Сталин в начале 1900-х гг.

Сталин, член большевистского ЦК с 1912 г., оказался в числе первых большевиков, добравшихся до Петрограда (бывшего Санкт-Петербурга, позднее Ленинграда, ныне снова Санкт-Петербурга) после Февральской революции 1917 г. Причина была простой: он находился ближе к месту событий, чем Ленин и другие революционеры-эмигранты, застрявшие в Европе по ту сторону фронта Первой мировой войны, где Россия, сражавшаяся в составе Антанты против Германии, терпела одно унизительное военное поражение за другим. Настроения в среде революционеров царили эйфорические. В кои-то веки они были готовы отложить привычные фракционные дрязги, чтобы сообща отстаивать социалистические идеалы в условиях сложившегося после Февральской революции двоевластия между социалистами, которые господствовали в советах (стихийно созданных рабочими и солдатами органах), и либералами, контролировавшими Временное правительство. Сталин и другие оказавшиеся на месте большевики поддерживали курс на единство – до тех пор пока в апреле Ленин наконец не вырвался из Швейцарии и не занял внезапно непримиримую позицию. «Вся власть советам!» – таков был ленинский лозунг, означавший: забудьте о единстве, думайте о новой революции и свержении Временного правительства. На самом деле Ленин, как, кстати, и Сталин, советами особо не интересовался. Они были коньком харизматика Троцкого, бывшего меньшевика, примкнувшего к Ленину и большевикам лишь в середине 1917 г. Именно благодаря незаменимой помощи Троцкого в октябре большевистская партия захватила власть от имени советов.

Придя к власти, Ленин стремился к сотрудничеству с другими революционерами не больше, чем до этого. Большевики сформировали правительство во главе с ним, но подлинным центром принятия решений стало партийное политбюро, где Ленин не занимал руководящей должности, но признавался первым среди равных[3]. Будучи марксистами, большевики понимали свою революцию как пролетарскую и исторически предопределенную, поскольку капитализм рано или поздно должен был быть свергнут рабочими, которых он эксплуатирует. В долгосрочной перспективе, согласно теории, государство должно было отмереть, а население – самоорганизоваться в местные советы. В краткосрочной же перспективе для защиты революции и разгрома ее врагов нужна была диктатура пролетариата. Под врагами подразумевались белые, взявшиеся за оружие и сражавшиеся против большевиков-красных в растянувшейся на три года Гражданской войне, а также классовые враги – помещики, кулаки, духовенство и аристократия, которых, независимо от их личных поступков или политических взглядов, априори считали настроенными против революции. Большевистская партия как самопровозглашенный «авангард пролетариата» стала реальным воплощением пролетарской диктатуры. Все остальные партии были запрещены одна за другой.

Если в политике Ленин держался жесткой линии, то в экономических вопросах он проявлял куда бо́льшую гибкость. Во время Гражданской войны большевики попытались выстроить основные институты государственного социализма, национализировав торговлю, промышленность и финансы (это вошло в историю как политика военного коммунизма). В 1921 г., столкнувшись с почти полным экономическим коллапсом, Ленин ввел новую экономическую политику (НЭП), частично восстановив рыночные отношения и пойдя на различные уступки крестьянству и «буржуазной» интеллигенции (переименованной в «специалистов», чьи знания были необходимы революции). Уступки сработали, хотя они и шли вразрез с убеждениями многих партийных активистов.

Сталин состоял в политбюро с момента его создания в августе 1917 г. Однако в первые годы он не принадлежал к числу наиболее ярких фигур – таких как Ленин, Троцкий или Григорий Зиновьев, который вернулся из Швейцарии вместе с Лениным и встал во главе партийной организации Петрограда. Будучи младше Ленина и других партийных интеллектуалов, Сталин отличался от них еще и тем, что был самоучкой-провинциалом, который говорил по-русски с акцентом. Иностранцы – дипломаты, корреспонденты, разведчики – поддерживали отношения с Троцким и, реже, с Лениным, но почти никогда – со Сталиным. По завершении Гражданской войны, где Сталину, осуществлявшему политическое руководство на различных фронтах, особо отличиться не удалось, он превратился в образцового аппаратчика – роль, которая в апреле 1922 г. была формально закреплена его назначением на пост генерального секретаря партии.

В те годы Сталина обычно воспринимали как простого исполнителя воли Ленина. И все же эти двое порой расходились во мнениях в той единственной сфере, где Сталин претендовал на особую компетентность, – национальной политике. В 1920 г. Сталин предостерегал против нападения на Польшу, которое, как надеялся Ленин, должно было подтолкнуть тамошних рабочих к революции. Сталин считал, что перед лицом русской агрессии польские рабочие поддержат польское правительство (что в итоге и произошло). Годом позже он, однако, занял противоположную позицию, поддержав вторжение Красной армии в Грузию, находившуюся тогда под контролем грузинских меньшевиков, которых Сталин уже много лет на дух не переносил.

Большевикам досталась в наследство многонациональная империя в процессе распада. Будучи интернационалистами, они ожидали, что за их собственной революцией в России («самом слабом звене капиталистической цепи», по выражению Троцкого), последует революция мировая. Они ни в коей мере не были русскими националистами и изначально не ставили перед собой задачи удержать земли бывшей Российской империи в рамках единого государства. Но именно на территории прежней Российской империи Красная армия вела гражданскую войну с белыми, и это диктовало свою собственную логику. Разумеется, большевики желали победы революции и в национальных частях старой империи, и в русских – а если уж на то пошло, то и во всей Европе. Победа в Гражданской войне означала, что революция восторжествовала почти на всей территории бывшей Российской империи (за вычетом Финляндии, польских провинций и прибалтийских государств). Еще сохранялась надежда, что она победит и в Европе, хотя к началу 1920-х гг. эта перспектива выглядела значительно более туманной, чем в конце Первой мировой войны. Между тем революция, победившая на территории бывшей Российской империи, так или иначе должна была оформиться в государство.

Какую форму должно было принять это революционное государство? Прецедентов не существовало, и марксистская теория мало чем могла тут помочь. Рассматривались два варианта: многонациональная федерация и союз национальных республик. В ходе Гражданской войны революционная Россия объявила себя Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой (РСФСР) с центром в Москве (которая в 1918 г. стала столицей вместо Петрограда). Этнические группы вроде бурят и казанских татар получили собственные автономные административные единицы внутри федерации. Когда встал вопрос о включении в состав нового государства Украины, Грузии, Армении и других крупных национальных территорий, Сталин полагал, что и их следует принимать в РСФСР на правах автономий. Ленин же склонялся к тому, чтобы выделить крупным национальностям собственные республики в составе более широкого союза, с формальным правом выхода из него и существенными полномочиями во внутренних вопросах, таких как образовательная политика и использование национального языка в делопроизводстве[4]. Ленинская точка зрения возобладала, и 30 декабря 1922 г. было официально объявлено о создании Союза Советских Социалистических Республик, или СССР[5].

21 января 1924 г., за десять дней до принятия первой конституции СССР, Ленин скончался от инсульта в возрасте всего 53 лет. Это был последний в череде инсультов, начавшейся в мае 1922 г., и постепенно, к огромному раздражению Ленина, отстранившей его от активной политической деятельности. В этот период он обвинял своих соратников по политбюро в том, что они превратились в олигархию; в документе, впоследствии ставшем известным как «Завещание Ленина», он дал оценку их личным качествам как руководителей и каждого признал в той или иной мере недостойным. Сталин, которому как генеральному секретарю партии была поручена неблагодарная задача следить за тем, чтобы Ленин выполнял предписания врачей и не занимался политикой, вызвал его особое недовольство. Ленин добавил к тексту постскриптум, в котором заявил, что Сталин «груб» и это делает его непригодным для должности генерального секретаря. Для Сталина, который боготворил Ленина, это стало личным ударом и к тому же грозило ему крупным политическим поражением в необъявленной борьбе за власть, разгоревшейся из-за болезни вождя.

Очевидным фаворитом в этой борьбе казался Троцкий – архитектор победы в Гражданской войне. У Сталина были откровенно плохие отношения с Троцким – тот почти не старался скрывать своего презрения к людям, которых считал уступающими ему в интеллектуальном отношении. В годы Гражданской войны, когда Троцкий командовал Красной армией, а Сталин занимался политической работой на разных фронтах, они постоянно конфликтовали. Троцкий позже отзывался о Сталине как о посредственности – впрочем, степень его неприязни наводит на мысль, что таким он стремился выставить Сталина перед другими, не воспринимая его так в глубине души. Этот прием отлично сработал с будущими историками, которые охотно цитируют данную Троцким характеристику, однако на современников из партийной среды он производил куда меньшее впечатление. Для провинциальных партийных деятелей Сталин, занимавший пост генсека, был фигурой близкой и понятной, тогда как Троцкий казался высокомерным и недосягаемым. Более того, выскочке Троцкому не доверяли и некоторые старые большевики, считавшие его потенциальным «Бонапартом» – революционным полководцем, чьи победы могут открыть ему путь к единоличной власти. Вдобавок ко всему он был евреем, что сам Троцкий считал непреодолимым препятствием для любого потенциального руководителя России. Большинство других вероятных претендентов на власть также были евреями, и все они, за исключением Сталина, были вестернизированными интеллектуалами – еще один потенциальный недостаток в преимущественно пролетарской и крестьянской партии.

Сталин, Рыков, Каменев и Зиновьев в 1925 г.

Поскольку Ленин занимал лишь неформальное положение лидера большевистской партии – переименованной теперь во Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков), ВКП(б), – формально никакого вакантного поста с его смертью не образовалось. Тем не менее выборы делегатов на предстоящую партийную конференцию фактически дали первичным партийным организациям возможность высказаться по вопросу преемника. Троцкий и его сторонники выдвинули собственную политическую платформу и список кандидатов в противовес платформе и кандидатам, поддержанным «большинством ЦК», к которому принадлежал и Сталин. Отдельные политические платформы сами по себе вызывали подозрение, поскольку еще в 1921 г. Ленин добился запрета фракций, а группа Троцкого этот запрет откровенно нарушала. В 1924-м победило «большинство ЦК». Зиновьеву и другим его членам не сразу стало понятно, что в результате этого позицию преемника Ленина постепенно занял Сталин, который ловко спровоцировал череду расколов, вытолкнувших Зиновьева и его союзника Льва Каменева (еще одного еврея-интеллектуала и бывшего эмигранта) в оппозицию. К 1927 г., когда Троцкий, Зиновьев и другие «оппозиционеры» были высланы из Москвы в разные районы страны, первенство Сталина стало бесспорным.

По мере выдавливания «оппозиции» в политбюро постепенно входили сторонники Сталина: Вячеслав Молотов (неулыбчивый русский провинциал, примкнувший к большевикам в 1906 г. еще студентом), еврей из рабочей среды Лазарь Каганович (член партии с 1911 г., во время Гражданской войны комиссар в армии) и харизматичный Клим Ворошилов (сын русского по национальности железнодорожника с Украины, один из красных командиров Гражданской войны). Эти люди на десятилетия стали опорой сталинского режима[6]. Для них Сталин был отнюдь не посредственностью, а жестким, целеустремленным, находчивым и решительным человеком – прирожденным лидером. Они восхищались его умом и сочетанием внешнего спокойствия с политической смелостью, уважали его (он был старше большинства из них на десяток лет) как искуснейшего политического тактика и стратега. Перед Сталиным «мы были молокососы», – вспоминал позднее Молотов[7].

В политических баталиях периода борьбы за власть Сталин выглядел центристом[8]. Троцкий, а позднее Зиновьев считались «левыми», тогда как группу, к которой принадлежал Николай Бухарин и которая будет разгромлена позже, окрестили «правой»[9]. Западные наблюдатели, приняв эту картину за истину, в целом приветствовали победу Сталина. Им казалось, что Россия, сошедшая с рельсов в 1917 г., возвращается наконец к нормальной жизни. Эту же возможность обсуждали и советские коммунисты, но не с надеждой, а с опаской: они боялись, что Октябрьская революция подходит к своему «термидору». Этим термином, позаимствованным из истории Французской революции, обозначали обуржуазивание режима и угасание революционного пыла. Коммунистическая партия еще не была готова к нормализации: энтузиазм борьбы с «классовым врагом» и разрушения «буржуазных» институтов не угас – особенно среди ветеранов Гражданской войны и молодежи. Политическая власть уже принадлежала партии, но преобразование экономического базиса, которое, согласно Марксу, было необходимо для трансформации социальной и культурной надстройки и построения социализма, еще только предстояло осуществить.

Ленин заявлял, что переход к НЭПу – это «всерьез и надолго». Однако эти слова, призванные положить конец спорам и заставить товарищей по партии с ним согласиться, нельзя считать изложением его реальных планов на будущее. Остается только гадать, когда Ленин решил бы, что настал подходящий момент для нового рывка вперед. Уже через несколько лет после его смерти в партийном руководстве сложился консенсус о необходимости нового наступления на экономическом фронте – спорили лишь о сроках и методах. Настойчивей всех этот вопрос поднимал Троцкий («левый»). Но и Сталин, выступая по случаю восьмой годовщины революции, говорил о том же:

Иными словами, Ленин успешно осуществил проект «Революция. Часть первая», а его преемникам предстояло запустить в работу продолжение – «Революция. Часть вторая».

Если бы Сталин мог предвосхитить ход мысли будущего лидера коммунистического Китая Мао Цзэдуна, он назвал бы эту «часть вторую» советским «большим скачком вперед» (вместо этого он окрестил ее «великим переломом»; историки называют ее «сталинской революцией»)[10]. Началась она в 1928 г. с кампании массовой коллективизации крестьянских хозяйств, а основным ее компонентом в рамках первого пятилетнего плана была ускоренная индустриализация с упором на тяжелую и оборонную промышленность. Частная торговля в городах была запрещена. На «классовых врагов» – кулаков (зажиточных крестьян), духовенство и интеллигенцию – обрушились гонения в ходе «культурной революции» (еще один пример предвосхищения идей Мао), включавшей показательные процессы над инженерами с драматическим описанием их связей с западными разведками и бесчисленные разоблачения «классово чуждых» элементов самоназначенными «пролетарскими» обличителями. Политическая напряженность достигла максимума: периодически вспыхивающий страх перед агрессией со стороны Запада использовался для мобилизации общественности. Государственные границы, и прежде строго контролировавшиеся, теперь наглухо закрылись для товаров, людей и идей. Политическая полиция, созданная еще при Ленине под названием ВЧК и переименованная к тому времени в ОГПУ, расширяла свои полномочия и сферу деятельности, заложив фундамент ГУЛАГа – империи лагерей принудительного труда. После смерти Ленина начал складываться его культ, поначалу во многом стихийный. Теперь же партийная пропагандистская машина принялась насаждать и культ Сталина.

Первую пятилетку признали успешной, но цена этого успеха оказалась чудовищной. Коллективизация спровоцировала в начале 1930-х гг. массовый голод в основных земледельческих регионах страны, к которым относились Украина, юг России и Казахстан. Миллионы крестьян погибли, еще миллионы устремились в города в поисках работы и продовольственных карточек.

После 1929 г., когда он выслал из страны Троцкого и разгромил последние партийные фракции («правую оппозицию» Бухарина), Сталин больше не сталкивался с открытым сопротивлением элит. Однако он не без оснований подозревал, что за глаза многие критикуют его жесткую политику, которая привела к голоду в деревнях и резкому снижению уровня жизни в городах.

Друзья и товарищи: руководители Советского государства на XVII съезде партии в 1934 г. Стоят, слева направо: Енукидзе, Ворошилов, Каганович и Куйбышев. Сидят: Орджоникидзе, Сталин, Молотов, Киров

Сталин всегда был человеком подозрительным и недоверчивым; самоубийство в 1932 г. его второй жены Надежды, которое он воспринял не только как утрату, но и как предательство, еще больше обострило эту черту его характера. Тем не менее он не поменял заведенный порядок и почти ежедневно посвящал несколько часов встречам с членами политбюро для обсуждения текущих политических и государственных дел. Он сам работал допоздна и требовал того же от соратников. Со многими коллегами его связывали не только деловые, но и дружеские отношения[11]. Даже после смерти Надежды сталинская дача под Москвой по-прежнему служила своеобразным клубом для многих членов политбюро и их семей – вместе с русскими и грузинскими родственниками они составляли основной круг общения Сталина. Маленькая рыжеволосая Светлана, которую отец любил больше двух своих сыновей, росла в компании других «кремлевских детей», а их отцы были для нее «дядями».

«Жить стало веселее»

За каждым большим скачком вперед неизбежно следуют хотя бы несколько шагов назад. Со сталинской революцией случилось то же, что десятилетием раньше – с ленинской. К 1934 г. настало время для «второго НЭПа», то есть новой фазы послаблений[12]. Очередной партийный съезд объявили «съездом победителей»; в городах появилось больше товаров широкого потребления; полицейский террор пошел на убыль. В знаменитой фразе, которую все без конца цитировали, Сталин заявил: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее». Но дело было не в одних только благодушных лозунгах. Сталин, увлеченный читатель русской и европейской литературы, исторических и политических трудов (о чем свидетельствует его личная библиотека с многочисленными пометками), содействовал вытеснению с культурной сцены радикалов и реабилитации «буржуазных» писателей и художников, подвергшихся гонениям в годы культурной революции. Также он объявил, что «сын за отца не отвечает», что стало доброй, хотя и неожиданной вестью для тысяч детей «классовых врагов», чьи жизненные перспективы были омрачены клеймом социального происхождения родителей[13]. Это соответствовало духу новой советской («сталинской») конституции, над созданием которой Сталин активно трудился и которая провозглашала завершение классовой борьбы в СССР, а также гарантировала советским гражданам гораздо более широкий набор прав, нежели тот, которым они в то время располагали. Видное место, которое экземпляр конституции занимает в (тщательно отобранном) личном архиве Сталина, говорит о том, что он ею очень гордился.

Менялась и международная обстановка. Большевистский переворот 1917 г., после которого Россия вышла из Первой мировой войны и заключила сепаратный мир с Германией, привел союзников по Антанте в негодование. Множество зарубежных государств – Великобритания, Франция, Польша, Япония, США – оказывали поддержку Белому движению в тщетной попытке сокрушить большевистский режим. Все 1920-е гг. Советский Союз находился в международной изоляции, и страх перед иностранным военным вмешательством не давал покоя ни политическому руководству, ни рядовым советским гражданам. Сталин и его окружение отдавали себе отчет в том, что в вопросах взаимодействия с Западом они значительно уступают старой ленинской гвардии, и в 1930-е гг. многие из них, включая Сталина, принялись усердно изучать английский и немецкий языки с репетиторами. Сталин взял на себя роль наставника других членов политбюро в вопросах внешней политики и редактировал составленные ими документы, уделяя внимание не только идейному содержанию, но и грамматике со стилистикой[14]. В середине 1930-х гг. Советский Союз пошел на некоторое сближение с другими европейскими державами, движимый разделяемым ими всеми страхом перед Германией, где к власти пришли нацисты[15]. В тот же период Коммунистический интернационал, действовавший по указке из Москвы, перешел к стратегии образования «народных фронтов» для противостояния фашизму, что подразумевало сотрудничество с социалистическими и радикальными группами, с которыми коммунисты прежде не желали иметь ничего общего.

Большой террор

Затем Сталин вновь резко сменил курс – на этот раз в сторону репрессий[16]. Возможно, к этому его подтолкнуло убийство в декабре 1934 г. Сергея Кирова – соратника по политбюро и близкого друга. Убийца действовал в одиночку, но Сталин счел его частью «контрреволюционного» заговора, нити которого якобы тянулись за рубеж – к западным разведкам и находившемуся в изгнании Троцкому. Между 1936 и 1938 гг. в Москве прошла серия показательных процессов над бывшими лидерами оппозиции (включая Зиновьева, Каменева и Бухарина), которых обвиняли в измене и терроризме. Подсудимые признавали себя виновными и получали смертные приговоры. Параллельно шли массовые аресты их сподвижников и других представителей политической элиты, внезапно оказавшихся «врагами народа», – они на долгие годы исчезали в лагерях ГУЛАГа. Развернувшийся массовый террор (на Западе его называли «Большой чисткой», но в Советском Союзе помнили просто как «тридцать седьмой год») был направлен поначалу – впервые в советской истории – против самой партии и подпитывался потоками доносов, в которых коммунистических руководителей на местах обвиняли в злоупотреблении властью. (Многие простые люди впоследствии одобрительно вспоминали 1937-й как момент торжества революционной демократии.) Коммунистических лидеров Украины, Центральной Азии и Кавказа обвинили в «буржуазном национализме», что серьезно повредило сбалансированности советской национальной политики. Террор разрастался как снежный ком, охватывая все более широкие слои населения, прежде всего людей с какими-либо связями за рубежом, которым вменяли шпионаж в пользу иностранных разведок.

