проекте, вместо того чтобы злословить об «испорченной крови».

В этот момент в столовую вошел отец. Он окинул взглядом собравшихся, и в его голосе прозвучали нотки сдержанного достоинства, когда он поблагодарил гостей за ожидание. Его взгляд остановился на мне — проницательный, чуть усталый, но все еще полный силы.

—Платье уже готово? — спросил он, слегка приподняв бровь.

— Да, — ответила я едва слышно, стараясь сохранить спокойствие, но внутри бушевал вихрь чувств.

«Ничего, папенька, — мысленно пообещала я себе, глядя на его седеющие виски. — В этот раз мы не станем жертвами сплетен и интриг. В этот раз все будет иначе».

Взгляд мой скользил по столовой: по полированному столу, на котором поблескивали хрустальные бокалы и фарфоровые тарелки; по тяжелым портьерам, отгораживающим нас от внешнего мира; по лицам гостей, в которых читались разные эмоции — от любопытства до едва скрытой неприязни. Я чувствовала, как в воздухе висит напряжение, словно натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. «Спокойно, Алиса! Ты со всем справишься», — подумала я и пожелала гостям приятного аппетита.

Княгиня Орлова смотрела в окно своего будуара, за которым медленно спускались на столицу сумерки. Темные тени окутывали улицы, а редкие фонари, заряжаемые от центрального артефакта на Императорской башне, бросали тусклые лучи, пытаясь противостоять наступающей тьме. Где-то внизу, в кварталах дворян, уже зажигались мягким светом частные светильники, а дома небогатых купцов и чиновников тонули в полумраке — экономили на дорогой магической энергии. Целый город, вся его жизнь, от высот до низов, определялась доступом к артефактам.

В отражении стекла четко проглядывалось лицо княгини — правильные, тонкие черты, высокие скулы, медные с проседью волосы, уложенные в сложную прическу. Во всем ее облике сквозила властность, перемешанная с усталостью.

— Я не хотела этого бала, Павел Русланович, — тихо произнесла княгиня, не оборачиваясь. В глубине комнаты, в кресле из красного дерева сидел советник в щегольском костюме. Лебедев привычным жестом подкручивал черные усы. — Никакого желания устраивать это торжество для толпы безродных выскочек и разорившихся аристократов у меня нет. Но придется.

Лебедев сделал глоток из хрустального бокала, оценивая аромат коньяка.

— Ситуация обязывает, ваше сиятельство. После новых распоряжений из дворца необходимо демонстрировать лояльность. Особенно таким, как мы.

— Демонстрировать что? — резко обернулась княгиня. Ее глаза, холодные и пронзительные, сверкнули. — Что мы одобряем эту… ересь? Создание подделок для черни? Это угроза самим основам нашего порядка. Артефакты — дар Творца избранным родам для поддержания уклада, а не игрушка для всякого мещанина. Пока магия — удел избранных, мы контролируем все нити. А если каждый лавочник получит в руки артефакт и силу?

Лебедев поставил бокал, и сложил ухоженные белоснежные руки на столике.

— Вы правы, княгиня, но не все так безнадежно, как кажется. Я ознакомился со списком так называемых «мастеров», допущенных к работе. Большинство — ремесленники, способные создавать лишь простейшие замены артефактам. Вряд ли они способны на нечто, что могло бы по-настоящему нас обеспокоить.

Княгиня медленно прошлась по комнате, и шелк ее пеньюара мягко шелестел в тишине.

— Вот только Горский, — произнесла она, и имя прозвучало как приговор. — Арсений Петрович. Он не из их числа. Его чертежи… они опасны. Он постигает саму суть энергий и стремится обнародовать эти знания.

— Горский… да, — Лебедев кивнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, тут же погасшее. — Талант, бесспорно. Единственный, кто может создать не просто подобие, а нечто рабочее. Неожиданно. Как в купеческой семье мог родиться такой мастер?

— Значит, за ним нужен глаз да глаз, — голос княгини стал тише, но от этого лишь опаснее. — И меры, если потребуется.

В воздухе повисла тяжелая пауза. Лебедев нервно заерзал на стуле.

— А можно найти и более… изящное решение, — мягко добавил он. — У каждого человека есть своя цена. Слава, деньги, положение… или что-то более ценное. У Горского есть дочь. Говорят, он ее обожает. Благополучие юной особы может стать убедительным доводом в наших руках.

Княгиня Орлова остановилась у камина, положив тонкую руку на мраморную полку. Пламя отражалось в ее зрачках, делая их похожими на раскаленные угли.

— Воронцов… — задумчиво проговорила она. — Смазливый стервец, пусть приглядит за ней.

Решение принято. Княгиня повернулась к советнику:

— Наше дело не потерпит угроз. Мы должны оставаться в тени, а истинная сила — под контролем тех, кто рожден ею владеть.

— Разумеется, ваше сиятельство, — Лебедев склонил голову в почтительном поклоне. — Все будет исполнено. За Горским уже установлена слежка. Завтра на балу я лично понаблюдаю за ним и его дочерью. Иногда достаточно просто намекнуть на последствия неправильного выбора — и дело будет решено.

— Прекрасно, — княгиня снова повернулась к окну, к зажигающимся в городе огням. Ее силуэт на фоне темнеющего неба казался одиноким и незыблемым. — А теперь оставьте меня. Нужно подготовиться к этому нелепому балу. Нам предстоит сыграть свои роли безупречно.

Лебедев молча поднялся и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, оставив княгиню Орлову одну в ее мрачном будуаре. Она сжала кулаки, чувствуя, как по телу разливается знакомое, горькое напряжение.

— Мы все всего лишь искры и в любой момент можем погаснуть, — княгиня подняла голову к ночному небу. — Возроди пламя. Нам так нужна твоя наследница!

Мне снился огонь. Он кружил вокруг меня, словно забавлялся, а у меня никак не получалось выйти из огненного круга. Я сжалась в комок в надежде, что он до меня не доберется.

— Алиса, — раздался знакомый голос, и я вскинула голову. На меня смотрел Воронцов. В его зеленых глазах отражались блики пламени. Легкая усмешка коснулась губ, и он зловеще произнес: — Несите еще хвороста!

Я проснулась. Не хватало воздуха. Соскочив с кровати, распахнула окно, и тут же свежий ветерок охладил разгоряченное тело. На улице моросил дождь, а я закрыла глаза и с каким-то немым блаженством впитывала в себя холодные капли. Теперь я знала — мой худший кошмар — это сны об огне, в котором я сгораю.

Жива! Стою перед раскрытым окном, чувствую влагу. Дышу, в конце концов. Тепло на груди напомнило о кулоне. Я дотронулась до гладкого камня. Пора поискать информацию об артефакте в библиотеке, все равно сейчас не усну.

После ужина я рано отправилась спать. Нервное напряжение вымотало, и до древних книг я так и не дошла. Когда полудрема охватила тело, мелькнула мысль: «А если мне все это… снится? Если сейчас я проснусь в камере и тюремщик поведет меня на казнь?» Не знаю, сколько я пялилась в потолок, в ожидании, что сейчас жестокая реальность проступит сквозь родные стены. Но усталость взяла верх, да и нервам требовался покой. Спала я крепко, пока кошмар не напомнил о казни.

Я накинула махровый халат, взяла лампу и слегка повернула встроенный в нее магический артефакт. Свет моргнул раз, потом еще и слабо осветил комнату. Ясно, артефакт садится. Надо будет утром сказать Парашке, чтобы не забыла отнести его в семейную ячейку для подзарядки — неделя использования стоила отцу немалых отчислений в казну.

Без артефактов в доме бы не было воды, света, тепла. Наша семья, слава Творцу, могла себе это позволить. В отличие от тех, кому приходилось экономить на краюхе хлеба, чьи дома погружались ночью в темноту, а воду они носили ведрами из общественных колонок. Последние монеты бедняки отдавали за тепло… Дрова и уголь были ненамного дешевле, чем артефакты, но их количество никто не ограничивал. Раньше я не задумывалась, как тяжело жить семьям, где от количества арендованных артефактов зависела не только сытость, но и выживание. Лишь когда сама столкнулась с нищетой в своем прежнем будущем, я поняла ту тихую ненависть в людских глазах. Финансовые проблемы стали вылезать после смерти папы. Штрафы городских инспекций, срывы сроков заказов, уничтожение чужих артефактов, которые находились в мастерской на ремонте. Я только и успевала оплачивать счета. Хорошо, что организацию похорон взял на себя дядя Яков. Семья Горских несла убытки. Срывались ранее подписанные контракты, клиенты уходили к другим поставщикам. Было такое ощущение, что нам объявили войну. Это сейчас я понимала, что за всем стоял проклятый Орден. К сожалению, мы зависели от артефактов, как от воздуха, но этот воздух распределяли те, у кого была власть. Стране нужна была альтернатива. Это понимал император, но не Орден Черного Феникса.

Дождь усилился, и теперь, осторожно открывая дверь в библиотеку, я слышала, как тяжелые капли ударяют в окно. Знакомый запах старой бумаги, воска для полировки дерева и едва уловимой пыли, с которой не могла справиться Парашка. Эта комната была сердцем нашего дома, его душой. Высокие потолки, заставленные до самого верха тяжелыми фолиантами, шкафы из темного дуба, письменный стол и уютные кожаные кресла у камина, в котором сейчас мерцали угли.

Здесь пахло знанием. И тайной. Я любила бывать в этом месте, особенно когда отец раскладывал свои чертежи на столе и погружался в работу. Увлеченный своими мыслями, он порой даже забывал о моем присутствии. Мог неожиданно воскликнуть:

— А это идея!

Или бурчать под нос, делая заметки, когда читал очередную книгу с открытиями.

Отец был полной противоположностью младшего брата, дяди Якова. Его характер отличался серьезностью и склонностью к высоким устремлениям, тогда как дядя Яков был более легкомысленным и предпочитал простые житейские радости. Отец обладал острым умом и неутомимым стремлением к знаниям, он всегда искал новые пути развития и был увлечён техническими новинками. В отличие от него, дядя Яков больше интересовался коммерческой стороной дела и умел ловко вести торговые переговоры, но не проявлял особого интереса к научным изысканиям и общественным начинаниям.

Поэтому, когда появилась возможность, отец с облегчением переложил все купеческие дела на плечи дяди Якова — он полагал, что брат справится с ними лучше, и это позволит ему сосредоточиться на своих интересах. Сам же он направил все силы на то, чтобы добиться членства в Императорском техническом обществе. Для этого ему пришлось немало потрудиться: подготовить ряд докладов, опубликовать несколько статей в профильных изданиях и наладить контакты с влиятельными членами общества. Его упорство и глубокие познания в технике в конце концов принесли плоды — его кандидатура была одобрена, и он стал полноправным членом технического общества.

Отец часто говорил, что членство в таком престижном учреждении — это не просто почетный титул, но и возможность влиять на развитие науки и техники в стране. Он видел в этом свое призвание. Дядя Яков, в свою очередь, не возражал против такого разделения обязанностей: он был доволен тем, что может вести торговые дела по-своему.

«С чего начать?» — пронеслось в голове. Я подошла к шкафу, где хранились не технические труды, а то, что собирала мама — старинные книги по истории, мифологии, легенды об артефактах и первых носителях магии. Особенно её интересовали времена до Раскола, когда магия была живой силой, а не товаром, заключенным в камни и металл.

Именно здесь, в пятом томе «Хроник Угасших Родов», я три года назад нашла первое упоминание о символе — фениксе, несущем в когтях меч. Тогда это показалось мне просто любопытным совпадением. Теперь я знала — это была зацепка.

Я достала тяжелый том, с трудом удерживая его в руках, и положила на стол. Лампу поставила рядом. Пальцы скользнули по потертому сафьяновому переплету. Открыв книгу, я принялась листать страницы, испещренные причудливой формы буквами и старинными гравюрами. Нужно было найти именно ту иллюстрацию… Вот и она. На пожелтевшей странице, в главе, посвященной древним Орденам, был изображен тот самый символ. Феникс с расправленными крыльями, держащий в когтях меч. Подпись гласила: «Печать Ордена Черного Феникса». В тексте ниже упоминалось, что Орден, основанный в эпоху Магического Раскола, ставил своей целью «сохранение чистоты магической крови».

Выходит, Орден существовал веками. И сегодня он по-прежнему действует. Теперь я знала, что его члены принадлежали к древним родам, а высокопоставленные чиновники их защищали. Стоило мне подобраться чуть ближе, как я оказалась в темнице.

Моя рука снова нашла кулон, его тепло пульсировало в такт сердцебиению. Этот артефакт был моим козырем с одной стороны и тайной с другой. Тот, Кто в Тени, кем бы он ни был, являлся врагом «Черного Феникса», а значит… моим союзником. Мог ли Григорий Львович держать с ним связь и три года назад? Поговорить с папиным товарищем было просто необходимо, как и найти неожиданного друга, который спас жизнь мне и подарил возможность спасти отца.

Я перевернула страницу. Еще одну. И еще. В поисках новой, пусть даже незначительной зацепки. Когда до конца книги оставалось примерно страниц десять, я наткнулась на гравюру, занимающую половину листа. Золотой феникс был выгравирован с такой тщательностью, что каждое перо казалось живым. Он не просто держал меч — он пронзал им собственное сердце, из которого вырывались не языки пламени, а причудливые, похожие на странные завитки линии. И подпись: «Жертва Сердца Феникса. Дабы возродиться, сперва умри».

— Возродиться… —сорвался с губ шепот.

Я сгорела на костре, значит, это была… жертва для камня. Или нет? Или артефакт перенесет любого, кто наденет его? Я взглянула на золотистый песок.

— Почему ты помог мне? Разве я связана с фениксом?

В нашем мире давно ни у кого нет магии. Все, что у нас осталось — это артефакты. Они считались дарами Творца, данными избранным родам для поддержания порядка. Поэтому, если дворяне пользовались наследственными артефактами, то средний класс — созданными в Эпоху Расцвета. Их ремонтируют, подзаряжают в особых мастерских. И все. Простолюдины же имеют доступ лишь к общественной бесплатной зарядке, которая ограничена в ежедневном доступе.

Я задумчиво перевела взгляд с книги на фотографию мамы в каминной нише. На поблекшем от времени снимке в тонкой серебряной рамке, она широко улыбалась. Ее улыбка была такой светлой и искренней, что сердце невольно замирало. Одной рукой мама придерживала шляпку с кружевной отделкой, а в другой держала пышный букет полевых цветов, среди которых угадывались васильки и ромашки. За ее спиной виднелся силуэт старинного дома…

И тут, будто прорвав плотину, которую я сама же и возвела, хлынуло воспоминание. Оно всегда было со мной — смутный, размытый образ, который я отгоняла, не в силах коснуться связанной с ним боли. Но сейчас, под грузом кошмаров, кулона и страшных открытий, пелена рассеялась, и картина проявилась с пугающей, обжигающей четкостью.

Я помнила маму молодой и красивой женщиной. Ее длинные черные волосы, убранные алой лентой, падали на плечи, а глаза смотрели с нежностью. Мама держала в руках свечу и вела меня по узкой лестнице в подземное помещение. Вход скрывался за ковром с вышитым золотым фениксом.

— Смотри, доченька, — мамины пальцы скользили по вышивке, оставляя за собой мерцающий след. Это была… магия, исходящая от нее самой, живая и теплая, а не холодный свет артефактов. Сначала она дотронулась до правого крыла, где золото переходило в кроваво-красный цвет, потом до левого, где прятались странные символы. Затем — легкое прикосновение к клюву, и палец медленно очертил линию вдоль изогнутой шеи, останавливаясь у брюшка, где вместо пера сверкал рубин.

— Ах, — с восторгом шептала я, замирая. Крылья феникса начинали шевелиться, словно птица готовилась взлететь, а ковер расступался, открывая темный проход. Оттуда веяло сыростью и чем-то… древним, опасным. Что скрывал феникс? Куда вел тот проход? Это оставалось тайной.

До сегодняшнего дня я никогда не задумывалась о том, что привело к гибели мамы. Нет, конечно, я знала, что она погибла от взрыва. Он наполовину разрушил родовой дом в усадьбе. Отец не стал его восстанавливать, и мы переехали в городской особняк. Официально было утверждено, что в подвале дома произошел несчастный случай. Но чем мама там занималась, почему случился такой взрыв? Я не спрашивала. Никогда. Глубоко внутри спрятав свою боль. И никто не говорил. Ничего.

Я захлопнула «Хроники Угасших Родов». Мысли путались, пытаясь связать воедино разрозненные факты. Мамин таинственный обряд, Орден Черного Феникса, артефакт, спасший меня от костра… Он черпал силу не из эфира, как обычные артефакты, а из чего-то иного, гораздо более древнего и могущественного. Но из чего именно? Все это были части одной мозаики, ужасающей и невероятной. Могла ли мама быть жертвой Ордена, как отец? Как и я?

Угли в камине окончательно погасли, и в библиотеке стало прохладно. Я потуже затянула халат, ощущая ледяную дрожь, пробирающуюся сквозь ткань. Не от сырости, а от осознания. Мне нужно было в усадьбу. Туда, где все началось. Туда, где, возможно, хранились ответы.

Но как убедить отца поехать в место, которого он все эти годы старательно избегал? Место, напоминающее ему о самой страшной потере. Придется солгать. Придумать причину. Благо горячка, «случившаяся» со мной вчера, могла послужить оправданием для моей внезапной прихоти.

С этими мыслями я вернулась в свою комнату. Я легла в кровать, уставившись в потолок с узором теней от еле горящей лампы. Вжик. И свет потух: артефакт разрядился. В ушах снова стоял оглушительный гул толпы, кричавшей: «Сжечь ведьму!», а в ноздрях щипало от призрачного запаха гари.

Я сжала кулон в ладони. Тепло, исходящее от него, было единственной нитью, связывающей меня с реальностью. Тот, Кто в Тени. Кто ты? И почему выбрал меня?

Утром я проснулась разбитой, с тяжелой головой. Солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь сплошную серую пелену туч. Парашка, хлопотавшая около комода, бросила на меня встревоженный взгляд.

— Плохо спали, барышня? Может, доктора позвать?

— Не надо, — отмахнулась я, с трудом поднимаясь с постели. — Просто… сны тяжелые.

Служанка вздохнула, но не стала настаивать. Пока она помогала мне одеваться, я строила в голове план. Бал. Усадьба. Расследование. Каждое действие должно быть выверено, каждый шаг — осторожен. Я не могла позволить себе ни одной ошибки.

Спустившись к завтраку, я застала отца за чтением утренней почты. Видно, что его тревожила какая-то забота: между бровями застыла складка.

—Папа, доброе утро, — я присела рядом, целуя его в щеку.

— Дочка, — он отложил письмо и улыбнулся, но улыбка получилась напряженной. — Как самочувствие?

— Лучше, — солгала я, стараясь придать голосу уверенности. — Но… мне снилась мама. И усадьба. Такой яркий сон.

Лицо отца дрогнуло, словно от внезапной боли. Он отвел взгляд, принимаясь размешивать в фарфоровой чашке уже остывший кофе.

—Это понятно. После вчерашнего волнения… — пробормотал он, не глядя на меня.

— Папа, — я мягко положила руку на его. — Мне нужно туда съездить. В усадьбу.

Он резко поднял на меня глаза, в которых мелькнуло беспокойство:

— Зачем? Там давно все заброшено. Одни руины и воспоминания.

— Именно поэтому, — настаивала я. — Мне кажется, это поможет мне… успокоиться. Понимаешь, я чувствую, будто что-то тянет туда.

Я видела борьбу в глазах отца. Боль от воспоминаний и желание дать дочери то, в чем она нуждается.

— Алиса, я не знаю… Сейчас столько работы. Новый проект, бал…

— Мы можем съездить на день. После бала. Пожалуйста. Только мы вдвоем, — я старалась говорить мягко, но настойчиво.

Он тяжело вздохнул, потер виски.

— Алиса, это безумие. Зачем ворошить прошлое, которое ничего, кроме боли, не принесет? — голос отца дрогнул, выдавая сдерживаемые эмоции.

Я смотрела на него, чувствуя, как ком подступает к горлу. Свет из окна падал на его лицо, делая более заметным глубокие морщины и тени под глазами.

— Папа, мне тоже больно, — сказала я, стараясь сдержать слезы. — Но мне сегодня приснилось… будто мама оставила там что-то важное. Для нас обоих. Я чувствую это.

Несколько долгих мгновений он молчал, будто взвешивая все «за» и «против».

— Хорошо, — наконец сдавленно произнес он. — Только на день. Обещай, что не будешь расстраиваться, увидев… что там осталось.

— Обещаю, — прошептала я, чувствуя укол совести за свой обман. Но цель оправдывала средства. Мое сердце забилось быстрее: план начинал воплощаться в жизнь.

Отец кивнул и снова углубился в письма, явно желая закончить неприятный разговор. Я взяла со стола пирожок с картошкой, но есть не хотелось. Вместо этого наблюдала за папой, за его сосредоточенным лицом. Он что-то скрывал. Или боялся. Возможно, он и сам подозревал, что смерть матери не была несчастным случаем. Я все больше склонялась к тому, что нашу семью решили уничтожить.

Остаток дня прошел в подготовке к балу, но мои мысли были далеко. Я пыталась вспомнить все, что происходило тогда. Парашка порой бросала на меня удивленные взгляды, а потом не выдержала:

— Алиса Арсеньевна, да что с вами такое? — с тревогой произнесла она, разглядывая мое отражение в зеркале.

— Почему ты спрашиваешь?

— Да как «почему»! Обычно перед балом вы у нас — сам огонь: и платья примеряете, и прически придумываете, а сегодня… словно тень по комнате бродите. Совсем на себя не похожи.

— Просто… переживаю, — пожала я плечами.

Не могла же я ей ответить, что с большим удовольствием не поехала бы к княгине, чтобы не встретиться с Воронцовым. Этой встречи я боялась, не знала, смогу ли вообще заговорить со своим палачом. Но я должна быть там, потому что на балу будут присутствовать Фролов и Лебедев, и, возможно, я замечу то, на что не обратила внимания в прошлый раз. Как они смотрят на отца. Какие взгляды бросают на меня. Любой жест, любое неосторожное слово могло стать той самой зацепкой, которая приведет к «Черному Фениксу».

А еще я понимала, что одной мне с Орденом не справиться. Тот, Кто в Тени, вот кого я должна найти. Вместе мы сможем раскрыть заговор древних родов.

Вечером, когда дом затих, я снова прокралась в библиотеку. На этот раз я искала все, что было связано с усадьбой, с родом Горских. Но вместо этого нашла легенду.

Легенда о Сердце Феникса

В эпоху, когда Творец еще ходил среди людей, он наблюдал за миром сквозь золотые песчинки своих часов. Он видел, как сыновья и дочери смертных раз за разом повторяли одни и те же ошибки: предавали любовь ради власти, губили чужие судьбы в погоне за славой, ломали судьбы целых народов из-за гордыни.

И тогда, движимый жалостью, Творец отправился к Алтарю Вечного Пламени — месту, где умирал и возрождался Феникс, хранитель циклов мироздания. Он собрал пепел последнего сожжения птицы, смешал его со звездной пылью Млечного Пути и собственной кровью. Из этой смеси Творец создал артефакт «Сердце Феникса», заключив золотой песок в каплевидный кулон.

Когда первый смертный — великий воин — использовал артефакт и перенесся в прошлое, чтобы спасти от казни брата, он не знал, что тому суждено стать тираном. Вернувшись в настоящее, воин обнаружил мир, погрязший в страхе и жестокости. Он осознал: никто не вправе менять нити судьбы без последствий. Воин так надежно спрятал артефакт, что его до сих пор не могут найти.

Неужели это и есть он? Тот самый артефакт, что способен разорвать ткань времени? Я взглянула на свой кулон. Теплый золотистый песок внутри будто подернулся дымкой. Если это и впрямь «Сердце Феникса», то какую цену я заплачу?

Час езды от портала в Нижнем Кроме — и вот оно, Веретьево. Максим Сергеевич Воронцов ехал по главной — и единственной — улице этого городка. Копыта его гнедого жеребца отбивали четкий ритм по ровной, чисто выметенной брусчатке, а не вязли в грязи. Наверно, Максиму, как князю, надлежало ехать в карете, но не любил он экипажи. Больше по душе был ветер, яростно бьющий в лицо, и верный конь, который нес хозяина к горизонту. Если бы князь мог себе позволить жить так, как хотелось — подальше от столицы, интриг дворян, надоедливых мамаш и их дочерей — в деревне, поближе к лесу и просторным полям, чтобы каждое утро лететь навстречу солнцу, Максим был бы счастлив. Но… Жизнь —она такая, не устает проверять тебя на прочность. Причем каждый раз бьет сильнее и как будто наблюдает — устоишь или упадешь.

Эх, знать бы тогда то, что знаю теперь… Обернуть все вспять, исправить ошибки… А так… Теперь он ехал лично познакомиться с купцом Горским, найдя на балу повод подойти к нему и быть представленным Алисе, дочери купца. Что князь знал о ней из доклада? Он мысленно пробежался по пунктам: восемнадцать лет, миловидна, легкомысленна. Обожает балы, в этом возрасте все девицы их любят. Предпочитает травяной чай с мятой, цветы — белые лилии. Странный выбор для юной барышни, обычно они обожают алые розы. Впрочем, какая разница? Его задача — сыграть роль, а не анализировать вкусы.

В том, что Максим вскружит голову девушке, он даже не сомневался. Опыт у князя имелся. Главное — не дать ей увидеть, с каким отвращением он играет эту роль. Но делать нечего, княгине Орловой отказывать нельзя… Пока.

Неожиданно поднялся ветер, он смахнул с деревьев последние желтые листья и кинул их под ноги лошади. Тяжелые сизые тучи нависли над добротными двухэтажными особняками, выстроенными из темного кирпича или крепких бревен с резными наличниками. За высокими заборами виднелись аккуратные палисадники, где даже в октябре угадывались строгие линии подстриженных кустов. Свет артефактных ламп золотил витрины лавок, а за толстым стеклом красовались рулоны дорогих тканей, блестела медная посуда и даже виднелись несколько хитроумных механизмов — видимо, продукция местных умельцев.

Мимо князя, звеня бубенцами, пролетела нарядная пролетка, запряженная вороной лошадкой. Извозчик лихо правил, объезжая всадника. На тротуарах, выложенных плиткой, размеренно прогуливались барышни в модных, хоть и без столичных изысков, пальто, их кавалеры с важным видом что-то обсуждали.

Даже запахи здесь были иные — не удушливые, как в столице: из булочной тянуло ароматом свежего хлеба и сдобы, из открытой двери чайной — душистым паром заварочного чайника.

Воронцов, неосознанно расправив плечи, почувствовал, как раздражение от дороги понемногу отступает. У каждого человека в этом мире свой путь и своя миссия. Что ж, пришло время князю выполнить свою. Он пришпорил коня, чтобы поскорее разделаться со встречей и вернуться в столицу. Вскоре его взгляд привлек храм, возвышавшийся в конце главной улицы на аккуратной площади. Он твердо и величественно стоял на земле, словно врос в нее каменным корнем.

Ровные стены были сложены из красного, аккуратно отесанного кирпича. Воронцов проехал мимо. Его взгляд, привыкший отмечать детали, скользнул по фасаду и замер на окнах. Вместо привычных витражей в арочные проемы были вставлены тонкие пластины из молочно-белого алебастра, за которыми лился медового оттенка свет. Он был мягче, чем мертвенный блеск артефактов в казенных зданиях, но столь же неестественно ровный.

В древних фолиантах таились записи о том, что когда-то в храмах служили хранители огня. Их магия была не просто ритуалом, а актом сотворения: они буквально поддерживали связь между миром людей и Творцом через пламя. Зажечь Свечу — значит усилить божественное присутствие в мире, обеспечить благодать, защиту и магическую стабильность. Это была огромная честь и тяжелейшая ответственность.

Но потом один из хранителей попытался использовать силу Вечного Пламени не для служения, а для возвышения себя до уровня Творца. Это привело к магической катастрофе — огненному шторму, который уничтожил часть столицы и унес тысячи жизней.

Император велел уничтожить всех хранителей, а огненная магия оказалась под запретом. Вот тогда, постепенно, из мира стала уходить и прочая магия. Потому что больше не было связи с Творцом. Дворяне прибрали к рукам сильнейшие артефакты, которые передавались из поколения в поколение.

Под черным сюртуком на груди у князя висел семейный защитный артефакт из агата. Он оберегал хозяина от любой опасности.

Максим натянул поводья рядом с двухэтажным небольшим зданием, которое соседствовало с лавками шляпника и цветочницы. «Вот я и на месте», — подумал Воронцов, привязывая коня к столбу. Шторм недовольно заржал. Князь любовно провел по шелковистой гриве:

— Потерпи, я постараюсь долго не задерживаться, — и толкнул тяжелую дубовую дверь.

— Какая же вы красавица, госпожа! — восхищалась служанка, шнуруя корсет.

Я повернулась к зеркалу. Ткань цвета слоновой кости с розоватым оттенком переливалась в лучах заката. По подолу тянулась вышивка — серебряные камелии с бархатистыми тенями. Каждый бутон, сотканный из шелковых нитей, будто оживал при движении. Парашка замерла, уставившись на кулон. Ее брови сдвинулись, образуя морщинку-трещинку на переносице, она, видимо, размышляла, откуда у хозяйки появилось новое украшение.

Я могла бы ничего не объяснять и молча скрыть за прозрачной вуалью «Сердце Феникса». Но надо было что-то придумать, откуда взялся артефакт, чтобы избежать лишних сплетен. А если…

— Красивое украшение, — я коснулась кулона. Огонек в сердцевине камня вспыхнул ярче. — Правда?

— Да-да, барышня! — в глазах служанки блеснуло любопытство. — Это хозяин вчера в городе приобрел?

Мои губы сами собой изогнулись в кокетливой полуулыбке. «Тайный поклонник». Идеально. Пусть думает, что у меня есть ухажер, который дарит драгоценности под покровом ночи.

— О, это подарок… — я закатила глаза, изображая томление. — От тайного обожателя.

— Неужто?! — Служанка всплеснула руками, едва не уронив туфлю. Она опустилась на колени, чтобы обуть мои ноги в мягкие атласные бальные туфельки на низком каблуке, украшенные бантами из шелковых лент. — И вы… даже не догадываетесь, кто он?

— Нет, и я надеюсь, что мой загадочный кавалер окажется на балу и откроет имя, — я старалась походить на ту легкомысленную особу, которой была в восемнадцать. Еще не зная, что через месяц огонь поглотит отцовскую мастерскую, а вместе с ней — и его самого.

Парашка ахнула, завязывая ленту на моей щиколотке. Ее восторг был таким искренним, таким… простым.

— Госпожа, вы прямо как героиня романа! — Она вскочила, поправляя складки платья. — А если он… принц?

Я звонко рассмеялась.

— Тогда пусть останется поклонником, — и неожиданно горько подумала: «Купеческие дочки не становятся принцессами. Потомственный князь Воронцов был так влюблен… да только его любовь оказалась дешевле медяка».

Мои волосы Парашка уложила в аккуратную прическу с локонами, обрамлявшими лицо, добавив белоснежные букетики роз — не иначе, она выторговала их у оранжерейного садовника. Мамино украшение, диадема с мелкими жемчужинами, подчеркивала мой статус. Дела у отца шли прекрасно. Заказы от императорского технического общества росли, а продажей малахита и яшмы занимался дядя Яков.

Парашка накинула на мои плечи кашемировую шаль, а поверх нее — легкую накидку из горностая. В октябре особенно важно было позаботиться о тепле, поэтому под платье надевался специальный утепленный корсет и несколько нижних юбок из шерсти. При этом наряд оставался достаточно легким для танцев, сохраняя все требования бального этикета.

От нашего городка до столицы дорога заняла бы два дня, а вот до города Нижний Кром — всего час. Там через портал, который работал от магических артефактов, мы быстро окажемся у дома княгини Орловой.

Порталы — вещь дорогая, и не каждый житель страны мог себе позволить такие перемещения. Простые люди пользовались разного вида повозками, ведь даже поезда были не всем по карману.

Бросив последний взгляд в зеркало, я поспешила вниз. Спасение отца начиналось с этого бала. С улыбки, которую придется надеть как маску. С первого шага в танце, который привел к эшафоту. Но на этот раз я знала все па.

В просторном холле у окна, выходящего в сад, стоял отец. Он нервно постукивал по паркету тростью с граненым набалдашником. Его фигура в черном пальто и цилиндре выделялась на фоне заходящего солнца, лучи которого пробивались сквозь ветви деревьев.

— Григорий Львович скоро должен подъехать. Глянь, нет ли его кареты… — бросил отец широкоплечему слуге Михаилу. Тот стоял чуть поодаль, выпрямившись, словно аршин проглотил, и внимательно следил за каждым словом хозяина.

Михаил был мужчиной лет сорока с небольшим, с суровым, но добродушным лицом. Его темно-каштановые волосы слегка поредели на висках, а в глубоких глазах цвета орехового дерева читалась спокойная уверенность. Широкие плечи и крепкие руки выдавали в нем человека, привыкшего к тяжелому труду. Одет он был в ливрею — темно-зеленый сюртук с золотыми галунами и белоснежную рубашку с манжетами. На поясе у него висел небольшой кинжал в украшенных серебром ножнах — знак того, что в его обязанности входит и охрана дома.

Услышав приказ, слуга чуть склонил голову и тут же бесшумно направился к выходу — проверить, не показалась ли карета Григория Львовича. Долгие годы службы научили его двигаться незаметно, и, хотя шаги его были твердыми и уверенными, они почти не нарушали тишины.

Едва Михаил скрылся за дверью, папа взглянул на меня, и его голос смягчился.

— Дочка, ты так похожа на маму.

Я подошла к нему, и он коснулся сухими губами моего лба.

— Жаль, что ее нет с нами, — тихо сказала я.

И в ту же секунду в памяти вспыхнул образ Максима — его надменный взгляд, холодное письмо с отречением, лживые показания в суде. Нет, я не хотела туда идти. Мысль о том, чтобы снова оказаться с ним в одном зале, вызывала тошноту от страха.

— Может… мне остаться? — тихо произнесла я.

— Нельзя не пойти, — нахмурился отец. — Княгиня Орлова прислала приглашение. Что с тобой? Ты всегда любила танцы и, когда узнала о бале у княгини, чуть ли не до потолка прыгала, а сейчас вдруг… У тебя точно нет температуры?

Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал острым, будто он пытался прочесть мои мысли.

— Все хорошо, — я попыталась скрыть настроение за улыбкой. — Переживаю, будет много незнакомых и важных персон.

В этот момент из коридора донесся гулкий голос Михаила:

— Григорий Львович подъехал!

— Думай о празднике, о том, что ты встретишь новых людей, — пытался приободрить меня папа, пока мы шли к входной двери, которую Михаил открыл нараспашку.

В прихожую ворвался осенний воздух, пахнущий грибной сыростью и дымом из труб. Несмотря на вечернюю прохладу, погода была замечательная. Тихая. Безветренная. Пахло опавшими листьями и мокрой землей. Я помнила, что в столице тогда был теплый вечер, и мы с Максимом вышли прогуляться в сад, чтобы остыть после танцев. Магические артефакты выделяли тепло, согревая воздух вокруг дома княгини, но мы убежали дальше, туда, где темнела беседка … Какой же наивной я была.

Прямо возле кареты, в которую была запряжена пара вороных жеребцов с гривами, заплетенными в косы, нас ожидал Григорий Львович в модном плаще, подбитом мехом. Лошади заржали, бряцая упряжью. Михаил выбежал на улицу и распахнул перед нами дверцу экипажа. Юрки не было видно, видимо, пошел отводить коня, на котором приехал папин друг.

— Добрый вечер! — Григорий Львович весело поприветствовал нас. Его голос звучал ярко и звонко, разносясь по тихой улице. — Алиса, ты затмишь всех барышень на балу.

«Сейчас он поцелует мою руку», — как в тумане подумала я, а сама отвечала, как по подсказке, когда вспомнились слова:

— Скажите еще, там будет столько дворянок, вот они и станут украшением торжества.

— Сними с них артефакты — и все волшебство исчезнет, — усмехнулся Григорий Львович. Его глаза хитро блеснули в полумраке.

Он помог мне подняться на подножку, бережно поддерживая под локоть. Я присела на сиденье с бархатной обивкой цвета спелой сливы. Внутри пахло яблоками — скорее всего, это Юрка положил в сетку у потолка несколько спелых плодов, от которых исходил сладкий, чуть терпкий аромат. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь окна, создавали причудливые узоры света и тени.

— Где там Юрка? — проворчал отец, когда его друг сел напротив меня. Лицо папы выражало легкое раздражение, брови слегка нахмурились. — Давай быстрее. Нам опаздывать нельзя!

— Успеем, хозяин! — звонко бросил конюх, запрыгивая на козлы. Его голос прозвучал бодро и уверенно, словно он нисколько не сомневался.

Папа устроился рядом со мной, и Михаил, пожелав доброго пути, хлопнул дверцей. Карета тронулась, подбрасывая нас на булыжниках. Я прижалась к окну, наблюдая, как мелькают фонари с синими стеклами — знак домов, защищенных артефактами. Их свет казался холодным и загадочным в сгущающихся сумерках.

Мужчины начали обсуждать регулятор давления: его действие и что ответит император, когда ему покажут прибор. Их голоса звучали приглушенно, то поднимаясь, то опускаясь в такт движению кареты. А я слушала их и размышляла о том, как же мне спросить у Григория Львовича про кулон.

— Сегодня ко мне в мастерскую приходил князь Максим Воронцов, — неожиданно сказал папа. Его голос вдруг стал серьезным, утратив привычную легкость.

Имя бывшего жениха вызвало внутреннюю дрожь. Пальцы вцепились в колени, сминая ткань платья.

— И что он хотел? — поинтересовался Григорий Львович. В его тоне сквозила легкая заинтересованность, но в глазах мелькнула тень беспокойства. — До сих пор не могу понять — князь, и подался в следователи.

— Он метит на место главного прокурора страны, — усмехнулся папа. — Князь, а гол как сокол.

Тогда я сочувствовала Максиму. На его плечи легла обязанность содержать мать и несовершеннолетнего брата после гибели старшего и смерти отца.

— Там ведь у Воронцовых какая-то темная история произошла с наследником, — рассказывал Григорий Львович. — Погиб при странных обстоятельствах, а старого князя хватил сердечный удар, когда он узнал о смерти сына. Максиму Сергеевичу пришлось оставить воинскую службу и вернуться в столицу.

Папа не хотел, чтобы я становилась женой Воронцова, как чувствовал… Его взгляд порой становился таким тревожным, будто он видел то, что было скрыто от моих глаз. А я не слушала никого. Особенно злилась, когда говорили, что Максим женится из-за денег. Мне было плевать на сплетни и домыслы. Я так любила… его, а теперь так же сильно ненавижу. Всем сердцем!

Гнев и боль переполняли душу, и я отвернулась к окну, глядя на мелькающие тени домов, уходящих вдаль улицы. В сердце царила пустота, а в глазах стояли слезы, которые я старалась сдержать.

— Так что он хотел? — напомнил свой вопрос Григорий Львович. Его голос звучал мягко, но в нем угадывалось нетерпение, будто он хотел поскорее разгадать эту загадку.

— Сказал, по распоряжению начальства, — вздохнул отец. — Что-то вроде проверки — установили ли мне артефакты.

— Разве этим занимаются следователи? — удивленно воскликнул папин друг. Его брови взлетели вверх, а глаза широко раскрылись, выдавая искреннее недоумение.

— Вот и я удивился, — ответил отец, покачав головой. В его взгляде мелькнула тень растерянности. — Но зато теперь мы знакомы…

«Не просто он так приезжал. А для чего? Обследовал обстановку? Знакомился с отцом?» — кружились мысли в моей голове, словно листья в осеннем вихре.

И тут воспоминание сверкнуло как молния: Воронцов подошел к папе на балу и был представлен мне. Как бы между прочим… Я держала в руках книжку для записей, и пальцы слегка дрожали от волнения. С восторгом, который затмил разум, я внесла имя князя напротив трех танцев. Тогда мне казалось, что это начало чего-то великого, а теперь… я знаю, это был шаг в пропасть.

— Пусть я не особо доверяю слухам, которые ползут по городу, но слишком много говорят о «старых предрассудках», — неожиданно тихо проговорил Григорий Львович. А я встрепенулась. Сейчас эти слова звучали для меня по-другому. —Император поддерживает прогресс, но даже он не может отменить опасения. Каждый день кто-то из древних родов пытается убедить его наложить запрет на создание аналога артефакта.

— Они все еще помнят «Молчаливую Пустошь», — сказал отец, и в его голосе прозвучала несвойственная ему горечь. — И боятся, что любая искра прогресса может привести к новому «Пламени Гордыни».

Слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. «Молчаливая Пустошь», «Пламя Гордыни»… Я видела эти названия в учебниках истории, в обрывках разговоров — что-то далекое, почти мифическое, пыльная хроника давно минувших дней.

Дверь захлопнулась глухо и резко, словно отрезав все связи с внешним миром. Последние звуки отъезжающей кареты утонули в гулком эхе прихожей. В доме воцарилась та особая, звенящая тишина, что наступает после бури. Эта буря пронеслась в виде сборов барышни на бал — суматохи, шепота, стука каблуков и шуршания юбок.

Парашка прислонилась лбом к холодному, чуть запотевшему стеклу окна в прихожей. Ее взгляд неотрывно следил за тем, как тень экипажа медленно таяла в густых, почти чернильных вечерних сумерках. Ворота закрылись, и Михаил повесил на них замок с защитным артефактом внутри. Уехали… Барышня, Арсений Петрович, Григорий Львович и Юрка… Остались они.

«Они» — это она, Михаил да тетка Дарья, повариха. Дом, обычно наполненный шорохом бумаг из кабинета хозяина и звонким, словно колокольчик, голосом Алисы Арсеньевны, будто выдохнул и замер. Лишь ровный, едва уловимый гул артефактной системы напоминал, что жизнь все еще течет в этих стенах.

—Ну что, Парашенька, стоять тут будем до утра? — раздался за ее спиной спокойный, глубокий голос Михаила. Он говорил всегда размеренно, с легкой хрипотцой, будто давно уже надсадил грудь.

Парашка вздрогнула, невольно отпрянув от окна. Ее сердце забилось быстрее, и она спрятала вдруг задрожавшие руки в карман передника. Михаил оперся на косяк двери, убрав руки в карманы брюк. Его лицо, обычно невозмутимое и чуть суровое, сейчас выражало тихую усталость.

— Просто… задумалась, — соврала Параша, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. Ее голос дрогнул, выдавая волнение.

Михаил молча кивнул, внимательно взглянув на служанку. Иногда Парашке казалось, что этот молчаливый великан видит все ее тайны насквозь. И вот… сейчас он тоже знал, какая тайна камнем лежит у неё на сердце и не дает вздохнуть. Свободно. Глубоко. Полной грудью.

— Иди-ка на кухню. Дарья, поди, пирожки с капустой уже вынула, — сказал Михаил. Затем, развернувшись, своей бесшумной походкой направился обратно вглубь дома — проверить закрытые окна и черный вход.

Парашка последовала за Михаилом, вернее, за ароматом, что манил из глубины коридора. На кухне пахло домашним теплом: свежим хлебом, пряным тмином и чем-то безоговорочно родным. Тетка Дарья — дородная женщина с добрыми, умными глазами, в которых светилась искренняя забота, — расставляла на столе глиняные миски. Ее движения были спокойными, уверенными, словно она исполняла некий священный ритуал.

— А, пришла наша голубушка! — повариха улыбнулась Парашке, и морщинки у глаз разбежались лучиками. Она вытерла руки о фартук, как делала всегда, прежде чем подать на стол. — Садись, родимая, поди, набегалась, пока барышню собирала. Отдохни немного.

Парашка машинально уселась на табуретку у печи. Тепло от теплого кирпича согревало спину. Дарья поставила перед ней пышущий паром пирожок и кружку душистого чая из самовара.

— Беспокоишься о барышне? — спросила она, угадав причину тревоги Парашки. — Не ровен час, опять припадок у нее случится, как недавно у мастерской. Мне Юрка рассказывал, как барышня накинулась на хозяина и как закричала не своим голосом: «Жив!» А потом начала смеяться, а слезы из глаз в три ручья.

Дарья покачала головой и, понизив голос, добавила:

— Глядела я на нее сегодня — не в себе девица. Словно неживая, как тень по дому бродит. А глаза… взрослые очень. Не по годам. Будто что-то страшное с ней произошло.

— И правда, Алиса Арсеньевна всегда такая веселая и ласковая, а тут… — тихо пробормотала Параша, а у самой горло свело от подступившей горечи.

«Если бы ты знала, тетя Дарья, если бы ты только знала…» — пронеслось у девушки в голове. Она отломила кусочек пирожка, но есть расхотелось.

Параша не желала предавать Горских. Никогда. Этот дом стал ей роднее той убогой лачуги на окраине, где она родилась. Девушка помнила, как мать, худая и изможденная, привела ее сюда семь лет назад, умоляя Арсения Петровича взять девочку в услужение.

— Возьмите, господин, девочка работящая, сирота… Отец на рудниках погиб… — голос матери дрожал, в нем слышались слезы и отчаянная надежда.

Арсений Петрович посмотрел на Парашу не сверху вниз, а как-то по-отечески, с легкой грустью в глазах.

— Читать умеешь? — спросил он мягко.

Девочка испуганно покачала головой. Ее руки дрожали, а в глазах застыл страх.

— Научим, — просто сказал он. — В нашем доме стыдно быть неграмотной.

В этих словах Парашка почувствовала не только обещание, но и какую-то особую теплоту, которая навсегда связала ее судьбу с этим домом.

И научили.

Барышня Алиса, тогда еще резвая девчонка с яркими голубыми глазами и задорной улыбкой, делилась с ней книгами и конфетами. Здесь ей не совали объедки со стола — каждый прием пищи был полноценным, а еда — вкусной и сытной.

Было с чем сравнить Параше. До этого она тоже работала в доме одного купца… Рыжего такого. Крутов фамилия. Так там ее не только могли оставить без ужина, но и огреть по спине палкой. Параша тогда еле месяц отработала, и когда получила два медяка, горько заплакала. Вернулась домой, а там шаром покати. Матери жалования швеи еле хватало, чтобы прокормить себя и младшего… Ванечку. Вот и пришлось Парашке снова идти в услужение, только повезло ей на этот раз.

Тетка Дарья, как увидела худющую девчонку, всплеснула руками и взялась Парашку откармливать. Она готовила густые наваристые супы, пышные пироги с румяной корочкой и сладкие каши. Вскоре худенькие щечки Параши налились румянцем, а фигурка стала статной и округлой. Именно в этом доме Параша впервые почувствовала себя не обузой, а человеком. Она словно ожила, начала смеяться и мечтать о будущем. И друг у нее появился. Юрка, сын поварихи.

А потом пришел Он.

Это случилось неделю назад. Парашка отпросилась на рынок за нитками — тонкими, шелковыми, нужными для перешива платья, которое Алиса Арсеньевна ей отдала. Платье было старомодным, но из хорошей ткани, и Параша мечтала его переделать, чтобы оно сидело на ней идеально.

Возле лавки специй к ней подошел невысокий господин в черном плаще и цилиндре. Из-за длинного носа незнакомец походил на гончую. И взгляд такой пронзительный, что сразу захотелось отвернуться. Господин криво улыбнулся, обнажив мелкие, неровные зубы.

— Параша, — сказал он тихо, и у девушки отчего-то кровь застыла в жилах. Откуда незнакомец знал ее имя? — Мы приглядываем за твоим братом Ваней в приюте. Теперь ему кладут порцию побольше и поближе подвинули кровать к печи. Одежонку теплую выдали.

Девушка онемела от ужаса. Ваня, ее младший брат, единственная родная кровь… После смерти матери он был определен в казенный приют. Параша откладывала с жалования, чтобы навещать Ванечку. Забрать его из приюта казалось невозможным. Слишком сложная для нее процедура: требовалось официальное ходатайство, деньги, да и связи.

А просить Арсения Петровича о помощи Параша не смела. Считала это наглостью. Она и так была бесконечно благодарна, что ее саму приютили, обучили грамоте, относились к ней по-человечески. Параша боялась разрушить то доброе отношение, которое у нее сложилось с Горскими.

— Ваня будет в полной безопасности, — продолжал господин, играя тростью с набалдашником в виде совы. — Если ты будешь помогать нам.

Параша встрепенулась, чувствуя, как дурное предчувствие все сильнее сдавливает грудь. Так сильно, что дышать стало невыносимо.

— Просто будешь смотреть и слушать. Наблюдать за хозяином и его дочерью. Если что-то покажется тебе… подозрительным — слова какие или действия, а может, услышишь что-то или увидишь, что никто не должен был заметить, ты сообщишь нашему человеку. Он будет приносить молоко по утрам и задавать тебе вопрос. Твой ответ — это и будет весточка.

Господин не угрожал напрямую, но в его голосе была такая жесткая непреклонность, что сомнений не оставалось: ослушаешься — Ваню больше не увидишь.

— Параша? Ты меня слышишь? — Дарья потрясла ее за плечо. — Ты что такая печальная?

Парашка моргнула, отгоняя набежавшие слезы.

— Да так… Вспомнила братца, — прошептала она, стараясь сдержать дрожь в голосе.

— Ванечку? — лицо Дарьи смягчилось, в глазах мелькнула жалость. — Не горюй, вырастет, в люди выйдет. Может, и хозяин ему потом место какое подыщет, в подмастерья…

Повариха не знала. Никто не знал. Этот груз был только… ее.

Вошел Михаил, снял ливрею и развязал крахмальный воротничок.

— Хорошо, тихо так, — произнес он, садясь за стол. Его массивная фигура внушала странное спокойствие. — Дом на замке. Никто не побеспокоит. — Он щелкнул большим пальцем о средний, извлекая тихий, щелкающий звук, — его фирменный жест, означавший, что дело сделано и можно выдыхать.

Парашка смотрела на них — на добрую Дарью, на надежного, как скала, Михаила — и чувствовала себя последней дрянью. Они были частью этой семьи. А она… она была змеей, которую пригрели на груди.

«Я не хочу предавать, — отчаянно твердила Параша про себя, сжимая под столом кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. — Не хочу!»

Но тут же перед глазами вставало бледное, испуганное лицо Вани. Его последние слова при их встрече: «Сестрица, когда ты заберешь меня отсюда? Здесь страшно…»

Что же ей делать? Выбрать между братом и людьми, которые стали второй семьей? Любой выбор — это предательство.

Параша встала, сделав вид, что у нее слипаются глаза. Зевнула.

— Я… я пойду, постели проверю и сама прилягу, — пробормотала она и выбежала из кухни, не в силах выносить их спокойные, доверчивые лица.

В коридоре девушка прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. Грудь распирало от отчаяния. Сегодня приходил низкорослый крепкий мужчина. Сунул бутылку молока и жестко, без предисловий, спросил:

— Есть новости?

У Параши язык к небу прилип, и она лишь покачала головой. Не смогла рассказать о странном поведении Алисы Арсеньевны и о кулоне… не смогла. Хотя стала у барышни выведывать, откуда кулон взялся. Алиса Арсеньевна заметно занервничала и побыстрее спрятала подарок под прозрачной вуалью.

Кулон был непростым, Параша чувствовала это кожей. Он не просто притягивал взгляд — он будто зов издавал, тихий и настойчивый. Так хотелось к нему прикоснуться, ощутить твердый, холодный камень подушечками пальцев. Обычные артефакты так не манили, их присутствие ощущалось как ровный гул или легкое покалывание. А в этом было что-то… древнее? Зовущее? Словно эхо из другого времени. Параша не могла подобрать слов, чтобы описать смутное, но сильное ощущение.

— Помни, пока твой брат сыт и в тепле, — бросил на прощание «молочник».

«Я в ловушке!» — с ужасом подумала Параша, чувствуя, как невидимая петля затягивается на ее горле. Как в тумане, она двинулась к лестнице. С каждым часом, с каждым днем эта петля становилась всё туже. И выхода не было.

— Готовься, Алиса, — тихо произнес отец, его пальцы легли на мою руку в перчатке, сжимавшую сумочку. — Через четверть часа будем у портала. Если снова станет плохо, сосредоточься на дыхании.

Я кивнула, стараясь не думать о предстоящем перемещении. Они всегда вызывали тошноту и головокружение, пусть и мимолетные. Прислонилась к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают первые дома Нижнего Крома. Скромные невысокиеизбушки с резными наличниками сменились внушительными купеческими особняками с лепниной и арочными окнами. Я приоткрыла окно, чтобы вдохнуть полной грудью, и в карету ворвался особый запах — смесь речной свежести, древесного дыма и чуть терпковатой осенней листвы.

Мост через реку Аквила сверкал в закатных лучах, рассекая темную воду. На том берегу, в клубах октябрьского тумана, уже маячила наша цель — портал: гигантская арка из черного гранита, обвитая бронзовыми шестернями, которые медленно поворачивались с ленивым, мерным скрипом.

Карета, грохоча колесами по булыжной мостовой, свернула на главную улицу. В тусклом свете артефактных огней дома казались еще величественнее. Затейливая лепнина и чугунные узоры на их фасадах отбрасывали длинные, искаженные тени. Ветер, пронизанный октябрьской сыростью, доносил обрывки разговоров, скрип телег и далекий, тоскливый вой сторожевых псов с пристани.

Мы проехали мимо торговой площади — даже в сумерках там кипела жизнь: купцы в теплых плащах о чем‑то жарко спорили, а у фонтана, украшенного фигурами русалок, толпились парочки. Их смех, звонкий и нервный, долетал до меня сквозь стук копыт и скрип колес.

Карета замедлила ход, сворачивая в узкий, темный переулок, служивший короткой дорогой к мосту. Здесь дома стояли теснее, их окна смотрели друг на друга, будто перешептывались о чем‑то тайном. В одном из них, на втором этаже, мелькнул силуэт — кто‑то прильнул к стеклу, следя за нашим проездом, но тут же отпрянул, скрывшись в полумраке комнаты. Кто это мог быть? Любопытный жилец? Или один из членов Ордена? Если убийство папы должно произойти через месяц, могли за ним уже следить? Вполне.

Юрка щелкнул хлыстом, подгоняя коней, и карета влетела на мост. Я невольно глянула вниз на реку: ее черная вода дышала паром, огни барж колыхались в темноте, так похожие на светлячков. А впереди перед нами быстро рос портал. Шестерни скрипели, поворачиваясь с тихим шипением, а в арке клубилась мгла, прошитая молниями; они бились в ее нутре, как плененные змеи.

— Тпру-у! — крикнул Юрка, и его голос сорвался на фальцет от напряжения. Лошади, фыркая, сбавили бег. Колеса скрежетали по булыжникам, будто не желая подчиняться.

У портала толпилось больше двадцатки экипажей. Золоченые кареты с гербами дворян из Веретьево и Нижнего Крома, экипажи купцов и скромные коляски зажиточных мещан. Все отправлялись в столицу по приглашению княгини Орловой. Оставалось встать в очередь и набраться терпения, наблюдая, как передние экипажи один за другим исчезали в клокочущей мгле, поглощаемые ею беззвучно и бесследно.

— Орлова — одна из тех, кто выступает против замены магических артефактов, — вдруг сказал отец, не отрывая взгляда от шестерен, которые пыхтели, поворачиваясь в ритме гигантских часов. — Ее можно понять: все порталы в стране работают от орловских артефактов.

— Убытки она хорошие понесет и не только она, — мрачно заметил Григорий Львович.

— Орлова наверняка знает, что ты занимаешься разработкой замены, — промолвила я, и в голове само собой всплыло лицо княгини с будто выточенными резцом чертами и высокими скулами. Медные волосы, тронутые благородной сединой, были уложены в сложную прическу, напоминающую корону. И во всей этой безупречности — в неподвижном взгляде, в напряженной линии губ — сквозила властность. Доказательств против нее не нашлось, но кто, как не она — один из столпов старого уклада —имеет и власть, и причины желать отцу смерти? А вообще, любого аристократа возьми — все они были против замены артефактов.

Отец удивленно взглянул на меня. Наверное, не ожидал от дочери подобных размышлений.

— Узнали все, кто хотел, — он натянуто улыбнулся, поправляя цилиндр. Его взгляд скользнул за окно, к порталу, чьи шестерни начинали поворачиваться с новым, тревожным скрежетом. — Эх, главное, чтобы на обратном пути этот портал не заглох, как в прошлом месяце. Торговля замерла, а у Якова тогда чуть сделка не сорвалась. Полгорода простояло без перемещений. Все из-за того, что кто-то «случайно» повредил питающий артефакт.

— И без свежего столичного вина, — добавил Григорий Львович, пытаясь разрядить обстановку. — Вот это была бы настоящая трагедия.

Загрохотали шестерни, и портал вздрогнул, выпустив в небо спираль искр. Очередь сдвинулась, увлекая нас навстречу арке, где время пахло сталью и грозой. Я невольно глубоко вдохнула и прикрыла глаза. Папина рука сжала мои пальцы сильнее. Мне так не хватало его поддержки… целых три года.

Мироград мне всегда казался немного мистическим городом, особенно в октябре. Когда шпили храмов пронзали свинцовое небо, а над водами Странницы висел дымчатый туман.

Проспект Двух Лун даже в вечернее время кишел людьми. Cреди извозчичьих пролеток скользили бедные алхимики в потертых черных одеяниях, торгуя сомнительными зельями. Фонари освещали проспект, бросая длинные тени на каменную брусчатку.

Мы ехали мимо особняков с витражами, закрытых лавок, трактиров, откуда лились звуки музыки и доносилсязапах жареного мяса — все как три года назад.

«Ничего не изменилось», — с горечью подумала я, глядя, как солнце окрашивает купол храма в медно-рыжий цвет. Мироград, столица нашей страны, останется прежним, а вот я… нет. Судьба непредсказуема и капризна. В одно мгновение она сделала меня изгоем, а потом отправила на костер.

Эти мрачные мысли вихрем пронеслись в голове, когда карета свернула на Дворцовую набережную. Я замерла, сжав веер. В темном окне отражалось мое бледное лицо в обрамлении локонов. «На этом балу я металась как мотылек у лампы. Теперь каждый шаг должен быть продуман. Я разобью вечер на этапы: сначала — наблюдение, затем — осторожные беседы, а потом… танец с Воронцовым. Только бы сдержаться. Смогу? Должна».

— Ты такая тихая, Алиса. Все в порядке? — обеспокоенно спросил отец, словно угадав мои переживания.

— Волнуюсь, вдруг моя танцевальная книжечка останется пустой, — соврала я, пряча истинные чувства за легкой шуткой.

— Ты затмишь всех, — Григорий Львович ободряюще подмигнул. — На один танец я уже заранее претендую.

— Хорошо, — ответила я, а сама невольно подумала: «Откуда вы взяли „Сердце Феникса“? Почему вручили кулон мне лишь в тюрьме, а не три года назад?» Я поймала на себе его спокойный взгляд и отвела глаза.

Я снова и снова размышляла о Григории Львовиче. С одной стороны, мне следовало доверять другу отца, но с другой — теперь в каждом я видела тень Ордена. И все же обвинить его было не в чем. Он часто навещал меня после пожара, единственый, кто с вниманием относился к моим подозрениям и ни разу не высмеял мои предположения о «Черном Фениксе». Стоп. Мысль крутилась, а я никак не могла ухватить ее за хвост. Что-то лежало прямо перед носом, какая-то деталь, а я не видела ее… Проклятие!

Карета неожиданно замедлила ход, прервав мои размышления. Впереди, за чугунной оградой с позолотой, возвышался дом княгини — трехэтажный, с колоннами, увенчанными каменными грифонами. Окна горели неестественно ярким, почти белым светом — верный знак, что здесь использовались не общественные, а мощные родовые артефакты.

У подъезда царила оживленная суета. Выстроилась вереница карет, из которыхвыпархивали дамы в шелках и бархате, а кавалеры в мундирах и фраках величественно шествовали к парадному входу. Лакеи в темно-красных ливреях суетились, открывая перед гостями двери особняка.

Воронцов где-то здесь. Я чувствовала это. «Что ж, в этой реальности я разобью ему сердце», — мстительно подумала я. Не стоит забывать, глядя в зеленые глаза бывшего жениха, что именно он выдвинул жестокое предложение о приговоре — сжечь меня на костре.

Наконец наша карета остановилась, и лакей распахнул дверцу. Холодный ветер, пропитанный запахом реки и горьковатой хвоей из княжеского сада, ворвался внутрь. Я поправила шпильку в волосах, прежде чем шагнуть на подножку и плавно спуститься.

— Ну, вот мы и прибыли. Говорят, княгиня устраивает поистине великолепные приемы, — заметил Григорий Львович, поправляя плащ.

— Ты так говоришь, будто присутствовал на них, — хмыкнул папа, предложив мне руку, и мы двинулись к входу, откуда из широко раскрытых дверей лился свет.

— Слышал от Лебедева, он так расхваливал, — произнес Григорий Львович.

Переступив порог, я на мгновение ослепла. Хрустальные люстры, заряженные магией, сияли так, что больно было глазам. Это были не тусклые муниципальные огни, а изделия столичных мастеров. Но за их яркой роскошью я ощущала нечто большее — мощный, ровный гул родовых артефактов, что витал в воздухе, сливаясь с музыкой и гомоном гостей. Здесь смешались дорогие духи, ароматы трав и что-то еще — острое, металлическое, щекочущее ноздри. Возможно, это и была аура самой власти?

Лакеи суетились с вешалками, принимая плащи и норковые палантины. Мы замерли на мгновение у подножия лестницы, по которой уже струился ручеек гостей. В зеркале, обрамленное массивной рамой из бронзы, мелькнуло мое отражение с раскрасневшимися от прохладного осеннего воздуха щеками. Парашка постаралась на славу, прическа была великолепна, и ни один волосок не выбился из нее. «Сердце Феникса» словно подыгрывало мне. Его сияние и тепло ослабло под прозрачной вуалью, теперь оно походило на простое украшение.

— Арсений, запомни, сегодня — никаких споров о политике с Лебедевым. Только светские любезности. Нам нужны его связи, а не его злость, — прошипел Григорий Львович.

— Постараюсь, — вздохнул отец. — Но если он начнет очернять работу мастеров… Павел Русланович хоть и поддерживает идею императора, но не особо верит, что кто-то способен создать замену артефактам. Считает, что государство выбрасывает деньги на ветер, поручив задание нам.

«А еще он вор!» — подумала я, жаль, что не могла сказать этого вслух.

Поднявшись по лестнице, мы направились к княгине Орловой, которая встречала гостей у входа в бальный зал. Ее рыжеватые с проседью волосы были уложены в башню из локонов и увенчаны диадемой с лунным камнем — тем самым, что добывали в рудниках для императорской семьи. Платье хозяйки из серебристо-серого гроденапля переливалось холодным блеском.

— Ваше сиятельство… — отец склонился в поклоне, я сделала реверанс и услышала, как Григорий Львович шаркнул ногой.

Тихий голос княгини заставил меня внутренне застыть.

— Арсений Петрович, рада лично с вами познакомиться, — произнесла она и устремила пронзительный взгляд на меня, ее губы тронула ледяная улыбка. — Рада видеть и вас, Алиса Арсеньевна. Ваш отец — человек смелых идей и достоин восхищения.

Княгиня едва заметно кивнула, разрешая нам пройти дальше.

«Она состоит в Ордене. Сомнений нет», — пронеслась мысль и следом другая, отчаянная: «И как я буду с ней бороться? Да ей стоит щелкнуть пальцами, и для меня сложат новый костер».

Мы переступили порог бального зала, и перед нами открылось огромное помещение. Каждая деталь — от сияющих сводов до позолоченных колонн — мерцала в свете сотен артефактов. Мой взгляд заскользил по залу, выискивая знакомую мужскую фигуру, чувствуя, как сердце наполняется тревогой.

Я заставила себя улыбнуться и сделать вид, что очарована зрелищем. «Маска легкомысленной барышни», — мысленно приказала себе, взмахнув веером.

И тут ко мне подошла первая волна кавалеров. Словно мотыльки на огонь, они потянулись к дочери знатного мастера. Первым был отставной поручик Менжинский, с румянцем во всю щеку и слишком торопливым поклоном.

— Алиса Арсеньевна! Какая радость видеть вас вновь в Мирограде. Позвольте надеяться, что в вашей книжечке найдется место?

Он почти выхватил у меня из рук перламутровый аксессуар с карандашиком на шелковом шнурке.

— Конечно, — ответила я, заставляя губы тронуться легкой, беззаботной улыбкой, которой от меня ждали.

Пока Менжинский старательно выводил свою фамилию, я чувствовала на себе новые взгляды. Вот уже образовалась небольшая очередь. Сыновья купцов. Знакомые офицеры. Кто-то смущался, кто-то строил из себя галантного кавалера. Все они видели лишь юную девицу в бальном платье.

Я кивала. Улыбалась. Благодарила за комплименты. Мои движения были плавными, а взгляд — томно-рассеянным. Внутри же все сжималось в комок. Каждый шаг, каждое слово — все ради одной цели. Я мысленно сортировалакавалеров: кто искренен, а кто может стать пешкой в предстоящей игре? Чью благосклонность стоит принять, а чью — осторожно отвергнуть?

— Барышня Горская? Иван Степанов, к вашим услугам, — склонился сын владельца пароходства.

— Очень приятно, — проронила я, протягивая ему книжечку.

Он записывался, а я ловила обрывки разговоров, скользила взглядом по залу, выискивая в пестрой толпе знакомую фигуру Воронцова. Его еще не было видно, но я знала — он здесь.

Павел Русланович Лебедев наблюдал за гостями в тени у колонны. Зал пылал огнями, звенел смехом и шелестом платьев, а в его глазах отражалась лишь холодная скука. Богатые мещане и купцы чуть ли не падали ниц перед Орловой, что вызывало презрительную усмешку у советника, и он уже привычным, отточенным жестом подкрутил кончик уса. В этот момент он и увидел Воронцова. Максим появился в толпе словно тень — его фигура выделялась среди пестроты гостей сдержанным, почти мрачным видом. Он бросил на Лебедева быстрый, чуть колючий взгляд и сразу направился к нему.

— Добрый вечер, Павел Русланович, — высказал князь свое вежливое расположение. Его голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то настороженное.

Он всегда казался Павлу темной лошадкой. Слишком быстро согласился на требования княгини. И задания ему пока давали простые — наблюдение, добыча информации. Но вот новаяцель — Алиса Арсеньевна Горская —это было уже посерьезнее.

— Здравствуйте, князь, — Лебедев усмехнулся. — Готовы к сближению с юной Горской? — Он понизил голос до интимного шепота, полного подтекста. — Задание у вас, я погляжу, весьма… приятное. Не чета моим скучным хлопотам.

— Со мной вели разговор о знакомстве и о том, как вскружить голову барышне, — неожиданно строго произнес Максим, не поддержав шутливый тон советника. — На иные условия мое согласие не распространялось бы, — добавил он твердо.

— Ах, да я все время забываю, как вы благородны, — Павел слегка качнулся с пяток на носки, в его голосе прозвучала легкая насмешка. — Мне даже уже интересно… Как долго вы продержитесь в роли порядочного кавалера?

Воронцов взглянул на него с легким прищуром.

— К чему такой интерес к моей персоне? — тихо, но жестко парировал Максим. — Я считал, что мы с вами по одну сторону баррикад, а выходит…

И князь многозначительно замолчал, словно давая понять, что слова здесь излишни.

Лебедев хмыкнул, в его взгляде промелькнуло лукавство.

— Ну, полно вам, не обижайтесь, — отмахнулся Павел. Все эти князья — такие обидчивые. С Орловой, кстати, шутить и вовсе опасно. — Скоро появится ваша барышня. Мне уже доложили, что карета Горского подъезжает к дому княгини.

Максим чуть заметно напрягся, в его глазах вспыхнул огонек нетерпения.

— Отлично! — коротко ответил он, будто уже мысленно был далеко отсюда.

Лебедев наблюдал за ним с нескрываемым любопытством. Бесстрастная маска на лице князя была почти идеальна. Его выдали поджатые губы и едва уловимое напряжение в плечах.

— Помните, князь, — снова вкрадчиво заговорил Лебедев. — Дело не только в том, чтобы вскружить голову барышне, нужно завоевать ее доверие. Стать тем, с кем она захочет делиться сокровенным. Ваша задача — найти ключик к ее тайнам. Княгиня будет ждать результатов.

Воронцов медленно повернул голову в его сторону. Его зеленые глаза, казалось, пронзили Павла насквозь.

— Я прекрасно осведомлен о своей задаче, советник. Прошу меня извинить, — князь резко развернулся и направился в противоположную сторону.

Павел заметил графа Чернышова, они с Воронцовым были друзьями. «И все-таки не понимаю я Марину Алексеевну, — подумал советник. — Зачем она так близко подпустила князя? Вот чую… подложит он нам свинью…»

— Дорогой Павел Русланович, — раздался слишком любезный голос Фролова. — Позвольте познакомить вас с моей семьей.

Купец чуть ли не челом ударил в пол, а потом подтолкнул вперед полную щекастую даму, которая в пышном платье походила на «самоварную бабу». А вот дочка… Павел слегка прищурился: «Хм, хороша». А после иронично подумал: «Фролов слишком высоко решил забраться».

От пристального взгляда советника девушка зарделась.

— Осталось ли в вашей бальной книжечке место? — вкрадчиво поинтересовался Лебедев. Он сейчас напоминал хищника, который притаился в засаде и наблюдал за жертвой. Осторожно, чтобы не спугнуть чуткую лань.

— Какая честь для нас, — промолвила купчиха Фролова, довольно кряхтя.

— Да, — взволнованно произнесла Лилия, раскрывая изящный серебряный аксессуар.

— Мне очень повезло, — советник продолжал смущать купеческую дочь. Для него это был всего лишь разминочный этюд перед главным действом, и в его голове уже рисовался беспощадный план в отношении такой свежей барышни. Всякая пешка может когда-нибудь пригодиться.

В этот момент церемониймейстер громко, на весь зал, объявил:

— Арсений Петрович Горский с дочерью Алисой Арсеньевной!

Лебедев с наслаждением выдохнул. Представление начиналось. Семейство Фроловых последовало дальше, а советник отступил еще глубже в тень колонны, готовясь наблюдать за первым актом этой тщательно спланированной драмы.

— Ты не изменяешь себе, — с легким смешком хлопнул по плечу Александр Чернышов. — Даже на торжественное событие оделся в черное.

— Привычка, — с едва уловимой иронией в голосе усмехнулся Максим, слегка наклонив голову. Его темный костюм резко контрастировал с яркими нарядами других гостей.

— У военных редко бывают праздники, — заметил князь, деликатно указав взглядом на полного аристократа. Тот, облаченный в белоснежную форму с блестящими эполетами, оживленно беседовал с другим генералом. Их дочери, стоявшие неподалеку, старались держаться с безразличием, но восторженное любопытство так и сияло в их глазах, несмотря на все усилия сохранять невозмутимый вид.

— Наши генералы в белой форме, — добавил граф, внимательно наблюдая за аристократом.

— Для офицеров, не нюхавших пороха, белый мундир — обычное дело, — пожал плечами Воронцов. — На передовой белый китель демаскирует лучше знамени. Впрочем, для службы при штабах — самое то.

Максим не любил такие мероприятия. Его взгляд скользил по залу с легким раздражением. Танцы, разговоры ни о чем… Он ощущал себя здесь не в своей тарелке. «Скорее бы уже появилась Горская», — мысленно повторил он. Станцевать с ней три положенных танца, и можно покинуть бал со спокойной совестью.

— Ты кого-то ждешь? — удивленно спросил Александр. Его высокий рост и широкие плечи делали его фигуру внушительнее поджарого Воронцова. Граф с любопытством смотрел на друга. — Неужели у Максима Сергеевича наконец-то появилась дама сердца? — с легким сарказмом в голосе продолжил Александр. — Имя! Я требую ее имя!

Чернышов тихо рассмеялся и тут же почтительно кивнул двум молодым дамам, которые прошли мимо, украдкой бросив взгляды в сторону мужчин.

Максим неожиданно подумал, что любил только раз и очень давно. И то его отвергли, а потом были лишь увлечения да служба, пока не произошло несчастье в их семье. Князю пришлось вернуться домой… Как же все просто было на границе. Есть задание — ты его выполняешь. Знаешь, что плечо товарища всегда поддержит, а спину прикроют. В столице же легко увязнуть в дворцовых интригах. Вот он и влез…

— Кстати, видел, как ты с Лебедевым шептался, — сменив шутливый тон на более серьезный, продолжил Чернышов. — Опять по своим «следовательским» делам? Или что-то посерьезнее?

Максим нахмурился, его взгляд на мгновение стал отрешенным. Он ненавидел эти игры, и Александра обманывать не хотелось, но…

— Да, по делу, — ответил Воронцов.

— Смотри, Максим, не увязни, — предупредил Александр, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная тревога. — Лебедев — скользкий тип.

— Я в курсе, — мрачно бросил князь. — Но пока он мне нужен. Один я не найду… — он запнулся, не желая высказывать вслух свои главные подозрения даже лучшему другу.

— Не найдешь того, что ищешь, — закончил за него Чернышов. — Понимаю. Но будь осторожен. Играешь с огнем.

Максим и сам это понимал. Да вот только иначе не подобраться.

— Арсений Петрович Горский с дочерью Алисой Арсеньевной!

Раздался громкий голос церемониймейстера. Князь взглянул на вход в зал и замер. В дверях, озаренная светом артефактов, стояла она, Алиса Горская. Девушка держала под руку отца, а рядом шел еще один мужчина с большими, навыкате глазами и слегка подпрыгивающей походкой.

Было заметно, с каким достоинством и грацией двигалась Алиса Арсеньевна. Она явно не походила на легкомысленную особу, чей портрет князь мысленно уже нарисовал в голове по сухим строчкам доклада. Платье цвета слоновой кости оттеняло фарфоровую бледность кожи, а в темных волосах, уложенных с изящной простотой, поблескивала скромная жемчужная диадема.

— Хороша… — невольно вырвалось у Чернышова. — Правда, холодна, как зимнее утро. Ее ты высматривал? Горскую?

Максим кивнул, не отрывая взгляда. Внутри у него все странно сжалось, словно он собирался прыгать с горы в глубокие воды Странницы. Князь ожидал увидеть восторженную провинциалку, которую легко ослепить столичным лоском. Горская оказалась другой — холодной, неприступной, окутанной тайной, и она притягивала взгляд. Легкая насмешливая улыбка, с которой Воронцов готовился играть свою роль, замерла на его губах.

— Да, — тихо ответил Максим. — Это она.

Князь наблюдал, как Алиса принимает поклонников. А когда один из офицеров, записавшись на танец, попытался задержать ее руку чуть дольше положенного, Алиса извлекла пальцы с таким безупречным, ледяным изяществом… «Неожиданно, — мелькнула мысль у князя. — Она могла бы с легкой кокетливой улыбкой поставить офицера на место, а здесь — полное безразличие».

— Снежная королева вряд ли удостоит тебя взглядом, — с приятельским злорадством заметил Чернышов. — Хочешь, представлю? У меня есть опыт, как смягчить сердце любой дамы.

— Не надо, — отрезал Максим неожиданно для себя самого. Его азарт охотника, дремавший до этого момента, вдруг проснулся. — Я справлюсь сам. Мы же с ее отцом знакомы.

Он четко видел свою цель: подойти к Арсению Петровичу, обменяться парой светских фраз и под этим предлогом обратиться к его дочери — как старыйзнакомыйее отца, а не как навязчивый поклонник. Это была безупречная тактика. Максим уверенно шагнул вперед, но в этот момент к группе Горских подошло семейство купца Фролова. Князь замедлил шаг, чтобы успеть свернуть и не выглядеть глупо.

— Эй, куда ты прешь как на штурм? — раздался рядом веселый голос Чернышова. Александр легко догнал его. — Я смотрю, ты настроен серьезно. Не позволишь составить компанию? Мастера Горского я тоже знаю, заодно и представлюсь его прелестной дочери. Двух птиц одним выстрелом, как говорится.

Максим с легким раздражением покосился на друга, но мысленно признал, что тот не испортит, а, возможно, даже облегчит ему задачу. С Чернышовым любая, даже самая неловкая ситуация, превращалась в нечто непринужденное и простое.

Только чтобы ты вел себя прилично, — сухо предупредил Воронцов, уже не останавливаясь.

Александр фыркнул, и они зашагали вместе. Максим шел не к легкомысленной девице, а к таинственной незнакомке. «Что ж, посмотрим, кто кого». Игра началась.

Приближалось время встречи с Воронцовым. И чем ближе, тем сильнее я начинала нервничать. Спасал веер, который я сжимала до побелевших костяшек и обмахиваласьритмичными движениями.

— Я слышал, император может явиться на бал к княгине, — Григорий Львович подмигнул мне. — Представят тебя Николаю Павловичу.

Восемнадцатилетняя Алиса тогда очень разволновалась, а вот я… Не успела я найти слов для ответа, как к нашему маленькому кружку, словно по сигналу, направилась вся семья Фроловых. Они двигались плотной, сплоченной группой: Константин Борисович впереди, с делано-радостной улыбкой, его супруга чуть позади и Лилия. Ее светлые волосы, уложенные в сложную прическу с жемчужными нитями, мерцали в свете люстр, а стан, обтянутый голубым атласом, выдавал амбиции, куда более дерзкие, чем отцовские лавки с ситцем да пряниками. «На нее и впрямь заглядываются», — мелькнуло у меня в голове, пока я ловила завистливые взгляды барышень. А Лилия, элегантно скользя по паркету и томно обмахиваясь веером, уже, казалось, примеряла на себя титул графини — тот самый, что должен был раз и навсегда смыть с нее въевшийся запах мещанской лавки.

Подруге повезет: она выйдет замуж за Ивана Степанова, который будет ее боготворить. Сначала, конечно, Лилия расстроится, но после — осознает свое счастье. С аристократом «повезет» мне, и зависть подруги рассорит нас, пока… не погибнет папа. Лилия первая приедет в мой дом, чтобы поддержать.

— Арсений Петрович! — раскатисто, на весь зал, приветствовал нас Фролов, протягивая отцу руку для рукопожатия. — Какая радость встретить здесь земляков! Григорий Львович, Алиса Арсеньевна.

Отец ответил на приветствие с легкой, вежливой улыбкой. Пока мужчины обменивались первыми фразами о ценах на ткани, купчиха Фролова тут же вступила в тихую, оживленную беседу с другими знакомыми дамами, стоявшими неподалеку. А Лилия, словно не замечая никого, кроме меня, подхватила меня за руку.

— Алиса, князь Воронцов сегодня здесь! — голос подруги дрожал от волнения, а губы, подкрашенные вишневой помадой, растянулись в мечтательной улыбке. — Надеюсь, что сегодня он пригласит меня на танец.

Я фыркнула, указывая веером на угловатого рыжеволосого юношу у стены. Тот, неловко теребя манжеты, не сводил с Лилии глаз, будто загипнотизированный.

— Зачем тебе высокомерный аристократ? Вот, Иван Степанов — сын владельца пароходства. Смотрит на тебя как зачарованный.

— Фу! — скривила губы Лилия. — Рыжих не люблю. Да и пароходы воняют мазутом.

Я не смогла сдержать смешка, приглушенно рассмеявшись в раскрытый веер.

В этот момент оркестр грянул резвую музыку, и рыжеволосый Иван, будто подтолкнутый невидимой силой, зашагал к Лилии. Его кожа покрылась красными пятнами от волнения, а подруга, едва сдерживая гримасу, медленно раскрыла бальную книжечку, переплетенную в кожу с тиснеными инициалами. Ее мать метнула дочери предупреждающий взгляд, и Лилии пришлось вписать миниатюрным карандашом: «Иван Степанов».

«Бедняга… На купеческих вечерах все было бы намного проще», — подумала я, глядя, как рыжеволосый юноша, покраснев до корней волос, поблагодарил подругу.

Мысли невольно перенесли меня в отцовский дом, где балы были совсем иными. Сейчас я оценила всю их прелесть. Они начинались позже, зато длились до самого утра. Столы ломились от простой, но сытной еды: горы блинов с икрой, копченые окорока, пироги с капустой. Танцевали, не зная меры — до седьмого пота, с гиканьем и притопыванием, а если кто падал — все дружно хохотали, поднимая кружки. Да и меньше следили за этикетом.

У аристократов все строго расписано… Папа с Фроловым и Григорием Львовичем собрались отправиться за прохладительными напитками. А я уже знала, что остались считанные секунды до встречи с бывшим возлюбленным.

Шаг. Еще один… вот сейчас Воронцов появится из-за колонны с долговязым молодым человеком. Наши взгляды встретятся, и мы… я потеряюсь в зеленых глазах Максима, доверчиво отдав ему сердце. После будет три танца, как того требовали приличия, а потом мы незаметно убежим в сад.

Внезапно вспыхнула жгучая боль от предательства. Зачем мне нужна эта встреча? Она ничего, кроме разочарования, не принесет. Творец вернул меня в прошлое, чтобы я спасла отца, выполнила миссию, а не мстила тому, кто предаст огню.

И тут я увидела его. Статную фигуру Максима Воронцова. Сердце не просто забилось тревожно — его будто сдавили тисками. Перед глазами на мгновение встал не этот зал, а зал суда, и холодное, безжалостное лицо Воронцова, произносящее смертный приговор. Я ждала ненависти, ждала, что старая рана вспыхнет яростью…, но бывший возлюбленный выглядел… иным. Не самоуверенным прокурором, а усталым, почти отстраненным человеком, несущим на плечах невидимый груз. Это несоответствие сбило меня с толку, и я, не в силах совладать с чувствами… отвернулась, сделав вид, что разглядываю гостей.

Воронцов и его друг прошли мимо, даже не замедлив шаг. Мне кажется, я перестала дышать. Осторожно повернувшись, я проводила взглядом широкую спину бывшего возлюбленного и тихонько выдохнула. Я только что изменила будущее и, возможно, свою судьбу. Пусть так… Но облегчение было недолгим. Я почувствовала странную, едва уловимую вибрацию, короткую и отрывистую, от кулона. Словно артефакт «отметил» Воронцова…

— Максим Сергеевич! — Раздался зычный голос Григория Львовича, останавливая Максима.

— От судьбы не уйдешь, — прошептала я и упрямо подумала: «А я попробую!»

— Что ты там шепчешь, Алиса? — тихо засмеялась Лилия и вдруг замолкла. — Ах, к нам идет князь…, а с ним граф Чернышов. У меня еще не вся книжечка заполнена. Слава Творцу!

Я ощутила его приближение кожей. Не в силах встретиться с ним взглядом, я резко отвернулась, слегка вздрагивая от его приятного низкого голоса. А сама мысленно возводила стену — камень за камнем, выше и крепче. Главное — выстоять.

И все-таки хорошо, что с ним пошел Чернышов. Друг ловко заговорил купчиху Фролову и ее дочь, так что та забыла протянуть Воронцову бальную книжечку.

— Арсений Петрович, рад снова с вами увидеться, — Максим не лукавил. Ему нравился подтянутый для своего возраста купец, который вдруг решил стать мастером. Идею император выдвигал правильную и нужную, да вот не все дворяне были готовы лишиться не только дохода, но еще и власти. Княгиню, вообще, коробило, что чистую магию заменят на техническую штуку. — Останетесь в столице или вернетесь в Веретьево?

Вопрос был задан не просто так, а чтобы устроить еще одну «случайную» встречу с девушкой.

— Мы с Алисой вернемся домой, — отвечал Горский. — Это Григорий Львович останется по делам.

— Рад, что именно вы взяли на контроль артефакты мастерской, — поблагодарил помощник мастера.

«Сахаров, вроде, его фамилия?» — мелькнуло у Воронцова. Он сразу заметил цепкий взгляд Григория Львовича. С виду тот казался простачком, но нет… Таких людей Максим вычислял сразу, чувствуя их нутром. Это чутье не раз выручало его и в жизни, и на службе.

— Это моя работа, — солгал Воронцов, уже мысленно отстраняясь от разговора.

Его внимание было приковано к Алисе. Князь встал так, чтобы Горская заметила его краем глаза, и выждал паузу, пока очередной кавалер, сияющий от счастья, не отступил, чтобы вернуть бальную книжечку хозяйке.

— Алиса Арсеньевна, — произнес Воронцов, и его бархатный баритон, обычно такой уверенный, прозвучал чуть тише, чем он планировал. — Позвольте представиться. Князь Максим Сергеевич Воронцов.

Девушка медленно повернула к нему голову. Их взгляды встретились, и Максим снова ощутил странный толчок где-то у сердца. В ее глазах не было ни любопытства, ни робости. Лишь глубокая, бездонная тишина, от которой князь не мог оторваться. Она затягивала его в небесную голубизну глаз девушки.

— Ваше сиятельство, — голос у Алисы Арсеньевны оказался мелодичным и совершенно лишенным эмоций. Она сделала легкий, безупречный реверанс.

— Мне только что довелось беседовать с вашим отцом, — продолжал Максим, поймав себя на том, что говорит банальности, и внутренне поморщился. — Он человек редкого ума и смелости. Позвольте восхититься и его дочерью.

Воронцов протянул руку к книжечке, которую Горская еще не убрала. Пальцы князя в белой перчатке почти коснулись перламутровой обложки.

Алиса не двигалась. Она смотрела на него, и в глубине ее глаз, казалось, промелькнула тень… чего? Печали? Насмешки? Он не мог понять.

— Боюсь, ваше сиятельство, вы опоздали, — произнесла Горская, и ее губы тронуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Девушка медленно, почти небрежно раскрыла перед ним книжечку. Страницы были испещрены именами. — Как видите, я уже не властна распоряжаться своим временем.

Максим заглянул внутрь. Она не лгала. Но его взгляд, привыкший выхватывать детали, сразу же нашел три пустых места — вальс, мазурка и котильон. Самые важные танцы вечера. Она их придержала. Умышленно. Только вот для кого?

Воронцов поднял на Алису глаза, и их взгляды снова скрестились. «Она бросает мне вызов?» — мелькнула мысль. Максим не привык отступать. «Для кого бы она ни оставила эти танцы, они все будут моими».

— Я вижу, здесь осталось несколько свободных мест, — сказал Воронцов, и в его голосе впервые зазвучали ноты не формальной учтивости, а настоящего, живого интереса. — Я был бы польщен, если бы вы соблаговолили…

— Вы настаиваете, князь? — перебила его Горская. Теперь она знала, что он видит пустые строки. Она знала, что он понимает ее игру.

— Настаиваю, — тихо сказал Максим, и это была уже не игра.

Он наблюдал за Алисой, но она молча протянула ему книжечку и карандаш. Их пальцы не соприкоснулись. Горская успела убрать свои.

Максим старательно, с непривычной для себя тщательностью, вывел свое имя напротив вальса, мазурки и котильона. Он чувствовал на себе ее оценивающий взгляд. Воронцов вернул книжечку, склонился в поклоне и, прежде чем отойти, на мгновение задержался.

— До вальса, Алиса Арсеньевна, — сказал он, и в его словах прозвучала не просто вежливость, а обещание.

Говорить было больше не о чем. Максим удалился, чувствуя, как жар разливается по его жилам. Неожиданно для себя он обернулся… Горская продолжала стоять на том же месте, держа раскрытую книжечку и глядя на имена партнеров. На ее лице, наконец, появилось выражение, которое Воронцов смог прочитать совершенно отчетливо. Это было не торжество. Это была решимость. Та самая, какую он видел у солдат и офицеров, когда армия готовилась к бою.

Чернышов вскоре подошел к другу и лукаво произнес:

— Ну и как, твое обаяние подействовало? Или я зря отвлекал Фроловых и записался на танец с купеческой дочерью? Представляю, сколько завтра будет разговоров.

По виду Александра было заметно, что это все его веселит.

— Не знаю, — честно ответил Максим, а сам невольно подумал: «Игру только что усложнили. И сделали ее в тысячу раз интереснее».

А потом он увидел, как к Горским подошел Лебедев. Советник что-то говорил Арсению Петровичу, тот кивал, а затем Павел Русланович обернулся к Алисе с той же сладковатой улыбкой, которой одаривал всех дам. Максим заметил, как взгляд Алисы скользнул по Лебедеву, и в нем мелькнуло нечто острое, колючее. Не страх, нет. Презрение? Предупреждение? Это длилось долю секунды, и вот она уже опустила ресницы, произнося в ответ что-то учтивое и безличное.

«Она и его видит насквозь», — с внезапной ясностью понял Воронцов. И это открытие заставило его с каким-то немым восхищением ожидать их первого танца.

— Знаешь, Гриша, иногда я ловлю себя на мысли…, а что, если они правы? Что если наша «искра прогресса» и впрямь выжжет все дотла? — вздохнул папа, и тут же Григорий Львович кинулся его разубеждать.

— Ты же видишь, что происходит! Мы замерли на одном месте и никуда не движемся! Если ничего не изменить, то начнем пятиться, а не двигаться вперед.

Я слушала их в каком-то тумане. Голоса доносились словно через толстый слой ваты, а я замерла, разглядывая имя в бальной книжечке — Максим Сергеевич Воронцов. «Я смогла. Выстояла, хотя было так трудно». Дыхание перехватывало, бросало в жар, и, если бы Воронцов задержался еще на мгновение… я бы рухнула без сознания. «Я сама расставила силки, а он… с такой уверенностью вошел в ловушку, будто это была его идея. Зачем? Для чего?»

— Доброго вечера, Павел Русланович, — я услышала, как папин друг приветствовал Лебедева.

— Как добрались? — вежливо интересовался советник. — Порталы — отличная вещь, жаль, что они не в каждом городе нашей необъятной страны.

— Это правда, что княгиня Орлова хочет установить новые порталы в пяти городах? — интересовался Григорий Львович.

«А я и не помню об этом, — с сожалением подумала я. —Сколько всего пропустила!»

— Правда, и император не против, — Лебедев бросил на меня оценивающий взгляд — не мужской, а скорее охотничий, словно я была редким экземпляром бабочки, которую он рассматривает перед тем, как вогнать в нее булавку и добавить в коллекцию. — Алиса Арсеньевна, вы великолепны.

— Благодарю, — я с трудом сделала реверанс, так хотелось стереть с лица Лебедева эту мерзкую ухмылочку.

Я сделала шаг в тень колонны, позволяя толпе течь мимо. Мне нужно было выдохнуть. Успокоиться после встречи с Воронцовым. Он был так же чертовски красив, как и в моих воспоминаниях. Импозантный, во фраке, который сидел на нем безупречно. Темные волосы, зачесанные назад, высокий лоб, упрямый подбородок. В его позе читалась врожденная уверенность, сила, которой хотелось подчиниться…, но не теперь.

Снова и снова я переживала нашу встречу. И вдруг его голос прозвучал у моего плеча. Я медленно, с преувеличенной небрежностью обернулась, подняв взгляд. Сердце бешено колотилось в груди, а я старалась спрятать ненависть к предателю за маской безразличия. Воронцов стоял в двух шагах, его поза была безупречно вежливой, но в зеленых глазах читался тот самый хищный интерес.

Глубоко вздохнув, я выпрямила плечи и вышла из тени. Подошла к группе молодых девиц и включилась в легкомысленную болтовню. Я смеялась, кивала, но все мое существо было настроено на Воронцова, на его присутствие. Я знала, что он меня видит. Чувствовала на себе его изучающий взгляд. «Смотри, — ядовито думала я, — как я не смотрю на тебя». Я знала этот мужской характер — запретный плод манит вдвойне. Моя отстраненность была рассчитанным риском, тонким ядом, призванным пробудить в нем не досаду, а азарт охотника.

Последние аккорды музыки замерли, и княгиня Орлова, подняв руку в белоснежной перчатке, торжественно произнесла:

— Дорогие друзья, нынешний вечер особенный… — начала она, а я невольно подумала: «Одни и те же фразы из года в год. Все здесь предсказуемо, как ноты в партитуре. После приветствия — два танца подряд, затем фанты, чтобы все отдохнули. Снова танцы, снова игра, теперь уже шарады. Потом княгиня пригласит всех на ужин. Подадут холодные закуски, дичь, мороженое. Еще два танца и все, гости начнут разъезжаться по домам».

И вот он, момент. Оркестр заиграл вальс.

Воронцов изящно извинился перед генералом и направился ко мне. Его шаги были уверенными, взгляд — прямым. В зале на секунду воцарилась тишина, все взоры обратились к нам: блестящий потомственный аристократ и дочь купца-выскочки.

— Алиса Арсеньевна, — его бархатный баритон, тот самый, что зачитывал мне смертный приговор, теперь звучал учтиво и даже с легкой долей обаяния. — Позвольте пригласить вас на этот вальс.

Я медленно повернула к нему голову, позволив расцвести на лице слабой, чуть отстраненной улыбке. Мои глаза встретились с его глазами. Я не опустила взгляд, как делала это когда-то, робея. Смотрела прямо в эти зеленые, как лесная чаща, глаза, в которых теперь читалось любопытство.

— Князь, — я сделала легкий кивок, протягивая ему руку в перчатке. — Вы оказываете мне большую честь.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей руки. Прикосновение через тонкую ткань перчатки обожгло как раскаленное железо. Внутри все сжалось в комок ярости и боли, но моя рука в его руке оставалась прохладной и расслабленной. Мы вышли на паркет

Первый же круг вальса был подобен схватке. Он вел уверенно, сильно. Я следовала за ним, мои движения были отточенными и грациозными.

— Вы сегодня сияете, Алиса Арсеньевна, — произнес он, наклонившись чуть ближе. — Хотя, мне кажется, «сияние» — не совсем подходящее слово. Скорее… загадочное мерцание. Как у одинокой звезды в ночи.

— Возможно, звезды лишь кажутся одинокими, князь, — парировала я, глядя куда-то мимо его плеча. — Но на самом деле, у каждой из них есть своя орбита, свое предназначение. И иногда они видят гораздо больше, чем кажется с земли.

Он слегка отклонил голову, изучая мое лицо.

— Философские мысли для бала. Вы удивляете меня.

— А вы разве не считаете, князь, что люди слишком часто ошибаются, принимая видимость за сущность? — я мягко повернулась под его рукой, и мой взгляд скользнул по его лицу. — Сегодня ты кажешься героем, а завтра… становишься палачом. Или наоборот. Как вы думаете, прокурор всегда может отличить невинного от виновного?

Ритм вальса на секунду сбился. Его пальцы непроизвольно сжали мою талию чуть сильнее. В его глазах мелькнуло непонимание, а затем — тень раздражения.

— Странный вопрос для светской беседы, — его голос потерял часть бархатистости.

— О, простите, — я сладко улыбнулась. — Наверное, это влияние романов, которые я читала. В них всегда так много несправедливых обвинений.

Мы кружились, и за его спиной я видела, как Лебедев, стоя с отцом у буфета, что-то оживленно ему доказывает, а сам порой бросает быстрые взгляды на нас с Воронцовым.

А потом мой взгляд упал на княгиню Орлову. Она восседала на своем миниатюрном троне, словно паук в центре хрустальной паутины. Ее улыбка была безупречна, но глаза, холодные и пронзительные, выхватывали из толпы мельчайшие детали. Вот на другом конце зала чья-то слишком громкая шутка вызвала взрыв смеха у группы молодых людей. Княгиня даже не повернула головы, лишь чуть приподняла бровь — и смех мгновенно смолк, сменившись смущенным шепотком. Она не просто принимала гостей, она управляла сложнейшим механизмом социальных связей, и каждый в этом зале был для нее винтиком.

Музыка стала затихать. Воронцов, все еще сбитый с толку моими речами, проводил меня на место.

— Благодарю вас, князь, за танец, — сказала я, снова делая легкий реверанс. — Это было… весьма поучительно.

Он что-то хотел сказать, его губы приоткрылись, но в этот момент ко мне подошел Григорий Львович, и Воронцову пришлось откланяться.

Вот он, шанс — расспросить помощника отца о кулоне! И его нельзя упускать!

Сам артефакт словно молчал… притих, наблюдая за обстановкой, будто затаился в тени, ожидая своего часа.

— Ну что, Алисенька, кажется, ты произвела фурор, — Григорий Львович держал в руках два изящных хрустальных фужера и один галантно предложил мне. Его глаза, обычно добродушно-лукавые, сейчас пристально изучали меня, словно пытаясь прочесть мысли. — Вальс с князем! Да еще на официальном балу у Орловой! Не слышишь еще завистливые шепотки за спиной?

Григорий Львович подмигнул, и я невольно улыбнулась, позволив себе на мгновение снова стать той юной беспечной девушкой.

— Женихи меня не интересуют. А князь Воронцов… просто вежлив.

Григорий Львович хитро прищурился, и в уголках его глаз собрались тонкие морщинки.

— Хм, уверен, мы его еще увидим, — произнес он с едва уловимой насмешкой в голосе.

«Пора, пока отец ведет разговоры с Лебедевым».

—Вы когда-нибудь слышали о «Сердце Феникса»? — как бы между прочим спросила я, внимательно наблюдая за реакцией Григория Львовича. Он даже бровью не повел: или действительно ничего не знал, или хорошо притворялся

—Был такой артефакт.

— Не слышал. И где он теперь? — Григорий Львович отпил глоток, не сводя с меня пристального взгляда, в котором читалось легкое любопытство.

— Неизвестно, — пожала плечами я, стараясь скрыть разочарование. —Увидела в домашней библиотеке книгу, вот и заинтересовалась.

Он задумчиво посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое.

— Елена, твоя мама, с детства любила легенды, — Григорий Львович замолчал, и его взгляд устремился вдаль, словно сквозь время. — Помню, как мы уходили к озеру, и она доставала очередной древний фолиант и читала вслух. Я делал вид, что слушаю, а сам… то жука ей за шиворот закину, то… — он виновато усмехнулся, и в его голосе прозвучали нотки ностальгии. — А теперь вот жалею. Эх…

— Вы знали маму… Я почему-то думала, что с папой вы раньше познакомились, — удивленно воскликнула я, и мои брови невольно взлетели вверх. «Неожиданно!»

— Я родом из Казакова, это недалеко от вашей усадьбы. Елена и познакомила меня с Арсением, а он взял к себе в помощники, —пояснил Григорий Львович. — Род Каравелла, к которому ты принадлежишь по материнской линии, один из самых древних. Ты единственная его наследница, так что, Алиса… Выбирай жениха с умом.

Григорий Львович усмехнулся, но в глазах мелькнула боль. И он поскорее отвернулся, наверно, чтобы я ее не увидела… Или он что-то знал, поэтому увел разговор в сторону. И эта странная осведомленность о моем роде? Мог ли он что-то скрывать? Вполне.

Бал разливался маревом из жарких огней и гула голосов, а я выстраивала свой маршрут с тщательностью карточного игрока, рассчитывающего расклад противника. Колоннада, бронзовые канделябры, группа купцов у буфета — все эти точки становились моими укрытиями для наблюдения. Я пыталась заметить тайный обмен знаками или подслушать разговоры, разглядеть среди гостей членов Ордена. Что я искала? Незаметные знаки? А как мне их определить? К княгине многие подходили, но подозревать всех… «Сердце Феникса» молчало. Его тепло больше не согревало мою кожу. При этом надо было продолжать играть беспечную барышню, и я смеялась в кругу знакомых девиц, обсуждала последние сплетни, но все время ощущала себя натянутой струной.

Я глубоко вздохнула. Прилепила улыбку и, слегка обмахиваясь веером, слушала жалобы Лилии.

— Степанов мне надоел, — капризничала подруга. — Не отходит. Пришлось отправить его за лимонадом, чтобы хоть какое-то время не видеть его веснушчатую физиономию.

В голосе Лилии чувствовалось раздражение. «Да уж, в будущем такое внимание супруга будет тебе только нравиться», — я усмехнулась про себя, но ирония тут же угасла, стоило моему взгляду непроизвольно скользнуть мимо Лилии и упасть на группу дворян, стоявших неподалеку.

Среди них — молодой офицер в белом мундире, с воинственной осанкой и насмешливыми глазами. Он что-то рассказывал, жестикулируя, и его самоуверенный голос перекрывал гул беседы. Я узнала этого офицера. В прошлой жизни, той, где я сгорела, он будет первым вести допрос и с особенным рвением стараться заставить меня признаться в убийстве и колдовстве, доведя до слез, истерики… Пока не появился Воронцов. Сначала я решила, что наконец пришел мой спаситель, но нет…

Офицер, почувствовав на себе мой взгляд, внезапно замолчал и обернулся. Он встретился с моими глазами и на мгновение застыл, сбитый с толку. Насмешка на его лице исчезла, сменившись недоумением и легкой досадой. Он не понимал, кто я и почему смотрю на него так, будто уже вынесла ему приговор.

Я медленно, с достоинством отвернулась, а внутри все клокотало от гнева. Мне просто необходимо было остаться одной. Как в тумане я шагнула, и тут неожиданно появился незнакомый мужчина с кудрявой пышной шевелюрой и в черном фраке. Мы столкнулись, и я почувствовала, как заныло от удара левое плечо.

— Ах, простите, — начал извиняться мужчина.

— Вы ни в чем не виноваты, это я… задумалась, — произнесла я и замерла: шелковый галстук незнакомца вместо обычной булавки украшала изящная золотая, на которой вместо камня был… черный феникс, несущий меч. «Орден!» — мысленно ахнула я и невольно отступила от этого человека.

— Простите еще раз, — кудрявый незнакомец кивнул и быстро исчез в толпе.

А я продолжала стоять в растерянности, чувствуя, как биение сердца отдается в висках. Отчаяние накатило волной. Кого я обманываю? Разве может обыкновенная барышня остановить Орден? Я одна, лишь со знанием даты поджога мастерской. У меня на руках нет ни единой уликипротив княгини, Лебедева, Фролова и… бывшего возлюбленного, одна лишь тень сомнений в сердце. И за помощью не к кому обратиться. Мне никто не поверит. Никто. Наконец я глубоко вздохнула, пробежалась взглядом по залу… нет, кудрявого уже было не найти.

— Алиса, — раздался за спиной слащавый голос, в котором сквозила едва скрываемая насмешка. Я обернулась и тут же встретилась взглядом с Лизой Красновой — дочерью купца. Ее светло-русые волосы были уложены в сложную прическу, украшенную изящными жемчужными заколками. На ней было платье из шелка цвета чайной розы, которое подчеркивало ее стройную фигуру, но в то же время выглядело несколько вычурно. О, Лиза была еще той сплетницей.

— Все только и говорят, что о твоем танце с князем Воронцовым, — проговорила она с притворным интересом. — Он, знаешь ли, редко удостаивает кого-либо таким вниманием. Особенно… из новых фамилий.

В воздухе повисла едва заметная пауза, наполненная невысказанным намеком. Я смотрела на Лизу, чувствуя, как внутри закипает раздражение, но старалась сохранить внешнее спокойствие.

— Внимание князя, безусловно, лестно, — отрезала я, глядя прямо на нее. — Но я здесь как дочь Арсения Горского. И мне кажется, его изобретения — куда более интересная тема для разговора, чем светские сплетни.

Мои слова прозвучали как резкий удар хлыста. Лиза отшатнулась, словно от пощечины. Ее тонкий рот искривился, на щеках вспыхнул румянец гнева.

— Я и не знала, что имею честь говорить с… мастером в юбке, — прошипела она и, фыркнув, резко развернулась и удалилась, шурша пышным нарядом и оставляя после себя едва уловимый аромат дорогих духов.

В прошлый раз я действительно гордилась, что князь Воронцов танцевал со мной, и мне льстила зависть подруг. Я представляла себя в центре внимания, купающейся в лучах славы и восхищения. Сейчас же, вспоминая свои прежние чувства, я ощущала лишь досаду, когда предполагала, какие разговоры ведутся за моей спиной.

И тут мой взгляд невольно нашел Воронцова. Он стоял у высокого окна с Чернышовым в кругу нескольких барышень. Они о чем-то весело разговаривали, было заметно, какими восторженными взглядами девушки встречали слова молодых людей.

Музыка возвестила о начале мазурки. Это был наш танец. Я внутренне подобралась, словно готовясь к бою. Воронцов тут же повернулся. Его пристальный взгляд сразу нашел меня, словно он все это время наблюдал за мной и знал, где я нахожусь. Князь направился в мою сторону, каждое его движение дышало силой и достоинством. Я выпрямилась, старательно надевая маску ледяного спокойствия, хотя внутри бушевала буря чувств: волнение, ненависть, страх, трепет.

Максим подошел ко мне с той же неспешной, хищной грацией. Его зеленые глаза в свете хрустальных люстр казались бездонными, как лесные озера, таящие в глубине неведомую опасность.

— Алиса Арсеньевна, — его низкий голос волновал, но я-то знала, что в нем может звенеть и сталь, холодная и беспощадная. — Наш выход.

Воронцов протянул руку. Моя ладонь в перчатке легла на его, широкую с длинными пальцами, и сквозь тонкую лайку я почувствовала тепло его кожи.

