«Проклятый мальчишка, — думал Цанко. — Весь вечер будет таскаться за мной».

Мальчик стоял шагах в двадцати от него, в низком ракитнике, и его лохматая голова чернела на фоне зеленоватого вечернего неба. Он не ожидал, что Цанко оглянется, поэтому не успел спрятаться.

— Эй, ступай назад! — крикнул ему Цанко. — Не то пришибу!

Он нагнулся, нащупал на земле небольшой голыш и размахнулся. Камень, точно летучая мышь, бесшумно пролетел в полумраке и мягко упал на песок.

«Проклятый мальчишка, — снова подумал Цанко. — И чего это он, спрашивается, увязался за мной?»

Он поправил висящий за спиной мешок, в котором лежала снасть с наживкой, и сквозь ткань почувствовал, как шевелятся пиявки. Что делать? Возвращаться домой? Но до утра пиявки подохнут, а он провел все утро на болоте, чтобы наловить их. А после обеда долго возился с «гиримом», так местные рыболовы называют длинную веревку с множеством крючков.

Цанко заметил этого мальчишку еще днем — тот несколько раз прошел мимо их калитки и даже заглянул во двор, будто собирался сказать ему что-то, да так и не решился. А вечером, захватив мешок и направляясь напрямик к Осыму, Цанко увидел позади себя его худенькую фигурку — мальчик, стараясь остаться не замеченным, спешил за ним.

— Эй, слышь! — опять крикнул Цанко. — Зубки пересчитаю…

И ткнул себя кулаком в подбородок.

Но мальчишка будто не услышал угрозы. Как только Цанко повернулся и зашагал через ракитник, он снова поплелся следом за ним — молча, тихо, как собачонка.

Подошли к Синему берегу, где воды Осыма, утомленные нескончаемым бегом от быстрины к быстрине, замедляли свое течение и отдыхали, образовывая глубокий и тихий омут. На дне этого омута лежали сомы, и Цанко не хотел, чтобы кто-либо проведал, где находится его излюбленное место для ловли рыбы. Не будь здесь этого пацана, он бы сразу же установил поперек реки гирим и отправился домой. А наутро пришел бы с большим мешком за богатым уловом.

Но мальчик неотступно следовал за ним, точно он подцепил его на крючок и тянул за собой. Убедившись, что малыш не отстанет от него, Цанко остановился и решил подождать его. Тот тоже остановился — среди ив, как и прежде шагах в двадцати. Ведь кто его знает, может, рыбак погонится за ним!

— Иди сюда, — тихо позвал мальчика Цанко. — Не съем же тебя.

Но тот не сдвинулся с места.

— Ладно, не бойся, не трону, — примирительно сказал Цанко. — Иди сюда и скажи, чего тебе от меня надо.

Мальчик помешкал немного и робко подошел к нему. Он был низенький, босой, в бумажной рубашонке, заправленной в штанишки. Его густые волосы с жесткими лохмами походили в темноте на кудрявую папаху.

— Чего прицепился ко мне как репей? — спросил его Цанко. — Шпионишь за мной, а?

Мальчик ничего не ответил. Он только переступал с ноги на ногу.

— Ну чего молчишь? Говорить, что ли, не умеешь?

— Умею, — ответил мальчик; голос у него был сиплый, как у утенка.

— Вот молодец! — Цанко улыбнулся. — А я-то было подумал, что ты говорить не умеешь. В школу ходишь?

— Хожу. Во второй класс перешел.

— Ну ладно, пойдем, — подумав немного, сказал Цанко.

Они пошли к реке. Старший — впереди, младший — следом за ним. Низенькие ракиты протягивали к ним свои тонкие ветви, точно хотели поздороваться с ними за руку, а затем долго кланялись им вслед, провожая их шепотом листвы.

Мальчики вышли на песчаный берег. Поблизости была быстрина, и воды реки, пробегая над камнями, без устали тараторили, повторяя одно и то же: «Посмотрите, посмотрите на нас…» За быстриной начинался глубокий и тихий омут, в котором водились сомы.

Цанко снял с плеча мешок и вытащил гирим. Размотал его и еще раз проверил, хорошо ли насажены на крючки пиявки. Потом разыскал на берегу продолговатый камень и привязал к нему один конец веревки.

— Пиявки — лучшая наживка для сомов, — сказал он малышу и подал ему короткий колышек, к которому был привязан другой конец веревки. — Держи крепко. Я поплыву к другому берегу, чтобы натянуть гирим.

Он разделся и, поднимая высоко над головой продолговатый камень — чтобы не волочились по земле крючки с пиявками, вошел в реку. Миг спустя Цанко уже был по шею в воде, и малыш увидел, как он бесшумно поплыл к противоположному берегу. Голова его двигалась по темной глади воды точно черепаха, и во все стороны от нее пошли круги. Оставшемуся на берегу мальчику круглый омут почему-то напомнил огромный слоеный пирог.

Веревка натянулась, и мальчик чуть было не выпустил из рук колышек. Он присел на корточки и стал дожидаться рыболова. Комар пожужжал у него над ухом и улетел куда-то. Выползшие на холодный берег лягушки не прекращали своей оглушительной перебранки, словно им нужно было поделить между собой Осым и они никак не могли сделать этого. По-прежнему не умолкала быстрина.

Цанко вернулся к малышу, вбил колышек в воде в двух шагах от берега и начертил на песке какие-то знаки, чтобы наутро легче найти гирим.

Затем он оделся, и оба мальчика направились в село. Под ивами они обернулись и бросили последний взгляд на омут. Взметнулся над водой и с плеском ушел в глубину крупный усач. Во все стороны побежали круги, и омут снова стал напоминать собой слоеный пирог.

— Играет рыба, — заметил Цанко. — Завтра гирим не сможем вытащить — столько попадется рыбы!

— Здесь много сомов, — заметил малыш. — Покуда ты ставил гирим, я смотрел, как они играют.

— Это не сомы, — объяснил рыболов. — Сом лежит на дне, валяется в иле как поросенок.

— А разве бывают сомы величиной с поросенка? — с изумлением спросил малыш.

— Подумай только, что ты говоришь! Да кто их будет откармливать, чтоб они стали с поросенка. Я еще не слыхал про ферму для сомов.

Спустя несколько шагов он добавил:

— А насчет гирима — никому ни слова. Не то прибежит кто-нибудь еще ночью и вытащит его…

— Никому не скажу, — пообещал малыш.

Цанко снова вернулся к первоначальной теме разговора.

— И все же скажи, кто послал тебя следить за мной?

— Никто. Я сам.

— А откуда ты узнал, что я иду на рыбалку?

Мальчик ответил не сразу. Подумав немного, он сказал:

— Я всегда знаю, куда ты ходишь…

— Что?! — От удивления Цанко даже остановился. — Да разве я нанимал тебя в сторожа?

Малыш снова немного помялся, а затем сказал тихим голосом, точно доверяя какую-то тайну:

— Я, Цанко, хочу стать как ты…

Юный рыболов с удивлением посмотрел на него.

— И какой же я?

— Ты большой и все можешь… Папа всегда мне говорит: «Бери пример с Цанко. Он всюду первый. Будь как он…» Я хочу, чтобы ты научил меня играть на губной гармошке. Я хочу научиться выступать и на вечеринках.

— А где ты видел, как я выступаю? — спросил Цанко.

Мальчик оживился. Он шагал, повернувшись всем телом к рыболову, и спешил высказать все то, что долгое время таил в глубине своей детской души.

— Зимой, Цанко, ты был Левским, правда? — с волнением говорил он. — Левским, которого потом повесили… Прошу тебя, Цанко, научи меня выступать на вечеринках. Это трудно, а?

— Ладно, научу тебя, — ответил рыболов. — Вот начнутся занятия в школе, и мы станем разучивать новую пьеску. Тогда, может, и тебе дам маленькую роль.

Малыш схватил его за руку и от волнения не мог произнести ни слова.

— Я сделал себе деревянную саблю, как у тебя, — немного погодя вымолвил он.

Цанко положил руку на его худенькое плечо. Подумай только! может, этот малыш уже долго ходит за ним по пятам, а он только сегодня заметил его… Впрочем, всегда так бывает: старшие редко оборачиваются, чтобы посмотреть, кто идет за ними.

Цанко растрогался. Он чувствовал, как под тонкой бумажной рубашонкой бьется детское сердечко. Он видел, как этот ребенок старается делать шаги побольше, чтобы идти в ногу с ним. Ребенок, который хочет стать таким, как он.

Они подошли к дому малыша.

— Завтра, когда пойдешь за сомами, возьмешь меня с собой? — спросил малыш.

— Если хочешь, возьму, — ответил Цанко. — А сейчас ступай спать.

Малыш попрощался с ним и пулей влетел во двор. Цанко услышал, как он пробежал по вымощенной плитами дорожке к дому. А немного погодя в теплой августовской ночи послышались радостные звуки наивной песенки. И эта песенка была похожа на стрекот сверчка, изливающего в теплом мраке волнения своего сердца.

Зеленый автобус выполз на ровный участок дороги, и пассажиры прижали лбы к пыльным стеклам.

— Вот и ярмарка, — заметил один из них — крестьянин в большом, как каравай, голубом картузе.

— И цирк есть! — воскликнула сидевшая у него, на коленях девочка. — Вон та большая палатка — цирк, правда?

Крестьянин начал объяснять ей что-то, но пассажиры шумели, говорили все разом, и Стойка не расслышала, что он ей сказал про цирк. А спросить сидевшего рядом с ней отца она не решалась. Он был человеком замкнутым, любил больше слушать, чем говорить. Вот и сейчас, подавшись вперед сухощавым телом, он словно прислушивался к тому, что говорят другие. Мать ее была словоохотливой, но при посадке в автобус ее затолкали куда-то вперед, и она там и осталась.

Находясь во власти множества новых впечатлений, взбудораженная ревом мотора, запахом бензина и гомоном, Стойка с интересом смотрела в грязное окно, и от тряски ее косички, перевязанные красными нитками, подпрыгивали, точно маленькие рыбки.

Автобус съезжал по косогору к маленькому городу. Внизу, там, где извивается серебряная лента Осыма, пестрела осенняя ярмарка. Высокие тополя с пожелтевшей листвой ограждали просторный ток, на котором белела палатка цирка и крутилось несколько каруселей, напоминающих собой разноцветные грибы. А вокруг, под прозрачным пологом голубоватой дымки и желтой пыли, сновали люди.

— Много народу понаехало, — сказал крестьянин в картузе, обращаясь к отцу Стойки. — Большая в этом году ярмарка.

— Да, — утвердительно кивнул тот, — Страда уже прошла, и люди собираются, чтобы повидаться, повеселиться… На то и праздники.

Автобус просигналил у желтого щита, на котором было написано название города, и, разгоняя пешеходов, помчался по главной улице. Немного погодя он свернул на небольшую площадь.

— Стойка, сходим! — крикнула спереди мать девочки.

Отец взял Стойку за руку, и подталкиваемые другими пассажирами, они направились к выходу. На площади они облегченно вдохнули чистый воздух и привели в порядок свою одежду.

— Не отставай от нас, — тихо сказал отец дочери, и они втроем направились на ярмарку.

Улицы города были более оживленными чем в обычные базарные дни. Непрерывно тарахтели телеги, проезжали грузовики, которые везли на ярмарку принарядившихся людей. С нижнего конца города, оттуда, где желтели тополя, доносился разноголосый шум — там гремели репродукторы, раздавались выкрики продавцов, зазывающих покупателей.

Всей семьей они перекусили в закусочной и потом двинулись осматривать прилавки и лотки. Стойка, которой не терпелось поскорее все увидеть, то и дело забегала вперед, а затем останавливалась подождать родителей. Ее мать подолгу застаивалась перед лотками, на которых были разложены разнообразные ткани, и громко, как и все женщины, объясняла, что ей нравится и что бы она хотела купить себе.

«Мамочки, как медленно они идут! — думала Стойка и хмурилась. — Так и до вечера не дойдем до другого конца».

И зачем им останавливаться у каждого лотка. Будто материи и ботинок не видали! Есть они и в ихнем сельпо, а вот цирка и каруселей с лошадками и самолетиками в селе нет. Будь она одна, она бы уже обошла всю ярмарку!

В полдень они пообедали в небольшом ресторане, а затем отец сказал:

— Надо заглянуть к Дамяну. Он тут рядом живет — во втором переулке.

— Как раз малость отдохнем, — поддержала его мать. — Ноги у меня притомились.

Что касается Стойки, то ей, разумеется, не хотелось ходить по гостям. Она бы допоздна осталась на ярмарке. Но делать было нечего — в таких случаях родители обычно не спрашивают мнения детей.

Вскоре они уже отдыхали в гостиной кума Дамяна — просторной комнате с большим окном, завешенным длинной накрахмаленной тюлевой занавеской. Было тихо. Лишь где-то во дворе журчала текущая из крана вода и издали доносилось еле уловимое дыхание ярмарки.

«Как интересно там сейчас, — думала Стойка, пытаясь заснуть. — Крутятся карусели, в тирах стреляют, всюду снуют люди, и никто не заставляет их спать…»

Убедившись, что отец и мать уснули, она встала, вышла из комнаты и осторожно закрыла за собой дверь. В коридоре у порога пара сандалий поджидала свою хозяйку.

«Покуда они проснутся, я ворочусь».

Она выскочила на улицу и вприпрыжку, точно играя в классы, побежала на ярмарку.

Народу, должно быть, прибыло, потому что стало труднее пробираться в толпе, словно шла Стойка через чащу дремучего леса. Она проходила мимо лотков и тиров, мимо выставок сельскохозяйственных кооперативов, где белели огромные, величиной с бочонок, тыквы и возвышались стебли кукурузы высотой в два человеческих роста. А дальше крутилось огромное колесо — точь-в-точь как водоподъемное колесо. Оно с треском поднимало свои белые четырехугольные бадьи, опускало их вниз, чтобы захватить новых пассажиров, и снова, среди веселого гвалта и смеха, уносило их высоко в небо.

«Потом попрошу папу разрешить мне покататься на колесе, — подумала Стойка. — Наверно, страшно интересно посмотреть на ярмарку сверху!»

Тут внимание девочки привлекли крики лоточника.

— Свежие баранки! Свежие баранки!.. — кричал он во все горло, стоя у тележки и размахивая скалкой, на которую были нанизаны баранки с румяной корочкой.

У Стойки в кармане был целый лев, и за него продавец дал ей баранку, посыпанную семенами кунжута. Девочка впилась зубами в хрустящую корочку и пошла дальше.

Неподалеку от цирка, в боковой улочке Стойка обнаружила несколько лотков, где продавались колечки, дудочки и маленькие розовые часики с неподвижными, нарисованными стрелками и резинкой вместо ремешка. Под стеклом было разложено еще много всяких безделушек, и Стойка долю рассматривала их.

— Что ты хочешь купить, девочка? — вдруг услышала она у себя над ухом голос продавщицы — толстой, грудастой бабы с накрашенными губами и черными волосками над верхней губой.

— У меня нет денег, — робко ответила Стойка.

— Коли нет денег, нечего тут околачиваться, — прикрикнула на нее продавщица и мотнула головой, точно стараясь прогнать назойливую муху. Девочка поспешила отойти от лотка.

— Сюда! Сюда! — раздался над толпой звучный мужской голос и словно приманил девочку. — У Саздо-добряка каждый бьет наверняка! Только по леву за выстрел!..

Стойка протолкалась сквозь кучку зевак и увидела смуглого худого человека с лысой головой и тоненькими, точно нарисованными углем, усиками. В одной руке он держал ломоть лепешки с котлетой, а другой крутил какой-то круг величиной с колесо прялки. Рядом с ним на сундуке сидела и время от времени устало позевывала женщина с белокурыми завитыми волосами — наверно, его жена.

Прожевав очередной кусок, мужчина вытягивал шею и выкрикивал пронзительным голосом:

— Сюда, сюда! У Саздо-добряка каждый бьет наверняка!..

На столике перед кругом были разложены будильники, авторучки, пузатые флакончики с золотистыми духами и прочие мелочи. Двое мальчиков решили попытать свое счастье. Они выложили по леву и встали за пистолетом, укрепленным на столике напротив круга. Один из них робко нажал пальцем спуск. Раздался щелчок, из дула вылетела иголка с пушистым хвостиком и вонзилась в круг у одной из линий, которыми он был расчерчен и которые напоминали собой спицы колеса.

— Молодец! — крикнул улыбающийся Саздо. — Выиграл мальчонка телку и теленка! На, получай ластик. В школу ходишь, пригодится…

Второй мальчик получил перо. С недовольным видом он сунул его в карман и пошел восвояси. Затем стреляли еще двое-трое, но никому не достался более крупный выигрыш.

Девочка почувствовала, что Саздо наблюдает за ней, и поспешила удалиться. Через несколько шагов она уже позабыла о вертящемся круге и направилась к самолетикам. Но тут на ее плечо опустилась чья-то рука.

— Погоди, миленькая. Куда спешишь?

Она повернулась и увидела улыбающееся лицо человека с тоненькими, точно нарисованными углем, усиками. Ее обдал запах жареных на угле котлеток и лука.

— Хочешь попытать счастья, да? — спросил он и легонько потянул ее за собой. — Давай выстрели разок. Ничего с тебя не возьму.

Белокурая женщина уже не сидела на сундуке. Она стояла у круга и крутила его. У нее из-за спины выглядывало несколько пар любопытных глаз.

— А ну-ка дай пальчик, — говорил Саздо девочке. — Положи его сюда, вот так. А теперь нажми. Молодец!

Дрожа от волнения, Стойка услышала щелчок. Круг скрипнул и остановился. Пушистый хвостик воткнувшейся в него иголки еще продолжал трепетать.

Миг спустя Саздо вскочил на сундук. Помахивая сверкающим будильником, он кричал в маленький рупор:

— Сюда! Сюда! Выпал малышке большой выигрыш! За лев — будильник! Подходите и сами убедитесь!..

Он подождал, чтобы собралось побольше народу, а затем показал девочку, которой достался большой выигрыш, и торжественно у всех на глазах вручил ей блестящий будильник.

— Вот возьми и расти большая и умная.

Стойка взяла свой выигрыш и пошла через ярмарку к дому дяди Дамяна. Сердце ее билось радостно и быстро — в такт с тиканьем часов. Солнце играло на никелированном корпусе будильника, и он ярко светился, точно зажженный фонарь.

«Вот обрадуется мама, — думала Стойка. — Обнимет меня и скажет: «Какая ты у меня хозяюшка!» Дома мы поставим его на радиоприемник. Вечером я буду заводить его, а утром он будет меня будить своим звоном: «Вставай скорее, пора в школу…»

— Эй, девочка!

Кто-то звал ее, и она вздрогнула, словно пробудившись ото сна. Знакомая рука опустилась на ее плечо. Она повернулась: смуглое лицо, усики, нарисованные углем, тот же самый запах лука и котлеток.

— Полюбовалась, поиграла, да? — спросили тонкие синеватые губы. — А теперь отдай его мне.

Он выхватил у нее из рук будильник и сунул его под мышку. Солнечные блики угасли — словно кто-то задул фонарь; тиканье участилось, стало сердитым.

— Но, почему, дядя?.. Я ведь выиграла… — растерянно промолвила Стойка, но Саздо подтолкнул ее:

— Ступай, ступай домой. Мала еще и не понимаешь этих вещей. — И повернувшись, с будильником под мышкой, он исчез в толпе.

Девочка стояла, словно оцепенев. Потом она почувствовала, как глаза ее заволокло туманом. Судорожно всхлипывая, она заплакала.

Так и нашли ее родители — заплаканную, с мокрым личиком, словно не будильник вырвал у нее из рук этот человек, а само сердце.

Мать обняла ее и стала проклинать мошенника, обидевшего дочку. Отец молчал. Лишь по дороге к остановке автобуса он сказал, будто самому себе:

— Ярмарка. Да, так бывает на ярмарках… — Он хотел добавить, что порой и в жизни так бывает: придет счастье, и тут же чья-то грязная рука отнимет его. Потому что и жизнь похожа на ярмарку…

Хотел добавить, но так и не добавил.

Он был человеком молчаливым, да и девочка была еще слишком мала, чтобы понять его.

Шофер приоткрыл дверь и заглянул в дежурную.

— Сестра, я приехал за дедушкой Дойчо.

Рыжеволосая девушка отложила в сторону книгу, которую она читала.

— За кем вы приехали? — подойдя к двери, переспросила она.

— За дедушкой Дойчо. Он лежит в седьмой палате, у печки.

— Подождите минутку в коридоре. Я справлюсь у врача.

Сестра подошла к телефону. Шофер, закрыв дверь, отступил от нее. Со всех сторон на него веяло специфическим запахом больницы. Близился вечер, врачи уже сделали последний обход, и в отделении было тихо. По коридору прошел пожилой лысый санитар с большим животом. Он нес алюминиевые тарелки, и это напомнило шоферу, что скоро начнут раздавать ужин.