Инициатором и движущей силой этой новой волны террора был, несомненно, Сталин, хотя во время московских показательных процессов он старался держаться в тени (при этом за кулисами ежедневно отдавал указания по их режиссуре). Роль исполнителя досталась главе политической полиции (к тому времени переименованной в НКВД) Николаю Ежову – прежде ничем не примечательному человеку, которого провозгласили «карающим мечом революции». Даже члены политбюро не чувствовали себя в безопасности от его лезвия. Хотя большинство из них уцелело (правда, без каких-либо предварительных гарантий), среди их коллег-министров, подчиненных и членов семей потерь было множество. Жертвами террора пали и члены ближнего семейного круга Сталина – в основном грузинские и русские родственники двух его жен, что обрекло советского лидера на ощущение глубокого одиночества в полной изоляции. Разумеется, на них, как и на бесчисленное множество других представителей элиты, поступали доносы, и Ежов – надо полагать, из осторожности, – включал эти доносы в сводки, которые регулярно ложились на стол Сталину. Может показаться странным, что Сталин не приказал Ежову игнорировать доносы на своих близких, но, вероятно, с его точки зрения, на кону стояло нечто вроде революционной чести (как это будет и во время Второй мировой войны, когда он откажется заключать сделку с немцами, чтобы вызволить из плена старшего сына). Сталин рисковал потерять моральный авторитет в глазах членов политбюро: коль скоро в период Большого террора они лишились возможности заступаться перед органами за родню и знакомых, такие же ограничения должны были касаться и самого Сталина.

Чистки среди старой гвардии

Молотов, возглавлявший в 1930-е гг. советское правительство, впоследствии оправдывал террор как упреждающий удар по пятой колонне в преддверии надвигавшейся войны – цель, которая, по правде говоря, едва ли оправдывала истребление почти всего высшего военного командования. Но, скорее всего, как позднее предполагал Каганович, у Сталина была более масштабная (с его точки зрения) цель – «осушить болото» старой гвардии, ставшей такой же пресыщенной и продажной, как те французские революционеры, которые во время термидорианского переворота уничтожили Робеспьера[17]. Вероятно, он рассматривал террор как дерзкий удар по реальным и потенциальным политическим противникам, который позволил бы ему и укрепить свою власть, и внушить страх партии и народу – а значит, добиться их беспрекословного повиновения. Какими бы ни были его осознанные намерения, свою роль, несомненно, сыграла и паранойя – но все же Сталин руководствовался не только ею. Наверняка он (и в меньшей степени члены его политбюро) рассматривал чистки как смелую инициативу, на которую, учитывая риск, что террор обернется против своего создателя, мог отважиться только он один. Сталин, должно быть, втайне гордился своей политической сноровкой, которая позволила ему через два года безболезненно свернуть кровопролитие и при этом не только не растерять, но даже укрепить свой авторитет. На этапе завершения террора Ежова, как и следовало ожидать, разоблачили как врага народа и расстреляли вместе с другими высокопоставленными чекистами. С Кавказа для наведения порядка в органах вызвали Лаврентия Берию, грузинского партийного руководителя и ставленника Сталина.

На фоне укрепления нацистской Германии с ее экспансионистскими планами война в Европе казалась неизбежной, и Сталин горячо желал избежать необходимости в ней участвовать. Он надеялся, что западные державы – Британия и Франция в одном лагере и Германия в другом – вступят в войну друг с другом, а Советский Союз сможет отсидеться в стороне. Однако британская политика умиротворения Германии, достигшая своего апогея в Мюнхене в 1938 г., развеяла эти надежды. К несчастью, западные демократии лелеяли ту же надежду, что и Сталин, только наоборот: это они отсидятся в стороне, пока Германия и Советский Союз будут воевать друг с другом. Признав неосуществимость идеи союза с Западом, своим следующим шагом Сталин ошеломил советскую общественность и ужаснул левые силы по всему миру: в августе 1939 г. он и Молотов заключили пакт о ненападении с Гитлером и министром иностранных дел Германии Риббентропом. Пакт гарантировал, что ни одна из сторон не нападет на другую. Кроме того, он позволял (в секретном протоколе), с одной стороны, немецкую оккупацию западной Польши, а с другой – советскую оккупацию восточной Польши и государств Прибалтики (независимых со времен революции, но ранее входивших в состав Российской империи). Пакт был не полюбовной сделкой между тоталитарными диктаторами, а скорее отчаянной попыткой Сталина выиграть время, чтобы перевооружить армию и заодно создать буферную зону между Германией и Советским Союзом. Эта стратегия с треском провалилась в июне 1941 г., когда Германия, без предупреждения нарушив условия пакта, вторглась на территорию Советского Союза[18].

Рискнув и потерпев неудачу, в первый момент Сталин был уверен, что политбюро отстранит его от власти. Этого не случилось (соратники, видимо, по-прежнему считали, что заменить Сталина некем), но баланс сил между ним и остальными членами политбюро изменился – так же, как он менялся в противоположную сторону во время Большого террора. В конце 1930-х гг. кремлевская партийная элита пополнилась новыми членами: в высшей степени компетентным, но не особенно популярным Берией (возглавлявшим органы госбезопасности), не любившим привлекать к себе внимание аппаратчиком Георгием Маленковым (начальником управления кадров ЦК), Андреем Ждановым (возглавлявшим в годы войны ленинградскую парторганизацию и слывшим в партийных кругах человеком культурным) и Никитой Хрущевым (прагматичным руководителем Компартии Украины в 1940-е гг.). В рамках очередного парадокса, которыми изобилует советская история, война обеспечила СССР самым эффективным за все время его существования руководством, по сути представлявшим собой политбюро (хотя и под иным названием) во главе со Сталиным. Несмотря на ошеломительный успех германского вторжения на первом этапе, советский режим прошел через четыре года своей Великой Отечественной войны, не столкнувшись ни с народными волнениями, ни с серьезной угрозой дворцового переворота[19]. В ходе первоначального немецкого наступления бо́льшая часть советской авиации была уничтожена еще на земле, а вермахт не только стремительно занял недавно присоединенные буферные территории, но и опасно приблизился к Москве и Ленинграду, одновременно прорываясь на юг к бакинским нефтяным месторождениям. После июньской катастрофы 1941 г. Сталин занял пост наркома обороны, назначил себя Верховным главнокомандующим советскими вооруженными силами и вместе со своими генералами (недавно подобранными на замену жертвам репрессий) руководил военными действиями. В тылу же Берия отвечал за безопасность и ГУЛАГ, а другие члены политбюро – прежде всего Маленков, Микоян (виртуоз в вопросах организации снабжения) и Хрущев – курировали экономику и региональные вопросы[20].

Внешняя политика была вотчиной Молотова, но на деле он работал в связке со Сталиным, который, проявив неожиданную способность очаровывать и убеждать западных лидеров в личном общении, сумел наладить хорошие рабочие отношения с главами союзных держав: президентом США Франклином Делано Рузвельтом и британским премьер-министром Уинстоном Черчиллем. Тем не менее, несмотря на все просьбы Сталина и уклончивые обещания Черчилля, союзники не торопились открывать второй фронт на Западе, чтобы ослабить давление вермахта на СССР. На Восточном фронте – долгое время единственном в Европе – Советская армия продолжала сражаться, неся тяжелые потери. Перелом в ходе войны наступил в начале 1943 г., когда войска под командованием генерала (впоследствии маршала) Георгия Жукова разгромили немцев на Волге (если взглянуть на карту, видно, как далеко это от западных рубежей СССР!) в битве под Сталинградом. Именно в этот момент Сталин, которого американская публика звала теперь «дядюшка Джо», был всерьез замечен на Западе: в январе 1943 г. журнал Time назвал его «человеком года». Советской армии понадобилось еще два года, чтобы оттеснить немецкий вермахт на запад и выйти на границы своей страны. По мере приближения развязки советские войск вступили в гонку к Берлину с союзными силами под командованием Эйзенхауэра. Их путь пролегал через Восточную Европу, которая все это время входила в состав Германского рейха; теперь ей предстояло стать частью советского блока. Над Рейхстагом взвился красный флаг (этот исторический момент зафиксировал советский фотокорреспондент), и планета вступила в новую эру.

Юные лондонцы рассматривают фотографии Черчилля и Сталина, вывешенные на станции метро «Чаринг-Кросс» в 1942 г. в рамках выставки Министерства информации Великобритании «Товарищи по оружию: Советский Союз в войне»

Знамя победы над Рейхстагом, 2 мая 1945 г.

После Второй мировой войны престиж Сталина в стране и за рубежом неизмеримо вырос. Его видели творцом победы, лидером страны, которая из изгоя превратилась в одну из трех союзных держав, призванных определять будущее послевоенного мира. Правда, победа эта обошлась невероятно дорого: разрушенная инфраструктура, огромные потери среди военных и гражданского населения (в общей сложности свыше 26 млн погибших, хотя при Сталине советскими властями официально называлась цифра в 7 млн, чтобы скрыть подлинный масштаб произошедшего)[21]. Во время войны Советский Союз получал материальную помощь от США по ленд-лизу; в первые послевоенные годы в восстановлении Украины и Белоруссии помогала созданная союзниками в 1943 г. Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (United Nations Relief and Rehabilitation Administration, сокр. UNRRA).

В результате войны СССР обзавелся жизненно важной буферной зоной в Восточной Европе. Польша, Венгрия, Чехословакия и другие восточноевропейские государства, занятые Советской армией на завершающем этапе конфликта, стали сателлитами СССР с более или менее коммунистическими правительствами. Германия, четыре послевоенных года разделенная союзниками на отдельные оккупационные зоны, в итоге распалась на две страны: Федеративную Республику Германия, образованную из бывших западных оккупационных зон, и Германскую Демократическую Республику, созданную на основе бывшей советской оккупационной зоны. Все это представляло собой серьезный сдвиг в расстановке сил в Европе, а популярность коммунистических партий в Италии и Франции создавала вероятность того, что коммунистические правительства могут прийти к власти и там – уже в ходе демократических выборов. Вдобавок ко всему коммунисты под руководством Мао одержали победу в гражданской войне в Китае и в 1949 г. объявили о создании Китайской Народной Республики. В конце войны Советский Союз был одной из трех держав (наряду с Великобританией и Америкой), определявших судьбу послевоенного мира. К концу 1940-х гг. обедневшая Британия постепенно теряла свою империю, и в мире осталось только две сверхдержавы – США и СССР[22].

Такой головокружительный взлет международного статуса имел и оборотную сторону: настолько масштабный геополитический процесс закономерно вызывал противодействие. Союзнические отношения с Британией и США ушли в прошлое уже через пару лет после окончания войны. Бывших союзников, особенно американцев, охватывала паническая тревога при мысли, что советский коммунизм вот-вот захватит весь мир. На самом деле – и Сталин это прекрасно понимал – Советский Союз был не в состоянии начать новую мировую войну: на восстановление экономики и армии ему требовались многие годы. СССР опасался американского нападения не меньше, чем Запад – советского. Особенно остро этот страх ощущался в первые послевоенные годы, когда США обладали монополией на атомное оружие, которое они применили, чтобы положить конец войне с Японией[23].

Третья мировая война, которую ждали столь многие, в послевоенные годы в Европе так и не разразилась, несмотря на серьезную конфронтацию вокруг Берлина в 1948 г. Вместо нее началась и на десятилетия утвердилась общепланетарная холодная война, главными противниками в которой стали Советский Союз и США, причем обе державы обладали своим кругом сторонников на разных континентах. В советском понимании эти два лагеря были «капиталистическим» и «социалистическим». Для американцев же борьба разворачивалась между «свободным миром» и миром «тоталитарных диктатур». Холодную войну подпитывали взаимная враждебность и подозрительность, а сдерживали ядерная угроза и негласное правило, что военные конфликты должны вестись только чужими руками. Враждебные отношения с Западом, разумеется, не были для Советского Союза чем-то новым: так было с момента революции в России. Новым был статус сверхдержавы, подразумевавший паритет с США, хотя в действительности превосходство в силе было на стороне американцев.

На протяжении 1930-х гг. культ Сталина как вождя неуклонно нарастал – его теперь называли «отцом народов», «гением» и «великим вождем». Фраза «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» стала расхожей мантрой, а азербайджанские домохозяйки в Баку пошли еще дальше и благодарили Сталина за все в «нашей свободной, светлой и радостной жизни»[24]. В первой половине 1930-х Сталин в частном порядке еще возражал против такого чрезмерного подобострастия, но к 1937 г. сдался, и на транспарантах, которые раньше славили «революцию Маркса, Энгельса и Ленина», теперь перечислялись имена Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина[25]. Советские альпинисты установили бюсты Сталина на высочайших вершинах Центральной Азии и Кавказа, а одну из гор Памирского хребта даже переименовали в пик Сталина. Во время войны пропагандистские плакаты с подписью «Сталин ведет нас к победе!» изображали Верховного главнокомандующего в наполеоновских позах. После войны высказывания Сталина на любые темы, даже на такие узкоспециальные, как языкознание или экономическая теория, приобрели авторитетность папских энциклик, и все ученые, работавшие в соответствующих областях, были обязаны их цитировать. Памятники Сталину росли как грибы, часто по инициативе местных властей, опасавшихся, как бы соседи не превзошли их в демонстративном почитании вождя[26].

К семидесятилетию Сталина в декабре 1949 г. культ дошел до абсурда. На пышные торжества в Москву, где над городом на воздушных шарах парил гигантский бюст Сталина, слетелись лидеры зарубежных стран, в том числе Мао Цзэдун из Китая и Вальтер Ульбрихт из Восточной Германии. Из республик СССР эшелонами везли подарки, а жемчужиной коллекции стал огромный ковер (площадь 70 м², вес 167 кг), преподнесенный народом Азербайджана[27]. Подарков было так много, что для их размещения пришлось выделить бо́льшую часть Пушкинского музея.

Дворец культуры и науки в Варшаве, ок. 1960 г.

К празднованию семидесятилетия вождя подключилось и международное коммунистическое движение: Французская компартия отправила колесить по Франции «десять увешанных транспарантами грузовиков», которые собирали подарки Сталину от почитателей – начиная со вдов погибших на войне и заканчивая самим Пикассо[28]. Страны Восточной Европы старались перещеголять друг друга в сборе писем и подарков от населения, а партийное руководство ГДР преподнесло и собственный подарок – собранный на заводе Carl Zeiss «самый современный планетарий», который должны были установить в Сталинграде[29].

Впрочем, этот символический обмен дарами был взаимным. В первые послевоенные годы Москву украсили семь похожих на свадебный торт небоскребов, архитектурный облик которых одобрял лично Сталин. Во многом еще более грандиозное здание в том же стиле – Дворец культуры и науки имени Сталина – советское правительство в апреле 1952 г. преподнесло в дар Польше. В 1955-м, когда строительство завершилось, Дворец стал восьмым по высоте зданием в мире. Хотя многие поляки его недолюбливали, оно десятилетиями возвышалось над Варшавой как памятник Сталину и зримый символ нового статуса Советского Союза на мировой арене[30].

Слухи об ухудшении здоровья Сталина ходили с конца войны. Поговаривали, что у него был сердечный приступ. Он постепенно сокращал свою некогда огромную должностную нагрузку и с каждым годом все больше времени проводил на южных курортах. Когда же он возвращался в Москву, его рабочий день становился все короче. Соратники замечали упадок сил, провалы в памяти, резкие перепады настроения и вспышки гнева. В 1948 г. югославский коммунист Милован Джилас, после трехлетнего перерыва посетивший Москву в качестве представителя Тито, был поражен тем, как сильно постарел Сталин[31]. Лечащий врач Сталина Владимир Виноградов на их последней встрече в январе 1952 г. советовал вождю сбавить темп, бросить курить и, возможно, подумать об уходе на покой. В ответ Сталин отказался от его услуг, а позже велел арестовать[32].

Помимо старости, Сталин страдал от одиночества. Отчасти это было неизбежно в его положении: у полубога не может быть равных, а значит, и друзей. Жена умерла, дети выросли и отдалились. Внуки были, но он их почти не видел. Дома его окружали лишь охранники и прислуга (ближе прочих к нему были начальник охраны Николай Власик и бессменная экономка Валентина Истомина). По вечерам членам политбюро приходилось смотреть с ним в Кремле фильмы, а потом ехать ужинать на сталинскую дачу, где они в обязательном порядке должны были много есть и пить, а также терпеть его грубые выходки (он то заставлял их перед собой плясать, то подкладывал им на стулья помидоры). Эти мучительные застолья были сугубо мужскими – в отличие от прежних дачных сборищ по выходным, на которых бывали и жены, и дети; они затягивались до рассвета, поскольку Сталин к концу жизни стал полуночником. Прихотям Сталина невозможно было противиться, и окружающим приходилось потакать любому его капризу, чтобы не вызвать вспышку гнева и подозрительности. По воспоминаниям Хрущева, это выглядело примерно как общение со сварливым престарелым родственником. Вот только власть этого старика заключалась не в угрозе лишить провинившихся членов семьи наследства, но в возможности уволить своих политических соратников, арестовать их как иностранных шпионов или даже казнить.

Сталин в середине 1930-х гг. с сыном Василием и начальником личной охраны Николаем Власиком, которого он прикажет арестовать в декабре 1952 г.

Сталин всегда был подозрительным человеком, и его страх предательства порой перерастал в паранойю, но в послевоенные годы эта подозрительность заметно усилилась. Слышали, как он бормотал, что его старый боевой товарищ Клим Ворошилов может быть британским шпионом. Хрущев вспоминал, как Сталин однажды сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Пропащий я человек. Никому не верю. Сам себе не верю»[33]. И все же он, как и раньше, гордился своей способностью чуять предательство. Коллегам по политбюро он говорил: «Вы слепы, как новорожденные котята; что будет без меня? Страна погибнет, потому что вы не умеете распознавать врагов». Даже за членами политбюро постоянно следили органы госбезопасности, руководитель которых подчинялся напрямую Сталину. Его самого охраняли все более бдительно и неусыпно. Из Кремля на дачу его возили на разных автомобилях без опознавательных знаков, а на самой даче все время находилась многочисленная охрана. Но в мае 1952 г. Власик, давнишний начальник охраны Сталина и лично близкий к нему человек, впал в немилость, а через несколько месяцев был арестован, оставив после себя еще одну прореху в жизни Сталина.

В послевоенные годы почти все ближайшие соратники Сталина по политбюро подверглись публичным нападкам с его стороны. Первым под удар попал Молотов – это случилось, когда в западной прессе поползли слухи, что Сталин болен, а Молотов – его вероятный преемник. Стремительно набиравший вес новый член политбюро Николай Вознесенский внезапно утратил доверие Сталина и поплатился жизнью: его казнили в 1949 г. по так называемому «ленинградскому делу». В 1951-м проблемы возникли уже у главы тайной полиции Берии – в результате сложного внутриполитического конфликта в Грузии, известного как «мингрельское дело».

Тем не менее, как ни парадоксально, государственная машина по-прежнему работала весьма эффективно. Этим, как и управлением тылом во время войны, занималось политбюро, которое прекрасно справлялось с текущими делами зачастую без всякого участия Сталина. Он в какой-то степени превратился в диктатора-невидимку, однако это вовсе не значило, что он сошел со сцены. Он мог внезапно вмешиваться в любое дело, мог ввергать политиков в опалу и отдавать приказы об их устранении. В сферах, особенно дорогих его сердцу, включая внутреннюю и внешнюю безопасность, ГУЛАГ, внешнюю политику и национальный вопрос, ни один член политбюро не осмеливался предлагать какие-либо изменения, даже когда все, кроме Сталина, негласно их поддерживали. В таких представлявших для него особый интерес областях Сталин мог действовать самостоятельно, как в открытую, так и тайно, или поручить кому-то другому выполнить черновую работу под его бдительным присмотром. Иногда – партийная жизнь без фракций скучна! – он мог наставлять какого-нибудь протеже, например молодого Юрия Жданова, сына члена политбюро Андрея Жданова, как вести фракционную борьбу в академических кругах[34].