Мы вышли в центр паркета. Музыка зазвучала громче, ритмичнее, призывнее. Первый шаг, скольжение, реверанс. Его рука на моей талии была твердой и уверенной, ведя меня с такой легкостью, будто я была пушинкой. Но в этой легкости была железная хватка. Воронцов смотрел на меня не отрываясь, а я позволяла своему взгляду скользить мимо, по лицам гостей, по портретам на стенах, куда угодно, только бы не встречаться с этими бездонными глазами.

— Вы избегаете моего взгляда, — произнес он, выполняя сложное па и возвращая меня в исходную позицию. Его губы тронула едва заметная улыбка. — Или это новая форма кокетства? Ледяная барышня, которая обжигает холодом.

— Я просто следую музыке, князь, — ответила я, голос мой прозвучал ровно. — А кокетство — удел тех, кто ищет легких побед.

Он закружил меня в стремительном вращении. Мир спутался в калейдоскопе лиц, огней, бликов. Только его рука была точкой опоры, якорем в этом вихре. И я ненавидела себя за то, что мое тело помнило этот танец, помнило его ведущую руку и подчинялось ей с предательской легкостью.

— А что вы ищете, Алиса Арсеньевна? — он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала легкое дуновение его дыхания на щеке. — На ваших губах улыбка, а в глазах… ненависть. Чем я заслужил эту честь?

Тем, что предал. Тем, что отрекся. Тем, что подписал мой смертный приговор. В груди все сжалось. Перед глазами поплыли багровые пятна, зазвенело в ушах. Я увидела не бальный зал, а зал суда, непроницаемое лицо прокурора Воронцова и его губы, произносящие: «Сжечь».

Музыка требовала нового сближения. Максим притянул меня, и на мгновение наши тела почти соприкоснулись.

— Может, ненависть — это просто обратная сторона интереса? — продолжал Воронцов свои опасные расспросы. — Или страха? Вы боитесь меня, Алиса Арсеньевна?

Этот вопрос вывел меня из оцепенения. Нет!

— Я боюсь только огня, ваше сиятельство, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. Впервые за этот танец. И увидела, как его зрачки чуть расширились от неожиданности. — Огня, что пожирает все дотла, не оставляя ни надежды, ни прощения.

На лице Максима промелькнула тень неподдельного изумления. Конечно, он не понял моих слов… В этот миг музыка взмыла к кульминации. Воронцов, не отрывая от меня взгляда, сделал первый шаг, а я, подхваченная ритмом, и забыв обо всем — о ненависти, о прошлом, о будущем, — совершила ответное движение. Легкий, стремительный бег по кругу, шелест шелка, грация, отточенная за три года отчаяния. Я была не купеческой дочкой, я была тенью, духом, воплощенной страстью и болью.

Мы замерли в финальной позе: его рука поддерживала мою спину, я почти лежала в объятиях Воронцова, запрокинув голову, глядя в его пораженное лицо. Дыхание сбилось, грудь вздымалась, в глазах Максима светился неподдельный интерес.

— Кто вы? — тихо, так, чтобы слышала только я, прошептал он. — Кто скрывается за этой маской?

Музыка мазурки отзвучала последним, торжествующим аккордом. Я отступила на шаг, разрывая контакт, с отчаянием вцепившись в маску светской учтивости, под которой клокотала буря. Внутри меня шла борьба: память тела помнила танец, а душа — предательство. Мазурка закончилась. Вышло не так, как я планировала: вместо рассчитанного флирта получилась вспышка подлинной, жгучей страсти и боли. Но, кажется, это произвело на него даже большее впечатление. Потому что в глазах Максима в тот миг я не увидела лжи. И это было страшнее всего.

Словно насмешка, веселая и беззаботная. После напряженного поединка вальса и страстной битвы мазурки — эта игривая, почти детская забава, котильон Бальный зал, уставший от церемоний, наконец вздохнул свободнее. Гости смеялись, обменивались шутками, готовясь к финальному акту вечера — долгой, причудливой цепи танца-игры.

Максим наблюдал за Алисой с другого конца зала. Она стояла в кругу молодых девиц, улыбалась, кивала, но ее улыбка была как маска, вырезанная изо льда. Он видел, как она за секунду до этого, оставшись на мгновение одна, позволила усталости и какой-то невыразимой тоске тронуть ее черты. А потом — щелк, и снова безупречная кукла.

«Кто ты?» — вопрос, который жег его изнутри с той самой мазурки. Князь перебрал все варианты: расчетливая кокетка, обиженная чем-то особа, просто странная девушка. Ничего не сходилось. В ее глазах была глубина, где тонули его привычные представления о женщинах. И этот холод… Он был не напускной, не игривый. Он был изнутри, будто ее душу выморозили в самый лютый зимний день.

Распорядитель бала объявил начало котильона. Первая фигура — «ручеек». Пары выстроились в две шеренги, образовав живой коридор. Максим, не раздумывая, направился к Алисе. Она увидела, как он приближается, и в ее глазах, таких бездонно-голубых, мелькнуло что-то острое, почти паническое. Она сделала шаг назад, будто ища спасения, но было поздно. Максим уже был рядом, его рука снова нашла ее талию.

Музыка заиграла легкую, игривую мелодию.

— Судьба, Алиса Арсеньевна, — тихо произнес он, начиная движение. — Кажется, она настойчиво сводит нас сегодня.

— Или чья-то воля, князь, — парировала она, глядя куда-то ему в плечо.

Они скользили между двумя стенами гостей. Везде царили смех и веселье, а между ними висела незримая стена напряжения. Максим вел ее уверенно, но теперь его прикосновения были иными — не властными, а изучающими. Он чувствовал под тонкой тканью платья каждый мускул, каждое микроскопическое движение. Она была гибкой, но неподатливой. Как стальная пружина, обернутая в бархат.

— Вы ненавидите эти балы, — констатировал он, не задавая вопроса. — Вы ненавидите всю эту мишуру. Зачем тогда здесь?

— Разве у дочери Арсения Горского есть выбор? — в ее голосе прозвучала горечь, столь искренняя, что он на мгновение опешил. — Мы все играем свои роли, ваше сиятельство. Вы — благосклонного аристократа. Я — счастливую барышню.

Распорядитель объявил смену фигуры. «Змейка». Пары, не размыкая рук, начали виться как в причудливом лабиринте. Алиса Горская и Максим Воронцов оказались в самом его центре, в тесном клубке из тел и смеха. Мир сузился до пространства между ними. Он чувствовал ее дыхание, слышал тихий шелест ее платья.

— А если бы был выбор? — не унимался князь, притягивая ее чуть ближе на повороте, чтобы их не разъединили. — Кем бы вы были? Где бы вы были?

Алиса подняла на него глаза. И князь увидел в них такую бездну одиночества и усталости, что у него перехватило дыхание.

— Далеко отсюда, — прошептала девушка, и ее голос дрогнул. — Очень далеко.

Новая фигура — «выбор дам». Кавалеры по очереди подходили к дамам, те протягивали им цветок. Максим, не отрывая от Алисы взгляда, прошел мимо всех, кто пытался привлечь его внимание. Князь остановился перед ней. Девушка медленно, почти нехотя, протянула ему белую розу из своего букета. Их пальцы соприкоснулись. Через перчатки. Тепло ее кожи… Котильон близился к концу. Финальная фигура — общий круг, стремительный бег, когда мир превращается в карусель. Максим держал ее руку, чувствуя легкую дрожь в ее пальцах. Алиса не смотрела на него, ее лицо было обращено к несущимся мимо огням люстр, и ему показалось, что в ее глазах блеснули слезы. Или это был лишь отсвет хрусталя?

Музыка смолкла. Гости, запыхавшиеся, смеющиеся, аплодировали оркестру. Князь отпустил ее руку. Теперь они стояли друг напротив друга, как два фехтовальщика после изнурительного поединка, в котором не оказалось победителя.

— Благодарю вас, князь, — ее голос снова был ровным и холодным.

Максим сам не понял, что двигало им — предупредить или защитить — когда произнес:

— Ваш отец с головой погрузился в новые исследования. Это очень смелые… и очень опасные увлечения. — он не знал, поймет ли она.

Но когда по лицу Алисы пробежала тень — мгновенная, но безошибочно узнаваемая для его следовательского глаза, — Максим понял: она знала или догадывалась. Но насколько глубоко? Вместо ответа ее губы растянулись в натянутую, беззаботную улыбку, столь же фальшивую, как позолота на дешевой безделушке.

— Вы так хорошо осведомлены об увлечениях моего отца, ваше сиятельство. Неужели теперь следователи интересуются простыми мастерами? — в ее голосе прозвучала язвительность, но за ней Максим слышал настороженность.

Уголок его губ дрогнул, но улыбки не вышло.

— Посоветуйте отцу быть осмотрительнее. Ради его же блага.

Он вложил в последние слова неподдельную, осторожную тревогу, сыграв на той самой грани, где угроза начинает походить на предупреждение. И увидел, как Алиса на мгновение растерялась. Ее защита дала трещину. «Она не понимает, думает, что это игра».

Их взгляды скрестились — ее, полный затаенной боли и яростного недоверия, и его, холодный, но лишенный той жестокости, что она, судя по всему, ожидала увидеть. В этом молчаливом поединке пронесся целый вихрь невысказанных вопросов, и Воронцов с удивлением поймал себя на мысли, что хочет на них ответить.

— Благодарю за совет, князь, — наконец тихо произнесла она. — Я обязательно передам. Но мой отец — человек принципов. Его нелегко убедить оставить то, во что он верит.

Алиса сделала реверанс и, не дожидаясь его ответа, повернулась и торопливо ушла. Максим смотрел в ту сторону, где исчезла ее стройная фигура, и понимал одно: игра будет намного сложнее, чем он предполагал.

В кармане его фрака лежала белоснежная роза. И князь знал, что не выбросит ее. Как не выбросит из головы образ самой загадочной барышни, которую он когда-либо встречал.

Парашу трясло с невиданной силой. Не от холодного октябрьского ветра, а от взгляда «молочника». Жесткого. Раздраженного. Его глаза, темные и пронзительные, будто впивались в душу девушки.

— Ну, — процедил мужчина сквозь зубы и, прежде чем она успела что-то вымолвить, его рука, шершавая и сильная, вцепилась ей в запястье. Боль, острая и неожиданная, заставила Парашу ахнуть. Он прижал ее к холодной стене у черного входа, и бутылка молока болезненно уперлась ей в ребра.

— Я не знаю… ничего странного не происходит, — попыталась вырваться Параша, но его хватка была железной. Ее лицо, бледное и испуганное, покрылось мелкими бисеринками пота. Она ужасно боялась за Ванечку, за Горских. Что ей делать, она так и не решила.

— О чем говорили? Ну? — мужчина с силой нажал бутылкой, и Параша скривилась от боли. На глаза навернулись слезы. Не от физического страдания, а от ужаса, который сжимал ее горло. Ее сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. — Иначе пацаненку придет… — «молочник» многозначительно замолчал, и в воздухе повисла тяжелая, гнетущая тишина. — Можешь забыть про него навсегда.

Страх за брата оказался сильнее чувства долга. Параша ощутила, как земля уходит из-под ног, а мир вокруг словно замирает в ожидании худшего. Она выдала то, что слышала: безобидные слова, которые не должны были навредить хозяевам.

— Они вернулись поздно с бала… И барышня, прежде чем отправиться спать, сказала: «Папенька, ты обещал свозить меня в усадьбу», — служанка говорила осипшим от волнения голосом.

— Еще что? — «молочник» сильнее сдвинул черные кустистые брови, и его лицо стало еще более грозным и пугающим.

— И велела утром разбудить ее, чтобы позавтракать с хозяином, — выдохнула Параша, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Разве в этом есть что-то странное? — усмехнулся мужчина.

— Так ведь… с бала же… обычно раньше обеда барышня не вставала, а тут вместе с Арсением Петровичем в мастерскую собралась, — выдала служанка. «Ничего такого я не рассказала, — успокаивала себя девушка. —Я же промолчала про странное поведение Алисы Арсеньевны и про кулон… молчу».

— До завтра, — произнес повеселевший «молочник». Его лицо вдруг смягчилось, в глазах появился лукавый блеск. Мужчина отпустил бутылку и, резко развернувшись, двинулся прочь, оставив после себя лишь шорох шагов и запах табака.

Служанка же прижала к себе тяжелую емкость и, когда «молочник» исчез из поля зрения, вошла в дом. Дрожь все еще не отпускала ее. «Как дожить до выходного, чтобы к Ванечке съездить?» — думала она, стараясь унять внутреннюю тревогу.

— Параша, там тебя Дарья заждалась. Ты что тут застыла? — голос Михаила, резкий и нетерпеливый, раздался откуда-то из глубины дома. Параша вздрогнула, словно от удара, и чуть бутылку не выронила.

— Да иду, я иду, — и поспешила на кухню, не заметив, каким задумчивым взглядом ее проводил Михаил. Как и не слышала егослов:

— Молочник сменился?

Крепыш вернулся к повозке и поехал дальше развозить бутыли с молоком. Он был простым солдатом в армии Нюхача и знал только то, что было нужно для его задачи: добывать информацию через служанку. До мыслей главаря ему не было дела. Вера Крепыша была проста: у каждого своя роль. Вот у него была такая — выполнять приказы, чтобы не разгневать Творца. А у девчонки с братом — своя, и он не смел ее оспаривать. Иногда он думал, что, может, и мальчишку ждет такая же судьба — стать орудием воли Творца, как стал им он сам, сирота, подобранный когда-то у ворот храма.

Он слышал, как Лохматый и Нюхач обсуждали идею забрать пацана из приюта и переправить к настоятелю.

— Смышленый, а немного подучим — и полезным станет, — предложил Лохматый, нервно постукивая по подлокотнику кресла. В камине горел огонь, и его жар распространялся по небольшой съемной комнатке. Самой жаркой в доме, поэтому здесь расположился их главный — Нюхач.

— Девчонка панику может поднять, — возразил главарь. Он, когда о чем-то задумывался, всегда потирал кончик своего длинного носа.

— Или наоборот, станет еще послушнее, — усмехнулся Лохматый. Его Крепыш не любил. Слишком хитрый и наглый, такой плевать хотел на кодекс Феникса. Но Нюхач держал Лохматого при себе, и Крепыш не понимал почему. — Забитое существо, даже вякнуть побоится. — Он сделал паузу и кивнул в сторону Крепыша. Тот сразу напрягся, не любил он быть в центре внимания.

— Если он скажет, что жизнь мальчишки теперь в его руках, то девица разболтает не только про хозяев, но и про всех соседей в округе, — тихо рассмеялся Лохматый.

Но Нюхач не торопился принимать решение. Вот за это Крепыш его уважал. Главарь сначала все обдумает, прикинет с разных сторон и только после озвучит приказ. Вот и молочником Крепыш стал не сразу, лишь когда Нюхач решил, что это будет самый удобный способ получения информации, да и проще обмануть здоровяка, который охранял дом Горских получше любого артефакта. Именно эта роль и привела его сегодня в богатый район, где общественные фонари сменились на частные — изящные, с хрустальными шарами, в которых переливалась магическая энергия. Здесь не гудели трубы и не капал отработанный эфир. Воздух был чище, в утренней тишине витал осенний аромат. Крепыш любил это время, когда город еще спал. Можно было смело разглядывать особняки аристократов и богатых купцов. Их дома, наполненные артефактами, походили на живые организмы. Они защищали, обогревали своих хозяев.

Крепыш свернул на Проселочный проспект — главную артерию, ведущую к центру — площади Мастеров. Синие огни на уличных фонарях горели холодным, мертвенным светом, но зато он был. Дома здесь обогревались от дешевых, не раз ремонтированных артефактов.

ЧембольшеКрепыш удалялся от центра, тем сильнее бросались в глаза изменения. Вместо брусчатки — грязь, с редких общественных фонарей капала мутная, пахнущая озоном жидкость — отработанный эфир. Над головой, на высоте второго этажа, тянулись толстые медные трубы, оплетенные потрескавшимся изоляционным материалом. Днем дети в рваной одежде совали под капли жестяные банки, собирая ценную отраву для сдачи в утилизационные цеха. Воздух здесь был другим: густым и горьким от печного дыма.

Крепыш свернул в узкий переулок. Повозка подпрыгивала на ухабах, пустые бутылки звякали за спиной. Его путь лежал мимо заколоченной пекарни, где еще висела выцветшая вывеска с пряником, мимо мастерской жестянщика, откуда уже доносились первые удары молотка.

В конце переулка, на небольшой площадке, притулилось то, ради чего бедняки спешили сюда каждое утро. Общественная зарядная станция.

Это была невзрачный, серый разборный домик из грубого кирпича, больше похожий на часовенку без креста. Единственное украшение — выцветшая вывеска с гербом империи. К домику вела труба толщиной в руку, уходящая в землю — магистраль, по которой из императорского источника сюда, на окраину, подавались жалкие крохи магии. Труба вся была в заплатах и потеках ржавчины, а у основания висел замшелый счетчик с потрескавшимся стеклом.

Вот к этому домику, уже в предрассветных сумерках, собралось человек тридцать. В основном женщины — изможденные, в стеганых телогрейках поверх поношенных платьев, с заветными узелками в руках. В узелках — их надежда и главная ценность: домашние артефакты. Потрескавшиеся каменные кружки для подогрева воды. Потертые деревянные плашки с почти стершимися рунами — хранители тепла. Тусклые кристаллы в жестяных оправах, дающие слабый свет. У кого-то на плече висели пустые эфирные аккумуляторы — медные фляги, которые нужно было заполнить, чтобы хоть как-то питать более сложные механизмы в мастерских. Были и те, кто держал в руках лунные камни — лечебные артефакты.

Если тепло можно было заменить углем или дровами, свет — лампой, на крайний случай, свечой, то лунные камни только врачебной помощью. А не все доктора готовы были принять больного бесплатно.

Очередь стояла тихо, без обычного для таких мест гомона. Люди молча переминались с ноги на ногу, кутаясь в одежду. Их лица были серыми от усталости и холода. Из домика вышел стражник в потертой муниципальной форме. Он зевнул, потянулся и с грохотом отпер тяжелую дверь зарядной, впуская внутрь запах озона и старого металла. Первые несколько человек робко вошли внутрь.

Через открытую дверь Крепыш увидел знакомую картину. Внутри было тесно. Вдоль стен шли ряды ячеек, похожих на почтовые, каждая с медным контактом и тускло горящим индикатором. В центре стоял массивный аппарат-распределитель с рубильниками и вращающимся диском. От него во все стороны расходились жгуты проводов в потрескавшейся изоляции. Воздух вибрировал низким, нездоровым гудением. Это гудела магия, выжатая до последней капли, грязная и нестабильная.

Первая в очереди женщина, с лицом, изборожденным морщинами, достала из узелка каменную кружку. Стражник лениво взглянул, кивнул на свободную ячейку. Женщина приложила кружку к контакту. Индикатор вспыхнул желтым, затем зеленым. Послышался тонкий, пилящий звук — артефакт жадно впитывал энергию. Через минуту индикатор погас. Зарядка закончилась. Женщина с благодарностью кивнула, сунула кружку обратно в узелок и поспешила прочь. На все про все — меньше пяти минут. И так для каждого.

Крепыш знал, что такой зарядки хватит, чтобы вскипятить чайник раз, от силы два. Или греть детскую колыбель полдня. Не больше. Он тронул повозку, и та с скрипом покатила по грязному переулку, увозя его прочь от этого места к домишку, который располагался на границе между бедным районом и тем, где проживали середняки. Нюхач доплачивал хозяйке, чтобы она еще и готовила для квартирантов. В этом мире, среди бедноты, каждый хватался за любую возможность заработать копейку.

Крепыш загнал белую лошадь в стойло, дал ей соломы и воды, а затем отправился к дому. В это время там спали все, кроме хозяев. Худощавая женщина уже хлопотала на кухне, готовя завтрак, а ее муж колол за домом дрова. Крепышу досталась глубокая чашка горячей овсяной каши с маслом, два вареных яйца, ломоть хлеба и крепкий чай. Потом он отправился наверх, ждать, когда проснется главарь. Будить его не решался. Тихий и рассэудительный Нюхач был страшен в гневе.

Через час главарь вызвал к себе Крепыша. Лохматый еще дрых у себя в комнате.

— Ну? — один-единственный слог, выдохнутый Нюхачом, прозвучал громче любого крика. Он сидел в кресле у камина, где весело трещали дрова. Длинные, бледные пальцы главаря перебирали трость с набалдашником в виде совы.

Крепыш вытянулся в струнку, стараясь не смотреть в глаза сидящему.

— Докладываю, господин. Девка, Параша, сегодня не особо разговорчива. Тряслась, как осиновый лист, чуть не расплакалась.

— Я не спрашиваю о ее душевном состоянии. Мне нужны факты, — голос Нюхача был ровным и безразличным.

— Так точно. Факты… — Крепыш заерзал. — Говорит, хозяева с бала вернулись поздно, и она слышала, как барышня Алиса сказала отцу, что он обещал свозить ее в усадьбу.

Нюхач перестал вертеть трость.

—В усадьбу? — главарь медленно произнес эти слова, словно пробуя их на вкус. — Любопытно. Зачем вдруг потянуло в те развалины после стольких лет? Девчонка никогда не проявляла к ним интереса. Это… необычно.

— Не знаю, господин. Девка не слышала. Но еще… — «молочник» сделал паузу, собираясь с мыслями. — Еще барышня велела разбудить себя пораньше, чтобы позавтракать с отцом и поехать с ним в мастерскую. Подчеркивала, что обычно после бала она чуть ли не до обеда спит, а тут такое рвение.

Маленькие глаза главаря сузились, он замер, видимо, раздумывая, как поступить. Наконец Нюхач произнес:

— Продолжай давить на служанку. Страх лишает разума, а таким человеком легко управлять.

Крепыш кивнул, понимая, что за этими словами скрывается нечто большее, чем просто слежка.

— Позови Лохматого, появилась и ему работенка.

Карета наконец остановилась, прервав монотонный стук колес о булыжник. Я выглянула в окно. Мы были на Площади Мастеров, в самом сердце нашего городка. Утренний прохладный воздух бодрил, а легкая нотка сырости придавала особую свежесть.

Отец первым вышел из экипажа и, не оборачиваясь, протянул мне руку.

— Осторожно, дочка, тут под ногами вечно лужи.

Я аккуратно ступила на вымощенную крупным камнем мостовую. Перед нами возвышалось двухэтажное здание из темного кирпича. Высокие арочные окна с замысловатыми переплетами поблескивали в лучах солнца. Над дубовой дверью висела вывеска — «Мастерская Горского и Ко». Буквы на ней слегка потускнели, но все еще отчетливо выделялись на фоне потемневшего от времени дерева.

Где-то вдалеке слышался гул голосов, скрип колес по камням и редкие звонкие удары молота. В воздухе плавали едва уловимые ароматы пряной еды и дыма, смешиваясь с запахом старого камня и влажной земли.

— Юрка, приедешь к обеду, — велел отец, доставая из кармана связку ключей.

— Хорошо, господин, — крикнул парень. Его внимательный взгляд коснулся меня, прежде чем экипаж тронулся.

Если отец удивился моему желанию отправиться в мастерскую, то слуги — тем более. Алиса Арсеньевна в восемнадцать лет всячески избегала этого места, считая его скучным.

Дверь отворилась, впустив нас в просторное, полутемное помещение. Привычно зашумели защитные артефакты, сохраняя тепло, пока в камине не разожгли огонь. На первом этаже принимали заказы от клиентов, а с особо важными беседы велись в кабинете отца, который служил и бухгалтерией.

Площадь второго этажа была полностью отведена под мастерскую. И я помнила, что последние дни перед пожаром отец задерживался в ней допоздна.

Здесь царила своя, особая атмосфера: запах пыли смешивался с ароматами древесной смолы, остывшего металла, машинного масла и… чего-то еще, едва уловимого, острого, похожего на озон после грозы. Свет из высоких окон падал столбами, в которых кружились мириады пылинок.

Отец закрыл дверь на замок и стал быстро подниматься по лестнице, словно ему уже не терпелось приняться за работу. Я поспешила за ним, едва поспевая за его энергичным шагом.

Войдя внутрь, я сразу увидела их у массивного верстака, который был буквально завален чертежами и деталями. Григорий Львович в своем неизменном потрепанном сюртуке что-то оживленно обсуждал с коренастым парнишкой. Подмастерье Вовка, лет шестнадцати, с упрямым вихром темных волос и умными, быстрыми глазами, что-то показывал на схеме, водя закопченным пальцем.

— Арсений! А мы уж думали, ты сегодня не появишься! — Григорий Львович обернулся, и его круглые, навыкате глаза за толстыми стеклами очков блеснули при виде нас. — Алиса! Какими судьбами? Обычно-то ты нашему царству кузнечному предпочитаешь ателье да общество подруг.

Я заставила себя улыбнуться, пряча дрожь в руках. Последний раз я была здесь три года назад, уже после пожара, среди обугленных балок и оплавленного металла, в поисках улик, которые не должны были уцелеть.

— Заскучала по запаху машинного масла, Григорий Львович, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Вовка, смущенно отряхнув руки о холщовый фартук, коротко кивнул мне, на его щеках выступил румянец. Он всегда немного робел в моем присутствии.

Отец с Григорием Львовичем сразу погрузились в обсуждение какого-то чертежа. Они отошли к дальнему стенду, где стояла сложная конструкция из медных труб и блестящих клапанов — тот самый регулятор давления.

— Смотри, Вовка, — отец тыкал пальцем в схему, и его голос зазвучал иначе — твердо и увлеченно. — Здесь нужно усилить соединение. Иначе при первом же испытании под давлением регулятор разорвет.

— Я понял, Арсений Петрович, — кивал паренек, впитывая каждое слово. — Я как раз новые болты подобрал, прочнее.

Я осталась стоять у входа, не решаясь войти. Сердце бешено билось в груди, а пальцы вцепились в шершавую стену. Мой взгляд выхватывал знакомые детали: токарный станок с причудливыми рычагами, верстак, длинный узкий стол, уставленный склянками с реактивами, ящики с инструментами, разложенными с педантичной точностью.

— Алиса, не хочешь чаю? — окликнул меня Григорий Львович. — Вовка, поставь-ка чайник на плиту.

Паренек бросился выполнять поручение, а я воспользовалась моментом.

— Папа, а можно я посмотрю бухгалтерские книги? — спросила я, стараясь звучать максимально деловито. — Ты же вчера, когда мы возвращались с бала домой, сокрушался, что счета от Фролова нужно перепроверить. Хочу попробовать помочь.

Отец на мгновение оторвался от чертежа, удивленно поднял брови.

— Книги? Сейчас? — он пожал плечами. — Ну, если хочешь… Ключ от кабинета на месте, Гриша?

— Где же ему еще быть, — кивнул Григорий Львович, указывая головой на гвоздь у двери.

Я взяла ключ. Это был мой шанс. Пока отец и Григорий Львович будут заняты своим регулятором, а Вовка — чаем, я смогу спокойно просмотреть бухгалтерию. Мне нужно было найти и зафиксировать те самые финансовые улики, следы которых я обнаружила во время своего прошлого расследования.— Не скучай, дочка, — бросил отец, уже снова погружаясь в обсуждение. — Как разберешься с цифрами — иди к нам. Покажу, как работает наш новый агрегат.

Я кивнула и отправилась вниз. Насколько я знала, отец всегда держал мастерскую закрытой. О встречах с клиентами заранее договаривались — обсуждались время и день, вот тогда отец посылал встречать гостей Вовку, если заказ был простой; Григория Львовича, если посложнее; ну, а сам спускался, если разговор заходил о серьезном большом заказе.

Дверь кабинета скрипнула. Войдя внутрь, я закрыла ее за собой, оградившись от гула мастерской. Здесь было тихо, пахло старой бумагой и чернилами. На столе аккуратной стопкой лежали папки, рядом — тяжелые, в кожаных обложках, бухгалтерские книги. На стене висела большая картина с пейзажем, за которой прятался небольшой сейф, встроенный в стену. Тот самый, где, как я узнала позже, отец хранил самые важные чертежи и… то самое письмо с печатью черного феникса.

Я провела рукой по корешку одной из книг. «Все началось здесь, — подумала я, чувствуя, как „Сердце Феникса“ на груди излучает ровное, спокойное тепло. Затем подошла к закрытому окну, отдернула штору. Вдохнув прохладный воздух, я смотрела на оживленную улицу. По мостовой спешили люди — кто-то в теплых плащах, кто-то с зонтами в руках, предчувствуя скорый дождь. Их силуэты то вырисовывались четко в лучах тусклого солнца, то размывались в серой дымке. Вдали грохотали повозки, и звон колес о камни разносился по всей улице. Изредка мимо проносились всадники, и тогда воздух наполнялся стуком копыт и легким свистом ветра.

„Здесь все и закончится, но в этот раз — иначе“, — твердо решила я.

Вовка тихонько зашел в кабинет и, словно извиняясь, произнес:

— Горячий чай с мятой, как вы любите, Алиса Арсеньевна, — а затем добавил: — Только ни печенья, ни булочек у нас нет.

— Не страшно, — улыбнулась я.

И подмастерье еще сильнее покраснел.

— Я сейчас камин растоплю и подкручу артефакты, сразу станет теплее.

И он быстро скрылся за дверью, а я повесила пальто на вешалку, сделала глоток ароматного чая и застыла, вспоминая. За две недели до пожара Фролов один за другим разорвал три выгодных контракта с нами — под надуманными, пренебрежительными предлогами. А спустя месяц после того, как от мастерской отца остался лишь обугленный остов, Фролов подписал контракт на поставку малахита прямиком для Императорского дворца. Последнее я с горечью узнала от дяди Якова. Нас, Горских, просто вычеркнули из списков. Наше горе стало для мерзавца Фролова трамплином к богатству.

Открыв толстую бухгалтерскую книгу, я взялась за работу. Три года назад назад я бы с тоской смотрела на эти колонки цифр. Но теперь… я была другой. Чтобы выжить и найти правду, мне пришлось самой научиться читать между строк контрактов и распутывать паутину поддельных счетов. Я провела бессонные ночи над уцелевшими бумагами, пытаясь понять, где мы совершили роковую ошибку. И теперь этот горький опыт мне пригодился. Все мое существо было напряжено, как струна. Я принялась за работу, зная, что именно мне нужно найти —те самые, уже знакомые мне по будущему расследованию нестыковки.Но для постороннего глаза все выглядело чисто. Слишком чисто. Однако вскоре знакомый узор начал проступать сквозь внешнюю благопристойность.

Я углубилась в сравнение счетов, и у меня похолодело внутри. Одни и те же медные трубки и крепежные болты мы закупали у Фролова по цене в полтора раза выше, чем у других поставщиков! Зачем отцу переплачивать? Разве что… мой взгляд скользнул по графе «доработки и исправления». Она пестрела записями: «устранение дефектов в регуляторе», «замена некондиционных деталей». Слишком часто для случайности. Фролов изначально поставлял бракованные детали? А вот и вовсе тревожная запись — крупный аванс, перечисленный Фролову за «материалы будущих периодов». Конечно, никакие материалы доставлены не были… Мастерская же сгорела. Эти деньги словно испарились, ослабив мою семью еще сильнее.

Но и это было еще не все. Листая дальше, я наткнулась на разовую, но очень крупную выплату с размытой формулировкой: «по договоренности». Не «гонорар», не «оплата услуг» — просто «по договоренности». Папина рука, выводившая эту запись, казалась мне сейчас дрожащей от бессильной ярости. Это был шантаж. Чуть ниже я нашла несколько необоснованных штрафов от городских инспекций, с которыми у отца всегда были безупречные отношения. Кто-то очень влиятельный целенаправленно создавал отцу финансовые трудности. И теперь я понимала — за простым мошенничеством Фролова стояла куда более страшная сила. Тот самый проклятый Орден Черного Феникса.

Вовка, поставив перед Алисой Арсеньевной чашку с душистым чаем, торопливо ретировался. Мысленно он костерил себя за неловкость и предательский румянец, выступивший на щеках. «Ну вот, опять опозорился, как салага последняя», — сокрушался он, направляясь в дальний коридор, где находилась одна из распределительных панелей. Его шаги гулко отдавались в пустоте коридора, а сердце билось часто-часто, словно стремилось вырваться из груди. Вовке поручили подключить дополнительные артефакты к отоплению. Работа нехитрая, но ответственная. В кармане у подмастерья уже лежал специальный ключ-регулятор, похожий на изогнутый винтик с серебряной вставкой.

Массивная дубовая плита с набором бронзовых гнезд была скрыта в нише за портьерой. Вечером, когда мастерскую закрывал Григорий Львович или Арсений Петрович, они оставляли работать один или два артефакта для экономии. Зимой, конечно, будут оставлять уже четыре — холода в эти края приходили суровые и ранние.

Артефакты напоминали синие прозрачные камни размером с голубиное яйцо. Красный огонь горел внутри тех, что работали, и от этого свет в нише казался каким-то мистическим, чуть зловещим. Когда Вовка подключил к отоплению еще парочку, послышался нарастающий гул: магия разгоняла в трубах тепло. Подмастерье довольно хмыкнул, потер руки — дело было сделано. Теперь надо разжечь еще и камин для Алисы Арсеньевны.

Барышня даже головы не повернула в его сторону, настолько была погружена в бухгалтерские записи. Она что-то бормотала себе под нос, водя пальцем по строкам и аккуратно записывая цифры на отдельный листок.

Вовке же в жизни крупно повезло, что три года назад Григорий Львович обратил на него внимание. А ведь судьба мальчика могла сложиться иначе. Его отец был пекарем и с детства приучал сына к своему делу, однако Вовку куда сильнее тянуло к болтикам и гаечкам. Это увлечение поддерживал дед, мамин отец, который обучал внука всему, что сам умел. Вместе они разбирали старые механизмы, чинили их, и Вовка впитывал знания как губка. У деда даже была своя мастерская, где он ремонтировал артефакты.

Но все изменилось к худшему, когда дед умер. Мастерскую продали. А у мальчика по-прежнему горели глаза и хотелось учиться, однако отец был категорически против. Он видел в сыне продолжателя пекарского дела, а не какого-то там непонятного изобретательства

Вот тогда Григорий Львович и обратил внимание на грустного Вовку, который вместо того, чтобы вместе с младшими братьями помогать отцу в пекарне, сидел на крыльце и пытался сообразить, как собрать регулятор мощности для печи. Его глаза горели от азарта, а руки дрожали от нетерпения.

— Ну что, малец? Пойдешь в подмастерья к Горскому? — с улыбкой спросил Григорий Львович.

— Пойду, — радостно прошептал Вовка. Его голос дрожал от волнения, в глазах вспыхнули искры надежды. И как он был счастлив, когда отец, ворча, дал согласие!

А когда он увидел мастерскую Арсения Петровича, так вообще застыл от восторга. Высокие потолки, полки, заставленные странными устройствами, мерцающие артефакты — все это казалось ему сказочным королевством, где царили магия и наука.

И этот восторг подмастерье испытывал каждый раз, когда помогал мастеру с очередным заказом. Сейчас они работали над регулятором давления для паровозов, а в отдельной комнате Арсений Петрович выполнял секретное задание императора. Вход туда Вовке не то что был воспрещен, но не рекомендовалось заходить без надобности. Подмастерье относился к таким вещам с пониманием — придетвремя, и Арсений Петрович сам все расскажет. К тому же не все изобретения могут быть безопасными.

Время подходило к обеду, когда Алиса Арсеньевна отвлекла отца от работы и попросила спуститься в кабинет. О чем они там беседовали — неизвестно. Только раскрасневшаяся барышня потом поднялась на второй этаж и передала Григорию Львовичу, что Горский ждет его внизу, а Вовке велено принести кипятку в кабинет.

Алиса Арсеньевна осталась одна в мастерской, но ее это, видимо, нисколько не заботило. Подмастерье оглянулся с удивлением, подмечая, с каким интересом барышня рассматривает регулятор давления. Раньше, если дочка мастера забегала, то только поздороваться да поболтать ни о чем с Вовкой. А тут… да и какая-то странная Алиса Арсеньевна, слишком серьезная, а в глазах — странная тоска. И вот вроде улыбается, только как-то по-другому, улыбка грустная выходит.

Вовка уже было собрался зайти в кабинет, держа в руках чайник с горячей водой, как из-за двери донесся приглушенный, но напряженный голос Григория Львовича. Дверь, видимо, неплотно прикрыли.

— …не нравится мне это, Арсений, и думать о Фролове нехорошо не хочется. Мы с ним давно работаем. Надо подозрения Алисы проверить. А вдруг он действительно продает нам бракованные детали, и поэтому мы никак не можем запустить прибор.

Вовка замер. Подслушивать было нехорошо, но что-то в тоне Григория Львовича заставило его замереть у двери.

— Подозрения подозрениями, Гриша, — послышался усталый голос мастера, — а детали нужны, причем срочно. Фролов обещал большую партию через неделю поставить. Говорит, неожиданная задержка вышла.

— Давай попробуем купить у того же… Краснова, — настойчиво предложил Григорий Львович. — Немного, для пробы. Краснов хоть и хитрый, но брак не подсунет. И главное — посмотрим на реакцию Фролова. Если он намеренно нам брак продает, то правда вылезет наружу.

Вовка почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Может, неспроста Фролов в последнее время постоянно находил причины задержать оплаченные материалы. И вообще, подмастерье заметил, как купец стал вести себя более высокомерно. Нет, Арсению Петровичу он не грубил, а вот с Григорием Львовичем теперь разговаривал по-другому. В его речах проскальзывали снисходительные интонации, а порой и едва заметные насмешки. Он словно перестал считать помощника мастера равным себе. Фролов и раньше не замечал Вовку, а сейчас… На душе стало тяжело от нехорошего предчувствия, будто нанее положили камень.

— Ладно, — после короткой паузы согласился Арсений Петрович. — Рискнем. Сейчас составлю список, а ты отправь Вовку к Краснову. Пусть передаст, что заказ срочный. Посмотрим, что будет.

Услышав приближающиеся к двери шаги, Вовка резко отскочил, сделав вид, что только подходит. Дверь распахнулась, и вышел Григорий Львович. Его круглые глаза за стеклами очков беспокойно бегали.

— А, Вовка, ты тут как раз. Давай сюда чайник. Надо бы быстро подскочить к купцу Краснову, на Торговую улицу. Арсений Петрович уже пишет тебе список.

— Сделаю, — мысли путались. Они подозревают Фролова… Хотят сменить поставщика Какая-то тайная игра велась за его спиной. Но ради мастера и его дочери подмастерье был готов на все.

— Пока глянь, как там Алиса Арсеньевна. Чтобы барышня не заскучала, — шепнул Григорий Львович, забирая у Вовки чайник.

Подмастерье кивнул и ринулся наверх, только в мастерской оказалось пусто, и Вовка сначала растерялся, а потом заметил открытую дверь в комнату Арсения Петровича. Паренек бросился туда и застыл, когда увидел в полумраке Алису Арсеньевну возле голубоватого кристалла, который крепился на железном держателе.

Барышня не просто смотрела на камень. Она его изучала. Ее пальцы медленно водили по холодной поверхности, а взгляд был сосредоточенным и каким-то… отстраненным. Вовка видел, как ее губы шевелятся, словно она что-то высчитывает или вспоминает. Алиса Арсеньевна почувствовала его взгляд и резко обернулась. Мелькнувшая в глазах паника тут же сменилась привычной маской вежливости.

— Вовка, испугал, — улыбнулась дочка мастера, да вот только глаза ее не улыбались, оставались серьезными. — Ты как раз кстати. Проводи меня, пожалуйста, к главной панели, от которой работает вся защита дома. Мне хочется взглянуть на имперские артефакты.

Голосее звучал ровно, но Вовка уловил легкую фальшь. Зачем барышне, никогда не интересовавшейся техникой, лезть к главной панели? Но ослушаться он не смел. Кивнул и повел Алису Арсеньевну к потайной дверце за лестницей, ведущей в подвал.

Пока они шли, в голове у Вовки пронеслись обрывки знаний об устройстве защиты. Он сам помогал Григорию Львовичу менять артефакты на имперские, потому и знал о них так много.

Защита папиной мастерской была не набором безделушек, а магией, вплетенной в саму плоть стен. Я чувствовала ее ровный, едва уловимый гул кожей — вибрацию, ставшую за годы такой же привычной, как стук собственного сердца. Это была сложная, дорогая симфония, где каждый инструмент — от самой тонкой серебряной жилы в стенах до усилительных артефактов у дверных проемов — играл свою партию. Отец позаботился о безопасности, и это означало, что он вполне понимал: не всем могут понравиться его изобретения. Я вдруг поняла, что с этой стороны я отца не знала. Да, мой отец был гениальным мастером, да, его убили из-за изобретения. Но лишь сейчас, увидев его творения, прикоснувшись к ним, я по-настоящему поняла масштаб его работы. Для меня он был любящим папой, который заботился о дочери, потакал ее капризам, баловал новыми нарядами, но как великого мастера я его не ощущала. Потому что никогда по-настоящему не интересовалась этой стороной его жизни. Стало грустно; кто знает, может быть, тогда я смогла бы все предотвратить, если бы хоть чуточку помогала ему в мастерской. Взялась бы за ведение бухгалтерии, например.

Императорскую магию, ее слои, я ощущала на каком-то подсознательном уровне. Первый, внешний, наводил на посторонних смутную тоску, необъяснимое желание обойти мастерскую стороной. Второй, словно плотный, упругий воздух, замедлял и путал шаги непрошеного гостя. Третий, вокруг окон и дверей, мог на мгновение стать тверже стали — последний бастион, о который должны были разбиться любые попытки вторжения. И все это жило, дышало и питалось от одного-единственного источника. От сердца этой крепости — артефакта-накопителя. Именно к нему и вел меня Вовка.

Я смотрела на спину подмастерья, а перед глазами стоял кристалл. Вот из-за чего аристократы всполошились, а «Черный Феникс» решил лишить жизни талантливого мастера. Дома отец продолжал работать, и я помню, как в его кабинете разглядывала чертеж прибора с кристаллом. Тогда я лишь с легким удивлением слушала его рассуждения о том, как механическое изобретение с мизерной каплей магии способно заменить артефакт. Теперь, видя все это вживую, я наконец понимала, какую революцию он собирался совершить. Это было не просто удивительно — это было гениально. Память на мгновение перенесла меня в прошлое. Мы сидели с папой за столом, Параша принесла нам чай с молоком и творожное печенье. Даже служанка замерла у двери, слушая отца… Ничего. У меня еще должно получиться. Я уже зародила у папы сомнения насчет Фролова. Осталось вывести на чистую воду Лебедева и… Воронцова.

«Посоветуйте отцу быть осмотрительнее. Ради его же блага». Мне ь.бснова вспомнились слова Максима, которые он произнес после котильона. Почему он решил предупредить меня? Нас? В прошлый раз не было подобного разговора. После танца мы скрылись в саду, когда все пошли смотреть фейерверк… А еще — глаза князя. Слишком серьезные, без лукавства. Не было в них того каменного, беспощадного холода, с которым он смотрел на меня в зале суда. Почему? Или так Воронцов решил усыпить мою бдительность? Но откуда он может знать, что я слишком много… знаю? Голова шла кругом. Ненависть, которую я лелеяла несколько дней после ареста и до моей казни, дала трещину, и из нее сочилась опасная надежда. А что, если… Страшно думать хорошо о том, кто тебя предал в будущем, а в этой жизни еще не совершил ужасного поступка. «Надо держаться от князя подальше и поменьше думать о нем», — решила я.

Мы с Вовкой спустились в подвал, где пахло старым камнем и озоном, и я остановилась перед главной панелью. Массивная мраморная плита, испещренная серебряными нитями-проводниками и усеянная артефактами, похожими на застывшие капли света. В центре располагался основной артефакт-накопитель. Он походил на камень из чистейшего горного хрусталя, величиной с мою пригоршню, в котором пульсировала сконцентрированная мощь; подзарядку оплачивало Императорское техническое общество.

— Сильные артефакты, — произнесла я, протянув руку к панели. Подушечки пальцев заныли от близости чистой магии. Я смотрела на это переплетение сил не как дилетант, восхищенный блеском, а как мастер, ищущий сбой в схеме. «Сердце Феникса» на моей груди молчало, его тепло казалось приглушенным на фоне мощной магии. И я заметила — артефакты светились не ярко, как при полной зарядке, а слишком блекло для такой силы.

Я почувствовала на себе взгляд Вовки — растерянный, полный немого вопроса. Он, в отличие от меня, видел лишь великолепный механизм.

— Их такими и привезли? Как будто не заряжены вовсе, — я постаралась добавить в голос побольше удивления, как бы невольно коснувшись одного из артефактов, ощущая его холодную, чуть шершавую поверхность.

— Верно, — кивнул Вовка, и растерянность в его глазах сменилась восхищением моей наблюдательностью. — Советник Лебедев сказал, что хватит примерно на месяц, а может и больше, а потом приедет специальный человек и зарядит артефакты.

Мастерская вспыхнет через месяц и два дня. Могли их зарядить так, чтобы хватило именно до пятнадцатого ноября, а потом с легкостью совершить поджог? Или это просто совпадение?

— Почему же сразу полностью не зарядили? Как папа это допустил? — я продолжала играть роль обеспокоенной барышни, а сама застыла в ожидании ответа. Мои руки невольно сжались в кулаки, выдавая внутреннее напряжение. И едва сдержала усмешку, услышав:

— Павел Русланович сказал — не успели. Император потребовал срочно обеспечить безопасность всем мастерам, кто изъявил желание.

Сомнение даже не мелькнуло в честных глазах Вовки. Он верил Лебедеву. А почему нет? Разве можно было не доверять тому, кто возглавлял техническое общество?

— Вовка, можно тебя кое о чем попросить? — Я взглянула на мальчишку, который был младше меня всего на два года. Мои глаза внимательно изучали его лицо, пытаясь уловить малейшие признаки сомнения или неуверенности. Подмастерью я могла доверять. Они с Григорием Львовичем, там, в другой жизни, открыли новую мастерскую и часто приходили на ужин уже после того, как меня перестали приглашать в другие дома.

— Конечно, Алиса Арсеньевна, — взволнованно ответил Вовка, и его щеки запылали сильнее. Он выпрямился, стараясь казаться взрослее и серьезнее.

— Понаблюдай за защитными артефактами. Если они начнут гаснуть… быстрее, чем нужно, то позови меня.

— Хорошо, — пожал плечами подмастерье, преданно взглянув на меня. Он не подведет. Я знала.

Больше делать в мастерской было нечего. Пора было возвращаться домой на обед, а после… отец снова уедет в мастерскую, а я осмотрю его кабинет.

Княгиня Марина Алексеевна Орлова отложила вилку, съев последний кусочек шоколадного пирожного, и откинулась на спинку кресла, с удовольствием вдыхая аромат чая с земляникой. Пахло лесом и солнцем. Детством. Как все было просто тогда… Мир делился на белое и черное, а сейчас — столько оттенков серого. И нельзя просчитаться, сделать ошибку, иначе магия, которую так трепетно сохранял Орден в артефактах, развеется навсегда.

— Говори, — наконец соизволила произнести княгиня, устремив взгляд в окно, за которым начинался дождь. Нависшие тучи казались предзнаменованием грядущих событий. «Все будет непросто!» — невольно подумала Марина Алексеевна.

— …всего в списке, который удалось достать нашим лазутчикам, двадцать мастеров. Они разбросаны по всей империи, — деловито докладывал Лебедев. — Горский представляет наибольшую опасность, я увидел это по его чертежам, которые он показывал императору. К тому же я с ним уже работал, это умный…

— Ты повторяешься, — раздраженно прервала княгиня. — Дальше.

В отражении стекла Орлова увидела, как Павел Русланович низко поклонился, прежде чем снова заговорить:

— К каждому мастеру приставлены наблюдатели, почти все пристроены подмастерьями или простыми рабочими. Горский в мастерскую чужих не допускает. Осторожен, как волк, ваше сиятельство, — советник подкрутил черный ус.

— И не дурак, — Марина Алексеевна взглянула на Лебедева. Неожиданно потемнело, и дождь полил сильнее. В полумраке родовой артефакт на груди княгини слегка засиял алым светом.

— К сожалению, ваше сиятельство. Поэтому я велел доставить ему почти разряженные императорские артефакты, чтобы у нас появилась возможность проникнуть в мастерскую. Также нам удалось подобраться к служанке, некой Параше Березовой, и она сообщила, что Горские собираются поехать в усадьбу «Каменная роза». Алиса Арсеньевна изъявила желание…

— Разве странно, что девица решила вспомнить о матери? — приподняла брови княгиня. Лебедев во всем видел предостережения; для его работы это было хорошо, но порой веселило Марину Алексеевну.

— А еще Горская неожиданно заинтересовалась мастерской отца. Думаете, не странно для девицы, у которой на уме должны быть только танцы и наряды? — советник вдруг преобразился, маска щеголя слетела, и теперь перед княгиней стоял один из самых опасных агентов «Черного Феникса». Лебедев продолжил тихим голосом: — Я был в доме Горских до бала и общался с девицей, а потом… на балу. И хочу вам сказать, ваше сиятельство, у меня возникло ощущение, что я беседовал с разными барышнями.

— Присаживайтесь, Павел Русланович, — княгиня щелкнула пальцами с лёгким нетерпеливым движением, и слуга тут же бесшумно поставил стул. — И чая нам еще.

Орлова окинула Лебедева пристальным взглядом, в котором читалось ожидание. Её голубые глаза пристально смотрели, словно пытались проникнуть в самую суть собеседника.

— Расскажите поподробнее, да, и что там Воронцов? — спросила она, слегка наклонившись вперед, отчего складки ее роскошного платья слегка колыхнулись.

— Сегодня отправится с визитом к Горским на ужин, — Лебедев медленно опустился на стул, аккуратно расправив складки своего сюртука, и вдохнул аромат земляничного чая, когда перед ним поставили чашку. — Эх, в лес бы сейчас по грибы.

— А империю оставить без магии? — нахмурилась княгиня. — Никто ее не защитит, кроме нашего Ордена, Павел Русланович.

— Я знаю, — склонил голову советник.

Максим Воронцов стоял перед зеркалом в своей спальне, заканчивая последние приготовления. Отражение возвращало ему образ собранного, холодного человека в безупречном дорожном костюме. Он механически поправил пуговицы на пиджаке, чувствуя под тканью тепло родового артефакта. А в голове, как заноза, не утихал вечный вопрос. Почему не сработала защита у брата? Артефакт был на нем, когда нашли Дмитрия. Камень оказался цел, но его сердцевина, та самая, что должна была вспыхнуть синим щитом при любой угрозе, просто не сработала… Впервые.

Князь вспомнил, с каким ужасом читал бредовые строки в отчете о несчастном случае на охоте… Его брат, отличный наездник, под защитой родового артефакта, погиб просто потому, что конь испугался, встал на дыбы и сбросил всадника.

Вскоре появились кредиторы, налетели стаей, с аккуратно составленными расписками, на которых стояла подпись брата. Это был не просто нажим — это была система, метод полного контроля и уничтожения рода. Отец не пережил этого двойного удара — смерти сына и краха рода. Его сердце не выдержало позора и отчаяния.

Теперь род Воронцовых еле держался на оставшихся родовых артефактах, а Максим пытался вернуть ему утраченное величие. Первым делом он проследил с помощью старого друга из сыскной полиции, что крупные займы, котоые взял Дмитрий, поступали не из классических банкирских домов, а через сеть подставных контор и иностранных торговых компаний. Все они, в конце концов, вели к одному и тому же источнику — анонимному фонду, зарегистрированному в городе Гаалене, который находился на нейтральной территории и был известен тайными сделками. Деньги брались не на роскошь или аферы, а на закупку специфических материалов: редких руд, магических реактивов и… древних артефактов, связанных с огненной магией.

Среди бумаг брата Максим нашел заметки, в которых упоминались «Молчаливая Пустошь» и «Пламя Гордыни». Сопоставив это с историческими хрониками о запрете огненной магии и уничтожении хранителей, Воронцов начал подозревать, что Дмитрий был вовлечен не в банальный заговор, а в нечто большее…

Позже князь впервые увидел упоминание об ОрденОрдене Черного Феникса в старом судебном отчете времен Имперской магической инквизиции. Речь шла о группе еретиков, пытавшихся после катастрофы «Пламени Гордыни» создать культ древних артефактов для связи с Творцом. Многие наивные люди попались на уловку и отдали в руки негодяев родовые артефакты, которые, конечно, никто больше не видел.

Ключевой уликой стала одна из подставных фирм-кредиторов, эмблемой которой была стилизованная птица, похожая на орла. Однако Воронцов, изучая геральдику в запрещенных фолиантах, обнаружил тот же символ — птицу с распростертыми крыльями, несущую в когтях меч. Это был Феникс, тот самый, что красовался на печати Ордена.

Когда князь попытался расследовать гибель брата официальными методами, он уперся в стену: документы исчезали, а свидетели замолкали. Стало ясно — враг слишком могущественен и скрытен. Он понял, что единственный способ найти и разоблачить убийц— это оказаться среди них. Используя свое имя и познания в магии как пропуск в их ряды, Максим предложил им себя — обедневшего аристократа, жаждущего вернуть былое влияние любой ценой. Путь был долгим и унизительным: месяцы проверок, ложных поручений. Но в конце концов его упорство и знания сочли достаточно убедительными.

Скрипнула дверь, и в спальню заглянул младший, десятилетний брат Сергей. Он со вздохом спросил:

— Ты уезжаешь, Максим? — Зелено-карие глаза мальчишки смотрели на князя с обожанием.

— Дело, Сережа, — мягко ответил Максим, он положил руку на плечо брата, чувствуя хрупкость костей уязвимость детского тела под тонкой тканью домашней куртки.

— Значит, мы с маменькой будем ужинать без тебя, — грустно произнес Сережа, крепче прижимаясь к брату, а потом с надеждой взглянул на него: — А можно мне с тобой?

Максим взлохматил темно-русые волосы Сережи.

— Нет, нельзя.

Младший снова тяжко вздохнул. Вместе они вышли в коридор и, чтобы брат не расстраивался, Максим пообещал ему, что завтра возьмет Сережу с собой на утреннюю прогулку.

— Только в семь утра ты уже должен быть внизу. Я ждать не буду, — предупредил князь, прежде чем вошел в гостиную.

Мать, княгиня Светлана Владимировна Воронцова, сидела в своем любимом кресле у камина, перебирая жемчужные четки. Напротив на стульчике сидела служанка с раскрытой книгой. Лицо княгини, еще красивое, но изможденное горем, было непроницаемо, лишь в глазах мелькнула тень беспокойства, когда она взглянула на Максима.

— Когда вернешься?

— Постараюсь сегодня, — князь наклонился, чтобы коснуться губами щеки матери, и уловил знакомый запах лаванды. Она осуждала его работу следователя, а после смирилась. Максим не мог ей рассказать, что его должность в прокуратуре — не карьерный взлет, а необходимость, тяжелая и грязная работа, которую он ненавидел всем сердцем.

— Будь осторожен, сын мой, — голос матери дрогнул. Потеряв дорогих людей, она теперь боялась любых расставаний.

— Я всегда осторожен, — тихо, но твердо произнес князь.

Перед выходом Максим еще раз окинул взглядом гостиную: мать у камина, брат у окна. Они были его слабостью, его уязвимым местом, тем, что заставляло его надевать эту маску и играть по чужим правилам. Мысль о необходимости любезничать, искать расположения нужных людей вызывала в князе глухое раздражение.

Воронцов вышел на крыльцо, где слуга уже держал под уздцы верного гнедого жеребца. Глоток холодного воздуха прочистил голову.

— Шторм, старый друг, — тихо проговорил Максим, вставляя ногу в стремя. — Поехали. Надо разделаться с этим как можно скорее.

Князь пришпорил коня и выехал за ворота, оставляя позади тепло родного дома и устремляясь к мастерской семьи Горских. Бал был лишь первым актом, изящным прологом. Теперь необходимо закрепить успех, пока впечатление Алисы от танцев и любезностей князя не стерлось под натиском будней.

«Надо ускорить сближение», — думал Воронцов, глядя на серый горизонт. Лебедев уже передал Максиму, что княгиня требует отчета. А внутри все сжималось от омерзения к самому себе. Он играл в смертельно опасную двойную игру, где один неверный шаг будет стоить ему не только жизни, но и души.

«Пусть они думают, что я их пес. Пусть княгиня Орлова считает, что держит меня на поводке. Но я не служу им, я использую их. Я использую их приказы, чтобы завоевать доверие. Я использую их спесь, чтобы вести свое расследование прямо у них под носом.

И я использую их же оружие, чтобы в конечном счете нанести удар и отомстить за Дмитрия и за отца. Восстановить честь рода Воронцовых. И если для этого мне придется разбить сердце невинной девушке… Что ж, пусть оно станет последней монетой, брошенной на алтарь моего мщения».

Лицо Максима застыло в бесстрастной маске, не ощущая, как осенний ветер хлещет по щекам. Князь Воронцов был готов к своей роли.

Лохматый стоял на углу дома и наблюдал за дверью мастерской Горских. Идиотское задание, с которым мог справиться и этот дурак Крепыш. Но Нюхач был прав — малейшая оплошность, и вся операция насмарку. Придется терпеть эту скуку и самому пасти дверь. Здесь нужны глаза, а не просто присутствие.

К мастерской подъехала карета Горских. Кучер, молодой парень, в ожидании хозяев щелкал семечки. Что-то крикнул хорошенькой служанке, которая прошла мимо с корзинкой, та рассмеялась и дерзко ответила наглому пареньку.

Открылась дверь, и на улицу вышел Горский, высокий худощавый мужчина в черном пальто и цилиндре. Мастер поправлял перчатку и о чем-то говорил с господином в кожаном фартуке; очки с толстыми стеклами он сдвинул на лоб. Затем Арсений Петрович шагнул к карете, и следом выскользнула барышня. Лохматый ее хорошо разглядел, когда намеренно столкнулся с девицей на балу. Она его вряд ли вспомнит, если они еще раз встретятся, а вот он не забудет ее глаза… Непроста барышня, ой, как непроста.

Горские сели в карету, кучер дернул поводья, и экипаж тронулся с места. Господин в кожаном фартуке проводил карету взглядом и захлопнул дверь. Защита у мастерской превосходная, невозможно подобраться внутрь. Лохматый уже проверял. Он уже хотел отойти, как дверь снова открылась, на улицу выскочил подмастерье, паренек лет шестнадцати в черных штанах и кожаной куртке, кепка прикрывала голову. Он шел торопливо, оглядываясь, и его правая рука была судорожно засунута в карман. «Вот это уже интереснее», — подумал Лохматый и, недолго думая, отправился за подмастерьем.

Отец после обеда сразу уехал в мастерскую, пообещав, что к ужину будет. А я, проводив его, направилась в кабинет, раздумывая, как странно повел себя кулон. Едва я вышла из мастерской, как «Сердце Феникса» стало греть сильнее, словно предупреждая о чем-то. И я действительно почувствовала липкий, неприятный взгляд, пыталась найти, кому он принадлежал, прежде чем карета тронулась. За мастерской следили, и я не была удивлена. Если получится провернуть все с Красновым, то дело с изобретением пойдет быстрее. Успокаивало то, что отец понимал всю опасность ситуации и был осторожен.

Приоткрыв дверь в кабинет, я замерла на пороге, разглядывая комнату, освещенную осенними лучами, и заполненную тихим гулом защитных артефактов. Стены были обшиты темными деревянными панелями. На полках вдоль стен выстроились ряды старинных фолиантов в кожаных переплетах, а в углу скромно притаился книжный шкаф. На дубовом столе аккуратной стопкой лежали конверты разных размеров и толщины. Для того, опасного послания еще не подошло время, и все же… с волнением я читала имена отправителей. В основном это были письма от заказчиков, одно — от технического общества, скорее всего с очередным заданием.

— Что я могу здесь найти? — прошептала я, садясь в кресло.

Взгляд скользил по комнате, пытаясь уловить что-то необычное, разгадать скрытые знаки. Четыре дня я находилась в собственном прошлом и только начала осознавать, что останусь здесь. «Сердце Феникса» дало мне еще один шанс. Вот только… почему именно мне? Невольно вспомнились слова Григория Львовича… там, в камере: «Это от Того, Кто в Тени. Он верит в тебя, как верил в свою сестру». О ком он говорил? Возможно, сейчас помощник отца не был знаком с Тем, Кто в Тени? Вопросов много, а ответы лишь подкидывают новые.

Я задумчиво гладила гладкую поверхность стола, пытаясь вспомнить из прошлого хоть какую-то подсказку, когда неожиданно указательным пальцем уперлась в панель и услышала тихий щелчок — потайной ящик, о котором я и не подозревала, бесшумно выдвинулся.

Внутри лежала миниатюра. Мама… такую молодую, счастливую, с сияющими глазами, я ее почти не помнила. Она обнимала стройного темноволосого юношу с похожими чертами лица. Дядя Марк, старший брат мамы, он без вести пропал много лет назад, еще до свадьбы родителей. В этот момент в дверь постучали, и она приоткрылась. Я вздрогнула, чуть не выронив миниатюру.

— Параша, — выдохнула я, откинувшись на спинку кресла. — Напугала. Чего тебе?

А сама сжала в руках портрет, раздраженно посмотрев на служанку. Девушка под моим строгим взглядом склонила голову и тихо произнесла:

— Простите, Алиса Арсеньевна. Там Юрка вернулся, говорит, в мастерскую хозяина князь Воронцов пожаловал и будет у нас ужинать. Арсений Петрович передал.

— Хорошо, ступай на кухню, скажи Дарье, что я сейчас подойду. Вместе решим, чем князя потчевать, — я старалась говорить спокойно, а внутри разгоралось пламя ненависти, и я сама сознательно разжигала его.

Я не помнила, чтобы в прошлом Максим на следующий день явился к нам домой. Что же случилось? Почему Воронцов так торопится очаровать барышню? «Ничего у тебя не выйдет!» — жестко подумала я. Когда Параша ушла, я вернула миниатюру на место и поспешила на кухню. Князя, даже обедневшего, полагалось достойно встретить.

Несколько часов до ужина пролетели как один миг. Вот уже настенные часы показали без пяти семь, когда я увидела в окно из своей комнаты, как к дому подъехала карета и Михаил вышел на улицу встречать хозяина. Воронцов — на гнедом коне. Шторм. Князь обожал коня, называл его верным другом. Максим легко спрыгнул и передал поводья Юрке. Я вздохнула поглубже, от встречи не отвертеться, и уверенным шагом направилась вниз приветствовать гостя.

Князь вошел в гостиную, и просторная комната сразу стала казаться меньше. Я плавно опустилась в реверансе, затем сжала руки за спиной и застыла с вежливой улыбкой, заставляя себя ровно дышать. «Сердце Феникса» под платьем словно замерло вместе со мной, кулон затаился как зверь в засаде. Второй раз было легче встретить холодный и оценивающий взгляд Максима. Перед глазами на мгновение появился Воронцов-прокурор, но я смогла его прогнать.

— Алиса Арсеньевна, — полуулыбка смягчила строгие черты князя. — Прошу прощения, что потревожил ваш семейный ужин.

— Мы всегда рады дорогим гостям, ваше сиятельство.

Вежливые фразы ни о чем, а внутри — настоящая буря. Если бы я могла выставить Воронцова за дверь, то сделала бы это без сожаления. Но… я должна была улыбаться и кивать, как заморский болванчик. Видела я такого в одной торговой лавке.

— Максим Сергеевич, ваша проверка помогла установить примерную дату подзарядки артефактов. И я уже отправил письмо с запросом к Лебедеву, — отец довольно улыбался. — Ужин — это маленькая благодарность.

— Я всего лишь делал свою работу, которую поручил император, — произнес Воронцов.

«И пытался разнюхать, как обстоят дела с изобретением, или обнаружить слабые места в защите», — едко подумала я, а вслух сказала:

— И на сколько хватит заряда?

— До четырнадцатого ноября, а там советник должен прислать новые заряженные артефакты, — в дверях появилась Параша и отец произнес. — Прошу, князь. Пройдемте в столовую.

«Никого он не пришлет», — мелькнула мысль, когда я выходила из гостиной, глядя на прямую спину Воронцова. «Пятнадцатого ноября Орден подожжет мастерскую и… Нет. Никакого пожара не будет. Я не допущу!»

Вот в таком воинственном настроении я вошла в столовую, надеясь, что ужин поскорее закончится, но увы… он тянулся, и казалось, не будет ему конца и края. Присутствие Воронцова я с каждой минутой ощущала все острее, невольно подмечая каждый его жест, интонацию. И ненавидела себя за это внимание. Он говорил о безопасности мастерской — такая забота, просто трогательно.

— Нам нужны заменители артефактов, чтобы государство продолжало развиваться, — Максим отклонился на спинку стула, пока Параша убирала грязную тарелку и ставила новую для десерта. — И я полностью поддерживаю идею императора.

— Я рад, ваше сиятельство, что есть светлые умы… потому что дворяне восприняли создание замены артефакта как личную обиду, — вздохнул отец. — И это печально.

— Новое всегда настораживает, — Воронцов взглянул на меня. — Согласны, Алиса Арсеньевна?

— Только недалеких и трусливых людей, — ответила я, невольно сжав ложку. Я грубо отозвалась об аристократии, и князь вполне мог оскорбиться… в душе. Но он проглотит мои резкие высказывания, ему ведь надо налаживать со мной контакт.

— Или осторожных, — усмехнулся князь. Он поднял бокал. — За смелые идеи императора!

Отец поддержал тост Воронцова, и я заметила, как он внимательно наблюдает за Максимом. И я слишком хорошо помнила, что отцу князь нравился. «Ах, если бы ты только знал, что этот мерзавец отправил меня на костер, папа».

— Если вы не против, то я бы еще на следующей неделе заглянул к вам в мастерскую, — Воронцов явно не торопился. Ужин закончился, и мы перебрались в гостиную.

— Я буду рад, ваше сиятельство, только… — отец вдруг замялся. — У нас с Алисой намечается поездка в усадьбу… это за Веретьево, чтобы не вышло так: вы приехали, а меня — нет.

Кулаки невольно сжались. Плохо, что Орден теперь будет знать, что мы собираемся поехать в «Каменную Розу».

— Давно я не был в тех краях, — я знала, к чему клонит Воронцов. — Там же у вас бор… С удовольствием бы побродил по лесу, подышал хвойным воздухом. Все дела и дела.

Чтобы Воронцов следил за мной? Ему там делать нечего.

— Дорога дальняя, ваше сиятельство, да и усадьба у нас заброшена, — я пыталась вежливо отказать, а сама думала: «И твое присутствие нам ни к чему».

— Для чего же вы отправляетесь в такое небезопасное место? — удивленно спросил Воронцов.

С каким удовольствием я бы ему ответила: «Не твое дело!»

— Алиса хочет съездить. «Каменная Роза» — усадьба Каравелла, —принадлежала моей супруге, и мы там жили, пока не случился… пожар. Елена погибла… — в глазах отца блеснули слезы, и он опустил взгляд на свои пальцы, которые крутили бокал за высокую ножку. — Память порой кажется нам тяжелой ношей.

— Я тоже ее ношу, папенька, — слова сами вырвались, и я тут же почувствовала взгляд Воронцова. Он анализировал. Как следователь. Как охотник. Пусть думает, что я — сентиментальная дурочка, одержимая призраками семьи. Так даже лучше. Для меня поездка в усадьбу была не бегством в прошлое. Там я надеялась получить ответы.

— Прошу прощения за это семейное отступление, ваше сиятельство, — я обернулась к нему, надевая маску светской учтивости. — Надеюсь, мы не утомили вас.

Я на миг заметила в его холодных глазах… сочувствие? И мое предательское сердце екнуло от неожиданности. Когда-то я знала такого Максима и была влюблена в него.

— Нисколько, — произнес князь, и его бархатный голос прозвучал чуть глубже, с хрипотцой. — Семейная история — это всегда… самое ценное. И самое хрупкое. Следует ее беречь.

Эти слова прозвучали как отголосок моих собственных мыслей. Как эхо из того будущего, где он не берег ничего, даже… нашу любовь. Горечь подступила к горлу. Я лишь кивнула, не в силах ответить.

Когда князь уезжал, я стояла у окна, кутаясь в шаль, которая вдруг перестала греть, и наблюдала, как Воронцов растворяется в темноте. А меня не покидала мысль: «Выходит, мои родители погибли от магического пламени в разное время, и я… должна была сгореть. Случайность ли это? Вряд ли».

— Проклятье! — Фролов хлопнул по столу изо всей силы. Вскочил. Заметался по кабинету. Нюхач, хитро усмехаясь, продолжал пить чай. — Решил, значит, проверить. Ну, я устрою Горскому! Вот он у меня, где голубчик!

— Успокойся, Константин Борисович, — раздраженно цокнул главарь. — Решим этот вопрос. От одной детальки ничего Горский не изобретет, а ты продолжай тянуть резину, как было велено. Да, вот…

Нюхач бросил на стол конверт.

— Это от Лебедева.

Фролов вернулся за стол, нервно вскрыл конверт и пробежался по тексту. Затем взглянул на главаря, толстое лицо купца покрылось пятнами.

— Лилия… она зачем советнику? Я же все делаю и сделаю, дочь не трогайте, — жалобно проговорил Фролов.

— Ты молодец, Константин Борисович, — Нюхач поднялся, играя тростью с набалдашником в виде совы. — Но новые артефакты не создаются, а старые ломаются. Так откуда нам их брать? Только так, дорогой мой друг. Только так. Не беспокойся за дочь. Ей всего лишь надо пару раз встретиться с этим человеком, в разговоре невзначай рассказать об Ордене, который пытается возродить магию, и все.

— Других, что ли нет? — хмуро буркнул купец, оттопырив нижнюю губу.

— Есть, но уже примелькались, так что… подготовь дочку, к выходным выезжаем. Сегодня ближе к вечеру тебе доставят приглашение на бал к графине Белолипецкой, — Нюхач прищурился, и в его взгляде промелькнула хитрая искорка. — У советника большие планы на тебя имеются. Не подведи.

Фролов вскочил, порывистым движением бросил письмо в камин. Бумага тут же вспыхнула.

— Когда я подводил-то? — возразил Фролов, возмущенно фыркнув. — А с Красновым что делать будем?

— А это не твоя забота, — усмехнулся главарь.

Купец лично проводил гостя до выхода из склада. Воздух здесь был пропитан запахами древесины и пыли. Работники с гружеными тележками останавливались, кланялись Фролову, и снова везли коробки с товаром на погрузку.

За раскрытой дверью виднелись силуэты складов, чьи каменные стены слегка поблескивали в лучах полуденного солнца. Узкие улочки, извиваясь, уходили вдаль и терялись среди тесно стоящих домов. Вдали слышался гул городской жизни: крики торговцев, цоканье копыт по мостовой и скрип колес проезжающих телег. Веретьево продолжало жить своей жизнью как ни в чем не бывало.

Всю ночь Параша не могла уснуть. Она ворочалась в постели, и страшные мысли о Ванечке не давали ей покоя. Темные тени в углах комнаты словно шептали о неведомых опасностях, подстерегающих брата. До выходного было еще три дня, и служанка не знала, как выдержит это томительное ожидание.

Хотелось сейчас сорваться и лететь в Нижний Кром, в приют, чтобы повидать брата. Узнать, как у него дела, и попробовать поговорить с директором… А вдруг получится забрать Ванечку. Немного денег Параша подкопила. Немного, но все же… А после — упасть в ноги Арсению Петровичу и просить за Ванечку. Даже бесплатно работать, лишь бы братик был рядом.

Мрачные мысли не покидали служанку, и пока она завтракала овсяной кашей на кухне. Да и как завтракала, еле глотала — аппетита не было. Оттого вздрогнула, когда Дарья положила на ее плечо руку и спросила:

— Что случилось, Параша? — повариха опустилась рядом на стул. — Ты последние дни какая-то нервная.

Сказать или… Перед глазами возник молочник с жестким взглядом. Нет. Страшно.

— Что-то на сердце неспокойно, тетя Даша, — тихо произнесла служанка. Ком подступил к горлу, и плохое предчувствие сильнее сдавило грудь. — За Ванечку… Даже не знаю… как до выходных доживу.

— Да тут три денечка осталось. Быстро пролетят, — повариха прижала Парашу к себе.

От Дарьи пахло пирожками, молоком и… домашним теплом, что ли. Так уютно было с ней сидеть, что даже нехорошие мысли уходили.

— Что расселись? Работы нет? Сейчас хозяева проснутся, а завтрак не готов, в столовой не накрыто, — вмешался в Парашину идиллию Михаил. Девушка тут же отпрянула от Дарьи; старшего слугу она побаивалась и уважала. Строгим был Михаил, но справедливым. Просто так ругать не станет.

— Да на минуточку присела, — всплеснула руками Дарья, — А тут же сразу замечание прилетело.

Но повариха поднялась и поспешила поставить перед Михаилом тарелку с горячей кашей, да щедро так маслица положила, чтоб старший больше не ругался.

— Иди, Параша. Там я видел, молочник подъехал, — Михаил положил на стол монету.

Служанка невольно втянула голову в плечи. Идти никуда не хотелось. «А может, рассказать… все? Вот прямо сейчас. Как есть, все рассказать. Вдруг Михаил подскажет, как быть?» Страх за Ванечку вернулся, и под внимательным взглядом старшего слуги она склонила голову еще ниже. Молча взяла деньги и вышла.

Что она расскажет «молочнику» про барышню? Весь день и вечер Алиса Арсеньевна провела в библиотеке. Обложила книгами стол и так погрузилась в чтение, что даже не слышала, как Параша чай принесла. А потом на камин задумчиво смотрела, на фотографию покойной хозяйки, и руку… на грудь положила, где под платьем тот кулон…

Заметила служанка, как Алиса Арсеньевна старалась золотистый камешек ей более не показывать. Чтобы вопросы больше не задавала? Или… не доверяет?

Вот от этого еще обидней, и в то же время Параша понимала, что даже она сама себе сейчас не доверяет. «Ничего. Дотяну как-нибудь до выходного… с директором приюта бы поговорить, а там… будь что будет».

Когда утром Параша укладывала мне волосы, я снова и снова прокручивала в голове свои знания о маминой семье Каравелла. Почему Григорий Львович сказал, что я принадлежу к древнему роду? Насколько я помнила из рассказов отца, всего было три поколения ювелиров Каравелла, но их «Черный жемчуг» славился филигранной работой. Даже придворные дамы носили их броши. Благодаря этому прадед-ювелир смог выкупить усадьбу «Каменная Роза» под Веретьевом.

Так как старший мамин брат — дядя Марк — считался без вести пропавшим, то все наследство досталось матери. По законам империи женщина сохраняла права на имущество, принесенное в брак. Отец мог жить в усадьбе, но ею не владел. Законной наследницей была я.

Вчера в библиотеке я достала семейный альбом и, листая тяжелые страницы, обтянутые бархатом, вглядывалась в лица предков по материнской линии. Вот прадед-ювелир, суровый мужчина с цепким взглядом. Вот бабушка, полная дама с грустными глазами. И вот она — мама. Елена Каравелла. На фотографии, сделанной незадолго до свадьбы, она была похожа на меня. Они с папой держались за руки и счастливо улыбались на фоне двухэтажного дома. А вот дяди Марка не было ни на одном фото… Будто кто-то взял и убрал…

Эти мысли не отпускали меня и за утренним чаем. Когда Параша, забрав грязные тарелки, вышла из столовой, отец сообщил, что в усадьбу мы поедем на выходных.

— А с Красновым… вышло? — тихо спросила я, пользуясь тем, что мы остались одни.

— У него в наличии была только одна нужная деталь, вот сегодня будем пробовать, — отец откусил пирожок с яйцом и зеленым луком. — Если все пройдет хорошо, то… не хотелось бы плохо думать о Константине Борисовиче, конечно.

— Да брак он вам поставляет. Я уверена… — вошла Параша, и я не стала продолжать.

Позже, стоя у окна и провожая взглядом отцовскую карету, я машинально махнула ему рукой на прощание. Но мысли не покидали… Почему именно сейчас меня так неудержимо потянуло в усадьбу? Это была не просто сентиментальная ностальгия. «Сердце Феникса» на моей груди, обычно пассивное в стенах дома, сегодня утром, когда отец сообщил о поездке, отозвалось короткой, но яркой вспышкой тепла. Как будто одобряло. А еще был Воронцов. Его визит, стремление присоединиться к нам — это не просто любопытство. Я была уверена. Это часть его игры. Но какой? Чтобы следить за нами? Или… чтобы защитить?

Последняя мысль показалась такой абсурдной, что я фыркнула сама на себя. Нет, он охотник. А я — его цель. Или одна из целей. Воронцов работает с Орденом. Возможно, он — их пешка, как и все. Но тогда почему Максим предупредил меня об опасности? В какую он играет игру?

Голова шла кругом. Нужны были факты, а не догадки. И факты, возможно, ждали меня в «Каменной Розе». Там погибла мама. Там, возможно, хранились ответы о семье Каравелла, об этом артефакте на моей шее и о том, почему нашу семью… трижды выбрали жертвой для огня.

Сегодня за завтраком я попросила отца не приглашать Воронцова, ссылаясь на то, что не хочу, чтобы чужой человек видел мои слезы. Папа пообещал, но как-то неуверенно, и я чувствовала — Максим все равно найдет способ присоединиться. Отказать князю без веской причины было неловко, можно было и обидеть.

Затем мои мысли плавно перетекли к тому, что я вчера узнала из книг. «Пламя Гордыни» — так назвали убийственный огонь, который превратил огромную территорию в «Молчаливую Пустошь». Прошло несколько веков, прежде чем там началась новая жизнь. Хранители, обладающие огненной магией, стали изгоями. Их преследовали, убивали, не щадя ни женщин, ни детей. Связь с Творцом, которая происходила в храмах через зажженные свечи хранителей, — прервалась. Артефакты стали на вес золота и достались могущественным дворянским семьям.

В одном из древних фолиантов я увидела картину хранителя, а на шее у него висел кулон. «Сердце Феникса» принадлежало огненным магам. Они пробовали исправить прошлое? Или пытались, но не смогли?

Я прижала ладонь к кулону. «Почему мне вручили тебя? Я ведь не принадлежу к роду хранителей и не владела магией огня… Тогда бы я не позволила себя сжечь. Никому».

«Сердце Феникса» словно услышало мои мысли, и тепло от кулона растеклось по всему телу. Ласковое, успокаивающее. Я вздохнула. В книгах, которые собирала мама, было мало информации. Возможно, в городской библиотеке я смогла бы найти больше. Но сегодня поход туда откладывался. Лилия пригласила прогуляться в парке, а отказать я не могла, чтобы не вызвать подозрений.

Встреча не заставила себя ждать.Уже в полдень, когда мы прогуливались по аллее городского сада, Лилия трещала без умолку. Ее глаза сияли, а щеки покрылись легким румянцем, когда она рассказывала, что Иван Степанов каждый день присылает ей белые розы.

— У меня спальня похожа на оранжерею! — довольно усмехнулась подружка. — Розы повсюду: на столике, на подоконнике, даже на кресле! — она рассмеялась, и смех ее был легким, как звон колокольчиков.

— Мне, конечно, приятно его внимание, — продолжила она, слегка понизив голос, будто делилась сокровенной тайной. — Букеты такие красивые, аромат наполняет всю комнату… Но замуж я за него не собираюсь!

Девушка подхватила меня под руку и с волнением прошептала, наклонившись ближе, так что я почувствовала аромат ее духов — тонкий, едва уловимый:

— Папенька сказал, что нашел мне жениха-аристократа.

— А кто он? — улыбнулась я, совершенно не помня этого разговора в прошлом.

— Граф Чернышов, — заговорщически произнесла Лилия. Ее глаза блестели от предвкушения, а голос звучал таинственно. — На выходных мы едем на прием к графине Белолипецкой. — Подруга приподняла подбородок. — И там будут Чернышовы. У папеньки какие-то дела с ними. Тайные, — добавила она с нажимом, словно подчеркивая важность этих слов.

Чернышов… Высокий такой… друг Воронцова. Я задумчиво посмотрела вдаль, пытаясь вспомнить хоть что-то еще об этом человеке. Плохого о нем я ничего не слышала. Помню, что Александр Чернышов был помолвлен… с кем же? С Анной Владимировной Громовой, вроде бы. В памяти всплыли обрывки сплетен и слухов, но ничего определенного.

— Алиса, если ты поклянешься никому не рассказывать, то я поделюсь с тобой тайной, — Лилия повела меня вглубь парка, подальше от широкой аллее, по которой гуляли горожане.

Денек был хороший. Утренние тучи рассеялись, и светило осеннее солнышко, бросая теплые лучи на пожелтевшие деревья. Легкий ветерок срывал последние листья с ветвей, а в воздухе приятно пахло сыростью.

По тому, как Лилия кусала губы от нетерпения, я поняла, что даже если откажусь, то все равно узнаю, — так подружке хотелось рассказать.

— Клянусь, что буду нема как рыба, — тихо рассмеялась я, глядя в ее взволнованное лицо.

Все-таки хорошо, что я согласилась пойти прогуляться, хоть немного отвлекусь от мрачных дум. Юрка довез меня до парка и остался дожидаться у ворот. «Сердце Феникса» приятно согревало. Настроение улучшалось с каждой секундой. Сегодня отец поймет, что Фролов намеренно обманывал его, и разорвет с ним все дела. А ближе к пятнадцатому ноября надо будет уговорить отца заменить императорские артефакты на свои, пока от Лебедева не прибудут новые. Вовка как раз за ними присмотрит. Ничего, все исправлю, а там… займусь поисками Того, Кто в Тени. И еще усадьба…

— Оказывается, у нас в стране существует Орден… — Лилия приложила палец к губам, когда мимо нас прошла пара пожилых людей.

Я же невольно подумала: «Что за Орден? Неужели она говорит о „Черном Фениксе“?»

— Они пытаются наладить связь с Творцом, которая была утеряна после «Пламени Гордыни», — Лилия смешно вытаращила глаза, и в ее голосе прозвучали нотки восхищения и страха одновременно. — Это мне папенька рассказал. Если Творец будет нас слышать, то в мире снова появится магия, а значит — новые артефакты. Благое дело, правда же, Алиса?

— А как они вернут эту связь? Разве это возможно? — спросила я, чувствуя странное волнение.

— Как рассказал мне папенька, Орден отправляет экспедиции на поиски редких руд и древних артефактов. Это все очень недешево, поэтому они постоянно ищут благотворителей, — быстро зашептала подружка, словно боялась, что не успеет все рассказать. — Я должна буду убедить графа Чернышова-старшего помочь Ордену. Вот.

— Я видела главу семейства. Такой принципиальный аристократ, он даже слушать тебя не станет…

— Так я буду с его сыном… Александром разговаривать, — Лилия чуть ли не захлопала в ладоши. — Все так… подведут, чтобы я с ним поговорила.

Мы продолжали идти по дорожке. А я слушала наивную подружку и понимала, что здесь нечисто с этим Орденом. Еще одним.

— Я такое красивое платье купила у модистки Лещенко, чтобы блистать на балу. Александр у княгини Орловой танцевал со мной вальс. В этот раз я поражу его не только красотой, но и добрым сердцем…

Что за чушь несет Лилия?

— Ты уверена, что этот Орден действительно занимается поиском? — настороженно поинтересовалась я.

— Конечно! Ты хочешь сказать, что папенька решил собственную дочь обмануть? — фыркнула Лилия. И я почувствовала, как ее пальцы сильнее вцепились в мою руку.

Теперь я не сомневалась, что речь шла о «Черном Фениксе».

— Александр помолвлен и, прости, Лилия, не думаю, что ему позволят жениться на… купеческой дочке, — и я даже не знаю, что должно произойти, чтобы эта свадьба состоялась. Никто не стал бы осуждать Воронцова: обедневший князь решил поправить благосостояние семьи за счет богатой невесты, пусть и дочери купца. Но… папа был членом Императорского технического общества, а это что-то да означало.

— Ерунда, папенька сказал, что все решит, — отмахнулась подружка. Она витала в собственных мечтах, оторвавшись от реальности.

Я смотрела на сияющее, доверчивое лицо подруги и понимала, что любой мой прямой запрет или предупреждение она воспримет как зависть или нравоучение.

«Насколько же надо быть бесчеловечным, чтобы втянуть собственную дочь в дела ОрденОрдена!» — подумала я, пока Лилия продолжала восхищенно щебетать о Чернышове и о том, как скоро станет графиней, а ее дети — аристократами.

— Лилия, будь осторожна, — сказала я как можно нейтральнее, высвобождая свою руку из ее хватки. — Иногда за благородными целями скрывается… нечто иное. Твой отец, конечно, желает тебе добра, но даже он может не знать всей правды.

— Ой, брось! — фыркнула подруга, ее настроение внезапно испортилось. — Признай, ты просто завидуешь!

Ее слова задели — не потому, что были правдой, а из-за своей слепой глупости. Передо мной была не подруга детства, а самоуверенная барышня. Общаться дальше не хотелось.

— Мне пора, — холодно произнесла я, подходя к воротам. — Дома дела.

Лилия пожала плечами, по ее губам скользнула усмешка. Она действительно считала, что я завидую.

— Хорошо провести время, — пожелала я на прощание подруге и постаралась, чтобы голос звучал искренне.

— Домой, Алиса Арсеньевна? — спросил Юрка.

А может… отправиться в мастерскую? Узнать, как обстоят дела с деталью от Краснова, а не мучиться в ожидании до вечера.

— К отцу! — ответила я, прежде чем сесть в карету.

Дорога до мастерской показалась бесконечно долгой, хотя Юрка подгонял лошадей. Карета порой подпрыгивала на выбоинах, а я, вцепившись в подушку сиденья, ловила себя на том, что мысленно уже там, в царстве запахов металла и магии, где решалась судьба отцовского изобретения. Наконец знакомый поворот, стук копыт по брусчатке площади Мастеров — и мы у цели.

Дверь мастерской открылась не сразу. Я стучала и стучала. Юрка молча наблюдал за мной, потом, увидев тщетность моих попыток, спрыгнул с козел.

— Давайте я попробую, Алиса Арсеньевна.

Кучер не стучал, а просто долбил, пока не раздался щелчок открываемого замка. Дверь приоткрылась, и в проеме показалось встревоженное лицо Вовки. Увидев меня, он широко распахнул серые глаза от удивления, но тут же в них мелькнуло облегчение.

— Алиса Арсеньевна! Проходите, ради Творца. Арсений Петрович… они наверху.

Подмастерье пропустил меня внутрь и снова закрыл дверь на замок. В коридоре пахло остывшим металлом, машинным маслом и еще чем-то острым, щекочущим ноздри — запахом работающей магии или… напряжения. Защитные артефакты в стенах гудели чуть громче обычного, словно на что-то реагируя.

— Ну, как, Вовка, деталь подошла? — спросила я, расстегивая пальто.

— С Красновым все вышло, — Вовка нервно провел рукой по своим вихрам. — Деталь привезли, и она вошла прямо в паз, как родная. Арсений Петрович сначала молчал, а потом… эх.

Он не договорил, лишь махнул рукой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Я кивнула и стала подниматься.

Если деталь подошла, то отец должен отказаться от заказов Фроловых. Вот и хорошо.

— Владимир, — я остановилась, и подмастерье взглянул на меня. Мальчишка нетерпеливо переминался с ноги на ногу, всем видом показывая, что его место там, наверху, рядом с мастером в этот волнующий момент.— Помнишь о нашем договоре?

— Конечно, Алиса Арсеньевна, — нахмурился Вовка, и взгляд его стал серьезным. — Каждый день проверяю, Алиса Арсеньевна. Как часы. Артефакты гудят ровно, но… заряд слабеет быстрее расчетного.

—Хорошо, — кивнула я, и в этом кивке было больше доверия, чем в десятках слов. — Держи ухо востро.

Наверху царила непривычная тишина, нарушаемая лишь ровным гулом защитных артефактов. В главном зале никого не было. Верстак был завален чертежами, на столе у окна стоял недопитый чай. Я поспешила к двери кабинета, за которой слышались приглушенные голоса.

…Я осторожно открыла дверь.

Пространство кабинета заливал холодный голубоватый свет. Он исходил от массивного держателя в центре комнаты, на котором крепился кристалл. Сейчас он не просто мерцал, а горел ровным, интенсивным сиянием. От папиного изобретения тянулись тонкие, почти невидимые нити света к сложному механизму из медных трубок, шестеренок и стеклянных колб, где переливалась и искрилась какая-то субстанция.

Отец и Григорий Львович стояли рядом, застыв как соляные столбы. На отце не было сюртука, рукава белой рубашки он засучил, на лбу блестела испарина. В руках папа держал сложный прибор с циферблатами. Григорий Львович, бледнее обычного, неотрывно смотрел на кристалл, а его пальцы нервно перебирали края кожаного фартука.

— Стабилизация на отметке семьдесят три процента, — тихо, но четко произнес отец. Его голос был напряженным, но в нем звучала и неподдельная, ликующая гордость. — И держится. Уже три минуты. Гриша… Гриша, ты видишь?

— Вижу, — выдохнул Григорий Львович. Он снял очки, протер их, снова надел. — Вижу, Арсений. Это… это же оно. Каркас держится. Энергопоток стабильный. И магии лишь каплю добавили.

Я замерла на пороге, боясь своим дыханием нарушить хрупкое равновесие этого момента. Свет кристалла отражался в широких стеклах очков Григория Львовича, в серьезных глазах отца. Это был триумф. Миниатюрный, в масштабах одной комнаты, но триумф. Доказательство того, что идея папы работает. Что «искра прогресса» может гореть ровно и послушно. А значит… людям будет доступно тепло, свет и вода в домах, а там прогресс и до порталов дойдет.

Как я поняла, совсем без магии кристалл не работал. Все-таки ее требовалось немного, как от горящей спички, чтобы поджечь.

Григорий Львович первым заметил мое присутствие, и отец обернулся. На его усталом лице расцвела радостная улыбка.

— Алиса! Иди сюда, посмотри! Краснов прислал то, что нужно. Смотри, дочка, как он работает! — Он махнул рукой в сторону кристалла, и его глаза сияли, как у мальчишки.

Я сделала шаг вперед, навстречу свету, с волнением разглядывая изобретение папы. Кристалл в устройстве переливался в свете солнечных лучей и тихонько гудел.

— Когда я ставил деталь от Константина Борисовича, то кристалл работал меньше минуты, и я уж начал думать, что где-то просчитался, а выходит, что нет, — в голосе папы слышался восторг. — Сегодня я лично отправлюсь к Якову Васильеву, чтобы заключить с ним контракт.

— А что будешь делать с Фроловым? — Я взглянула на папу. — Разве можно отказаться от заказа?

— У нас в договоре прописано, что если будут нарушены сроки поставки, то мы имеем право отказаться от товара, — ответил Григорий Львович. — Просто Арсений не хотел ссориться. А теперь…

— Придется, — со вздохом закончил отец.

Неприятная ситуация. Особенно когда ты давно работал с человеком, а потом выяснилось, что он поставлял брак. Так дела не делаются. Я была согласна.

Параша еле дождалась выходного дня. Быстро собрала узелок со сладостями для Ванечки — два яблока, пряник в форме звезды и горсть леденцов, купленных вчера у уличного торговца. И уже ранним утром тряслась в повозке, направляясь в Нижний Кром.

На прошлой неделе Ванечка так долго прижимался к ней, все никак не хотел отпускать сестричку. Его маленькие пальчики крепко стискивали ее ладони, а в глазах светилась такая искренняя радость, что у Параши защемило сердце. Она осторожно расспрашивала братика: как кормят? Тепло ли в комнате?

— Все хорошо, Парашенька, — отвечал Ванечка и радостно рассказывал, что кормить стали лучше.

— А кровать теперь стоит у печки, — добавлял он с улыбкой. — И вот какое теплое пальто выдали и ботиночки. Пусть и поношенные, но удобные. На осень самое то!

Параша слушала его, и на душе у нее становилось немного легче.

«Молочник» не обманул — условия у брата в приюте улучшились. Только вот негодяй с каждым днем все жестче требовал от Параши информации. Любой. И служанка докладывала:

— Я слышала, как Арсений Петрович обсуждал с Григорием Львовичем новое изобретение. Мол, осталось совсем немного, и заменитель артефактов будет создан.

— А барышня? — прищурился «молочник».

Параша боялась ему в глаза смотреть и прошептала:

— Книги все читает… даже из библиотеки принесла несколько древних фолиантов.

Девушке казалось, что она сообщает не такую уж важную информацию, а про кулон молчала. То ли догадывалась, то ли шестое чувство подсказывало, что не все с ним так просто. Порой Параша замечала, как Алиса Арсеньевна задумчиво крутила золотистый камешек, а тот иногда светился, и этот свет не гас, даже когда барышня прятала его под платье.

Примерно через час наемный экипаж въехал в Нижний Кром. Утро выдалось хмурым, небо затянуло плотной пеленой облаков. Собирался дождь. И Параша немного расстроилась, что поторопилась и забыла взять зонт.

Служанка вышла из повозки у высоких, покрашенных в зеленый цвет ворот приюта «Благое пристанище». Сердце тревожно билось в груди от страха и… надежды. Параша решила, во что бы то ни стало поговорить с директором о взятии опеки над Ванечкой. Какая нужна сумма и документы. В конце концов, у них был дом… ну как дом… лачуга, доставшаяся от матери на самом краю Веретьева. Но это так… запасной вариант, если Арсений Петрович откажет в просьбе принять Ванечку. Тогда «молочник» от Параши отстанет и вздохнет она свободно, а то сейчас в доме совестно даже в глаза людям смотреть.

Парашу встретила та же суровая смотрительница, что и всегда, — Евдокия Павловна. В черном платье, с глухо застегнутым воротничком. Седые волосы были гладко собраны в пучок, а тонкие губы недовольно поджаты.

— Ваня Березовый? — сдавленно спросила Параша, протягивая узелок. Она всегда немного пугалась грозного взгляда женщины. — Можно его повидать?

— Ты сестра его? — сильнее нахмурилась смотрительница.

— Да… я, — кивнула девушка, и вдруг сердце так сдавило, что Параша на мгновение перестала дышать.

— Опоздала, девица. — Евдокия Павловна вздохнула и на мгновение отвела глаза. — Его вчера усыновили. Хорошая семья, из купцов. Забрали с вещами и документами. Больше он здесь не числится.

Параша отшатнулась, как от удара.

— Усыновили? — голос служанки сорвался на визгливый шепот. Она шагнула к решетке, вцепилась в холодные прутья. — Но это невозможно! Я его сестра, единственная родня! У меня есть права! Я заберу его, я…

— Твои права, девица, ничто перед ходатайством очень влиятельной персоны, — смотрительница перебила ее с ледяным спокойствием, от которого кровь стыла в жилах. — Документы составлены по всей форме… — женщина махнула рукой. — Ступай. Не вынуждай меня звать сторожей.

Параша отшатнулась, словно от удара в грудь. Права… Закон… Все, на что она тайно надеялась, рассыпалось в прах одним словом — «ходатайство».

— А куда его… увезли? — прошептала Параша, не особо надеясь получить ответ.

Ванечка… он один у нее остался, и она у него…, а теперь… Перед глазами потемнело, и словно сквозь слой толстой ваты служанка услышала голос Евдокии Павловны:

— Запрещено сообщать, да я и не знаю, кто такие. Они приезжали в закрытом экипаже, директор сам выходил встречать.

Параша не помнила, как вышла из приюта, как брела по улицам, не чувствуя под ногами брусчатки. Узелок со сладостями бессильно болтался в ее руке. Начал накрапывать дождик… Было все равно, а потом слова «молочника» всплыли в памяти, и Параша остановилась. «Будешь стараться — брата быстрее увидишь. Иначе можешь о нем забыть. Навсегда», — пронеслось в голове.

«Это они… забрали Ванечку!» Сомнений не было. Теперь угроза обрела новый смысл. Они не просто пугали разлукой — они показали, что могут в любой момент забрать Ваню. А значит, и вернуть… могут. Все зависело теперь только от ее покорности. По щекам служанки покатились слезы, смешиваясь с каплями дождя. Горских не хотелось предавать, но братик… важнее.

Ветер усиливался, дождь становился все яростнее, а Параша стояла посреди улицы, охваченная отчаянием. Мир вокруг казался серым, вся ее надежда только что растворилась в каплях дождя.

Карета покачивалась на выбоинах, а за окном плыли тоскливые пейзажи: пожухлые поля, похожие на выцветший ковер, рыжие островки бора, избы с тонкими струйками дыма из труб. Погода была отвратительна. Такую сырую осень я не любила. Дождь зарядил с утра, и я боялась, что папа передумает ехать в усадьбу. Но нет:

— Я на неделе отправил сторожу, старику Никифору, письмо с предупреждением о нашем приезде, — отец макнул блин в сметану и отправил его в рот. — Давно надо было мне там появиться, а я все откладывал. Яков ездил по моей просьбе, сказал, что дом восстановлен и там даже жить можно.

— Так ты… отремонтировал разрушенную часть? — я не знала. Хотя неудивительно: усадьба меня никогда не интересовала.

— Через год после… трагических событий, — отец откинулся на спинку стула. — Попросил Якова, чтобы нанял рабочих, потом еще Гриша ездил, а я вот отправляюсь с тобой впервые после… всего.

Когда мы вышли на улицу, и я быстро юркнула в карету, прячась от нарастающего дождя, Юрка отдал папе письмо, сказал, что принес мальчишка. Отец разорвал конверт, а после прочтения смял бумагу и забрался в карету.

— Краснов отказался, — мрачно проговорил папа. — Тянул три дня с ответом. А сегодня — записка. Вежливо ссылается на договоренности с другими. Поэтому, якобы, не может.

«Сердце Феникса» отозвалось — не успокаивающим теплом, а тревожным, колючим жаром, будто кулон предупреждал об опасности.

— И что теперь делать? — тихо спросила я, понимая, что Орден постарался. Либо запугал Краснова, либо хорошо заплатил.

В глазах отца бушевала беспомощная ярость.

— Остается один Фролов, — произнес папа, снимая цилиндр. — Только он и Краснов продают такие детали. У остальных купцов — другой товар.

Отец ударил кулаком в ладонь — резко, бессильно.

— И этот негодяй все знает! Чувствует, что мы у него на крючке. Теперь цены и сроки будет диктовать он. Я уверен. Будет еще хуже. Фролов и так себя ведет как довольный петух: распустил хвост и гордо выпятил грудь.

Не могло ли это быть последствием моего вмешательства? Крошечное изменение — попытка уйти к Краснову — и будущее на глазах становилось иным, зыбким, как трясина. Фролов превращался в единственную нить, за которую мы могли ухватиться. И я знала, кто держит другой конец этой нити. Орден Черного Феникса.

«Думай, Алиса! Вспоминай! Не может быть, чтобы только Фролов торговал нужными нам деталями».

—Поеду завтра в столицу, — хмуро произнес отец. —Искать другого поставщика. Только это снова потеря времени. У Константина Борисовича я теперь принципиально ничего брать не буду. Завтра отправлю к нему Гришу с отказом.

Карета свернула с большой дороги. Колеса глуше зашуршали по заросшей колее, задевая жухлые стебли травы. Дождь все так же размеренно барабанил по крыше, а мы тем временем оказались в сосновом бору. Воздух сразу переменился — пахло смолой, влажным мхом, преющей листвой. Вид знакомых, но полузабытых мест, казалось, снял с души отца очередной слой защиты, обнажив старую, неутолимую боль. Он повернулся ко мне, и в его глазах стояла та самая тоска, что жила в нем все эти годы.

— Мой отец, — начал папа тихо, — сказал мне: «Выберешь Елену — вычеркну из завещания». А я посмотрел на этих купеческих дочек, которые только о бриллиантах да балах думают, и понял — нет. Твоя мама… в ней был огонь. Настоящий. А на брюзжание купцов мне было наплевать.

— Но почему дед был против? — не удержалась я.

Папа усмехнулся, но в глазах не было веселья:

— Считал, что я принижаю род. Горские десятилетиями держали монополию на уральские минералы, а я связался с мещанкой-ювелиршей. Не пара. Правда, потом мои связи с Горным департаментом понадобились, так что семья проглотила.

Наступила тягостная пауза. Собравшись с духом, я задала вопрос, который жег мне душу:

— Папа, а ты тоже… думаешь, что с мамой произошел… несчастный случай? — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло.

Отец взглянул на меня. Он не торопился отвечать, раздумывая, как поступить. Пришлось его подтолкнуть:

— Потому что… странно это все, — я говорила тихо, подбирая слова, будто ступала на тонкий лед. Папа должен был мне доверять, а он считал, что я слишком мала для подобных тем. В его взгляде читалось сомнение, будто он взвешивал, стоит ли раскрывать мне тайны, которые я, якобы, пока не в силах понять. — Мама столько раз спускалась в подвал… Что она там делала? Ты знал?

— Там был ее храм, — проговорил он наконец. — Все, что осталось от наследия рода Каравелла, и я рад, что… моя кровь все же пересилила.

Неожиданно карету тряхнуло на ухабе, и я увидела, как за окном возник придорожный крест, обвитый иссохшим шиповником.

— Ты… о чем? — Отец знал больше, чем говорил.

В книгах из библиотеки я искала хоть какую-то информацию о роде Каравелла, но ничего не нашла. О «Сердце Феникса» было полно разных легенд, а вот хранители в них выступали то на стороне добра, то на стороне зла. Особенно очерняли огненную магию сегодняшние религиозные деятели.

Раньше, в далеком прошлом, храм Творца был не просто зданием, а духовным и магическим центром империи. В столице он представлял собой грандиозное сооружение с куполом, напоминающим небесную сферу, где вместо звезд сияли Вечные свечи.

Искусство хранителей не ограничивалось простым выполнением ритуалов — оно представляло собой созидательный акт. С помощью пламени они как бы выстраивали мост между человеческим миром и Творцом. Возжигание Свечи становилось ключом к усилению влияния божественного начала в мире, к привлечению благодати, обретению защиты и сохранению магического равновесия. Такое действо несло в себе великую честь — но вместе с тем и непомерную тяжесть ответственности.

Если бы не случилась ужасная катастрофа «Пламя Гордыни», то и сейчас в нашем мире была бы магия, не требовалось бы придумывать заменитель артефактов, а монополия древних родов никогда бы не возникла.

В прошлые времена магия витала в воздухе, и каждый человек мог использовать силу, кто-то сильнее, кто-то слабее. Здесь все зависело от силы рода. Самая могущественная магия была у хранителей, поэтому им и досталась такая важная роль.

— Так, просто мои мысли. — Отец не отрывал взгляда от окна, где капли стекали по стеклу, оставляя за собой мутные дорожки. Его голос звучал задумчиво, словно он погрузился в воспоминания. — Елена любила осень, даже такую дождливую. Она ее успокаивала.

Больше мы не говорили ни слова. Только стук колес и капель дождя заполняли пространство кареты. Каждый думал о своем, глядя в окно на дорогу, покрытую желтыми листьями.

Кабинет архиерея Валериана находился в самом сердце Архиерейского дома в Мирограде, но путь к нему лежал через лабиринт потайных коридоров, известных лишь избранным. Это было место, где обитало «другое лицо» служителей Творца — тех, кто отвечал за сохранность нынешних религиозных ценностей в империи. Официально его преосвященство, викарный архиерей Валериан, числился в Канцелярии Духовного Надзора смиренным блюстителем догматов, ученым мужем, погруженным в богословские споры. Но камни этих потайных комнат помнили иное: здесь рождались предписания Братства Пепла, которые никогда не попадали в официальные реестры, и принимали людей, чьи имена стирались из всех списков.

Сама комната была аскетична: голые каменные стены, массивный стол из темного дуба, полки с фолиантами, чьи переплеты не содержали опознавательных знаков. Лишь в углу, в нише, стояла небольшая медная кадильница на трех ножках — стилизованное изображение птицы, похожей на феникса. В ней не курился фимиам, но от нее исходил слабый, едва уловимый аромат ладана и… озона. Запах старой, сдерживаемой силы.

Архиерей Валериан сидел за столом, перебирая четки из черного дерева. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось непроницаемым. Перед ним лежал листок, испещренный неровным, торопливым почерком. Сообщение было кратким: «Горские прибудут завтра».

Дверь в кабинет открылась без стука. Вошел инок Ираклий — высокий черноволосый мужчина с пышной бородой, которую любил поглаживать в моменты размышлений. Он носил простую рясу из грубой шерсти, но под ней угадывалось подтянутое и сильное тело. Ираклий был из тех, кого в Братстве Пепла называли подвижниками — исполнители, очи и десница Творца в тени.

— Пришло донесение из усадьбы «Каменная Роза», — сказал архиерей. Его голос был низким, глуховатым, словно доносился из глубокого колодца.

— Сторож верен, — склонил голову Ираклий.