Шофер сел на белую скамью и стал ждать. Вскоре в глубине коридора показалась плотная фигура врача в белом халате.

— Это ты приехал за дедушкой Дойчо? — спросил врач.

Молодой человек встал.

— Да, — ответил он. — Я навестил его в среду. Тогда дедушка чувствовал себя хорошо. А сегодня после обеда вы сообщили в сельсовет, чтобы мы приехали за ним.

— Сообщили, — подтвердил врач, кивнув головой. — Ты кем ему будешь — сын, внук?

— Внук.

Привычным жестом врач снял висевший у него на шее фонендоскоп и начал сматывать резиновые трубки.

— Понимаешь, — сказал он и сунул фонендоскоп в карман халата, — вам нужно взять его домой. Что могли, то сделали. На чем ты приехал?

— На эмтеэсовском газике.

— Значит, ты шофер! — Врач оживился. — А я пока учусь на курсах. Осенью собираюсь купить машину…

Парню не хотелось говорить о машинах.

— Нельзя ли полечить его еще немножко. Может, выздоровеет, — тихо сказал он.

Лицо врача помрачнело.

— Как по-твоему, кому виднее — тебе или мне? Если говорю, что нужно выписать, значит нужно. Его болезнь неизлечима.

Он повернулся и зашагал по гладкому цементному полу коридора. Парень зашлепал в своих сандалиях следом за ним.

Врач думал: «Полечить его еще немножко! Зачем? Чтобы умер в больнице и повысился процент смертности…»

Шофер был молод, впервые имел дело с больными и не знал, что и между больницами ведется соревнование.

— Дедушка Дойчо, с тебя магарыч! — войдя в седьмую палату, громко сказал врач. — Внук приехал за тобой, на легковой машине.

На койке у печки приподнялась костлявая фигура старика. Шофер подошел к нему и взял его за руку.

— Как ты себя чувствуешь, дедушка?

— Ничего!.. Хорошо!.. — ответили вместо него больные, что лежали на соседних койках. Это были пожилые люди с землистыми, обросшими седой щетиной лицами. — Сегодня утром съел целую миску кислого молока.

Дедушка Дойчо подтвердил их слова кивком головы. От волнения он не мог произнести ни слова. В его мутно-зеленых, провалившихся под крутым желтым лбом глазах блестели скупые старческие слезы.

Он встал в своей залатанной пижаме, обошел больных, пожимая им руки.

— До свидания, до свидания. И выздоравливайте поскорее, — говорил он прерывающимся голосом.

Старики пожелали ему доброго пути.

Внук взял его под руку и повел в дежурку. Рыжеволосая сестра уже успела приготовить узелок с одеждой старика.

— Садись сюда, дедушка, — пригласила она больного и помогла ему как ребенку сесть на койку. — Давай снимем сейчас пижаму.

Она говорила с ним ласково, как мать, и, помогая ему раздеться, ничуть не стеснялась его старческой наготы. Старик натянул холщовую рубаху, суконные брюки и черную шерстяную фуфайку с заношенным воротником.

— Помоги ему обуться, — сказала сестра шоферу и поспешила к телефону, который в это время зазвонил.

Шофер присел на корточки и попытался обуть деда. Но грубые башмаки никак не налезали на отекшие ноги. Наконец, изрядно потрудившись, внук натянул деду башмаки на босу ногу и, посмотрев на часы, поторопил его:

— Поехали, дедушка, не то не доберемся засветло.

Рыжеволосая сестра проводила их до подъезда. Она принесла палку деда и подала ему ее уже в машине, пока шофер заводил мотор.

— В добрый путь, дедушка! — крикнула она им вслед, и шофер обернулся и с интересом взглянул на нее.

Машина катила по неровной мостовой, подпрыгивала, рычала на поворотах. Она спешила выбраться на черную асфальтированную дорогу, где можно помчаться во всю прыть.

Когда они проезжали мимо кондитерской, старику захотелось лимонада. Внук принес ему мокрую оранжевую бутылку, и дед отпил несколько глотков. Они захотели взять с собой бутылку, но продавец не разрешил: оказалось, что бутылки — дефицитный товар.

Старик заплатил за целую бутылку лимонада и поэтому силился осушить ее до капли.

— Довольно, дедушка, — остановил его внук. — Тебе нельзя столько жидкостей…

Мотор снова заурчал, и они поехали дальше. Обгоняли пешеходов, но никого не взяли в машину. Внук с каким-то остервенением нажимал на педаль акселератора, спешил как можно скорее приехать в село. Старик сидел, опершись на свою палку, и тряска машины досаждала ему. Он припомнил, как в детские годы катался верхом на буйволице, которая трясла не меньше этой машины, и попросил внука ехать помедленнее. Тот неохотно сбавил скорость.

Шум мотора стал более равномерным, и внук и дед смогли обменяться несколькими словами. Дед сердился, что врачи не захотели сделать ему операцию. Он заявил, что в Плевене врачи лучше, поэтому будет неплохо, если его отвезут туда. Внук пообещал, что после страды он выпросит у директора газик и отвезет его в Плевен. Директор — человек добрый, никогда не откажет, в особенности, если требуется помочь больному человеку.

Перевалили лесистый холм, по склонам которого вилась черная лента шоссе. С вершины открывался вид на долину, где среди тополей и зелени ютились села. По обеим берегам Осыма, следуя извилинам реки, тянулись заросли ивняка.

В вечерних сумерках быстро угасли и поблекли веселые и свежие краски. На равнине тут и там затрепетали огоньки — далекие и робкие, точно звезды, упавшие с неба.

У подножия холма, где был родничок, старик захотел сойти с машины. Внук помог ему устроиться на траве близ колоды. На дороге, точно покорная и кроткая скотинка, поджидала их притихшая машина.

Чтобы рассеять мрачные думы старика, внук начал рассказывать ему последние деревенские новости. Танко собирается строить дом. Из города приехал инженер и указал, где точно нужно строить. По плану придется уступить ему полтора метра от участка деда Дойчо.

Старик заерзал на траве.

— Как так уступить? — спросил он сиплым голосом.

Внук попытался спокойно объяснить ему, как обстоят дела. По плану там пройдет новая улица. Танко заходил к ним и просил уступить ему эту полоску земли. Не даром, он заплатит.

— Нет, этому не бывать! — отрезал старик и покачал головой.

— Но отец согласен, — возразил внук.

— Кто согласен?! — задетый за живое, крикнул старик. — Пока я жив…

— Не стоит нервничать, — постарался успокоить его внук. — Ради каких-то полутора метров. Они ему и по закону полагаются, а он пришел к нам, говорит: давайте по добру решим это дело.

— По закону полагается! По этим вашим законам у меня отобрали и нивы, и рощу… Все отобрали!..

Внук ничего не ответил. Он сидел и рвал травинки. Ему давно уже набили оскомину сетования деда. Опять придется слушать, как бабка купила этот участок.

И он не ошибся.

— Я не согласен, не уступлю, — заявил старик. — Твоя бабушка, царство ей небесное, выложила за него целую горсть золотых монет. Тогда я был на заработках…

Внук равнодушно выслушал деда.

— Что было, то было, — заметил он. — Нечего пятиться назад, как рак на быстрине. И без того участок пустует уже пять-шесть лет. Пусть построит себе дом человек. Не всю же жизнь жить ему по чужим домам.

Стемнело, и внук уже не видел выражения лица своего деда. Но по учащенному дыханию он понимал, что тот сердится.

Они молча сели в машину. Молодой подал старику палку, захлопнул дверцу и включил мотор. Лучи фар, точно огромные ножницы, резали черное полотно ночи.

«Упрямый человек, — думал внук, прислушиваясь к тяжелому дыханию деда. — Болезнь иссушила его, а все равно не сдается».

Машину тряхнуло на колдобине, и палка деда о шумом ударилась о сиденье. Внук повернул голову назад и увидел на фоне заднего окна тонкую, покачивающуюся фигуру старика.

— Еще немножко и будем дома, — сказал он. — Вот и Верхний луг.

Старик ничего не ответил.

«Обидел я его, — подумал внук. — Больные — капризные как дети».

Он энергично крутанул баранкой, и машина свернула на пыльный проселок. Немного погодя впереди вспыхнули и первые огоньки села.

Машина затормозила у больших ворот, чуть не ткнувшись в них. Внук, не выключая мотора, выскочил из кабины, навалился плечом на ворота и распахнул их. Введя машину во двор и выключив фары, он крикнул в сторону дома:

— Приехали!

Затем вышел из машины, открыл заднюю дверцу и подал руку старику.

— Приехали, дедушка. Выходи!

В темноте старик сидел, склонившись набок. Палка лежала у него в ногах. Учащенного дыхания больше не было слышно.

— Все мы — золотоискатели, — сказал крестьянин и воткнул лопату в кучу песка. — Таков я, хоть убей! Весь день жарюсь на солнце, потому что послезавтра двадцатое и моему молодцу нужно платить за квартиру. Нужно ему есть и пить. Ведь он сейчас сдает экзамены.

— Понимаю, понимаю, бай Тишо, — заметил тощий мужчина, что сидел на низком каменистом берегу. — Сам был студентом и знаю, что такое, когда денег нет…

— А коли знаешь, так отвяжись от меня! Надоело гнуть спину за пятерку в день… Нужда привела меня сюда. Вот, дай бог, будут и у тебя два сына учиться, тогда узнаешь, что такое двадцатое число.

Крестьянин говорил и вытирал свои коротко подстриженные волосы выцветшим полотенцем. Его плечи и спина, опаленные июньским солнцем, казались выкованными из меди. Он был в одних парусиновых брюках, державшихся на ветхих, побелевших от соленого пота подтяжках, которые то и дело сползали в сторону, обнажая полоски белой, не тронутой солнцем кожи.

Тощий мужчина сидел на берегу и перебрасывал из руки в руку мелкие камешки. Он был в широкополой соломенной шляпе, которая затеняла его лицо.

Из-за куч песка, возвышавшихся у реки точно палатки, вышли двое товарищей Тишо. — Митак и его брат.

— Эй, начальник! — крикнул Митак. — Не пора ли обедать?

Тишо посмотрел на свою тень, съежившуюся у него под ногами, потом, прищурив глаза, глянул на солнце.

— Пора, — сказал он. — Ты, Митак, возьми флягу и сбегай-ка за холодной водицей, а мы с твоим братом тем временем приготовим салат.

Тишо поправил подтяжки, щелкнув ими по голой груди, взял синюю куртку, которая висела на кусте, и неторопливо направился к Осыму. Его босые ноги оставляли на песке глубокие следы.

Человек в соломенной шляпе тоже встал и лениво потянулся. Он был в шортах из плащевой ткани. Его ноги, обросшие вьющимися коричневатыми волосиками были сухими, жилистыми как у спортсмена. Он подождал, пока Тишо помоется в реке, а затем они вместе побрели к вербам, в тень.

— Не понимаю, чего ты упираешься, — сказал он Тишо, пока они шли. — Люди говорят: «Тишо наверняка наведет порядок», и надеются, что ты вернешься, а ты упираешься…

Тишо снял с сучка вербы свою торбу и раскрыл ее. Выкладывая перед собой эмалированную миску, солонку и хлеб, завернутый в синюю салфетку, он заметил:

— Ничего не поделаешь, товарищ агроном. Вот на эти руки рассчитывают студент и гимназист…

Он положил на салфетку хлеб и нож и показал свои ладони: широкие, распухшие, с желтыми мозолями, похожими на застывшие капли жира.

— Да, ничего не поделаешь, — повторил он. — Мне и самому бы хотелось остаться в селе, спать на перине, а не на нарах в бараках…

— Вот именно! — оживился агроном. — Доверим тебе корморезку. Дело это знаешь, легко справишься.

Подошли братья со своими сумками. Они, должно быть, тоже помылись в реке, потому что волосы их были мокрыми и казались более темными.

— Присаживайтесь, — пригласил их Тишо. — И давайте помидоры.

Он начал резать помидоры в миску, и движения его толстых пальцев были уверенными, как у человека, которому не впервые приходится готовить себе пищу. Он посыпал тонко нарезанные ломтики солью с красным перцем и размешивал их ножом.

Братья уселись на траве и разложили перед собой свою еду.

— Играет сегодня рыба у плотины, — заметил Митак. — Был бы сачок, целый мешок бы наловил…

— Так бы ты и наловил, — усмехнулся его брат. — А про того, с ружьем, что подстерегает в ракитнике таких рыболовов как ты, небось, забыл?

Старшему брату было лет под сорок. Белокурый, светлоглазый, с редкими зубами, он малость заикался, и кадык его смешно подпрыгивал под морщинистой кожей.

— Наплевать мне на сторожа, — заявил Митак. — Пусть хоть с двумя ружьями стережет. Беда в том, что сачка-то нет.

Они принялись жевать черствый хлеб с помидорами.

Агроном сидел в сторонке. Он смотрел на реку и грыз стебелек травы.

— Подсаживайся к нам, перекусим, — пригласил его Тишо.

Агроном отказался — мол, пообедал, прежде чем прийти сюда.

— Не обедать я приехал, — подхватил он прерванный разговор. — Вот о чем я хочу спросить: неужели деньги для тебя самое важное?

— Знал я, что ты это скажешь, — прожевав очередной кусок хлеба, ответил крестьянин. — И на собрании то же самое скажете: «Он, мол, только ради денег работает». Но сам посуди, кто сегодня работает не ради денег? Назови мне хоть одного такого человека.

Агроном вырвал пучок травы. Он уставился на песок и молчал. Тихо плескались воды Осыма. Над раскаленной землей трепетала серебристая дымка. По ту сторону реки, у плотины, в грязи лежало стадо буйволов.

— Попрекаешь меня, что работаю ради денег. Деньги! Заставили нас бояться самого этого слова. А куда ни сунься, всюду они нужны.

— При коммунизме не будет денег, — заметил Митак. — Прошлым вечером говорили об этом по радио.

— Тем лучше, — сказал Тишо. — Но пока что без денег жить нельзя. Все это знают, да вот кое-кто боится признать.

— Деньги не самое главное, — возразил агроном.

Крестьянин лукаво улыбнулся.

— Правду говоришь, — подтвердил он. — Но скажи мне, положа руку на сердце, зачем приехал в село. Сам-то ты городской и ежели бы все загодя не подсчитал, не видать бы нам тебя здесь. Приехал, стало быть, потому что выгодно. Тысяча двести трудодней в год и по пять сотен каждый месяц. Поработаешь года два — вот и машина. И не серчай, что правду говорю.

Лицо агронома вспыхнуло, его маленькие глазки, скрытые под широкими полями шляпы, растерянно замигали, соломка выпала у него изо рта. Он повернулся к Тишо и попытался опровергнуть его слова.

— Я же учился… По целым дням на ногах, минуты покоя не знаю…

— Значит, кто на кого учился, так что ли? — заметил крестьянин и, почувствовав, что поставил своего собеседника в неловкое положение, рассмеялся. Товарищи Тишо тоже засмеялись.

Агроном снял шляпу. У него на лице выступили капельки пота. Он принялся говорить о том, какую пользу приносят сельскому хозяйству образованные люди и как не умеют их ценить.

Тишо, продолжая есть, терпеливо слушал его.

— Ладно, — сказал он, когда агроном окончил свою защитительную речь. — Не будем говорить о тебе. Как вижу, тебе это неприятно. Но вот взять Златана — председателя. У него тоже тысяча двести трудодней в год и два оклада — от кооператива и от околийского комитета, где он работал раньше…

— Эх, зависть людская! — горько заметил агроном. — И любим же мы, болгары, завидовать!

Тишо помрачнел, перестал есть.

— Это не зависть. Коли дают, бери… радуйся. Я о другом. Прошлой осенью было у нас собрание. Встал Златан и говорит: «Положение, мол, очень серьезное. У нас большой перерасход трудодней, и оплата трудодня будет очень низкой. Так что, говорит, давайте урежем трудодни. Добровольно, кто сколько хочет». А народ-то наш очень верит таким словам. Ну и урезали мы каждый по сотне трудодней.

— Верно, по сотне, — подтвердил Митак. Покончив с обедом, он лежал на траве, подложив себе под голову торбу. — У нас с женой было пятьсот восемьдесят трудодней. Урезали сто — осталось четыреста восемьдесят.

— Сто трудодней, — продолжал Тишо, — стало быть, три месяца работали задаром. Ну и хрен с ними, с этими трудоднями, раз для нашего же добра. Однако после проведали, что это не коснулось председателя и других членов правления. Они ничего не потеряли. Вот я и спрашиваю тебя: так ли нужно поступать? Будь он настоящий человек, первым бы урезал свои трудодни, а не прикидывался бы дураком…

— Упрямый ты человек, — сказал агроном и встал. — Не договориться нам.

— Таков уж я. Сказал ведь давеча: все мы золотоискатели, стало быть, и я тоже.

— Выходит, что по-твоему, все люди — материалисты, шкурники. А я бывал и в других кооперативах. Какие есть руководители!

— Верю, что есть, но у нас их нету. Поэтому-то и ушли мы из села и жаримся здесь на песке. Завод хорошо платит. Погрузишь пару грузовиков, вот и получай за пять трудодней.

— Ну что ж, в таком случае я поеду, — сказал агроном и махнул рукой на прощанье. Он вытащил из кустов велосипед, вывел его на дорогу, укатанную автомобилями, сел на него и поехал. Его соломенная шляпа запорхала точно большая желтая бабочка среди зелени ив и вскоре скрылась из виду.

— Здорово ты ему все высказал, начальник, — заметил Митак. — Неприятно ему стало.

— Не вздумал бы он сейчас поехать в милицию и заявить, что ты наговариваешь против власти, — озабоченно сказал его брат.

— Как бы не так! — буркнул Тишо и, встав, шагнул к дереву, чтобы повесить свою торбу. — Неужто эта власть его вотчина? Не тревожься, мы тоже кое-что сделали для нее.

Он повесил торбу на сучок, взял флягу и, вытерев рот ладонью, долго пил большими глотками. Светлые струйки стекали у него по подбородку и падали на его босые ноги.

— Поднимайтесь, пора, — сказал Тишо. — Скоро придут грузовики.

И они втроем побрели к Осыму, где желтели кучи песка и поджидали их лопаты с отполированными ручками.

Этот поезд проходил поздно вечером, когда села уже засыпали и единственно воды Осыма, поглощенные вечными спорами и перебранками на быстринах, продолжали бодрствовать.

Паровоз тащил за собой вагоны в ночной темноте и устало вздыхал на станциях и полустанках. Его фары — две внизу, а одна лобовая наверху — излучали пучки желтоватого света и, отгоняя в стороны мрак, освещали белые камни вдоль насыпи, по которой тянулись бесконечной лестницей рельсы. Старенькие вагоны с маленькими грязными окнами громыхали, лязгали буферами и с каким-то неистовым остервенением тянули друг друга на поворотах, точно стремясь разорвать железные сцепки, которые заставляли их бежать по скучному стальному пути. Потревоженные грохотом шпалы прижимались к щебенке; под напором ветра, бегущего навстречу этой веренице из железа и жести, ведомой паровозом с желтыми глазами, трепетали вдоль железнодорожного полотна травы и кустарники. Затем грохот отдалялся, воцарялось прежнее спокойствие и лишь еле ощутимое вздрагивание земли да далекий красный огонек последнего вагона напоминали, что только что прошел поезд…

Костадин много раз ездил этим поездом, и все звуки и огоньки, порождаемые его проходом, были ему хорошо известны. Уже покидая высокую Горанскую станцию и устремляясь вниз по склону, паровоз оглашал своим пыхтеньем всю долину. По этому пыхтенью некоторые люди предсказывали погоду — когда погода менялась, оно слышалось очень близко и ясно.

Вот и в эту ночь, сидя на скамейке на полустанке, Костадин прислушивался, стараясь уловить отдаленный грохот, возвещающий о приходе поезда. Время от времени раздавалось какое-то потрескивание, и ему все казалось, что идет поезд. Но вокруг стояла плотная и непроглядная тьма, и спустя некоторое время молодой человек подумал, что это потрескивают рельсы, отдавая холодной ночи накопленную днем теплоту.

Костадин старался думать об этих вещах — о рельсах, о двух старых липах, шелестящих над ним поредевшей листвой, о поезде, который запаздывал. При каждом звуке он настораживался и прислушивался: не шаги ли это, немного тяжеловатые, но твердые; шаги, которых он словно начал бояться.

Она могла побежать за ним. Если ночь покажется ей очень темной, она возьмет с собой и старуху. Но он знал, что это случится чуть позже, когда пройдет злость…

На маленьком полустанке не было других пассажиров. Не видно было и хромого сторожа — бывшего сцепщика, которого после увечья перевели сюда на работу, чтобы дать ему возможность дослужить до пенсии. Наверное, он дремал в своей комнатушке, потому что в шкафу сигнальный аппарат два раза глухо щелкнул, точно хлопнул крыльями петух, но никто не подошел к нему. У сводчатого входа спокойно светила лампочка на длинном шнуре, и Костадин, подняв руку к свету, взглянул на часы — через десять минут должен был прийти поезд.