Андрей Жданов, действуя как представитель Сталина, возглавил кампанию по борьбе с космополитизмом, которая началась после войны с осуждения любых контактов с иностранцами, а затем сосредоточилась на перевоспитании прозападной интеллигенции. Позже, уже после смерти Жданова и без какого-либо явного указания со стороны политбюро, эта кампания переродится в антисемитскую, но в первые годы она носила скорее ксенофобский, чем антисемитский характер. Ее цели были двоякими: сократить контакты советских граждан с иностранцами, чтобы усложнить жизнь западным разведкам, и одновременно ослабить влияние западной культуры. Главным жупелом служила Америка, которая изображалась угрозой миру во всем мире. Эта политика не была, как может показаться, просто зеркальным отражением американского антикоммунизма. В США антикоммунизм был не только государственной политикой, но и массовым явлением: простые американцы видели в коммунизме козни дьявола и боялись, что Советский Союз собирается завоевать весь мир. В СССР, напротив, отношение к Америке в конце войны было довольно благожелательным; именно эти симпатии и призвана была искоренить кампания по борьбе с космополитизмом. Причина, по которой советским людям пришлось напомнить, что капиталистам нельзя доверять, с ними нельзя создавать семьи (в 1947 г. в СССР были законодательно запрещены браки с иностранцами), а их культурой нельзя восхищаться, заключалась в том, что слишком многие из советских людей именно этим и грешили. Даже дочь Сталина Светлана изучала в Московском государственном университете американистику; поколение советских студентов, к которому она принадлежала, и в том числе дети других членов политбюро, сходило с ума по американской литературе (Хемингуэй), американским фильмам, американскому джазу и американской моде[35].

Смысл кампании по борьбе с космополитизмом заключался в том, чтобы отучить советских людей – и в первую очередь интеллигенцию – от культурного «раболепия» и «низкопоклонства» перед Западом, привив им чувство собственного достоинства и самоуважения в отношениях с внешним миром. Как это обычно бывало в ту эпоху, не обошлось без суровых карательных мер. Сталин, которому повсюду мерещились шпионы, полагал, что «западники» в советской культурной среде особенно уязвимы для вербовки со стороны иностранных разведок. А значит, лучше было наказать кого-нибудь заранее, в назидание другим[36]. Известные писатели и композиторы – от гранд-дамы русской литературы Анны Ахматовой до бывшего «анфан террибля» советской классической музыки Дмитрия Шостаковича – подвергались ритуальному унижению за то, что поддались тлетворному влиянию Запада. Испанку Лину, бывшую жену Сергея Прокофьева и частую гостью на московских приемах в иностранных посольствах, арестовали и отправили в ГУЛАГ[37]. Подозрения Сталина распространились даже на членов политбюро Молотова и Микояна, для которых (как министров иностранных дел и внешней торговли соответственно) контакты с иностранцами были частью работы[38].

В октябре 1952 г. на носившем в основном церемониальный характер XIX съезде партии Сталин, вопреки обыкновению, поручил зачитать отчетный доклад Маленкову, а сам ограничился малозначительной семиминутной речью в самом конце. Но если это и заставило членов политбюро забеспокоиться о его здоровье и запасе жизненных сил, то уже через два дня, на пленуме ЦК, им пришлось волноваться совершенно о другом. Там Сталин говорил больше полутора часов, без бумажки и видимых признаков слабости. Содержание его речи повергло собравшихся в шок. Он не только проклинал Молотова, своего ближайшего соратника с начала 1920-х гг., и Микояна, старого друга с тех же времен, за заискивание перед американцами, но и намекал, что они могут оказаться шпионами. Как ни странно (если Сталин и вправду считал их шпионами), и того и другого переизбрали в состав политбюро (которое переименовали в президиум, увеличив его численность вдвое), но не включили в новый орган, который фактически стал внутренним политбюро (бюро президиума). В тот момент, по словам одного российского историка, «для всех они уже были мертвецы»[39].

Выступая на XIX съезде партии в октябре 1952 г., Сталин производил впечатление безобидного старика. Но уже через несколько дней он ошеломит коллег на пленуме ЦК

Незваные гости на дачу

Феномен ходячих мертвецов в сталинские времена был не в новинку. Но когда такое случалось прежде, как в случае с Бухариным в начале 1930-х гг., по мере того как жертва впадала во все большую немилость, коллеги молча отстранялись от нее, разрывая все личные и рабочие связи. Поразительно, но на этот раз ничего подобного не произошло. Было ясно, что Сталин ожидает, что Молотов и Микоян выпадут из его круга общения, и, соответственно, его канцелярия перестала приглашать их на кинопросмотры в Кремле и ужины на даче. Однако оставшаяся четверка тяжеловесов политбюро – Берия, Маленков, Хрущев и Николай Булганин (радушный новичок, с 1944 г. заместитель Сталина как главы оборонного ведомства, а затем его преемник на этом посту) – отнеслась к изгнанию двух своих коллег как к прихоти старика, которой можно пренебречь. Узнавая от них о времени и месте встреч, Молотов и Микоян продолжали приходить на вечерние киносеансы, а также на заседания только что сформированного внутреннего политбюро, как если бы они были его полноправными членами. Несколько месяцев Сталин не протестовал против их присутствия. Даже когда в декабре 1952 г. они без приглашения явились на дачу с бутылками грузинского вина, чтобы, как обычно, отпраздновать его день рождения, Сталин возражать не стал. Правда, позже он выразил остальным свое недовольство, и незваные визиты прекратились. Этот эпизод многое говорит о странных отношениях Сталина с его политбюро. Возможно, члены политбюро и боялись его, и не доверяли друг другу, как это подчеркивается в большинстве исторических трудов, но все же они были не настолько запуганы, чтобы строго соблюдать неписаное сталинское правило не общаться друг с другом у него за спиной, а их взаимные подозрения были не настолько сильны, чтобы помешать им порой действовать сообща и идти наперекор его воле[40].

От антикосмополитизма к антисемитизму

Такого неповиновения наверняка не случилось бы, если бы угрозу с его стороны чувствовали в тот момент только Молотов и Микоян, а не все до единого близкие соратники Сталина. Это было связано с тем, что кампания по борьбе с космополитизмом обрела антисемитский уклон – что было крайне нежелательным для политбюро развитием событий. Антисемитизм был в России и на Украине не в диковинку – на самом деле, в годы Второй мировой войны в армии и по всей стране наблюдался всплеск бытового антисемитизма, – но советские власти всегда его осуждали и зачастую за него наказывали. Отдавая дань этой традиции, в начале 1950-х гг. в советской прессе, как и раньше, сообщалось о судебных преследованиях за проявления антисемитизма, но буквально на той же странице публиковались сообщения об арестах и увольнениях людей с очевидно еврейскими фамилиями, что подавало читателям прямо противоположный сигнал. Полуофициальное одобрение антисемитизма было вопиющим отступлением от советских норм. Во внутренней политике это было связано с заметным риском из-за опасности разжечь массовые предрассудки и неприемлемости подобного курса для советской интеллигенции, а с точки зрения внешней политики было так и вовсе абсурдом, учитывая, что Советский Союз поддерживал новообразованное еврейское Государство Израиль. К тому же антисемитизм мог ударить по самим членам политбюро[41].

Связи с евреями

Правда теперь, поскольку в высшем партийном руководстве еврей был лишь один (Лазарь Каганович), советская верхушка была куда менее «еврейской», чем в 1920-е гг., когда евреями были трое из семи его полноправных членов. Но это не означало, что эти люди не имели связей с еврейской средой. У Молотова и Ворошилова были жены-еврейки; у Маленкова – зять-еврей (как когда-то и у Сталина); да и вообще в кругах, где все они – и в особенности их дети – вращались, было много евреев из числа старых большевиков и представителей интеллигенции.

Берия хотя и не имел родственников-евреев, в годы войны сыграл значительную роль в создании Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), в задачи которого входил сбор средств и поддержание связей с международным еврейским сообществом. После войны ЕАК был распущен, несмотря на поддержку со стороны весьма влиятельных членов политбюро. В 1949 г. жену Молотова Полину Жемчужину, которая и сама была заметной политической фигурой, арестовали по обвинению в сионизме. Маленкову было велено обеспечить развод дочери с ее мужем-евреем, дед которого, старый большевик Соломон Лозовский, хорошо известный всем членам политбюро, в годы войны был заместителем руководителя советского информационного агентства, под эгидой которого функционировал ЕАК. В июле 1952 г. Лозовский и лидеры ЕАК предстали перед закрытым судом по обвинению в государственной измене и шпионаже. Примечательно, что на суде они очень мужественно защищались – что, впрочем, не помешало их осуждению и расстрелу. Людям, знакомым со сталинскими методами, не составляло труда вообразить дальнейшее развитие событий по сценарию московских показательных процессов 1930-х гг., где на скамье подсудимых оказались бы Жемчужина (изначально фигурировавшая в списке обвиняемых по делу ЕАК, но прибереженная на потом), а также Молотов и другие члены политбюро, обвиненные в шпионаже в пользу Америки. Их связи в еврейской среде использовались бы, чтобы подлить масла в огонь народного гнева.

«Дело врачей»

13 января 1953 г. газета «Правда» сообщила об аресте группы врачей из Кремлевской больницы, где лечились члены политбюро и их семьи: новость сопровождала передовица под заголовком: «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей»[42]. «Дело врачей», как его стали называть, строилось на обвинениях в попытках «террористической группы» врачей убить своих пациентов, результатом чего якобы стала смерть члена политбюро Андрея Жданова в 1948 г. Им также вменялся шпионаж в пользу западных спецслужб. Среди обвиняемых был и доктор Виноградов, личный врач Сталина и ряда других членов политбюро, имевший неосторожность посоветовать вождю подумать об отставке; его объявили «старым агентом английской разведки». Виноградов был русским, но почти все остальные арестованные были евреями (что советские читатели легко могли понять по их именам и отчествам). Американский еврейский объединенный распределительный комитет (American Jewish Joint Distribution Committee, «Джойнт») – благотворительная организация, помогавшая евреям по всему миру и во время войны поддерживавшая контакты с ЕАК, – был особо упомянут в качестве «филиала американской разведки», завербовавшего часть врачей.

По-видимому, это была инициатива одного только Сталина, осуществленная им вместе с сотрудниками органов госбезопасности (не Берией, а его врагами в этой организации). Следствие проведено, сообщали читателям. По сути, это означало, что писался сценарий для возможных будущих процессов, о характере которых можно судить по тому (не попавшему в газеты) факту, что Жемчужину доставили из ссылки в Казахстане для дальнейших допросов[43]. Члены ближнего круга пришли в ужас от сообщения о «деле врачей» и в панике обсуждали его между собой. Они «чувствовали несостоятельность этих обвинений», – вспоминал позже Хрущев[44]. Но беспокоились они не только о своих семейных докторах. Не участвовавшие в подготовке «дела врачей» члены политбюро имели все основания бояться за себя.

Если высшую политическую элиту и интеллигенцию новость о «деле врачей» напугала, то на более широкую советскую общественность она подействовала иначе. К февралю 1953 г. люди по всей стране отказывались лечиться у врачей-евреев, опасаясь отравления, а Москва гудела слухами о скорой депортации всех евреев в далекий Биробиджан[45]. Осуществить это было бы непросто: в отличие от чеченцев и других народов, депортированных в годы войны, евреи были рассеяны по всей территории страны, да и в архивах не сохранилось никаких документов, которые свидетельствовали бы о том, что подобная операция в действительности планировалась. Однако в тех же архивах содержится множество свидетельств того, что подобная акция нашла бы поддержку у многих советских граждан, которые видели в евреях привилегированную прослойку белых воротничков, имевших непропорционально широкий доступ к хорошим квартирам и престижной работе[46].

Последнее обязательное застолье с обильными возлияниями состоялось на сталинской даче в субботу 28 февраля 1953 г. Как позже вспоминал Хрущев, ничего особенного в тот вечер не произошло. Гости (круг которых к тому времени сузился, поскольку Молотов и Микоян уже не приезжали) вернулись в Москву, как обычно, под утро. На следующий день, в воскресенье, 1 марта, Хрущев, к своему удивлению, не получил от шефа ни звонков, ни вызовов: редко случалось, чтобы Сталин, которому нечем было себя занять – ни семьи, ни друзей, ни увлечений, позволил кому-то из своих приближенных спокойно провести выходной. Телефон зазвонил, когда Хрущев наконец лег спать, – и это был Маленков. Он сообщил, что с ним только что связался дачный персонал, обеспокоенный состоянием здоровья Сталина.

Существуют два свидетельства очевидцев происходившего на сталинской даче между первым и пятым марта – днем, когда Сталин умер, – и именно они легли в основу всех последующих описаний[47]. Эти отчеты принадлежат Хрущеву и дочери Сталина Светлане Аллилуевой[48]. Составленные через десять с лишним лет после событий, они примечательны сходством в некоторых ярких деталях (возможно, Хрущев читал книгу Светланы, и он уж точно слышал отрывки из нее по зарубежному радио к тому времени, когда диктовал свои мемуары). Оба выставляют Берию в самом неприглядном свете. Это неудивительно: в годы между смертью Сталина и записью воспоминаний Хрущева Берия по инициативе последнего был казнен и превращен в удобного козла отпущения. Светлане же, которая, несмотря на разоблачения 1956 г., все еще пыталась сохранить хорошее мнение об отце, нужен был стрелочник, и опозоренный Берия идеально на эту роль подходил (подробнее об этом – в главах 3 и 5). Из-за этого трудно с уверенностью сказать, что же происходило на самом деле, учитывая, что единственная альтернативная версия – изложенная в книге сына Берии, где эти события много лет спустя описаны со слов его отца, – известна нам лишь из вторых уст[49]. Во всех свидетельствах четко прослеживается одно: как только Сталин стал недееспособен, Берия немедленно взял дела в свои руки, а остальные члены политбюро без открытого протеста подчинились.

Сталин жил на своей даче один, хотя его охранял и обслуживал огромный штат: более 300 сотрудников госбезопасности и 73 человека прислуги[50]. Впрочем, это ему не помогло: когда он однажды не вышел из своей комнаты, охрана была так напугана, что никто не решился пойти и посмотреть, что случилось. Сталин обычно вставал поздно, но к полудню 1 марта охрана и прислуга все же забеспокоились: из его покоев не доносилось ни звука. Позже, около шести вечера, в его окнах зажегся свет, и все с облегчением выдохнули, хотя им и показалось странным, что он никого к себе не вызывает. Охранники начали обсуждать, не стоит ли войти и проверить, в чем дело, но Сталин ревностно оберегал свою частную жизнь, и никто не хотел навлечь на себя гнев вождя, нарушив его покой. Власик, бывший начальник охраны, который был к Сталину ближе других, возможно, и рискнул бы, но он находился под арестом.

Наконец к Сталину послали сестру-хозяйку Валентину Истомину. Она нашла вождя на полу, в полубессознательном состоянии, обмочившегося, лишившегося речи и способности двигать правой рукой. Инсульт мог заподозрить даже непрофессионал, но охранники были парализованы как фактом непроизвольного мочеиспускания (Сталин пришел бы в ярость, если бы его застали в таком унизительном положении), так и тем, что личный врач вождя Владимир Виноградов был, как и Власик, недоступен, поскольку сидел в тюрьме. Сталина подняли, уложили на диван и сообщили о случившемся главе правительства Маленкову. Маленков обзвонил людей из ближнего круга (Хрущева, Берию и Булганина), и рано утром они спешно выехали на дачу. Но и вместе, и поодиночке они боялись спровоцировать вспышку гнева вождя, если тот вдруг очнется и обнаружит, что в его личное пространство вторглись. Берия с Маленковым прокрались в комнату (причем Маленков снял новые скрипучие ботинки) и решили, что Сталин, по всей видимости, спит, так что никаких немедленных действий не требуется. Все вернулись в город.

Комната на даче в Кунцеве, где скончался Сталин. На обозрение выставлена его посмертная маска

Ранним утром следующего дня охрана позвонила снова: сон выглядел неестественным, не пора ли (спустя двенадцать с лишним часов) вызвать, наконец, врача? Но даже это было непросто: какого врача, когда все знакомые им доктора из Кремлевской больницы арестованы по «делу врачей»? Министру здравоохранения СССР Третьякову поручили составить список подходящих медиков (русских), а из тюремной камеры вытащили одного из арестованных кремлевских врачей, Якова Рапопорта, чтобы тот оценил квалификацию претендентов. Рапопорт не знал, зачем ему задают такие вопросы, но не без злорадства заявил, что все врачи в списке – посредственности. Вместо них он рекомендовал ряд специалистов получше, в основном евреев, которые, как и он сам, находились под арестом[51]. В конце концов каких-то врачей (русских) все же нашли и утром 2 марта привезли на дачу. К Сталину они подходили с опаской, не осмеливаясь даже прикоснуться к нему, чтобы проверить пульс. «Вы врач, так берите, как следует», – взорвался Берия[52].

Ситуация на даче все больше напоминала черную комедию, что семь десятилетий спустя и обыграет в своем фильме «Смерть Сталина» Армандо Ианнуччи. Наконец врачи собрались с духом настолько, чтобы сойтись на диагнозе «инсульт с неблагоприятным прогнозом», и началось бдение у смертного одра. Иногда у постели умирающего дежурили все четверо членов ближнего круга, но для взаимной подстраховки их никогда не было меньше двух (Маленков и Берия в дневную смену, Хрущев и Булганин в ночную). Вызвали Клима Ворошилова и Лазаря Кагановича – старых друзей и тоже (хоть и менее влиятельных) членов политбюро. Заодно пригласили и Молотова с Микояном – возможно, из предосторожности (если, не дай бог, потом возникнут вопросы по поводу смерти вождя, лучше, чтобы все заинтересованные стороны были в равной степени замешаны), но одновременно это означало и негласную отмену сталинского запрета на их посещения[53].

У постели больного

К отцу вызвали дочь Сталина Светлану и ее брата Василия. Тот, как обычно, был пьян, бродил по даче и, ни к кому конкретно не обращаясь, бормотал: «Они его убили». По воспоминаниям Светланы, некоторые ее «дяди» из политбюро (Хрущев, Булганин) со слезами ее обнимали, да и остальные (Ворошилов, Каганович, Маленков) в тот или иной момент плакали. Разумеется, плакала и она сама, и прислуга, особенно Истомина. Берия не плакал, но в Москве плакала его жена: ей было жалко Сталина, говорила она, «он ведь очень одинокий человек»[54]. Хрущев сам позже признавал, что тоже прослезился. Ему, как он говорил, «было искренне жаль Сталина». Но, добавлял он, «я волновался за будущее партии, всей страны»[55]. Это чувство, несомненно, разделяли все присутствовавшие.

Примечательная черта воспоминаний и Светланы, и Хрущева – отвратительное поведение Берии:

Как только Сталин свалился, Берия в открытую стал пылать злобой против него. И ругал его, и издевался над ним… Интересно, впрочем, что как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать.

К этим заявлениям следует отнестись с долей скепсиса, учитывая, что оба мемуариста были заинтересованы в очернении Берии. Похоже, что в действительности сознание к Сталину возвращалось лишь единожды, когда он поднял левую руку с «ужасным», как запомнилось Светлане, выражением лица, словно пытаясь проклясть свою судьбу. Хрущев тоже это заметил, но в его трактовке Сталин – которого в тот момент пытались кормить с ложечки – указывал на висевшую над ним картинку, где девочка кормила из рожка ягненка (одно из нескольких сентиментальных изображений, незадолго до того вырезанных Сталиным из какого-то советского еженедельника); якобы он пытался этим сказать, что они с ягненком теперь в схожем положении. (Эта версия, выставляющая в странном свете и Хрущева, и Сталина, в фильм не вошла.)

