_{Фабиус Брест. «Площадь Ат-Мейдан в Константинополе» (фрагмент). 1861}

Кроме того, он, опять-таки подобно Риму, сам напрашивается на знакомство и взывает ко всякому, у кого есть желание вглядеться в него внимательнее и узнать о начале его истории, развитии, расцвете, войнах, религии, экономике и торговле, упадке. Дважды настигшем его упадке.

Прежде чем на престол в Стамбуле взошел первый султан, тень Бога на земле, больше десяти веков город подчинялся римским императорам, которых люди также обожествляли и глубоко почитали. До возведения захватывающих дух мечетей здесь стояли христианские базилики — христианство тогда только начинало складываться как религия, причем этот процесс разворачивался как раз недалеко от Стамбула, в истории которого столько всего переплелось. Византийская цивилизация, господствовавшая здесь тысячу с лишним лет, была уничтожена за один день весной 1453 года. Турки с их развитой культурой, свирепым нравом, традициями, национальной одеждой, ритуалами, языком, отношениями между полами, обычаями в еде добились того, что все западное, перенесенное на берега Босфора Константином Великим, было вытеснено цивилизацией востока, которая доминирует в городе по сей день.

Все, что в те времена могло приводить людей в замешательство, вызывать в них скорбь и чувство невосполнимой потери, сегодня составляет главное обаяние города. В сущности, так случается всегда, когда на смену одной культуре приходит другая и эта последняя накладывается на предшествующую, не вырванную с корнем. Так было и в Риме — эта параллель напрашивается сама собой, — где, например, ученые обнаруживали внутри раннехристианской церкви следы римской базилики, которая прежде была на ее месте, и эти следы производят сильное впечатление, тем более что христианские зодчие наивно пытались их скрыть.

В своей автобиографической книге о Стамбуле, в которую я часто заглядывал и которая будет сопровождать нас в путешествии по городу, Нобелевский лауреат Орхан Памук пишет: «В отличие от городов западного мира — наследников великих империй прошлого, в Стамбуле исторические памятники не являются реликвиями, которые охраняются законом, возведены в статус музейных экспонатов и служат предметом гордости государства. Здесь исторические памятники живут одной жизнью с городом». Утверждая это, знаменитый писатель не совсем прав. Стамбул в этом смысле не уникален. Памук не учел, что то же самое можно наблюдать и в Риме, где каменные свидетели прошлого вовлечены в современную столичную жизнь. Вот еще одно сходство двух городов, которые некогда носили общее имя[2].

Сегодня, однако, люди прибывают в Стамбул в основном самолетом — это более быстрый и безликий способ путешествовать, ведь эстетика аэропортов по всему миру почти одна и та же; из аэропорта придется ехать в город по улицам, запруженным машинами, причем уличное движение в Стамбуле довольно хаотично, как в Неаполе или в Марселе, водители часто сигналят, так что в результате тот же самый вид, который открывается с моря, когда город надвигается на путешественника, не производит должного впечатления и на зрелище накладывается уличная суматоха.

Эти два восприятия города — поэтическое, когда он предстает сказочной грезой, и приземленное, при котором увиденный из окна машины Стамбул кажется банальным, — являют собой крайности, которых хорошо бы избежать. Стамбул уже не экзотическая вселенная, которой правит султан, но он и не обычный шумный и пестрый город, каких много на Ближнем Востоке и в Средиземноморье. Он не похож на тот Стамбул, который вдохновлял писателей и художников XIX века, и совсем не таков, каким он был столетие назад, в период между двумя мировыми войнами, когда молодая республика пыталась изменить облик города и создать гибрид Востока и Запада — по большому счету, Стамбул и правда находится на границе двух частей света.

 _{Сегодняшний Стамбул — мегаполис с плотным автомобильным трафиком}

Книгу, которую вы держите в руках, я назвал бы, пожалуй, рассказом или романом о Стамбуле, но никак не путеводителем, и все же мне кажется целесообразным дать читателю несколько практических советов, которые помогут ему не потеряться в городе — не столько в географическом смысле, сколько в психологическом.

Стамбул делится на три части: две из них европейские, и одна азиатская. Именно на территории европейских частей находился древний город: здесь вы обнаружите главные мечети, в том числе Айя-Софию, дворец Топкапы с гаремом, мавзолеи, ипподром, археологический музей. На севере, у Золотого Рога, расположены кварталы, возникшие гораздо позже, — над ними возвышается Галатская башня. Ее название происходит от итальянского слова calata, обозначающего причал, место швартовки кораблей. Сегодня это район Бейоглу, а раньше он носил имя Пера, восходившее к греческому «пара», которое, как правило, использовалось в качестве приставки, имевшей значение близости, соседства. Холм Пера и правда находится близко к древнейшему ядру города. Центральная улица Бейоглу — Истикляль (улица Независимости), как раз с нее мы и начнем знакомство с городом. По ней ходит красный туристический трамвайчик, и в прошлом она называлась Большой улицей Перы. Здесь расположен знаменитый отель, где издавна любили останавливаться путешественники, искатели приключений, шпионы и создатели детективов.

Если взглянуть с одного из европейских холмов на юг, нам откроется азиатская часть Стамбула, которая стоит над местом слияния Мраморного моря и Босфора. Здесь тоже немало исторических имен: Ускюдар, или по-гречески Скутари, — район, вызывающий в памяти события Крымской войны, о которой речь впереди; Кадыкёй, или Халкидон, где состоялся один из первых христианских соборов.

_{Галатская башня. Снимок 1880 года, сделанный фотоателье Sebah & Joaillier}

Из трех частей Стамбула наиболее сильное впечатление производит старый город, расположенный на возвышении. На небесной глади вырисовываются стройные минареты и округлые купола, похожие на палатки кочевников — надо сказать, среди предков современных турок были кочевники. Османская империя возвела на берегу моря пышные дворцы; они и сегодня манят, скорее навевая фантазии о праздности и изысках жизни султанов, чем намекая на их государственные обязанности. Мощные литературная и живописная традиции, впитавшие в себя этот томный образ Стамбула, сделали его визитной карточкой города, заставив людей позабыть о предшествовавших столетиях истории.

В коллективном сознании Турция представала далекой страной, почти неизведанной, окруженной ореолом восточной таинственности и несметным числом легенд, одна другой слаще, историями о ночах Шахерезады, сделавшейся в воображении людей уроженкой Анатолии, и в этих историях все было пропитано сказочностью, соблазном и экзотикой, пугающей и влекущей одновременно. В хрониках и легендах часто фигурировала Турция; в операх-буффа — у Россини и прочих композиторов — были сцены, где появлялись персонажи в тюрбанах, с ятаганами и женщины с закрытыми лицами, невольницы гарема. Подобными сюжетами изобиловала и живопись: художники передавали утонченность, томность и чувственность востока, средоточием которых стали гарем и хаммам[8]. «Большая одалиска» Жана Огюста Доминика Энгра — самое яркое и показательное полотно, написанное в русле этой традиции восприятия Турции.

_{Одни из древних ворот стен Феодосия, сохранившиеся в районе Силиврикапи}

Те же тенденции прослеживаются в музыке: например, у Моцарта — в третьей части сонаты ля мажор, известной как «Турецкий марш», и в «Похищении из сераля», одной из вершин его творчества. В своей Девятой симфонии Бетховен вводит темы, характерные для музыки, исполняемой оркестром янычар — воинов эпохи Османской империи, и восточные мотивы в партиях турецкого барабана, тарелок и треугольника. Другие примеры — опера Глюка «Пилигримы из Мекки», «Итальянка в Алжире» Россини с либретто Анджело Анелли, взявшего за основу сюжета полулегендарную историю любви Сулеймана Великолепного к его наложнице Роксолане — о них мы еще расскажем. Героем довольно малоизвестной (и не слишком успешной) оперы Россини «Магомет Второй» является человек, завоевавший в 1453 году Константинополь. И это только несколько из множества примеров.

Такое представление о турках — одновременно утонченных и свирепых, жестоких и гротескных — господствовало до XX столетия. Сестру Торквато Тассо османы чуть не похитили из Сорренто; надо заметить, такое часто случалось с женщинами Средиземноморья и Балкан. Известный комик Тото играет в фильме «Турок неаполитанец» (режиссер Марио Маттоли) остроумного простака по имени Феличе Шошаммокка, персонажа, взятого из одноименного фарса Эдуардо Скарпетты, написанного в 1888 году.

В Вене интерес ко всему турецкому особенно распространился после того, как были отброшены дошедшие до Дуная войска Кара Мустафы[9]. Одержав победу в битве 1683 года, христианская армия — ею командовал среди прочих принц Евгений Савойский, один из немногих талантливых полководцев из рода Савойских, — остановила продвижение османов в Европу. К тем временам относится легенда о венском кондитере, который придумал круассан: он увидел серп полумесяца на вражеских знаменах и испек рогалик такой формы. Слово «круассан» французского происхождения и буквально означает «растущая луна» — именно она изображена на флаге Турции.

_{Франц Шаме. «Первая кофейня (Кульчицкого) в Вене, 1684» (фрагмент). 1862. Музей Вены}

Несмотря на эти бесчисленные примеры, к притягательной экзотике Турции нужно относиться трезво. Поддаться ее чарам не возбраняется (и это даже приятно), однако следует понимать, что, попав под влияние первого (незабываемого) впечатления от Стамбула, вы рискуете упустить много интересного — из того, что действительно стоит узнать и увидеть: если вы хотите составить полное представление об этом городе, облик которого на протяжении веков шлифовался человеческими стараниями, необходимо распутать клубок исторических нитей, которые сплелись в современном Стамбуле.

Как пишет Марк Оже[10], нужно прислушаться к шепоту руин, проникнуть в глубь прошлого, сознавая, что эпоха Османской империи, которая оставила на городе особый отпечаток и сохранилась в памяти западного мира благодаря драматическим событиям, — это всего лишь один из этапов жизни Стамбула, предшествовавший провозглашению в стране республики 29 октября 1923 года.

До этого были почти одиннадцать веков Византийской империи, а еще раньше — эпоха Константина Великого, основателя города, а до него — мы передвинулись по оси времени к XIII веку до н. э. — маленькое микенское поселение на вершине холма.

В далеком прошлом на землях, где расположен современный Стамбул, находилось несколько греческих колоний, которыми правил Визас, или Визант, — греческая цивилизация пришла сюда на смену микенской. В 667 году до н. э. Визант основал город Византий, названный в его честь.

Основание многих городов древности окружено легендами, и Византий здесь не исключение. Согласно греческим мифам, Визант был сыном Посейдона и Кероэссы. Говорят, он отправился за советом к Дельфийскому оракулу, чтобы тот указал место для будущего города, и оракул дал напутствие основать его «не там, где слепые», или, по другой версии легенды, «напротив слепых». Оракулы любили иносказания и игру слов и вместо прямых ответов загадывали загадки — вероятно, это была их тактика, а может, они просто проявляли осторожность. Совет, полученный Византом, истолковали так: город следует возвести на берегу Мраморного моря, противоположном тому, где стоял Халкидон, возле залива Золотой Рог: греки неудачно выбрали расположение для Халкидона, не увидев, — слепцы! — насколько выгодно место напротив со стратегической и торговой точек зрения. Легенды, повествующие об истоках, весьма красноречивы и часто завораживают, взять хотя бы историю о Ромуле и Реме, вскормленных волчицей, или, если обратиться к первоосновам, об Адаме, Еве и змее, — подобных легенд множество.

Потом пришли персы под предводительством Дария, вслед за ними Александр Македонский, а после его смерти, в 323 году до н. э., началась эпоха римского владычества, которое устанавливалось постепенно. Территория на стыке двух частей света, через которую неизбежно проходил всякий, кто двигался с востока на запад и наоборот, была идеальным местом для сбора дани как на морском пути, так и на наземном, и стала лакомым куском для всех властителей. Долгое время в истории Византия были только войны, кровь и жестокость, смешение традиций, языков, обычаев и законов разных народов, каждый из которых стремился захватить власть над городом. Нечто подобное происходило на Сицилии, бесконечно прекрасной и слабой: она становилась добычей всякого, кто посягал на нее. Каждый из завоевателей оставил в Стамбуле свой след, и, даже если время стерло эти следы или оставило едва различимые отпечатки, отыскать их — значит уловить отголосок длинной истории города, сотканной из жестокости и величия.

В конце II века римский император Септимий Север, чтобы овладеть городом, почти сровнял его с землей. Впоследствии он отстроил Византий заново, расширив его границы, подобно тому как Нерон восстановил Рим после пожара 64 года. Север даже нарек его новым именем — Августа Антонина. Похожий эпизод есть в истории Иерусалима: захватив город в 135 году ценой большого кровопролития, император Адриан переименовал его в Элию Капитолину. Надо сказать, римляне не слишком церемонились ни с именами завоеванных городов, ни с пленными и рабами, которых сотнями распинали на крестах.

_{Шпалера «Основание Константинополя», созданная по картону Питера Пауля Рубенса. 1628–1629}

Особенный интерес для нашего рассказа представляет эпоха правления императора Диоклетиана (244–313). Он родился на территории современной Хорватии и был одним из последних великих римских императоров — властным, прозорливым и наделенным острым политическим чутьем. Нужно вернуться в это далекое время, обратившись к годам его правления, чтобы понять, как Стамбул стал таким, каков он сегодня.

Император Диоклетиан вошел в историю в том числе как жестокий преследователь христиан. Последователи этой новой религии казались ему опасными фанатиками, которые не желали подчиняться законам, соблюдать традиции, нести военную службу и почитать императора и подрывали основы римского могущества. Заметим, что Диоклетиан был не так уж далек от истины. Выдающийся английский историк Эдвард Гиббон в своем фундаментальном труде «История упадка и разрушения Римской империи» убедительно доказывает, что христиане, не воздававшие должное императорам, сыграли одну из решающих ролей в падении Рима.

Но оставим преследования христиан. Диоклетиан одним из первых осознал: территория империи так разрослась, что становится все труднее управлять ею единолично. Он рассудил, что имеет смысл разделить ее на восточную и западную области и передать власть квадрумвирату. Словом, он изобрел новую политическую систему, отладив в том числе принципы наследования престола, и назвал ее тетрархией, то есть «властью четырех». Казалось бы, вполне благоразумное решение, однако эта политическая система была обречена на провал.

Суть тетрархии состояла в том, что империя разделялась на две части, каждая из которых подчинялась соправителю Диоклетиана — «цезарю»; два «августа» становились помощниками «цезарей» и при необходимости принимали на себя их полномочия и выполняли их обязанности, чтобы в конце концов наследовать им. В Венеции, которая всегда была крепким связующим звеном между Италией и городом на берегах Босфора, есть любопытная скульптурная группа, изображающая четверку тетрархов, — о ней я расскажу подробнее в следующей главе.

Тетрархия оказалась неудачным политическим решением по многим причинам; одна из ключевых состояла в том, что при установленном Диоклетианом принципе наследования власти («августы» автоматически становились «цезарями») армия оказалась лишена своей ревностно оберегаемой привилегии провозглашать императора и, соответственно, всех вытекавших из нее преимуществ. Вдобавок между тетрархами очень скоро вспыхнули соперничество и зависть, и они стали жертвами безудержных честолюбивых амбиций — как ни странно, Диоклетиан не учел этого фактора, учреждая новый институт.

Уже после смерти Констанция I Хлора — такое прозвище он получил за свою бледность[11] — в 306 году, то есть вскоре после установления нового политического режима, войска нарушили указания, данные Диоклетианом, и провозгласили императором Константина, сына Констанция I. Константин был сильной личностью и, главное, обладал непомерным честолюбием. Этот новый «цезарь» не собирался делить власть с соправителем. Началась гражданская война, которая длилась несколько лет, пока Константин не истребил всех своих соперников. Предпоследним был Максенций: Константин разбил его в знаменитой битве у Мульвийского моста (в 312 году), увидев накануне знамение, предвещавшее ему победу. Последним конкурентом был Лициний: в 324 году его задушили по приказу Константина.

Политические системы и механизмы выдерживают испытание временем лишь в том случае, если их поддерживает общество и его интересы совпадают с интересами тех, кто стоит у власти. Наполеон в этом отношении также допустил промах. Он пытался держать страну в узде, создав систему консульства, и мы знаем, чем это закончилось. В тетрархии должен был реализовываться принцип разделения власти, но этому помешали амбиции людей, вовлеченных в управление империей. Тетрархия представляла собой затейливое, но обреченное политическое изобретение. Оно просуществовало недолго, и в итоге Константин сосредоточил в своих руках всю власть и стал править единолично.

За девять лет до своего поражения в битве при Хризополисе (нынешнем Ускюдаре) Лициний подписал с Константином знаменитый Миланский эдикт (313 года), в котором христианство признавалось «дозволенным» вероисповеданием. Император догадывался, что последователи этой новой секты, чей религиозный пыл был несравним с языческой приверженностью культу, могут сыграть важную роль в сохранении государственного единства. Как мы увидим, он рассуждал верно, но в то же время ошибался. Провозгласив христианство законной религией, Константин положил начало тенденции, которую развивали многие властители, правившие после него. Так, в конце IV — начале V веков два императора — Феодосий I и Феодосий II — превратили христианство из «дозволенной» религии в государственную, объявив прежний культ богов «демоническими обрядами» и всякому, кто продолжит следовать ему, угрожая суровыми наказаниями — вплоть до смертной казни. Из преследуемых при Диоклетиане христиане за считанные годы обратились в преследователей.

Всю свою жизнь Константин носил «языческий» титул великого понтифика (pontifex maximus), или верховного жреца, который впоследствии перешел к папе римскому. Он приказал убить своих жену и сына, опасаясь, что те устроят заговор, чтобы свергнуть его с престола. Христианство он принял лишь на смертном одре. Как император и «папа», Константин созвал в 325 году Никейский собор, стремясь сосредоточить светскую и духовную власть в одних руках. Поначалу это были руки императора, то есть самого Константина, а с течением лет верховная власть стала принадлежать римскому понтифику. Это длинная история, и на нее ушло много чернил, но прежде всего — крови, и она повторялась в разные эпохи вплоть до наших дней.

_{Мраморная голова Константина I. Капитолийские музеи, Рим}

_{Константин задумал создать чудо-город и запечатлеть свое имя в веках, назвав его Константинополем.}

Кроме того, Константин полагал, что славный Рим не сможет долго противостоять все более яростным нападениям варваров. Аврелиан и Проб пытались укрепить город. В 270 году по приказу Аврелиана была построена мощная оборонительная стена (названная Аврелиановой, но имейте в виду, что Марк Аврелий тут ни при чем). В период расцвета Рима не было нужды в таких мерах: на рубежах империи стояло сильнейшее в мире войско. Но эти времена прошли. Возведенная в конце III века стена длиной в двадцать (примерно) километров — массивная, со сторожевыми башнями, бойницами и воротами под охраной — явно указывала на слабость города.

_{Змеиная колонна и обелиск Константина на константинопольском ипподроме, ныне площадь Султанахмет, Стамбул}

Константин приехал в Византий после битвы у Хризополиса, в которой, как было сказано выше, он одержал победу над Лицинием. Он увидел красоту этих мест и, главное, сразу оценил — отнюдь не слепец! — выгодное стратегическое положение города: Византий располагался как будто на полуострове, защищенном с трех сторон водой, на берегу залива — природного порта, а с севера, со стороны материка, его можно было легко защитить крепостной стеной. Константин не ошибся в расчетах. В последующие века на город нападали авары, славяне, волжские булгары, персы, русы, и только в 1204 году он пал под натиском крестоносцев.

Когда тетрархии пришел конец, Константин решил сделать Византий новым Римом. Он задумал создать чудо-город и запечатлеть свое имя в веках, назвав его Константинополем, то есть «городом Константина», полновластного римского императора, которому не было равных, политического и духовного владыки государства, бросавшего вызов всему миру — в том числе с берегов Мраморного моря.

Церемония перенесения столицы была пышной: в благодарность божествам (или Богу), а также чтобы обеспечить процветание городу и его жителям, были проведены те же ритуалы, какие много столетий назад проводились при освящении прежней столицы, Рима.

В память о древней легенде об основании города по указанию Дельфийского оракула Константин приказал перенести из этого святилища Змеиную колонну, названную так потому, что раньше ее увенчивали три змеиные головы. Колонну установили на спине (срединном возвышении) константинопольского ипподрома, где должны были разворачиваться основные события жизни города. Это произошло 11 мая 330 года. Сохранившаяся часть колонны и сегодня находится на том же месте.

_{Карта Константинополя 1422 года флорентийского картографа Буондельмонти — старейшая карта города и единственная, сделанная в эпоху до османского завоевания}

Вплоть до 395 года чудесный город на берегах Босфора был одной из столиц Римской империи, а затем стал столицей Восточной империи (или Византийской; об этом историческом термине речь пойдет чуть позже) и являлся таковой — с перерывами — до 1453 года: даты, ознаменовавшей начало османского владычества.

Константинополь, или Новый Рим, долгое время служил щитом Западной Европы, отражая постоянные нашествия восточных народов. Жители города и близлежащих земель называли и считали себя римлянами, по-гречески — ромеями, именно этим словом обозначали греческую часть населения города. Так было до падения Константинополя в XV веке. Никто из его обитателей не называл себя византийцем.

Слово «византийский» родилось гораздо позже в Европе. Название «Византийская империя» возникло в эпоху Просвещения, его ввели французские ученые, вспомнив о Византе, о котором к тому времени все уже позабыли. Среди тех ученых был Шарль-Луи де Секонда, барон де Монтескьё, знаменитый автор трактата «О духе законов».

Вместе с этим названием пошла по миру дурная слава Византийской империи и всей ее культуры: в лучшем случае слово «византийский» выступало синонимом фривольного, утонченного, легкомысленного, изысканного; впрочем, гораздо чаще его использовали для характеристики цивилизации насквозь прогнившей, ущербной, основанной на бессмысленных, вводящих в заблуждение ухищрениях, сложной бюрократической системе и напрасных церемониях. Как мы увидим, подобный взгляд сохранится у европейцев и в отношении Османской империи, несмотря на огромное отличие ее цивилизации от византийской.

Английский историк Эдвард Гиббон, которого мы упоминали чуть выше, попал под влияние этого мнения: он считал Восточную Римскую империю символом разложения и разнузданности. А ирландский историк Уильям Эдвард Хартпол Леки в своей «Истории европейских нравов» (Лондон, 1869) пишет так: История вынесла Византийской империи неоспоримый приговор. Это государство, без сомнения, являлось очагом самой низкой, презренной и гнусной цивилизации, какую до сих пор знало человечество. Цивилизация эта была напрочь лишена величия в каком-либо его проявлении — единственный пример в истории. Пороки Византийской империи — это пороки людей, которым был чужд героизм, поскольку они не научились добродетели. Это рабы, причем рабы по доброй воле, послушные, с рабскими повадками и образом мысли, они предавались чувственным удовольствиям и порочным утехам. Византийцы преодолевали свою беспечность и лень лишь тогда, когда теологический спор или колесничные бега прерывали праздный ход их жизни. История империи — это скучнейший рассказ о происках священников, евнухов и женщин, об отравлениях, заговорах, подлости и нескончаемых братоубийствах.

Это категоричное суждение основано на ряде эпизодов, действительно имевших место, — в частности, народном бунте после гонок на колесницах: речь идет о знаменитом восстании «Ника», которому можно посвятить отдельную главу. Выводы Леки скорее продиктованы морализмом викторианской эпохи, чем подсказаны проницательностью историка.

Словом, пристрастное мнение Леки — типичная для XIX века точка зрения. Подозрительное отношение эпохи Просвещения к Восточной империи было обусловлено ее деспотическим политическим режимом, и в XIX столетии оно сменилось презрением к цивилизации, которую обрекли на гибель ее бесчисленные пороки.

Деятели эпохи Просвещения были космополитами, которые отстаивали идею всемирного братства; если бы они стали искать сходство между своей культурой и византийской, то наверняка обнаружили бы его, ведь Восточная империя всегда включала в себя многие этносы и была наднациональным государством. В Европе XIX века распространились националистические взгляды, и эта особенность Византии исчезла с интеллектуального горизонта. На первый план вышли глубинные различия между народами.

И все же порой, чтобы набросить покров утонченности, изящества и причудливой экзотики на самые разные явления, делались отсылки к византийской культуре. Приведу один пример, незначительный в контексте всемирной истории, но довольно показательный для истории итальянской публицистики. В конце XIX века в Риме издавался журнал под названием «Византийская хроника», выходивший раз в две недели. К истории он не имел никакого отношения, напротив, был сосредоточен на современности. На его страницах состоялся литературный и журналистский дебют Габриэле д’Аннунцио, который тогда только приехал в столицу. Политика журнала не была обозначена четко, а вот оформление явно следовало стилю «либерти»[12], модному в ту эпоху. В общем, название этого издания не отсылало читателя ни к Византии, ни к Константинополю, но служило способом подчеркнуть его эстетику с акцентом на изысканность, которая навевала мысли о далеких краях.

Точка зрения современной историографии на то, что представляла собой империя, прозванная Византийской, гораздо более обоснована и взвешена. На протяжении многих лет предрассудки и предвзятые, поверхностные суждения о Восточной империи мешали разглядеть подлинный облик ее уникальной культуры и осознать тот факт, что культура эта сильно повлияла на православный мир Восточной Европы. Раскол между Востоком и Западом породил две разные политические традиции, и даже можно сказать — две антропологии. У каждой из них оказались свои сильные и слабые стороны, достижения и провалы. На мой взгляд, та цивилизация, к которой мы приложили определение «западная», породила прежде всего механику, электронику, крупные мировые рынки.

_{Так выглядел Константинополь XVI века глазами историка и миниатюриста Матракчи Насуха — на карте можно разглядеть собор Святой Софии, дворец Топкапы и ипподром}

В исторических трудах обычно рассказывается о событиях-вехах: о битвах, договорах, экономических кризисах, завоеваниях, переселениях народов, преодолевавших моря и горы. В романах тоже повествуется об этом, только через призму судеб героев; именно поэтому литературу можно с полным правом причислить к историографии, как писал некогда Ханс Магнус Энценсбергер.

Попробую выступить в роли историка и романиста одновременно и рассказать о Стамбуле с этой двойной точки зрения, соткав повествование из событий «большой» истории, а также из судеб «маленьких» людей, пусть даже речь пойдет об императорах и султанах.

В этой книге я попытался — возможно, слишком бегло и кратко — отметить ключевые этапы, пережитые городом, который к сегодняшнему дню стал огромным мегаполисом с населением почти семнадцать миллионов человек — это больше, чем во всей Греции или в Австрии. По данным 2000 года, в Стамбуле 2691 мечеть, 123 христианские церкви, 26 синагог, 109 мусульманских кладбищ и 57 немусульманских.

Город непрерывно меняется, и ему постоянно угрожают природные катаклизмы, о чем напоминает череда землетрясений, не пощадивших самые удивительные, выдающиеся памятники Стамбула. Именно частые сейсмические толчки заставили султанов отдать приказ строить дома из дерева, чтобы сократить число пострадавших. Однако эта мера породила другую опасность, сделав город уязвимым для пожаров. Вот мрачный перечень дат, когда пожары полностью уничтожили по меньшей мере целый квартал: 1569, 1633, 1660, 1693, 1718,1782,1826,1833,1856,1865,1870,1908,1911,1912,1915, 1918. Орхан Памук в упомянутой выше книге, где он рассказывает о своей жизни и об истории Стамбула, с ностальгией вспоминает деревянные дома, которые некогда украшали берега Босфора, — таких домов постепенно оставалось все меньше именно из-за пожаров, возникавших как по воле случая, так и в результате намеренных поджогов с целью спекуляции. Люди во все времена одинаковы. Впереди нас ждет разговор о великом прошлом Стамбула и о загадочном настоящем одного из мест — а таких мест немного, — которое определило судьбы мира.

Итак, Византия сохраняла за собой Италию примерно с VI до X века.

Не пускаясь в рассуждения о политических и культурных сторонах византийского владычества, отметим, что наследие этих пяти столетий впечатляет, настолько оно огромно и поразительно. Нельзя не признать, что Италии пришлось расплачиваться в политическом отношении международным авторитетом: почти до конца XIX века она оставалась раздробленной и не могла объединиться. С другой стороны, бесконечные междоусобицы и мелкие склоки, позднее формирование централизованного государства в определенном смысле оказались Италии на руку: большое количество маленьких и совсем крошечных городов способствовало тому, что итальянские земли стали средоточием культуры, и никакая другая страна в мире не сравнится с ними в этом.