В шкафу снова что-то зашумело, закрутилось какое-то колесо, и звонок, укрепленный под стрехой, прозвонил. Поезд покидал Горанскую станцию. Миг спустя Костадин уже слышал, как он часто-часто пыхтит, сползая под уклон.

Сторож открыл окошко в комнате ожидания, но никто не купил билета. Поскрипывая своей деревяшкой, он вышел на платформу. Под мышкой он нес два флажка, свернутых трубочкой и засунутых в брезентовый чехол. Заметив на скамейке единственного пассажира, сторож уже готовился обругать его, что тот мешкает с покупкой билета, но пассажир повернулся и сторож узнал его.

— Что, Коста, в ночной смене или с планом зашились? — спросил он.

Костадин с облегчением подумал, что инвалид сам дает ему возможность увернуться от прямого ответа. Ему не хотелось посвящать посторонних людей в свои домашние неприятности.

— С планом зашились, — ответил он. — Сам знаешь, что творится в конце месяца. Попросили нас приехать сегодня пораньше.

У железнодорожника, должно быть, были какие-то личные счеты с плановостью в работе, потому что он тут же оживился и рассказал, что и на промкомбинате, где работает его брат, дела идут не лучше. В конце месяца не знают ни субботы, ни воскресенья, штурмуют, а затем по целым дням бьют баклуши — нет материалов на следующий месяц.

Костадин старался не слушать его. В селе инвалида знали как своенравного и вспыльчивого человека, с которым никогда спокойно не побеседуешь. Всегда он недовольствовал, кого-то ругал, и люди старались не перечить ему — пусть отведет душу, авось полегчает.

И на этот раз, возможно, он долго бы еще негодовал против всяких планов, но тут подошел поезд. Костадин подождал, пока он остановится, и вскочил на подножку первого вагона.

— Готово? — спросил чей-то голос в начале состава.

— Готово! — ответил сторож и поднял чехол с флажками.

После грохота металла на несколько мгновений воцарилась тишина. Было слышно, как из какого-то крана паровоза со свистом выходит пар, как разговаривают между собой машинист и кочегар. Затем вагоны вздрогнули, и поезд тронулся.

Костадин встал в коридоре у окна. Из ближайшего купе доносились голоса, там кто-то играл в карты.

Полустанок проплыл мимо окна, и позади в темноте остались хромой сторож, обе старые липы, между которыми светила лампа, подвешенная на длинном шнуре, и маленькая платформа, покрытая щебнем.

Цеца не пришла. Это одновременно и радовало, и тревожило Костадина. Они избежали перебранки в присутствии сторожа, однако многие вещи остались невысказанными, невыясненными. Возможно что она и не хотела выяснять их. В противном случае она бы пришла.

Поезд, набирая скорость, мчался по равнине. Свет из окошек падал на поросшие травой канавки, и от скорой езды сливался в сплошную светлую ленту. В этой ленте мелькали лужи, оставшиеся после недавнего дождя, деревья с побеленными известкой стволами, какой-то канал, подползший как уж под полотно железной дороги.

Костадин смотрел в окно невидящими глазами. Все, что мелькало перед его взором, было ему хорошо знакомо. Уже много лет он ездит по этой линии и по каждому дереву, по каждому холму или мосту может безошибочно определить, как далеко осталось позади село.

Вот поезд подходит к огородам Маревского кооператива. Уже осень, и урожай давно убран. Остались только стручки тронутого инеем перца да синеет на грядках капуста.

Если сойти здесь с поезда и перебраться через канаву между грядками, тропинка выведет его на шоссе. А дальше это же шоссе сворачивает в сторону лугов и проходит мимо их дома. Мимо дома его жены.

Весь двор утопает сейчас в густом осеннем мраке. Весь дом спит, не слышно ни звука. Только в свинарнике посапывает боров. Под навесом лежит буйволица. Если человек не знает, что она там лежит, спокойно может налететь на нее — настолько сливается ее черная туша с непроглядным мраком.

На верхнем этаже их комната. Туда ведут двенадцать ступеней. Он не раз считал их в те холостяцкие ночи, когда, охваченный сладостным трепетом, одурманенный страстью, осмеливался не только войти в темный двор, но и подняться наверх, к ней… Старики спали в другой части дома, в маленькой полуподвальной комнатке. Собака тоже не тревожила его — с тех пор как он сблизился с Цецой, она куда-то пропала.

Он купил себе сандалии на резиновой подошве и, проходя через двор, а затем поднимаясь по лестнице, сам наслаждался своими бесшумными, кошачьими шагами. Только наружная стеклянная дверь слегка дребезжала у него за спиной. Внутренняя же была хорошо смазана и открывалась совершенно бесшумно.

Войдя в девичью комнату, застланную мягкими половиками, Костадин останавливался и прислушивался к знакомому дыханию, идущему из темного угла. Его глаза, привыкшие к темноте, различали под складками одеяла холмики грудей, изгибы женского тела и чернеющие на подушке волосы. Он робко подходил к постели и не знал, как разбудить любимую, чтобы не нарушить царящую в комнате мягкую тишину, чтобы не испугать ее. Рука его первой преодолевала смущение. Под одеялом она скользила по теплому плечу и пробиралась к глубокому декольте ночной рубашки.

От прикосновения его руки Цеца сразу же просыпалась и, узнав его, прижималась к нему в бурном порыве, точно она всю ночь ждала его и лишь притворялась спящей.

Но опьянение ее длилось недолго, и вскоре она начинала хмуриться. Почему он опять пришел, не боится ли, что его увидят соседи, о ней пойдут всякие сплетни и пересуды, а она вовсе не желает попадать на зубок соседям.

На рассвете он незаметно уходил от нее с чувством легкого разочарования и зарекался, что нога его не ступит больше в этот дом. Но наступала ночь, и воспоминания предыдущей ночи подавляли его гордость, заставляли его снова идти в темный двор, к стеклянной двери. Дверь эта не запиралась на ключ. За ней были комната, мягкие половики, угол, из которого доносилось дыхание, виднелись теплое плечо и оба холмика под одеялом. И он входил…

Дверь вагона с треском закрылась, по коридору пробежала струя холодного воздуха. Появилась кондукторша — полненькая, невысокая женщина с черными, сросшимися на переносице бровями. Она была опрятно одета, хороша собой, говорила приятным плотным голосом, но куда ей равняться с Цецой!

— Повезло тебе, брат! — сказал ему на свадьбе один из его новых родственников. — Ты сорвал самое красивое яблоко в нашем саду… В селе такая женщина рождается раз в пятьдесят лет. Говорят, что и ее прабабушка была красавицей. Мазали ей сажей лицо, чтобы не бросалась в глаза туркам…

Костадин, польщенный этими словами, улыбался. Повезло ему. Он, сирота, женился на единственной дочери зажиточного односельчанина Трифона Боева, на красавице Цеце, за которой ухаживали и парни из соседних сел. Друзья подтрунивали над ним, говорили, что нелегко жить примаком, но он не обижался, был доволен своим выбором. Правда, он видел некоторые шероховатости характера Цены, но старался не думать о них. После стольких скитаний по городам, общежитиям и холостяцким квартирам он впервые мог подумать о спокойной, оседлой жизни, о семье.

В купе вспыхнула ссора. Прогромыхав как вагонетка, по рельсам скользнула дверь. Из купе выскочил молодой человек и, одевая короткий плащ, крикнул хриплым голосом:

— Нет, нет! Играйте сами! Вы — мошенники! Я больше не хочу…

— Иди сюда, болван! — кто-то крикнул ему вслед — Партию срываешь.

Закуривая дрожащими от волнения руками сигарету, вышедший заявил, что впервые ему приходится играть с такими жуликами. Он видел на своем веку много мошенников, но таких, как те, что сидят в купе, вряд ли сыщешь и в царстве шулеров — Монте-Карло.

Этот человек, с виду лет тридцати, с худощавым, гладко выбритым лицом, был в черном похожем на кепку берете с маленьким, смешно торчащим, точно громоотвод, хвостиком.

Костадину стало холодно, и он поднял воротник своего плаща. Человек в берете, который, казалось, только в этот момент заметил его, подошел к нему и предложил поиграть вместо него в карты — разумеется, если Костадин хочет.

— Но должен предупредить, — сказал он, — что это — настоящие шулеры. Перемигиваются, подсказывают. Просто нельзя с ними играть…

Компания в купе быстро позабыла о картах и принялась горланить песни. Один из парней сильно хлопал рукой по чемодану, который еще минуту назад служил им столиком.

— Холостежь! — заметил мужчина в берете, немного успокоившись. — Им море по колено. Но посмотрим, что они будут делать, когда обзаведутся семьей. Небось, другую песню запоют.

Холостяки и знать не хотели, что их ожидает в будущем. Они драли глотки, потому что были одни в купе, потому что и это купе, и вагон, и весь этот поезд, который проходил в полночь, принадлежали сейчас им.

Еще недавно так же пел и так же играл в карты на коричневом фибровом чемодане и Костадин, но это время прошло, канули в прошлое прежние беззаботные дни и прежние друзья. Костадин все чаще думал, что спокойное пристанище, о котором он мечтал, оказалось не таким спокойным, что хорошее яблоко, которое он сорвал в саду Боевых, хорошо только с виду.

Опьянение, которым была охвачена когда-то влюбленная Цеца, таяло изо дня в день, жена его изменилась, избаловалась, стала более капризной.

— Конец яйцам! — заявила она ему через несколько недель после свадьбы. — У меня есть муж, и пусть он позаботится обо мне. Надоело мне заниматься вонючими болтунами…

Он попытался убедить ее, что именно в этот момент не следовало бы оставлять работу на инкубаторной станции. Работа у нее не тяжелая, люди ее уважают, а дома она целыми днями будет сидеть без дела и скучать.

— Что ты за мужчина! — засмеялась она, и он впервые уловил в ее голосе неприятные нотки. — Возьмешь меня с собой в город… Разве я не гожусь в горожанки?

Она смеялась задорно, на первый взгляд даже добродушно, обнажая крепкие белые зубы, и ее упругая, высокая грудь так и рвалась наружу из оранжевой блузки.

Он не стал спорить. Подумал, что, может быть, она и в самом деле устала, так пусть отдохнет недельку-другую, а потом сама попросится на работу.

Но прошла весна, прошло и лето, а Цеца даже и не вспоминала о работе. По целым дням она сидела на скамеечке вместе со старухами и вышивала наволочки и салфетки, а вечером шла на полустанок встречать поезд. Костадин, отстояв свою смену у котлов, возвращался домой немного усталый, а она ждала его стройная, нетерпеливая, всегда в свежем платье, а глаза ее, в которых сквозило желание, ощупывали его с ног до головы.

— Много времени уходит у тебя на эти поезда, — говорила она, прижимаясь к нему, пока они шли домой. — Еле дождалась тебя. Как бы я хотела, чтобы ты был всегда со мной?

— Эх, ты… — пытался шутить он. — Думаешь только о любви, но нужно еще и на жизнь зарабатывать. Есть-то ведь надо.

— Не хочу я есть! — отвечала она и сжимала его пальцы. — Тебя хочу!

И действительно дома она не придавала большого значения еде. Поужинав на скорую руку и не смущаясь стариков, она брала его за руку и заявила, что ей жутко хочется спать.

— Я более страстная чем ты, — говорила она немного погодя, когда они уже лежали в постели, и нежно поглаживала рукой свое тело. — А тебе, кажется, я уже надоела. Это правда, да?

Он что-то мямлил, нерешительно возражал, что все это — глупости, почерпнутые из пошленьких книжек, что о таких вещах неприлично постоянно говорить. Лучше пусть все идет своим чередом, как установила природа.

— Боже мой! — восклицала она. — И это называется мужчиной! Горе-философ — вот кто ты. Ну взгляни на меня. Была бы я чужой бабой, всю бы меня измусолил. Все вы, мужики, такие. Всегда на чужое добро заритесь.

В ее характере было что-то непокладистое, сварливое, и чтобы не вступать в спор, Костадину приходилось молчать и уступать.

Это продолжалось до сегодняшнего вечера, когда его отступление вылилось в настоящее бегство.

Как обычно, он приехал вечерним поездом. Осенние дни становились все короче, смеркалось рано. Когда он открыл калитку, во дворе уже было темно. Кто-то рубил хворост на колоде и недовольно ворчал. По энергичным ударам топора он понял, что это она, и пошел помочь ей.

— Где это ты пропадал до сих пор? — набросилась она на него, и ее глаза сверкнули в мраке.

— Нигде, — ответил он. — С поезда — прямо домой.

— Нет, нет! — сердито заявила она. — Этого больше нельзя терпеть. Есть у меня муж или нет? Самой приходится мужскими делами заниматься, да еще в такую темень.

Ссора продолжилась и за ужином, затихла на некоторое время в спальне, а затем вспыхнула снова.

— До каких пор я буду мучиться здесь, — всхлипывая, причитала молодая женщина. — Неужели я хуже всех в этом проклятом селе… Чем я хуже Марийки Шаровой, а ведь она-то живет в городе… Скажи, скажи: чем я хуже Марийки Шаровой, этой костлявой кобылы?

Костадин, едва сдерживая гнев, старался успокоить ее, но она не слушала его и стояла на своем:

— Найдешь квартиру! Завтра же найдешь квартиру и переедем в город.

Он объяснял ей, как трудно найти в городе квартиру. Люди теснятся даже в бараках. Из сел постоянно приезжают крестьяне, они покидают свои хорошие дома, поселяются где попало, а их детям даже поиграть негде. Как они будут жить там, особенно если у них родится ребенок? Этот вопрос нужно хорошо обдумать, прежде чем сделать непоправимый шаг.

— Я думала об этом. Мама приедет и будет ходить за ребенком. Она согласна. А когда отниму его от груди, мы пошлем его с мамой в деревню и они будут жить там до тех пор, пока ребенок не пойдет в школу. Теперь все так делают, не мы первые…

— Но объясни мне: чего нам здесь не хватает? — Костадин кипел. Он понял, что жена и теща уже решили этот вопрос у него за спиной. — Кое у кого могут быть серьезные причины покинуть село, но нам-то чего здесь недостает? Завод в двенадцати километрах. Шесть поездов в день… Я читал, что в больших городах люди живут в тридцати-сорока километрах от места работы и регулярно ездят на работу поездом. А ведь наш-то завод всего в двенадцати километрах.

— Оставь ты эти разговорчики, в городе другая жизнь!

— Какая другая жизнь? И там люди работают как и здесь. В магазинах продается то же, что и в нашем сельпо. Кино у нас есть. А если хочется пойти в ресторан или потанцевать, что нам стоит сесть на поезд и за полчаса мы там…

— Вот оно что! — Она со злостью посмотрела на него. — Теперь, сударек, мне все ясно. Не хочешь взять меня в город, чтобы я не срамила тебя. Я — простушка, деревенщина, не то, что твои горожаночки в коротких юбках…

Она уткнулась лицом в подушку и зарыдала.

Костадин не почувствовал никакой жалости к ней. На душе у него было пусто, и он с горечью подумал: «Неужели так скоро мы должны стать врагами?»

Цеца плакала как ребенок, который хочет, чтобы родители исполнили его каприз.

Костадин встал, молча оделся, ощупью нашел свой плащ в коридоре, перекинул его через плечо и выбежал на улицу.

Стояла облачная, но тихая осенняя ночь, и шум его шагов гулким эхом отражался от каменных заборов. Влажная тропинка повела его на полустанок — на работу ему нужно было только утром, но он решил уехать сейчас же. Скоро должен прибыть ночной поезд — холостяцкий, как называли его в этих краях…

…И вот этот поезд пыхтел, взбираясь на маленькую высотку у завода.

Впереди уже виднелись синеватые, неоновые окна литейного цеха, высоко в небе горела красная пятиконечная звезда котельной. Вагоны ползли медленно, по-прежнему по дну канавки тянулась светлая лента, и на ее фоне Костадин увидел свою унылую тень.

Он снова был один в коридоре. Парень в берете вернулся к своим товарищам, и в купе они уже вчетвером горланили песни.

Костадин сошел с поезда на заводской станции и, кутаясь в плащ, направился к звезде.

Поезд остался позади, поблек свет его фар, все тише и тише становились вздохи парового котла. Через час-другой он пойдет назад. Снова будут громыхать вагоны, снова с каким-то неистовым остервенением они будут тянуть друг друга на поворотах, словно силясь разорвать те металлические сцепки, которые заставляют их бежать по этому вечному стальному пути…

— Ну вот и прибыли, — сказал шофер и сбавил газ. Машина въехала в село и, словно утомленная быстрой ездой по асфальтированной дороге, замедлила свой ход.

Высокий, светловолосый мужчина, который сидел рядом с шофером, заерзал на сиденье, стал шарить по карманам.

— Куда я сунул адрес? Она, Мирчева, дала мне записочку, но куда я ее сунул? А, вот она…

Он поправил очки в тонкой оправе, развернул записку и пробежал ее глазами.

— Значит, нам нужно найти Райно Диловского, — сказал он. — У этого Райно есть дочка, которая однажды самовольно уехала в Габрово, но после вернулась…

Шофер молча кивнул головой и осмотрелся по сторонам, где бы остановиться. Минуту спустя он остановил машину на площади у пивной и направился в находящуюся рядом с ней парикмахерскую. Поздоровавшись с сидевшими там крестьянами, он показал им записку и объяснил в чем дело. Светловолосый мужчина увидел, как шофер, окруженный крестьянами, вышел из парикмахерской на площадь. Крестьяне долго втолковывали ему что-то, махая руками в сторону нижнего конца села. Шофер поблагодарил их и быстрыми шагами направился к машине. На его смуглом лице читалось легкое недовольство.

— Я так и знал, — сказал он, садясь за руль. — Пока найдем его, исколесим все село. И что это за село! Тут хибарка, там кошара — разъезжай, если нет дела! Теперь нужно найти какую-то слободку, Купен-махала называется.

— Упрямый народ эти горцы, — заметил светловолосый. — Не сумели мы заставить их покинуть леса. Решения принимали, убеждали — все впустую! Консерватизм и отсталость.

В низине среди высоких пожелтевших тополей выглянула запорошенная мучной пылью крыша мельницы. Во дворе, вымощенном плитняком, стояли две-три двуколки. Шофер вышел из машины, чтобы узнать, какая дорога ведет в Купен-махалу.

Дорога оказалась чуть шире обыкновенной тропинки. По обе стороны ее тянулись густые заросли терновника, шиповника и боярышника, на которые накинула свои сети дикая лоза. Дорога поднималась все выше и выше по пологому склону холма, вершина которого походила на копну сена. Одна колея, размытая бурными ливневыми потоками, была значительно глубже, и машина сильно наклонилась набок, точно шла она на одних правых колесах.

— Попадем в беду, — заметил шофер. — Тут только «газик» может пройти.

Человек, который сидел рядом с ним, не приказал ему остановиться. Сняв очки и прищурив серые глаза, глубоко посаженные на пухлом бледноватом лице, он смотрел поверх деревьев куда-то вдаль. Молчание его означало, что нужно ехать дальше, несмотря на все трудности. Шофер, парень бывалый, хорошо знал нрав своего начальника.

На одном повороте среди кустов показался раздвоенный дуб с обрубленными ветвями, на котором были уложены снопы кукурузы. Это был верный признак того, что поблизости живут люди. Шоферу, который недавно читал какую-то книжку о диких племенах, дуб и снопы почему-то напомнили хижину дикарей, и, смеясь, он вслух высказал свои мысли. Блондин подробно объяснил ему, что крестьяне так укладывают снопы, чтобы они не подмокали от дождя и снега.

— Знаю, — буркнул шофер, немного задетый этим объяснением. — Сам-то я ведь из села, но порой всякие глупости лезут мне в голову…

Машина выползла к маленькому домику с выбеленными известью стенами и крытой шифером кровлей, почти целиком обросшей каким-то серовато-черным лишайником. Рядом с домом находилось более низкое строение, обмазанное синеватой глиной. Наверное, хлев. Перед хлевом стоял маленький теленок. Растопырив ножки и закрыв глазки, он нежился на солнце.

Шофер вышел из машины и окликнул хозяев. Из дома вышла пожилая женщина в бордовом платье из домотканого сукна, с бадейкой в руке.

— Здесь живет Райно Диловский? — спросил шофер, положив руку на один из кольев низкого сухого плетня.

Женщина поставила на землю бадейку и принялась вытирать руки передником. Лицо ее с темными глазами стало более приветливым. Она быстро оглядела стоящего у плетня шофера, синюю машину и человека в ней.

— А вы кто будете? — спросила она. — Да вы зайдите в дом, милости просим…

— Дочка дома? — спросил шофер и направился к женщине. — Мы за ней приехали. Ваша землячка, Тотка Мирчева, что работает в окружном совете, направила нас к вам. Ищем девушку для товарища Печева. Чтобы помогала по хозяйству… — Он кивнул в сторону сидящего в машине мужчины.