— Старик Никифор служит нам с тех пор, как мы устроили его сторожем в эту усадьбу. Он не ведает, какая важная роль ему досталась.

Архиерей отложил четки и поднял взгляд на инока. Его глаза бледно-серые глаза смотрели пристально, проникая в самую душу. Инок не выдержал и склонил голову в почтении.

— Арсений Петрович везет дочь. По нашим сведениям, девица проявляет… нездоровое любопытство к наследию матери. Плохо, что Горские привлекли внимание «Черного Феникса». Они могут нам помешать.

— Князь Воронцов выполняет задание Ордена, — ровно произнес Ираклий. — Его роль — сближение, наблюдение.

— Его роль — то, что мы ему позволим, — холодно поправил архиерей. — Княгиня и ее Орден мнят себя хозяевами тайной игры. Они жадные дети, играющие с огнем, коего не способны постичь. Они ищут артефакты, чтобы копить силу. Мы же ищем силу, дабы стереть ее, чтобы забытое навеки осталось забытым.

Валериан встал и медленно прошелся к нише с кадильницей. Провел рукой над холодным металлом.

— «Каменная Роза» — место силы старого обряда. Мы уверены, что Елене Каравелла удалось нечто скрыть. Возможно, часть наследия древних хранителей. Возможно, ключ. Девица Горская тянется туда, как мотылек на пламя. И сие пламя может осветить то, что должно пребывать во тьме.

Архиерей обернулся. Его тень, отброшенная тусклым светом масляной лампы, гигантская и изломанная, легла на стену.

— Я отправляю тебя в усадьбу, инок Ираклий. Ты опередишь Горских. Никифор пропустит тебя — скажешь, что от меня. Твоя задача — пока что наблюдение. Магия без определенных обрядов могла и не проснуться. Действовать надо осторожно. Пламя может разбудить наследницу, и тогда ее остановит только одно оружие.

— Он всегда со мной, — Ираклий распахнул рясу, достал из ножен, прикрепленных к поясу темных штанов, обсидиановый кинжал с гравировкой феникса. — С тех самых пор, когда брат Агафон перед смертью отдал его мне.

Инок аккуратно положил кинжал на стол. Архиерей вернулся на место и взял оружие тонкими белыми пальцами.

— Брат Агафон выполнил долг Братства Пепла, — Валериан вернул Ираклию кинжал, и тот снова спрятал его. Взгляд бледных глаз Валериана был безжалостен. — «Ибо лучше одному умереть, нежели всему народу погибнуть». Помни завет.

В глазах Ираклия мелькнула искра того самого понимания — холодного и беспощадного

— Ваше преосвященство, — поклонился инок.

— Глушитель возьмешь, — не спросил, а констатировал Валериан, кивнув на железный ларец. — Обсидиан тоскует по пламени и может выдать тебя раньше времени. Эта шкатулка усыпит его зов. Не пренебрегай.

Инок Ираклий молча взял ларец, ощутив под пальцами холодный металл и слабую, неприятную вибрацию содержимого. Он поклонился и повернулся к выходу.

Когда дверь за посланником закрылась, архиерей Валериан снова взял четки, но не стал их перебирать. Он смотрел на медную птицу в нише, и его мысли были далеко отсюда. Елена Каравелла, как и многие огненные маги до нее, была убита обсидиановым кинжалом, а пламя отлично стерло следы убийства. Алиса Горская — последняя наследница и, скорее всего, магия рода призвала девицу в усадьбу. Сейчас никак нельзя допустить ее приближения к огню, он способен пробудить дремлющую силу. И чем сильнее будет пламя, тем быстрее проснется магия.

Павел Русланович Лебедев предпочитал радовать вкусным завтраком не только желудок, но и взгляд. Широкое окно ресторана на верхнем этаже «Миранджа» выходило на берег Странницы, что спокойно несла воды к широкому мосту, за которым виднелась верхушка портала. Холодные лучи осеннего солнца, пробиваясь сквозь легкую дымку тумана, освещали круглый стол и придавали блюдам едва уловимый золотистый отблеск.

На тарелке советника покоился прожаренный до идеальной корочки стейк — мясо источало аппетитный аромат, который смешивался с запахом свежесваренного кофе. На другой тарелке — яйцо всмятку, облачко пармезана таяло на нем, словно снег под теплыми лучами. Советник разрезал сыр и яйцо с хирургической точностью, наблюдая, как золотистый желток растекается по фарфору.

Воронцов, сидевший напротив, казался этим утром несколько бледнее обычного. Тени залегли под глазами, выдавая, что князь мало спал этой ночью.

— А вы, Максим Сергеевич, почти ничего не едите, — заметил Лебедев, не поднимая глаз от тарелки. — Беспокойство за наше общее дело отнимает аппетит?

Максим замер на мгновение с вилкой в воздухе и отложил ее в сторону.

— Я уже позавтракал… дома, прежде чем ваш слуга доложил о срочной встрече.

— Как наша общая знакомая, Алиса Горская? — Павел отпил крепкий черный кофе со сливками. — Есть результат?

Говорил Лебедев тихо и спокойно, а вот взгляд… Другие боялись его взгляда, но Воронцов не стушевался и продолжал прямо смотреть на советника, что раздражало Павла. Несмотря на не очень хорошее положение дел, князь держался уверенно. Словно пошел в следователи так… из любопытства, а не потому, что надо было кормить мать и брата.

Следователем Воронцов оказался отличным. Начальство его хвалило, и княгиня порой намекала Павлу, что хотела бы помочь продвинуть князя повыше. В прокуроры. Свой человек на таком месте всегда пригодится. Но советник, наблюдая за Воронцовым, порой думал, что зря Марина Алексеевна приняла Максима в Орден. Если он докопается до истины…

Орлова отмахивалась от предупреждений Павла. Считала, что за столько лет на них не вышел ни один следователь, так что и Воронцов примет за чистую монету гибель брата.

«Он будет нам полезен. Вот увидишь», — уверяла княгиня. Лебедев сомневался, а еще… Воронцов его раздражал, поэтому советник всегда находил повод поддеть Максима.

— У нас было только две встречи: одна на балу, вторая — на ужине в доме Горских, — князь промокнул салфеткой губы. — Могу с уверенностью сказать, что Алиса Арсеньевна вовсе не легкомысленная особа, какой была представлена в досье. Ко мне она отнеслась с осторожностью, поэтому действовать стоит осмотрительно. Я намереваюсь на следующей неделе посетить Веретьево…

— Сегодня, — жестко прервал князя Павел. — Княгиня Орлова выразила желание ускорить процесс.

Максим слегка прищурился, понимая, что спорить бесполезно.

— Горские на пути к своей усадьбе «Каменная Роза», — в голосе советника появились властные нотки. — Отправляйтесь туда. Не знаю, какой вы придумаете предлог, меня это мало волнует. Зато волнует результат.

Воронцова надо было отослать из Мирограда, чтобы он не появился на балу графини Белолипецкой и не помешал «обработке» Чернышовых. Главное — уговорить на первый взнос, а там… где будет один счет, появится и другой. Орден нуждался в новых артефактах, чтобы сохранить власть. Хотя на самом деле «Черный Феникс» искал способы возрождения магии. Изучив множество древних фолиантов, Орден пришел к выводу, что без огненного мага не обойтись. Но… они были все уничтожены по указу императора после «Пламени Гордыни». Их имена стерты из книги родов.

Кто-то из дворян добровольно делал взносы, а кого-то приходилось привлекать вот таким хитрым способом — с использованием красивых барышень, вгоняя в долги, чтобы человек становился полностью зависимым от Ордена. «Черный Феникс» опутал Империю сетью и мог бы прекрасно жить, но… Всегда есть «но». И для Ордена этим «но» было «Братство Пепла». Оно крепко держало власть в своих руках, имело влияние на императора. Его храмы, разбросанные по всему государству, собирали вокруг верных последователей. А еще простой люд, мещане, купцы, дворяне — все шли к ним, чтобы быть ближе к Творцу. Братство не желало появления огненных магов и делало все, чтобы Орден не напал на их след.

— «Каменная Роза», — задумчиво произнес Максим. — Насколько я помню из досье, усадьба считалась заброшенной после пожара. Интересно, почему Горские решили вдруг вернуться. Вы знаете?

— Ваша задача — не вникать в их сентиментальные порывы, Максим Сергеевич, — отрезал Лебедев, доедая последний кусок стейка. — Ваша задача — быть рядом. Наблюдать. И особенно — сделать все, чтобы Алиса Арсеньевна потеряла от вас голову.

Павел чувствовал: «Она что-то ищет», а своей интуиции советник привык доверять. Если бы он раньше не познакомился с девицей, то, возможно, не заметил бы ничего странного. Но Лебедев слишком хорошо помнил, каким взглядом, полным ненависти, одарила его Горская, прежде чем поспешно опустила глаза на балу у княгини. И потом он наблюдал за ней. Алиса Арсеньевна весьма убедительно играла свою роль и провела гостей, но только не Павла.

Как такое возможно? Внешне два одинаковых человека, а вот поведение, разговоры… все отличалось. Это настораживало. Лебедев приказал перерыть все древние фолианты — возможно, существует артефакт или заклятье, способное… На что? Советник сам не понимал, что ищет.

— Я найду способ присоединиться к ним, — ровно сказал Воронцов, отодвигая стул.

Князь поднялся, бросив на стол несколько монет за завтрак; они глухо звякнули.

Лебедев усмехнулся, и в его глазах блеснуло привычное лукавство.

— Не подведите, князь. Марина Алексеевна не любит, когда ее планы срывают. А ваше семейное положение… хм, оставляет желать лучшего при долгих проволочках.

Это был не намек. Это было прямое напоминание князю о рычагах давления. О матери и брате. О долгах. О том, что род Воронцовых висит на волоске, и этот волосок держит в своих пальцах княгиня Орлова.

Максим кивнул коротко и почтительно. Но прежде чем выйти из ресторана, он встретился взглядом с Лебедевым, и советник заметил ярость в его зеленых глазах.

Дорога к «Каменной Розе» становилась все хуже и хуже. Дождь превратил ее в грязную кашу, в которой карета то и дело застревала, кренясь на разбитых колеях. Юрка, вымокший до нитки, раз за разом слезал с козел, подкладывая под колеса хворост и ругаясь сквозь стиснутые зубы.

Я сидела, прижавшись к стенке кареты, и смотрела на отца. Он дремал, прислонившись к подушке, но сон его был беспокоен — веки подрагивали, губы шептали что-то неслышное.

«Сердце Феникса» под платьем вело себя странно. Оно не грелось и не холодело. Оно… вибрировало. Тихо, едва уловимо, словно откликалось на какой-то зов. Чем ближе мы подъезжали к усадьбе, тем сильнее становилась эта вибрация, так похожая на… тоску?

Что за ерунда лезет в голову? Я закрыла глаза, пытаясь уловить обрывки детских воспоминаний. Высокие деревья. Запах яблок из старого сада. Голос матери, читающей сказку у камина… ковер с вышитым золотым фениксом. Я знала, что просто обязана спуститься в подвал.

Карета резко дернулась и встала как вкопанная. Послышалось отчаянное ругательство Юрки и фырканье лошадей.

— Что случилось? — встрепенулся отец.

— Колесо, хозяин! — крикнул кучер, спрыгивая с козел. — Спицу, видать, сломало! В такую грязь да на выбоине…

Мы с отцом вышли. Холодный дождь сразу же принялся хлестать по лицу. Вокруг простирался все тот же мрачный сосновый бор, уходящий в серую пелену дождя. Ни души. Только шум ветра в вершинах да хлюпанье грязи под ногами.

Пока Юрка и отец возились у злополучного колеса, я отошла в сторону, под скудную защиту раскидистой ели и раскрытого зонтика. И тут «Сердце Феникса» дрогнуло — не вибрацией, а резким, предупреждающим толчком. Я инстинктивно обернулась.

Из чащи, саженях в двадцати пяти от дороги, на нас смотрел мужчина. Высокий, в темном длинном плаще, лицо скрыто глубоким капюшоном. Он некоторое время стоял неподвижно, а потом направился в нашу сторону.

— Папа… — начала я, но голос сорвался.

— Что, дочка? Замерзла? Сейчас, скоро поедем! — крикнул отец, не отрываясь от работы.

Мужчина приближался, не отводя от меня взгляда, а я разглядывала густую черную бороду, худощавое лицо. Под полами плаща заметила грубые сапоги, утопающие в грязи, и… рясу. Незнакомец не казался угрожающим, и все же… я шагнула ближе к карете, под дождь. Слишком свежи были в памяти неприятные слова, брошенные одним из служителей Церкви, который пришел в мою камеру, чтобы оповестить: «Ведьмы не заслуживают исповедания!»

Так хотелось крикнуть, что я не ведьма, что для Творца все его дети равны. Но сил тогда не было… Вера в справедливый закон, в последователей Творца пошатнулась.

Юрка первым заметил незваного гостя. Кучер выпрямился и настороженно уставился на приближающуюся фигуру.

— Эй, кто идет? — крикнул он, стараясь спрятать тревогу за грозным голосом.

Мужчина остановился в нескольких шагах. Капюшон слегка откинулся назад, и я увидела глаза — голубые с легкой синевой, так похожие на ясное небо. Он склонил голову в коротком, формальном поклоне, сначала в сторону отца, потом повернулся ко мне.

— Мир вам, — произнес незнакомец. — Вижу, беда приключилась. Нужна помощь?

Отец, вытирая грязные руки о платок, подошел ближе. На его лице читалось облегчение — помощь в этой глуши была даром небес, — но и осторожность.

— Благодарим, отец… — начал он, вопросительно глядя на мужчину.

— Инок Ираклий, — отозвался тот. Взгляд его скользнул по сломанному колесу, по растерянному Юрке и на мгновение задержался на мне. «Сердце Феникса» замерло, будто притаилось. Вибрация прекратилась, сменившись ледяной, настороженной тишиной.

— Куда вы направляетесь в такую премерзкую погоду? — спросил отец.

— Я странствую. Служу, где требуется помощь Творца, — ответил инок. — Позвольте помочь с колесом.

Ираклий не ждал согласия. Сдвинул мокрые полы рясы, подошел к карете и наклонился над сломанным колесом. Его движения были удивительно ловкими и уверенными для монаха. Он что-то тихо сказал Юрке, указывая на инструменты, и через минуту они вместе возились в грязи, а отец стоял рядом, раскрыв над ними мой зонтик.

Я вернулась под ель, продолжая наблюдать за иноком. Он вдруг поднял голову и посмотрел прямо на меня. Стало неуютно, и я обняла себя за плечи.

Раньше каждое воскресенье мы ходили с папой в храм. Ставили свечи, а после я прикрывала глаза и слушала шорохи шагов других прихожан, вдыхала запах ладана и воска. Умиротворение рождалось внутри, сладкое и горькое одновременно. Теперь же меня не тянуло в храм. Как обрубило после… моей казни. Казалось, что все — ложь, и эти свечи… Для чего их ставить? Для чего просить благословения у архиерея, который вдруг решил приехать в Веретьево? Для чего часами стоять в храме на службе? Если не смогли они разглядеть невинную душу, ложно обвиненную в колдовстве. Моим спасителем стал Тот, Кто в Тени, и… Творец, а не они, облаченные в рясу.

— А вы куда путь держите? — спросил инок у отца. Вопрос был вполне объяснимый, но меня насторожил.

— К усадьбе «Каменная Роза», — ответил папа. — Вас сам Творец послал нам.

Я не в силах была отвести взгляда от Ираклия. В его глазах не было ни любопытства, ни участия. Лишь какой-то холод. Или… так мне казалось, потому что я продрогла и начала потихоньку дрожать.

— Печальное место, — произнес инок. — Много там… памяти.

Последнее слово он произнес с особой, тягучей значимостью. Не «истории», не «прошлого». Именно «памяти». Странно все.

— Бывали там? — не удержалась я от вопроса.

— Слыхал, — лаконично отрезал Ираклий и снова склонился над колесом. — Не к добру такая дорога к такому месту.

Больше инок не заговаривал. Работа спорилась в его руках. Примерно через полчаса, промокшие и вымазанные в грязи, они с Юркой надежно закрепили сломанную спицу, привязав ее к соседней.

— Доедете, — сказал инок, вытирая руки о рясу. — Только осторожно, не гоните лошадей. До усадьбы — дотянет. А там надо будет колесо снять и спицу вправить как следует, с нагревом.

Отец предложил сначала денег, но Ираклий так взглянул, что папа стыдливо убрал монеты.

— Позвольте вас отблагодарить, — продолжал настаивать отец. — Усадьба уже недалеко, вы там сможете поесть, отдохнуть. Одежду высушить, в конце концов.

Я же, затаив дыхание, ждала ответа внутри кареты. «Пусть он откажется», — думала я. Но… Творец не услышал меня. Инок согласился. Он уселся рядом с Юркой на козлах.

Когда папа вернулся в карету, кучер щелкнул вожжами и экипаж, скрипя и покачиваясь, тронулся с места.

— Он, оказывается, идет в Мироград через всю страну, — сказал папа, глядя в мокрое окно. — Не помочь такому человеку — большой грех.

Я прижала ладонь к груди, где «Сердце Феникса» снова начало свою тихую, тревожную вибрацию.

— Разве мы сможем достойно отблагодарить инока Ираклия? — в носу запершило, и я, не удержавшись, чихнула. Громко, совсем не как воспитанная барышня.

— Ох, Алиса, — обеспокоенно воскликнул отец, дотронувшись до моих рук, лба. — Дрожишь вся. Замерзла? Проклятая погода. Надо же было Творцу сделать дыру в небе именно сегодня.

— Чайку бы горячего — и согреюсь, — попыталась я успокоить папу.

— Будет тебе чаек и банька. Никифор обо всем позаботится, — уверенно сказал отец и снова посмотрел в окно. — Скоро уже прибудем. Остался поворот, а там все с горы…

Он тяжело вздохнул. Если бы не я, то, возможно, папа и еще лет десять здесь бы не появился.

Лохматый ненавидел дождь. Ненавидел осеннюю хмурь, превращавшую дороги в липкое месиво, ненавидел промозглый холод, пробиравшийся под самый толстый кожан. Но больше всего он ненавидел ездить по проселочным грязям куда-то в глушь, в богом забытую усадьбу, следуя за капризом какой-то барышни.

Он ехал верхом, наняв у постоялого двора крепкого, но туповатого мерина. Лошадь фыркала, увязая копытами в раскисшей земле, а дождь хлестал по лицу, словно пытаясь сбить с него привычную маску циничного равнодушия. Плащ промок насквозь, несмотря на пропитку.

«Плевое дело», — считал Лохматый. «Нюхач мог и Крепыша отправить. Но нет, тут, видите ли, более гибкий ум нужен и острый взгляд. Только теперь я тащусь под дождем, а они сидят в тепле». Он злился все сильнее.

«Следуй за ними. Наблюдай. Особенно за ней», — приказал Нюхач.

«За ней, провалиться мне на этом месте. За мокрой курицей, у которой на уме цветочки да воспоминания о маменьке», — ворчал про себя негодяй, сворачивая с более-менее наезженной дороги на узкую, почти исчезнувшую в кустах колею. Это был последний отрезок пути к «Каменной Розе».

Его мысли возвращались к недавнему разговору с Нюхачом. Главарь, потирая кончик носа, размышлял вслух:

— Сентиментальная поездка? Или нечто большее? Девица наша ведет себя престранно.

— Может, просто вспомнила о матери? — пожал плечами Лохматый, хотя сам в это не верил. Слишком уж заметны перемены у Горской. Он следил за ней несколько дней до бала и предоставил Нюхачу полное досье.

—Твоя задача —пока наблюдать, не напугав. Понял? — Когда главарь смотрел таким жестким взглядом, шутить никак было нельзя. Не успеешь моргнуть глазом, как у шеи окажется острый клинок.

Лохматый кивнул. Понял. Влезть. Наблюдать. Вынюхивать. Он был хорош в этом. Не как Крепыш, с его тупой силой и простой верой в Творца. Лохматый умел сливаться с фоном, быть тенью, прислушиваться к разговорам сквозь стены. Он уже «случайно» столкнулся с Горской на балу, чтобы запомнила. Когда человек кажется знакомым, то и доверия ему больше.

Впереди, сквозь пелену дождя и голые ветви вековых лип, показались ворота. Черные, кованые, с замысловатым узором. Усадьба «Каменная Роза».

Лохматый придержал коня, спешился, грубо потянув поводья. Лошадь неохотно побрела за ним в чащу молодого, но густого ельника у самой ограды. Отсюда, из-за завесы мокрых лап, аллея и дом просматривались как на ладони. Место было почти идеальное — тень, укрытие от ветра, и главное — из окон дома его никто не заметит. Лохматый привязал коня к толстой низкой ветке, швырнув под морду охапку пожухлой, но еще не совсем мокрой травы.

Сам устроился на валежнике, достав из-под плаща компактную подзорную трубу — не артефакт, а просто качественный прибор. Протирая окуляры мокрым рукавом, негодяй навел трубу на усадьбу.

Дом производил гнетущее впечатление. Каменный, скупой, с темными окнами. Горело явно правое крыло — заметно по новым балкам и окнам… Левое не казалось уютнее. Окна были темными, лишь в одном, на первом этаже, мерцал оранжевый отсвет — камин, должно быть… А нет, вот загорелся свет на втором этаже, и служанка подошла задернуть штору.

Внимание Лохматого привлек сторож. Старик Никифор, не обращая внимания на дождь, обошел дом, что-то проверяя у фундамента. Но движения были какими-то напряженными. Сторож то и дело озирался, а его взгляд задерживался не на воротах или лесе, а на самом доме… Как будто ждал, что оттуда появится кто-то. Или… боялся этого.

«Нервничает, старый хрыч», — мысленно усмехнулся Лохматый.

Он перевел объектив на подъезд. У крыльца стояла карета Горских. Кучер, тот самый юркий парень, уже распряг лошадей и повел их под низкий навес у сарая. Значит, хозяева внутри.

Что ж, пора было выходить на сцену. И у Лохматого созрел план. Он отвязал лошадь, сел в седло и не спеша выехал из ельника прямо к воротам. Не пытаясь скрываться. Его мокрая, грязная фигура в темном плаще на уставшей лошади должна была выглядеть как типичная беда осенней дороги.

— Эй! — крикнул Лохматый и застучал в парадные ворота.

Сторож вскинул голову и резко развернулся. Слегка прихрамывая, старик направился к нему.

— Пусти, добрый человек! — Лохматый намеренно сделал голос хриплым и усталым. — Заблудился, а конь еле ноги волочет. Дай обогреться, старик, ради Творца! Умоляю!

Никифор с подозрением разглядывал путника, а дождь продолжал лить и, кажется, даже стал сильнее.

— Усадьба частная. Езжайте на постоялый двор в Веретьево, — резко произнес Никифор.

— До Веретьево не дотяну! — Лохматый соскользнул с коня. — Хоть в сенях позволь переждать ливень. Или в сарае. Вижу, ты человек верующий. Не оставь.

Он специально сделал акцент на последнем. Люди вроде Никифора часто были суеверны и боялись «не оказать помощь страннику», чтобы не навлечь гнев высших сил или… своих хозяев.

Никифор молчал, раздумывая; его взгляд скользнул за спину Лохматого, проверяя, один ли он. Потом нехотя сказал:

— Спрошу у хозяев. Как представить?

— Александр Викторович Колчин, оценщик имущества из Мирограда, — негодяй уже на ходу придумывал для себя легенду.

— Ждите, — буркнул Никифор.

Лохматый благодарно закивал. «Да поторопись, ты, старый хрыч!» — промелькнуло у него в голове, пока он смотрел, как старик возвращается к дому.

После бани тело было расслабленным, а душа — нет. Перед глазами снова стояли мама и золотистый феникс. Меня так и тянуло бежать в подвал, чтобы все проверить, но… сил не было. Все завтра, когда, надеюсь, инок Ираклий покинет дом и я смогу спокойно его обследовать.

Артефакты тихонько шумели, разгоняя тепло от камина, в комнате витал аромат меда и лаванды из душистого чая, который стоял на прикроватном столике. Влажные волосы, обернутые полотенцем, отяжелели, а кожа под мягким халатом еще дышала паром. Я сидела на краю кровати, туго затянув пояс, и безуспешно пыталась отогнать мысли о сегодняшнем дне.

Карета миновала последний поворот лесной дороги, и «Каменная Роза» открылась взгляду: высокая кованая ограда, увитая чугунным узором, а за ней — примостилась сторожка. Из нее выбежал старик в расстегнутом черном плаще — седые волосы растрепались, лицо раскраснелось от холода. Он торопливо распахнул ворота и низко поклонился.

— Никифор! — крикнул отец, приоткрывая окно. Сырой воздух тут же ворвался в карету, принеся с собой запах хвои и сырой земли.

— Хозяин, — сторож подбежал к карете; та медленно катилась к дому, и старик еле поспевал за ней.

— Баня растоплена? — спросил папа.

— Еще как! Пар хороший, все, как вы любите, — отвечал Никифор, с трудом выговаривая слова между вдохами. — Вода горячая, веники свежие, мята по углам разложена…

Мы ехали по липовой аллее, и я представила, какой здесь аромат весной— сладкий, медовый. Сейчас же стояли почти голые деревья, а их тонкие ветви качались наверху. Кулон на груди отозвался вибрацией, словно «Сердце Феникса» волновалось вместе со мной.

Карета остановилась, и я первая вышла, сжимая дрожавшие пальцы. Тело потряхивало. Если не принять мер, то завтра точно могу свалиться с жаром. И все же… Я замерла перед двухэтажным домом, рассматривая его с какой-то неумолимой тоской. Мощный, сложенный из темно-серого гранита, он выглядел не заброшенным, а спящим. Замерзшим во времени.

Я услышала, как за спиной тяжело вздохнул отец.

— Давно я здесь не был, а помню все… Правое крыло горело. Видишь, Алиса? — Папа рукой указал в сторону. — Хорошо отремонтировали, даже не видно, что та часть дома была наполовину уничтожена.

Тяжелая дверь дома открылась, и на широкое крыльцо высыпали слуги из деревни, человек десять: полная женщина в белом переднике, наверное, повариха — ее руки, красные от работы, сжимали край фартука. Тощая курносая девица и рыжая конопатая — служанки, их глаза блестели от любопытства. Трое мальчишек — скорее всего, помогали поварихе на кухне, их куртки были испачканы мукой. Четверо крепких мужиков — один из них дворецкий, ну а трое, судя по широким плечам и цепким взглядам, что‑то вроде охраны. Все они стояли, вытянувшись в линию, словно солдаты на параде, и ждали приказа.

Отец велел служанкам срочно вести меня в баню, а там я так разомлела, что попросила подать ужин мне в комнату.

Я взяла чашку с чаем, ощущая, как приятно греются ладони. «Сердце Феникса» под халатом вело себя спокойно — вибрация утихла, словно и кулон после бани задремал.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Дуняша — та самая тощая девица. В руках она держала поднос с ужином.

— Алиса Арсеньевна, разрешите? — робко спросила служанка, делая шаг вперед. Ее глаза, темные и быстрые, скользнули по комнате, будто проверяя, все ли в порядке.

— Конечно, Дуняша. Ставь на стол.

Она вошла, неся поднос с такой осторожностью, словно на нем лежали не тарелка с тушеной дичью, гречневой кашей и маринованными грибами, а хрустальная ваза с драгоценностями. Запах еды — густой, домашний — разнесся по комнате, и желудок предательски заурчал. За день я почти ничего не ела.

Дуняша расставила все на маленьком столике у окна, поправила салфетку, поклонилась и уже было направилась к двери, но я остановила ее:

— Отец и гость… инок Ираклий, ужинали?

— Да, им подали в столовой… Только там еще один гость. Путник… заблудился, и Арсений Петрович разрешил Никифору его впустить, — ответила служанка, слегка смяв край фартука. — Пока вы в бане были…

Я удивленно взглянула на Дуняшу.

— Гость?

Еще один? Не странно ли в запустевшем месте встретить двоих?

— …молодой, видный такой, в дорожном плаще. Верхом приехал, — рассказала Дуняша.

«Не может быть. Неужели Воронцов?» — обеспокоенно подумала я. «Его еще не хватало!»

— Он… этот гость, имя назвал? — спросила я, стараясь говорить спокойно.

— Простите… я не слышала, — быстро ответила Дуняша и тут же низко поклонилась. — Если хотите, барышня, сейчас узнаю.

— Не нужно, ступай, — велела я. Сомнений не было. Воронцов приехал в усадьбу. Верхом, в черном плаще… молодой и видный, как сказала служанка. Если бы на ее месте была Параша, она бы точно знала, кто гость. Но девушка утром помогла мне собраться, а пока мы с папой завтракали, уехала на утреннем экипаже в Нижний Кром, так мне сказал Михаил. Оказывается, сегодня у Параши был выходной… Жаль, что ее здесь не оказалось. С ней было бы привычнее.

Дуняша неслышно покинула комнату. Воцарилась тишина, которую нарушали лишь звуки непогоды: снаружи яростно стучал дождь, ветер гудел в печной трубе, да защитные артефакты тихонько шумели.

Я подошла к окну, отдернула тяжелую портьеру. За стеклами, залитыми потоками воды, угадывались очертания сторожки, ворот и темные силуэты конюшни и сарая. Сумерки потихоньку опускались на усадьбу, а в столовой, наверное, сидел Максим Воронцов. И улыбался своей притягательной улыбкой, говорил что-то убедительное и правильное.

«Что тебе здесь нужно? — яростно подумала я, прижимая лоб к холодному стеклу. — Чего ты добиваешься?»

Вспомнился бал. Его зеленые глаза, полные любопытства. Предупреждение после танца: «Посоветуйте отцу быть осмотрительнее». Если Воронцов предупреждал, то, возможно, знал о грозящей опасности?

«Сердце Феникса» запульсировало жаром, и я распахнула халат, взглянула на кулон. Золотистый песок внутри камня не просто переливался — он быстро двигался, образуя мелкие вихри. Артефакт слишком бурно реагировал на Воронцова. Но что это означало? Опасность? Или… что-то еще?

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Резкий, властный. Не Дуняша.

— Алиса? — раздался голос отца. — Ты не спишь?

Я быстро затянула пояс, поправила халат.

— Нет, папа.

Отец вошел. На его лице читалась усталость, но глаза светились задором.

— Ты уже слышала, наверное. У нас неожиданный гость, — сказал он, садясь в кресло у камина. — Александр Викторович Колчин, оценщик имущества из Мирограда.

Я уставилась на папу. «Не Воронцов?» И даже почувствовала легкое разочарование. В мыслях я уже вела с ним словесную битву. Колчин. Незнакомая фамилия, но от этого не становилось спокойнее.

— Оценщик имущества? — Я не смогла скрыть удивления. — В такую погоду? И так далеко от Мирограда?

— Он говорит, что осматривал одно имение под Казаковом для банка, — пояснил отец, поглаживая подбородок. — Возвращался, заплутал. Конь выбился из сил. Что ж было делать — не оставлять же человека под дождем. Да и инок Ираклий за него заступился.

— Инок? — это прозвучало еще страннее. — Они знакомы?

— Нет, просто монах увидел в этом промысел Творца, — отец усмехнулся. — Сказал, что раз уж нам помог на дороге, то и мы должны помочь страннику. В общем, останется до завтра, пока погода не улучшится.

Тревога сжала мне горло. Слишком много совпадений: инок, появляющийся из ниоткуда именно тогда, когда ломается колесо; незнакомец, заблудившийся в лесу у нашей усадьбы.

— Папа, ты не находишь это… подозрительным? — осторожно спросила я.

Теперь пришла очередь отца удивленно смотреть на меня:

— Вся наша жизнь последнее время кажется подозрительной, Алиса. Но иногда дождь — это просто дождь, а заблудившийся путник — просто путник. Нельзя же видеть врага в каждом, кто переступит порог.

Он поднялся, подошел ко мне и положил руки на мои плечи, слегка сжав их.

— Отдохни. Выглядишь измученной. Завтра мы осмотрим усадьбу, сходим в сад, к озеру. Как ты хотела.

— Где расположились гости? — Я прильнула к отцу, вдыхая знакомый хвойный аромат его одеколона.

Дом несколько лет находился в запустении, слуги еле успели привести в порядок хозяйские комнаты. О гостевых явно никто не подумал.

— На первом этаже, — папа отстранился, поцеловал меня в лоб. —Пришлосьих просить разместиться рядом со слугами. Гостевой флигель совсем сырой, долгое время не топился, а наши комнаты наверху… сама понимаешь, семейные.

Когда папа вышел, я легла на кровать, утонув в мягкой пуховой перине. За окном все так же не умолкал дождь, а ветер выводил протяжные мелодии в печной трубе. Я закрыла глаза. Обо всем подумаю завтра, а сейчас действительно стоило заснуть, чтобы хорошенько выспаться.

Воронцов прибыл в усадьбу «Каменная Роза» позже, чем рассчитывал. Из Нижнего Крома князь сразу направился в Веретьево к дому Горских, там здоровенный слуга сообщил, что хозяева отбыли в усадьбу «Каменная Роза» и когда вернутся, неизвестно.

«Отлично!» — подумал тогда Максим, и первые капли дождя упали ему на лицо. Он догонит Горских по дороге, пересядет в карету из-за непогоды, а там… останется в усадьбе и ближе познакомится с Алисой.

«Хороший план, чтобы убедить Лебедева в неравнодушии Горской ко мне. Пусть советник считает меня верным Ордену и переключит внимание на других».

Сегодня должен состояться бал у графини Белолипецкой. Чернышова-старшего будут отвлекать, чтобы «затуманить разум» Александру. Орден очень осторожен, но с помощью друга Максим рассчитывал собрать доказательства, чтобы ни советник, ни княгиня не остались в стороне.

Воронцов мечтал отомстить за брата, но чем дольше он крутился в «Черном Фениксе», тем сильнее понимал — месть подарит успокоение на время, а Орден продолжит вершить грязные дела. Поэтому… только полное уничтожение «Черного Феникса» и никак иначе, чтобы вернуть роду Воронцовых доброе имя.

Дождь, превративший дорогу в грязное месиво, замедлил путь. Конь Шторм, обычно неутомимый, тяжело сопел, увязая копытами в раскисшей земле. Воронцову пришлось останавливаться, давая отдых коню, и чтобы самому убедиться — по верному ли пути он движется.

Вокруг царила атмосфера уныния: голые деревья, склонившиеся под тяжестью дождя, размытые очертания полей и темные пятна луж, в которых отражалось хмурое небо. Ветер гнал низкие облака, и казалось, что дождь будет идти вечно.

Когда сквозь пелену дождя и сумерек показались черные кованые ворота усадьбы, князь почувствовал облегчение. И предвкушение от встречи с Алисой. С каждым разом Максим убеждался все сильнее: во-первых, Горская вовсе не была легкомысленной барышней, во-вторых, она не просто так рвалась в усадьбу матери, и в-третьих, загадочная девушка притягивала князя. Впервые за несколько лет внутри всколыхнулось чувство… забытое, задавленное мыслями о мести, расследовании, заботах о матери и брате. Легкий интерес к Горской был похож на свежий глоток воздуха, и когда Максим вздохнул его, то будто очнулся. Поднял голову, огляделся вокруг, замечая… что, помимо мести, существуют другие чувства.

Вот этот интерес или, скорее, даже робкое любопытство, соединило князя тонкой нитью с Алисой, и Воронцов пока не был готов разорвать ее.

Сторож Никифор, сгорбленный старик в промокшем плаще, встретил Максима с подозрением. Узнав, что перед ним князь Воронцов, старик подчинился и впустил незваного гостя, провожая хмурым взглядом. «Старая гончая», — беззлобно отметил про себя Максим, оглядывая сторожа с легкой усмешкой.

Дождь, не умолкавший ни на миг, не давал толком осмотреться, поэтому князь невольно обрадовался, когда наконец подъехал к крыльцу дома. Тут же, словно из самой темноты, появился слуга в плаще. Максим сдал Шторма мужику, услышав его бормотание о том, что в конюшне уже есть лошади — одна принадлежит какому-то заблудившемуся путнику, другие — хозяевам, и если бы еще конь был у монаха…

«Интересная компания собралась в этом месте», — подумал Воронцов, пока стряхивал с плаща тяжелые капли воды и поднимался по ступеням крыльца. Выходило, он был здесь не единственным нежданным гостем.

Князя впустили в прихожую, где пахло старым деревом, затхлостью и сыростью, которую не могли побороть даже артефакты, тихо гудящие в стенах. Воронцов отметил, что дом словно погрузился в сон, а он своим присутствием его нарушил. Максим снял мокрый плащ и передал его дворецкому.

Немолодой слуга повел Воронцова на второй этаж в кабинет Горского. Лампы тускло освещали широкий коридор, зашторенные окна, картины на стенах. Звук шагов приглушала темно-зеленая ковровая дорожка. Наконец слуга остановился возле дубовой двери, тихо постучал и, услышав разрешение войти, распахнул дверь перед князем.

Арсений Петрович сидел за письменным столом. На полках вдоль стен теснились книги в потрепанных переплетах, а в углу виднелся старинный сундук, покрытый пылью. В воздухе витал запах старых книг и воска от свечей. При виде князя Горский поднялся. В его глазах мелькнула смесь искреннего удивления и вежливой настороженности.

— Ваше сиятельство! Какими судьбами?

— Простите, что вторгаюсь без предупреждения, Арсений Петрович, — Максим сделал легкий поклон, его голос звучал с той самой учтивой интонацией, которую он оттачивал для светских раутов. — Дела в столице завершились раньше, и я, зная, что вы направляетесь в усадьбу, позволил себе… последовать за вами, чтобы обсудить один вопрос, связанный с безопасностью мастерской. А также отдохнуть от городской жизни, подышать хвойным воздухом, но… Дорога, признаться, оказалась хуже, чем я предполагал.

Максим солгал легко и убедительно. Полуправда — самый надежный фундамент для лжи. Арсений Петрович, кажется, поверил.

— Я всегда рад вас видеть, ваше сиятельство. Прошу, — купец указал на кресло возле камина. — Присаживайтесь к огню, погрейтесь. А я пока дам распоряжение, чтобы принесли ужин. Дождь сегодня испортил день не только вам.

Вскоре Воронцов с удовольствием вкушал остывшее жаркое и горячий травяной чай. Завязался неспешный, тягучий разговор. Горский расспрашивал князя о новостях из столицы, о слухах относительно новых указов императора. Максим отвечал уклончиво, вставляя осторожные вопросы об усадьбе.

— Дом пустовал несколько лет, поэтому прошу прощения… — Горский пожал плечами. — Слуги сделали все возможное, чтобы за несколько дней придать хоть какой-то уют комнатам. Мне пришлось разместить двоих неожиданных гостей на первом этаже, рядом с комнатой для слуг. В былые времена использовался флигель и комнаты в правом крыле, но там сейчас… все пусто, — вздохнул Арсений Петрович. — Нет мебели, ставни заколочены. Хорошо, что гости оказались скромными и спокойно расположились в указанных комнатах.

— Слуга говорил про монаха, а кто второй? — как бы между прочим спросил Максим.

Он не верил в неожиданности. В такую погоду легко прикинуться заблудившимся. путником, попросить помощи, а гостеприимство — один из древних имперских законов, который никто не рисковал нарушать, чтобы не гневить Творца.

— Инок Ираклий, он помог нам, когда сломалось колесо у кареты. И чтобы отблагодарить доброго человека, я предложил ему переночевать в усадьбе. Второй — Александр Викторович Колчин, оценщик имущества из Мирограда. Ехал из Казакова и заблудился… В такую погоду можно свернуть не туда, — грустно улыбнулся Горский.

Его улыбка казалась немного вымученной, и Воронцов отметил про себя, что стоит присмотреться к этим «неожиданным гостям» повнимательнее. В глубине души князя зарождалось предчувствие, что в этой усадьбе его ждут новые загадки и тайны.

— Как у вас продвигаются дела с изобретением? — князь решил отвлечь Горского от грустных мыслей, а заодно узнать, как обстоят дела в мастерской.

— Пока никак, — отмахнулся Арсений Петрович.

Но Воронцова было не обмануть. Новости наверняка были, только Арсений Петрович не хотел их озвучивать. «Как же ему объяснить, что я не враг?» — подумал Максим.

— Вот узнал, что партнер, с которым мы давно работали, поставлял мне бракованный товар, — раздраженно цокнул Горский и хлопнул ладонью по столу.

«О ком он говорит? Неужели о купце Фролове?» — мелькнула мысль у князя.

— А что за товар? — отличный шанс показать Горскому, что князю можно доверять. — Я попрошу поузнавать у столичных купцов. Все-таки там выбор предложений больше.

— Спасибо, ваше сиятельство. Но не хочу вас беспокоить своими проблемами, — улыбнулся Арсений Петрович. — Я собираюсь на днях в Мироград. К тому же, моя семья принадлежит к купеческой гильдии, и это открывает мне некоторые двери. Жаль, только время снова будет потеряно.

Расстались они на хорошей ноте. Арсений Петрович проводил Воронцова до двери одной из хозяйских комнат. Мужчины пожелали друг другу доброй ночи и разошлись.

Комната Максима оказалась небольшой, с одним узким окном, за которым бушевал дождь. Князь скинул сюртук, расстегнул воротник рубашки и подошел к камину, где разгоралось только что разожженное слугой пламя. От плотного ужина и тепла разморило, а на плечи опустилась усталость.

«Для чего ты приехала сюда, Алиса Арсеньевна? — думал Максим, уставившись на горящие дрова. — Какая тайна спрятана в этом доме? Какую тайну хранишь ты? Такая юная, такая красивая, а глаза цвета неба — как у человека, потерявшего… все. Разве такое возможно?»

И перед взором князя возникла хрупкая Алиса. В ее молчаливой стойкости он чувствовал родственную душу.

«Она бы поняла меня… мою месть, мою злость к „Черному Фениксу“, — уверенно подумал Воронцов.

Желание поговорить наедине с Горской стало только сильнее. И, будто подчиняясь этой мысли, полено в камине с треском развалилось, рассыпавшись снопом искр.

Меня разбудил кулон. «Сердце Феникса» так отчаянно вибрировало, что я открыла глаза и подскочила с кровати. Сердце бешено билось в груди от странного предчувствия, как будто вот сейчас свершится моя судьба.

— Творец! — прошептала я, оглядывая комнату, погруженную в сумрак. До рассвета еще пара часов. Дуняша сопела здесь же, на небольшом диванчике возле двери, а на тумбочке стояла потухшая свеча.

Вибрация кулона усилилась, он словно звал меня куда-то. Торопил. Я накинула домашний халат, сунула ноги в тапочки, поднялась с кровати, чувствуя, как пол слегка холодит ступни. Взяла свечу, зажгла ее от камина и тихонько вышла из комнаты.

В доме все еще спали, даже слуги, лишь еле слышно шумели защитные артефакты. В коридоре оказалось темнее, чем в комнате, и я подумала — хорошо, что успела прихватить свечу. Потому что кулон буквально тянул бежать как можно скорее, и я пронеслась мимо закрытых дверей комнат, кабинета отца, дальше… к правому крылу дома.

«Сердце Феникса» завибрировало сильнее, вызывая дрожь в теле. Чем ближе я была, тем настойчивее тянул кулон. Он будто истосковался и торопился так, словно боялся не успеть. Почему он спешил? Куда?

Я уткнулась в закрытые дубовые двери.

— Подожди, — прошептала я, тяжело дыша. Мои пальцы обхватили шершавую фигурную ручку. Я догадывалась, куда меня вел кулон… в подвал. Было страшно и в то же время я хотела увидеть золотого феникса. Так сильно… до боли. И дернула дверь на себя.

Затхлый воздух ударил в лицо, и я на мгновение задохнулась от облака пыли, которое поднялось от моего движения. Свет от свечи плохо освещал коридор, но я разглядела закрытые ставнями окна и пустоту. Никакой мебели здесь не было — только голые стены, покрытые трещинами, и каменный пол. Заброшенное правое крыло, которое отец восстановил, чтобы сохранить дом, и… все.

Я шла дальше, открывала двери, нарушая скорбную тишину. «Сердце Феникса» тянуло вперед, заставляя чуть ли не бегом нестись по пустому коридору, и я слышала звук своих шагов, шелест ткани и шум дождя, который снова зарядил.

Дверь. Еще одна и еще. Лестница. Я устремилась вниз так быстро, будто от этого зависела моя жизнь. Вибрация кулона возросла настолько, что я слышала ее в ушах, похожую на надоедливый зуд комара. Снова дверь, коридор, широкий холл. «Куда ты зовешь меня? Ответь!» — мысленно спрашивала я, но кулон продолжал тянуть, не давая мне остановиться ни на мгновение.

Вот она… узкая лестница, которая вела в подвал. Я перепрыгивала через две ступеньки, а когда влетела в тяжелую дверь, ахнула от боли — грубая ручка ударила в правый бок. Зажмурилась, но «Сердце Феникса» не позволило остановиться. Его вибрация будто подталкивала меня вперед, не давая времени на раздумья. И я толкнула дверь.

В подвале оказалось намного прохладнее, и ноги в домашних тапочках сразу ощутили ледяной пол. Вот здесь… где-то здесь висел ковер с вышитым золотым фениксом. Я осматривалась, но видела лишь влажные стены, покрытые плесенью, да паутину в углах, которая свисала лохмотьями.

— Какая я глупая, — ударила себя ладонью по лбу. — Здесь же произошел пожар, и ковер просто не мог сохраниться.

Я глубоко вздохнула. «Сердце Феникса» неожиданно замолчало, будто успокоилось, а я, наоборот, еще больше разволновалась. В этом месте случилась трагедия, которая изменила мою жизнь. Я шла вглубь подвала вдоль стены с новой кладкой. Зачем? Что я надеялась найти? Сама не знала. Но двигалась вперед, подчиняясь невидимой силе или странному притяжению. Зову? Я не могла описать свои чувства. Это как знание — тебе туда нужно, и все.

Мои пальцы скользили по влажной стене, собирая грязь под ногтями и пачкая ладонь плесенью. Но все было неважно. Свет свечи отбрасывал мою тень, похожую на кляксу, которая то разрасталась, то сжималась в зависимости от движений.

Тут. Я остановилась, поднеся свечу ближе к мокрым камням, покрытым черной слизью. Провела ладонью… еще. Полезла в карман халата, достала платок и провела уже им по стене. Блеснула золотистая линия краски… Сердце снова пустилось вскачь, а кулон опалил жаром грудь. И я принялась оттирать камни, которые когда-то были серыми. Когда закончила, то отошла на шаг, чтобы полюбоваться открывшейся картиной.

Плесень спрятала золотого феникса. Он был нарисован точь-в-точь как вышитый на том ковре. И я, как мама в воспоминаниях, сначала дотронулась до правого крыла птицы, где золото переходило в кроваво-красный цвет, потом левого, где прятались странные символы. Затем — клюв, мой палец медленно очертил линию вдоль изогнутой шеи, останавливаясь у брюшка, где вместо пера сверкал нарисованный рубин.

Теперь крылья феникса должны зашевелиться и открыть проход… Но ничего не произошло. Тишину нарушало лишь редкое капанье воды и мое тяжелое дыхание. Разочарованно вздохнув и все еще надеясь на чудо, я повторила движения рукой… Не вышло.

— Зачем ты привел меня сюда? Зачем только всколыхнул воспоминания? — горько прошептала я. — Это единственное, что сохранилось в моей памяти о маме.

Ноги подогнулись, и я соскользнула на ледяной пол. «Сердце Феникса» приятно грело грудь. Он словно успокоился, добившись своего.

«Вот я здесь. И что дальше?» — мысленно спрашивала я, разглядывая на стене золотистую птицу. Ее рисовал талантливый художник, она была как живая. И смотрела так… загадочно. Или это полумрак умело нагонял таинственности? Неожиданно в голове сверкнула мысль: «А откуда здесь этот рисунок? Как он сохранился, если подвал взорвался? Значит, все стены должны были быть разрушены?»

Я начала дрожать… не от холода. Стало страшно от всей этой мистики. С трудом поднявшись, я зашагала прочь, еле двигая ногами.

— «Сердце Феникса» принадлежало хранителям или огненным магам. Золотой феникс был их символом и красовался на гербе рода, — шептала я, вспоминая, что прочитала в древних фолиантах. — Кулон может переносить хранителей в прошлое, но для этого маг должен заплатить цену. Какую заплатила я? Сгорела на площади? Но почему я? Ведь…

Замерла. Очнулась в коридоре на первом этаже — словно кто-то резко выдернул меня из тумана воспоминаний. Свеча дрожала в моей руке. Я вся дрожала, а в голове крутились обрывки мыслей.

«Хранители не боялись огня. Он не мог причинить им вреда… А я… я?»

Ноги несли меня вперед, а мысленно я все еще оставалась в подвале и смотрела на золотого феникса. Щелк! И я остановилась. Тень… на меня шла тень. Я бы закричала, но горло перехватило от ужаса. Жар от «Сердца Феникса» разрастался, он проник даже в мою кровь, и я почувствовала, как кипяток побежал по венам.

Тень приближалась, теперь я слышала ее тяжелые шаги и видела суровое лицо… Инок Ираклий? Прерывисто вздохнув, хриплым голосом смогла произнести:

— Что… вы здесь… делаете?

Не думаю, что отец разрешил гостю гулять по дому, к тому же правое крыло было закрыто.

— Услышал зов, — ответил инок и погладил черную бороду. — Вам плохо?

— Нет, — я тряхнула головой, отступив. В панике я бросилась из подвала не на второй этаж по лестнице, откуда пришла, а бежала по первому… Стоило вернуться. — Заблудилась. Все хорошо… ступайте.

Только инок шагнул вперед и навис надо мной. Пришлось вскинуть голову и, подавив страх, взглянуть в глаза Ираклия. Жар кулона становился сильнее, мое тело горело. Казалось, еще немного, и оно вспыхнет как спичка.

Я ахнула, когда инок схватил мои запястья, упрямо сжав тонкие губы.

— Что… вы… — гневно воскликнула я, и тут Ираклий поднес мою ладонь к огню свечи, и я… захрипела от боли. Перед глазами снова стояла площадь, обезумевшая толпа. Она кричала: «Сжечь ведьму!» И огонь… Он стремительно поднимался по хворосту к столбу…

— Проклятье! — услышала я сквозь агонию боли голос инока. Он отпустил меня, и я обессиленно упала на холодный пол. Свеча потухла. Я лежала в темноте, чувствуя, как пульсирует обожженная ладонь, слушая отдаляющуюся поступь Ираклия и шум дождя. Никаких мыслей, лишь боль и жар, скопившиеся в одном месте. Я понимала, что надо подняться, позвать на помощь, но сил не было. Да и кого звать? Отца, который пригласил этого человека в дом? Слуг, которые наверняка его боятся?

Сколько прошло времени, пока я смогла наконец шевельнуться? Минута? Час? Сутки? Кулон притих, а вот ладонь… там распалялся огонь. Только боли… Ее больше не было. Прижав руку к груди, я решила, что лучше вернусь в комнату через второй этаж, чтобы никто не увидел. Мысль о том, чтобы жаловаться отцу, мелькнула, но тут же вызвала горькую усмешку. Рассказать, что его гость-инок водит моей рукой по огню… Нет! Сейчас нужно было просто добраться до своей комнаты и прийти в себя. А там… видно будет. Велю Дуняше позвать отца, скажу, что мне нездоровится. А про Ираклия… Пожалуй, пока промолчу или… все расскажу. Не знаю.

Я шла и прислушивалась к себе. Ладонь не болела, и жар утихал. И силы внезапно появились. Слабость исчезла.

В комнату я уже бежала, а дом все еще был погружен в тишину. Распахнув дверь, я влетела в спальню. Дуняши не было, а вот в камине пылали подкинутые дрова. Я зажмурилась, все еще боясь взглянуть на обожженную ладонь. Глубоко вздохнув, открыла глаза… Ничего. Кожа гладкая, белоснежная… только грязная. Но как так вышло?

Где-то там внутри пульсировало знание, но я боялась признаться самой себе. Нужны были доказательства… Какие? Я опустилась на колени перед камином, протянула дрожащую руку и тут же убрала ее. Нет, я была не готова снова испытать ту боль, но… «Сердце Феникса» слабо грело грудь и мои пальцы снова оказались над огнем. Его приятный жар слегка щекотал кожу, а я как завороженная смотрела на пламя и опускала руку… Ниже. Еще ниже. Зашипела от боли, только теперь она была другой, не такой резкой. Но самое удивительное — моя кожа не горела.

— Алиса Арсеньевна! — раздался взволнованный голос Дуняши, и я оглянулась.

Служанка с ужасом смотрела на меня. Ее взгляд метнулся на мою руку, на камин, снова на мою руку.

— Дров подкинула, — спокойно произнесла я, плавно поднимаясь. — Прогулялась в правом крыле и замерзла.

Облегчение мелькнуло в глазах Дуняши.

— А я вас потеряла, барышня. На первом этаже искала… Ах, у вас халат весь в грязи.

— Ничего, — махнула рукой. — Принеси домашнее платье, да мои волосы прибери.

Дуняша поклонилась и убежала в гардеробную. Дорожный наряд вчера вычистили, и в нем я вернусь в Веретьево. Здесь же пришлось переодеться в мамины платья. Они почти подошли, в талии и груди оказались чуть великоваты.

Я вновь рассматривала свою руку, потом коснулась кулона. «Неужели я…» Отчего-то даже в мыслях было страшно произнести это слово. «Сердце Феникса» встрепенулось, его жар на мгновение кольнул мои пальцы, словно подтверждая, и снова затих.

«Творец, укажи путь, по которому я должна следовать. Направь туда, где я смогу получить ответы. Прошу».

Параша от жуткого волнения сгрызла все ногти на пальцах, до боли в глазах всматриваясь в улицу. Проклятый дождь снова зарядил, и капли ударяли в стекло окна в такт биению сердца служанки. Вчера девушка не смогла скрыть от слуг свое состояние. Просто разрыдалась на плече Дарьи, когда повариха сочувственно спросила, как Параша съездила, а потом успокаивала служанку, говоря, чтобы та думала о Ванечке, как ему повезло расти в семье, где о нем будут заботиться.

А девушка лишь сильнее заливалась слезами и успокоилась лишь тогда, когда Михаил заставил ее выпить успокоительное и отправил отдыхать. Параша проспала до вечера, а потом бросилась бежать к Дарье. Страшно было сидеть одной, в голову лезли ужасные мысли о братике. Она и убираться в хозяйские комнаты пошла, и стирать белье, чтобы забыться… Устать и больше не думать.

Служанка в кровь стерла руки, рухнула без сил и провалилась в бездонную яму, а утром все началось сначала — истерика, слезы, успокоительное… Параша хотела взглянуть на «молочника», хотела спросить у него: «Где Ванечка?» Она все сделает… Все. Только пусть братика вернут.

— Параша, — от тихого голоса Михаила девушка вздрогнула. — Иди на кухню, я сам встречу молочника.

— Нет! — с ужасом воскликнула служанка. — Я! Я… сама! Это же моя работа, Михаил.

— Ну как хочешь, — нахмурился слуга. Но он остался ожидать «молочника» вместе с Парашей, молча глядя на мутные от дождя стекла.

Девушка искусала в кровь губы от страха, а вдруг он больше не придет, и она больше ничего не узнает о Ванечке? Но через несколько минут подъехала телега, и Параша, накинув капюшон, рванула на улицу.

Холодный дождь обрушился на служанку, ноги увязали в грязи, только она ничего не чувствовала. Схватила за рукав «молочника», который продолжал сидеть на козлах и с усмешкой разглядывал девушку.

— Ну что, девица? — с издевкой произнес он. — Братец твой к новой семье привыкает. Только я не уверен, что ему там хорошо будет.

Параша не могла вымолвить ни слова, а по щекам снова потекли горькие слезы.

— Думаешь о нем? — «молочник» наклонился чуть ближе, и девушка почувствовала запах дешевого табака и сырой шерсти. — Правильно. Думай. И помни, что только от тебя зависит, увидишь ты еще брата или нет.

Служанка зажмурилась. В ушах стоял гул. Образ Вани — испуганный, потерянный — затмил все. Она слышала его плач, видела, как он тянется к ней… И стена внутри, та самая, что держала ее от последнего предательства, с треском рухнула.

— Я… я видела… — выдохнула она, и голос сорвался на шепот, такой тихий, что «молочник» наклонился еще ниже.

— Что видела, девица? Говори. Это важно. Для Ванечки очень важно.

— У барышни… — Параша заглотила воздух, пытаясь совладать с дрожью. — Кулон. Новый. Она его прячет… Он странный.

Рука «молочника» чуть сильнее сжала ее запястье.

— Странный? Как это?

— Он… светится. Иногда. Изнутри. Теплый такой… золотой песок внутри переливается. — слова лились сами, и Параша уже не могла остановить их. — И он… манит. Словно зовет. К нему прикоснуться хочется. Я… я, когда первый раз увидела, еле оторвалась. Обычные артефакты так не делают. Они гудят или покалывают. А этот… он как живой.

Параша умолкла, осознав, что наговорила. Предала. Выложила тайну Алисы Арсеньевны. Чувство стыда, острое и жгучее, обожгло служанку изнутри. Но следом пришла леденящая мысль: «А вдруг это спасет Ваню? Вдруг этого достаточно?»

«Молочник» замер. Его маленькие, глубоко посаженные глаза сузились, в них вспыхнул интерес.

— Золотой песок… манит… — пробормотал он, будто пробуя на вкус эти слова. — И откуда он у нее?

— Не знаю! — быстро, почти истерично, ответила Параша. «Молочник» отпустил ее запястье. — Спрашивала… она сказала, что подарок от тайного поклонника. Но это неправда! Я видела, как она нервничала, когда я про кулон заикнулась. Спрятала его сразу, под вуаль. Он у нее всегда на груди, под платьем. Никому не показывает.

— Хорошо, — произнес «молочник», и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Очень хорошо. Ты молодец, Параша. Теперь твой братик точно будет в тепле и сытости. Продолжай смотреть. И слушать. Особенно про этот кулон. Если услышишь название… запомни. Любое слово.

Он сунул в руки служанке бутылку молока:

— И не вздумай кому-то рассказать о нашем разговоре, — пригрозил «молочник», и Параша отчаянно замотала головой. — Один намек, один неверный шаг — и наша связь порвется. Навсегда.

«Молочник» поехал дальше, оставив Парашу стоять под дождем. Она смотрела вслед и ощущала, как по телу пробегает дрожь, а внутри разрастается страшная, всепоглощающая пустота. Она сделала это. Переступила черту. И теперь назад пути не было. Предательство навсегда отпечаталось в ее душе презренным пятном, и ничем его теперь не стереть. Даже мыслью о Ване.

Лохматый не любил рано вставать, но сегодня это надо было для дела. Его взгляд лениво прошелся по небольшой каморке, комнатушке для слуг, которую ему любезно предоставил хозяин дома Арсений Петрович Горский. Тот даже извинился, что не может предложить гостю лучшие условия, — особняк несколько лет находился в запустении, и слуги не успели везде навести порядок.

Возможно, оценщик имущества Александр Викторович Колчин был бы слегка оскорблен таким размещением, но Лохматый, член Ордена Черного Феникса, остался доволен. Сытый, в тепле, он всю ночь провел на узкой кровати. Грязную одежду и ботинки унесла служанка, пообещав к утру все вычистить, а ему выдали теплый халат и домашние тапочки.

— Да уж, — усмехнулся мерзавец, вспоминая вчерашний ужин и инока Ираклия. — Нюхач будет удивлен… Хотя…

Чему тут удивляться? «Братство Пепла» всегда старалось помешать ОрденОрдену. Они преследовали свои цели, разнящиеся с целями «Черного Феникса». Вопрос в другом. Почему Горские заинтересовали Братство? Это неспроста. Инок Ираклий расположился в соседней комнатушке и, как Лохматый ни прислушивался, оттуда не доносилось ни звука.

Мерзавец поднялся, сладко потянулся, глядя в узкое окно. Дождь не прекращался. Это хорошо, значит, можно будет еще задержаться в усадьбе.

Раннее утро — самое лучшее время незаметно обследовать дом, еще погруженный в полумрак. Если кто-то и увидит Лохматого, то он запросто сошлется на поиск слуг, мол, хочет наконец переодеться в свои вещи. Роль сонного и немного растерявшегося гостя была сейчас кстати. На всякий случай пальцы его правой руки нащупали в кармане халата холодный край заточенной серебряной монеты — безобидная безделушка для постороннего глаза и последний аргумент в темном углу.

Осторожно приоткрыв дверь, он шагнул в темный коридор. Он помнил, что если пойдет направо, то выйдет в холл с лестницей, ведущей в хозяйские покои. Осторожно ступая, Лохматый двигался вперед. Время от времени он останавливался, чтобы прислушаться и, не уловив ничего подозрительного, снова продолжал путь.

Слегка шумели артефакты и тикали большие часы в холле, когда мерзавец стал подниматься по лестнице. Что он искал? Да, что угодно! О том, что в усадьбу прибыл князь, шпиону между делом рассказала служанка, когда забирала его вещи. «Вдруг он сейчас застукает Воронцова, выходящего из комнаты Горской?», — усмехнулся Лохматый. Тогда у Ордена появится еще один рычаг давления и дочка мастера вполне может пригодиться. Но мечтам его не суждено было сбыться: на втором этаже царила гробовая тишина.

Негодяй только решил обойти все комнаты, особенно осмотреть кабинет хозяина, как раздался глухой звук, где-то вдалеке, словно хлопнула дверь. Лохматый замер. Могли слуги уже проснуться? Или… сам Горский.

«Если я хочу задержаться еще на день, то не стоит вызывать подозрения», — подумалон и вернулся к лестнице. Стараясь ступать тихо, он спускался и вдруг… услышал шорох, а затем увидел высокую тень в сутане. Инок Ираклий прошел мимо, не поднимая головы. Очень интересно. Лохматый недолго думая последовал за ним.

Темнота любила воров и убийц. Любила всех, кто нуждался в ее помощи. Она укрывала шпиона от зоркого взгляда инока. Тот пару раз оглядывался, а Лохматый в это время прижимался к стене, затаив дыхание.

Возле дверей, ведущих в правое крыло Ираклий остановился. Даже отсюда, выглядывая из-за угла, Лохматый видел напряженную спину инока. Казалось, тот раздумывал — идти дальше или… Ираклий резко дернул дверь на себя, и она громко заскрипела, а потом с глухим ударом захлопнулась.

Что делать? Проклятый инок из Братства Пепла может услышать звук открываемой двери. Но как, тогда узнать, куда направился инок? Лохматый не решался, и дело было вовсе не в том, что Ираклий был опасен. Оставаться невидимым — это полезно для дела. Поэтому Лохматый продолжал прятаться и наблюдать за дверью. Инок выйдет… когда-нибудь, и вот тогда он заглянет в правое крыло.

Время шло. Ноги в домашних тапочках начали замерзать. Пусть артефакты хорошо согревали дом, здесь, в коридоре, по полу гулял сквозняк. Да и скоро проснутся слуги, и если кто-то увидит Лохматого, то… он раздумывал: убрать свидетеля или оставить, когда дверь со скрипом открылась. Он замер, впиваясь спиной в каменную стену, и задержал дыхание. Гулкий звук шагов приближался. Темнота оказалась на стороне Лохматого, укрыла его в углу от глаз инока. Тот прошел мимо, даже не повернув головы, словно торопился.

Лишь, когда звуки шагов Ираклия полностью затихли, Лохматый вышел из укрытия и поспешил к правому крылу. Он сморщился, когда дверь вновь противно заскрипела, и заглянул внутрь… Глаза, привыкшие к темноте, сразу разглядели на полу распростертую женскую фигуру в светлой одежде. Она стонала… От боли? Проклятый инок! Он что… Снова стон. Женщина села, склонив голову, прижимая к груди руку… А потом Лохматый увидел свет. Слабый. Едва уловимый. Он лился будто изнутри женской ладони. Мерцающие огни побежали как светлячки дальше по руке, по телу, освещая лицо… Горской.

Этот свет был еле виден и при дневном свете остался бы незамеченным. Но он манил. Лохматый как завороженный смотрел на сияние, и в груди расплывалось далекое, почти забытое чувство.

Когда мама обнимает, ласково шепчет успокаивающие слова или подшучивает над тобой, и вы вместе смеетесь. Когда твоя мечта сбылась, и родители подарили на день рождения щенка. Когда ты первый раз влюблен и испытываешь неземную радость, просто держа дорогого человека за руку. Когда ты даришь бабушке цветы и от ее улыбки становится так хорошо на душе. Когда…

Лохматый забыл, как называлось это чувство. Возможно, поэтому в груди стало невыносимо больно и на глазах появились непрошеные слезы. Он просто сполз, держась за дверь, на колени. Горская поднялась и свет потух… Она пошла прочь, продолжая прижимать руку, а Лохматый вдруг очнулся. Заморгал, неловко вытирая предательскую влагу с лица. Дверь закрылась с неприятным скрипом, и ошарашенный шпион поплелся назад в каморку.

«Что это было со мной?» Лохматый растирал грудь, пытаясь избавиться от давящей тяжести. «Или все привиделось? Или… это инок? Они в Братстве все немного… того». Он тряхнул головой, чтобы избавиться от ненужных воспоминаний, запихнуть их обратно в темный чулан души. Через несколько минут в комнатку вернулся прежний Лохматый, который с удовольствием играл роль циничного оценщика имущества. Для него это был своего рода отдых после грязи, слежки и приказов Нюхача.

В дверь робко постучали и Лохматый резко открыл ее. Служанка держала в руках его чистые вещи и ботинки.

— Я видела, как вы ходили в сторону правого крыла и решила принести вам одежду. Вы, наверно, заблудились, когда искали кого-нибудь из слуг? —спросила девица, поднимая на него взгляд, такой… чистый, наивный.

— Да, свернул не туда и заплутал. Спасибо, — этот негодяй умел быть обаятельным. Он улыбнулся, забирая поклажу у зардевшейся служанки. — Мы с иноком Ираклием ранние пташки.

Лохматый не просто так это произнес. Хотел узнать, видела ли девица и служителя Братства.

— Вы на завтрак-то останетесь? А то инок ни слова не сказал и пошел прочь, —служанка махнула рукой. — В дождь.

— Он покинул дом? — искренне удивился Лохматый.

Девица кивнула и сказав, что у нее полно работы, ушла.

— Все интереснее и интереснее, —- хмыкнул мерзавец, прикрывая дверь. Завтрак ему никак нельзя было пропускать. Хотелось взглянуть на Горскую, чтобы удостовериться, что ему все причудилось. На этом свете он слишком много сделал зла, чтобы Творец позволил ему снова ощутить… Лохматый замер. Он боялся даже подумать, не то что произнести это слово. Настолько оно стало чужим для него.

Дуняша давно ушла из комнаты, а я все сидела у окна, остро чувствуя кожей лба холод стекла и тепло кулона на груди. Мокрое стекло искажало вид бора, превращая его в зеленое марево. Дождь постепенно затихал, и на небе уже виднелись просветы. Сколько всего произошло за несколько минут… Мой мир перевернулся. Осознание, что «Сердце Феникса» выбрало меня не просто так, жестокое обращение инока Ираклия… А ведь я считала всех служителей храмов близкими к Творцу, а значит, заботящимися о людях, неспособными нанести вред ни одному живому существу. И я ведь встречала таких. В нашем храме в Веретьеве батюшка Мефодий. Нет более доброго человека на свете. Прихожане к нему тянутся, идут за советом, идут даже просто постоять в центре храма, чтобы напитаться светом. В голове не укладывалось… Я взглянула на ладонь. Дуняша сказала, что инок покинул усадьбу. Тем лучше, не придется перевязывать руку… Было страшно. Теперь я понимала, что Ираклий устроил мне какую-то проверку, и я ее не прошла. Для него. А если бы прошла? Страшно было представить, что сделал бы инок. Мог он… убить меня? Папу? Слуг?

Я сжала виски. Проклятый «Черный Феникс» пробрался и в ряды духовенства. В прошлой жизни я не ездила в усадьбу в это время. Неужели эта поездка насторожила их? Меняла ли я будущее прямо сейчас? Если да, то дата пожара в мастерской может измениться. Раньше? Позже?

Пятнадцатого ноября вспыхнула папина мастерская. До этой даты почти две с половиной недели… Но теперь я должна быть начеку и присутствовать в мастерской каждый день. Мой взгляд метнулся к огню в камине. Если он мне не страшен… Я сжала плечи. Значит, могу войти в самое пекло и вытащить папу оттуда, когда артефакты защиты снова подведут.

«А потом? Ты же не думаешь, что Орден остановится?» — беспокойно спрашивал внутренний голос.

«Мы поедем в столицу и будем просить помощи у императора. У отца были влиятельные друзья в Мирограде. Они помогали мне первое время…» Я вспомнила отставного генерала Борисова. Возможно, благодаря именно ему«Черный Феникс» подобрался ко мне только через три года. . А может… я сама была виновата, потому что видела в каждом врага и практически перестала выходить в общество.

«Ты сама оттолкнула общество, забившись в свою скорлупу», — ехидно напомнил внутренний голос.

«Потому что я не слушала тех, кто говорил, что жизнь на этом не кончается», — ответила я, расправляя плечи. Когда решение принято, становится даже легче дышать. Теперь я поступлю мудрее — не пойду на открытый конфликт, а буду оберегать папу и в нужный момент преклоню колени, чтобы просить помощи. Потом я разберусь с наследством Каравелла… магией огня. Когда все утихнет, я снова приеду в усадьбу, и, возможно, тогда золотой феникс откроет проход. Я дотронулась до кулона — он был не просто теплым, а тихо пульсировал в такт моему сердцу, словно засыпающий зверь. «Успокоился», — усмехнулась я, и в этот момент солнце вышло из-за туч, тонким лезвием прорезав свинцовую пелену. Дождь прекратился, оставив после себя тишину, которую тут же разорвали первые птичьи трели. «Хороший знак…» — мелькнула мысль. Дверь комнаты открылась, и Дуняша пригласила на завтрак.

«Мало мне утренних происшествий, так еще Воронцова придется терпеть», — подумала я. От служанки не удалось скрыть мое разочарование, когда она сообщила о князе, укладывая мне волосы. «Орден решил обложить нас со всех сторон? Прислал инока, а теперь вот еще Воронцов…» Я вздохнула, а затем выпрямилась и покинула комнату.

Максим плохо спал. То ли мешал дождь, то ли слишком шумели артефакты, то ли странные шорохи в доме не давали уснуть, то ли мысли. Мир вокруг Горских сгущался, наполнялся тенями. И он, Максим, был одной из них. Мысль вызывала тошнотворный привкус. Он ненавидел эту игру. Ненавидел необходимость разыгрывать комедию, подбираться к людям, которые не сделали ему ничего плохого. Арсений Горский был гениальным мастером, а не преступником. А вот его дочь… загадка. Перед глазами пронеслись воспоминания: вальс с Алисой, мазурка, котильон и белая роза. Она так и осталась лежать в петлице сюртука.

Воронцов резко поднялся. Слуга принес чистые вещи и сапоги, и князь начал одеваться. Сегодня за завтраком ему предстояло продолжить свой фарс: быть внимательным, чуть насмешливым, очаровательным светским человеком. Попытаться растопить лед в глазах Алисы Горской.

В зеркале он смотрел на изящную маску князя Воронцова, за которой скрывалась усталая, изъеденная язвой мести пустота. Максим поправил воротник, пригладил непслушную прядь волос.

Когда он вышел в коридор, направляясь в столовую, где уже слышались тихие голоса и звон посуды, в груди упрямо тлел уголек стыда. И ненависти — не к Горским, а к самому себе. К тому, кем ему приходилось быть.

Максим вошел в просторное помещение легко, с той небрежной грацией, которая годами отрабатывалась в бальных залах и приемных. Комнату заливал неровный, пробивающийся сквозь остатки туч свет. Воздух был наполнен ароматами простой, сытной еды: дымком жареной колбасы, душистым паром от пузатого самовара, доносившимся с чайного столика. В серебряной подставке дымились вареные яйца, а рядом лежала горка свежего ржаного хлеба с хрустящей корочкой.

Князь окинул комнату внимательным взглядом, подмечая каждую деталь. За столом у окна сидел Арсений Горский, оживленно беседующий с кудрявым мужчиной в черном сюртуке, видимо, тем самым оценщиком имущества, Колчиным. Хозяин дома жестикулировал, увлеченный какой-то технической темой, его лицо светилось искренним интересом. Колчин же кивал, вставлял уточняющие вопросы и порой бросал внимательные взгляды на Алису.

Она сидела чуть поодаль, будто отгородившись от мужского разговора невидимой стеной. Ее фигура в светлом платье казалась хрупкой и одинокой на фоне темной мебели, а лицо необычайно бледным, почти фарфоровым, с синеватыми тенями под глазами, которые не скрыла бы даже самая искусная пудра. Максим отметил про себя: «Она не спала. Или видела кошмар».

— Князь Воронцов! — первым Максима заметил Горский, и его лицо озарилось приветливой улыбкой. — Присоединяйтесь, прошу.

— Благодарю, Арсений Петрович. Вы очень любезны, — Максим склонил голову и занял место напротив Алисы, поймав ее взгляд. — Доброе утро, Алиса Арсеньевна.

Горская холодно взглянула на него. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, а губы сжались в тонкую линию. «Почему она меня так… ненавидит? Именно ненавидит», — подумал Максим, ощущая странное волнение от этого противостояния.

— Доброе утро, ваше сиятельство. Решили прогуляться в провинцию? — Ее тон был вежливым, и в нем не было ни капли той робкой заинтересованности, которую князь пытался пробудить в девушке.

— Это еще один наш гость — Александр Викторович Колчин, — представил оценщика Горский, жестом указывая на кудрявого.

Мужчины обменялись приветствиями. «Хитрый тип», — сразу определил Максим. Колчин ему не понравился: в его взгляде чудилось что-то скользкое, а улыбка была слишком приторной.

Завтрак проходил в слегка натянутой атмосфере. Максим, делая вид, что увлечен жареной колбасой, наблюдал за происходящим в столовой. Алиса почти не разговаривала, притворяясь, что коротает время за чашкой чая, но от князя не укрылось, как она старается незаметно рассматривать Колчина. А когда оценщик, оживленно беседуя с мастером о ценах на медь, вдруг небрежно обернулся в сторону девушки, то Максим уловил, как Горская еле заметно вздрогнула. Взгляд Колчина, скользнувший по Алисе, был каким-то холодным, как у хищника.

— …да, Арсений Петрович, но позвольте поинтересоваться, — вдруг проговорил Колчин, и его тихий, вкрадчивый голос, казалось, на мгновение вытеснил из комнаты все остальные звуки. — Не хранятся ли у вас среди прочего семейные реликвии? Старые украшения, например? Если вы решите продать…

Максим увидел, как плечи Алисы напряженно застыли, а в глазах промелькнул… страх?«Она его боится», — беззвучно констатировал внутренний голос. Воронцов мгновенно насторожился. Он будто поправлял салфетку, а сам из-под бровей наблюдал за Колчиным: слишком безупречные для оценщика манеры, слишком прилипчивая улыбка. И эти глаза…

— У меня что-то разболелась голова, папенька. Пойду пройдусь, — и, задержав взгляд на Колчине, добавила: — Дождь закончился.

Когда Алиса вышла из столовой, Воронцов тоже поднялся.

— Составлю компанию Алисе Арсеньевне, прогуляюсь по вашей усадьбе, — и тоже покинул комнату.

Девушку князь догнал на крыльце. Она сразу как-то вся напряглась и, казалось, была готова раздраженно цокнуть, но лишь поджала губы, поправляя шляпку и застегивая верхнюю пуговицу на плаще.

— Могу я к вам присоединиться? — Максим лукаво улыбался, зная, что отказать ему Алиса не сможет. — И позвольте предложить вам руку.

Горская сжала губы еще сильнее, но пальцы в черной перчатке положила на протянутую руку.

Максим понизил голос:

— Вы сегодня кажетесь… нездоровой, Алиса Арсеньевна. Возможно, стоит послать слугу в ближайшую деревню?

Девушка взглянула на князя, и, если бы даже он сомневался, то теперь заметил точно — Горская его не выносит: столько в ее глазах было личной неприязни.

— Спасибо за заботу, я просто… не выспалась, — холодно произнесла Алиса.

Она вела его к саду по усыпанной гравием дорожке, которая вилась между клумб с увядающими осенними цветами. С двух сторон росли рябины, радуя взгляд алыми гроздьями. Птицы весело щебетали, радуясь солнцу, и их трели разносились по всей усадьбе, создавая атмосферу умиротворения.

Максим вздохнул полной грудью прохладный воздух, наполненный ароматами осени, и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь моментом… Пора было поговорить начистоту и выяснить — почему Горская его ненавидит и чем ее так напугал Колчин.

Проклятый Воронцов! Он словно издевался надо мной. Спокойный такой, мило улыбается, решил составить компанию. А нужна ли мне его компания? Мне вот с отцом нужно поговорить, выяснить, что он знает о маминой семье Каравелла, откуда золотой феникс в подвале. А Орден как воронье налетел на усадьбу.

Инок ушел. Наверняка отправился с докладом… обо мне. Теперь надо быть осторожней. Орден подбирается все ближе и… Колчин — якобы оценщик. Но я сразу узнала в нем кудрявого незнакомца, с которым столкнулась на балу княгини. Того, на чьем галстуке красовалась булавка с черным фениксом. Опасный тип, как и инок. Зачем его прислали?

— Алиса Арсеньевна, я хотел бы с вами серьезно поговорить, — спокойный голос Воронцова вывел меня из задумчивости.

Мы остановились, и я убрала руку с его руки, сжала пальцы за спиной, стараясь унять дрожь от гнева, который нахлынул волной.

— О чем же? Разве у нас есть общие темы, ваше сиятельство? — я старалась держаться холодно, ничем не выдавая своего отношения, но Воронцов был настырным. Слегка прищурил зеленые глаза, и все… теперь точно не отстанет.

— Оказывается, есть, — усмехнулся князь. — Мы с вами раньше разве встречались, Алиса Арсеньевна? Я бы запомнил. А так не пойму, что я сделал или, возможно, вас могли задеть какие-то мои слова.

— О чем вы? — нахмурилась я, пытаясь скрыть свое недоумение. Я не ожидала, что он станет в открытую выяснять отношения.

— Вы холодно разговариваете со мной. Я это заметил еще на балу у княгини Орловой, — Максим смотрел с легкой улыбкой.

Подул ветер, и несколько багряных листьев рябины закружились в медленном танце, падая на землю. Солгу — Воронцов сразу поймет, и прицепится еще больше. Скажу полуправду — может, отстанет.

— Я буду с вами честна, — я выпрямилась и гордо приподняла подбородок. — Но и вас прошу быть со мной честным. Дело в том, что император для защиты папиной мастерской прислал артефакты. Вы их осмотрели и сказали, что они хорошо работают.

— Все верно, Алиса Арсеньевна. Я уже дважды проверял и планирую в ближайшие дни посетить мастерскую, — Воронцов смахнул с плеча опавший лист, и в этом жесте было что-то почти небрежное, что еще больше разозлило меня.

Я решилась. Пусть Орден знает, что у нас все под контролем.

— Я тоже спускалась в подвал и видела артефакты, — произнесла я, наблюдая за реакцией князя. В его глазах мелькнуло удивление.

— Вы?!

Не ожидал. Ну, конечно, восемнадцатилетняя барышня, по его мнению, увлечена другими делами: нарядами, танцами, встречами с подружками. Все это и правда когда-то занимало мои мысли.

— И могу с уверенностью сказать, что артефакты заряжены наполовину. И разрядка идет быстрее, чем должна. А это означает, что в любой момент папина мастерская может остаться без защиты, — жестко выдала я. — Как проверяющий, вы первый должны были сообщить обо всемотцу, но вы… промолчали. И дальше молчите, только ездите в Веретьево для галочки.

Грубо? Да! Жестко? Да! Хотел узнать правду, Максим Сергеевич? Пожалуйста.

Легкая усмешка застыла на его губах, а затем вовсе исчезла. Зеленые глаза, прищурившиеся от внезапного интереса, стали пронзительными и холодными. Казалось, даже в его осанке что-то изменилось — спина выпрямилась, плечи расправились. Теперь передо мной был не спутник на прогулке, а князь Воронцов.

— Приятно удивлен вашей осведомленностью, Алиса Арсеньевна. И, должен признать, несколько озадачен столь… прямым выводом. Позвольте оправдаться. Я поэтому так часто езжу к вам, чтобы не пропустить момент разрядки артефактов и вовремя заказать другие. Заряженные императорские артефакты со склада в Мирограде проще привезти. Ждать, пока их подпитают — терять время. А почему молчал? Не хотел лишний раз расстраивать и отвлекать мастера Горского от задания императора.

«Хитер. Проклятый лгун!» — не унимался мой внутренний голос. Внешне же я старалась сохранить хладнокровие. Ветер закрутил опавшую листву вокруг наших ног. В глазах князя появилась та самая холодная внимательность, которую я видела на балу.

— Я вам не враг, — тихо произнес Воронцов. — Мы с вами находимся по одну сторону баррикад.

— И почему я должна вам верить? — так же тихо спросила я.

Проведенное в тюрьме время слишком четко отпечаталось в моей памяти. Так и хотелось крикнуть князю: «Ты обвинил меня в убийстве отца и в поджогах других мастерских!»… Я замерла. После того как папа погиб, прошла волна поджогов по всей стране, но уже без жертв. Воронцова назначили расследовать эти дела, и он даже кого-то нашел… Надо вспомнить имена. Я ведь читала в газетах… Позже император повысил князя до прокурора, а сам велел Императорскому техническому обществу создать специальную комиссию. Если замена артефактов и планировалась, то теперь все было строго засекречено.

— Разве я дал повод? Наоборот, я пытаюсь помочь вашему отцу найти честных поставщиков и отбиться от назойливых инспекций, — Воронцов внимательно поглядывал на меня.

Неужели отец рассказал ему про Фролова? — подумала я и произнесла вслух:

— С этой проблемой мы справимся сами, — я отвечала осторожно, боясь сказать лишнего. И, решив прощупать почву, добавила. — Скажите, вы слышали что-нибудь о некоем… обществе, которое ищет покровителей среди знати? Говорят, они собирают древности, изучают забытые рукописи. Модное увлечение или нечто более серьезное?

В глазах Максима блеснул интерес:

— Подобные кружки, увы, не редкость. Чаще всего это салонная игра для пресыщенных умов. Иногда — прикрытие для финансовых махинаций. Почему вы спрашиваете, Алиса Арсеньевна? Ваш отец получал подобные… предложения?

— Отец интересуется только металлом и шестернями. Но я слышала, они весьма настойчивы в поиске влиятельных благодетелей. Вашего друга, графа Чернышова, например, будто бы пытались заинтересовать.

Теперь его реакция была мгновенной и живой — легкое, но искреннее беспокойство друга.

— Александра Дмитриевича? Откуда такие сведения? — Его брови слегка поползли вверх.

— В свете болтают разное, — уклонилась я. Выдавать Лилию я не собиралась, а вот поговорить с подругой стоило, чтобы узнать, как все прошло. — Вы не сталкивались с подобным в своей практике? С организацией, которая… манит людей высокими идеями, а затем затягивает в трясину?

Воронцов посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Ветер трепал его темные волосы.

— В моей практике, — произнес князь наконец, тщательно подбирая слова, — был один печальный случай. Молодой человек из очень хорошей семьи. Мечтатель. Увлекся подобными… эзотерическими изысканиями. Искал высший смысл. Кончилось все трагически. Официально — несчастный случай на охоте. Но осталось слишком много вопросов. Организация, замешанная в этой истории, растворилась в тумане. У нее, видимо, длинные руки и хорошая защита.

Максим говорил ровно, но в слове «трагически» и в слишком уж гладкой фразе «растворилась в тумане» слышалось что-то личное. Я вдруг вспомнила столичный парк, где мы гуляли с князем, тогда я рассказала ему, что рано потеряла маму и мне так жаль, что я почти не помню ее. Максим ответил откровенностью на откровенность и поведал, что его старший брат Александр погиб при неясных обстоятельствах. Он называл брата… мечтателем. Воронцов использовал это слово тогда и повторил сейчас. Щемящее чувство догадки сжало мне горло. Он не назвал имени организации, но я поняла — «Черный Феникс», и князь… Он все знал.

— И вы… не продолжили расследование? — тихо спросила я.

— Расследование уперлось в глухую стену, — голос Воронцова стал сухим и безжизненным. — Такую, что и лбом не пробить. Ее нужно либо обойти, либо дождаться, когда в ней сама собой появится трещина. Я бы на вашем месте, Алиса Арсеньевна, держался от любых проповедников «высоких идей» подальше.

В его тоне не было ни ярости, ни призыва к мести. Лишь холодная, выверенная констатация факта: враг силен, неприкосновенен и живет по своим законам. Именно это и было страшнее всего.

Князь остановился. Ветер игриво приподнял полы моего плаща, разметав опавшие листья в стороны.

— Могу я все же узнать, откуда вы получили информацию о Чернышове? — Воронцов нахмурился.

«Не нравится, когда все идет не так, как ты задумал?» — подумала я, а вслух произнесла:

— Вы же не рассказываете о своих источниках, вот и я не стану. Это может быть небезопасно.

Он кивнул, не отрицая.

— Алиса Арсеньевна, предлагаю вам сделку. Временный союз, основанный на общей цели. Обмен информацией, а также помощь в определенных делах.

Воронцов вербует меня? Интересно.

— Я знаю, что у вашего отца уже есть трудности, хм… и неизвестно, какие трудности возникнут дальше. Я готов вам помочь ради вашей «помощи».

Это было честно. Откровенно цинично и потому — возможно, искренне.

— А если я решу, что мой путь — справиться в одиночку? — бросила я с вызовом.

Воронцов чуть склонил голову набок, и в уголке его губ снова дрогнул тот самый, едва уловимый, раздражающий полунамек на улыбку.

— Тогда, Алиса Арсеньевна, я буду с интересом наблюдать за вашими успехами. И сожалеть, что вы не приняли руку человека, который тоже хочет спасти то, что ему дорого. И, возможно, — отыскать свою долю правды в пепле прошлого. Подумайте.

Что это? Попытка сблизиться со мной по заданию Ордена? Теперь, после всего услышанного, я сомневалась в этом. Меня разрывали противоречивые чувства. Каким бы подлецом он ни был — служить убийцам брата? Нет, Воронцов на подобное не способен.

«А может, ты слишком хорошо о нем думаешь? Вспомни, как он поступил с тобой», — ехидно напомнил внутренний голос.

Перед глазами возник кабинет прокурора в тюрьме, обсидиановый нож, которым я якобы убила отца, и яростные глаза бывшего жениха.

Может, стоит подпустить Воронцова поближе. Не зря же говорят, что врагов надо держать рядом. Сразу отвечать согласием нельзя, слишком подозрительно.

— Я подумаю, — и я склонила голову, когда ветер неожиданно яростно ударил в лицо. Он словно предупреждал меня: «Одумайся!»

— И если мы с вами начали говорить откровенно, — Воронцов свернул с тропы, ведущей к саду, и теперь мы направлялись к озеру, — что вам сделал Колчин?

Такого вопроса я не ожидала и даже остановилась в замешательстве.

— Вы так смотрели на него… словно ненавидите и боитесь одновременно, — ошарашил меня князь.

«Если он это заметил, значит, и лжеоценщик мог».

— Ничего, просто мне… неприятен этот человек. Он не виноват, я оценщиков всегда недолюбливала, — я понимала, что это глупый ответ. Но раскрывать карты и говорить, что Колчин из Ордена я не хотела. Потому что тогда, скорее всего, подошлют другого, а я не буду знать, кого. Надо быть осторожней, сдерживать эмоции, иначе вся моя игра развалится, как карточный домик. — Я надеюсь, что пока мы с вами на прогулке, Колчин покинет усадьбу.

Не знаю, удовлетворил ли мой ответ Воронцова или нет. Вот кто отлично играл свою роль. Ни одной эмоции на лице, только внимательный взгляд скользнул по мне.

Мы вышли на берег озера. Ветер несся над свинцовой гладью, начиная волновать ее у самого берега. Она показалась мне огромным, тусклым зеркалом, отражающим наше шаткое перемирие.

— Колчин покинет усадьбу, — вдруг сказал князь. — Я прослежу.

Ветер уносил его слова над водой. Я молчала, чувствуя, как от спокойной уверенности Воронцова по коже бегут мурашки. Он говорил так… убедительно, что сомневаться не приходилось.

—Зачем вам это? — спросила я, не в силах сдержаться. — Может, это всего лишь моя… прихоть.

— Не думаю, — возразил Максим. — На вас непохоже, чтобы вы так решили из-за простого каприза.

Князь смотрел слишком пристально. Слишком настойчиво. И сердце забилось сильнее от волнения. «Почему ты предал меня?» — с горечью подумала я, вспоминая наши прежние прогулки. Воронцов редко приезжал в Веретьево, это я в основном находила предлоги, чтобы составлять компанию отцу в поездках в Мироград. Влюбленная, я не замечала ничего, а разрыв помолвки после смерти папы явно говорил, что князь хотел жениться, чтобы поправить свое финансовое положение. Почему же сейчас я отчетливо вижу интерес в его глазах? Притворство? Нет, так сыграть невозможно. Обмануть восемнадцатилетнюю Алису — да, но не меня. Теперь уже не меня.

Ответить князю я не успела. Нас окликнули, и я увидела… Колчина. Лжеоценщик приближался.

— Как раз вас искал — поблагодарить за гостеприимство и проститься. Дождь закончился и до обеда точно не соберется. — Он остановился, и его светлые, цепкие глаза скользнули с Воронцова на меня. Взгляд был быстрым, оценивающим, на мне он задержался дольше. Я еще в столовой заметила, как изучающе лже-Колчин посматривал на меня и особенно на мою правую руку. Тогда я подумала, что зря не сделала повязку… Но откуда я могла знать, что инок и этот мерзавец были в одной лодке.

Я невольно отступила на шаг, почувствовав, как «Сердце Феникса» замерло, а затем тревожно запульсировало. «Он знает. Или подозревает», — пронеслось в голове. Перед глазами встал взгляд инока Ираклия в полумраке коридора, его пальцы, сжимающие мое запястье, и тот жуткий, всепоглощающий жар, что вырвался из меня в ответ на пламя свечи.

— Рад, что погода наладилась, — вежливо, но без тепла ответил Воронцов, сделав легкий шаг вперед, будто ненароком заслонив меня от Колчина. — Желаю вам благополучно добраться до Мирограда, Александр Викторович.

— Благодарю, ваше сиятельство, — Колчин перевел взгляд с Воронцова на меня, и его губы растянулись в улыбке. — А вам, Алиса Арсеньевна, желаю поправляться. Выглядите вы… утомленной. Осенняя погода — самая коварная. Кажется, всего лишь легкий озноб, а к вечеру — горячка и бред.

— Спасибо за вашу заботу, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипловато. — Я крепкого здоровья. Просто не выспалась. Дом… навевает воспоминания.

Колчин кивнул, еще раз скользнул по мне тем самым проницательным взглядом, поклонился и, развернувшись, зашагал прочь по гравийной дорожке, ведущей к дому. Его фигура в темном плаще быстро растворилась среди огненных красок осеннего сада.

Когда он скрылся из виду, я невольно выдохнула: напряжение немного спало. Но тревога, глухая и настойчивая, осталась. Он мог спокойно уехать, и не прощаясь со мной… и Воронцовым. Ветер, до того игравший листвой, на мгновение стих, и воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким карканьем вороны и мерным плеском воды у берега.

— Он что-то искал, — тихо произнес Воронцов, не глядя на меня. Князь смотрел вслед удаляющемуся Колчину. — И, кажется, нашел. Что ему от вас нужно, Алиса Арсеньевна?

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Ложь вертелась на языке, готовая сорваться: «Ничего, просто неприятный человек». Но глаза Воронцова остановили меня. В них не было привычной насмешливой искорки, не было и подозрительности следователя, а лишь… усталость.

— Не знаю, — я пожала плечами; жест вышел беспомощным. Не могла же я выложить ему все: что этот «оценщик» — пешка «Черного Феникса», что они хотят поджечь папину мастерскую и, возможно, причастны к смерти брата Максима. Что у меня на шее висит артефакт, пробуждающий во мне нечто такое, от чего самой становится страшно. Какая была бы реакция у князя? Он счел бы меня сумасшедшей?

В глазах Максима не было ни насмешки, ни недоверия.

— Такие, как он, не появляются просто так. Они приходят за чем-то конкретным. И уходят, только когда получают ответ или… когда ответ им больше не нужен.

Князь сделал паузу, давая мне время обдумать его слова. Но я и так все понимала. Ветер снова зашевелился, принеся с озера запах сырой водоросли и прелых листьев.

— Вы сказали, что подумаете о моем предложении, — продолжал Воронцов. — Я считаю, что у вас теперь есть более веская причина дать мне положительный ответ. Вы в центре чьей-то игры, Алиса Арсеньевна.

Ха, я и так это знала. И Воронцов — один из игроков. Враги были везде: в рясах, в дорогих сюртуках, в тени аллей. Я, со своим знанием будущего и тайной, которую сама до конца не понимала, металась между ними, как мышь в лабиринте.

— Что вы предлагаете? Конкретно, — спросила я, отбросив колебания. Голос прозвучал жестче, чем я планировала. Интересно, насколько далеко он готов зайти в своем желании «помочь». И какую цену назначит.

Воронцов, казалось, ждал этого вопроса.

— Во-первых, информацию, — начал перечислять он. — Я узнаю, кто такой Колчин на самом деле. Есть ли такая фамилия в реестрах оценщиков, откуда он родом, с кем связан. Куда и к кому он отправится после усадьбы. Во-вторых, защиту. Пока — символическую, но в Мирограде у меня есть несколько проверенных людей. Они могут ненавязчиво присмотреть за вашим отцом, когда он поедет искать новых поставщиков.

Он помолчал, глядя на меня, оценивая эффект.

— Взамен я прошу вас быть моими глазами и ушами в Веретьево. Рассказывать о странных визитерах, о давлении на отца, о любых мелочах, которые покажутся вам подозрительными. И об этом… Ордене. Если вы или ваши знакомые столкнетесь с ним снова. Любая деталь может быть важна.

Зачем ему моя помощь? После утреннего происшествия голова еще шла кругом. … Князь вовсе не добряк, он преследует свою цель… Месть за брата? Я могу его понять… Но если я соглашусь, то выдвину свое требование.

— Ладно, — тихо сказала я. — Но мне нужен… доступ. К столичным архивам, к древним фолиантам, которые не хранятся в городских библиотеках.

«Сердце Феникса» на груди слабо теплилось, будто одобряя мое решение.

— Условия приняты, — Воронцов слегка склонил голову. В его голосе не было удивления, лишь… уважение? Он увидел во мне не просто испуганную барышню, а человека со своей, серьезной целью. — Доступ к архивам… это сложнее. Но возможно. У меня есть знакомства среди старых семей, некоторых чиновников от науки. Я узнаю.

Внезапно ветер подул сильнее. Он закрутил опавшие листья в вихрь, завыл в голых ветвях ив, нависших над водой, и принес с собой пронизывающую влажную прохладу, от которой я невольно вздрогнула и, ежась, втянула голову в плечи.

— А теперь, Алиса Арсеньевна, ступайте лучше в дом, вы действительно бледны. — Воронцов говорил тоном, не терпящим возражений. — А я пройдусь еще.

Я кивнула. Спорить не было ни сил, ни желания. В голове гудело, тело ломило от напряжения и бессонной ночи. А главное, появилась отличная возможность побеседовать с папой наедине, и, подобрав полы платья, я заторопилась по дорожке обратно.

Прежде чем скрыться за поворотом, ведущим к саду, я оглянулась. Воронцов стоял на берегу озера: высокая, одинокая фигура на фоне свинцовой воды. Ветер яростно трепал полы его длинного дорожного плаща и темные пряди волос, выбившиеся из-под цилиндра. Взгляд князя был прикован к дальнему берегу. А я невольно подумала, что игра стала сложнее в сотню раз.

Отец сидел в кабинете. Он смотрел в окно на сад, освещенный солнечными лучами, которые упрямо пробивались сквозь серые тучи; его взгляд был пустым и далеким. Прямо перед ним на столе лежал раскрытый семейный альбом. Когда я вошла, папа вздрогнул и обернулся. Увидев меня, он с грустью улыбнулся.

— Как погуляла, Алиса?

— Хорошо, папенька. Воздух такой свежий… Голова прошла, — я подошла к камину, инстинктивно пряча правую руку в складках платья. Ладонь не болела, но странное, смущающее тепло все еще жило под кожей. «Сердце Феникса» молчало, притихшее, умиротворенное.

— А князь? Вернулся с тобой? — спросил папа, и в его голосе прозвучало отцовское беспокойство.

— Максим Сергеевич остался еще прогуляться. Он… оказался интересным собеседником, — я выбрала слово осторожно, садясь в кресло напротив. Мне нужно было заговорить. Сейчас. Пока мы одни. — Папа, я хотела спросить кое-что… о маме.

Отец тяжело вздохнул; этот разговор его не радовал.

— Ты стремилась приехать в усадьбу не просто так. Верно? — Теперь он внимательно наблюдал за мной. Что отец мог знать о маминой семье?

— Да, — тихо сказала я. Мне нужны были его ответы, чтобы разобраться во всем, наконец-то понять… — Что ты знаешь о роде Каравелла и о том, кем была мама?

Отец внезапно поднялся, подошел к закрытому окну и, чуть помедлив, повернулся. Он сжал челюсти с такой силой, что губы превратились в тонкую нить, а желваки ходили ходуном. Он долго смотрел на меня, и в его взгляде видна была борьба. Наконец, будто приняв решение, от которого зависит вся его жизнь, он тяжело вздохнул.

— Елена была… прекрасной, умной… — отец замолчал, ему было тяжело говорить о маме даже спустя столько лет. — И да. Я знал, что ее семья — не простые ювелиры. Что у них были… старые секреты. Древние ритуалы. Елена называла их «памятью крови». Тогда я думал, это просто красивые слова для семейных преданий. Когда пропал Марк… твой дядя Марк, Елена очень страдала, и я… не видел ничего опасного в том, что она водила тебя в подвал, где находился, как она говорила, храм их семьи. В тот день, когда случился пожар, я был в столице, и ты… со мной. До сих пор мне страшно представить, что я мог потерять вас обеих, если бы оставил тебя дома…

— Папа, — я поспешила к нему, чтобы обнять. Поддержать. — Тот пожар. Взрыв. Разве это был несчастный случай?

Напряженная тишина застыла в кабинете. Даже артефакты в стенах, казалось, притихли. Отец смотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не отцовскую любовь, а смятение взрослого мужчины.

— Нет, — выдохнул он наконец. — Было проведено расследование, и виновных никто не обнаружил. Но Елена столько раз спускалась в подвал… и уверяла меня, что там безопасно. К тому же… огонь, он не мог… просто не мог причинить ей… вред.

У меня перехватило дыхание. Я взглянула на папу, он пристально смотрел на меня. Если он знал мамину тайну, значит, поймет меня, когда я расскажу ему.

— А почему… почему ты молчал? Почему не рассказал следователям?

— Что я мог сказать? — в голосе отца ощущалась усталость и бессилие. — Что моя жена не могла сгореть? Меня сочли бы сумасшедшим. А тебя… — отец с тревогой взглянул на меня. — Я боялся, да и сейчас… боюсь, что наследие Каравелла перейдет к тебе.

— Папа… я теперь тоже не боюсь… огня, — прошептала я, и тут же отцовские пальцы до боли впились в мои плечи.

— Молчи, — так же шепотом сказал он. — Никому ни слова…

Отец больше не скрывал своего страха. Он ощупывал мои плечи, руки, лицо. Его пальцы дрожали, а мне так хотелось успокоить папу. Сказать, что моя тайна сохранена.

— Никто не знает, — тихо произнесла я. Отец кивнул.

— Хорошо. Если бы Елена была жива… Дочка, не вздумай больше приближаться к огню, — ужас в его глазах был направлен не на меня, а на мою… безопасность. — Каравелла не просто так скрывали эту способность. Твоя мама… думала, что все закончилось, и порой слишком открыто вела себя в усадьбе. Да и Марк… держался вызывающе. Он был неплохим человеком, но вся эта таинственность раздражала его. Марк считал, что миру пора узнать, на что способны Каравелла. Он поехал в столицу и… пропал без вести. Елена затаилась. Мы сыграли свадьбу, и вроде все успокоилось. Родилась ты…, а потом случился пожар. Алиса, ты — все, что у меня осталось.

Голос отца дрогнул, а в глазах блеснули слезы.

— Когда я приехал в усадьбу, когда… узнал, то сторож Василий принес мне обгоревший дневник Елены. Это все, что осталось от нее, и фотографии… Я дневник не читал, помню, как открыл, увидел ее почерк и не… смог. Слишком было больно. Потом, помню, еще ко мне инок подходил… он останавливался в усадьбе… Помогал разгребать завалы после взрыва. Спрашивал, сохранилось ли что-нибудь от Елены — записи, семейные реликвии… комнаты Елены находились в правом крыле, ничего не осталось, а вот дневник… Я ему не отдал. Скрыл от него последнюю память о ней.

Инок? Орден Черного Феникса был здесь. Давно, когда случился взрыв. А может… страшно было подумать… Выходит, и я теперь в опасности.

— Василий поклялся никому не рассказывать о дневнике Елены. Он был верен семье Каравелла, с малолетства у них работал. Я уверен в нем, поэтому о дневнике никто из чужих не знает.

— Что с ним стало? И откуда появился… Никифор? — спросила я.

— Сердечный приступ. Василий был немолод, а Никифора посоветовал Григорий Львович. Нынешний сторож тоже из Казакова. Грише я доверяю как себе.

— И еще… папа, я хочу, чтобы ты знал… об иноке Ираклии, — я раздумывала, рассказывать обо всем или лучше промолчать, но сейчас, поняв, что отец знает тайну Каравелла, решила… открыться. Не во всем.

Возможно, позже я расскажу о кулоне, костре, Воронцове и о том, как перенеслась на три года назад. Как же все-таки хорошо, когда есть человек, которому можно все рассказать. Я столько всего держала внутри… Находясь постоянно в напряжении, всюду видя заговор. Так можно постепенно сойти с ума. Слова полились потоком, который я так долго сдерживала.

Я рассказывала о маме, золотом фениксе. О том, как спустилась ранним утром в подвал, как у меня ничего не вышло, а потом инок Ираклий обжег свечой мою ладонь.

— Ничего, — я показала ее папе. — Когда я вернулась в комнату, то набралась смелости и поднесла руку к огню в камине. Боль была, но не такая острая.

Отец смотрел на меня, и паника в его глазах стала уступать место другому чувству — горькому, страшному пониманию.

— Я до последнего надеялся, что кровь Горских смогла пересилить кровь Каравелла. Инок, значит, — папа нахмурился. — Мне сложно осознать, что служители Церкви несут угрозу.

— Не все, только те…

В дверь кабинета несмело постучали. Дуняша предупредила, что князь вернулся.

— Пригласи его сюда и принеси нам чай, — велел отец, а после тихо спросил. — Воронцов, он тоже… один из них?

Сердце екнуло. Вот он — момент выбора. Солгать, чтобы уберечь хрупкий союз? Или рискнуть, открыв часть правды?

— Нет. Он пытается докопаться до правды о смерти брата, не верит, что это был несчастный случай. Думаю… ему можно доверять. Пока.

Сейчас отец выглядел немного растерянным. Все его попытки построить безопасный мир для дочери рассыпались в прах за одно утро.

— Я хотел попросить князя присмотреть за тобой, пока я буду в отъезде, — он вздохнул. — Неизвестно, насколько затянется поездка и получится ли вообще найти поставщиков в Мирограде, — уже тише закончил он.

Дверь открылась, пропуская Воронцова. Его взгляд быстро скользнул с моего взволнованного лица на суровое лицо отца. В воздухе витало напряжение, и князь, кажется, мгновенно его уловил.

— Простите, что прерываю, — произнес он с обычной светской учтивостью, но в его глазах читалась настороженность. — Кажется… я не вовремя.

— Вовремя, Максим Сергеевич, как раз вовремя, — отец сделал усилие над собой, и его голос вновь обрел деловую твердость, хотя тень тревоги не покидала его взгляда. — Присаживайтесь. Мы как раз обсуждали… текущие дела. И я хотел вас попросить об одолжении.

В кабинет вошла Дуняша с подносом. Когда она удалилась, отец устроился в кресле за столом, Воронцов — напротив, а я присела на стул рядом с окном. Аромат травяного чая распространился по кабинету. И каждый из нас с удовольствием вдохнул этот запах, прежде чем сделать глоток.

— Так о чем вы хотели меня попросить? — Воронцов застыл в ожидании с полуулыбкой. Его взгляд скользнул по мне, застывшей с чашкой в руках, а после снова вернулся к отцу.