«Коллективное руководство»

Здесь нам придется внезапно отступить от жанра черной комедии, поскольку дальнейшие события в него не укладываются. Может, поначалу соратники Сталина и выглядели беспомощными растяпами, не способными справиться с ситуацией на даче, какими их изображает в своем фильме Ианнуччи. Но настоящий кризис, с которым они столкнулись, был политическим: им предстояло организовать переход власти после смерти Сталина. С этой задачей – совершенно не по сценарию Ианнуччи – они справились блестяще. Оперативно сформировав работоспособное правительство и возглавив его в качестве «коллективного руководства», они не только обеспечили плавный переход власти, но и стремительно избавились от ключевых аспектов сталинского наследия (подробнее об этом в главе 3). Неудивительно, что Ианнуччи не включил это в свой фильм. Тут и Сталин мог бы удивиться – хотя, пожалуй, не должен был, памятуя о блестящей тыловой работе своих товарищей во время войны, когда сам он был поглощен проблемами фронта.

Маленков – глава правительства

Пока Сталин лежал при смерти, его преемники – те самые члены политбюро, что собирались у него на даче в ожидании конца, – уже, вероятно, обсуждали в соседнем помещении политическое будущее страны. Во всяком случае, они точно собрались в Кремле 2 марта в 10:40 утра, причем на этой встрече присутствовали не только вернувшиеся в круг избранных Молотов и Микоян, но и главный редактор газеты «Правда», и разные прочие высшие должностные лица. Как обычно, члены политбюро заседали в кабинете Сталина, но сталинское кресло в знак уважения оставалось пустым. Там, уже одобрив бюллетень о болезни Сталина (с момента постановки смертельного диагноза прошло всего несколько часов), они подготовили заявление, которое будет опубликовано после его смерти (которая еще не наступила). Кроме того, они окончательно определили состав нового руководства[56]. Несмотря на то что на даче лидерство демонстративно взял на себя Берия, возглавить правительство должен был не он, а Маленков. (По словам сына Берии, отец взял самоотвод, потому что считал, что два грузина во главе России подряд – это уже слишком, и полагал, что сможет управлять Маленковым.) Берия должен был отвечать за госбезопасность, Булганин – за армию, Молотов – за иностранные дела, Микоян – за торговлю, а Хрущев остался секретарем ЦК партии (теперь фактически первым секретарем). Иными словами, между ними сохранялось примерно то же распределение обязанностей, что и прежде. Пятого марта, когда Сталин был еще жив, но врачи уже говорили, что смерть неизбежна, состав нового руководства был официально утвержден на совместном заседании ЦК партии и Совета министров. В качестве жеста уважения или меры предосторожности имя Сталина осталось в списке членов президиума, хотя генеральным секретарем он больше не значился.

Сталин умер вечером того же дня, когда было объявлено о новом составе руководства страны, в 21:50. Его тело было выставлено для прощания в Колонном зале Дома союзов в Москве. Три дня люди нескончаемым потоком шли мимо гроба: «…в спешке и давке, по шестнадцать человек в ряд, вынужденные почти рысцой пробегать мимо катафалка» – вспоминал один американский корреспондент[57]. На кадрах официальной кинохроники видно, что не только часть женщин, но даже некоторые мужчины в военной форме плакали, хотя в основном люди, смотря вбок и немного назад на гроб, выглядели просто сосредоточенными и настороженными[58]. Внутри огороженного канатами пространства стояла в безмолвной скорби Светлана. На фотографиях члены президиума с непроницаемыми лицами мрачно несут караул у гроба по четверо с каждой стороны. Ворошилов и Булганин – в военной форме, остальные – в штатских костюмах; на левой руке у каждого – красная повязка с черной каймой. Их дети, с почтением относившиеся к Сталину и потрясенные его смертью, тоже пришли проститься. Серго Микоян приходил каждый день, Серго Берия тоже появлялся несколько раз (политбюро было своего рода кланом: оба молодых человека были названы в честь близкого товарища Сталина, его коллеги по политбюро 1930-х гг., грузина Серго Орджоникидзе).

В едином порыве: первые полосы советских газет 5 марта 1953 г.

Пока Сталин лежал в Колонном зале, там звучала классика. Лучшие советские музыканты, включая Давида Ойстраха, оперную труппу и хор Большого театра, а также квартет имени Бетховена, посменно исполняли произведения Чайковского и «Реквием» Моцарта. Любой музыкальный критик поставил бы этому концерту высший балл, но автор одного анонимного письма жаловался, что, поскольку большинство музыкантов были евреями, музыка звучала «неискренне»[59]. (Это было не только несправедливо, но и неточно: в ходе кампании по борьбе с космополитизмом в хоры и оркестры спешно набрали русских, в результате чего доля музыкантов-евреев снизилась до 36%.) Некоторых исполнителей не без труда доставляли через весь город с мероприятия в Доме композиторов – панихиды по Сергею Прокофьеву, который умер в один день со Сталиным.

Толпы на улицах Москвы в день похорон Сталина 9 марта 1953 г.

Передвигаться по Москве было сложно, поскольку, как всегда в дни больших государственных торжеств, город оцепили, ограничив движение железнодорожного транспорта и разместив в центре войска. Но, услышав новость о смерти Сталина, люди все равно хлынули в столицу. В мемуарах советских граждан это обычно изображается как всенародный патриотический порыв – желание в последний раз увидеть усопшего вождя. Однако чешскому коммунисту Зденеку Млынаржу, стоявшему в очереди в Колонный зал вместе со своим другом и однокурсником по Московскому университету Михаилом Горбачевым, толпа больше напомнила карнавальную:

Воришки и карманники, мужчины, залезавшие женщинам под юбки, а кое-кто прятал в кармане бутылки и пил водку прямо из горла. Эту толпу объединяла жажда зрелища – будь то похороны или публичная казнь[60].

В целом хорошо организованные и благопристойные похороны омрачила давка. В узких улочках возле Колонного зала, которые стали еще теснее из-за припаркованных для поддержания порядка милицейских грузовиков, толпа впала в панику и насмерть затоптала больше ста человек. В то время этот эпизод скрыли от общественности, но новости разошлись по сарафанному радио с преувеличенным, как обычно, числом погибших. «По Москве поползло зловещее слово – "Ходынка, Ходынка…"», – вспоминал один из очевидцев[61]. Случившееся напомнило о похожей трагедии 1896 г. на Ходынском поле в Москве, когда в давке погибли сотни людей, надеявшихся получить подарок по случаю коронации императора Николая II.

Девятого марта обитый красной тканью гроб закрыли, и траурная процессия торжественно двинулась к Мавзолею Ленина под звуки траурного марша Шопена. Гроб несли члены бюро президиума: Берия шел первым слева, Маленков – первым справа. Все были в зимних пальто и (за исключением Берии) в традиционных для России меховых головных уборах, причем на упитанном Маленкове была кудрявая каракулевая шапка, которая, как замечали более ехидные комментаторы, делала его похожим на женщину. Сильные морозы первых дней траура отступили, снег растаял, а когда кортеж медленно преодолевал короткое расстояние от Дома союзов до Красной площади, даже накрапывал весенний дождичек. Над входом в Мавзолей всегда была лишь одна надпись: ЛЕНИН. Теперь сверху красовалось слово ЛЕНИН, а под ним – СТАЛИН (оно на одну букву длиннее, поэтому занимало чуть больше места).

Дело в шляпе? Маленков (слева) и Берия (справа) во главе несущих гроб

С трибуны Мавзолея вожди обычно приветствовали народ в дни праздников, вроде годовщины революции. На похоронах новые лидеры заняли там свои привычные места, вот только Сталина в самой середине теперь не было. Звучали траурные речи: Маленков, довольно неожиданно, говорил о мире, а Берия – о законности, причем ни один из них не уделил большого внимания личности покойного. Один только Молотов, забыв о недавней опале, сказал о Сталине как о старом друге. Берия привлекал внимание своей черной широкополой шляпой-хомбургом, разительно контрастировавшей с головными уборами коллег. Шляпу того же фасона, нарушив традицию, Дуайт Эйзенхауэр недавно надел на свою инаугурацию в качестве президента США. Но если Берия (и Маленков) и пытались послать в Вашингтон какое-то сообщение, то в Вашингтоне, как мы увидим, его не распознали.

Маленков обращается к толпе c Мавзолея, который будет теперь служить усыпальницей и Ленину, и Сталину

Ушедшее в обратную сторону сообщение в связи со смертью Сталина – направленное 5 марта 1953 г. правительственной телеграммой из Вашингтона – было настолько сухим, насколько это позволял официальный протокол: «Правительство США выражает свои официальные соболезнования правительству СССР в связи со смертью генералиссимуса Иосифа Сталина, премьер-министра Советского Союза»[62]. Впрочем, по сравнению с более ранней реакцией Ватикана это казалось почти лестью. Призвав католиков молиться за душу Сталина, папа Пий XII сурово отметил, что «великий атеист, человек, виновный в беспощадных преследованиях, приведших к смерти десятков тысяч людей… приближается к концу своей бренной жизни и должен будет дать Всемогущему ответ во всех своих прегрешениях»[63].

Страны коммунистического блока отметили смерть Сталина с тем же рвением, с каким они праздновали его семидесятилетие. В Бухаресте власти организовали собственную траурную церемонию; в церквях прошли особые службы, а у советского посольства выстроились очереди желающих оставить запись в книге соболезнований. Восточный Берлин погрузился в глубокий траур: немецкие граждане завалили подножие памятника Сталину бесчисленными венками. Французское правительство объявило трехдневный официальный траур, а заводы в момент погребения Сталина на пятнадцать минут погрузились в молчание[64]. Джавахарлал Неру, премьер-министр Индии, где национальный парламент и парламенты штатов в знак уважения прервали заседания, а на всех правительственных зданиях были приспущены флаги, назвал Сталина «одним из тех немногих людей, что определяли судьбы своего времени», и выразил надежду, что «это событие побудит человечество больше думать о мире»[65], – иными словами, что эта смерть приблизит завершение холодной войны. Судя по надгробной речи Маленкова, по крайней мере некоторые из преемников Сталина питали ту же надежду.

Кадр официальной кинохроники, снятой в марте 1953 г. для картины «Великое прощание». Фильм, призванный прославить сталинизм, положили на полку – скорее всего, по политическим мотивам, – и он увидел свет лишь в 1991 г., после крушения Советского Союза

Новые руководители России не стали выть, как бездомные псы; по выражению опытного британского советолога, они «расцвели, как толстокожие кактусы»[75]. Они не проявляли никакой ностальгии по временам своего рабского подчинения. Насколько велика была их преданность Сталину в его последние, тяжелые годы – вопрос спорный. Молотов, Каганович и Ворошилов, по-видимому, сохраняли прежнюю личную привязанность и уважение, но и Берия, и Микоян поразили своих сыновей, обнаружив отсутствие не то что почитания, но вообще каких-либо теплых чувств к вождю. Серго Берия узнал об этом из разговора с отцом в начале 1950-х гг., когда Лаврентий начал давать ему указания на случай своего ареста.

Степан Микоян, тридцатилетний летчик-испытатель, лишился иллюзий сразу после смерти Сталина, когда, желая произвести на отца впечатление своей преданностью, рассказал ему, что каждый день ходил в Колонный зал, где лежало тело Сталина. «Ну и зря», – среагировал Анастас[77].

Молотов никогда не делился подобными мыслями, но трудно поверить, чтобы в глубине души он не испытал облегчения после кончины Сталина. «Естественная смерть Сталина стала бы сейчас величайшей удачей для людей из его ближайшего окружения», – рассуждал про себя Гаррисон Солсбери, стоя в очереди на Центральном телеграфе, чтобы отправить в редакцию свой материал о последней болезни вождя[78]. Журналист был не одинок в своих сомнениях относительно естественности кончины Сталина. Очевидно, что и сами лидеры, дежурившие у его смертного одра всегда парами, опасались подобных вопросов и возможных обвинений. Когда на склоне лет Молотова спросили, мог ли Берия убить Сталина, он в принципе с этим согласился и даже утверждал, будто Берия, стоя рядом с ним на Мавзолее во время первой после смерти Сталина первомайской демонстрации, прошептал ему на ухо: «Я его убрал… Я вас всех спас»[79]. Странный момент для признания, особенно учитывая всем известную преданность Молотова Сталину. Павел Судоплатов, высокопоставленный сотрудник сталинских спецслужб, позже решительно отметал подобные версии: «Все сплетни о том, что Сталина убили люди Берии, голословны»[80]. Соратники Сталина, присматривавшие за ним на даче, пока он лежал без сознания, могли, конечно, действовать сообща, как пассажиры в романе Агаты Кристи «Убийство в "Восточном экспрессе"», но в таком случае кто-нибудь из них наверняка проболтался бы или попытался свалить вину на других. Историки пришли к (возможно, разочаровывающему) консенсусу: доказательств убийства Сталина Берией или кем-либо еще попросту не существует.

Тем не менее, как и после любой резонансной кончины в России, поползли слухи о насильственной смерти. Даже такой человек системы, как писатель Константин Симонов, признавался: «Меня и сейчас, спустя четверть века, терзает любопытство: как это умирание произошло на самом деле»[81]. Люди не верили, что им сказали правду или, по крайней мере, всю правду. В официальном сообщении говорилось, что Сталин умер в Кремле, хотя на самом деле он скончался на даче. Эта бессмысленная неточность тут же породила волну слухов. Пошли разговоры об убийстве – но любопытным образом первые обвинения не касались преемников вождя. Вместо этого, что было вполне логично на фоне недавней шумихи вокруг «дела врачей», обвиняли «обычных подозреваемых» – евреев и медиков. «Это дело рук евреев», – писали простые граждане в ЦК партии (как правило, анонимно). «Врачи-убийцы… должно быть, давали ему ядовитые лекарства замедленного действия», – предполагал один из авторов этих писем, объясняя задержку между арестом врачей и смертью Сталина[82].

Общественность также присылала предложения по увековечению памяти вождя: можно построить Пантеон, назвать его именем Москву или даже переименовать СССР из Союза Советских Социалистических Республик в Союз Советских Сталинских Республик[83]. Поступали и письма с соображениями о том, кто должен стать преемником[84]. Предпочтительным кандидатом был Молотов, самый старший и известный из руководителей, много лет занимавший пост главы правительства. «Почему бы вам не стать нашим вождем?» – писал один из его почитателей. «Мы, простые люди, хотели бы видеть вас на месте Иосифа Виссарионовича». Берия и Маленков получили несколько голосов «против» на том основании, что они, вероятно, евреи (хотя это было не так). Взволнованные граждане предостерегали ЦК от фракционной борьбы за власть и выражали опасения, что это может спровоцировать новое «смутное время», подобное междуцарствию XVII в., недобрая память о котором оставалась жива в народе.

Однако находились и те, кто не разделял всенародной скорби. Фраза «Собаке собачья смерть» часто встречается в материалах прокуратуры за начало 1953 г., наряду с такими комментариями, как «Сталин сдох: одной сволочью меньше стало». Плачущих при известии о кончине вождя женщин порой резко обрывали: «Хватит сопли распускать» или «У тебя что, сын умер?». Многие из тех, кто ненавидел Сталина, называли причиной своей нелюбви коллективизацию, но всплывал и национальный вопрос, как в анекдоте, ходившем в Литве: будто Сталин велел похоронить свое сердце в Грузии, мозг – в Москве, а «еще кое-что» разрубить на шестнадцать кусков «и отдать всем республикам, чтобы вспоминали, а то умер и ничего не оставил народу»[85].

Никто не ожидал немедленных и радикальных политических перемен. В конце концов, новые лидеры были людьми Сталина – «партийными функционерами», по мнению западных наблюдателей, – которые десятилетиями подчинялись ему, беспрекословно выполняли его указания и, казалось, были лишены всякой самостоятельности или личной инициативы. Находясь под пристальным надзором, зная о болезненной подозрительности Сталина к малейшим признакам неповиновения, члены сталинского политбюро в последние годы наверняка не имели возможности тайно совещаться друг с другом ни о преемственности, ни о каких-либо других важных вопросах. Ясно было, что после смерти Сталина им потребуется время, чтобы оценить новую ситуацию и решить, какие политические изменения были бы уместными – и нужны ли они вообще.

Однако, несмотря на всю свою логичность, эти предположения оказались ошибочными. Преемники не только сформировали новое руководство еще до смерти Сталина, но и всего за несколько недель подготовили целый пакет радикальных политических реформ, за которыми вскоре последовали все новые инициативы[86]. Масштабные преобразования, в сжатые сроки проведенные «коллективным руководством», как называли себя преемники Сталина, можно поставить в один ряд с хрущевской оттепелью и горбачевской перестройкой – с той важной разницей, что в 1953 г. реформы проводились без открытого общественного обсуждения, а реформаторы не разглагольствовали о переменах. Такая осторожность, несомненно, отражала желание не вступать в прямое противостояние со сталинским наследием и не спровоцировать ответную реакцию. Берия, самый радикальный реформатор в этой компании, похоже, больше других стремился донести идею реформ до общества. Когда жена упрекнула его за безэмоциональное выступление на похоронах Сталина, сказав, что «люди не поймут», он ответил: «Наоборот, я надеюсь, они меня поймут», то есть поймут, что он предлагает повести страну новым путем[87]. Однако нет никаких свидетельств, что этот сигнал дошел до советской общественности; едва ли многие ожидали увидеть поборника перемен в человеке, возглавлявшем органы госбезопасности.

Первая крупная политическая перемена не заставила себя ждать: спустя всего три недели после смерти Сталина было объявлено о массовой амнистии заключенных ГУЛАГа, осужденных по неполитическим статьям. Берия годами добивался серьезного сокращения численности лагерного населения, считая принудительный труд экономически нецелесообразным, но Сталин оставался в этом вопросе непреклонен. По-видимому, остальные члены политбюро в глубине души разделяли мнение Берии, что ГУЛАГ разросся до немыслимых размеров[88]. 26 марта 1953 г. Берия представил предложение об амнистии, а на следующий день был утвержден указ о немедленном освобождении более миллиона заключенных[89]. Большинству политических узников пришлось ждать индивидуального пересмотра своих дел, но некоторые уже начали выходить на свободу. Первой освободили жену Молотова Полину Жемчужину – ее вернули из ссылки через два дня после похорон Сталина, и Берия театральным жестом преподнес ее Молотову в качестве подарка ко дню рождения (Молотову исполнилось 63 как раз в день сталинских похорон).

Следующим шагом стало сенсационное снятие обвинений с кремлевских врачей и их освобождение из тюрем, о чем 4 апреля сообщила газета «Правда»[90]. В заявлении, опубликованном ведомством Берии, говорилось, что врачи полностью невиновны, а их признательные показания были получены с помощью незаконных методов следствия (имелись в виду пытки), и ответственные за это сотрудники уже арестованы. Более четкого сигнала нельзя было и вообразить: антисемитская кампания последних лет жизни Сталина свернута, а органы безопасности будут взяты под контроль.

Культу личности Сталина резко пришел конец – из газет исчезли почти все упоминания его имени, в том числе вездесущее доселе прилагательное «сталинский», которым характеризовали любые советские достижения и инициативы. Закончилась эпоха повсеместного цитирования его изречений, была приостановлена публикация собрания его сочинений. Для тех, кому не было сорока, – для целого поколения, не знавшего времен, когда имя Сталина не превозносилось бы на каждом шагу, – это должно было стать настоящим потрясением. Эта перемена была тем более разительной, что полностью противоречила практике предыдущей передачи власти в 1920-е гг. Тогда Сталин и другие претенденты не только не принижали память покойного вождя, а, напротив, всячески стремились опереться на авторитет Ленина. Нарождавшийся культ Сталина не просто опирался на народный культ Ленина, стихийно возникший после его смерти в 1924 г., но и всячески подчеркивал тесную связь Сталина с наставником. На этот раз все было иначе.