Хозяйка снова пригласила их войти в дом, но они отказались. Тогда она вынесла во двор два стула, вытерла их передником и пригласила гостей сесть.

— Вот присаживайтесь, а я сбегаю за Стефаной.

— А где она? — поинтересовался товарищ Печев.

Женщина цокнула языком и показала в сторону деревьев за двором.

— Вон там наше село. Стефана пасет коров, а мы с Райно копаем свеклу… Я пришла накормить поросенка. Боже мой! — Она схватилась руками за голову. — Какая я дура! Совсем выжила из ума. Заболталась с вами и запамятовала, зачем пришла!..

Смеясь, она посетовала, что с каждым днем память все больше и больше изменяет ей.

Это была болтливая горянка, и, хотя ей было под пятьдесят, руки ее работали не менее усердно чем язык. Не успели еще гости сесть и оглядеться по сторонам, как она отнесла бадейку в свинарник, вылила содержимое в каменную колоду, прикрикнула на поросенка и прытко направилась к селу, чтобы позвать дочку.

— Судя по матери, и дочь должно быть ничего, — вслух предположил шофер.

Печев молча согласился с ним и полез в карман за сигаретами. Шофер вспомнил, что у начальника был принцип — никогда не говорить о женщинах в присутствии подчиненных. «Много руководителей кончили плохо из-за чрезмерного влечения к слабому полу, — любил говорить он. — Так что давайте договоримся: у каждого есть жена, и точка!»

Спохватившись, что его похвала может показаться начальнику двусмысленной, шофер сказал еще что-то о трудолюбии, расторопности и честности горянок. Под конец его даже охватило легкое смущение.

«Чересчур разболтался, а он не любит болтливых».

Со стороны села послышались голоса, и немного погодя над плетнем появились коричневая кепка и красный платок. Во двор вошел низкий широкоплечий крестьянин, а за ним — девушка, плотная, с круглым лицом и темными глазами. Самой матери не было — она, должно быть, осталась пасти коров.

Пришедшие поздоровались с гостями за руку. Девушка — лет двадцати, в хорошо сшитом ситцевом платье — встала за спиной отца, ожидая, что он ей прикажет.

— Принеси еще стульев, — сказал отец. — И бутылку тоже. Угостим товарищей, послушаем, что их привело к нам.

— Отлично, — ответил Печев и засмеялся. Стул заскрипел под ним. — Мы скажем свое слово, но и ты свое скажешь. Наше дело вроде сватовского. Ха-ха!..

Девушка принесла бутылку сливовой водки. Белокурый начальник поднял свою рюмку и выпил за здоровье крепких как дуб детей гор. Шофер тоже чокнулся, но даже не пригубил рюмку — работа не позволяет.

Желтоватая жидкость прочистила горло начальнику, и он прямо выложил цель своего визита. Крестьянин, хотя ему все было заранее известно, внимательно слушал его.

— Хотим сделать ее горожанкой, — заключил гость. — Избавить от этого захолустья. Отпусти ее с нами, пусть поработает годик-другой у нас, а потом мы устроим ее на государственную работу, оформим прописку, а там, того и гляди, справим и свадьбу…

— Все это хорошо, — ответил крестьянин, — но не знаю, захочет ли она… Она раз уже ездила в Габрово, да воротилась. Прошлым летом это было.

— В Габрово она самовольно, — вмешался в разговор шофер. — А тут человек лично к вам приехал. И не кто бы то ни был, а сам товарищ Печев… заместитель председателя…

— Оставь это, — прервал его Печев и наморщил лоб.

— Но я же правду говорю, товарищ Печев! Пусть знают, кому отдают свою дочь.

— Все это хорошо, — опять повторил горец. — Но пусть она сама решит. Скажи, Стефана, хочешь стать прислугой?

— Извините, домработницей! — поправил его Печев. — Прежних прислуг давно уже нет.

— А это все едино, — заметил с улыбкой отец и лукаво подмигнул шоферу.

Они ждали, что ответит Стефана. Покрасневшая от смущения, девушка держалась руками за спинку стула и думала, что, если бы не эта спинка, она бы не знала, куда деть свои руки.

— Что вам сказать, — наконец промолвила она. — Ездила раз, больше не хочу.

— Ездила, ездила, — повторил Печев, и предательская краска залила его шею. — Все об одном и том же. Забудьте это! Я знаю, чего она боится: квартиры нет, ночная смена, норма… А здесь другое дело — на всем готовом будешь, и стол, и кров обеспечены. От тебя требуется только подмести пол, выбить ковер…

— И не выбивалкой, разумеется, — вмешался шофер, — а только нажмешь кнопку и пылесос сам сделает свое дело.

— Знаю, — сказала девушка, — но не хочу уходить из дома.

Печеву стало смешно. Неужели из-за этой покосившейся лачуги и из-за этого жалкого двора упрямится эта деревенская девка? Какие дома бросили люди в других селах — большие, с просторными, огороженными дворами, — и переехали в город, а она… Просто диву даешься!

Стефане больше нечего было сказать, и она пошла в дом. Отец ее закурил сигарету, и вокруг него поплыли синие паутинки. Сидя на низеньком стульчике, он был похож на дымящийся дуб.

— Я так и знал. Не захочет она, — сказал он, когда дочка, войдя в дом, захлопнула за собой дверь. — Она, товарищ, с этой зимы больно важной стала. Выбрали ее главной по молодежным делам. Да сколько ее у нас осталось, этой молодежи, но она самая главная… Собираются по домам, читают книжки, песни поют… Потому не хочет.

— Консерватизм! — изрек Печев. — Типичная черта этого отсталого края.

— Верно, верно, — поддакнул крестьянин, подливая в рюмки. — Ну, а теперь выпей и не будь в обиде. Другую девку найдете. Девок много. Каждая захочет стать горожанкой.

— Ты можешь порекомендовать кого-нибудь из вашей слободки? — спросил Печев.

— Да ежели не из нашей, так из другой… Слободок много. Найдется какая-нибудь, — неопределенно ответил крестьянин.

Печев встал, растер ногой окурок сигареты, пожал руку хозяину и направился к машине. Высунув голову в боковое окно и глядя назад, шофер уже разворачивал автомобиль.

— Всего доброго, вы уж не взыщите! — крикнул им вслед отец. Девушка так и не вышла проводить их. Перед хлевом по-прежнему неподвижно стоял беленький теленок.

— Консерватизм! — кипел начальник, ерзая на сиденье. — И как это я поддался на удочку Мирчевой? Нужно было сначала послать тебя, чтобы все уладил, а потом отправляться самому…

— Вам нужно было сказать о зарплате, — заметил шофер. — Они, горцы, народ расчетливый.

— Как сказать, когда об этом вообще не зашла речь. Я бы не поскупился, отвалил бы четыре сотни, разве мало? Но она вообще не заговорила о деньгах.

Начальник расслабил узел галстука, откинулся на спинку сиденья, тяжело вздохнул.

— И что мы теперь скажем Пенке? И достанется же мне от нее. С каких пор требует: домработницу да домработницу! Одной ей трудно управляться с домашними делами.

Он повернулся к шоферу, и впервые за этот день на его лице появилась легкая улыбка.

— У тебя сын, да? — спросил он. — Повезло тебе, брат. А я просто не знаю, что делать с двумя женщинами в доме, одна требует одного, другая — другого. Житья нет.

Он прикрыл глаза, умолк, и шофер вскоре заметил, что его начальник задремал.

«Худо твое дело, брат, — мысленно ответил ему шофер. — Справляешься с целым округом, а перед женой и дочерью пасуешь!..»

Машина вышла на ровное шоссе, и у нее снова появилось желание помчаться во всю прыть.

Помахивая ветвями, понеслись назад придорожные деревья. По обе стороны дороги бежали щедро разукрашенные осенью холмы.

«И для чего тебе домработница, товарищ Печев? — мысленно спрашивал себя шофер. — Понимаю, если бы был у вас маленький ребенок, а ведь дочка-то весной кончает среднюю школу.

Скажешь: «Пенка виновата, не хочет больше заниматься стиркой, готовкой…» Но спрошу тебя, с каких это пор Пенка стала такой белоручкой. Ведь сам же говорил, что она была простой телефонисткой, когда вы поженились. Или, может, правду люди говорят: «Сохрани бог от мора, от пожара да от нашего брата, как угодит в бара!»

Начался небольшой подъем, и мотор обиженно зарычал. Начальник продолжал дремать.

Задул ветер. Вдоль дороги редкие дубы раскачивались и зябко кутались в свою медную листву, но в машине было тепло и тихо, так тихо, что, вздохнув, шофер невольно покосился на начальника — не потревожил ли он его своим вздохом.

Телега была погружена еще с вечера. На дне кузова Иван разостлал сено, а поверх него уложил мешки со стручковым перцем. Спереди стоял ящик с помидорами, на котором лежала широкая доска вместо сиденья.

Утром Иван поднялся затемно, посапывая и зевая, неторопливо оделся, и разбудил жену:

— Вставай! Я иду запрягать, а ты разбуди того человека.

Суровым болгарином был Иван. Уже пятнадцать лет он был женат на Цане, но за это время она ни разу не слышала, чтобы он обратился к ней по имени. Если ему нужно позвать ее, он подойдет к дому, заглянет в комнату и скажет: «Эй, ты! Поди сюда, помоги мне подложить под кадушку кирпич!» Или же крикнет издали: «Эй, смотри! Поросенок роет рассаду».

У них был ребенок — мальчик лет десяти. Звали его Станчо, но дома называли его уменьшительным именем Танче. Впрочем, так звала его только мать, потому что и в отношении сына Иван был таким же строгим — скорее обругает его, чем приласкает. Когда речь заходила о сыне, он обычно говорил: «Тот человек». «Знаешь, надо купить ботинки тому человеку». Или просто: «Где он пропадает? Мне надо послать его за табачком».

Поэтому проснувшись, Цана сразу же поняла, о ком идет речь, и, натянув на себя платье, босиком прошлепала в соседнюю комнату.

— Танче, миленький, вставай! — начала она будить сына, склонившись над стоящей в углу кроваткой. — Вставай. Отец уже запрягает кобылу, поедете в город.

Мальчик проснулся, похлопал глазами в полумраке и повернулся на другой бок.

— Вставай, вставай, — продолжала тормошить его мать.

— Спать хочется, — сонным голосом промямлил ребенок. — Дай еще немножко поспать.

— Нельзя, миленький. Отец рассердится.

И мать стащила с него бумажное одеяло.

Во дворе их поджидала нагруженная мешками телега. В упряжке дремала старая кобыла.

— Ложись вот сюда, на люцерну, — сказала мать сыну. — По дороге выспишься.

Отец, который в это время суетился вокруг телеги, остановился и удивленно посмотрел на нее.

— Ты что? Спятила? — сказал он. — Ну и бабья голова! Ведь он же перец помнет. Спереди сядет, на доске.

Станчо устроился рядом с отцом и покрыл ноги попоной. Цана открыла ворота, и телега тронулась.

Из кухни вышла бабушка Велика. У колодца она наполнила котелок водой, нагнала телегу и выплеснула воду под ноги лошади — «На счастье».

— В добрый час! — крикнули обе женщины.

— Вот и поехали, — сказал Иван и взмахнул хворостинкой.

Кобыла вышла на дорогу и мерно зацокала копытами.

Было раннее июньское утро. На востоке серело закопченное небо, словно там что-то тлело и вот-вот должен был вспыхнуть огонь. Догорали звезды. Село еще спало, и только последние петухи, будто соревнуясь между собой, надрывали глотки то в нижнем, то в верхнем конце села.

Телега проехала по темным улочкам села, под черными кронами шелковиц, мимо освещенного здания сельсовета и вышла на другой конец села.

Впереди тянулось ведущее в город шоссе — выметенное ветрами, еще пустынное и безлюдное.

Иван курил сигарету, и едкий серый дым щекотал горло мальчика. Оба молчали. Крестьянин думал о чем-то своем и жадно затягивался сигаретой, а сын дремал сидя. Лишь когда начало рассветать, закуривая вторую сигарету, Иван повернулся назад, оглядел дорогу и сказал:

— Еще никого не видать… Ежели приедем первыми, в два счета распродадим товар. Лишь бы не опередил нас кто-нибудь.

Станчо вздохнул и тоже огляделся. Они были одни в поле. Вокруг желтела стерня, шумела начинающая цвести кукуруза, над вербами вдоль Осыма перелетали дикие голуби.

Опустив голову, мерно шла кобыла.

Мальчик снова впал в дрему и заклевал носом. В полусне он увидел шумный рынок, битком набитый людьми и телегами. Вот они тоже приезжают, останавливаются, распрягают кобылу. Не успевают они снять с телеги первый мешок, как их со всех сторон окружают хозяйки с сумками и сетками в руках.

— Мне три килограмма перца…

— Мне пять…

— А мне помидоров, только более спелых…

Отец его, сдвинув на бок кепку, побрякивает безменом и восклицает:

— А вот свежие помидоры и перец! Не толкайтесь, всем хватит…

В руки ему сыплются желтые бумажки по одному леву, синие — по пять. Карман его вздувается, будто набил он его яблоками. Вдруг он, словно вспомнив о чем-то, вынимает из кармана десятилевовую бумажку и подает ее ему.

— Поди выпей бузы!

Станчо хватает деньги, бежит в кондитерскую, выпивает большую кружку бузы, а сдачу прячет в карман. На эти деньги он купит себе книжки. Много книжек, чтобы все лето читать. Когда снова придется погонять кобылу у водоподъемного колеса, он уже не будет играть кукурузными початками и строить разные дурацкие мельницы, а будет читать. И летние дни не будут казаться ему такими жаркими, не будет надоедать ему шум этого полуразвалившегося, скрипящего водоподъемного колеса, он не будет поглядывать на других детей и завидовать им, что они сообща ходят на кооперативные поля. Их много, и им, может быть, веселее, но зато у Станчовых свой огород, они сами его обрабатывают, сами себе хозяева и, как говорит его отец, пусть даже два лева выручат, все равно свои деньги.

Раньше Станчо тяготило, что приходятся сторониться других детей, ему становилось обидно, когда ему говорили: «Да ну вас. Единоличники!», и он частенько со слезами на глазах жаловался матери. Но с тех пор как отец его отчитал, мальчик примирился с этим.

— Больно ты зелен еще, чтобы учить меня, — сказал ему отец. — Я не ребенок и сам знаю, где лучше — там или здесь.

— Но, папа, — пытался оправдаться он. — Ребята смеются надо мной…

— Ты занимайся своими уроками, чтобы за это не смеялись над тобой! — отрезал отец и положил конец разговору.

По-прежнему потянулись долгие дни, исполненные напряжения и работы от зари до зари. У Ивана был огород в два декара[1] земли близ Осыма, на песчаном участке, огороженном вербами. Весь день по кругу ходила кобыла, вертела колесо, а огородник, засучив штаны, поливал то одну, то другую грядку. Пока польет всю грядку, в верхнем конце земля уже высыхала, и жена Цана и бабушка Велика начинали вскапывать ее маленькими мотыжками, то и дело поворачиваясь назад, чтобы взрыхлить следы своих ног.

— Ранний перец! Вырастить бы ранний перец, — воодушевленно говорил Иван, — а деньги сами посыплются! Не нужно мне ни трудодня, ни кооператива.

И он старался опередить кооперативных огородников.

Но случилось так, что весной кооператив построил много парников и еще накануне Первого мая пошел слух, что на рынке появились огурцы и острый стручковый перец. Иван не решился поехать в город, чтобы самому убедиться в этом. «Раз народ говорит, значит правда», — решил он и впервые в этот день рано ушел с огорода, еще до захода солнца. Ему не хотелось работать.

Ночью он плохо спал, но рано утром снова был на огороде. Заработал с прежним жаром и каждый вечер начал обходить грядки, проверяя, как поспевает перец и скоро ли его можно будет вывезти на рынок. Как никогда доселе, он ждал того дня, когда он погрузит полные мешки в телегу, сядет вместе с сыном на передке, и колеса запоют, понесут их к городу.

И вот этот день настал.

На востоке медленно взошло солнце и осветило их спины. На дорогу, перед телегой, легла длинная сероватая тень, и кобыла заторопилась обогнать ее.

На вершине холма Касаба-баир, откуда открывался вид на город, у них за спиной раздался хриплый гудок автомобиля.

— Сворачивай, папа! — крикнул Станчо и потянулся к вожжам.

Зеленый грузовик, груженный деревянными ящиками, с ревом пронесся мимо них, таща за собой пыльный хвост, и белая пыль долго стояла в воздухе, прежде чем лечь на придорожные кусты и траву.

Иван выругался. Он заявил, что терпеть не может этих тарахтелок, которые только отравляют воздух своей бензиновой гарью.

— Но едет быстро, — заметил Станчо. — Был бы у нас грузовик, мы бы уже давно приехали на рынок. Тятя, а дорого стоит грузовик?

— Не болтай глупости! — одернул его отец.

У самого города их обогнали еще два грузовика и один тягач, волочивший за собой большой прицеп, груженный овощами. Иван долго кричал им вслед, ругался, что они нарочно едут по пыли, чтобы ему приходилось глотать ее. В сердцах он стегнул кобылу хворостиной, и лицо его стало хмурым, злым.

На рынок они приехали часам к восьми. Их опередило много телег, приехавших из ближайших сел. Всюду сновали люди, и с каждой минутой толкучка росла.

В самой оживленной части рынка Иван приметил свободное местечко и повел туда кобылу, но откуда-то появился мужчина в синей фуражке и с повязкой на рукаве, на которой было написано: «Распорядитель». Он предупредил их, что это место для слатинского грузовика. Заметив, что Иван колеблется и не хочет оставить этого места, распорядитель взял кобылу под уздцы и повел ее к дальнему концу рынка.

Они остановились рядом с одним горцем — высоким, широкоплечим мужиком в поношенной одежде табачного цвета. Перед своей телегой он расставил глиняные кувшины, горшки и тарелки и неспокойно ждал покупателей. Его серые живые глаза так шарили по сторонам, что казалось, будто он боится, что кто-нибудь украдет его товар.

По другую сторону от них расставил свои корзины другой огородник. Станчо увидел, что его перец был крупнее ихнего и аккуратнее уложен в корзины — перец был чистый, темно-зеленый, на помидорах — ни одного пятнышка грязи.

— Что, сосед, будем торговать? — весело крикнул огородник, убедившись, что его конкуренты не опасны.

— Для того и приехали, — ответил ему Иван, обнаруживая явное нежелание начать беседу.

Но огородник — низкий, плотный — подошел к ним, взглянул на ящик с помидорами и поморщился.

— Рановато ты сорвал их, — заметил он. — Могли бы еще малость налиться.

— Пусть здесь наливаются, — ответил с кислой улыбкой Иван и, сев на оглоблю, отвернулся, глядя в другую сторону. Ничего другого не оставалось, как ждать покупателей.

Но то ли потому, что стояли они в дальнем конце рынка, где народу было меньше, то ли по какой-то другой причине, однако покупатели редко останавливались перед их товаром. Они все спешили к грузовикам, где кооперативные продавцы еле успевали взвешивать товар и получать деньги.

Мимо телеги проходили мужчины и женщины, бросали беглый взгляд на раскрытые мешки и шли дальше. Первой остановилась одна старушка. Она долго рассматривала помидоры в ящике, потрогала их своими костлявыми пальцами и справилась о цене.

— По леву за кило, бабушка, — ответил Иван. — Сколько тебе?

— Да что ты! — с удивлением воскликнула старушка. — Вон там по восемьдесят стотинок…

— Там и купи! — огрызнулся огородник, и старушка удалилась.

Солнце припекало. Стоя на оглобле, Станчо рассматривал рынок. Толпились люди. Со всех сторон раздавались человеческие голоса, побрякивание весов, тарахтение телег. Всеми цветами радуги переливал рынок: мелькали белые платки крестьянок, разноцветные ситцевые платья, черные пятнышки меховых шапок, опаленные солнцем лица. И над всем этим множеством суетящихся людей, животных и машин стояло облако светлой желтоватой пыли — неизбежного спутника каждого рынка.

Подошел полдень, а товар оставался не тронутым. Зеленый перец утратил свежий вид, тонкий слой пыли покрыл помидоры.

— Тятя, а если до вечера ничего не продадим? — робко спросил мальчик.

— Не спеши! — ответил отец. — У тех там кончатся овощи, и тогда придет наш черед.

— Плохи дела, брат! — кричал сосед-огородник, и улыбка его уже не была веселой. — Большую свинью подложили нам эти кооперативы, очень большую!..

Горец, достав из торбы краюху черствого хлеба, отламывал от нее большие куски, макал их в деревянную миску с накрошенной брынзой и, зажмурив один глаз, отправлял в рот. Перед ним по-прежнему были расставлены всякие кувшины и глазурованные тарелки, но он больше не смотрел на них.