— Я планирую с моим помощником Сахаровым поехать на днях в Мироград. Мастерская останется под присмотром подмастерья… Понимаете, в защите императорских артефактов я не сомневаюсь, но… Не могли бы вы рекомендовать несколько надежных, проверенных людей — отставных гвардейцев или бывших солдат — для ночного дежурства в мастерской? Я буду платить им исправно.

Просьба отца оказалась для меня неожиданной. Итак… будущее менялось, причем стремительнее, чем я думала.

Воронцов медленно выпрямился в кресле.

— Такие люди есть, — без колебаний ответил он ровно. — Не гвардейцы в парадном мундире, но те, кто помнит, что такое долг и дисциплина. Я дам вам два имени. Они будут в мастерской, когда вы попросите.

«Я тоже пригляжу», — подумала я. Пока папа будет в столице, мы с Вовкой понаблюдаем за артефактами. А еще очень хотелось перехитрить Фролова, чтобы он с нас больше не получил ни копейки.

Затем мы вернулись к светской беседе и спустились в гостиную, где папа попросил меня сыграть на фортепиано. И я невольно отвлеклась от всех тягостных дум о наследии, иноке и Ордене, позволив себе на пару часов стать той беспечной девушкой, какой была в восемнадцать лет в прошлой жизни.

Обед тоже прошел в приятной обстановке. Воронцов шутил, вспоминая детские шалости. Я рассказывала о своих, приводя отца в притворный ужас. За окном светило осеннее солнце, и мы с удовольствием пошли прогуляться по усадьбе. Я с какой-то немой жадностью разглядывала сад и липовую аллею. Дышала прохладным воздухом с оттенками осени.

Заметив, как папа стал печальным, провалившись в воспоминания, я стала отвлекать его, спрашивая о работе. И он с энтузиазмом начал рассказывать о новой разработке — регуляторе давления. Максим очень заинтересовался этим изобретением и засыпал отца вопросами, а я тихо радовалась, что папа перестал грустить.

Говорят, время лечит… Нет, боль не притупляется, мы просто учимся жить с ней, поэтому перестаем замечать. Только в груди болезненно сжимается сердце, напоминая о потере. Каждый борется с болью по-своему. Кто-то, как мой отец, убегает… Считая, что если будет меньше напоминаний, то меньше боли. А я… спрятала воспоминания глубоко в сердце и стала жить так, словно дорогого человека никогда и не было рядом. Время не лечит. У каждого свой способ просто выжить после потери.

Вечер застал нас у подножия холма, на котором стояла старая каменная часовня — родовая усыпальница Каравелла. Солнце, уже низкое, пробивалось сквозь прорехи в тучах, отливая холодным золотом на мокрых гранитных плитах. Отец шел впереди, его плечи были напряжены, но я не просила… папа сам захотел показать мне это место. Воронцов следовал чуть позади за мной, его присутствие было ненавязчивым, но ощутимым, как тихий страж. Я шла между ними, и «Сердце Феникса» на груди дышало ровным, спокойным теплом, согревая кожу.

Отец остановился перед массивной дубовой дверью, окованной почерневшим от времени железом. Он достал из кармана жилетки связку старинных ключей, выбрал один… длинный, и с усилием вставил его в замок. Скрип железа противно раздался в вечерней тишине, отдаваясь эхом в пустом пространстве вокруг часовни.

— Сюда давно никто не заходил, — тихо сказал отец, толкая дверь. Она поддалась неохотно, с протяжным стоном. — После Елены… я не мог. Но сегодня решил… надо почтить память.

Я была с ним согласна. Мы вошли внутрь. Воздух был неподвижным, холодным и пах сыростью, камнем и тлением — не гнилью, а благородным тлением веков, как в глубине старых библиотек. Свет из узких витражных окон, забитых пылью и паутиной, падал косыми, разноцветными лучами, в которых плясали мириады пылинок. Вдоль стен стояли саркофаги и надгробия из темного мрамора и песчаника, с выцветшими гербами и полустертыми надписями.

Отец медленно прошел между рядами, его пальцы скользнули по резной крышке одного из саркофагов.

— Вот здесь покоится твой прадед, Лука Каравелла, — его голос, приглушенный сводами, звучал как исповедь. — Тот самый ювелир, чьим искусством восхищалась даже императрица. Он выкупил «Каменную Розу» не только за деньги, Алиса. Говорят, он выполнил для одного вельможи тайный заказ — не просто украшение, а некий артефакт, который спас жизнь его сыну. В награду ему не только заплатили золотом, но и… закрыли глаза на некоторые особенности его рода. Дали возможность укрыться здесь, подальше от столичных глаз.

Он перешел к следующему, более скромному надгробию.

— Его супруга, Анна, твоя прабабка. Урожденная Волынская, из обедневшей ветви этой дворянской семьи. Она была женщиной невероятной силы духа. После смерти Луки именно она сохранила ювелирную мастерскую.

Я почувствовала, как Воронцов за моей спиной замер, а потом услышала его голос:

— Волынские… — с удивлением произнес князь. В тусклом свете усыпальницы его лицо казалось резче, тени подчеркивали высокие скулы и жесткую линию рта.

— Волынские, — повторил он. — Я сталкивался с этой фамилией в архивах, когда изучал старые дела дворянских семей по просьбе одного из своих клиентов… и позже, уже по своему… делу. Древний род, старше многих нынешних княжеских фамилий. Но не из-за богатства или земель они были известны.

Воронцов приблизился к надгробию, словно пытаясь прочесть полустертую надпись.

— Их владения когда-то находились на границе с так называемыми «Молчаливыми Пустошами». Легенды гласят, что Волынские были не просто землевладельцами. Они были хранителями границ. Для этого им даровались особые… привилегии. И знания.

Отец внимательно смотрел на князя.

— Знания? Какие?

— Знания о камнях, — четко произнес Воронцов. — О вулканических породах, в особенности об обсидиане. В семейных хрониках, которые мне удалось мельком увидеть, упоминалось, что Волынские веками собирали и изучали редкие образцы черного стекла, добываемого в предгорьях Урала. Считалось, что именно их предок, дружинник по имени Вольга, первым обнаружил свойство этого камня… поглощать или отражать определенные виды магической энергии.

Я невольно коснулась «Сердца Феникса». Камень в его оправе был теплым, живым.

— То есть… бабка Анна могла знать о том, как обращаться с артефактами? — тихо спросила я.

— Более того, — Воронцов повернулся ко мне. — Есть скупые записи о том, что последние Волынские, уже обедневшие, но не утратившие знаний, служили при дворе в качестве экспертов по минералогии и… безопасности. Они проверяли подношения из дальних провинций, оценивали драгоценные камни в короне, консультировали по вопросам защиты от магических угроз. Но их род стремительно угасал. Мужская линия пресеклась еще при императрице. Анна Волынская, вышедшая за Луку Каравелла, была одной из последних.

Отец тяжело вздохнул.

— Жаль, что род угас. Их знания могли бы сейчас очень пригодиться.

«Сердце Феникса» под платьем вдруг слабо дрогнуло, как бы отзываясь на папины слова. Не жаром, а ровной, глубокой пульсацией, напоминающей биение сердца.

— А это, — отец остановился у двойного надгробия из белого мрамора, более нового, — твои дед и бабка. Петр Каравелла и Софья Усоцкая. Петр был уже не столь искусным ювелиром, как Лука, но блестящим коммерсантом. Он наладил поставки ювелирных изделий по всей стране и добился контракта с императорской семьей.

В отцовых глазах отразилась неприкрытая боль.

— Софья, твоя бабушка, Алиса… была женщиной глубоко религиозной. Мы с ней… ладили. Она часто ездила в Мироград, чтобы встречаться с епископом и другими важными представителями духовенства. Петр умер скоропостижно, от болезни, которую лекари не смогли определить. Софья пережила его ненадолго. Ушла тихо, будто уснула.

Я задержалась у надгробия бабушки, невольно раздумывая: «Неужели она пыталась договориться с „Черным Фениксом“, чтобы они отстали от Каравелла? Или… благодаря ей род долго не трогали?»

Папа подвел нас к дальней стене часовни, где в нише стоял не саркофаг, а невысокий пьедестал из черного камня. На нем находилась одна-единственная мраморная плита с надписью: «Елена Каравелла. Любимой жене и матери». Даты не было.

—Я не смог… — голос отца сорвался. — Не смог заставить себя поставить дату…

Мы вышли из усыпальницы, когда последние лучи солнца уже окрашивали небо в багровые и лиловые тона. Отец запер дверь, и скрип замка прозвучал как точка, поставленная в конце долгого дня.

Лилия стояла перед зеркалом в своем будуаре, разглядывая отражение без особой радости. Бал у княгини Орловой был дней десять назад, а в ушах до сих пор стоял навязчивый шепот светских сплетниц: «Видали, князь Воронцов опять с Алисой Горской? Кажется, он серьезно увлечен… Какая пара!» Каждая фраза вонзалась в сердце Лилии тонкой, отравленной иглой, оставляя после себя едва уловимый, но жгучий след обиды.

Горничная, робко кашлянув, внесла в комнату очередную коробку. Белые розы от Степанова. Лилия брезгливо поморщилась, словно запах цветов пробуждал в ней не приятные воспоминания, а лишь раздражение и досаду.

— Куда прикажете поставить, барышня? — тихо спросила служанка, едва осмеливаясь поднять глаза на свою госпожу.

— Выбрось. Или отдай кухаркиной дочери. Мне душно от этого запаха.

Простота и настойчивость наследника владельца пароходства раздражали до глубины души. Искренность Ивана казалась глупостью, его преданность — унижением.

Но хуже роз был едкий, тлеющий уголек в душе — зависть к Алисе Горской. Не к ее платьям или драгоценностям, а к тому вниманию, что уделял ей князь Воронцов. На балу у Орловой он танцевал с ней трижды. Второй танец, мазурку, все обсуждали шепотом. И Лилия видела, как взгляд князя, обычно холодный и отстраненный, смягчался, когда он говорил с Горской. Эта картина — он, склонившийся к ней, и она, взволнованная, — жгла изнутри.

В памяти Лилии всплыла неожиданная беседа с отцом. Константин Борисович несколько дней назад вызвал дочь в кабинет и сказал с непривычной для него мрачностью:

— На тебя обратили внимание… Одна важная организация, в которой я состою. Считай это… возможностью для себя, для нашей семьи. Граф Чернышов — твоя цель. Если у тебя все получится, то откроются двери, о которых мы с тобой и не мечтали.

Отец не смотрел Лилии в глаза. И в его голосе не было гордости или восторга. Наоборот, папенька словно нехотя говорил о деле: поговорить с Чернышовым, заинтересовать, а от результата зависит и благосклонность Ордена в виде жениха-аристократа. Недоверие отца злило Лилию. «Неужели он не верит, что я справлюсь? — яростно думала она.

— А ведь для меня это шанс — стать больше, чем просто дочерью удачливого купца». Девушка мечтала стать вхожей в дворянские круги, беседовать с представителями родовитых семей. Это был совсем другой уровень. Порой Лилия смотрела на мать, полную хваткую женщину, которая любого могла поставить на место дерзким словцом. Говорила она громко и резко. И вспоминала княгиню Орлову, от которой веяло властью. Одного холодного взгляда Марины Алексеевны хватало, чтобы усмирить любого. «Мой дом напоминает торговую лавку», — с грустью думала девушка, слушая, как мать отчитывает служанок за нерасторопность.

Папенька велел держать язык за зубами насчет приема у Белолипецких, но поддеть подружку очень хотелось. Поэтому Лилия намеренно проболталась Алисе. Горских к Белолипецким не пригласили. Фроловых бы тоже, но тут похлопотал ОрденОрден. Воронцова, кстати, тоже не оказалось, а они были с Чернышовым друзьями. Лилия, как бы между прочим, задала вопрос графу на балу и получила размытый ответ: «Максим Сергеевич отбыл из столицы по делам». Глупой она не была, поняла, что расспрашивать не стоит.

И все же не удержалась сегодня, когда папенька позвал девушку в кабинет, она спросила, стараясь придать голосу легкость и непринужденность:

— А князь… Воронцов, почему не присутствовал у Белолипецких? Чернышов сказал, что князь уехал по делам?

Отец нахмурился, и в его взгляде промелькнуло нечто неуловимое — то ли раздражение, то ли тревога.

— С каких это пор тебя интересует его сиятельство? — Жесткость в голосе папеньки заставила Лилию покраснеть, и, не опустив взгляд, она соврала:

— Это для Алисы Горской. Она спрашивала о нем.

— Значит, будет ей приятный сюрприз. Князь намедни в усадьбу Горских отправился… по делам, — ответил отец.

Лилия замерла. Ее охватила уже знакомая злость.

— Надеюсь, им будет весело, — холодно сказала она.

Дела! Какие могут быть дела в заброшенной усадьбе, кроме одних? Лилия опустила глаза, чтобы скрыть вспыхнувшую в них ярость. Алиса ничего не сказала. Ни слова на прощание, ни намека. Скрыла. Дерзкая, высокомерная… Она всегда такой была. И при этом такая тихая с виду… А сама ловко опутала князя, раз он за ней в дождь поехал.

Девушка всегда невольно сравнивала себя с подружкой. У нее, Лилии, были прекрасные светлые локоны, белая кожа, правильные черты лица. Но у Алисы — эти голубые, как ясное небо, глаза, казавшиеся бездонными, и темные, тяжелые волосы, оттенявшие их еще сильнее. В подружке была какая-то загадка, и мужчины, как мотыльки, летели на этот холодный, странный огонек. Вот даже князь поддался.

«Ничего, — судорожно подумала Лилия. — У меня будет титул. У меня будет положение. А она так и останется дочерью мастера-купца. Князь Воронцов? Он разорен, ему нужны деньги, а не любовь. Он поиграет и бросит Алису. А я… стану графиней Чернышовой».

— Как прошел прием у графини Белолипецкой? Орден удовлетворен? Я постаралась быть убедительной с Александром Дмитриевичем, — Лилия увидела, как отец сжал челюсти. Ему не нравилось, что дочь вовлечена в это дело, и он этого не скрывал. Тогда… почему велел провести беседу с Чернышовым? Разве он не мог отказать Ордену? В это мало верилось, отец мог решить все.

— Ты молодец, — коротко бросил отец. — Просили передать, что твое знакомство с Чернышовым будет продолжено. Сейчас подготавливают вам вторую встречу.

— Прекрасно! — Зависть к Алисе исчезла, и первым порывом было желание броситься к отцу, обнять его, чтобы порадоваться вместе. Но хмурый взгляд папеньки остановил, и, сжав кулаки, Лилия сдержала свой порыв.

— Папенька, чем же вы недовольны? — спросила она, склонив голову набок, и в ее голосе прозвучали нотки искреннего недоумения.

— Потому что все намного запутаннее и опаснее, чем ты себе представляешь, Лили, — предостерег отец. Его голос звучал серьезно, почти строго. Он посмотрел на дочь долгим, внимательным взглядом. — К сожалению, я не могу повлиять, чтобы тебя больше не привлекали… Будь осторожна, дочка. Мир высшего общества коварен, и ты можешь столкнуться с опасностями, о которых сейчас даже не подозреваешь.

Лилия подняла голову. Она снова была у себя в комнате и встретила в зеркале собственный взгляд — жесткий, решительный, без тени сомнения. В нем горел огонь амбиции, затмевавший все остальное: и досаду на Степанова, и жгучую зависть к Алисе, и даже смутную тревогу от отцовских слов. Главное — цель. А до всего остального ей не было дела. Папенька в обиду не даст.

Все мысли вертелись вокруг одного: Александр Дмитриевич Чернышов. Граф, пусть и без большого состояния, но с безупречной родословной и… красивый. Получить его фамилию, титул, место в высшем свете… Ради этого Лилия была готова на все. На лесть, на интриги, на холодный расчет там, где другие глупо вздыхали о любви.

Невольно перед глазами возник вчерашний прием у Белолипецкой, и Лилия погрузилась в воспоминания, анализируя свои слова, действия, беседу с Чернышовым.

Бал у графини Белолипецкой был тем самым событием сезона, ради которого стоило вытерпеть все: утомительные визиты к портнихе, строгие наставления маменьки о поведении и даже докучливые ухаживания Степанова. Дворец графини, освещенный тысячами свечей в хрустальных люстрах и канделябрах, сиял как огромный драгоценный камень. Воздух был густ от ароматов дорогих духов, пудры, воска и тепла, исходящего от нарядной толпы. Звуки оркестра тонули в гуле голосов, смехе, шелесте шелков и тафты.

Лилия в платье из воздушного газа цвета морской волны, расшитого серебряными нитями, чувствовала себя драгоценностью в золотой оправе. Наряд был сшит так, чтобы подчеркнуть стать девушки, а в волосах сверкала диадема с сапфирами, привезенная из-за границы. Лилия ловила на себе восхищенные и завистливые взгляды, ловко управляя веером и улыбаясь знакомым. «Как хорошо, что рядом нет Алисы, она бы все внимание перетянула на себя», — думала девушка. Она взволнованно искала в толпе одного человека — графа Александра Дмитриевича Чернышова, чувствуя напряжение и легкий страх.

Она заметила его у одной из колонн, отделяющих танцевальный зал от галереи. Чернышов стоял, слегка прислонившись к мрамору, и наблюдал за гостями. На нем был темно-синий фрак безупречного покроя, а глаза таинственно блестели в свете хрустальных люстр.

Сердце Лилии забилось чаще. Внешность, манеры, титул — все в графе казалось ей безупречным. Он представлял собой тот самый мир, куда девушка стремилась попасть любой ценой.

Лилия сделала глубокий вдох, поправила невидимую складочку на перчатке и направилась к графу, выбирая путь так, чтобы ее приближение было для него естественным, будто случайным.

— Граф, какая неожиданная радость встретить вас здесь, — произнесла Лилия, опускаясь в легком реверансе. Голос ее звучал мелодично и непринужденно, словно они были старыми знакомыми.

В серых глазах Чернышова мелькнуло легкое удивление, быстро сменившееся учтивой вежливостью. Граф поприветствовал девушку, а она, легко коснувшись его руки, с улыбкой сказала:

— Вы, кажется, предпочитаете роль наблюдателя. Или я ошибаюсь? —«Он, скорее всего, не помнит даже моего имени», — подумала Лилия.

Девушка посмотрела на графа снизу вверх и как бы ненароком достала из ридикюля танцевальную книжечку. Впервые Лилия готова была сама попросить мужчину записаться, если он не поймет ее намека. Слава Творцу, граф понял, и ей не пришлось краснеть.

— Вы весьма проницательны, — Чернышов усмехнулся, и в уголках его глаз обозначились легкие морщинки.

Граф взял танцевальную книжечку, вписал свое имя и тихо произнес, возвращая Лилии ее вещь:

— Порой со стороны видится больше, чем из самого сердца бала. Хотя, глядя на вас, сложно поверить, что вы предпочитаете роль наблюдательницы. Вы, кажется, созданы для того, чтобы быть в самом центре внимания.

Комплимент был произнесен легко, почти механически, но Лилии все равно было приятно.

— Я не заметила сегодня вашего друга, князя Воронцова. — Лилии так хотелось взглянуть, на какой танец записался граф, но она подавила любопытство и убрала книжечку в ридикюль.

— Максим Сергеевич отбыл из столицы. По делам императорской службы. Он человек обязательный, — ответил Чернышов уклончиво.

Лилия склонила голову; дальше задерживаться одной возле мужчины не стоило, и она пошла дальше, не совсем понимая, зачем и куда. Сердце в груди тревожно билось. Вся эта секретность — таинственный ОрденОрден, разговор с графом — казались маленьким приключением.

Девушка внимательно разглядывала разодетых дам и мужчин в элегантных фраках. В ее голове кружилась мысль: «Среди них наверняка есть кто-то из Ордена — и сейчас он наблюдает за мной».

От этой мысли по спине пробегали мурашки. Все вокруг казалось одновременно пугающим и завораживающим. Сердце от волнения билось чаще.

Позже, уже стоя рядом с отцом и слушая, как маменька и одна высокая дама восхищаются нарядом графини Белолипецкой, Лилия раскрыла танцевальную книжечку и… задержала дыхание. Вальс. Александр Дмитриевич выбрал вальс. Лилия обожала этот танец. Плавный, романтичный. И танцевать его с графом… Девушка вспомнила Алису и князя. Как они кружились по залу, окруженные шепотком сплетниц. «Теперь мне даже жаль, что ее нет на приеме, — думала Лилия. —Ничего, я прослежу, чтобы Алиса узнала».

Неожиданно вспомнились последние отцовские наставления перед тем, как они сели в карету:

— С Чернышовым долго не беседуй. Главное —заинтриговать его. Скажешь, что слышала от подруг о благом деле — о возрождении истинной магии, о возвращении связи с Творцом. Поведай, что восхищаешься людьми, которые жертвуют состоянием на такие цели. И спроси, не интересовался ли он сам подобными изысканиями. Все. Больше ничего.

Сердце Лилии сжалось тогда, то ли от страха, то ли от предвкушения встречи с графом. Она не была дурочкой. За красивыми словами об «Ордене» и «высоких целях» сквозило нечто опасное, но думать об этом не хотелось.

Когда заиграли первые ноты вальса, к Фроловым подошел Чернышов. Он вежливо приветствовал родителей девушки и повел сияющую Лилию в центр зала. Ах, она чувствовала взгляды сплетниц, сверлящие спину. Но что теперь значили эти взгляды, когда ее пальцы покоились в руке графа?

Они кружились в вихре вальса. Рука Александра была твердой и уверенной, его шаги — безупречными. Она танцевала с графом Чернышовым, и это видели все. Лилия внутренне торжествовала и уверенно взглянула на Александра, который пристально смотрел на нее. Девушка позволила себе на мгновение забыть обо всех предупреждениях и осторожности, зато представила себя графиней Чернышовой. «Они все… даже Горская, кусали бы себе локти».

Граф был великолепным партнером. Лилия не просто танцевала, она наслаждалась вальсом. И такой же восторг видела в глазах графа. Вот он, шанс начать исполнять задание.

— Александр Дмитриевич, я недавно слышала кое-что… от одной очень набожной особы. Речь шла о людях, которые не забыли о временах истинной веры, о связи с Творцом, утраченной после «Пламени Гордыни». Они, говорят, ищут пути вернуть эту связь. Собирают древние знания, артефакты… Это звучит так… благородно.

Девушка наблюдала за Чернышовым. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только в глубине серых глаз сверкнуло что-то едва уловимое— не интерес, а скорее настороженность.

— И от кого же вы слышали такие… специфические разговоры? — спросил граф.

— О, знаете, в свете сейчас много говорят о духовном возрождении, — уклончиво парировала Лилия, вспоминая отцовские советы. — Но мне показалось, что такой человек, как вы, с вашим положением и… древностью вашего рода, возможно, тоже слышал об этом. Или вы даже… интересовались? Ведь для восстановления былого величия нашей империи, как я слышала, нужны не только солдаты и законы, но и сила более высокая. И те, кто способен ее поддержать,

— Лилия произнесла это почти на одном дыхании, вложив в голос всю возможную убедительность и намек на восхищение. Внутри же все замерло в ожидании ответа.

— Мир древних артефактов и тайных обществ — опасная игра. Особенно для таких прелестных и молодых особ, — тихо, на ушко, произнес Чернышов. — Вы можете привлечь внимание не тех людей.

Лилия почувствовала, как кровь отливает от лица. Он знает. Все знает об Ордене. И знает, что ее вопрос — не праздное любопытство. Страх, острый и леденящий, сковал ее изнутри.

— Я… я просто поделилась услышанным, — пролепетала Лилия, теряя всю уверенность. — Мне показалось это благородным…

— Согласен. Есть и честные люди, и мошенники. Познакомите меня с этой набожной особой? Я верю, что связь с Творцом возможно возобновить, но надо понимать, кто готов этим заняться.

Страх сменился ледяной, но ликующей уверенностью. »Клюнул!»

Музыка закончилась, пары на мгновение замерли, а после мужчины повели спутниц на их места. Чернышов сопроводил Лилию к отцу, которого разглядел рядом с колоннами.

— С радостью, Александр Дмитриевич, — скромно улыбнулась девушка. — Мы пока остаемся в Мирограде…

— Я напишу вам, а вы пока договоритесь о встрече, — шепнул Чернышов и, вручив купцу его дочь, откланялся.

Музыка, смех, блеск — все это превратилось в оглушительный, бессмысленный шум. В ушах гудели слова графа: «Я напишу вам!»

«У меня будет титул», — думала Лилия в тот момент, глядя на прямую спину Чернышова. Вслух же она тихо сказала:

— Все хорошо, папенька. Граф готов послушать представителей Ордена.

Лилия услышала, как отец вздохнул.

— Отлично, — процедил он, и в его голосе не было ни капли торжества.

Мы задержались в усадьбе на несколько дней. Папа предложил, я не возражала, Воронцов… тоже остался. И я вспомнила того, прошлого Максима, к которому пылала чувствами. Все-таки он был обаятельным, знал, когда пошутить, а когда поговорить на серьезные темы.

Отец показывал Воронцову усадьбу, отремонтированное правое крыло. Даже в подвал спустились, и я пошла с ними, испугавшись, что князь заметит следы феникса. Приготовилась отвлекать, уводить в сторону… но, к моему удивлению стена оказалась покрытой черной слизью, словно два дня назад я и не стирала ее. Я побоялась подойти ближе, испугалась пульсации кулона, которая в подвале стала сильнее. Каким-то внутренним чутьем я понимала, что мне нужно туда, за эту стену… Жаль, некому было все мне объяснить. Одна надежда осталась на мамин дневник.

Днем мы прогуливались по усадьбе, вели разные беседы, однажды даже заспорили об артефактах.

— Максим Сергеевич, — начала я, глядя на Воронцова с легким вызовом, — разве это справедливо, что заряженные артефакты недоступны всем жителям нашей страны? Что они лишены тепла и защиты в своих домах?

Воронцов медленно повернулся ко мне, его взгляд был серьезен:

— Алиса Арсеньевна, я поддерживаю идею императора о создании заменителей артефактов, но не все должно быть доступно каждому. Представьте, что случится, если сильные защитные артефакты попадут в руки злонамеренных людей?

Я нахмурилась, не соглашаясь с его словами:

— Но разве простые люди не заслуживают защиты? Разве им не нужны артефакты, способные уберечь от нападения?

Князь покачал головой:

— Вы недооцениваете людскую природу, Алиса Арсеньевна. Среди тысяч достойных найдется один, чьи намерения окажутся пагубными. И последствия могут быть катастрофическими. Мы не можем рисковать благополучием всего общества ради гипотетической пользы для немногих.

Мы прогуливались по аллее, под ногами шелестели сухие листья. Осень словно решила порадовать нас и сменила дождливую погоду на солнечную.

— А что, если разработать строгие правила использования артефактов? Обучить обращаться с ними, дать инструкции и ограничения? — не унималась я.

Воронцов усмехнулся.

— Это звучит разумно, но кто будет следить за соблюдением этих правил? Кто возьмет на себя ответственность за последствия? История знает немало примеров, когда даже самые продуманные планы терпели крах из-за человеческой ошибки или злого умысла.

Я посмотрела князю прямо в глаза и упрямо произнесла:

— Каждый человек имеет право на защиту и тепло в собственном доме.

Я знала, что такое мерзнуть и голодать. Сидеть без горячей воды, потому что у тебя нет возможности оплатить заряд артефактов. И люди… те, кто живут в бедных районах, практически не могут пользоваться артефактами или могут в очень малой степени. Изобретение отца просто было необходимо нашему миру.

Воронцов остановился и слегка прищурился от яркого осеннего солнца.

— И все же я склоняюсь к осторожности, Алиса Арсеньевна. Лучше ограничить доступ к артефактам ради общего блага, чем рисковать всем из-за неоправданной щедрости.

— Значит, вы предлагаете ничего не менять? — спросила я тише. — Оставить все как есть, в надежде, что те, у кого власть, будут всегда мудры и добры?

Горькую усмешку сдержать не вышло. Я была жертвой несовершенной системы суда, а князь ее… орудием. Невольно отступила от князя, чувствуя, как прошлое накрывает с головой.

Сквозь солнечные лучи проступали обшарпанные стены камеры и кривые буквы надписи: «Творец простит, люди — нет». Я вздрогнула, когда голос Воронцова, спокойный и будто боящийся спугнуть, вернул меня на солнечную аллею:

— Я предлагаю не рушить мост, не построив новый, — Максим сделал шаг вперед, как бы намекая продолжить прогулку. Сухие листья хрустнули под его сапогом. — Императорский проект с заменителями — это и есть попытка построить новый. — Он помолчал, смотря куда-то вдаль. — Медленно, камень к камню, чтобы соединить два берега навсегда. Поверьте, я больше вашего хотел бы раздать всем артефакты или дать возможность свободного доступа зарядки. Но мир устроен сложнее.

Мы дошли до конца аллеи. После разговора между нами повисло молчаливое напряжение. Дальнейшая беседа казалась бесполезной, и князь плавно перешел на другую тему. Той же ночью, в тишине своей комнаты я начала читать мамин дневник. Небольшой, в кожаном переплете. На обложке каллиграфическим почерком выведены инициалы: «Е.К.». Елена Каравелла.

«Сердце Феникса» отозвалось глубоким, мощным пульсом. Мои руки задрожали, когда я открыла первую страницу. Изящный, утонченный почерк, знакомый по редким сохранившимся записям. Я принялась жадно читать, проглатывая строчку за строчкой.

Первые страницы дневника были наполнены светом. Легкие, почти воздушные записи юной Елены о прогулках по саду, уроках музыки, первых пробах мастерства в ювелирном искусстве под присмотром отца, Петра Каравеллы. Я узнавала знакомые места: липовую аллею, озеро, старую беседку — все виделось ее глазами, живыми и восторженными. Мама писала о брате Марке, их шалостях, о том, как он учил ее распознавать породы деревьев по коре, а она — замечать малейшие различия в оттенках драгоценных камней. Словно призрачный свет из того, безвозвратно ушедшего времени, согревал меня через пожелтевшие страницы. «Сердце Феникса» отзывалось на каждую строку приятным теплом.

Среди светлых записей юности, словно вспышки яркого, незабываемого лета, встречались страницы, целиком посвященные Марку.

«Сегодня брат снова спас меня. Не от дракона или разбойников, а от скуки и уныния бесконечных уроков этикета. Под видом прогулки в сад он увел меня в старую кузницу на краю усадьбы, где когда-то работал дед Лука. Взял кусок медной проволоки и за полчаса, ловко орудуя плоскогубцами, слепил мне крошечную птичку с изогнутым хвостом. „Это феникс, Лена, — сказал он, вкладывая ее мне в ладонь. — Только в миниатюре. Настоящий слишком велик, чтобы его удержать. Но его искра — вот она“. Марк щелкнул пальцами, и вспыхнул огонь, который я тут же, испугавшись, потушила под его смех…»

Я осторожно перевернула страницу. Там, на отдельном листке, вложенном между страниц, была зарисовка. Чернила, немного выцветшие. Молодой человек с волнистыми волосами и насмешливым, живым взглядом. Он смотрел с бумаги с такой энергией, что казалось, вот-вот рассмеется.

«Марк не просто мой брат. Он — моя противоположность. Где я осторожничаю, он видит вызов и идет напролом. Брат считает, что мы, Каравеллы, должны не прятаться, а заявить о себе миру. „Сила дана не для того, чтобы хоронить ее в подземельях, Лена! — спорил он сегодня со мной до хрипоты. — Мир забыл о магии, а мы можем все изменить. Вернуть равновесие“. Марк мечтает поехать в Мироград, найти там ученых, историков, потомков других старых родов. Создать что-то вроде… круга. Я боюсь за него. Пламя брата слишком яркое. Оно может ослепить его самого и привлечь тех, кто ненавидит любой свет».

В записях о Марке чувствовалась постепенная смена настроения. Нежная тревога вытеснялась настоящим страхом.

«Марк уехал в Мироград неделю назад. Обещал писать. Вестей нет. Мама сегодня не отходила от окна, глядя на дорогу. Она ничего не говорит, но я вижу в ее глазах страх за Марка…»

И последняя, самая горькая запись о брате, сделанная уже после того, как отчаяние сменилось уверенностью:

«Подтвердилось. Из Мирограда пришла весть от одного из немногих доверенных людей. Марк пропал. Он шел на встречу с неким коллекционером древностей, интересовавшимся уральскими артефактами. Больше его никто не видел. Это не случайность. Они убили Марка за то, кем он родился. За нашу кровь. И теперь я знаю — они не остановятся. Мама… слегла».

Я прикрыла глаза, ощущая, как моя ярость передается кулону. Он пылал вместе со мной и был единственным свидетелем моей клятвы: «Обещаю! Я сделаю все, чтобы узнать твою историю. И твоя смерть, дядя Марк, и смерть мамы — не останутся без ответа».

Сквозь пелену новой боли я продолжила читать. Но чем дальше я углублялась, тем мрачнее становились чернила, будто впитывая тревогу автора. Появились упоминания о «семейном совете», о «бремени крови», о наставлениях бабушки Софьи.

«Сегодня мама вновь привела меня в Храм. Не тот, что наверху, в часовне, а настоящий. Она говорит, что Братство Пепла никогда не дремлет. Их агенты повсюду…»

«Что еще за Братство? Мало мне Ордена Черный Феникс, теперь еще это», — подумала я и снова вернулась к дневнику.

«… Мама показала мне старый обсидиановый фрагмент. От одного прикосновения к нему у меня похолодели пальцы. „Это их оружие“, — сказала она…»

Я замерла, перечитав абзац еще раз. «Их оружие». Перед глазами возник кабинет прокурора Воронцова и нож… с гравировкой феникса, который якобы нашли в папиной мастерской. Клинок был… из обсидиана. «Как вовремя появилось предложение князя. Он опасен, но я должна использовать этот шанс, чтоб все выведать…» И все же горькие мысли тоже появились: «Что же они тебе пообещали за предательство? Артефакты? Богатство? Карьеру?» Как же я ненавидела его и… себя. Я была в двух шагах от того, чтобы простить его. Засомневалась — и выходит, зря. Внутренний голос едко напомнил: «Почему же Воронцов не использовал обсидиановый нож? Почему он просто лежал на столе?»

Сомнения. Снова проклятые сомнения! Они раздирали душу. И я зло отмахнулась от них… Далее шли записи о замужестве. Тон стал светлее, появилось имя отца. «Арсений. Он не боится моего прошлого, моей семьи. Говорит, что любит именно меня, всю, со всеми тайнами. Может, с ним мы сумеем…» На этом месте чернила были размазаны, будто на страницу упала слеза.

Потом — мое рождение. Нежные, полные счастья строки, смешанные с тревогой: «Алисочка, моя девочка. В ее глазах я вижу то же мерцание, что и в своих. Мама, уже совсем слабая, взяла ее на руки и прошептала: „Наследница. Последняя искра. Берегите ее. Спрячьте от мира“. Арсений поклялся. Мы решили… мы должны сделать вид, что наследие Каравелла забыто. Ради нее».

И, наконец, последние, самые тяжелые записи. Почерк становился неровным, торопливым. «Сегодня был странный гость, инок Агафон. Взгляд такой… холодный и внимательный. Просил показать семейную библиотеку, ссылаясь на ученые изыскания. Я чувствую, что его прислало „Братство“. Отказала. Инок ушел, но меня не покидает тревожное предчувствие. Такое ощущение, словно они теперь знают, что я здесь».

«… Храм под фамильным домом — наше пристанище. Золотой феникс на стене — не просто символ, это вход в храм, и чтобы его открыть, нужна не только магия… Я боюсь. Но ради Алисы я должна решиться. Как вовремя Арсений уезжает в столицу, попрошу взять с собой Алису…».

Последняя запись была датирована днем перед пожаром.

«Сегодня ночью спущусь. Попробую последний обряд. Если не вернусь… Арсений, прости. Береги нашу девочку. Скажи ей, что мама любила ее больше жизни. Больше огня. Больше вечности…»

Дневник выпал у меня из ослабевших пальцев и мягко шлепнулся на ковер. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Я сидела, обхватив голову руками, и не могла сдержать рыданий. Вся боль мамы, ее страх, ее отчаянная любовь — на меня обрушилось все, прожитое за несколько часов чтения.

«Сердце Феникса» на груди пылало, как нестерпимое пламя скорби. Гнев на «Братство Пепла», на инока Агафона, на несправедливость мира, отнявшего у меня мать. И на себя — за то, что ничего не знала, за то, что жила в неведении. Ярость требовала выхода, и я зарычала от бессилия, что невозможно все исправить.

На кончиках пальцев замерцал еле видимый огонь. Внутри росла злость, и пламя становилось сильнее. Оно не обжигало. Оно питало мою ненависть. Как завороженная, я смотрела на пальцы, а перед глазами мелькали картинки воспоминаний: обгоревшая мастерская, похороны отца, тюремная камера, пронзительные глаза Воронцова, обсидиановый нож, палач, поджигающий костер, пламя, хруст горящих веток, золотой феникс в подвале, мрачный взгляд инока, боль обожженной ладони… Пламя на пальцах потухло так же внезапно, как и появилось.

Я подняла дневник и прижала к груди, рядом с кулоном. Теперь это была моя священная реликвия, которую я поклялась сохранить.

—Мама, — прошептала я в тишину. — Они нашли меня. Инок Ираклий, выходит, проверял… «Братство Пепла» и «Черный Феникс» жаждут уничтожить наш род Каравелла. Я, последняя наследница магии огня, не позволю им потушить мое пламя. Клянусь!

«Сердце Феникса» вспыхнуло легким сиянием, на мгновение озарив полумрак в комнате. Пульсация кулона вторила биению моего сердца. Я лежала в кровати, слушая отчаянное завывание ветра за окном, похожее то ли на зов, то ли на предупреждение…

Прошло несколько дней с того вечера, когда Алиса прочитала дневник мамы. Григорий Львович Сахаров, погруженный в свои мысли, не услышал тихий стук в дверь и как она открылась.

— Хозяин, — позвал громче слуга, и Сахаров вздрогнул. — К вам гость… просит впустить.

— Кто там? — нахмурился Григорий Львович. — В столь поздний час приличные люди сидят дома.

— Он не представился. Сказал, что хочет сделать вам сюрприз, — с почтением в голосе произнес слуга.

Григорий Львович лишь удивленно приподнял брови. В такое время ему еще сюрпризов не хватало. Кто это мог быть?

— Веди, — махнул рукой Сахаров, а сам невольно подумал, что сегодня приехал Арсений и попросил завтра пораньше явиться в мастерскую. Григорий Львович уже собирался спать, когда внезапно появился нежданный гость.

Сахаров подошел к закрытому плотной шторой окну. Отодвинул занавеску, чтобы взглянуть на темную улицу, слабо освещенную уличным фонарем. Артефакт внутри разряжался, поэтому и света было мало. В этом районе городские службы еще следили за освещением, а на окраинах Веретьево погружался в опасную темноту до рассвета.

Еле слышно скрипнула дверь, и Григорий Львович повернулся… Он замер на месте. В комнату вошел высокий широкоплечий мужчина с черной бородой. Голубые глаза незнакомца смотрели так пристально, что у Сахарова засосало под ложечкой то ли от страха, то ли… Он сам не понимал, отчего. Гость усмехнулся и низким голосом произнес:

— Привет, Гриша. А ты ни капли не изменился, постарел только, — и странный гость так знакомо хохотнул.

— Марк, — ошарашенно прошептал Григорий Львович. — Ты же…

— Жив, жив, — раздался низкий с весельем голос. Он не изменился, как и голубые глаза Каравелла. — Пришлось умереть для всех, чтобы выжить.

Сахаров кинулся обнимать товарища. Ему все еще не верилось, что вот, Марк стоит перед ним. Правда, оброс бородой, ну да ничего…

— Неси нам бутылку и закуски… ужин тащи, — с волнением в голосе приказал Григорий Львович слуге. Он похлопал Марка по широким плечам. — Не верю. Я, наверно, сплю.

— Сейчас проснешься, — хитро подмигнул старый друг.

Путешествие в усадьбу изменило меня. Сделало сильнее, увереннее что ли. Знания, которые я получила, подарили ответы на многие вопросы. Вернулась я в городок Веретьево другим человеком. И теперь в наемном экипаже ехала не восемнадцатилетняя легкомысленная девушка, не вернувшаяся из прошлого жертва предательства, а уверенная в себе купеческая дочь талантливого мастера Алиса Арсеньевна Горская. Я щелкнула пальцами, и их охватило небольшое пламя. «Сердце Феникса» приятно опалило жаром грудь, откликаясь на мою огненную магию. Как много я знала сейчас и как… мало.

Экипаж дернулся, остановился, и кучер крикнул хриплым голосом:

— Приехали, госпожа!

Воронцов сдержал слово и утром прислал двоих бывших военных. Отец о чем-то долго беседовал с ними в кабинете, потом позвал слугу Михаила, который присматривал за домом и за работой артефактов, и уже после пригласили меня.

— Моя дочь, Алиса Арсеньевна, — представил папа двоим суровым на взгляд господам. Обоим было за тридцать, высокие, с широкими плечами, они производили сильное впечатление. К таким не каждый подойдет выяснять отношения.

— Господин Журин, — коротко, по-военному, кивнул черноволосый с небольшим шрамом над правой бровью.

— Господин Боярышников, — произнес лысый охранник, и легкая улыбка коснулась его тонких губ.

Если честно, мне было немного неловко, что теперь я буду передвигаться со стражами, словно какая-то важная столичная персона. Да и привлекать внимание не хотелось. Веретьево — небольшой городок, еще пойдут пересуды за чайными столиками. И самая первая понесет новость Лиза Краснова, первая сплетница. Тут бы лучше залечь на дно, а не быть в центре внимания. Но папеньку было не переубедить.

— Сейчас я уезжаю вместе с Григорием Львовичем в Мироград, искать новых поставщиков. И хочу быть уверенным, что ты под защитой, — тревогу в глазах отец не скрывал. — Будь осторожна, Алиса.

«Эх, охрана нужна не только мне, но и отцу, зря он не взял хотя бы одного с собой», — с горькой нежностью подумала я.

Папа сильнее сжал мои плечи, затем поцеловал в лоб и покинул дом вместе с Юркой. Я молча молилась, чтобы артефакт — рубин в золотой оправе, переданный отцу Лебедевым — защитил его в дороге. В столице у отца были друзья, отставной генерал Борисов и другие влиятельные господа. Я надеялась, что они ему помогут.

Я с улыбкой подула на кончики пальцев, и, когда огонек потух, вышла из кареты. Тут же ощутив, как взгляд невидимого преследователя впился в мою спину. Неосознанно дернула плечом, словно хотела скинуть эту проклятую липучку. Кто следил за мной? Братство или «Черный Феникс»? Сколько же врагов у моей семьи. Невольно посмотрела по сторонам… Напротив, у кондитерской Лариных, суетился рассыльный; из подворотни вышла старушка с коромыслом. Одинокие прохожие спешили на работу, да молочник проехал на телеге. И все. Возможно, я накручиваю себя и никому нет дела до дочери купца Горского.

Вздохнув, я подумала о том, что мне просто необходимо проникнуть в столичные архивы. Там я наверняка найду записи о других семействах магов или… Хоть что-нибудь узнаю для борьбы с врагами. Как вовремя Воронцов предложил союз. Я еще больше уверилась, что поступила правильно, когда согласилась, несмотря на сложные отношения с князем. Противоречия разрывали мою грудь, я пока не знала, как к нему относиться. Так долго Воронцов был для меня врагом, что видеть в нем союзника оказалось… сложно.

Кучер остался ждать, мои охранники молча последовали за мной к двери храма, который возвышался в конце главной улицы. Ровные стены здания были сложены из красного кирпича. В арочные проемы поместили тонкие пластины из молочно-белого алебастра, за которыми лился медового оттенка свет артефактов. Церковь пользовалась магией бесплатно. Склонив голову, я толкнула дверь и вошла внутрь, с каким-то блаженством прикрыв на мгновение глаза. Здесь всегда пахло одинаково — воском свечей и ладаном.

В погожий день центр храма купался в солнечных лучах, а сегодня, когда на небе зависли тяжелые сизые тучи, готовые разразиться дождем, здесь царил полумрак. Тишину нарушали звук моих шагов, шелест подола шерстяного платья, да шепот посетителей. Их оказалось немного — бабушка яро молилась у иконы матери Творца, да две женщины замерли в центре. Одна из них опустилась на колени, сложив руки в просящем жесте.

Я остановилась рядом, взглянув на икону с Творцом. Он в белых одеждах поднял руки, словно приветствовал каждого входящего в храм. Как гордые сторожа, по обе стороны от иконы в железных подсвечниках находились толстые длинные свечи. Сейчас они не горели, их зажигали лишь по великим церковным праздникам, и когда наш маленький городок навещал архиерей. Зато паникадило оказалось заполнено тонкими свечами.

Люди обращались к Творцу с мольбой или благодарностью, а когда-то в храмах служили хранители огня. Они поддерживали связь между миром людей и Творцом через пламя. Зажечь свечу — значит усилить божественное присутствие в мире, обеспечить благодать, защиту и магическую стабильность.

Братство Пепла и Орден Черного Феникса преследуют одни цели — сохранить власть и уничтожить магов огня. Мои враги скорее всего догадываются, кто я. Поэтому всеми силами пытаются уничтожить род Каравелла. Опасные противники. Что им может противостоять купеческая дочь, у которой из защиты только сила… Ах, да еще двое охранников, которые следовали за мной по пятам, а сейчас остались у входа.

Я подошла ближе к паникадилу, поднесла руку к одной из свечей, и ее пламя, и пламя других свечей потянулись к моей ладони. Внутри зарождалось прекрасное чувство восторга. Я слегка пошевелила пальцами, и огоньки послушно задрожали. Неожиданно грянул гром, его раскат прокатился по небу. А я прикрыла глаза, ощущая неземную благодать. Легкий ветерок коснулся лба, будто Творец благословил.

«Ты только мне помоги… Немного. Я справлюсь. Я знаю. Прошу, поддержи, когда мне будет особенно трудно».

Ливень обрушился на стеклянный небосвод храма. Был ли это ответ Творца? И что он значил? От мыслей отвлек шорох за спиной, и я медленно повернулась.

— Батюшка Мефодий, — и тут же склонилась перед пожилым человеком с длинной седой бородой в черной сутане. Поцеловала протянутую морщинистую руку.

Нет более доброго человека на свете, чем отец Мефодий. Прихожане к нему тянутся, идут за советом, идут очистить душу.

— Алиса, — голос у настоятеля храма низкий и глубокий. Голубые глаза настолько полны доброты, что мне захотелось прижаться к батюшке, поведать ему обо всем, что со мной произошло. И я рассказала… не все.

Про возвращение в прошлое я промолчала, про инока Ираклия тоже, и про секреты Каравелла. Я поделилась страхами за отца, навязчивым вниманием князя. Не выдержала и поведала о мамином дневнике, о ее последних записях. Как было мне тяжело читать и как я жадно листала, чтобы узнать ее ближе.

Поток слов вырвался вместе со слезами, которые здесь в этом тихом месте было отрадно проливать. И батюшка Мефодий прижал к себе, ласково гладя по спине.

— Принеси чаю, — велел он послушнику, а сам продолжал меня утешать.

Мы сидели в его кабинете, уставленном книгами в потертых переплетах, молча слушая шум дождя. Я выговорилась —и стало легче. Немного. Пусть… Теперь я стала неторопливо рассуждать про себя: мысленно рассуждать: «Сегодня двадцать шестое октября. Через две недели папа должен получить письмо от Ордена. Двенадцатого ноября Воронцов сделает мне предложение, только… теперь я не уверена, что он предложит мне замужество. Не в таких близких отношениях мы с ним сейчас, как тогда. Пятнадцатого ноября случится пожар в мастерской… Но я начала менять прошлое, а это значит, что даты могут сдвинуться. Эх, охрана нужна не мне, а отцу, зря он не взял их с собой».

— Алиса, — отвлек от напряженных дум батюшка Мефодий. — Наш Творец очень мудр. Он посылает нам испытания не просто так, а чтобы мы стали сильнее. Вот и ты… стала другой. В тебе всегда был внутренний стержень, теперь он виден каждому.

Я вскинула голову, внимательно вглядываясь в доброе, изборожденное морщинами лицо батюшки.

— Сильно изменилась?

Он кивнул.

— Для тех, кто знал тебя, хорошо заметно.

Значит, и они заметили.

— Как же все объяснить? Я не хочу никому рассказывать про усадьбу и мамин дневник, — возможно, настоятель храма подскажет. Я очень надеялась.

— А ты говори, что заказ императора для отца заставил тебя повзрослеть, — подкинул идею батюшка Мефодий. — Как дочь, ты понимаешь всю ответственность перед Его Императорским Величеством и хочешь помочь отцу. Поэтому взяла на себя все канцелярские дела, которые требуют ежедневного присутствия в мастерской.

Я снова обняла настоятеля. Улыбку даже не прятала. Слезы окончательно высохли.

— Ну вот, я снова вижу перед собой прежнюю Алису, — произнес батюшка Мефодий, пододвигая мне чашку с терпким травяным ароматом. — Улыбка притягивает свет. Не забывай.

Разговор с настоятелем помог мне хоть немного сбросить груз, который давил на грудь. Я ощутила легкость в душе, именно за этим я и пришла в храм. А теперь пора было отправляться в мастерскую отца.

Параша наводила порядок в комнате барышни, механически переставляя флаконы на туалетном столике и смахивая невидимую пыль с резной спинки кровати. В ее душе было так же неспокойно, как сейчас за окном — гремел гром, предвестник дождя. Руки Параши все еще тряслись после вчерашнего разговора с Юркой. Ему девушка смогла открыться… почти.

Ни тетке Дарье, ни Михаилу Параша не смогла рассказать про Ванечку. Может, потому что поварихе не особо доверяла, та легко могла сболтнуть лишнее хозяевам. Михаила — побаивалась. А вот Юрка и по возрасту был ближе, и понять мог терзания Параши. К тому же девушка замечала, какие взгляды бросал на нее молодой кучер. Нравилась она Юрке, да и он ей. Вот только боялась Параша его ближе к себе подпустить. А тут… Мочи молчать больше не было, тем более когда вчера поздно вечером Юрка увел девушку в конюшню, в укромный уголок, пахнущий теплым сеном, и осторожно начал расспрашивать.

Параша залилась слезами, да такими горючими, что напугала Юрку. Он так и застыл, пока она всхлипывала и давилась словами, цепляясь за него, как за соломинку, разводя мокроту на его холщовой рубахе. Выдала все, и про «молочника», и про поездку в приют, и про Ванечку. Только о том, что рассказала о кулоне барышни… промолчала. Совесть до сих пор жгла Парашу как раскаленная кочерга. Она места себе не находила, даже в глаза Алисы Арсеньевны смотреть не могла. А когда увидела в отражении зеркала пристальный взгляд барышни, так и вовсе испугалась, что хозяйка обо всем прознала. Расческа выпала из ослабевших пальцев…

— Значит, так, — Юрка слегка тряхнул Парашу. — Вернусь из столицы и разберусь с этим «молочником». Мне его рожа сразу не понравилась. А до тех пор держи язык за зубами. Мамке моей не вздумай ничего говорить, а то она этого «молочника» так встретит… только хуже сделает.

— Хорошо, — покорно согласилась Параша. Она сейчас на все была согласна. Сил с кем-то спорить просто не осталось.

— Ваньке твоему, не думаю, что что-то сделали. Жив пацан, даже не сомневайся, — твердо произнес кучер, и в его взгляде была такая уверенность, что Параша невольно согласилась. — Мы его найдем. Обязательно. Ты только «молочника» теперь с крючка не сними.

— А что мне ему говорить? — дрожащим голосом спросила Параша. —Мерзавец всю неделю выспрашивал у девушки подробности про кулон, и она уже сотню раз пожалела, что рассказала о камне. Тревожно было за барышню и совестно. Как же совестно…

— Не реви, — Юрка сунул служанке потертый, но чистый платок. — Про поездку расскажи, что хозяин в Мироград поехал по делам. Это не секрет и «молочнику» новость. Про Алису Арсеньевну, что она теперь в мастерскую будет ездить, чтобы отцу помочь, и охрану ей приставили, так как Арсений Петрович за дочку переживает. Она у него одна. Хозяин и раньше трясся над ней, потом вроде успокоился, а теперь… вот снова началось после поездки в усадьбу, где погибла мать барышни. Поняла?

Юрка снова тряхнул Парашу, а его грубые пальцы вцепились в плечи девушки так сильно, до боли. Но она почти ее не чувствовала.

— Поняла, — вытирая слезы, прошептала служанка. Робкая надежда медленно расцветала в душе Параши, как крохотный стебелек, который только проклюнулся из-под земли и тянулся к солнышку. Так и девушка, затаив дыхание, доверчиво положила ладонь на грудь Юрки, ощутив под тканью спокойное биение сердца. Прикрыла глаза, когда сухие жесткие губы кучера коснулись ее влажных век, а потом и губ… коротко и несмело.

Архиерей Валериан глубоко погрузился в чтение фолианта в своем аскетично обставленном кабинете. Внутри было тепло, сухо и светло, а за окном бушевала непогода. Свинцовые тучи, низко нависшие над шпилями собора, разрывались ослепительными вспышками молний, и тотчас же за этим следовал оглушительный раскат грома. Капли дождя ударяли в стекло, напоминая барабанную дробь. Но ничто не могло отвлечь Его преосвященство от древней книги.

Сколько он их прочитал в поисках способов борьбы с магами огня, узнавая их секреты и слабости. Тонкие пальцы архиерея, привыкшие к четкам, скользили по шершавой бумаге, где застыли строки о Пламени Гордыни, записанные иноком Пименом со слов старца-затворника много лет назад:

«Да будет ведомо, что не всегда мир лежал в тиши магического угасания. Была эпоха, когда благодать Творца лилась на землю явно, как солнечный свет, а проводниками ее были избранные — Хранители Огня, жрецы высшего призвания. Они возжигали не просто свечи в храмах, их еще называли — Свечи Присутствия. Каждое пламя, рожденное их даром, было живой нитью, связующей наш мир с Творцом.

Через огонь струилась благодать на землю: богатые урожаи, здоровые дети, темные чары рассеивались как дым, а сама магия была частью природного порядка, как воздух или вода.

Тяжела была доля хранителя, ибо их душа должна была гореть ровно и смиренно перед ликом Творца. Они отрекались от мира, от страстей, от личной воли, дабы быть совершенными проводниками. И честь их была величайшей в империи, ибо они питали сам корень бытия.

Но увы, сердце человеческое склонно к порче. И нашелся среди хранителей один, чье имя стерто из памяти народа. Но, хотя имя его забыто, грех его жив. Взглянул он на Вечное Пламя, которое должен был поддерживать, и возжелал его для себя. «Почему, — вскричала в нем гордыня, — я должен быть лишь слугой, лишь тенью? Почему это могущество не станет моим?» И отвернулся он от Творца и пожелал стать творцом сам.

Он не просто украл огонь. Он извратил саму его природу. Из связующей нити он выпрял бич, из молитвы — проклятье. И призвал он не благодать, а всепожирающую ярость, что отрицает саму жизнь. И прозвали сие чудище «Пламя Гордыни».

Оно пало на столицу не как огонь с небес, а как безумие, прорвавшееся из самых основ мира. Камни плавились, реки вскипали, воздух горел в легких. Не щадило оно никого и ничего — ни грешных, ни праведных. А когда ярость его утолилась, на месте цветущих кварталов осталось лишь выжженное, молчаливое пространство. Земля, обращенная в черное стекло. Место, где не пели птицы, не росла трава, а ветер затихал, будто боясь нашептать что-либо этому безмолвию. И назвали его «Молчаливой Пустошью» — вечный памятник греху одного и гибели тысяч.

Ужас объял империю. Император, в гневе и страхе, издал указ: «Искоренить!». Не только ослабевшего виновника, которого нашли среди пепла, но и сам род, саму память о хранителях. Храмы опустели. Свечи Присутствия погасли навсегда. А с ними оборвалась и та самая живая нить, что питала мир.

И тогда божественная магия стала уходить из мира. Не сразу, а как вода из треснувшего кувшина. Остались лишь ее слабые искры в древних камнях, позднее названных артефактами.

Поняла тогда знать, сильные мира сего, что новой магии не будет. И устремились они, как стервятники, к остывающим останкам чуда. В хитросплетениях интриг, браках по расчету и откровенных грабежах они прибирали к рукам эти осколки ушедшей эпохи.

Так и живет империя с тех пор: в тишине, где когда-то звучала благодать; среди теней, где когда-то лился свет; с мертвыми чудесами, закованными в камень. Церковь стала слугой Творца, чтобы сохранить порядок в мире, направить людей к истине, и чтобы «Пламя Гордыни» больше никогда не вспыхнуло."

Архиерей откинулся на спинку кресла, и его взгляд, холодный и пронзительный, уперся в медного феникса в нише. Ересь не была уничтожена. Она уснула, превратившись в тлеющий уголек под пеплом забвения. И разворошить этот пепел угрожала Алиса Горская.

Валериан провел рукой по лицу, словно хотел стереть воспоминания, которые настырно лезли в голову. Он снова мысленно видел светловолосую молодую женщину, просившую Валериана, тогда еще инока, помочь ее семье Каравелла. Не выдавать их тайну. Годовалый мальчонка жался к матери, а в глазах его горел беспокойный огонь. Никогда прежде ни к одной женщине архиерей не пылал страстью, а к Софье… Едва взглянул в зеленые глаза, испугался. Сам себя. И горячо поклялся хранить ее тайну. После, вернувшись из усадьбы «Каменная Роза» в Архиерейский дом, Валериан отчитался перед прежним архиереем: «Каравелла не принадлежат к роду огненных магов. Никаких доказательств не нашел».

А после молил Творца о прощении, закрылся от мира, дав обет безмолвия на пять долгих лет, чтобы навсегда изгнать образ Софьи Каравелла. Получилось. Годы дисциплины, молитв и погружения в древние фолианты сделали свое дело. Та страсть, что он когда-то принял за личное чувство, переплавилась в холодную, безжалостную убежденность. Любая Искра, даже в руках невинного ребенка, стала для него угрозой, равной самому Пламени Гордыни. Бывший инок, дрожавший от одного взгляда зеленых глаз, умер. Окончательно возобладал архиерей.

И позже, когда эта женщина, через два десятка лет, молила пощадить ее мальчика, который понесся в столицу… Его преосвященство отказал. Валериан смотрел на отчаявшуюся Софью Яковлевну, она больше не походила на ангела. Волосы потеряли сияние, под глазами залегли тени и морщины, кожа стала тонкой, сухой, а опущенные уголки полных губ искажали скорбью когда-то красивое лицо.

Архиерей без всяких сожалений велел иноку Агафону убить Марка Каравелла, пока о нем не прознал Орден Черного Феникса, за Еленой приказал наблюдать… Пока. Валериан уже знал, как погасить пробудившуюся Искру, не вызвав при этом нового Пожара.

Пальцы Его преосвященства сомкнулись на черных четках и начали медленно их перебирать, успокаивая бушующие мысли. Валериан надеялся, что скоро получит весточку от инока Ираклия. Купец Горский с его изобретениями мало волновал архиерея, а вот девица Алиса… Дверь скрипнула, и, согнувшись в поклоне, вошел старик в рясе. В дрожащих руках он держал конверт и застыл, ожидая, когда Его преосвященство разрешит приблизиться.

— Положи на стол, — произнес Валериан.

Он дождался, пока старик вышел, некоторое время еще смотрел на письмо, на невзрачный листок бумаги, скрепленный сургучной алой печатью, прежде чем достал записку. От Ираклия.

Ни один мускул не дрогнул на лице архиерея, пока он читал. У Горской инок магию не обнаружил, лично проверил… свечой. Осмотрел подвал дома в усадьбе. Тоже ничего. Наблюдение будет продолжать.

Его преосвященство поднялся, бросил письмо в горящий камин. Бумага мгновенно вспыхнула, свернулась черным листом и обратилась в пепел, унесенный вверх по жерлу тягой. «Видимо, у девицы сила слабая, разбавленная, поэтому до сих пор дремлет», — думал Валериан, глядя в закрытое окно. Ливень затихал, а на небе появился просвет. Узкая полоска чистой лазури, обещающая ясность. «Хороший знак. Творец одобряет мое решение».

И снова четки заскользили между пальцами Валериана, а он задумчиво смотрел в нишу, где стояла небольшая медная кадильница на трех ножках. Ее холодный блеск в этот миг казался обманчиво безжизненным, тая в себе память о том самом, истинном Огне.

Григорий Львович с беспокойством смотрел на старого друга. Арсений с такой силой сжимал челюсти, что желваки ходили ходуном. Юрка вез их под мелким противным дождем от Проспекта Двух Лун дальше по улице, на которую они свернули. Все оказалось напрасно. Купцы один за другим отказывали Горскому, отводя глаза. Ответы были разные: «Много заказов». «Больше не возим этот товар». «На складе есть, но уже выкуплен другим покупателем».

— Краснов отказал, — мрачно проговорил Арсений.

И Григорий Львович вспомнил, как читал ответ от купца Краснова. Вежливый, сочувствующий, но категоричный отказ.

— Потапов и братья Щербаковы тоже внезапно отказались, — старый друг взглянул на Григория Львовича. — С Фроловым мы разорвали контракт, а он утром прислал предложение, но с условием… заказывать только у него, иначе штраф. Каков подлец!

Арсений в сердцах хлопнул по колену.

— Не думал я, что когда-нибудь придется прибегать к таким мерам, —— мастер полез в нагрудный карман и достал визитную карточку. Он передал ее Григорию Львовичу.

— Иван Павлович Копытов, — прочитал вслух Сахаров и тут же вспомнил подпольного торговца. Он как-то предлагал Арсению «любые минералы, сплавы, что угодно, без лишних документов и вопросов». — Ты что, Арсений! Это же нарушение закона! Ты понимаешь, что мы можем попасться агентам тайной полиции? А контрабандисты…

— Что предлагаешь делать? Вернуться ни с чем и пойти на поклон к мерзавцу Фролову? — рявкнул мастер.

Григорий Львович впервые видел друга в таком гневе и попытался его успокоить, воззвав к голосу разума.

— Давай успокоимся и хорошо все обдумаем. Если столичные не хотят с нами работать, поедем в другой город. У нас Россия-матушка — большая империя, и купцов полно, поди, найдем кого-нибудь.

— Я хочу быстрее вернуться в Веретьево, — тихо произнес Арсений. И какой же тоской наполнился его взгляд, в котором промелькнули тени страха и отчаяния, когда он прошептал: — Кровь Елены оказалась сильнее.

— И ты еще сомневался? — после некоторого молчания спросил Сахаров.

Как же ему хотелось рассказать другу про Марка, но тот попросил сохранить его тайну. «Много врагов крутится вокруг племянницы. Если я себя обнаружу, то они все уйдут в подполье. Могу сказать тебе только одно — ни княгине Орловой, ни Лебедеву не доверяйте. Они сделают все, чтобы Арсений не создал замену артефактам».

— Надеялся… — вздохнул Арсений.

В карете наступила тишина. Каждый думал о своем, а на улице бушевал ливень. Крупные капли били по крыше, ударяли в окно.

Такая же буря происходила в душе друга. Григорий Львович с тревогой смотрел на Горского. Он понимал его беспокойство, сам теперь переживал за Алису. Девочка выросла на его глазах, а ее мама, Елена Каравелла, навсегда осталась в сердце Сахарова… Он и не женился, поэтому и к Арсению пошел работать, чтобы быть ближе к Елене. Понимал, что неровня он ей и Петр Лукич никогда бы не отдал дочь за простого мастера, у которого и мастерской-то не было. Дома чинил все артефакты и другие изделия, которые люди приносили. Чинил хорошо, и Арсений не мог нарадоваться, а Григорий Львович был счастлив, что видит и разговаривает с Еленой каждый день.

— Поужинать нам надо, Арсений. Целый день мотаемся в карете, то в дороге, а теперь по Миргороду, — предложил Сахаров. Он выглянул в окно, стараясь определиться, где они едут. Так, еще пару улиц и они окажутся у постоялого двора. Григорий Львович приоткрыл окно и крикнул Юрке: — Смотри слева название «Трактир Ветра».

— Сделаю, — ответил Юрка.

Сахаров заметил, что обычно веселый кучер, даже в непогоду всегда шутивший, был мрачнее тучи. А когда Григорий Львович поинтересовался у парня, может, что случилось и чем помочь, тот ответил вроде шутливо:

— Не нравятся мне эти тучи, Григорий Львович, чую, достанется мне в дороге, — и подмигнул, прежде чем забрался в козлы, а вот глаза остались серьезными. Затем бросил быстрый взгляд в сторону дома, и Сахаров заметил движение шторы в окне…

— Хороший постоялый двор, — произнес Арсений. — Я и забыл о нем, попросим хозяина, чтобы сына отправил к отставному генералу Борисову с запиской. Что-то я совсем руки опустил, Гриша. Поборемся еще. И Фролову, и всем, кто вставляет мне палки в колеса, покажем, где раки зимуют.

— Вот такой настрой мне нравится, — Григорий Львович хлопнул друга по плечу. — Если с Борисовым не получится, то к другим твоим влиятельным знакомым пойдем. Сколько ты их выручал. Пора и им ответ дать.

Сахаров глубоко вздохнул, удовлетворенно заметив, что друг немного расслабился, больше не сжимает напряженно губы.

Вскоре Юрка остановился у постоялого двора, и мастера вышли под дождь, невольно склонив головы. Среди более простой застройки улицы трактир выделялся. Стены между широкими пилястрами были окрашены в теплый охристый цвет, а на уровне третьего и четвертого этажей располагался изящный лепной декор — гирлянды и маски, поблекшие от времени, но не утратившие изящества. Над входом висела яркая вывеска «Трактир Ветра».

Юрка, накрывшись попоной, повел карету во двор, а они с Арсением, понурившись от дождя и усталости, шагнули под гостеприимный навес парадного входа. Массивная дубовая дверь с латунной ручкой в виде львиной головы отворилась, выпустив наружу волну тепла, смешанного с ароматами жареного мяса, свежего хлеба и дорогого табака.

Внутри их встретил не шум, а солидный, приглушенный гул под тихий звук работающих артефактов. Высокие потолки с лепными розетками, темное дерево панелей, сверкающая бронза бра и люстр — здесь все дышало достатком. За стойкой, отполированной до зеркального блеска, стоял метрдотель— мужчина лет пятидесяти, в безупречном черном сюртуке, с седыми бакенбардами и невозмутимым лицом, на котором читалась готовность решить любую просьбу почтенного гостя. На стенах в золоченых рамах висели гравюры с видами Мирограда и реки Странницы.

— Добро пожаловать, господа. Требуются ли номера? — спросил приказчик ровным, учтивым голосом, оценивая их хоть и беглым, но опытным взглядом.

— Три номера на ночь, один для моего кучера, — кивнул Горский, сбрасывая плащ на подхватившие его руки швейцара. — И горячий ужин для всех. Что есть?

Пока Арсений обговаривал с приказчиком детали, Григорий Львович оглядывал зал. За столиками у окон, затянутых тяжелым плюшем, сидели люди разного звания, но все явно с достатком: купцы в бархатных поддевках обсуждали что-то над бумагами, пара военных в мундирах с золотым шитьем негромко беседовала над бокалами вина, в углу, отгородившись газетой, устроился человек в очках, похожий на иностранного ученого.

Номера им отвели на втором этаже, комфортабельные, с высокими кроватями под балдахинами и мраморными умывальниками. Устроившись, они спустились в обеденный зал, где уже ждал столик в дальнем углу, накрытый белоснежной скатертью. Арсений попросил у приказчика позвать мальчишку-посыльного. Пока им приносили закуски — селедку с луком, соленые грузди, ветчину, — мастер набросал карандашом несколько строк на листке походной записной книжки, запечатал в конверт и, вручая его остроглазому подростку в ливрее трактира, дал четкие указания и серебряный полтинник:

— Отвези на Княжеский проспект, в дом номер одиннадцать, генералу Борисову. Лично в руки. Жди ответа.

Мальчишка, ловко сунув монету за пазуху, юркнул в сторону служебного выхода, а они наконец приступили к ужину.

Прошло полчаса, Арсений ел рассеянно, прислушиваясь, кажется, не к гулкому говору зала, а к чему-то внутри себя. Григорий Львович же, разрезая сочный бифштекс с луком и картофелем, невольно думал о том, куда им завтра двинуться… Внезапно дверь со стороны улицы распахнулась, впуская порыв сырого ветра и двух новых посетителей.

Григорий Львович взглянул и замер с вилкой в руке. Арсений, следивший за выражением его лица, медленно повернул голову в сторону двери.

Там стояли князь Воронцов и граф Чернышов. Молодые люди не сбрасывали плащи, лишь стряхнули с полей цилиндров капли дождя. Невозмутимый приказчик согнулся в почтительном полупоклоне. Князь быстрым взглядом окинул зал, не заметив знакомых мастеров из Веретьево. Они с Арсением быстро отвернулись.

— Не нравится он мне, — буркнул Горский. —И с Алисой сблизился.

— Разве это плохо, — тихо возразил Григорий Львович. — Княгиню никто обидеть не посмеет, это не дочь купца.

Арсений даже жевать перестал.

— Пожалуй, ты прав, я как-то про это и не подумал. Думаешь, стоит поприветствовать Воронцова? — Арсений поднял голову, но господа не стали проходить вглубь, а после быстрого разговора с приказчиком двинулись к лестнице, ведущей наверх.

Они скрылись на втором этаже, но не в той его части, где были номера Григория с Арсением, а в противоположном, более приватном крыле. Насколько знал Григорий Львович, там располагались небольшие кабинеты для особых встреч — места, где за плотными дубовыми дверями решались судьбы контрактов без лишних свидетелей.

Старые друзья переглянулись и молча продолжили ужинать. То, что происходило сейчас наверху, их мало касалось. По крайней мере, они на это очень надеялись.

— Приказчик сказал, что девица Фролова и ее спутник еще не прибыли. Уверен, они придут раньше назначенного времени, — Александр взглянул на друга. — Так что долго ждать не придется.

Князь кивнул, его проницательный взгляд скользнул по темному дубовому потолку, красной ковровой дорожке и резным дверям. Второй этаж оказался пуст, и все же обстановка настораживала. За ними тоже могли наблюдать прямо сейчас. Воронцов сделал вид, что направляется к уборной, расположенной в конце коридора. Он миновал ее, свернул за угол и замер в тени глубокой ниши, где когда-то, судя по всему, стояла статуя. Никого. Отсюда отлично был виден и вход в приватные кабинеты. Хорошее место для слежки.

Чернышов открыл ключом дверь, на которой висела позолоченная табличка с цифрой «пять», и скрылся за ней. Максим немного подождал и бесшумно двинулся вдоль стены к другой комнате.

Воронцов бывал на постоялом дворе не раз по делам сыска. Приказчик отлично его знал и с готовностью передал ему ключ от соседней комнаты. Кабинеты с номерами «пять» и «шесть» имели общую стену, и в шестом было потайное крошечное место — пережиток старых времен, когда владельцы трактира промышляли шантажом. Они с Чернышовым поэтому и выбрали этот «Трактир Ветра», чтобы князь мог незаметно рассмотреть представителя Ордена и послушать его разговор с графом. Князь вошел в номер и запер за собой дверь. е

Кабинет был пуст и погружен в полумрак. Им редко пользовались, даже камин никто не топил. Тепло сохранялось за счет артефактов. Видимо, мало кто знал, что в этой небольшой комнате есть секрет. . Даже в сыске не все. Максиму ее показал один сыщик, тоже обедневший дворянин, когда они вместе ловили мошенника по ценным бумагам. Князь не стал зажигать свет. Его глаза быстро привыкли. В тускловатом сумраке он различил очертания мебели, покрытой чехлами. Да, вот оно — замаскированный под резную панель узкий вход в углу. Князь отодвинул скользящую филенку. Раздался тихий скрежет, за ней зияла щель, пахнущая пылью и холодным кирпичом.

Взглянув на часы, которые мирно тикали на стене, Максим решил немного подождать, до положенного времени еще было сорок минут. Он подошел к закрытому окну, слегка приоткрыл темно-зеленую штору. Дождь поливал Мироград с самого утра, а вечером к нему добавился промозглый ветер. Скоро мокрый снег начнет засыпать столицу, и солнечные дни станут редкостью.

Воронцов сразу заметил в зале постоялого двора, где ужинали гости за круглыми столиками, Горского и его помощника, кажется, Сахарова… Но сделал вид, что не увидел. Пришлось бы к ним подойти, вести беседу, а им с Александром было некогда. Они отправились на «рыбалку», и пусть «рыбка» не так крупна, как хотелось бы, но уже что-то.

Хотя… князь был готов себе признаться, что если бы Алиса поехала вместе с отцом в столицу и сидела сейчас рядом с Арсением Петровичем, то Максим бы не удержался. Обязательно бы поприветствовал Горских и повод бы нашел — Колчин. Он ведь действительно сегодня днем проверил реестр столичных оценщиков. Александр Викторович Колчин оказался зарегистрирован и довольно давно, что уже наводило на странные мысли. Взяв адрес конторы, князь направился к оценщику. Почему-то Воронцов не удивился, когда его принял не кудрявый хитрец, а важный мужчина в возрасте.

Выходит, Орден отправил в усадьбу Горских не только его, но и еще одного, хм, господина, который скрыл свое имя, прикинувшись Колчиным. Что это значило? Князю не доверяли? Или Орден готов идти на крайние меры? Этот лже-Колчин — птица другого полета и вполне мог совершить нечто омерзительное или страшное в отношении Алисы.

«А ты?» — ехидно усмехнулся внутренний голос. «Или разбить сердце девицы вовсе не подлость?»

«Стоит ли его разбивать?» — неожиданно мелькнула мысль, и Воронцов усмехнулся. Нравилась ему Алиса. Не только приятным лицом и глубокими, притягивающими голубыми глазами. Она обладала острым умом и решительным характером. Не краснела от волнения, а прямо смотрела ему в глаза. А еще была в ней какая-то тайна и взгляд человека, пережившего многое. Но откуда столько глубины в такой юной девице? Князь хотел разгадать ее, чтобы притяжение к Горской рассеялось, как туман над Странницей.

Максим посмотрел на часы — большая стрелка подошла к двенадцати. Пора. Он снял плащ и сюртук: в тесноте они мешали. Оставив их на кресле, Воронцов втянулся в отверстие. И осторожно двигался, чтобы не шуметь,прижимаясь к шершавой, холодной кладке. Наконец он добрался до мелкой решетки, вмонтированной в стену соседнего кабинета, откуда брезжил слабый свет. Князь заглянул внутрь и замер, на мгновение задержав дыхание.

Пока он устраивался на месте, как раз появились двое «гостей». Они рассаживались за круглым столом, покрытым бордовым сукном, а слуга разливал господам ароматный чай.

Александр Чернышов, его друг, отлично играл роль дворянина, пытающегося скрыть любопытство и интерес. Граф перебирал край скатерти, избегая прямого взгляда на девицу. Она же сияла сильнее звезд в ночи, неосознанно гладя платье цвета морской волны, которое, как знал Воронцов, стоило целое состояние. Щеки купеческой дочери горели румянцем от волнения. Но главное внимание Максима приковал к себе мужчина лет сорока, в безупречном сером сюртуке. Он чем-то походил на гончую — худощавый, с цепким взглядом. На мизинце его левой руки Воронцов заметил перстень с черным ониксом.

«Наверняка там вырезан феникс», — подумал Максим. «Член Совета. Не рядовой „брат“, а кто-то из руководства». Сердце заколотилось чаще, но не от страха, а от яростного предвкушения. Он был так близок к тайне… Только бы ничего не сорвалось.

Слуга откланялся, и незнакомец продолжил говорить, а князь понял, что, задумавшись о Горской, немного опоздал.

— …Таким образом, граф, наши цели исключительно благородны, — голос у «гончей» казался бархатным, убедительным. — Орден еЧерного Феникса с древнейших времен хранит знания, утерянные миром. Мы хотим вернуть магию туда, где она была истреблена невежеством и страхом.

— Вы говорите о поисках на другом континенте? — переспросил Чернышов, наконец поднимая глаза.

— Именно. Наши агенты, путешественники и ученые, собрали убедительные свидетельства. В глубинах Южного материка, за непроходимыми джунглями и горами, сохранились следы цивилизации, которая не прервала связь с магическими источниками. Не в такой степени, как в легендарные времена хранителей, конечно. Но даже намек, даже обрывок знания может перевернуть все. Представьте: новые артефакты, новые возможности для медицины, для прогресса… — голос оратора завораживал. Девица ловила каждое слово, ее взгляд сиял фанатичной верой.

«Прогресс, который они будут контролировать и продавать по цене золота», — мысленно усмехнулся Воронцов.

— Это требует огромных средств, — осторожно заметил Чернышов, слегка откидываясь на спинку стула, демонстрируя сомнение.

— Разумеется. Но разве истинное знание имеет цену? — парировал незнакомец. — Ваш вклад, Александр Дмитриевич, может стать краеугольным камнем всей экспедиции. Мы уже договорились с Имперским Торговым Банком об особых условиях кредита для членов Ордена, готовых поддержать столь благое начинание. Проценты — символические. Гарантии — наши общие интересы. Ваше имя, ваше состояние обретут высшее предназначение.

Он сделал паузу, давая графу обдумать слова. Фролова не выдержала:

— Александр Дмитриевич, это же шанс не только возродить магию, но и оставить след в истории! Мы сможем… — она запнулась, покраснела еще сильнее. — Орден высоко ценит семьи своих благодетелей.

Чернышов взглянул на нее, и в его глазах мелькнула жалость, смешанная с усталостью. Воронцов знал, что Александр делал вид, будто увлекся купеческой дочкой, чтобы войти в доверие к Ордену.

— Мне нужно подумать, — сказал Чернышов твердо. — Суммы… слишком велики даже для меня. И экспедиция в неизведанные земли — предприятие более чем рискованное.

— Любое великое дело сопряжено с риском, — мягко, но настойчиво возразил незнакомец. — Но Орден берет все организационные вопросы на себя. Ваша роль — почетная. Финансовая и, возможно, моральная поддержка. Мы ценим осторожность, граф. Это качество разумного человека. Но помните: колесо истории не ждет. Пока вы думаете, этот шаг могут сделать другие. И тогда слава первооткрывателей, благодарность Ордена… все это достанется им.

Как поет. И подает-то с какой заботой о репутации. Дмитрий повелся, как и другие тщеславные дворяне. Только кто-то успел соскочить с крючка, а кто-то так хорошо попался, что вырваться из сети Ордена стало равнозначно… смерти.

В потайной нише стало душно, пыль щекотала ноздри. Воронцов прижал ладонь ко рту, чтобы заглушить кашель. Его разум лихорадочно работал. Они вербовали Чернышова не просто как богача. Александр был близок к императорскому двору. Ордену нужен был не только кошелек, но и «крыша», свои люди, так сказать. Им требовалось расширять сеть, потому что работающих артефактов становилось все меньше. А экспедиция… Искали ли они действительно источники магии? Вряд ли.

Разговор перешел на конкретику. Незнакомец, назвавшийся наконец «бароном фон Риттером», начал расписывать график взносов, условия кредита, намекая на исключительное вознаграждение — не только золотом, но и, например, артефактами для личного пользования. Чернышов кивал, задавал короткие, деловые вопросы. Девица сияла, будто это был ее личный триумф.

«Нельзя не отметить. Умеют они… убеждать», — подумал князь, наблюдая, как Александр якобы колеблется, но под давлением купчихи и умелого внушения фон Риттера в итоге сломался.

Встреча подошла к концу. Поцеловав руку Фроловой и обменявшись с Чернышовым крепким рукопожатием, барон вышел первым. Граф с девицей задержались.

— Лилия Константиновна, вы уверены в этих людях? — тихо спросил Александр.

«Только бы не начал убеждать ее в благородном порыве спасти, — нахмурился князь. —Тогда вся операция может провалиться».

— Они — будущее! — восторженно воскликнула купчиха. — Папенька говорит, что это величайшая честь — войти в историю.

Чернышов ничего не ответил. Слышно было, как он тяжко вздохнул и предложил проводить девицу до кареты. Та восторженно защебетала слова благодарности. Когда дверь за ними закрылась, князь еще несколько минут стоял, не двигаясь, прислушиваясь к привычному шуму артефактов и теплу родового артефакта. Он должен был защитить наследника от любой угрозы… только вот Дмитрия не спас. И это была еще одна загадка, которую требовалось разгадать.

Князь вернулся в кабинет, натянул сюртук, смахнул пыль с брюк. Лицо в зеркале над камином казалось бледным, а вот глаза горели холодным зеленым огнем… Воронцов вышел из кабинета, запер дверь и направился в соседнюю комнату. Здесь было намного уютнее — светлеет и теплее.

Вскоре вернулся друг со слугой. Тот убрал грязную посуду и принял заказ на ужин.

— Я еле сдержался, чтобы не врезать этому фон Риттеру, — тихо произнес Александр, когда слуга покинул кабинет. — И эта дурочка… дочь купца Фролова. Неужели не понимает, во что ввязалась? Как ее отец допустил подобное?

— Думаю, она все понимает, и Фролов тоже, — возразил Воронцов.

— И что теперь? — Александр поставил локти на стол и потер виски. — Я подписываю эти бумаги, отдаю им деньги? Получим ли мы хоть что-то, Максим, или просто обогатим этих негодяев?

— Мы получим нить, — твердо сказал Воронцов, в его глазах горела та же холодная решимость, что и в потайной нише. — Они затянут тебя глубже. Потребуют новых вложений, представят тебя другим «братьям». Чем выше ты поднимешься в их глазах, тем ближе мы подберемся к Совету и получим доказательства против тех, кто отдал приказ о расправе над Дмитрием и другими дворянами.

В этот момент вошел слуга с подносом, уставленным блюдами. Аромат жареной дичи и пряного вина наполнил комнату, и Воронцов понял, как проголодался.

Будуар княгини Орловой тонул в привычной полутьме, нарушаемой лишь трепетным светом камина и одной-единственнойлампой под зеленым абажуром на столике для писем. Марина Алексеевна сидела на диванчике возле окна и с какой-то тоской смотрела на моросящий дождь. Она не любила холод, особенно зиму с ее пронизывающими ветрами. С каким бы удовольствием она уехала на юг переждать морозы, но… не сейчас. Когда Орден оказался так близок к тому, чтобы отыскать наследницу.

Лебедев стоял перед хозяйкой дома и держал не просто фолиант, а тяжелый том в потертой черной коже, с металлическими застежками, которые, кажется, не открывались столетиями. Книга лежала на его руках раскрытой на странице с цветной гравюрой.

— Поступила информация, что у девицы Горской есть кулон… похожий на этот, — Лебедев повернул книгу так, чтобы свет лампы упал на изображение.

На пожелтевшей бумаге был изображен мужчина в длинных, простых одеждах, с непокрытой головой. Его лицо казалось суровым, а глаза даже на старинной гравюре словно излучали внтренний свет. На груди мужчины висел простой кожаный шнур с кулоном. Небольшим, каплевидным, с тончайшей золотой оправой, в центре которого светли или был искусно вырезан камень с мерцающим золотым отсветом в глубине.

— Это «Сердце Феникса», — торжественно произнес Лебедев. — Один из немногих артефактов огненных магов. Легенды рассказывают, что он способен… разжечь искру прошлого. Позволить носителю, если в нем живет достаточная сила, вернуться назад, чтобы изменить будущее.

Княгиня, до этого момента сидевшая неподвижно, медленно подняла глаза от гравюры на советника. «Разве такое возможно?» — с тревогой и восхищением мелькнула мысль у Марины Алексеевны.

— Что это значит? — тихо произнесла княгиня, даже на мгновение перестав дышать в ожидании ответа.

Ее сиятельство еле подавила желание обхватить себя за плечи, будто это могло защитить. Мысли неслись с бешеной скоростью. Странности в поведении Горской на балу, о которых говорил Павел Русланович, ее слишком взрослый взгляд, заинтересованность мастерской отца, осторожность к советнику, настойчивое желание ехать в усадьбу…

Алиса Арсеньевна отличалась от легкомысленной девицы, которой ее представили в отчете.

— Я лишь предполагаю то, о чем уже говорил, — тихо ответил Лебедев, закрывая фолиант с глухим стуком. — Девица слишком резко изменилась. Мне есть с чем сравнить. — Он сделал паузу, давая княгине осознать, насколько все может оказаться серьезно. — А что мы вообще знаем о роде Каравелла? О ее матери? Мы знаем, что они принадлежали к зажиточным мещанам с туманной историей. Лука Каравелла за какие-то заслуги перед императрицей получил вознаграждение и приобрел усадьбу «Каменная Роза», а после породнился с обнищавшим древним родом Волынских, которые… когда-то приглядывали за «Молчаливой Пустошью».

Княгиня вздрогнула. Сколько совпадений. Случайных или…

— Мы знаем, что Елена Каравелла вышла замуж за купца Арсения Горского, — докладывал дальше советник. — И мы знаем, что она умерла при загадочных обстоятельствах, связанных с огнем. Наш агент озаметил в усадьбе инока…

Марина Алексеевна не выдержала и поднялась. Ей неожиданно стало и кулона.холодно, и она подошла к камину, завороженно глядя на огонь.

— Если это правда… — прошептала княгиня. «Если она наследница, то я смогу убедить Горскую помочь нам, а после… останется только контролировать ее силу».

Княгиня резко обернулась к Лебедеву, в ее взгляде сияла такая решимость, что советник невольно склонил голову.

— Пора евсе выяснить, — етвердо произнесла Марина Алексеевна. — И немедленно. Если этот кулон действительно «Сердце Феникса» и Горская принадлежит к роду огненных магов, то необходимо любым способом этот кулон у нее изъять, а девицу, если не подчиниться, доставить в подготовленное место, где она заговорит. Ты знаешь, о чем я.

Лебедев почтительно кивнул.

— Обсидиан давно ждет наследницу.

Княгиня задумчиво барабанила пальцами по мраморной полке камина.

— Нужен хитрый ход. Такой, чтобы она не почувствовала угрозу, пока не станет слишком поздно. — В глазах еее сиятельства вспыхнул холодный огонек. — И надо поторопиться, раз архиерей Валериан уже послал Братство шпионить за Каравелла.

Советник снова кивнул, и в глубине его глаз мелькнуло нечто, что можно было принять за одобрение. Игра вступала в новую, смертельно опасную фазу. И теперь на кону стояли не просто влияние или богатство, а новая реальность с наследницей.

После ухода Лебедева княгиня еще долго стояла у камина, глядя на портрет императора. Художник изобразил его высоким и худощавым с благородной осанкой. Продолговатое лицо, непреклонный взгляд синих глаз, напряжение в уголках рта, говорящее о бремени власти. бремя власти. Княгиня знала, что под безупречным мундиром прячется усталость человека, пытающегося исправить ошибки прошлого и создать замену магическим артефактам.

Затем ее взгляд упал на раскрытый фолиант, лежащий на столе.

«Я никому не позволю помешать мне. Если нужно, то посажу Горскую на цепь, заставлю есть с моих рук, но огненная магия будет в моей власти». Княгиня с яростью сжала кулаки, нисколько не сомневаясь, что у нее все получится.

Утро в мастерской началось с привычного гула работающего станка и запахом машинного масла, смешанного с озоном от заряжаемых артефактов. Сняв пальто и аккуратно повесив его на вешалку в кабинете, я поднялась на второй этаж. Двое охранников, Журин и Боярышников, разместились у дверей, не привлекая лишнего внимания, но их присутствие ощущалось — как тихая, уверенная сила, которую обеспечил папа.

— Барышня, с утра уже три заказа забрали, — доложил Вовка, появляясь из-за стеллажа с деталями. Его лицо, обычно озабоченное, сейчас светилось гордостью. — А счет Фролова я, как вы велели, перепроверил трижды. Там переплата на сотню целковых.

— Молодец, Вовка, — кивнула я, подходя к большому рабочему столу, заваленному чертежами отца. — А Краснов никого не присылал?

— С час назад, — Вовка понизил голос, хотя кроме нас здесь никого не было. — Говорит, поставка будет к вечеру. Но просит… чтобы мы не раскрывали его имя. Чтоб, значит, Фролов не прознал.

«Боится угроз от Ордена, — промелькнуло у меня в голове. — Уже хорошо, что вчера удалось его уговорить». Папеньке Краснов отказал, тогда я отправила подмастерья с запиской и цену накинула подороже, на треть больше. Пусть его дочка первая в Веретьево сплетница, сам Краснов был неплохим человеком. То ли тронуло мою жалобное письмо, то ли решил подзаработать. Теперь уже неважно. Зато теперь будут нужные детали и можно, хотя бы простые заказы выполнять. Из-за Фролова отец не мог не только изобретениями заниматься, но и работать над другими задачами. Вот тебе и старый компаньон. Фролов продал дружбу за золото.

— Хорошо. Прими тогда груз, все проверь и заплати из кассы. Ключи у тебя?

Вовка кивнул, похлопав по карману холщовых штанов. Я доверяла ему. Мальчишка был одним из немногих, кто остался верен Горским, когда весь мир от меня отвернулся.

Я вернулась в отцовский кабинет — и погрузилась в изучение счетов и заказов. Знания будущего давали мне преимущество. Я помнила, какие клиенты окажутся енадежными, а какие исчезнут, не заплатив. Помнила, кто в ноябре придет с претензиями на брак, и потребует возврата денег. Пометив несколько имен особыми значками, я составила план работы на неделю. Странное чувство могущества, одновременно етеплое и тревожное, разлилось внутри. Я маленькими, осторожными шагами меняла течение событий, а значит, и судьбу.

Неожиданно послышались громкие мужские голоса. Я услышала Журина и поспешила в коридор. У входа стояли три человека в форменных сюртуках городской инспекции. Во главе — важный чиновник с обрюзгшим лицо, под мышкой он держал портфель. Его два спутника, помоложе, имели вид этаких ревнителей порядка, готовых тут же начать все опечатывать.

Вовка замер на лестнице, широко раскрыв глаза. Охранники у дверей напряглись. Журин так вообще навис над чиновником и сверлил того яростным взглядом. Я жестом руки дала им понять: пока не вмешиваться. На мгновение я перестала дышать, быстро соображая, что это не случайные посетители. Их прислал Орден.

Я мгновенно перебрала в памяти события прошлой жизни. Да, в ноябре, перед тем, как Воронцов сделал мне предложение, была подобная проверка. Папа еще получил письмо с печатью Ордена Черного Феникса, вот тогда его оштрафовали на крупную сумму, а после случился пожар… Но сегодня только двадцать восьмое октября. Будущее изменилось? Значит, разрыв с Фроловым, поездка в усадьбу, охрана, мое присутствие в мастерской повлияли на события.

— Пригласите Арсения Петровича Горского, — громко произнес старший чиновник, задирая повыше двойной подбородок.

Я ощутила, как «Сердце Феникса» на груди отозвалось слабым, почти неощутимым теплом, будто подбадривало меня.

— Моего отца нет в городе, — спокойно сказала я, с презрением глядя в в холодные глаза чиновника и подумав: «Как будто они не знали!». — Я Алиса Арсеньевна Горская, его дочь. В настоящее время веду дела мастерской. Чем могу быть полезна?

Чиновник окинул меня взглядом, полным сомнения и откровенного пренебрежения. Девица в мастерской? Неслыханно.

— Проверка городской инспекции по соблюдению правил пожарной безопасности и норм содержания производственных помещений, — отчеканил он, доставая из портфеля бланк с круглыми печатями. — Имеем информацию о серьезных нарушениях.

Я позволила себе легкую, почти светскую улыбку.

— Конечно, господин… — намеренно сделала паузу.

— Титулярный советник Любимов, — представился чиновник, выпячивая грудь. Ожидал, видимо, что звание произведет впечатление.

— Господин Любимов, — произнесла я, слегка склонив голову. — Мастерская готова к проверке. Однако позвольте заметить: согласно императорскому указу, внеплановая проверка малых производственных предприятий может быть осуществлена только при наличии веской, документально подтвержденной жалобы или в рамках общего квартального рейда, о чем должно быть объявлено в «Губернских ведомостях» не менее чем за пять дней. Вы имеете при себе копию такой публикации? Или, быть может, письменную жалобу, которую я имею право видеть?

Любимов слегка опешил. Он прищурился, очевидно, не ожидая, что какая-то купеческая дочь будет цитировать ему бюрократические нормы. Только я отлично помнила после всего жаркий спор Григория Львовича с отцом, который не понимал, почему папа впустил городскую инспекцию и заплатил крупный штраф. Уже позже я сама ознакомилась с правилами проверки… Из-за письма Ордена папа не стал перечить Любимову. «Чем же они могли ему пригрозить, если он уступил?»

— У нас есть оперативная информация, — буркнул чиновник, но уже менее уверенно. — Опасность пожара. Ваша мастерская связана с артефактами, здесь используются легковоспламеняющиеся материалы…

— Все материалы зарегистрированы Императорским техническим обществом и имеют действующие сертификаты безопасности, — парировала я, зная, как отец месяцами собирал эти бумаги, как сиял, получив последнюю печать от Лебедева. — Материалы хранятся в отдельном месте, оборудованном по последним правилам, о чем есть акт приемки от пожарной дружины Веретьево от десятого мая этого года. Вовка, принеси, пожалуйста, папку с сертификатами и актами, ту, что на верхней полке в кабинете.

Подмастерье кинулся выполнять поручение. Любимов переглянулся со своими подручными. Проверка явно пошла не по плану. В воздухе повисло напряжение… Как же мне нравилось менять будущее.

— Кроме того, — продолжала я, делая шаг вперед, — согласно тому же указу, проверяющая комиссия обязана включать представителя гильдии мастеров-артефакторов. Я не вижу здесь такового. Не могли бы вы пояснить этот момент, господин статский советник?

Тишина в мастерской стала звенящей. Даже привычный шум защитных артефактов почти исчез. Любимов покраснел. Я видела, как в его глазах мелькнула растерянность, быстро сменившаяся злостью.

— Вы… слишком умничаете, барышня! — выпалил чиновник. — Я здесь представляю городскую власть и вижу нарушения! Вон, посмотрите! — он ткнул пальцем в угол, где стояли ящики с древесной стружкой для упаковки товара. — Легковоспламеняющиеся отходы! И это только начало!

Я взглянула на ящики. Да, формально он был прав. Но…

— Эти отходы подлежат ежедневному вывозу к четырем часам дня, согласно договору с городским ассенизационным обозом, — сказала я, и в моем голосе впервые прозвучали стальные нотки. — Квитанции об оплате за месяц вперед у нас имеются. Это, опять же, документ. А какие документы можете предоставить вы, господин Любимов? Иначе ваши обвинения могут быть расценены как злоупотребление должностным положением с целью оказания давления на честного мастера. Особенно сейчас, когда внимание определенных высоких учреждений к техническим новинкам, рождающимся в стенах этой мастерской, как никогда пристально.

Лицо Любимова стало землистым. Он что-то пробормотал про «уточнить детали» и «вернуться». Его спутники уже не выглядели грозными, они переминались с ноги на ногу, их взгляды беспомощно скользили мимо моих охранников, которые теперь стояли в полный рост, скрестив руки на груди, и смотрели на чиновников с таким ледяным безразличием, от которого кровь способна застыть в жилах.

Вовка вернулся с толстой папкой, которую я торжественно приняла и раскрыла прямо перед носом еошеломленного статского советника.

— Вот все документы, господин Любимов. Копии можете снять. А оригиналы, как понимаете, должны остаться у нас. Могу также предложить чаю, пока вы изучаете, — сказала я сладким голосом, в котором не скрывала издевку.

— Нет необходимости. Мы… вернемся. С должным составом комиссии, — фыркнул Любимов.

— Всегда рады сотрудничеству с городскими властями, — сказала я, провожая их к двери тем же сладким тоном. — Ждем официального уведомления.

Когда дверь закрылась за тремя спинами, в мастерской воцарилась тишина, которую через мгновение нарушил глубокий, сдавленный выдох Вовки.

— Алиса Арсеньевна… да вы… вы их… — он не мог подобрать слов, его лицо выражало смесь восторга и ужаса.

Я оперлась о стену, вдруг ощутив предательскую слабость в коленях. Отбилась. Я смогла. Смогла.

— Ничего особенного, Вовка, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, глотая подступивший к горлу комок. — Просто знай свои права и заставь других их уважать.

Журин, старший охранник, еподошел ближе. В его обычно непроницаемых глазах светилось неподдельное уважение.

— Отличная работа, Алиса Арсеньевна. Таких бюрократов только так и надо встречать.

Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова. Ну, вот я послала сигнал тем, кто стоял за Любимовым, что с Горскими теперь евсе не так просто.

«Хорошо, — подумала я, возвращаясь к бумагам, к цифрам, к планам. Руки уже не дрожали. — Пусть знают, мы просто так не сдадимся».

Следующие несколько часов прошли в размеренном, рабочем ритме. Вовка занимался заказами, аккуратно упаковывая готовые детали в древесную стружку, а я сверяла накладные. Потом, как и обещал Краснов, епришел долгожданный товар. Его было немного, несколько скромных ящиков, но это даст нам до приезда папеньки продержаться. По крайней мере, я надеялась.

Дела были закончены, и под вечер, когда я уже собиралась закрывать мастерскую, Боярышников постучал в дверь кабинета, чтобы доложить о посетителе. Я кивнула, и через мгновение в комнату вошел юркий, сутулящийся человек в поношенном, выцветшем от времени сюртуке. Он робко поклонился на пороге, нервно крутя в красных от холода руках потертую фуражку с помятым козырьком.

— Барышня Горская? Я от господина Сахарова. Он просил передать вам записку… — Незнакомец вытащил из-за пазухи потрепанный конверт, не запечатанный, а просто сложенный уголком, и передал мне. Почерк был папин, угловатый и размашистый.

«Алисонька, дела в столице идут туговато. Мы встретились со старыми знакомыми, они обещали помочь. До скорой встречи. Папа».

Странно. Почему не через обычную почту?.. Я посмотрела на гонца.

— Откуда вы? Как вас зовут?

— Сидоров я, барышня. Кучер дилижанса. Господин Сахаров попросил доставить вам письмо. Они с господином Горским остановились в гостинице «Трактир Ветра». А когда Григорий Львович узнал, что я отправляюсь в Веретьево… Ну, так быстрее, чем почтой.

— Благодарю вас, — я протянула извозчику пару монет.

Польщенный Сидоров, раскланялся и исчез так же быстро, как и появился. Я осталась одна в кабинете. Беспокойные мысли не покидали. Только у папеньки бы все вышло… Как только он доработает свое изобретение, замена артефактов, императорская благосклонность защитит отца от Ордена Черного Феникса.

Лохматого отстранили от дела сразу же после того, как он вернулся из усадьбы Горских. Нюхач молча слушал его рассказ, и лишь сильнее нахмурился, когда Лохматый поведал про инока и Горскую.

Все же шпион промолчал про свет, идущий от девицы и что в этот момент ощутил забытое тепло в груди… счастье. Не смог выдать ее. Он сам начал считать, что ему все привелось и решил, что Нюхач не поверит, или, что еще хуже, подумает, что спятил.

— Кулон видел на девице? — поинтересовался главарь.

— Нет, — мотнул головой Лохматый и с ехидной насмешкой добавил: — Если и был, то под платьем, а туда лезть команды не было.

— Воронцов что? Обхаживает девицу? — продолжал расспрашивать Нюхач, не обращая внимания на ерничество подчиненного.

— Еще как, — Лохматый почувствовал себя свободнее, когда беседа перешла на князя. — На прогулку с ней вышел, беседы вел. Не слышал, о чем, но девица вся раскраснелась. После, когда я покинул усадьбу, то занял наблюдательный пункт и уже в подзорную трубу сутки за ними смотрел. Как парочка гуляли, Творцом клянусь.

— Не клянись, — цокнул Нюхач и указал пальцем вверх. — Там Он все твои грехи припомнит и жалеть не станет.

Лохматый пожал плечами. Мол, да мне плевать. Может еще поэтому негодяй промолчал про свет, надеялся… получить прощение?

— С Горской тебе видеться больше ни к чему. В Веретьево твоя работа закончена. Возвращайся в столицу, там одного дворянина обрабатывают, и тебе работенка будет, — велел Нюхач, переведя взгляд

Но поздним вечером, перед тем как покинуть городок, Лохматый проехал мимо дома Горских. Шпиона охватила какая-то тоска и надежда на чудо, что сейчас появится девица и он снова увидит тот странный свет. Но чуда не случилось. И впервые за несколько лет негодяй вспомнил о Творце.Он резко дернул вожжами, заставляя лошадь свернуть с улицы в темный переулок. Лохматому нужно было остаться наедине с этим странным чувством, которое жгло грудь, как тогда… в усадьбе. Было ли это проклятием или… шансом на прощение? Он все еще не знал.

Тишина Императорской Публичной библиотеки была такойестественной. Она не раздражала, а, наоборот, создавала некую уютную атмосферу, в которой посетитель мог с легкостью погрузиться в чтение с головой. Однако в отдел редких рукописей и фолиантов допускался не каждый читатель. Только с определенным пропуском. Вот у князя Воронцова он имелся, у Павла Руслановича Лебедева — тоже.

Советник стоял в тени между двумя высокими шкафами, держа небольшой фолиант, на корешке которого виднелся вытесненный знак пламени. Книга была лишь ширмой, идеально соответствующей месту. Лебедев замер в ожидании. Когда ему доложили, что князь после обеда двинулся в библиотеку, советник не удивился, а вот отдел, куда отправился Воронцов… оказался неожиданным.

«Князь умен, расчетлив и… непредсказуем. Да, Воронцова приняли в Орден, но я прекрасно помню, что он пытался расследовать дело о смерти старшего брата. „. Павел невольно прищурился. „Это княгиня думает, что Воронцову можно доверять, а я считаю, что он не отказался от своей цели. А значит, в любой момент его лояльность может исчезнуть. Меня очень интересует, почему Максим Сергеевич не отговаривает своего друга, графа Чернышова, от сомнительной сделки. Ведь он же понимает, что это дело рук Ордена. Граф наверняка ему все рассказал… или нет? Надо выяснить“.

Лебедев выждал. И ровно через три минуты в дальнем конце прохода возникла знакомая фигура. Князь Воронцов двигался бесшумно, его взгляд скользил по корешкам с деланой отрешенностью человека, ищущего конкретный труд. Лебедев позволил ему сделать еще два шага, прежде чем вышел из бокового ответвления навстречу.

«Идеально, — промелькнуло в голове у советника. — Неожиданность позволяет увидеть истинные чувства». Но и Воронцов был не так прост, и единственная эмоция, которая мелькнула в его глазах — это легкое удивление.

— Ваше сиятельство, — тихо произнес Лебедев. — Фолианты, связанные с правосудием и юридическими законами, редко соседствуют с древними рукописями. Вы отклонились от своих обычных маршрутов?

Воронцов слегка приподнял правую бровь и дерзко ответил:

— Правосудие, Павел Русланович, часто зиждется на прецедентах. А они, как известно, покоятся в истории. Пыльная, но необходимая работа.

«Хитер. Его так просто не подловить», — с невольным восхищением подумал Лебедев.

Взгляд князя скользнул по фолианту в руках советника, и уголки его губ дернулись в легкой усмешке.

— А вы, я вижу, погрузились в алхимию? Или в поиски философского камня? Неужели техническое общество сменило направление интересов?

Лебедев не сразу ответил. Он медленным движением чуть приподнял книгу, повернув ее так, чтобы свет от лампы упал на вытисненный на переплете символ — застывшее пламя.

— Мой интерес — не алхимия, ваше сиятельство. История покорения первой и главной стихии. Огня. Основы прогресса, цивилизации… и самых страшных падений, — советник говорил, не отрывая взгляда от лица Воронцова, выискивая в нем малейшую тень понимания, намек на то, что князь улавливает скрытый смысл этих слов.

Но Максим Сергеевич оставался бесстрастным. «Он может не знать, чем на самом деле занимается Орден, а может и скрывать свои чувства».

Из-за поворота в соседнем проходе явственно донеслись тихие голоса и скрип книжной тележки — библиотекарь с помощником начали обход. У Лебедева дрогнула бровь. Встреча в проходе, под прикрытием светской беседы, — одно дело. Но чтобы их застали за разговором…

— Позвольте предложить вам воспользоваться комнатой для копиистов. Здесь стало слишком людно для таких тем, — прошептал Лебедев.

Воронцов медленно кивнул, продолжая пристально смотреть на советника. Павел повернулся и двинулся вглубь лабиринта, не оглядываясь, уверенный, что князь пойдет за ним. Тот после мгновенной паузы последовал за ним.

Кабинет для копиистов оказался крошечной комнатушкой с одним окном, выходящим во внутренний двор. Стол, два стула, чернильница и несколько старых перьев. Лебедев положил книгу на стол и, взглянув на Воронцова, вынул из внутреннего кармана сюртука конверт с печатью Ордена.