Первая полоса газеты «Правда» от 6 апреля 1953 г. с развернутым разъяснением краткого заявления от 4 апреля о том, что обвинения против еврейских врачей были ложными

Национальная политика претерпела не менее кардинальные перемены – был взят курс на резкий отказ от русификации, характерной для последних лет правления Сталина[91]. Инициатором тут снова выступил Берия, но эта политика, хотя и в несколько смягченном виде, продолжилась и после его отстранения в июне 1953 г. Начали с прибалтийских республик, где послевоенная практика назначения русских на руководящие посты вызывала большое недовольство. Русских чиновников в одночасье увольняли и заменяли местными кадрами. То же самое, пусть и с меньшим рвением, происходило во всех национальных республиках СССР. В июне 1953 г. партийное руководство распорядилось отозвать из республик всех высокопоставленных московских назначенцев, не владеющих местным языком, и перевести весь документооборот с русского на национальные языки, а также впредь назначать на должности первых секретарей республиканских компартий местных уроженцев, а не гастролеров из России.

С экономическими преобразованиями дело обстояло сложнее: при всей их очевидной необходимости планирование тут требовало больше времени, а реализация давалась куда труднее. Первого апреля 1953 г. новые руководители начали с резкого снижения розничных цен. Это был проверенный и безотказный способ завоевать расположение народа, но такая политика вряд ли способствовала достижению более широкой цели – увеличению предложения и ассортимента потребительских товаров, за что особенно ратовал Маленков. Конечно, публичное объявление, что сталелитейные заводы и угольные шахты больше не будут пользоваться абсолютным приоритетом при распределении бюджетных средств, само по себе было значительным сдвигом, но в 1950-е гг. реализация этого курса шла с переменным успехом. В первые пару лет после смерти Сталина уровень жизни действительно несколько повысился, особенно в том, что касалось обеспечения жильем (его в крупных промышленных центрах всегда остро не хватало), текстилем и такими продуктами питания, как яйца и мясо, но запланированных показателей достичь не удалось.

Одним из главных препятствий на пути повышения уровня жизни в городах было плачевное состояние сельского хозяйства[92]. С самого начала коллективизации государство – покупатель-монополист – нещадно эксплуатировало колхозы, роспуск которых оставался несбыточной мечтой многих недовольных жителей страны. Новые руководители не были готовы к переменам такого масштаба (как не были готовы к ним ни Хрущев в 1956 г., ни Горбачев тридцатью годами позже). Однако существенные меры по улучшению условий жизни крестьянства были приняты незамедлительно – снижены налоги для колхозников и одновременно повышены закупочные цены на продукцию, которую они производили и продавали государству. Впрочем, сами по себе эти меры не обеспечивали увеличения объемов производства, которое и было главным условием роста благосостояния горожан. Эту задачу надеялись решить за счет резкого расширения посевных площадей под зерновые культуры в рамках программы «освоения целины», которая, хоть и ассоциируется с именем Хрущева, была запущена в 1954 г., еще при коллективном руководстве.

За здоровое питание! Советские руководители дегустируют продукцию в павильоне «Овощеводство» Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в 1954 г. Слева направо: Хрущев, Маленков, Ворошилов и директор ВСХВ Николай Цицин

Культурная пустыня

Хотя в последние годы правления Сталина объемы производства потребительских товаров и продовольствия были низкими, по крайней мере разрушенная войной промышленность была в значительной степени восстановлена. Совсем иначе обстояли дела в области культуры, откуда, казалось, стремительно уходила жизнь. Идеологический постулат о «бесконфликтности» советского общества, популярный в позднесталинский период, применительно к искусству имел удручающие последствия: романы и фильмы без конфликта оказывались смертельно скучными[93]. Все признавали, что жесткая цензура и упор на «производственный жанр» («парень встречает трактор») сделали советскую литературу унылой и посредственной. В кинематографе дела обстояли еще хуже: сочетание цензурных ограничений и технических трудностей привело к тому, что в 1951 г. в СССР было снято всего семь фильмов (не считая экранизаций театральных постановок), а в 1952-м – одиннадцать, в то время как Голливуд ежегодно выпускал сотни картин[94].

Осенью 1953 г. – через шесть месяцев после смерти Сталина – случился первый «спонтанный всплеск» культурной оттепели: «Все вдруг запели – сперва несмело, а потом что есть мочи, как птичий хор на заре»[95]. Катализатором перемен стал литературный журнал «Новый мир» и его редакторы во главе с Александром Твардовским, опубликовавшие в 1954 г. повесть Ильи Эренбурга, которая и дала название «эпохе оттепели». Лейтмотивом этого движения стала «искренность», пришедшая на смену принудительному конформизму. И хотя это понятие включало и правдивое освещение социальных вопросов, поначалу акцент делался на эмоциональной открытости: появилось больше лирической поэзии, а героями пьес становились живые люди, а не идеологические штампы. Повесть Эренбурга, действие которой разворачивается в переходное время с зимы 1953-го по весну 1954 г., критики оценили невысоко, но у читателей она имела оглушительный успех. Ее герои влачат унылое, пустое существование, но, влюбившись и преодолев все испытания, обретают новую жизнь с приходом весенней оттепели.

Более 30 млн советских зрителей посмотрели вышедший на экраны в 1956 г. фильм «Весна на Заречной улице» – лишенную идеологической нагрузки историю любви, проникнутую духом оттепельной искренности

Новые руководители одобряли культурную оттепель – но не слишком масштабную, не чересчур быструю и в рамках жестких норм советской благопристойности. Хрущев вспоминал: «Решаясь на приход оттепели и идя на нее сознательно, руководство СССР, в том числе и я, одновременно побаивались ее: как бы из-за нее не наступило половодье, которое захлестнет нас и с которым нам будет трудно справиться»[96]. Поэтому Эренбурга одернули, а редакторов «Нового мира» уволили – но это была лишь временная заминка. Когда в 1955 г. английский журналист Эдвард Крэнкшоу вернулся в СССР, начитавшись в западной прессе статей о якобы остановке советских культурных реформ, его «глубоко поразила непоколебимая уверенность писателей, художников и музыкантов в том, что оттепель продолжается и будет продолжаться».

Культурная оттепель была важна для интеллигенции, которая поддерживала курс новых руководителей, одновременно подталкивая их на более решительные шаги. Простые граждане, как правило, были куда больше озабочены повышением качества жизни – в этой области преемники Сталина заслужили некоторое одобрение за свои благие намерения, но столкнулись с нареканиями из-за того, что результаты оказались не такими быстрыми, как хотелось бы. Однако было бы ошибкой полагать – как часто делают западные наблюдатели, – что реформы, будучи самоочевидным благом, всегда приветствовались советским обществом. Кое-какие нововведения, в том числе и те, что снискали особое одобрение на Западе, вызывали явное отторжение у многих жителей страны.

Реакция на освобождение врачей-евреев

Первая волна негатива поднялась после того, как 3 апреля 1953 г. из тюрем выпустили врачей-евреев. Из 52 писем, поступивших в «Правду» 8–9 апреля 1953 г., лишь 14 приветствовали освобождение, остальные же выражали «сомнения и недоумение». Один из читателей косвенно поставил под вопрос лояльность самих новых руководителей: «Когда умер Сталин, защитник народа, они тут же повыпускали шпионов», – то есть врачей-евреев. Другой писал:

Вы думаете, что измените наше мнение о евреях. Нет, не измените. Евреи как были в наших глазах паразитами, так и остаются. Они вытесняют нас, русских, из всех культурных учреждений, они не берутся за тяжелую работу, не пашут землю.

Автор третьего письма зашел с другой стороны: «Сколько невинных жертв репрессий 1933–1934 и 1937–1938 гг. все еще томится в лагерях, но первыми освобождают не их, а какую-то горстку евреев. Русских унижают, евреев защищают». «Что означает освобождение этих врагов, профессоров-убийц?» – интересовался у Молотова некий гражданин. По его мнению, это было равносильно «очернению товарища Сталина», ведь именно он санкционировал аресты[97].

Еще более серьезным поводом для недовольства стала амнистия заключенных ГУЛАГа – вернее, ее последствия: тысячи бывших заключенных с уголовным прошлым оказались на свободе без жилья и работы. Сначала паника поднялась в северных районах и на Дальнем Востоке страны, где была расположена бо́льшая часть лагерей. В Магадане, например, освобожденные заключенные «собирались в городском парке культуры и отдыха, пили и дрались, наводя ужас на горожан». По мере того как бывшие зэка развозились железными дорогами во все концы страны, паника распространялась. К лету общество было охвачено тревогой из-за волны преступности в городах – убийств, изнасилований, вооруженных ограблений и пьяных драк на вокзалах, вину за которые возлагали на освобожденных. Это была не просто истерия: количество преступлений, зарегистрированных в СССР в 1953 г., более чем вдвое превысило показатели предыдущего года, а «милиция то и дело оказывалась в меньшинстве и не могла справиться с бесчинствующими бандами освобожденных»[98]. В Москве, по слухам, люди боялись выходить по вечерам из дома из-за наводнивших улицы «уголовников-рецидивистов, дегенератов, отбросов общества». «У Сталина хватило бы ума такого не допустить», – рассуждали многие[99]. Это стало пятном, хотя и относительно мимолетным, на репутации «коллективного руководства», стремившегося показать себя стабильным и компетентным.

Лето 1953 г. оказалось для сталинских преемников кризисным моментом. Принцип коллективного руководства имел в их кругу искренних приверженцев. Ни Молотов, который по старшинству и общественным ожиданиям мог бы претендовать на роль первого лица, ни Маленков, чей пост главы правительства заставлял западных наблюдателей предполагать наличие у него схожих надежд, судя по всему, не стремились к единоличной власти. Однако двое из группы – Берия и Хрущев – определенно метили на самый верх. Берия, возглавлявший органы госбезопасности, показал себя ярым реформатором, но раздражал других членов руководства тем, что приписывал все заслуги себе и вел себя вызывающе, а то и пренебрежительно по отношению к остальным. Хрущева, младшего члена руководящей группы, малоизвестного за пределами Украины (где он до переезда в Москву работал партийным секретарем), поначалу не считали серьезным соперником. Его простоватая манера держаться и добродушный вид заставляли других недооценивать его амбиции, изворотливость и безжалостность. Коллегам следовало бы помнить, что 30 лет назад именно должность секретаря ЦК послужила Сталину трамплином к власти.

Берия при всей своей пресловутой хитрости был, похоже, совершенно ошарашен, когда 26 июня 1953 г. Хрущев устроил для него засаду на заседании руководства в Кремле[100]. Сначала коллеги отчитали его за высокомерие и действия во время рабочих волнений в Восточной Германии, а затем, к его полному изумлению (поначалу он решил, что это розыгрыш), арестовали и увели под конвоем маршала Георгия Жукова. Жуков, тайно вызванный Хрущевым, на всякий случай стоял снаружи с еще несколькими военными, но Берия не оказал никакого сопротивления. Арест был инициативой Хрущева, но остальные члены руководства его поддержали – вероятно, они считали, что Берия слишком много о себе возомнил, и боялись, что он, как глава тайной полиции, припас компромат на каждого из них. Микоян, поддержавший отстранение Берии от руководства Министерством внутренних дел, полагал, что его планируют поставить во главе нефтяной промышленности. Молотов, который резко разошелся с Берией во взглядах на недавний германский кризис и вообще сомневался в его коммунистических убеждениях, позже снимал с себя всякую ответственность за его дальнейшую судьбу, заявляя, что вся эта история была делом рук Хрущева.

Светлые воспоминания: Берия и Маленков приветствуют толпу, собравшуюся на Красной площади (1930-е гг.)

Суд на Берией и его казнь

После шести месяцев допросов Берия предстал перед судом. Основные обвинения против него, опубликованные в газете «Правда» 17 декабря 1953 г., заключались в том, что он готовил захват власти и свержение советского строя, поддерживал связи с иностранными разведками, плел политические интриги (в частности, против других грузин) и был виновен в коррупции[101] – все вполне предсказуемо для тех, кто помнил показательные процессы 1930-х гг. Небольшой абзац ближе к концу сообщения загадочно упоминал, что следствие вскрыло и другие факты, свидетельствующие о его «глубоком моральном падении». Рассказы (в основном из вторых уст, но были и свидетельства очевидцев) о том, как Берия преследовал молодых женщин, впоследствии просочились в народ и закрепили за ним репутацию сексуального маньяка. Судя по всему, людям было проще представить его развратником, чем иностранным шпионом. Берию признали виновным по всем пунктам и без промедления расстреляли. Вся операция не вызвала ни малейших общественных волнений.

Берия как сексуальный маньяк

Непосредственной реакцией населения на новость о падении Берии стало замешательство с оттенком недоверия к новому руководству. «Никому нельзя верить», – говорили люди. Ходили слухи, что Берия – еврей и, возможно, как-то связан с врачами-убийцами (которым, по мнению многих, разрешили эмигрировать в Америку). В свежих слухах о смерти Сталина Берия фигурировал уже в одном ряду с врачами: рассказывали, например, что всех охранников, находившихся на сталинской даче в момент кончины вождя, посадили в самолет и отправили отдыхать на курорт, но самолет по приказу Берии взорвали[102].

Со временем, особенно в среде советской интеллигенции и на Западе, посмертная репутация Берии как сексуального маньяка закрепила за ним статус злого гения советской политики – как сталинских, так и послесталинских времен. Именно на этом основана история, рассказанная Ианнуччи в фильме «Смерть Сталина» (а до него – Нури в одноименном графическом романе): падение Берии становится там развязкой, превращающей черную комедию о смерти диктатора в своего рода мрачную притчу, где злодей в конце концов получает по заслугам.

Однако Берия, каким бы злодеем он ни был, оказался еще и главным автором радикальных реформ, начатых после смерти Сталина и продолженных, пусть и в несколько измененном виде, после его собственного падения. Эти реформы, проводимые «коллективным руководством» с Берией в качестве основного инициатора, подхватил Хрущев: в рамках процесса, который позволил ему в 1956 г. утвердиться в роли нового лидера президиума, они вошли в историю как «хрущевская оттепель». В моем повествовании смерть Берии совсем не окончательная развязка. Это скорее аномальный эпизод – жестокий, но на удивление незначительный по своим политическим последствиям – на пути Советского Союза от сталинизма к более мягкому и либеральному режиму.

Берия как универсальный козел отпущения

Устранение Берии оказалось гениальным ходом – теперь всю вину за сталинский террор можно было свалить на него одного. Это касалось даже Большого террора, хотя Берию назначили наркомом внутренних дел уже после его окончания. Как вспоминал Крэнкшоу, интеллигентский «птичий хор», возвестивший наступление оттепели, стал, казалось, прямой реакцией на арест Берии – не потому, что тот был «сталинистом» в вопросах культуры (отнюдь нет), а потому, что его арест означал отречение от террора сталинской эпохи. Такое отречение, которое, очевидно, было одной из главных задач «коллективного руководства» (включая и самого Берию), смотрелось бы куда менее убедительно, если предварительно не избавиться от шефа сталинской тайной полиции. Вдобавок любую политику покойного вождя, от которой новые лидеры решали отказаться, можно было теперь объявить бериевской, минимизировав риск негативной реакции общества.

К первой годовщине смерти Сталина коллективное руководство могло вздохнуть с облегчением. Его члены пережили не только переходный период, но и – что поразительно – суд и казнь одного из них, не дав внутренним конфликтам выплеснуться наружу. За исключением некоторого недовольства в Грузии (где смерть Сталина и опала Берии означали утрату прежнего привилегированного статуса республики в рамках Союза), серьезного сопротивления или гражданских волнений не было. Был дан ход важным реформам, отменявшим значительную часть сталинского наследия, притом что статуи Сталина по-прежнему грузно нависали над Москвой и всеми республиканскими столицами, а его забальзамированное тело покоилось в Мавзолее рядом с Лениным. Для преемников вождя это был немалый политический успех. И все же у Сталина – даже в виде призрака – оставалось в рукаве еще несколько козырей.

Oтмеченная Пулитцеровской премией карикатура Герба Блока по случаю смерти Сталина, газета The Washington Post, 1953 г. Подпись: «Ты всегда был мне хорошим другом, Иосиф»

Эту убийственную оценку качества американского планирования Эйзенхауэр выдал экспромтом на заседании своего кабинета через два дня после смерти Сталина. Дело не в том, что общественность и политические элиты США были равнодушны к сталинскому Советскому Союзу – напротив, они видели в нем чистое зло, неудержимый экспансионизм, угрозу американским ценностям и своему мировому господству. Они также прекрасно понимали роль Сталина в советской политической системе, если не переоценивали ее. Проблема заключалась в том, что, как выяснилось, они почти ничего не знали о том, как устроена другая страна. Непроницаемые границы СССР и минимум прямых контактов с советскими лидерами после распада альянса военных лет оставили Запад без достоверных источников информации о реальном положении дел и настроении умов в советском руководстве. Американцам и их союзникам приходилось строить догадки – а то, что это происходило в обстановке антикоммунистической истерии и охоты на ведьм, лишь усложняло задачу.

Настроения той эпохи хорошо передает секретный меморандум NSC–68 Совета национальной безопасности при президенте Трумэне – документ, датированный апрелем 1950 г. и посвященный целям США в сфере безопасности[104]. С точки зрения авторов, Советский Союз – «тоталитарная диктатура», который «в отличие от предыдущих претендентов на мировую гегемонию фанатично одержим новой верой и стремится подчинить своей власти остальной мир». Любое дальнейшее расширение «контролируемого Кремлем пространства» угрожает «судьбе не только нашего государства, но и всей цивилизации»[105].

Антисоветизм был привычным явлением в американской политике, но вот апокалиптические нотки в этой связи зазвучали впервые. Знакомый его извод, представленный опытными специалистами по России из Госдепартамента США, характеризовался презрением как к «большевикам», так и к левым американским интеллектуалам, всерьез воспринимавшим их социалистические лозунги. Но в глазах нового поколения политологов эти специалисты выглядели отставшими от жизни умниками, не видящими дальше своего носа. С подачи гарвардского профессора Карла Фридриха эти политологи недавно взяли на вооружение концепцию тоталитаризма[106]. В марте 1953 г., когда Сталин уже лежал при смерти, ведущие американские и европейские ученые съехались в Кембридж, штат Массачусетс, чтобы обсудить эту волнующую идею, основной смысл которой заключался в глубинном сходстве между нацистской Германией – военным противником США – и коммунистическим Советским Союзом, в послевоенный период сменившим ее в роли врага. «Тоталитаризм» прекрасно вписывался в логику холодной войны. Более того, в марте 1947 г., с провозглашением «доктрины Трумэна», этот термин уже вошел в лексикон конгресса и американских СМИ. Доктрина эта гласила, что «тоталитарные режимы… подрывают основы международного мира» и, следовательно, безопасность США, а значит, США обязаны им противостоять.

Тоталитарные режимы, сошлись во мнении собравшиеся в Кембридже ученые, обладают определенным набором характерных черт. Экспансионистские и враждебные демократическому Западу, они управляются диктаторами – объектами вождистского культа, стоящими во главе правящей партии, тайной полиции и пропагандистской машины, которая «промывает мозги» гражданам при помощи зловещей «идеологии», мешающей им осознать убожество своего положения. Общепринятым было мнение, что тоталитарные системы, раз утвердившись, не способны к реформам и могут рухнуть лишь под воздействием внешних факторов (как нацистская Германия в результате поражения в войне). «Тоталитарный режим не способен избавиться от черт полицейского государства. Он погибает, когда власть вырывают из его рук», – писал один из участников конференции, Мерл Фэйнсод, в своем классическом труде, опубликованном в том же году.

Общий вывод мартовской конференции 1953 г. был таким: в обозримом будущем никакие события – ни внутренние, ни международные – к подобному исходу привести не могут. Однако оставался без ответа вопрос, что произойдет, если диктатор просто умрет, не дожидаясь, пока власть силой вырвут из его рук. Не повлечет ли это за собой распад всей непрочной конструкции – возможно, в результате борьбы за престолонаследие, вышедшей из-под контроля в силу отсутствия институциональных механизмов мирной передачи власти? Такое развитие событий пришлось бы весьма кстати, но эксперты были настроены скептически. Большинство полагало, что встроенные в систему механизмы полицейского контроля достаточно сильны, чтобы удержать режим на плаву даже в случае спорной преемственности. Почти все сходились во мнении, что тоталитарные режимы ни при каких обстоятельствах не меняют своей сути.