После обеда, чтобы привлечь покупателей, частные огородники снизили цены, но рынок был забит овощами, и спрос падал. По громкоговорителю сообщили, что и консервная фабрика больше не будет принимать овощей.

Лицо Ивана стало унылым. Ему удалось продать лишь несколько килограммов перца, и в кармане у него шелестело всего два-три лева.

Рынок постепенно пустел. В села потянулись телеги, битком набитые крестьянами. Сидящие в них дети играли на новых дудочках. Тарахтели мотоциклы, велосипедисты усердно нажимали на педали, стараясь поскорее выехать из города.

Только Иван продолжал сидеть на прежнем месте. В ногах у него лежали, повалившись набок, полные мешки. Кобыла, прикончив всю люцерну, дремала стоя. Отгоняя назойливых мух, она помахивала хвостом.

Наступил вечер.

На улицах города вспыхнули фонари, укрепленный на высоком столбе посреди рынка громкоговоритель рассыпал, точно светлые капли, звуки веселой музыки.

Иван запряг кобылу, взвалил на телегу мешки, поставил на место ящик с доской, сел на него вместе с сыном, и они поехали в село.

Было уже темно, когда они выехали из города. Впереди тянулась еле различимая лента шоссе. В тиши летней ночи у Осыма квакали выползшие на берег лягушки, на лугах поскрипывали несмазанные повозки сверчков.

Иван курил. Станчо сидел рядом с ним и смотрел куда-то вдаль, на мерцающие огоньки ближайших сел. В глазах у него были слезы. Прошел один-единственный день, а столько надежд пропало. Пропали коричневые однолевовые и синие пятилевовые бумажки, за витринами магазинов остались пестрые книжки. Почему пошли впустую все заботы о перце, тяжелый труд, унылое поскрипывание старого водоподъемного колеса?..

Телега ехала по темной дороге, и время от времени автомобильные гудки заставляли ее сворачивать на обочину. За спиной отца и сына появлялись два огненных глаза, они росли, становились все больше и больше, направляли на них светлые лучи, точно собираясь снести их с дороги, и, прорычав, уносились дальше.

И снова во тьме ночи оставались крестьянин, старая кобыла и маленький мальчик, смотрящий куда-то вперед заплаканными глазами.

С наступлением весны лесник Мартин поселился в сторожке, затерявшейся среди Даданского леса. Сторожка находилась далеко от сел, и бывало, что целыми днями вокруг не появлялось ни души.

Утром лесник вставал рано, брал мотыгу и направлялся к пологому восточному склону, засаженному в прошлом году молодыми сосенками. В лесхозе ему поручили заботиться об этих насаждениях, так как остальные работники были заняты другими делами, и Мартин с раннего утра до позднего вечера рыхлил красноватую землю на склоне и соревновался в пении с лесными птицами.

К концу второй недели работы на этом участке лесник понял, что ему одному не удастся скоро перекопать все гнезда. После весенних дождей кусты волчьих ягод и разные сорняки быстро разрослись, угрожая погубить нежные молодые растения.

Мартин понял это однажды вечером, когда, готовясь отправиться в сторожку, увязывал свою котомку. Весь день он работал не разгибая спины, а посмотрев, что сделал за день, лишь недовольно покачал головой и подумал вслух:

— Нет, так не пойдет… Самому и до осени не справиться с этим делом.

В тот же вечер он запер сторожку и направился в ближайшее село — Лесугер.

Председатель лесугерского кооператива выслушал его просьбу и нахмурил лоб.

— Просто не знаю, как помочь тебе, Мартин, — сказал он. — Нам самим не хватает рабочих рук. Табак нужно окучивать, виноград опрыскивать, а к тому же новый овчарник строим…

— Но и это дело не терпит отлагательства, — возразил лесник. — Пропадет молодой лес — ведь это же настоящее преступление.

Председатель спросил, трудно ли окапывать саженцы, подумал немного, и лицо его прояснилось. Он сказал, что ему в голову пришла замечательная идея и что завтра же пришлет ему целую бригаду проворных работников.

Мартину не удалось узнать, кто будет ему помогать, так как к председателю ввалилось несколько крестьян, которые еще с порога заговорили с ним о разных кооперативных делах. Лесник постоял еще немного в канцелярии, а затем направился к себе в сторожку.

На рассвете он снова был на пологом склоне. Окапывал мотыгой саженцы и то и дело поглядывал в ту сторону, откуда должна была прийти подмога.

Взошло солнце, и на припеках начала высыхать выпавшая за ночь обильная холодная роса. Выпрямляясь, чтобы малость передохнуть, лесник видел, как с земли поднимается синеватая дымка и клубами ползет вверх. Воздух утрачивал свою утреннюю прозрачность, и к его лесной свежести и чистоте прибавлялся сладковатый, опьяняющий запах прелых прошлогодних трав и листвы.

Неподалеку в кустах закуковала кукушка. В конце она издала какой-то похожий на смех звук, словно сама посмеялась над своим кукованием.

Лесничий подумал, что, наверное, кукушка смеется и над ним. Смеется потому, что он так легко поверил лесугерскому председателю. Никаких рабочих он ему не пришлет. Пообещал, чтобы отвязаться от него.

При этой мысли Мартин почувствовал, что руки у него просто опустились. Он бросил мотыгу. Пока не поздно, нужно сходить в другие села, поискать рабочих.

Он уже шагал по лесной дороге, когда его встретило несколько ребят. Они спросили, не он ли будет лесником, и сказали, что идут из Лесугера, что они только разведчики, а отряд идет следом за ними.

И действительно, через несколько минут на дороге показалась группа ребят, а вместе с ними и стройная молодая девушка с круглым белым лицом и каштановыми волосами.

— Мы опасались, что не сумеем вас найти, — сказала она и улыбнулась. На ее щеках появились две ямочки. — Помню, что когда я была маленькая, мы ходили в Даданский лес за дикой геранью. В лесу есть еще дикая герань, да?

Лесник ответил, что попадалась ему где-то дикая герань, но где точно, уже не помнит.

— Жаль, — сказала девушка. — А мы думали, что вы покажете нам, где можно набрать ее.

Мартину было совсем не до дикой герани. Глядя на детей, он подумал, что эти ребята, которые бегают и шалят на дороге как козлята, ничего не сделают, только потопчут молодые сосенки, но не высказал вслух свои мысли.

Ребята несли с собой маленькие мотыжки. Выйдя на склон, они затеребили Мартина:

— Дяденька лесник, а дяденька лесник! Говори, что нужно делать!..

Мартин без особого желания показал им, как нужно выдергивать ростки волчьих ягод и сорняки, как рыхлить почву вокруг саженцев.

Он был старый холостяк, уже много лет скитался по лесам. С детьми никогда не имел дела и поэтому совсем серьезно опасался, что эти малыши в алых галстуках такое натворят, что лучше не думать об этом. Но он опять ничего не сказал — не хотел обескураживать юных работников и девушку с ямочками на щеках.

Ребята принялись за работу. Снова закуковала кукушка, но, испугавшись шума стольких мотыжек, тут же умолкла, прошумела в ветвях орешника и куда-то улетела.

К обеду на лице Мартина заиграла улыбка. Видно было, что он доволен работой школьников. Не пострадала ни одна сосенка, а число неокученных гнезд заметно уменьшилось.

Лесник снял рубашку и остался в одной майке. Под гладкой загорелой кожей рук вздувались твердые мышцы. Мальчики последовали его примеру — разделись по пояс и с еще большим усердием заработали мотыжками.

К вечеру прибежали разведчики и сообщили, что все саженцы окучены. Лесник прошелся широким шагом по склону и убедился, что разведчики говорят правду. Он созвал детей и сказал:

— У вас, ребята, золотые руки. Я весь день думал, как бы отблагодарить вас, и наконец придумал. Отведу вас в одно место, где растет дикая герань. Во всем Дадане только там она растет, мало кто знает это место.

И он повел ребят по узкой тропинке через чащу леса.

Когда лес немного поредел, взору ребят открылась небольшая поляна. Со всех сторон ее окружали деревья. Под одним старым грабом поблескивало зеркало родничка. Место было низменное, словно дно гигантской зеленой чаши, целиком покрытое густыми зарослями дикой герани, над которыми кое-где виднелись розовые цветочки.

— Вот цветок, — сказал лесник и сорвал несколько стебельков. — По утрам, когда сходит роса, тут так пахнет, что можно опьянеть от запаха.

— Прекрасное место для лагеря! — воскликнула руководительница. — Вода, воздух, зелень… Я бы просто всю жизнь прожила тут!

Леснику стало приятно, что девушка любит лес. Он сказал, что никто не помешает им устроить на этом месте пионерский лагерь. Он даже предоставит им повозку и лошадь лесничества, чтобы возить из села хлеб и продукты.

— В самом деле? — обрадовалась девушка и впервые посмотрела леснику в глаза. Мартин наклонился и принялся рвать душистые листья герани.

Возвращались дети с большими букетами благоуханного лесного цветка. Пробираясь сквозь чащу по узкой тропинке, они спешили в Лесугер.

Лесник проводил их до опушки Даданского леса. Было уже темно, и веселые зеленые краски леса поблекли. Над низиной, где течет Осым, лежал мрак. Тут и там отдельными роями светились огоньки далеких сел.

— Спокойной ночи, дяденька лесник! — восклицали дети, махая букетами дикой герани.

— Спокойной ночи, ребята! — отвечал им Мартин и гладил их по теплым головкам. — Приезжайте непременно в лагерь. Я буду вас ждать!

С криками и смехом побежали дети по дороге, и Мартин долго стоял неподвижно, прислушиваясь к их затихающим шагам.

Когда шум заглох, лесник глубоко вдохнул свежий, пропитанный ароматом лесных трав воздух и крикнул что было мочи:

— Эге-ге-гей!

Ночь жаждала звуков и не рассердилась на этот крик. Она подхватила его, раскачала в своей темной люльке, а затем убаюкала.

В лесу призывно и звонко прокричал филин — как ребенок, бегущий за своим отрядом…

Еще издали было видно, что в низеньком старом доме что-то случилось. Ворота были широко распахнуты; на крыльце стояли, будто на часах, две пожилых женщины в черной одежде.

Увидев входящих во двор двух мужчин, женщины поспешили им навстречу.

— Наконец-то, — сказала одна из них и вытерла глаза концом своего черного платка. — А он, бедный, так и не дождался вас…

— Царство ему небесное, — промолвил более пожилой мужчина, не зная, что еще можно сказать. Это был сын покойника.

Он медленно поднял руку и снял картуз. Лоб его — лоб пятидесятилетнего человека был изборожден тонкими морщинами. На пепельных мягких волосах остался след от околыша.

— Нет больше твоего дедушки, — всхлипнула вторая женщина и взяла молодого мужчину за руку. Белки ее глаз пронизывала густая сеточка красных кровеносных сосудов; лицо ее было желтым, лоснящимся от слез.

Внуку не доводилось бывать на похоронах, и он не знал, что принято говорить в таких случаях. Он только чувствовал, что надо сказать что-то успокаивающее, мол всем живущим на свете не избежать смерти, что рано или поздно мы все умрем… Он захотел высказать все это, но, вспомнив о деде, лишь покачал головой и придал своему лицу печальное выражение.

— Пойдем, простимся с ним, — сказал отец, и они вдвоем поднялись на крыльцо. Женщины последовали за ними.

В комнате с низким потолком горели свечи. Наверное, это были уже вторые или третьи свечи, потому что вся комната была пропитана запахом растопленного воска.

Голова старика лежала на оранжевой подушке, что подчеркивало бледность его худого, выбритого лица. Если бы не скрещенные на груди костлявые руки и если бы внук не знал, что этот человек мертв, он принял бы его за спящего. Он много раз видел, как его дед спит на этой старой кровати в прохладном полумраке комнаты, и его удивило то, что смерть, о которой он много читал и слушал, так похожа на спокойный сон.

Он поразился и своим ощущениям.

«Удивительно, как спокойно я смотрю на него, даже сердце не дрогнет… Здесь лежит человек, именем которого я назван, человек, который качал меня на коленях, когда я был ребенком; мы вместе работали в поле, я помогал ему пахать, погоняя коров, мы вместе пасли их в лесу; он порой поколачивал меня за шалости, но всегда подкладывал лучшие куски за едой… Мой дед. А я смотрю на него, и глаза у меня сухие. Когда наступит мой черед, когда я тоже буду мертвым, неужели и мои внуки будут также стоять и думать, как бы поскорее выйти наружу?»

Он представил себе, как он сам лежит на этой кровати, и только тогда почувствовал, как к горлу подступает что-то теплое и глаза наливаются слезами.

Откуда-то из глубины памяти всплыла вычитанная из книг мысль древних греков о трагедиях: «Зрители скорбят не потому, что герои умирают на сцене, а потому, что видят себя на их месте». Да, теперь он сам убедился, какими проницательными наблюдателями были эллины, эти мудрые чада человечества.

— Нужно сколотить гроб. — Голоса женщин вывели его из раздумья. — Мы его обмыли, переодели в новую рубашку, а вам нужно сколотить гроб.

— Ладно, — сказал отец и направился к двери. Сын пошел следом за ним.

Они вышли во двор и принялись искать доски. Отец когда-то был хорошим столяром, и теперь ему предстояло снова показать, что могут сделать его руки, вооруженные пилой и теслом.

Но досок нигде не было. Они побывали на чердаке, заглянули в амбар, обшарили весь двор, но ничего не нашли. В последние годы жизни, оставшись один, дед относился к хозяйству с полным небрежением, и все, что могло пойти в дело или в толку, исчезло. В саду вместо роз — сорная трава, свинарник совсем развалился, в старом хлеве были выбиты окна и сняты с петель двери.

— Здесь ясли остались, — сказал внук, заглянув в хлев. — Тут можно было бы что-нибудь использовать.

Вошел отец, осмотрел ясли и принялся отбивать теслом доски. Доски были ореховые, толстые, с железными кольцами, к которым когда-то привязывали коров. Самих коров давно уже не было в сухом, уже и не пахнущим ими хлеву. Лишь на гладких досках еще виднелись следы, оставленные их шеями и языками.

Вынесли доски во двор, и пила долго визжала, пока они распиливали их. Потом заработало тесло, и его «ках-ках» звучало между глинобитными заборами как старческий кашель.

В полдень пришел поп, которого вызвали женщины. В черной рясе с развевающимися полами, он вошел во двор быстрыми шагами, открыл свою сумку, достал епитрахиль и надел ее. Он был охвачен такой энергией, что внуку показалось, что он вот-вот весело потрет истосковавшиеся по работе руки.

Немного погодя в беседке, обросшей виноградной лозой, вокруг тяжелого орехового гроба, в котором лежал старик, собралось человек тридцать. Мужчины стояли с обнаженными головами, женщины — в черных платках, завязанных под подбородком, с пучками дикой герани и базилика в руках. Пахло ладаном и дикой геранью. Из кухни доносился и третий запах — дыма и жареного. Там гремели кастрюли и несколько женщин с закатанными рукавами энергично орудовали у очага.

Поп читал, держа в руках толстую книгу в черном потертом переплете. Внук слушал и смотрел на его длинную до земли епитрахиль, расшитую золотом и тоже местами потертую. И думал, что у этого сухощавого человека, с длинными каштановыми волосами, все было истертым — и томик, и мишура епитрахили, и певучие слова, которые исходили из узкой щели между бородой и усами.

«Все суета, — гласил церковнославянский текст. — И все тленно. Вечно только царствие небесное».

Поп читал быстро, потому что знал, что никто из крестьян не понимает этого старого, забытого языка и что, в конце концов, никто из них не пришел сюда, чтобы слушать то, что написано в книге в потертом переплете. Окончив чтение, он собрал горящие свечи, скрутил их жгутом и начертил на белом покрывале крест. Потом подал крестьянам знак проститься с покойником.

Через полчаса к верхнему концу села уже тянулась вереница людей, шагающих за телегой, запряженных парой гнедых коней, которых вел под уздцы конюх из второй бригады. Он не приходился родственником старику, но пришел проводить его в последний путь.

За низкой каменной оградой кладбища виднелась свежая куча земли. Рядом с ней, опершись на ручки лопат, стояло несколько мужчин в бумажных рубашках с засученными рукавами. Когда телега подошла к кладбищу, они воткнули лопаты в землю и на руках перенесли гроб от ограды до могилы.

Внук направился к крестам, всматриваясь в их надписи. Он установил, что от большой покосившейся груши с потрескавшимся черным стволом начинались могилы их рода. Первой была могила его прадеда — давно сравнявшаяся с землей и даже немного провалившаяся. Рядом с ней была могила его жены. Два каменных креста из синего песчаника торчали здесь, а дальше следовали кресты их детей.

«В сущности, — думал внук, — не будь этих двух крестов, не было бы и остальных. И если винить кого-нибудь за то, что от груши начинается ряд могил этого рода, так это только вас — дедушка Иван и бабушка Кана… И если благодарить кого-нибудь за то, что мы живем на этом свете, то опять только вас…»

Он прошел вперед. За свежим холмиком начиналось пустое место, которое никто другой не займет, потому что оно отведено их роду. Где-то здесь, может быть в десяти или двадцати шагах, когда-нибудь будет лежать и он, а за ним его дети, потом их дети… Мир будет жить, ему никогда не придет конец, потому что он вечен, хотя и полон он суеты и все в нем тленно.

«Мир, мир, — думал внук. — Какое емкое слово. Может быть, самое емкое слово… Захочешь представить его себе, и сразу почувствуешь, как раскалывается череп, не способный вобрать в себя даже представление о мире».

«А все так просто. Человек — зернышко этого мира, маленькая звезда в созвездии самых близких ему людей. Он вращается вокруг них по своей орбите, и они вращаются вокруг него и мира, и светят, и греют до тех пор, пока не придет конец, и от каждого из нас не останется горстка праха. Старик, которого мы сегодня хороним, завершил свой путь по орбите, но он дал жизнь многим новым звездам, и они будут двигаться и светить и после него».

«Подумай только, — удивился про себя внук. — Подумай только, как просто все это. Нет, не мог я этого сам придумать, вычитал где-нибудь! Но где, черт побери?»

Он шагал по сухой осенней траве, и трава шелестела у него под ногами. Когда он повернулся, то увидел, что отошел довольно далеко от группы крестьян у могилы.

Там, у земляного холмика, мужчины снова взялись за лопаты, а женщины поливали могилу красным вином из маленьких кувшинчиков.

У ограды кладбища кони грызли удила. Поп высыпал из кадила тлеющие угольки и затоптал их, чтобы не поджечь траву.

Вереница людей потянулась назад к селу.

Издали ее встретили распахнутые настежь ворота, низенький старый дом, кухня, из трубы которой тянулась струйка дыма.

В комнате погасли свечи, не пахло больше ладаном и базиликом. Из кухни выходили женщины и расставляли на столах ароматные кушанья.

— Наши дома — прозрачные, — сказал Василен. — Это мы всегда должны помнить.

Он умолк, обвел взглядом товарищей, сидевших с серьезными лицами, и, словно опасаясь, что его могут не понять, пояснил:

— Нас мало. Мы у всех на виду. Люди следят за каждым нашим шагом и мы должны учитывать это. Если оступимся, упадем, нас неизбежно поднимут на смех. Ведь от людей ничего не скроешь.

В клубе стало тихо. Коммунисты молчали. Со двора, сквозь редкие ветви акаций, просачивались серебристые струйки лунного света. За окном зашелестела листва, и захлопал крыльями петух. Наверное, ему померещилось что-то во сне.

— Ладно Васил, — нарушил молчание крупный мужчина, лет пятидесяти, сидевший в стороне от других, точно подсудимый. — Понимаю — ошибся. Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Однако дайте мне возможность исправиться…

У него было широкое лицо. Нижняя губа, заметно толще верхней, отвисала в сторону, отчего рот казался перекошенным. Над грушевидным носом лоснился лоб — крутой и гладкий, точно глазурованный кувшин.

Три женщины, сидевшие позади него, переглянулись, и одна из них — с тронутыми сединой волосами, самая пожилая — не прося слова, сказала:

— И не совестно тебе, Дико. Сколько раз ты обещал исправиться. Сколько раз из-за тебя созывали собрания…

— Вот именно! — поддержали ее присутствующие. В зале поднялся шум, и Василену пришлось постучать карандашом по столу.

— Янка, ты добавишь еще что-нибудь?

— Нет. Пусть и другие выскажутся. Но этого нельзя больше терпеть. Как только поймет Дико, что ему несдобровать, сразу же заводит: «Дайте мне, мол, возможность поправить свою ошибку…» Здесь же, в этом же самом клубе, в прошлом году мы сняли его с должности председателя. Предоставили ему возможность исправиться — поставили бригадиром, покажи, что умеешь работать честно. Ан нет. Он с каждым днем скатывается все ниже и ниже.

Слово попросил учитель Боев. Он встал, раскрыл красную записную книжку, в которой проставлял отметки ученикам, и выразил свое возмущение поведением бригадира.