Все в Венеции напоминает о востоке и о Византии, начиная с ее покровителя святого Марка, чьи мощи, согласно легенде, в 828 году двое венецианских купцов тайком выкрали из Александрии Египетской. Джустиниано Партечипацио — дож, правивший тогда Венецией, — приказал возвести собор, в котором хранились бы мощи евангелиста и который стал бы символом независимости Венеции от Византии. В своем нынешнем виде базилика демонстрирует сочетание византийского стиля, взятого за основу, с романским. Одна из самых удивительных деталей в ней — знаменитая квадрига на фасаде прямо над входом: великолепные лошади из позолоченной бронзы (сегодня они выставлены в музее базилики, а вместо них на фасаде красуются копии) были доставлены из Константинополя, и это единственная квадрига, дошедшая до нас из той эпохи. Правда, лошади не имеют никакого отношения к культу и тем не менее по каким-то таинственным причинам удачно вписываются в архитектонику собора. Квадрига — один из множества трофеев, которые были похищены из Константинополя в 1204 году, во время крестового похода, и вывезены из византийской столицы.

Тем же путем прибыла в Венецию скульптурная композиция, изображающая четырех тетрархов, о которой шла речь выше; сегодня она вмонтирована в фасад базилики Сан-Марко, обращенный ко Дворцу дожей. Два «цезаря» и два «августа» стоят, положив руки друг другу на плечи и одновременно сжимая рукояти мечей. Фигуры вырезаны из порфира — материала, трудного для обработки, и поэтому специалисты предполагают, что над тетрархами трудились египетские мастера, которые умели преодолевать сопротивление камня и хранили традиции создания обелисков.

_{Четыре тетрарха были частью константинопольского Филадельфиона, построенного рядом с колонной Константина (современная площадь Чемберлиташ). Сейчас они вмурованы в фасад венецианской базилики Сан-Марко}

Еще два произведения искусства, обладающие большой ценностью, находятся внутри базилики. За главным алтарем, где хранятся мощи святого Марка, расположен Золотой алтарь, Пала д’Оро — достойный восхищения образец византийской техники обработки золота. Второе сокровище — это почитаемая икона Богородицы «Никопеи», также вывезенная из Константинополя. На золотом фоне изображена Дева Мария в черных одеждах, лицо ее безмятежно, и она держит на коленях младенца Христа, которому могут поклоняться верующие. «Никопея» означает «победительница», это имя было дано иконе потому, что византийцы несли ее впереди войска с целью заручиться покровительством Богоматери, — как мы увидим, этот обычай перешел к русским. В соборе Святой Софии в Стамбуле есть икона, похожая на «Никопею», только более пышная.

На острове Торчелло в Венецианской лагуне стоит базилика Санта-Мария-Ассунта — жемчужина венецианско-византийского искусства, раньше она была кафедральным собором диоцеза, который впоследствии исчез.

_{Санта-Мария-Ассунта (собор Вознесения Девы Марии) на Торчелло}

Двигаясь к югу вдоль побережья Адриатического моря, мы переместимся в Равенну и ее окрестности, где сохранились византийские мозаики. Я имею в виду базилики Сант-Аполлинареин-Классе и Сан-Витале. В первой из них совершенно голые древние стены резко контрастируют с апсидой, расцвеченной мозаикой: звездное небо, крест, лик Христа, длань Господа, простертая из облаков, пророки, евангельская символика. Но пожалуй, внимание привлекает прежде всего то, что изображено ниже: скалы, кущи, агнцы, деревья, птицы — и посреди всего этого фигура святого Аполлинария, покровителя Равенны.

_{Мозаика церкви Сан-Витале в Равенне (546–547) изображает императора Юстиниана со свитой. Император в роскошной золотой диадеме, украшенной драгоценными камнями}

Мозаики базилики Сан-Витале повествуют об истории Константинополя: перед нами портреты императора Юстиниана и его супруги Феодоры. О них поговорим подробнее. В апсиде Феодора предстает во всем своем величии, одетая в длинные фиолетовые одежды. Строго напротив нее — император Юстиниан в роскошной золотой диадеме, украшенной драгоценными камнями. Это небывалый случай, когда императрица изображается так же красочно и искусно, как владыка империи. Французский ученый Шарль Диль, специалист по истории и искусству Византии, профессор Сорбонны, пишет: «Такой Феодора предстает перед глазами потомков на этом грандиозном портрете и в таком же облике желает явиться современникам».

Мозаики — наиболее выразительная и самобытная форма византийского искусства. Яркие, торжественные, лишенные плотского начала, с пропорциями тел, далекими от реальных, с пристальными, испытующими взглядами святых и исторических персонажей. Лики, обращенные к зрителю, словно принадлежат иному измерению, где нет ни времени, ни пространства. Ни одежды, ни украшения, ни атрибуты власти или святости не делают громадные византийские фигуры правдоподобными и похожими на настоящих людей. Мозаики в Равенне и в Салониках (в храме Святого Григория, который восходит к IV веку) — самые яркие образцы этой таинственной экспрессии византийского искусства.

Слово «таинственный» метко характеризует не только византийские мозаики, но и иконы — изображения фигур с искаженными пропорциями, почти миниатюрные, на досках, в технике, заимствованной, вероятно, из Древнего Египта. Иудаизм, как известно, налагает запрет на любые изображения Бога, сущность которого — чистый дух. В католичестве, напротив, преобладают образы, причем самого разного качества — от подлинных шедевров до их жалких подобий, раскрашенных статуй из гипса, похожих на идолов. Православная церковь византийской традиции занимает промежуточную позицию: отвергает скульптуры, но позволяет иконопись.

Однако пространство на этих иконах не трехмерно, в них нет пластичности, свойственной религиозной живописи запада. Подобно мозаикам, они двухмерны, и телам святых не присуще ничего телесного, но не из-за неспособности мастеров передать формы в реалистической манере, а потому что мир иконы не принадлежит к сфере чувственного восприятия и в нем правит вечность. С точки зрения православия икона — это не священное изображение в том смысле, какой вкладывают в эти слова западные люди, и тем более не произведение декоративного искусства, но материализация религиозного таинства, и подлинное значение иконы раскрывается только во время литургии.

Глубинную суть почитания икон помогает понять эпизод из великой литературы. В «Войне и мире» Толстой описывает молебен накануне сражения на Бородинском поле перед Смоленской иконой Божией Матери: солдаты молятся, а старый фельдмаршал Кутузов кладет Богородице земной поклон.

Во время Готских войн, которые ознаменовали начало византийского владычества в Италии, население Рима стало наименьшим (тридцать тысяч) за всю его историю и он переживал самый темный период своего существования. Этот упадок Рим преодолевал с трудом и очень медленно. Подумать только: когда город наконец вошел в состав объединенного Итальянского королевства (20 сентября 1870 года), в нем жило лишь чуть больше двухсот тысяч человек, что не шло ни в какое сравнение с европейскими столицами того времени — Лондоном, Парижем, Берлином.

В Риме множество следов византийской эпохи. Среди них стоит отметить восхитительную, но сильно обветшавшую церковь Санта-Мария-Антиква. Она является не только одним из самых древних христианских храмов, но и участницей удивительных событий. Когда византийцы захватили Рим, они приспособили квадратный атриум, расположенный неподалеку от Палатинского императорского дворца, под часовню, которую посвятили Богоматери. При землетрясении 847 года соседние постройки обрушились и обломки почти полностью завалили Санта-Мария-Антиква. В начале XVII века на ее останках была возведена новая, довольно скромная церковь Санта-Мария-Либератриче. Позднее, в XIX столетии, в ходе археологических раскопок случайно обнаружили фрагменты древних фресок и решили разобрать эту церковь. В 1909 году сохранившиеся в ней иконы перенесли в другой храм, построенный в римском районе Тестаччо, и дали ему то же название — Санта-Мария-Либератриче. А на Палатинском холме осталась изначальная часовня с ее поразительными фресками.

Эти фрески, украшающие так называемую стену палимпсеста, — изумительный источник сведений по римской истории. Красота фресок исключительна. Стена получила такое название потому, что она покрыта несколькими слоями живописи, относящимися к разным эпохам. Некоторые изображения написаны в стиле, настолько типичном для византийского искусства, что, вполне возможно, их писали мастера из Константинополя. На ум приходят и другие прекрасные примеры византийского наследия, среди них православная греческая церковь Святого Феодора у подножия Палатина, которая восходит к VI веку, — здесь сохранилась дивная мозаика в апсиде. На ней изображен Христос в черных одеждах и золотой латиклавии[15], на манер римской знати. В Апулии и на Сицилии — в Чефалу, Палермо (с его Палаццо Норманни) и Монреале (где в кафедральном соборе можно полюбоваться великолепной мозаикой, представляющей Христа Вседержителя) — мы найдем высочайшие образцы византийского искусства того же периода. Однако не стану описывать их подробно и вернусь в Рим, чтобы рассказать об одном месте, которое, на мой взгляд, крайне любопытно: о нем мало кто знает и оно принадлежит нашей эпохе. Речь идет о маленьком музее, расположенном в стороне от исхоженных туристических троп, — его действительно стоит посетить.

_{Дом-музей Пьетро Каноника на вилле Боргезе в Риме}

Путешествие в Стамбул вполне можно начать с виллы Боргезе. А точнее, с занятной постройки, которую прозвали «Фортеццуола», что значит «маленькая крепость», ведь она и правда напоминает таковую. Она расположена к северо-западу от площади Сиена, и перед ней стоят две бронзовые статуи — совсем рядом друг с другом, но на отдельных пьедесталах. Одна изображает альпийского стрелка, другая — мула с лафетом на вьючном седле, и мул производит большее впечатление, чем стрелок. Обе статуи созданы скульптором Пьетро Каноникой. Фортеццуола служила ему домом и мастерской вплоть до самой смерти в 1959 году (на девяносто первом году жизни): римский муниципалитет пожаловал скульптору привилегию жить и работать в такой «крепости» при условии, что тот оставит городу все свои произведения. Сегодня в Фортеццуоле находится музей Пьетро Каноники.

В выставочных залах музея, а также в жилых помещениях второго этажа сохранился дух эпохи, в которую творил этот художник и скульптор, вдобавок писавший музыку. Мебель, обои, книжные шкафы, нюансы освещения, рабочие инструменты выполняют роль машины времени, в мгновение ока перенося посетителя в те годы, когда хозяином «крепости» был Пьетро Каноника, чьи произведения пользовались успехом, причем не только в Европе.

Подобно Огюсту Родену, но на другом уровне, Каноника воплотил в себе образ идеального скульптора своей эпохи, благодаря чему он познал славу при жизни и был забыт вскоре после смерти.

Скульптура, которая изображает печальную девушку, погруженную в размышления — явно грустные, — под названием «После принятия обета» заслужила такую высокую оценку современников, что получила золотую медаль на Парижском салоне 1891 года. На кладбище в Турине насчитывается тридцать пять надгробий работы Каноники (он был родом из Монкальери, что в Пьемонте). Его искусство увековечивало и живых: когда Каноника стал востребованным скульптором, многие сильные мира сего — властители, папы и военачальники — просили его запечатлеть их образы в бронзе или мраморе. Среди них король Ирака Фейсал I, король Египта и Судана Суад II, Симон Боливар, Бенедикт XV и Пий XI.

_{Памятник Республике на площади Таксим}

Среди творений Каноники нас особенно интересуют два памятника — Кемалю Ататюрку и Турецкой Республике (1928). Отдельные скульптурные группы для этих постаментов выставлены в римской Фортеццуоле, и на них в самом деле стоит взглянуть, прежде чем отправляться в Стамбул. Ну а сам памятник Турецкой Республике стоит в центре знаменитой стамбульской площади Таксим. Бронзовые фигуры на высоком пьедестале воплощают собой смелость и устремленность в будущее — так Каноника видел недавно возникшее государство. Именно с площади Таксим мы начнем знакомство с городом.

Прежде, когда Стамбул был столицей империи, на Истикляле находились иностранные посольства: султаны предпочитали размещать их за стенами древней части города. На территории представительств самых важных для империи стран были сады, храмы, зачастую даже школы. Когда столицу перенесли в Анкару, расположенную в самом сердце Анатолии, в зданиях бывших посольств разместились консульства или культурные учреждения.

Французский публицист и путешественник Альбер Фламан (1877–1956) побывал в квартале Пера в 1928 году, когда обычаи страны претерпевали сильные изменения, и вот что он пишет в своих «Картинах Стамбула»:

Сегодняшние турки сменили фески на береты и шляпы, изготовленные во Франции, Италии или Германии, женщины ходят по улицам, не прикрывая лиц, город бурлит, подобно Марселю. […] Пера с ее жителями — греками, евреями, христианами всех толков, европейцами разного происхождения, — сгусток восточной культуры Средиземноморья на границе северной Азии, золотой Азии. Пера, возникшая у морских ворот Стамбула в те годы, когда султаны продолжали жить в замысловатых лабиринтах своих дворцов, росла, развивалась, торговала, копила золото и диковинные товары.

Давайте спустимся по улице Истикляль, на которой и в наш век кипит жизнь, от площади Таксим, где возвышается памятник Турецкой Республике — с ним мы уже познакомились… на Вилле Боргезе. Одной из первых наших остановок будет французское консульство, в пристройке к которому находится культурный центр — у его входа вывешено плотное расписание мероприятий. Чуть в стороне стоит православная греческая церковь Святой Троицы, она поражает своим величием, хотя греческий патриархат совсем не здесь, а в старом квартале Фенер, о котором речь еще впереди.

И все же перенесемся туда на несколько мгновений и взглянем на горделивый храм — базилику Святого Георгия. Это вторая по значимости православная кафедра после Рима. Здесь все дышит историей и пропитано запахом ладана, в полумраке мерцают золото мозаик и перламутр. Говорят, внутри базилики хранятся ценные реликвии, в том числе один из гвоздей, которыми Христос был прибит к кресту, и колонна, у которой Его бичевали перед казнью. Неподалеку от базилики, на возвышении, стоит громада старинного Греческого лицея, основанного в 1881 году. Фенер граничит с еврейским кварталом под названием Балат и, подобно ему, чаще всего остается в стороне от проторенных туристами путей, хотя оба эти района расположены на берегу Золотого Рога и дойти до них не составляет труда — если, разумеется, вам известно об их существовании и координатах. О Балате я расскажу чуть погодя, когда пойдет речь об одной семье, в истории которой сыграли важную роль два города: Стамбул и столь любимый мною Париж. Это краткое отступление читатель может воспринимать как приглашение посетить места, которые сохранили дух Старого города в гораздо большей степени, чем те, что нанизаны на нить обычных туристических маршрутов.

_{«Цветочный пассаж» поначалу назывался «Город Пера» («Cité de Pera»), о чем свидетельствует вывеска над одним из входов}

А теперь вернемся на улицу Истикляль. По обеим ее сторонам — сияющие витрины, в которых чего только нет: книги, произведения искусства, одежда, — и рядом афиши кино и театров, банкоматы (не сочтите эту информацию бесполезной), соблазнительные кондитерские и кафе. Глаза разбегаются. Но давайте поднимем взгляд и рассмотрим как следует верхние этажи зданий, ведь они действительно достойны внимания. Эти здания расскажут нам о том, что происходило на Большой улице Перы в прошлом. После страшного пожара 1870 года она была расширена, дома реконструированы или отстроены заново, так что улица несет на себе отпечаток эпохи рубежа XIX–XX веков и в ее архитектуре ощутимо влияние европейского ар-нуво — с восточными вариациями этого стиля.

Пройдем еще несколько сот метров, и справа окажется вход в «Цветочный пассаж» — одну из многочисленных торговых галерей (все-таки правильнее называть ее именно пассажем) на Истикляль — почти все они относятся к концу XIX века. Сейчас в «Цветочном пассаже» уже не продают цветов, однако название сохранилось. Впрочем, это название не самое старое. Изначально галерея именовалась «Городом Пера» («Cité de Pera»), о чем свидетельствует вывеска над одним из входов. Потом, в начале 1920-х годов, в Стамбул прибыли русские эмигранты, бежавшие от большевистской революции, и если в Париже многие из них становились таксистами, в том числе дворяне, то в Стамбуле они продавали цветы — как раз в этом пассаже. Затем на месте мелких лавочек и киосков внутри стали появляться крошечные кафе и рестораны, и именно в таком облике, заметно ориентированном на туристов, «Цветочный пассаж» предстает сегодня.

Сразу за ним расположен рыбный рынок, где можно купить прекрасную рыбу, причем прилавки похожи на настоящие произведения искусства и манят к себе покупателей — столь же умело оформлены стамбульские прилавки с фруктами, напоминающие разноцветные панно.

Прогуляемся чуть дальше — и вот площадь Галатасарай с одноименным лицеем. У него тоже длинная история, которую стоит рассказать. В XV веке здесь основали школу, но самая интересная глава ее биографии начинается с 1867 года, когда султан Абдул-Азиз — он был сторонником модернизации страны, — решил переделать эту школу по современному ему европейскому образцу. Галатасарайский лицей стал одним из символов периода глубинных реформ в Османской империи, известных под названием Танзимат.

_{Свежая черноморская рыба на прилавке Стамбульского рыбного рынка}

Во Франции есть высшее учебное заведение (Национальная школа администрации), где готовят кадры для органов управления. У Галатасарайского лицея («Галатасарай» буквально означает «Галатский дворец») было то же предназначение: его выпускники должны были воплощать в жизнь правовые, экономические, социальные и политические планы султана, связанные с модернизацией. Учебная программа предусматривала освоение турецкого и иностранных языков — от арабского до латыни, — а также наук, живописи, музыки (скрипки и фортепьяно). Только в 1924 году, после провозглашения республики, в лицее отменили правило разговаривать на французском во время перемен между уроками. С 1965 года в нем разрешили учиться девочкам.

Любопытный факт: знаменитый футбольный клуб «Галатасарай» родился в этом лицее и поначалу — пока уровень образования футболистов не упал до отметки, на которой он находится теперь, — всех игроков отбирали из выпускников лицея.

Сегодня на площади перед коваными воротами лицея часто проходят молодежные политические манифестации; нередко можно увидеть, как вокруг случайного оратора собирается народ, а неподалеку стоят настороже отряды полицейских, направленных сюда для подавления беспорядков. В нынешнюю эпоху улица Истикляль — это в том числе место проведения демонстраций в моменты социальной напряженности; площадь Таксим и маленький парк рядом с нею стали символом молодежного протеста против президента-султана Реджепа Тайипа Эрдогана.

Истикляль и близлежащие переулки прославились в прошлом своими борделями, двери которых были распахнуты как для иностранцев, так и для местных. Сегодня таких заведений куда меньше, хотя, углубившись в лабиринт улочек района Бейоглу, можно получить приглашение интимного характера прямо на тротуаре или из окна. Свои услуги предлагают — надо признать, ненавязчиво — не только женщины, но и особы, которых с женщинами роднит лишь смутное внешнее сходство.

По правой стороне улицы, параллельной Истикляль, находится еще одна торговая галерея — «Европейский пассаж». Здесь продаются в основном украшения и разные другие товары довольно высокого качества, но, даже если вы не хотите совершать покупки, есть по крайней мере две причины пройтись по пассажу: красивый стеклянный купол, через который струится солнечный свет, и множество статуй в неоклассическом стиле.

_{«Grand Rue de Pera», старинная открытка из архива Feza Kurkuoglu}

_{Европеизированная Пера была центром культуры, искусства и развлечений Стамбула.}

Пойдем дальше вниз по улице и слева увидим самую важную из пяти крупнейших католических базилик города — церковь Святого Антония Падуанского. Древнюю церковь уничтожил пожар, и на ее месте в 1763 году было возведено новое здание. Его стиль можно, пожалуй, назвать венецианской неоготикой; расходы на строительство были покрыты пожертвованиями итальянской диаспоры, которая в начале XX века — это может показаться удивительным — насчитывала свыше сорока тысяч человек. Самое интересное в этой церкви — статуя римского папы Иоанна XXIII перед фасадом, которая, правда, с художественной точки зрения не представляет собой ничего особенного.

_{Католическая церковь Святого Антония Падуанского}

Дело в том, что Анджело Джузеппе Ронкалли, папа Иоанн XXIII, на протяжении десяти лет (с 1934 по 1944 год) был апостольским нунцием в Турции и пользовался здесь большим уважением. Важное обстоятельство его биографии и истории церкви в целом заключается в том, что во время служения в Турции будущий папа Иоанн XXIII пытался найти решение проблемы взаимоотношений между католиками и иудеями, которая тогда стояла очень остро, и его позиция в этом вопросе сильно повлияла на решения созванного им впоследствии Второго Ватиканского собора.

В частности, одним из итогов собора стала декларация «Nostra Aetate» («В наше время»), которая значительно изменила отношение католической церкви к нехристианским религиям. В апреле 1986 года Иоанн Павел II посетил синагогу в Риме и произнес знаменитые слова, обращенные к иудеям: «Вы дорогие нашим сердцам братья и в некотором смысле — наши старшие братья». Если проследить, как складывалась такая позиция, мы придем как раз к размышлениям Анджело Джузеппе Ронкалли в годы его служения в Турции. Для тех, кто умеет проникать в суть вещей, его образ в камне возле церкви Святого Антония — не просто статуя, но напоминание о важных событиях в истории.

Строилась дважды: первую постройку в 1904 году снесли — она мешала прокладке трамвайных рельсов. В 1912 году был построен новый храм в венецианском неоготическом стиле по проекту итальянского архитектора Джулио Монджери.

Пройдем еще немного вперед по улице Истикляль, и справа будет переулок, на первый взгляд ничем не примечательный, но стоит в него свернуть, как вас ждет сюрприз. Он называется Дева Чикмази, прежнее название Иеремия Чикмази. В глубине его, между домами номер 2 и 4, находится строгое трехэтажное здание, а в нем — Общество взаимопомощи итальянских рабочих. Разве такое возможно? В Стамбуле? Точнее, еще в Константинополе? Общество взаимопомощи: совсем как на Западе.

Еще большее удивление охватывает при взгляде на дату основания Общества: 1863 год. То есть, оно было создано через каких-то пару лет после объединения Итальянских земель в королевство и за семь лет до того, как Рим вошел в состав этого государства. Устав Общества, датированный 17 мая 1863 года, выдает энтузиазм его авторов и написан в характерном для того времени духе:

Во все эпохи разобщенность людей и недостаток братства между ними порождали раздоры, а из-за раздоров вспыхивали войны. Только в единстве — сила, которая является источником величия и славы каждой нации.

Я намеренно упомянул эти две даты — 1861 и 1870 годы, а прочитав устав Общества взаимопомощи, понял, что нужно назвать еще одну, не сильно удаленную от даты его основания: 1892 год, когда в Генуе возникла Итальянская социалистическая партия. Устав явно отсылает к той исторической обстановке, напоминает о надеждах и идеалах — я все-таки произнес старомодное слово «идеалы» — того времени: о братстве рабочих, о труде, мире, приближении «светлого будущего». Все эти ориентиры устарели, и война, начавшаяся в 1914 году, обнажит их несостоятельность, а следующая мировая война снова опрокинет их, потому что после нее родятся новое общество, новая экономика, новый капитализм, не такой неуклюжий, как капитализм старый, более коварный, изворотливый и хищный.

_{Общество взаимопомощи в переулке Дева Чикмази. Фото garibaldi-istanbul. blogspot.com}

За полтора столетия, которые прошли с того момента, когда сорок итальянских рабочих, эмигрировавших в Константинополь, написали свой устав, в мире произошли глубокие изменения: они касались жизни людей, их ценностей и взглядов на будущее, а в политике изменилось все, и многие слова, звонкие прежде, стали неуместными — взять хотя бы слово «идеал».

Наверное, Общество взаимопомощи в переулке Дева Чикмази пробуждало в итальянских рабочих чувство ностальгии по далекой родине.

В зале, где они собирались по самым разным случаям, над помостом до сих пор сохранился лозунг, невозможный в наше время. Красивыми буквами на нем выведено, причем надпись заботливо подновлена: «Тот, кто любит родину, славит ее делами». Еще один отголосок безвозвратно ушедшего века.

Главным для рабочих были не столько идеалы и ностальгия, сколько взаимная поддержка; каждый день они сталкивались с трудностями, общими для всех эмигрантов, однако турецкое общество — пестрое, разнородное, в котором сосуществовало множество разных культур, — усугубляло эти трудности. Отчеты, списки членов Общества и другие архивные документы, почти полностью сохранившиеся и аккуратно собранные, рассказывают о жизни этой организации. Например, об условиях вступления в нее, о гражданской и нравственной позиции, политических взглядах, социальной активности ее членов. Дух солидарности проявлялся в виде ежемесячных членских взносов, из которых формировался фонд — средства из него шли на покупку лекарств для необеспеченных членов Общества, на выплату пособий по безработице и на займы для тех, кто находился в стесненных обстоятельствах.

Вот драматический случай. В 1865 году в Константинополе произошла эпидемия холеры. На средства из фонда Общество открыло две аптеки и оказывало посильную помощь всем жителям города, так что заслужило благодарность властей и лично султана Абдул-Азиза.

С течением времени к сорока основателям Общества примкнули еще множество итальянцев, в частности, потому — это обстоятельство мало кому известно — что в тот период из Италии шел большой поток эмигрантов и они ехали в том числе в Стамбул. Основная волна эмиграции шла в страны Северной и Южной Америки, но в эпоху Танзимата город на берегах Босфора казался людям местом, где их ждет достойная, пусть и не изобильная, жизнь.

Словом, заглянув в штаб Общества взаимопомощи, можно перенестись в тот момент итальянской истории, о котором рассказано только в научных монографиях, да и то не всегда адекватно. В документах, в обстановке и предметах мебели, по большей части сохранившейся еще с тех лет, чувствуется дух беспокойного конца XIX века, когда Италия стремилась стать участником «концерта» великих европейских держав (используя выражение той эпохи). Так называемый Дом Гарибальди на улице Истикляль стал для итальянцев излюбленным местом встреч и проведения досуга: здесь устраивались карнавалы, театральные спектакли, концерты, игры, собрания, дебаты и конференции, цель которых состояла в том, чтобы сплотить эмигрантов, а также поднять их культурный уровень.

Чуть выше я говорил об архивных документах. Так, среди бумаг, сохранившихся в Доме Гарибальди, есть переписка Общества взаимопомощи итальянских рабочих с двумя политиками — Джузеппе Мадзини и Джузеппе Гарибальди, чей мраморный бюст стоит в этом здании. Письмами они обменивались редко, да и те по большей части условны — с выражением взаимного уважения, наилучшими пожеланиями, поздравлениями; и все же эти письма свидетельствуют о связи, которую поддерживали два главных деятеля Рисорджименто с итальянскими рабочими, жившими в чужой стране. Предположительно Мадзини приезжал в Константинополь, но нет никаких документальных источников, которые подтверждали бы это. Однако доподлинно известно, что вездесущий Гарибальди, вечно круживший по миру, был здесь между 1828 и 1831 годами. Во время своего путешествия в Нью-Йорк я обнаружил его следы в Статен-Айленд, расположенном в Нью-Йоркской бухте; о поездках Гарибальди в Америку мне и раньше было кое-что известно, а вот о его пребывании в Константинополе я понятия не имел и был рад узнать, что он заглянул и сюда, ведь Гарибальди воплощает в себе главные качества итальянской души, полной противоречий и слабостей, но несомненно широкой, — так что этот славный старик, прямодушный и честный до того, что эта его честность кажется недоразумением, заслуживает нашего поклона и восхищения.

Не знаю, есть ли другие причины, кроме почтения к Гарибальди, посетить названный в его честь дом, о существовании которого мало кто знает. А впрочем, вот одна из них. За последние годы Дом Гарибальди отреставрировали — прежде всего благодаря усилиям профессора Седата Борновалы, историка искусства. При реставрации в ходе раскопок в его подвалах были обнаружены древние византийские гробницы, которые относятся к периоду до Османской Империи. Примечательно, что это единственные известные сегодня надгробия той эпохи, найденные extra muros[16], то есть за пределами стен древнего Византия.

Неподалеку от Дева Чикмази, на улице Истикляль и в ее окрестностях, расположены консульства, на которые стоит обратить внимание. Прямо на Истикляль высятся два внушительных здания — консульства Голландии и России. Представительства Франции, Великобритании и Италии — чуть поодаль, на соседних улицах. Консульство Италии находится во дворце (по-турецки он называется Томтон Каптан Сокак), где раньше жил венецианский байло[17], — дворец восходит к XVII веку и является самой древней из построек в Стамбуле, занимаемых сегодня дипломатическими представительствами. Среди известных исторических личностей, побывавших в этом дворце, — Казанова, который, как и Гарибальди, вечно кружил по миру; говорят, он и здесь покорил чье-то сердце. Самое величественное из консульств — Великобритании. В 2003 году возле него произошел теракт, в результате которого погибли пятнадцать человек, в том числе консул Роджер Шорт (в тот же день был совершен теракт у здания банка HSBC в Лондоне, с двенадцатью жертвами). После этого меры безопасности ужесточились: территорию британского консульства обнесли оградой, а вход на нее преграждают двое или трое ворот.