— Насколько я понимаю, дело с девицей Горской у вас продвигается, — советник не спрашивал, а утверждал. — Ее отец задержался в столице. Его дела… осложнились, скажем так. Алиса Арсеньевна осталась в Веретьево. И у нас есть серьезные основания полагать, что при ней находится некий артефакт. Кулон. Вот описание. — Лебедев протянул князю письмо. — Ваша задача — отправиться в Веретьево. Точно установить, имеется ли у девицы Горской этот кулон. Это важно для общего дела.

Князь не торопился отвечать, словно раздумывал, убирая конверт в карман.

— А если кулона у нее нет? — наконец спросил Воронцов.

Уголки губ Лебедева дрогнули в подобии улыбки.

— Тогда, дорогой князь, она станет прекрасныммотивирующиминструментом. Арсений Петрович, беспокоясь за единственное дитя, проявит куда меньше энтузиазма для своих опасных экспериментов.И согласится сотрудничать с нами.Вашей следующей задачей будет привезти Горскую в столицу. Марина Алексеевна очень просила сделать все без лишнего шума, желательно добровольно, чтобы девица ни о чем не догадалась. Орден на вас полагается, Максим Сергеевич. И я… тоже.

Последняя фраза была произнесена с едва уловимым, но отчетливым ударением.

За дверью послышались неспешные шаги — вероятно, сторож, библиотекарь или читатель. Оба замолчали, замерли. Шаги миновали и затихли вдали.

— Куда я должен доставить купеческую дочь? — Воронцов вовсе не походил на исполнителя.

У Лебедева вообще складывалось впечатление, что сейчас князь раздает указания, а советник — лишь исполнитель.

— Недалеко от проспекта Двух Лун есть гостиница «Трактир Ветра». Там Горский и остановился. Сегодня вам надлежит там поужинать, чтобы встретиться с ним. Скажите, что завтра выезжаете в Веретьево. Вы ведь там занимаетесь проверкойимператорскихартефактов, — Павел неожиданно для себя разнервничался.

Не нравилось ему, что князь слишком спокоен. Никакого волнения или раздражения. Лишь пристальный взгляд зеленых глаз его сиятельства внимательно наблюдал за Лебедевым. И ему это не нравилось.

Воронцов молча кивнул.

— Вот и доставите девицу в эту гостиницу. Найдите только повод. Так вы останетесьчисты, остальное сделают другие люди, — натянуто улыбнулся советник. — Только действуйте быстро, Максим Сергеевич. В Веретьево, по моим сведениям, уже пахнет жареным. Братство проявило интерес к Горской. Они не должны вас опередить.

— Вот как, — снова правая бровь Воронцова слегка приподнялась. И все.

Князь вышел из кабинета, растворившись в темном коридоре между книжных полок. Лебедев остался один в тишине, нарушаемой лишь едва слышным гулом большого города за толстыми стенами.

Советник подошел к закрытому окну, взглянул на серое небо. Левая рука Павла непроизвольно сжалась. Большой палец нащупал массивный, отполированный до идеальной гладкости обсидиан, вправленный в тяжелый золотой перстень на безымянном пальце. Он начал медленно вращать кольцо, ощущая, как металл скользит по коже.

План в отношении Горского был прост: изолировать мастера, лишив его поставок купца Фролова, затем создать видимость помощи через техническое общество, которое на деле будет саботировать, и в момент наивысшего отчаяния Горского — предложить ему покровительство княгини Орловой на ее условиях, которые превратили бы его изобретения в инструмент власти Ордена, а его самого — в послушного исполнителя.

«Как все удачно складывалось, но старый дурак с замашками благодетеля вмешался, куда не просили», — раздраженно подумал Лебедев.

Вот этот старый приятель Горского, отставной генерал, —все мог испортить. Поэтому девицу срочно надо было взятьв обручи, а Воронцов пусть держится к ней поближе. Пусть продолжает пудрить ей мозги. А если… Советник усмехнулся. Пусть предложит ей руку и сердце. Если она действительно наследница, то ее нужно приручить… медленно и осторожно. Орден должен стать для нее спасением, а обсидиановая комната — это крайняя мера.

Гостиная в этот пасмурный день казалась особенно уютной: мягкий свет от камина играл на полированной поверхности круглого столика, а за окном ветер срывал последние листья с деревьев. Я сидела напротив Лилии, держа на коленях журнал мод, который мне вручила подруга со словами: «Из столицы!» С каким удовольствием я бы открыла мамин дневник и снова почитала его. Вдруг заметила бы то, что пропустила прошлый раз, тогда, в усадьбе. Но мне пришлось сидеть в кресле с милой улыбкой и слушать трескотню Лилии.

— …и он сказал, что никогда не встречал такой изысканной девушки, как я, — Лилия пригубила свой кофе.

Щеки подруги пылали румянцем, не от смущения, — я слишком хорошо ее знала, — а от самодовольства. Она заглянула ко мне в гости в модном и невероятно дорогом наряде, который мягко шелестел при каждом ее движении.

— Александр Дмитриевич просто не может нарадоваться, что мы нашли друг друга. Папенька говорит, что дело уже почти решено и скоро будет оформлен брачный договор… О, я даже не думала, что это так сложно, когда речь идет о дворянстве.

«Кажется, она произносит слово „дворянство“ с особенным, сладострастным придыханием», — мелькнуло у меня в голове.

— Я очень рада за тебя, Лиля, — это была правда, и все же что-то настораживало. Подруга должна была выйти за Ивана Степанова, сына владельца пароходства. Неужели будущее настолько изменилось? Чернышов ведь был помолвлен с Анной Громовой, дочерью графа. Дворяне роднились только с равными по положению. Ни у меня, ни у Лилии не было ни единого шанса. Только теперь я это понимала, а вот подруга… — Граф Чернышов, безусловно, хорошая партия. Значит, ты смогла его… уговорить стать благотворителем?

— Да! — Лилия захлопала в ладоши, и ее браслеты звякнули. — И ты только представь, Алиса, мы семьей перебираемся в столицу! Папенька уже присмотрел там дом в благопристойном районе. Ну, не прямо на набережной, конечно, но очень близко. Мы будем проводить там всю зиму. Балы, приемы, театры… — ее глаза радостно блестели. — Орден сможет организовать экспедицию за Источником Силы, который был утерян, когда погасли древние огни. И граф Чернышов поможет его найти! Его имя войдет в историю. — Она выдохнула с благоговением. — Я буду страшно скучать по нашему милому городишку. Такая… тишина. Такие милые, простые люди, а в столице столько суеты.

Лилия произнесла последние слова с легкой ехидцей, и ее взгляд скользнул по моему скромному домашнему платью, по книжной полке отца, по виду из окна на улицу. Я невольно подумала: «Откуда у Фролова такие деньжищи, чтобы купить дом в столице? Явно получил хорошую оплату от Ордена. Неужели за привлечение денег графа?»

— Папенька теперь носит такой особый перстень, с черным камнем, — Лилия нахмурилась, вспоминая. — Обсидиан, вроде. Ему торжественно вручили его на особой церемонии в столице.

Я посмотрела на Лилию и невольно загрустила по тому времени, когда мы с ней делились девичьими секретами. Этой наивной, восторженной подружки больше не существовало. Передо мной сидела девушка, в глазах которой горел холодный огонь честолюбия и она только, что призналась — ее отец вступил в Орден Черного Феникса.

— Тебе, я думаю, здесь будет спокойнее, — продолжала болтать Лилия, наливая себе еще кофе. — Без всей этой столичной суеты. Ты ведь всегда любила тишину и книги. Хотя, — она прищурилась, — с твоей-то красотой и приданым… да тут любой местный купец будет счастлив. Тебе бы только захотеть.

«Любой местный купец». Укол был точен и меток. Подружка напомнила мне мое место — дочери провинциального купца, пока она сама готовилась парить в высшем свете. Откуда в ней столько злости? Раньше я подобного не замечала.

— Возможно, — ответила я, наблюдая, как Лилия, оттопырив мизинчик, держала фарфоровую чашечку. — Но у меня сейчас другие заботы. Мастерская, дела отца…

— Ах, да, твой папенька-изобретатель! — воскликнула она, и в ее голосе прозвучала фальшивая нота участия. — Надеюсь, его дела в столице наладятся. Не хотела тебе говорить… отец был против, чтобы я навестила тебя и попрощалась. Он сказал, что Арсений Петрович поступил с ним бесчестно. Отказался покупать товар, который был заказан под него, разорвал контрак… Это правда?

И снова я увидела ту прежнюю Лили. Она не хотела терять подругу и надеялась, что я отвечу так, чтобы мы не поссорились.

— Не знаю, честно, Лили, — врала я, не краснея. — Это купеческие дела, а я… не хотела бы с тобой из-за них поругаться.

— И я, — тихо произнесла подружка.

В гостиной наступила тишина, которую прервала служанка. Дверь в гостиную тихо приоткрылась, на пороге замерла Параша. Лицо ее было бледным, а глаза от волнения расширены.

— Барышня… — голос служанки дрогнул. — Пожаловать изволит… князь Воронцов. В прихожей дожидается. Говорит, по неотложному делу.

Воронцов? Здесь. Сейчас. Мы хорошо расстались. Он ехал с нами в карете до Веретьево, а после пересел на своего коня и отправился в Мироград, успев мне шепнуть, что все наши договоренности в силе. Я немного растерялась. Не ожидала так скоро его увидеть.

— Прошу прощения, Лили. Мне необходимо…

Я не договорила, переведя взгляд с Параши на подружку. И все. Слова застряли в горле, когда я увидела… Все ее снисходительное участие испарилось в мгновение. Она плотно сжала губы, а в широко открытых глазах плескалась зависть. Такая откровенная, такая неприкрытая, что стало почти страшно. Лилия смотрела не на меня, а как будто сквозь стены — на того, кто ждал в прихожей.

Князь. Титул. Связь с высшим светом, о котором она так мечтала, сейчас находилась в моем доме. А она пророчила мне «местного купца». Мгновение спустя Лилия тут же опустила ресницы, и на лице снова расцвела сладкая, но теперь я уже знала, лживая улыбка.

— Конечно, Алиса, не смею задерживать! — защебетала подружка, вскакивая и хватая с моих колен журнал. — У меня и самой дела. Мы же теперь обе такие занятые.

Она выпорхнула из гостиной, лишь на прощание бросив еще один жадный взгляд в сторону прихожей. Я осталась сидеть, слушая, как в ушах стучит кровь. Приторный запах духов Лилии висел в воздухе, смешиваясь с моим волнением от встречи с князем и горьким осадком от увиденного.

«Зависть — плохой советчик, Лили, — прошептала я мысленно, оправляя складки платья. Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках, я кивнула Параше.

— Проси князя.

Служанка поклонилась и выбежала из гостиной. Я же смотрела ей вслед и вспоминала утреннюю беседу с Михаилом, когда заметила заплаканное лицо Параши. На мой вопрос, что случилось, служанка криво улыбнулась.

— Ничего серьезного, барышня. Упала, сильно ударилась. Уже все прошло.

Я не поверила. И спросила о служанке Михаила.

— Странная она стала последнее время, Алиса Арсеньевна. Я тоже заметил, — тихо поведал слуга, стоя перед столом в папином кабинете. — Особенно странно ведет себя после того, как с новым молочником поговорит.

Вот как. Очень интересно.

— Как-то недавно я решил сам его встретить. Хотел как лучше сделать, а Параша чуть ли не в истерику впала. Мол, это моя работа, — и сама побежала молочника встречать. А когда вернулась, то вся бледная. Лица на ней не было.

— Мог он ее обидеть? — нахмурилась я. — Надо бы выяснить, откуда этот новый молочник взялся.

— Вот я про то же подумал. Сегодня и займусь.

Дверь гостиной распахнулась, выдергивая меня из размышлений. Я поднялась, ощущая проклятое волнение, когда в комнату вошел Воронцов.

Все-таки какая разница между только что встреченной дочкой купца Фролова и Алисой. Мелькнула мысль в голове Максима, когда он вошел в гостиную Горских. Его встретил аромат кофе и едва уловимый запах духов — не тяжелых столичных, а свежий, напоминающий о лете.

Алиса стояла у закрытого окна, и в ее голубых глазах он прочел целую гамму чувств: настороженность, волнение и… интерес. Неужели ему не показалось, и он смог растопить сердце снежной королевы?

Солнечные лучи блестели в темных волосах Алисы, слегка озаряя ее тонкую, утянутую в корсет фигуру в пышном платье янтарного цвета с широкими рукавами-буфами. Девушка застыла с вежливой улыбкой на губах, словно они виделись впервые, а не провели несколько дней в усадьбе «Каменная роза», тесно общаясь.

«Она все еще не доверяет мне», — промелькнуло у него.

И тут же внутренний голос съязвил:

«А должна?»

— Ваше сиятельство, — Алиса склонилась в реверансе.

Князь шагнул к ней, взял протянутую тонкую руку, чтобы прикоснуться к ней губами.

— Я видел вчера вашего отца в гостинице «Трактир Ветра», — Максим чувствовал, что просто тонет в этих бездонных глазах, полных горечи и тайной радости. Он вдруг поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть, как Алиса смеется. Искренне, беззаботно. Не заботясь об условностях. Там, в усадьбе, она словно не давала себе расслабиться и забыться. Кто или что держало ее в напряжении? — Арсений Петрович просил передать вам, что дела с поставками еще не решены, поэтому он пока не знает, когда вернется. Просил, чтобы вы не беспокоились о нем и берегли себя.

— Спасибо, ваше сиятельство. Вы за этим приехали? Передать мне весточку от папеньки? — Алиса сделала жест рукой к креслам. — Кофе?

Князь кивнул, попросил без молока и две ложки сахара. Горская распорядилась обслужить Воронцова служанке. Дверь гостиной была оставлена открытой, а за ней стоял охранник. С Журиным они переговорили еще в прихожей. Тот вкратце рассказал о городской проверке и о том, как Алиса Арсеньевна ловко поставила чиновников на место. Бывший военный даже не скрывал своего восхищения.

Воронцов сел, сняв перчатки. Горская опустилась напротив, сохраняя идеальную осанку. Она будто сторонилась его… осторожная, напряженная, как лань. Одно неосторожное слово — и не поймаешь.

— Я приехал не только с визитом вежливости и чтобы доставить вам весточку от Арсения Петровича, — начал князь, тщательно подбирая слова. — Но и чтобы рассказать вам, что я узнал о господине Колчине.

Алиса слегка подалась вперед и тихо спросила:

— И что же вы выяснили?

— Александр Викторович Колчин — реальное лицо. Зарегистрированный оценщик с двадцатилетним стажем. Человек почтенный и далекий от авантюр. Тот, кто представился нам в усадьбе, воспользовался его именем.

Князь наблюдал, как Алиса обдумывает его слова. Как в ее глазах разгорался не страх, а ярость. Полные губы упрямо сжались в тонкую линию, словно Горская приняла какое-то решение и не была намерена отступать.

«Она знала, что Колчин не тот, за кого себя выдает, — неожиданно понял князь. —Но отдает ли она себе отчет, в какой опасности теперь находится?»

Алиса взглянула на Воронцова, гордо подняв голову. Он не мог не восхититься ее храбростью и уже знал, что она согласится поехать с ним. Такие люди, как Горская, не прячутся за чужими спинами, они смело встречают удары судьбы, даже если не готовы к их силе. А Максим… хотел бы ее сберечь.

— Уверен, вы понимаете всю серьезность ситуации… — продолжить он не смог: в гостиную вошла служанка с подносом.

Она поставила перед князем чашку с кофе, а также вазу с печеньем. Взглянув на хозяйку, девушка замешкалась в нерешительности —положение обязывало ее находиться при госте, чтобы не оставлять Горскую наедине с мужчиной. Хотя формально приличия и соблюдались охраной за открытой дверью.

— Ступай, Параша, — приказала Алиса, не отводя взгляда от Воронцова.

Князь с удовольствием пригубил сладковатый кофе. Стараясь не думать о том, что собирался использовать девушку в своих интересах.

— Присутствие этого человека в усадьбе говорит о серьезном интересе к вашей семье со стороны опасной силы, — продолжил князь после ухода служанки.

Он сделал паузу, давая ей понять, что знает больше, чем говорит, и что он на ее стороне. Ложь, замешанная на полуправде, была сейчас его главным оружием. И в этот момент она казалась ему особенно грязной.

— Я знаю, и папа тоже, — Алиса прямо смотрела в глаза князю. — Не просто так нам вставляют палки в колеса: то Фролов, то городская инспекция. Теперь вот папенька не может найти купцов в столице. Разве такое возможно? Дядя Яков хотел бы помочь, но он возит другой товар… Все сложно, ваше сиятельство. А что ваш друг Чернышов? Вы предупредили его об опасности Ордена? Что не стоит идти у них на поводу и вкладываться в сомнительное предприятие?

— Он знает, — князь откинулся на спинку стула, а вот Алиса лишь сильнее выпрямилась.

— Вы должны знать, что купец Фролов — один из членов Ордена, — вдруг произнесла Алиса, ее пристальный взгляд изучал Воронцова.

«Если бы вы только знали, сколько таких Фроловых и их дочек в услужении княгини Орловой», — горько подумал Максим, удивленно приподняв правую бровь, чтобы подтолкнуть девушку говорить дальше.

— Они все носят опознавательные знаки с эмблемой черного феникса — перстни, булавки для галстука, запонки… — взгляд Алисы изучающе скользнул по пальцам князя, поднялся выше к шелковому галстуку.

«У меня его нет, потому что я все еще не допущен к Совету и собраниям. Вы, Алиса Арсеньевна, мой шанс проникнуть глубже в Орден… Увы».

— Помните, в усадьбе… вы рассказывали о молодом человеке, который погиб при неясных обстоятельствах, — голос девушки стал тише. — Но разве у него не было защитного артефакта?

— Был, — так же тихо ответил Воронцов, чувствуя, как грудь сдавило от боли. — Только он не сработал.

— Странно это все, — задумчиво проговорила Алиса, постукивая пальцами по столу. — У дворян сильные родовые артефакты.

Она положила руку на грудь, и князь проследил за ней взглядом. Мог ли там, под тканью платья, под кружевным воротником, находиться кулон? Перед глазами возник рисунок на бумаге, каплевидный золотистый камень. У него было время, чтобы изучить информацию. Необходимо было понять, для чего Лебедев ищет этот кулон. Чем он так важен для Ордена? Тогда, если у Горской камень действительно имеется, то, может… Мысль мелькнула и погасла. Пока стоило уговорить Алису поехать в столицу, а по дороге уже можно все выяснить.

— Эту загадку я не смог разгадать, — вздохнул Воронцов, а затем перешел к главному. — У меня была еще одна причина вас навестить. Обещанный пропуск в архивы готов. — Князь наблюдал за реакцией Алисы. Уголки ее губ слегка дернулись вверх, но она сдержала довольную улыбку. — И, учитывая, что ваш батюшка сейчас в столице, возможно, вам стоит поехать сейчас. Пока он там. Это было бы безопаснее и логичнее.

— А мастерская? — с беспокойством в голосе спросила Алиса. — Я не могу бросить ее на произвол судьбы. Папенька доверил мне дела. К тому же… — она слегка поколебалась, — как вовремя вы приехали, ваше сиятельство: защитные артефакты, те, что выдало техническое общество, скоро разрядятся. Вы обещали замену.

Воронцов кивнул. «Лебедев, — подумал он с холодной яростью. — Готовит почву, мерзавец».

— И сделаю это, — сказал он вслух. — Что касается мастерской… — князь сделал вид, что обдумывает. — Ее можно временно закрыть или не принимать заказы. А для надежности оставить Боярышникова, человек надежный и хладнокровный. И вашего подмастерья. Я со своей стороны направлю официальный запрос в техническое общество. Как императорский проверяющий, потребую предоставить новые, надлежащего качества артефакты.

Он говорил убедительно, выстраивая логичную цепь. А в голове его проносились собственные расчеты. Этот план убивал сразу двух зайцев. Первого — для Ордена и Лебедева. Он везет Алису в столицу, в «Трактир Ветра», как и было приказано. Они увидят, что Воронцов исполнил задачу. Он сохранит их доверие, столь необходимое для его собственной мести.

Второго зайца — для себя. Пока Алиса будет в столице, она окажется под его неусыпным наблюдением. Князь сможет контролировать ситуацию, и, если что-то пойдет не так, если девушке будет угрожать опасность, он сможет вмешаться. Защитить. Возможно, даже сорвать планы Лебедева в последний момент, оставаясь в их глазах верным исполнителем.

Это была рискованная, почти самоубийственная двойная игра. Но иного пути Воронцов не видел.

Алиса молчала, глядя на огонь в камине. Ее профиль был озарен дневными лучами солнца. Максим видел, как она взвешивает все «за» и «против». Наконец, девушка медленно повернула к нему лицо. Ее глаза показались князю темными, непроницаемыми озерами.

— Хорошо, ваше сиятельство, — сказала Алиса. — Я поеду, но только послезавтра. Мне необходимо дать указания Боярышникову и Владимиру.

— Отлично, — кивнул Воронцов, вставая. Внутри у него что-то болезненно сжалось — от облегчения? От предчувствия новой лжи? — А сейчас я бы взглянул на артефакты в мастерской, чтобы составить отчет.

— Тогда едем, — Алиса резко поднялась, и князь — вслед за ней.

Сейчас он не знал, что страшнее — провалить задание Ордена или не суметь ее защитить, когда придет время.

Михаил предупредил Дарью, что ему надобно отлучиться по одному делу. Повариха была тетка любопытная и расспрашивала слугу, пока он доставал из сундука, который стоял под его кроватью в каморке, крепкий армейский плащ времен службы и старую фуражку без кокарды — идеальный наряд для незаметного наблюдения.

— Что за дело-то? — пристала Дарья. — Может, я смогу помочь. Ты скажи.

— Табак у меня закончился, надо купить, — отмахнулся от бабы Михаил.

Но она все равно шла за ним до черного входа, словно догадывалась о его лжи.

— Зачем тебе в такую поганую погоду на улицу идти? Завтра утром мы с Парашей на рынок отправимся, купим тебе табак. Я знаю, какой.

Михаил ее уже не слушал. Распахнул дверь, накинул капюшон и шагнул под мелкий дождик, а там — через калитку в глубину сада, выходившего в узкий переулок. Слуга направился в сторону Сенной площади, где обычно собирались подрядчики и артельщики, нанимавшие разный рабочий люд, в том числе и молочников. Он знал, что всеми поставками молока в их округе заправляет Трофим Игнатьевич Губин, державший небольшую молочную артель и славившийся тем, что мог найти возницу в любое время суток.

Контора Губина помещалась в одноэтажном, крытом темным тесом домишке с облупленной вывеской «ПОДРЯДЫ». Запах мокрой щепы и конского навоза висел в воздухе, словно незримая пелена. Войдя в прокуренные сенцы, а оттуда в кабинет, Михаил застал Трофима Игнатьевича за счетными книгами. Хозяин, пухлый, лысоватый мужчина в жилетке поверх рубахи, поднял на вошедшего уставшие глаза, но, узнав слугу из дома Горских, мгновенно просиял и даже предложил табурет.

— Михайло! Какими судьбами? Неужто Арсений Петрович новый подряд замышляет?

— Нет, Трофим Игнатьевич, я к вам по другому делу, — отозвался Михаил, садясь и снимая фуражку. —Насчет молочника, который нам на Петровскую стал возить.

Лицо Губина осталось приветливым, но в маленьких, заплывших глазах что-то дрогнуло. Он отложил перо.

— А что с молочником? Не по нраву пришелся? Кислое, что ли, поставляет?

— Нет, молоко как молоко, — медленно сказал Михаил, внимательно наблюдая за подрядчиком. — Дело в самом вознице. Лицо новое, незнакомое. Решил по-соседски осведомиться: откуда человек, надежный ли?

Трофим Игнатьевич засопел, потянулся за деревянной коробкой с махоркой, начал набивать трубку. Движения его были преувеличенно неторопливыми.

—Да какой же незнакомый… Митькой звать. С дальнего выгона, за речкой. У Куприяновых корова-то отелилась, вот он и подрядился развозить. Старательный мужик.

Михаил слушал и видел: глаза Губина, избегая прямого взгляда, забегали по углам комнаты по разным предметам, только не чтобы не смотреть на него. Верный признак: человек лжет. Да и история про Куприяновых оказалась дырявой, как решето: у тех, как всем было известно, корова сдохла еще в конце лета.

— Понятно, — кивнул Михаил, делая вид, что поверил. — Спасибо, что прояснили. А то у нас Параша, девка, что с ним дело имеет, что-то приуныла… Вот и думаю, может, он ей нагрубил? А девка не признается.

— Нет, что вы! — слишком быстро и горячо воскликнул Губин и даже закашлялся от натуги. — Тише воды, ниже травы мужик. Ни слова лишнего.

Эта излишняя горячность лишь утвердила Михаила в подозрениях. Подрядчик что-то знал и явно покрывал новичка, получив, надо полагать, хорошую мзду за молчание или даже за устройство его в артель. Дальнейший разговор был бесполезен.

Поблагодарив и откланявшись, Михаил вышел на улицу. Солнце уже клонилось к западу, бросая робкие лучи на мокрую булыжную мостовую. План, созревший у него в голове, теперь казался единственно верным. Раз хозяин артели врет, значит, молочник — человек сторонний, подставной, и вся его легализация — фикция. Узнать правду можно было, только проследив за ним.

Михаил с вечера приготовил все необходимое. А на следующее утро, примерно около семи утра, выбрал позицию у лавки зеленщика, стоявшей напротив дома Горских. Утро выдалось туманным и студеным; лошади звонко цокали по обледеневшим выбоинам. Слуга притворился, что рассматривает вянущую капусту. В руке он сжимал медный пятак — на случай, если продавец потребует, чтобы он либо покупал, либо отходил. Новый молочник обычно приезжал между семью и девятью утра. Было без четверти восемь, когда из-за поворота с соседней улицы показалась знакомая телега, запряженная унылой клячей.

На облучке сидел тот самый молочник — мужчина средних лет, в опрятном, но немудреном тулупчике, с темными глазами и невыразительным лицом. Именно такая внешность, подумал Михаил, идеальна, чтобы остаться незамеченной. Взгляд молочника внимательно скользил по улице, а Михаил уловил в этом взгляде привычную, профессиональную оценку окружения.

Телега остановилась у заднего крыльца дома Горских. Михаил видел, как задрожала занавеска на кухонном окне, и через мгновение на крыльцо выбежала Параша. Лицо ее было бледным, как полотно. Она что-то быстро сказала молочнику, сунула ему в руку монету и взяла две крынки. Их разговор был коротким, не более минуты. Но Михаил, внимательно наблюдая, заметил, как молочник, передавая крынки, ловким движением вложил в ладонь Параши не монету, а маленький, туго свернутый клочок бумаги. Пальцы служанки судорожно сжались, спрятав записку в складках фартука. Затем молочник кивнул, тронул лошадь и поехал дальше, не оглядываясь.

«Мутный тип, — холодно констатировал про себя Михаил. — И Параша в его сетях».

Он не стал тут же бежать за телегой — это было бы слишком заметно. Вместо этого, дождавшись, пока та скроется, зашагал к площади Мастеров. Так или иначе, молочник поедет через эту площадь, а вот там надо будет его не упустить.

Холодный осенний дождь, больше похожий на изморось, застилал улицы Веретьева серой пеленой. Михаил, закутавшись в поношенный солдатский плащ, двинулся вслед за телегой, держась на почтительном расстоянии. Городок постепенно оживал: из ворот выезжали купцы на рыдванах, на перекрестках звенели бубенцы почтовых троек, разносчики с лотками спешили занять лучшие места на площади. Молочник, не оборачиваясь, вел свою замызганную клячу размеренным шагом, будто и вправду занимался обычным делом — развозом товара. Но Михаил, пригнув голову и нахлобучив фуражку поглубже, уже не сомневался: этот «Митька» был профессионалом. Он дважды менял маршрут без видимой причины, делал крюки по глухим переулкам, где даже магические фонари-светляки были погашены, и лишь потом возвращался на основные улицы. «Чистит хвост», — мысленно отметил слуга. Только тот, кто всерьез боится слежки, поступает именно так.

Наконец, телега свернула на Проселочный проспект, затем в узкий переулок, зацепила бедный район и остановилась у невзрачного потемневшего от сырости деревянного двухэтажного здания с потемневшей от сырости древесиной и конюшней во дворе. Михаил замедлил шаг, пристроившись у стены соседней лавки кожевника, откуда открывался хороший вид на ворота. Он видел, как молочник спрыгнул с телеги, огляделся, словно оценивая обстановку, и повел лошадь в конюшню. Через некоторое время он вышел и скрылся внутри дома.

Михаил почувствовал, как под грубой тканью рубахи зашевелился старый солдатский амулет — простой медный треугольник, слабо греющий в присутствии сглаза или дурных намерений. Слуга понимал, что идти внутрь — безумие, но и уходить нельзя. Придется задержаться.

Время тянулось мучительно медленно, мелкий дождь продолжал моросить, настойчиво заливая дорогу, превращая ее в грязное месиво. Промозглая сырость давно просочилась через плащ, и Михаил почувствовал, как ноги начинают затекать от холода и неподвижности. Прошло около получаса, когда из дома вышли двое мужчин: молочник и высокий длинноносый незнакомец, сутулый, в длинном черном плаще и цилиндре. Они коротко о чем-то переговорили и разошлись. Молочник направился в конюшню, а высокий быстрым шагом двинулся к угольному району, где находились купеческие склады.

Перед Михаилом встал выбор: продолжать слежку за молочником или рискнуть пойти за длинноносым, который явно был рангом выше и, возможно, вел к более важной цели. Слуга колебался недолго. Молочник — мелкая сошка, исполнитель. А вот тот, кто отдает приказы… Именно его нужно было выследить.

Михаил, стараясь бесшумно ступать по мокрой булыжной мостовой, двинулся вслед за длинноносым. Тот, не оглядываясь, уверенно петлял по узким, грязным переулкам угольного района, где воняло дымом, древесиной и нищетой. Наконец он свернул за угол, за которым тянулись длинные, низкие каменные склады. Здесь вовсю шла работа. Грузчики с нагруженными тележками подвозили коробки к повозкам. Грохот колес и отрывистые окрики надсмотрщиков создавали прикрывающую шумовую завесу.

У одного из складов, с вывеской «Фролов и К», длинноносый остановился. Дверь мгновенно приоткрылась, словно гостя уже ждали, и так же быстро захлопнулась за его спиной.

Слуга затаился за углом соседнего склада, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Склады Фролова. Все сходилось. Купец первой гильдии, бывший компаньон Арсения Петровича, оказался связан с этими темными личностями. Значит, финансовое давление на мастерскую, козни с поставками, шпионаж за Алисой Арсеньевной — все это нити одной паутины, и Фролов был одним из пауков в ней. Сделал вывод Михаил.

Он простоял в засаде еще добрый час, пока промозглый холод не начал пробирать до костей, но дверь больше не открывалась. Длинноносый продолжал оставаться внутри. Михаил понимал, что проникнуть на охраняемый склад, да еще, возможно, защищенный артефактами, он не может. Главное — он узнал имя врага: Фролов.

Тихо, крадучись тенью, Михаил покинул территорию складов. Нужно было срочно предупредить барышню. Но как рассказать обо всем, чтобы она, и без того несущая тяжелую ношу, не взвалила на себя еще и лишнюю тревогу? Хотя он заметил, что Алиса Арсеньевна… изменилась. Стала более серьезной, что ли. Возможно, выдержит. И как быть с Парашей? Девушка явно была запугана и работала на этих негодяев под принуждением. Ее тоже нужно было вытащить из беды, но сначала — обеспечить безопасность хозяйки.

Михаил шел обратно быстрым шагом, и тяжелое, нехорошее предчувствие сжимало грудь тугим обручем. Гроза, которую он давно чувствовал, уже не просто сгущалась на горизонте. Она была здесь, на этих самых улицах, и первая молния могла ударить в дом Горских в любой момент.

Параша металась по своей каморке, как затравленный зверек. Скомканная записка, переданная утром молочником, жгла ее ладонь, словно раскаленный уголь. Она развернула ее дрожащими пальцами, вглядываясь в корявые, наспех нацарапанные строчки: «Внимательно посмотри на рисунок. Такой кулон?». А ниже — рисунок карандашом: каплевидный камень, а внутри… песок.

Слезы жалости к себе и ярости от бессилия подступили к горлу. Она рассказала «молочнику» про кулон, предала Алису Арсеньевну. А он продолжал ее мучить, требуя все больше. И где гарантия, что Ванюша жив? Что они его нубили в первую же неделю?

Параша чувствовала, как истерика накрывает ее с головой. Хотелось кричать, выть, потому что держать все в себе уже не было мочи. Внезапно в памяти всплыло твердое, спокойное лицо Юрки. Его слова: «Мы его найдем. Обязательно». И тот короткий, неумелый поцелуй, от которого земля ушла из-под ног.

«Нет, — с отчаянием думала Параша, беспорядочно складывая чепцы в саквояж. — Не могу. Не поеду». В ушах все еще звенели слова Алисы Арсеньевны, сказанные утром перед ее поездкой в мастерскую: «Собери вещи, завтра выезжаем». Как она уедет? Что будет с Ванюшкой?

Но как отказать барышне? Под каким предлогом? Заболеть? Притвориться? Сердце колотилось, как птица в западне.

Она схватила записку, чтобы разорвать ее, но остановилась. Стук в дверь каморки заставил ее вздрогнуть. Негромкий, но настойчивый.

— Параша? Собираешься? — голос Михаила.

Девушка замерла на мгновение, а затем судорожно сунула записку в карман саквояжа и, глубоко вздохнув, открыла дверь.

Михаил стоял на пороге. Его пристальный взгляд скользнул по ее бледному лицу, по неубранной постели, по беспорядочно разбросанным вещам. В узком проеме он казался еще более массивным и несокрушимым, как скала. Параша даже отступить не успела, как Михаил без предисловий сказал:

— Я видел, как ты разговаривала с новым молочником, — слуга прикрыл дверь. — И видел, как он тебе что-то передал.

На Парашу словно вылили ушат ледяной воды. Она открыла рот, чтобы солгать, но слова застряли в горле. В глазах Михаила не было гнева. Да, он хмурился и недовольно поджал губы, но во взгляде скользила тревога… за нее, за Парашу. И от этого вдруг захотелось плакать. Коленки подогнулись, и девушка рухнула на кровать.

— Рассказывай, — тихо велел Михаил, опускаясь рядом. — Все рассказывай.

Параша молча кивнула. Слезы медленно текли по ее щекам, пока она, всхлипывая, выкладывала, с чего началась ее беда. Михаилу девушка —поведала все, и даже то, что Юрка обещал помочь. И чем дальше Параша говорила, тем спокойнее становилась. Больше не надо было лгать, она снова могла смотреть собеседнику в глаза. А там — будь что будет.

Михаил слушал, не перебивая, но его лицо становилось все мрачнее. Когда служанка закончила, он тяжело вздохнул.

— Дура ты, девка. Большая дура. — пробормотал он. — Но раз уж так вышло… слушай сюда. Ты едешь с Алисой Арсеньевной, отказаться нельзя. Так и скажешь этому молочнику.

Параша сцепила пальцы, чтобы сдержать дрожь.

— А если… он прикажет остаться. Как? Я не знаю…

—Ответишь, что будешь им передавать все разговоры хозяйки с князем, — вдруг выдал Михаил. — Они, скорее всего, приставят другого лже-молочника в столице, а ты потом тяни время. Мол, что ничего толком не знаешь, что князь и барышня говорят при тебе мало. А сама требуй взамен весточки от брата, любой знак, что он жив. Твоя задача — стать для них не источником быстрых новостей, а… каналом, которым они вынуждены будут пользоваться долго. Поняла?

Параша кивнула, цепляясь за его слова, как утопающая за соломинку.

— А если… они сделают с ним что-то, если не понравится, как мало сведений я даю?

— Если они убьют заложника, они потеряют всю власть над тобой, — холодно рассудил Михаил. — Им это невыгодно. Они будут давить, угрожать, но не тронут, пока ты хоть что-то можешь дать. А я тем временем буду твоего братика искать. Уверен, они держат мальца где-то здесь, недалеко. В столицу его не повезли бы — далеко и хлопотно.

Михаил таинственно прищурился и сжал кулаки Параша знала, что слуга — бывший военный, человек решительный и сильный, она поверила: слово он сдержит иВаню найдет.

Он положил тяжелую руку на ее дрожащее плечо.

— Держись, Параша. Выкрутимся. Только больше не ври нам. Особенно барышне. Когда она вернется, ты все ей расскажешь. Сама.

Параша кивнула, чувствуя, как камень на душе уже не такой тяжелый. Теперь она не одна. Осталось только продержаться, пока Ванечка не найдется… И Алисе Арсеньевне во всем признаться.

«Буду на коленях ползать. Умолять буду барышню о прощении. Авось… не выгонит».

Боялась служанка этого разговора. И больше всего не того, что ее попросят из дома и останется она без работы, того, что придется смотреть барышне в глаза после такого., а в глаза барышни смотреть страшно…

Когда Михаил вышел, Параша снова взялась за сборы. Отправилась в гардеробную Алисы Арсеньевны. Движения служанки стали чуть увереннее. Она аккуратно сложила платья барышни, проверила, взяты ли все туалетные принадлежности.

«Держись, — прошептала себе Параша, глядя в окно, за которым разливался закат. — Выдержу. Я все выдержу».

Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь тучи, на мгновение окрасили комнату в медовый свет, словно Творец благословлял ее и дарил надежду.

Проклятый дождь не утихал ни на минуту.

«Если он будет лить еще и всю ночь, то завтра до Нижнего Крома мы точно за час не доберемся», — раздраженно подумала я, задергивая тяжелую штору и возвращаясь в кресло за отцовский стол в кабинете.

Сегодня был тяжелый день. Я проверяла счета, Вовка торопился доделать срочные заказы. Мастерскую решили закрыть, чтобы в отсутствие хозяев внезапно не явились чиновники. Да и так будет мне спокойнее… за подмастерье. Правда, мальчишка попросил разрешения еще один денек поработать, потому что сегодня не успеет закончить. Боярышникову я дала четкие указания: охранять Вовку и никого не впускать. Особенно титулярного советника Любимова.

Воронцов тоже не сидел без дела. Он спустился в подвал и долго изучал там артефакты, а когда вернулся, то попросил предоставить письменный стол для составления отчета. Пришлось уступить папин кабинет, а самой подниматься на второй этаж. Тут уж точно князю делать было нечего.

Я щелкнула пальцами. Вспыхнуло пламя и мягко оплело мою кисть, слегка мерцая. «Если я маг огня, значит, костер мне бы не навредил», — вдруг подумала я, вспоминая, как огненные языки подбирались к моим босым ногам все ближе. Помнила я свой дикий ужас и крик толпы: «Сжечь ведьму!»

«Могли меня отправить на костер намеренно?» Я поставила локти на стол, глядя на руки, объятые пламенем. «Сердце Феникса» приятно согревало грудь и мягко вибрировало, словно мурлыкающий кот.

«Григорий Львович должен что-то знать…» Мысленно я вернулась в ледяную камеру и вздрогнула от забытых ощущений голода и холода.

— Это от Того, Кто в Тени. Он верит в тебя, как верил в свою сестру, — торопливо проговорил папин друг. — Поймешь. Потом все поймешь. Верь мне…

И сунул в руку теплый округлый камень…

Мне нужно обязательно увидеться со своим спасителем. Он знал, что я маг огня, знал, что кулон вернет меня в прошлое, знал… Но почему он не встретился со мной, не поговорил?

«А ты бы поверила? — хмыкнул внутренний голос. — Ты отцу боишься обо всем рассказать, полагаешь, что он сочтет твои слова неправдоподобными».

Надо определить для себя дальнейшие действия. Первое — посетить столичный архив. Я ничего не знаю о магии огня, а еще… о Волынских. О них тоже нужна информация, и я надеялась найти ее в архиве.

Второе — поговорить с Григорием Львовичем. И, смотря по ситуации, возможно, откровенно. Настоять, чтобы он познакомил меня с Тем, Кто в Тени. Третье — увести Орден по ложному пути, для этого у меня теперь была Параша.

Удивительно, как я могла упустить этот момент! В прошлом я не уделяла внимания чувствам служанки. Ее переживания казались мне несущественными. И на сей раз я не обратила на это должного внимания, потому что знала прошлое. Будь я осмотрительнее, удалось бы предотвратить то, что случилось.

Я одновременно и злилась на Парашу, и жалела ее. Как бы я поступила на ее месте? Эх, почему она не пришла ко мне или к отцу? Разве мы когда-нибудь обижали ее? На этот вопрос мне ответил Михаил, когда попросил о серьезном разговоре и все поведал про Парашу:

— Алиса Арсеньевна, есть определенная граница, за которую нельзя заступать, и об этом знает каждый слуга. Представьте только, если мы с Дарьей станем бегать к Арсению Петровичу со своими заботами? Это я виноват… не доглядел. — Михаил стоял навытяжку, как солдат перед командиром. В его взгляде была не только преданность, но и вопрос: выдержу ли я? Смогу ли принять правильное решение? — Что прикажете делать, барышня?

Я подняла на него глаза. Во мне бушевал огонь, а «Сердце Феникса» отзывалось жаром, будто подливая масла в пламя.

— Спасибо, Михаил. Ты все сделал правильно, а теперь слушай внимательно. Ты остаешься здесь с Боярышниковым. Ваша задача — защита мастерской и дома. Никого чужого не впускать. Особенно «гостей» от Фролова или городской инспекции. Если что-то заподозрите — действуйте решительно. Папа и я доверяем тебе. А теперь, Михаил, попроси ко мне Парашу… И сам после останься.

Слуга кивнул и вышел, тихо притворив за собой дверь. Я осталась одна…

До этого дня мне не приходилось играть роль расчетливой хозяйки, которая держит в руках судьбу предателя. Щелкнула пальцами, и огонь на руках погас. Я действовала интуитивно с магией, а по-хорошему мне нужен учитель.

В дверь несмело постучали, отвлекая меня от мыслей, а когда она открылась, то на пороге стояла Параша. Она была смертельно бледна, глаза красные, опухшие от слез, пальцы судорожно теребили передник. Служанка не смотрела на меня, ее взгляд упирался в пол. Михаил остался у двери, недвижимо ожидая команды.

— Подойди ближе, Параша, — сказала я тихо, но твердо.

Она послушно сделала шаг, ее дрожь была видна невооруженным глазом. Слуга прикрыл дверь, и от щелчка замка Параша вздрогнула.

— Михаил мне все рассказал. И про твоего брата в том числе, — я тянуть не стала, сразу ударила в лоб.

Параша вздрогнула, и в ее глазах показались слезы.

— Барышня… простите… я не хотела… они Ванечку… — слова превратились в нечленораздельное рыдание. Она упала на колени, схватившись за край моего платья. — Что хотите со мной делайте!.. Выгоните… что угодно… только он… пусть живой будет… братик мой.

Я смотрела на нее сверху, на эту сгорбленную, раздавленную фигурку. В тишине кабинета слышалось лишь её прерывистое, захлебывающееся дыхание. Во мне боролись два чувства: жгучая обида за предательство и жалость. Она была пешкой, такой же, как я когда-то. Ее сломали, используя самое дорогое.

— Встань, Параша, — мой голос прозвучал мягче, чем я хотела. — Я не буду тебя наказывать и не выгоню.

Служанка подняла на меня заплаканное лицо, полное немого недоумения и надежды.

— Но прощения тоже не будет. Пока. Потому что твое предательство поставило под удар всю нашу семью. Теперь слушай. Завтра ты сообщишь лже-молочнику, что пока не можешь дать точный ответ по кулону. Но ты едешь с хозяйкой в столицу и там постараешься все внимательно рассмотреть. Даже предложи ему, что украдешь у меня кулон.

Ее глаза расширились от ужаса.

— Нет… я не могу…

— Сможешь! — перебила я, и в моем голосе зазвучали стальные нотки.

— Если хочешь увидеть брата живым.

Она кивала, ловя каждое слово, как утопающий — живительный воздух.

— С-смогу, барышня. Я все сделаю. Как скажете. Только… помогите Ванечке. У меня только он остался, — и Параша снова бухнулась на колени.

Михаил с непроницаемым лицом наблюдал за нами.

— Я помогу. Но помни: второго предательства я не прощу, — жестко произнесла я.

— Все сделаю, как вы скажете, Алиса Арсеньевна! Простите меня, — и столько преданности было в ее глазах, что я не смогла не поверить.

Когда Михаил увел Парашу, и ее тихие всхлипывания затихли в коридоре, я позволила себе вздохнуть полной грудью и на минутку сжала виски. Голова слегка гудела. За окном по-прежнему монотонно стучал дождь. Что ж, пришло время обыграть Орден.

Вовка возился на втором этаже с последними мелкими заказами, которые переложили на него. Так было установлено в мастерской: Григорий Львович занимался более сложными задачами, ну, а Арсений Петрович заканчивал работу над регулятором давления. Этот механизм уже существовал, однако мастер вносил в него очень значимые усовершенствования, то есть изобретал по-настоящему новое устройство Без магии в этом мире пока обходиться не могли. В паровых машинах — и на заводах, и в паровозах, и на пароходах — для регуляции применяли артефакты. Мастер пытался изменить регулятор так, чтобы он работал с минимальным использованием магии. Таким было секретное задание императора. Если Арсений Петрович создаст такую замену, это будет настоящий прорыв. Такой механизм станет дешевле артефактов, а значит, и более доступен.

Подмастерье вообще мечтал о том, что однажды создаст изобретение, которому не нужна будет никакая магия. А сейчас он учился у Григория Львовича, и тот уже обещал давать ему более сложные заказы. Где не надо было просто отвинтить винтик, зарядить артефакт и поставить на место болтик. А где необходимо изучать схему, чтобы вычислить ошибку, проверить целостность каналов в сломанном приборе.

Вовка потянулся, наклонил голову вправо, затем влево. Пора было отдохнуть и пообедать. Но прежде — спуститься в подвал, глянуть на артефакты. Они разряжались с бешеной скоростью. Князь вчера все фиксировал целый день и отчет писал для технического общества, чтобы потребовать срочную замену. А Алиса Арсеньевна шепнула подмастерью перед уходом:

— Ты, Владимир, посматривай за артефактами. Каждый день ходите с Боярышниковым и проверяйте. Если заметишь, что они вот-вот откажут, меняй императорские артефакты на наши. Михаил уже их наполнил магией. Все оплачено. Пусть они не такие мощные, но все же это лучше, чем мастерскую без защиты оставить.

Подмастерье поклялся дочери мастера, что все выполнит, как она сказала. И ее улыбка, ее доверие в голубых глазах стали лучшей наградой для Вовки.

Он побежал вниз, чтобы предложить лысому охраннику вместе пообедать и сходить на соседнюю улицу, в харчевню «Три пирога». Боярышников сидел в кресле напротив входной двери, читал утреннюю газету и пил кофе. Аромат разносился по коридору. У Вовки тут же заурчало в животе. Обедать точно пора было.

Федор Боярышников, несмотря на грубоватые черты лица, имел цепкий взгляд человека, привыкшего следить за порядком. В кресле он сидел не разваливаясь, а так, чтобы в любой момент вскочить и перекрыть вход. Не отрываясь от чтения, он сказал:

— Вовка, жрать охота. Заканчивай давай, продолжишь после обеда.

— Вот проверю артефакты — и пойдем, — хмыкнул подмастерье. Нравился ему Боярышников. На вид такой суровый дядька, а на самом деле и пошутить любит, и посмеяться. Как-то легко и быстро они нашли контакт. Вовка даже подумал домой пригласить Федора — с семьей познакомить. Вон, сестрица у него старшая, а вдруг и ей приглянется Боярышников? Бывший военный, вот и князь Воронцов за него слово держит.

Вовка спустился в подвал, вдохнул знакомый запах озона, идущий от магии, и направился к массивной мраморной плите, испещренной серебряными нитями-проводниками и усеянной артефактами, похожими на застывшие капли света. В центре располагался основной артефакт-накопитель. Он походил на камень из чистейшего горного хрусталя, в котором пульсировала сконцентрированная мощь; подзарядку оплачивало Императорское техническое общество.

Артефакты светились еще меньше, чем вчера. Их зарядки хватит не больше чем на неделю. Если императорские к этому времени не пришлют, и мастер с дочерью не вернутся, то придется просить Михаила привезти артефакты Горских. Эх, только бы все получилось у Арсения Петровича в столице и нашел он надежного поставщика. Краснов прислал немного деталей, но они скоро закончатся. А новой новой партии не будет, купец сказал: «Не ждите!» Боится против Фролова пойти. Но вот почему Краснов так осторожничает перед Константином Борисовичем, Вовке было невдомек.

В животе снова заурчало, и подмастерье поторопился наверх. Однако к своему удивлению, в коридоре он обнаружил клиента с черной бородой. Тот держал небольшую коробку. На госте был черный плащ, из-под полы которого выглядывала ряса.

— Инок Ираклий, — представился незнакомец. — Батюшка Мефодий отправил меня к мастеру Горскому.

— Мы временно не принимаем заказы, — растерянно произнес подмастерье. Отказывать иноку было как-то неловко. Паренек взглянул на Федора, но тот отступил в сторону, мол, решай сам.

— Очень жаль, — грустно вздохнул инок. — Мне посоветовали вас как лучшую мастерскую не только в Веретьево, но и во всей губернии. Я заплачу и с большим удовольствием расскажу о вас другим братьям. Ну что ж…

Вовка быстро соображал. Хорошие рекомендации, да еще от представителя церкви, пойдут на пользу мастерской.

— Подождите, — остановил инока подмастерье. — Дело в том, что Арсений Петрович Горский вместе с помощником в отъезде. Я могу посмотреть, но не стану обещать, что решу проблему.

— Я никуда не тороплюсь, — улыбнулся инок Ираклий, протягивая Вовке коробку. — Здесь шкатулка — сложное устройство. Не знаю, что сломалось, но даже с заряженными артефактами она неправильно работает.

Подмастерье взял коробку. «Тяжеленькая», — мелькнула мысль, прежде чем Вовка открыл ее и достал небольшой железный ларец, от которого буквально разило магической силой. Крышку украшал витиеватый орнамент, местами стершийся от частого прикосновения пальцев, а по углам тускло блестели впаянные в металл черные камни. Вовка никогда таких не видел, но что-то в них показалось ему тревожным — уж очень похожи на обсидиан. Небольшой камень хранился в кабинете мастера. Он помогал точно настроить приборы. Правда, Арсений Петрович говорил о нем как о чем-то опасном, почти запретном… Купить обсидиан отнюдь не просто, требуется специальное императорское разрешение. Горский смог его получить, когда был принят в техническое общество.

В центре крышки алым угольком горел небольшой гранат — и горел неровно, прерывисто, словно у него перехватывало дыхание. Боярышников с любопытством взглянул на древний артефакт.

— Интересная вещь, — прищурился охранник. — Я видел такие в столичных храмах. Это глушитель магии.

— Верно, — кивнул инок. — Я привез от архиерея батюшке Мефодию в подарок. А он, вон чего, — не заработал.

— А зачем глушители в храме? — удивленно спросил подмастерье. Он слышал про такие, но не видел. И сейчас с интересом разглядывал ларец.

— Люд разный приходит в дом Творца, — объяснял Ираклий. — Если зайдет человек с недобрым артефактом, то шкатулка всю его силу и погасит. Только сейчас она молчит…

— Если вы готовы подождать, то я завтра посмотрю. К сожалению, сегодня мне надо выполнить срочные заказы, — извинился перед иноком Вовка.

— Не переживай, я сейчас уезжаю на несколько дней, как вернусь, загляну к вам. Может, мастер Горский к тому времени вернется… И позвольте мне освятить мастерскую, — неожиданно предложил Ираклий и очень серьезно взглянул сначала на Боярышникова, а потом на Вовку. — Ощущается у вас тут… не очень хорошая атмосфера. И чем быстрее проведете обряд очищения, тем лучше. Если не хотите, чтобы я, то батюшку Мефодия пригласите. Он благословил меня на малое кропление, если кому понадобится в Веретьево.

Подмастерье переглянулся с охранником. Вовка не знал, как быть. Но это же инок, слуга Творца. Разве он может навредить? Ну обойдет мастерскую, ну брызнет в углы святой водой, молитву прочитает. Да и все. А вдруг поможет? И все беды от Горских отстанут.

— Так святая вода нужна? — встрял наконец в разговор Боярышников.

— Она, родимая, всегда со мной, — инок достал из кармана рясы небольшую пузатую бутылочку из темного стекла. — Из столичного храма. Сам архиерей освящал.

Вовка вопросительно посмотрел на Федора: «Как быть?» Тот пожал плечами, мол, ничего страшного не будет, если инок пройдет и водой побрызжет. Спорить с представителями церкви не хотелось. И подмастерье согласился.

Инок Ираклий обошел все здание, даже в подвал спустился. Он ступал мягко, почти бесшумно, и только шелест рясы нарушал тишину. В углах он останавливался, творил молитву шепотом и дробно кропил стены, отчего капли святой воды сверкали в воздухе, как мелкие алмазы. Лишь на втором этаже не смог войти в запертый кабинет Арсения Петровича, где находился прибор с кристаллом. Затем они втроем отправились в харчевню «Три пирога». Вовка шел и думал, как удачно все сложилось. Вот он, шанс показать Григорию Львовичу, что ему можно доверить сложные механизмы. Правда, осталось только древний артефакт починить.

Дорога до Нижнего Крома заняла почти три часа. Мы выехали в наемном экипаже около десяти утра, и первое время за окнами проплывали знакомые, родные виды: кривые улочки Веретьево с их деревянными тротуарами и заспанными лавочниками, открывающими ставни; потом — окраины с огородами и покосившимися заборами; потом — тракт, обсаженный старыми ветлами, голые ветви которых, словно костлявые пальцы, тянулись к бледному небу.

Параша сидела рядом со мной и всю дорогу молчала, уставившись в одну точку. Я видела, как она нервно теребит край теплого плаща. Разговор с лже-молочником вышел нелегким. Он снова пригрозил жизнью мальчишки, и служанка чуть не раскололась. Она вернулась в дом с широко распахнутыми от страха глазами, вся бледная, с трясущимися руками. Михаилу пришлось дать ей пощечину. Мера грубая, однако Парашу это встряхнуло, привело в чувство.

— Он… сказал, что со мной свяжется… другой человек. И если я так… хочу весточку от брата, то… они пришлют его… палец, чтобы я… не сомневалась, — зарыдала служанка.

Михаил встряхнул девку и жестко сказал:

— Они тебя проверяют. Тут только держаться надо. Ни я, ни Алиса Арсеньевна — только сама. Дашь слабину — и ничего у нас не выйдет. Поняла?

Параша молча кивнула.

— Приведи себя в порядок, скоро выезжаем, — холодно произнесла я. Возможно, это и успокоило служанку. Она вытерла слезы и побежала наверх.

В коридор заглянула повариха, вытирая руки о передник и держа в руках плетеную корзинку.

— Алиса Арсеньевна, я вам, вот… в дорогу собрала.

— Параше отдай, — велела я и направилась к закрытому окну. Скоро должен был подъехать наемный экипаж.

Утро следующего дня выдалось на удивление ясным. Дождь наконец утих, ветер разогнал тучи, и над Веретьево распахнулось высокое, бледно-голубое небо с редкими перистыми облаками, обещавшими скорые, но пока еще далекие морозы.

Князь Воронцов сидел напротив меня. Он тоже молчал, изредка бросая взгляд в окно, словно оценивая скорость движения и оставшееся расстояние. Но я чувствовала: он наблюдает за мной. Изучает. Пытается разгадать.

Журин ехал верхом впереди кареты и подсказывал кучеру, где лучше объехать очередную разбитую колею.

— Думаю, с такой дорогой не получится сегодня посетить столичный архив, — Воронцов посмотрел на меня, а заметив, как я нахмурилась, продолжил: — Лучше отдохните, Алиса Арсеньевна, а завтра после обеда я за вами заеду.

— Лучше с утра, — предложила я. Тянуть не видела смысла.

— Я буду на службе, а одну не хочу вас отпускать, — улыбнулся князь.

Он беспокоился или его интересовали фолианты, которые я буду изучать? Скорее второе, а вот глаза Максима смотрели с тревогой. Неужели действительно переживает за меня? Я не верила или… боялась поверить?

К обеду мы добрались до Нижнего Крома. Голодные и слегка продрогшие, мы с ужасом смотрели на очередь к гигантской арке из черного гранита, обвитой бронзовыми шестернями, которые медленно поворачивались с ленивым, мерным скрипом. Журина послали выяснить, что там случилось у портала.

Воронцов велел кучеру свернуть на постоялый двор, который оказался забит каретами. В воздухе смешивались запахи конюшни, дегтя, дыма и аппетитного жареного лука — ведь рядом был трактир. Ржали лошади, галдели люди.

— Подкрепимся, — сказал Максим, выходя и подавая мне руку. — Здесь отменно кормят.

Трактирная горница встретила нас шумом и теплом. Хозяин извинился с поклоном, что мест нет, но, узнав, что перед ним князь, склонился еще ниже и провел нас в отдельную комнату — такой относительно тихий островок в этом людском море.

Нам принесли щи, жареную курицу с гречкой и чай. Горячая пища понемногу разгоняла внутренний холод. Я согревалась, а у Параши, которая примостилась в уголке на стуле, от жара появился румянец на щеках. Воронцов ел быстро и аккуратно, его внимание, казалось, было полностью поглощено тарелкой.

Борис Журин вернулся, когда я допивала чай, а хозяин трактира прислал нам служанку с подносом, полным ароматных пирожков с жареной капустой. Воронцов велел ей принести обед для охранника.

Борис повесил мокрый плащ на вешалку, шагнул к столу, но садиться не стал.

— Ваше сиятельство, — голос Журина звучал глухо, будто он сам еще не остыл после разговоров на пронизывающем ветру.

— Садись, Борис. Поешь, а после будешь докладывать, — Максим указал на место рядом с собой.

— Так… не положено, — тихо возразил Журин, бросая на меня взгляд.

— Его сиятельство прав, — согласилась я с князем. — Кто меня будет защищать в столице, если мой охранник заболеет?

Журин спорить не стал, а когда плотно пообедал щами и жареной курицей с гречкой, стал тихо рассказывать.

— Помог техник портала, пожилой уже. Я его отвел в сторону, сунул монету, он сначала отмахивался, потом разговорился. Сказал, что основной накопитель вчера вечером встал не потому, что разрядился. В нем обнаружили… — он запнулся, подбирая слово, — загрязнение.

Воронцов медленно поставил локти на стол.

— Конкретнее.

— Обсидиановая пыль. Мельчайшая взвесь черного камня, въевшаяся в структуру артефакта. Глушит магию медленно, почти незаметно, а когда заряд падает до трети — срабатывает как мертвая петля. Накопитель перестает принимать энергию. Чистят теперь, травят кислотой, но остаточный фон еще сутки не спадет. Журин взял пирожок, в два прикуса съел и потянулся за другим.

В комнате стало тихо. Слышно было, как в зале за стеной звенела посуда, кто-то громко требовал пива, скрипели половицы под сапогами пробегающих слуг. Жизнь шла своим чередом, а я с ужасом вспоминала записи из маминого дневника: «…От одного прикосновения к нему у меня похолодели пальцы. „Это их оружие“, — сказала она…» и обсидиановый нож с гравировкой феникса на столе в кабинете прокурора. Я взглянула на Воронцова и сжала кулаки под столом. Он наблюдал за мной. Внимательно. Пристально.

«Надо держать себя в руках. Надо», — мысленно заставляла я себя. Кулон под тканью платья слегка завибрировал, словно ощущал мою тревогу.

«Могло Братство так позаботиться о портале? Ордену ни к чему терять прибыль».

— Есть еще кое-что, — Журин выдержал паузу. — Техник, который со мной говорил, назвал имя. Сергей Петрович Завьялов, тридцати двух лет, ведущий специалист по накопителям. Пять лет обслуживал этот портал…

— Что с ним? — спросил Воронцов, и голос его прозвучал так, будто он уже знал ответ.

— Позавчера не вышел на смену. Сердце не выдержало. Квартира сейчас опечатана. — Журин продолжил уминать пирожки.

Я посмотрела на Парашу: сытая и разморенная теплом, она тихо сопела на стуле, слегка приоткрыв рот. Сказывалось нервное истощение: после пережитого утреннего страха сон сморил ее быстро и крепко.

Воронцов молчал, глядя в окно, за которым бледное небо затягивалось серыми тучами. О чем он думал? Знал ли о силе обсидиана? Выходит, камень опасен не только для огненных магов, но и для всех магических предметов.

Я смотрела на профиль князя — тонкие губы сжаты, глаза прищурены. Впервые я видела Максима не как врага; сейчас мы с ним были по одну сторону баррикад. Он желал попасть в столицу, желал найти убийц брата… Довериться ему снова? Нет, я пока не была готова.

— Когда восстановят портал? — спросила я, удивляясь собственному спокойствию.

— Завтра к полудню, — ответил Журин. — Обещают.

— Значит, завтра мы будем в Мирограде. — Я поднялась, одернула платье. — Ваше сиятельство, придется снять комнаты.

Журин вскочил из-за стола, Воронцов встал следом. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? Уважение к моему спокойствию?

— Борис, сходи за хозяином, — произнес Воронцов, а потом тихо предложил: — Мы можем вернуться в Веретьево. Если пожелаете, Алиса Арсеньевна.

— И снова трястись несколько часов в карете, а после опять собираться в путь? Нет уж. Давайте переждем здесь. Завтра вы воспользуетесь своим правом дворянина — и вас пропустят без очереди. — Я улыбнулась.

Максим усмехнулся и согласился. Уверена, ему тоже не хотелось возвращаться в Веретьево.

Хотя номера были заняты, хозяин уступилсвою спальню мне и Параше, а Воронцову с Журиным отдал комнату сыновей. Я оперлась ладонями о холодный подоконник и смотрела в окно. За стеклом, в сумерках, черная арка портала мерцала редкими синими искрами — техники все еще колдовали над умирающим камнем. Очередь не рассосалась: люди сидели прямо на узлах, кутались в тулупы, переругивались вполголоса.

Где-то там, в этой толпе, возможно, рыскали агенты Братства или Ордена. Каждый вел свою игру. Сильные противники, но на моей стороне магия и внезапность. Я еще поборюсь. Мне бы только попасть в архивы, чтобы получить информацию. Без нее я как слепой котенок.

Кулон под платьем стих — значит, не чувствует опасности. Я отняла руки от подоконника, развернулась. Пора укладываться. Завтра будет долгий день.

Собор Всемилостивого Творца в Мирограде возвышался над площадью тяжелой каменной громадой. Стены, сложенные из темно-серого гранита, казались мокрыми от вечерней сырости, а узкие стрельчатые окна горели изнутри теплым светом артефактов, превращая стекла в расплавленное золото. Тяжелые дубовые двери, окованные бронзой, бесшумно отворились перед высоким гостем.

Архиерей Валериан вошел в собор, когда вечерняя служба уже закончилась и редкие прихожане расходились по домам, пряча лица от промозглого ветра в воротники плащей. Он ступал по каменным плитам пола, и каждый его шаг отдавался глухим эхом под высокими сводами, теряясь в полумраке боковых приделов.

Собор жил своей особой, вечерней жизнью. Внутри пахло ладаном и воском, с еле уловимым ароматом озона. В центральном нефе горело лишь несколько светильников, и их пламя колебалось от невидимых сквозняков, отбрасывая причудливые тени на древние фрески. Лики святых на стенах, казалось, следили за движением архиерея с укором и скорбью.

Валериан прошел мимо иконы Творца, не остановившись. Он вообще редко молился в центральном нефе, предпочитая уединение северного придела, где хранились самые древние рукописи и стоял его личный аналой. Там, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, он мог остаться наедине со своими мыслями и с Тем, Кого давно уже перестал просить о прощении.

Архиерей отворил тяжелую, обитую железом дверь и шагнул в темноту. Тотчас же вспыхнули артефактные свечи в тяжелом бронзовом паникадиле, осветив небольшое помещение с низким сводчатым потолком. Стены здесь были сплошь уставлены стеллажами с фолиантами в кожаных переплетах. В углу, на массивной подставке, покоился раскрытый манускрипт, тот самый, что читал архиерей днем ранее.

Валериан скинул на лавку тяжелый, подбитый мехом плащ и остался в простой черной рясе, перетянутой кожаным поясом. Он подошел к аналою, опустился на колени на холодный каменный пол, не чувствуя холода, и устремил взгляд на икону, висевшую над небольшим алтарем в глубине придела.

— Творец Всемилостивый, — прошептал он, и слова его падали в тишину, как камни в глубокий колодец. — Ты видишь мое сердце. Ты знаешь, что я творю не для себя, но для сохранения мира, который Ты создал. Для защиты людей, которые слепы и не ведают, какую опасность может нести даже малое пламя.

Он замолчал, вслушиваясь в тишину. Ответа не было. Творец молчал, как молчал всегда. Но Валериану не нужны были слова. Он находил их в древних книгах, в пророчествах о Пламени Гордыни, которое едва не уничтожило мир. Творец вел Валериана по этому пути, иначе и не могло быть.

— Софья, — имя сорвалось с губ почти беззвучно, и архиерей вздрогнул, словно от удара. Он не произносил его вслух много лет. Но сегодня, после размышлений об Искре, которая может тлеть в крови Алисы Горской, образ женщины с зелеными глазами встал перед ним так явственно, будто она была здесь, рядом.

Он видел ее — молодую, прекрасную, с младенцем на руках, умоляющую пощадить ее сына, так похожую на матерь Творца… Марк Каравелла был убит, как и все огненные маги до него. Алиса Горская — последняя. И тогда архиерей завершит свою миссию, уйдет в монастырь и будет молиться за души исполнителей и их жертв. О себе Валериан не думал. Он считал, что его направляет сам Творец. И Его волю он выполнит, чего бы это ни стоило.

— Прости, — прошептал архиерей, не зная, к кому обращена эта мольба — к Творцу, к Софье или к самому себе. — Но иначе было нельзя.

Молитва не шла. Валериан обдумывал, что сегодня должен был сделать инок Ираклий. Оставить ларец в мастерской Горских под предлогом поломки. Осмотреть мастерскую и окропить углы и стены специальной водой, которая вспыхнет от огня. Следующей задачей инока будет заманить в здание девицу и нанести ей удар обсидиановым ножом. Огонь скроет все следы. Труды мастера, которому император поручил создать замену артефакту, сгорят. А значит, кто станет первым подозреваемым? Те, кто недоволен распоряжением императора. И одна из них — княгиня Орлова. Можно и еще парочку подобных мастерских спалить дотла, для еще большего императорского гнева.

А пока что… Поломка портала в Нижнем Кроме лишь подстегнет Его Императорское Величество к мысли, как ненадежны древние артефакты. А там появится мысль вообще отказаться от магии, а ее источник передать Церкви. Архиереи присмотрят за ним, и Пламя Гордыни больше никогда не случится.

Валериан взглянул на раскрытый манускрипт и прочитал строки, которые знал уже наизусть:

«И когда возгорится Искра вновь, то или станет она спасением мира, ибо только огонь способен возродить ушедшую благодать, или же обратится Пламенем Гордыни, ибо грех человеческий неистребим. И только чистый сердцем сможет пройти меж двух огней, не сгорев и не сжегши других».

Он взглянул на икону Творца, но молитва не шла. Перед глазами стоял образ Софьи Каравелла… Внезапно свечи дрогнули и погасли, словно кто-то невидимый затушил их, погружая придел в полную, непроницаемую тьму. Только в глубине, у иконы, теплился слабый, едва заметный огонек — неугасимая лампада, горящая перед ликом Творца. И в этом крошечном пламени, как в зеркале, отражалась душа архиерея — темная, холодная и бесконечно одинокая.

Княгиня Орлова не повышала голоса. Она вообще крайне редко позволяла себе эту вульгарную слабость — кричать на прислугу или приближенных. Воспитание въелось в плоть и кровь куда глубже, чем любая магия. Марина Алексеевна говорила тихо, но так, что каждый вынужден был затаить дыхание, чтобы расслышать. Именно такая тишина и воцарилась сейчас в её кабинете. Княгиня была в гневе. Нет, внешне это определить было почти невозможно, только в глубине глаз сверкали искры ярости.

«Проклятый Валериан!»

Ее сиятельству уже доложили: портал в Нижнем Кроме сломался, а техник, дежуривший в ту ночь, скончался от сердечной недостаточности. Марина Алексеевна знала, чего добивалось Братство. Император так загорелся идеей замены артефактов на приборы с более низким содержанием магии, что вполне мог решить отказаться от силы Творца полностью. И тогда… Княгиня услышала, как скрипнула дверь, и взглянула на посетителя.

— Ваше сиятельство, — голос Лебедева прозвучал мягко, почти заискивающе. — Я знаю, что портал в Нижнем Кроме до завтрашнего полудня не запустят. Но я пришел не только с плохими новостями.

Советник приблизился, встал у края стола и низко поклонился. «Нервничает», — невольно мелькнула мысль у княгини.

— Я уже распорядился провести тайное расследование, ваше сиятельство. Мои люди…

—Твои люди, — перебила княгиня, и в ее голосе впервые мелькнуло раздражение, — расслабились и проморгали лазутчика.

Лебедев склонил голову, принимая удар.

— Ваше сиятельство, позвольте заметить: у этой катастрофы есть и вторая сторона. Следы, которые оставило Братство, слишком явные. Настолько явные, что грех не воспользоваться.

— Ты хочешь сказать, Павел Русланович, что в поломке портала есть что-то хорошее? — язвительно произнесла княгиня.

— Есть возможность, ваше сиятельство, — добавил Лебедев, осторожно подбирая слова. — Сейчас ведется официальное расследование. Мы подключим к нему своего человека. Его задача — направить внимание императора на архиерея Валериана.

Княгиня прищурилась. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены, обитые шелком цвета слоновой кости.

— Говори, — коротко приказала она.

— Техник официально погиб от сердечного приступа, вскрытие ещё не проводилось. — Лебедев сделал шаг вперед, понижая голос. — Однако по словам очевидцев, за день до смерти он ходил в местную церковь исповедоваться. Священник, принимавший исповедь, — отец Никодим.

Княгиня чуть приподняла бровь — единственный жест, выдававший её интерес.

— В каморке погибшего нашли остатки обсидианового порошка. — Лебедев выдержал паузу, давая информации улечься. — Сам порошок — дело рук Братства, это их почерк. Но вот обвинить их напрямую… сложно. Нет свидетелей, нет прямых улик.

— Однако если слухи об исповеди дойдут до нужных ушей… — задумчиво протянула княгиня, барабаня пальцем по полированной столешнице.

— Именно, ваше сиятельство. Представьте: техник приходит на исповедь, терзаемый грехами, а через день умирает при странных обстоятельствах. И в его вещах находят то, что прямо указывает на диверсию. Имперские следователи не дураки, им и намекать не придется, чтобы они переговорили со священником.

— Но он — человек Валериана, — возразила Марина Алексеевна. — Он ничего не скажет официальным лицам.

— В том-то и дело, — в усмешке Лебедева мелькнуло нечто хищное. — Если давить на Никодима прямо, он упрется, ссылаясь на тайну исповеди. Значит, нужно сделать так, чтобы он сам захотел говорить. Я предлагаю создать для него безвыходное положение. У него есть слабость — к выпивке. Я подошлю к нему человека под видом старого знакомого. В ходе доверительной беседы тот выведает подробности исповеди и зафиксирует разговор артефактом. Это даст нам доказательство того, что Никодим разгласил тайну исповеди, — а за это ему грозит лишение сана.

— И ты думаешь, пьяный священник поделится тайной с первым встречным?

— С первым встречным — нет. А с бывшим однокашником, который случайно объявился в городе и тоже служит в бедном приходе, — вполне. Легенда готова, человек надежный.

— Допустим, ты получил запись. Что дальше? Ты не можешь предъявить ее светскому суду — это незаконно.

— А дальше, — Лебедев понизил голос до доверительного шепота, так что княгине пришлось чуть податься вперед, — я передам эту запись викарию, который точит зуб на Валериана. Викарий инициирует церковный суд над Никодимом — за пьянство, за разглашение тайны исповеди. И вот прямо в зале суда, до оглашения приговора, Никодиму предложат выбор: или лишение сана и ссылка в отдаленный монастырь, или чистосердечное сотрудничество со следствием по делу о государственном преступлении. В обмен на показания против Валериана ему сохранят сан и даже помогут с переводом в столицу.

— Он выберет сотрудничество, — понимающе кивнула княгиня. В этом мире все имели свою цену.

— Обязательно. Люди слабы, ваше сиятельство. А страх потерять все, ради чего жил, — сильнейший мотиватор.

В камине громко треснуло полено, рассыпав сноп искр. Княгиня проводила их задумчивым взглядом.

— Хорошо, Павел Русланович. Действуй. Но помни: все должно быть чисто. Если император заподозрит, что мы разыгрываем свою партию…

— Не заподозрит. Я позабочусь, чтобы все нити вели к Братству. А мы останемся в тени — заботливые благодетели, помогающие следствию.

Княгиня кивнула, продолжая смотреть на огонь.

— Что с Горской?

— Они с Воронцовым застряли в Нижнем Кроме. Как только портал заработает, их пропустят в первых рядах. Уже отдано распоряжение.

— Я хочу, чтобы вы устроили мне встречу с девицей, — Марина Алексеевна усмехнулась. — Пора нам с ней пообщаться один на один.

— Вы хотите пригласить ее? — тихо поинтересовался Лебедев.

— А почему нет? — княгиня грациозно повела плечом, словно поправляя несуществующую шаль. — Я — светская львица, покровительница искусств и благотворительница. Дочь провинциального изобретателя, оказавшаяся в столице одна, без матери, без подруг… Почему бы влиятельной княгине не проявить к ней участие? Это будет… по-светски. Да и показательно: я вовсе не выступаю против изобретателей, а наоборот… всячески их поддерживаю.

Когда Лебедев вышел, бесшумно притворив за собой дверь, в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров. Княгиня думала о том, что впервые за долгие годы игра пошла по-настоящему крупная. И цена проигрыша была слишком высока. Но и выигрыш… Княгиня перевела взгляд на свое отражение в темном оконном стекле — холодное и прекрасное, — стоил того, чтобы рискнуть.

Утро в Нижнем Кроме встретило нас промозглым туманом, что стелился по земле густыми молочными клубами, превращая окрестности в декорации к страшной сказке. Я проснулась рано — сказывалось нервное напряжение и неудобная кровать. Параша еще спала, свернувшись калачиком на краю широченной хозяйской постели, и даже во сне ее лицо оставалось напряженным, а пальцы судорожно сжимали край одеяла.

Я бесшумно оделась, накинула теплый плащ и выскользнула в коридор. Гостиница уже гудела утренней жизнью: где-то хлопала дверь, слышались грубые голоса постояльцев, требующих завтрак, звон посуды и запах свежего хлеба из трактирной пекарни.

Воронцов стоял у окна в общем зале, держа в руках дымящуюся кружку. Он обернулся на мои шаги, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли одобрение, то ли удивление, что я тоже поднялась ни свет ни заря.

— Доброе утро, Алиса Арсеньевна. — Он слегка склонил голову. — Выспались?

— Достаточно, ваше сиятельство. — Я подошла ближе, принимая из рук подскочившей служанки горячий травяной чай. — Как обстановка у портала?

— Журин уже там. — Князь указал подбородком в сторону окна, за которым угадывались очертания черной арки. — Техники работали всю ночь. К полудню обещают запустить.

— Хорошо, значит, до темноты будем в Мирограде. — Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Ваше сиятельство, у меня к вам просьба.

Он вопросительно приподнял бровь.

— Расскажите мне все, что знаете о Волынских. Моя бабушка Анна принадлежала к этому роду. Помните? — Я поставила кружку на подоконник.

Воронцов помолчал, глядя в окно на клубящийся туман.

— Знаю немного, — наконец произнес он. — Древний род, почти угасший к началу века. Волынские всегда держались особняком — не участвовали в придворных интригах, не искали богатства. Их считали… странными. Хранителями старых знаний, которые никому не нужны в новом мире. — Он повернулся ко мне. — Ваш дед, Петр Лукич, получил усадьбу за заслуги перед императрицей. Брак с Анной Волынской, наверное, казался ему удачным способом придать роду древности. Но я подозреваю, что Волынские согласились на этот союз совсем по другим причинам.

— Каким? — Я затаила дыхание.

— Не знаю точно, — князь покачал головой. — В тех кругах, где мне доводилось вращаться, о Волынских говорили, что они умели… ощущать магию там, где другие видели лишь пустоту. И обсидиан — камень, который они хранили и изучали, — был для них не просто минералом.

— Спасибо, ваше сиятельство. — Я взяла кружку, чувствуя, как кулон под платьем снова пульсирует слабым теплом. — В архиве я бы хотела почитать о Волынских.

— Там есть специальный отдел об угасших родах, — кивнул князь.

А я вспомнила, как читала дома в пятом томе «Хроник Угасших Родов» о фениксе, несущем в когтях меч. Знак Ордена Черного Феникса. Невольно дотронулась до кулона, размышляя, как же мне необходима встреча с Тем, Кто в Тени. Я была уверена, что он знает обо мне все. Моя огненная магия для него вовсе не секрет, и он пытался меня спасти. И снова я слышала взволнованный голос Григория Львовича: «Это от Того, Кто в Тени. Он верит в тебя, как верил в свою сестру. Поймешь. Потом все поймешь. Верь мне…»

«В свою сестру…» У меня было лишь одно предположение — это дядя Марк. Все сходилось. Сестра — моя мама, Григорий Львович близко знал семью Каравелла. Но имелась одна немаленькая нестыковка — мой дядя был… мертв.

Я сделала еще один глоток и взглянула на молчаливого князя. Он смотрел на мои пальцы, которые продолжали прикасаться к «Сердцу Феникса», и через плотную ткань платья я ощущала приятное тепло. Грудь сдавило от плохого предчувствия. Я убрала руку, ощутив невольный страх. «Не забывай, он работает на Орден. И пусть ведет свое расследование и подозревает Черный Феникс в убийстве брата, нет никаких гарантий, что Максим не предаст меня. Снова».

Портал запустили ровно в полдень. Очередь, изрядно поредевшая за ночь, оживилась, люди хватали узлы и детей, стремясь занять места. Но Воронцов, как и обещал, воспользовался правом дворянства — и нас пропустили вперед, под недоумевающие и недовольные взгляды остальных.

Переход через портал всегда вызывал у меня странные ощущения — смесь щекотки и легкого головокружения, словно тело на миг становилось невесомым, а потом снова обретало вес. Синие искры вспыхивали перед глазами, и вот мы уже стояли на другой стороне, в просторном зале Мироградского портала, где суетились чиновники, носильщики и встречающие.

Столица встретила нас серым небом и мелкой моросью. Но даже сквозь эту пелену угадывалось величие города: широкие проспекты, уходящие вдаль, трехэтажные здания с затейливыми фасадами, артефактные фонари, которые днем не горели, но казались изящными украшениями.

Князь отправил Журина нанять экипаж, а сам держал под уздцы коня и ласково гладил его морду. Параша стояла рядом. Испуганно озираясь по сторонам, она неосознанно жалась ко мне, прижимая к себе сумку. Нескончаемый поток людей, в котором можно было легко затеряться, пугал служанку. Сзади стояли двое грузчиков с моим сундуком и тихо переговаривались, что в дождь надо было у господ запросить плату побольше.

Наконец появился охранник.

— Ваше сиятельство, Алиса Арсеньевна, — Журин подошел к нам. — Я нанял экипаж до «Трактира Ветра».

— Отлично. — Воронцов помог мне забраться в карету, Параша устроилась напротив. Потом я услышала голос князя: он командовал грузчиками, а после мы тронулись в путь по мокрым мостовым Мирограда.

Я смотрела в окно, стараясь запомнить дорогу. Город жил своей обычной жизнью: важные господа в цилиндрах спешили по делам, дамы под зонтиками прогуливались по бульварам, мальчишки-газетчики выкрикивали свежие новости. Экипажей здесь было намного больше, чем в Нижнем Кроме.

«Трактир Ветра» оказался солидным, респектабельным заведением для людей с достатком. Когда я вышла из экипажа и ждала, пока Воронцов и Журин передадут слуге коней, дверь распахнулась и на крыльце появился Григорий Львович. Лицо его выражало такую бурю чувств — облегчение, тревогу, радость, — что я невольно улыбнулась. За спиной папиного друга маячил Юрка.

— Алиса! — Сахаров бросился ко мне, схватил за руки, сжал до боли. — Жива, здорова… Слава Творцу! А мы тут с Арсением места себе не находим. Этот портал… эти новости… — Он осекся, взглянув на Воронцова, и его лицо мгновенно приняло настороженное выражение. — Ваше сиятельство.

— Григорий Львович. — Князь кивнул с достоинством. — Я обещал доставить Алису Арсеньевну в целости. А где Арсений Петрович?

— Он наверху. Идемте, — спохватился Сахаров. — Проходите, ваше сиятельство. Арсений будет рад вас видеть.

«Будет ли?» — мелькнуло у меня в голове. Я помнила, как папа отзывался о князе — сдержанно, но без особого тепла.

Внутри трактира было тепло и уютно. Зал со столиками оказался почти пуст. Юрка взял у Параши сумку и повел ее куда-то вглубь трактира, скорее всего к комнатам, где располагались слуги. Нас сопроводили на второй этаж, в небольшую гостиную, где за накрытым столом сидел отец. Увидев меня, он вскочил, и через мгновение я уже была в его объятиях.

— Алиса… Алисонька… — бормотал папенька, гладя меня по голове. — Что ж ты наделала? Зачем приехала? Здесь опасно!

— Тише, папа. — Я высвободилась из его рук, заглянула в усталое, осунувшееся лицо. — Я не могла оставаться в Веретьево, когда ты здесь. И потом… — Я оглянулась на Воронцова, который стоял у двери, деликатно отведя взгляд. — У меня есть дело в столице. Важное дело.

— Какое дело может быть важнее твоей безопасности? — начал было отец, но я жестом остановила его.

— Потом, папа. Сначала — вы. Как ваши дела? Генерал Борисов помог?

Григорий Львович пригласил князя и Журина за стол и мне стул отдвинул. А затем всем налил чаю и придвинул поближе к гостям широкую тарелку с ватрушками. Папа тяжело вздохнул и тоже рухнул на стул, словно силы разом покинули его.

— Борисов помог, — нехотя признал отец. — Свел с купцом Вахрушиным. Тот согласился поставлять детали, но цена… — Он махнул рукой. — Вдвое выше, чем у Фролова. А качество — проверять надо. И потом, это только начало. Нужны еще поставщики, нужны гарантии, а их никто не дает. Фролов, видишь ли, успел везде пустить слух, что я ненадежный партнер, что долги имею… и могу отказаться от заказа без предупреждения. При этом, конечно, забыл упомянуть, что сам нарушал контракт, и не раз.

— Это ложь! — возмутилась я. И все же… здесь не только Фролов постарался, но и Орден. В этом сомнений не было.

— Конечно, ложь. — Отец устало потер переносицу. — Но кто будет проверять? Купцам проще поверить и не связываться. А те, кто готов рискнуть, дерут втридорога. Яков скоро прибудет в Мироград, с братом будет попроще. Я давно от купеческих дел отошел, а он свой в этих кругах. — Папенька замолчал и только сейчас по-настоящему посмотрел на Воронцова, который пил чай с ватрушками, не вмешиваясь в семейный разговор. — Ваше сиятельство. Простите, не поблагодарил сразу. Спасибо, что привезли дочь.

— Слово чести, Арсений Петрович. — Воронцов кивнул. — К тому же я обещал Алисе Арсеньевне содействие в одном деле. Если позволите, я завтра заеду за ней, чтобы отвезти в Императорскую Публичную библиотеку.

— В библиотеку? — Отец перевел удивленный взгляд на меня. — Зачем?

— Папа, я потом все объясню. — Я коснулась его руки. — Поверь, это важно.

В комнате повисла напряженная тишина. Григорий Львович переводил взгляд с меня на отца и обратно. Воронцов ждал, сохраняя бесстрастное выражение лица. Один Журин уплетал ватрушки за обе щеки.

— Хорошо, — наконец произнес отец, и в его голосе мне послышалась обреченность. — Делай как знаешь, Алиса. Ты уже не та маленькая девочка, которую можно запереть в башне.

— Спасибо, папенька. — Я сжала его руку. — Я обещаю быть осторожной, к тому же со мной будет господин Журин и… его сиятельство.

Я взглянула на Воронцова, мысленно прося поддержки. И он понял. Без всяких сомнений произнес:

— Алиса Арсеньевна будет со мной в полной безопасности. Слово чести.

Будущее изменилось. Вот и один из моих врагов прошлого поклялся меня защищать. И я верила слову князя. Дворянская честь — это не пустой звук.

Поздно вечером, когда отец с Григорием Львовичем ушли обсуждать какие-то дела, связанные с купцом Вахрушиным, я отправилась в небольшую комнатку, которую выделили нам с Парашей. Служанка хлопотала, раскладывая вещи, но я чувствовала ее напряжение.

— Параша, — позвала я тихо. — Подойди.

Она послушно приблизилась, опустив глаза.

— Завтра я пойду в библиотеку. Ты останешься здесь. — Я смотрела на ее бледное лицо. — Возможно, с тобой свяжутся…

Служанка нервно сжала руки перед собой. Я прямо ощущала волны страха, которые она испытывала.

— Если дадут записку — ничего не прячь, покажи мне. Если будут спрашивать — отвечай, что я весь день читаю книги, ничего интересного не рассказываю. Тяни время. Поняла?

— Да, барышня. — Голос Параши дрожал, но в глазах появилась решимость. — А если… если они спросят про кулон?

— Скажи, что я ношу его постоянно, под платьем. Что видела его только мельком, когда я переодевалась. Камень желтоватый, в золотой оправе. — Я чуть помедлила. — Пусть думают, что я простая дурочка, которая носит семейную реликвию, не понимая ее ценности.

Параша кивнула и вернулась к вещам. А я подошла к окну и отодвинула штору. Мироград сиял огнями — тысячи артефактных фонарей создавали иллюзию вечного дня. Где-то там, в этом море света, скрывались мои враги. Орден Черного Феникса, Братство Пепла, княгиня Орлова со своими интригами… и Воронцов. Я до сих пор не разобралась, кто он мне — друг или враг.

Кулон на груди пульсировал ровным, успокаивающим теплом.

«Завтра, — подумала я, глядя на столицу. — Завтра я начну искать ответы».

Осенний ветер гнал по булыжной мостовой пожухлые листья, бросал их под копыта лошадей и кружил в мокром воздухе. Михаил сидел в дешевом трактире на окраине Веретьева, у окна, откуда был виден въезд на площадь Мастеров, и медленно тянул остывший травяной взвар. Перед ним на столе лежал ломоть черного хлеба и миска пустых щей — для отвода глаз, чтобы хозяин не гнал.

Параша уехала с барышней. Правильно сделал, что заставил ее ехать. Там, в столице, она под присмотром Алисы Арсеньевны и князя — уж этот не даст в обиду, если что. Его сиятельству Михаил доверял, сразу распознав в нем по выправке военного командира. Смотрел он прямо, и пусть выглядел строго, за таким в бой смело можно идти.

Михаил допил взвар, бросил на стол медяки и вышел под серое небо. Нужно было начинать с того самого «молочника», но действовать осторожно, чтобы не спугнуть раньше времени. Он знал, что тот профессионал: вчерашняя слежка показала — «молочник» дважды петлял по переулкам, чистил хвосты. Такого просто так не возьмешь.

Он устроился в подворотне дома, выходившего задворками на конюшни, где «молочник» держал лошадь. Ждать пришлось недолго. Около полудня знакомая крепкая фигура в тулупчике выскользнула из ворот и быстрым шагом направилась в сторону, где начинались трущобы, называемые в народе «Кочки».

Михаил насторожился. Это меняло дело.

Он скользнул следом, держась на расстоянии, прячась за спинами редких прохожих и углами домов. Мерзавец вел себя осторожно — останавливался, оглядывался, поправлял штаны, заправленные в сапоги. Михаил понимал: главное — не маячить за спиной, а идти параллельно, угадывая маршрут, и не смотреть на «молочника» подолгу.

Так они углубились в район, где даже днем было сумрачно от тесноты домов, где воняло помойками и кислой капустой, а мостовые превращались в грязное месиво. Здесь городовые появлялись редко, только если кто-то кричал «караул», да и то не всегда спешили.

Мерзавец свернул в узкий переулок, заставленный телегами и бочками. Михаил прижался к стене, выглянул из-за угла. Молочник стоял у покосившегося забора и переговаривался с невысоким коренастым мужиком с перебитым носом и цепким взглядом, какие бывают у тюремных надзирателей или охотников за беглыми. Они говорили недолго, мужик кивнул, сунул руки в карманы и двинулся в глубину квартала. Молочник развернулся и пошел обратно.

Михаил принял решение мгновенно. Этот подлец никуда не денется, а вот от перебитого носа, возможно, тянулась нить к Ванечке. Он двинулся за коренастым.

Тот шел уверенно, сворачивал в такие подворотни, где и днем было темно, лавировал между лужами, полными помоев, и явно чувствовал себя здесь как рыба в воде. Михаил не отставал, хотя сердце колотилось где-то у горла. Район был опасный, и надо было быть начеку.

Коренастый остановился у покосившегося двухэтажного дома с выбитыми и заколоченными досками окнами на первом этаже. Он оглянулся, Михаил прижался к стене сарая, едва дыша. Мужик скрылся в подъезде, откуда пахло кошачьей мочой.

Михаил выждал, считая про себя до ста, потом скользнул к подъезду. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Он нащупал ногой ступени и стал подниматься, стараясь ступать бесшумно. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, послышались голоса.

Он замер на лестничной площадке. Голоса доносились из-за двери в конце коридора. Михаил подобрался ближе, прижался ухом к щели между косяком и дверью. Сквозь гул крови в ушах пробились обрывки фраз:

— …пацан не рыпается?

— Куда ему, щенку… Сидит тихо.

— Нюхач велел не трогать пока, живым держать, на всякий случай. Девка может пригодиться.

— А если скиснет?

— Нюхач сказал — не скиснет. У нее там, в столице, дел теперь много. Как припрет, так и запляшет как миленькая. А пацан — гарантия.

Михаил почувствовал, как кулаки сами сжались до хруста в костяшках. Ваня. Живой. Здесь, в этом проклятом доме.

— …Слышь, Косой, а Нюхач не боится, что Горские хватятся? Все-таки приютский сирота, а пропал.

— А кто хватится? В приюте бумагу подмахнули, что усыновлен благодетелями. Ищи ветра в поле. Да кому он нужен, этот малец? Никто и не вспомнит через месяц.

За дверью засмеялись, звякнула посуда. Михаил понял, что больше ничего не узнает, и надо уходить, пока не застукали. Он бесшумно спустился по лестнице. Сердце колотилось, но не от страха — от ярости и облегчения. Мальчишка жив. И он, Михаил, знает, где его искать. Оставалось одно: понять, сколько там этих «нянек» и как вытащить мальца, не подставив под удар Парашу и не сорвав планы Алисы Арсеньевны.

Михаил выскользнул из подъезда так же бесшумно, как и вошел. Он сделал шаг от двери, втягивая голову в плечи, чтобы слиться с темнотой, и тут же боковым зрением уловил движение справа. Рванулся было в сторону, но не успел. И тут же его словно оглоблей огрели по спине, между лопаток. Михаила швырнуло лицом в грязь, перед глазами вспыхнули искры, а в легких не осталось воздуха.

— А вот хрен тебе, а не побегал, — прохрипели над ухом.

Слуга попытался перевернуться, но тяжелый сапог придавил ему поясницу, вдавливая в жидкую грязь. Кто-то грубо схватил его за волосы, рванул голову вверх. Перед глазами, в темноте, мелькнуло знакомое лицо — тот самый коренастый с перебитым носом.

— Ты кто такой, падла? — дыхнул тот перегаром и гнилыми зубами. — Что тут высматриваешь? А ну, говори, пока кишки не выпустил.

Второй, тот, что ударил со спины, навалился коленом на ноги Михаила, выкручивая руки. Боль прострелила плечи, но Михаил сдержал крик. Знал: закричишь — прирежут сразу, чтобы шума не было.

— Да я местный, — просипел он, сплевывая кровь и грязь. — Извозчик я. Лошадь ищу, убегла проклятая. Забрел сюда, думал, может, во дворе стоит…

— Врешь, сука, — коренастый ударил его по лицу наотмашь. В глазах потемнело, рот наполнился кровью. — Лошадь он ищет. По подъездам шастает, у дверей слушает. Я тебя еще когда с Крепышом терся, засек. Ты за ним шел, думал, не вижу?

Михаил похолодел. Значит, все-таки заметили. Этот, коренастый, оказался не так прост.

— Обыщи его, Штырь, — приказал коренастый.

Тот, второй, грубо обшарил Михаила, вытащил из-за пазухи старый армейский кинжал, из кармана — горсть медяков и засаленный платок.

— Ножик при нем, больше ничего, — доложил Штырь. — Денег кот наплакал. Не похож на сыскаря.

— Сыскари разные бывают, — коренастый наклонился ближе, вглядываясь в лицо Михаила. — Ты откуда сам? Чей будешь?

Михаил молчал, лихорадочно соображая. Если скажет правду — убьют сразу. Если соврет — проверят и тоже убьют. Надо тянуть время, говорить то, что они захотят услышать.

— Да от Губина я, — выдохнул он, вспомнив подрядчика. — Молочник, Крепыш, задолжал хозяину. Губин послал проследить, где он деньги прячет. А я… ну, полез куда не надо. Дурак.

Коренастый хмыкнул. Поверил или нет — непонятно, но руку с волос убрал.

— Губин, значит, — протянул он задумчиво. — Знаю я этого жирного борова. Своих людей за должниками посылает. Ладно… Штырь, вяжи его. Отведем к Нюхачу, пусть решает. Если врет — сам и прикопает.

Михаилу связали руки за спиной рваной веревкой, больно стянув запястья. Подняли, толкнули в спину. Он еле устоял на ногах — ребра, похоже, треснули, каждый вдох отдавал острой болью.

— Шагай, извозчик, — коренастый ткнул его кулаком между лопаток. — И не дергайся. Дернешься — кишки выпущу прямо здесь и собакам скормлю.

Повели не к выходу из «Кочек», а глубже, в самую чащу трущоб. Михаил шел, спотыкаясь в темноте, чувствуя, как кровь из разбитой губы стекает по подбородку. Мысли лихорадочно метались. Если приведут к Нюхачу — все. Там Крепыш, который знает его в лицо, он же приходил к Параше. Тогда — смерть. И Ваню тогда никто не спасет.

Надо бежать. Сейчас или никогда.

Они свернули в особо темный проулок. Ни фонарей, ни окон, только черные стены сараев по бокам да кучи мусора. Ноги скользили по грязи. Впереди шагал коренастый, за ним Михаил, сзади подталкивал Штырь. Идти было трудно — связанные руки мешали сохранять равновесие, сапоги то и дело соскальзывали с размокших кочек.

Вдруг Михаил оступился, нога поехала в сторону, он инстинктивно попытался удержаться, но потерял равновесие и рухнул на колено прямо в ледяную жижу. Штырь, шедший сзади вплотную, по инерции налетел на него, выругался, взмахнул руками, пытаясь удержаться, и с тяжелым шлепком растянулся рядом, заехав головой в кучу мусора.

— Твою мать! — заорал он.

Коренастый обернулся, но в темноте не сразу понял, что произошло. Секунда — и Михаил, собрав остатки сил, рванул в черный провал между двумя сараями. Он не знал, что там, но выбора не было. Веревка на запястьях впивалась в кожу, мешая, но страх и решимость придавали сил. Он кинулся в темноту, слыша за спиной мат и топот.

— Стоять, гад! Убью! — заорал коренастый.

Михаил петлял, как заяц, перепрыгивал через кучи мусора, проваливался в ямы, но бежал, не чуя ног. Сзади матюгались, но топот стихал. Бандиты быстро отстали — в темноте, среди нагромождений хлама, они боялись свернуть шею, а беглец, подстегиваемый страхом смерти, несся как одержимый. Он свернул за угол, перемахнул через покосившийся забор, пролез в дыру и замер, прижавшись спиной к холодной стене какого-то сарая. Сердце колотилось так, что, казалось, его было слышно за версту. Слуга затаил дыхание. Шаги приближались, и Михаил понял, что бандиты остановились у забора.

— Куда он делся? — сипел Штырь.

— Да кто его знает, тут ходы как в крысиной норе. — Это коренастый. — Ладно, утром поищем. Если жив, далеко не уйдет — руки связаны.

— А Нюхач?

— Ничего ему не скажем. Пошли, здесь делать нечего.

Шаги затихли. Михаил еще долго стоял, боясь пошевелиться, прислушиваясь к тишине. Наконец, убедившись, что погони нет, он осторожно двинулся дальше, петляя по темным закоулкам, пока не выбрался на окраину Кочек.

Руки затекли, веревка въелась в запястья до крови. Он нашел острый край разбитой бутылки и, изрезав пальцы, перетер веревку. Освободившись, побрел прочь, шатаясь от усталости.

Вернулся в дом Горских, когда уже вовсю светило солнце. Дарья, увидев его, ахнула, всплеснула руками:

— Батюшки, Михаил! Кто ж тебя так?! Весь в кровище, рожа разбита…

— Воды дай, Дарья, — прохрипел он, опускаясь на лавку в кухне. — И не шуми. Барышне ни слова. Потом сама все узнает.

Он сидел, сжимая кружку дрожащими руками, и смотрел в одну точку. Побег удался. Но теперь они знают, что за ними следят. Могут убрать мальца, могут сменить место. А он, старый дурак, допустил ошибку, слишком поверил в удачу, когда с Крепышом все прошло легко.

И все же теперь он знал, где Ванечка. И это знание стоило того, чтобы рискнуть еще раз.

Только теперь он будет умнее. И помощь ему понадобится настоящая.

Дорога до Императорской публичной библиотеки заняла около получаса. Я смотрела в окно, разглядывая дома с лепными фасадами, парки, фонтаны. Особенно красиво в столице было весной, когда цвели черемуха и сирень. Второго же ноября промозглый ветер обрушился на Мироград. Редкие прохожие, закутавшись в шарфы, спешили поскорее убраться с улицы. Я бы тоже с большим удовольствием осталась в гостинице, но желание получить как можно больше информации гнало меня вперед.

Князь предоставил свою карету, в которой я ехала одна. Сам Воронцов и Журин скакали верхом на конях рядом. Максим вежливо отказался от моего предложения присоединиться ко мне.

— Благодарю за заботу, Алиса Арсеньевна, — улыбнулся князь. — Но бывшему военному ни ветер, ни дождь не страшны.

Прошлая Алиса восхитилась бы поступком Воронцова, настоящая же — приняла и с легким сарказмом сказала:

— Решать вам, в конце концов, вы делаете выбор, — «…на чьей стороне будете», — закончила я про себя.

Отец с Григорием Львовичем уехали по своим делам, и я надеялась, что вечером все же удастся поговорить с Сахаровым. Бледная и взволнованная Параша осталась в номере. Она провожала меня, крепко сцепив пальцы. Напряженная. Испуганная. Параша прошептала на прощание клятву, что выполнит все, как мы условились.

Императорская библиотека оказалась огромным зданием из серого гранита, с колоннами и высокой аркой входа, над которой парил бронзовый двуглавый орел с раскрытыми книгами в когтях. Внутри пахло старыми фолиантами и едва уловимым ароматом озона — здесь тоже использовали артефакты для поддержания особого климата в хранилищах.

Нас встретил пожилой служитель в очках с толстыми стеклами. Узнав, что перед ним князь Воронцов, он засуетился, закивал, но… пропуски попросил предъявить. Изучал служитель их долго, я даже успелаиспугаться, что меня не пропустят. Князь держался спокойно, лишь во взгляде еле искрилось раздражение.

Я незаметно выдохнула, когда служитель пригласил следовать за ним в Отдел редких книг и рукописей. Журину пришлось остаться в общем зале.

— Ваше сиятельство пожелает работать в отдельном кабинете? — любезно спросил сотрудник библиотеки. — У нас есть прекрасная комната с видом на Адмиралтейство, там и камин, и удобные кресла…

— Да, спасибо, — кивнул Воронцов. — И распорядитесь, чтобы доставили все, что есть по родам Волынских и Каравелла. А также материалы о свойствах обсидиана.

Я взглянула на князя. Не ожидала, что он заинтересуется обсидианом. Служитель, видимо, тоже, потому что на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло то ли удивление, то ли страх, но он быстро справился с собой, поклонился и исчез за дверью.

Комната и вправду оказалась чудесной: высокая, с окном во всю стену, выходящим на темные воды Странницы, с камином, где весело потрескивали дрова, и огромным дубовым столом посередине, за которым могли бы уместиться человек двадцать. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами в кожаных переплетах. В углу стояла рогатая вешалка.

— Простите, ваше сиятельство, если мой вопрос покажется странным, — осторожно произнесла я. — Почему вас так заинтересовал… обсидиан?

— Хочу познакомиться со свойствами этого камня, — Максим продолжал смотреть в окно на волны Странницы. — Его ведь широко используют в нашей стране. В медицине, когда страдает человек, «перегрузивший» себя защитными артефактами, и может умереть, если магию не «откачать». В банках существуют обсидиановые сейфы для хранения особо ценных артефактов. Если положить магический предмет в такую шкатулку, его силу не смогут определить воры, да и сам артефакт не сработает случайно. Кабинеты для важных переговоров облицованы обсидианом, чтобы стать «мертвой зоной» для артефактов подслушивания и магического наблюдения. А сейчас люди увидели, как его применили для разрушения, — князь повернулся. Он был серьезен и задумчив.

«А еще обсидиан может убить мага огня», — подумала я, и «Сердце Феникса» завибрировало, вторя моим мыслям.

— Боюсь, Алиса Арсеньевна, скоро нас ждут перемены, — продолжил говорить Воронцов. — Дворянство обеспокоено. За продажей этого камня всегда строго следили. Но сейчас император приказал проверить склады, а также поднять все записи покупателей обсидиана. А еще, отправил контролеров к местам, где его добывают.

— Камень дорогой, и не каждый может позволить себе его приобрести. Наверняка императорские следователи быстро найдут преступников. — заметила я, а про себя подумала: «Если так выйдут на Орден или Братство, было бы здорово». И тут же продолжила вслух: — У отца тоже есть небольшой камень, он его использует в мастерской, когда нужно проверить, не «фонит» ли изобретение лишней энергией. Обсидиан помогает создать нейтральную среду для точной настройки.

— Пойдут проверки и по мастерам, — строго сказал Максим. — И не только. Проспект Двух Лун кишит ахлимиками, среди которых есть личности, продающие обсидиан и покупающие, незаконно.

Дверь приоткрылась, и служитель вместе с помощниками вкатили в кабинет несколько тележек, груженных фолиантами, папками, подшивками старых газет и даже свитками. Служитель раскладывал их на столе с благоговейной осторожностью, словно каждое издание было бесценным сокровищем. Впрочем, для меня они и были сокровищами.

— Если что-то понадобится — дерните за шнур, — указал он на витой шелковый шнурок у камина. — Вас обслужат немедленно.

Когда дверь за служителем закрылась, мы переглянулись с князем и приступили к работе.

Первые два часа пролетели незаметно. Я продиралась сквозь генеалогические таблицы рода Волынских — сухие перечни имен, дат рождения и смерти, браков и наследования. Ничего примечательного: древний, но не слишком богатый род, всегда державшийся особняком. Отдельные представители служили при дворе, но большая часть вела тихую жизнь в своих поместьях, занимаясь… чем?

Я перелистнула страницу и наткнулась на любопытную запись в «Хрониках Тайного приказа»: «Волынский Степан Петрович, наместник, вызываем был для допроса по делу о запретных артефактах. Дело прекращено за недостатком улик, но взят под негласный надзор до конца дней».

Запретные артефакты. Я почувствовала, как кулон под платьем чуть заметно потеплел.

Дальше — больше. В мемуарах какого-то придворного мага начала века я вычитала: «Волынские слыли хранителями древних знаний о камнях, поглощающих силу. Особливо преуспели они в изучении обсидиана — мертвого камня, что глушит огненную магию. Говорят, в их родовом имении хранилась целая коллекция образцов, собранная за столетия».

Я откинулась на спинку кресла, пытаясь переварить услышанное. Значит, бабушка Анна происходила из рода, который веками изучал обсидиан. Тот самый камень, которым Братство Пепла пользовалось для борьбы с огненными магами и погубило мою маму и… дядю.