Стремление к экспансии считалось неотъемлемым свойством Советского Союза, однако отдельные его проявления вызывали особую озабоченность. Прежде всего это касалось послевоенного установления под давлением СССР просоветских режимов в Восточной Европе. Советский Союз рассматривал эти режимы как необходимый буфер против будущей западной агрессии, подобной нападению Германии во время Второй мировой войны; однако с точки зрения Запада, особенно на фоне возможных побед коммунистических партий на выборах во Франции и Италии, это казалось первым шагом к поглощению Европы. Затем, в 1949 г., коммунистический режим установился в Китае, коренным образом изменив расстановку сил в Азии, а в 1951-м разразилась корейская война: северокорейские войска при поддержке СССР и Китая столкнулись с южнокорейскими силами, за которыми стояли США (а в конечном счете и ООН). Советский Союз поначалу неохотно участвовал в этой авантюре, затеянной Северной Кореей и поддержанной Китаем, но на Западе этого, разумеется, тогда не знали. Для западных наблюдателей война стала еще одним доказательством стремления коммунистов во главе с СССР к мировому господству. Эта угроза казалась тем более серьезной, что в Азии набирали силу национально-освободительные движения прокоммунистического толка, готовые воспользоваться распадом европейских колониальных империй. И наконец, была еще атомная бомба, разработанная американцами и примененная ими в 1945 г. в Хиросиме и Нагасаки, которую СССР скопировал уже к 1949 г. благодаря эффективной ядерной программе, курируемой Берией. В 1952-м США пошли дальше и создали намного более мощное термоядерное оружие, но Советский Союз не отстал и здесь, успешно испытав свою водородную бомбу в августе 1953-го (уже после смерти Сталина и падения Берии).

У советских лидеров были свои стереотипные представления о капиталистическом Западе с Америкой во главе и той угрозе, которую он для них представлял. В своей телеграмме от 27 сентября 1946 г. посол в Вашингтоне Николай Новиков сообщал:

Всем этим в Москве и объяснялось колоссальное и непрекращающееся наращивание американских военных расходов, которое недвусмысленно указывало на подготовку к третьей мировой войне, где противником должен был стать Советский Союз.

В принципе, при помощи марксистско-ленинской теории можно было обосновать неизбежность военного конфликта между социалистическим (во главе с СССР) и капиталистическим мирами; американские комментаторы часто полагали, что именно этот постулат и лежит в основе советского геополитического мышления. Однако это было не так – отчасти потому, что советские лидеры остро сознавали свою неспособность вести в ближайшей перспективе успешную войну против Америки, учитывая разрушение советской экономической инфраструктуры, а также огромные военные и гражданские потери во время Второй мировой войны, не говоря уже о том, что у США имелся козырь в виде атомной бомбы. С советской точки зрения статус Восточной Европы как буферной зоны обсуждению не подлежал, но это еще не означало, что СССР вынашивал планы по установлению коммунизма и дальше к западу. Китайские коммунисты, пусть и союзники, чья победа принесла бы Москве удовлетворение, ей не подчинялись; вопрос о мире на Корейском полуострове как раз можно было обсуждать.

В послевоенные годы Сталин нечасто встречался с западными лидерами и редко делал крупные заявления по международным вопросам. Если он все же высказывался, то говорил, что сосуществование двух систем возможно, но для этого необходима воля к сотрудничеству с обеих сторон; что нынешняя угроза войны исходит не от русских, а от американцев и что он готов обсуждать пути сохранения мира во всем мире, включая урегулирование корейского кризиса[108]. Сталин также сетовал, что всякий раз, когда он заговаривал о мире, западные дипломаты и СМИ отвергали его слова как хитрую уловку. Последнее соответствовало истине – но все же поведение Запада можно понять в свете крайне агрессивного и враждебного поведения советских дипломатов в ООН и не только, которое само по себе, казалось, демонстрировало невозможность сотрудничества.

Вячеслав Молотов, на протяжении долгого времени правая рука Сталина и в советских координатах убежденный сторонник холодной войны, не был прирожденным дипломатом. Его первый опыт международных переговоров относился к 1939 г., когда он обсуждал Пакт о ненападении с ненавистными ему Риббентропом и Гитлером; после войны он задействовал тот же жесткий и непримиримый подход в своих контактах с западными дипломатами, к которым относился ничуть не лучше. Даже Арчибальд Кларк Керр, британский посол в Советском Союзе, умевший находить общий язык со Сталиным, неохотно имел дело с наделенным «злым cердцем» Молотовым, чье поведение за границей отнюдь не смягчало и то обстоятельство, что его политическая судьба висела на волоске, поскольку Сталин – в голове не укладывается – обвинял его в заискивании перед Западом[109]. По словам Анатолия Добрынина, будущего посла СССР в Вашингтоне, общение Молотова с Джоном Фостером Даллесом, госсекретарем США при президенте Эйзенхауэре, напоминало «диалог двух глухих» – и это в 1955 г., когда обстановка, казалось бы, разрядилась по сравнению со сталинскими временами[110]. Советский представитель в ООН Андрей Вышинский, печально известный как государственный обвинитель на московских показательных процессах 1930-х гг., неоднократно вступал в перепалки с Даллесом в ООН. По мнению Даллеса, его «высокомерная непримиримость» наглядно демонстрировала «грандиозность задачи по спасению Европы для западной цивилизации»[111].

В чем СССР явно преуспел в послевоенные годы, намного опередив Запад, так это в шпионаже и контрразведке. Благодаря информации от «кембриджской пятерки» – которая включала Гая Берджесса из Министерства иностранных дел в Лондоне, Дональда Маклейна, первого секретаря британского посольства в Вашингтоне, и Кима Филби, возглавлявшего британскую резидентуру в Стамбуле, – Советский Союз был прекрасно осведомлен о действиях и планах не только Великобритании, но и Америки. Надо полагать, полученная информация свидетельствовала, что при всей своей воинственной риторике США на самом деле не готовили прямого ядерного удара по Кремлю, предпочитая две другие стратегии, осуществление которых было возложено не на военных, а на новую американскую разведслужбу – ЦРУ: с одной стороны, разжигать беспорядки в Восточной Европе, а с другой – обрушивать шквал пропаганды на советское население. Советский Союз прекрасно осознавал усилия, предпринимаемые Западом для организации пятой колонны внутри коммунистического блока, и кампания по борьбе с космополитизмом, развернутая в последние годы жизни Сталина, отчасти, несомненно, была ответной реакцией на них[112].

С разведданными о Советском Союзе дела у Запада в годы между окончанием войны и смертью Сталина обстояли как никогда плохо. «В этом отношении Запад в 1945 г. только-только приходил в себя. Даже к концу 1940-х гг. он все еще нетвердо стоял на ногах», – вспоминал один высокопоставленный сотрудник британской разведки[113]. В США «папки с отчетами разведки по Советскому Союзу были практически пусты»: не хватало даже элементарных сведений о дорогах, мостах, аэродромах и расположении заводов, а также карт городов. Запад не располагал источниками информации в кругах московских элит, да и вообще у него практически не было агентуры за пределами Берлина – никакого сравнения с «непрерывным потоком прибывающих на Запад советских шпионов». Москву, без сомнения, радовало ее превосходство в этой области, но, объективно говоря, если бы Запад знал о Советском Союзе чуть больше, это могло бы в большей мере соответствовать советским интересам. В реальности же «никто не высказывал сомнений в способности русских осуществить свой грандиозный замысел по завоеванию мира». Это было провалом аналитиков, который специалист ЦРУ по России Гарри Розицке назвал «по крайней мере отчасти следствием провала разведчиков»[114].

Именно эти обстоятельства обусловили отмеченную Эйзенхауэром беспомощную реакцию США на смерть Сталина. После кончины вождя новые лидеры – в частности, Маленков в своей «речи о мире» на похоронах – всячески давали понять Западу, что они готовы к диалогу, но эти намеки оказались почти полностью проигнорированы. Эксперты западных разведок и политики привыкли не принимать всерьез советские разговоры о мире: дружелюбные шаги советской стороны расценивались как «уловки», тогда как недружественные, как считалось, раскрывали истинные намерения СССР. И на этот раз специалисты сочли любые перемены в советской внешней политике «чисто тактическими, сиюминутными и направленными на повышение популярности режима»[115]. Когда через месяц после похорон газета «Правда» опубликовала конкретную инициативу советской стороны (предложение обсудить проблему раздела Германии), в МИ–6 якобы даже не знали, кто такой Маленков.

Просчеты западной разведки усугублялись тем, что США и сами переживали смену власти, хотя и в рамках регулярного и рутинного процесса президентских выборов. В ноябре 1952 г. президентом стал республиканец Дуайт Эйзенхауэр, сменивший на этом посту демократа Гарри Трумэна; он вступил в должность 20 января 1953 г. – всего за шесть недель до смерти Сталина. Эйзенхауэр, бывший главнокомандующий союзными войсками в Европе, не был лично заинтересован в том, чтобы держать СССР на расстоянии вытянутой руки, но жесткая позиция в отношении коммунизма стала одной из ключевых тем его предвыборной кампании. Республиканцы обрушились на администрацию Трумэна за ее оборонительную политику «сдерживания» и предложили альтернативную стратегию, направленную на поощрение массовых выступлений в коммунистических странах и так называемое отбрасывание коммунизма. Тем временем сенатор Джозеф Маккарти и Комиссия палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности вовсю охотились на реальных и мнимых коммунистов внутри страны, причем под подозрение попал даже ветеран Госдепартамента Чарльз Боулен – признанный эксперт по Советскому Союзу, выдвинутый Эйзенхауэром на вакантный пост посла США в Москве.

Стремясь соответствовать настрою времени, Эйзенхауэр на своей инаугурации в январе 1953 г. заявил: «Силы добра и зла сплочены, вооружены и противостоят друг другу так, как никогда прежде в истории. Свобода противостоит рабству, свет – тьме»[116]. Своим государственным секретарем он назначил Джона Фостера Даллеса, одного из самых ярых антикоммунистов на политической арене США. Как христианин и капиталист Даллес всегда ненавидел большевизм. Но когда СССР обрел статус сверхдержавы, он стал воспринимать его в почти экзистенциальном свете – не просто как «вызов нашей цивилизации»[117], но как «явление, которое случается лишь раз в столетия», сравнимое с «угрозой, которую ислам представлял для христианства в X веке». Даллес ненавидел большевизм куда сильнее, чем нацизм, хотя, учитывая его симпатии к гитлеровскому антибольшевизму, планка тут была невысока. В статье, опубликованной в 1952 г. в журнале Life и ставшей внешнеполитическим кредо республиканцев в ходе президентской кампании, он выступил за «политику решимости» в отношении Советского Союза, которая предполагала «массированное возмездие» в случае любой его территориальной экспансии[118].

Но одно дело – стратегические замыслы, и совсем другое – практическая реакция на смерть Сталина. И Джон Фостер Даллес, и его брат Аллен, возглавлявший ЦРУ, предпочитали не вступать в прямую конфронтацию с Москвой, а ослаблять СССР, создавая ему проблемы в странах-сателлитах и дестабилизируя просоветские режимы. Так, за день до смерти Сталина Совет национальной безопасности США обсуждал планы по свержению иранского лидера Мохаммеда Мосаддыка, которого считали советской марионеткой, – и вплоть до его смещения в августе этот вопрос живо занимал и американцев, и британцев[119].

В такой суматохе было трудно сосредоточиться на Советском Союзе, невзирая на то что отдавать приоритет этой теме могло бы показаться логичным. Стоит ли США выступать с каким-либо публичным заявлением по поводу смерти Сталина? Государственный департамент порекомендовал сохранять «благоразумное молчание, пока мы не разберемся в фактах и не соберемся с мыслями»[120]. В ходе последовавшего обсуждения одни считали смерть Сталина прекрасным поводом для «агрессивного ответа», другие же опасались, что это будет выглядеть бестактно: как заметил Джон Фостер Даллес, для советского режима это, в конце концов, «семейные похороны», и с любой смелой инициативой лучше повременить, пока «тело не будет предано земле, а скорбящие не разойдутся по домам, чтобы ознакомиться с завещанием»[121]. При всей своей воинственности по отношению к СССР Даллес не помышлял о прямом военном вмешательстве и уж тем более о превентивном ядерном ударе. Впрочем, ни тот ни другой вариант никогда не получил бы одобрения Эйзенхауэра, который по собственному опыту знал, что война – наихудший из возможных исходов. Даллес задумал нечто иное: активизировать тайные операции в странах соцлагеря и развернуть пропагандистское наступление – «выиграть третью мировую войну, не начиная ее»[122].

Президент Эйзенхауэр и госсекретарь Джон Фостер Даллес на совещании в Белом доме в середине 1950-х гг.

Речь Эйзенхауэра о «шансе на мир»

Возможно, не будь с ним рядом Джона Фостера Даллеса, Эйзенхауэр охотнее откликнулся бы на инициативы нового советского руководства; но, с другой стороны, он сам назначил Даллеса на этот пост и прекрасно знал, с кем повелся. Когда Эйзенхауэр спросил Даллеса, не свидетельствует ли речь Маленкова на похоронах о стремлении путем переговоров положить конец холодной войне (как, впрочем, и «горячей» войне в Корее), тот заверил его в обратном: все это лишь дымовая завеса, призванная сбить Запад с толку. Однако Эйзенхауэра это убедило не до конца; в глубине души он хотел стать президентом-миротворцем, положившим конец гонке вооружений, и видел в смерти Сталина возможность для перезагрузки. Эммет Хьюз, его друг и советник, посетивший Москву в начале 1954 г., в частной беседе сообщил Эйзенхауэру: «Если Советский Союз политически и психологически готов к большой агрессивной войне, то мы живем в XVI веке, а я – Мартин Лютер»; Эйзенхауэр ответил: «Я давно придерживаюсь того же мнения». Именно такие соображения заставили его произнести 16 апреля 1953 г. свою знаменитую речь о «шансе на мир»[123]. В ней он давал понять, что открыт для предложений со стороны СССР, и одновременно намекал, что инициатива должна исходить от нового советского руководства, у которого появился «бесценный шанс… помочь изменить ход истории». Не ясно, воспользуется ли оно этой возможностью, но американцы «будут приветствовать любой искренний шаг к миру». В частности, США готовы приступить к «следующей большой задаче» – обсуждению под эгидой ООН вопросов разоружения и ограничения вооружений.

У идеи воспользоваться «шансом на мир», который представился со смертью Сталина, появился неожиданный сторонник – премьер-министр Великобритании консерватор Уинстон Черчилль, вернувшийся на свою должность в октябре 1951 г. после поражения на выборах в июле 1945-го[124]. Черчилля связывала с Советским Союзом долгая и противоречивая история: в Гражданскую войну 1918–1920 гг. он был ярым сторонником Белого движения, но во время Второй мировой образовал с Рузвельтом и Сталиным на удивление успешный, даже дружественный триумвират. В 1946 г. именно Черчилль первым заговорил о «железном занавесе», разделившем Европу на Восток и Запад, и эти слова стали одной из ключевых формул холодной войны. Но в 1953-м, интуитивно почувствовав, что смерть Сталина сделала возможными перемены, Черчилль приложил все усилия, чтобы пробить брешь в этом самом «железном занавесе». Однако экспертное сообщество сохраняло скептицизм, а Британия была уже не в том положении, чтобы брать на себя инициативу. Весь 1953 год Черчилль убеждал американцев согласиться на встречу на высшем уровне с новым советским руководством, но все было тщетно.

Эйзенхауэровский «шанс на мир» не сработал не только из-за активного противодействия Джона Фостера Даллеса, но и из-за нерешительности самого президента. На первом после этой речи заседании кабинета Эйзенхауэр отсутствовал – он играл в гольф в Атланте, и вытекавшие из нее шаги даже не обсуждались[125]. В СССР полный текст речи опубликовали в газете «Правда» – что само по себе было чрезвычайно позитивным сигналом, – однако раскритиковали ее за отсутствие конкретики, как и за то, что США поощряют инакомыслие в Восточной Европе. Глава ЦРУ Аллен Даллес с некоторым удивлением отметил и это, и ряд последующих жестов со стороны Маленкова (в Вашингтоне было принято считать, что Маленков – один из самых ортодоксальных сталинистов в новом руководстве, тогда как Молотов, возможно, больше открыт для новых идей). Американские советологи упорно ошибались в своих оценках Маленкова: после того как он возглавил советское правительство, они утверждали, что следующая его цель – установить личную диктатуру; во внешней же политике он тем временем будет «вести осторожную игру»[126]. В действительности, как отмечал сам Эйзенхауэр в своих мемуарах, Маленков «развернул мирное наступление гораздо раньше, чем кто-либо ожидал», и его «очевидная цель состояла в том, чтобы избежать мировой войны… и замедлить перевооружение США и Запада». А ведь именно этого, по сути, хотел и сам Эйзенхауэр.

Казалось, к этому моменту были созданы все предпосылки для планомерного движения к разрядке – на 20 лет раньше, чем это произошло в действительности. Однако американское общество до того уверовало в демонический образ коммунизма и идею советского экспансионизма, что оказалось попросту не готово к такому развитию событий. Другая проблема заключалась в том, что братья Даллес, крепко державшие в руках рычаги американской политики, не только не верили в существование реального шанса на мир, но и, похоже, не хотели его. Джон Фостер Даллес выступал против любых разговоров о разоружении, и оба они сомневались в целесообразности встречи лидеров четырех держав, на которой настаивал, в частности, Черчилль. Даллесы сделали ставку на совершенно иной подход к Советскому Союзу – психологическую войну[127].

Эту психологическую войну вело особое Управление политической координации США, поначалу формально самостоятельное, а затем вошедшее в состав Отдела тайных операций ЦРУ. В его арсенал входили «грязные приемы»: например, разработанный еще до смерти Сталина, но, по-видимому, так и не реализованный план «посеять смятение» в Советском Союзе, распространяя слухи, будто Сталин на самом деле не умер, а коррумпированные чиновники бежали из страны, прихватив с собой награбленное. В таких коммунистических странах, как Китай и Югославия, велись кампании по дезинформации, целью которых было подорвать доверие к Советскому Союзу. Чтобы стимулировать побеги из советского блока, перебежчиков превозносили как героев, которые предпочли свободу коммунистическому гнету.

«Освободительная» пропаганда

Еще одним важнейшим направлением этой деятельности была «освободительная» пропаганда, направленная в первую очередь на «порабощенные народы» Восточной Европы, а не на сам Советский Союз. «Только при любой возможности поддерживая надежду на освобождение, мы сможем покончить с этой страшной угрозой, нависшей над миром», – заявил Джон Фостер Даллес сенатскому комитету по международным отношениям при утверждении его кандидатуры на пост госсекретаря[128]. Как оказалось, «поддерживать надежду» означало подталкивать жителей Восточной Европы к восстанию, но одновременно (и в 1956 г. в этом на собственном горьком опыте убедились венгерские «борцы за свободу») не оказывать им конкретной военной помощи, если они на него решатся. Смысл этого, как указывалось в секретной директиве Совета национальной безопасности № 158 от 29 июня 1953 г., сводился к тому, чтобы раздувать любое недовольство, дабы «подрывать авторитет правительств стран-сателлитов», а затем «в пропагандистских целях преподносить беспорядки в Восточной Европе как признак того, что советская империя рушится»[129].

Еще одним постоянным источником раздражения для СССР была проблема советских «перемещенных лиц» – военнопленных и угнанных на принудительные работы граждан, которые после войны остались в Германии и Австрии. Советская сторона требовала их репатриации, но сами перемещенные лица ей противились. Столкнувшись с резкой критикой в собственной прессе, западные союзники вскоре перестали содействовать репатриации, что Советский Союз расценил как «похищение» полумиллиона своих граждан. Это само по себе было скверно, но еще хуже было то, что американцы финансировали возникавшие в этой среде антисоветские организации; дело доходило даже до того, что они предоставляли самолеты для заброски на советскую территорию агентов (впрочем, немногочисленных и быстро раскрытых). Более того, в 1952 г. едва не увенчалась успехом попытка сформировать из перемещенных лиц «Добровольческий корпус свободы» под американским командованием, который, по-видимому, предполагалось использовать в случае войны с Советским Союзом[130].