Давайте еще раз свернем с Истикляль и заглянем в два любопытных места. Первое из них находится в красивом здании, в доме номер 75 по улице Мешрутиет — это Итальянский институт культуры, который еще называют Итальянским домом. В нем есть даже театр и просторный конференц-зал — он больше, чем в других культурных центрах, в том числе нью-йоркском, парижском и лондонском. Еще пара шагов по улице Мешрутиет, до дома 52, и мы увидим громаду — отель «Пера Палас». Немногие гостиницы в мире имеют столь богатую историю, в том числе литературную.

_{Отель «Пера Палас» был построен в 1892 году специально для пассажиров «Восточного экспресса» и принадлежал владельцам этой железнодорожной компании}

Рассказ о «Восточном экспрессе» еще впереди. Пассажиры этого знаменитого поезда выходили из шикарных вагонов на конечной станции, расположенной в Старом городе. Потом в экипаже или на автомобиле они ехали по Галатскому мосту через залив Золотой Рог, поднимались на холм Пера и оказывались в отеле, где их ждал тот же комфорт, к какому они привыкли в Европе, и главное — тот же стиль.

«Пера Палас» был возведен по проекту архитектора Александра Валлури (1850-1921), которого обычно считают франко-турком, хотя на самом деле он итальянец (и звали его Алессандро Валлаури). Так или иначе он учился в Париже, был мастером своего дела, и ему принадлежит множество архитектурных проектов, зачастую совместно с Раймондо Д’Аронко — создателем «Звездного дворца» и самого красивого, пожалуй, здания (и одного из самых знаменитых) на улице Истикляль, к которому мы подойдем чуть погодя.

«Пера Палас» построили быстро, меньше чем за три года, и здесь были все удобства, которых ждали европейцы: горячая вода, благоухающие льняные простыни, безупречное обслуживание, ослепительный электрический свет повсюду, даже в лифте, который сам по себе был произведением искусства с отделкой из инкрустированного дерева и меди и музыкальным поскрипыванием при движении. Это был первый лифт в Константинополе, а первый лифт в Европе появился на Эйфелевой башне.

Интерьер был выполнен в стиле ар-нуво с восточными мотивами и элементами неоклассицизма — типичная для тех лет эклектика. Прибавьте к ней роскошную мебель и изящные детали обстановки: светильники с плафонами из муранского стекла, ванные комнаты, отделанные каррарским мрамором.

Отель много раз реставрировали; самая масштабная и провальная реставрация относится к 1918 году, ее инициатором был греческий предприниматель Бодосакис-Афанасиадис. Он купил «Пера Палас», заплатив солидную сумму — свыше пяти миллионов франков, и еще полтора миллиона потратил на реставрацию. Но его счастье оказалось мимолетным: после поражения Турции — союзницы Германии — в Первой мировой войне, после вспыхнувшей вслед за этим войны за независимость и провозглашения республики незадачливый предприниматель лишился своего приобретения. «Пера Палас» перешел в руки ливанского дельца — притом мусульманина — Мисбаха Мухайеса, у которого имелись связи в ближайшем окружении Кемаля Ататюрка.

Последняя реставрация была проведена в 2008–2010 годах — к тому времени отель находился в довольно запущенном состоянии. После нее, правда, «Пера Палас» лишился доли своего прежнего лоска, и все-таки то, что от этого лоска осталось, помогает составить представление об облике отеля в минувшие эпохи. Как писал американский исследователь Чарльз Кинг, это был «самый роскошный отель в западном стиле в столице крупнейшей исламской империи мира».

Теперь здесь редко увидишь столь выразительную и разношерстную публику, как прежде: предпринимателей, шпионов, дипломатов, искателей приключений — всех тех, кого во все времена манит роскошь. После окончания Холодной войны и переноса столицы в Анкару многие из этих персонажей стали вести дела в других местах — или попросту исчезли. Впрочем, вы по-прежнему можете снять номер 411, где когда-то останавливалась Агата Кристи: согласно легенде, именно здесь она написала один из самых знаменитых своих романов — «Убийство в „Восточном экспрессе"». Есть еще одна легенда, менее правдоподобная, которая гласит, что в конце 1960-х годов, во время спиритического сеанса явился призрак Агаты Кристи и поведал, что под половицами номера 411 спрятан ключ от шкафа, где хранятся ее тайные дневники. Замечу, что в этой комнате и в самом деле были найдены два ключа — а некоторые утверждают, что три, — но загадочные дневники (возможно, воображаемые) никто так и не обнаружил.

_{В номере 411 останавливалась Агата Кристи. «Пера Палас» был популярен среди писателей, шпионов и авантюристов, иногда в одном лице}

Но даже если вы не верите в призраков, то оказавшись в баре на первом этаже «Пера Палас», все равно не сможете не вспомнить Эрнеста Хемингуэя. Как известно, Хемингуэй знал толк в крепких напитках. Он приехал в Константинополь в 1922 году, чтобы писать о греко-турецкой войне. В период смены политического режима в отеле, прежде чем стать первым президентом Турции, жил и Кемаль Ататюрк. Здесь останавливалась и плохо кончившая Мата Хари — шпионка, которая из-за любви и невезения была расстреляна на военном полигоне в Венсене. Среди других известных личностей, отметивших своим присутствием «Пера Палас», были Грета Гарбо, Жа Жа Габор, Рита Хейуорт и Альфред Хичкок, который проникся неповторимой атмосферой Стамбула, столь похожей на атмосферу его фильмов.

_{Отель «Пера Палас» был оформлен в стиле поезда «Восточный экспресс». И свой знаменитый роман «Убийство в Восточном экспрессе» Агата Кристи написала здесь}

Вернувшись на улицу Истикляль, мы увидим в самом ее конце, рядом с консульством Швеции, фасад Апартаментов Боттера (1900–1901) — подлинный шедевр архитектора Раймондо Д’Аронко, о котором я обещал рассказать. С этим зданием тоже связана любопытная история. Построить его приказал лично султан Абдул-Хамид II для своего портного Жана Боттера — тот слыл непревзойденным мастером. Султан хотел польстить ему, но главное — украсить самую европейскую, самую длинную и нарядную улицу нового района, Перы, зданием, облик которого стал бы квинтэссенцией наиболее ярких особенностей архитектурного стиля той эпохи. Проект Д’Аронко был вдохновлен тенденциями ар-нуво, модного в то время, но кроме того, архитектор обыграл элементы, характерные для так называемого Венского сецессиона[18], родившегося тогда же. В Апартаментах Боттера семь этажей, на первом и втором разместились магазины, а также ателье и демонстрационный зал maitre couturier[19]. Выше находились жилые помещения. Разумеется, этот дом (кстати, недавно отреставрированный) сразу стал одной из визитных карточек Перы.

Возможно, читатель сочтет нелишним узнать, что на улице Истикляль есть и другие здания, в которых размещаются квартиры и офисы, а на террасах верхних этажей работают прекрасные рестораны. Кухня там восхитительна и достойна открывающегося сверху вида на Старый город и порт, в том числе приморский район Каракёй с пришвартованными к берегу круизными лайнерами.

Прогулку по Истикляль мы завершим в музее под названием Галата Мевлеви, здание которого восходит к раннему Средневековью. Это здание сильно пострадало от землетрясений и пожаров, и его сегодняшний облик — результат более поздних реконструкций. За воротами, над которыми красуется броская золотистая эмблема, располагаются музей, маленькое кладбище и круглый зал, где разворачивается поразительное действо: священный танец кружащихся дервишей. Дервиши — одна из самых запоминающихся черт города: в заметках путешественников XIX века часто присутствуют вдохновенные описания их танцев. Слово «дервиш» — арабского происхождения и означает «нищий», «бедняк». Изначально так называли последователей мистических течений, какие были во всех древних религиях; в исламе таким течением является суфизм. Суфии — значит «чистые», те, кто непосредственно взаимодействует с Аллахом; для кружащихся дервишей (мевлеви) одним из способов установить прямой контакт с Аллахом и достичь Его служит танец. Этот танец особый, медитативный, он представляет собой быстрое кружение под гипнотические монотонные звуки, выполнение ритуальных жестов и символических движений головой и руками. Он приводит в экстатическое состояние не только его исполнителей, но и всех, кто наблюдает.

_{Апартаменты Боттера — первое здание в стиле модерн в Стамбуле и первый доходный дом. В здании также располагалось ателье Botter, первый модный дом в Турции}

Появление дервишей датируется XIII веком и связано с фигурой Джалал ад-Дина Руми, известного в Турции как Мевлана. Он родился в горах современного Афганистана. Отец — ученый-богослов и юрист — воспитывал его в строгости, заставляя следовать религиозной доктрине и букве закона, в то время как мать — дочь эмира Балха — привила будущему поэту и философу любовь к музыке и чувство прекрасного. Обе эти тенденции окажут сильное влияние на мистическое учение, которое создаст Руми. Долгие годы семья скиталась по Армении, Ираку, Аравии и Сирии, после чего обосновалась в городе Конья в Анатолии, где Мевлана после смерти отца занял его место при дворе и сам стал наставником. Это были годы учения и молитвы, ставшей для молодого Руми источником мистических откровений. Вскоре его слава как целителя и мудреца распространилась далеко за пределы Коньи. Встреча с дервишем Шамсом ад-Дином Тебризи изменила жизнь Руми. Личность этого мыслителя, суфия, наделенного — так рассказывали — магическим даром, произвела на Мевлану сильнейшее впечатление. Так завязалась крепкая дружба, и именно под влиянием Шамса Тебризи Руми принял решение бросить преподавание и посвятить себя мистическому учению, в котором танец, поэзия и музыка играли исключительно важную роль. Так возник тарикат Мевлеви — особая школа в суфизме. Помимо нее в Константинополе были и другие сообщества дервишей: исторические источники того времени указывают на существование ордена Рифаия, где были приняты практики громкого произнесения молитвенных формул — зикров, а также факиров, которые пронзали воздух своими молитвами и подвергали тело истязаниям, пребывая в состоянии мистического транса.

Доподлинно известно, что дервиши тариката Мевлеви играли большую роль в религиозной и интеллектуальной жизни Коньи: нередко их ритуалами сопровождались самые торжественные церемонии османского двора, в том числе возведение на престол султанов.

_{Жан Батист Ванмур. «Дервиши в монастыре Мевлеви, Пера».1750. Рейксмусеум, Амстердам}

Сегодня настоящий ритуал суфиев Мевлеви, который длится несколько часов и в котором танец — лишь один из элементов, можно наблюдать в текке (в прошлом — обители дервишей) на окраине города. В Галата Мевлеви, куда мы с вами пришли, и в других текке, расположенных в центре Стамбула, устраиваются скорее спектакли для любопытных, чем ритуалы, и все-таки даже здесь зрителей охватывает чувство причастности к таинству. Звуки нэй — традиционной флейты суфиев — парят над напряженным ритмом барабанов и бубнов, молитвенные напевы завораживают, танцоры одеты в белые одежды и высокие тюрбаны; все это переносит нас в иное измерение, далекое от суеты современного города. Стоит танцу начаться, как он гипнотизирует зрителя и поражает своей виртуозностью. Танцоры кружатся на одной ноге, обратив одну ладонь к небу, а другую к земле, наклонив головы, слегка прикрыв глаза, их белые одежды кружатся вместе с ними, символизируя вращение Вселенной. Дервиши танцуют, чтобы достичь экстаза и слияния человеческого разума с разумом божественным. Это зрелище не оставит равнодушным даже самого искушенного европейца; оно дарит отчетливое ощущение сопричастности к чему-то большому, могущественному, тайному и запредельному.

Ловя отголоски священной музыки дервишей, мы подходим к концу улицы Истикляль. Наша первая ознакомительная прогулка по городу завершилась. Теперь у нас есть общее представление об этой части Стамбула — самой современной, а точнее, наименее древней. На протяжении веков город сильно менялся, и сегодня мы видим в нем следы разных эпох. На Истикляль, улице Независимости, сравнительно немного такой исторической полифонии: именно поэтому мы начали путешествие по Стамбулу отсюда. Гораздо больше временных напластований в Старом городе с его пленительным силуэтом на фоне восточного неба — очертаниями мощных куполов и тонких, словно вырезанных из бумаги островерхих минаретов.

Чтобы попасть туда, нужно спуститься к порту или Галатскому мосту на подземном однопутном фуникулере, Тюнеле. Длина линии чуть меньше шестисот метров, промежуточных остановок нет. Тюнель был открыт в 1875 году, то есть гораздо раньше знаменитого парижского метро, первую линию которого построили только к 1900 году по случаю Всемирной выставки. Старше стамбульского Тюнеля, короткого и функционального, лишь лондонское метро — оно появилось в 1863 году. Французский инженер Эжен-Анри Гаван, прибыв в Константинополь, заметил, с каким трудом люди поднимаются по крутым, узким улицам, чтобы попасть из порта Каракёй в Перу (Бейоглу), — перепад высот составлял порядка шестидесяти метров. Тогда он и выдвинул свой проект подземного фуникулера. Гаван знал, что во многих европейских столицах (но не в Риме) бродят подобные идеи, и смекнул, что его затея наверняка увенчается успехом, ведь Турцию того времени охватил дух реформ (уже упомянутая эпоха Танзимата), и султан Абдул-Азиз поддержит такое начинание, поскольку он, помимо прочего, строил первую в империи железную дорогу.

_{Новый поезд старого стамбульского Тюнеля}

Сегодня старый добрый Тюнель, переживший столько эпох и сменивший немало владельцев, по-прежнему исправно работает и успешно справляется с возложенной на него задачей. Всего несколько минут пути — и вот мы в Каракёе, откуда можно начать знакомство со старой частью города, где — как в Риме, не откажу себе в удовольствии снова провести эту параллель, — сплелось столько исторических событий, а века оставили свой глубокий отпечаток. Старый город незабываем.

Среди тех, кто оставил заметки о своих впечатлениях от собора, — Эдмондо Де Амичис, который не только написал гениальную книгу[20], но и был талантливым журналистом, блестящим «спецкором», если выражаться на современном языке: его очерки и описания настолько живы и объемны, что буквально переносят читателя в те места, о которых Де Амичис рассказывает. Неслучайно Орхан Памук, который не стал бы хвалить незаслуженно, отметил: «Лучшую книгу о Стамбуле написал итальянский детский писатель Эдмондо Де Амичис». Фраза лестная, но она не в полной мере отражает творческую суть Де Амичиса. Он был не только автором «Сердца» — кстати, эта повесть адресована не одним лишь детям. Он умел обращаться и ко взрослому читателю и писал поразительные репортажи из Испании, Лондона, Марокко, Парижа, а также из Константинополя.

В городе на берегах Босфора Де Амичис оказался в 1875 году, когда ему еще не было тридцати. Он приехал как литературный корреспондент журнала «Итальянская иллюстрация» и должен был рассказать его читателям про город, о котором те не знали ровным счетом ничего. Он преподнес им Константинополь в своем особом стиле — через жанровые сценки, зарисовки и анекдоты с вкраплениями исторических и культурных деталей. Легкие строки Де Амичиса не нагоняли тоску и скорее разжигали любопытство читателей, чем удовлетворяли его; репортер был точен в деталях и писал так, что сразу располагал к себе аудиторию, — такой подход до сих пор остается одним из наиболее эффективных способов передачи информации, особенно если речь идет о незнакомых, труднопостигаемых реалиях чужого города.

Де Амичис рассказывал о султанах и гаремах, о евнухах и наложницах, о тайнах и обманчивых соблазнах Большого базара, о неизъяснимом притяжении чувственности — часто воображаемой — с поволокой усталости. Он сосредоточился на экзотике, как того требовала его эпоха, тянувшаяся к восточным причудам (это справедливо не только для Италии), чем оправдывал ожидания тех, кто читал его очерки, — вполне возможно, самого Де Амичиса тоже влекло к экзотике. Несколько лет спустя другой итальянский писатель, Эмилио Сальгари, будет развивать те же темы и еще обильнее угощать читателя изысканными подробностями, рассказывая о своих путешествиях — от Малайзии до Антильских островов на крайнем западе, — путешествиях полностью выдуманных, ведь Сальгари не покидал родины и сочинял, прочитав несколько научных публикаций и проштудировав статьи в энциклопедиях.

Разумеется, Де Амичис не мог обойти вниманием собор Святой Софии.

Вот он вошел в базилику вместе с приятелем, он потрясен. «Едва ступив в неф, мы замерли, ошеломленные», — пишет он. Вот его описание:

Мы устремили взгляды в необъятную пустоту этого дерзновенного архитектурного творения с его куполом, парящим в вышине, мощными пилястрами, галереями, громадными колоннами, горним местом, простертыми под куполом сводами, портиками — и эту пустоту, этот немыслимый объем заливали потоки света, бившего из тысяч огромных окон; в открывшемся нам зрелище было больше театральности и царственности, чем святости, мы стали свидетелями торжества величия и силы, которые соединились в облике светской элегантности, мы наблюдали смешение разных стихий — классической, варварской, изысканно-прихотливой, претенциозной, благородной; мы созерцали безбрежную гармонию в этом гулком пространстве, звучащем в размеренном ритме взмывающих ввысь пилястр и исполинских сводов, которые напоминают соборы северян, — вобравшую в себя нежные, приглушенные восточные напевы, и громкую торжественную музыку, что звучала на пирах Юстиниана и Ираклия, и отголоски языческих мелодий, и обессилевшие голоса изнуренного, утратившего мужество народа, и далекие крики вандалов, аваров, готов; перед нами было раненое величие, страшное, обнаженное, и в нем таился глубочайший покой […] единственного на земле места, где срослись языческое святилище, христианский храм и мечеть.

Эти строки, взятые из довольно длинной зарисовки, — не просто эмоциональный слепок первого впечатления от собора; в приведенном отрывке рассеяны имена, факты, зацепки, ключи к пониманию сути феномена Святой Софии, отсылки к ее истории — драматической и назидательной. Де Амичис намекает как раз на тот хронологический срез, о котором я писал выше, на зияние наложенных друг на друга слоев, относящихся к разным временам.

Базилика, которую мы видим сегодня, — третий по счету храм, сооруженный на этом месте. Константин I отдал приказ о возведении первого грандиозного собора там, где раньше были святилища языческих божеств. Шел 325 год. Это знаменательная дата проведения Никейского собора (современное турецкое название Никеи — Изник), созванного Константином. Посвятить базилику святой, воплощавшей божественную премудрость, было гениальной идеей, в которой прослеживается явное влияние эллинистической культуры, где в честь Афины назван город. Строительство базилики в Константинополе завершилось лишь во второй половине IV века, а именно 15 февраля 360 года. Император Константин умер более чем за двадцать лет до этого. Вскоре, в 404 году, базилика почти полностью сгорела во время пожара, имевшего политическую и религиозную подоплеку: под нажимом Евдоксии, супруги правившего тогда императора Аркадия, был низложен архиепископ Константинопольский Иоанн Хризостом, или Иоанн Златоуст. Его сторонники подняли восстание и подожгли базилику.

_{В дни мусульманских богослужений мозаики закрывают от туристов}

То были страшные годы. Складывание христианской доктрины сопровождалось бесчисленными теологическими спорами и возникновением «ересей». Свое прозвище Иоанн Хризостом (что в переводе с греческого означает «Златоустый») получил благодаря проповедям, в которых он призывал христиан к нравственной строгости и чистоте. Он подвергал яростным нападкам евреев и синагоги, называя их «вместилищами разврата, воровскими притонами, логовами хищников, алчущих крови». Златоуст утверждал, что христиане не должны иметь ничего общего с «гнусными иудеями — народом коварным, лживым, преступным, погубителями людей». Патриарх сознавал, что сеет раздор и ненависть; на это его толкала историческая необходимость разрубить общий корень двух религий, навсегда размежевать христианство и иудаизм, который еще двумя веками раньше питал последователей обеих доктрин. Именно этой целью — сегодня мы бы сказали, что она принадлежит сфере политической теологии, — объясняются его сокрушительные, гневные речи.

В 415 году при императоре Феодосии II базилика была восстановлена, но вновь сгорела во время пожара 532 года, в правление Юстиниана. Подоплека пожара на этот раз была не религиозной, а сугубо политической: храм поджег народ, восставший в том числе против налогового гнета, и императору с большим трудом удалось подавить этот бунт, который вошел в историю под названием «Ника» — вскоре мы узнаем почему.

Великий историк древности Прокопий Кесарийский пишет:

Случилось так, что все плебеи, подонки общества восстали против императора Юстиниана, устроив мятеж «Ника». […] Они подняли оружие не только против императора, но и — неистовые безумцы — против Бога, поскольку осмелились поджечь храм, который жители Византия называли Софией, «Премудростью», разумея премудрость Божию; Всевышний позволил им совершить это кощунство, зная наперед, что храм будет возведен заново и засияет великолепием.

И базилика действительно была возведена заново. Юстиниан хотел сделать ее убранство пышным, придать собору небывалый блеск и ради этого приказал перевезти в Константинополь архитектурные элементы и украшения других святилищ — храма Дианы в Эфесе, храма Баала в Пальмире, храма Афины в Пергаме. Торжественное освящение базилики состоялось 26 декабря 537 года и проводилось с большим размахом. Я отыскал яркое описание этого события, опубликованное в 1939 году ежедневной газетой «Мессаджеро» за подписью Сильвио Маргони. Приведу весьма любопытный, на мой взгляд, фрагмент из него:

Айя-София возрождена. Двое превосходных архитекторов, вдохновленных великими творениями персов, и десять тысяч мастеров трудятся над храмом пять лет. Из Европы, Азии, Африки, Афин, Рима, Эфеса везут в Константинополь величественные колонны и ценный мрамор. 26 декабря 537 года происходит освящение собора. На торжестве присутствуют важные лица со всех концов империи. Басилевс въезжает в храм на квадриге. Авторы хроник не скупятся на возвышенные эпитеты, описывая великолепие церемонии. Золото, пурпур, драгоценные камни — такого блеска и роскоши империя еще не знала. Вслед за Юстинианом появляется императрица со свитой. Въехав через главный вход, Юстиниан, кажется, заворожен игрой цвета, ослеплен сиянием базилики, но в первую очередь своей непомерной гордыней. Он сходит с квадриги, устремляется в центр базилики, под купол, и восклицает: «Я победил тебя, Соломон!»

Опьяненный успехом император намекал на Первый храм в Иерусалиме, возведенный в царствование Соломона по воле его отца Давида.

«Двое превосходных архитекторов» — это Анфимий Тралльский и Исидор Милетский; под их началом трудились десять тысяч рабочих, которыми руководили сто мастеров. Их архитектурный замысел в корне отличался не только от прежней Святой Софии, но и от всех прочих сооружений в Византии. Купол диаметром тридцать один метр находился на высоте свыше пятидесяти метров — огромный, он был словно подвешен в пустоте.

С технической точки зрения такой проект бросал вызов мастерству архитекторов, и, чтобы справиться со сложной инженерной задачей — сконструировать купол, им пришлось пустить в ход все свои знания. Юстиниан поплатился за свое тщеславие: почва, на которой стояла базилика, была сейсмически нестабильной, Константинополю постоянно угрожали землетрясения. Прошло немногим более двадцати лет, и уже в 559 году крупное землетрясение сильно повредило своды базилики. Купол обрушился, но его восстановили — правда, с меньшей базой, — прибегнув к еще более тонким техническим ухищрениям. Как показал опыт, одного лишь использования очень легких кирпичей оказалось недостаточно, чтобы купол держался прочно, и теперь сократили его диаметр, зато слегка увеличили высоту собора и изменили конструкцию свода, так что он стал лучше справляться с нагрузкой от давления купола; но главное, с внешней стороны базилики были сооружены мощные контрфорсы — они гораздо внушительнее тех, которые поддерживают стены готических соборов, и сразу заметны при приближении к Софии Константинопольской.

В ночь Рождества 563 года Юстиниан, чей срок правления близился к концу, провел второе торжественное освящение базилики, которое и в этот раз сопровождалось празднествами. Однако на долю Святой Софии выпало еще немало бед. В 989 году она снова пострадала от землетрясения и снова начались работы по ее восстановлению. В 1204-м крестоносцы разграбили собор, они вынесли оттуда все, что представляло ценность, и даже скололи со стен барельефы. Настал 1453 год, Константинополь захватили турки, и Мехмед II, прозванный Завоевателем (в Турции его называют султаном Мехмедом II Фатихом), превратил Софию в мечеть, а в 1933 году Кемаль Ататюрк сделал ее музеем[21], который мы можем посетить сегодня.

_{В XIV веке, после очередного землетрясения, купол обвалился и был заменен существующим}

Нелишним будет помнить эту цепь событий, когда вы войдете внутрь храма, равного которому нет в целом мире. Даже собор Святого Петра в Риме уступает ему в величии и монументальности. Красота этого прославленного католического собора исключительна, и в нем собраны десятки великих произведений искусства, однако Святая София превосходит его по площади — целая вселенная заключена в ее мощных стенах, среди исполинских колонн, и игра света, которую можно наблюдать в ней, несравненна благодаря искусному расположению множества окон; особую атмосферу создает и близость моря. В соборе Святого Петра поражает восхитительная наполненность пространства нефа, в то время как София Константинопольская ошеломляет именно своей пустотой.

Однако это пустота красноречивая, она способна многое поведать тем, кто поймет ее язык и постигнет ее тайну. Среди таких людей был Де Амичис. В процитированном выше очерке он пишет:

Главное чудо этой мечети — ее необъятный купол. Если запрокинуть голову и посмотреть на него, стоя посреди нефа, то и правда кажется — говоря словами мадам де Сталь, которая описывала купол собора Святого Петра, — будто у вас над головой подвешена бездна.

Впрочем, такое впечатление базилика производит далеко не на всех.

О Святой Софии написано много, и в этом обширном корпусе текстов можно встретить прямо противоположные суждения. К примеру, крайне отталкивающее впечатление собор произвел на американского писателя Марка Твена в 1869 году:

Купол весь замазан изнутри ужасающими орнаментами в турецком стиле, облеплен золотистой мозаикой, которая бьет по глазам, как цирковая вывеска; пол и мраморные балюстрады покрыты сетью трещин и отвратительно грязны; бесчисленные веревки, свисающие с бесконечно далекого купола, портят всю картину.

Журналист и писатель Джузеппе Антонио Боргезе, посетивший базилику в 1926 году, обратил особое внимание на ее богатое мраморное убранство: речь идет не просто о ценной горной породе, но также о материале, который обрел в Святой Софии глубокое символическое значение благодаря созданным из него формам. Многие писали о базилике, но среди них крайне мало тех, кто, подобно Боргезе, способен был на такое тонкое наблюдение. Боргезе замечает:

Если мы приглядимся к каменной отделке собора, если обведем неравнодушным взглядом манящие, словно драгоценности на витрине ювелира, плиты из редких видов мрамора, в том числе зеленого, из порфира и алебастра, которыми византийские мастера украсили стены, подобрав их по рисункам прожилок и подогнав друг к другу так, что сочетания образуют причудливые кабалистические узоры, мы почувствуем себя вправе думать, что не так уж велико различие между этим искусством каменной отделки и цветными изразцами и что слова «византийский» и «мусульманский» обозначают одно и то же мироощущение.