Случайность? Или Волынские были не просто хранителями знаний? И их союз с родом Каравелла — с теми, кого Братство считало своим главным врагом, — был не случайным?

Я потянулась за следующей папкой и замерла: на обложке значилось «Дела о магах огня. Гриф „Секретно“».

Сердце забилось быстрее. Такие документы в открытом доступе не лежат. Значит, Максим действительно воспользовался своими полномочиями — или связями, — чтобы добыть их для меня. Я взглянула на князя. Он увлеченно читал фолиант в черном кожаном переплете.

Максим сидел на другом конце стола и изредка бросал внимательные взгляды на погрузившуюся в чтение Алису. Он знал, что не должен вот так пялиться на барышню, но ничего не мог с собой поделать.

Она притягивала его непохожестью на других девиц. Слишком смелая, порой дерзкая и… сильная. Внутренний стержень Воронцов ощутил сразу, едва увидел Алису на балу у княгини Орловой.

«Ты идиот, — разозлился Максим на себя, отведя взгляд. — Ты здесь не для того, чтобы любоваться Горской. Ты здесь, чтобы найти убийц брата. А она — всего лишь пешка в этой игре».

Пешка? Воронцов усмехнулся своим мыслям. Алиса меньше всего походила на пешку… Сейчас Горская читала толстенный том и неосознанно обводила кулон, который прятался под платьем. Еще одна загадка. Почему Лебедев и княгиня проявили к кулону интерес? И откуда он у Алисы? Напрямую спросить? Будет слишком грубо. Намекнуть, что он знает? Может спугнуть. Следовало все хорошо обдумать.

Максим вспомнил утреннюю записку от Лебедева. Встреча назначена на четыре. Советник наверняка станет спрашивать про кулон. Что ему ответить? Еще десять дней назад он бы не сомневался, а теперь… Князь опустил взгляд на рисунок каплевидного камня в золотой оправе. Внизу стояла надпись «Сердце Феникса», а дальше шло описание артефакта. И чем дальше читал Воронцов, тем тревожнее билось сердце.

Описание оказалось кратким, но каждое слово врезалось в сознание Максима, точно раскаленное клеймо.

«Сердце Феникса. Артефакт неизвестного происхождения, предположительно связанный с древними культами огня. Внешне — каплевидный камень желтоватого оттенка в золотой оправе, часто ошибочно принимаемый за цитрин или сердолик. Истинная природа камня не установлена. Свойства: по неподтвержденным данным, способен накапливать и преобразовывать магическую энергию носителя для переноса его в прошлое. Активация происходит в момент смерти владельца. Местонахождение в настоящее время неизвестно».

Воронцов медленно закрыл фолиант, стараясь не привлекать внимания Алисы. Он вообще теперь боялся взглянуть на нее. Если кулон, который она прячет, на самом деле «Сердце Феникса»…

«Активация в момент смерти владельца».

Вот и объяснение особого взгляда Горской, который бывает только у людей, видевших смерть. Максим не удержался и посмотрел на девушку. Она сидела, склонившись над раскрытой книгой, и нервно покусывала губу — жест, который Максим уже научился распознавать как признак глубокой задумчивости или волнения. Кулона, спрятанного под платьем, не было видно, но Воронцов словно чувствовал его присутствие, исходящую от него… вибрацию?

«…по неподтвержденным данным, способен накапливать и преобразовывать магическую энергию носителя для переноса его в прошлое».

Откуда у Алисы Горской этот артефакт? Кто передал его ей? И главное — почему Лебедев так стремится заполучить именно эту безделушку, если в Ордене и без того хватает магических диковин?

Возможно ли, что всех магов огня не смогли уничтожить и они спрятались в усадьбе «Каменная роза» под новым именем? И неудивительно, что Волынские с ними породнились. Они могли знать тайны Каравелла и бережно помогали их хранить. Но это глупо — так близко от столицы…

«Бред. Какой же бред, — думал Воронцов, снова разглядывая изображение кулона в книге. — Магов огня больше нет в нашем мире. Горской, скорее всего, подарил „Сердце Феникса“ ее дядя… Яков Петрович, вроде. Да, вот и объяснение. Он купец, поставляет императорской семье ювелирные изделия и камни, которые покупает на Урале. Кулон исчез вместе с магами; они вполне могли податься в те края. Там… пропали, а кулон нашел какой-нибудь рабочий с каменоломни и продал купцу, а тот перепродал другому — и так кулон добрался до Якова Петровича. „Сердце Феникса“ — красивое украшение, и дядя привез его в подарок племяннице. Да, так и было. Это логичное объяснение».

— Ваше сиятельство, — голос Алисы заставил Максима вздрогнуть. Она смотрела на него настороженно и в то же время с любопытством. — Вы нашли что-то интересное?

— Скорее интригующее, — князь постарался придать голосу непринужденность.

Воронцов смотрел на девушку и чувствовал, как рушатся все придуманные им только что логические построения. Ее взгляд, действия, слова — все принадлежало человеку, пережившему страшное.

«Дыхание смерти способно изменить любого, даже сильного мужчину, а что говорить о девице» — подумал он.

— Что именно вы ищете, Алиса Арсеньевна? — спросил Максим.

Ответ прозвучал не сразу. Девушка словно боролась с собой, и Воронцов видел эту борьбу в том, как ее пальцы сжали край стола, как напряглись плечи. Алиса, казалось, раздумывала, стоит ли ему говорить или лучше промолчать.

— Правду, — наконец выдохнула Горская. — О своей семье. О матери, которую я почти не помню. О том, почему вокруг нас плетутся такие интриги, что простому человеку и не снились. Вы же сами видите, что происходит, ваше сиятельство.

Алиса смотрела ему прямо в глаза. В их голубой глубине плескалось что-то древнее и пугающее — и Максим не мог найти объяснение тому, что видел.

— И я благодарна вам за помощь, — тихо сказала девушка.

Воронцов вдруг подумал: «Она должна знать, что Орден не только хочет помешать ее отцу создать изобретение, но и охотится за кулоном».

— Мы с вами теперь вроде как партнеры, — усмехнулся Максим. Он поднялся и подошел к Алисе, чтобы положить перед ней фолиант с картинкой «Сердца Феникса».

Князь отметил, как насторожилась Горская.

— У меня есть сведения, что этот кулон разыскивают не очень хорошие люди. Теперь мне ясно, для чего лже-Колчин появился в вашей усадьбе.

— Для чего же? — охрипшим от волнения голосом спросила Алиса. Она не отрывала взгляд от картинки.

— Он искал золотистый кулон. — Князь увидел, как сжались кулаки девушки, и добавил: — Я бы посоветовал обладателю этого украшения обратиться за помощью к императорскому сыску или… ко мне.

Горская взглянула на Максима. Ее рука дернулась, будто девушка хотела коснуться кулона, но она сдержала себя.

— Вы полагаете, обладателю грозит… опасность? — поинтересовалась Горская, взглянув на обложку фолианта, где золотистыми буквами было вытиснено: «Исчезнувшие рода».

— Я уверен в этом, — твердо сказал князь. — Это древний и опасный артефакт, за которым охотится Орден. Императорский сыск обеспечит защиту. А еще это прекрасная возможность остановить мошенников.

— Каким образом? — удивленно воскликнула Алиса и взглянула на князя. В ее глубоких голубых глазах он впервые увидел… надежду. Теперь только бы не спугнуть.

— Схватим того, кто придет за кулоном, — Воронцов присел рядом с девушкой, уловив легкий аромат ее цветочных духов. — Дальше — допрос. Поверьте, в сыске умеют разговаривать с мерзавцами.

— То есть… вы будете ловить бандита на… живца? Так, вроде, это называется? — губ Алисы коснулась улыбка — видимо, напряжение отпускало.

А князь невольно подумал, что с улыбкой она становится еще притягательнее. Воронцов поднялся, решил изучить еще материалы про обсидиан, взял с тележки толстую папку о черном камне и направился к другому концу стола. Подальше от Горской, от ее завораживающих глаз.

— Верно, — усмехнулся Максим. — Но живцом может быть и не сам обладатель кулона.

«Было бы здорово зажать Орден с разных сторон: с одной — Александр, с другой — Алиса Арсеньевна. Поломка портала как раз отвлекла княгиню и ее приспешника Лебедева. Вопрос в другом: решится ли Алиса Арсеньевна довериться мне?» Князь взглянул на девушку — она уже читала книгу, которую он перед ней положил.

«Пусть подумает сегодня, а завтра я намекну, что времени на удачную операцию остается все меньше», — решил Максим и погрузился в чтение о свойствах обсидиана.

Когда часы показали половину четвертого, князь оторвался от чтения.

—Алиса Арсеньевна, к сожалению, я вынужден оставить вас. Дела, — Воронцов поднялся. — И вам бы посоветовал заканчивать.

—Я не задержусь, — пообещала я, стараясь не обращать внимания на слишком внимательный взгляд князя. — Даже если я останусь в библиотеке на всю ночь, то не успею прочитать все, что принес служащий. Ваше сиятельство, если у меня есть пропуск, могу я завтра утром посетить архив без вас? — осторожно поинтересовалась я, наблюдая, как Воронцов снимает с вешалки пальто.

—Конечно, если у меня получится, то завтра встретимся в библиотеке, — у двери Максим задержался, обернулся. — Алиса Арсеньевна, и прошу вас, будьте осторожны.

Голос его прозвучал с такой внезапной, неподдельной тревогой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Воронцов вышел, плотно притворив за собой дверь, а я сидела и слушала звук его шагов, чувствуя, как кулон на груди пульсирует сильнее обычного.

«Он догадывается, что „Сердце Феникса“ у меня, и, возможно, знает о кулоне даже больше, чем показывает. А еще предлагает помощь. Довериться? Что я теряю? А вдруг… Максим и правда поможет».

Кулон отозвался вибрацией, будто соглашался со мной.

Я вернулась к чтению, но мысли возвращались к Максиму.

«Если все пойдет не так, как нужно, то я могу ведь снова вернуться…» Сжала кулон, ощущая пальцами его жар. «Огонь моя сила, и с каждым днем я чувствую, как становлюсь сильнее. Но об этом князю говорить необязательно».

Сейчас главное — информация. Я осторожно, словно прикасаясь к раскаленному железу, открыла папку с грифом «Секретно». Бумаги внутри пожелтели от времени, некоторые осыпались по краям, и мне приходилось переворачивать листы с величайшей осторожностью, боясь повредить хрупкую бумагу. Казни, расследования, доносы — все это было описано сухим канцелярским языком, но за каждой строчкой вставала чья-то трагедия.

Первое, что бросилось в глаза, — даты. Сто пятьдесят лет назад, восемьдесят, сорок… Донесения шли неравномерно, словно кто-то фиксировал лишь те случаи, которые считал особо важными.

Я углубилась в чтение, и чем дальше, тем холоднее становилось у меня внутри. Дела о магах огня — так это называлось в документах. Сотни имен, многие из которых я встречала в генеалогиях угасших дворянских родов. Их обвиняли в ереси, в связях с темными силами, в попытках подорвать устои государства и церкви. Магов пытали, затем наносили удар клинком из обсидиана, после… сожжение.

Читать протоколы допросов оказалось тяжелее всего. Особенно те, которые вели инквизиторы:

«Вопрос: Признаете ли вы, что принадлежите к роду, издревле практикующему огненную магию, запрещенную церковью и государством?

Ответ: Я признаю, что во мне течет кровь моего рода. Но я не причинял вреда людям.

Вопрос: Лжете. Свидетели видели, как в вашем присутствии самовозгорались свечи, а пламя в камине плясало, повинуясь вашей воле.

Ответ: Это было непроизвольно. Я не управлял огнем, он сам откликался на мои эмоции.

Вопрос: Кровь ваша — проклятие, которое необходимо выжечь. Назовите имена других выживших членов вашего рода, и, возможно, Творец смягчит вашу участь.

Ответ: Моя семья погибла, я остался один.

Вопрос: Прекратите врать! Ваша сестра бежала и скрывается под чужим именем. Где она?

Ответ: Я не знаю. И даже если бы знал — не сказал бы вам, палач в рясе».

Я перечитала эти строки трижды, прежде чем осознала их смысл. Братство планомерно уничтожало магов огня. Не осталось никого… Мы, Каравеллы, выжили благодаря хитрости прадеда, и все равно нас нашли.

Дальше шли описания пыток. Сухие, протокольные строки, от которых у меня потемнело в глазах. «После третьего применения обсидианового артефакта допрашиваемый потерял сознание. Магический фон снизился до нуля». «После пятого применения допрашиваемый не реагирует на огонь свечи, поднесенной к коже. Магические способности, по-видимому, полностью подавлены. Теперь можно нанести удар обсидиановым ножом».

Я закрыла папку, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Они пытали… обсидианом, выжигая магию. А потом… Я смотрела на пожелтевшие листы и не могла пошевелиться. Слезы текли по щекам, но я их не замечала. Так было жаль всех. И как же в этот момент я возненавидела Братство Пепла. Они сожгли магов без жалости, как и меня.

«Сердце Феникса» горело теперь почти нестерпимо, словно разделяло мою боль и ярость. Я положила ладонь на грудь, где под платьем прятался артефакт, и почувствовала, как жар разливается по телу, наполняя силой.Воздуха не хватало — стены кабинета давили, потолок нависал, а перед глазами все еще стояли сухие строчки протоколов. Оставаться здесь я больше не могла. Вскочила так резко, что стул едва не опрокинулся, и, хватая ртом воздух, почти выбежала в коридор. На улицу. Немедленно. Чтобы вдохнуть свежего воздуха и ощутить себя… живой.

Выйдя из библиотеки, я увидела Журина. Он стоял у входа, осматривая прохожих, а при моем появлении оживился.

—Алиса Арсеньевна! Едем в гостиницу?

Я кивнула и позволила усадить себя в карету. Всю дорогу до «Трактира Ветра» я молчала, глядя в окно на кутавшихся прохожих. Ветер стих, но ощущалось приближение зимы. Тринадцать дней осталось до пожара в мастерской отца. Я смогу его спасти. Никто мне не помешает.

Трактир к четырем часам дня заполнялся народом — купцы, приказчики, мелкие чиновники спешили перекусить и обсудить дела за кружкой горячего сбитня. Гул голосов, звон посуды, стук ножей и чей-то приглушенный смех смешивались в привычный шум, который Лебедев любил — в таком шуме удобно было оставаться незаметным. Павел плотно отобедал, и сейчас перед ним на столе дымилась кружка чая и стояла тарелка с ватрушками. Однако к еде он не притрагивался, лишь машинально крошил румяный бочок калача, превращая его в груду мякиша.

Советник не торопился, скоро должен был появиться князь.

«Легок на помине». — мелькнула мысль у советника, когда Воронцов вошел в общий зал, окинул взглядом присутствующих и направился в дальний угол, где заметил советника.

—Ваше сиятельство, — Лебедев поднялся. — Рад видеть. Прошу, присаживайтесь.

Максим сел напротив, снял цилиндр, положил на край стола. Слуга, возникший из ниоткуда, бесшумно налил чаю и исчез, также неслышно.

—Что такого срочного, что вы выдернули меня из библиотеки? — Воронцов не стал тратить время на любезности.

Лебедев поморщился, будто от зубной боли, но сдержался. Он терпеть не мог, когда ему напоминали о его подчиненном положении, особенно таким тоном.

—Княгиня интересуется, как продвигается ваше… знакомство с Горской. Есть ли результат?

—Я привез ее в столицу. Какой еще вам нужен результат? — Максим приподнял бровь. — Сегодня вот возил в библиотеку. Горская хочет побольше узнать о роде Каравелла.

«Скорее, она ищет важную информацию. Девица вовсе не глупа», — хмыкнул про себя советник.

—Кулон, ваше сиятельство, — напомнил Лебедев, понизив голос до шепота. — Княгиня желает знать, носит ли девица тот самый артефакт.

Воронцов откинулся на спинку стула, затем сделал глоток чая. Не торопясь, словно обдумывал свой ответ. Секунды тянулись, и Лебедев уже начал нервничать, приписывая паузу симпатии князя к девице.

«Вот сейчас и проверим, насколько можно вам доверять, ваше сиятельство». — подумал Павел.

—Видел я кулон, — наконец произнес Максим. Голос его прозвучал ровно, без тени эмоций. — Когда она поправляла воротник. Только вряд ли это то, что вы ищете. Камень там темный, почти черный. Оправка серебряная, старинной работы.

Лебедев слегка подался вперед, прищурился.

—Темный? Вы уверены? Княгиня говорила о желтоватом камне, о золоте.

—Возможно, у нее их несколько, — пожал плечами Воронцов. — Или вы ищете не то. Я передал то, что видел. А дальше решайте сами.

Советник откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по столу. Новость была неприятной. Если кулон не тот, весь план летит к чертям. Но Лебедев привык проверять.

—Что ж… благодарю за сведения, ваше сиятельство. Княгиня будет разочарована, но это уже детали. — Он изобразил любезную улыбку. — И тем не менее она намерена пригласить Алису Арсеньевну на чай. Завтра в шесть. Вы окажете нам любезность, если доставите девицу? Скажете, что княгиня желает познакомиться с дочерью талантливого изобретателя.

Воронцов допил чай, поставил кружку на стол.

—Хорошо. Завтра после обеда я привезу ее к Марине Алексеевне.

—Вот и славно. — Лебедев потер руки. — И, ваше сиятельство… будьте готовы к тому, что после этого визита девица Горская может несколько изменить свои планы.

Максим кивнул, поднялся, надел цилиндр.

—Я вас понял. Если это все, позвольте откланяться.

—Ступайте, ваше сиятельство. И помните: княгиня умеет быть благодарной.

Лебедев смотрел вслед удаляющейся фигуре Воронцова, и улыбка сползала с его лица, сменяясь задумчивым прищуром. Врал князь или говорил правду? Это предстояло выяснить.

Несколько часов спустя, когда на Мироград опустились сумерки, за окнами кареты поплыли редкие огоньки окраин, где дома бедняков жались друг к другу, а фонари горели через один. Карета советника мерно покачивалась на дорожных ухабах. Откинувшись на бархатную спинку сиденья, Лебедев скользнул взглядом по своему спутнику. Тот сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и только ноздри его длинного, острого носа хищно раздувались, втягивая воздух, пропахший плесенью, прелыми листьями и чем-то еще, неуловимо горьким, что тянуло с улицы.

В дорогой карете советника Нюхач смотрелся так же уместно, как дворняга в великосветской гостиной, но Лебедев умел не замечать неудобного, когда дело касалось работы.

—Согрейся, — Павел кивнул на фляжку в боковом кармане кареты. — Промерз небось, пока ждал.

Нюхач отрицательно качнул головой, не сводя с советника взгляда. Этот человек умел сохранять выдержку и не тратил слов попусту. За что Лебедев его и ценил.

—Хорошо, тогда к делу. — Павел сунул руку во внутренний карман пальто, извлек бархатный черный мешочек, стянутый серебряным шнурком, и достал из него небольшую вещицу. На ладони лежал темный кристалл, размером с крупную сливу, опутанный тончайшей серебряной нитью, которая слабо светилась даже в полумраке кареты.

Нюхач подался вперед, разглядывая артефакт. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — смесь восхищения и опаски, исходящих от человека, понимающего, какая сила лежит на этой ладони, — и советник понял: тот оценил вещицу по достоинству.

—Узнаешь? — усмехнулся Лебедев и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Таких во всей империи штук пять, не больше.

Советник убрал кристалл в мешочек и отдал Нюхачу. Тот взял его с осторожностью, которую проявляют люди, привыкшие иметь дело с дорогими вещами, способными убить при неправильном обращении, и быстро, почти незаметным движением, спрятал во внутренний карман сюртука.

—Своему человеку объясни, как пользоваться. — Павел говорил ровно, словно диктовал меню на званом обеде. — Активируется касанием, и так же, касанием, артефакт прекратит запись. Как будет готово, отправишь записку с посыльным в трактир «Золотой орел». Я там обедаю каждый день, мне передадут. А вечером встретимся на этом же месте, как и сегодня.

—Объект? — коротко спросил Нюхач.

—Священник Никодим. Служит в церкви при Нижнем Кроме. — Лебедев поправил манжету, выглянул в окно на проплывающие мимо огни вечернего Мирограда. — Тот самый, у которого техник из Нижнего Крома исповедовался перед смертью.

Нюхач кивнул — он уже знал эту историю, Лебедев позаботился, чтобы до него дошли нужные сведения.

—Завтра вечером Никодим будет в кабаке «Разгуляй». Это в Нижнем Кроме, на окраине, место дрянное, но он там каждый четверг бывает. — Лебедев поморщился — сама мысль о подобных заведениях вызывала у Павла брезгливость. — Твой человек пусть подсядет к нему, сыграет старого знакомого, который тоже при церкви состоит. Пусть назовется дьяконом из другого прихода, скажет, что переводят его в Нижний Кром, вот и пришел разведать обстановку. Лесть все любят, даже священники.

Карету резко тряхнуло на очередной колдобине, но Лебедев даже бровью не повел.

—Задача такова: раскрутить священника на разговор о смерти техника. О том, что тот рассказал на исповеди. О приказах архиерея Валериана. Всё, что удастся вытянуть, — записать. Понял?

—Понял, — голос Нюхача прозвучал глухо, но твердо. — А если священник упрется?

Советник усмехнулся — холодно, одними уголками губ.

—Тогда пусть давит на жалость. Или на страх. Есть же в твоей команде люди с подвешенным языком. Если же совсем ничего не выйдет… — Павел выразительно взглянул на собеседника. — Пусть пригрозит, что церковное начальство узнает о его слабости к выпивке. Никодим этого боится пуще смерти.

Нюхач снова кивнул, принимая информацию к сведению.

—Предупреди своего человека, — добавил Лебедев, когда карета остановилась на темной улице, где Нюхачу полагалось выйти. — Если мы получим признание Никодима… — Он сделал паузу, глядя прямо в глаза собеседнику. — Орден не поскупится.

Нюхач уже взялся за ручку двери, но замер.

—А если сорвется? — спросил он.

Лебедев откинулся на спинку сиденья, поправил бобровый воротник.

—Тогда ты лично проследишь, чтобы твой поверенный больше никому ничего не рассказывал. — В его голосе не было угрозы — только констатация факта.

Нюхач резко обернулся, и в его глазах мелькнуло понимание — не страх, нет, а именно осознание правил игры, которые он принял в тот момент, когда впервые согласился работать на советника.

—Доложу, если что. Но сорваться не должно.

—Доложи. — Лебедев кивнул на прощание. — Ступай.

Дверца кареты захлопнулась, и экипаж тронулся, увозя советника в ночь. Лебедев, оставшись один, позволил себе наконец расслабиться. Усталость тяжелым грузом осела в плечах, он на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как мерное покачивание кареты убаюкивает, усыпляет бдительность. Но мозг продолжал работать, перебирая варианты, прокручивая в голове возможные развития событий. Операция входила в решающую фазу. Если всё получится, Валериан получит неожиданный удар оттуда, откуда не ждет. Лебедев усмехнулся своим мыслям. Архиерей слишком долго чувствовал себя в безопасности, слишком уверовал в свою неуязвимость. Пора напомнить ему, что даже у Братства есть слабые места. Воронцов завтра доставит Горскую к княгине, а там… уже выяснится, что за кулон у девицы.

Собор Всемилостивого Творца в Мирограде тонул в сером свете осеннего дня. Солнце, пробиваясь сквозь плотную завесу облаков, скупо золотило купола, но внутри, под высокими сводами, царил привычный полумрак, в котором тонули древние фрески и терялись шаги редких посетителей. Пахло ладаном, воском и сыростью — вечными спутниками старых каменных стен.

Архиерей Варфоломей стоял у окна в своих личных покоях, расположенных в северной башне собора. Отсюда открывался вид на Соборную площадь, где суетливо сновали горожане, спешащие по своим делам. Жизнь текла своим чередом, не подозревая о том, какие страсти кипят за этими толстыми стенами.

—Владыка, — раздался голос за спиной.

Варфоломей не обернулся. Он знал, кто вошел: шаги инока Ираклия архиерей научился различать среди многих других за годы знакомства.

—Подойди, — велел архиерей, не поворачиваясь. — Посмотри на них. На этих людей. Они думают, что их жизнь — в их руках. Что они сами решают свою судьбу. Они не ведают, что каждому из них уже вынесен приговор — или спасение, или погибель. Волю Творца никому не изменить.

Ираклий приблизился, встал чуть позади, как того требовал этикет. Он был бледен после долгой дороги из Веретьева, но держался прямо, с той особой внутренней собранностью, которая отличала лучших агентов Братства.

—Владыка, я прибыл с докладом, как вы приказывали.

Варфоломей наконец обернулся. Взгляд его темных глаз был тяжелым, испытующим. Он указал на кресло у небольшого стола, где уже были приготовлены чай и легкая закуска — знак внимания к утомленному дорогой послушнику.

—Садись. Рассказывай. Как прошло твое путешествие в усадьбу? Я хочу услышать подробности.

Ираклий опустился в кресло, но сидел на самом краешке, готовый в любой момент вскочить. От предложенного чая отказался, видимо, торопился доложить.

—Владыка, всё сделано, как вы велели. Я добрался до усадьбы «Каменная Роза» и сумел войти в доверие к Горским. Представился иноком, идущим на богомолье, помог им, когда сломалось колесо. Меня пустили переночевать.

Варфоломей кивнул, жестом велев продолжать.

—Ранним утром я решил спуститься в подвал дома, пока все спали. Мой учитель, инок Агафон, рассказывал, что видел там на стене золотого феникса. Только навстречу мне попалась девица — возможно, искала что-то, связанное с прошлым рода. А когда возвращалась, мы с ней и столкнулись. Вот тогда я решил проверить ее огнем. Девица странно себя вела, будто была не в себе, а я, как бы ненароком, приложил ее ладонь к свече, чтобы она очнулась.

Архиерей подался вперед. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

—И?

—Я схватил ее за руку и поднес к пламени свечи. — Ираклий говорил тихо, но архиерей слышал отчетливо каждое слово. — Девица упал без чувств от боли, а я бросился за помощью. Когда я вернулся с одним из слуг, ее уже не было.

Варфоломей медленно откинулся на спинку кресла. Лицо его оставалось бесстрастным, только пальцы сильнее сжали подлокотники.

—Значит, Искра тлеет. Не разгорелась, но тлеет.Кровь Каравелла все равно даст о себе знать. — Он помолчал, обдумывая услышанное. — А что с ларцом? Ты оставил его в мастерской?

—Да, владыка. Ларец с глушителем передан подмастерью под предлогом поломки. Стены мастерской я окропил составом, как вы велели. Если там вспыхнет огонь, пламя будет таким, что не оставит ни единого шанса.

Варфоломей удовлетворенно кивнул, но в глазах его не было торжества — только усталая решимость.

—Хорошо. Ты все сделал правильно. Теперь о главном. — Он поднялся, прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Девица сейчас в Мирограде. Вместе с отцом остановилась в «Трактире Ветра». Сегодня князь Воронцов отвез ее в Императорскую библиотеку.

Ираклий удивленно вскинул брови:

—Воронцов? Тот самый, что…

—Да. Тот самый, что служит Ордену. Или делает вид, что служит. — Варфоломей поморщился. — Это сейчас не важно. Важно другое: я чую, что Орден что-то затевает, и не удивлюсь, если они хотят похитить Горскую. А если она попадет к ним в руки — мы проиграем. Девица станет их оружием.

Ираклий молчал, обдумывая сказанное архиереем.

—Что мне делать, владыка? — спросил он наконец, поднимаясь.

—Пока останешься в Мирограде. — Варфоломей произнес это так, словно решение было принято давно и не подлежало обсуждению. — Будешь следить за Горской днем и ночью. За каждым ее выходом в город, за каждым, кто к ней приближается. Особенно за людьми Ордена.

—Но, владыка, — Ираклий запнулся, — если я останусь здесь, кто будет присматривать за мастерской в Веретьеве?

—Твоя задача сейчас — не дать Ордену перехватить девицу раньше времени, — твердо сказал Варфоломей. — Она должна вернуться в Веретьево. Должна войти в ту мастерскую.

Ираклий опустил голову, принимая приказ.

—Но Горский занят поиском поставщиков, — Варфоломей перевел взгляд с инока на огонь в камине. — Старые, под давлением Ордена, отказались с ним работать. Пока мастер не решит эту проблему, они не уедут.

Архиерей вернулся к столу, взял лист бумаги и быстро написал несколько строк.

—Вот адрес купца Третьякова. Он торгует на оптовом рынке, у него хорошие связи. И главное — он не связан с Орденом. Однажды я помог ему вернуться на праведный путь, и купец мой должник. Передашь ему от меня записку, пусть поможет Горскому.

Ираклий взял листок, спрятал во внутренний карман рясы.

—Арсений Петрович в отчаянном положении. Ему нужен любой выход, поэтому он и ухватится за Третьякова, как за соломинку. — Варфоломей вернулся в кресло. — Ступай, и пусть Творец поможет тебе.

Ираклий поклонился, осенил себя крестным знамением и вышел, бесшумно ступая по каменным плитам. Варфоломей остался один, слушая, как ветер протяжно завывает за окном. Архиерей думал о том, что главная задача — потушить последнюю искру. А после… можно передать власть другому, а самому уйти в самый далекий монастырь, затерянный в лесах. Подальше от людей, от интриг и мирской суеты. Туда, где он останется наедине с природой, и тогда, быть может, Творец услышит его запоздалую молитву о прощении.

Пока я ехала в карете до гостиницы, то смогла успокоиться. Во-первых, в архиве я не нашла ни одного упоминания о роде Каравелла. Словно кто-то просто стер все данные о нашей семье. Разве это плохо? Нет. О нас никто не знает, кроме Братства. Надо подумать, как я могу уверить их, что во мне нет магии огня. Отправиться в Собор Всемилостивого Творца и надеяться, что Братство само выйдет на связь? Попробовать с ними договориться? Ведь бабушка Софья как-то смогла, если нас не трогали столько лет, пока дядя Марк не решил, что хватит скрываться.

Мысли крутились вокруг Собора, инока, Братства. Если бы меня хотели убить, то сделали бы это в усадьбе. У Ираклия была прекрасная возможность, но он лишь обжег мне ладонь… Значит ли это, что они от меня отстали и у меня остался лишь один враг — Орден Черного Феникса?

Но если о Каравелла ничего не сохранилось в архиве, то о других семьях магов сведения были собраны очень подробные. Особенно не поскупился писец в описании пыток, смакуя каждую деталь. Вряд ли кто-то остался в живых, а если и остался, то скрылся навсегда. И у меня нет даже никаких намеков, где можно было бы начать поиски.

О кулоне тоже оказалось немного информации. Лишь описание: артефакт хранителей, позволяющий менять прошлое. Но как проводится ритуал и как часто его можно проводить, существует ли какая-нибудь опасность для мага — ничего.

«Мне нужно срочно поговорить с Григорием Львовичем. Он должен что-то знать», — подумала я, когда выходила из кареты. Двор гостиницы оказался полон экипажей. Слуги суетились, раздавались крики, ржание уставших лошадей, переругивались кучера. «Трактир Ветра» имел отличную репутацию и привлекал многих богатых гостей столицы, даже иноземные гости останавливались именно здесь. И дело было не только в комфортабельных комнатах, вкусных обедах, расторопных слугах. Много значило место. . Гостиница располагалась недалеко от центра столицы, где находились не только театры, но и государственные учреждения. А еще чудесный парк и пристань… В общем, прекрасное место для деловых встреч и приятного досуга. Для владельца все сложилось отлично. .

Журин открыл передо мной дверь, и я вошла в теплое помещение гостиницы. В воздухе витали ароматы жареного мяса и сдобной выпечки. Постояльцы неспешно ужинали за столиками, беседуя вполголоса, а официанты плавно сновали с полными подносами, ловко лавируя между посетителями. И я поняла, как зверски проголодалась. Поэтому поспешила наверх. В это время папенька с помощником тоже обычно ужинали.

На втором этаже нам были выделены просторные апартаменты. Комната для каждого, гостиная и она же столовая. Дорого. Но мастер Императорского технического общества мог себе это позволить.

Когда я подошла к двери и Журин положил руку на фигурную позолоченную ручку, я услышала громкий голос дяди Якова. «Приехал! Теперь папеньке станет проще», — промелькнула мысль, прежде чем я переступила порог комнаты.

За накрытым столом сидели трое мужчин: отец, Григорий Львович и круглолицый, с пышными усами Яков Петрович. Едва увидев меня, дядя поднялся и раскрыл руки для объятий.

—Ты стала еще краше, дорогая племянница! — воскликнул дядя зычным голосом, когда я шагнула к нему и тут же оказалась прижата к широкой груди, пропахшей табаком и хвойным одеколоном. — Невеста! Арсений, пора дочери жениха искать. Дворянина, не меньше.

—Крутится уже один, — усмехнулся отец, многозначительно подмигнув. — Князь Воронцов.

—Это что же, я скоро буду обращаться к твоей дочери «ваше сиятельство», — громко рассмеялся дядя Яков, хлопнув себя по груди. — Отличная будет партия!

—Ну что вы… мы с князем так… друзья, — я смутилась, чувствуя жар на щеках. Знали бы они, какие у нас с Максимом дела.

Мой ответ еще больше развеселил брата папеньки, и я под предлогом, что необходимо переодеться с дороги, ускользнула в свою спальню. Меня встретила встревоженная Параша. Пока она помогала мне сменить дорожное платье на легкое домашнее, я заметила ее красные, припухшие глаза, словно служанка недавно плакала.

—Что случилось? Тебя кто-то обидел или… тебя навестили? — нахмурившись, спросила я, понизив голос. Смогла ли она выдержать давление? Смогла ли сказать то, о чем мы с ней договорились?

—Нет, Алиса Арсеньевна, — тихо ответила Параша, ее пальцы дрожали, путаясь в крючках и пуговицах, пока она помогала мне раздеться. — Я даже специально почти час простояла на ветру у черного входа, продрогла до костей. Юрка все уговаривал зайти в тепло, а я ждала. Надеялась, что кто-нибудь да появится. Ах, я боюсь, вдруг что случилось с Ванечкой. Вдруг я больше его… не увижу.

Параша причитала, шмыгая носом, а я не сдержалась и резко ее одернула, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

—Прекрати! Ты забыла, что Михаил занимается поисками Вани? А он, ты сама знаешь, какой дотошный. Найдет он твоего брата, даже не сомневайся. К тому же приехал папин брат, и я уверена, что завтра уже решится вопрос с поставщиком и скоро мы вернемся в Веретьево. И перестань сама искать с ними встречи, — я повысила голос, но тут же взяла себя в руки. — Иначе они что-нибудь заподозрят. Поняла?

Служанка кивнула. Возможно, она думала, что я ее пожалею, но мне не хотелось. Если бы Параша сразу пришла ко мне или к отцу, когда начались эти тайные встречи с лже-молочником, то многих бед можно было бы избежать. А сейчас я должна исправлять ее ошибки… Орден ведь теперь знает про кулон, а значит, скоро выйдет со мной на связь. Я даже не сомневалась.

Сполоснув лицо прохладной водой, чтобы смыть дорожную пыль и следы усталости, поправив прическу и одернув кружевные манжеты, я глубоко вздохнула и направилась в столовую, где уже звенели приборы и слышался довольный гул голосов. Там, слушая беседу мужчин, я узнала, что с нами не продлили императорский контракт на поставку ювелирных изделий. Поэтому дядя Яков завтра отправляется выяснять причины, и папенька вместе с ним. А после они займутся поиском поставщиков. Папин брат попробует разузнать что-нибудь через знакомых приказчиков и биржевых маклеров.

Сахаров больше слушал, чем разговаривал, лишь изредка согласно кивал, погружая вилку в жаркое. А я уже про себя планировала, как поступлю завтра, когда дядя Яков и отец уедут по делам. Нельзя упускать момент для откровенной беседы с Григорием Львовичем. Возможно, даже придется показать ему кулон и потребовать рассказать все о таинственной личности Того, Кто в Тени.

Мои мысли прервал резкий стук в дверь: это был Журин. Присоединиться к нам за столом охранник отказался, коротко бросив, что на службе. Но отец велел Параше принести ему ужин, и Борис, быстро перекусив, снова занял пост у входа.

—Передали письмо, Арсений Петрович, — доложил Журин, протягивая белый конверт отцу, а я незаметно выдохнула, когда разглядела — на конверте стояла печать не Ордена, а изящный вензель, показавшийся мне смутно знакомым.

—Это от князя Воронцова, — произнес папенька, ловко открывая письмо и доставая сложенную вдвое записку. Он быстро пробежал текст, а затем поднял глаза и удивленно взглянул на меня. — Мы приглашены завтра на ужин к княгине Орловой. Максим Сергеевич будет нас сопровождать.

«Черный Феникс сделал свой ход», — подумала я. Возможно, поэтому они больше не ищут встреч с Парашей. Незачем. Они знают — кулон у меня. Но почему не пытаются вырвать его силой? В прошлом Орден хотел меня сжечь, а теперь… Что изменилось?

—Арсений, так это ж отличная новость! — радостно воскликнул дядя Яков, аж привстав с места. — Орлова же в хороших отношениях с императором. С ней надо дружить.

—А еще с советником Лебедевым, который не торопится прислать мне для мастерской заряженные артефакты. Воронцову вон жалобу пришлось писать, — с досадой возразил отец, нахмурив брови. — Ладно, пригласили, надо идти. Алиса, купи завтра новое платье, все-таки к княгине пойдем.

—Хорошо, — улыбнулась я, пряча тревогу за этой улыбкой. «Прав ты, папенька. Ой, как прав. Неспроста она нас зовет, да и отказаться никак. Остается только подготовиться, обдумать все. С княгиней надо быть острожной. А еще все отрицать и ни в коем случае не признаваться, что я маг огня». Кулон ответил тихой вибрацией, соглашаясь.

Когда к столу подали ароматный чай в пузатом самоваре и целое блюдо румяных ватрушек с творогом и пирогов с мясом, вкусно пахнущих домашним уютом, то новый, нетерпеливый стук в дверь прервал наш мирный разговор. И снова Журин передал письмо отцу.

—Не думал, что ты так популярен в столице, Арсений, — добродушно хохотнул дядя Яков, отправляя в рот сдобную плюшку.

—Я и сам не догадывался, — рассеянно бросил отец, надрывая конверт. Он читал внимательно, вчитываясь в каждую строчку, и даже не один раз. Затем, помедлив, отдал письмо брату. — Это от Прохора Исаковича Третьякова, купца первой гильдии, как он себя величает. Слышал о таком?

—Хм, — дядя Яков задумчиво поджал губы, изучая письмо. — Имя на слуху, но надо будет поспрашивать о нем у знакомых приказчиков. От встречи предлагаю не отказываться, вдруг окажется выгодной сделка.

—Если все пройдет, как надо, то домой скоро вернемся, Алиса, — вновь улыбнулся папенька, и в его глазах я заметила надежду.

«Неужели удача решила повернуться к нам лицом?» Но внутренний голос возразил: «Еще рано радоваться. Ты только расшевелила клубок змей, теперь надо предотвратить их нападение. Или хотя бы подготовиться к нему».

Отец с Яковом после завтрака отправились на встречу с купцом Третьяковым в карете дядюшки, а мы с Григорием Львовичем, примерно через час, — за платьем. Параша попросилась ехать с Юркой, и я разрешила, тем более предстоял серьезный разговор с Григорием Львовичем. Служанка вспорхнула на козлы с такой радостью, словно на ярмарку едет, а не за платьем для барышни. «Ладно, — подумала я, — хоть не будет подслушивать».

Пятое ноября в Мирограде выдалось солнечным и безветренным. Словно последний месяц осени решил порадовать жителей перед грядущими на город холодами. Столица шумела, гудела, переливалась красками и звуками. Экипажи, извозчики, разносчики с лотками, дамы в теплых пальто, господа в цилиндрах — все это мелькало за окнами кареты, пока мы ехали по набережной. Но я ничего не замечала. Все мысли были о предстоящей беседе с помощником отца. С чего начать? И стоит ли упоминать о кулоне и о том, что я вернулась в прошлое на три года назад?

—Пусть у меня нет дочери, Алиса, но я знаю, где можно купить прекрасное платье для барышни, — заверил меня помощник отца и велел Юрке ехать на Морскую улицу. Ее так назвали, потому что раньше здесь жили моряки. Город постепенно разрастался, и теперь это место было полно различных дорогих магазинов.

—Григорий Львович, — сказала я, когда мы проехали набережную. — Я хочу с вами серьезно поговорить. Я знаю, вы всегда были другом нашей семьи, и если кому я могу довериться, то только вам.

Сахаров удивленно взглянул на меня, а я расстегнула верхнюю пуговицу платья и достала «Сердце Феникса». Камень на солнце вспыхнул темно-золотым огнем, и Григорий Львович даже прищурился.

—Откуда он… у тебя? — его голос дрогнул.

—Вы знаете, что это, — я не спрашивала, а утверждала. И все же мне трудно было признаться, что кулон вернул меня в прошлое.

—«Сердце Феникса», родовой амулет вашей семьи, — охрипшим от волнения голосом произнес Сахаров. — Но я не понимаю… Последний раз я видел кулон… еще до твоего рождения.

Он замолчал и отвел взгляд к окну, словно пытаясь совладать с собой. На скулах его заходили желваки. Мне показалось, что сейчас он откажется отвечать.

—У кого? — с надеждой спросила я, молясь, чтобы он не замкнулся.

Григорий Львович медленно перевел на меня глаза — и во взгляде его была такая мука, что я похолодела.

—Как ты похожа на Елену, — неожиданно выдал помощник отца. — Так же прямо смотришь, так же требуешь ответов. Елена… она была как огонь. Живая, теплая…

—Ответьте мне, — перебила я Сахарова. — У кого вы видели этот кулон?

Григорий Львович поднял на меня глаза — и я увидела в них слезы.

—Твоя мама носила «Сердце Феникса», — начал он тихо, почти шепотом. — А ей передал отец. Марку он не доверял, говорил, что сын слишком импульсивный и может наломать дров.

Я замерла, не веря своим ушам. Если кулон был у мамы, то как он попал в руки Того, Кто в Тени? И Григорий Львович… мог узнать о моем спасителе лишь перед казнью? Ему отдали «Сердце Феникса», чтобы он любым способом передал его мне в руки… для моего спасения. Ну, а кто говорил, что будет легко? И если огненные маги истреблены, то и Тот, Кто в Тени, вполне может быть человеком. Но зачем ему спасать меня? Даже если я предотвращу пожар в мастерской, не думаю, что Орден на этом остановится. А купеческая дочь Алиса Горская не способна уничтожить «Черного Феникса». Братство замешано? Вряд ли, они стремятся всеми способами стереть с лица земли семьи магов. Тогда кто?

—Кулон, — выдохнула я. — Что вы знаете о нем? Есть какие-то правила пользования?

—К сожалению, Алиса, я не могу тебе помочь, — покачал головой Сахаров. — Мне лишь известно, что родовой артефакт служит только роду Каравелла. В руках любого другого человека он будет просто красивым камнем.

Григорий Львович подался вперед и дотронулся до моей руки.

—Только не показывай кулон никому. Если его заметят, хм, те, кто разбирается в таких артефактах, ты окажешься в опасности.

—Что вы имеете в виду? — тихо спросила я.

—Начнут задавать вопросы, привлекут внимание к вашей семье. А это сейчас ни к чему, — Сахаров слегка сжал мои пальцы.

Я не ответила, и так все было ясно. Орден пытался уничтожить мастера Горского, а кулон может стать рычагом давления в их руках. И тогда никакие полезные связи нас не спасут. Жаль, что Григорий Львович не помог мне, а я так надеялась хоть немного приоткрыть завесу тайн.

Когда карета остановилась, Юрка спрыгнул с козел, чтобы открыть мне дверцу. Я ступила на мостовую, слегка щурясь от яркого солнца. Прошлая Алиса обожала примерки и покупки новых нарядов, настоящая — мечтала поскорее закончить, чтобы успеть еще съездить в библиотеку.

Мы обошли с десяток магазинов, пока я наконец не выбрала платье — темно-синее, с серебряной вышивкой по корсажу и рукавам, строгое, но изысканное. Именно то, что нужно для визита к княгине: не вызывающее, но достойное. Григорий Львович одобрил мой выбор, сказал, что синий цвет подходит к моим глазам.

После всех примерок и хождений по магазинам голова шла кругом. Карета мерно покачивалась, увозя нас от блестящих витрин модных лавок в сторону гостиницы. Я смотрела в окно на проплывающие мимо особняки, на спешащих по своим делам горожан и вдруг заметила в просвете между домами золотые купола, уходящие высоко в серое небо, Собор Всемилостивого Творца, главный храм Мирограда.

—Григорий Львович, — окликнула я задумавшегося спутника. — Зайдем на минутку в собор. Давно там не была.

Помощник отца удивленно вскинул брови, но спорить не стал, только крикнул Юрке. Через минуту мы уже стояли перед массивными дубовыми дверями, украшенными искусной резьбой. Где-то высоко под куполом пел невидимый детский хор.

—Зачем тебе? — тихо спросил Григорий Львович, когда мы поднимались по каменным ступенькам.

Я и сама не знала. Просто ноги сами принесли меня сюда. Может быть, хотелось попросить у Творца сил для разговора с княгиней.

—Просто так, — ответила я. — Посмотрю и выйду.

Я на мгновение замерла, разглядывая золотые купола, которые взмывали в голубое небо, словно пытались пробить его насквозь, достать до самого Творца. Стены собора из белого камня, чуть тронутого въедливой столичной копотью, помнили не одно столетие. Узкие окна с витражами таинственно мерцали в солнечный день.

—Красиво, — выдохнула я.

—Величественно, — поправил Григорий Львович. — Красота здесь другого рода. Не та, что радует глаз, а та, что заставляет душу трепетать.

Он был прав. От этого здания веяло не уютом и покоем, а силой. Древней, суровой, непреклонной силой, которая не прощает слабости.

Мы вошли внутрь, и я замерла на пороге, пораженная величием. Высочайшие своды терялись в полумраке, колонны уходили ввысь, словно стволы каменных деревьев, а в приглушенном свете паникадил тускло поблескивали иконы. Где-то в глубине собора мерцали огоньки свечей. Тишина здесь была особенной, давящей на уши. Молчаливые люди смиренно молились у ликов святых, выпрашивая у Творца милость. Вот и я пришла просить… А кто-нибудь хоть раз приходил в храм, чтобы поделиться радостью, поблагодарить Отца нашего? Или мы вспоминаем о Нем, лишь когда нам требуется его помощь?

Я сделала несколько шагов вперед, вглядываясь в лики святых. Григорий Львович остался у входа, видимо, из уважения к моему желанию побыть одной. Подошла к подсвечнику. Он стоял у массивной колонны, покрытой фресками, которые почти стерлись от времени — только руки святых еще тянулись куда-то из темноты. Подсвечник был чугунный, кованый, с множеством ячеек, где догорали и теплились тонкие восковые свечи.

Служка, сухой старичок в темном подряснике, протянул мне свечу — тонкую, длинную, чуть желтоватую. Я взяла ее и поднесла к соседней, уже горящей, и огонь лизнул фитиль, разгораясь. Пламя отражалось в золоте окладов, играло бликами на темном дереве, и я вдруг почувствовала, как кулон на груди отозвался тихим теплом. Мы с огнем — одно целое. Даже здесь, в святом месте. Я поставила свечу в свободное гнездо и замерла, глядя, как пламя выравнивается, успокаивается, начинает гореть ровно и ясно. Кулон на груди пульсировал ровно, словно подбадривал: «Ты обязательно справишься».

—Редко кто ставит свечи с такой задумчивостью, — раздался за спиной тихий голос. — Обычно люди или торопятся, или плачут. А ты смотришь на огонь, будто разговариваешь с ним.

Я вздрогнула и обернулась. Рядом стоял пожилой священник в простой рясе с худым аскетичным лицом и внимательными темными глазами, в глубине которых горел какой-то странный, почти болезненный огонь. Седые волосы выбивались из-под клобука, длинная борода касалась груди. Он смотрел не на меня — на свечу, которую я поставила. Но я явно ощутила исходящую от священника опасность. Кулон предупреждающе завибрировал, и я еле сдержалась, чтобы не прикоснуться к нему.

—Вы наблюдательны, отче, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось в тугой узел. — Я просила огонь помочь мне, чтобы Творец услышал меня.

Священник перевел взгляд на меня, и я ощутила, как этот взгляд проникает куда-то глубоко, в самое нутро, будто пытается прочитать мои сокровенные мысли.

—Творец не дает испытаний сверх сил, — он говорил тихо, но чем дольше он говорил, тем сильнее становилось мое желание покинуть храм. Но я заставила себя стоять на месте. — В старых записях говорится, что огонь — это образ Творца, дарующий жизнь и забирающий ее… Мир сложнее, чем кажется, дочь моя, — священник улыбнулся. — Иногда то, что мы считаем испытанием, на самом деле — дар. Но не все способны это понять, оттого многие падают еще в начале пути. И потом не могут различить разницу между благословением и проклятием. Огонь способен уничтожить наш мир. Поэтому нам не стоит забывать о «Молчаливой Пустоши» и «Пламени Гордыни».

Отчего-то стало нехорошо от этих слов. Словно священник меня предупреждал или… Угрожал? Тут к нам подошел служка, и я услышала его шепот:

—Архиерей Валериан, вас ожидают.

У меня внутри все похолодело. Архиерей. Один из высших церковных иерархов. И от него исходит такая явная, почти осязаемая угроза. Мог ли он состоять в Братстве? Вполне. Архиерей взглянул на икону Творца, осенил себя знамением и ушел, даже не посмотрев в мою сторону, а я бросилась прочь из собора. Григорий Львович, увидев мое лицо, встревоженно подался вперед.

—Алиса? Что случилось? Ты белая как мел.

—Едем, — только и сказала я, хватая его под руку и увлекая к карете. — Быстрее. Пожалуйста, быстрее.

Только в карете, когда лошади тронулись и собор остался позади, я позволила себе перевести дух. Кулон на груди все еще горел — нестерпимо, предупреждающе. Руки дрожали, и я никак не могла их успокоить.

—Алиса, ради Творца, что там произошло? Тебе что-то сказал священник? — Григорий Львович смотрел на меня, нахмурив брови.

—Там… — я сглотнула, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Ничего. Священник дал мне… напутствие, а я не ожидала и… испугалась.

До гостиницы мы ехали молча. Каждый думал о своем. Я — о том, как холодно смотрели глаза архиерея, когда он говорил со мной. Кулон пульсировал ровно, успокаивающе. Но впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.

Вернувшись в гостиницу, мы застали отца и дядю Якова в приподнятом настроении. Встреча с Третьяковым прошла на удивление удачно — купец предложил несколько вариантов поставок по ценам даже ниже, чем у Фролова, и обещал уладить все формальности в кратчайший срок.

—Алиса, еще пара дней — и домой! — радостно объявил отец, обнимая меня. — Ты только представь: все налаживается!

—Да, папенька, — улыбнулась я, пряча тревогу за улыбкой. — Все налаживается.

Отобедав, мы разбрелись по комнатам отдохнуть перед предстоящим ужином у княгини.

В «Трактире Ветра» царило оживление: постояльцы возвращались после деловых встреч, в общем зале звенела посуда, пахло жареным мясом и сдобой. Воронцов после напряженного рабочего дня поднимался на второй этаж. Мысли об Алисе и ее кулоне не отпускали его. Он постучал в дверь апартаментов Горских, все еще раздумывая, как предупредить ее.Открыл Журин — .хмурый, настороженный, но при виде князя он посторонился.

—Ваше сиятельство, — козырнул он и пропустил гостя внутрь.

В гостиной тихонько шумели артефакты и горели лампы, мягко освещая комнату. Алиса стояла у окна и повернулась, когда князь вошел. Девушка была уже готова: в новом тёмно-синем платье с серебряной вышивкой, волосы убраны в изящную причёску, на шее нитка жемчуга искусно отвлекала от тонкой золотой цепочки, на которой, видимо, висел кулон, прятавшийся под корсажем.

—Князь, — Алиса присела в легком реверансе, и в глазах ее мелькнуло то особенное выражение, которое Максим уже научился различать: настороженность, ожидание и ещё что-то, чему он не мог подобрать названия. — Вы немного раньше.

—Решил не заставлять вас ждать, — Воронцов поклонился, окинул взглядом комнату. — А где Арсений Петрович?

—Папенька с дядей Яковом и Григорием Львовичем в кабинете, — Алиса чуть заметно поморщилась. — Еще обсуждают дела с купцом Третьяковым. Отец все-таки нашел нового поставщика.

—Я рад за вас, — совершенно искренне произнес Максим.

Девушка шагнула к двери, ведущей в коридор, где обычно дежурила прислуга.

—Параша!

Служанка появилась мгновенно, будто только и ждала зова.

—Сбегай, позови папеньку. Скажи, что князь уже здесь и пора ехать.

—Слушаюсь, барышня. — Параша исчезла за дверью.

В гостиной повисла тишина. Журин, понятливый мужик, вышел следом за служанкой, прикрыв за собой дверь. Они остались одни.

Воронцов шагнул ближе, понизив голос:

—Алиса Арсеньевна, у нас есть минута. Нужно поговорить.

Она подняла на него глаза — спокойные, но в глубине их таилась тревога.

—Я слушаю, — тихо ответила девушка.

—У вас есть кулон, который необходим княгине, — сразу огорошил Горскую Максим. Времени не было ходить вокруг да около. — Мне уже задавали вопросы о нем.

Алиса побледнела, рука метнулась к груди, но голос ее остался ровным:

—И что вы ответили?

—Рассказал, что видел у вас темный камень в серебряной оправе, — Воронцов внимательно наблюдал за Алисой, замечая, как она побледнела, как сжала губы. — Я уверен, княгиня хочет увидеть ваш кулон. Возможно, будет провоцировать вас, просить показать украшение, может, даже предложит обменять или купить. Будьте готовы к чему угодно.

Алиса молчала, глядя куда-то в сторону, на огонь в камине. Пламя отражалось в ее глазах, делая их почти золотыми.

—Спасибо, что предупредили, — наконец сказала Горская. — Я придумаю, что делать.

—Алиса Арсеньевна, — князь шагнул ещё ближе, почти касаясь её руки, но не решаясь взять за пальцы. — Будьте осторожны. Я не знаю, зачем Орловой понадобилось ваше украшение, знаю только: она не отступит.

Алиса помедлила, словно решаясь, но, встретив взгляд Максима, все же ответила:

—Это родовой артефакт, — Алиса подняла на князя глаза, а он затаил дыхание, слушая девушку. — Он полезен только для нашей семьи, для остальных окажется всего лишь красивым украшением. И я не совсем понимаю, для чего он понадобился княгине. Вы знаете?

—Нет, — Максим покачал головой. Он смотрел на Горскую и думал о том, как же ему хочется защитить эту странную девушку. — Я постараюсь не оставлять вас надолго наедине с княгиней.

—Я ее не боюсь… — начала было говорить Алиса, но за дверью послышались шаги, и Воронцов отступил на шаг, принимая светский вид.

—…я тебе говорю, Арсений, этот Третьяков — золото, а не человек! — дядя Яков ввалился в комнату, сияя улыбкой. — Такие условия, такие цены — в жизни не видывал!

—Яков, потом, — осадил его отец, увидев Воронцова. — Ваше сиятельство, простите, что задержали. Дела.

—Ничего страшного, Арсений Петрович, — Воронцов поклонился. — Я понимаю. Время еще есть.

Григорий Львович прошел в комнату, бросил быстрый взгляд на Алису и Максима, а затем кивнул князю.

—Ну что, едем? — Арсений Петрович поправил сюртук, оглядел дочь. — Алиса, ты чудесно выглядишь. Княгиня оценит.

—Благодарю, папенька, — Алиса улыбнулась, и только Воронцов заметил, как дрогнули ее губы.

Они вышли в коридор, где уже ждал Журин, спустились по лестнице в общий зал. Параша семенила следом, неся небольшую сумочку хозяйки.

У крыльца ждала карета Воронцова — удобная, вместительная, с гербами на дверцах. Кучер, завидев господ, подтянул вожжи. Максим помог Алисе сесть, задержав ее руку в своей чуть дольше, чем позволяли приличия. Её пальцы дрогнули, но она не отняла руки, только взглянула на него вопросительно.

—Держитесь, — тихо сказал он так, чтобы слышала только она. — Что бы ни случилось, держитесь. Я с вами.

Она кивнула, и в этом кивке было больше, чем просто согласие. Была благодарность. И… надежда?

Карета тронулась, увозя их в вечерний Мироград с его зажженными фонарями и сырой прохладой, к княгине Орловой.

Как же все повернулось… Тот, кого я считала своим палачом, теперь пытается стать моим спасителем. Трудно осознать, почти невозможно. Мог ли это быть хитроумный план Ордена?

Все больше сомнений по поводу Максима охватывало меня. Разговор с ним в усадьбе, пропуск в архив и… его предупреждение. Странное, щемящее чувство зарождалось в груди — смесь благодарности и старой боли. Значит, он не был моим врагом, но почему тогда стал? Почему выступал за сожжение на костре? Внезапная мысль вдруг поразила, словно гром среди ясного неба. А если… князь и был тем таинственным спасителем, если он и есть Тот, Кто в Тени? Выходит, Максим знал про кулон, да и с Григорием Львовичем они знакомы… Стоп! Все это слишком нелогично. Князь ведь мог заранее поговорить со мной и отдать «Сердце Феникса». Кулон тут же тихо завибрировал, будто соглашаясь со мной. И я сглупила, когда рассказала ему, что «Сердце Феникса» родовой артефакт нашей семьи. Слишком была ошарашена.

Я смотрела на темные улицы Мирограда. По стеклу кареты скользили желтые пятна фонарей, расплываясь в причудливые узоры, а я прислушивалась к тихому разговору отца и князя. Они обсуждали последнюю новость про указ императора насчет обсидиана.

—Сам по себе обсидиан не опасен, он может причинить вред только магическим предметам, — говорил папенька. — Никто не ожидал, что кто-то вдруг захочет вывести из строя портал.

—Виновник уже обнаружен, — произнес Воронцов.

—Техник, который внезапно… погиб? — догадался отец.

—Именно, — подтвердил князь. — В доме не нашли следов чужого присутствия, так что Завьялов действительно умер своей смертью. Правда, перед этим употребил слишком много алкоголя, вот сердце и не выдержало.

—Но кто-то же его надоумил, — отец задумчиво потирал подбородок. — Не мог человек просто так взять и испортить такой серьезный механизм. Да и не за один раз. Портал слишком огромен, поэтому для его остановки потребовалось немало порошка обсидиана.

—Какие у вас есть предположения? — поинтересовался князь, и я увидела в стекле его отражение: он взглянул на меня.

—Обида на княгиню, мало платила? — развел руками папенька.

—Если бы, оплата у техников неплохая, — усмехнулся Максим.

—Тогда выходит, кто-то хотел насолить княгине. Завьялов сделал дело, а его заела совесть, и он… решил уйти в иной мир, — пожал плечами папенька.

—Возможно, так и есть. Вы слышали, какие разговоры идут в столице? — поинтересовался князь.

—Я не особо интересовался слухами, был занят поиском поставщика. Так, что-то мимолетное долетало, что порталы вовсе не так надежны, как это расписывал род Орловых.

—Вот именно. Интересно, правда? — в голосе князя слышалась послышались довольные нотки.

Карета остановилась перед высокими чугунными воротами с позолотой; когда они распахнулись, нас повезли дальше — по широкой аллее к особняку княгини Орловой. Столько окон горело в доме, что казалось, будто мы подъехали не к жилищу, а к праздничной иллюминации. Артефактный свет лился из каждого проема, заливая подъездную дорогу и играя бликами на гладких боках лошадей.

—Алиса, — тихо позвал отец, и я повернулась к нему.

Он смотрел на меня с тревогой, хотя старался этого не показывать. Хороший у меня папенька — всегда чувствует, когда мне не по себе. Только сейчас я не могла ему рассказать, что дело не в баловстве или капризах. Дело в том, что за этими сияющими окнами меня ждет женщина, которая в прошлой жизни сделала все, чтобы уничтожить мою семью.

—Все хорошо, папенька, — улыбнулась я, сжимая его руку. — Немного… волнуюсь.

Максим, сидевший напротив, перевел на меня взгляд. В его глазах я прочитала то же, что и в отцовских: тревогу, настороженность и еще что-то, чему я не могла подобрать названия. Заботу? Симпатию? Или просто профессиональное беспокойство следователя, привыкшего все контролировать?

Когда карета подвезла нас к широкому крыльцу и слуга в белоснежной ливрее открыл дверцу, Максим первым вышел из экипажа и подал мне руку, помогая спуститься. Я оперлась на его руку, неожиданно осознав, как мне на самом деле страшно, и на мгновение задержала ладонь в пальцах князя дольше, чем требовали приличия. Он чуть заметно кивнул, будто почувствовав мою неуверенность, давая знать, что будет рядом.

Особняк княгини Орловой поражал воображение даже видавших виды столичных жителей, а уж для нас, провинциалов, и подавно выглядел потрясающе. Трехэтажный, с колоннами, увенчанными грифонами, и лепниной, с широкой лестницей, ведущей к парадному входу, с зажженными фонарями по обе стороны крыльца. Казалось, сам воздух здесь был пропитан властью и богатством.

Слуга распахнул перед нами дверь, и мы вошли в вестибюль. Мрамор, позолота, зеркала в тяжелых рамах — от всего этого рябило в глазах. Но я заставила себя смотреть спокойно, без восторженного благоговения.

—Позвольте ваши пальто, — подскочил вышколенный лакей, принимая верхнюю одежду.

Мы поднимались по широкой мраморной лестнице, и с каждым шагом кулон на груди пульсировал все сильнее. Я чувствовала его ритм словно второе сердце, и это придавало сил. Отец шел рядом, стараясь держаться с достоинством, но я видела, как он нервно поправляет манжеты. Максим следовал чуть позади — надежная тень, готовая в любой момент прийти на помощь. Или просто выполняющая задание Ордена? Я запретила себе об этом думать. Сейчас важно было выдержать эту встречу.

Второй этаж приветствовал нас ароматом дорогих духов и тихой музыкой, доносившейся из гостиной. Стены здесь были обиты шелком цвета слоновой кости, а на полу постелены персидские ковры, которые приглушали шаги. Лакей в ливрее распахнул перед нами высокие двери, и я увидела ее.

Княгиня Орлова стояла в центре гостиной, окруженная гостями, как драгоценный камень в изящной оправе. На ней было платье цвета темного золота, расшитое мелкими рубинами, которые вспыхивали при каждом ее движении. Рыжеватые волосы с проседью уложены в сложную прическу, открывающую длинную шею, на которой сверкало колье — крупные бриллианты в обрамлении серебра. Она смеялась чему-то, сказанному пожилым господином с орденом на сюртуке, но глаза ее уже скользнули к дверям, заметив наше появление.

—Ах, вот и наши дорогие гости из Веретьево! — голос княгини зазвучал тепло и приветливо. Эта теплота была настолько искусной, что на миг я сама готова была в нее поверить. Орлова отделилась от собеседников и направилась к нам. — Арсений Петрович, рада вас видеть.

Отец склонился к ее руке, и княгиня милостиво позволила это, тут же обратив взгляд на меня.

—Алиса, говорят, вы затмили на моем балу всех столичных красавиц, — в голосе Орловой послышались бархатные нотки, но от них по спине почему-то пробежал холодок.

Я присела в реверансе, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

—Вы слишком добры, ваше сиятельство. Столичные красавицы недосягаемы для провинциалок.

Княгиня рассмеялась — мелодично, но как-то наигранно.

—Скромность украшает юных девиц, но не в ущерб истине. Максим Сергеевич мне рассказывал, какое впечатление вы произвели. — Она перевела взгляд на Воронцова. — Максим, голубчик, благодарю, что вы привезли нам такое сокровище.

Я сжала кулаки, всеми силами стараясь не выдать, что мне все известно о цели приглашения ее сиятельства.

Воронцов поклонился с безупречной светскостью, и княгиня жестом пригласила нас пройти в гостиную. И только тут я заметила остальных гостей. Их было человек десять — дамы в дорогих туалетах, мужчины при орденах, но мой взгляд сразу выхватил двоих.

Советник Лебедев стоял у камина, на нем был безупречный фрак, в петлице поблескивала булавка с темным камнем. Завидев нас, он чуть приподнял бровь и слегка кивнул — приветствуя.

Рядом с ним я заметила графа Чернышова. В прошлой жизни он был просто знакомым, другом Максима. Сейчас же в его взгляде, скользнувшем по мне, читалось обычное светское любопытство, не более. Я слегка кивнула в ответ. Княгиня тем временем увлекла отца в беседу с каким-то важным чиновником, и я осталась предоставленной самой себе. Вернее, не совсем — Воронцов не отходил от меня, и казалось, что это привлекает лишнее внимание.

—Алиса Арсеньевна, — раздался за спиной вкрадчивый голос, и я обернулась.

Передо мной стоял советник Лебедев. Вблизи он казался еще более неприятным — бледное лицо с черными усами, тонкие губы, сложенные в подобие улыбки, и глаза, которые смотрели оценивающе, будто я была экспонатом в лавке древностей. Я помнила этот взгляд еще по его визитам к нам домой на обед, после которого они с папенькой отправлялись в кабинет обсуждать изобретения.

—Павел Русланович, — я присела в легком реверансе, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Лебедев усмехнулся одними уголками губ:

—А вы, Алиса Арсеньевна, похорошели с нашей последней встречи. Столичный воздух явно идет вам на пользу.

—Благодарю, — ответила я сухо, чувствуя, как кулон на груди пульсирует сильнее. Этот человек не просто так подошел. Он что-то задумал.

—Наслышан о ваших успехах, — продолжал Лебедев, не сводя с меня глаз. — Говорят, вы помогли отцу, не дав наложить штраф на мастерскую. Похвально, похвально. Помню, когда я бывал у вас, Арсений Петрович жаловался, что вы не интересуетесь делами. А теперь, глядите-ка, сами в них погрузились.

—Времена меняются, Павел Русланович, — ответила я, стараясь не выдать волнения. — Приходится учиться новому.

—Мне нравится ваш настрой, — Лебедев прищурился. — В наше время, когда вокруг столько опасностей, умение им противостоять… дорогого стоит. Скажите, а вам никогда не хотелось заняться чем-то большим, чем счета? Например, делами во благо общества, помочь в поисках нового источника магии и быть представленной высокородным дворянам, а возможно, и самому императору.

—Высшее предназначение не для моего характера, Павел Русланович. Я предпочитаю оставаться в тени и заниматься домом, — ответила я, понимая, куда он клонит. Хочет, чтобы я, как Лилия, уговаривала богатых глупцов отдавать свои сбережения Ордену?

—Похвально, — Лебедев кивнул, но в глазах его мелькнуло разочарование. — Однако, знаете, иногда именно те, кто остается в тени, видят больше других. — Он сделал паузу, словно ожидая моей реакции.

А я изо всех сил старалась замедлить дыхание, сохранить вежливую улыбку,лишь сжатые в кулаки пальцы, спрятанные в складках платья, выдавали мою нервную дрожь.

Боковым зрением я заметила, как к Максиму подошел Чернышов, и мужчины отошли немного в сторону, тихо беседуя.

—Интересная вещица, — неожиданно произнес Лебедев, устремляя взгляд на золотую цепочку. — Старинная работа, если не ошибаюсь?

У меня внутри все оборвалось. Я невольно коснулась цепочки, но тут же одёрнула руку. Началось. Если советник сейчас попросит показать кулон, я смогу ему отказать, а вот княгине… У меня была только одна идея — не оставаться с ней наедине. Конечно, можно было оставить кулон в гостинице, но я не знала, что тогда произойдет со мной, да и «Сердце Феникса» могли выкрасть. Нет. Пусть будет со мной, так надежней. Выкручусь.

—Это фамильная драгоценность, — ответила я как можно равнодушнее и пожала плечами. — В ней нет ничего особенного, она дорога только памятью.

—Не от матери ли? — Лебедев оживился. — Ваша матушка, если не ошибаюсь, была из рода Каравелла? Интереснейшая семья, а ваш прадед как-то умудрился сначала стать богатым мещанином, а потом и породниться с дворянской семьей, Волынскими, вроде.

Я похолодела. Советник все знал и сейчас проверял мою реакцию. Надо быть осторожной. Но как? Гнев и страх одновременно охватывали меня. Хотелось показать свою силу, чтобы они… присмирели и не смели больше чинить козни мне и папеньке. В то же время было страшно: выдать себя — значит снова обречь на костер. И тогда мое возвращение в прошлое будет впустую. Спокойно, Алиса. Надо сделать все, чтобы Орден отстал от Горских и поверил, что Искра потухла.

—Я мало знаю о роде матери, — ответила я с печальной улыбкой. — Она рано ушла из жизни.

—Сочувствую вашей потере, — Лебедев скорбно вздохнул, но его глаза оставались холодными. — Позвольте представить вас еще одному гостю, графу Строганову. Он заинтересовался вами.

Советник предложил руку, и мне ничего не оставалось, как последовать с ним в другой конец гостиной. Я оглянулась, чтобы взглянуть на Максима в надежде, что ему удастся меня спасти.

«Не волнуйтесь», — прочитала я по его губам и кивнула, чувствуя, как колотится сердце. Лебедев был опаснее, чем я думала.

Граф Строганов оказался высоким седовласым мужчиной с военной выправкой и внимательными серыми глазами. При моем приближении он учтиво поклонился, и я присела в ответном реверансе, чувствуя, как Лебедев прожигает взглядом мою спину.

—Алиса Арсеньевна, — голос у графа оказался глубоким, с легкой хрипотцой. — Сегодня вы — украшение этой комнаты.

—Благодарю, ваше сиятельство, — ответила я, стараясь улыбаться достаточно вежливо, но не слишком заискивающе.

Мы заговорили о Мирограде, о спектаклях, о последней опере, которую давали в Императорском театре. Граф оказался приятным собеседником. Я ждала от него намёков о кулоне, каких-то нападок, но Строганов просто поддерживал светскую беседу. Я кожей чувствовала, что Лебедев наблюдает за нами, и это не сулило ничего хорошего.

Краем глаза я заметила, как Воронцов, закончив разговор с Чернышовым, двинулся в нашу сторону. Лебедев перехватил его на полпути, что-то тихо говорил — Максим поморщился, но остановился, слушая советника и наблюдая за мной.

«Где же папенька?» — думала я, слушая графа Строганова. Напряжение нарастало. Плохое предчувствие давило на грудь все сильнее. Наконец Максим направился ко мне, и я только выдохнула, как…

—Алиса Арсеньевна, — раздался за спиной голос княгини, и я вздрогнула от неожиданности. — Прошу прощения, граф, что прерываю вашу увлекательную беседу, но мне необходимо перемолвиться словом с нашей юной гостьей.

Строганов поклонился, бросив на меня быстрый взгляд, в котором мне почудилось то ли сочувствие, то ли предостережение.

—Разумеется, Марина Алексеевна. Надеюсь, мы еще побеседуем, Алиса Арсеньевна.

Княгиня взяла меня под руку с такой непринужденностью, словно мы были старыми знакомыми, и повела в сторону небольшого будуара, примыкавшего к гостиной. Я не выдержала и оглянулась. Строганов и Лебедев обступили Чернышова, не давая ему ко мне подойти. Что ж, я знала, куда шла и была предупреждена Максимом. Скоро наступит момент, когда я должна буду показать ее сиятельству «Сердце Феникса». Смогу ли я выстоять, когда останусь один на один с врагом моей семьи? Кулон на груди пульсировал почти болезненно, и я изо всех сил старалась не прикасаться к нему. Вместо страха в груди разгоралась тихая ярость.

—Как вам вечер? — спросила княгиня, когда мы вошли в будуар и дверь за нами мягко затворилась. Здесь было тише, музыка из гостиной доносилась приглушенно, и этот полумрак, эти тяжелые портьеры на окнах почему-то напомнили мне засаду.

—Чудесный вечер, ваше сиятельство, — ответила я с улыбкой. — Благодарю за приглашение.

—Пустое, — Марина Алексеевна махнула рукой, усаживаясь в кресло и жестом предлагая мне занять место напротив. — Я люблю собирать в своем доме интересных людей. А вы, Алиса Арсеньевна, безусловно, личность интересная.

Она смотрела на меня в упор — и в этом взгляде не осталось и следа от той светской любезности, с которой княгиня встречала гостей. Передо мной сидела… хищница.

—Не понимаю, чем могу заинтересовать вас, ваше сиятельство, — ответила я, выдерживая ее взгляд. — Я всего лишь дочь провинциального изобретателя.

Княгиня тихо рассмеялась.

—Ах, Алиса Арсеньевна, не нужно скромничать. Вы дочь Арсения Петровича Горского, чьи изобретения интересуют многих. И вы… — она сделала паузу, словно смакуя следующие слова, — дочь Елены Каравелла.

Я замерла. Такого прямого удара я не ожидала. Княгиня смотрела на меня с легкой усмешкой, ожидая реакции.

—Моя мама давно умерла, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я едва ее помню.

—И все же кровь Каравелла течет в ваших венах, — в глазах княгини мелькнуло что-то похожее на насмешку. — Вы ведь знаете, что ваш род был… особенным?

—Нет, — твердо ответила я. — Отец не любит говорить о прошлом.

—А вы не спрашивали? — в голосе княгини послышалось недоверие. — Неужели вам не интересно, кто вы на самом деле?

Я позволила себе улыбнуться немного печально.

—Ваше сиятельство, я — Алиса Горская, дочь изобретателя. Живу в Веретьево, помогаю отцу с делами, мечтаю выйти замуж и иметь детей. Все остальное… — я пожала плечами. — Какое это имеет значение?

Княгиня смотрела на меня долго, изучающе. Я чувствовала, как ее взгляд буквально прощупывает меня, ища слабое место, трещину, через которую можно проникнуть в душу. Кулон пульсировал все сильнее, но я запретила себе прикасаться к нему.

—Знаете, Алиса Арсеньевна, — наконец произнесла княгиня, откидываясь на спинку кресла, — вы не похожи на девушку, которую не интересует собственное прошлое.

—Возможно, я просто хорошо научилась жить настоящим, — ответила я. — Прошлое не вернешь. А будущее… оно в наших руках.

—Красивые слова, — усмехнулась Марина Алексеевна. — Но знаете, иногда прошлое само приходит к нам. И тогда приходится с ним считаться.

Она поднялась, и я поспешно встала следом.

—Это фамильная драгоценность? — неожиданно спросила княгиня, устремив взгляд на золотую цепочку.

Внутри все оборвалось и рухнуло в ледяную пропасть. Сейчас она попросит показать ей кулон. Отказать — значит вызвать подозрения. Согласиться — рисковать всем. Но с другой стороны… Если они знали, что «Сердце Феникса» у меня, то к чему прятать кулон? Вряд ли княгиня решится причинить мне вред в своем доме, а вот после… надо быть осторожной. И возможно, одного Журина будет мало. Но… надо сделать все и сыграть в наивную дурочку. Даже если кулон у меня, это вовсе не значит, что я огненный маг.

—Да, он принадлежал маме…

—Можно взглянуть поближе? — княгиня протянула руку. — Обожаю старинные украшения, у каждой вещи своя интересная история.

Я колебалась лишь секунду. Закрыла глаза на мгновение, словно собралась прыгать со скалы.

—Конечно, ваше сиятельство. — Пальцы дрожали, когда я потянулась к верхней пуговице платья. Кулон под тканью привычно пульсировал, и это немного успокаивало. «Мы справимся, — думала я, расстегивая пуговицу.

Я достала кулон и замерла.

На моей ладони лежало совсем другое украшение. Камень, еще утром сиявший теплым золотом, теперь был темным, почти черным, как агат, лишь в глубине его мерцали едва заметные искры. Золотая оправа сменилась на серебряную… Я смотрела на него и не верила своим глазам. Тем не менее, я чувствовала, что это мой кулон.

«Почему он выглядит иначе?» — мелькнула мысль.

—Алиса Арсеньевна? — в голосе княгини послышалось нетерпение. — Позволите?

Я убрала руку и, затаив дыхание, наблюдала за лицом Марины Алексеевны, когда она коснулась камня.

«Когда он изменился? В карете? Когда мы поднимались по лестнице? Или прямо сейчас?» — мысленно проносились вопросы.

Княгиня повертела кулон, рассматривая со всех сторон, провела пальцем по тусклому серебру, заглянула в темную глубину камня.

—Прелестная вещица, — сказала наконец она. — Действительно старинная работа. Но я ожидала… — Она запнулась, и в этом коротком «ожидала» мне послышалось такое разочарование, что я едва не рассмеялась от облегчения. — Впрочем, неважно. Спасибо, что удовлетворили мое любопытство.

Кулон выскользнул из рук княгини, и я быстро спрятала его под платье. Получилось.

—Пойдемте, Алиса Арсеньевна, — княгиня направилась к двери. — Не будем заставлять гостей гадать, куда это мы запропастились.

В гостиной ничего не изменилось — те же лица, те же улыбки, та же приглушенная музыка. Но слишком многие взгляды обратились к нам, когда мы вышли из будуара. Лебедев смотрел с плохо скрываемым любопытством, отец — с беспокойством, Воронцов — с тревогой. Я поймала его взгляд и чуть заметно кивнула, давая понять, что все в порядке.

Вечер продолжился, и вскоре подали ужин — изысканные блюда, тонкие вина, легкие светские разговоры. Я сидела между отцом и Максимом, чувствуя себя нашпигованной чужими взглядами, как подушка булавками.

—Все прошло удачно, как я понимаю? — тихо спросил Максим, наклоняясь ко мне под предлогом того, что поправляет салфетку.

—Благодаря вам. Спасибо за предупреждение, — так же тихо ответила я. Действительно, теперь я была в долгу перед Воронцовым.

Взгляд князя внимательно скользнул по моему лицу, словно искал подтверждения моим словам.

—Я вам не враг, — услышала я его шепот, от которого в груди растекалось такое знакомое чувство. — Расскажите все завтра.

И я кивнула. Потому что говорить не могла, горло перехватило волнением. Я боялась перестать его ненавидеть, боялась довериться ему, боялась… снова полюбить.

Ужин тянулся бесконечно. Я механически улыбалась, отвечала на вопросы, поддерживала разговор, но мысли мои были далеко. Княгиня видела кулон и убедилась, что это не «Сердце Феникса». Теперь Орден отстанет от Горских? От меня?

Когда вечер наконец закончился, и мы вышли на крыльцо, ожидая карету, я вдохнула холодный ночной воздух полной грудью, словно вынырнула из глубокой воды.

—Хороший вечер, — тихо сказал отец, когда мы садились в экипаж. — Лебедев пообещал отправить с нами заряженные артефакты, когда мы вернемся в Веретьево. А граф Строганов решил посетить нашу мастерскую, его заинтересовало мое усовершенствование регулятора давления.

—Я вас буду сопровождать, — князь устроился в карете напротив меня. — И лично прослежу, чтобы императорские артефакты были заряжены полностью.

—Благодарю, ваше сиятельство, — сердечно поблагодарил папенька. — Завтра мы с купцом Третьяковым улаживаем все формальности и на следующей день возвращаемся домой. Ты рада, Алиса?

—Очень, — улыбнулась я. — Если честно, устала я от гостиницы.

—Планируете ли вы завтра поехать в архив? — Взгляд Максима таинственно прятался в тени.

—Хотелось бы, — Я знала, нам надо было все обсудить. — Надеюсь, я не просплю весь день.

—Я заеду за вами в обед, — предложил князь, и я кивнула, соглашаясь.

Карета тронулась, увозя нас от особняка ее сиятельства. Вот только я еще не поняла — выиграла я эту битву или проиграла.

В трактире «У Василия» собирался простой люд после тяжелого рабочего дня. Здесь мало кто обращал внимание на подозрительных личностей или тихо беседующих в темных углах посетителей. Видимо, поэтому Марк выбрал это место.

Григорий Львович чувствовал себя немного неуютно. Слишком шумно, нетрезвые соседи. За столиками то и дело вспыхивали ссоры, готовые перейти в кулачные бои. Толстая рыжая официантка с глубоким декольте и железным подносом быстро возвращала трезвость, а кому не помогало, подключался здоровенный охранник со сломанным носом и огромными кулаками.

—Принести еще что-нибудь, господин? — официантка угрожающе нависла над Сахаровым, обдав его несвежим запахом.

—Можно еще одну кружку пива и закуску к нему, — Григорий Львович положил на стол несколько монет. Рыжая быстро спрятала их в декольте и подмигнула Сахарову. Тот как раз делал глоток и чуть не поперхнулся.

«Где же Марк?» — с тоской подумал Григорий Львович, глядя на пустой стул напротив. Пенка в кружке, предназначенной для друга, уже рассеялась. Марк задерживался. А Григорию Львовичу очень надо было с ним поговорить, поэтому он обрадовался, когда слуга в гостинице передал ему записку, едва Горские и Воронцов отбыли к княгине.

—Грустишь, Гришка! — от знакомого голоса и хлопка по плечу Сахаров аж подпрыгнул на месте, разлив немного пива на стол.

На соседний стул присел высокий широкоплечий мужчина в черном плаще и с густой бородой. Марк изменился. И дело не во внешности, а глаза… жесткие, пугающие. Друг стал опасным… И Григорий Львович физически ощутил эту опасность еще при первой встрече в Веретьеве.

—Напугал, подлец, — хмыкнул Сахаров, пряча за усмешкой свою настороженность. — Где ты научился так незаметно подкрадываться?

—Жизнь научила, — улыбнулся Марк, а вот глаза оставались холодными. — Как дела у Арсения? Нашли поставщиков?

Тут подошла рыжая и с громким стуком поставила на стол еще две кружки пива и тарелку сушеной рыбы. На призывный взгляд официантки Марк никак не отреагировал, поэтому толстуха вроде как случайно задела его плечо, привлекая внимание друга на себя.

—Не хотите жаркое, батюшка?

И тут только Григорий Львович заметил под распахнутым воротом плаща — рясу.

—А неси, — усмехнулся Марк.

Когда официантка убежала исполнять заказ, Сахаров осторожно произнес:

—Только не говори, что ты подался в иноки.

—Это все для конспирации, Гриша, — Марк ловко чистил рыбу, а к пиву даже не притронулся. — Стать своим в стане врага. Но не будем об этом. Я для чего тебя позвал: надо, чтобы ты одну информацию князю Воронцову передал.

—Передам, не вопрос, только как я ему объясню, откуда она у меня появилась? — Григорий Львович, нервничая, начал стучать пальцами по столу.

—Не переживай, я расскажу как, — Марк быстро справился с сушеной воблой.

Официантка принесла горячее жаркое, черный хлеб и соленые огурчики. Задержаться ей не дали пьяные рабочие с соседнего стола, которые требовали еще выпивки.

—Марк, мне кажется, ты должен встретиться с Арсением и Алисой, — Григорий Львович взял с тарелки маленький огурчик. Вкус оказался острым, но приятным. Хрустящие огурцы Сахаров любил, потому и взял еще один.

—Я тебе уже объяснял, Гриша. Пока это невозможно и даже опасно, — Марк словно был голоден и быстро уминал ароматное жаркое. Воспитанный юноша с горящими глазами, мечтающий изменить мир… исчез. Кто сидел перед Сахаровым?

Однажды он видел заключенных, когда отправился с Арсением получать товар на пристань в столице. Грязные, в серой арестантской одежде с тяжелыми цепями на ногах и руках, преступники гуськом спускались по трапу. Вот у некоторых был злой взгляд, как у пойманного волка, и чем-то похожий на взгляд друга, которого Григорий Львович не видел несколько лет и считал мертвым.

—Алиса, — Сахаров тоже отставил в сторону кружку. — Начала задавать вопросы. А у меня нет на них ответов, Марк. Ей нужен… учитель. Тот, кто все объяснит, подскажет…

—О чем она спрашивала? — Марк откусил хлеб и хитро так глянул на Григория Львовича.

—О кулоне, — Сахаров нагнулся и тихо продолжил. — Я не понимаю, как так вышло, но «Сердце Феникса» теперь у Алисы. Но ты ведь с ней не виделся и не передавал через посыльных? Ничего не понимаю. Алиса бы молчать не стала, а так я понял, что Арсений и не знает, что у нее есть кулон. Я посоветовал девочке и его дальше прятать.

—И правильно, — довольно хмыкнул друг. — Все идет как надо, Гриша. Семейный артефакт действительно долгое время находился у меня, но когда однажды я его не обнаружил, то сразу понял, что он у моей племянницы, поэтому и вышел с тобой на связь.

И чем дальше Сахаров слушал Марка, тем тревожнее становилось у него на душе.

—В ней просыпается магия, которая дремала все это время. Некому было ее разбудить, поэтому, чтобы Алиса обрела силу, нужен мощнейший стресс и огонь. Много огня, — прищурился друг, отодвигая пустую тарелку. — А потом мы с племянницей поговорим и обсудим, как нам увидеться с императором.

—Марк! — с ужасом воскликнул Григорий Львович и тут же закрыл себе рот, а потом прошептал: — Ты забыл о Братстве?

—Я помню своих безжалостных врагов, — процедил сквозь зубы друг. — Всех до единого. И поверь, Гриша, скоро мое возмездие их так потреплет, что я с легкостью воткну кинжал в их черное сердце.

Марк ударил по столу кулаком, в голубых глазах пылала ярость, а по лицу побежали огненные языки пламени. Григорий Львович вздрогнул и отшатнулся, сердце ухнуло куда-то в пятки. Он лихорадочно оглянулся по сторонам, ожидая криков ужаса, но… Никто ничего не заметил. Пьяная толпа продолжала горланить песни, стучать кружками и выяснять отношения. Никто не смотрел в их сторону.

—Ты с ума сошел! — выдохнул Сахаров, мертвой хваткой вцепившись в руку друга и понизив голос до отчаянного шепота. — Уймись, Марк! Ради всего святого, уймись!

Ярость в глазах друга медленно угасла, всполохи огня на лице исчезли так же внезапно, как и появились. Марк перевел холодный взгляд на Сахарова и коротко кивнул.

—Тихо, — одними губами произнес Григорий Львович, не отпуская его руку. — Тихо. Все так и будет.

Сам же Сахаров невольно подумал: «А может, и не нужна Алисе встреча с дядюшкой? Ни к чему хорошему она не приведет».

Три дня прошло с того момента, как Михаил побывал в Кочках. Артефакты подлечили разбитое лицо, рука почти перестала ныть, и ребра больше не саднило при каждом вдохе. Да все заживет, слуга больше переживал за мальчишку, которого мерзавцы могли увезти в другое место — и тогда ищи-свищи.

Федор Боярышников ждал Михаила в мастерской. Правда, сначала они с Вовкой спустились в подвал, глянули на императорские артефакты. Вместе вздохнули и договорились, что завтра утром Михаил привезет заряженные от Горских.

—Они уже готовенькие лежат. Арсений Петрович оплатил зарядку перед отъездом, — сказал Михаил, а потом глянул на Федора, давая знак, что надо бы поговорить.

Подмастерье убежал наверх работать, а они с Боярышниковым расположились внизу. Федор угостил слугу крепким кофе и молча слушал, пока Михаил излагал историю про Парашу и Ванечку.

— … И теперь я знаю, где мальчонку держат. И как туда пройти, — заключил Михаил, а Боярышников не спорил: и так ясно, что могли место сменить, — лишь коротко бросил:

—Рассказывай.

Михаил обрисовал обстановку: дом, где держат мальчишку, в трущобах, на окраине, где селится самый бедный люд и те, кому лучше не попадаться на глаза городским властям. Дом старый, двухэтажный. Караулят по двое. Есть черный ход, через двор, где навалено барахло и можно подобраться незаметно.

— Повезло тебе, что остался живой, — констатировал Боярышников без лишних эмоций. — В такие места лучше одному не соваться.

И вдвоем опасно идти, — прикинул он, проведя ладонью по блестящей лысой голове. — Надо еще двоих в подмогу.

—Я потому и пришел к тебе, — Михаил поднял на охранника усталые, но решительные глаза. — Наверняка у тебя есть надежные знакомые. Заплатим, сколько скажут. Главное — пацана вытащить.

Федор задумался, барабаня пальцами по столешнице. В сторожке тихо гудела масляная лампа, по углам ворочались тени.

—Есть двое, — наконец сказал он. — Сыч и Кнут, бывшие сыскари. Сыч — тот тихий, на дело пойдет, если заплатишь. Кнут… — Боярышников усмехнулся. — Он сам из таких мест, знает все входы-выходы. В сыск пошел, потому что с детства привык за шкирку таскать тех, кто на дне живет. Ему за деньги не надо, ему бы подраться, да и с Косым у него давние счеты. А еще он детей в обиду не дает — сам из сирот.

—Договоришься? — Михаил подался вперед.

—Договорюсь, — пообещал Федор. — Они оба в Нижнем Кроме живут. Сейчас посыльного к ним отправим, если не к вечеру, то завтра утром они прибудут.

—Еще день в минусе, — вздохнул Михаил. Переживал он за Ваню, будто за родного сына.

К тому же лже-молочник больше не появлялся у дверей дома Горских. И это настораживало.В полдень Боярышников сам навестил Михаила. С ним было двое.

Первого — Сыча, Михаил разглядел не сразу. Маленький, юркий, с невыразительным лицом, он словно растворялся в полумраке, и только цепкий взгляд выдавал в нем проницательного человека, привыкшего видеть больше, чем говорят. Одет Сыч был в тёмный армяк, из-под которого выглядывал потертый мундир сыскного ведомства.

Второй — Кнут, оказался полной противоположностью. Высокий, широкоплечий, с грубым лицом в шрамах от оспы, и тяжелый взгляд человека, привыкшего решать вопросы кулаками. Огромные ручищи, покрытые цыпками и ссадинами, говорили о том, что владелец их не привык сидеть без дела. При этом двигался Кнут с неожиданной для его комплекции легкостью, видно, сказывалась привычка к облавам в трущобах.

—Знакомься, — Боярышников кивнул на спутников. — Сыч и Кнут. Лучшие в своем деле.

—Бывшие лучшие, — поправил Кнут, усаживаясь на лавку за кухонным столом. — Нас из сыска поперли, когда новый начальник пришёл. Своих хотел привести.

—А мы не гордые, — добавил Сыч, и в его тихом голосе послышалась усмешка. — За деньги и по старой памяти любую работу сделаем. Рассказывай, что за дело.

Михаил повторил все, что знал: про банду, про дом, про Ваню, про Косого и его подельника Штыря.

—Косого знаю, — Кнут хмыкнул. — Хитрый подлец, а Штырь, хоть и здоровенный, но туповатый. Если тихо взять, то не успеет и пикнуть.

—Тихо не получится, — возразил Сыч. — Если двое караулят внизу, еще двое-трое точно наверху. Шум поднимем, пока разберемся, мальчишку прирезать могут.

Дарья, тихо вошедшая и задержавшаяся у порога кухни, всплеснула руками, да и опустилась на лавку возле печки, когда Михаил бросил на нее грозный взгляд.

—А если через черный ход? — предложил Боярышников.

—Засов может быть, — предположил Михаил.

—Это не проблема, — Сыч достал из-за пазухи сверток, развернул — и на свет явились тонкие отмычки, крючки и прочий инструмент, от которого у Михаила глаза на лоб полезли. Мелькнул и тут же исчез в складках одежды какой-то темный браслет — видно, припасено было и кое-что посерьезнее.— Я такие штуки за минуту открываю.

—Дальше что? — спросил Кнут. — Заходим, вяжем караульных на первом этаже, а после идем на второй. Вот там труднее все будет, поэтому надо без шума.

—Наверху могут проснуться, слышимость в таких домах сам знаешь какая, — нахмурился Боярышников.

—Значит, надо, чтобы не проснулись, — в голосе Кнута прозвучала мрачная решимость.

Михаил понял, что они задумали, и внутри все похолодело.

—Без смертоубийства, — твердо сказал он. — Нам мальчишку спасать, а не трупы прятать. Если убьем кого — сыск на ноги поднимется, хозяев еще затаскают по допросам. Нельзя.

Кнут недовольно поморщился, но Сыч согласно кивнул.

—Дело говорит. Убивать ни к чему. Оглушить — и хватит. Спихнуть в подвал, запереть — пусть сами потом выпутываются.

—А еще лучше сыску сдать мерзавцев, — Кнут усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

Но операцию снова пришлось отложить. Кнут и Сыч сами решили отправиться в Кочки, чтобы выяснить, перевезли уже мальчишку или оставили на прежнем месте. Михаила с собой не взяли, объясняя, что они отлично знают трущобы и Михаил будет только мешать. Он не обиделся, понимал, что бывшие сыскари правы. Слуге ничего не оставалось, как молча скрипеть зубами и отсчитывать еще один день.

И лишь вечером друзья Боярышникова вместе с Федором явились в дом Горских.

—Не перевезли они мальчишку, — хмыкнул Кнут. — Видимо, считают, что никто к ним не сунется. Так уверены, что страх потеряли. Давайте составлять план. Косой к трем часам ночи обычно пьян, до утра будет дрыхнуть. Я этих шакалов знаю.

Они обсудили детали: кто заходит первым, кто страхует. Решили брать с собой веревки, кляпы и пару артефактных фонарей, свет которых легче всего было приглушить, если понадобится.

—В три часа ночи выступаем, — подвел итог Боярышников.

Михаил выдохнул. Он старался не думать, что может что-то не получиться. Велел Дарье все к приходу мальчишки обустроить в комнате Параши. Повариха, когда узнала про Ваню, долго еще охала и ахала, а служанку называла глупой девкой.

—Что ж мы, звери какие, или Арсений Петрович с Алисой Арсеньевной? — причитала Дарья, пока Михаил не выдержал и не гаркнул на надоедливую бабу. Та и замолчала.

Ночь выдалась темная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тяжелыми тучами, и только редкие фонари на окраинах Веретьеворазгоняли мрак. Кочки встретили их отвратными ароматами. Это первое, что отметил Михаил, когда они ушли с основной дороги и углубились в лабиринт узких улочек, петлявших между покосившимися заборами и покореженными временем избами. Запахи здесь были тяжелыми и въедливыми: смесь кислой капусты, дешевого табака, нечистот и еще чего-то сладковато-гнилостного. От этой вони к горлу подступала тошнота.

Мужчины свернули в переулок, где дома стояли так тесно, что, протянув руку, можно было коснуться сразу двух стен. Кое-где между ними были натянуты веревки с тряпьем, и мокрые лохмотья хлестали по лицам, оставляя на коже липкий, холодный след. Где-то наверху плакал ребенок, и этот плач, казалось, разрывал ночную тишину на части.

Михаил шел за Кнутом, стараясь ступать бесшумно, хотя внутри все колотилось в каком-то диком, первобытном ритме. Боярышников замыкал шествие, Сыч растворился впереди — его не было видно, но Михаил знал: тот уже на месте, оценивает обстановку и следит, чтобы никто не застал их врасплох.

—Стой, — Кнут поднял руку, и все замерли.

Дом возник из темноты неожиданно — двухэтажная развалюха с покосившимся крыльцом и заколоченными окнами. Только на втором этаже тускло мерцал свет, пробиваясь сквозь грязные стекла. Где-то внутри слышались голоса — грубые, пьяные, сдобренные матом. Какие-то бочки и груды хлама темнели во дворе, создавая узкий проход к двери, возле которой замер Сыч.

—А теперь слушайте сюда, — прошептал Кнут, принюхиваясь, словно зверь. — Это черный ход. Как только Сыч снимет засов, заходим мы с Федором. Михаил — ты за нами.

—А если кто с верхнего этажа спустится? — прошептал слуга.

—Не спустятся, — в голосе Кнута прозвучала такая уверенность, что Михаил невольно поверил. — Главное, шум не поднимать. Внизу дежурят двое. Как только их положим, двинемся наверх.

Они ждали. Секунды тянулись бесконечно, превращаясь в минуты, минуты — в часы. Михаил сжимал в руке артефактный фонарь, чувствуя, как от напряжения свело пальцы. Где-то вдалеке завыла собака, кто-то выругался, грохнула дверь.

А потом раздался тихий, едва слышный скрип — Сыч открыл черный ход.

Кнут двинулся первым — широко, размашисто, но без единого звука. Боярышников за ним. Михаил перевел дыхание и двинулся следом.

В подъезде воняло чем-то тяжелым, затхлым, как воняют места, где люди давно забыли, что такое чистота и совесть. Михаил прижался к стене, когда раздался глухой удар, всхлип, и снова тишина.

—Посвети немного, — услышал слуга и повернул артефакт. Фонарь слабо осветил грязную лестницу, площадку и раскрытую дверь квартиры, где на полу лежал первый караульный, скрученный веревкой, с кляпом во рту. Второй замер у стены, глядя на Кнута белыми от ужаса глазами, пока Федор ловко заламывал ему руки за спину. Рядом с ними уже возился Сыч, помогая связывать пленника.

Осмотрев две комнаты, мужчины не обнаружили Ваню. Неудивительно, что пришлось подниматься на второй этаж, где Сыч уже замер у двери. Михаил слышал, как поскрипывали ступени под их тяжестью, а кулаки сами собой сжимались в ожидании драки.

Наверху их ждали.

Кнут знаком велел прижаться всем к стене, пока Сыч возился с замком. Затем все сделали шаг назад, прислушиваясь. Тихо. Даже слишком. Кнут резко распахнул дверь, и тут же на него набросился здоровенный детина с обломком трубы в руках. За ним маячили еще двое с ножами наголо.

Михаил не успел увидеть, кто ударил первым. В следующий миг все смешалось: крики, шум. Штырь с трубой бросился на Кнута, но тот ловко ушел в сторону, поднырнул под руку и с такой силой саданул бандита в челюсть, что тот отлетел к стене, с грохотом обрушив полку с посудой. Они вдруг все ввалились в темную комнату.

Двое с ножами кинулись на Боярышникова, но Федор встретил их артефактным фонарем — яркая вспышка на секунду ослепила нападающих, и охранник с легкостью выбил оружие из их рук, скрутил одного, а второго сбил с ног подсечкой. Михаил тут же прижал мерзавца к полу, а Сыч связывал его руки веревкой. В это время Федор справился со своим, а Кнут вырубил Штыря, и тот рухнул с таким грохотом, что стены вздрогнули.

Тяжело дыша, мужчины оглядывали комнату, которую Михаил осветил фонарем. Возле окна— стол, на котором грязные тарелки с остатками еды и четыре кружки, сломанный стул в углу, облезлый диван у стены, кушетка и… закрытая дверь. Сыч указал на нее, и Кнут кивнул. Стало ясно, что Косой, пока была драка, затаился в комнате вместе с Ваней.

—Что теперь? — выдохнул Михаил. Он боялся даже представить, что в этот момент испытывает пацаненок.

—Только не вмешивайтесь, я сам буду говорить с мерзавцем, — жестко произнес Кнут, наблюдая, как Сыч ловко вскрывает замок. Наконец тот щелкнул, дверь распахнулась, и Михаил увидел Ваню.

Мальчик стоял у стены рядом с окном, бледный, в одной рубахе, босой. За спиной у него нависал Косой, приставив к горлу ребенка длинный, узкий нож.

—Стоять! — крикнул бандит, и все замерли. — Шаг вперед — и я его порешу.

—Не смей, ублюдок, — Михаил чувствовал, как голос срывается на хрип.

Косой перевел на него цепкий черный взгляд. Так смотрят те, для кого чужая жизнь ничего не стоит.

—А, это ты, — протянул бандит. — Жив, значит.

А потом впился глазами в Кнута с такой ненавистью, что Михаил невольно повел плечом.

—Кнут, — голос Косого прозвучал сипло. — А я слышал, тебя из сыска поперли. Думал, ты теперь в стороне.

Кнут усмехнулся, поигрывая тяжелыми кулаками:

—Поперли. А я вот решил старые долги собрать.

Ваня смотрел на Михаила широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас. Он не плакал, только губы дрожали, и весь он трясся мелкой дрожью.

—Не бойся, Ваня, — Михаил шагнул вперед, и Косой тут же сильнее прижал нож к горлу ребенка. Из-под лезвия потекла тонкая струйка крови.

—Стоять! — заорал бандит. — Следующий шаг — последний.

—Косой, одумайся, — голос Кнута прозвучал неожиданно спокойно. — Убивать пацана — это петля. А мы можем договориться.

—О чем? — Косой осклабился. — А что мне терять? Вы ж меня все равно в сыск сдадите. Или сами прикончите. Так почему бы и мне не забрать кого-то с собой?

—Отпусти мальчишку, и мы уйдем.

—Врешь, — глаза Косого сузились. — Ты всегда врешь, Кнут.

—Клянусь, — Кнут поднял руку. — Мы пришли только за пацаном.

И за спиной едва заметно шевельнул пальцами — знак, понятный лишь Сычу.

Косой замер, сверля его недоверчивым взглядом. Нож в его руке чуть ослаб, и Ваня судорожно вздохнул, чувствуя, как лезвие отходит от шеи. Мальчик дернулся было, но бандит тут же снова прижал его к себе, зажав другой рукой по-звериному крепко.

—Не дергайся, щенок! — прошипел Косой и снова перевел глаза на Кнута. — А ты что же, Кнут, прямо так и уйдешь? С пустыми руками? Забыл, сколько лет пытался ко мне подобраться?

—Забыть такое невозможно, — Кнут сплюнул на пол. — Но сейчас у меня другой интерес. Мальчишка мне нужен живым. А ты свое все равно получишь, но не от меня.

Косой оскалился в кривой усмешке.

—Сыск уже не тот. Ищейки нюх потеряли.

—Ошибаешься, — тихо сказал Сыч.

И тут же что-то мелькнуло в полумраке. Тот самый браслет сорвался с руки Сыча и, описав короткую дугу, впился Косому в запястье. Бандит взвыл, пальцы его разжались, нож со звоном упал на пол. В ту же секунду Ваня рванулся вперед, и Михаил, не помня себя, подхватил ребенка, откатываясь к стене, закрывая его собой.

Косой забился, пытаясь стряхнуть с руки артефактный браслет, но опасное украшение сжималось, впиваясь в плоть, и из-под него потянулись тонкие, похожие на паутину нити, оплетая пальцы, запястье, предплечье. Кнут шагнул к бандиту, схватил его за шиворот и с силой приложил о стену.

—Лежать! — рыкнул он, заламывая Косому руки за спину. — Сыч, веревку!

Сыч уже был тут как тут — тонкая бечева туго врезалась в запястья бандита, поверх артефакта, что продолжал мерцать зловещим синим светом. Косой дернулся еще раз, но Кнут придавил его коленом к полу, и тот затих, только дыхание со свистом вырывалось из груди.

—Отпусти… отпусти, Кнут, — прохрипел бандит. — По-свойски же…

—По-свойски я с тобой еще в сыске поговорю, — Кнут выпрямился, вытирая руки о штаны. — Попался, с поличным, при оружии, с похищенным ребенком.

Михаил тем временем осматривал Ваню. Тот прижимался к нему, мелко дрожа, но рана на шее оказалась неглубокой — так, царапина. Мальчишка молчал, только смотрел широко открытыми глазами, в которых понемногу угасал страх.

—Уводите пацана, — приказал Кнут, поднимая Косого на ноги. — А мы тут закончим.

—Закончим? — переспросил Михаил, поднимаясь с Ваней на руках.

—Внизу еще двое связанных, — пояснил Сыч, подбирая с пола нож. — Плюс эти трое и Косой. Всех до единого в управление доставим. Пусть там начальство думает, что с ними делать.

Михаил спускался по лестнице осторожно, чувствуя, как Ваня прижимается к нему, цепляется за плечи, и в этом детском доверии было что-то такое, от чего перехватывало дыхание.

На улице их встретил холодный ветер. Кнут подтащил Косого к крыльцу, где уже лежали двое связанных караульных. Сыч и Боярышников выволокли Штыря и остальных, и вскоре вся банда оказалась на земле, скрученная и притихшая.

—Что с ними делать-то? — спросил Михаил, глядя на эту жалкую кучу.

—А вот сейчас, — Кнут полез за пазуху, достал свисток — не простой, а сыскной, с начищенным медным ободком. — Услышат — прибегут.

Свист разорвал ночную тишину — резкий, пронзительный, тот, что в трущобах узнают все, от мала до велика. Где-то залаяли собаки, захлопали двери, и через несколько минут со стороны большой дороги послышался топот и бряцание оружия.

—Сюда! — крикнул Боярышников, и вскоре из темноты вынырнули трое в сыскных мундирах, при фонарях и дубинках.

—Взяли, значит, — произнес старший, оглядывая картину: связанные бандиты, вооруженные мужики, ребенок на руках.

—Добрые люди, — усмехнулся Кнут. — Забирайте, оформляйте как полагается. Только ребенка не трогайте пока. Он у Горских будет.

—Да уж понятно, — старший крякнул, махнул своим. — Вяжите их покрепче, всех в управление. А вы, — он снова посмотрел на Кнута, — будьте готовы, что вызовут. Показания дать надо будет.