— Он или не хочет понять, за что мы его осуждаем, — заявил учитель, — или же просто старается вывернуться. Речь идет не о мелких проступках, как это хочет внушить нам Дико. Здесь налицо преступление, и суду еще предстоит сказать свое веское слово. Будучи бригадиром молочной фермы и заниматься хищением кормов, держать дома работника и тайком откармливать трех поросят — разве это можно считать ошибкой?

Я просто удивляюсь, как ты смотришь людям в глаза, когда они тебя спрашивают, кем приходится тебе Анто Вдовец! — повысил голос учитель. — В нашем уставе сказано, что членом партии может быть только тот, кто не эксплуатирует людей. А ты эксплуатируешь Вдовца, заставляешь его ходить за твоими свиньями.

— Да ты что, Боев! Это неправда! — прервал его Дико. — Пришел человек, плачется, что жить ему негде, ну я и пустил его в кухню. А за поросятами он сам стал ходить, я его не заставлял…

— Это противоречит уставу, — отрезал учитель. — В какое время ты живешь, чтоб позволить себе держать работника? Надо было направить его в кооператив, где бы ему дали и работу, и квартиру.

От волнения учитель побледнел. Он хотел сказать еще что-то, но, не сумев подыскать подходящих слов, помедлил в нерешительности, а затем сунул в карман записную книжку и сел.

Дико, склонившись над потрепанным блокнотом, рисовал чернильным карандашом треугольники. Кто-то, не вставая с места, предложил подождать постановления суда и тогда снова созвать собрание, чтобы окончательно решить этот вопрос. Но его никто не поддержал.

— Этот вопрос мы должны решить сейчас же, — сказал Василен. — Потому что завтра нас с полным основанием спросят, что мы делали тут всю ночь. И нужно наложить справедливое наказание. По совести. Бай Дико уже не молод; что было в прошлом, то было, но теперь простить его нельзя. Если мы опять простим ему, завтра же все село скажет: «Ворон ворону глаз не выклюет. Опять замяли его грязные делишки, потому что он партиец. А не будь он партийцем, так его давно упрятали бы за решетку!» Так скажут люди, потому что, товарищи, такое положение существовало в нашем селе.

— Мы должны показать людям, что справедливость существует, — встав с места, заявил учитель, — пусть они убедятся, что ни один человек, каково бы ни было его положение, не избежит наказания за совершенные проступки, что есть сила, которая покарает его.

В нижнем конце села запел петух, вторя ему, заголосили и другие петухи. Снова заерзал на ветке петух хозяина, в чьем дворе находился клуб. Он хлопнул крыльями и закукарекал. Судя по голосу, это был совсем еще молодой, но отважный петушок, который тщился показать «старикам», на что он способен. Отозвался и его сосед — звучно, протяжно и несколько горделиво.

Перевалило за полночь, пора было расходиться по домам. Через несколько часов начнется новый трудовой день, и каждого ждут дела.

Молча, без колебания проголосовали коммунисты за исключение бригадира из партии. Затем в клубе стало шумно. Раздвигая стулья, люди двинулись к выходу. Давно, очень давно должно было состояться такое собрание. Как пасечник своевременно удаляет из улья тронутые гнильцой соты, так и они должны удалять из своих рядов всякую заразу…

Василен ушел последним. Он убрал протокол, расставил по местам стулья, выключил свет и запер клуб.

На дворе стояла светлая августовская ночь. Небо было усыпано звездами, полная луна уже клонилась к западу. Стрекотали сонные сверчки. Позади фруктовых садов шумели быстрины Осыма.

Василен шел домой по крутой улочке. Он не надел пиджак, а перекинул его через плечо — хотел, чтобы ночная прохлада хоть немного охладила его жарко пылающее тело.

В сенях стоял таз с водой. Он снял сандалии и ополоснул пыльные ноги. Потом на цыпочках направился в спальню, стараясь не разбудить жену. Его босые ноги оставляли мокрые следы на деревянном полу.

— Как прошло собрание? — спросила жена, зашуршав простынями. Она знала о случае Дико.

— Исключили. Единогласно, — ответил Василен.

Жена вздохнула. В темном углу едва угадывались очертания ее худенькой фигуры.

— Худо начинается твое секретарство, Васил. С исключения…

Не зажигая света, он разделся, взял ее за руку и устало опустил голову на подушку.

— А может, это и к лучшему, Личе, — сказал Василен. — Думаю, что к лучшему…

Он умолк. Ему хотелось уснуть. Лечь и мигом погрузиться в густую мглу сна, обо всем позабыть — что может быть лучше этого! Но с тех пор, как месяц тому назад его — молодого столяра выбрали секретарем партийной организации в селе, сон стал бежать от него. Прибавилось забот, а сон не товарищ тому, у кого много забот.

Со двора все яснее доносилось журчанье Осыма — должно быть, к ненастью.

— Знаешь, Личе, — сказал Василен. — Я говорил на собрании о прозрачных домах. И хорошо говорил. Я сказал, что мы, коммунисты, должны быть самыми честными, чтоб люди брали с нас пример, что мы у всех на виду, что наши дома — словно из стекла… Это хорошие слова, однако, должен признаться — не я их придумал. Я слыхал их от попа Дакова. Ты не смотри, что он поп. Он много читает, а в свое время был другом Стояна Едрева — целый год прятал в церкви его пишущую машинку, вместе с ним печатал листовки…

Жена ничего не ответила — она или спала, или же ждала, чтобы он продолжал.

— Так вот, он как-то сказал мне: «Ваши дома стеклянные. Люди видят все: что вы делаете, с кем встречаетесь, даже мысли ваши знают… Поэтому будьте осторожны. Ваша идея, говорит, что-то вроде нашей религии, а вы сами — ее проповедники. Что погубило христианство, почему люди отвернулись от нас? Виноваты в том наши проповедники. Потому что в церкви они говорили им одно, а сами вершили иное…» Не дурак он, этот старик. Ты как думаешь?..

Жена не думала, она опала. Василен, услышав ее ровное дыхание, отстранил от себя ее руку и повернулся на другой бок. Не открывая глаз, он знал, что лежит лицом к окну. Он ощущал это по легкому дуновению, струившему из окна вместе с пением сверчков и еще по тому сероватому пятну, которое он видел сквозь сомкнутые веки и которое с наступлением нового дня будет становиться все более и более светлым.

— Слышал? — спросила жена и прислушалась. — Отец вышел, и поросенок завизжал. Как бы не…

— Не думаю, — сонным голосом ответил муж. — Ведь об этом мы весь вечер говорили и, кажется, я убедил его.

Он умолк, и они услышали под окном шум шагов. Затем мужской голос попросил воды. «Слей мне, помоюсь, — отчетливо прозвучал тот же голос, — а то весь забрызгался. Надо было послушать тебя и одеть старые брюки…»

Хлопнула дверь. Кто-то в шлепанцах прошелся по кухне. Звякнул алюминиевый ковшик. Потекла вода.

Было еще сумрачно и очень тихо. В такую пору летнего утра воздух упруг и трепещет, как раздутый пузырь, чутко улавливая даже самые тихие звуки рассвета.

Муж встал и начал одеваться. По его сопению и по тому, как он торопливо закурил сигарету, жена поняла, что он сердится и что ссоры не миновать. Когда он захлопнул за собой дверь, она тоже встала и принялась одеваться.

Двор был влажным от росы. В густой листве лозницы чирикали воробьи, у сеновала прохаживались куры, поглядывая на невысокого пожилого крестьянина, возившегося с тушей поросенка. На земле лежала старая боковая загородка от разборного тележного кузова. Крестьянин укладывал на нее тушу.

— Отец, — обратился к крестьянину вышедший во двор мужчина, — о чем мы говорили вчера вечером?

Крестьянин вздрогнул, с усилием разогнулся и деланно захохотал. Он не ожидал, что его застанут врасплох, и теперь этим смехом старался прикрыть свое смущение.

— Верно, говорили, — немного помешкав, сказал он. — Да мы со старухой решили, покуда вы здесь… с детьми… Да все равно пришлось бы его зарезать. Не сегодня, так завтра!

— Да вы просто с ума сошли! — набросился на него сын. — Ведь лето-то на дворе. Что вы будете делать с этим мясом в такую жару?..

— Есть будем, не пропадать же ему! — ответил отец. — Да ты сам погляди, что это за поросенок. От силы будет в нем семьдесят-восемьдесят кило.

Поросенок был скороспелой горной породы, с черными пятнами на спине. По впавшим бокам, по удлиненному рылу и длинным ногам сразу было видно, что ему не часто приходилось наедаться досыта.

— Подкараулил его спящего, — начал объяснять отец. — Не то и впятером бы не справились. В последнее время стал он злее собаки.

— Не нужно было спешить, — укорил его сын. — Но тебе как втемяшится что-нибудь…

— Втемяшится, втемяшится! — вскипел старик. — Нужно знать, что говоришь, Никола! Ты сходи в подвал, погляди — есть ли что в ларе. Все выскреб! Еще вчера хотел заколоть его, да вы приехали.

Никола, бросив окурок сигареты и поправив накинутый на плечи пиджак, сказал, хмуря брови:

— Нашли бы корм. Я бы дал денег, купили бы ведро ячменя или кукурузы.

— Да кто тебе продаст! — недоуменно воскликнул отец. — Деньги-то и у меня есть, не за этим дело стало. Дело в том, что никто не продает зерна. Просил я, да не дают люди. Не знают, что ждет их завтра…

Скрипнула калитка, и во двор вошла жена Николы — стройная женщина лет тридцати с лишним, с легкой походкой горожанки. За ней прибежали мальчик и девочка. Они были в том возрасте, когда дети отличаются особой любознательностью и всячески стараются узнать, что творится в мире взрослых.

— Ах, папаша! — воскликнула сноха, остановившись перед тушей поросенка. — Я услышала, как он завизжал и разбудила Николая. Но мы не думали, что ты все-таки зарежешь его…

— Пришлось, дочка, — ответил свекор, как бы не слыша упрека в голосе снохи. — Не сделал бы я этого, сдох бы он с голоду.

— Господин Хрю-хрю! — закричали дети. — Царство тебе небесное!

Они весело смеялись и с каким-то детским ожесточением дергали заколотого поросенка за щетину, за уши, за хвост и так шумели, что отцу пришлось прикрикнуть на них.

Старик засучил повыше рукава, взял нож и принялся свежевать поросенка. Он сказал сыну, чтоб тот не пачкался, что он сам справится, но сын не послушался его. Он закурил сигарету, подал жене пиджак и, отослав ее вместе с детьми домой, присел на корточки, чтобы помочь отцу.

— Тонковата шкура, — заметил отец, — однако на сумки пойдет. — Я надумал послать ее в Ловеч — пусть выделают ее и пошьют школьные сумки для малышей.

Николай улыбнулся и заявил, что это его просто удивляет. У ребят есть портфели, и отцу нечего создавать себе лишние хлопоты.

— Хотел, чтоб вспоминали про деда, — с легкой обидой в голосе сказал отец.

Скрипнула калитка, и во двор вошел крестьянин среднего возраста, в синих бумажных брюках и сандалиях на босу ногу. Явно было, что и он, подобно многим нашим землякам, брился всего раз в неделю, потому что все его лицо заросло густой черной щетиной и издали казалось вымазанным сажей.

— Так я и знал! — крикнул он. — На дворе лето, а вы рождество устроили!

Небритый крестьянин вытащил из заднего кармана брюк нож с черным черенком, хлопнул им по ладони и сказал, зачем пришел. Проснулся чуть свет — не спится ему что-то в последнее время — и услыхал, как визжит поросенок. Сказал сам себе: «Ступай-ка, Хинко, пособи соседу. А завтра коли потребуется, и сосед придет тебе пособить!»

— Вот я и пришел, — добавил он.

— Зря ты это… Поросенок-то смотри какой, сам бы управился, — сказал отец Николая. — Ну, а ежели пришел…

— Каков бы ни был, а пособить надо, — ответил Хинко. — Завтра, как прирежу моего, кого мне звать, коли не соседа.

— Неужели и ты, Хинко, об этом же помышляешь? — спросил Николай.

Хинко, который уже орудовал ножом, ответил, что и у него корм на исходе, хватит на пару деньков, но как кончится, он тоже справит рождество. Не он один в таком положении. Каждый вечер ходят крестьяне в правление кооператива, ругаются, но кормов на личный скот им не отпускают.

— Как это возможно! — возмутился Николай. — Есть специальное постановление… Мы ведь учли, что допустили ошибку, поспешив с ликвидацией личного скота крестьян.

— Учли, да вот у нас все идет по-прежнему, — заметил отец.

— Нет, это недопустимо! — вскипел сын, и нож задрожал у него в руке. — Есть специальное постановление. Я пошлю министру телеграмму, что в этом селе не признают никаких постановлений!

— Осторожно, порежешься, — предупредил его сосед.

Сидя на корточках вокруг поросенка, как некие диковинные птицы, они продолжали свежевать его. Оттягивали шкуру и скребли ее ножами.

— Есть постановление, — снова заговорил Хинко. — Знаем, что есть, да что толку-то. Покуда оно дойдет до нас… Это как наш Осым. Я бывал в горах, у его истоков. Глянешь: вода чистая-чистая, прозрачнее слезинки. А тут у села и скотина не хочет ее пить…

Николу не покидала мысль послать телеграмму министру.

— Уладим это дело, — заявил он, помыл руки и, надев пиджак, направился к воротам.

Отец не остановил его. Он был доволен, что бывший ремсист не изменился в Софии и остался прежним упрямцем.

— Что, Хинко, может перекурим? — спросил он соседа и вымазанными салом пальцами достал из кармана пачку сигарет.

Вокруг них поплыли кольца синеватого дыма. Взошло летнее солнце и озарило своими красноватыми лучами их лица. Двое крестьян долго с наслаждением курили. От едкого дыма они покашливали, глаза у них слезились.

— Какими видишь нас, такими и нарисуй! — сказал Вылчан, по кличке Барабанщик, и кивнул головой на своих товарищей. — А внизу напиши: «Оркестр села Драганци, год тысяча девятьсот шестидесятый».

— С ружьями нарисуй, с двустволками, — добавил Контоша. — Ведь мы не только музыканты, мы еще и охотники…

— Никаких двустволок! — перебил его Барабанщик. — Охотников у нас — хоть отбавляй, а вот люди искусства — редкость.

Третьим «человеком искусства» был Ферад — сутулый цыган с застенчивым взглядом больших глаз. Он поджаривал брынзу и не принимал участия в разговоре — ворошил угли костра и следил, чтобы брынза не подгорела.

Крытая тростником землянка, в которой мы сидели, находилась на высоком песчаном берегу Осыма. Из квадратного незастекленного окошка была видна излучина, на тихую гладь которой должны были опуститься гуси. Окошко служило вентиляционным отверстием и амбразурой, через которую «бойцам», засевшим в этом «дзоте», предстояло встретить огнем гогочущего неприятеля.

Мы засели в землянке с раннего утра, ждали неприятеля, но он почему-то не появлялся, и стоящие под амбразурой двустволки охотников скучали без дела. Зато сами охотники были в отличном настроении — сидя у костра, они беседовали, прикладывались по очереди к весело булькающей большой оплетенной бутыли и закусывали жареной брынзой с хлебом.

Барабанщик был вроде председателя этой охотничьей тройки. Он говорил больше всех и лишь время от времени спрашивал своих товарищей: «Так было, да?», и те только утвердительно кивали в ответ.

Барабанщику было лет пятьдесят. У него было круглое веселое лицо, солидное брюшко, которое выпирало из-под короткой шерстяной куртки, и приятно клокочущий голос. Сидя, своей фигурой он напоминал большую пузатую бутыль.

— Так, стало быть, ты взялся писать про охотников, — сказал он, оглядывая меня своими смеющимися глазками. — Это, конечно, дело хорошее, однако послушай, что я тебе скажу. О чем ты будешь писать? Вот, сидим мы здесь с самого утра, а хоть бы какая паршивая птаха пролетела над Осымом! Так и воротимся с пустыми руками. Не о чем будет писать. А там, в селе, иное дело. Музыка. Что ни воскресенье — так свадьба или хоровод, или вечеринка с танцами. В селе ты такой материальчик напишешь!..

— Расскажи ему про помолвку хромого Цанко, — предложил Контоша. — Это такой пир был!

Он сидел по-турецки на соломе и закусывал. Отправив в рот кусок хлеба с ломтиком поджаренной брынзы, он принимался тщательно жевать, при этом его морщинистые щеки вздувались, как будто он не ел, а играл на своей трубе.

— Помолвка — это частное дело, — сказал Барабанщик. Это не интересно. Ну, играли, пели, обручили человека и все. Не стоит об этом… Лучше будет, ежели ты сочинишь о нашем оркестре. Опишешь всю его историю — от начала и до конца. Обо всех наших злоключениях и о пользе музыки. Кое-кто может сказать, что музыка — пустое дело, но это не так. Вот слушай. Ежели бы не мы, был бы у нас кооператив? Может — был, а может — и нет. По крайней мере, сто человек заставили мы вступить в кооператив, благодаря «Волнам синего Дуная». Вот возьми Колю, которого все в селе называют Сойкой. Однажды мы гнались за ним аж до Верхнего луга. Он бежит, я за ним и бью в барабан, а Контоша бибикает на своей трубе будто автомобиль… Насилу догнали его. Тут он, конечно, поднял руки и сдался. Повели мы его в село и заиграли: «Когда над Дунаем опустится ночь», да так заиграли, что и глухие повыскакивали из домов. Прямо в сельсовет отвели и, пока он не написал заявления, наяривали у него над ухом. Совсем из сил выбились, но дело сделали. Так было, а?

— Так, — подтвердил Контоша. — А ты расскажи про серенады, которые мы закатывали Кунчо Станчеву…

— Верно. Хорошо, что напомнил. Это не серенады, а целая рапсодия… Упирается, значит, этот Кунчо, не хочет вступать в кооператив, а председатель говорит нам: «Не давайте ему покоя!» Не знаю, поверишь ли, но семнадцать суток мы играли у него под окнами. Спали посменно прямо на улице, на циновке. Бабы наши приносили нам поесть, как арестантам. Уж не помню, сколько раз повторили мы свой репертуар. Однако вступив в кооператив, Кунчо на следующий же день продал свой радиоприемник. «Возненавидел я, говорит, музыку!» А хороший был у него приемник — «Филипс»…

В землянке было тепло, и пахло поджаренным хлебом. Январский ветер рвал тростник у нас над головой, будто хотел пробраться в землянку, и послушать наши разговоры.

— А самая интересная история, — это когда нам пришлось волков веселить, — продолжал Барабанщик. — Это было не так давно — позапрошлой зимой, когда объединялись кооперативные хозяйства… Эх, какая это была пора! Банкеты, вечеринки. Начальнички только о том и думали, как бы употребить какой-нибудь фондик, чтобы не достался он другим, в укрупненном кооперативе. Сколько скотины тогда перерезали, сколько денег прогуляли — не сочтешь! А мы, музыканты, трудились без продыху. Люди хотели пировать под музыку, приглашали нас наперебой.

— А мы не отказывались, — заметил Контоша. — Кто бежит от такого дела.

— Так вот. Задержались мы раз в Горанцах — это вон там, за кряжем. Говорю я своим коллегам: время мол позднее, останемся здесь, заночуем. Но Гадавела уперся, а эти двое поддержали его… Гадавелу ты знаешь. Он должен был пойти с нами, но сегодня утром послали его в Ловеч, отвезти посылки школьникам.

И вот, выходим мы посреди ночи из села. Ночь светлая, месяц сияет — хоть доклад читай… Идем тропинкой, а нас покачивает. Под хмельком были. Вдруг что-то темное скатилось в овраг, за ним еще. Тут Ферад как подскочит: «Волки!»

Цыган у костра зашевелился.

— Не я первый крикнул…

— Цыц! — сказал Контоша. — Сиди и помалкивай!

— Как крикнул он «волки!», все мигом протрезвились. Как быть? Оружие никакого с собой нет, а я вдобавок волоку огромный барабан. Хорошо, что я сразу сообразил, что делать. Вспомнил, что неподалеку, на винограднике деда Ачо, есть сторожка, и бросился туда. Барабан гудит у меня за спиной, а те трое следом бегут и скулят, как щенки: «Не бросай нас, Вылчо, не бросай!..»

— Это ты сам выдумал, — сказал Контоша. — Ну да ладно, давай дальше.

— Подбегаем мы к сторожке, а волки в полста шагах от нас. Глядим, двери нет, кто-то снял ее.

— Доставай спички! — скомандовал я. — Волки боятся огня!

Стали мы чиркать спичками, искать бумажки, а Гадавела даже целый номер «Земледелско знаме» вынул. Пять минут горел. Да что такое пять минут! Спички кончились, бумага сгорела, а звери у порога.

Тут Гадавела как заорет:

— Братцы! Настал наш последний час, так дайте я сыграю боевую тревогу! Авось услышит кто.