Не следует удивляться такому разбросу мнений; напротив, различие точек зрения указывает на глубину и силу впечатления, произведенного собором на европейцев, которые побывали там, — какой бы окраски это впечатление ни было. Оно объясняется кардинальным, не подвластным словам отличием Святой Софии от построек европейских архитектурных традиций — романского стиля, барокко, готики, — а также тем, что константинопольская базилика не вписывается в рамки какого бы то ни было христианского исповедания — от католичества до протестантства. Нефы, алтари, молитвенные скамьи, статуи и иконы, изображающие этапы крестного пути, фрески, живописные полотна на религиозные сюжеты, большие красочные витражи — все то, что составляет привычное убранство (а также сакральный контур и великолепие) христианского храма, здесь отсутствует. Зато в шокирующей пустоте Святой Софии есть знаки святости совсем иного порядка, знаки тайные, которые нужно суметь распознать и расшифровать. Взглянем, например, на пол, и прежде всего на широкие параллельные полосы из зеленого мрамора; это не просто декоративный элемент, но символическое обыгрывание цвета и очертаний рек, которые текут в Раю, — откройте Ветхий Завет и убедитесь в этом. Другие мраморные полосы, волнообразные, тоже окружены сакральными коннотациями: это волны моря, которое можно переплыть на спасительном корабле веры. Непременно нужно рассмотреть как следует круговую композицию из разных видов мрамора (на латыни она называется rotae), которые были привезены со всех концов империи (в этом смысле композиция напоминает политический манифест о необъятности императорских владений). Она восходит ко временам Юстиниана. Двенадцать окружностей — rotae — чередуются с кругами поменьше, и получается, что тридцать две разноцветные окружности окаймляют центральную, самую большую, сделанную из серого гранита: она называется омфалион (что в переводе с греческого означает «пуп»), здесь византийский император находился при коронации, а также стоял трон, сидя на котором он наблюдал за религиозными церемониями; входил император через специальную, предназначенную только для него дверь. Согласно легенде, створки этой двери, самой большой в базилике, были вырезаны из дерева Ноева ковчега, найденного императором Гераклием в восточной Турции. Над императорским входом расположена мозаика с изображением Христа Вседержителя, сидящего на троне и словно предостерегающего о чем-то; слева от Христа — преклонивший колени император Лев VI. Такая поразительная композиция объясняется тем, что у Льва VI, прозванного Мудрым, или Философом, была драматическая судьба.

После смерти своей третьей жены Лев VI сделал своей избранницей Зою, дочь флотоводца, по прозвищу Карбонопсина, что значит «Углеокая». Православная церковь запрещала вступать в брак более трех раз и приравнивала четвертую женитьбу к прелюбодеянию, так что император довольствовался простым сожительством. Однако вскоре у Зои родился от него долгожданный сын, и тогда Лев VI стал настаивать на женитьбе. Между ним и церковью начались прения, и наконец был достигнут компромисс: Зое надлежало покинуть императорский дворец, лишь при этом условии младенец будет признан законным наследником престола. 6 января 906 года мальчика крестили в соборе Святой Софии и дали ему имя Константин, после чего Зоя вернулась во дворец. На самом деле история была гораздо более запутанной и полной хитросплетений. Отношения Льва VI с константинопольским патриархом стали настолько напряженными, что тот запретил императору входить в базилику; в ответ Лев VI обвинил патриарха в заговоре.

Дворцовые интриги, противостояние светской и духовной власти — все это отражено на мозаике, которая, вероятно, стала попыткой примирить враждующие стороны.

После того как Святую Софию превратили в мечеть, омфалион уже не был местом главы государства: отныне султан сидел в специальной ложе (по-турецки она называется Хюнкар Махфили). Она находится на возвышении и забрана частой решеткой, здесь султан и члены его семьи находились во время религиозных церемоний и могли молиться в безопасности, скрытые от посторонних взглядов. Искусно отделанный, роскошный михраб указывает направление на Мекку.

_{На мозаике из собора Святой Софии слева изображен император Константин IX Мономах, справа императрица Зоя Порфирородная, предстоящие Иисусу Христу}

А теперь, войдя в роль образцовых посетителей базилики, давайте поднимемся на галерею и рассмотрим несколько мозаик; для начала я бы остановился перед знаменитым изображением императрицы Зои (тезки возлюбленной Льва VI), которая была одной из немногих, удостоенных эпитета Порфирородная, что означает «рожденная в Порфировом зале», то есть имеющая право на трон в силу своего рождения[22]. Мы еще поговорим о Зое, чувственной и женственной, и о проблемах, которые она создала самой себе и империи. А пока отмечу вот что. Последним мужем ненасытной Зои был Константин IX, известный как Константин Мономах, — он изображен рядом с ней на мозаике. Шапка Мономаха, известная также как «золотая шапка», — древнейший царский головной убор среди тех, что выставлены в Оружейной палате московского Кремля. Этот блистательный головной убор изготовлен из золота и отделан собольим мехом, украшен жемчугом и драгоценными камнями, увенчан крестом. Шапка Мономаха — очередное доказательство тесных связей, существовавших внутри православного мира, который простирался от Средиземноморья до центральной России.

Прежде чем спуститься с галереи, взглянем еще на одну мозаику: на ней два императора преклоняют колени перед Божией Матерью, которая сидит с младенцем на троне. Константин преподносит ей стены своего города, Юстиниан — базилику.

_{Два императора — Константин и Юстиниан — перед Богородицей}

Как я уже говорил, эта книга — не туристический путеводитель в привычном смысле слова. Я ограничился лишь несколькими зарисовками базилики, просто чтобы вы могли составить общее представление о ней. То, о чем я рассказал вам, нелишне знать, оказавшись там, хотя пространство Святой Софии само вступает в диалог со всяким, кто войдет в неф, пусть даже этому человеку ничего не известно о соборе. Немое удивление — вот ваше подлинное вознаграждение.

Не просто различить в пустом пространстве образы минувших эпох. Необходимо впитывать это пространство глазами, пытаясь понять, почему сохранившиеся в нем скупые остатки прошлого имеют ценность, и услышать, о чем повествует это обширное место, а также представить, что здесь происходило раньше и к чему привело, какого рода событиями был заполнен этот вакуум, ведь тут собиралась толпа, люди теснились по всей длине (480 метров) ипподрома — их собиралось до ста тысяч, цифра впечатляющая.

Сегодня туристические автобусы один за другим высаживают на ипподроме стаи гостей города, которые озадаченно озираются по сторонам, словно недоумевая: «Зачем нас вообще привезли сюда? На что тут смотреть?»

На месте древнего ипподрома — площадь в том смысле этого слова, какой вкладывают в него итальянцы, она носит название Ат Мейданы («Лошадиная»). Это место для прогулок и для отдыха под жидкими кронами деревьев, здесь властвуют синева неба и солнце. Во время Рамадана на площади собираются люди и после заката в веселой компании принимают пищу. Это самое обширное открытое пространство в исторических границах города — схожим образом базилика Святой Софии на протяжении веков оставалась самым обширным закрытым пространством. Ипподром полон историческими свидетельствами, и о них необходимо знать, поскольку без знания того, каким это место было в прошлом, невозможно «увидеть» его по-настоящему, разглядеть его суть под оболочкой современности.

Самый любопытный и наименее древний объект на ипподроме — фонтан кайзера Вильгельма II, подарок немецкого императора султану Абдул-Хамиду II. Фонтан установили на площади на рубеже XIX–XX веков, в эпоху, когда отношения между Германией и Османской империей были дружественными — мы найдем подтверждение этому позже в других местах Стамбула, — эти две державы и правда в чем-то похожи. Немецкий кайзер искал спонсоров для своего грандиозного проекта — строительства железной дороги от Берлина до Багдада; турецкий султан стремился укрепить связь с одним из сильнейших государств Европы. В 1898 году Вильгельм II приехал в Константинополь на встречу с Абдул-Хамидом и в знак дружбы подарил ему фонтан — архитектурное сооружение, в котором стилистические особенности европейского искусства той поры причудливо сочетаются с восточными мотивами. Фонтан вышел крайне любопытным и стал событием не только политическим, но и эстетическим. Его изготовили в Германии, а затем разобрали и по частям отправили в Стамбул, где в конце концов собрали как раз ко дню торжественного открытия — 27 января 1901 года, когда немецкому кайзеру исполнился сорок один.

Войдя в Топкапы, забудем о Византии и столице Константина Великого, ведь теперь мы оказались в Константинополе, пропитанном османской культурой; императоры и подобие Рима на берегах Босфора — это совсем другой мир. Дворцовый ансамбль Топкапы был на протяжении четырех веков политическим, административным и символическим центром одной из самых значительных и мощных империй, какие знала история.

Эти эротические фантазии с налетом сказочности крутились, разумеется, вокруг гарема — места, которое считалось воплощением мужского господства над доступными женщинами, готовыми исполнить любой каприз своих повелителей.

В самодостаточном мире Топкапы, где имелось все, чтобы обеспечить потребности сообщества из нескольких тысяч человек, — столовые, больницы, мечети, хаммамы, медресе, залы для государственных совещаний, — гарем был особым пространством, и переступать его порог могли только султан, его жены и родственники.

Из-за мифологизации гарема и порожденных им фантазий некоторые туристы могут разочароваться там, поскольку они не способны проникнуть в суть, скрывающуюся под тривиальным обликом этого места. На взгляд неискушенного посетителя гарем — это лишь коридоры и комнаты, одни пышные, другие голые. Самый роскошный зал, разумеется, предназначался для султана: изысканное убранство, просторные диваны, великолепные предметы интерьера. Но есть в гареме совсем другие помещения — крошечные, тесные комнатки, похожие на кельи, в которых, кажется, можно задохнуться. А рядом — большие залы для торжественных приемов, сторожевые помещения, уборные.

Гарем производит впечатление места, чудом уцелевшего после стихийного бедствия — конец султаната и правда сравним со стихийным бедствием. В этих помещениях оживает прошлое — зримое, объемное, осязаемое, по крайней мере в просторах фантазии, — если только посетитель знает, чего ищет здесь и что хочет увидеть. Иными словами, если он помнит о событиях, которые разворачивались в этих покоях, комнатах и комнатушках, то он вполне может вдохнуть в них жизнь или хотя бы представить, какой была реальность того времени. Фантазия внимательного посетителя обладает несравнимо большей силой, чем посредственная открытка с ее многотиражной экзотикой.

В гареме жили жены и дочери султана, их свита, слуги, рабы и рабыни.

А распоряжалась здесь всем валиде-султан, то есть мать правящего султана, ее положение и роль при дворе были сравнимы с положением «королевы-матери» в Европе. Следующее место в османской иерархии занимала жена султана, родившая ему сына. Наложницы тоже пользовались уважением и обладали известным авторитетом, чуть ниже их по статусу находились одалиски и фаворитки — любовницы султана. Этот иерархичный женский мир вертелся вокруг двух функций: политико-династической и интимной, сводившейся к удовлетворению страстных желаний самого могущественного человека в империи, который притязал на звание «тени Бога на земле». Несомненно, важнее была первая функция — обеспечить государство наследником трона, который мог занять исключительно мужчина, поскольку власть в Османской империи — и не только там — имела патриархальную природу. Это может показаться абсурдным, но банально по практическим соображениям султан часто предпочитал наложниц своим законным женам. Дело в том, что наложницы были рабынями без имени и без прав, просто репродуктивными машинами, а вот жены обладали узаконенным статусом, и процесс производства наследников мог быть сопряжен с интересами рода, к которому жены принадлежали.

В мусульманстве, опиравшемся на Коран, считалось, что султан вправе иметь до четырех жен. Наложницы воспринимались как естественное явление — ими мог обзавестись не только султан, но и всякий состоятельный мужчина.

Нетрудно догадаться, как после веков существования такого уклада был встречен в обществе новый закон, введенный в 1917 году, — он предусматривал среди прочего возможность для жены вставить в брачный контракт пункт, запрещавший мужу брать других жен. Впрочем, за несоблюдение мужем этого условия на него не налагалось никаких санкций. Как бы то ни было, перед нами первая попытка наделить женщину более-менее значимыми правами в сфере брака. Но даже эта робкая попытка вызвала нарекания со стороны улемов[26]. Они возмутились, ведь «Коран и исламская традиция утверждают, что для обзаведения второй женой мужчина не обязан заручаться согласием первой». Социальный институт наложниц прекратил свое существование — по крайней мере, официально и лишь в городах — в 1926 году, когда молодая Турецкая республика переняла положения швейцарского гражданского кодекса, 151-я статья которого предписывала супругам хранить взаимную верность.

Гарем населяли порядка трехсот человек, главным образом женщин, и для соблюдения там порядка требовались правила. Они распределяли обязанности между обитателями гарема и обеспечивали функционирование всей этой системы. За дисциплиной в разных областях гаремной жизни следили специально назначенные люди, у каждого из которых была своя задача. Среди них — Госпожа цветов, Госпожа туник, Смотрительница бани, Казначейша, Чтица Корана, Хранительница кофе, Хранительница нарядов и прочие. Их распоряжения выполняли служанки — девушки, которых силой увезли с родины, как правило из Малой Азии (с Кавказа, из Грузии, Армении, Палестины), но зачастую попадались и уроженки средиземноморского побережья Италии; иногда случалось так, что их продавали в гарем жившие в нужде родители или посылали султану в качестве приятного подарка губернаторы провинций. Губернаторы проявляли разборчивость, готовя дар султану: это могла быть девушка особой красоты или та, чьи широкие бедра указывали на плодовитость, а также статная, выносливая кобыла. Орхан Памук пишет в своей автобиографии: «В жилах моей бабки текла черкесская кровь. Как известно, из черкесов происходили красивые, статные девушки, которыми долгие века пополнялся османский гарем».

_{Жан-Леон Жером. «Арабский рынок невольниц». 1866. Институт искусств Стерлинга и Франсин Кларк. Уильямстау, Массачусетс, США}

Иногда очередную кандидатку в гарем покупали на рынке рабов — вот излюбленный сюжет художников-ориенталистов, и их предпочтения вполне понятны, ведь тут красочно и колоритно все: пестрые торговые ряды, девушки, выставленные на продажу голыми или полуголыми, торговцы, воспевающие достоинства своего товара — высокую грудь, изгиб талии или крутые бедра, толпа покупателей и просто любопытных зевак. На знаменитой картине Жана-Леона Жерома под названием «Арабский рынок невольниц» изображен покупатель, который проверяет пальцами, насколько крепки зубы обнаженной девушки, словно перед ним кобыла.

Среди тех, кто следил за порядком в гареме, была Госпожа Хозяйка, в чьи обязанности входило встречать новеньких и давать им поручения на кухне, в саду или по поддержанию чистоты в помещениях.

Переступив порог гарема, девушки должны были забыть свою национальность, язык, религию и даже имя, которое заменялось новым, выбранным валиде-султан или ее заместительницей. Отныне они становились рабынями и обязаны были строго исполнять приказы — как самые ничтожные и мелкие, так и почитаемые за честь, а именно (если им повезет) удовлетворить султана, пустив в ход все свое искусство. За непослушание наказывали строго и жестоко, подчас даже смертной казнью.

Девушки, занимавшие в гареме самое низкое положение, ночевали в общих спальнях вдесятером и больше. Надзирательница требовала, чтобы в спальнях всю ночь горел свет: так старались не допустить лесбийских сношений. Утром первым долгом этих рабынь были уборка комнат и приведение в порядок постелей.

С постепенным повышением статуса счастливиц переселяли в более нарядные комнаты, убранство которых соответствовало рангу обитательниц гарема. Им в услужение давали рабынь, хотя сами они продолжали оставаться рабынями. Самых красивых или одаренных обучали искусству танца, поэзии или игры на музыкальных инструментах (в основном струнных) и непременно посвящали в секреты сладострастия. Даже будучи пленницами султана, самые удачливые из девушек вели довольно приятную и беззаботную жизнь — таковой она, по крайней мере, могла бы показаться неискушенному наблюдателю. После выполнения ежедневных обязанностей у невольниц оставалось много свободного времени на прихорашивание, сплетни и лесбийские утехи под завесой жаркого пара хаммама.

_{Годфри Неллер. «Леди Мэри Уортли-Монтегю». Около 1720. Йельский центр британского искусства, Нью-Хейвен, США}

Мы не располагаем источниками, где описывалось бы внутреннее пространство гарема, и все же о многом можем догадаться. Есть свидетельство бесстрашной англичанки, обладавшей удивительным даром слова, — путешественницы леди Мэри Уортли-Монтегю (1689–1762). Она отправилась в Константинополь вместе со своим мужем Эдвардом Уортли-Монтегю, когда того назначили послом Великобритании в Османской империи. В обширном эпистолярном произведении — «Письмах из турецкого посольства», полных бесценных тонких наблюдений и любопытных деталей, леди Мэри описала среди прочего турецкую баню тех лет.

Первое, что подметила там английская путешественница, — атмосфера чувственности и раскованности и полное отсутствие стеснения; около двухсот женщин, совершенно голых, как знатных, так и их служанок и рабынь, томно возлежали на диванах, покрытых коврами, и на разноцветных подушках, напрочь позабыв о стыдливости, пили чай или кофе, лакомились шербетом, предавались праздности, уставившись в пустоту, или делились пикантными подробностями и сплетнями про гарем, двор, своих мужей и любовников.

Когда бледная английская дама в амазонке появилась среди этих чувственных обнаженных тел, в хаммаме повисла тишина. Потом самая знатная из женщин предложила иностранной гостье сесть рядом с ней: скрытое под плотной одеждой тело оказалось бок о бок с наготой. Предоставляю слово главному действующему лицу этой сцены:

На мне было дорожное платье, амазонка, и конечно, они сочли меня чудачкой. Однако ни одна не выказала ни малейшего удивления и не проявила неуместного, развязного любопытства. Они приняли меня благожелательно и со всей возможной вежливостью. Ни при одном дворе Европы не ведут себя столь учтиво и любезно по отношению к иностранке. В бане было около двухсот женщин, и я не заметила ни кривых ухмылок, ни презрительных насмешек, не услышала злых перешептываний — а ведь всего этого предостаточно в нашем светском обществе, стоит лишь появиться там человеку, одетому не по моде. «Гюзель, пек гюзель», — повторяли мне тысячи раз, что означает: «Красавица, какая красавица». Диваны в первом ряду были покрыты роскошными узорчатыми коврами и усыпаны подушками — здесь сидели знатные дамы, а на диванах в следующем ряду — их рабыни, и между ними не существовало различий, все они были равны в своем естестве, иначе говоря, в своей природной наготе; они не прятали ни прелестей, ни несовершенств, и ни у одной из них не мелькнула на губах недобрая змеиная улыбка, ни одна не унизила себя порочным жестом. Их движения были исполнены той величавой грации, которой восхищался Мильтон в прародительнице рода человеческого. Многие из женщин обладали точеными фигурами, о каких не могли и мечтать Тициан или Гвидо Рени, их ослепительно белая кожа сияла, а единственным украшением им служили роскошные волосы, заплетенные в косы и украшенные жемчугами и лентами, — эти женщины являли собой совершенство. […] Их обнаженные тела поражали разнообразием форм, одни женщины беседовали, другие занимались рукоделием или пили кофе с шербетом, а многие беззаботно и расслабленно лежали на подушках, в то время как рабыни (очаровательные девушки семнадцати-восемнадцати лет) прелестным образом заплетали им волосы. […] Та, что казалась самой знатной, пригласила меня сесть рядом с собой и принялась раздевать для купания. Я смутилась и стала отказываться, но они настаивали, так что в конце концов мне пришлось расстегнуть платье и открыть грудь — это удовлетворило их, ведь они явно думали, будто я наглухо застегнута потому, что не в моих силах сбросить с себя этот наряд и только мой муж способен снять его. Уверяю тебя со всей искренностью, что во всем английском дворе, который я тем не менее считаю самым блестящим двором христианского мира, не сыщется столько красот, сколько я увидела в турецкой бане.

Знаменитая картина Энгра под названием «Турецкая баня» (1859–1863) на первый взгляд кажется точным переложением на язык живописи рассказа леди Монтегю. Примерно столетие разделяет ее эпистолярный отчет и ориентальное полотно Энгра, и, если приглядеться внимательнее, различие налицо. Благородно завуалированное восхищение англичанки XVIII века сменяется у Энгра нарочитым эротизмом, в его бане сгрудились два десятка женских тел, мелькают обнаженные ноги и руки, и даже живописное мастерство и виртуозность художника не компенсируют его безумной эротической одержимости. Кстати, говорят, что картина не случайно имеет круглую форму: такое композиционное решение объясняется тем, что Энгру пришлось оставить только голову от женской фигуры в нижней правой части полотна; изначальный вариант, где эта женщина была изображена целиком, оказался крайне неприличен.

Надо заметить, что для большинства молодых женщин гарем был сродни скорее тюрьме, чем дому. Они могли томиться там годами и ни разу не увидеть султана — хотя бы мельком, на короткое мгновение, стыдливо опустив глаза и прижавшись к стене, когда он проходил мимо. Султан мог на время одолжить свою одалиску особо важному гостю. На ум приходят современные «эскорт-модели».

Другие обитатели гарема — евнухи. Это были зрелые мужчины с темной или светлой кожей, частично или полностью оскопленные, причем, если мальчики подвергались кастрации после наступления пубертатного возраста, это была довольно рискованная операция в те времена, учитывая невысокий уровень развития медицины и нестерильные условия. Летальный исход был не редок. Евнухи делились на категории в зависимости от степени кастрации до или после наступления половой зрелости.

_{Теодор Леблан. Открытка с изображением евнуха-суданца из султанского дворца}

Этим кастратам (с удаленными тестикулами) уже с детства была присуща женственность манер и внешнего облика, а также, как утверждают, на редкость проницательный ум и высокая чувствительность. Многим евнухам удавалось добиться высокого положения при дворе и получить важные должности — этот феномен был известен еще в Византийской империи. Стражи гарема были темнокожими взрослыми мужчинами крепкого сложения и иногда даже сохраняли потенцию. В случае если кто-нибудь из обитательниц гарема забеременеет, виновника узнают по цвету кожи ребенка: именно поэтому выбирали темнокожих стражей.

Оскопление преследовало практические цели, но также являлось символическим жестом. Согласно мусульманской традиции, мужчина не имел права заглядывать в чужой гарем. Лишь евнухам, низведенным до уровня неполноценных мужчин, можно было поручить, ничем не рискуя, наблюдение за женским миром.

_{Сцена кастрации. Миниатюра XV века из рукописи средневекового врача Шерефеддина Сабунчоглу «Императорская хирургия». Национальная библиотека Франции}

В стражи гарема попадали, как правило, захваченные на войне пленные или мальчики, которых силой отобрали у родителей. Темнокожие евнухи происходили в основном из Египта, Абиссинии и Судана; светлокожие — из балканских стран и Венгрии. От них требовалось столь же безусловное послушание, как и от девушек гарема. Ночевали они в общих спальнях, и только у главного евнуха была достойная его положения комната. Иногда как раз главный евнух указывал валиде-султан на девушку, которая, как ему казалось, могла украсить гарем. Если валиде одобряла его выбор, девушку сразу брали в оборот, отправляли на осмотр к врачу и депилировали ей все тело, ведь она должна была предстать перед своим владыкой обнаженной и гладкой, как статуя. Если она попадала в число избранных, ее могли проводить в покои султана, где одна-единственная ночь зачастую определяла ее судьбу. Специальный чиновник аккуратно записывал имена девушек, разделявших с султаном ложе, и дату соития, чтобы в случае зачатия решить вопрос о легитимности ребенка.

Если беременность решали сохранить, будущая мать продвигалась вверх в иерархии гарема — или ее изгоняли. Судьба такой женщины зависела от многих обстоятельств: милости султана, династических соображений, благосклонности валиде-султан, полезных связей, которыми ей удалось обзавестись за время жизни в гареме, а также от зависти и наговоров других женщин. Все хронисты подчеркивают вечно царившую в гареме атмосферу интриг; на какие только ухищрения не пускались девушки, чтобы завоевать расположение главного евнуха, а через его посредство войти в доверие валиде-султан. Всю жизнь они выбивались из сил, пытаясь взобраться на ступеньку выше, чтобы освободиться от унизительных обязанностей, войти в число фавориток, стать чуть ближе к султану в надежде, что однажды он удостоит их ласковым взглядом. К той, которую позвали тешить султана, остальные питали жгучую зависть и нередко решались на месть, подчас жестокую: разного рода подлости, клевету, физическую агрессию, отравление. Возбуждать интерес султана, пусть даже временный, — задача отнюдь не из легких.

Гарем вместе с окружавшими его мифами исчез в 1908 году, когда Абдул-Хамид II был свергнут с трона. Движение младотурок, возникновение которого послужило предпосылкой перехода к республиканскому правлению, настояло на возвращении конституции 1876 года, с которой Абдул-Хамид, по сути, не считался. Британский историк Пол Гинсборг в своей блестящей книге «Семья в XX веке» писал: «В июле 1908 года Стамбул неожиданно стал свидетелем шествий ликующих людей — явления беспрецедентного в истории империи. Старые и молодые, бедняки и богачи, мусульмане и представители других конфессий — все торжествовали». В талантливом фильме итало-турецкого режиссера Ферзана Озпетека «Последний гарем» показана оборотная сторона этого ликования. Благодаря рассказу одной из главных героинь фильма, уже немолодой, мы понимаем, чем обернулось упразднение гаремов: их обитательницам, которые провели много лет в плену и не знали ничего о мире, внезапно вернули свободу, но они не могли взять в толк, что с этой свободой делать.

Хотя гарем был местом скорее мрачным и малоприятным, иногда там зарождалась подлинная любовь. Пожалуй, самая знаменитая история такой любви, превратившаяся в легенду, — это история Роксоланы и Сулеймана I, который заслужил от современников прозвище Великолепный, совсем как Лоренцо Медичи на западе.

В мусульманском мире Сулейман I (1494–1566) известен как Сулейман Кануни, что значит «Законодатель». При нем Османская империя достигла расцвета. Он славился как отважный военачальник и часто вступал в битву во главе устрашающего полчища своих янычар; вместе с тем Сулейман был мудрым законодателем, покровителем искусств и поэтом, о чем мы еще расскажем подробнее. Он погиб, когда ему минуло семьдесят лет, во время осады Сигетвара, что в Венгрии, в сентябре 1566 года, в ходе военной кампании против императора Максимилиана II Габсбурга.

Сулейман Великолепный похоронен в Стамбуле рядом со своей женой Роксоланой — их память хранят два мавзолея на территории мечети Сулеймание, названной в честь султана. Эти мавзолеи стоит посетить, и они заслуживают отдельного рассказа.

История Роксоланы, подобно судьбам многих невольниц султанского гарема, началась с похищения. В ней есть бесчисленные повороты, достойные авантюрного романа, и кажется, она насквозь выдумана, однако правдивость этой истории подтверждают документальные источники, предания, народные песни, исторические свидетельства и литературные произведения, благодаря которым — в разных вариациях — жизнь Роксоланы стала популярным сюжетом. В современную эпоху кинематограф охотно использовал эту заманчивую тему.

Приведу пару примеров (из множества имеющихся) разработки этой благодатной для искусства темы. Среди удивительных по красоте симфоний Франца Йозефа Гайдна есть одна — номер 63 в до-мажоре, — где вторая часть называется «Роксолана», — это стремительное, живое аллегретто. Изначально этот фрагмент был частью оперы Гайдна, написанной на либретто Шарля-Симона Фавара, под названием «Три султана, или Сулейман И» (1761). Но постановка не состоялась, и композитор перенес тему Роксоланы, доработав и отшлифовав ее, в симфонию.

Роксолана выступает одним из центральных персонажей либретто Анджело Анелли (1761–1820), которое тот сперва предназначал для неаполитанского композитора Луиджи Моски, а потом, в 1813 году, передал Джоаккино Россини — так родилась опера «Итальянка в Алжире». Ее сюжет использует канву жизни Роксоланы: девушку исключительной красоты отбивают у алжирских (или, если угодно, османских) пиратов и преподносят в качестве подарка алжирскому бею (константинопольскому султану), чтобы он пополнил ею свою коллекцию невольниц в гареме. В либретто Анелли счастливая развязка обусловлена каноном оперы-буффа, между тем как судьба исторической Роксоланы сложилась совсем иначе.

По наиболее достоверным сведениям Александра Анастасия Лисовская — таково настоящее имя Роксоланы — родилась в 1502 году в Рогатине, крупном городе на западе Украины, в землях, которые сперва были частью Галицко-Волынского княжества, а затем завоеваны польским королем Казимиром III. Возможно, Александра была дочерью православного священника; она родилась польской подданной, хотя есть и другая версия ее происхождения, согласно которой будущая жена османского султана — итальянская графиня Антониетта Фрипполи Суини, похищенная пиратами-варварами, а затем отбитая у них. Об ее прошлом ничего нельзя знать наверняка, и попытки доискаться до истины напрасны.

Но вот что мы знаем: Михалон Литвин, более известный под своим латинским именем Михало Литуанус, в первой половине XVI века служил послом Великого Княжества Литовского в Крымском ханстве. Он написал книгу «О нравах татар, литовцев и москвитян» (De moribus tartarorum, lituanorum et moscorum, 1548–1551), в которой утверждает: «Любимейшая жена нынешнего турецкого императора, мать перворожденного [сына] его, который будет править после него, похищена была из земли нашей»[27].