—Придем, — пообещал Сыч.

—Все, — Кнут подошел к слуге, хлопнул по плечу. — Вези пацана домой. Дальше наша забота.

—Спасибо, — Михаил выдохнул, чувствуя, как наконец отпускает напряжение, как перестают дрожать колени. — Спасибо вам, мужики.

—Давно хотел этому уроду морду начистить. А тут еще и за дело, — Кнут махнул рукой.

—Сыск скажет спасибо, — добавил Сыч, пряча в карман свой браслет. — Им такое раскрытое дело — плюс в карьеру.

Михаил и Федор двинулись прочь из Кочек, оставляя позади вонь, страх и эту долгую ночь. Ваня скоро уснул, доверчиво привалившись к плечу слуги, и Михаил шел, стараясь не потревожить его сон, и думал о том, что, наверное, теперь все будет хорошо. Косой в сыске, Ваня дома, а там и хозяева вернутся — и жизнь войдет в свою колею.

Боярышников проводил их до дома Горских, но входить отказался.

—Светает, и мне надо в мастерскую, Вовка к восьми подойдет. Ничего, крепкое кофе поможет выстоять смену.

Мужчины крепко пожали друг другу руки и распрощались. Михаил тихо вошел в дом, поднялся наверх, уложил Ваню в приготовленную постель. Мальчик даже не проснулся, только вздохнул во сне и прижался щекой к подушке.

Слуга сел рядом на стул и долго смотрел на него, на этот тонкий порезна шее, на впалые щеки, на темные круги под глазами. Потом вышел в коридор, спустился в кухню, налил себе холодной воды.

—Живой? — раздался шепот из темноты. Дарья стояла у печи, кутаясь в платок.

—Живой, — ответил Михаил. — И Косого взяли. В сыск увезли.

—Слава тебе, Творец, — Дарья подняла руки к небу. — А малец-то как?

—Спит. Как проснется, артефактами подлечим.

—Ты бы тоже прилег, Михаил. На тебе лица нет, — с беспокойством в голосе сказала повариха.

—Прилягу, — пообещал слуга, но остался сидеть за столом, глядя на первые лучи солнца, что пробивались сквозь стекла.

За окном просыпалось Веретьево. И Михаил позволил себе наконец улыбнуться. Дело сделано. Мальчишка спасен, а мерзавцы свое получат.

Банк располагался в самом сердце Мирограда, в здании, которое своей тяжеловесной роскошью должно было внушать доверие даже самому придирчивому клиенту. Колонны из красного гранита, бронзовые двери с двуглавыми орлами, мраморные полы, по которым скользили служители в безупречных фраках. Здесь пахло не только деньгами, но и едва уловимым запахом власти, которая не выставляет себя напоказ, но ощущается кожей.

В общей приемной банка было светло и просторно. Здесь пахло дорогими сигарами и лаком для мебели. У стен тянулись кожаные диваны, на полированных столиках лежали свежие газеты. Несколько посетителей ждали своей очереди; служащие в синих сюртуках бесшумно проносились с подносами, на которых позвякивали чашки.

Лилия Фролова сидела у высокого окна с видом на площадь. На девушке было новое платье — светло-серое, с серебристой вышивкой, которое отец заказал к их визиту в столицу, и бежевое кашемировое пальто. Лилия держала на коленях ридикюль из перламутровой кожи и скучающим взглядом провожала экипажи за стеклом.

Отец оставил ее здесь четверть часа назад, сказав, что ему нужно «уладить несколько формальностей» с бароном. Лилия тогда капризно надула губы, ей не хотелось сидеть в приемной, как простой просительнице, — но отец был непреклонен.

—Деловые разговоры не для женских ушей, — отрезал он, одергивая жилет. — Подожди здесь. Я скоро.

Мысли девушки сосредоточились на предстоящей свадьбе с графом Чернышовым, о том, как она будет блистать на столичных балах. Лилия уже почти забыла ту досаду, что испытала в Веретьево, когда служанка Алисы доложила о приезде князя Воронцова и как она встретилась с ним у двери. Что ж, пусть Алиса тешит себя вниманием князя. У Лилии будет граф.

И тут в общий зал вошел Александр в безукоризненном сюртуке от лучшего столичного портного. Граф выглядел спокойным и собранным. Он передал теплый плащ слуге и с удивлением взглянул на Лилию, когда заметил ее у окна.

Сердце девушки забилось в предвкушении. Отец пообещал ей, что как только Чернышов подпишет все документы в банке, то предложение руки и сердца от графа () не заставит себя долго ждать. Лилия вовсе не была глупа. Она отгоняла мысли, что, возможно, Орден слегка надавит на Александра. Все неважно, зато Лилия станет графиней и утрет нос Горской. Потому что княгиней она вряд ли станет.

—Доброе утро, Лилия Константиновна, — мягко поприветствовал граф девушку. — Не ожидал вас здесь увидеть.

—Папенька приехал в банк по делам, — девушка кокетливо взмахнула ресницами. — А я рада, что встретила вас. Вы делаете доброе дело, граф. И теперь мы с вами будем объединены общей идеей возрождения магии. Это так прекрасно.

Чернышов не успел ответить.

—Граф, — к нему подскочил управляющий. Он низко поклонился. —Барон уже ожидает в малом переговорном зале.

—Благодарю, — тон графа изменился, и на управляющего он взглянул строго. Затем снова посмотрел на девушку, голос его смягчился, и он произнес: — Идея прекрасна, но вот ее выполнение… Не верьте сладким речам, Лилия Константиновна. Обычно они лгут.

Чернышов направился за управляющим, кивая знакомым лицам, а затем скрылся за тяжелой дубовой дверью.

«Что он имел в виду?» — с беспокойством подумала Лилия. Нет, она понимала, что барон фон Риттер не просто так хочет заручиться поддержкой Чернышова. Но ее это мало интересовало, больше волновала мечта стать дворянкой. И вот мечта была все ближе к исполнению.

Лилия вздохнула, открыла ридикюль, достала маленькое зеркальце и поправила прическу. Время тянулось до того медленно, что девушка не знала, чем себя занять. Она уже собиралась попросить служащего принести ей чай, когда дверь, за которой сначала скрылся папенька, а затем граф, отворилась, и оттуда вышли двое.

Высокий мужчина в черном пальто с меховым воротником и цилиндре держался с той особой выправкой, что выдает отставного военного даже в штатском платье. Он под руку вел к выходу барона фон Риттера. Тот был бледен, его дорогой сюртук сбился набок, держался он скованно, словно с трудом сохранял достоинство под тяжестью случившегося.

За ними быстрым, деловым шагом вышел граф Чернышов. Следом — незнакомый мужчина в расстегнутом длинном пальто, с холодными серыми глазами, которые на секунду остановились на Лилии, прежде чем продолжили дальше осматривать зал.

Девушка вскочила, выронив зеркальце. Оно со звоном покатилось по мраморному полу, но девушка не обратила на это внимания. На сердце вдруг стало так тяжело от плохого предчувствия, что даже вдохнуть было больно.

—Отец… — прошептала Лилия, вглядываясь в лица выходивших. Но Константина Борисовича среди них не было.

Чернышов что-то быстро сказал сероглазому мужчине и направился к девушке.

—Где мой отец? — спросила Лилия, и в голосе ее прозвучал страх, который она не могла скрыть. — Он должен был быть с бароном, он сказал…

—Ваш отец арестован, — перебил Чернышов, понизив голос, чтобы не привлекать внимания других посетителей. — Как и барон фон Риттер.

Лилия почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за спинку дивана, пальцы побелели.

—Лилия Константиновна, — голос его звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Вам лучше пройти со мной.

—Этого не может быть. Мой отец — честный купец, он ничего…

—Документы, которые изъяли, — Чернышов сделал шаг ближе, почти касаясь ее локтя, чтобы поддержать, — говорят об обратном, а еще… в них есть и ваше имя. Вы участвовали в сборе средств, уговаривали меня согласиться на странную авантюру… Формально это тянет на соучастие.

Лилия смотрела на него расширенными глазами. Внутри все рухнуло — будущее, о котором она мечтала, титул, брак, все, что отец сулил ей, оказалось прахом.

—Что же мне делать? — прошептала она. — Я ничего не знала, я только хотела…

Девушка замолчала. К горлу подступал комок, он мешал говорить. Что она скажет графу? «Я так поступила, чтобы выйти за вас замуж и утереть нос Алисе Горской?» или «Я так мечтала стать дворянкой, что была готова на все»?

—Я понимаю, — Чернышов оглянулся. В приемной уже начали оборачиваться, шептаться. — Мне разрешили сопроводить вас до дома. Давайте поторопимся.

Граф поднял упавшее зеркальце, сунул его в ридикюль, затем подхватил Лилию под локоть и повел к выходу. Девушка шла, почти не чувствуя ног, и только хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Она обернулась в тот момент, когда в общий зал вышел растерянный отец в сопровождении коренастого незнакомца.

—Папа, — только и успела прошептать девушка, прежде чем Чернышов вывел ее на улицу. Лилия ничего не соображала, слезы хлынули из глаз, когда граф усадил ее в свою карету.

—Слушайте меня внимательно, — сказал он, и в голосе его прозвучала та жесткость, которая появляется у людей, привыкших принимать решения в критический момент. — У вас есть один способ спастись. Это немедленно выйти замуж.

Лилия подняла на него полные слез глаза.

—За кого?

—Иван Степанов, — Чернышов говорил быстро, словно боялся, что она перебьет. — Сын владельца пароходства «Степанов и сыновья». Он давно к вам неравнодушен, вы это знаете. Человек честный, богатый, молодой. Если вы согласитесь стать его женой, он сможет дать вам защиту. А в обмен… вы дадите показания против тех, кто втянул вас в это дело.

—Против отца? — Лилия отшатнулась.

—Ваш отец сам во всем признался, — Чернышов не отводил взгляда. —

Он просил только об одном — чтобы вас не трогали. Он знал, на что шел.

Лилия закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали, но плакала она беззвучно, воспитание не давало разреветься в голос.

—У вас нет времени на раздумья, — добавил Чернышов, хотя в голосе его прозвучала нотка сочувствия. — Следствие начнется сегодня, ваше имя уже в списке подозреваемых. Решайтесь.

Лилия опустила руки. Ей давали выбор, хотя… его и выбором нельзя назвать. Выйти замуж за рыжего поклонника, который заставил ее комнату в Веретьеве цветами. Мечта стать графиней разбилась на осколки. Либо… тюрьма.

—Я согласна, — сказала Лилия, и голос ее прозвучал чужим, безжизненным. — Но… Иван Степанов… он знает, что я…

—Он знает все, — Чернышов достал из кармана чистый платок, протянул ей. — И Степанов сказал, что это не имеет значения. Он ждал вас три года, Лилия Константиновна. Но сами понимаете, после тюрьмы отец не даст ему разрешения жениться на вас. Да и будет ли он вас ждать? Вам дадут лет десять, не меньше.

Лилия взяла платок, промокнула глаза, провела ладонью по лицу, стирая следы слез. Дать показания против отца. Мысль обожгла, и она на секунду зажмурилась. Но что ей оставалось? Идти в тюрьму следом? Отец сам все решил за нее — как всегда. Ей оставалось только спасаться.Рука сама собой потянулась к ридикюлю, открыла его. На самом верху, на перламутровой кожице, лежало то самое зеркальце, которое граф поднял с пола. Стекло было целым, только серебряная оправа чуть помялась. Лилия смотрела на него, и вдруг ей показалось, что в этом маленьком зеркальце отразилась вся ее прежняя жизнь — та, что рассыпалась в прах за последние полчаса. Слезы снова хлынули из глаз, она захлопнула ридикюль и прижала его к груди.

—Я готова, — сказала она, и в этом «готова» было что-то от обреченности, но также и от той жесткой решимости, с какой тонущий хватается за последнюю соломинку. — Что я должна сделать?

—Сейчас я отвезу вас в гостиницу «Северная». Иван там. Вы подпишете необходимые бумаги, и уже завтра дело против вас будет закрыто в обмен на свидетельские показания. — Чернышов помолчал. — Я даю вам слово, что с вами ничего не случится.

—Слово графа? — Лилия попыталась улыбнуться, но вышло криво.

—Слово человека, который не хочет, чтобы вы поплатились за чужую вину, — ответил Чернышов серьезно. — Вас втянули в не очень хорошую игру, Лилия Константиновна. Вам повезло легко отделаться и почти не замараться.

Чернышов приказал кучеру ехать к гостинице, а Лилия судорожно сжимала кулаки, с ужасом представляя, что станет с маменькой, когда она обо всем узнает.

…Воронцов прибыл в банк на два часа раньше, чем барон фон Риттер. Управляющий выслушал следователя, весь затрясся от волнения и пообещал лично за всем проследить.

Как только в комнате собрались барон, Фролов и Александр, князь остался в соседнем помещении, а в коридоре стояли наготове трое агентов в штатском, отобранные лично Воронцовым. Те, кому можно было доверять, потому что у них тоже были счеты с Орденом.

Максиму нельзя было светиться, поэтому за дело взялся другой следователь — Кирилл Морозов. Он давно пытался прижать мошенников, но те каждый раз ловко ускользали. У Кирилла друг вляпался в эту историю, да так вляпался, что еле удалось сохранить родовое гнездо. А то бы и оно пошло с молотка за долги. Орден умело вытягивал все сбережения, а после бросал, оставляя человека ни с чем.

Пойти жаловаться некуда, все документы подписаны собственной рукой, добровольно. Обещание златых гор, новых магических артефактов соблазняло людей отдавать все средства на поиски мифической магии. Вроде взрослые люди и неглупые, но заговаривать Орден умел. Кто-то поддавался сладким речам красивых девиц, кто-то получал артефакт как приманку и потом отдавал в три раза больше. С кем-то вели беседы представительные люди, которые писали поддельные расписки или даже договоры, в знак подтверждения серьезных намерений. В общем, мошенники действовали по ситуации, отлично понимая характер человека и каким способом можно на него надавить, чтобы не спугнуть.

—Ты должен сделать все в точности, как я сказал. Никакой импровизации. Барон фон Риттер — человек осторожный, он будет проверять каждую цифру, каждую подпись. Если почует неладное — сорвется, — предупредил Максим друга, прежде чем граф вошел в переговорную комнату.

Воронцов сидел на стуле, постукивая пальцами по столу. Он напряженно прислушивался к звукам и представлял, что сейчас происходит в комнате за стеной. Вот Александр обменялся рукопожатием с бароном и купцом. Беседа ни о чем, а потом фон Риттер попросит Чернышова подписать «доверительное письмо» на имя казначея Ордена, коим является барон. Со словами: «Это стандартная процедура для столь крупных сумм. Затем вы подписываете распоряжение банку о списании средств со своего счета. И наконец, мы составляем акт о передаче, который будет храниться в нашем архиве как свидетельство вашего… щедрого участия».

Все звучит разумно и сомнений у жертвы быть не может.

Затем барон даст на подпись следующий бланк, «распоряжение банку», где необходимо будет вписать сумму прописью, поставить дату и подпись.

А после — «Акт о передаче». Последний документ и самый важный, где уже стоят подписи казначея Ордена, управляющего банком, секретаря. Оставалась только подпись жертвователя.

Секретарю осталось только сверить подписи, поставить печать и сказать: Акт оформлен, господа. Перевод может быть исполнен в течение…» И все. Барона можно брать!

В этот момент Воронцов услышал, как резко распахнулась дверь в соседней комнате, ударившись о стенку. И холодный, официальный голос Кирилла:

—Барон фон Риттер, вы арестованы по обвинению в организации финансовых махинаций с целью обогащения. Именем Его Императорского Величества.

Послышался шум и возмущенный крик барона:

—Это ошибка! Вы не имеете права!

И строгий голос Морозова:

—Уведите!

Максим поднялся, подошел к двери, как раз в этот момент в коридоре раздался хриплый голос Фролова:

—Я все скажу! Но дочь моя не знает! Она ни при чем! Она думала, это благотворительность! Клянусь!

—Вы признаете, что знали об истинной цели пожертвования? — строго спросил Кирилл.

—Знал, — выдохнул Фролов. — Барон мне объяснил. Сказал, если не помогу — разорят. Лишат всего. А я… я хотел для дочери… — голос его дрогнул. — Она не должна была знать. Я только просил ее поговорить с графом, сказать, что Орден — это путь к положению, к будущему. Она поверила мне. Думала, я хочу как лучше. А я… уже не знал, как выкрутиться. Я все расскажу, господин следователь. Все, что знаю.

—Вашу дочь никто не тронет, — сказал Морозов, и голос его прозвучал тише, почти мягко. — Если она даст показания.

—Даст. Она… она умная девочка. Поймет. — Он помолчал и добавил: — Скажите ей… что я прощения прошу.

—Скажу, — услышал Максим голос Чернышова. Когда суматоха и шаги в коридоре стихли, князь вышел из комнаты и заглянул в соседнюю, где управляющий банком складывал подписанные бланки в папочку. Увидев Воронцова, тот задрожал и взволнованно доложил:

—Приказали собрать и передать вам в руки, ваше сиятельство.

—Меня вы здесь не видели, — тихо произнес Максим, забирая папку.

—Так точно, — отчеканил управляющий. Уже в коридоре Воронцов встретился с Морозовым.

—Отлично все прошло. Едем в управление, возьмем за жабры мерзавцев, — усмехнулся Кирилл. Он чуть ли не руки потирал от радости.

—Где наш главный свидетель? — спросил Максим, открывая папку, и на глаза сразу попался «Акт передачи»:

«Я, граф Александр Дмитриевич Чернышов, сим свидетельствую, что передаю сумму в размере двухсот пятидесяти тысяч рублей серебром в распоряжение казначея Ордена…»

—Повез девицу в гостиницу «Северная», чтобы передать ее новоявленному жениху. Господин Степанов-старший очень просил все по-быстрому устроить, пока у купца Фролова не конфисковали все имущество.А то девица окажется мало того, что с запятнанной репутацией семьи, так еще и бесприданницей. А потом граф приедет в управление для дачи показаний. Попались, голубчики, теперь мы их прижмем.

—Погоди, — возразил Максим. — Вот как дадут показания, признаются во всем и назовут имена, будем радоваться. А пока… Фролов — это мелочь, да он и первый раз участвовал в подписании документов. Наверняка из-за дочери, а вот барона надо бы раскрутить, — князь передал папку Морозову.

—Раскручу, — усмехнулся Кирилл и потряс кулаком. — Теперь он у меня не вывернется.

Следователи распрощались. Теперь делом барона занимался Морозов, а князь ушел в тень. Ему было достяаточно дела об обсидиане. Лебедев на ужине передал приказ княгини: сделать все, но чтобы ни одна нить не вывела на Марину Алексеевну. Только князь наоборот искал доказательства против Ордена. Он вполне мог провернуть так, что нужные бумаги попадут на стол начальства, а Максим после лишь разведет руками, мол не видел, не знал, обошли меня стороной.

А теперь еще княгиня будет требовать решить вопрос с бароном. Здесь надо будет вести себя настолько осторожно… Ему не впервой.

«Справлюсь, — подумал Максим. — Мне бы еще расследование убийства брата завершить, и моя советь будет спокойна».

Воронцов вышел из банка, прыгнул в наемный экипаж, велев ехать к «Трактиру Ветра». Его ждала Алиса, и разговор с ней предстоял серьезный. Необходимо выяснить, что Горская скрывает.

Через несколько минут князь вышел из экипажа. Двор гостиницы был заставлен каретами. Двое кучеров бранились друг с другом, а зеваки выстроились вокруг, развесив уши. Кто-то дернул Максима за рукав, и он обернулся. Мальчишка в большой, не по размеру, куртке и шерстяной шапке, сползающей на глаза, сунул записку в руку князя и бросился наутек.

Максим нахмурился, развернул записку, где размашистым почерком было написано:

«Загляните на проспект Двух Лун после полуночи и поговорите с алхимиком Зейдом. Он вам много интересного расскажет про обсидиан».

Вчера вечером я долго не могла заснуть. Ужин у княгини встревожил, а когда папенька пересказал разговор с ее сиятельством, я поняла, что запуталась. Все три года я считала, что Орден поджег мастерскую и упек меня за решетку. Но Марина Алексеевна предложила отцу сотрудничество. То, о чем любой мастер мог только мечтать. И при этом она — враг, который хочет уничтожить нашу семью. Решила исправить ошибку? Ведь Фролов и штрафы — ее рук дело.

«А если не Орден виновен в поджоге?» — мелькнула мысль. — «Если это Братство стремится избавиться от мага огня?»

—Я был приятно удивлен, — говорил папенька, пока мы поднимались по лестнице в свои апартаменты. — Княгиня сказала, что знает о моих проблемах с поставщиками. Знает, что купец Фролов меня подвел и я нашел нового партнера, купца Третьякова. И предложила свое покровительство: связи при дворе, защиту от любых недоброжелателей. Я растерялся и спросил, чем я обязан такой милости. А княгиня ответила: «Мне нужны ваши изобретения. Вы талантливы, и ваш талант должен служить тем, кто может его оценить и защитить. Я предлагаю вам союз. Вы согласны?»

—И что ты ответил? — и тут же я усмехнулась про себя. «Зачем я спросила? Для любого мастера такое предложение было манной небесной. Папенька не знал того, что знала я».

—Сказал, что подумаю, — удивил отец. — У меня уже заключен договор с Императорским техническим обществом. И я знаю, что остался шаг для моего открытия. Для кристалла, который я создам, потребуется минимальный заряд магии. Это будет прорыв. И княгине, чтобы остаться на плаву, придется что-то менять в организации работы порталов. «Так почему бы не взять под крыло мастера Горского?» —думает она. А я, Алиса, больше не хочу никому быть должен. И я сам справился со всеми проблемами. Вот, нашелся купец Третьяков. А еще у меня есть вы, — отец остановился в коридоре, обняв меня. — Моя дочь, Гриша, Вовка. Теперь еще Борис.

И папенька бросил взгляд на Журина, который застыл за его спиной.

—Мой триумф я хочу разделить с близкими мне людьми. Ну и императором, — усмехнулся отец. — Завтра мы с Яковом едем на склады Третьякова, а послезавтра возвращаемся в Веретьево. Все налаживается, дочка.

Когда мы поднялись в номер и отец ушел к себе, устало пожелав спокойной ночи, а я осталась одна в комнате, отправив Парашу отдыхать. Заперла дверь, подошла к туалетному столику и, глядя на свое отражение в зеркале, достала кулон. Он принял прежний облик и слегка сиял привычным, родным золотом. Каждый лепесток оправы, каждая грань камня — все было как прежде. Ни следа от того тусклого серебра, которое видела княгиня.

—Ты меня защитил, — прошептала я, глядя на артефакт.

«Сердце Феникса» пульсировало ровно, успокаивающе, и впервые за весь вечер я позволила себе искренне улыбнуться.

Поэтому проснулась я поздно. И то лишь, когда в комнату вошла Параша и отдернула шторы, открывая серое небо Мирограда за окном.

—Вы говорили, что к полудню прибудет князь Воронцов, — голос служанки звучал уныло.

До то, как я узнала о том, что Парашу запугивали, то не обращала внимания на ее состояние. Теперь же видела, что она похудела и в ее глазах больше нет веселого блеска. Даже конюх Юрка уже не веселил ее. Служанка стала слишком молчаливой, вздрагивала от каждого стука и упорно смотрела в окно. Вот и сейчас Параша замерла, видимо, пытаясь заметить еще одного лже-молочника.

—Завтра мы возвращаемся в Веретьево, — произнесла я, поднимаясь с кровати. Я еще не простила служанку и разговаривала с ней без прежней сердечности. — Начинай собирать вещи.

—Хорошо, барышня, — поклонилась Параша, но я успела заметить в ее глазах искру радости.

—С нами поедет князь Воронцов и, если у Михаила ничего не вышло, то я попрошу помощи у его сиятельства.

—Спасибо, Алиса Арсеньевна, — Параша упала мне в ноги. — И простите меня, ради Творца! Простите!

Служанка целовала мои голые стопы, а мне стало неловко. Столько отчаяния и в то же время восторга ощущалось в словах, движениях Параши.

—Перестань, — я не позволила ей дальше унижаться. Обхватила за плечи, и девушка поднялась. Ее глаза застилали слезы. Она плакала и улыбалась, хватаясь за меня, точно за соломинку.Пришлось ее встряхнуть и строго сказать: — Я обещала помочь и помогу. Не брошу. А сейчас приведи себя в порядок, неси завтрак и помоги собраться. Князь скоро будет, а я не готова.

—Слушаюсь, барышня. Все… сделаю, — Параша убежала, а я вздохнула.

Надо подготовиться ко встрече с Максимом. Он будет задавать вопросы, в этом я не сомневалась. Воронцов меня ошарашил, когда сказал, что княгиня хочет взглянуть на мой кулон, и я ляпнула, не подумав, что это родовой артефакт. Вопрос лишь в том, как много он понял и сколько готов открыть сам.

Параша принесла завтрак — кофе с булочками, масло, тонкие ломтики ветчины. Я заставила себя немного поесть, хотя кусок в горло не лез. Затем она помогла мне одеться в дорожное платье, прибрала волосы. И засуетилась вокруг, собирая вещи, а её движения выдавали лихорадочное нетерпение.

В дверь постучали, послышался голос Журина:

— Алиса Арсеньевна, князь Воронцов прибыл!

Я встала, одергивая платье, бросила последний взгляд на зеркало и покинула комнату. В сопровождении Журина я вошла в гостиную, где возле окна в ожидании застыл Максим.

—Добрый день, ваше сиятельство, — произнесла я, и князь оглянулся. Его зеленые глаза быстро оглядели меня, задержавшись там, где пульсировал «Сердце Феникса». — Я готова.

—Для кого-то доброе, а для кого-то и нет. Сегодня утром в банке «Столичный» был арестован за финансовые махинации барон фон Риттер, а вместе с ним купец первой гильдии Константин Борисович Фролов, — князь говорил спокойно, но во взгляде мелькнула искра жестокости, которая напомнила о днях, когда Воронцов допрашивал меня в прокурорском кабинете.

Почему я вдруг решила, что он может быть мне помощником? Прежний страх проснулся, и я невольно отступила. «В том, другом прошлом, я не помню никаких новостей об аресте Фролова…» Мои мысли прервали следующие слова князя.

— …Дочери купца дали шанс, если согласится сотрудничать со следствием. Вернее, она уже согласилась, — усмехнулся Максим. — А пока на их семью не легло черное пятно позора, Иван Степанов взял ее в жены, и сегодня они должны вернуться в Веретьево уже как законные супруги.

В гостиной повисла тишина.

«Теперь ясно, почему Лилия вышла за него замуж. А я еще думала, что она влюбилась. Заставили, значит. И все-таки… Константин Борисович каким-то образом вывернется».

—Вы меня… ошарашили, — наконец произнесла я. Рука так и тянулась коснуться кулона, вот сейчас Воронцов спросит про него.

—Эта новость скоро разлетится по стране, но я решил, что вы должны узнать ее одной из первых, — князь наблюдал за мной. И я ощущала, как снова теряюсь под пристальным взглядом Максима.

—Благодарю, — тихо сказала я, сжимая кулаки за спиной с такой силой, что ногти впились в кожу.

—Могу я попросить вас рассказать о вашей беседе с княгиней и взглянуть на родовой артефакт вашей семьи? — князь внимательно наблюдал за мной.

—Беседа была ни о чем, — я пожала плечами. — А потом ее сиятельство попросила показать кулон… Только, вы знаете, он неожиданно изменился. И стал выглядеть так, как вы его описали: темным, почти черным, в серебряной оправе.

Я потянула «Сердце Феникса» за золотую цепочку и с каким-то странным волнением раскрыла ладонь, показывая артефакт князю. Он замер, разглядывая золотое украшение, которое блестело на солнце. Кулон ровно вибрировал, нисколько не беспокоясь. Значило ли это, что артефакт не считает князя врагом?

Воронцов осторожно прикоснулся к «Сердцу Феникса» и тут же отдернул руку.

—Непростой артефакт, чувствуется в нем древняя сила, — тихо произнес князь, а потом взглянул на меня. — Если это ваш родовой артефакт, значит, ваша семья принадлежит…

Он не закончил. Но я и так поняла, что он хотел сказать. Ваш род — это огненные маги. Я выдала сама себя, и кому — кого считала предателем. Только Максим каждый раз удивлял меня и доказывал обратное. Да и можно все по-другому преподнести. Чем дольше я буду прятать кулон, тем больше интереса он будет вызывать… А показав «Сердце Феникса», все утихнет, не начавшись. Я ведь не скрывала его, а афишировать перед всеми семейную драгоценность… я вовсе не обязана.

—Я не знаю ничего о роде мамы, — это было полуправдой, я не обманывала Воронцова. — Кулон попал мне в руки совсем недавно от друга семьи. И я ношу его как память. Владею ли я… магией?

Князь нахмурился. По законам нашей страны он должен был бы меня арестовать, если я признаюсь. Если…

—Нет. Желаете проверить? Я велю служанке принести зажженную свечу…

—Не стоит, — хриплым голосом прервал Максим и хотел сказать еще что-то, но я опередила.

—Вряд ли мещане могут быть потомками Хранителей. Каравелла занимались изготовлением ювелирных изделий, так что кулон вполне мог попасть в семью, как оплата от заказчика или прадед приобрел его у какого-нибудь купца. Древние артефакты принадлежат только дворянству, думаю, прадед решил не упускать возможность и приобрести собственный. Только он не знал, что кулон будет бесполезен. И видимо, «Сердце Феникса» хочет остаться со мной, если решил не показываться княгине, — я улыбнулась, чтобы хоть немного разрядить напряженную обстановку.

Воронцов молчал, и я уже почти пожалела о своей откровенности, когда он наконец произнес:

—Думаю, вы правы, и ваше объяснение вполне логично, — в его голосе слышалось облегчение, словно князь сам хотел в это поверить. — Теперь, когда Марина Алексеевна убедилась, что у вас не тот артефакт, который ей нужен, уверен… беспокоиться вам больше не о чем.

—Буду надеяться. Едем, ваше сиятельство? — спросила я, а сама мысленно поздравляла себя. Как удачно все вышло. Если у князя и были какие-то подозрения, то теперь он о них забудет.

Я снова спрятала кулон, подмечая его спокойствие.

—Едем, — подтвердил Максим.

Журин поднес мне плащ, открыл дверь, и мы вышли в коридор. На лестнице я замедлила шаг, чтобы князь поравнялся со мной.

—Скажите, купец Фролов может как-то избежать наказания? — не удержалась и задала интересующий меня вопрос.

—Вряд ли, доказательства неоспоримы и свидетелей много, — Максим говорил негромко, словно опасался лишних ушей.

Внизу я накинула капюшон, пряча лицо от холодного ветра, и мы вышли на улицу.

На крыльце стояла карета с гербом Воронцовых. Кучер, закутанный в тулуп, тут же открыл дверцу. Журин помог мне подняться, и следом за мной в карету скользнул Максим. Мой охранник устроился рядом с кучером на козлах.

Внутри кареты было на удивление тепло. Мягкие подушки, бархатные шторки, в углу покачивался маленький фонарь. Мы тронулись, и колеса застучали по брусчатке.

—Теперь я понимаю, что вы искали в архиве, — вдруг произнес князь.

—И что же? — я удивленно взглянула на него, затаив дыхание. Какие выводы сделал Максим из нашей беседы?

—Ответы. О семье Каравелла, о «Сердце Феникса». Вы пытались найти связь и, как понимаю, не нашли ее.

—Верно, — зачем скрывать то, что и так очевидно. — И никаких подтверждений о связи Каравелла и Хранителей я не нашла. Думаю, обедневшим Волынским повезло, когда прабабку Анну отдали за прадеда.

—Взаимовыгодное сотрудничество, — усмехнулся князь. —Каравелла породнились с дворянами, сделав выгодную партию, а Волынские — деньги. Возможно, и кулон перешел в семью вашей матери от Волынских.

—Скорее всего. — «Отличное объяснение», — подумала я, а вслух произнесла: — Спасибо еще раз за пропуск.

—Мы же с вами вроде как действуем сообща, — Воронцов откинулся на спинку, карета тем временем замедлила ход. — А вот и библиотека.

Я посмотрела в окно. Перед нами возвышалось огромное здание из серого гранита. Журин уже спрыгнул с козел и открывал дверцу.

Все снова повторилось. Охранник остался в общем зале, а мы с Максимом показали пропуска и отправились в архив вслед за пожилым служителем в очках. Он проводил нас в прежний кабинет с видом на Адмиралтейство. Книги лежали так же, как я их оставила в прошлый раз. Я провела пальцами по корешкам, отыскивая нужный том, и, когда мои руки наконец сомкнулись на потрепанном кожаном переплете, сердце почему-то забилось чаще.

«Артефакты Эпохи Раскола. Полное собрание».

Я устроилась в дальнем углу, у окна, где свет падал ровно, не слепя, но и не заставляя щуриться. Максим же снова погрузился в изучение свойств обсидиана в другом конце комнаты.

Книга оказалась тяжелой, страницы шершавыми, с пожелтевшими краями. И когда я нашла нужный раздел, когда прочла первые строки, пальцы мои замерли.

«Эти кинжалы — не просто оружие».

Я перечитала фразу дважды. Перед глазами возник обсидиановый клинок с гравировкой феникса.

«Артефакты Эпохи Раскола, — читала я дальше, водя пальцем по строкам, — реликвии, созданные в то время, когда магия была еще живой силой, а не товаром, заключенным в камни».

Товаром. Я невольно усмехнулась, как точно сказано. Сейчас артефакты покупают и продают, их взвешивают, оценивают, кладут в сейфы. А когда-то магия была… Как воздух, как вода в реке.

Я перелистнула страницу, и глаза сами нашли нужное.

«Обсидиан — вулканическое стекло, природный поглотитель магических вибраций.

Ритуальные инструменты. Жертвоприношение. Символическая смерть для возрождения».

Я провела пальцем по рисунку на полях — там был изображен феникс, тот самый, чьи очертания я видела. В книге пояснялось: гравировка — не украшение, это символ цикла.

Умри, чтобы возродиться.

Закончи, чтобы начать заново».

За окном по карнизу забарабанил дождь, и я уидела, как начал хмуриться осенний день. А сама думала о том, что в этих кинжалах, должно быть, есть что-то страшное. Не в том смысле, что они опасны — любое оружие опасно, а в том, что они создавались для чего-то… Я снова взялась за чтение, и с каждой строчкой волнение росло.

«Эти кинжалы создавались не только для ритуалов. Существует версия, что подобные клинки могли использоваться для борьбы с магами-узурпаторами, которые злоупотребляли своей силой, чтобы порабощать других. Кинжалы были оружием равновесия, позволявшим обычному человеку бросить вызов всесильному магу.

Сегодня кинжалы невозможно создать в современных условиях. Их количество ограничено. Технология утрачена вместе с живой магией. Процесс закалки обсидиана и нанесения рун, усиливающих антимагические свойства, больше не известен никому».

Вот как… Я сидела, не шевелясь, и смотрела на свои руки. Живая магия. Только мелькнула мысль, как тут же почувствовала отклик. Мои ладони начали греться, еще немного — и руки вспыхнут.

«Тихо», — попросила я, и жар начал медленно спадать. Я продолжила читать.

«Обсидиановые кинжалы — это память о времени, когда магия не нуждалась в артефактах, чтобы существовать. Они бесполезны для тех, кто ищет силы, но для тех, в ком еще теплится Искра… артефакты могут стать последним приговором».

Я захлопнула книгу. Сердце билось ровно, но на душе было неспокойно. Братство Пепла вынесло приговор моей семье —дяде Марку, маме, а теперь и мне.

—Что-то случилось, Алиса Арсеньевна? — раздался голос Максима, и я от неожиданности вздрогнула. Совсем забыла о нем, погрузившись в свои мысли.

Посмотрела на князя, который обложился раскрытыми фолиантами. Слишком внимательный взгляд Воронцова нервировал. От необходимости отвечать меня спас стук в дверь. Вошел служащий библиотеки и передал князю записку. Он быстро разорвал конверт с красной сургучной печатью, а когда прочитал, то вдруг сжал листок в кулак.

—Мне срочно нужно в управление. Идемте, я провожу вас до гостиницы, — Воронцов вскочил, я же осталась сидеть на месте. Тогда князь грозно взглянул на меня.

—Езжайте, я останусь, хочу дочитать… — начала я, но Максим резко прервал:

—Нет, я должен быть уверен, что вы в безопасности, рядом с родными людьми, которые вас защитят.

—Разве мне что-то угрожает? — спросила я. — В библиотеке безопасно, и Журин…

—Вы забыли о странном оценщике в усадьбе? — вдруг строго произнес князь. — Не спорьте, мне будет спокойнее, если я вас отвезу.

И я не стала.

Его сиятельство слишком нервничало. Нет, Максим отлично скрывал эмоции, только в глазах сверкала ярость. И я мысленно порадовалась, что она была направлена не на меня.

Обеденный час в доме княгини Орловой был для прислуги время особым временем. Лебедев знал это, и потому, когда его без доклада провели в малую столовую, приготовился к гневу ее сиятельства.

Марина Алексеевна сидела во главе стола — одинокая фигура в кружевном пеньюаре перед нетронутым прибором. Белая скатерть, хрусталь, серебро — все было безупречно. На тарелке остывал не тронутый ложкой суп-пюре из цветной капусты, и тонкая струйка пара уже не поднималась над поверхностью. Пальцы княгини сжимали салфетку так, что ткань пошла складками.

—Вы не вовремя, советник, — произнесла она, не глядя на него. — Или, напротив, слишком вовремя, чтобы испортить мне аппетит.

Павел остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу. Горло пересохло, ладони сделались влажными, и он поспешно спрятал их за спину. Лебедев понимал, что новости, которые он принес, не обрадуют княгиню, но медлить было нельзя.

—Ваше сиятельство, час назад я получил донесение. Барон фон Риттер и купец Фролов арестованы.

Княгиня медленно подняла глаза. В их глубине вспыхнуло что-то опасное, но голос остался ровным:

—Арестованы? Кем?

—Следователем Морозовым, в банке «Столичный», при оформлении сделки с графом Чернышовым. Документы, свидетели — все чисто.

—Где они сейчас?

—В управлении, — Лебедев сглотнул. — Но есть еще кое-что, ваше сиятельство.

Она ждала. Молча. И это молчание давило сильнее, чем любые крики.

—По пути в управление… барон успел принять таблетку с отравой, — выпалил Лебедев, чувствуя, как воротник сюртука начинает душить. — Фролов… с ним сложнее. Его успели предупредить, и ему велели молчать. Но вы же знаете, что в управлении умеют развязывать языки.

На мгновение в комнате воцарилась такая тишина, что Лебедев услышал, как потрескивают угли в камине. Княгиня смотрела на него, и он видел, как ее пальцы сжимаются в кулаки, как на скулах выступают желваки.

—Барон мертв? — спросила она, и в голосе ее прозвучало нечто, от чего Лебедев похолодел.

—Пока неизвестно. Если яд был сильным…

Марина Алексеевна поднялась. Стул с тихим скрипом отодвинулся назад. Она обошла стол, приблизилась к Лебедеву — и он невольно отступил, вцепившись пальцами в борт сюртука.

—Значит, так, — холодно произнесла княгиня. — Первое: Фролова освободить. Любой ценой. Свидетели, улики — неважно. Он должен выйти на свободу или… исчезнуть. Срочно подключайте князя Воронцова.

—Понял, ваше сиятельство, — выдавил Лебедев, хотя внутри все тряслось от ужаса. Освободить арестованного купца, когда следствие уже началось — это риск. Заставить его замолчать — тоже риск, правда меньший. Но княгиня смотрела на него так, что возражать не приходилось.

—Второе: что там с пьяницей-священником? Есть новости?

Лебедев покачал головой, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

—Пока нет, мои люди…

—Ваши люди, — перебила княгиня, — не могут сделать ничего. Я уже начинаю сомневаться, на своем ли вы месте, Павел Русланович.

—Я приму меры…

—Молчите! — отрезала Орлова и отошла к окну. — Кулон, который вчера показала мне Горская… он не тот, что описан в фолианте. Но от него веет древней силой. Слабой, словно прячущейся, но несомненной. Я ощутила ее, едва дотронулась. Это непростой артефакт и его надо проверить.

—Каким образом? — Лебедев сглотнул.

Княгиня посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

—Неужели вы хотите бросить Горскую в огонь? — вырвалось у Павла прежде, чем он успел подумать.

Марина Алексеевна усмехнулась, а у Лебедева мороз пошел по коже от этой усмешки.

—Нет, Павел Русланович. Огонь — слишком грубо и слишком очевидно. Есть способ лучше.

Княгиня отодвинула тяжелую портьеру. За стеклом разгорался ноябрьский день, и редкие экипажи катили по булыжной мостовой.

—Организуйте похищение девицы, — сказала она, не оборачиваясь. — Завтра же! Пришло время обсидиановой комнаты.

Лебедев почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он открыл рот, чтобы возразить, но княгиня повернулась, и слова застряли в горле.

—Вы слышали меня, советник? Обсидиановая комната. Там мы узнаем всё: и про кулон, и про магию, если она есть у девицы.

—Но, ваше сиятельство… Воронцов? Он же будет с ними завтра, когда Горские поедут в Веретьево…

—И прекрасно, — Орлова взглянула с хитрой улыбкой. — Пусть князь ничего не знает, так он естественнее сыграет свою роль. Позже, если мои подозрения в отношении Горской не подтвердятся, сделаем Максима Сергеевича спасителем. Для его карьеры это будет полезно.

Лебедев молчал. Нехорошее предчувствие все сильнее давило на грудь от мысли, чтопридется сделать: похищение, обсидиановая комната. Воронцов, которого отправляют по ложному следу. Фролов, которого надо освободить. Если что-то пойдет не так…

—Все будет исполнено, ваше сиятельство, — поклонился Павел, чувствуя, как дрожат руки.

—И еще, — княгиня окликнула его уже у двери. — Я хочу, чтобы вы лично проследили за похищением и удостоверились, что девицу доставили в нужное место.

—Слушаюсь.

—Тогда ступайте.

Лебедев попятился к выходу. Когда он наконец вышел в коридор, руки его тряслись так сильно, что он едва смог застегнуть сюртук.

В голове билась одна мысль: если Фролов заговорит до того, как его успеют освободить или от него избавятся, то…

Советник прислонился к стене, пытаясь унять дрожь. Надо было действовать быстро. Итак, сначала — Воронцов, потом — Нюхач. И наконец — похищение. Необходимо все продумать, организовать…

Княгиня не прощает ошибок. Он знал это лучше, чем кто-либо.

Лебедев выпрямился, одернул сюртук и быстрым шагом направился к выходу. Работы было много, а времени в обрез.

Кабак «Разгуляй» располагался в Нижнем Кроме, там, где темная сторона города являла миру свое нутро — грязное, пропахшее дешевым табаком и еще более дешевой настойкой. Лохматый вошел внутрь, морщась от запахов перегара и кислой капусты. Низкий потолок, закопченные стены, масляные лампы, которые давали больше копоти, чем света. За стойкой мужик с бородой протирал грязные кружки, он взглянул на Лохматого исподлобья. Возле стены храпел посетитель, уронив голову на стол. Отец Никодим, священник с черной бородой, сидел в дальнем углу, перед ним стояла початая бутыль и пустая тарелка. Вот и весь народ. Это после шести вечера подтянутся рабочие с фабрик и начнется гудеж.

Никодим был пьян. Не в стельку, а именно настолько, чтобы язык развязался. Лохматый помедлил у порога, борясь с брезгливостью, а потом двинулся в сторону угла, стараясь ступать легко, по-свойски.

—Отец Никодим? — Он присел напротив, не дожидаясь приглашения. — Какая встреча! Вы ли это?

Никодим поднял мутные глаза, всмотрелся. Лохматый расплылся в улыбке, хлопнул себя по лбу:

—А, забыли, батюшка? Я ж дьякон Евлампий, из Покровского. Еще года три назад вы к нам приезжали, службу служили, а я у престола прислуживал. Помните?

Никодим поморщился, силясь вспомнить. Не вспомнил — но кивнул, потому что человек назвался своим, церковным, а в чужом приходе дьяконов много, всех и не упомнишь.

—Было, — выдохнул священник. — Было, мил человек. Присаживайся. Чай, не просто так пришел.

—Переводят меня к вам в Нижний Кром, — Лохматый пододвинул к себе кружку, налил из бутыли. — Вот и решил обстановку разведать. А тут вы. Судьба, видать.

Никодим хмыкнул.

—Судьба, говоришь. Судьба, она еще та злодейка.

—Я слышал, у вас тут недавно происшествие случилось. Техник, говорят, — Лохматый слегка подался вперед, стараясь сильно не вдыхать пары перегара, идущие от Никодима. — После ремонта портала.

Священник вздрогнул. Кружка в его руке дрогнула, самогон плеснул на стол.

—Не надо, — прошептал он. — Не надо об этом.

—Батюшка, да я ж из простого любопытства, — Лохматый наклонился еще ближе, заглядывая в мутные глаза. — Говорят, он к вам перед смертью прибегал. Исповедоваться хотел.

—Кто говорит? — Никодим схватил его за рукав, пальцы вцепились мертвой хваткой. — Кто? Откуда знаешь?

—Слухами земля полнится. А вы, батюшка, не тряситесь так. Я ж свой.

Никодим отшатнулся, отодвинулся на лавке. Взгляд его стал тяжелым, подозрительным.

—Свой, говоришь. А какой такой свой? Из какого прихода? Кто тебя послал?

Лохматый понял: пьяная расслабленность прошла, священник взял себя в руки. Теперь надо было действовать осторожнее.

—Да никто не посылал, батюшка. Сам пришел, — он развел руками. — Услышал, что беда у вас стряслась, думал, может, помощь нужна. Я ж тоже при церкви, стало быть, мы братья.

Никодим долго смотрел на него, а потом с горькой усмешкой произнес:

—Много нынче братьев развелось. То один подойдет, то другой. Спрашивают, выпытывают. А мне потом… — он запнулся, допил остатки из кружки. — Нет, Евлампий, иди ты своей дорогой. Нечего тебе здесь знать.

—Батюшка, — Лохматый понизил голос до шепота, — я ж не со злом. Я ж помочь хочу. Сказывают, техник тот перед смертью к вам прибежал. Может, говорил чего? Может, врагов своих называл? Вы скажите, я тихо все разузнаю, никому ничего…

—Замолчи! — Никодим ударил ладонью по столу, так что кружки подпрыгнули. Мужик за стойкой замер, перестал протирать кружки, а еще один посетитель перестал храпеть и повернул голову на другой бок. Священник спохватился и зашептал: — Не смей об этом. Забудь. Слышишь? Забудь, как звали. Никого не было. Никто ни к кому не прибегал.

Он схватил бутыль, налил дрожащей рукой, выпил. Лохматый молчал, выжидал. Человек пьет, чтобы забыть только то, что помнишь слишком хорошо.

—Говорят, — начал Лохматый снова, — Братство Пепла к этому причастно…

Никодим побелел. Лицо его сделалось серым, восковым, и в глазах плеснулся такой ужас, что Лохматый невольно оглянулся — не стоит ли кто за спиной.

Священник вдруг схватил Лохматого за рукав, дернул к себе.

—Идем отсюда. Не место здесь для таких разговоров.

Лохматый не сопротивлялся. Они вышли на крыльцо, Никодим жадно вдохнул холодный воздух, огляделся — и двинулся прочь от кабака, вверх по улице.

Дом священника стоял при церкви — маленький, в три окна, с покосившимся крыльцом. Никодим отворил дверь дрожащей рукой, пропустил Лохматого внутрь и запер засов.

В горнице пахло сушеными травами, артефакты тихонько шумели, согревая дом. В красном углу мерцали образа, перед ними теплилась лампада, отбрасывая на стены тени. Никодим зажег еще одну свечу, поставил на стол. Прошелся по комнате, переставляя какие-то вещи, словно искал, чем занять руки.

—Садись, — сказал наконец, и голос его звучал глухо, словно из-под земли.

Лохматый опустился на лавку за столом. Его взгляд сразу упал на старый кованый сундук в углу, на плотную штору, за которой угадывалась ниша. Никодим достал из шкафа початую бутыль, плеснул в две кружки. Выпил залпом, поморщился. Но хмель, кажется, не брал — глаза оставались ясными и полными страха.

—Так кто тебя послал? — спросил он, не глядя.

—Никто, батюшка, — Лохматый развел руками. — Я никому не скажу. Мне только знать надо. Для себя.

Никодим долго смотрел на него. Взгляд его был тяжелым, испытующим, и под этим взглядом Лохматый почувствовал себя так, словно его раздели догола. Не прост был священник, ой как не прост.

—Ты не первый, кто приходит и спрашивает, — глухо сказал Никодим. — До тебя другие были. Тоже своими назывались. А потом я смотрел в глаза тем, кто приходил, и понимал… Для доноса они у меня выспрашивали.

—Ты не бойся, батюшка, — сказал Лохматый, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Я не такой. Мне правда нужно знать. Для себя. Понимаете?

Никодим тяжело вздохнул, поставил перед Лохматым кружку с пойлом и сел напротив.

—Вроде, ты и правда свой. Ладно, только учти: что услышишь, то с тобой должно остаться. Понесешь это знание, как тяжелую ношу, и не сбросишь.

Руки Никодима тряслись, а глаза трезвые, будто и не пил вовсе.

—Тот техник, — начал он медленно, словно каждое слово давалось с болью, — прибежал ко мне за час до смерти. Весь в крови, глаза безумные. Кричал: «Отмоли, батюшка, отмоли! Не хотел я, заставили!» А потом упал на колени, зарыдал. Исповедоваться стал.

Лохматый затаил дыхание. Артефакт в кармане пульсировал, вбирая каждое слово.

—Сказал, что портал не сам испортил. Велели ему, — Никодим смотрел перед собой, будто снова видел несчастного техника. — Приходил к нему человек, говорил: так надо. Ослабь защиту, пусть портал встанет. Ненадолго. Чтобы люди увидели, что магия не всесильна и не надеялись на камни да артефакты, а на душу свою обратили внимание.

Лохматый нахмурился.

—Кто велел?

—А ты думаешь, он имя назвал? — Никодим горько усмехнулся. — Разве такие люди имена свои называют? Сказал: есть воля выше нас. Есть промысел. Магия — она ведь не для простых смертных придумана. Это дар. А дарами надо уметь пользоваться. А люди нынче — артефакты в карманы набили, порталами шастают, ровно трактиры сменяют. И не думают, не благодарят. Привыкли.

Священник встал, прошелся по комнате, и тень его металась по стенам, сплетаясь с тенями от икон.

—Техник тот, он сначала отказался. Испугался. А ему и говорят: посмотри вокруг. Люди магию за хлеб насущный принимают. В лавках артефакты продают, как баранки. А если такое могущество в недобрые руки попадет? Если им злые люди воспользуются? Портал остановить — это всего лишь предупреждение.

—И он согласился?

—А что ему оставалось? — Никодим остановился перед иконами. — Он и сам видел, что творится. Артефакты воруют, потом на черном рынке продают. Портал раз — и целая банда у границы, а там пока охрана спохватится… А если бы не портал — может, и поймали бы их. Так-то. Завьялов, он ведь не злой был, понимал, что магию надо в надежные руки отдать. Церкви. Тем, кто за душу отвечает, а не за прибыль.

Лохматый слушал, и внутри у него росло нехорошее чувство. Слишком складно и правильно говорил священник.

—А его часом не убили? — спросил он.

Никодим обернулся, нахмурил черные брови.

—Чего болтаешь. Сам помер. Так распереживался, что сердце и прихватило. Немудрено, тайну узнать.

—Какую тайну?

—А такую, — Никодим подошел к столу, оперся на руки, нависнув над Лохматым. — Что есть девка, в которой живой огонь горит. Древний. Такой, что и порталы ему не нужны. Если она силу обретет — ни один артефакт ее не удержит, а если не обретет… ее магией можно завладеть. И тогда тот, кто это сделает, сможет всем управлять: и порталами, и артефактами, и магией.

Лохматый почувствовал, как похолодели пальцы.

—Какую девку? О ком вы?

Никодим понял, будто понял, что сказал лишнее. Замер, глядя на Лохматого с ужасом.

—Ни о ком. Не слышал ты ничего. Ступай.

—Батюшка, — Лохматый схватил его за руку. — Вы про Горскую?

Никодим вырвался, отшатнулся.

—Откуда ты знаешь? — прошептал он.

—Я в усадьбе был. Видел ее. И свет видел, что от нее шел. Что с ней хотят сделать?

Священник долго смотрел на него, потом опустился на стул, закрыл лицо руками.

—Значит, правда. Не обманули. Живая Искра, — тихо сказал он.

Никодим поднял голову, и в глазах его Лохматый увидел то, чего не ожидал: не страх, не ненависть — сострадание.

—Ее надо спасти, — сказал Никодим. — Понимаешь? Не убить — спасти. Пока не поздно.

—Спасти? — глухо повторил Лохматый.

—Есть те, кто хочет ее силу забрать. Использовать. Сделать орудием. А есть те, кто хочет… — священник запнулся, вытер пот со лба. — Кто хочет погасить ее навсегда. Они боятся, что огонь вырвется и сожжет все. И в том, и в другом случае она погибнет. Только в первом — тело останется жить, а душу выжгут. Во втором — и тело, и душу. Вместе.

Лохматый сжал кулаки.

—Что же делать?

—Есть третий путь, — Никодим поднялся и скрылся за шторой. Что-то там брякнуло, раздался глухой стук, а когда священник вернулся, то в руках он держал небольшой кованый ларец, который поставил на стол. Затем он вынул из-под рясы ключ на длинной цепи, замок щелкнул, и ларец открылся. Внутри, на черном бархате, лежал нож. Длинный клинок с рукоятью из темного дерева и лезвием из обсидиана — черного, словно сама ночь застыла в камне. На рукояти была выгравирована птица — феникс, расправляющий крылья.

Никодим взял нож, и в свете лампады черное лезвие блеснуло, вбирая в себя огонь.

—Это обсидиан, — сказал он. — Древний камень, он гасит магию. Если коснуться им той, в ком Искра, огонь замрет. На время. А потом… она сама сможет решить — принять дар или отказаться. Не по принуждению, а по своей воле.

—Вы хотите, чтобы я… — сердце бешено застучало в груди Лохматого. Вспомнились чувства, которые он ощутил, когда увидел золотистое сияние, исходящее от девицы.

—Ты узрел ее свет, — Никодим вложил нож в его руку.

Пальцы сомкнулись на рукояти сами собой, и Лохматый почувствовал, как холод обсидиана проникает в самую глубину сердца.

—Значит, избран, — продолжал священник. — Она вернется в усадьбу. Огненные маги всегда возвращаются к своему алтарю. Это их природа. Ты должен встретить ее в усадьбе. Там подойдешь к ней и коснешься этим клинком. Не убивая, а чтобы унять огонь.

Лохматый смотрел на нож, и в голове все смешалось.А как же Нюхач? Как же задание? В ушах вдруг отчетливо прозвучал голос наставника: «Орден выше чувств». Но перед глазами все еще стоял тот золотистый свет, от которого замирало сердце.

—А если я ошибаюсь? — спросил он. — Если она… если свет был не от Творца?

Никодим покачал головой, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на жалость.

—Не дай обмануть себя, сын мой. — Он положил руку на плечо Лохматого. — Ты видел ее, почувствовал душой, и ты знаешь ответ лучше меня. Со своей стороны, я сделаю все, чтобы никто не узнал ее имени. Попрошу брата Мефодия, он служит в Веретьевском храме, чтобы убедил девицу поехать в усадьбу.

Лохматый сунул нож за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце.

—Я сделаю это, — сказал он и опрокинул в себя кружку с горячительным пойлом.

Никодим сжал его плечи, одобряя решение. Потом подошел к дверям, отворил их.

—Ступай, — сказал священник. — И да благословит тебя Творец на это дело. Ты спасешь не только ее, но и всех нас.

Лохматый вышел за ворота, перевел дух. Рука сама собой потянулась к карману, где лежал артефакт — темный кристалл с серебряной нитью, запечатавший в себе исповедь Никодима. Он мог бы отдать его Нюхачу, и Орден получил бы оружие против Братства. Мог бы, но… Лохматый вынул кристалл, а тот мерцал слабым светом, и в груди растекалось тревожное чувство. Лохматый спрятал артефакт обратно и вытащил обсидиановый нож. Феникс, выгравированный на черном камне, казалось, смотрел на Лохматого немигающим глазом.

Он мог бы не ехать. Сделать вид, что ничего не было, вернуться к Нюхачу, отдать артефакт и забыть этот разговор, как дурной сон. Но он видел свет и чувствовал тепло. А значит, Никодим не врал. Да и зачем священнику лгать. И он понял, что уже сделал выбор.

Лохматый сунул нож за пазуху, поправил одежду и двинулся к постоялому двору, где его ждала лошадь. До усадьбы «Каменная Роза» — несколько часов пути. Он устроится и будет ждать. Сколько? Никодим не сказал, когда именно Горская вернется в усадьбу.

«Огненные маги всегда возвращаются к своему алтарю».

Может, через день или через неделю, или через месяц. Лохматый не думал об этом. Он будет ждать столько, сколько понадобится. Он знал только одно: она придет. А потом — будь что будет.

В управление сыскной полиции Максим прибыл около четырех часов пополудни. После того как доставил Алису в гостиницу, знаком попросил Журова хорошо охранять девушку. На что Борис даже нахмурился, мол, обижаешь. Князь каким-то внутренним чутьем догадывался, что Горская не все ему рассказывала. Теперь стал ясен интерес Братства Пепла и Ордена к девушке. А все потому, что она является потомком огненных магов. Теперь Максим в этом не сомневался. Он старался не показать виду, как ошарашен этим знанием. А кулон… Максим сразу ощутил идущую от него древнюю силу, до которой хотелось дотянуться, и в то же время стало страшновато — настолько мощная магия находилась в золотистом камне.

В тот момент Максим задумался, а ощутила ли эту же силу ее сиятельство? Пусть кулон, защищая хозяйку, изменил внешний вид, но такую мощь просто так не спрятать. Возможно, Алиса теперь находилась в еще большей опасности, когда показала «Сердце Феникса» Орловой.

День клонился к закату, и в коридорах управления уже зажигали артефактные лампы. Тени скользили по стенам, сплетались в причудливые узоры, и казалось, что старые портреты бывших начальников следят за каждым шагом князя.

Кабинет Морозова находился в конце длинной галереи. Максим постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул тяжелую дубовую дверь.

Кирилл сидел за столом, заваленным бумагами. При свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня — усталым, с глубокими тенями под глазами.

—Думаю, ты уже в курсе насчет барона, — мрачно произнёс Кирилл. — То ли яд оказался не настолько сильным, то ли наши доктора его вовремя откачали. Но сейчас барон вряд ли развяжет язык. В таком состоянии он может пролежать неделю. Правда, для всех… он как бы умер.

Морозов раздраженно бросил ручку на стол и откинулся на спинку кресла.

—Мне нужно, чтобы ты отпустил Фролова, — без предисловий сказал

Воронцов, закрывая за собой дверь.

—Ты в своем уме, Максим? — голос Кирилла звучал глухо, с хрипотцой.

—Мы взяли их с поличным. Документы, свидетели, признание Фролова. Это дело — громкая победа. А ты предлагаешь мне его отпустить?

—Фролов — пешка, — Максим подошел к столу, положил ладони на столешницу, нависая над следователем. — Ты сам это понимаешь. Он делал то, что ему велели. И он толком ничего не знает. Ни структуры, ни того, как работает Орден на самом деле.

—Он знает достаточно, чтобы посадить его лет на десять, — упрямо возразил Морозов. — И имена…

—Барон, когда очнется, заговорит. И вот его информация будет поважнее, — перебил Воронцов.

Морозов откинулся на спинку стула, провел ладонью по лицу. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только мерным тиканьем настенных часов.

—Зачем тебе это? — спросил наконец Кирилл, и в голосе его прозвучала не злость, а недоумение. — Ты же сам хотел прижать этих мерзавцев. А теперь просишь отпустить одного из них?

—Затем, — Максим понизил голос, хотя знал, что в кабинете они одни, — что если ты начнешь следствие по Фролову, оно может вывести на меня.

Морозов замер. Глаза его расширились, и он медленно, очень медленно перевел взгляд на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто.

—Что ты несешь?

—Я работаю под прикрытием, — сказал Воронцов. Каждое слово давалось с трудом, но он понимал: сейчас или никогда. Кирилл должен знать, если они хотят действовать дальше. — Я в Ордене. Не по своей воле, но так сложилось. И Фролов может меня знать. Если он начнет давать показания, назовет имена, среди которых окажусь и я… тогда все. Думаю, ты понимаешь, что будет дальше.

Морозов молчал долго. Так долго, что Максим уже начал опасаться, не перегнул ли палку. Но Кирилл был не из тех, кто поддается эмоциям. Он взвешивал, просчитывал и только потом принимал решение.

—Кто еще знает? — спросил он наконец.

—Ты, Чернышов и… один человек, которому я доверяю.

Морозов тяжело вздохнул, поднялся из-за стола, подошел к окну. За стеклом сгущались сумерки, и только редкие фонари начинали разгонять уличный мрак.

—Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь, и в этом «хорошо» прозвучала обреченность человека, который соглашается на сделку с совестью. — Я сделаю это сегодня вечером. Скажу, что барон все взял на себя до того, как якобы умер, а Фролов — жертва обстоятельств. Но, Максим… — Морозов обернулся, и в глазах его Максим увидел то, чего боялся больше всего: не гнев, не обиду — разочарование. — Ты должен понимать, на что идешь. Если тебя раскроют…

—Не раскроют, — твердо сказал Воронцов. — Я близок к уничтожению Ордена.

Они обменялись крепким рукопожатием без лишних слов. И Максим вышел в коридор, оставляя следователя разбираться с тем, к чему может привести его решение. Сам князь отправился домой, чтобы поужинать с матерью и младшим братом. Часам к двенадцати вечера к дому подъедет Александр.

Князь достал из кармана записку: «Загляните на проспект Двух Лун после полуночи и поговорите с алхимиком Зейдом. Он вам много интересного расскажет про обсидиан». Кто передал ее? И может это быть ловушкой? Невольно рука коснулась защитного артефакта из агата. Что ж, сегодня он все и проверит.

Ночь опустилась на Мироград тяжелым, непроглядным пологом. К полуночи ветер усилился, в воздухе уже ощущалось дыхание зимы. Воронцов и Чернышов шли по проспекту Двух Лун, кутаясь в теплые плащи и придерживая цилиндры. Место это слыло не очень благополучным даже днем, а в такой час и вовсе превращалось в обитель тех, кто предпочитал не показываться на глаза закону.

Мимо проезжали экипажи, порой встречалась небольшая группа людей, но буквально пять минут — и они растворялись в ночи. Бедных алхимиков в потертых черных одеяниях было сразу видно. Они сами приставали к прохожим, предлагая купить их сомнительные зелья.

Дальше, вниз по проспекту, дома стояли низкие, покосившиеся, с заколоченными окнами. Воздух пах гарью и еще чем-то сладковато-гнилостным. Такой запах бывает в местах, куда смерть заглядывает чаще, чем положено.

—Зря мы сюда поехали, — проворчал Чернышов, оглядываясь. — Место гиблое. И время неподходящее.

—Записка была адресована мне, — возразил Максим, сжимая в кармане скомканный листок. — И если алхимик Зейд действительно может рассказать что-то об обсидиане, мы должны его найти. Ты бы только знал, какие масштабные проверки сейчас идут на складах, где хранится обсидиан.

—Где мы только найдем этого Зейда? — хмуро буркнул Александр.

—Я уже навел справки, пока тебя дожидался. Есть, оказывается, на проспекте небольшой магазинчик, — Максим остановился возле дома с разбитыми окнами.

Тут их обогнали двое мужчин, один из них задел плечом Чернышова, но даже не остановился, чтобы извиниться. В этом месте правили другие правила, вернее — никакие.

—Не нравится мне здесь, — процедил сквозь зубы Александр, глядя на скользящие вдоль домов тени. Редкие фонари не давали разглядеть прохожих толком, любой мог выскочить из-за угла и приставить к горлу нож. Если у тебя отсутствовал защитный артефакт, то прогулка по проспекту Двух Лун могла закончиться плачевно.

—Смотри, — Максим позвал друга, когда заметил покосившуюся вывеску — надпись на ней с трудом поддавалась чтению: «Алхимик Зейд. Прием по…» — дальше текст был стерт. Дверь дома выглядела запертой, и на стук никто не отвечал. Он уже собрался вломиться внутрь без спроса, когда из переулка бесшумно возникла фигура.

Человек был одет во все черное — длинный плащ с капюшоном, низко надвинутый на лицо. Он стоял неподвижно, словно изваяние, и только пар от дыхания выдавал в нем живого. Воронцов и Чернышов замерли, положив руки на пояс, где каждый прикрепил кинжал.

—Князь Воронцов? — голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине прозвучал отчетливо.

—Кто спрашивает? — так же тихо спросил Максим.

—Тот, кто может отвести вас к Зейду, — незнакомец сделал шаг вперед, и неяркий свет уличного фонаря на мгновение выхватил из темноты его подбородок с глубоким шрамом. — Следуйте за мной. И не задавайте лишних вопросов.

Мужчина развернулся и двинулся в переулок, не оглядываясь. Князь переглянулся с Чернышовым. В глазах друга читалось явное «не ходи», но Максим кивнул — и они пошли следом.

Петляя между домами, пробираясь через какие-то дворы, провожатый вел их все дальше в самое сердце проспекта. Максим уже начал сомневаться, не зря ли они идут непонятно куда за незнакомцем. И прислушивался к артефакту, чтобы вовремя отреагировать на сигнал опасности. Родовой камень защищал, никогда не подводил, но вот, как выяснилось… у старшего брата, Дмитрия, дал сбой. Камень оказался цел, но его сердцевина, та самая, что должна была вспыхнуть синим щитом при любой угрозе, просто не сработала. Впервые.

Наконец незнакомец остановился у низкой двери, обитой проржавевшим железом, и трижды постучал в определенном ритме. Дверь отворилась беззвучно, и из темноты пахнуло сложным, пряным запахом — ладан, сушеные травы, кислое брожение.

—Заходите, — шепнул провожатый и исчез в темноте, прежде чем Максим успел хоть что-то у него спросить.

Внутри царил полумрак. Все помещение было заставлено склянками, банками, какими-то причудливыми приборами из меди и стекла. На полках лежали пучки трав, сушеные корешки, камни необычной формы. В углу поблескивала тусклым золотом клетка с попугаем, который спал, уткнувшись головой под крыло.

Из глубины комнаты, шаркая туфлями, вышел сгорбленный старик с длинной седой бородой, которая спускалась почти до пояса. Глаза алхимика оказались разными: один карий, другой зеленоватый, а взгляд — проницательный и цепкий.

—Князь Воронцов, — сказал старик голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — Я ждал вас. Садитесь.

—Вы писали эту записку? — Максим положил на стол скомканный листок.

—Не я, — Зейд покачал головой. — Меня попросил передать один друг, который… — Зейд запнулся, подбирая слова, — он хочет остаться неизвестным. Но сказал, что вы ищете правду об обсидиане. И что я могу вам помочь.

Чернышов и Воронцов переглянулись.

Алхимик прошаркал к дальней стене, где висела старая, выцветшая карта с обозначениями, которые невозможно было разобрать в полутьме.

—Обсидиан — это не просто камень, — начал старик, не оборачиваясь. — Это память о времени, когда магия была живой, когда она текла по венам мира, как кровь. И он может не только поглощать, но и… гасить.

—Гасить? — переспросил Чернышов.

—Живую магию, — Зейд обернулся, и в его разноцветных глазах мерцал странный свет. — В древности существовали комнаты, целиком отделанные обсидианом. Их называли «Черными залами». Так вот, они создавались для одного — чтобы лишить силы огненного мага.

Воронцов двинулся в сторону алхимика, чтобы получше рассмотреть карту.

—Такие комнаты строили, когда хотели лишить мага его дара, — продолжал Зейд своим скрипучим голосом. — На время или навсегда. Стены из обсидиана вытягивают силу, поглощают ее, оставляют человека беспомощным. А потом… с ним можно делать все, что угодно.

—Не знал, что к Хранителям так относились, — Максим взглянул на карту страны, где были раскиданы пять точек. — Всегда считал, что огненных магов почитали.

—Вы думаете, они хотели отдавать своих детей в храмы? — усмехнулся старик, показав желтые зубы. — У императора с каждым родом имелся договор — маги должны были передавать своих первенцев на службу. Случалось, что мать или отец противились, — вот такие комнаты приводили их в чувство.

—И где сейчас можно найти подобную комнату? — спросил Максим, невольно подумав, что чем больше он узнает о Хранителях, тем сильнее им сочувствует.

—В усадьбе графа Строганова, — Зейд ткнул на одну из красных точек на карте.

Максим услышал, как Александр тихо выругался.

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают артефакты в стене.

—Вы уверены? — тихо спросил Воронцов. Насколько он знал, усадьба графа находилась под Мироградом.

—Лет двадцать назад, когда я был не таким старым, — хмыкнул Зейд. — Граф Строганов пригласил меня в усадьбу как раз проверить эту комнату с помощью алхимических зелий. Я подтвердил, что помещение полностью из обсидиана. А когда я уезжал из поместья, то видел, как двое охранников тащили молодого дворянина. И он крикнул мне вслед: «Марк Каравелла! Запомни мое имя, алхимик!»

Максим стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове пронеслось: «Алиса. Они готовят эту комнату для нее».

—Правильно я понимаю, что на карте обозначены обсидиановые комнаты?

Старик молча кивнул.

—За услугу. — Воронцов протянул алхимику кошелек с монетами.

Зейд покачал головой, отодвигая плату.

—Я не за деньги это сделал, а по просьбе… друга. Вы должны знать: если поймают ту, в ком Искра, ее сила угаснет. Навсегда. А с ней магия покинет наш мир.

Алхимик говорил об Алисе, князь даже не сомневался.

—Спасибо, — тихо поблагодарил Максим, возвращая кошелек в карман. — Вы помогли нам больше, чем можете себе представить.

Друзья вышли на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, разгоняя остатки тяжелого, давящего ощущения, которое оставил после себя разговор с алхимиком.

—Ты веришь ему? — спросил Чернышов, когда они отошли подальше.

—Верю, — ответил Максим, глядя в черное небо, на котором не было видно ни луны, ни звезд. — Слишком многое сходится. Орден ищет Алису. Братство Пепла хочет ее уничтожить. А где-то там, в усадьбе Строганова, есть комната, которая может навсегда лишить ее силы. Или хуже — сделать беспомощной перед теми, кто жаждет этой силой завладеть.

—И что ты собираешься делать?

—Завтра Горские возвращаются в Веретьево. Я поеду с ними, — Воронцов шагал по проспекту, торопясь к собственному экипажу, и Чернышов едва поспевал за ним. — А потом я найду способ попасть в ту усадьбу… Морозов поможет.

Когда они сели в карету, кучер щелкнул кнутом, лошади рванули с места, и проспект Двух Лун, с его мрачными домами, странными запахами и тайнами, остался позади.

Карета мерно покачивалась на ухабах проселочной дороги, а за окном проплывало серое небо, деревья без листвы и жухлая трава. В этот раз Максим ехал в карете Горских, а верный конь следовал на привязи следом.

Напротив князя дремал Арсений Петрович, откинувшись на подушки. Рядом с отцом расположилась Алиса, она задумчиво смотрела в окно, уголки ее губ были скорбно опущены. Нелегко жить в мире, где власть относится к огненным магам враждебно, а еще по пятам следуют Братство Пепла и Орден Черного Феникса. Сколько же всего свалилось на хрупкие плечи Горской. И впереди не все так безоблачно.

В голове не укладывалось, что «Сердце Феникса» может вернуть девушку в прошлое… Но чем больше думал об этом Максим, тем яснее видел единственное объяснение поведению Алисы, затаенной боли в ее глазах, внезапному увлечению бухгалтерскими отчетами, которым хвастался Арсений Петрович вот прямо перед поездкой: «Если бы не моя дочь, то Любимов бы приличный штраф мне выписал. Даже не знаю, где она могла так изучить законы. Я и то не все помню».

«Она просто подготовилась, потому что уже переживала этот момент», — мелькнула мысль, и князь даже на мгновение перестал дышать, ошарашенный собственными размышлениями. Григорий Львович, сидевший рядом с Максимом, тихо шумел, перебирая какие-то бумаги. Воронцов взглянул на него: «Сахаров, вроде как, давно работает у Арсения Петровича. Попробовать его расспросить? Если действовать напрямую — Горские не признаются. Тут надовоспользоваться хитростью. Хотя, ну признается Алиса, что она огненный маг, а что дальше?»

В ногах у Максима стоял обитый бархатом ящик с императорскими артефактами, заряженными по его личному распоряжению для мастерской Горского.

«Сколько же тайн скрывает эта семья», — подумал князь, наблюдая за девушкой из-под полуприкрытых век. Взгляд опустился ниже, туда, где Алиса прятала кулон. Максиму показалось, что он даже почувствовал ровную пульсацию древней магии, увидел слабый золотистый свет, который озарял девушку… Воронцов моргнул, и видение исчезло.

—Скоро Веретьево, — прервал молчание Григорий Львович, выглянув в окно. — Вон купол храма виднеется.

Карета свернула с тракта на булыжную мостовую, и колеса застучали громче. Теперь за окном плыли узкие улицы, низкие дома с резными наличниками, редкие прохожие, с любопытством провожавшие экипаж.

Когда карета остановилась возле дома Горских, Максим вышел первым, тут же ощутив холодный ноябрьский воздух. Конь недовольно заржал, привлекая внимание хозяина, и князь подошел к Шторму, чтобы отвязать его.

Григорий Львович помогал Алисе покинуть карету, когда дверь дома открылась, и на крыльце показался высокий широкоплечий слуга в темно-зеленом сюртуке. Рядом с ним, держась за полу его сюртука, стоял мальчик — худенький, светловолосый, с испуганными глазами.

Горничная Алисы, сидевшая всю дорогу на козлах рядом с молодым кучером, спрыгнула на землю с каким-то диким криком:

—Ванечка!

И бросилась к мальчику, упала на колени, прижала его к груди.

—Родненький! Живой! Творец милостивый!

Мальчик обхватил девицу за шею и тоже заплакал, но как-то тихо, по-взрослому, только его плечи вздрагивали. Служанка начала гладить его по голове, целовать в макушку, шептать что-то ласковое, и слезы текли по ее щекам, смешиваясь со счастливым смехом.

Князь взглянул на удивленного мастера и его помощника, а вот Алиса… она улыбалась. Рука девушки метнулась вверх, туда, где прятался кулон, и сжала его

—Что здесь происходит? — наконец спросил Арсений Петрович, когда счастливая служанка с мальчиком скрылись в доме, а слуга спустился к хозяевам.

—Я расскажу… папенька, — ответила Алиса, в ее голосе ощущалась неподдельная радость.

—Я знала, что ты справишься, Михаил, — девушка сжала руку слуги, и Воронцов заметил, как тепло она смотрит на этого крепкого мужчину с проседью в черных волосах: как на друга или даже члена семьи.

—В доме все расскажете, — велел Арсений Петрович, хлопая Михаила по плечу. — Что это за малец и откуда он взялся? А сейчас организуй нам пока горяченького чая с дороги.

Когда все устроились в столовой, полная взволнованная женщина в белом переднике принесла плюшек, пирогов с печенью, затем налила гостям черный чай в глубокие чашки и скрылась за дверью. Михаил остался стоять у окна, держась по-военному прямо, и начал рассказ.

Воронцов слушал, сложив руки на груди. Слуга говорил обстоятельно, не торопясь: как он выследил лже-молочника, который приходил к Параше, как нашел банду в трущобах Кочки, как его схватили и избили, как он сумел сбежать. Потом, как привлек к делу Боярышникова, а тот —Кнута и Сыча, бывших сыскарей, и как они ночью взяли приступом логово Косого.

—Штыря и остальных связали, в управление сдали, — закончил Михаил. — Косого отдельно допрашивают. Я слышал, из Мирограда следователь должен приехать, какой-то князь. Его в управлении ждут для дальнейших указаний.

—Это ко мне, —тихо произнес Воронцов. — Должно быть, уже доложили, что я в городе.

—Сначала перекусите горяченького, Максим Сергеевич, а потом дела, — попросил Горский, и сказал слуге: — Параше передай, как приеду из мастерской, разговор с ней будет. Вроде девку не обижали, а оно вон чего…

Арсений Петрович нахмурился и бросил взгляд на Алису.

—Почему мне не сказала?

—У тебя и так забот было полно в столице, папенька. Не хотела расстраивать.

—Главное, все хорошо закончилось, а его светлость уже разберется, как поступить с мерзавцами.

И все посмотрели на Максима. Он кивнул, заметив, как загадочно улыбнулась Алиса.

Уже после обеда, пока князь ожидал в гостиной мастера, а Григорий Львович тихо разговаривал в коридоре с Михаилом, Алиса вошла в комнату и опустилась в кресло напротив князя.

—Ваша светлость, я хочу, чтобы вы знали: этот лже-молочник связан с Орденом. Запугав мою служанку, они пытались выведать о кулоне, — девушка говорила взволнованно и быстро, словно боялась не успеть. — Возможно, этот… Косой, если вы его допросите, выведет вас на тех, кто приказал им укрывать Ваню.

—Почему вы не обратились ко мне за помощью? — строго спросил Максим. — Вы понимаете, что всем просто повезло, а ведь могло закончиться печально. Неужели вы настолько не доверяете мне, что готовы жертвовать жизнями людей? Я ведь был здесь в тот момент, когда вы отправили Михаила спасать мальчика.

—Но… нам надо было ехать… в столицу, — растерялась Горская. Она, видимо, не ожидала, что князь будет разговаривать с ней в таком тоне.

—Задержка в два-три дня ничего бы не изменила. И я вас прошу, Алиса Арсеньевна, на будущее, если вам понадобится помощь… Не молчите. И знайте, я всегда вам помогу, — Воронцов не удержался и положил руку на сжатый кулак девушки.

Внутри князя бурлила такая ярость! И на себя, и на Алису, и на лже-молочника, и на Орден. Хотелось схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть.

—Поймите, игры с такими мерзавцами очень опасны, — жестко сказал Максим, сильнее сжав девичий кулак. Щеки Алисы горели, а в голубых глазах блестели слезы. И князь заставил себя говорить спокойнее. — Я вам не враг. И ненавижу Орден так сильно, что с радостью упек бы всех в тюрьму.

«Журина и Боярышникова уже мало для ее охраны. Надо еще людей», — решил князь, и вдруг осознал, что его пальцы все еще сживают кулачок девушки.

—Простите, — извинился Максим, убирая руку.

—И вы… меня, — хриплым голосом произнесла Алиса. — Это касалось только… нас, нашей семьи. Я не хотела выносить.

—Я хочу, чтобы вы дали мне обещание, — серьезно глядя на девушку, сказал Максим. — Что прежде, чем что-то предпринять, вы скажете мне или Журину. Хорошо, что ваш слуга догадался попросить помощи у Боярышникова. Думаю, вы это теперь сами понимаете.

Алиса кивнула. В этот момент в дверях появился Григорий Львович и сказал, что все готовы ехать. Сначала Максим решил отвезти артефакты в мастерскую, лично проверить, чтобы их установили, а потом только посетить Веретьевское управлениесыска.

Князь уже взялся за дверную ручку, но на мгновение задержался, обернулся к Алисе. Их взгляды встретились. Она сидела на диване, прямая, сжимая кулаки, и в ее глазах он прочитал то, что она не сказала вслух: «Я вам верю. Возвращайтесь».

—Удачи, ваше сиятельство, — тихо произнесла Алиса.

Максим кивнул и вышел из гостиной.

Я смотрела в окно, наблюдая, как папенька усаживается в карету. Он был обижен на меня, и когда вернется домой, то состоится непростой разговор. Воронцов, прежде чем присоединиться к отцу, посмотрел на дом, и я шагнула назад, вдруг испугавшись, что он меня заметит в окне. Как же я боялась ему доверять. Но Максим снова и снова доказывал обратное. Его рука на моей… горячая, сильная. Я не была ему безразлична, и он действительно за меня боялся.

Скрипнула дверь, и я услышала жалобный голос Параши.

—Алиса Арсеньевна, а что теперь с нами будет? Хозяин… прогонит? — служанка всхлипнула, я на мгновение прикрыла глаза и повернулась.

Параша стояла, крепко прижимая к себе бледного мальчика. Он смотрел на меня глазами, в которых было столько чувств: и страх, и надежда, и радость.

«Бедный ребенок, столько натерпелся», — подумала я, направляясь к двум фигурам, застывшим в дверях комнаты.

—Ваня, ты у нас теперь герой, — сказала я, погладив его по взлохмаченной голове. — Смелый, ничего не боялся?

—Боялся, — признался он, шмыгнув носом. — Но они меня не били. Только кормили плохо и держали взаперти. А когда дядя Михаил пришел, я испугался, что меня зарежут.

У меня внутри все сжалось. Какие же твари способны держать взаперти маленького ребенка, угрожая ему смертью? Я с трудом подавила гнев, чтобы не напугать Ваню еще больше.

—Никто тебя больше не тронет, — сказала я твердо и вложила в эти слова всю свою решимость. — Ты теперь под нашей защитой. И моей, и Арсения Петровича, и Михаила.

—А можно я здесь останусь? — спросил Ваня, глядя на сестру, и в его голосе прозвучала такая робкая мольба, что у меня защемило сердце. — С сестрой? Я могу тоже работать по дому.

—Конечно, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Будете с Парашей в одной комнате пока жить.

—Спаси вас Творец, — служанка прижала брата еще крепче к себе, а голос ее дрожал от слез. — Спаси вас всех… И простите меня, Алиса Арсеньевна! Если бы не вы, если бы не Михаил… я бы не пережила…

Она хотела упасть на колени, но я остановила ее.

—Все позади, — произнесла я, хотя знала, что это не так. Самое страшное только начиналось. Сегодня было восьмое ноября, и папенька должен получить письмо от Ордена. — Только давай договоримся. Что бы ни случилось впредь, ты никогда больше нас не предаешь. Иначе мы расстанемся, и в этом будет только твоя вина.

—Клянусь, Алиса Арсеньевна, — прошептала Параша, и я отпустила их.

Когда они ушли, я прижалась спиной к стене и закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей и этот мальчик, Ваня, который чуть не погиб из-за меня. Из-за того, что я — наследница огненных магов. Из-за кулона, который висел на моей груди и пульсировал ровным, успокаивающим теплом.

«Что же будет дальше? — спросила я себя. —И хватит ли у меня сил защитить всех, кто мне дорог?»

Ответа не было. Только холодный ветер завывал за окном. Я с трудом оторвалась от стены, поднялась к себе в комнату и рухнула на постель. Усталость навалилась разом, и я не заметила, как заснула.

—Алиса Арсеньевна, вставайте! К вам гостья! Меня трясли за плечо, и, когда я приоткрыла глаза, то увидела Парашу. Она стояла над кроватью с подносом, на котором парил кофе. За окном наступили сумерки, и я с удивлением поняла, что проспала не пару часов. Дорога из Мирограда вымотала сильнее, чем я думала.

—Кто? — спросила я, откинув одеяло.

—Лилия Константиновна, — служанка почему-то поморщилась. — Вернее, теперь уже госпожа Степанова. Говорит, что приехала по важному делу.

Я удивилась. Лилия? После всего, что произошло? После ареста отца и поспешного замужества? Я ожидала, что подруга будет сидеть дома, прячась от позора, а не разъезжать с визитами по городу. Но, видно, я плохо знала Лилию или она изменилась еще сильнее, чем я предполагала.

—Зови в гостиную, скажи, что я сейчас выйду.

Быстро умывшись, я переоделась в другое платье, голубое, с кружевным воротником, которое любил папенька, и спустилась вниз. Лилия с прямой спиной сидела на диване в синем с серебряной вышивкой наряде. Она напоминала фарфоровую куклу, выставленную на продажу. Только вот глаза у подружки были красные, то ли от слез, то ли от бессонницы. А в уголках губ затаилась какая-то горькая складка, которой я раньше не замечала.

—Алиса, — Лилия изобразила улыбку. — Как я рада тебя видеть!

— Мне стало жаль ее. Она была всего лишь жертвой в этой игре.

—Лилия, — я присела рядом, взяла ее за руку. Пальцы подруги были холодными и дрожали. — Как ты? Я слышала про твоего отца… мне так жаль.

—Не надо, — отрезала Лилия, и в голосе ее прозвучала сталь. — Папеньку уже отпустили, так что… все позади. Только не для меня: я вышла замуж за Степанова.

В ее голосе слышалась такая горечь, словно Иван был не сыном владельца пароходства, а бедняком из трущоб.

—Это правда, что вы поженились так быстро? — спросила я осторожно, хотя уже знала ответ от Воронцова. Мне хотелось услышать это от нее самой; может быть, тогда я пойму, что происходит в душе у Лилии. Я акзнала, что с Иваном она будет счастлива, а сама подружка — нет.

—А что мне оставалось? — Лилия пожала плечами. — Если бы папеньке предъявили обвинение, то неизвестно, какая бы меня ждала судьба. Кому нужна невеста, чей отец — преступник? Папенька разрушил все и сейчас… разрушает, — последнее слово она прошептала. Потом вскинула голову и резче продолжила: — Свадьба была скромной, почти без гостей. Помнишь, о какой я мечтала? О пышном платье, чтобы все было в цветах… А нас быстро обвенчали. Маменьку потом чуть удар не хватил. Ах, Алиса, что со мной было, я еле держалась… Прошу, не отказывай мне в просьбе… Ты же мой единственный друг, несмотря ни на что. Я хочу пригласить тебя на ужин. Посидим, как раньше, выпьем чаю.

—Конечно, я приду. Можно завтра…

—Сегодня. Прошу, сейчас, — в глазах Лилии было такое отчаяние, что я даже испугалась за нее. В конце концов, она была моей подругой. И если ей нужна поддержка, что ж…

—Хорошо, — согласилась я и попыталась поднять настроение Лилии:

—Покажешь дом мужа? Он один из самых больших в Веретьеве. Говорят, даже есть зимний сад.

—Есть, — кивнула Лилия, нервно поглаживая юбку наряда.

Через некоторое время, когда мы с подружкой вышли на улицу, Журин тут же присоединился ко мне.

—Ты не можешь велеть ему остаться? — шепотом спросила Лилия, вцепившись в мой локоть.

—Боюсь, что нет, это его работа, — усмехнулась я, придерживая капюшон, который пытался сорвать холодный ветер.

—Не пойму. Зачем тебе охранник? — цокнула подружка, когда садилась в черный экипаж.

Я заняла свое место рядом с ней. Кучер с рябым лицом захлопнул дверцу, запрыгнул на козлы, и мы поехали.

Дом Степановых находился на другом конце города, на возвышенности с видом на реку. Территория была огорожена высоким забором, за которым пряталось двухэтажное здание с колоннами и лепниной.

Экипаж остановился у крыльца, и кучер подал мне руку, помогая выйти. Я невольно отметила, что пальцы у него были сильные, сбитые, в мозолях, и пахло от него не лошадиным потом, а чем-то кислым. Молчаливый Журин тут же оказался рядом.

—Вам лучше подождать здесь, — бросила Лилия, не глядя на охранника. — В доме я ручаюсь за безопасность Алисы.

—Простите, сударыня, — Журин покачал головой. — Мне велено неотлучно находиться при барышне.

—Алиса, ну что с тобой может случиться в моем доме? — раздраженно сказала подружка, и в ее голосе прозвучали капризные нотки, которых я раньше не слышала.

Я перевела взгляд с подруги на Журина. Охранник был непреклонен — я знала это по его скулам, которые заходили ходуном. Но и отказывать Лилии было неловко.

—Борис, — мягко сказала я, — подожди в прихожей. Мы будем в гостиной, дверь останется открытой. Я позову, если что.

Журин помедлил, бросил быстрый взгляд на Лилию, потом на меня и нехотя кивнул:

—Как скажете, Алиса Арсеньевна.

Мы вошли в дом. Внутри было просторно и богато: паркетный пол, тяжелые портьеры на окнах, дорогая мебель. Чувствовалась рука богатого, но не отличающегося вкусом хозяина.

Лилия провела меня в гостиную — большую комнату с высокими окнами, выходящими на реку. В углу уже был накрыт стол: самовар, фарфоровые чашки, печенье, варенье в серебряных вазочках. В камине потрескивали дрова, тихонько шумели артефакты.

—Садись, — Лилия указала на кресло у окна. — Я сейчас распоряжусь насчет чая.

Она вышла, и я осталась одна. В доме было тихо, даже слишком для такого большого особняка: ни шагов прислуги, ни голосов. Максим просил меня быть осторожной, но разве Лилия могла мне навредить? Возможно, даже получится за разговором выяснить у нее что-нибудь об Ордене. Вдруг назовет имена, хотя… вряд ли Лилия могла знать больше, чем ей позволили.

Вернулась подружка одна, неся поднос с чайником.

—А где же твои слуги? — спросила я, принимая из ее рук чашку.

—Отпустила, — Лилия отвела взгляд. — Хотела побыть с тобой наедине, без лишних ушей. Пока супруг уехал со свекром по делам.

Я не стала спорить. Лилия выглядела взволнованной, пальцы ее дрожали, когда она разливала чай.

—Пей, — сказала она, пододвигая ко мне чашку. — С мятой, как ты любишь.

Я поднесла чашку к губам, сделала глоток… Лилия постаралась: она знала, как я люблю именно такой травяной чай.

—Почему ты такая… нервная? Неужели Иван обижает? — спросила я, решив попробовать варенье из смородины.

—Нет, он любит меня, — тихо ответила подруга. — Если честно, я побаиваюсь его отца. Он всегда как-то слишком сурово смотрит на меня.

—Ерунда, тебе кажется, — я попыталась успокоить Лилию и сделала еще глоток. Мгновение — и перед глазами словно все поплыло, Лилия раздвоилась.

—Что происходит? — выдохнула я. — Ты меня отравила?

В груди тревожно запульсировал кулон, предупреждая об опасности. Только было уже поздно.

—Нет, — Лилия покачала головой. — Это просто снотворное. Ты уснешь, и с тобой ничего не случится. Обещаю.

—Кто тебе… велел?

—Не спрашивай, — подружка всхлипнула. — Они сказали, что если я не помогу, то посадят папеньку и сделают так, что Иван от меня откажется. У меня нет выхода, Алиса. Прости.

Я хотела подняться, но ноги вдруг стали ватными. Голова закружилась сильнее, и комната поплыла перед глазами. Я успела подумать, что не надо было пить даже глотка… Дура, какая же я дура.

Из-за открытой двери раздался глухой удар и сдавленный крик — я сразу узнала голос Журина.

—Борис! — прошептала я.

Дверь распахнулась, на пороге стояли двое — рябой кучер, который привез нас, и второй, приземистый. В руках у рябого тускло мерцал странный артефакт — черный камень в медной оплетке, от которого веяло холодом. Мерзавец шагнул ко мне, а я не могла даже сдвинуться с места. Краем глаза я увидела, как приземистый схватил Лилию за руку, заламывая за спину. Она вскрикнула.

—Спи, барышня, — рябой наклонился надо мной, и мир померк.

Веретьевское управление сыска в Веретьево встретило Воронцова той особой, тягучей тишиной, которая царит в провинциальных местах после обеда. Дежурный, заспанный мужчина с усами вразлет, узнав князя, засуетился, забегал, предложил чаю.

—Не надо, — отрезал Воронцов, сбрасывая плащ на руки выскочившему навстречу служителю. — Кто у вас здесь за старшего?

—Следователь Бессонов, ваше сиятельство, — отрапортовал дежурный.

—Веди к нему, — велел князь.

Через пару минут в управлении все забегали. Максиму предоставили кабинет, записи с допросом Косого и его «дружков». Только ничего существенного князь не нашел. Никаких имен названо не было.

—Ваше сиятельство, — Безсонов, круглолицый следователь, заглянул в кабинет, — Косого доставили.

—Отлично, — Максим поднялся из-за стола, одернул сюртук. Своего он не упустит, сделает все, чтобы мерзавец сдал своих.

Допросная комната находилась в полуподвале: голые кирпичные стены, зарешеченное окно под самым потолком, масляная лампа на столе. Коренастый мужик с перебитым носом и цепким взглядом сидел на табурете, скованный наручниками. По его виду сразу было понятно, что этот тип не гнушается ничем.

—Оставьте нас, — приказал Воронцов, и Безсонов с конвоирами вышли.

Косой прищурился, наблюдая. Максим обошел стол и остановился напротив.

—Кто заказал мальчишку? — не ходя вокруг да около, спросил Максим.

—Да не знаю я! — Косой дернулся, загремел наручниками. — Мужик один. Приходил, деньги давал, приказывал. А кто он — я не спрашивал.

—И как он выглядел?

—Так… обыкновенно. Среднего роста, в пальто. Лица я не разглядел — он всегда в темноте приходил.

Воронцов усмехнулся. Такие ответы он слышал сотни раз. Мелкая сошка прикрывается неведением, надеясь, что его не станут давить.

—Знаешь, что тебя ждет? Виселица, — князь заложил руки за спину, жестко глядя на бандита. — И я лично попрошу палача, чтобы он так накинул тебе веревку на шею, чтобы твоя смерть наступила не сразу.

—Не знаю я ничего, — слишком быстро произнес побледневший бандит. — А за что меня вешать? Пацан жив.

—Так помимо похищения в управлении полно нераскрытых дел. Долго, что ли, пришить? — усмехнулся князь.

Косой побледнел еще сильнее. Бегающие глаза замерли, и в них отразился страх: князь сделает так, как обещал.

—Врешь, без доказательств ничего не сделаете, — пытался бравировать бандит.

—Поверь, мне, как князю князю и приближенному к его императорскому величеству, поверят больше, чем тебе. Говори, — приказал Максим.

И добавил:

—Или решил один отдуваться за всех? Только на веревке висеть будешь ты, а не они.

В допросной наступило молчание. Косой раздумывал, желваки ходили ходуном.

—Я могу предложить сделку. Ты рассказываешь все, что знаешь о заказчиках, а я выхлопочу тебе смягчение приговора.

Косой молчал, тяжело дыша. На лбу выступила испарина.

—Думай, — сказал князь. — Время у тебя есть, но немного. Виселица или несколько лет в камере.

Он вышел в коридор, прикрыв дверь. Безсонов ждал в коридоре.

—Ваше сиятельство, может, мне… по-своему с ним поговорить? — предложил следователь, намекая на методы, которые не принято обсуждать вслух.

—Не надо, — отрезал Максим. — Он и так сломается. Просто дайте ему время посидеть в тишине и подумать о своей шкуре.

Князь взглянул на карманные часы. Время подходило к вечеру, и Максим надеялся, что все разрешится быстрее, чем он планировал. Арсений Петрович пригласил князя на ужин и даже предложил гостевую комнату. Максим отказываться не стал: он надеялся, что получится поговорить с Алисой наедине. Назревало что-то серьезное, Воронцов в этом не сомневался. Поэтому, прежде чем покинуть дом Горских, попросил Журина не отходить от девушки ни на шаг, даже в собственном доме.

Безсонов принес князю горячий чай, когда тот устроился на жестком стуле в соседней комнате.

—А если Косой не согласится? — поинтересовался старший следователь. — И правда будем шить ему дела?

—Согласится, — твердо сказал князь. — Если не сегодня, то когда другие дела начнем ему шить.

Изнутри допросной донесся шум, и раздался злой голос Косого:

—Позовите князя! Я все скажу!

Максим с Безсоновым переглянулись, и князь вернулся в допросную.

—Только вы обещайте, что меня в Сибирь не сошлют, — выдохнул бандит.

—Обещаю, — соврал Воронцов. Он не имел права обещать такие вещи, но сейчас любые средства были хороши.

—Нюхач, — выдавил он. — Его кличка Нюхач. Он связной. Приходит, дает деньги, говорит, что делать. А куда уходит — не знаю.

—Где вы встречаетесь?

—В «Разгуляе», в Нижнем Кроме. По четвергам. Он приходит всегда в разное время, но в четверг — обязательно.

—Как он выглядит?

—Невысокий такой, всегда в черном плаще и цилиндре. Длинный нос, поэтому зовут Нюхач. Чем-то на гончую похож из-за него. Знаю, что он раньше в сыскном ведомстве служил, в Мирограде. Его поперли за взятки. А потом он пристроился к одним людям. Они ему дают задания, а он набирает шайку.

—Какие задания?

—Разные, — Косой сглотнул. — Следить, запугивать, иногда — убирать. Но последнее — редко. Они больше любят по-тихому: подкупать, шантажировать. У них везде свои люди: и в магистрате, и в гильдиях. Везде.

—Ты дал мне то, что нужно. За это получишь награду. — Максим поднялся, и стул скрипнул по каменному полу.

—Какую? — с надеждой спросил Косой.

—Пока что — хорошую камеру и горячую пищу, — князь направился к двери. — А дальше — посмотрим, насколько твои сведения окажутся правдивыми. Если выведут меня на Нюхача, то будет, как договорились. Если нет… — он не закончил, но Косой и так должен был понять.

Воронцов вышел в коридор, приказал Безсонову усилить охрану, поставить двух человек у двери камеры.

—И никого, слышите, никого не подпускайте к арестанту. — Потом направился к выходу, уже на ходу доставая записную книжку.

Требовалось срочно встретиться с двумя бывшими следователями в Нижнем Кроме и поручить им арест Нюхача.

Пусть это была тонкая ниточка, но настоящая, которая могла вывести на Лебедева, а от Лебедева — на княгиню Орлову. Если, конечно, Косой не врал.

«Проверим», — подумал Воронцов, выходя на крыльцо управления.

Он вдохнул холодный вечерний воздух, полный запахов увядающей листвы и далекого дыма.

«Ужин у Горских, а потом Нижний Кром. Жаль, что с Алисой не выйдет поговорить».

Князь оседлал гнедого коня, и Шторм понес хозяина к дому Арсения Петровича. Только, к сожалению, с Горской увидеться не получилось. Мастер объяснил ее отсутствие встречей с подругой.

«Хорошо, что Журин с ней», — подумал Максим, садясь за стол.

—Вовремя мы вернулись, сложных заказов поднакопилось, — довольно заявил Арсений Петрович, когда служанка поставила перед ним тарелку жаркого. — Молодец у меня дочка, смогла договориться с Красновым о поставке мелких деталей, и подмастерье несложные заказы выполнял.

 —Ничего, разгребем все потихоньку, — Григорий Львович аккуратно заправил полотенце за воротник. — Буду Вовку подключать к более сложным изделиям. Он, кстати, там взялся чинить заказ из храма. Сказал, сам справится, а если не получится, то попросит совета.

—Настырный, это хорошо, — произнес Арсений Петрович и обратился к князю. — Ваше сиятельство, а вы как? Удалось все выяснить у похитителей?

 —Кое-что, и я надеюсь, получится выйти на более крупную рыбку, — Максим с удовольствием вкушал жаркое. Повариха в доме Горских вкусно готовила. — Увы, Арсений Петрович, я буду вынужден вас покинуть после ужина. Срочные дела ждут в Нижнем Кроме.

 Мастер не успел ответить, так как в дверях появился Михаил. В руках он держал конверт.

 —Мальчишка принес. Сказал, срочное послание, и велено передать лично в руки купцу Горскому, — слуга шагнул к хозяину и передал письмо.

 —Странно, нет обратного адреса. А кто передал, посыльный не сказал? — нахмурился Арсений Петрович, рассматривая сургучную печать. — Первый раз такую вижу — феникс с мечом.

 Максим слегка подался вперед, чтобы получше рассмотреть. «Зачем Ордену отправлять письмо Горскому?» — удивился князь, а нехорошее предчувствие тут же сильнее сдавило грудь.

 —Мальчишка сказал, что к нему на улице подошёл мужик и попросил отнести вам, — доложил Михаил.

 Мастер разорвал конверт и достал листок, сложенный вдвое. Раскрыв его, Горский начал читать, и чем дальше он читал, тем сильнее дрожали его руки.

 —Что это? — ошарашенно произнес Арсений Петрович, передавая письмо своему помощнику. — Гриша!

 Сахаров взял листок и быстро пробежал глазами по тексту. Затем растерянно взглянул на Арсения Петровича, а после повернулся к Максиму.

—Ваше сиятельство, — прошептал Григорий Львович, протягивая ему письмо. — Что же теперь делать?

 —О чем вы? — озадаченно спросил князь, но никто ему не ответил.

 Мастер сидел бледный, уставившись на Воронцова, словно тот собирался совершить чудо. Сахаров нервно отбивал чечетку пальцами по столу. Максим раскрыл письмо, где каллиграфическим почерком было написано следующее:

«Ваша дочь находится в безопасности. Пока. Если вы хотите сохранить ей жизнь, то выполните наше условие: передайте все чертежи и образцы артефактного кристалла, над которым вы сейчас работаете, нашему человеку. С вами свяжутся. Не вздумайте обращаться в сыск или к кому-либо еще. Мы следим за каждым вашим шагом. Помните: ваша дочь в наших руках».

Максим пробежал по строчкам еще и еще. В голове не укладывалось, что совершил Орден. К этому все и шло, только князь не поторопился обеспечить девушку дополнительной охраной, решил, что вполне может подождать до завтра. И что делать теперь?

 —А где Журин? — князь взглянул на Михаила. — Не появлялся?

 —Нет, ваше сиятельство, — доложил слуга.

 —Что же делать? — Горского всего трясло. Он поднялся, сделал пару шагов и чуть не упал, схватившись за сердце. К нему тут же подскочили Григорий Львович и слуга. Они усадили Арсения Петровича на диван, а Михаил поспешил за лекарством.

 —Значит, так, — строго произнес Максим. — Первым делом надо сделать все, о чем попросили похитители. Если за домом наблюдают, значит, они должны видеть, как вы отправитесь в мастерскую. Второе…

 В дверях появился Журин с повязкой на голове. Охранник сжимал губы, будто от боли, держась за косяк.

 —Простите, не уберёг… Алису Арсеньевну, — хриплым голосом сказал Журин.

 В комнату вбежала испуганная Параша с лекарством для Арсения Петровича. Михаил усадил охранника на стул и велел выглядывающему из-за двери Ване сбегать на кухню за чашкой воды.

 —Рассказывай, — коротко бросил князь, и Журин поведал все, что знал.

Алиса и Лилия доехали до дома Ивана Степанова без происшествий. Охранник остался в прихожей, девицы прошли дальше в гостиную. Сразу насторожило, что дом как будто был пуст. Ни дворецкого, ни горничных. Только кучер и все. Бориса попросили остаться дежурить в прихожей, но он все же встал возле открытой двери гостиной. Журин видел, как Лилия Степанова сама принесла поднос с чаем, видел, как Алиса поднесла чашку к губам, а потом… шорох сзади, и его огрели чем-то тяжелым. Когда Борис пришел в себя, вокруг суетились сыскари. Оказалось, Лилию Степанову связали, а Алису Горскую похитили. Бандиты с помощью артефактного глушителя смогли обойти защиту дома и вскрыть замки.

 —Кучер, кстати, исчез, — закончил Журин. Параша поднесла ему чашку с водой, и тот жадно припал к ней.

 —Я еще обратил внимание, что у кучера неприятная рожа, — добавил Михаил.

 —Что же делать, ваше сиятельство? — снова спросил слабым голосом Арсений Петрович.

 —Я опять отправляюсь в управление, чтобы узнать все подробности. Потом поговорю со Степановой. «Глупая девица, только вытащили её из капкана Ордена, и она снова попалась», — с яростью подумал Максим, решая, что теперь никакой жалости к Лилии не будет. Он почему-то был уверен, что Степанова намеренно пригласила Алису в гости. — А вы, Григорий Львович, как я уеду, отправляйтесь в мастерскую и сделайте, как просят бандиты. Когда похитители объявятся, велят принести чертеж и кристалл, все будет готово. Я поймаю этих мерзавцев. Не сомневайтесь. И еще… держите язык за зубами, чтобы не навредить.

 «Орден ее не отдаст», — мелькнула мысль, когда князь покидал дом Горских. «Где они намеревались ее спрятать? А если…»

 Вспомнился рассказ алхимика Зейда про обсидиановую комнату.

 «Отправиться туда? А если я ошибаюсь, тогда только потеряю время. Надо допросить дочку купца Фролова, пока ей Орден окончательно мозги не запудрил».

Воронцов вскочил на гнедого коня и поскакал в сторону управления.