Плюсы и минусы психологической войны

Преимущества ставки США на тайные операции и психологическую войну заключались в том, что все это не требовало больших затрат и не предполагало военных действий, что очень импонировало президенту Эйзенхауэру. В то же время сам этот подход шел вразрез с заявленным желанием Эйзенхауэра попытаться договориться с Москвой по вопросу разоружения. Психологическая война была призвана и досаждать советскому руководству, и подрывать его позиции; как минимум с первой задачей она справлялась успешно. Рассчитывать, что такая политика создаст атмосферу доверия, необходимую для начала переговоров, конечно, не приходилось.

Впрочем, если США мало что сделали для сближения с Советским Союзом после смерти Сталина, то и усилия советской стороны были довольно вялыми: во внешней политике реформаторский порыв нового руководства был куда слабее и не таким последовательным, как во внутренней. Во-первых, внешняя политика оставалась вотчиной Молотова (как и на протяжении многих лет при Сталине), а он относился к Западу с той же подозрительностью, что и сам Сталин. Маленков, Берия и Хрущев выступали за более решительные шаги к сближению, но их усилия были сведены на нет сначала июньским восстанием 1953 г. в Берлине, а несколько недель спустя – смещением Берии. Справедливости ради надо признать, им удалось довольно быстро покончить с корейской войной (о перемирии было объявлено 27 июля того же года). Но, по мнению Анатолия Добрынина – сторонника разрядки, которому предстояло стать одним из пионеров нового стиля советской дипломатии, они «сделали, однако, лишь минимальные шаги, необходимые для того, чтобы избежать прямой конфронтации с США и создать себе образ сильных, но более миролюбивых, чем Сталин, руководителей»[131]. Учитывая, что пост государственного секретаря занимал тогда Джон Фостер Даллес, неудивительно, что новые советские лидеры, при всем своем стремлении к переменам, по-видимому, считали, что мало что могут изменить в отношениях с Америкой, чей статус сверхдержавы, уверенность в себе и богатство их попросту подавляли. Георгий Арбатов, многолетний директор советского Института США и Канады, считал, что «ситуация, в общем, была такая, что инициативу во внешнеполитической области, хотя бы символическую, должен был проявить Запад – прежде всего США»[132]. Однако этого не произошло.

Упущенная возможность?

Смерть Сталина, бесспорно, была поворотным моментом, который мог изменить отношения между Востоком и Западом. Но, как сказал историк Алан Джон Персиваль Тейлор о европейских революциях 1848 г., это был «поворотный момент, в котором не случилось поворота». Лишь в 1956 г., после доклада Хрущева с частичным разоблачением культа личности Сталина (обнародованию которого немало поспособствовало ЦРУ), на Западе наконец признали, что в Советском Союзе и вправду началась оттепель. Однако сама мысль, что советский режим может отойти от тоталитаризма без давления извне, по-прежнему встречала широкое неприятие. Настоящих шагов к разрядке пришлось ждать еще больше десятилетия, но даже тогда им мешали отголоски и страхи холодной войны: даже в 1983 г. президент США Рональд Рейган называл СССР «империей зла». Холодная война закончилась лишь в 1991-м, с распадом Советского Союза – почти через сорок лет после смерти Сталина.

Новая могила Сталина. Его тело перенесли сюда из Мавзолея в начале 1960-х гг.

Чтобы получить более полную информацию о Большом терроре и его последствиях, политбюро поручило высокопоставленному партийному деятелю Петру Поспелову провести секретное расследование. Поспелов не слыл реформатором, и оттого его выводы, представленные политбюро накануне XX съезда партии в феврале 1956 г., произвели эффект разорвавшейся бомбы. Согласно докладу, основанному на данных органов госбезопасности, в ходе Большого террора за антисоветскую деятельность было арестовано около 2 млн человек, из которых почти 700 000 были расстреляны после рассмотрения их дел в упрощенном порядке. «Что за вождь, если всех уничтожает», – гласит вторая же строка секретного протокола заседания президиума от 9 февраля 1956 г., на котором обсуждался этот доклад (видимо, протоколист был так потрясен, что не смог подобрать подобающих официальных формулировок). Члены политбюро сошлись во мнении, что им «надо проявить мужество, сказать правду» партии, признав, что в стране царили «культ личности, концентрация власти в одних руках. В нечестных руках»[136]. С этим согласился даже Молотов, хотя он и считал, что партии следует также напомнить о заслугах Сталина в области индустриализации и национальной политики.

Но раз они собрались «сказать правду», о какой именно правде шла речь? Стоило ли говорить исключительно о преступлениях Сталина против партии, или нужно было затронуть и его просчеты военного времени? А как насчет коллективизации? В народной памяти именно она оставалась воплощением сталинского террора, но ее жертвами были крестьяне, а исполнителями – члены партии. Члены политбюро не сразу взялись за эти вопросы: их куда больше занимали проблемы сугубо фракционного толка (прав ли был Сталин, уничтожая троцкистов?), а также подозрение, что Молотов, Каганович и Ворошилов хоть и согласились проголосовать вместе со всеми, в душе остались при своем мнении.

В последний день ХХ съезда партии Хрущев перехватил инициативу, выступив перед делегатами со своим «секретным докладом»[137]. Центральным обвинением в адрес Сталина стал его культ личности – эвфемизм, обозначавший личную диктатуру. Однако суть была не в диктатуре, а в репрессиях, и делегатов по-настоящему потрясла подробная информация о том ударе, который репрессии нанесли по партийной элите. В зале зашумели, узнав, что 70% членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на XVII съезде партии в 1934 г., были арестованы и расстреляны еще до следующего съезда, состоявшегося в 1939-м. Делегаты были потрясены, узнав, что, проживи Сталин еще несколько месяцев, Молотов и Микоян, вероятно, не смогли бы выступить с речами на этом съезде. Коснулся Хрущев и знакомого слушателям «дела врачей», назвав его «от начала и до конца ложным». Не ограничившись докладом Поспелова, Хрущев выдвинул собственное сенсационное предположение, что за убийством члена политбюро Сергея Кирова в 1934 г. мог стоять сам Сталин, и потребовал провести расследование (впрочем, тщательные поиски в архивах так и не дали убедительных доказательств).

Хрущев зачитывает свой «секретный доклад» на ХХ съезде КПСС 25 февраля 1956 г.

Речь Хрущева куда меньше концентрировалась на тех преступлениях и политических ошибках, к которым, скорее всего, оказались бы причастны члены партийной элиты. Сама по себе коллективизация не критиковалась, хотя Хрущев и обвинил Сталина в том, что тот игнорировал плачевное состояние советского сельского хозяйства и совершенно не заботился о благополучии крестьянства. С точки зрения политической осмотрительности Хрущеву, вероятно, не стоило затрагивать тему Второй мировой войны, которая закончилась триумфальной победой, одержанной под руководством Сталина. Но, как это часто с ним бывало, он увлекся и оседлал своего любимого конька – тему военного руководства Сталина, развенчивая его хваленый «полководческий гений». В краткой резолюции съезда дело, однако, так и не дошло до прямого осуждения сталинских репрессий, к которому, казалось бы, призывал доклад Хрущева. Основное внимание в ней уделялось культу личности Сталина – термину, которому так и не было дано внятного определения. Резолюция давала обещание принять меры по искоренению «последствий» культа во всех сферах жизни – довольно расплывчатое обещание, которое конкретизировалось лишь провозглашением «принципов коллективности партийного руководства, выработанных великим Лениным», то есть власти политбюро[138].

Но это было лишь началом. Новость о докладе, изначально предназначенном лишь для ушей делегатов, разнеслась по всей стране (а благодаря ЦРУ – и по всему миру). В прессе доклад опубликован не был, но зато его зачитывали на собраниях в трудовых коллективах по всему Советскому Союзу, в том числе и в московском Институте мировой литературы, где работала дочь Сталина Светлана. Она слушала в ошеломленном молчании, а после окончания, когда один из коллег помог ей надеть пальто, разрыдалась от этого простого проявления доброты[139]. Пальто ей подавал Андрей Синявский, автор тех самых строк о воющих псах, которые цитировались в главе 3. Развернувшаяся после доклада бурная всенародная дискуссия, предвосхитившая горбачевскую гласность конца 1980-х гг., вылилась в яростные нападки на сталинское наследие во многих его проявлениях и не менее яростные попытки его защитить. По сути, это означало, что под вопрос ставилось все политическое и общественное устройство Советского Союза. Сталинизму противопоставляли изначальный, неискаженный ленинизм – иногда искренне, как это делали коммунисты вроде Роя Медведева, а иногда в качестве тактического приема с целью обосновать те или иные проекты реформ. До диссидентских разговоров еще было еще далеко – скорее, это был один из тех редких моментов, когда обществом овладевает ощущение грядущих перемен и каждый чувствует, что может стать частью этого процесса. С особенным энтузиазмом на призыв к обновлению откликнулась молодежь: она по-прежнему хотела строить социализм, но уже не в его сталинской версии.

Правда жизни

Писатели с воодушевлением приняли культурную оттепель, и некоторые из них снискали огромную известность на волне этой новой свободы самовыражения. Харизматичные молодые поэты вроде Евгения Евтушенко собирали стадионы и с жаром читали там свои полные «правды жизни» стихи. Флагманом движения культурного обновления стал журнал «Новый мир» (куда на должность главного редактора вернулся Твардовский). Редакция убедила Хрущева вопреки мнению цензуры разрешить публикацию повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», описывающей жизнь заключенного в ГУЛАГе, которую он, бывший зэк, знал не понаслышке. Литературная дискуссия в основном была сосредоточена не на личности Сталина, а на необходимости общественных, политических и культурных перемен, а также нравственного возрождения в Советском Союзе. К примеру, в романе Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», одном из знаковых произведений оттепельной литературы, о Сталине напрямую не говорилось, а весь пафос был направлен против бездушных бюрократов, препятствующих новаторству.

Десталинизация и обычные советские граждане

Реакция народа на XX съезд была неоднозначной. Как вспоминал Михаил Горбачев (в те годы – партийный работник в Ставрополе), люди, воспитанные на почитании Сталина, «просто отказывались верить приведенным в докладе фактам»[140]. Сам он к их числу не принадлежал: о терроре он знал не понаслышке, ведь репрессии коснулись и его родных. Однако его удивила негативная реакция на десталинизацию со стороны некоторых крестьян, которые добром поминали 1937 год – время, когда Сталин расправился с притеснявшим их местным начальством. В городе Молотове (до 1940 г. – Пермь) в рамках обсуждений тоже вспоминали злоупотребления местных руководителей: те, мол, оскорбляли подчиненных, эксплуатировали рабочих и позволяли своим женам лакомиться пирожными, с важным видом разъезжая на служебных машинах. Но там на эти факты ссылались сторонники десталинизации, разоблачавшие культ личности своих «местных Сталиных»[141]. Многие жалобы, высказанные в ходе обсуждения культа личности, носили локальный, частный характер и были направлены против тех официальных мер и практик, которые вызывали наибольшее раздражение. Студенты московского музыкального училища им. Гнесиных восприняли десталинизацию как знак того, что им теперь можно изучать Стравинского и других «формалистов», запрещенных в ходе ждановской кампании конца 1940-х гг.[142]

Кое-какие партийные функционеры не были рады развенчанию Сталина, но лишь в Грузии дело дошло до серьезных волнений и открытых протестов[143]. Несмотря на то что сам Сталин грузинским националистом не был, Грузия при нем процветала. Грузинское крестьянство – отчасти благодаря покровительству Берии – сравнительно мало пострадало в ходе коллективизации; Грузия была одной из двух национальных республик, которыми почти постоянно руководили партийные боссы из числа местных (другой была Армения). Падение Берии больно ударило по политической элите республики – в системе, где все держалось на личных связях и покровительстве, он с конца 1930-х гг. был главным лоббистом интересов Грузии в Москве. Резко негативная реакция грузин на «секретный доклад» Хрущева была прямым ответом на очернение их земляка Сталина. Хрущев, сам тесно связанный с Украиной, позволил себе опрометчивое замечание про «"великого сына грузинского народа", как любили называть грузины своего земляка», что было воспринято как оскорбление в адрес всех грузин. Обиду усугубил тот факт, что Хрущев снова принялся муссировать старые обвинения против Берии, падение которого в конце 1953 г. повлекло за собой болезненные чистки среди его многочисленных ставленников в рядах грузинской элиты.

Протесты в Грузии

После доклада в Тбилиси начались народные волнения, которые быстро приобрели националистический и антирусский характер. Первый секретарь грузинской компартии Василий Мжаванадзе пообещал защитить имя Сталина – разрешить прославление его достижений в прессе и проведение траурных митингов в его честь. Но этого было недостаточно, чтобы успокоить людей. Поползли слухи, что в Тбилиси, чтобы придать протестному движению международный размах, приедет лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун, который, как известно, не одобрял десталинизации. Говорили, что туда же направляются дети Сталина, Василий и Светлана, что придало бы протесту династическую окраску. По рукам начали ходить листовки с призывами к независимости Грузии. В ночь на 9 марта Москва ввела в Тбилиси войска для подавления уличных беспорядков, но толпы только росли. Зазвучали выстрелы: двадцать два человека были убиты, сотни – арестованы. Порядок восстановили, но дорогой ценой. Связь между грузинским и советским патриотизмом, сложившаяся в сталинскую эпоху, разорвалась, возродился грузинский национализм с его идеями независимости от СССР.

Памятник Сталину в Тбилиси, у которого в 1956 г. вспыхнули антирусские протесты

Последствия XX съезда особенно остро проявились в Восточной Европе, где все режимы-сателлиты страдали от нехватки легитимности из-за своей зависимости от Москвы. В Польше и Венгрии пример советской оттепели воодушевил местные компартии на смещение непопулярных лидеров-сталинистов и привел к власти коммунистов-реформаторов. Расчет был на то, что Москве придется с этим смириться, и кремлевское руководство действительно стояло перед мучительным выбором. В конечном счете там, однако, решили, что опасность государственных переворотов, которые вытолкнут эти страны из советского блока, слишком велика, чтобы бездействовать, – особенно в свете провозглашенного Америкой курса на освобождение «порабощенных народов». В Венгрию для подавления того, что было расценено как мятеж, ввели советские танки, а тамошний коммунист-реформатор Имре Надь был смещен со своего поста, а затем казнен. Хотя ожидаемая помощь от ЦРУ так и не пришла, подавленная венгерская революция стала одной из вех холодной войны, имела последствия по всему миру и вынудила бежать на Запад сотни тысяч антикоммунистических «борцов за свободу».

Прохожие рассматривают поваленный бюст Сталина. Будапешт, венгерское восстание 1956 г.

«Коллективное руководство», несмотря на внутренние трения, продержалось четыре года. Но после смещения Берии отношения между его членами ухудшались, поскольку Хрущев все настойчивее рвался на первый план. Оттесняя Маленкова, он чаще и чаще конфликтовал с Молотовым – самым верным сторонником Сталина и противником перемен. После несдержанного выступления на XX съезде «последние остатки былой некогда скромности Хрущева исчезли» (как неодобрительно заметил Каганович), однако оно не убедило его старых коллег в том, что он будет лучшим лидером[144]. Они все больше видели в нем человека непредсказуемого и неуправляемого, чьи непродуманные высказывания, особенно в нетрезвом виде, постоянно заставляли их краснеть.

Как и Берия в свое время, коллеги недооценили политические таланты и изворотливость Хрущева. Большинство членов политбюро во главе с Молотовым готовило заговор с целью его приструнить, а то и сместить с поста первого секретаря. Но Хрущев, используя полномочия главы партийного аппарата и заручившись поддержкой своего союзника Микояна, нанес удар первым, созвав экстренный пленум ЦК партии для разрешения разногласий в президиуме. Это был новый для советской политики тактический ход, и он сработал. Последовала неделя взаимных обвинений, в ходе которой заговорщики – Молотов, Маленков, Ворошилов, Каганович и Булганин – были выставлены пособниками и даже вдохновителями сталинских преступлений. «Ты после Сталина был второе лицо, – бросил Хрущев Молотову в пылу перепалки, – и на тебя ложится главная ответственность».

Молотов яростно защищался, представляя конфликт в политбюро как результат нарушения Хрущевым принципа коллективного руководства. Он упорно стоял на своем: несмотря на все ошибки, Сталин построил социализм и сделал Советский Союз сильнее. Советский народ, по его словам, не позволит этого отрицать. Каганович повел себя сдержаннее, признав, что «воспринял с большой болью» разоблачения Сталина, что они вызвали у него внутренний разлад. В итоге заговорщиков заклеймили как «антипартийную группу» (оскорбление, которое глубоко уязвило этих махровых партийных лоялистов). В июне 1957 г. Молотова, Кагановича и Маленкова вывели из состава президиума и ЦК. Их не расстреляли и даже не арестовали, как было принято при Сталине, а назначили на незначительные посты вдали от столиц. Кагановича и Маленкова сослали в провинцию: одного – руководить химическим заводом на Урале, другого – гидроэлектростанцией в Казахстане. Молотова же отправили послом в Монголию. Городу Молотову вернули прежнее название – Пермь[145].

В политбюро осталось четверо членов прежней сталинской команды: Хрущев, Микоян, Ворошилов и Булганин. Но лишь первые двое сохраняли серьезный политический вес; сталинская гвардия уходила с политической сцены. В расширенный состав президиума ввели восемь новых членов, и все они поддерживали Хрущева. Одним из них был Леонид Брежнев, которого в начале того года перевели в Москву с поста первого секретаря Компартии Казахстана, и он уже успел зарекомендовать себя в ЦК как важный союзник Хрущева в борьбе со старой гвардией.

Но Сталин, или, вернее, его призрак, не сошел с политической сцены. На XXII съезде партии в 1961 г. Хрущев и его сторонники с новой силой обрушились на Молотова и остальных, выставляя их соучастниками сталинских преступлений. Один из выступавших назвал их «кучкой фракционеров, привыкших к затхлой обстановке культа личности, как болотные обитатели привыкают к тине и грязи»[146]. На этот раз их не только принудительно отправили на пенсию, но и исключили из партии (оставив, впрочем, на свободе). Что до Сталина, то на его репутацию и впрямь обрушилась та самая «куча мусора»: его теперь клеймили, прежде всего, как убийцу жертв Большого террора, которым Хрущев предложил поставить в Москве памятник. Накал страстей на съезде нарастал, и в последний день было внесено незапланированное предложение – вынести тело Сталина из Мавзолея. Предложение поддержала Дора Лазуркина, старая большевичка, которой было уже под восемьдесят и которая отбыла долгий срок в ГУЛАГе. Подбадриваемая нарастающими аплодисментами и одобрительной репликой Хрущева, она доверительно сообщила съезду: «Вчера я советовалась с Ильичом, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии»[147].

«Сон Лазуркиной», как стали называть этот эпизод, впоследствии не раз подвергался осмеянию; вообще, эти события дали богатую пищу для советских остряков (вынужденное сожительство Ленина и Сталина в Мавзолее часто изображали как ссору соседей по коммуналке – ехидный намек на вечный для Москвы «квартирный вопрос»). Однако к совету призрака Ленина прислушались, и в ту же ночь забальзамированное тело Сталина вынесли из Мавзолея[148]. Гроб перезахоронили у Кремлевской стены прямо за Мавзолеем, обложив железобетонными плитами. В других городах сносили памятники Сталину[149] (в Ставрополе на защиту монумента вышла толпа, но его все равно демонтировали), а улицы, названные в его честь, переименовывали[150]. Пик Сталина стал Пиком Коммунизма. Даже Сталинград, место коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны в январе 1943 г., стал Волгоградом, несмотря на заметное недовольство местных жителей; при этом Сталинградская битва, как будто бы для того, чтобы окончательно всех запутать, сохранила свое прежнее название.