У Роксоланы — Роксы, или Рыжей, — были рыжие волосы и ослепительно белая кожа, что делало ее на редкость привлекательной. Судя по всему, еще подростком ее похитили татары, чтобы продать в рабство. Прежде чем оказаться при дворе султана, она прошла через разные руки. В гарем Сулеймана I она попала около 1520 года, то есть в возрасте примерно пятнадцати лет. Трудно сказать, чем она сразу же привлекла внимание великого султана — внешностью, умом или характером. Двадцатишестилетний Сулейман тогда только взошел на престол.

Благодаря своей жизнерадостности и доброму нраву девушка получила в гареме имя Хюррем, что означает «Веселая».

Бернардо Наваджеро, мудрый венецианский посол при дворе султана, рассказывает о последствиях сильного увлечения Сулеймана новой невольницей. Тогда его фавориткой была Махидевран, наложница татарского происхождения, носившая поэтическое имя Гюльбахар, что значит «Весенняя роза».

Махидевран родила султану сына, возможного наследника трона, и это придавало ей большой вес и авторитет в гареме. В своих мемуарах (1553) Наваджеро пишет:

Махидевран оскорбила Хюррем и разодрала ей лицо, волосы и платье. Спустя некоторое время Хюррем пригласили в покои султана. Однако Хюррем сказала, что не может в таком виде идти к повелителю. Тем не менее султан вызвал Хюррем и выслушал ее. Затем он позвал Махидевран, спросив, правду ли ему рассказала Хюррем. Махидевран сказала, что она главная женщина султана, другие наложницы должны подчиняться ей и что она еще плохо отомстила коварной Хюррем.

Разгневанный Сулейман прогнал Махидевран из дворца и отправил в ссылку вместе с сыном, шехзаде Мустафой. Айше Хафса валиде-султан, известная также как Айше Хатун, мать Сулеймана, попыталась урезонить сына и погасить конфликт, который грозил неприятными политическими последствиями. Однако султан не отменил своего решения о ссылке.

Теперь главной задачей Роксоланы было сохранить за собой статус любимой наложницы и остаться в первых рядах полчища женщин, населявших гарем. Другой венецианский посол, Пьетро Брагадин, в своем отчете приводит эпизод, который указывает на осмотрительность новой фаворитки, ее проницательность и решимость не сдавать позиций. Султану и его матери подарили двух русских рабынь, по-видимому, очень красивых. Узнав об этом, Хюррем потребовала, чтобы их удалили из дворца, поскольку опасалась конкуренции. Она добивалась своего с большим напором, даже неистово, и любой другой наложнице такое поведение наверняка стоило бы крупных неприятностей. Но Хюррем получила то, чего желала: одну из девушек отдали в услужение к валиде-султан, другая стала женой важного паши и была удалена из дворца.

Впрочем, на пути Роксоланы к власти и укреплению своего влияния стояло препятствие куда более значительное, чем две робкие русские девушки, пусть даже прелестные. Речь идет о великом визире Сулеймана — Ибрагим-паше. Он был не только главой правительства, но и другом султана, его ровесником. Они были неразлучны еще с отрочества, Сулейман очень дорожил своим визирем и клялся, что ни при каких обстоятельствах не казнит его, пока сидит на троне, — надо заметить, это серьезное обещание и оно многое говорит о том, какой была тогда атмосфера при дворе и насколько далеко простирались полномочия султана. Человек редкого ума, тонкий дипломат и прирожденный политик, Ибрагим построил себе дворец рядом с ипподромом — до того пышный, что вызвал зависть многих подданных султана (сейчас в этом дворце, частично перестроенном, находится Музей турецкого и исламского искусства).

Великий визирь полагал, что наследником трона должен стать Мустафа, сын Махидевран, первенец Сулеймана, и именно на почве престолонаследия произошло его столкновение с Роксоланой, у которой был свой взгляд на этот счет: Хюррем намеревалась передать власть четвертому из шестерых сыновей, которых она родила Сулейману (не все из них выжили), — Селиму. По наитию она дала мальчику то же имя, какое носил отец Сулеймана.

_{Художник круга Тициана. «Женский портрет». XVI век}

_{Возможно на картине изображена Хасеки Хюррем Султан, прозванная Роксоланой.}

Роксолана билась против Ибрагима, используя самое мощное и действенное оружие, какое было в ее распоряжении, — способность пробуждать в Сулеймане безудержную, сокрушающую все препятствия страсть. Расчет Роксоланы тонок, однако она рискует. Она говорит своему мужу и повелителю, что великий визирь готовит против него заговор. Возможно, у нее и правда были основания подозревать Ибрагима-пашу в предательстве, но, может быть, она просто подхватила слух, который ходит при дворе — а ведь любой двор всегда полнится слухами, — или же действовала наугад. Так или иначе «Веселая» Хюррем добивается устранения сперва великого визиря, а потом шехзаде Мустафы.

_{Неизвестный художник. «Портрет Сулеймана Великолепного». 1530. Музей истории искусства, Вена}

Но Сулейман связан клятвой, данной своему старому другу, вместе с которым он вырос. Раздираемый между любовью к женщине и верностью своему слову, он тоже вынужден пуститься на хитрость. Султан издает фетву[28], в которой приносит новую клятву, отменяющую клятву первоначальную. Несколько вечеров подряд Сулейман разделяет с Ибрагимом ужин и друзья ведут задушевные беседы. Есть предположение, что таким образом Сулейман оттягивал казнь визиря, предоставляя ему возможность спастись бегством за границу. Впрочем, вполне вероятно, что Ибрагим, прекрасно зная, какая участь ему уготована, все же решил остаться во дворце и ждать убийц, которым было приказано задушить его.

Этот эпизод характеризует Роксолану как опытную интриганку, усвоившую искусство жизни при дворе, умело пускающую в ход в нужный момент ласку, чувственность, властность, способную отстаивать свои интересы. Историки утверждают, что она занималась благотворительностью и внесла вклад в украшение облика города. Одна из самых замечательных построек, созданных по ее распоряжению, — знаменитый хаммам Хасеки Хюррем-султан («Хасеки» означает «фаворитка», это титул жен и наложниц османского султана) неподалеку от базилики Святой Софии. Он был построен по проекту талантливого турецкого архитектора (возможно, православного грека по происхождению) Мимара Синана (1489–1588), современника Микеланджело и Палладия, творца красивейших зданий. В ходе недавних реставрационных работ был в значительной степени восстановлен тот облик построек, какой они имели в XVI веке.

Смерть Роксоланы в 1558 году стала для Сулеймана тяжким ударом.

Согласно источникам, он несколько дней не отходил от постели умирающей жены. Одно из самых пронзительных его стихотворений написано как раз в память о ней:

О престол моего уединения, мое изобилие, моя любовь, мой лунный свет,Ты больше, чем верная подруга, — ты моя жизнь, мой султан, вечная любовь.Ты прекраснее всех прекрасных, моя весна, моя любовь с дивными чертами, блеск дня, благоуханная роза,Ты мое древо, моя нежность, лишь ты не огорчаешь меня в этом мире,Ты мой Константинополь, земля моей Анатолии,[...]Жена с сияющими волосами, манящим изгибом бровей, моя любовь, твои глаза лукавы,До конца дней я буду воспевать твое очарованье, Влюбленный до боли в сердце, я Мухибби[29], и глаза мои полны слез. Я счастлив.

_{В этой постройке XVI века располагался хаммам фаворитки султана}

Последнее желание Роксоланы исполнилось. Ее сын Селим взошел на трон в 1566 году, после смерти Сулеймана. Однако он был плохим государем, слабым и нерешительным, и быстро заработал прозвище Пьяница. В его правление флот Османской империи потерпел сокрушительное поражение от Священной лиги — коалиции католических государств — в битве при Лепанто (1571). При этой вести Селим словно обезумел: он приказал, чтобы истребили всех христиан Константинополя. Великий визирь Мехмед Соколлу-паша мудро отговорил султана от этого неразумного шага, который разъярил бы европейцев и, вероятно, имел бы катастрофические последствия для османов. Напрочь лишенный качеств, подобающих правителю, Селим не покидал гарема, предоставив своим наложницам и великому визирю принимать государственные решения. Это был очередной признак упадка империи, теперь уже очевидного. Историки усматривают причину упадка в том числе в упрямстве нежной, веселой Роксоланы, пленившей сердце и рассудок своего повелителя.

В ту эпоху Османской империей правил султан Баязид II (1481–1512) по прозвищу Мудрый, сын Мехмеда II. Благодаря ему свыше двухсот тысяч сефардов (название этой этнической группы произошло от топонима «Сфарад», отождествляемого с Испанией) смогли спастись от преследований инквизиции: Баязид отправил им на помощь флотилию под командованием адмирала Кемаль-реиса. Сефардские евреи высадились в Марокко, в Алжире, Генуе, Марселе, Салониках. Более девяноста тысяч прибыли в Константинополь и там осели. Вскоре к ним добавились сицилийские евреи, которых постигла та же участь, что и сефардов, поскольку Сицилией распоряжались испанцы. Гостеприимство Баязида II спасло этот народ, и историки признают, что сефарды и итальянские евреи «отблагодарили» принявшую их Османскую империю, внеся ощутимый вклад в рост ее благополучия и в ее развитие во многих областях.

_{Последователь Паоло Веронезе.}

_{«Портрет султана Баязида II». 1550. Баварские государственные собрания живописи}

Спустя четыре века в Константинополе обосновались ашкеназы (название этой субэтнической группы происходит от семитского названия Германии — Ашкеназ): они бежали от погромов в России, а потом, с 1930-х годов, от преследований нацистов.

Сегодня в Стамбуле около двадцати тысяч евреев, в основном это сефарды, и большинство из них живет в квартале Балат, а руководит ими Хахам-баши — главный раввин Турции.

Итак, мы привели факты, скажем так, общего характера и из области статистики. Еврейский мир и диаспоры достойны отдельного рассказа, поскольку они особым образом вписываются в чужой этнический социум — об этом свидетельствуют многочисленные исследования. Благодаря нескольким примерам мы сможем лучше понять суть людей, событий и феноменов в еврейской среде Стамбула.

В 1852 году Теофиль Готье делает тонкие наблюдения о стамбульских евреях; его проза ярка и выразительна, ее даже можно было бы назвать экспрессионистской, однако этот эпитет возникнет в панораме европейского искусства лишь много десятилетий спустя.

Это странный квартал, его облик неповторим. Чем дальше углубляешься в него, тем более неказистыми, бедными и грязными становятся лачуги. Хмурые, неприветливые, исстрадавшиеся фасады расползались по швам, крошились, готовые вот-вот обратиться в тлен. Крыши, казалось, были покрыты лишаем, а стены больны проказой, струпья серой штукатурки отслаивались, словно с пораженной недугом, шелушащейся кожи. Грязные псы с кровоточащими ранами, похожие на скелеты, облепленные паразитами, изглоданные болью и обессилевшие от зуда, лежали в черной зловонной жиже. Вместо занавесок на окнах висела ветошь, сквозь которую на уровне морд наших лошадей были различимы люди с поразительно бледными, болезненными лицами цвета то ли воска, то ли лимона […], с ввалившимися, погасшими, безжизненными глазами, их взгляд был затравленным, и глаза эти на изжелта-бледных лицах казались темными углями, брошенными на сковороду с омлетом, — они медленно обратились на нас, а потом снова уткнулись в домашние дела.

Несколькими годами ранее Роберт Уолш, англиканский пастор ирландского происхождения, оставил заметки со своими впечатлениями от периода службы в английском посольстве Константинополя. Еврейский квартал под его пером предстает ничуть не в лучшем свете, чем у Готье.

Еврейский квартал, называемый Балатом, почти не переменился со времен греческой империи[30], когда красильщики тканей, кожевники и прочие ремесленники, глумясь над этой преследуемой расой, выплескивали помои и нечистоты перед дверьми ее представителей. Впрочем, евреев это не слишком задевало: нынешние турки гораздо терпимее христиан той эпохи, однако же обитатели квартала по-прежнему живут в грязи. […] Они не гнушаются никакой работы и ведут себя как униженные, как побитые псы, что неслучайно, учитывая то презрение, с каким к ним относились преследователи на протяжении веков.

Так пишет пастор Уолш; правда состоит в том, что до 1204 года, когда войска крестоносцев взяли Константинополь, условия жизни местных евреев были значительно лучше. Лишь после этого события почти всем им пришлось переселиться из Перы на западный берег Золотого Рога, чуть ниже линии земляных насыпей. Квартал, куда они перебрались, стал выраженно еврейским — и этот его облик сохраняется до сих пор — после 1492 года, когда сюда хлынули потоки сефардов, изгнанных из Испании.

Сегодня в Балате не осталось и следа от нищеты и убожества, так поражавших путешественников минувших веков. В квартале чувствуется дух штетла — этим словом на идиш обозначают маленькие еврейские поселения Восточной Европы. Говоря о стамбульском «духе штетла», я имею в виду мелкие магазинчики, облупившиеся фасады домов, качающиеся вывески на иврите и пару восхитительных булочных, каких в городе можно по пальцам перечесть, — на витринах выложен хлеб с румяной корочкой, только что из печи. Рядом с Балатом вдоль берега проходит шоссе, но стоит лишь свернуть с него в еврейский квартал и побродить по его улочкам, как вы перенесетесь в другой мир, где даже время течет иначе — создается ощущение, будто темп жизни замедлился, а ее ритм совсем не таков, как в остальных частях этого беспокойного города.

_{Еврейский квартал Балат}

В заметках преподобного Уолша есть фрагмент, в котором он пишет о евреях Балата так: «Они были одеты по-восточному, в халаты и бабуши[31], на головах тюрбаны». Прочитав это описание, я сразу вспомнил фотографию, которую увидел много лет назад на стене элегантной квартиры в доме 63 по улице Монсо, в самом центре Парижа, в VIII округе. Историю этой квартиры и ее обитателей я уже рассказывал в своей книге про Париж; сейчас я вернусь к ней, дополнив ее подробностями, выясненными в Стамбуле.

Давайте на время покинем Балат и перенесемся в Париж, изменив свои координаты в пространстве и во времени, как это часто делают персонажи еврейской литературы. Квартира на улице Монсо принадлежала семье Камондо: представители именно этого рода изображены на фотографии, причем одеты они в точности так, как описывает преподобный Уолш. Происхождение этой странной фамилии — Камондо — не вполне ясно. Одна из самых правдоподобных версий заключается в том, что фамилия происходит от сочетания слов «Ка-Мондо», которое в венецианском диалекте (подобно Ка-Фоскари, Ка-д’Оро) означает «Дом мира», и «Ка» — здесь усеченная форма от casa, «дом». 63-й номер по улице Монсо, вне всяких сомнений, дом необычный; несколько лет назад он стал музеем — особенным. Войдя внутрь, вы оказываетесь в прошлом столетии, и к этому хронологическому сдвигу добавляется еще один: этот роскошный особняк строился по образцу Малого Трианона, который восходит к XVIII веку, и поэтому старомодным уже родился.

Бродя по комнатам, вы чувствуете себя затерянным в просторах времени — из-за расположения дома (он стоит возле парка Монсо, одного из красивейших в Париже), его архитектуры, внутреннего убранства, интерьера. Семья Камондо поселилась здесь, переехав в Париж из Стамбула.

_{Особняк Камондо строился архитектором Ренэ Сержаном по образцу Малого Трианона, восходит к XVIII веку, и поэтому старомодным уже родился}

Уже в конце XVIII века следы этого семейства можно обнаружить в Блистательной Порте. Камондо были банкирами и, кроме того, крупными торговцами, посредниками между Востоком и Западом. Они торговали тканями, коврами, драгоценностями. Их главный рынок сбыта находился в Венеции, а через Венецию и Триест они поддерживали коммерческие связи с Австро-Венгерской империей. Когда обстановка в Стамбуле стала неблагоприятной для евреев, Хаим Камондо поспешил сесть вместе со всей своей семьей (около двенадцати человек) на венецианское судно и отплыл в столицу Адриатики. Из Светлейшей республики семья отправилась сначала в Триест, потом в Вену. Итак, Камондо перебрались из Стамбула в Вену — по роковому стечению обстоятельств они осели в столицах двух империй, которые сметет Первая мировая война. Их странствия продолжались два года; наконец в 1784-м, когда отношение к евреям в Стамбуле переменилось, Камондо вернулись, и им даже удалось вернуть часть имущества, конфискованного в момент их спешного отъезда.

Это лишь предыстория, введение, которое поможет нам понять, в какой семье и с каким наследием (окрыляющим и обременяющим одновременно) вырос основатель династии — Авраам Соломон Камондо (1781–1873). Именно с него и началась самая близкая к нашим дням и самая увлекательная часть истории этой семьи.

Авраам Камондо, подобно своим предкам, был крупным торговцем, но, кроме того, он был одним из приближенных советников султана. Он обладал немалым состоянием и властью, а в пятьдесят два года, после смерти своего брата Исаака, стал единственным владельцем банка «Исаак Камондо и К’». Авраам был настолько богат, что в середине XIX века считался самым состоятельным евреем из двухсот тысяч, населявших Блистательную Порту. Он владел не только банком, но и большим количеством недвижимости в престижных районах османской столицы. Словом, он процветал и семью Камондо называли в городе «Ротшильдами Востока». Такое прозвище было вполне заслуженно — взять хотя бы тот факт, что Авраам Камондо был одним из главных заимодателей султана во время Крымской войны (1853–1856), в которой столкнулись Россия, где тогда правил Александр II, и Блистательная Порта, поддержанная европейскими союзниками: Англией, Францией, Сардинским королевством. Это было жесточайшее противостояние, в чем мы убедимся в следующей главе. Блестящее свидетельство о нем оставил нам Лев Толстой — он участвовал в Крымской войне и описал ее в своих «Севастопольских рассказах».

Авраама, патриарха семьи Камондо, всегда называли в Стамбуле «итальянским евреем», а точнее — евреем венецианским. Эта привязка к Италии неслучайна, ведь Авраам снабжал деньгами Савойское герцогство в ходе войн за независимость, в результате которых Италия наконец смогла объединиться — это произошло в марте 1861 года. В 1865 году семья Камондо попросила и получила итальянское гражданство. Два года спустя Виктор Эммануил II пожаловал Аврааму Соломону титул графа, который передавался всем наследникам Камондо по мужской линии, — такой почести он удостоился за свой вклад в борьбу за независимость страны. В обстановке жесткой конкуренции, характерной для еврейской диаспоры, Камондо, подобно многим евреям итальянского происхождения, придерживались гибких и прогрессивных взглядов на еврейскую национальную идентичность, и эта их позиция сильно отличалась от более ограниченной и консервативной точки зрения ашкеназов. Разнообразие интересов Авраама Камондо толкало его исследовать мир, большой и многогранный, причем он не замыкался на стремлении к наживе, но стремился обогатить свой опыт и использовать возможности, которые открываются при преодолении политических и языковых барьеров. Такое видение мира сочеталось в нем со щедростью и терпимостью.

Влияние и авторитет семьи Камондо были огромны, это подтверждают факты — прежде всего, то обстоятельство, что Камондо стали рупором еврейских диаспор Османской империи, выразителями их мнений. В 1840 году благодаря усилиям Авраама Соломона султан Абдул-Меджид I приказал дать свободу преследуемым евреям Родоса.

В 1854 году Авраам Соломон выступает представителем австро-венгерских евреев на свадьбе молодого Франца Иосифа и Елизаветы фон Виттельсбах, больше известной как Сисси. В 1860-м Авраам основывает в Париже Всемирный еврейский союз. В те же 1860-е годы семья Камондо финансирует строительство Суэцкого канала. Я привожу эти примеры, чтобы дать вам понять, об обладателе какого состояния идет речь.

В восемьдесят лет и при поистине трагических обстоятельствах Аврааму Камондо представился случай убедиться, каким уважением он пользовался не только у сильных мира сего, но и среди простых людей. В течение 1866 года он потерял трех родственников. Сперва в Ницце умерла его тридцатилетняя племянница Ребекка, потом жена Клара, а спустя всего несколько недель — единственный сын Соломон Рафаэль, находившийся на пике зрелости.

Траурная процессия на похоронах Соломона Рафаэля была впечатляющей; среди скорбевших были раввины, православные священники и армянский епископ, звучали военные фанфары, толпа собралась огромная. Когда гроб провозили по порту, с кораблей, стоявших на якоре, раздались гудки, какие можно услышать только при чествовании монархов, и были спущены все паруса в знак почтения и скорби. Сокрушаясь о смерти сына, старый Авраам собственными глазами увидел, как почитают в городе семью Камондо.

Невольно задаешься вопросом, каким образом и за какие заслуги семье Камондо удалось в сравнительно короткое время скопить столь огромное состояние и заслужить уважение в обществе. Ответить на этот вопрос помогает исследование молодого ученого Дэвида Сабера, сделанное для Школы востоковедения и африканистики Лондонского университета, оно называется «Салоники. Феномены „Османской современности"». Сабер рассказывает о финансовом росте и укреплении позиций в области промышленности другой еврейской семьи — Аллатини, которая была родом из Ливорно и перебралась в Салоники (по-гречески Фессалоники), османский портовый город. Амбициозные Аллатини — еще один пример выходцев из среднего класса, стремившихся участвовать в политической, экономической и культурной жизни города. Они были представителями той буржуазии, которая хотела не только разбогатеть, но и влиять на изменения в обществе, а также по возможности задавать курс этих изменений. Дэвид Сабер рассказывает, какими тактическими приемами буржуазия добивалась этого. Первый из них — экономический прагматизм, то есть способность быстро определять в зависимости от сложившейся ситуации размер и область финансовых инвестиций и в случае необходимости вносить коррективы в принятые решения. Второй прием — выработка внутрисемейной стратегии обходных маневров в случае принятия государством ограничительных законов, в том числе об изъятии имущества. Третий — выход за узкие рамки местного раввината и налаживание связей со Всемирным еврейским союзом, основанным в Париже. Этот ход дал семье Аллатини возможность преодолеть территориальные ограничения и познакомиться с Камондо.

В 1873 году вместе с другими еврейскими семьями — Модиано и Мизраки — Аллатини вошли в число основателей клуба в Салониках, где собирались наиболее видные представители коммерческого и финансового мира города, а также европейские консулы и советники, османские чиновники и государственные деятели. В атмосфере космополитизма клуб стал местом, где влиятельные люди, имевшие политический вес, устанавливали контакты с теми, кто направлял экономику страны. Власти империи благосклонно относились к деятельности клуба, которая способствовала модернизации османского общества. Камондо, Аллатини и подобные им семьи, сохраняя верность своим диаспорам, в то же время вели себя как преданные подданные султана, желавшие процветания империи.

Проходят годы. Внуки Авраама Соломона Камондо, — Авраам и Ниссим, взявшие управление делами в свои руки, решают переехать вместе с семьями в Париж и продолжать бизнес там. Французская столица становится в то время одним из главных мировых центров не только культуры, но и финансов и промышленности. Семья Камондо успела укорениться на берегах Босфора, но, прислушавшись к зову будущего, нашла свое место на берегах Сены. Итак, в 1869 году Камондо обосновываются в Париже, полные решимости начать новую жизнь и приступить к новым проектам. Вместе с ними в столицу Франции переезжает и Авраам Соломон, достигший почтенного возраста восьмидесяти восьми лет. Он не знает ни слова по-французски, прах дорогих ему людей и все воспоминания, накопленные за долгую жизнь, остались в Константинополе; но из близких родственников у него теперь есть только внуки, и грусти одиночества он предпочитает чужую страну и чужой язык.

Молодые Авраам и Ниссим — братья и почти ровесники, разница в возрасте у них всего один год; по жестокому стечению обстоятельств они умрут в один год, в 1889-м. После них останутся Исаак и Моисей, оба — единственные дети в семье, с разницей в возрасте в девять лет, двоюродные братья, которых все считали родными. С рассказом о них наша история подходит к концу.

_{Авраам и Ниссим Камондо.}

_{Константинополь. 1868}

Франция оказалась совсем не похожа на Землю обетованную, а Париж — на новый Иерусалим. С одной стороны, государственные учреждения поддерживали евреев, но с другой — общественное мнение о них было отнюдь не лестным, и даже если люди не проявляли к ним открытой неприязни, то все равно относились недоброжелательно и с подозрением. В 1894 году такое отношение к евреям отразилось в знаменитой социальной драме — деле Дрейфуса. Капитана Альфреда Дрейфуса, еврея, обвинили в шпионаже в пользу Германской империи. По большому счету, это была проба сил, попытка антисемитов, каких насчитывалось особенно много среди правых, католиков, националистов и антипарламентариев, потеснить евреев из сферы общественной жизни Франции. Еврейским происхождением Дрейфуса объясняется фальсификация доказательств его вины: недобросовестный анализ почерка и предъявление суду откровенно фальшивых документов. На восстановление истины потребуются годы, а также энергичное участие передовой образованной части общества, которой подал пример Эмиль Золя своей знаменитой статьей «Я обвиняю», опубликованной в январе 1898 года. Лишь в 1906-м, после долгого тюремного заключения в крайне тяжелых условиях на острове Дьявола, капитан Дрейфус был реабилитирован и затем в качестве компенсации за несправедливость награжден орденом Почетного легиона.

Из двух наследников семьи Камондо вести дела выпало Исааку, старшему (он родится в 1851 году); Моисей поначалу сторонился финансовых дел. Однако Исаак не стал продолжателем рода: во-первых, он никогда не был женат, предпочитая браку общество балерин из Оперного театра и своей «официальной» любовницы, родившей от него двоих детей — впрочем, они не годились в наследники (буржуазная мораль и семейное законодательство того времени считали этих отпрысков незаконными). Во-вторых, хотя Исаак и вел дела банка, по-настоящему его интересовало совсем другое — коллекционирование произведений искусства, живопись и даже сочинение музыки. Этот разброс интересов навлекает на него приговор в дилетантстве, и талант его сомнителен.

_{Пьер Огюст Ренуар. «Портрет Ирен Казн д'Анвер» или «Маленькая Ирен». 1880. Фонд Бюрле, Цюрих}

_{Картина была украдена нацистами в июле 1941 года и обнаружена Ирен Камондо летом 1946 года на выставке, посвященной французским шедеврам, найденным в Германии.}

Моисей, в отличие от брата, женился, но брак не уберег его от проблем и страданий, пусть совсем иных, чем те, что выпали на долю Исаака. Женой Моисея становится Ирен Казн д’Анвер, на двенадцать лет моложе него. Их свадьба происходит в синагоге на улице де ла Виктуар: Ирен — девятнадцать лет, а Моисею — тридцать один. Разница в возрасте не казалась бы столь значительной, если бы у невесты был другой нрав. Но Ирен темпераментна, страстна, шумна, жизнерадостна, и ее веселье граничит с фривольностью; Моисей, напротив, выглядит старше своего возраста, по досадной случайности он остался без глаза, да и волосы его успели сильно поредеть, и, главное, характер у него задумчивый, молчаливый, замкнутый, на его лице можно редко увидеть улыбку. Через год после свадьбы у супругов рождается сын Ниссим, а в 1894-м — дочь Беатрис. Однако даже дети не способны скрепить семейный союз, — брак Моисея и Ирен трещит по швам. Ни для кого не секрет, что у Ирен много любовников, об этом судачат все, и Моисей, разумеется, замечает, что стоит ему появиться на людях, как окружающие обмениваются красноречивыми взглядами и сразу обрывают оживленные разговоры. Ему тяжело слыть рогоносцем, но он ничего не может тут поделать, единственным выходом из положения мог бы стать развод, однако Моисей не решается на этот роковой шаг. Развода просит Ирен. В череде своих мимолетных интриг Ирен, как ей кажется, находит настоящую любовь — итальянского донжуана, красавца без гроша в кармане, графа Карло Сампьери. Непрочный брак с Моисеем продлился десять лет, в 1901 году Ирен получает развод, переходит в католичество, венчается в соборе со своим ненаглядным итальянцем и этим совершает тройное предательство: по отношению к Камондо, к предкам и к иудаизму. Скандал разражается неслыханный, родители лишают Ирен наследства, суд оставляет детей под опекой Моисея.

Боль и унижение Моисея невыносимы. Он продолжает вести финансовые дела и управлять семейным банком, в чем ему помогают ловкие служащие, нанятые в Париже и в Константинополе, а также участвует в светской жизни — словом, пытается жить. Желание и силы жить ему дает в первую очередь сын Ниссим, именно на него Моисей изливает всю свою безмерную любовь, на какую способны робкие, застенчивые люди, склонные к меланхолии, — а Моисей как раз таков. И еще у него есть мечта: дом, похожий на особняки эпохи Старого режима, главным образом XVIII столетия, века Просвещения, когда Франция проторила для всего мира путь к современному светскому обществу и демократии.