Григорий Львович нервничал все сильнее и сильнее, пока сидел в трактире недалеко от мастерской. Он сделал все, как велел ему князь. Аккуратно сложил все чертежи в сумку, кристалл убрал в артефактную защитную коробку… Все думал о том, что случилось с Алисой. Как же так? Как они не уберегли дочку Елены? Может, стоило надавить на Марка, чтобы встретился с девочкой. Он бы мог ей многое рассказать, чему-то научить, и тогда… Алиса не была бы так беззащитна. Откуда она может знать об огненной магии, если всю жизнь от нее скрывали ее происхождение. А теперь вот… похитили. Где же Марк?

Сахаров оглядел трактир из дальнего угла. Они договорились каждый день вечером заглядывать сюда, если будут срочные новости. Но это вот у него, Григория, срочные, а у Марка… нет. И он может не заглянуть. А кто сейчас может помочь Алисе? Только он, ее дядька. Никакой князь Воронцов, никакой сыск. Только Марк Каравелла.

Григорий Львович нервно смотрел на карманные часы, убирал их, потом снова доставал. Сколько он просидел? Больше часа. Возможности оставаться больше не было. Его ждал Арсений, которому требовалась поддержка, и, возможно, появились какие-нибудь новости от князя.

Сахаров расстроенно вздохнул, поднялся, нацепил цилиндр и направился к выходу мимо столов, за которыми отдыхали рабочие после смены. На улице Григорий Львович вдохнул холодный воздух. Восьмое ноября, а зима уже подбиралась вплотную, не желая ждать окончания осени.

Сахаров вышел к дороге, кутаясь в шерстяной шарф. Затем, увидев наемный экипаж, свистнул кучеру, и тот направил к Григорию Львовичу пегую лошадь.

—Гриша! — хриплый голос раздался прямо в ухо Сахарова, и тот аж подпрыгнул на месте.

 Резко обернулся и замер. Перед ним стоял Марк, только вид у друга был болезненный. Губы сухие, приобрели синюшный цвет, кожа на лице стала серая, а белки глаз налились кровью.

 —Что с тобой? — всполошился Григорий Львович, подхватывая Марка и помогая ему сесть в экипаж. Затем он назвал свой адрес, решив, что другу надо в постель. Тот весь дрожал, словно у Марка была температура.

 —Гриша, нужно срочно передать Воронцову, — Марк схватил Сахарова за грудки. И, несмотря на не очень хороший вид, Григорий Львович ощутил мощную силу в руках. — Алису похитили и везут в усадьбу графа… Строганова.

 —Мы знаем, что случилось с девочкой, — Сахаров положил руку на плечо друга. — Но откуда ты знаешь, куда ее везут?

 —Это единственное место… Понимаешь? — Марк походил на безумца этим бешеным взглядом. — Я не смог к ним близко подобраться… Пытался… эти мерзавцы обложили девчонку… обсидианом. Бедная. А когда они отправились через портал в столицу, я сразу понял… куда. Воронцов поможет, только он.

 —Не хочешь сам ему обо всём рассказать? — с надеждой спросил Григорий Львович, но, заметив, как упрямо поджал губы друг, кивнул. — Хорошо. Но сначала я доставлю тебя к себе домой, а после отправлюсь искать князя. Он либо в управлении, либо у Горских.

Я распахнула глаза от сильного давящего ощущения. Оно окружило меня со всех сторон, и я открыла рот, чтобы вдохнуть больше воздуха. Вокруг темно, только узкая полоска света пробивалась сквозь щели в стенах. И это была не карета… Повозка? Она тряслась, колеса стучали по булыжникам, значит, мы ехали по городу. Я попыталась пошевелиться, но поняла, что сил практически нет. Вот они были, а тут — раз — и исчезли.

Карета свернула, и свет снова пропал. Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. «Сердце Феникса» было на месте, я чувствовала его тепло на груди, ровное, успокаивающее. Но магия… я не знала, смогу ли использовать ее, когда так слаба. Да и не хотела показывать свой дар раньше времени: кто знает, что эти люди сделают, если узнают правду.

«Только не паниковать, — сказала я себе. — Паника — худший враг. Меня найдут. Обязательно… Максим, он должен…»

Но где-то глубоко внутри шевелился холодный страх, который я помнила по той, другой жизни. Страх перед костром… А вдруг в этот раз пламя мне не подчинится?

—Долго еще? — услышала я глухой грубый голос.

—Часа два до усадьбы, — ответил другой. — А там нас встретят.

«Усадьба? — подумала я. — Какая усадьба? И кто меня похитил? Орден или Братство?»

Впереди были долгие два часа под непонятной мне давящей магией, и я не знала, что ждет меня в конце этой дороги.

«Держись, Алиса, — прошептала я мысленно. — Ты уже умирала однажды. Ты справишься и сейчас».

Кулон на моей груди пульсировал в такт сердцу.Только он и давал мне надежду. Мое сознание то уплывало куда-то, то возвращалось. И с каждым разом дышать становилось труднее. В один момент я просто провалилась в спасительную темноту, а очнулась, когда лицо обдало свежим холодным воздухом. Меня несли на руках, и, словно сквозь толстый слой ваты, слышался яростный голос с легкой хрипотцой:

—Вы что, решили ее убить?

—Нам велели обложить ее обсидианом, мы так и сделали, — оправдывался другой грубый голос.

—Но не на грудь же класть? Кто вас этому научил?

—Так мы… это, для надежности.

—Убирайтесь с глаз моих, — рявкнул голос с хрипотцой, и уже спокойнее сказал, видимо, обращаясь к тому, кто держал меня. — Не стоит ее сейчас нести вниз в ту комнату, лучше в гостевую, а на руки наденем браслеты. Этого будет достаточно. Мы ведь не убить хотим девицу, а всего лишь подчинить.

Мои мысли путались, еще не до конца я осознавала, что со мной произошло, но ясно было одно. Эти люди — похитители — знали, кто я. И опасались, раз решили использовать против меня обсидиан. Невольно я щелкнула пальцами, пытаясь вызвать пламя. Если получится… пока на запястьях не висят оковы. Может… может, только моя магия молчала. Она будто уснула или стала слабее. Только «Сердце Феникса» продолжало пульсировать, согревая своим теплом. Что ж, если мне придется снова вернуться в прошлое, чтобы избежать смерти, то я сделаю это, — решила я.

Через несколько минут меня осторожно положили на мягкую постель. Пахло свежевыстиранным бельем, фиалками и еще какими-то травами. К моим губам поднесли чашу с водой, и я жадно припала к ней. Стало легче, и я даже немного приоткрыла глаза. Надо мной стоял с милой улыбкой седовласый мужчина… граф Строганов.

—Вижу, вы немного пришли в себя, Алиса Арсеньевна, — мягко произнес граф глубоким, с легкой хрипотцой, голосом. — Знайте, я вам не враг и все, что я делаю, это для вашего блага и для блага нашей страны. Вы здесь в безопасности от Братства Пепла, которое ищет любые пути, чтобы уничтожить последних огненных магов. Удивлены? Да, я знаю, кто вы. И хочу, чтобы вы жили. Скорее всего, вы видите во мне врага, ведь вас похитили и привезли в мой дом, но как только вам станет легче, мы с вами поговорим, и я уверен, вы измените свое мнение. А сейчас отдыхайте, милое дитя.

Граф Строганов коснулся моей щеки, и я дернулась, пытаясь избежать его прикосновений.

—Разденьте барышню, одежду в печку. Если попросит еще воды, не давать, — приказал кому-то Строганов.

Когда хлопнула дверь, меня коснулись чужие руки. Сквозь приоткрытые веки я видела двоих горничных. Они молчаливо снимали с меня платье, чулки, ботинки. Оставили в одной сорочке, затем укрыли одеялом и вышли.

Я же прислушивалась к себе, чтобы уловить хоть какие-то изменения внутри. Моя магия не могла просто так исчезнуть. «Верно», — шепнул кулон, или мне показалось. Я словно парила в какой-то невесомости, с трудом возвращая себя в реальность. «Я здесь!» — звала меня магия, и маленький огонек коснулся щеки, потом перебрался на нос, веки. Ласково заскользил по лицу ниже к груди. Плечи приятно горели, и я невольно улыбнулась, а потом услышала вскрик:

—Быстрее надевайте браслеты! Она сейчас вспыхнет, и мы к ней не подойдем!

Щелк! Щелк!

И я почувствовала холод на запястьях. Огонь жалобно сжался, замер на моей груди тлеющим угольком.

—Какая сильная! Сильнее своего дядьки! — услышала я восторженный голос графа.

—Надо снять с нее этот кулон. Никто до сих пор не знает, как он действует, — прохладные пальцы коснулись «Сердца Феникса».

Как же мне защититься? Как не отдать то последнее, что осталось у меня от Каравелла? Если бы я могла… Только кулон не нуждался в моей защите. Я ощутила, как внутри него растет сила, та, которую сдерживали во мне.

—Что это? — тихо вскрикнул Строганов. — Он такой горячий, что я не могу даже взять его в руки.

— Может, и не стоит тогда, граф, — раздался другой голос; я сразу узнала, кому принадлежал голос — Павлу Руслановичу Лебедеву.

—Никто не знает, какой силой обладает кулон, — раздраженно произнес Строганов.

—Оставьте, — в голосе Лебедева слышалась усмешка. — С обсидиановыми браслетами девица нам не страшна. Думаю, к завтрашнему утру она придет в себя. Если понадобится, то переместите ее в комнату. Ее сиятельство прибудет завтра ближе к вечеру.

—Не указывайте, что мне делать, советник, — раздраженно бросил Строганов. — Я занимаюсь темой огненных магов дольше вас. Горская встретит княгиню покорной и согласной на все. Уж поверьте.

И мерзавцы, наконец, оставили меня в покое. В комнате наступила тишина, лишь были слышны трели птиц за окном.

«Вот я и попалась, — горько подумала я. — Избежала костра в одной жизни, а в другой — угодила в ловушку Ордена».

Я знала, что отец не оставит попыток меня найти. Лилию допросят. Воронцов наверняка сразу сообразил, что это моя подруженька привела меня в западню. Значит, будет искать… Наверное. Так хотелось откинуть все сомнения и верить.

Без надежды нельзя жить, она помогает держаться на плаву, когда твой привычный мир рушится. Когда хочется сжаться в клубок и спрятаться в тени от всего и от всех. Именно надежда дает те силы, когда необходимо сделать первый шаг к борьбе. Подняться, сжать кулаки, сцепить зубы. Никто не говорил, что будет легко. Бороться всегда сложно и больно. Я огненный маг из рода Каравелла. Неужели я позволю похитителям завладеть своей волей? Ничего, я склонюсь, послушаю, что скажет княгиня, возможно, даже соглашусь с ней, чтобы нанести точный удар в самое сердце Ордена, когда придет время.

Воронцов гнал коня в Нижний Кром. Каждая секунда была на счету. Столько всего нужно сделать, а время ускользало, как песок сквозь пальцы. Новоявленную Лилию Степанову князь лично допросил. Правда, та сначала разразилась рыданиями в присутствии супруга. И тогда Максим пригрозил:

—Вам все равно придется ответить на мои вопросы. Стоит ли ответы услышать мужу, решать только вам.

Иван Степанов, конечно, попытался защитить жену, и семейный адвокат уже начал уверять князя, что Лилия Николаевна сама жертва.

—Изучите, пожалуйста, ее показания. К тому же сыскари нашли госпожу Степанову без чувств, связанную…

Воронцов не слушал, что говорил адвокат. Он прожигал взглядом дрожащую Лилию, проклиная глупую девицу.

—Если вы будете молчать, — с яростью произнес князь, обращаясь к Степановой, — то на вашей совести будет ее смерть. И вы никогда не отмоетесь. А я сделаю все, чтобы найти доказательства вашей причастности, и тогда… вы сгниете в тюрьме.

Максим резко развернулся, уже взялся за ручку, чтобы покинуть кабинет следователя Безсонова, как услышал тихий возглас Лилии.

—Я расскажу… что знаю.

Знала она немного. На прогулке в парке к ней подошел мужчина в черном плаще и цилиндре, носатый такой. Пригрозил рассказать мужу про ее участие в Ордене, как она пыталась облапошить графа Чернышова, и сыскари отпустили ее в банке только благодаря папеньке, который взял вину на себя.

—И тогда, сударыня, боюсь, Иван Степанов расторгнет с вами брак, и останетесь вы одна, опозоренная на весь белый свет, никому не нужной девицей. Выход будет только один: либо уехать в глухую деревню, либо… в монастырь. А папеньку вашего скорее всего посадят после моего доноса. Он ведь такие дела творил, столько людей обманул; если дадут пожизненное, то легко еще отделается.

—Я не хотела, ваше сиятельство, — слезы бежали по щекам Лилии. — Я ведь твердо для себя решила, что буду хорошей женой, а тут… опять. Стало страшно, посоветоваться не с кем. Отец, как вернулся домой, быстро собрался с маменькой и в загородное имение уехал. Вот и решилась… Я слышала, пока они Алису поднимали на руки, что за Веретьевом их ждала повозка какого-то купца.

—Дура, молись, чтобы я спас Алису Арсеньевну, — вырвалось у Воронцова, прежде чем он вышел из кабинета.

Князь велел Безсонову установить слежку за домом Горских. Рассказал о письме с угрозами.

—Действуйте осторожно, если нужна подмога, я запрошу в Нижнем Кроме.

—Мы сами справимся, — заверил следователь и чуть заносчивее добавил: — В Веретьево сыскари не хуже, чем в той же столице.

Воронцов выбежал из управления. Внутри все клокотало от ярости, пока он обдумывал разговор с Лилией. Значит, к Степановой подходил так называемый Нюхач, похоже, по описанию. Он, скорее всего, знает про арест Косого, понимает, что тот может сболтнуть лишнего. И в трактире вряд ли появится.

—Максим Сергеевич! — раздался крик.

Воронцов вскинул голову, оглянувшись. Он стоял на крыльце, раздумывая, стоит ли заглянуть в Нижний Кром или сразу лететь в столицу, чтобы добиться встречи с Лебедевым. Вдруг получится выяснить точное местонахождение Алисы у него.

К нему подбежал Григорий Львович в распахнутом плаще, без головного убора. Наемный экипаж остался стоять, дожидаясь нервного пассажира.

—Ваше сиятельство, — Сахаров схватился за плечо князя, тяжело дыша, — вам надо срочно ехать в имение графа Строганова. Девочка там.

—Откуда вам известно? — нахмурился Воронцов.

—Не спрашивайте, — Григорий Львович сглотнул. — Я потом вам все расскажу и ей расскажу. Она должна знать. Но сейчас… летите, спасайте ее. Имение графа находится в пригороде столицы…

—Я знаю, где это, — грубо оборвал Сахарова князь. Он сильнее свел черные брови. — И не сомневайтесь, нас с вами ждет долгая беседа.

—Все скажу, — затряс головой Григорий Львович. — Только спасите ее. Вырвите из лап Ордена.

Максим лишь удивленно приподнял правую бровь, но ничего не сказал. Запрыгнул на коня и помчался в Нижний Кром. А в голове ясно рисовался план. Дать задание Кнуту и Сычу. Они этого Нюхача из-под земли достанут, а от него ниточка потянется дальше… А сам князь отправится в имение графа Строганова. Его подозрения подтвердились: Орден решил спрятать Алису в обсидиановой комнате.

«Морозова попрошу помочь. Граф — более крупная рыба, чем барон».

Воронцов гнал верного коня. Плохое предчувствие все еще сжимало его грудь, но уже не с такой силой. Князь был твердо уверен, что вырвет Алису из лап Ордена.

Ночь выдалась ветреная и темная — луна то и дело пряталась за рваными тучами, и тогда улицы Нижнего Крома погружались в такую темень, что хоть глаз выколи. Кнут и Сыч сидели в заброшенном сарае напротив дома с зелеными ставнями. Дом как дом, двухэтажный, крепкий, не то что покосившиеся лачуги вокруг. Только ставни эти выдавали хозяина, слишком плотные, с внутренними засовами, которые не всякий заметит.

—Третий час, — шепнул Сыч, достав карманные часы. — Не выходит.

—И не выйдет, — Кнут поправил под собой доску, чтобы не скрипнула.

Рядом с ними, притаившись в углу сарая, сидели двое — Тимофей и Егор, бывшие урядники, которых Кнут вытащил из пьянства и безделья. Тимофей, коренастый, с бычьей шеей, молча протирал рукоять ножа; Егор, долговязый и сутулый, то и дело щурился на дом, точно прикидывая, с какой стороны удобнее подобраться.

На втором этаже окна были плотно занавешены, только в одной комнате пробивался слабый свет, да и тот то загорался, то гас, словно кто-то ходил взад-вперед с лампой. На первом этаже — темень. Собаки начали выть во дворе, и на них грозно прикрикнули.

Бывшим сыскарям, прежде чем они выяснили адрес Нюхача, пришлось в трактире посидеть, да с разными сомнительными личностями побеседовать. Кому-то заплатили, кому-то пригрозили. В итоге выяснили, что Нюхач жил на Лиговской в доме с зелеными ставнями. Но туда просто так не подойти: помимо собак и охраны, еще имеются защитные артефакты. Но самую интересную информацию поведал один пьянчужка.

—Это ж Глеб Сидоров, раньше в сыске работал. Откуда знаю? Так он меня столько раз за мелкое воровство по малолетству сажал, вот и запомнил я его носатую рожу.

Наводить справки через своих решили завтра, а сегодня Кнут предложил за домом понаблюдать. Примерно через полчаса из здания вышли двое и быстро зашагали прочь.

—За подмогой пошли? — предположил Сыч.

—Надо решаться. — Кнут нахмурился. — Или мы берем его сейчас, или упустим навсегда. Нюхач наверняка чует, что жареным запахло. Деру даст из города.

—Если пойдем, — прошептал Егор, — то через задний двор. Там калитка, я ее сразу приметил.

—Добро, — кивнул Кнут, доставая из кармана небольшой сверток.

—Что это? — спросил Сыч.

—Подарок от Боярышникова. Ему помощник мастера подарил, у которого он работает. Глушитель артефактов, дорогая штука, на три минуты работы. Дальше самим придется.

—Три минуты — это мало, — заметил Тимофей.

—Нам хватит, — твердо сказал Кнут.

Они двинулись бесшумно. Сыч включил глушитель, раздался едва слышный гул, и в воздухе разлилось странное, давящее спокойствие. Артефакты у входа погасли.

Максим не стал задерживаться в Нижнем Кроме. Побеседовал с Кнутом, тот пообещал все сделать, как надо. И князь рванул к порталу. Всю дорогу, пока скакал на коне, он прокручивал в голове одно и то же: имение Строганова, обсидиановая комната, охрана. У графа наверняка не два-три защитных артефакта и пара охранников, там целая система защиты. В одиночку не прорваться.

Поэтому едва Максим оказался в Мирограде, он сразу направился к дому Морозова. Кирилл не спал и встретил гостя в кабинете. Выслушал молча, не перебивая, только желваки ходили ходуном.

—Значит, Строганов, — протянул он, когда Максим закончил. — Крупная рыба. Даже очень крупная. Если возьмем его с поличным, то будет скандал на всю империю.

—Мне плевать на скандал, — отрезал Воронцов. — Мне нужна живая Алиса Горская. Морозов помолчал, постукивая пальцами по столешнице, потом решительно кивнул:

—Людей я дам. Пятерых — лучших, кому доверяю как себе. У них есть артефактный глушитель, арбалеты с зачарованными болтами, «сонный мох». И наручники захватим — полдюжины, не меньше.

—Где встретимся?

—У развилки на Старую Ратную дорогу, через два часа.

Время приближалось к двум часам ночи, когда Максим постучал в двери дома Чернышова. Друг выглядел заспанным, но, узнав, в чем дело, мгновенно оживился.

—Строганов? — Чернышов провел ладонью по лицу, сгоняя остатки сна. — Старый хитрый лис. У него идеальная репутация, а ты хочешь повесить на него похищение, обсидиан и членство в Ордене… Максим, ты уверен?

—Да, — коротко бросил Воронцов. — Алиса у него, и я не могу утверждать, что Строганов не причинит ей вреда. Поэтому стоит поторопиться, выдвигаемся прямо сейчас.

Александр не возражал. Он был именно тем другом, на которого всегда можно было положиться.

—Дай мне пять минут, и выезжаем, — кивнул Чернышов.

Вскоре по ночной столице в сторону Старой Ратной дороги неслись двое всадников в черном. Луна то выходила из-за туч, то снова пряталась, и тогда приходилось полагаться только на слух и чутье коней.

У развилки их ждали. Морозов сидел в седле, закутавшись в темный плащ. Пятеро сыскарей за его спиной держались с той особой молчаливой готовностью, которая бывает у людей, привыкших к ночным облавам.

— Князь, граф, — Морозов кивнул и тут же перешел к делу: — Имение Строганова в двадцати верстах отсюда. По прямой через лес — пятнадцать, но там топи и овраги. Дорога — два часа быстрой езды.

—Дорогой и поедем, — решил Воронцов. — В лесу нас могут засечь раньше, чем мы подойдем. У Строганова наверняка есть магические маячки по периметру.

—Есть, — подтвердил один из сыскарей — коренастый, с короткой бородой, по виду отставной военный. — Я бывал в тех местах, ваше сиятельство. У графа по всем опушкам сигнальные камни. Стоит переступить черту, как в доме вспыхнет тревога.

—Тогда так, — Морозов развернул карту, осветив ее тусклым артефактным фонарем. — Оставляем лошадей в лощине у старой мельницы. Дальше — пешком. К дому подходим с трех сторон: я с двумя людьми с юга, вы, князь, с графом и одним сыскарем с запада, остальные двое с востока, через парк. На крыльце и у черного хода, скорее всего, выставлены караулы. Снимаем тихо.

—А если граф успеет поднять тревогу? — спросил Чернышов.

Морозов усмехнулся.

—Не успеет. У нас есть кое-что получше глушителя. — Он вытащил из-за пазухи небольшой, оплетенный серебряной нитью кристалл. — «Сонный мох». Стоит разбить — радиуса в полсотни шагов хватит, чтобы всех, кто не защищен специальным амулетом, сморило на четверть часа. Нас я амулетами снабжу.

—И у Строганова такие амулеты могут быть, — заметил Воронцов.

—Могут, но вряд ли у всей охраны. А нам только до девицы добраться да графа взять.

Князь кивнул, вглядываясь в карту. В голове уже складывался план: войти тихо, вырубить караульных, найти Алису и только потом брать самого Строганова. Если, конечно, все пойдет по плану.

—Время, — сказал Морозов, глянув на часы. — Через два часа будем на месте. Еще час на подготовку. В пять утра — штурм.

—Не штурм, — поправил Воронцов. — Освобождение.

—Хоть горшком назови, — Морозов спрятал карту. — Лишь бы без потерь.

Они двинулись дальше, держась плотной группой. Кони шли шагом, чтобы не наткнуться в темноте на корни и ямы. Ветер стих, и в воздухе запахло влагой и тиной, значит, скоро будет мельница. А там и имение Строганова недалеко.

Оно встречало непрошеных гостей волчьим оскалом сигнальных артефактов и глухим лаем сторожевых псов. Максим прижался спиной к холодному стволу вековой сосны и вглядывался в темноту. Луна спряталась за тяжелыми тучами, и только редкие искры магических маячков мерцали по периметру парка, как глаза хищника.

—Здесь их не обойти, — прошептал Чернышов, застывший за соседним деревом. — Строганов не дурак. Один шаг в сторону —и поднимется такая кутерьма, что мы и до крыльца не добежим.

—Значит, пойдем через парадный вход, — так же тихо ответил Воронцов. — Как честные гости. Только без приглашения.

Морозов, залегший с другой стороны, подал сигнал, чтобы отряд рассредоточился. Их было восемь против неизвестного числа охраны, но князь знал: медлить нельзя. Каждый час, проведенный Алисой в этом проклятом месте, мог стоить ей жизни.

—«Сонный мох» готов? — спросил он у Петра, молодого сыскаря, который держал наготове кристалл в серебряной оплетке.

—Ждет вашего приказа, ваше сиятельство.

—Бросай.

Кристалл описал дугу и разбился о гранитную ступень парадного крыльца. Серебристый туман пополз во все стороны, затягивая кусты, деревья, каменные вазы. Собаки умолкли так резко, словно кто-то перерезал им глотки. Магические маячки погасли, не успев взвыть.

—Вперед, — скомандовал Воронцов и первым рванул к дому.

Но «Сонный мох» подействовал не на всех. У самого крыльца, из тяжелых дубовых дверей, ведущих в дом, выскочили трое охранников — здоровенные мужики в кожаных доспехах, с артефактными дубинками в руках. Эти несли службу внутри, в караулке у входа; туман не добрался до них, а шум разбитого кристалла за окнами заставил насторожиться. На шеях у них тускло мерцали амулеты, те самые, что защищали от «мха».

—Гости! — рявкнул один, скалясь в ухмылке. — А мы не ждали.

Дубинка взвилась в воздух. Воронцов едва успел уйти в сторону, как мимо его виска просвистела смерть. Сзади рычал Чернышов, он встретил второго охранника арбалетным болтом, но тот лишь пошатнулся: амулет отразил удар, и болт отскочил от груди, как от каменной стены.

—У них усиленная защита! — выругался Морозов.

Начался бой. Максим выхватил кинжал, простой, без артефактов, потому что магия против таких амулетов была бесполезна. Он полоснул первого охранника по руке, заставив выпустить дубинку, и тут же ударил ногой в колено. Мужик рухнул, но второй уже заносил дубину над головой Максима.

—Князь! — крикнул Петр, бросаясь наперерез.

Парень принял удар на себя, дубинка со всего размаха пришлась ему в плечо, и сыскарь взвыл, падая. Но его жертва дала Воронцову секунду. Он вскинул кинжал и со всей силы вогнал его в незащищенную шею охранника. Тот захрипел, схватился за горло и осел на землю.

Третьего скрутили сообща, Морозов и Чернышов повалили его наземь, накинули артефактные наручники, которые гасили любую магию.

—Петр! — Воронцов наклонился над сыскарем. Тот был жив, но плечо явно сломано, и лицо побелело от боли.

—Я… я в порядке, — прохрипел парень.

—Тимофей, останься с ним, — приказал Морозов. — Остальные — за мной.

Они ворвались в дом. Внутри тишина, «сонный мох» сделал свое дело. На полу в прихожей валялись двое слуг, на ступеньках лестницы лежал лакей. Воронцов перешагнул через него и двинулся наверх.

—Надо обыскать кабинет Строганова. Здесь может быть то, что мы ищем, любые доказательства против Ордена, — бросил он через плечо.

—Ты уверен? — спросил Чернышов.

—Граф не просто похититель. Он один из столпов Ордена. Если где и хранятся секреты, то у него.

Они разделились. Воронцов бесшумно поднялся по лестнице, сжимая в руке окровавленный кинжал. Коридор второго этажа тонул во мраке, только в конце, у массивной двери с бронзовыми фениксами, пробивался слабый свет. Князь прижался к стене, прислушался. Ни звука. Тогда он шагнул к двери и толкнул ее.

Это оказалась малая гостиная. Камин еще не прогорел, и красноватые отсветы плясали на стенах. У камина стоял граф Строганов, одетый по-дорожному: темный сюртук, сапоги до колен. В руке он сжимал небольшую шкатулку из черного дерева. Рядом с ним замер здоровенный детина в кожаном доспехе, с бритой головой и пустыми холодными глазами. На поясе у него висели две артефактные дубинки, а на груди тускло мерцал сложный амулет, явно не из дешевых. Часть стены за их спинами бесшумно ушла в сторону, открывая темный зев потайного хода.

—Князь Воронцов, — граф не удивился и не испугался. Только усмехнулся. — А вы шустры. Жаль, что зря.

—Ничего не зря, граф, — Максим шагнул вперед. — Вы арестованы.

—Арестован? — Строганов переглянулся с телохранителем. — Михаил, будь любезен.

Телохранитель не сказал ни слова. Просто сорвался с места, и в его руках из ниоткуда возникли два клинка, длинные, узкие, с чернеными лезвиями. Он двинулся на Воронцова, и князь едва успел подставить кинжал под удар. Сталь лязгнула, высекла искры.

—Михаил, бывший егерь императорского леса, — спокойно пояснил Строганов, отступая к стене. — Не маг, но с артефактами на «ты». И он убьет вас всех, пока я буду пить вино.

—Не убьет! — рявкнул вбежавший Чернышов.

Александр метнул в телохранителя зачарованный болт, но тот даже не уклонился, амулет принял удар, рассыпая искры. Тогда Чернышов выхватил короткий меч и бросился врукопашную. Следом в гостиную ворвались Морозов и двое сыскарей.

Телохранитель дрался молча и страшно. Его клинки свистели в воздухе, и только чудом никто из нападающих еще свалился на пол. Морозов получил рассеченное предплечье, один сыскарь отлетел к стене с пробитым плечом. Но численное превосходство делало свое дело: телохранителя теснили, зажимали в углу. А Строганов, воспользовавшись суматохой, метнулся к потайному ходу.

—Не уйдете, граф! — Воронцов рванул к нему, перепрыгивая через опрокинутый стул.

Строганов бросил в него шкатулкой, и та, раскрывшись на лету, выплюнула облако едкого дыма. Максим закашлялся, но не остановился. Он схватил графа за ворот сюртука и рванул на себя. Строганов охнул, ударился спиной о косяк, и оба рухнули на пол.

—Лежать! — прохрипел Воронцов, прижимая кинжал к горлу графа. — Еще одно движение —и вы покойник.

Строганов замер. Глаза его бегали, на лбу выступила испарина, но он все еще пытался улыбаться.

—Вы ничего не докажете, князь. Мой поверенный разнесет вас в пух и прах за незаконное вторжение.

—Мы успели обыскать ваш кабинет, — подоспел Морозов, зажимая раненую руку. — И уже нашли кое-что интересное: списки, приказы. Вы труп, граф.

Михаил наконец рухнул, Чернышов зашел сзади и ударил его рукоятью меча по затылку. Телохранитель выронил клинки и осел на колени, а сыскари накинули ему на запястья артефактные наручники.

—Где Алиса? — спросил Воронцов, сильнее нажимая на кинжал. На шее графа выступила тонкая полоска крови. — Отвечайте, или я вас здесь же прикончу.

—В подвале… — прошептал Строганов. — Но вы туда не войдете. Дверь зачарована на мою кровь.

—Тогда вы нас и проведете.

Воронцов рывком поставил графа на ноги. Строганов, пошатываясь, двинулся к выходу из гостиной, окруженный сыскарями. Вниз по лестнице, мимо оглушенных слуг, в цокольный этаж. В подвале, в самом дальнем углу Чернышов осветил фонарем массивную дверь без ручки, только с небольшим углублением в центре.

—Открывай, — приказал Морозов.

Строганов медленно поднес ладонь к углублению. Мгновение. И оттуда показалась тонкая игла, она проткнула ладонь графа. Тот лишь охнул, когда его кровь закапала в металлическую чашу, вмонтированную в дверь. Что-то щелкнуло, замок тяжело заворочался.

Дверь медленно отворилась внутрь. Темнота. Свет от фонаря выхватывал обсидиановые стены, мягкий ковер на полу, письменный стол и стул. У стены — широкая кровать с балдахином. Обыкновенная комната, только без окна и с черными стенами.

Воронцов рванул к кровати, где, укрытая одеялом, лежала дрожащая Алиса. Ее лоб покрывала испарина, губы приобрели синюшный оттенок, а кожа стала серой, сквозь нее проглядывали темные вены. Кулон на ее груди сиял теплым светом. Он словно оберегал хозяйку, питал ее своими силами.

Максим осторожно поднял девушку. Все, что он читал об обсидиане, оказалось правдой. Простой камень разрушительно действовал только на огненных магов. Вот еще одно доказательство принадлежности рода Каравелла к носителям чистой силы. Дара, который необходимо было беречь, чтобы магия не исчезла из мира навсегда. Орден мечтал их приручить, подчинить себя, а Братство — уничтожить.

Максим без раздумий решил отвезти девушку в свой дом. Только там он сможет ее защитить и приглядеть за ней. Чернышов отправился за доктором, как только они въехали в столицу. А потом его ждало управление, где необходимо было доложить обо всем. Морозов остался с сыскарями в имении графа, ожидая подкрепления.

Перед самым отъездом, пока запрягали лошадей в экипаж графа, Морозов передал князю черную папку.

—Изучи, пока будешь в дороге.

Держаослабевшую и ни на что не реагирующую Алису, с тревогой прислушиваясь к ее дыханию, Максим раскрыл папку. Внутри лежали документы, десятки, сотни страниц. Списки дворян: «недоразумения» на охоте, «несчастные случаи» в дороге, «внезапные болезни». И напротив каждой фамилии — пометка: «Исполнено», а ниже — отчеты о конфискации имущества, переводе земель, перераспределении артефактов.

Князь, придерживая Алису, перелистывал страницы, и с каждой следующей он сильнее сжимал челюсти. Вот дело графа Шереметьева — погиб при падении с лошади. А вот барона Корфа — отравление на званом ужине. И наконец…

Он замер. Перед ним был лист с гербом Воронцовых.

«Князь Дмитрий Сергеевич Воронцов. Причина устранения: отказ сотрудничать с Орденом, попытка разглашения секретных сведений. Способ: подмена защитного артефакта на дефектный, ликвидация во время охоты на медведя. Исполнитель: Нюхач, при содействии егеря Строганова. Результат: смерть на месте. Наследник, князь Максим Сергеевич Воронцов, находится под наблюдением».

Сердце бешено билось в груди. Вот почему артефакт брата не сработал — его подменили. Не случайность, а спланированное убийство. Теперь ясно, почему камень оказался цел, когда нашли брата… мертвым. И та самая сердцевина, которая должна была вспыхнуть синим щитом при любой угрозе, не сработала.

—Они заплатят за все, брат, — тихо произнес Максим.

Он взглянул на спящую Алису, в груди теснились противоречивые чувства. Радость от того, что она жива. Гнев от того, что Орден посмел. И жесткая решимость: он уничтожит их всех. Каждого, кто причастен к смерти брата. Каждого, кто поднял руку на Алису. И никакие связи, никакое могущество не спасет их от правосудия.

Казалось бы, я огненный маг, не боюсь пламени. Я способна создать такой пожар, который испепелит целый город, но… Но обсидиан— мой враг. Пара камней на груди, и я уже задыхаюсь. Браслеты на руках, и я перестала чувствовать магию. Обсидиановая комната — и я потеряла сознание.

Мое тело горело. Нет, боли я не ощущала, зато потеряла способность двигаться, слышать и видеть. Словно в одно мгновение отключили все чувства. Раз. И все. Я держалась только за счет «Сердца Феникса». Услышала его обращение к сознанию. Голос был тихим, но твердым:

—Ты слаба. Обсидиан гасит твою магию, но не может разорвать нашу связь. Я — память твоего рода. Смотри, чтобы помнить.

Картинки мелькали перед глазами. Каждая история — это чья-то жизнь. Я смотрела, как маги пытались спасти любимых. Видела, как они жертвовали собой ради детей. Наблюдала попытки остановить войны, предотвратить бедствия. Кулон показал и хранителя, решившего стать Творцом. Он упрямо сжигал города, шел по головам людей, пытаясь прорваться к власти, но с каждым возвращением в прошлое препятствий становилось больше, а плата серьезней. В конце концов, он погиб, презираемый всеми.

Незнакомые маги, их судьбы, трагедии. Слишком много для меня одной. Я не хотела больше ничего знать и видеть. Но кулон упрямо продолжал рассказывать:

—Смотри! Смотри! Скоро появятся ответы!

—Уже не нужно ничего, — с горечью отвечала я. — Слишком поздно.

А кулон продолжал рассказывать чужие истории. Наконец промелькнуло знакомое лицо. Дядя.

Он был слишком большим идеалистом. Мечтал восстановить права огненных магов. «Мы ведь вовсе не зло», — говорил Марк матери и сестре. «Нельзя судить человека по поступкам других. Мы уже сполна заплатили огромную цену. Все. Хватит. Пора признать, что мы есть, иначе… магия давно бы исчезла».

Марк намеревался отправиться в столицу и добиться приема у императора. Уговорил сестру отдать ему «Сердце Феникса»… Глупцом дядя не был. Понимал, что стоило быть осторожным. Но откуда ему было знать, что Братство уже пустило за ним слежку. Дядю на самом деле хорошо приняли в Мирограде. Появились друзья и хорошие знакомые. Деньги у него имелись, а вокруг богатых провинциалов всегда крутятся те, кто любит поживиться за чужой счет.

Дядя, как и я, искал в архивах записи о роде Каравелла, любой намек, но не находил никакой информации. Потом переключился на поиски утерянных артефактов в ожидании ответа императора. Но просьба об аудиенции была уничтожена одним из членов Братства. Секретарь императора так и не получил послание от дяди.

Марк отправился на встречу с известным коллекционером древностей, только не дошел до него. Инок Агафон оказался на пути огненного мага и всадил ему глубоко в сердце обсидиановый нож. Я не знала, где дядя нашел в себе силы, как успел мысленно прошептать просьбу, но прежде чем он умер, кулон перенес его в прошлое… Это был первый раз.

Он вернулся в тот момент, когда сестра, моя мама, отдала ему «Сердце Феникса» перед поездкой. Теперь Марк знал, что его ждет впереди, поэтому дядя решил быть осторожным, а еще он приготовился напасть первым на инока Агафона. Тогда дядя убил впервые… пришлось залечь на дно. Пробиться к императору так и не вышло. Марк пошел другим путем, через княгиню Орлову. Ее порталы работали от магии, значит, ее сиятельство нуждалась в силе огненных магов. Так рассудил Марк, и в какой-то мере он был прав.

Марина Алексеевна мечтала не просто отыскать Искру, как она говорила, а подчинить ее себе. И когда дядя пришел к ней с деловым предложением, она приказала графу Строганову доставить Марка в обсидиановую комнату. Обманом. Когда ловушка захлопнулась, дядя понял, что для него все закончится трагично. Он смог вырваться из лап охраны, перерезать себе горло и попросить кулон перенести его снова в прошлое… Это был второй раз. Место оказалось другое — перед встречей с иноком Агафоном. Только в этот раз Марк пошел в другую сторону. Просто свернул в переулок, избежав смерти. Он теперь думал о другом: пока у Братства имеется информация о семье Каравелла, они не дадут им спокойно жить.

Опасное решение принял дядя, когда задумал проникнуть в самое сердце Братства Пепла, стать одним из них, чтобы защитить не только себя, но и сестру. Он очень изменился. И не потому, что пришлосьвступить в Братство, а потому что пришлось… убивать.

Убийства меняют, они коверкают душу, уничтожая в ней все прекрасное и доброе. В Братстве убийствами проверялась преданность. Марк доказывал ее снова и снова, пока его торжественно не приняли в ряды и сам архиерей Валериан не выслушал его клятву.

Тогда дядя и узнал, что семья Каравелла давно находится под наблюдением Братства Пепла. А еще существовал Орден Черного Феникса, который тоже занимался поисками огненных магов. Прошло несколько лет, и пока Марку удавалось отвести удар от семьи. Мать умерла, сестра вышла замуж за купца, родилась племянница. Осторожная Елена продолжала хранить тайну, а дядя убеждал инока Агафона, что магия огня настолько разбавилась, что исчезла из крови наследников. Братство вроде успокоилось, но мама допустила ошибку, когда стала водить пятилетнюю дочь в подвал, где находился храм огненных магов. И в один прекрасный день… я его не помнила, а кулон показывал.

Солнечный день, под ногами зеленая трава, да полевые цветы. Мама плела венок и пела песню о солнце, о смелой деве, о магии… огненной. А когда она примерила мне венок, , то взяла маленькие ручки в свои и зашептала: — Алиса, никогда не забывай, кто ты, — в маминых глазах вспыхнул огонь, по коже побежало пламя. Оно коснулось меня… ласково, осторожно. А я запищала от восторга, когда ощутила внутри тихий ответ и мой маленький огонечек зажегся на кончиках пальцев.

Это было так чудесно, так прекрасно. Мама подхватила меня на руки, и мы закружились, а языки пламени охватили нас… Только никто из нас не заметил темный силуэт инока Агафона, прятавшегося среди деревьев… Мама погибла от ножа через несколько дней, когда выходила из храма. Я бы тоже погибла, да отец спас, потому что в тот день взял с собой в поездку. Марк отомстил. Инок Агафон умирал долго…, а дядя занял его место, чтобы сберечь… меня.

Картинки замелькали быстрее. Моя встреча с Воронцовым, пожар в мастерской, гибель отца и свадьба. Наша свадьба с Максимом. И мой дядя рядом, правда, в тени, но со мной. Наблюдает, оберегает, учит.

Я плакала, а кто-то вытирал мои слезы. Шепот, шелест простыней отвлекал от просмотра.

Как же горько… выходит, была церемония, и Максим от меня не отказался. Он так смотрел на меня, как будто я была дороже всего… на свете. Наш дом. Наш мир. Счастье. Немыслимое. Невозможное. Максим поцеловал на прощание и уехал в управление. Дела задержали, пришлось отправиться к месту нового убийства. А дядя вел службу, принимая новых иноков в Братство… Мерзавцы проникли в дом поздно вечером. Убили всех слуг, а потом пришли в мою спальню. Моя магия была слишком слаба, чтобы противостоять инокам с обсидиановыми ножами. Братство Пепла выполнило свой долг. Уничтожило огненных магов… Марк мстил. Долго и жестоко. Когда иноки окружили, а он упал на каменный пол, истекая кровью, то кулон вернул его в прошлое — в день, когда сгорела мастерская отца. Это был третий раз и… последний.

А потом я услышала разговор Марка с князем:

—Ты хочешь ее спасти? — спрашивал дядя. — Тогда откажись от нее.

—И как это поможет? Мое имя защитит ее, — возражал Максим.

—Нет. Они все равно за ней придут, а она не сможет им противостоять. Алиса слишком слабая, — дядя метался по кабинету князя. — Я решил, что если ее магию не будить, то Братство отстанет. Но нет. Оно идет по пятам за ней.

—Так разбуди! — воскликнул Максим.

—Поздно. Ее сила никогда не будет сильной, для этого нужно пережить такие страдания, чтобы ее кровь забурлила от горя.

—Подожди, мы знаем, когда должна случиться трагедия. Мы подготовимся…

—А что дальше? — дядя остановился на середине комнаты. — Вечно прятать Алису ты не сможешь. Выход один. Оставить все как есть. Сейчас сама судьба дает ей шанс окрепнуть. Горе не сломит племянницу, мы, огненные маги сильны духом, а вот предательство… Твое вызовет ярость.

Максим согласился, но я видела, как ему было сложно. Прошло три года. Моя магия продолжала дремать. Марк не мог подобраться ближе к Валериану, тот словно чувствовал опасность, окружил себя охранниками. Князь погряз в делах Ордена, он все ближе подбирался к открытию тайны убийства брата, когда у них с Марком состоялся новый разговор:

—Братство добралось до меня. Сам архиерей Валериан навестил, предложил сделку: имя убийц брата в обмен на арест Алисы.

—А ты? — Марк откинулся на спинку кресла.

—Сказал, что подумаю.

Дядя кивнул.

—Выход только один, — он взглянул на князя и твердо произнес: — Алиса должна сгореть. Они не отстанут. Ордену она тоже скоро надоест, потому что продолжает копаться в деле отца.

Марк вздохнул и тише добавил:

—Я пробовал другие пути. Пытался не пробуждать в Алисе магию, чтобы успокоить Братство, а они все равно пришли за ней.

—А если сказать Алисе правду? — хмуро спросил Максим.

—Тогда ее ярость будет фальшивой. Огонь просыпается только от настоящей боли и предательства.

Марк достал «Сердце Феникса». Князь слегка нагнулся, разглядывая кулон.

—Это артефакт огненных магов, он способен возвращать нас в прошлое, но… только три раза и только в моменты смерти. Чем сильнее при этом эмоция, тем лучше результат. Мои попытки закончились. У Алисы есть шанс все исправить, а еще — пробудить магию. Только знай: тебя она будет ненавидеть всей душой. Ее ненависть даст искру, огонь поможет разогнать кровь, и тогда… Пламя мага вспыхнет. Но она не должна знать, что это игра. Ни единого намека.

—Значит, она будет ненавидеть меня, — тихо произнес Максим. — Всю жизнь.

—Да. Но будет жить. И однажды, когда ее магия окрепнет, кулон сам покажет ей правду, — подтвердил дядя.

—Если это спасет Алисе жизнь… я согласен, — тихо сказал князь.

Он знал о моей ненависти, когда допрашивал в кабинете. Он разжигал ее все сильнее, стирая из моей памяти все хорошее, что было между нами. И добился своего. Я смотрела в его зеленые глаза и не видела в них боли…

—Сожжение на костре — это не то, о чем я просил, — Валериан смотрел на икону Творца, слушая доклад инока. — Пусть девицу навестят в тюрьме, пора последней Искре замолчать.

Только меня слишком хорошо охраняли. Даже Братство не смогло подобраться к камере, а кто попробовал… сгинул. У двоих были обнаружены обсидиановые ножи, один из них я и видела на столе Максима при допросе.

И даже на казни они берегли меня. В тот ужасный для меня момент я ничего не соображала и не видела усиленную охрану вокруг костра, как иноков отодвигали подальше к краю, как шла борьба за меня, пока палач обвязывал мои ноги и руки цепью. Валериан поклялся стереть с лица земли князя Воронцова и весь его род, а Максим ответил: «Попробуйте!»

Огонь подбирался все ближе, пламя лизало подол. Я кричала от ужаса, а дядя выслеживал моих убийц среди горланящей толпы, оставляя после себя трупы…

Я открыла глаза, все еще не веря, что увидела и узнала. Многое стало понятно, и все же… вопросы остались. Я должна встретиться с дядей, поговорить с ним… сказать, что знаю обо всем, что с ним произошло. Они с Максимом выбрали ад для меня не от жестокости, а от безысходности. Марк перепробовал все в прошлых жизнях. Прятал, учил, предупреждал. И только мои крики ужаса и ненависть к Максиму разбудили то, что дремало во мне годами. Они рисковали всем. Даже моей любовью…

—Барышня! — послышался тихий вскрик.

И я повернула голову, горничная уже соскочила со стула и бросилась из комнаты. Через пару минут в спальне появился взволнованный Максим. Теперь я по-другому взглянула на него, понимая, какую жертву ему пришлось принести. Знать, что твоя любовь будет тебя ненавидеть, считать врагом и все равно сделать все, чтобы ее спасти.

—Прости меня, — прошептала я, когда он наклонился ко мне, чтобы услышать, о чем я шептала. — Прости.

—Все хорошо, — князь прикоснулся к моему плечу, поправляя одеяло. — Вы в безопасности, Алиса Арсеньевна. Это мой дом. Вы под моей защитой. Никто вам более не навредит. Я никому не позволю. Слышите?

—Я знаю, — улыбнулась я, а по щекам потекли слезы.

—Позвольте мне стать вашим защитником, — тихо сказал князь, доставая из кармана кольцо с бриллиантом. И в его глазах я увидела чувства, о которых так мечтала.

—Сегодня двенадцатое ноября? — спросила я и невольно улыбнулась, когда Максим удивленно приподнял брови и кивнул. День, когда он сделал мне предложение в той… прошлой жизни.

Разве я могла отказаться от мечты?

—Я… согласна, — произнесла, чувствуя, как вспыхнул жар на щеках, а Максим сильнее сжал мои пальцы.

Кошмар почти закончился. Осталось спасти отца, и начнется новая жизнь, ради которой стоило гореть на костре.

Марина Алексеевна никогда в жизни так тщательно не собиралась на аудиенцию к императору. Она выбрала строгое темно-синее платье с серебряной вышивкой, а рыжие с проседью волосы уложила в высокую прическу, скрепленную фамильной брошью. Внешне она, как всегда, была спокойна, а вот внутри… бушевали ярость, страх, надежда. Пальцы сами собой сжали веер с такой силой, что хрустальные вставки жалобно скрипнули. Княгиня не могла поверить, что дело ее жизни разрушается на глазах. И кто во всем виноват? Проклятая девица Горская! Все с ней пошло не по плану! А потом еще Воронцов, ничтожный предатель, полностью сжег все мосты, когда лично допрашивал графа Строганова и советника Лебедева.

Беседа со священником в Нижнем Кроме так и не состоялась. Записывающее устройство пропало. А значит, архиерей Валериан останется чистеньким, а вот ей, Марине Алексеевне, придется вымаливать прощение у императора.

— Карета готова, ваше сиятельство, — доложил слуга.

И княгиня твердым шагом направилась к выходу. Ее уже предупредили, что император в страшном гневе. Закончили проверку складов с обсидианом. Недостача оказалась немаленькая, также обнаружились поддельные документы на вывоз камня. Арестовали чиновников, которые отвечали за хранение и торговлю обсидианом, выдачу лицензий на разрешение пользования. Взяточничество и кража процветали. Зато на бумаге все было красиво.

Но больше всего поверг Марину Алексеевну в отчаяние не арест чиновников и даже не арест графа. Лебедев. Вот кто мог потянуть за собой.

Экипаж остановился возле белоснежной мраморной лестницы императорского дворца императора. Тут же лакей открыл дверцу и помог княгине выйти. Она знала, куда идти, и никак не ожидала, что ее встретит один из чиновников особых поручений императора, высокий худощавый мужчина с пристальным взглядом.

— Ваше сиятельство, пройдемте за мной, — тихо сказал чиновник, пригладив черный ус.

Марина Алексеевна лишь кивнула. Она еле шла на дрожащих ногах по лабиринту коридоров мимо портретов прошлых императоров, мимо тяжелых портьер и золоченых канделябров. Артефактные свечи освещали им путь.

«Если бы император хотел меня арестовать, то сделал бы это сразу», — пыталась успокоить себя княгиня. Но внутренний голос ехидно замечал: — А может, его императорское величество жаждет увидеть ваши унижения?»

«Какая чушь! Я расскажу ему все… или почти все. И он простит меня. Ведь мои действия были направлены на сохранение магии».

Наконец чиновник остановился возле одной из тысячи дверей. Распахнул ее, приглашая княгиню войти внутрь.

— Извольте ожидать.

Марина Алексеевна вошла, оглядывая комнату в пастельных тонах. Ничего особенного. Диванчик у стены, два кресла рядом с камином, чайный столик, полка с книгами… Чиновник тихо прикрыл дверь, и княгиня услышала стук его шагов по пустому коридору. Пришлось набраться терпения и ждать.

Время шло. Минуты переходили в часы. За окном на город медленно опускались сумерки. Марина Алексеевна от переживаний ни есть ни пить не хотела. В мозгу билась единственная мысль, что император все уже решил и сейчас войдет усатый секретарь с охраной и ее арестуют.

Она подошла к закрытому окну, слегка отодвинула штору. Внизу, на дворцовой площади, зажигались фонари, и редкие прохожие торопились по своим делам, укутавшись в теплые пальто. Княгиня завидовала им, этим маленьким людям, которые не знали, что такое нести на плечах груз ответственности. Они жили, не подозревая, на что приходилось идти, чтобы сохранить магию в мире.

— Ваше сиятельство, — раздалось за спиной.

Княгиня вздрогнула и обернулась. На пороге стоял тот же усатый чиновник.

— Его императорское величество готовы вас принять. Следуйте за мной.

Княгиня выпрямилась, поправила колье. Руки дрожали, но она заставила себя успокоиться. Император проверял ее на прочность, только и всего.

Они снова шли длинными коридорами. Шаги чиновника гулко отдавались от мраморного пола, а Марина Алексеевна невольно думала, что каждый шаг приближает её к приговору.

Чиновник остановился перед высокими дверями с двуглавым орлом. Два гвардейца в парадной форме замерли по бокам, не глядя на княгиню. Чиновник постучал, дверь отворилась, и Марина Алексеевна шагнула внутрь.

Кабинет императора не был помпезным. Темные деревянные панели, массивный письменный стол, заваленный бумагами, камин, в котором потрескивали дрова. На стенах — карты, чертежи, несколько портретов. И ни одной лишней детали. Только строгая обстановка человека, который не терпит суеты.

Император стоял у окна, спиной к ней. Высокий, широкоплечий, в темно-зеленом мундире с золотым шитьем. Седые волосы, зачесанные назад, открывали широкий лоб. Он не обернулся, когда княгиня вошла, а она замерла у порога, не зная, куда деть глаза.

— Ваше величество, — хриплым от волнения голосом произнесла Марина Алексеевна.

— Княгиня Орлова, — слишком спокойно сказал император.

Она опустила голову, делая реверанс. Платье зашуршало по полу, и она замерла в поклоне дольше, чем полагалось по этикету.

— Садитесь.

Император указал на стул перед письменным столом, а сам опустился в кресло напротив.

— Вчера, — начал император, от его холодного взгляда княгиню бросило в дрожь, — следователь князь Воронцов, представил мне доклад о деятельности Ордена Черного Феникса. И знаете, Марина Алексеевна, я был потрясен. Нет, не тем, что мои подданные воруют, берут взятки. Увы, я уже привык к людской алчности. Меня потряс масштаб. И то, что во главе этой… организации стояла женщина, которую я знал много лет и которой доверял.

— Ваше величество, — княгиня вскинула голову, — позвольте мне объяснить…

— Что вы можете объяснить? — император перебил ее, и в голосе впервые прорезались жесткие нотки. — Как вы покрывали убийц? Как подкупали чиновников? Как захватывали родовые артефакты?

— Я делала это для блага империи! — вырвалось у Марины Алексеевны. Она сама не ожидала от себя такой смелости, но слова уже вылетели, и остановиться было нельзя. — Магия постепенно исчезает из нашего мира, ваше величество. С каждым годом работающих артефактов становится все меньше, и многие мастера уже не могут отремонтировать старые артефакты. Если ничего не делать, то через десять лет мы вообще останемся без магии. А что тогда? Наши враги не дремлют, ваше величество.

Император смотрел на нее, не мигая. Взгляд его стал тяжелым, и княгиня вдруг почувствовала себя маленькой, ничтожной букашкой, которую сейчас раздавят.

— И поэтому вы создали Орден? — тихо спросил он. — Поэтому вы вербовали дворян, вымогали у них деньги, обещая возродить магию? Поэтому вы похищали людей, прятали их в обсидиановые комнаты? Что это за история с девицей Горской? А убийство князя Дмитрия Воронцова?

Княгиня побледнела. Она не приказывала убивать Дмитрия… и вообще была против убийств дворян. А вот Лебедев боялся, что аристократы не станут держать язык за зубами, и убирал тех, кто начинал сомневаться. Марина Алексеевна смотрела на это сквозь пальцы. Павел уверял, что все будет сделано чисто… А теперь ей придется отвечать.

— Я не приказывала убивать князя, — тихо сказала она. — Клянусь, ваше величество.

— А остальное приказывали? — император подался вперед, и в его глазах полыхнул гнев.

Княгиня молчала. Оправдываться было бессмысленно. Да и перед кем, император знал все. Или почти все.

— Я хотела сохранить магию, — прошептала она. — Только это. Я не хотела ничьей смерти.

Нервы сдали, и Марина Алексеевна воскликнула:

— Вы знаете, кто такая Алиса Горская?

— Не вам задавать мне вопросы, — отрезал император, и княгиня сразу поникла. — Вы ответите по закону.

Он поднялся, и Марина Алексеевна вскочила следом, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Ваше величество, умоляю! — она упала на колени, забыв о гордости.

— Пощадите! Я все расскажу, всех назову! Только не казните!

Император молчал. Сердце бешено колотилось в груди, словно княгиня пробежала целую версту. Эта тишина давила, сводила с ума…

— Вас не казнят, — наконец сказал его величество. — Но и на каторгу я вас не отправлю, хотя по закону следовало бы. Понимаете, почему? Потому что вы слишком много знаете о таких делах, о которых я предпочел бы навсегда забыть. Ваши тайны слишком тесно переплелись с моими собственными… И я многим обязан вам. Поэтому вы отправитесь в ссылку. В отдаленный монастырь, где будете молиться о прощении грехов до конца своих дней. Ваше имущество конфискуют. Титул передадут племяннику. Это мое последнее слово.

Княгиня заплакала. Не от сожаления, а от бессильной злобы. Все, что она строила годами, рухнуло в одно мгновение.

— Уведите, — приказал император, и дверь отворилась. Двое гвардейцев подхватили княгиню под локти и повели к выходу.

У Марины Алексеевны не было сил сопротивляться, бороться, доказывать правоту. Лучший для нее выход — смириться, а там… После она что-нибудь придумает.

Вовка сидел в мастерской, погрузившись в работу. За окном вечерело, а он домой не торопился, настолько его увлек ремонт шкатулки инока Ираклия. Что-то в ней было не так. И Вовка несколько дней пытался разобраться. Когда мастер с помощником вернулись из столицы, подмастерье отказался от помощи Григория Львовича. Хотелось разобраться самому. Помощник иногда заходил к нему, смотрел, как Вовка копался, усмехался, но с советами не лез. Сам так сам. Они с Арсением Петровичем работали в кабинете мастера над кристаллом. Как раз сегодня доставили из Мирограда новые детали. Ящики с поблескивающими гайками и тонкими пластинами до сих пор стояли у двери, напоминая о срочной работе.

Подмастерье разместил шкатулку на верстаке, включил дополнительный артефакт-осветитель и водил над ней специальным щупом: тонкой металлической палочкой с чувствительным кристаллом на конце, определяющим магические потоки. Щуп дергался, вибрировал, но показывал какую-то чушь: то магии в шкатулке было под завязку, то вдруг не оставалось ни капли. Стрелка прибора прыгала, как бешеная, и Вовка с тоской подумал, что все-таки придется просить Григория Львовича о помощи.

—Ерунда какая-то, — пробормотал Вовка, вытирая пот со лба. — То ли я дурак, то ли артефакт бракованный.

Глушитель как глушитель, каких в храмах по всей стране пруд пруди. Поставил на алтарь, включил — и магия вокруг затихает, чтобы не мешала молитве. Простая вещь, надежная. Только эта шкатулка не работала. Включалась, гудела, но вместо того чтобы гасить магические вибрации, начинала издавать странный, тоскливый звук, похожий на вой ветра в печной трубе. А Вовка никак не мог понять, что он делает не так.

Подмастерье устало потер правую щеку — и тут взгляд его остановился на черных камнях по углам шкатулки. Вовка давно заметил, что они не впаяны в металл, а вставлены в специальные гнезда и закреплены крошечными зажимами. Пальцы сами потянулись к ним — так сильно хотелось проверить догадку.

—А ну-ка, — прошептал Вовка и осторожно, кончиками пальцев, нажал на один из зажимов.

Камень выскочил из гнезда и упал на столешницу. В тот же миг шкатулка дернулась, гранат в центре крышки полыхнул алым и… загорелся, как и положено работающему артефакту.

Вовка замер, глядя на чёрный камень, лежащий перед ним. Он чувствовал, как от него веет холодом.

—Обсидиан, — выдохнул подмастерье. — Точно обсидиан.

И тут до него дошло. Шкатулка была исправна. Ее специально сломали, вставив в гнезда эти камни. Но зачем? Кому нужно, чтобы глушитель магии не работал? Или… чтобы он работал неправильно?

Из шкатулки вдруг повалил густой дым, послышалось потрескивание, словно разгорались дрова в камине. А потом вырвалось настоящее пламя, которое поднялось на пол-аршина и не думало гаснуть. Вовка схватил тряпку, валявшуюся на верстаке, накрыл шкатулку, но тряпка вспыхнула, рассыпалась пеплом. Вовка бросился к бочке с водой, зачерпнул ковшом, плеснул. Вода зашипела, превращаясь в клубы пара, а огонь никуда не делся. Он даже вроде начал сильнее разгораться.

—Григорий Львович! — заорал Вовка, отступая к двери. — Арсений Петрович!

Сахаров прибежал почти сразу. Увидел пылающую на верстаке шкатулку и изумленно воскликнул:

—Это что еще за магия?

—Не знаю! — Вовка развел руками. — Я один камень вынул, а она как загорится! Эта та шкатулка, которую я ремонтировал.

Григорий Львович приблизился осторожно, протянул руку к пламени и отдернул.

—Горячо! — он подул на покрасневшие пальцы и поморщился.

Арсений Петрович тоже вышел из кабинета, протирая замасленные руки ветошью, хмуро оглядел горящую шкатулку.

—Откуда она у тебя? — мастер взглянул на Вовку.

—Инок Ираклий принес, попросил отремонтировать, — растерянно ответил подмастерье. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя себя провинившимся школяром. — Я вытащил камень и… вот.

Горский нахмурился.

—Инок Ираклий, говоришь, — Арсений Петрович не отводил пристального взгляда от огня. — Обсидиан не гасил магию, а сдерживал разряд. Ты вынул камень — и вся накопленная энергия вырвалась наружу. Сбегай-ка за батюшкой Мефодием, — вдруг попросил Арсений Петрович. — Он в храмах служит, с глушителями дело имел. Может, знает, как с такой напастью сладить.

И словно подтверждая его слова, пламя вспыхнуло с новой силой. Языки огня почти достали до потолка.

—Арсений, как бы ее вынести из мастерской, а то спалит нам тут все, — обеспокоенно произнес Григорий Львович. Он уже схватил со стены кошму, готовясь набросить её на огонь.

Что ответил мастер, Вовка уже не слышал. Подмастерье со всех ног бросился к храму. Странные происходили события. Сначала похитили Алису Арсеньевну, слава творцу, ее спас князь Воронцов, а теперь этот странный глушитель, который оказался вовсе не глушителем. Интуитивно Вовка догадывался, что мастер мог отправить его прочь из соображений безопасности, а батюшка Мефодий никак не поможет в этом деле.

Никогда раньше подмастерье так не бежал. Ворвался в храм с криком:

—Батюшка Мефодий!

И тут же получил выговор от молодого послушника.

—В храме нельзя шуметь. Совсем рехнулся.

—Мне срочно нужен батюшка, у нас в мастерской такое творится, — быстро проговорил Вовка. От нетерпения он переминался с ноги на ногу.

Послушник отправился за батюшкой Мефодием, а подмастерье в ожидании заметался по храму. Ему хотелось вернуться в мастерскую как можно быстрее. Он был уверен, что Арсений Петрович что-нибудь уже придумал и потушил шкатулку, а он, Вовка, как всегда не увидит самого главного.

—Что случилось? — обеспокоенно спросил батюшка и, после того как выслушал сбивчивый голос подмастерья, твердо сказал:

—В храмах стоят другие глушители. Про такие я даже и не слышал. А кто вам его принес?

—Инок Ираклий. Сказал, что привез из Мирограда, вам в подарок от архиерея. Просил починить, потому что свои мастера не справляются, — ответил Вовка.

—Вон оно что, — батюшка Мефодий задумчиво поскреб бороду. — Инок Ираклий заходил ко мне… Знаешь что, давай-ка вместе вернемся в мастерскую. Может, слово Творца поможет.

И уже тише добавил, но Вовка все равно услышал:

—Этот инок не просто так нарисовался.

Пятнадцатое ноября. Как же я ждала этот день! Максим отказался раньше отвезти меня в Веретьево.

—Вы еще так слабы. Потерпите до пятнадцатого числа. Я лично буду вас сопровождать.

Князь был очень занят эти несколько дней. Столица шумела от новостей: арест графа Строганова, советника Лебедева, чиновников разных рангов. Княгиня Орлова была сослана в монастырь.

А мне не верилось. Неужели все получилось? Пусть я, пусть Максим, но Орден Черного Феникса был уничтожен… практически. Если где-то и оставались лидеры, то они были слишком мелки для проведения масштабных операций. Я верила, что Воронцов и другие сыскари доберутся до всех.

Но несмотря на прекрасные новости, я торопилась домой. Случится пожар или не случится, я должна быть в мастерской. А еще я хотела увидеть дядю.

В дверь постучали как раз в тот момент, когда горничная застегнула последнюю пуговицу на платье.

—Входи, Сережа, — сказала я с улыбкой. Сомнений не было в том, что за дверью стоял младший брат Максима.

Мальчик каждое утро спешил ко мне в комнату, несмотря на просьбу маменьки и старшего брата не беспокоить гостью. А я радовалась его приходу. Сережа отвлекал меня от грустных мыслей и постоянных размышлений.

—Доброе утро, Алиса, — дверь приоткрылась, и в комнату вбежал десятилетний мальчик. — Это правда, что ты сегодня уезжаешь?

—Правда.

—Жаль, — вздохнул Сережа.

—Но мое обещание остается в силе, — я взлохматила темные волосы мальчишке. — Показать мастерскую моего отца. Он будет рад с тобой познакомиться.

Улыбка засияла на лице Сережи, и в этот момент он так напомнил мне Максима, когда я произнесла заветное «Да!» на его предложение.

Я до сих пор не могла поверить, что все случилось, и вот я уже невеста князя. Так быстро. Теперь Максим должен был официально попросить у отца моей руки, и они договорятся о дне свадьбы. Не верилось, что в этой жизни шестого мая я выйду замуж за человека, которого… люблю.

Сегодня был третий день, когда я стала вставать с постели и спускаться завтракать в столовую. Обычно Максима уже не было, и мы сидели втроем: я, Сережа и княгиня Светлана Владимировна. Она как всегда встретила меня со словами:

—Доброе утро! Как спалось?

—Доброе, хорошо, — мой стандартный ответ, пока я раскладывала салфетку на коленях.

Я не знала, рассказал ли ей Максим о нас, и решила сама помалкивать. Княгиня в прошлом не одобряла наш союз. Она желала сыну в невесты родовитую девицу, а не дочку купца, пусть и богатого.

—Вы сегодня уезжаете, Алиса Арсеньевна? — в голосе княгини слышалось одобрение. — Мне сейчас доложили на кухне.

—Да… я думала, вы знаете… Простите, что не предупредила вас, — извинилась я.

—Максим ушел рано, я его не застала… Неважно, главное, что вам уже лучше, — улыбка скользнула по тонким губам Светланы Владимировны.

А я представила, как она будет «счастлива», когда узнает о нашей помолвке.

—Спасибо. Как только его сиятельство вернется со службы, мы сразу поедем. В гостях хорошо, как говорят, а дома лучше, — не клеился у меня разговор с будущей свекровью.

После завтрака мы с Сережей шли гулять в сад, и вот здесь я могла вздохнуть свободно. С мальчиком я становилась сама собой, и мы болтали о разном. Сейчас Сережа рассказывал, как они с Максимом ходили на рыбалку:

—Знаете, какое у нас большое озеро в усадьбе. А какие там водятся окуни! Вот такие, — мальчик развел руки в стороны. Привирал, это точно. Но я слушала, отвлекаясь от своих тяжелых дум.

Князь обещал приехать после обеда, примерно час на сборы, потом портал, а там от Нижнего Крома до Веретьева еще час езды. Я надеялась, что часам к шести или семи мы будем на месте.

С каждым днем я чувствовала прилив сил. Влияние обсидиана отступало. И когда я оставалась одна в спальне, мне было все проще призывать свою магию. Огонь скользил по коже, добегал до кончиков пальцев на руках, взмывал вверх, перепрыгивая на лицо. Удивительное чувство — ощущать магию. Она такая нежная, мягкая, так прижималась ко мне, а я поглаживала ее, как котенка. «Сердце Феникса» тихонько вибрировал, словно одобрял: мол, все правильно, магия без тебя ничто, как и ты без нее.

Мы с Сережей вернулись в дом. У него были занятия с учителем, а я направилась в библиотеку. Попыталась читать роман про любовь, но мысли все крутились и крутились вокруг мастерской. Я понимала, что успокоюсь только тогда, когда увижу папеньку.

На обед Максим не явился. Время подходило к шести вечера, и я решила, что поеду одна. Попрошу Светлану Владимировну дать мне экипаж — в наемном ехать я опасалась.

Я поднялась, оправила дорожное платье, которое предоставила мне княгиня, правда, оно оказалось широко в груди и талии, но это мало меня волновало. Ботинки и плащ купил для меня Максим, когда я сказала, что не могу больше сидеть в комнате и хочется прогуляться. Бросив последний взгляд в зеркало, я вышла из спальни.

Княгиня в это время находилась в гостиной, в кресле у камина, перебирая жемчужные четки, а напротив на стульчике сидела служанка с раскрытой книгой. Только когда я спустилась по лестнице и направилась к Светлане Владимировне, как раз приехал Максим, и он окликнул меня.

—Простите, пришлось задержаться. Советник Лебедев давал показания, я никак не мог пропустить его допрос, — извинился князь. Он взял мою руку и слегка сжал пальцы.

—Ничего, — улыбнулась я. — Главное, вы здесь.

—А вы, как я вижу, решили меня не ждать, — усмехнулся Максим, оглядывая меня.

—Ваше сиятельство, я понимаю… вам, возможно, кажется странным всё…, но я сегодня должна быть в Веретьево.

—Должны — значит, будете, — твердо сказал князь.

Выехали мы только через час. Княгиня не отпустила сына без ужина. И я заметила, с какой укоризной она взглянула на меня, когда провожала Максима. Младший брат князя пытался напроситься с нами в дорогу, но тут твердость проявил Воронцов, пообещав мальчику, что в следующий раз тот поедет с ним.

Князь помог мне сесть в карету, и я утонула в мягких подушках.

—Трогай, — приказал князь кучеру. — И не жалей лошадей.

Максим сел напротив меня, и экипаж рванул с места. За окном поплыли вечерние улицы Мирограда, освещенные артефактными фонарями. Я сжала кулон на груди: если все будет хорошо, то около девяти вечера, а может, и раньше, мы будем уже в Веретьево.

Пожар в прошлой жизни начался поздно вечером, значит, я должна не опоздать. Максим накрыл мою ладонь своей.

—Успеем, — сказал он, видя мое беспокойство.

И я почти… поверила.

Григорий Львович не знал, как подступиться к проклятой шкатулке. Огонь вокруг нее разгорался все сильнее. Столешница, на которой она стояла, начала тлеть. И пока Сахаров поливал ее водой, она еще не вспыхнула. Сам Арсений побежал в подвал смотреть защитные артефакты. Они давно уже должны были сработать и погасить пламя. Вовку мастер специально отправил за батюшкой, чтобы вывести паренька из мастерской.

—Этот инок Ираклий опасен, — бросил Арсений, прежде чем вышел.

Сахаров лишь удивленно поднял брови и продолжил брызгать водой вокруг горящей шкатулки.

«Эх, сейчас бы сюда Марка. Он бы легко справился с этой дрянью». И только Григорий Львович подумал об этом, как услышал голоса. Мужчины говорили на повышенных тонах. И Сахаров различил напряженный тон Арсения и спокойный… Марка?

Он глянул на шкатулку, на мокрую столешницу и поспешил вниз. Арсений крепко сжимал плечи Марка, вглядываясь в лицо мужчины, которого все считали погибшим.

—Не… верю, — тихо произнес мастер. — Мы думали…

—Знаю, что вы думали, — Марк скинул капюшон, провел рукой по темным волосам. — Так было нужно.

—Я не понимаю, — мотнул головой Арсений. — И там… эта шкатулка. Ты должен знать, что с ней делать.

Марк кивнул, а затем взглянул на Григория Львовича, который застыл на лестнице. Друг выглядел лучше, чем когда он увидел его в последний раз. Пропали бледность и синева на губах.

—Алиса все еще в Мирограде, — сказал Сахаров.

—Это хорошо, — Марк стал подниматься по лестнице, и Арсений двинулся за ним.

Когда они вошли в комнату, столешница уже пылала. Дым начал распространяться по мастерской. Григорий Львович было бросился за водой, как Марк остановил его.

—Не нужно. — Марк взглянул на Арсения. — Твоя мастерская должна сгореть.

Горский побледнел еще сильнее.

—Зачем ты пришел, Марк? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Почему объявился спустя столько лет?

—Алиса в опасности. Большей, чем вы можете себе представить. Архиерей Валериан знает, кто она. И он не успокоится, пока последний огненный маг не будет уничтожен.

—Князь Воронцов защитит ее, — возразил Арсений. — Он смог ее найти и арестовать похитителей…

—Если за дело возьмется Братство, то никто не спасет Алису, — перебил Марк с горечью. — У них везде свои люди. В сыске, в магистрате, даже во дворце. Я вам все расскажу, сейчас нет времени.

И словно в подтверждение его слов, столешница затрещала и рухнула вместе со шкатулкой на пол. Огонь устремился к стене, охватывая ее пламенем, и заскользил дальше.

—Берите все, что можете унести, и бегите из мастерской! — велел Марк.

Арсений бросился в кабинет, Сахаров за ним. Первое, что схватил мастер, были чертежи. Он складывал их в кучу, а затем вручил Григорию Львовичу со словами:

—Поспеши, Гриша.

—А ты?

—Я заберу кристалл и за тобой.

—Почему императорские артефакты не сработали?

—Они пустые… в них нет заряда, — ошарашил ответом Арсений. — Видимо, шкатулка вытянуло все. Все, уходи!

Сахаров кивнул и со всех ног устремился прочь. Марк стоял возле стены и наблюдал за огнем. Затем поднял руку, и огонь, подчиняясь его приказу, замер на месте, давая возможность уйти Григорию Львовичу.

Марк взглянул на друга, и Сахаров отшатнулся. Зрелище оказалось слишком пугающим и завораживающим одновременно. В глазах друга горел огонь, кожа была объята пламенем. Григорий Львович не мог сдвинуться с места — настолько оказался поражен. Свет, идущий от Марка, притягивал. И Сахаров сам не понял, как оказался на коленях… чертежи выпали из его рук, когда он протянул их к огненному магу. В груди возрождалось удивительное чувство… горькое и в то же время такое дорогое. Его любовь к Елене Каравелла снова раскрывала крылья. Счастье окутало с ног до головы, улыбка расцвела на губах, когда огненный маг шагнул к Григорию Львовичу и жестко дернул его, поднимая.

—Поспеши, Гриша! Сгореть надумал? — жесткий крик Марка вывел Сахарова из наваждения.

Григорий Львович встрепенулся и поспешил на выход. Он бежал не оглядываясь, испугавшись, что снова потеряет голову, проглатывая горечь от несбывшихся надежд и утраты единственной любви. Поэтому Сахаров не видел, как Марк снова отпустил огонь, и тот с новой силой начал пожирать мастерскую. Арсений выскочил из кабинета, неся в руках кристалл и папки с записями. Мастер запнулся, прикрыв лицо рукавом, прячась от дыма. Кристалл выпал из его рук, и Арсений, вместо того чтобы поторопиться на лестницу, начал искать свое изобретение. Марк не успел даже крикнуть, когда горящая балка рухнула на Горского.

Максим наблюдал за Алисой и видел, как она нервничала. То и дело девушка поглядывала в окно, видимо в надежде, что скоро появится поворот на Веретьево. Князь ради безопасности невесты взял с собой четверых сыскарей. Двое из них, Кнут и Сыч, были восстановлены на службе и устроены в управление, где работал князь.

Нюхач много интересного рассказал. И про особый приют Ордена, где сироты становились орудием. Вот такое будущее ждало мальчишку, которого спасли. Ваня, кажется, его звали? В каждом городе имелись такие «солдаты» Черного Феникса.

Если Нюхач рассказал, что творилось в нижней иерархии Ордена, то граф Строганов и Лебедев выдали всех помощников среди чиновников, сыскарей и даже во дворце. Барон фон Рихтер тоже пришел в себя и сразу же пошел на сделку.

Император был взбешен. Максим до сих пор помнил, как принес доклад его высочеству и видел холодную ярость в его глазах.

—Действуйте, князь, — приказал император. — Жду от вас ежедневный отчет. Если справитесь, место главного прокурора страны будет вашим.

Воронцов старался не из-за повышения и даже не из-за долга. В первую очередь он хотел обезопасить Алису и отомстить за брата, а также за других дворян, которые пострадали от действий Черного Феникса.

Алиса. Он смотрел на девушку и до сих пор не мог поверить, что она согласилась. Конечно, ему следовало подождать, пока Алиса придет в себя, а не лезть с предложением сразу, как только она открыла глаза. Взгляд Алисы и подтолкнул его к решению. В них светилось чувство, которое князь уже и не надеялся увидеть в ее глазах. Ведь девушка вела себя с ним осторожно, несмотря на то, что он каждый раз доказывал, что ему можно доверять. Теперь Максим понимал, какая тайна окружала ее. Понимал ее страх, а ненависть, которую он видел в первые дни их знакомства, так и осталась загадкой. Впереди у них была целая жизнь, и он постарается выяснить, чем так заслужил ее тот взгляд, полный молчаливой ярости, когда они встретились впервые на балу у Орловой.

—Ваше сиятельство, — тихо произнесла Алиса, отвлекая Максима от мыслей. — Мы въезжаем в Веретьево. Попросите кучера ускориться.

Князь сделал, как просила девушка. Она еще перед поездкой попросила его сначала заехать в мастерскую отца и говорила, что это важно…

—Я чую запах дыма, — взволнованно воскликнула Алиса. Она вся встрепенулась. — Смотрите.

И Максим выглянул в окно. Редкие уличные фонари рассеивали вечерний сумрак, а на горизонте виднелось зарево пожара.

—Это горит мастерская. Я опоздала. Опоздала, — в глазах девушки заблестели слезы. Она прижала дрожащие пальцы к вискам и шептала: — Как же так… Я не смогу. Слышишь? Не смогу начать все заново.

—Алиса, — князь сел рядом с ней. Прижал дрожащую девушку к себе. — Это не может быть мастерская. Ее защищают императорские артефакты…

Максим замолчал. Экипаж все ближе подъезжал к толпе, которая окружила пылающую мастерскую Горского.

—Стой! — закричала Алиса.

Кучер остановил карету, а девушка вырвалась из объятий князя и бросилась на улицу. Максим поспешил за ней. В голове крутилась только одна мысль: «Откуда она знала?»

Алиса расталкивала прохожих.

—Пустите! Пустите! — она рвалась вперед, и князь принялся сам расталкивать зевак, а Кнут и Сыч ему помогали.

Здесь же стояли пожарные с бочкой и заливали горящее здание водой. Максим заметил бледного подмастерья, которого держал за плечи батюшка Мефодий. Растерянного Григория Львовича с кипой документов в руках.

—Папа! — вскрикнула Алиса и бросилась к отцу, который лежал на носилках. Голова у него была перевязана, глаза закрыты, лицо измазано сажей. Над мастером склонился доктор, он как раз клал на грудь Арсения Петровича лунный камень — лечебный артефакт.

Алиса упала перед отцом на колени.

—Он жив, — услышал Максим низкий голос. Он оглянулся: перед ним стоял инок Ираклий. Голубые глаза с легкой синевой устало смотрели на князя.

—Что вы тут делаете? — не сдержался Максим. Он сурово взглянул на Ираклия. «Только еще Братства нам не хватало!» — мелькнула мысль, когда князь услышал голос Григория Львовича.

—Инок Ираклий спас Арсения, ваше сиятельство.

Алиса вскинула голову. Она, как завороженная, смотрела на инока. Медленно поднялась… Князь шагнул вперед, пряча девушку за спиной. Он справился с Орденом, а значит, и с Братством тоже разберется.

Ираклий лишь криво усмехнулся и отступил, накинув на голову капюшон. Алиса вдруг шагнула к нему, дотронулась до руки и сказала:

—Здравствуй, дядя! Наконец-то мы встретились.

Я дома. Отец жив. Дядя Марк жив… И я невеста князя.

— У нас все получилось, — прошептала я, прикасаясь к кулону. «Сердце Феникса» откликнулось на мои слова знакомой вибрацией. — Спасибо!

Грудь опалило приятное тепло, словно кулон ответил: «Пожалуйста!»

—Алиса Арсеньевна, — в комнату вошла Параша. Несколько минут назад она помогла мне переодеться в другое платье, подправить прическу.

 Служанка снова благодарила за Ванечку. Он потихоньку привыкал к новому дому, помогал Дарье на кухне и Юрке в конюшне.

Вы велели проводить инока в кабинет, он вас ожидает.

 —Хорошо, —- кивнула я. Бросила быстрый взгляд в зеркало трюмо, подмечая, как в моих глазах горит нетерпение. Впереди был непростой, но такой важный разговор.

 Папеньку разместили в его спальне. Лечебный артефакт хорошо выполнял свое дело, и отец дышал ровно, спокойно, как будто спал.

 —Рана неглубокая, так что все обойдется, — успокоил меня доктор.

 Вовка очень переживал за отца. Батюшка Мефодий сказал, что проводит подмастерья до дома и поговорит с ним по дороге. Потому что Вовка считал виноватым во всем себя. А я слушала сумбурный рассказ Григория Львовича и не понимала, для чего дядя Марк хотел поджечь мастерскую отца? Почему напугал меня в усадьбе? Почему не признался тогда? Много было вопросов, и я хотела на них получить ответы. А Максим ждал ответы от меня, и я пообещала, прежде чем поднялась наверх в комнату:

 — Мы обязательно поговорим, но завтра.

 — Я бы хотел остаться здесь, — вдруг произнес князь. — Не хочу оставлять тебя одну.

 — В доме два охранника, Боярышников и Журин. Они меня защитят, — сказала я, пряча улыбку. Что скрывать, беспокойство князя было приятно.

 — И все же… лучше я останусь, — твердо заявил Максим. Спорить я не стала. Распорядилась, чтобы приготовили гостевую комнату для его сиятельства.

 Сейчас Григорий Львович и Максим находились в гостиной. Я быстро прошла мимо в сторону кабинета. На мгновение замерла перед дверью, а после решительно распахнула ее.

Дядя стоял возле камина и смотрел на поблекший от времени снимок в тонкой серебряной рамке. Мама на нем широко улыбалась. Одной рукой она придерживала шляпку с кружевной отделкой, а в другой держала пышный букет полевых цветов, среди которых угадывались васильки и ромашки. За ее спиной виднелся силуэт старинного дома.

 — Это я ее фотографировал, как раз перед отъездом из усадьбы, — вздохнул Марк.

 Я бы никогда не признала в нем того темноволосого юношу, которого видела на миниатюре, если бы кулон не показал, как выглядел сейчас дядя. И так ему пришлось стать иноком и проникнуть в самое сердце Братства.

— У меня много вопросов, — сказала я, подойдя к камину. Теперь я могла рассмотреть дядю ближе. Цвет глаз такой же, как у меня и мамы. Остальные черты прятались за черной бородой.

 — И у меня, — усмехнулся Марк. —- Расскажешь, как ты вернулась в свое прошлое?

 Я предложила дяде присесть, и мы устроились в креслах, я — за столом, он — напротив. Сейчас казалось, что моя прошлая жизнь была каким-то сном. Мое настоящее здесь, в этом мгновении.

 — Многое тебе пришлось вынести, — вздохнул дядя, когда я закончила. — Зато теперь ты знаешь, кто ты.

 Он поднял руку, и ее тут же охватило пламя. Было так непривычно разговаривать обо всем, не скрываться. И я с удовольствием продемонстрировала свою магию.

 — И папа жив. Ради этого стоило сгореть, — тихо произнесла я.

 — Отличное завершение истории, будущая княгиня, — поздравил меня Марк.

 — За полгода может разное произойти, —пожала плечами, — Князь может и передумать.

— Воронцов не из той породы людей. Такие, как он, слов на ветер не бросают. Он надежный, и вы будете отличной парой. Я рад за тебя, — Марк прикоснулся к моей руке, и наше пламя смешалось.

 — Мне так много надо узнать о себе, — задумчиво сказала я, глядя на огонь.

 — Все ответы ты найдешь в усадьбе у алтаря. Золотой феникс откроет тебе двери, даже не сомневайся, — заверил Марк.

 Теперь пришла его очередь отвечать на мои вопросы.

 — Я не мог раскрыть себя перед тобой, боялся, что ты ненароком выдашь и себя, и меня. А это было очень опасно. К сожалению, «Сердце Феникса» только сам решает в какой момент прошлого перенести своего носителя. Насчет мастерской… она должна была сгореть, — Марк нахмурил брови, его взгляд изменился, и я увидела совсем другого человека. Жесткого, расчетливого… Чужого. — Затем я собирался отправиться с докладом к Валериану, сказать, что ты мертва, а после того, как он бы вычеркнул тебя из специальной книги, где хранятся записи о всех родах огненных магов, я бы… убил его. Такой палач, как архиерей Валериан, не должен жить на белом свете.

 Пламя вспыхнуло, охватив все тело дяди. Он не мог видеть, как в его глазах отражаются не только языки огня, но и такая ненависть, что мне стало страшно.

 — А в усадьбе… для чего меня напугал? — взволнованно спросила я.

 — Проверял, проснулась ли в тебе магия, а еще хотел, чтобы ты боялась таких, как я. И относилась к инокам осторожно…

 В коридоре раздался какой-то шум, звон разбитого стекла, что-то тяжелое упало. Я вскочила и бросилась было к двери, но Марк остановил меня. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял архиерей Валериан, в черной рясе с серебряным крестом на груди. Глаза его горели холодным, фанатичным огнем, а в руках он сжимал обсидиановые амулеты размером с мою ладонь.

За его спиной маячили пятеро иноков в таких же черных одеждах. У каждого на поясе висели обсидиановые ножи.

Я сразу ощутила легкий гул в ушах. Проклятый черный камень забирал мою силу. Архиерей с интересом разглядывал Марка, будто видел его впервые.

— Марк Каравелла, — голос архиерея звучал почти торжественно. — Долго же ты прятался. Но Творец навел меня на путь, и вот, я вижу не одного, а двух магов огня.

 — Что меня выдало? — мрачно поинтересовался Марк.

 — Ты сам себя выдал, когда стал задавать вопросы про местонахождение других огненных магов, пропадать в архиве. Мне докладывали, какие книги ты брал. А однажды я проверил влияние обсидиана и заметил твою реакцию, хотя ты и старался ее скрыть, когда брал в руки нож. Осторожно, едва касаясь клинка, — усмехнулся Валериан.

 — Жалкий старик, — резко бросил дядя. — Ты уничтожил мой род, убил мою сестру, охотишься на племянницу. И все ради чего? Чтобы магия исчезла из мира?

 — Магия должна принадлежать только церкви! — рявкнул архиерей, и в голосе его зазвенела ярость. — Не вам, грешникам, играть с огнем! И не тем, кто хочет подчинить ее себе ради наживы! Она слишком опасна, чтобы оставлять ее в руках тех, кто не знает меры.

 — Как и любая сила, — тихо сказал Марк. — Но вы, ваше святейшество, забыли одну вещь.

 — Какую же? — усмехнулся Валериан.

 — Огонь нельзя уничтожить… — дядя вскинул руку, и из нее вырвалось пламя, которое устремилось к архиерею. Только обсидиановые амулеты отразили удар, и пламя рассеялось, не навредив Валериану.

— Ты забыл, — прошипел архиерей, — что я знаю, как бороться с твоей магией. Обсидиан гасит любой огонь. Даже живой. На колени, огненные маги! Иначе Братство вырежет сердце у каждого, кто находится в этом доме. А так… мы сделаем свое дело и уйдем.

 — Убийцы! — вырвалось у меня. — И вы еще говорите, что служите Творцу, убивая его созданий.

 — Мы все его создания, а не только огненные маги, дитя. Наш путь не прост, и нам держать ответ, когда предстанем перед Творцом. Только мы знаем, какое благое дело творим для человечества, — Валериан махнул рукой, и в тот же миг иноки бросились на нас.

 Марк отправил пламя вперед, и оно выросло стеной вокруг нас, защищая. Это был словно другой огонь, или это дядя так его контролировал. Потому что мебель не вспыхнула, а вот воздух нагрелся и обжигал людей. Иноки не могли к нам подступиться, кружа вдоль огненной стены и угрожая ножами. В коридоре возобновился шум, там шла своя борьба.

 — Долго я не продержусь, Алиса, — прошептал дядя. — Надо звать на помощь. Сейчас будем двигаться к окну, у тебя будет только пара секунд, чтобы спастись…

 —Нет, мы будем бороться вместе, — я не могла его снова потерять. — Максим и охрана, я уверена, скоро придут нам на помощь.

 Архиерей тоже слышал звуки борьбы за спиной. Он захлопнул дверь и направился в нашу сторону. Обсидиановые амулеты вытягивали магию. Гул в голове стал громче. Пламя Марка дрогнуло.

 — Алиса, давай. Беги, девочка, надолго меня не хватит, — прошептал дядя.

 Мы пятились к закрытому окну. С одной стороны, я понимала, что Марк прав, и если я смогу быстро привести помощь, то спасу всех. С другой стороны, если я сейчас уйду, то дядя останется с Братством один на один, а значит… я могу не успеть.

Пламя мерцало, становилось все меньше, жар исчезал.

 — На колени, — зловеще усмехнулся Валериан, приближаясь все ближе, а иноки двигались за ним, держа наготове кинжалы. — И, может, тогда я пощажу мастера Горского и служанку с мальчишкой. Их смерть будет на твоей совести, Алиса.

 — Давай! — крикнул Марк и бросился на архиерея, в его руке мелькнул нож, который он всадил в грудь Валериана. Тут же на дядю накинулись иноки, они снова и снова наносили удары обсидиановыми ножами.

 Разве я могла уйти… бросить Марка? Собрав последние силы, сквозь гул в голове, я создала огненный шар между ладонями. «Сердце Феникса» завибрировало сильнее, будто отдавало мне свою мощь для удара, и я запустила шар в иноков.

Они разлетелись в стороны, как сломанные куклы. Дверь кабинета распахнулась, на пороге показался Максим, Боярышников и Журин.Они были в крови, одежда местами порезана, князь держался за правый бок.

 — Григорий Львович уже отправился в управление за помощью, — выдохнул Максим. — Все живы, они не успели никому навредить.

 Я кивнула, голова кружилась, и все же… я сделала шаг, а потом еще. И упала на колени рядом с дядей. Максим медленно сполз на пол и кивнул Журину, чтобы помог мне.

 — Марк, — прошептала я, чувствуя, как по щекам покатились слезы, когда я смотрела на пропитавшийся кровью сюртук. Я слышала, как дядя тяжело хрипит. Журин аккуратно перевернул его на спину. Архиерей Валериан стеклянным взглядом смотрел на потолок. Он был мертв.

 — Все хорошо, — услышала я шепот Марка, когда склонилась к нему. — Все правильно.

— Не умирай, — шептала я. — Ты не можешь, я ведь только что тебя нашла. Я вскинула голову и торопливо произнесла, глядя на Кнута: — Нужны лечебные артефакты. Бегите за доктором!

 — Поздно… Алиса, — захрипел Марк, и на его губах выступила кровь.

 — Слушай меня… тебе нужен алтарь. Ты сильная и станешь еще сильнее…

 — Дядя…

 — И еще… — он закашлялся, — Кадильница… архиерея Валериана… ее надо вернуть к алтарю. Там… сила, которая нужна…

 Он замолчал, глядя куда-то вверх, словно видел то, что не дано видеть обычным людям.

— Марк! — крикнула я, затрясла его за плечи.

 Но он уже не слышал. Глаза его застыли, рука безвольно упала, и только легкая улыбка замерла на губах.

В кабинете воцарилась тишина. Слезы текли по моим щекам, а я продолжала смотреть на лицо Марка, чтобы запомнить каждую черточку. Вот только мы разговаривали, казалось, все теперь будет хорошо…

— Он спас тебя, — тихо сказал Максим.

 — Я знаю, — прошептала я, замечая небольшой медальон на шее Марка. Открыла его. Внутри был портрет, тот, что я видела в миниатюре: мама обнимала молодого дядю. Они были здесь такие счастливые.

 В дверях появился Григорий Львович, за ним вошли в кабинет другие сыскари. Они надели наручники на зашевелившихся иноков. Я взглянула на Максима, подмечая бледность его кожи и залитый кровью бок. Я не могла еще потерять и его. Собрав последние силы, поднялась. Шагнула к нему… и упала без сознание.

Спустя шесть месяцев

Сегодня я наконец-то смогла отправиться в усадьбу «Каменная Роза». Максим хотел сопровождать меня, но дела не позволили новоявленному прокурору. Поэтому со мной поехали Журин и Боярышников. Несмотря на уничтожение Ордена Черного Феникса и Братства Пепла, князь продолжал обеспечивать безопасность своей невесте.

Следствие по делу Ордена затянулось надолго. Слишком много оказалось вовлечено людей. И пока все распутали… Узнав о приговорах, я почувствовала не радость, а облегчение, что все злодеи наказаны.

Советник Лебедев, как признавший вину и сотрудничавший со следствием, был приговорен к бессрочной каторге. Лишение всех чинов, званий и наград. Конфискация имущества в пользу страны.

Граф Строганов, не признавший вины и уличенный в особо тяжких преступлениях, был приговорен к смертной казни через повешение. Однако император, узнав о приговоре, собственноручно наложил резолюцию: «Заменить пожизненной каторгой. Имущество конфисковать, род лишить графского титула, всех сыновей записать в солдаты без права выслуги».

Барон фон Риттер за финансовые махинации, подлог и соучастие получил двенадцать лет каторги с конфискацией имущества.

Нюхача за пособничество и участие в убийствах приговорили к пожизненному заключению.

Братство Пепла также перестало существовать. Иноки в большинстве своем были просто исполнителями, не знавшими всей правды. На протяжении нескольких лет им рассказывали, какое зло огненные маги. В итоге их расформировали по разным монастырям и ввели за ними надзор. Император подписал указ о запрете любых религиозных братств. Отныне только официальная церковь, и только под контролем Канцелярии Духовного Надзора.

Несмотря на то, что изобретение отца было уничтожено при пожаре, он смог воссоздать кристалл с помощью чертежей и записей, которые спас Григорий Львович. Изобретение было создано. Магия требовалась для его работы, но с такой мизерной каплей, что оплата для прохода через порталы упала в разы. Изменения вводились постепенно. Теперь и простой люд мог себе позволить лучшие условия в домах, а также лечение артефактами.

Кристалл открывал невиданные возможности для промышленности. Поэтому император не мог оставить без внимания такой прорыв в науке. Для отца и для всей нашей семьи — это был великий день. В одночасье купец Горский превратился в потомственного дворянина, чье имя вписали в историю империи. Также отец получил именную золотую медаль, которую ему вручил сам император. Денежную премию в размере пяти тысяч рублей и пенсию — три тысячи рублей в год.

Но что еще больше обрадовало императора, так это неожиданный всплеск магии, когда резерв ее пополнился. Это означало одно — огненные маги, хоть и прятались, но продолжали жить, и у них рождались дети.В срочном порядке император снял запрет на огненную магию. К сожалению, книга Братства, где велись записи о магах, была уничтожена перед обыском. И я решила, что моей главной задачей теперь станут поиски потомков хранителей и наше объединение. Мы нужны были этому миру, и дядя Марк был прав: пора выходить из тени.

Зато кадильница обнаружилась в келье архиерея Валериана, только у Максима не вышло мне ее передать. Его опередили. И кадильница заняла свое место в столичном соборе Всемилостивого Творца. Чуть позже я нашла о ней информацию в архиве, что кадильница имела три ножки, знаменующие три ипостаси мира: Небо, Землю и Преисподнюю. Медный корпус был настолько тонкой работы, что казался сотканным из солнечной пряжи, а не из металла. Но главное чудо таилось внутри: на дне кадильницы, под слоем пепла, хранилась частица самого Первого Огня — того, что Творец зажег в начале времен и отдал огненным магам, дабы несли они свет и тепло людям.

Я видела эту кадильницу и чувствовала древнюю магию. И люди в соборе, видимо, тоже ее ощущали, потому что на их лицах появлялось какое-то умиротворение, когда они прикасались к ней.

Я выглянула в окно и невольно улыбнулась. Карета ехала по дорожке, которую охраняли вековые липы. Впереди уже маячили черные кованые ворота усадьбы «Каменная Роза».

Осталось посетить одно место, которое столько времени ждало меня. Узнать историю рода и прикоснуться к алтарю огненных магов. Сторож, старик Никифор, завидев экипаж издалека, уже открывал ворота и низко поклонился, когда карета проехала мимо к двухэтажному дому из темно-серого гранита. Слуги уже ждали меня на крыльце, и я разглядела среди них тощую девицу Дуняшу.

«Я дома», — подумала я, когда вышла из кареты. С улыбкой огляделась, подмечая чистоту во дворе. Слуги вытянулись по струнке, словно солдаты, в ожидании приказа. Их хозяйка теперь была дворянкой, а через несколько дней она станет княгиней. Статус слуг тоже повысится. Одно дело служить купеческой дочери и совсем другое — княгине.

Меня ждала банька, ужин, а после я собиралась спуститься в подвал, скорее всего после полуночи, когда в доме настанет тишина. Охранники будут дежурить у входа, и я спокойно выйду из комнаты никем не замеченная.

Я ждала полуночи с каким-то странным волнением. Кулон притих, будто нашел покой, а может, как и я, ждал долгожданной встречи.

Дуняша давно покинула мою спальню, я лежала на кровати и ждала, когда часы пробьют полночь. Наконец-то.

—Пора, — прошептала я, вскакивая с кровати и накидывая халат.

Осторожно выглянула в коридор. Никого. Свеча мне была не нужна. Я щелкнула пальцами, и на их кончиках вспыхнул огонь. Почти бегом я направилась к лестнице, спустилась, перепрыгивая через ступеньки, и лишь на мгновение замерла перед дверью, за которой скрывался подвал. Вдохнула побольше воздуха и распахнула ее. В нос ударил запах сырости, а я без сомнений шагнула внутрь.

Я знала, куда идти, и остановилась возле стены, покрытой черной слизью. Затем достала из кармана халата платок и провела им по камням. Блеснула золотистая линия краски… Сердце сильнее забилось в груди, и я принялась оттирать стену, а когда закончила, то отошла на шаг, чтобы полюбоваться открывшейся картиной.

Плесень спрятала золотого феникса. И я, как мама в воспоминаниях, сначала дотронулась до правого крыла птицы, где золото переходило в кроваво-красный цвет, потом левого, где прятались странные символы. Затем — клюв, мой палец медленно очертил линию вдоль изогнутой шеи, останавливаясь у брюшка, где вместо пера сверкал нарисованный рубин. Крылья феникса начали шевелиться, словно птица готовилась взлететь, и тут открылся темный проход. Оттуда веяло чем-то древним и опасным.

Я без страха вошла внутрь. Вход закрылся за моей спиной. Тысячи огней замелькали, все быстрее и быстрее, и вдруг вспыхнули разом, освещая белоснежную комнату. Она оказалась пуста, только в центре находился алтарь огненных магов. Его сложили из необработанных кусков солнечного янтаря, внутри которых навечно застыли искры. Он светился тусклым медовым светом, но стоило мне приблизиться к алтарю, как камни засияли сильнее.

В центре алтарной плиты оказалось небольшое углубление в форме расправленной крылатой птицы-феникса. По углам стояли чаши, в которых горел первородный огонь.

На стенах комнаты я заметила глубокую резьбу по камню: маги, тянущие руки к небу, аиз их ладоней вырывались языки пламени. Некоторые фигуры были людьми, другие напоминали фениксов с человеческими лицами. И все они смотрели в центр, на алтарь, словно ждали.

—Вот я и пришла, — тихо произнесла я, дотрагиваясь до алтаря. Едва мои пальцы коснулись углубления в центре, как все закружилось. Стены превратились в одно белое пятно. А потом я увидела свой род. От самого первого огненного мага, деда Петра… и маму, и дядю Марка. Информация бешеным потоком полилась ко мне, а вместе с ней и сила. Могучая, живая. Она бежала по венам, разгоняя мою кровь. И я вспыхнула как сухая трава в поле. Моих горящих рук по очереди касались родичи. Они дотрагивались, улыбались, желали удачи.

«Будь сильной, Алиса! — услышала я мамин голос, когда она возникла передо мной. —Сохрани этот мир и его связь с Творцом. Без этой связи все погибнут».

«Буду!» — твердо ответила я.

Мгновение. Все померкло перед глазами, и я вернулась в пустую комнату. Удивительное ощущение восторга билось во мне. Я больше не была одинока. Как только я захочу получить совет или увидеться с близкими, я всегда могу прийти сюда. Эта мысль подарила спокойствие. И тяжелый камень на груди, который буквально душил меня после смерти дяди Марка, рассыпался. Наконец я вздохнула свободно.

Я вышла из тайной комнаты, а потом с улыбкой на губах смотрела, как закрывался вход. В этот момент раздался шорох, и я не сразу поняла, что больше не одна. А когда почувствовала дикую боль в груди, закричала.

—Прости, — раздался хриплый голос. И я увидела лохматого, бородатого слугу.— Это для твоего спасения, огненная дева.

Сильные руки подхватили мое тело и аккуратно положили на холодный пол.

—Теперь ты сама сможешь решить — принять дар или отказаться. Не по принуждению, а по своей воле, — продолжал шептать сумасшедший.

Я чувствовала, как теплая кровь заливает халат, сорочку. Струйки бежали по груди к животу. Рана пульсировала все быстрее и быстрее. Обсидиан забирал мою силу, и все же…

«Прошу… позволь мне спасти… ее», — успела прошептать я, прежде чем мое сердце остановилось.

Золотой поток нес меня сквозь миры. Тысячи звезд мелькали перед глазами. Их сияние было настолько сильным, что я зажмурилась, а когда открыла глаза, то надо мной склонилась… мама.

—Доченька, что с тобой, милая? Ты бегала по поляне за бабочками и и вдруг упала, — мама с беспокойством смотрела на меня, быстро ощупывая тело.

—Мама? — удивленно воскликнула я и рассмеялась, когда услышала свой детский голос. Затем огляделась: знакомое место. Мы часто с ней здесь гуляли, и тут… я заметила тень возле дерева.

«Инок Агафон», — вспомнила я.

—Смотри, какой венок я тебе сплела, — нежно сказала мама, надевая его мне на голову. — Алиса, никогда не забывай, кто ты…

—Подожди, — я прикрыла ее рот ладошкой. — Ты хотела показать мне свой огонь… Не стоит.

Мама удивленно приподняла брови. Я же достала из-под платья кулон. «Сердце Феникса» ярко вспыхнуло на солнце, прежде чем я снова его спрятала. В маминых глазах вспыхнуло понимание.

—Вместе мы все исправим, доченька, — прошептала она, обнимая меня.

И я знала, что так и будет.

Спустя тринадцать лет

—Алиса, князь Воронцов сегодня здесь! — голос подруги дрожал от волнения, а губы, подкрашенные вишневой помадой, растянулись в мечтательной улыбке. — Надеюсь, что сегодня он пригласит меня на танец.

Я фыркнула, указывая веером на угловатого рыжеволосого юношу у стены. Тот, неловко теребя манжеты, не сводил с Лилии глаз, будто загипнотизированный.

—Зачем тебе высокомерный аристократ? Вот Иван Степанов — сын владельца пароходства. Смотрит на тебя как зачарованный.

—Фу! — скривила губы Лилия. — Рыжих не люблю. Да и пароходы воняют мазутом.

Я не смогла сдержать смешка, приглушенно рассмеявшись в раскрытый веер. Маменька с укором взглянула на меня и снова вернулась к беседе с Григорием Львовичем. Папенька разговаривал с купцом Фроловым. У меня получилось… вернее, у нас с мамой все получилось. Обвести вокруг пальца инока Агафона, а потом выйти на дядю Марка. Он не отказался от своей идеи шпионить в Братстве Пепла. Только теперь дядя знал, как не привлечь внимание архиерея Валериана. А еще Марк потихоньку узнавал из тайной книги имена огненных магов. И мы уже разрабатывали собственную операцию для нашего объединения.

Зная будущее, мы были готовы к нему. Особенно я ждала двенадцатое октября, бала у княгини Орловой, чтобы наконец-то встретиться… с ним.

Шаг. Еще один… вот сейчас Максим появится из-за колонны с графом Чернышовым. Наши взгляды встретятся… Я не смогла и отвернулась. Сердце бешено билось в груди. Слишком я желала увидеть его, прикоснуться. Стало страшно от собственных чувств.

—Ваше сиятельство! — раздался зычный голос Григория Львовича.

Я ощутила его приближение кожей, слегка вздрагивая от его приятного низкого голоса.

—Алиса Арсеньевна, — произнес Максим. — Позвольте представиться. Князь Максим Сергеевич Воронцов.

—Ваше сиятельство, — я опустилась в реверансе, все еще не решаясь посмотреть на него. Но тянуть уже больше было некуда. И я словно прыгнула в воду со скалы, взглянула на Максима.

Мир вокруг нас исчез. Звуки испарились. Остались только мы. Я заметила, как удивление в зеленых глазах князя сменяется восторгом.

«Он уже любит меня, но пока еще об этом не знает», — мелькнула мысль и тут же потерялась, когда Максим тихо спросил:

—Можно вашу танцевальную книжечку?

И я протянула ее, наши пальцы соприкоснулись, вызвав новую волну дрожи.

—Свободно три танца, ваше сиятельство, — прошептала я, пряча улыбку.

Максим раскрыл ее и твердой рукой три раза вписал свое имя.

—До вальса, Алиса Арсеньевна, — сказал он, и его слова прозвучали как обещание.

Я знала, что теперь все будет по-другому. Как надо. Потому что иногда, чтобы обрести свет, нужно сначала сгореть дотла.

КОНЕЦ