Но, может, и этого было недостаточно, чтобы изгнать призрак Сталина? Газета «Правда» опубликовала пламенное стихотворение Евтушенко «Наследники Сталина», в котором тот выражал опасение, что Сталин, хоть его и вынесли из Мавзолея и похоронили у Кремлевской стены, лишь «человек, притворившийся мертвым», подобно тому как некоторые из его наследников (в стихотворении они не названы) лишь делают вид, что отреклись от него:

В 1964 г., после Карибского кризиса, Хрущева настигла расплата: члены политбюро, сохранявшие приверженность принципу коллективного руководства, сместили его с поста. Переворот возглавил Брежнев – политик более предсказуемый и больше склонный к коллегиальной работе. На Западе отношение к Хрущеву было неоднозначным, но все сходились во мнении, что, частично отрекшись от сталинского наследия, он оказал Советскому Союзу огромную услугу. Корреспондент The New York Times Хедрик Смит, приехав в Москву, с удивлением обнаружил, что многие рядовые русские придерживались иного мнения. «Для меня стало открытием, – писал он, – что Сталин пользовался огромным авторитетом среди простых людей, а Хрущева многие считали грубияном и недотепой, почти лишенным достоинств; исключение составляли лишь либеральная интеллигенция и реабилитированные жертвы репрессий, которые непосредственно выиграли от его политики». Сталин, говорили Смиту, жесткой рукой поднял страну, выиграл войну, завоевал уважение всего мира, навел порядок и пресекал коррупцию среди чиновников. Хрущева же, напротив, считали шутом. «Нынешнее руководство не умеет себя поставить, – полагала тридцатилетняя жительница Ташкента. – При Сталине другие страны нас больше уважали и боялись»[152].

Хотя смещение Хрущева не было напрямую связано со сталинским вопросом, многие на Западе и в среде советской интеллигенции стали опасаться сворачивания десталинизации. В действительности же Брежнев стремился не столько повернуть этот процесс вспять, сколько сдерживать его; учитывая болезненность этой темы для партии, он предпочитал вообще ее не касаться[153]. Однако политбюро, во главе которого он стоял (поначалу на ленинский манер, как первый среди равных), было готово дать отпор «либеральной» интеллигенции и ее трактовке оттепели, которая предполагала ослабление цензуры и продолжение бурных дебатов хрущевского периода о советском обществе и сталинском наследии.

Такое ужесточение курса стало очевидным в феврале 1966 г., когда начался судебный процесс над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. Их судили за несанкционированную публикацию за рубежом сатирических произведений о Советском Союзе, в том числе повести Синявского «Суд идет». Интеллигенция вздрогнула, когда обоих приговорили к реальным лагерным срокам – к семи и к пяти годам соответственно. Поползли панические слухи, что на предстоящем XXIII съезде партии, первом под руководством Брежнева, Сталин будет полностью реабилитирован. Видные деятели науки, литературы и кино направили Брежневу петицию с настоятельным призывом не делать этого. В итоге никаких попыток реабилитации на съезде предпринято не было; судя по всему, ничего подобного и не планировалось[154].

Эпизодом, вернувшим всю эту историю в русло черной комедии, стал сенсационный побег на Запад дочери Сталина Светланы в 1967 г. Произошло это в Индии, где Светлана (после смерти отца взявшая фамилию матери – Аллилуева) произвела мировую сенсацию, когда, поддавшись порыву, обратилась за защитой в посольство США в Дели. Одной из причин побега она назвала суд над своим другом и бывшим возлюбленным Синявским. Однако подоплека ее поступка лежала глубже: пребывание в Москве, где никто не мог забыть, чья она дочь, стало для нее невыносимым, да и личная жизнь никак не складывалась. В частном порядке «дяди» из политбюро отнеслись к ее решению с неожиданным пониманием. Тем не менее побег Аллилуевой стал для США крупным пропагандистским успехом в холодной войне, хотя ее возвращение в Советский Союз в 1984 г., широко освещавшееся другой стороной, несколько омрачило этот триумф. (Когда же два года спустя она в третий раз передумала и снова уехала в Америку, пропагандисты с обеих сторон просто опустили руки.)

Побег Светланы в 1967 г. вновь заставил многих задуматься о Сталине, но на этот раз не столько как о политической фигуре, сколько как о живом человеке. Поэт и главный редактор «Нового мира» Александр Твардовский, который, будучи одним из главных критиков сталинизма, держал портрет Сталина у себя в кабинете на даче, вспомнил знаменитые слова, которыми Сталин в середине 1930-х гг. снял клеймо с него и других детей «классовых врагов»: «Сын за отца не отвечает». Но должен ли отец отвечать за сына (в случае с Василием Сталиным – опустившегося пьяницу) или за дочь (невозвращенку)? Набрасывая в дневнике варианты стихотворения на эту тему, Твардовский отметил, что к Сталину следует проявить толику сочувствия – хотя бы просто как к отцу[155].

Светлана перед фотографами и журналистами на многолюдной пресс-конференции в Нью-Йорке 25 апреля 1967 г., вскоре после своего побега

«Доктрина Брежнева»

Отношения между Брежневым и интеллигенцией ухудшились в 1968 г. после советского вторжения в Чехословакию. Это вторжение, ставшее повторением венгерских событий 1956 г., свергло реформаторское коммунистическое правительство Александра Дубчека (одним из членов которого, по стечению обстоятельств, был старый друг Горбачева Зденек Млынарж), причем поводов к такой реакции чехословацкие власти, судя по всему, давали куда меньше, чем Имре Надь и его соратники 12 годами ранее. Одновременно была провозглашена «доктрина Брежнева», официально закреплявшая уже сложившееся положение дел: любую страну советского блока, которая попытается перейти на сторону Запада, постигнет та же участь. После вторжения многие советские писатели подписали письма протеста против него, а потом оказались в черных списках и надолго лишились возможности публиковаться.

Реабилитации Сталина, которой так опасались, не произошло, хотя разрыв между властью и реформаторски настроенной интеллигенцией становился все глубже. Брежневское политбюро, памятуя, что для многих коммунистов Сталин оставался героем, относилось к нему с бо́льшим почтением, чем Хрущев. Однако дальше незначительных символических жестов дело не пошло. Когда в 1961 г. тело Сталина перезахоронили у Кремлевской стены, его могила была отмечена лишь скромной плитой с именем и датами жизни. Десять лет спустя там появился постамент, увенчанный бюстом Сталина работы скульптора Николая Томского. Надо отметить, что пространство около Кремлевской стены было местом почетного упокоения выдающихся советских деятелей[156]. Там были похоронены Сергей Киров и другие старые соратники Сталина по политбюро; со временем к ним предстояло присоединиться и самому Брежневу. (Хрущеву, умершему в 1971 г., в захоронении у Кремлевской стены было отказано, и ему пришлось довольствоваться местом на элитном Новодевичьем кладбище, где уже лежала жена Сталина, мать Светланы Надежда Аллилуева.)

Сны о Сталине

Призрак Сталина продолжал витать над Советским Союзом. Когда Светлана заговорила с главой Грузинской православной церкви о смерти отца, тот сказал ей: «Я вижу его часто во сне… и могу разговаривать с ним». Сталин снился многим, и они часто фиксировали эти сны в дневниках и мемуарах[157]. Поскольку «либералы» чаще, нежели «сталинисты», вели дневники и писали мемуары, известные нам сны обычно касаются террора. Александр Солженицын, прошедший путь от лагерей ГУЛАГа до головокружительной карьеры писателя, рассказавшего правду о сталинских преступлениях, в своем автобиографическом романе сделал Сталина одним из персонажей – старым, больным, патологически подозрительным человеком, мысленно перебирающим свои былые свершения[158]. В 1970-е гг. группки советских диссидентов, презирая официальные советские праздники и стремясь заставить брежневский режим соблюдать свои же законы, ежегодно собирались 5 марта – в годовщину смерти Сталина – и 5 декабря, в день принятия сталинской конституции[159]. Тема воскрешения Сталина, поднятая еще в 1960-е гг. Евгением Евтушенко, получила новое звучание в нашумевшем фильме Тенгиза Абуладзе «Покаяние» (1986), созданном в Грузии в годы горбачевских реформ. Там похожего на Сталина диктатора сперва хоронят как положено, но его тело снова и снова выкапывают те, кто считает его преступником, не заслуживающим мирной могилы, после чего сторонники хоронят его вновь – и так до тех пор, пока кто-то наконец не сбрасывает труп со скалы.

Затеянная Хрущевым десталинизация создала не только пространство для общественной дискуссии, но и новый политический расклад, который пережил оттепель: нескончаемое противостояние между «сталинистами» и «либералами». По мнению советского политического деятеля Георгия Арбатова, «на протяжении всей послесталинской эпохи» общество «было глубоко расколото именно по этим главным вопросам»[160]. Советские «либералы» выступали в этом споре с позиции морального превосходства. На Западе такие дискуссии тоже воспринимались как своего рода нравоучительная драма, в которой силы добра («либералы») противостояли силам зла («сталинистам»). Оба термина были заимствованы из западного лексикона и во внутренних советских дебатах могли использоваться лишь в уничижительном смысле, для дискредитации оппонента. В среде интеллигенции отношение к сталинизму было «своего рода лакмусовой бумажкой, проверкой отношения к жизни в целом», как сказал американскому журналисту Адаму Хохшильду один из его русских собеседников, когда в начале 1990-х гг. тот путешествовал по Советскому Союзу в поисках призрака Сталина. В понимании «либералов», отсюда следовало, порядочный ли ты человек, или вот-вот начнешь призывать к расстрелу своих врагов. С точки зрения «сталинистов», это была проверка на другое: патриот ли ты, гордящийся достижениями своей страны, или же «диссидент» (еще один западный термин!), по сути, выполняющий работу ЦРУ по подрыву родины изнутри[161].

Сталинизм как политический вопрос в эпоху Горбачева

Поскольку интеллигенция претендовала на моральное превосходство, в конце 1950-х и в 1960-е гг. поклонники Сталина зачастую предпочитали держать свое мнение при себе. Но со временем ситуация изменилась. К 1980-м, к ужасу «либералов», на политическую сцену вышло напористое просталинское лобби, члены которого с гордостью именовали себя «сталинистами», хотя и оставались пока скорее маргиналами[162]. В 1989 г., в разгар горбачевской перестройки, редактор журнала The New Yorker Дэвид Ремник еще встречал в Москве пламенных сторонников Сталина, посвятивших жизнь его реабилитации[163]. Сталинский вопрос не терял своей остроты и в тот период. Воодушевленные призывами Горбачева к гласности, писатели и историки снова ринулись в бой: к восторгу советских читателей, «из стола» почти ежедневно извлекались все новые разоблачения ГУЛАГа и коллективизации. Дудинцев и Евтушенко вновь вышли на авансцену, чтобы поднять старое знамя оттепели, словно и не было последних 30 лет. В своем выступлении в ноябре 1987 г. Горбачев заявил:

Иногда утверждают, что Сталин не знал о фактах беззакония. Документы, которыми мы располагаем, говорят, что это не так. Вина Сталина и его ближайшего окружения перед партией и народом за допущенные массовые репрессии и беззакония огромна и непростительна[164].

Достижения сталинских лет?

Однако для Горбачева десталинизация была вопросом второстепенным; основная работа по разоблачению злодеяний сталинской эпохи уже была проделана, и ему оставалось лишь покончить с несколькими вопросами, например реабилитировать Бухарина, оппонента Сталина в начале 1930-х гг. В политическом плане по-прежнему остро стоял лишь вопрос о том, были ли в сталинскую эпоху достижения, которыми советские граждане могли бы гордиться. Но Горбачев – который, в отличие от других советских лидеров, отождествлял себя с интеллигенцией и искал у нее поддержки – не хотел касаться этого вопроса по той же причине, что и Брежнев, хотя и с обратным знаком: тема была слишком болезненной для его сторонников. В ходе перестроечных дебатов случилось одно нашумевшее «просталинское» выступление: доселе никому не известная Нина Андреева, член партии с 1960-х гг., опубликовала статью, в которой обвинила Горбачева в отрицании советских достижений и предательстве социализма[165]. Это вызвало такую панику среди «либералов» в команде Горбачева, что политбюро пришлось приказать «Правде» напечатать опровержение – свидетельство того, что сталинский вопрос не терял своей остроты даже в тот момент, когда Советский Союз уже сползал к саморазрушению.

Вместо распавшегося в 1991 г. Советского Союза возникла Российская Федерация, которая при президенте Борисе Ельцине прошла через бурное десятилетие вестернизации и «дикого капитализма». Одним это десятилетие открыло невиданные возможности, но многих других оставило без опоры и в полной растерянности. Задача Владимира Путина, ставшего президентом РФ в 2000 г. с благословения Ельцина, состояла в том, чтобы восстановить порядок и возродить чувство национальной гордости и цели, утраченное за предыдущие 15 лет. Это означало, среди прочего, создание «удобного прошлого» – такого взгляда на российскую и советскую историю, который позволил бы современным россиянам почувствовать, что они и их страна достойны уважения. В одном из интервью 2000 г. Путин не без иронии назвал себя «без всякого преувеличения… успешным продуктом патриотического воспитания советского человека»[166]. Он, выходец из рабочей семьи, мечтавший сделать карьеру в КГБ, знал о сталинских репрессиях, но не испытывал к этой теме – да и к самому Сталину – особого интереса. В вечной советской битве между «сталинистами» и «либералами» он был равнодушным наблюдателем.

Взгляды Путина на советскую историю были такими же нетривиальными, как и его самоирония. В советских дебатах нормой всегда было одно из двух: либо тебе нравятся и Ленин, и Сталин («сталинистская» позиция), либо тебе нравится (или ты делаешь вид, что нравится) Ленин, но не нравится Сталин («либеральная» позиция). Путин же, напротив, симпатизировал Сталину, но не Ленину. По его мнению, Ленин был разрушителем государства: ленинская революция уничтожила Российскую империю, о которой Путин отзывался с некоторой симпатией[167]. Сталин же, напротив, был государственником – модернизатором, который осуществил индустриализацию, укрепил страну и сделал ее великой державой[168]. Разумеется, были и вещи, заслуживающие критики, – в 2007 г. президент Путин посетил Бутовский полигон, чтобы открыть памятник невинным жертвам сталинских репрессий, – но эти вопросы были второстепенными. Для Путина Сталин был прежде всего человеком, который привел Россию / Советский Союз к победе во Второй мировой войне.

При Путине школьные учебники истории переписали, чтобы представить достижения сталинской эпохи в более позитивном свете. Хотя Путин и проявлял интерес к этому процессу, сама потребность в переоценке исходила не только от президента, но в неменьшей степени и от российского общества. В первое постсоветское десятилетие, в период всеобщего увлечения Западом, отношение россиян к Сталину было прохладным: по данным опроса независимого «Левада-центра»[169], лишь 26% респондентов положительно оценивали сталинскую эпоху. Но к 2016 г. этот показатель вырос до 40% и продолжал расти. К 2019-му уже более половины опрошенных говорили, что Сталин вызывает у них уважение, восхищение или симпатию, и лишь 11% – что неприязнь или страх. Решение Московского государственного университета установить памятную доску Сталину одобрили 65% опрошенных всех возрастов и 77% молодежи (притом что большинство молодых, как показали другие опросы, почти ничего не знают о его преступлениях). К 2022 г., по данным государственного социологического агентства, Сталин вошел в тройку самых выдающихся деятелей в истории страны наряду с Петром I и глубоко почитаемым поэтом Александром Пушкиным (причем в опросе использовался широкий термин «россияне», обозначающий жителей Российского государства, а не более узкое этническое понятие «русские»)[170].

Путин и патриарх Алексий II на поминальной службе у памятника жертвам сталинских репрессий на полигоне в Бутове, 30 октября 2007 г.

Посмертная судьба Сталина в республиках

В бывших советских республиках, ставших независимыми государствами, посмертная судьба Сталина сложилась по-разному. На Украине он представал жестоким (русским) диктатором, который якобы устроил голод 1932–1933 гг. конкретно с целью уничтожения украинцев, как «геноцид», ставший основополагающим мифом новой нации[171]. В Грузии же, напротив, земляка по-прежнему до некоторой степени почитали. В Гори, как и в советское время, скромный дом, где родился Сталин, остается местом паломничества туристов, а большой музей Сталина повествует о его восхождении к вершинам власти. Правда, теперь повествование ведется в подчеркнуто нейтральном тоне, а рядом с гардеробом появился небольшой зал под названием «Российская оккупация Грузии», посвященный ГУЛАГу и другим преступлениям советской эпохи. С уходом старшего поколения доля грузин, положительно отзывающихся о Сталине, упала до трети. Возможно, они, подобно соседям-армянам, которые при слове «Россия» в первую очередь вспоминают Сталина, Путина и Кремль, начинают забывать о его грузинском происхождении[172]. Однако сниться людям он не перестал. Явление это настолько распространено по всему миру, что толкованию этих снов посвящена особая веб-страница. Однако, по-видимому, лишь в грузинской литературе персонажи видят Сталина во сне так часто, что это стало темой отдельной научной статьи.

В 2010-е гг. памятники Сталину и другие визуальные символы сталинизма стали предметом интереса для некоторых западных туристов – интереса в основном иронического, но не лишенного и своеобразного восхищения. Мода на сталинизм, возможно, была преходящей. Однако в западном кинематографе Сталин – а точнее, его смерть – неожиданно обрел новую жизнь как тема для комедии. Первым тут стал молодой австралийский режиссер Питер Данкан, снявший в 1996 г. фильм «Дети революции» (Children of the Revolution). Картина посвящена последней в жизни Сталина ночи: по сюжету, он вступает в интимную связь с молодой австралийской коммунисткой (в исполнении Джуди Дэвис), которая впоследствии рожает от него (а может, и не от него) ребенка. Маленков, Хрущев и Берия предстают в виде классического комедийного трио недотеп.

В 2017 г. британский режиссер Армандо Ианнуччи, известный своими телесатирами на американскую и британскую политику «Вице-президент» (Veep) и «Гуща событий» (The Thick of It), снял фильм «Смерть Сталина», в котором черный юмор переплетается с фарсом. В основу сценария лег французский графический роман Фабьена Нури и Тьерри Робена, вышедший в 2010 г. и обыгрывающий абсурдизм смерти на Ближней даче, как она описана в мемуарах Хрущева и Светланы. Для Нури, как и для Данкана, соратники Сталина – недотепы, которыми командует зловещий главарь Берия (его художник Тьерри Робен изобразил в неизменной черной шляпе-хомбурге). Роль шута-пьяницы отведена там сыну Сталина Василию, а скромно одетая Светлана лишь заламывает руки и льет слезы. Фильм Ианнуччи следует тому же шаблону, но со своей изюминкой: его недотепы – вылитые англичане. Члены политбюро у Ианнуччи – это жалкие британские олухи, говорящие с разными социальными и региональными акцентами. Ими помыкает и манипулирует злодей Берия, которого блестяще сыграл британский актер Саймон Рассел Бил, изобразивший своего героя как пустившегося во все тяжкие эскулапа с Харли-стрит, где традиционно сосредоточены основные частные клиники Лондона.

«Смерть Сталина» в России

Фильм Ианнуччи имел международный успех у критиков и в прокате (Барак Обама назвал его в 2018 г. одним из своих любимых фильмов того года). Однако в России его официально расценили как оскорбление величества – «недружественный акт со стороны британской интеллектуальной элиты», часть более широкой кампании по дискредитации не только Сталина, но и России. Российские политики наперебой осуждали этот «гнусный, отвратительный и оскорбительный» фильм, «пасквиль на историю нашей страны», очерняющий «память о наших гражданах, победивших фашизм»[173]. Министерство культуры отозвало разрешение на его прокат в России[174]. Общественное мнение разделилось примерно на три равные части: противников запрета, его сторонников и тех, кто не имел определенного мнения. Однако 58% заявили, что хотели бы посмотреть фильм, если бы им представилась такая возможность, – и действительно, по некоторым данным, к январю 2019 г. пользователи из России нелегально скачали его около полутора миллионов раз[175]. Некоторые бывшие советские республики Центральной Азии также запретили его, но в Грузии (политически расколотой между пророссийскими и проевропейскими силами) фильм вышел в прокат и получил неплохие отзывы. Во время визита в Тбилиси в 2023 г. Ианнуччи подтвердил подозрения российских цензоров, заявив журналистам, что «сегодняшняя Россия очень похожа на ту, что изображена в фильме "Смерть Сталина"», и сравнив Путина со Сталиным[176].

Маски правителей: Сталина, Путина и президента Белоруссии Александра Лукашенко. Уличная торговля в Санкт-Петербурге, июнь 2024 г.

Молодой коммунист держит флаг со Сталиным, готовясь возложить цветы на его могилу в ходе церемонии по случаю 71-й годовщины со дня его смерти. 5 марта 2024 г.