Такой дом вполне можно построить на клочке земли на улице Монсо — там, где находится парк, принадлежавший некогда герцогу Шартрскому. Особняк, мечту о котором лелеет Моисей, отличается от зданий XIX столетия. Наследнику Камондо нужен дом, где можно будет воссоздать особую, неповторимую атмосферу, ставшую колыбелью для современной европейской цивилизации.

_{Ниссим и Моисей де Камондо в саду особняка в 1916 году, во время отпуска. Музей Ниссима де Камондо}

В 1912 году архитектор Рене Сержан приступает к делу и почти полностью сносит прежнее здание. Моисей обсуждает с ним каждую деталь — не только план дома, но и расположение мебели в комнатах, гравюры, картины, качество и количество ковров. Разбить сад поручено знаменитому ландшафтному мастеру Ашилю Дюшену. В 1914 году, незадолго до неминуемой катастрофы Первой мировой войны, особняк готов и принимает под свою крышу троих Камондо — патриарха рода и его детей, Ниссима и Беатрис, — не считая слуг. Исполнение мечты Моисея отчасти утолило боль, которую ему приходилось терпеть: от постоянной борьбы, от разочарований, несбывшихся надежд, провалившихся планов, злых пересудов, предательств. Но радость оказалась недолгой. 1 августа объявили всеобщую мобилизацию и Ниссим уехал на фронт как лейтенант артиллерии только что созданных воздушно-десантных войск.

О Первой мировой войне написано много, литература и кино обнажают ее ужас и показывают окопную правду — дни ожидания атаки, проведенные в грязи, экскрементах и крови. Роберт Музиль в своем романе «Человек без свойств» пишет, что с высоты солдаты напоминали «вшей, забившихся в шов на подкладке». Как знать, может быть, Ниссиму де Камондо тоже казалось так, когда он летел над окопами за штурвалом самолета эскадрильи MF 33. Если обратиться к французской литературе, на ум приходит парадоксальная фигура Габриэля Шевалье, автора сатирического романа «Клош-мерль». Его художественное свидетельство о войне — одно из самых пронзительных. Название книги говорит само за себя: «Страх». С хлесткой правдивостью и трезвостью беспристрастного наблюдателя Шевалье передает читателю почти физическое ощущение ужаса, смятения, отчаяния.

Эти три сильных переживания — ужас, смятение, отчаяние — я назвал неслучайно. Ведь именно их должен был испытать Моисей де Камондо осенью 1917 года, когда после долгого отсутствия вестей о любимом сыне он наконец узнал, что Ниссим погиб в бою в небе над Лентре, в департаменте Мёрт и Мозель. Это известие подкосило его. Без преувеличения, в небе над восточной границей Франции вместе с сыном умерла частица его самого. 12 октября состоялись похороны — в той же синагоге на улице де ла Виктуар. Произносились надлежащие молитвы, слышались искренние, добрые слова о юноше, который погиб в двадцать пять лет, скорбящие проявляли участие к отцу и сочувствовали ему, по щекам текли слезы. Ничто, однако, не могло облегчить горе человека, который не только дарил сыну всю свою любовь, но и возлагал на него надежды, видя в нем продолжателя семейной традиции, зародившейся столетия тому назад.

Дочь Моисея Беатрис, бывшая замужем за Леоном Рейнахом, разводится и принимает католичество, Ниссим мертв, большой дом на улице Монсо пуст и кажется Моисею необитаемым, а он, как и многие евреи, придает огромное значение продолжению рода. Ему невыносима мысль о том, что со смертью его единственного сына род Камондо угаснет. В долгие часы одиночества Моисея посещают воспоминания о тех, кого уже нет в живых: о его деде Соломоне, о родителях, о дяде Аврааме и тете Регине, о двоюродном брате Исааке, о сыне Ниссиме. Женщина, бывшая его женой, не умерла, но она недосягаема, а недосягаемость, пожалуй, хуже смерти. Моисей не чувствует дочерней любви со стороны Беатрис, которая толком не навещает его и, кажется, находится где-то совсем далеко, как и ее дети Фанни и Бертран, родившиеся в браке. Тем не менее прекрасный особняк на улице Монсо должен жить — в этом патриарх рода Камондо уверен, хотя ни он, ни кто-либо еще в тот момент не подозревают, какие трагедии ждут Францию, да и всю Европу, и евреев. Дом должен сохраниться таким, какой он есть, и Моисей хочет, чтобы он стал вместилищем его желаний, устремлений, воплощенных замыслов, грез.

Составляя завещание, он решает передать дом в ведение Музея декоративных искусств — с условием, что особняк сохранит свой изначальный облик, в интерьере и отделке ничего не будет изменено. «Завещая государству свой дом вместе с содержащейся в нем коллекцией произведений искусства, я прошу оставить в неприкосновенности это дорогое моему сердцу творение, созданное по образцу лучших построек XVIII века».

Ни к чему нельзя прикасаться, по весне сад должен быть в цвету, а дом пусть напоминает не музей, но семейный очаг, приветливый остров благополучия; переступив порог, посетитель должен быть уверен, что ему навстречу вот-вот выйдет старый Моисей и спросит, зачем гость пожаловал. Хозяин, которого в последние годы жизни подтачивали тоска и безысходность одиночества, хотел оставить после себя дом, не напоминающий о смерти, но дышащий жизнью, — здесь можно почувствовать юношеский пыл окрыленного Ниссима и заразительную радость ветреной Беатрис и увидеть самого Моисея, уже старика, который любуется своими детьми, стоя наверху лестницы, в надежде, что те сберегут традиции рода Камондо и его славное имя, завершат то, что их отец не довел до конца. Просьба Моисея была исполнена. Когда вы войдете в дом на улице Монсо, вам покажется, будто это уютный частный особняк, который время хранит в неприкосновенности вот уже около века.

Моисей де Камондо умер в середине дня 14 ноября 1935 года (18 хешвана 5696-го), «насыщенный днями», как сказано в Книге Иова. Ему было семьдесят пять лет, и последние из них он прожил, неся на плечах тяжкое бремя тысячелетней тоски. Смерть избавила его от страшного опыта еще одной войны, которая через несколько лет вспыхнет в Европе. В 1942 году Беатрис, хоть она и стала католичкой, вместе с ее дочерью Фанни отправили в лагерь Драней — последний этап перед депортацией. В следующем году арестовали бывшего мужа Беатрис, Леона Рейнаха, и их сына Бертрана, скрывавшихся в Испании. 17 ноября 1943 года тысячу двести евреев депортировали в Освенцим; среди них были Леон, Бертран и Фанни — все трое умерли через несколько месяцев. 17 марта 1944 года еще одним конвоем была отправлена в нацистский лагерь Беатрис де Камондо, и 4 января 1945-го она умерла там.

А дом остался, и остался семейный склеп на кладбище Монмартр (авеню Кордье, аллея Израильтян). Это скромное сооружение, увенчанное Скрижалями Завета. Если посмотреть сквозь мутное от времени стекло узкой дверцы, можно различить надписи на стенах. Под именами Ниссима, Беатрис, Леона, Фанни и Бертрана выгравировано: «Погибшие за Францию».

_{Лестница Камондо в Галате (ныне район Каракёй), соединяющая улицы Войвода (Банкалар) и Банкер, была построена в 1860 году}

Это парижская глава истории семьи Камондо. А началась история в Стамбуле, где Камондо, прежде чем отправиться в Европу и переоблачиться в строгие фраки, носили тюрбаны, халаты и бабуши с загнутыми носами. В Стамбуле о них ходят легенды и, главное, есть места, сохранившие память о семье.

Один из подарков, которые они преподнесли городу, — лестница, носящая их имя. Она так и называется — лестница Камондо. Если подняться пешком на холм, где раскинулся Бейоглу, и пойти по направлению к Галатской башне, можно срезать путь как раз по этой лестнице — прихотливо изогнутой, выполненной в стиле, напоминающем европейский ар-нуво, что закономерно, ведь она была спроектирована и построена в 1880-е годы. Анри Картье-Брессон запечатлел ее на своей знаменитой фотографии. Поднявшись по лестнице Камондо, вы очутитесь на улице Банкалар (дословно «Банковской улице»), которая долгое время была финансовой артерией Османской империи. Раньше здесь располагались банки, в том числе Центральный банк, и страховые компании, пока постепенно не сменили адреса. Впрочем, даже сегодня улица Банкалар сохраняет облик делового центра города и, по большому счету, не слишком отличается от подобных центров в Европе — эта часть Стамбула слегка напоминает Лондон, и сюда редко заходят туристы, хотя Банкалар представляет интерес не только в историческом смысле.

_{Неве-Шалом — единственная действующая ашкеназская синагога в Стамбуле, открытая для посещений и молитв}

Многие ценные объекты семья Камондо передала Музею турецких евреев Стамбула, который не так давно был снова открыт для посещений в синагоге Неве-Шалом (на улице Бююк Хендек).

Есть еще одно место, где оживают воспоминания о семье Камондо и отчетливо проступают повороты ее судьбы и ее амбиции. Я имею в виду семейный особняк, построенный в конце XIX века. Он стоит на возвышении в районе Пера-Бейоглу, неподалеку от отеля «Пера Палас». Это красивый дом с увитым плющом фасадом, ладный и высокий. Его история затейлива. После того как Камондо перебрались в Париж, дом долгое время пустовал, пока наконец предприимчивый стамбульский архитектор, у которого также была мастерская в Нью-Йорке, не выкупил его. Он полностью отреставрировал особняк и превратил его в отель «Адахан». Это удивительное место: интерьер кажется безыскусным и простым, но на самом деле он на редкость изыскан; приверженность такому стилю — визитная карточка некоторых архитекторов и дизайнеров. Бар и ресторан, расположенные на террасе верхнего этажа, удивительно просторны, оттуда открывается вид на бухту Золотой Рог, столь же ошеломляющий, как с Галатской башни.

Камондо с их деловой хваткой наверняка оценили бы по достоинству эту очередную метаморфозу своего старинного величественного дома.

Какое отношение имеют Турин и Рим — по крайней мере, в части топонимов — к русско-турецкой войне, мы скоро поймем.

А теперь вернемся в Скутари. Здесь находится свыше ста мечетей, многие из которых были построены (по проектам знаменитого архитектора Мимара Синана, уже упомянутого выше) специально для женщин султанского гарема. Подальше от берега Босфора, между красивейшим фонтаном Ахмеда III и мечетью Шемси-паши высятся мечети, возведенные в память о матерях некоторых султанов.

Азиатская часть Стамбула представляет большой интерес с туристической точки зрения, однако наша цель здесь — не мечеть или другой исторический памятник, а маленький музей. Он расположен на территории казарм Селимие и посвящен англичанке, которой современники дали прозвище Дама с лампадой, — Флоренс Найтингейл. В исторической перспективе порт Скутари можно считать хранителем памяти, во-первых, о Крымской войне, и во-вторых, об этой английской леди.

Флоренс Найтингейл тоже вела борьбу, но не за права женщин, а за создание современной больницы. Пожалуй, рассказ об этой леди следует начать с рассуждения о причинах, подтолкнувших Россию и Турцию к войне, которая, хоть и была сравнительно короткой (она длилась двадцать шесть месяцев, с 4 октября 1853 года до 1 февраля 1856-го), оказалась крайне жестокой.

В 1846 году даты католической и православной Пасхи совпали. В Иерусалим стекались толпы паломников, стремившихся посетить Пещеру Рождества и места Страстей. По данным историков, 10 апреля того года, в Страстную Пятницу, в Иерусалим прибыли не менее двадцати тысяч верующих. Кому должна была выпасть честь украсить алтарь к празднику? Католики полагали, что это их право, но, прибыв в храм, они обнаружили, что православные греки их опередили. Вспыхнула ссора, которая вскоре переросла в драку, так что даже церковное убранство пошло в ход в качестве оружия. Подобные недоразумения уже случались в истории и еще случатся в последующие эпохи — они не редкость и в наши дни. Одним из поводов для стычек был вопрос, вправе ли католические священники иметь ключи от храма Рождества Христова в Вифлееме (хранителем которых считалось православное духовенство), чтобы беспрепятственно попадать в грот, где родился Иисус, — последнее, в сущности, являлось прерогативой католиков. Православные священники воздвигли стену, чтобы помешать своим соперникам попасть в Пещеру Рождества, и эта мера только ухудшила ситуацию и сильно обострила противоречия.

В 1846 году напряженная международная обстановка усугубилась битвой на церковных канделябрах и распятиях. Русская православная церковь хотела укрепить позиции своих прихожан в Святой земле (территория которой тогда входила в состав владений Османской империи), полагая, что эти места чуть ли не неотъемлемая часть русского духовного наследия. Концепция «Святой Руси» не предполагала четких географических границ, и, согласно ей, территория Руси совпадала с контурами православного мира греческой традиции — а мир этот начинался, разумеется, с Иерусалима.

Французы и англичане тоже отстаивали свои зоны влияния, движимые не столько религиозными соображениями, сколько вполне явными политическими мотивами: они видели упадок Османской империи и претендовали на лакомый кусок, который от нее останется. С точки зрения французских правящих кругов у Франции (которая издавна пользовалась привилегией «старшей дочери церкви») с Палестиной была особая связь, возникшая еще во времена крестовых походов, и это ставило Францию в выгодное положение. С точки зрения Наполеона III, который недавно взошел на императорский трон, унаследованный от славного дяди[32], победа Франции в войне с османами могла дать стране возможность играть первую скрипку в концерте мировых держав.

Великобритания, как всегда, стремилась защитить собственные интересы на Ближнем Востоке от России и, главное, в Средиземноморье, за которым прочно закрепилась слава «английского озера».

Но главной осью напряжения оставалось противостояние России и Турции, между этими двумя странами часто возникали трения насчет границ и территорий. Если смотреть на их отношения через призму политики и религии, то на первом плане оказывалось стремление России, которое она считала своей духовной миссией, освободить от османского владычества десять миллионов православных (греков, болгар, албанцев, молдаван, валахов, сербов), живших на Ближнем Востоке и на Балканах. Представители духовенства, которые дрались в святых местах, где разворачивались Страсти Христовы, похоже, не отдавали себе отчета в том, проявлением каких сложных факторов стал их безудержный гнев; зато политики — в Европе, в Москве и в Константинополе — прекрасно понимали это.

Вот еще одна связующая нить между Римом, что стоит на Тибре, и Римом на берегах Босфора.

Первый Никейский собор был созван императором Константином Великим, который выпестовал замысел устроить его и выносил все главные решения на нем. Произнося Символ веры, католики не всегда осознают, сколько умов шлифовали эти несколько строк и каких это стоило усилий, какой теологической огранки потребовало и сколько разногласий пришлось преодолеть участникам Никейского собора. Католический Символ веры — подлинный сгусток исторических смыслов, и это понимаешь, лишь произнося его с должным сосредоточением. Начало его звучит так:

На самом деле тот Символ веры, который обычно произносят сегодня, отличается от текста, утвержденного в Никее в далеком 325 году и получившего название Никейского символа. Представление о нем можно составить по грегорианским строкам Credo пгсепо, произносимого на латыни: Credo in unum Deum, patrem onnipotentem…[34]

Каждое слово этого Символа, который указывает на принадлежность верующего к константинопольской традиции и принятие им христианского учения, тщательно взвешивалось, прежде чем было утверждено древними богословами, и над каждым словом можно долго размышлять; однако нас сейчас интересуют два ключевых места этого текста: «рожденного, несотворенного» (Genitum non factum), и далее: «единосущного Отцу» (consubstantialem Patri). В этом эпитете — «единосущный» — и заключена, по большому счету, победа Константина.

_{Изник — древняя Никея}

Когда начался собор, атмосфера в императорском дворце была напряженной. Стояло лето, открытие заседаний было намечено на 19 июня, а продолжаться они должны были почти пять недель, до 25 июля. Константин Великий созвал в Никею всех епископов — тогда их насчитывалось тысяча восемьсот, и тысяча из них были с Востока. Однако прибыли лишь немногим больше трехсот. Разные источники сходятся на цифре 318. Согласно Амвросию Миланскому, позднее возведенному в ранг святого, такая цифра прямо указывала на божественное присутствие, поскольку «триста — это крест, а восемнадцать — имя Иисуса». По всей видимости, из этих трехсот восемнадцати епископов только пятеро были не из восточных диоцезов, а из других территорий: из Италии, Африки, Испании, Галлии, с Дуная.

После победы над своим соперником Лицинием в битве при Хризополисе (современном Ускюдаре) Константин Великий был в зените славы. Обладая абсолютной властью, он мог созвать собор и верховенствовать на нем, даже не приняв крещения. Формально папой тогда был Сильвестр I (314–335), но в реальности именно в руках Константина сосредоточились полномочия как императора, так и папы. Он напрямую заявил, что его решение созвать собор было Божьей волей. В своем знаменитом послании к епископам восточных кафедр он назвал себя Вселенским епископом, регулирующим отношения между Церковью и миром: тем самым Константин намекал, что его политика — новый способ нести Благую весть. Епископ Евсевий Кесарийский обосновал его притязания, позиционировав Константина как Христова викария — много лет спустя этим титулом удостоят себя римские папы, добавив его к званию Верховного понтифика, унаследованному от Римской империи.

Политическое последствие создания концепции этого «двуглавого» государя, владыки светского и духовного, состояло в том, что враги византийского императора автоматически провозглашались врагами Христа, во имя которого каждый верующий — если он хотел совладать со своими пороками и избавиться от грехов — должен был поднимать оружие по приказу государя. Такое теолого-политическое мировоззрение неминуемо приведет к драматическим событиям в европейской истории и будет господствовать до начала XIX века, а в ряде стран даже дольше.

Византийская церковь вознесла Константина Великого до небывалых высот и установила его культ, подобный культу святого, заставила людей почитать его именно за то, что он создал новую модель взаимоотношений между Церковью и Государством. Придав власти сакральный статус, он наделил христианство беспрецедентной политической значимостью — этот феномен мы можем наблюдать уже в конце IV века при правлении римско-византийских императоров, начиная с Феодосия I.

Если отбросить в сторону вопросы сугубо богословские, дело обстояло так: император рассматривал поддержание религиозного равновесия в стране как способ затормозить центробежную тенденцию распада государства и заставлял подданных бояться грозящего распада. В сущности, не так уж он был неправ. Пройдут считанные десятилетия, и случится парадокс, которого никто не мог предвидеть: новая религия приблизит наступление конца, так страшившего императора.

На Никейском соборе было принято около двух десятков важных решений. В частности, перед совещавшимися стояла задача найти принцип установления даты Пасхи, чтобы провести водораздел между христианским праздником и иудейским Песахом, сроки которого определялись по еврейскому календарю. Участники собора сошлись на том, что Воскресение Христа будет отмечаться в первое воскресенье после полнолуния, наступившего вслед за днем весеннего равноденствия. Это правило соблюдалось двадцать веков, что прошли после собора. Но в 2015 году Папа Римский Франциск изъявил желание, чтобы этот привычный метод вычисления даты Пасхи стал общим для всех христианских конфессий и, соответственно, день праздника Воскресения для них совпадал.

Кроме того, Никейский собор установил свод жестких правил для регуляции отношений духовенства с женщинами: «Великий синод налагает строгий запрет для епископов, священнослужителей, дьяконов и для всего духовенства в целом на тайные сношения с женщинами, за исключением собственных матерей, сестер, тетушек и особ, находящихся вне всякого подозрения».

Во время дебатов вспыхивало столько разногласий, что присутствующие не раз бросались врукопашную. Одним из главных действующих лиц был берберский богослов Арий, энергия била в нем через край, несмотря на его преклонный возраст — почти семьдесят лет. Судя по всему, вместе со своим единомышленником Евсевием Никомедийским Арий — высокомерный, спесивый и нетерпимый — сумел настроить против себя ту часть заседавших, которые придерживались умеренных взглядов.

Главной целью собора было добиться религиозного, а также политического единства на христианских землях, а именно этому препятствовала опасная ересь, распространяемая Арием и получившая название арианства. Арий утверждал, что Бог-Отец и Сын являются разными сущностями, поскольку Сын, даже будучи безупречным и совершенным, все-таки «создан» Отцом, а следовательно, рожден и его бытие имеет начало, между тем как Высшая Сущность — вне категории времени, поскольку она пребывает в мире ab aetemo[35]. Александр, епископ Александрийский, возглавлял сторонников противоположной точки зрения: Бог-Отец и Сын равны, единосущны и вместе со Святым Духом составляют неразделимое целое. Иными словами, подчеркивалась тройственность Бога, и эта концепция была одним из многочисленных доктринальных ходов христианства, подчеркивавших отличие новой религии от вскормившего ее иудаизма.

Проще говоря, суть спора сводилась к обсуждению вопроса, был ли Иисус «созданием» Отца или же имел общую с Ним божественную природу. Это тончайшая дилемма, хотя ясно, что у религиозной доктрины, которая испытывала необходимость в недоказуемых постулатах веры, не было иного выбора, кроме как четко формулировать свои основополагающие принципы. Это в современную эпоху иные сокрушаются о том, что теперь христианство занимается мелкими вопросами дозволенности гражданского брака или оплаты налогов на недвижимость, и с тоской думают о временах, когда духовенство ломало голову над глубокими философскими и теологическими вопросами, ответы на которые было не так просто найти.

Обе эти точки зрения на природу Сына имели обоснование, и отстаивавшие их оппоненты ссылались на Евангелие от Иоанна. Ариане цитировали стих 28 из 14-й главы, где Иисус говорит: «Вы слышали, что Я сказал вам: иду от вас и приду к вам. Если бы вы любили Меня, то возрадовались бы, что Я сказал: иду к Отцу; ибо Отец Мой более Меня». Противники Ария предъявляли им 30-й стих 10-й главы того же Евангелия, в котором Христос утверждает: «Я и Отец — одно». Надо признать, что позиция Ария имела свое обоснование и возникла не на пустом месте. Берберский богослов высказывал идеи, которые присутствовали во многих христианских текстах, созданных между I и II веками; в них Иисус предстает как божество второстепенное, как сияющий ангел, похожий скорее на платоновского демиурга, чем на сына Бога и второй лик Троицы, и как ни парадоксально, именно этот взгляд был в конце концов признан каноническим в Никее и впоследствии на соборе 451 года в Халкидоне.

По итогам прений было утверждено, что Христос «рожден» и «не сотворен», Genitum non factum — как раз эта формулировка присутствует в католическом Символе веры. То есть рожден (как человек), но не сотворен, поскольку Сын, подобно Отцу, существовал «прежде всех веков» (ante omnia saecula).

Окончательное решение сложного вопроса о природе Христа дал Константин Великий, придумав гениальный термин: император воспользовался греческим словом homousion, что значит «единосущный». Отец и Сын имеют одну сущность, оба принадлежат измерению вечности, пусть даже Иисус обрел плоть в девственном лоне и Его божественная природа соединилась с человеческим началом. Введя это слово, император добился почти единогласного принятия отстаиваемой им точки зрения. Кроме Ария и двух-трех епископов, все собравшиеся одобрили выдвинутое им предложение, которое на современном политическом языке назвали бы «резолюцией».

_{Ксилография с изображением Никеи из «Нюрнбергской хроники» Хартмана Шеделя. 1493}

Арианская ересь подверглась осуждению. Это, однако, не означало, что упорный Арий счел себя поверженным. Он удалился в Палестину вместе с Евсевием Никомедийским и продолжил искать тех, кто разделял бы его учение, — и действительно находил последователей. А что из этого вышло, мы узнаем чуть погодя.

Правда, стоит отметить, что в дискуссии принимали участие в основном выходцы с востока, говорившие на греческом языке, а латиняне больше молчали, не проявляя горячего интереса к полемике.

На Никейском соборе были утверждены и другие постулаты веры, в частности — и свидетельство этому все тот же католический Символ веры — воплощение, смерть и воскресение Христа. В этом вопросе оппонентами большинству заседавших выступили гностики — еще одно еретическое течение, подвергавшее сомнению распятие Иисуса.

25 июля 325 года император объявил о закрытии собора и в своей речи выразил радость оттого, что достигнуто единство внутри Церкви, которое станет залогом мира и покоя. К сожалению, мир и покой оказались эфемерными и временными: противоречия вспыхнули уже после смерти Константина Великого в 337 году. Иллюзию благополучия обеспечивали личный авторитет императора и внушаемый им страх, который поселился в людях после стремительного и кровавого восшествия Константина на престол; видимость покоя была также связана с титулом Христова викария, который император дерзнул присвоить себе. Евсевий Кесарийский описывает церемонию закрытия собора, подчеркивая детали, которые ясно дают понять, какую стратегию избрал Константин.

Распахнув двери тронного зала, император пригласил всех разделить с ним пир. Епископы заняли места сбоку, а за центральным столом расположились более влиятельные и высокопоставленные представители духовенства. Повязав фартук, Константин стал разносить блюда. В коллективном апокалиптическом воображении символической наградой, ожидавшей тех, кто пережил страдания и муки, часто выступал обед в небесных сферах, на котором Христос раздавал пищу своим гостям. Пиршественный зал, где трапезничали Константин и его приглашенные, наверняка был украшен мозаиками и золотом, залит ослепительным светом и сиял пугающим великолепием. Среди гостей были те, кого несколькими годами ранее, в правление Диоклетиана, подвергали преследованиям и пыткам. Один из них, Пафнутий, почти полностью ослепший после изуверств, смутно улавливая отблески этой роскоши, думал, что очутился в Христовом царстве на земле.

Как мы уже сказали, после Никейского собора, заклеймившего арианство, Арий не посчитал себя побежденным. Его учение распространилось по Константинополю прежде всего благодаря усилиям Евсевия Никомедийского, его сподвижника. Многие православные епископы были низложены, и вместо них на кафедры взошли арианские служители. Те, кто наследовал власть после смерти Константина, проявляли куда меньшую твердость характера и решительность, чем великий император. Так продолжалось вплоть до 379 года, когда на трон взошел Феодосий.

Ему тогда было чуть больше тридцати. Феодосий, деятельный и энергичный, стал последним римским государем, правившим единой империей; он по праву заслужил свое прозвище Великий. Он был канонизирован, и христиане на востоке почитают его как святого. После эпохи Феодосия раскол между Востоком и Западом стал очевидностью.

В его правление христианство превратилось в единственную признанную на территории империи религию, которую обязан был принять каждый из ее жителей. Те, кто продолжал поклоняться прежним богам, подвергались жестоким карам и даже приговаривались к смерти. Меньше чем за восемьдесят лет — как раз ко времени Феодосия — христиане сменили историческую роль и обратились из преследуемых и гонимых в преследователей.

_{«Седьмой Вселенский собор». Миниатюра из «Минология» Василия II.976-1025}

Взойдя на престол, новый император столкнулся с проблемой, которую Константин за полвека до того считал окончательно решенной. Феодосий созвал еще один собор, на этот раз в Константинополе (май — июль 381 года), и явились только епископы с Востока. Арианство снова подверглось опале, а Никейский Символ веры остался в силе, и вдобавок был утвержден Нике-о-Константинопольский Символ веры, известный также как Credo, «Верую»; к единосущным Отцу и Сыну примкнул Святой Дух: Credo in Spiritum Sanctum Dominum et vivificantem qui ex Patrefilioque procedit, то есть «Верую в Святого Духа, который исходит от Отца и от Сына». Подобное уточнение оказалось необходимым, поскольку еще одно течение, признанное еретическим, отрицало божественность Святого Духа. Жаркий спор возник вокруг слова filioque («и от Сына»). Святой Дух исходит от одного только Отца или от Сына тоже? Правомерно ли утверждать, что Дух исходит от Отца через посредство Сына? Те, кто отвечал на эти вопросы утвердительно, вошли в историю как сторонники Филиокве, а их противники — как «монопатристы»[36]. Зародившееся тогда разногласие между греческой церковью, отвергавшей Филиокве, и католическим духовенством так никогда больше не исчезло, осталось важным узлом противоречий внутри феномена Великого раскола между восточным и западным христианством.

_{Феодосий, последний император единой Римской империи на миниатюре в «Гомилиях» Григория Богослова.}

Впрочем, решения, с таким трудом принятые на Константинопольском соборе, не сняли проблем, назревших внутри церкви. Вслед за полемикой о равноценности божественного начала Отца, Сына и Святого Духа набирали силу другие пререкания. К примеру, произошел еще один яростный спор, предметом которого была фигура Христа. Константинопольский патриарх и многие вслед за ним рассуждали в таком ключе: поскольку природа Иисуса божественна, она сводит на нет Его человеческое начало, и следовательно, суть Его — чистое божество. Это воззрение, известное под названием монофизитства и разделяемое несравненной императрицей Феодорой, о которой мы вскоре еще расскажем, долго обсуждалось на соборе в Халкидоне и было признано несостоятельным. Поистине, нелегка судьба доктрин, религиозных или политических, которые претендуют на то, чтобы указать людям путь к спасению.