Взял он трубу и на все поле:

— Та-та-та… та-та-та…

Волки дрогнули, подались назад.

— Слушайте, давайте сыграем! — сказал Ферад. — Змея не жалит, когда музыка играет, так, может, и на этих гадов содействует…

— Что ж, сыграем, — согласился Контоша. — Мы людям играем, а тут чего уж…

Я перекинул через плечо лямку, взял колотушку барабана, Гадавела и Контоша облизнулись, приготовились, только Ферад замешкался — кларнет никак собрать не может.

— Давай, скорее! Без тебя начнем! — торопим мы его.

— С чего начинать? — спрашивает Гадавела.

— Да все равно. Лишь бы играть.

И что, думаешь, заиграли эти бездельники? — «Ешьте и пейте, сваты…»

Представляешь себе, что это была за картинка? На пороге щелкают зубами «сваты», эта троица раздувает щеки и озирается по сторонам, а я бью в барабан…

После сватовской заиграли «Елена девица», а там как пошло — «На сопках Маньчжурии», «У меня есть две соседки», вальсы, румбы, танго и даже тот самый рок-н-ролл.

Утром с первых саней проезжавших по дороге услышали, что где-то неподалеку играет музыка и кто-то поет охрипшим голосом:

Вылчан увлекся и запел. Контоша и Ферад подхватили песню…

Костер разгорелся, заплясали взметнувшиеся языки пламени, и в землянке стало очень-очень тепло.

Старый каток или «ланкаширский утюг», как называли его шутники, был еще довольно бодр и уверенно катился по дороге, с достоинством позвякивая цепями цилиндра.

Позади катка скрипел, покачиваясь, серый фургон и, наверное, сетовал на свою фургонную судьбу — вечно тащится следом за теми, кто обладает мотором.

Каток с фургоном на прицепе двигались быстро, даже очень быстро для своих возможностей, потому что везли они молодую женщину, которая очень торопилась. Они старались угодить ей, потому что она была не просто женщиной, а женой их хозяина — машиниста. Но и она, как и все женщины, была почему-то недовольна.

— Эй, Мечо, я выйду. Пешком скорее доберусь, — крикнула она, высунув голову из окошка фургона.

— Погоди, Фанче, — попросил ее машинист, и в его голосе послышались печальные нотки. — Потерпи немного. Приедем…

— Нет, я и вправду выйду, — стояла на своем жена. — Уж больно медленно ползет твой легковой автомобиль. Только хвастаешься им.

— Не обижай мой транспорт! Не то выключу двигатель да возьмусь за тебя…

— Ну давай, возьмись! Мало того, что крадет, так еще и врет…

Они переглянулись и засмеялись. Это была их шутка, заимствованная из анекдота о той женщине, которая застала вора на черешне. Над этим анекдотом они смеялись в ту ночь, когда Фанче впервые пришла в фургон, и с той поры они с него и начинали свои супружеские игры.

Обычно жена начинала первой. Она подходила к катку и швыряла мелкие камешки в широкую спину машиниста.

— Не балуй, слышишь! — притворно сердился он. — Оставь меня в покое, не то покажу тебе, где раки зимуют!..

— Ну покажи! Покажи! — кричала она и заливалась звонким смехом. — Мало того, что крадет, так еще и врет…

Он осматривался по сторонам — нет ли на дороге людей, останавливал машину и спрыгивал с сиденья.

— Мечо, ты с ума сошел! — прикидываясь испуганной, кричала она и бросалась наутек, но никогда не сворачивала к широким лугам, а всегда бежала прямо в дощатую комнатку фургона.

Ожидая их возвращения, каток спокойно стоял на дороге, попыхивая своей «трубкой», точно старик, который все видит, все понимает, но относится снисходительно к шалостям юности.

Так продолжалось все три недели, в течение которых «утюг» сновал взад и вперед по черному полотну шоссе, разглаживая его морщины. За это время шоссе было закончено. Разумеется, не надо думать, что оно было построено только за три недели — даже сам начальник строительно-дорожного управления счел бы такое предположение абсурдным. Строительство этого шоссе было начато два года назад, и велось оно с большими перебоями. Лишь в это лето оно было доведено до конца и на душе у водителей просветлело. За это время машинист катка Димитр, которого называли уменьшительным именем Мечо, перезнакомился с девушками трех сел, расположенных в поречье Осыма, и три недели тому назад, однажды вечером, сам не зная, как это случилось, привел Фанче в свой дощатый фургон. (Ничего не поделаешь, товарищ начальник. Все мы были молоды…)

Когда работа окончилась, катку пришлось покинуть луга и перекочевать на новый объект. Он лично равнодушно отнесся к этому, прицепил фургон и, прогудев на прощанье придорожным тополям, отправился обратно. Ему было легко сняться с места, потому что он был сделан из металла, не умел огорчаться и за свою долгую-предолгую жизнь изъездил много дорог. Но Фанче была молода и вовсе не из металла.

Она сбегала в село проститься со своими родными и вернулась заплаканная, с двумя мешками, набитыми фасолью и луком.

— Вот, молодец! — похвалил ее Мечо. — Из тебя выйдет отличная хозяйка! Знаешь, в городе не найти лука и фасоли.

Наутро полсела пришло провожать их. Родители Фанче малость негодовали на этого паренька в замасленной спецовке, который, как в сказке, похитил их дочь, но посадил ее не на белого коня, а на каток. Молодые парни палили из пугачей, размахивали оплетенными бутылями и наперебой приглашали Мечо выпить «назло всем недругам и автоинспекторам!»

Мечо дал гудок, и толпа расступилась перед катком. Фургон покачнулся, Фанче громко заплакала, а дети пустились наперегонки с этим чудовищем, которое гордо позвякивало своей цепью.

Спустя некоторое время дети отстали и повернули обратно к толпе крестьян, которая уже направлялась в село. Молодые парни шагали, помахивая полегчавшими бутылями.

Набрав скорость, машина пыхтела, фургон покорно катился следом, и каждая его доска, каждый лист его жестяной кровли скрипели и дребезжали, словно напоминая, что все они на своем месте и что все идет нормально.

Вечер застал их в дороге. Вокруг расстилалось обширное поле. Мечо выключил двигатель, набрал хвороста, разложил костер и поставил на огонь закопченную холостяцкую кастрюлю. Фанче, расстроенная, продолжала лежать на топчане в фургоне.

Когда похлебка сварилась, она пришла ужинать, но ела неохотно, без аппетита. Мечо стал рассказывать жене свои планы на будущее, надеясь поднять ее настроение.

— Накопим денег, — говорил он, — положим их в банк и будем ждать, когда нам выдадут ссуду. А как получим ссуду, подыщем где-нибудь в центре города хорошенькую квартирку и купим ее. Ты какую квартиру хочешь — однокомнатную или двухкомнатную?

— Лучше двухкомнатную, — сказала Фанче. — А то в однокомнатной — все равно, что в фургоне.

— Это правильно, — согласился Мечо. — Мне самому надоело жить в фургоне. Нам нужна двухкомнатная квартира, и чтобы все окна выходили на юг.

— Ого, чего захотел! А не жирно ли будет?

— Ладно, пусть только окна детской комнаты выходят на юг. Ведь детям-то нужно много солнца.

Он разошелся и заявил, что как только они приобретут квартиру, Фанче должна будет родить ему самое малое трех детей.

— Мамочки, трое детей! Ведь тогда нам жизни не будет! Теперь модно иметь одного ребенка.

— Модно, но один ребенок — это все равно что ничего, — возразил Мечо. — Три, четыре, пять… Лишь бы квартира была.

Огонь, закончив свое дело, уснул первым. Усталый машинист положил голову на теплые колени Фанче и умолк. Вокруг них дышала звездная ночь, насыщенная запахами ромашки, дикой мяты и асфальта.

Утром каток снова запыхтел, и над его трубой поплыли сивые колечки дыма. Фанче сидела рядом с Мечо — ей надоело ехать одной в фургоне.

— А меня пропишут в городе? — спросила она.

— Автоматически, — ответил Мечо, — как только я улажу дело с моей пропиской.

— А разве у тебя нет прописки? — с удивлением воскликнула Фанче. — Так зачем ты мне мелешь о всяких ссудах, квартирах и детских комнатах?

Голос ее дрожал, и машинист понял, что она спрыгнула бы с катка, если бы не было так высоко.

— Да ты не спеши, милая, — попытался успокоить ее Мечо. — Все устроится. Неужели ты думаешь, что я сам не спешу все уладить?

— Спешишь как твой каток!

— Вот уже три года, как подал я документы. Но в горсовете будто на катках ездят. Медленно продвигаются такие дела.

На лице Фанче продолжала лежать тень сомнения.

— Ты, кажется, отчаялась? — спросил ее машинист. — Хорошенькое дело! А ну-ка улыбнись! Мне самому бывает тошно до слез, когда вижу, сколько еще людей на катках ездят, однако говорю себе — главное то, что мы движемся…

Впереди длинной лентой, выметенной ветрами, тянулось шоссе.

Когда в синей дали появились трубы города, каток словно обрадовался и ускорил свой ход. Громче загромыхал фургон, его начало бросать из стороны в сторону. Казалось, что он стремится сорваться с привязи и помчаться вперед.

— Полегче, дурной! — кричала Фанче, ухватившись за плечи машиниста. Ей было приятно держаться за эти теплые, крепкие плечи, ехать лицом к ветру и чувствовать, как ветер играет ее волосами, как ласкает ее шею и как старается расстегнуть ее поплиновую блузку…

Полили осенние дожди, и в дупле стало сыро и холодно. У старой филинихи больше не было сил, чтобы выбраться наружу и полетать по лесу в поисках пищи, и она по целым дням дрожала в нем. Теперь филин один отправлялся на охоту. Как только темнело, он улетал в лес, и для филинихи наступали долгие часы ожидания. Слух ее ослаб, но все же, когда филин возвращался, она улавливала шум его крыльев и встречала его своим старческим призывным криком.

Филин прилетал в дупло и делился с ней своей добычей. Обычно он уступал ей лучший кусок и, уставившись на нее своими неморгающими глазами, подолгу смотрел, как она с трудом глотает пищу.

Потом, съежившись комочком, они прижимались друг к другу и слушали, как шумит дождь.

Так шли дни за днями. Филин летал на охоту, а в изъеденном червоточиной дупле ждала его старая филиниха. Сквозь щель пробивался дождь, и капли воды стекали по ее ржавым перьям. Время от времени она расправляла крылья, словно готовясь к полету, встряхивала ими и, понурив голову, снова зябко ежилась. Черные перышки, торчавшие у нее над глазами как брови, теперь постоянно находились в беспорядке. Все чаще старый филин с тревогой слышал, как что-то поскрипывает у нее в груди, точно сломанная ветка на ветру.

Однажды филин вернулся с охоты, но добычи не принес. Мыши и птички где-то попрятались, и в лесу остались только черные, как смоль, вороны и болтливые воробьи. Но их филин не мог ловить, потому что его крылья утратили былую силу.

В эту ночь они опять — в какой ли раз! — уснули голодными, а наутро, когда выглянули из дупла, весь лес был в белом наряде. Под их деревом навеяло большой сугроб рыхлого снега, и его белизна резала им глаза.

Весь день они просидели в темном углу дупла, а к вечеру, когда стемнело, филин снова отправился на охоту. Он медленно летел между деревьями, не задевая ни одной веточки. В синеватом мраке его тень плыла как привидение.

Несколько раз он садился на деревья и топорщил перышки на голове, которые торчали точно ушки. Он долго прислушивался, но тихий шелест падающих снежинок заглушал все звуки. Лес был безмолвным и угрюмым, покрытые снегом деревья стояли неподвижно — казалось, что они боятся уронить свои пушистые украшения.

Тщетно кружил филин по лесу. Он не поймал ни одного зверька и вернулся в дупло усталым, исполненным отчаяния. Там его встретили оранжевые глаза старой филинихи.

Некогда, много лет назад, он увидел эти глаза в ракитах у Осыма. Тогда они были огненными и молодыми и будто обожгли его в темноте. И он последовал за ними.

— Ух-ух! Ух-ух! — разрывал тишину его сильный голос, и сердце филинихи вздрагивало.

Это были лучшие годы их жизни. Они делали теплые гнезда и выращивали в них пушистых птенцов с мягкими клювами с желтым ободком. Чтобы прокормить их, филин со своей подругой целыми ночами охотился в лесу.

Время шло, птенцы вырастали, покидали своих родителей, и лишь очень редко случалось, чтобы они снова пролетали мимо родного гнезда.

Пока были силы, филин и филиниха не нуждались в помощи детей. Но со временем крылья их ослабли, глаза утратили прежний блеск, и обе птицы все реже и реже стали покидать свое дупло. Старая филиниха обычно сидела в дупле и прислушивалась — будто ждала, что вот-вот прилетят ее дети. Но филин знал, что они уже никогда не вернутся…

На рассвете поднялся ветер. Ледяными иголками он насквозь пронизывал филина и филиниху. Через щель в дупло врывались снежинки и засыпали птиц. Те трепыхали крыльями, стряхивали с себя снег. От голода старая филиниха больше не держалась на ногах. В глубине ее глаз появился страх. Много лет она с радостью встречала первый снег, потому что знала, что за ним наступят беспечные дни и над лесом прозвучит призывный клич «Ух-ух».

Но этот первый снег наполнил ее душу тревогой. Она словно предчувствовала, что для нее он будет последним.

Видя, что его подруга совсем сникла, филин решил во что бы то ни стало раздобыть пищу. Было еще светло, свет слепил глаза, но он все же вылетел из дупла. Долго кружил он в лесу, пока не услышал в корнях одного дерева еле уловимое попискивание. Он бросился туда, разрыл когтями снег и бурую листву. Под ней была мышиная нора. Мыши разбежались, но ему все же удалось схватить одну из них.

Большие, как у орла, крылья понесли его назад к дуплу.

На этот раз филиниха не встретила его своим криком. Возможно, она уснула.

Он влез в дупло и прислушался. Филиниха, казалось, не дышала. Только ее большие оранжевые глаза смотрели наружу, на снег.

Филин положил перед ней добычу, но его подруга даже и не шевельнулась.

Тогда, чтобы разбудить ее, он решил пошутить. Набрал в грудь воздух и крикнул как в молодости:

— Ух-ух! Ух-ух!..

Голос его глухо прозвучал в снежной тишине.

Филиниха продолжала лежать, сжавшись клубочком. Ее тощее тело с ощетинившимися влажными перьями уже совсем окоченело.

Ночной мрак снова окутал лес. В темном небе запорхали снежинки…

Поленья догорали. В вечерних сумерках раскаленные угли напоминали собой оранжевые пучки первоцвета. Бледное сияние озаряло закопченные кирпичи очагов, на которых стояли два перегонных куба.

— Подложить дров? — спросила Кина и повернулась к мужчине, лежащему на топчане у стены. — Тапе, тебя спрашиваю. Подбросить еще дровишек?

Мужчина поднялся и сел, свесив ноги с топчана. Он был круглолицый, с маленькими глазками и полными, давно не бритыми щеками. Жесткая щетина, седая к ушам, и смуглый, как у цыгана, цвет лица старили его, и он выглядел старше своих пятидесяти лет.

— Пожалуй, хватит, Кина, — ответил он, прислушавшись к бульканью в перегонных кубах. — Сильный огонь здесь ни к чему.

Он потер глаза, провел ладонью по колючему подбородку и лишь тогда заметил, что на дворе уже стемнело.

— Укоротился день, — промолвил он, обращаясь скорее к самому себе. — Прилег малость вздремнуть, а день-то ушел.

Кина подошла к толстому дубовому столбу, поддерживающему кровлю, и повернула выключатель. Загорелась пыльная колбочка электрической лампочки, свисающей с потолка на перекрученном шнуре.

Свет озарил стройную фигуру женщины, ее медно-русые волосы в мелких кудряшках и гладкое лицо. Когда она снова присела на корточки у очага, под выцветшим ситцевым платьем выпукло проступили очертания ее сильных бедер.

Мужчина встал с топчана, взял маленький черпачок, сделанный из бутылочной тыквы и по форме напоминающий курительную трубку, и подставил его под кран одного из кубов. Затем, откинув голову назад и прикрыв глаза, он принялся пить маленькими глотками.

— Хороша ракия[2], — сказал он, допив и последнюю каплю. — Прямо-таки огонь!

Он хотел добавить: «Вроде тебя, Кина», но не решился. Его жизнь уже шла к закату, а Кине не было и тридцати пяти.

— Дай бог, чтоб была хороша. Не то муж заест меня, — сказала Кина.

— Коли он такой привередливый, пусть сам придет гнать ракию, поглядим, что у него получится. Это ему не то, что на мельнице — запустишь вальки и глядишь, как мука в ларь сыплется. Невелика хитрость.

— Ну это ты загнул, — возразила Кина. — И там есть свое умение. Не так-то это просто.

— Ты меня не учи, — сказал мужчина. — В мельницах я разбираюсь, каждый винтик знаю…

Тане говорил правду. В селе не было другого человека, который бы обладал таким множеством профессий. Он, как говорится, был мастером на все руки. Делал железные печки и водоподъемные колеса для поливки, обслуживал летом комбайны и молотилки, и как-то само собой пристало к нему прозвище — Механик. Самоучка, он с малых лет увлекался разными машинами. Делом его рук был также один из аппаратов в винокурне. Однажды, зайдя на ферму, он увидел, что скотники замешивают болтушку в грязном медном котле. Он подошел, осмотрел его и тут же принялся бранить скотников, мол, портят вполне исправный котел, который в свое время был конфискован у корчмаря Петра-Грека. На следующий же день он приехал на тележке, запряженной осликом, и увез котел. Затем он сделал ему крышку и змеевик и установил его под навесом. В знак благодарности его назначили ответственным за винокурню.

— И другой пошел, — сказала Кина. — Может, попробуешь, а?

Механик присел на корточки перед краном. К металлической трубочке была прикреплена разрезанная вдоль соломинка, и прозрачная жидкость медленно стекала по ней в зеленое ведро.

— Огонь! И эта хороша! — заметил он. — Ты впервые гонишь ракию?

Женщина утвердительно кивнула головой. Она сказала, что обычно этим делом занимается Марин, ее муж, но сегодня он дежурный на мельнице.

— Смотри сюда, — стал поучать ее Механик. — То, что сейчас идет, — это первач. Как наберется на три-четыре пальца, в сторонку его. Бутыли принесла?

— Принесла.

— Стало быть, первач в сторонку. Затем пойдет питкое вино — его будет больше всего. А под конец пойдет погон — для питья он непригоден, но можешь слить его отдельно в бутылку — им хорошо окна мыть.

— Выходит, бай Тане, что и у ракии свои степени, — раздался чей-то голос, и Механик повернулся, чтобы посмотреть, кто пришел. Кина, которая в это время полоскала большую бутыль, даже не подняла головы — этот голос был ей хорошо знаком.

— Да это ты, Калдарым! — воскликнул Механик. — И что тебя сюда принесло?

На свет вышел высокий, поджарый парень с нежным детским лицом.

— Здорово! — сказал он. — Течет, а?

— Ежели не течет, то капает, — ответил Механик и полез в карман за сигаретами. Калдарым предложил ему свои.

— Иду это я мимо, — сказал он, — слышу: кто-то читает лекцию. Ракия, мол, первач, питкое вино, погон и так далее. Остановился я, и мне пришло в голову, что и мы, люди, как ракия. Сначала мы молоды, горячи, стало быть, как первач, а после, мало-помалу сдаем, покуда не станем вроде погонки…

Кина засмеялась.

— Ты, Калдарым, кажись, вынес мне приговор, — сказал Механик. — Прямо к погону причислил.

Парень пожал плечами.

— Ничего не поделаешь, дядя Тане. Такова жизнь. А вот, например, об этой красавице — ничего такого не скажешь. В расцвете сил.

— Типун тебе на язык! — рассердилась Кина. — У меня же сын такой, как ты. Постыдился бы, упырь этакий…

— А что я такого сказал, Кина? Разве это неправда? Ну, скажем, если тебя уже нельзя причислить к первачу, то, по крайней мере, ты сейчас вроде этого, как его — питкого вина.

— Не задирай чужих баб, — сказал Механик. — Не то захватит тебя приводной ремень.

Калдарым и сам уже понял, что слишком разболтался.

— Да я просто пошутил, — сказал он. — Однако вы люди негостеприимные. С каких пор стою здесь, а вы все не догадаетесь угостить меня.

— А вон оно угощенье, — сказала Кина и указала на зеленые ведра. — Пей сколько влезет.

— Нет, так не годится. В этом деле есть свой порядок.

Кина наполнила черпачок и подала его Калдарыму. Придвинув к себе низенький стульчик со спинкой, он расположился у очага и, прежде чем выпить, понюхал ракию.

— В заторе и яблоки есть, — заметил он. — Не одни сливы. Угадал, а?