Портрет Феодоры в равеннской базилике Сан-Витале почти не передает ее горячего темперамента и соблазнительности: на мозаике она предстает строгой, холодной, сдержанной, недосягаемой, как Турандот, в своей пурпурной мантии: «Ты, оковавшая себя льдом»[37]. Величественность — вот ее подлинное облачение, которое отдаляет Феодору от зрителя еще больше, чем пышные одежды, драгоценные украшения и придворные, которые толпятся вокруг и обрамляют императрицу, словно венчая ее короной.

Дочь служителя константинопольского цирка зверей и уличной танцовщицы (как мы сказали бы сегодня), эта женщина вышла из низов и села на императорский трон, разделила чертог и, главное, власть с одним из хозяев мира. Какую стратегию она использовала? Самую обычную, напрашивается очевидный ответ, который часто дают в том числе историки, объясняя стремительный женский взлет к высотам, причем не только в эпоху древности. На самом деле такой ответ толком не вносит ясности, и основанием ему служат сплетни, пересказанные хронистом V века н. э. Прокопием Кесарийским в его «Тайной истории», которая по сей день является основным источником сведений о Феодоре. Однако реальность гораздо более многогранна, в частности потому что несметное число женщин в стремлении добиться своего прибегало (и продолжает прибегать сегодня) к «тем самым» способам; следовательно, та, которой удалось подчинить себе мир, неизбежно обладала качествами, отличавшими ее от обычных властолюбивых женщин. Подобно всякому государю, Юстиниан мог заполучить любую красавицу в империи, какую он только пожелает, — ни девственница, ни замужняя матрона не осмелились бы сопротивляться. Почему он остановил свой выбор именно на Феодоре? Этим вопросом задавались многие на протяжении веков, и ответы всегда оставались неудовлетворительными. Несомненно одно: Феодора сумела пленить Юстиниана, завоевать его окончательно и бесповоротно и сделать, как пишут в некоторых источниках, «своим рабом» на двадцать один год — на весь срок их совместного правления. Судьба императрицы, в которой изобилуют авантюрные повороты, в некотором смысле загадочна.

Феодора родилась на Кипре в 500 году, она была на восемнадцать лет моложе Юстиниана. Один эпизод из ее детства раскрывает характер будущей властительницы Отец ее умер рано, оставив вдовой мать с тремя маленькими дочерьми Видя, что работа в цирке зверей уплывает у нее из рук, вдова совершила крайне дерзкий поступок — вышла на арену просить помощи у зрителей. Она толкала перед собой трех дочерей, украшенных цветочными гирляндами: девочки спускались с амфитеатра, в мольбе заламывая тонкие ручки. Это была хорошая драматическая постановка. «Зеленые» принялись издевательски ухмыляться, но «голубые», наоборот, проявили участие, и вдове удалось оставить за собой место в цирке зверей — правда, для этого ей пришлось выйти замуж во второй раз. Мы, живя в эпоху пристального внимания к психологии, вполне способны представить себе, какими последствиями чреваты такие детские впечатления.

Подростком Феодора начинает зарабатывать на жизнь ремеслом гетеры и актрисы-мима — очевидно, у нее был к этому талант; на выбор такого пути, разумеется, повлияла семья. Есть основания полагать, что это легкомысленное и непристойное занятие нравилось Феодоре, поскольку, судя по всему, соответствовало ее характеру — взбалмошному, жадному до новизны и перемен. Возможно, она надеялась, что благодаря сценическому искусству заведет полезные связи, которые распахнут перед ней двери в более благополучное будущее. Вряд ли женщина с таким горячим нравом и силой воли могла бы удовлетвориться тем, что развлекает мужланов, заставляя их хохотать и вскрикивать — изумленно или от вожделения, — проделывая откровенно неприличные трюки (так, по крайней мере, утверждают источники).

Еще не достигнув двадцати лет, она решила, что нашла власть имущего человека, которого искала. Его звали Гекебол, он происходил из Тира и был архонтом Пентаполиса в Киренаике, то есть занимал ответственную и престижную должность. Феодора сошлась с ним, и они стали жить вместе, но союз вскоре распался. О Гекеболе нам известно совсем мало, и вдобавок многие эпизоды из жизни Феодоры похожи на легенды. Впрочем, зная ее характер, мы вправе предположить, что размеренная и упорядоченная семейная жизнь не пришлась ей по душе и не удовлетворила ее тщеславия. Формально инициатором расставания был Гекебол, но трудно сказать, что на самом деле происходило между ними во время короткого сожительства. Зато известно другое: после этой любовной истории Феодора, видимо, жила — проституцией, но затем круто переменила свою жизнь, в ней проснулся необъяснимый, внезапный и жгучий интерес к познанию и теологии. Этот интерес совсем не согласуется ни с ее происхождением, ни с остальными деталями биографии, хотя, конечно, можно полагать, что глубокое разочарование в любви стало подоплекой столь разительной перемены. Есть свидетельства, что Феодора сблизилась с набожными людьми и свела знакомство с епископом Тимофеем Александрийским, последовательным сторонником монофизитства.

Все это подводит нас к рассказу об одном из богословских споров, которого я уже касался выше, — одной из вех зарождения христианской религии.

Архимандрит Евтихий настаивал на том, что человеческую природу Христа в момент его воплощения целиком поглотило божественное начало, а значит, суть Его — божество. В противовес этой точке зрения Халкидонский собор 451 года постановил, что Иисус «имеет две природы, которые не сливаются друг с другом, не сопрягаются и существуют нераздельно и нерасторжимо». Однако постулат, принятый на соборе, не пресек полемики по этому вопросу. Спустя много лет после Халкидонского собора находились люди, которые, подобно епископу Тимофею, заявляли, что признавать в Иисусе двойную природу («истинно Бог и истинно человек») — богохульство, заблуждение и кощунство.

Даже сегодня в лоне христианства существуют церкви, отстаивающие монофизитство, хотя жаркие прения по этому вопросу уже много веков назад сошли на нет. Но в Средние века ситуация была иной. В VI песни «Рая» (стихи 10–18) Данте называет Юстиниана монофизитом («Был кесарь я, теперь — Юстиниан»), но нет достоверных исторических доказательств такой позиции императора. Зато Феодора поддерживала это течение, и на нее, вероятно, повлиял — помимо Тимофея Александрийского — епископ Севир Антиохийский, тоже монофизит, личность очень яркая. Этого энергичного человека современники признавали одним из сильнейших теологов своей эпохи. Он учился в Александрии и затем служил в Ливане и Газе, после чего приехал в Константинополь. Севиру Антиохийскому пришлось переезжать с места на место как раз из-за его взглядов на природу Иисуса, хотя он был осторожен в высказываниях и не лез на рожон. Император Анастасий I, известный своей терпимостью, уважал его и высоко ценил; правивший впоследствии Флавий Юстин, представлявший полную противоположность Анастасию, снял Севира с должности, несмотря на то, что православные верующие почитали его как святого.

Я останавливаюсь на этих подробностях, чтобы попытаться объяснить, какими неприятными политическими последствиями грозила приверженность тому или иному богословскому течению в условиях теократического режима. Феодора ясно сознавала это и не могла не оценить рисков, какие повлек за собой ее выбор теологической школы, которая всего полвека назад считалась еретической.

Итак, будущая императрица сблизилась со влиятельными богословами своего времени. Броские, вызывающие наряды танцовщицы она сменила на черные одежды и набросила на голову темное покрывало: сама скромность и целомудрие. Теперь никто не признал бы в ней актрису театра мимов, которая тешила публику непристойными выходками, — Феодора делает все, чтобы перечеркнуть свое бурное прошлое. Отныне она и правда слывет благочестивой женщиной, праведницей, и эта слава сопровождает ее до самого возвращения в Константинополь. Ей всего двадцать два года, но кажется, будто она прожила несколько жизней.

У нас нет точных сведений о том, как она познакомилась с Юстинианом; согласно некоторым источникам — впрочем, не вполне достоверным — их свел один танцор, с которым Феодора раньше выступала. Но в сущности, обстоятельства их встречи не так важны. В те годы Юстиниан был консулом императора Юстина — тот приходился ему дядей (по линии матери) и по римскому обычаю принял племянника к себе в семью на воспитание. Когда Юстиниан попросил у него разрешения взять в жены Феодору, то получил отказ. Феодора была незавидной партией, и все говорила не в ее пользу: низкое происхождение, сомнительное и постыдное прошлое, приверженность монофизитству, восточные и греческие корни, между тем как в империи поощрялась латинская культура и царили прозападные настроения, которые поддерживались семьей императора и его ближайшим окружением.

Препятствия к желанному союзу, пусть даже труднопреодолимые и роковые, оказались сметены. Несмотря на все предостережения императорской семьи, свадьба состоялась и не вызвала публичных нареканий. Церемония была проведена в 525 году, а два года спустя — после смерти Юстина — Феодора была коронована в базилике Святой Софии при ослепительном блеске лампад. Источники сходятся в том, что супруга стала для Юстиниана верным союзником и единомышленником, а часто и советником, к ее мнению государь прислушивался, — как, например, во время восстания Ника 532 года, когда Феодора проявила большую стойкость. Под нажимом бушующей толпы мятежников Юстиниан был готов отказаться от трона и обратиться в бегство, его главного советника тоже охватила паника, и он хотел одного — спасти свою жизнь. Именно Феодора властно заявила тогда, что долг императора — защищать до последнего трон и государство. Она произнесла слова, вошедшие в легенду: «Пурпурная мантия — прекрасный саван. Предпочитаю умереть в одеждах императрицы». По другой версии, она сказала: «Если ты, о кесарь, решишь бежать, тебя ждут в порту корабли, готовые сняться с якоря Я же останусь верна древней мудрости, гласящей, что пурпурная мантия — славнейший из саванов».

Совместное правление Юстиниана и Феодоры принесло плоды и в области религии. Официально император поддерживал точку зрения о двойственной природе Христа, разделяемую западным духовенством и папой римским, однако относился терпимо к монофизитским воззрениям своей супруги — а может быть, втайне одобрял их, и это обстоятельство позволило ему сохранять мирные отношения с восточными христианами.

Феодора, несомненно, была влиятельной женщиной с сильной волей, иначе она не прожила бы столь долгую жизнь; подчас императрица не гнушалась пускать в ход обман, плести интриги, проявлять коварство и жестокость — к этому ее принуждала роль государыни, и все же она обладала редкостным умом и проницательностью, совсем не свойственными людям низкого происхождения. У Феодоры была личная армия шпионов и осведомителей — так она оберегала свой статус императрицы и убирала с дороги всякого, кто осмеливался наводить на нее тень или хулить ее. Показательным примером служит знаменитое преследование папы Сильверия (480–537), убежденного и яростного противника монофизитов. Похоже, именно Феодора совершила ряд политических шагов, которые привели к наиболее кровопролитной фазе Готских войн, низложению Сильверия и ссылке его на остров Пальмария(входящий в состав Понцианских островов; Сильверий почитается как святой покровитель острова Понца). В «Римском мартирологе» мы читаем: «2 декабря. На острове Пальмария испустил дух святой Сильверий, папа и мученик, который, не желая допустить восстановления в должности еретика Ан-фима, епископа Константинопольского, свергнутого святым Агапитом, был низложен по приказу императрицы Феодоры и отправлен в изгнание, где умер, претерпев множество мук». Согласно Прокопию Кесарийскому, Сильверий стал жертвой убийства: приказ отдала все та же Феодора.

Как я уже говорил, основная часть сведений о Феодоре дошла до нас от Прокопия Кесарийского. Именно в его трудах скрывается последняя загадка этой женщины.

С одной стороны, в «Истории войн» Прокопий слагает панегирики Юстиниану и восхваляет его правление, а следовательно, и деяния императрицы — начиная с ее поступков и решений во время восстания 532 года. Вместе с тем великий историк показывает оборотную сторону медали, приводя сведения, вызывающие изумление и, возможно, почерпнутые из сплетен: все это составляет часть другого его труда, обнаруженного лишь в XVII веке благодаря выдающемуся итальянскому ученому, чье имя теперь мало кто помнит.

Ученого звали Никколо Алеманни, и он заслуживает отдельного рассказа, а не просто краткого упоминания. Он был священником и образованнейшим человеком, знатоком древних языков, секретарем кардинала Сципионе Боргезе. В 1614 году, в возрасте тридцати с небольшим лет, Алеманни назначили хранителем (сегодня мы бы сказали «директором») Ватиканской библиотеки. В ее глубоких недрах он обнаружил труды Прокопия Кесарийского, прочел их и подготовил первое печатное издание. В корпусе этих текстов было среди прочего сочинение под названием Arcana Historia (по-гречески Anècdota), то есть «Тайная история»; на ее страницах представал поразительный, нелицеприятный портрет Феодоры без прикрас и показного блеска. Автор покрывает позором Юстиниана и прославленного полководца Велизария, а также его жену Антонину и саму императрицу. «Тайная история» настолько разительно отличается от других трудов Прокопия Кесарийского, в которых он воспевает тех же персонажей, что долгое время бытовали сомнения относительно того, действительно ли этот текст принадлежит ему. На сегодняшний день большинство ученых склонны придерживаться мнения, что Прокопий и правда его автор и что он хотел показать императорский двор совсем иначе, чем в своих монументальных исторических трудах, пересказав эпизоды скандальные и сбивающие с толку, озадачив читателя, уже знакомого с его изложением благородных деяний императора на военном и гражданском поприще.

Ни для кого не составляло секрета, что у Феодоры была бурная юность. По большому счету, она не единственная женщина из низов, которая стремительно взлетела вверх по социальной лестнице и достигла верхов общества. Елена, мать императора Константина, происходила из «скотской» семьи. Позаимствуем определение у Гольдони и назовем ее трактирщицей; она заботилась о посетителях (и их лошадях) в некоем античном прообразе постоялого двора. В чем именно состояли ее обязанности и какие отношения были у нее с гостями, не вполне ясно. Достоверно известно лишь то, что Констанций Хлор, в то время протектор[38], служивший в римском войске, оказался на том постоялом дворе и, согласно ряду источников, безоглядно влюбился в Елену, а затем женился на ней. Плодом этого союза стал великий император, будущий основатель Константинополя. Католическая церковь почитает Елену как святую, приписывая ей обнаружение на горе Голгофе в Иерусалиме креста, на котором был распят Христос. К тому моменту уже минули четыре века после распятия, но Елена пришла в такой восторг от своей находки, что никто не осмелился усомниться в подлинности креста.

Если Елена была трактирщицей, развлекавшей гостей, то Феодора — по свидетельству Прокопия Кесарийского в «Тайной истории» — пошла гораздо дальше. Ее выходки подозрительным образом напоминают безудержный разврат Мессалины[39].

Так, Прокопий Кесарийский пишет:

И дальше:

В этом пламенном отрывке поражает количество обвинений, обилие скандальных подробностей, а преувеличения в описании распутности Феодоры таковы, что мы вправе усомниться в правдивости автора. Стиль очень похож на стиль Ювенала в его знаменитой VI сатире, где перед читателем развертывается картина ночных бесчинств Мессалины, жены императора Клавдия, столь же сильно гиперболизированных.

Вот что происходит с наступлением ночи:

В строках Ювенала, не случайно избравшего жанр сатиры, проскальзывает язвительная усмешка, они изобилуют колкостями и звучат издевательски. Совсем иной настрой у Прокопия Кесарийского: он явно испытывает отвращение к императрице и не скрывает ненависти к ней, причины которой, возможно, имеют личный характер.

Вполне вероятно, Прокопий пускается в преувеличения и намеренно очерняет Феодору, чьи прегрешения на самом деле могли быть не столь велики, как это представлено в «Тайной истории»; вместе с тем нельзя не признать, что похождения молодой женщины, которая промышляла сомнительным и вызывавшим нарекания ремеслом актрисы, естественным образом давали основания подозревать ее в самом низком и чудовищном разврате, хотя в реальности все могло обстоять совсем не так. Не исключено, что Прокопий сгущал краски, ведь честолюбивый Юстиниан вряд ли женился бы на женщине, окруженной столь дурной славой, и не сделал бы ее императрицей. Такой шаг был бы сопряжен со слишком большим политическим риском. Вдобавок о неумеренном сладострастии и непристойном поведений Мессалины свидетельствуют многие источники, в то время как о грязных развлечениях Феодоры пишет один лишь Прокопий Кесарийский.

Эдвард Гиббон, автор упомянутого выше труда «История упадка и разрушения Римской империи», признает справедливость обвинений в адрес Феодоры, почерпнутых из очерняющих ее источников. Гиббон отдает должное ее государственным заслугам, но не считает выдумкой ее разнузданность:

Ласки этой продажной женщины предназначались разношерстной толпе, в которой были как граждане империи, так и чужеземцы всех сословий и родов занятий; счастливчика, уже предвкушавшего ночь наслаждений, нередко выталкивал из кровати более сильный или богатый соперник, а когда Феодора проходила по улице, ее сторонились те, кто хотел избежать скандала или соблазна, дабы не поддаться искушению. Сатиричный историк не стесняется описывать тело Феодоры, которое та выставляла на всеобщее обозрение. […] Она была источником удовольствий и объектом презрения всего города, а затем сошлась с Гекеболом из Тира, архонтом африканского Пентаполиса. Однако этот союз оказался непрочным и кратковременным; Гекебол вскоре прогнал свою ветреную и распутную сожительницу, вдобавок обходившуюся ему слишком дорого.

Презрительное, брезгливое отношение к женщинам, а порой и клевета на их поведение в целом характерны для Античности. Достаточно прочесть рассказы Светония о пороках императоров и их жен; Сенека в IV книге своего трактата «О благодеяниях» утверждает, что Юлия, дочь Октавиана Августа, опустилась до крайности и «перешла все границы постыдного и непристойного. Она предлагала себя мужчинам по всему городу, на Форуме и возле ростр, с высоты которых ее отец провозгласил законы, карающие прелюбодеяние».

И все-таки, несмотря на подобные свидетельства, вряд ли можно усомниться в том, что Феодора оказала положительное влияние на Юстиниана. На мозаиках собора Сан-Витале в Равенне императорская чета предстает во всем своем блеске, и видно, что супруги составляют единое целое — есть мнение, что их правление было самой настоящей диархией; Феодора помогла Юстиниану советом и делом воздвигнуть восхитительную базилику Святой Софии и обнародовала две версии (529 и 534 годов) его свода гражданских законов, который во многих европейских странах оставался правовой основой вплоть до эпохи Наполеона. Имя Феодоры нередко фигурирует рядом с именем Юстиниана на списках тех или иных законов; кроме того, она была инициатором многих перемен, которые мы теперь назвали бы «социальные»: очистила улицы от проституток, упрочила положение женщин и обеспечила им право иметь долю в наследстве, предпринимала меры в защиту слабых. Феодоре со всеми основаниями приписывается императорский указ, возвещающий: «Мы назначили судей для наказания грабителей и воров. Не следует ли нам покарать грабителей, лишив их доброго имени, а у воров отнять честь?»

Императрица правила больше двадцати лет и умерла в 548 году от рака желудка, не дожив до пятидесяти. Несколько веков кряду о ней опасались обмолвиться словом, и лишь затем потомки стали постепенно, осмотрительно и нерешительно воздавать должное этой необычной женщине и ее заслугам.

Двадцатилетний Алексей тайно покинул Константинополь и прибыл в Эльзас в поисках средств и военного подкрепления. Он хотел отвоевать трон, утраченный его отцом, чьим законным наследником — не без оснований — считал себя Алексей. Став жертвой интриги при дворе, император Исаак II Ангел лишился власти, и престол занял его брат, взявший имя Алексея III. Исаака жестоким образом ослепили и заперли в башне. На фоне этих страшных событий замысел молодого Алексея казался дерзким и беспримерным: он прилагал все усилия к тому, чтобы поход состоялся под знаменем христианства, но на сей раз его целью должен был стать не Иерусалим, где крестоносцы освобождали Гроб Господень, который незадолго до того попал в руки Саладина, а Константинополь; требовалось свергнуть узурпатора с трона.

Этот план нетерпеливый и горячий Алексей излагал Филиппу Швабскому под треск поленьев в камине и шелест шагов слуг, подававших на стол яства и наполнявших чаши вином. Итак, их ждало трудное, полное опасностей плавание к берегам Константинополя, причем снаряжение кораблей требовало немалых средств, были нужны люди, лошади, вдоволь провизии, оружие и осадные машины. Корабли снимутся с якорей в Венеции и войдут в Адриатическое море, пересекут море Эгейское и достигнут Мраморного, осадят и захватят город, раскинувшийся на берегу бухты Золотой Рог. Ну а потом, справившись с этой задачей, армада вполне может податься к Земле Обетованной и там освободить Гроб Господень.

Спустя два месяца, в феврале 1202 года, отважный и пламенный Алексей прибыл в Рим, чтобы посвятить в свой замысел Лотарио, графа Сеньи, то есть папу Иннокентия III, который стал римским понтификом в 1198 году в возрасте тридцати семи лет и считал папские полномочия поистине безграничными. Он хотел в полной мере реализовать идею теократии, тщательно разработанную его предшественником Григорием VII. Согласно этой концепции, папа должен был распространить свою абсолютную власть на всех государей земли, поскольку Церковь являлась единственным хранилищем божественной Благодати. Кроме того, папа был исполнен надежды объединить латинскую церковь с греческой (то есть католиков и православных, если говорить на современном языке). С 1054 года, а значит — уже примерно полтора столетия, никому не удавалось залатать брешь, которая образовалась между Римом и Константинополем из-за теологических разногласий (о них шла речь выше), но главное — из-за отказа православной греческой церкви признать доминирующее положение Рима и верховного понтифика.

Выслушав просьбу молодого Алексея Ангела, папа Иннокентий медлит с ответом, проявляет осторожность и уклончиво говорит, что претензия Алексея на императорский трон не вполне оправданна и легитимна. Ведь его отец Исаак II стал владыкой отнюдь не по праву законного наследника, а следовательно, он не может передать сыну императорское достоинство, не принадлежащее ему по крови. «Юный сумасброд» (так называет Алексея историк Никита Хониат) настаивает на своем, ссылаясь на относительную легкость исполнения затеи; он уверяет папу, что народ Константинополя с нетерпением ждет его воцарения и, конечно же, поддержит его. Алексей прибавил, что все расходы берет на себя и вдобавок снарядит за свой счет армию для похода в Святую землю. И наконец, он выложил свой козырь, крупную карту, которая должна была войти в игру в тот миг, когда все предшествующие ходы доказали мастерство игрока. Алексей заверил Его Святейшество, что если взойдет на престол, то положит конец трагическому расколу между западной и восточной церквями: православный Константинополь признает главенство римского понтификата, и старая ноющая рана затянется.

Алексей тщательно продумал тактику, однако недооценил осмотрительность и хитрость папы; выслушав эти чудесные, поражающие воображение обещания, Иннокентий остался сдержанным, пытаясь скрыть свое недоверие к этому самоуверенному и заносчивому юнцу.

По большому счету, Иннокентий III замышлял поход в Святую землю с момента своего восшествия на папский престол, то есть с 1198 года. Уже в первой энциклике он указал на необходимость освободить Гроб Господень из рук мусульман (сарацин, как тогда говорили) — к неверным он попал прежде всего благодаря легендарному полководцу и политику по имени Салах ад-Дунья ва-д-Дин Абу-ль-Музаффар Юсуф ибн Айюб, сунниту курдского происхождения, на Западе известному как Саладин. В 1192 году — за шесть лет до того, как Иннокентий стал папой римским, — Саладин отбил реликвию и вывез ее из Иерусалима и Палестины. Он прославился не только как искусный военачальник, но и как человек широкой души и редкого благородства, так что Данте в «Божественной комедии» помещает его в лимбе, а пророка Магомета с распоротым животом отправляет в ад.

В марте 1193 года Саладин умер, и это зажгло у христиан надежду отвоевать святыню. Впрочем, в 1199 году умер славный король англов Ричард по прозвищу Львиное Сердце, едва перевалив за сорокалетний рубеж. По ряду причин крестовый поход не мог состояться. В феврале 1201 года отряд крестоносцев высаживается в Венеции и просит аудиенции у дожа Энрико Дандоло. Переговоры длятся несколько месяцев, стороны пытаются прийти к непростому соглашению об условиях перевозки и снабжения провиантом десятков тысяч воинов и порядка тысячи лошадей. В конце концов они условились о вознаграждении, притом огромном, для крестоносцев: оно включало помимо денежной части право на долю в трофеях. Настало время действовать и приводить в исполнение военный и коммерческий план. Светлейшая Республика сыграла особую роль в Четвертом крестовом походе, и он вошел в историю как Венецианский крестовый поход.

Примерно в середине 1202 года в Венецию начали стягиваться армии крестоносцев и разношерстные искатели приключений — воры, безработные ремесленники, проститутки, — все они плотной толпой шествовали вслед за войском, о чем подробно рассказано в исторических свидетельствах. Гениальный кинорежиссер Марио Моничелли блестяще показал ситуацию в своем фильме «Армия Бранкалеоне», который лишь на первый взгляд может показаться комическим.

Папа, подлинный вдохновитель похода, был крайне заинтересован в том, чтобы все происходило в строгом соответствии с его указаниями. Распрощавшись с Алексеем Ангелом, который ушел от него с пустыми руками, Иннокентий рассчитывал, что Бонифаций, маркиз Монферратский, назначенный главой похода, будет преследовать единственную цель — освободить Гроб Господень, — и не уклонится от генеральной линии. Маркиз обещал это, но то были лишь слова. Бонифаций полагал, что вполне может — и даже должен — добраться до Константинополя, несмотря на неодобрение папы, ослепленный посулами Алексея и надеждой на богатую добычу.

Еще один видный персонаж этой эпопеи с множеством сюжетных линий — венецианский дож Энрико Дандоло. В сентябре 1202 года он произнес с кафедры базилики Сан-Марко пламенную речь. Собрав большую толпу сограждан, он объявил им со всем жаром и красноречием, на какие был способен, о крестовом походе и о своем участии в нем ради блага города. Наверное, он не кривил душой. Дож сошел с кафедры, явно растроганный собственными проникновенными словами; казалось, он готов был прослезиться, когда его дожескую шапку-корно украсили символическим крестом крестоносцев.

На верфях Республики кипела работа по оснастке кораблей для участников похода. Однако снаряжение судов требовало значительных затрат, и когда вожди освободительной миссии увидели, скажем на современный лад, счета на оплату, то осознали, что средств недостаточно. Тогда Дандоло решил пойти на хитрость. Он пообещал организаторам похода списать или погасить их долги при условии, что взамен они окажут Венеции услугу — помогут отвоевать важные стратегические пункты на Адриатическом море, которые республика когда-то потеряла.

На этом и порешили. После долгих месяцев изнурительной работы, взаимных упреков и подозрений на мачтах поднялись паруса и корабли вышли в открытое море; армадой командовал дож Энрико Дандоло собственной персоной.

Стоит отметить, что поезда изначально были окружены мифическим ореолом. 27 сентября 1825 года между Стоктоном и Дарлингтоном, что на северо-востоке Англии, был запущен первый в мире состав с локомотивом, оснащенным паровым двигателем; расстояние между конечными пунктами составляло 18 километров, и поезд преодолевал его со скоростью около сорока километров в час, перевозя до восьмидесяти тонн полезного груза. Железные дороги воспринимались как революция, люди испытывали по отношению к ним благоговение, какого не питали даже к первым самолетам. В 1871 году появился Мон-Сенисский туннель, который сократил на восемнадцать часов дорогу от Ла Манша до Бриндизи, и пресса сразу объявила это событие великим достижением человеческого разума и отражением духа эпохи, нацеленной на технический прогресс. Многочисленные свидетельства современников, в том числе литературные, полны восторга и воодушевления, а также страха и робости перед пугающими машинами, которые порой воспринимались как воплощения дьявола.

За четверть века в Англии соткалась железнодорожная сеть общей протяженностью почти десять тысяч километров — а начиналось все с восемнадцати. В середине XIX столетия практически во всех странах Европы, в том числе в Италии, развилась система железных дорог. По подсчетам ученых, к 1870 году их сеть на европейском континенте достигла длины сто тридцать тысяч километров.