Кина сказала, что в этот котел они добавили и три ведра яблок. Собрала их после грозы в саду — не пропадать же им.

— Жаль, испортили сливянку, — сказал Калдарым. — Может, в другом котле лучше.

И он подставил черпачок под другой кран.

— Какой ты привередливый, Калдарым, — сказал Механик. — Пойдем домой, провожу тебя.

— Да я из дому иду, — отрицательно помотав головой, ответил парень. — Шел к свояку, дельце у меня к нему, да завернул к вам на огонек.

Механик потоптался малость, поправил одеяльце на топчане и сказал, что сходит домой и скоро вернется.

— Не подкладывай дров, — дал он последние наставления Кине. — Все идет, как надо.

Механик вышел. Некоторое время слышались его тяжелые шаги по утоптанной тропинке.

— И что это тебя дернуло прийти сюда в такой час? — тихо спросила Кина, но слова эти прозвучали беззлобно. — Застанет тебя здесь Марин, сам не рад будешь.

— Не бойся, Кина, — ответил парень. — Я заходил на мельницу. Там полно народу. Он ведь не бросит все и не побежит присматривать за женой.

— Репей ты, — вздохнув, сказала она. — Вот навязался, просто беда… Не к добру это.

— Ладно, ладно, поговорим о чем-нибудь другом… Очень уж ярко светит эта лампа. Издали видна. Может погасить ее?

— Ты что, рехнулся! И как это тебе в голову взбрело!

— Знаешь, что придумал, — сказал Калдарым, и его детское лицо просияло. — Я пройду за сарай, к шелковице… Там место укромное. А ты, малость погодя, приходи туда. Будто за хворостом пошла…

Не дожидаясь ее согласия, Калдарым проворно вскочил и выскользнул из сарая. Кина услышала, как у него под ногами затрещали сухие ветки. Она решила не идти к нему — пусть себе ждет. Винокурня, правда, далеко от села, но сюда постоянно кто-нибудь наведывается, а от людских глаз не скроешься.

Она старалась не думать об этом «репее», поджидающем ее за стеной, хлопотала около очага и даже пригубила черпачок с обжигающей жидкостью. Движения ее были нарочито медлительными, спокойными, однако в ее синих глазах, казавшихся в электрическом свете зеленоватыми, читалось беспокойство.

За стеной во второй раз раздался совиный крик. Кина окинула взглядом ведра, прислушалась и вышла из сарая. Тень опередила ее и первой устремилась во мрак. Позади осталось тепло двух очагов.

— Чего так долго? — спросил Калдарым недовольным тоном. — Чего тут думать.

Он обнял женщину. Он был под хмельком, и его сочные губы, которые обычно умели так хорошо целовать, показались Кине неестественно горячими.

— Прошу тебя, не надо… — шептала она, охваченная какой-то слабостью, будто опьяненная спиртными парами, которыми она дышала несколько часов. — Отпусти меня… довольно…

Сколько времени прошло, она не знала. Время словно остановилось. Она не слышала глухого шепота верб у Осыма, не слышала, как потрескивает уголь за кирпичной стеной. Не достиг до ее сознания и говор двух людей, прошедших неподалеку от шелковицы и остановившихся у перегонных кубов. Из оцепенения ее вывел чей-то гортанный крик:

— Эй, люди деревенские! Есть здесь кто живой? Ведро переполнилось.

Кина вздрогнула, отстранила от себя Калдарыма. Затем ощупью поспешно собрала немного хвороста, и как можно более спокойно откликнулась:

— Иду! иду!

Прежде чем войти в сарай, она с завидным женским проворством успела застегнуть блузку, разгладить каждую сомнительную складку на своем платье и привести в порядок волосы. Только лицо ее заливал предательский румянец, точно она долго просидела у огня.

— Дядя Стою, это ты? — спросила она и облегченно вздохнула, увидев низенькую фигурку старого деревенского письмоносца по кличке Почта. У одного из ведер уже сидел и его закадычный друг Вако. — Попробовали? Как вам нравится? Довела ли ее до нужного градуса?

— Довести-то — довела, да где сама пропадаешь? — сказал Почта. — Чуть было не полилась через край. Хорошо, что мы с Вако вовремя подоспели…

— Не то было бы наводнение, — пробасил басом Вако и встал. Голова его чуть не уперлась в потолок. Он был очень высокий — один из тех добродушных великанов, которых не редко можно встретить в селах.

— Показалось мне, что дров не хватит, — сказала Кина, — и пошла к вербам набрать немного хворосту.

— Дров не надо, — заметил письмоносец. — Пусть постоит так на медленном огне. И без того начала слабеть.

Почта и его друг опрокинули еще по стопке и присели у очага. Почтальон вытащил из сумки зеленый початок кукурузы и положил его на угли. Поджидая пока кукуруза испечется, он начал барабанить пальцами по своей сумке, положенной на колени, и напевать какую-то свою песню.

— Хватит глотку драть, — сказал великан.

— Люди деревенские, — не умолкал старик. — Сегодня я в настроении, что хочу то и делаю. Никто не может запретить мне.

Много лет он прослужил глашатаем общины. Чуть ли не каждый вечер над селом разносился его громкий и протяжный клич. «Люди деревенские-е-е!», которым он призывал крестьян выйти на улицу и выслушать сообщения. Когда в селе установили радиоузел, старика назначили почтальоном. Однако он продолжал обращаться так к односельчанам и постепенно начал вставлять свое «люди деревенские» даже в самые обыкновенные разговоры.

— Чего это ты сегодня такой веселый, дядя Стою? — спросила Кина.

Старик перевернул на углях початок и вытащил из сумки газету.

— Как мне не быть веселым, люди деревенские! — сказал он так, будто находился на собрании. — Интересно, где сейчас тот наш дружок, агитатор, я бы ему только две строчки показал…

В темноте кто-то кашлянул и вошел в сарай.

— Почта, это опять ты?

Вернулся Механик.

— Поди-ка сюда, годок, — обрадовался старик, и его худое лицо оживилось. — Поди-ка сюда и посмотри, что тут написано. А как встретишь того дружка, передай ему от меня привет…

Вако улыбнулся.

— В чем дело? — спросил Механик, подходя к ним и поглядывая на газету.

— Неделю назад, — заговорил письмоносец, — нет, даже нету и недели, приехал из города тот очкастый… агитатор. Сидим мы это у корчмы, и я говорю ему; «Слушай, дружок, как воротишься к своим начальникам, скажи им там, что очень мало платят нам за нашу продукцию… за хлеб и живность… Низкие, говорю, закупочные цены…» А он ощетинился: «Как ты смеешь, говорит, критиковать государство. Это его политика, и, если хочешь знать, цены очень правильные…» «Это, говорю, может, и его политика, да не наша. Не выгодно нам отдавать нашу продукцию чуть ли задаром…»

— Ты здорово ему сказал, — заметил Вако, одобрительно покачав головой.

— Сказал я ему, а он смотрит на меня так, будто касторки принял, однако стоит на своем: ты мол, в этом деле ничего не понимаешь. Ладно, но вот сегодня получаю почту, раскрываю «Дело»[3], а там на первой же странице большими буквами написано: Постановление. И о чем, думаешь? — О ценах. Будто услыхали меня вышестоящие и решили порадовать. Целое постановление опубликовали… Вот и говорю я: эй, люди деревенские, где сейчас его милость агитатор, чтобы показать ему, что такое голос народа…

Старик развернул газету и подал ее Механику. Тот пробежал глазами большие буквы и сказал, что остальное завтра прочтет — при электричестве он недовидит.

— А я и днем недовижу, — сказал Вако, словно опасаясь, что его заставят читать.

Кина слушала их разговоры, но думала о Калдарыме. Он еще мальчишкой не давал ей проходу, но ее родители сочли, что лучше иметь зятем мельника, нежели какого-то юнца, не окончившего гимназию. Кина вышла за мельника. Ему часто доводилось работать в ночную смену, и тогда за их двором звучал призывный крик совы…

— Заболтались, а про ракию совсем забыли, — обратилась к ним Кина и почувствовала, что ее клонит ко сну.

«Почта» достал из очага початок и отложил его в сторону, чтоб остыл. Потом смочил палец под краном и лизнул его.

— Погон пошел, — сказал он. — Отодвинь ведро, чтобы хорошую ракию не запоганить…

Наступило время чистить кубы. Механик и Вако соскребли запекшееся тесто на крышках и, взяв мокрые тряпки, сняли горячие медные трубы. К потолку поднялось облако едкого пара.

Пока Кина переливала ракию в бутыли, мужчины принесли дубовую бадейку. Наполнив ее горячей бардой, они бегом выносили ее из сарая и опрокидывали под вербами. Всякий раз, возвращаясь, Почта прикладывался к черпачку. Он уже еле ворочал языком, тощие ноги также отказывались повиноваться ему.

Вако еще держался. Он носил воду из реки, мыл кубы, чистил змеевики и очаги, дабы назавтра все было готово.

Первой собралась идти домой Кина. Механик, который сливал воду из охладительного бочонка, предложил ей подождать его — он проводит ее, поможет ей нести бутыли. Она согласилась, но когда вышла из сарая в темноту, к ней подскочила какая-то проворная тень и освободила от ноши. Во мраке раздался тихий шепот, звякнуло ведро.

— Эй, люди деревенские-е-е! — крикнул письмоносец в новом порыве веселого настроения. — Эй, люди деревенские, слушайте…

Вако обнял его за плечи и потащил за собой.

— Брось надрываться! Слыхали уже!..

Но пьяный не унимался, и Механик, направляясь домой, долго еще слышал, как где-то на другом конце села лаяли собаки и раздавался протяжный, постепенно затихающий крик старого глашатая.

— Все стали умниками, — сказал молодой обходчик, помешивая в котле вязкую массу асфальта. — И много их развелось, этих ловкачей, дядя Коно…

— Ничего, как-нибудь все образуется, — ответил его товарищ и присел перед котлом. Он открыл чугунную дверцу и сунул в топку полешко. Языки пламени, испугавшись незваного гостя, отпрянули назад, но тут же окружили его и, повеселев, снова повели свой бесшабашный танец. Из трубы с островерхим жестяным колпачком, торчащей сбоку от котла, пошли клубы сероватого дыма.

— Вот и задымил паровоз, — сказал с улыбкой молодой обходчик, которого звали Сотиром, и потер рукой слезящиеся от дыма глаза. — только гудка ему не хватает, этому зверюге. Загудел бы на все поле.

Котел с его цилиндрическим брюхом, вымазанным асфальтом, с колесами и изогнутой трубой и в самом деле походил на первый паровоз Стефенсона, и просто было удивительно, как он очутился среди этого голого поля, на неровной дороге.

— Пусть малость покипит, — сказал Коно и сел на мягкую траву у кювета. Его товарищ, разложив на земле свою куртку, присел рядом с ним. Ему было лет тридцать. Со стройным, жилистым телом и обветренным и гладким, как выметенное ветрами шоссе, лицом он походил на настоящего путевого обходчика. Дядя Коно был лет на двадцать старше его. У него были широкие плечи и морщинистая шея; глаза его по цвету напоминали вылинявшую куртку, в которой он ходил.

На этот участок они приехали утром. Им поручили залатать продранное полотно дороги. Знакомы они были бегло — встречались в городе на совещаниях, знали друг друга по именам и кто на каком участке работает.

Поглядывая на выбоины, оба обходчика думали, что поработать придется немало и, должно быть, все лето будет дымить труба их «паровоза».

«Лишь бы не оказался лентяем, — думал Коно, поглядывая на товарища и стараясь определить, что он за человек, его новый напарник. — Поболтать, правда, любит, да это не беда, лишь бы работал. Не то туго мне придется».

За долгую службу ему приходилось работать со многими людьми, и он по опыту знал, что от напарника во многом зависит — будет ли спориться данная работа или нет.

Сотир же думал о совсем других вещах.

— Посмотри, дядя Коно, — сказал он и показал рукой на выбоины. — Кто может подумать, что это шоссе построили два года назад.

И помолчав немного, добавил:

— Совсем разорим это государство!

— Движение здесь большое, — заметил Коно.

— Верно, — согласился тот. — Но разве только в этом причина? Важнее другое. Государство выделило целый миллион, чтобы построить хорошую дорогу. Но наши умники из управления решили на этом деле сэкономить. Ведь за экономию полагается премия. Вот и положили они в карман по две-три тысчонки. А грузовики за год перепахали дорогу. Сплошные колдобоины, будто лунки здесь рыли по ломскому почину.

Коно засмеялся шутке, но после некоторого раздумья лицо его снова застыло. «Опять беда! — сказал он про себя. — Этот паренек слишком много болтает. Или он малость чокнутый, или заручка у него в верхах. Надо осторожнее с ним…»

— Государство, Сотир, знает, что делает, — сказал он ему. — Оно думает и про асфальт, и про лунки, и обо всем. Не нашего ума это дело.

— Как так не нашего? — удивился Сотир. — Ведь на наши-то плечи все ложится… Вот возьми эти ломские лунки, хотя и говоришь, что это не нашего ума дело. Сколько трудодней на них ухлопали, а ничего не вышло. Однако замяли это дело, не решились признаться в ошибке.

— Ты женат?

Сотир ответил, что скоро собирается жениться.

— Вот когда обзаведешься семьей, тогда посмотрим, что запоешь. Легко тебе сейчас. Вольная птичка — отсюда выгонят, пойдешь в другое место работать. А у меня семья, вот потому я и помалкиваю.

Сотир встал и взял мешалку. Черная густая патока уже клокотала, и на ее поверхности вздувались и лопались пузыри. Вокруг, где еще минуту назад пахло пыльной травой и дымом, разнесся запах кипящего асфальта.

— Кто его знает, может, ты и прав, — сказал Сотир. — Многие говорили мне то же самое.

Он подошел к старой акации, под которой они оставили свои вещи и инструмент, положил в железную тачку большой черпак и покатил ее к котлу. Коно принялся обивать киркой края выбоины и подметать веником ее дно. Не договариваясь, они распределили между собой работу. Пока один наливал черпаком в тачку растопленный асфальт, другой подготавливал участок, а потом они вдвоем заливали его горячей массой, засыпали мелкой щебенкой, насыпанной кучками вдоль дороги, и утрамбовывали тяжелыми железными трамбовками. Через час, когда они решили немного отдохнуть, на сером полотне дороги уже чернело несколько свежих латок.

— Гиблое это дело, — заметил Сотир и нахмурился. — Из старого делать новое. Государство, если хочет иметь дорогу, должно поглубже залезть в карман и прислать машины и людей, чтобы потом, хотя бы лет десять, не тратиться на ремонт.

— На это полугодие нету средств, — возразил Коно.

— У нас всегда так. Сейчас нет средств, а потом, как посмотришь, растранжирили столько, что хватило бы на три дороги. Все мы делим на кварталы, на полугодия, а как понадобится что-нибудь — того нет, другого — нет. Всегда должно что-то хромать. Как в том анекдоте про ад. Есть в нем якобы два отделения: одно болгарское, другое американское. Когда Даллес окочурился, святой Петр — райский вахтер — спросил его, в какое отделение он хочет. «В болгарское, — сказал Даллес. — Слыхал я, говорит, что когда у них котел в порядке, то дров нету. А раздобудут дровишек, тут же спохватятся — смолы нет, не запланировали на данный квартал…»

Коно оперся на трамбовку и, прикрыв глаза, долго смеялся. На щеках его подрагивали морщинки, все лицо его оживилось, как пруд, пробужденный ветром.

— Это анекдот, — сказал Сотир. — Но сам знаешь, нет дыма без огня.

— А ты шутник, — заметил Коно, продолжая улыбаться. — Только гляди, не распускай языка перед Кинчевым, не то накрутит он тебе хвост.

— Знает он меня, хорошо знает, — ответил Сотир. — Крепко мы схватились с ним из-за отчетов, а после друзьями стали.

Коно недоуменно поглядел на напарника.

— Помнишь, еще недавно мы писали отчеты, — сказал тот. — А знаешь, почему отменили их? Спроси Кинчева, пусть он тебе расскажет.

Коно сказал, что они с Кинчевым уважают друг друга, но все же тот начальник, и не может он спрашивать у него о чем бы то ни было.

— Забавная была история, — сказал молодой обходчик. — Как поступил на работу, вызвал меня начальник и приказал присылать ему тридцатого числа регулярно отчет о работе. Ну сижу я, пишу, составляю таблицы и диаграммы, предлагаю, критикую. Целая неделя на отчет уходила…

— Вот именно, — сказал Коно. — Не столько работа изматывала меня, как эта писанина. Да и детям доставалось — заставлял их помогать.

— Так вот, пошлю я отчет и думаю, что там, наверху, читают его, принимают к сведению. Но прошел год, второй, а все идет по-старому, никто меня ни о чем не спрашивает, не вызывает. Коли так, решил я, — баста! Не буду больше заниматься этой канцелярщиной. Но еще в первый же месяц примчался на машине Кинчев. «Почему не прислал отчет?» — накинулся он на меня. Я выложил ему все, мол, так и так. «Как? — рявкнул он. — Неужели ты хочешь сказать, что мы, руководящие работники, не знаем своего дела? Если это повторится, так знай — уволю!» И уехал. Ну, думаю, брат, ты упрямый, но и я таков! Сел писать отчет за июнь. На дворе — солнце, спасенья от него нет, а я пишу: «Расчищал дорогу от снега — от развилка до верхнего луга». Посылаю его. Проходит месяц — ничего. Пишу новый отчет — за июль. «Отбивал лед на железном мосту. Сгребал снег от верхнего луга до Братанова холма». Три месяца все о сугробах и гололедице писал, но никто не вызвал меня. Тогда я взял и поехал к начальнику. «Теперь сами посудите, товарищ Кинчев, — говорю я и показываю ему кипу отчетов. — Кто прав: вы или я? Так что избавьте меня от этой напасти». Он посмотрел отчеты, посмеялся и велел не переводить больше бумагу. Толковым человеком оказался.

— Молодец! — похвалил напарника Коно. — Ловкач!

— Теперь все стали ловкачами, — ответил Сотир. — Ловко обделывают свои делишки. У нас в селе председателем кооператива Цоло Мятежник, может, знаешь его. Всегда сухим из воды выходит. Пожалуется кто-нибудь на него, приедут проверить, как обстоят дела, а он-то знает как встретить и проводить. Первым делом поведет гостей в кооперативный погреб. А вино у нас — не вино, а эликсир. Что он им там говорит — никто не знает, но как выйдут из погреба ревизоры, с улыбочкой попрощаются с ним за руку и спрашивают, когда отходит поезд в город.

«Наметанный глаз у этого парнишки, — думал Коно, с удовольствием глядя на молодого человека. — И руки у него проворные. Поладим мы с ним».

Чтобы предрасположить его к себе и Коно решил рассказать какую-нибудь историю.

— Такие, как ваш Цоло, везде есть, — сказал он. — В нашем селе партийный секретарь — того же поля ягода. Любит пыль в глаза пустить. На конференциях, первым слово просит, принимает обязательство, новые почины выдумывает. И ужас как любит, чтоб его хвалили. Прошлой осенью увидел он во дворе одного единоличника огромную тыкву. «Продай ее мне, — говорит, — сколько запросишь, столько заплачу». Тому не хотелось продавать тыкву, до можно ли отказать такому человеку. Продал ему ее за шестьдесят пять левов. А через десять дней едем мы на ярмарку и смотрим: лежит эта тыква на видном месте, а рядом надпись: «Такой-то кооператив добился высоких урожаев…» Сколько смеху было…

Черпак начал скрежетать по дну, и обходчикам пришлось варить новую порцию асфальта. Они наполнили котел черными, глянцевитыми кусками асфальта и подложили дров в топку. «Паровозик» снова задымил.

Близился полдень, солнце добела раскалило свою топку, и Коно и его товарищ сняли рубахи, подставив жарким лучам потные загорелые спины.

Из трубы шел белесый дымок. Густая черная жидкость клокотала. Помешивая ее, обходчики продолжали беседу и на их закопченных лицах трепетало какое-то просветление, словно в котле кипела не простая черная смола, а все то, что камнем лежало у них на душе.

Георги Мишев родился в 1935 году в селе Йоглав, Ловечского округа, в семье бочара. Его детство прошло на берегу реки Осым, в родном селе. По окончании начальной школы он учился в ветеринарном техникуме в Ловече, а в 1953 году поступил в Софийский университет на отделение журналистики. В на стоящее время Г. Мишев работает в издательстве «Народна младеж».

Г. Мишев — автор сборников рассказов «Осымские рассказы» (1963) и «Адамиты» (1966), книги «Хорошо одетые мужчины» (1967) и повести «Матриархат» (1967), сборников рассказов для детей «Голубоглазый рыбак» (1958) и «Малыш» (1964), а также детской повести «Два мальчика и Олимпи» (1961).

Декар — ¹/₁₀ гектара.

Ракия — фруктовая водка. Обычно приготовляется из слив.

Имеется в виду орган ЦК БКП газета «Работническо дело».