В течение нескольких десятилетий рев паровозов, которые брили горизонт на немыслимой скорости, выпуская клубы дыма, свистя, фыркая и высекая искры, был ярким отражением идеи прогресса. В обществе складывалось впечатление, что возможность преодолевать расстояния и связывать людей из разных городов — не просто наглядное доказательство развития транспорта, но признак прогресса в сфере человеческих отношений и несомненное указание на то, что мир становится лучше. Нельзя даже сравнить энтузиазм и пыл, с какими люди путешествовали на поездах в ту эпоху, проводя в вагонах все больше времени, с современной популярностью дешевых авиарейсов, при том что сегодняшние самолеты несравнимо быстрее и комфортабельнее. Как знать, может быть, настанет день, когда полеты в космос подарят землянам эйфорию сродни той, что сопутствовала развитию железных дорог.

На этом фоне всеобщего преклонения перед поездами «Восточный экспресс» занял совершенно особое место в воображении миллионов людей. Любопытно понять, почему в случае «Восточного экспресса» коллективный миф так сильно подействовал на сознание людей, с каким факторами связан этот феномен и почему миф оказался так живуч, ведь он продолжал бытовать еще долго после того, как знаменитый поезд растворился в прошлом. Ответить на эти вопросы можно по-разному.

В мае 1940 года, за считанные дни до того, как Италия роковым образом вступила в войну (это случилось 10 июня), Де Санктис писал о Большом базаре так:

Двести двадцать пять входных дверей, тысячи диковинок, собранных под огромной крышей рынка, который, кажется, был построен не людьми, громоздившими камень на камне, но высечен из скалы безумным ваятелем. В лабиринте Большого базара веками блуждают без надежды отыскать выход Жадность, Нищета, Изобилие, Гнусность, Обман. Ряд, где расположились дубильщики душистых кож, пересекается с ювелирным рядом, бок о бок с антикварами устроились торговцы специями — здесь благоухает пряная гвоздика. Рядом — табачники и продавцы картин, мебельщики и умельцы шить тапки, торговцы казанами и сапожники. Дивные ткани свободными складками струятся в полумраке; в лавках стоит удушливый запах старой одежды, ковров и подушек. На сундуках, оттоманках, на ящиках и мотках веревок сидят торговцы со столетними лицами и руками, словно выточенными из слоновой кости. Иные курят кальян, затерявшись в грезах, где нет места современности, а есть лишь исконность. Кто решится стряхнуть пыль с товаров, которыми забиты темные лавки? Кто прикоснется к старинному дереву? Кто почистит лампаду, смажет маслом околевшие дверные петли и заставит трепетать сердца вековых курильщиков кальяна? Этот базар, всегда верный себе, был во времена Византийской империи конюшней. Под этими сводами раздавался цокот статных лошадей в тяжелых кольчугах. Солома приглушала шум шагов, а в лабиринте проходов слышались раскатистые голоса воинов, конюхов, мальчишек, которые седлали скакунов, проверяли подпругу, начищали до блеска оружие и упряжь.

Если отбросить в сторону тот факт, что входов в базар сейчас не двести двадцать пять, а тридцать два — двенадцать основных и еще двадцать второстепенных, — складывается впечатление, что репортаж Де Санктиса написан по свежим следам и достоверно описывает место, где, наверное, любили фланировать инкогнито даже султаны, разузнавая обстановку и настроения в массах.

Распоряжение построить большой крытый рынок (поначалу он был деревянный), где шла бы оживленная торговля, отдал Мехмед II спустя считанные годы после завоевания Константинополя.

Со временем базар разросся и превратился в разветвленную сеть галерей и коридоров под красивыми сводчатыми потолками; как ни странно, здесь несложно ориентироваться, если обращать внимание на все ответвления от главных рядов и их прихотливые изгибы.

Раньше под крышей базара размещались целые караваны, которые приходили из Азии и доставляли сюда товары.

Прогуливаясь по рынку, нетрудно уловить принцип организации его пространства: лавки группируются по видам товаров или по ремеслам: ювелирные изделия, ковры, обувь, керамика, одежда, домашняя утварь, медная посуда, — а также в зависимости от качества продукции. Самые дорогие и добротные вещи сосредоточены в одном конце, в другом конце можно найти что-то подешевле и попроще. В особом ответвлении находятся лавки со специями и пряностями — это самая яркая и эффектная с визуальной точки зрения часть базара, которую путешественники столько раз описывали в красках. Археолог и писатель Гастон Дешан (1861–1931), часто бывавший на востоке, подобрал такие слова, воссоздавая перед читателем эту картину:

В полутьме, среди игры света и теней, перед живописностью которой не устоял бы сам Рембрандт, вырисовываются фигуры алхимиков с бородами табачного цвета и крючковатыми носами. Перед ними тянутся вереницы склянок и сосудов, над которыми витают манящие запахи. Внутри — самые необычайные пряности, перемолотые в порошок, редкостные и ядовитые зелья, вышедшие из чародейского перегонного куба. Все ароматы Малой Азии, Сирии и Иудеи собраны тут и наполняют собой воздух.

Разумеется, времена изменились и теперь все совсем иначе — а возможно, все было иначе даже в эпоху Дешана и он просто последовал за прихотью своего воображения и подчеркнул контрасты, придал цветам насыщенности, разжег поэтическое пламя. И все-таки сегодня во всех лавках этого островка Большого базара взгляд скользит по плавным, аккуратным горкам разноцветных пряностей и приправ, в соседстве которых отражен броский, выразительный, чарующий контраст, так что покупателю не устоять перед магией пряной палитры.

Колорит восточного рынка с его запахами, загадками, притягательностью, соблазнами, явными и скрытыми, — словом, все то, что кажется нам столь манящим, — в 1910 году вызывал у Диля отторжение. Он писал:

После землетрясения 1894 года базар представляет собой жалкое зрелище. Нет больше тех потаенных уголков, где скапливалась вековая пыль, исчезли живописные лавочки, где царил полумрак и время незаметно текло в сладкой истоме за спорами с торговцем о цене. Отрез мягчайшей ткани, дорогой ковер […] — вот он, новый базар, испеченный только что, вернее — пока недопеченный. Галереи слишком широки, слишком чисты, и в них плещется немилосердно яркий свет, а всякие скверные безделушки из Европы загораживают собой восточные диковинки — унылое зрелище.

Больше века прошло с тех пор, как великий ученый-византинист сокрушался о том, что константинопольский базар утратил свой исконный облик. Однако для нас, привыкших к пошлости низкосортных вещиц, наводнивших все рынки мира, бескрайний крытый базар Стамбула еще сохраняет свое очарование и пленяет красками. Можно просто заглянуть туда и выйти с пустыми руками, а можно что-то купить. В любом случае базар накрепко угнездится в памяти, подобно минаретам базилики Святой Софии или виду на море с террас Топкапы.

Если Большой базар — несмотря на все перемены, вызванные временем, — дает четкое представление о торговом облике Стамбула и Востока в целом, то Военный музей выразительно демонстрирует силу боевого духа и армейской традиции турецкого народа. Музей находится на территории Военной академии (улица Вале Конаги в районе Харбийе), в которой учился будущий глава Турецкой республики Кемаль Ататюрк (с 1899 по 1905 год). Здесь царит образцовый порядок: обширная экспозиция оружия, военной формы, карт, планов, разного рода макетов, а также большие диорамы. Мне довелось бывать в военных музеях Парижа и Лондона, и могу сказать, что стамбульский музей затмевает их. Много лет назад Джино Де Санктис, рассказ о котором открыл эту главу, назвал его «святилищем неистовства и отваги». Неистовство и отвага — непременные спутники всякой военной кампании — встречают нас уже во дворе стамбульского музея вместе с громадой пушки Круппа. Такие пушки использовались в Галлиполийском сражении — операции, ставшей героической страницей османской военной истории.

Галлиполийское сражение, также известное как Дарданелльская операция (по-турецки Qanakkale Sava§i), было развернуто с подачи стран Антанты (Великобритании, Франции и России). Уинстон Черчилль, который в 1915 году являлся Первым лордом Адмиралтейства, во время затишья на западном фронте решил открыть второй фронт на Среднем Востоке. Корабли англо-французского флота должны были прорваться через пролив Дарданеллы, приблизиться к Константинополю и таким образом заставить Османскую империю выйти из военного конфликта, который вспыхнул 2 августа 1914 года. Турки выступали союзниками Германии (неслучайно при входе в Военный музей стоит пушка Круппа), и Дарданелльская операция ослабила бы немецкий фронт. В течение февраля и марта 1915 года Антанта атаковала Османскую империю. Операция началась с высадки трех дивизий на узкий полуостров; ученые справедливо называют ее первой морской десантной кампанией в военной истории. Она стала генеральной репетицией высадки десанта в Нормандии (6 июня 1944 года) во время Второй мировой войны.

Понять Рим и Стамбул можно, лишь исследуя напластования, оставленные вереницей эпох, разгадывая смысл знаков, которые отпечатали на этих городах века, смены правящих династий, религий и культур, и изучая наследие прошлого, от которого часто остались лишь крупицы и которое рассказывает о себе только тем, кто хочет вникнуть в него — или знает, как вникнуть.

Неслучайно жители Константинополя на протяжении столетий называли себя римлянами и их город тоже был Римом, только Восточным. Его основал гениальный император на окраине европейского континента, в стратегически выгодном месте: лишь узкая полоска воды отделяла его от другого бескрайнего континента — Азии, извечной соперницы Европы. Жители города говорили на латыни, затем на греческом, арабском, иврите, турецком. Перед нами первый в истории мегаполис, перекресток цивилизаций, плавильный горн, вожделенная добыча и предел мечтаний любого полководца, неприступная твердыня, защищенная географией и природой, а также тройным кольцом стен.

И вот в роковом месяце мае 1453 года судьба города круто переменилась. Одиннадцать веков византийской цивилизации словно были вмиг стерты из памяти европейцев, когда Мехмед II Завоеватель въехал в ворота Сан-Романо (сегодня это Топкапы, «Пушечные ворота»), полуразрушенные его же артиллерией при осаде. Молодой победоносный султан совершил свой триумфальный въезд в Константинополь по истечении трех дней, во время которых по традиции город отдавался во власть воинов, которые грабили, разоряли и насиловали.

Завладеть Константинополем было непросто: военная кампания оказалась долгой и кровавой. Мехмед II вынашивал этот план и рассматривал покорение города на берегах Босфора как первый этап грандиозного проекта по завоеванию всего христианского мира и в первую очередь Рима — твердыни на берегах Тибра.

Как мы с вами видели, даже сегодня Топкапы восхищает своей пышностью и размахом, он предстает таким, каким был во времена Османской империи, — город в городе, подобно московскому Кремлю, который тоже строился скорее как крепость, нежели как просто дворец. В Стамбуле есть два новых дворца, и они-то как раз соответствуют привычному западному представлению о государевых резиденциях: перед нами дворцы в полном смысле слова, то есть похожие на те, какие мы привыкли видеть в Европе. Более роскошный из них — Долмабахче, расположенный на европейском берегу Босфора, в квартале Бешикташ, напротив Ускюдара, который раскинулся на другом берегу.

Самый впечатляющий вид на Долмабахче открывается, если подплывать к нему по воде: фасад дворца высотой шестьсот (!) метров надвигается на вас — одно из самых пышных архитектурных творений, когда-либо созданных человеком, с множеством декоративных элементов; рядом благоухают сказочные сады, очень ухоженные. Армянский архитектор Карапет Амир Бальян и его сын Никогос создали убранство колоссальных размеров дворца; на строительство ушла сумма, эквивалентная тридцати пяти тоннам золота. Только на покрытие сусальным золотом потолков некоторых залов дворца мастерам понадобилось четырнадцать тонн золота. Общая площадь залов для официальных приемов и церемоний составляет сорок пять тысяч квадратных метров: сорок четыре больших зала, двести восемьдесят пять комнат. Расходы на строительство и отделку Долмабахче стали тяжким бременем для государственной казны, учитывая то, что дворец начали возводить в 1843 году, а его торжественное открытие состоялось в 1856-м, то есть как раз тогда, когда завершилась Крымская война, крайне затратная (во всех отношениях) для империи.

И снова предоставлю слово Шарлю Дилю — французский историк побывал в Долмабахче в 1910 году, и дворец произвел на него столь неблагоприятное впечатление, что родились такие строки: Я миновал бесконечную череду комнат, роскошных и пустых, поражающих грубой, аляповатой и безвкусной пышностью, кричащей, банальной вульгарностью, абсурдной вычурностью; в результате напрасных, натужных усилий создать произведение искусства, наделенное красотой, родился лишь бездушный лоск. Весь дворец — нагромождение мраморных лестниц, изощреннейших, с двойными маршами, и круговерть залов, облепленных излишне затейливыми светильниками из хрусталя и золота, конгломерат поистине огромных гостиных со сверкающими сводами, которые опираются на густой лес синих колонн. Даже комнаты, отведенные для частной жизни, бессмысленно помпезны и зачем-то сияют драгоценной отделкой — взять хотя бы ванную в римском стиле, которой гордится дворец, она вся облицована мрамором и алебастром, изрезанными так, что стены комнаты напоминают кружево. В несуразном и никому не нужном блеске этого дворца есть что-то глубоко меланхолическое, здесь угадываются потуги — мучительные и тщетные — привнести в старую, насквозь азиатскую Турцию обычаи современной Европы.

Побывав в Долмабахче спустя век после написания этих строк, я испытал схожее ощущение. Тронный зал, расположенный в центральной части дворца, покрывает две тысячи квадратных метров, а его своды устремляются ввысь на тридцать шесть метров (что сравнимо с высотой десятиэтажного здания); купол поддерживает «лес» колонн, в точности как в описании Диля, — их здесь пятьдесят шесть. Зал освещает хрустальный светильник, о котором шли сомнительные толки: многие источники утверждают, что светильник весит четыре с половиной тонны, то есть десять тысяч фунтов; однако вряд ли кто-то на самом деле взвешивал его. Вероятно, недоразумение проистекает из неоднозначности английского слова pound, которое означает как меру веса — фунт, так и денежную единицу. Ведь за светильник было заплачено как раз десять тысяч фунтов стерлингов. Балюстрада двойной лестницы, ведущей с первого этажа на второй, выполнена из хрусталя Баккара, а хаммам султана полностью отделан мрамором и алебастром. Впечатляет подарок русского царя султану: шкуры двух громадных медведей, устилающие пол как ковры. Повсюду блеск, роскошь, нарочитое подчеркивание элементов стиля, который явно выходит за рамки эклектики, поскольку речь идет о сплетении в единый клубок множества европейских стилей (прежде всего барокко и рококо), а также азиатских и мавританских.

_{Весь дворец — нагромождение мраморных лестниц, изощреннейших, с двойными маршами, и круговерть залов}

В этом буйстве форм и оттенков только две комнаты выглядят довольно сдержанными — именно их выбрал для себя Кемаль Ататюрк, и весь их облик свидетельствует о строгом образе жизни этого человека. В одной комнате располагался его рабочий кабинет, в другой — спальня. На кровати расстелен большой национальный флаг. 10 ноября 1938 года, в 9 часов 5 минут, здесь ушел в небытие отец современной Турции. С того дня стрелки всех часов во дворце и башенных часов в саду застыли в этом положении.

Долмабахче — это воплощенная в жизнь греза султана Абдул-Меджида I, чья жизнь была коротка и насыщенна. Он взошел на престол шестнадцатилетним в 1839 году, пристрастился к алкоголю и страдал от туберкулеза, но между тем запустил череду реформ, затронувших глубинные основы турецкого общества и известных как Танзимат. Молодой султан упивался роскошью своего дворца — настоящего чуда, граничившего с чудачеством, — лишь пять лет. Он умер в 1861 году, когда ему было тридцать восемь.

Мы упомянем в этой главе одного из его многочисленных сыновей (у Абдул-Меджида I было семь законных жен, не считая наложниц) только по той причине, что он жил в Долмабахче: это Абдул-Хамид II, который родился вскоре после восшествия его отца на трон.

Абдул-Хамида терзал постоянный страх заговора, и султан покинул Долмабахче, поскольку счел этот дворец слишком незащищенным и уязвимым со стороны моря — ему показалось, что оборонять его проблематично. Государь переехал в Йылдыз-сарай, расположенный на землях, которые входили в султанские владения еще со времен Сулеймана (это были его охотничьи угодья) и до сих пор являются одним из самых живописных и приятных мест города. Абдул-Меджид I простер свою руку и сюда, построив летнюю резиденцию для своей жены, — матери Абдул-Хамида, а когда тот решил обосноваться в Йылдыз-сарае, то приказал расширить уже существующий дворец, добавить к нему пристройки.

Эта задача выпала итальянскому архитектору Раймондо Д’Аронко — одному из самых блестящих мастеров стиля модерн. Кстати, он был другом архитектора Эрнесто Базиле, автора проекта по реконструкции дворца Монтечиторио в Риме. Имя Раймондо Д’Аронко нам уже попадалось: он автор фасада Апартаментов Боттера на улице Истикляль.

После проведенных архитектором работ Йылдыз-сарай превратился в красивый, изящный дворец, окруженный парком; некоторые его части напоминают швейцарское шале. Особенности конструкции и убранства залов весьма примечательны, и этот дворец действительно стоит посетить. Пожалуй, одна из самых выразительных деталей здесь — ковер площадью более трехсот квадратных метров (24 х 13 м), вытканный единым полотном, и весит он, кажется, семь с половиной тонн. Это необъятное рукоделие впечатлило даже папу Павла VI.

Из Йылдыз-сарая Абдул-Хамид II правил империей, доживавшей свои последние годы.

Впрочем, эти последние годы Османской империи, наверное, гораздо более интересны в исторической перспективе, чем период ее расцвета. Как это всегда происходит в эпохи упадка, в сфере государственной политики обострились противоречия, означавшие неизбежность скорого конца, — смысл этих противоречий становится тем более ясен, чем внимательнее мы анализируем то, что произошло потом. В то же время в городе, который вечно балансирует между древностью и современностью и находится на стыке Европы и Азии, все очевиднее становится, с одной стороны, необходимость — в том числе политическая — следовать сложившейся за столетия традиции, а с другой стороны, не дают покоя соблазны западной цивилизации, и эта разнонаправленность векторов развития до сих пор является одной из характерных черт Стамбула.

Эти глубинные изменения нашли отражение в поступках последних султанов, некоторые из которых были главными действующими лицами драмы разрушения и упадка, а другие только ее зрителями. Подражая государям Европы, считающимся великими реформаторами, османские султаны начинают принимать участие в деятельности правительства, а зачастую даже направлять ее, они бросаются в гущу событий, принимают иностранных послов, показываются на глазах у народа, проезжал в карете или верхом на коне по улицам города (сопровождении надежной охраны). Одежда все больше начинает походить на европейскую; но дело не только в моде, ведь вместе с костюмами меняются образ мыслей и мировоззрение.

_{Архитектор Раймондо Д'Аронко построил дворец Йылдыз-сарай для последнего османского султана Абдул-Хамида}

Годы, когда правили султаны-реформаторы, получили особое название — оно родилось, как мы уже знаем, в эпоху Абдул-Меджида. Имеется в виду Танзимат, период модернизации. Если проводить параллель из современной истории, можно сравнить его с перестройкой Михаила Горбачева или, осознавая все различия, с Ватиканом папы Франциска. С берегов Босфора эти султаны со все большим интересом приглядывались к тому, что происходило в Старом свете, пытались применить европейские модели общественного устройства к древним матрицам, создавали подобия или напрямую переносили системы организации школ, казарм, больниц и даже заимствовали саму абстрактную идею современности, основанной на идеале прогресса, который затрагивает жизнь подданных — для их же блага и для упрочения положения правителей.

Один известный случай наглядно показывает, чем обернулось это стремление к переменам. 1 июля 1839 года умирает султан Махмуд II. Ему наследует уже упомянутый выше шестнадцатилетний сын Абдул-Меджид I. Отец успел подготовить развернутый документ с перечислением реформ, которые он собирался претворить в жизнь. Этот перечень зачитывается 3 ноября, то есть спустя девяносто дней после кончины Махмуда II, на торжественном заседании в присутствии высших государственных чинов и деятелей церкви, предпринимателей, финансистов, дипломатов. Нетрудно вообразить, с каким напряженным молчанием собравшиеся слушали чтение этого головокружительного списка намеченных реформ. Нововведения должны были затронуть все сферы жизни государства: правосудие, управление, военную систему, экономику. Подданные османского султана провозглашались равными перед законом в независимости от их вероисповедания и национальности — это положение документа вызвало немедленный всплеск негодования среди мусульман. Налоги предполагалось взимать в зависимости от количества имущества и доходов людей, причем сборщиком выступало само государство, а не частные лица, — нетрудно догадаться, что в этом вопросе тоже происходило столкновение интересов разных социальных групп. Помимо крупных структурных реформ Махмуд II настаивал на изменении национальной одежды, и здесь самое любопытное и показательное нововведение состояло в запрете носить тюрбан; из головных уборов разрешалась только феска. Красного цвета.

От его законопроектов оторопели не одни лишь улемы. Не на шутку встревожились и власть имущие, которые рассчитывали извлечь выгоду из упадка империи и нажиться на ее крушении, разделив между собой остатки былого могущества. Покойный султан хотел доказать Западу, что его политика не была косной и ориентированной на прошлое, но обращена в будущее и готова идти в ногу с современностью. А как раз этому противились власть имущие.

_{Абдул-Азиз — 32-й султан Османской империи. 1867}

_{Он желал реформ, но не был достаточно тверд, чтобы исполнить свои намерения.}

В июне 1861 года на престол взошел Абдул-Азиз, брат Абдул-Меджида I.

Тогда ему было тридцать лет, его переполняли силы и энтузиазм, и он намеревался продолжать реформы. В 1867 году он совершает длинное путешествие — посещает Лондон, Париж и прочие столицы Старого света. Его сопровождает совсем еще юный племянник, будущий султан Мурад V. Этот мальчик бегло говорит по-французски и знает толк в европейской музыке, вдобавок он масон, получивший посвящение в ложе организации под названием Великий восток Франции, — надо сказать, это был весьма смелый поступок, вызов османским традициям. Выбрать Францию для духовного посвящения означало отдать предпочтение культуре, замешанной на Вольтере, картезианском рационализме и идеалах 1789 года. Все это шло вразрез с принципами и укладом жизни большей части мусульманского мира. Возможно, этот вызов, брошенный родной среде, оказался в числе факторов, которые определили трагическую судьбу Мурада V: прошло лишь чуть больше трех месяцев после его восшествия на престол, как он был насильно отстранен от власти под предлогом психического нездоровья; до самой смерти он жил в заточении во дворце Чыроган.

Последовала очередная смена правителя. В 1876 году трон занял младший брат старого султана — Абдул-Хамид II, которому тогда было около тридцати лет. Именно его правление соотносится с духом той эпохи. Придя к власти после череды султанов-реформаторов, он из предосторожности притормозил процесс нововведений. Абдул-Хамид II продержится на троне более трех десятилетий, крайне беспокойных для страны, жестокими мерами пытаясь преодолеть кризис империи, основания которой неотвратимо рушились по мере того, как современность вступала в свои права.

Абдул-Хамид II (1842–1918) — сухощавый, с тяжелым взглядом, неизменно бледный, строгий, невозмутимый, с крючковатым носом, который без труда узнавался на карикатурах, — стал последним османским султаном, наделенным неограниченными полномочиями. В частной жизни он был непритязателен и прост, любил детективы и пожаловал Конан Дойлю, создателю цикла о Шерлоке Холмсе, высокую награду. В прессе, особенно западной, его чернили и осуждали, часто описывая как недальновидного тирана, неспособного понять требования времени.

Но на самом деле все обстояло совсем иначе. Абдул-Хамид не одобрял парламентскую систему, это правда; он считал ее непригодной для империи, где вынуждены уживаться люди разных религий и национальностей, — таким государством, по его мнению, должен править просвещенный, мудрый властитель, то есть он сам. Правда и то, что султаном владели страхи, что в некотором смысле неудивительно, учитывая придворные нравы и обстановку не самую спокойную. Переезд из Долмабахче в Йылдыз-сарай — одно из бесчисленных тому свидетельств. Однако несмотря на все это, Абдул-Хамид II был — наверное, вопреки себе — реформатором, которого толкал к переменам отчасти ход истории, а отчасти политическая изворотливость. Он окружает себя доносчиками, соглядатаями и преданными придворными и не доверяет великим визирям. Он проводит реформы в сфере правосудия, массовых коммуникаций (хотя и ужесточает цензуру), образования.

Он нетерпим, а порой безжалостен, к движениям, которые требуют большей независимости от центральной власти. Роковая проблема геноцида армян была порождена, как мы видели, жестокими репрессиями Абдул-Хамида II по отношению к этому народу — неслучайно оппозиция дала ему прозвище Кровавый.

Но вопреки его суровым мерам реформы все-таки осуществлялись и тенденция к переменам постепенно набирала силу. Ведь даже властитель, наделенный абсолютной властью, не в состоянии идти наперекор духу времени и сопротивляться пассивному давлению бюрократии, которая являлась механизмом функционирования государства. Бюрократия не хотела рисковать жизнью, препятствуя неугодным нововведениям; ей достаточно было положиться на сложившийся порядок, педантично следовать правилам и ритуалам, умело извлекать выгоду из скрежещущей и поскрипывающей государственной машины, то есть из несовершенств и погрешностей, без которых не обходится ни одна крупная структура, особенно если на ней лежит ответственность перед обществом.

На страницах своей книги о Стамбуле Орхан Памук пишет о том времени и его противоречиях. В частности, он рассказывает очень показательный случай, хотя и гротескный — а может быть, он показателен как раз поэтому. Однажды утром дверь в кабинет молодого журналиста распахивается и к нему врывается мужчина в феске и в мундире, похожем на военный. «Поди-ка сюда», — приказывает он журналисту. Тот испуганно встает из-за стола. «Надень феску и марш за мной». Они садятся в экипаж, который ждет на улице, и, не перемолвившись ни словом, едут по городу. Далеко не сразу журналист, который был невысок ростом и миловиден, осмеливается спросить у незнакомца, куда они направляются. «К Великому визирю. Мне велено доставить тебя туда».

Подождав немного в приемной, журналист предстает перед разгневанным седобородым человеком, который сидит за письменным столом. «Подойди!» — кричит тот ему и тычет пальцем в страницу газеты, в редакции которой работает наш журналист. «Что это значит? — негодует седобородый и, прежде чем юноша успевает ответить, добавляет: — Отвинтить бы вам всем головы. Да, вам, неблагодарным предателям». Вглядываясь в газетную полосу, журналист понимает, что перед ним стихи давно умершего поэта. «Господин…» — пытается объясниться он. Но неистовый визирь перебивает его: «Глядите-ка, у него даже хватает наглости раскрыть рот… Вон отсюда!» Журналиста выталкивают в приемную, и он довольно долго стоит там, прежде чем его снова пускают к громовержцу. Каждый раз, когда он находит в себе силы открыть рот, чтобы растолковать, что стихи написал не он, визирь обрывает его на полуслове. «Бесстыдники, шельмецы, поганые псы, проклятые, повесить бы вас всех!» — изрыгает он.

Юноша, поняв, что никогда не сможет урезонить грозного старика, достает из кармана свою именную печать и молча кладет ее на стол. Великий визирь смотрит на имя и догадывается, что ситуация приняла не тот оборот. «Как тебя зовут?» — наконец спрашивает он журналиста. «Ахмет Расим».

Когда великий визирь осознает, что к нему доставили не того человека и что, в сущности, вряд ли возможно привести сюда автора напечатанных стихов, поскольку тот уже умер, в нем происходит разительная перемена. «Ну что ж, присаживайся, — говорит он молодому человеку. — Ты мне как сын». Затем выдвигает ящик стола, достает оттуда пять лир и объявляет: «Не будем больше об этом. И смотри, держи рот на замке».

Памук пишет, что Ахмет Расим рассказывал об этом случае со свойственным ему юмором и слушатели от души смеялись. Эпизод, как я говорил, весьма показателен: он отражает беспорядок в структурах управления и демонстрирует переменчивость настроений великого визиря, чей гнев совершенно неуместен и столь же неуместна внезапная приязнь. Абдул-Хамид II стремился править железной рукой, держать страну в ежовых рукавицах, но вместе с этой суровостью в его правлении обнажаются комические, гротескные, мелодраматические аспекты, которые являются следствием безалаберности власть имущих или, напротив, их чрезмерного усердия на посту — подобные вещи всегда сопутствуют режиму диктатуры, особенно в государствах Средиземноморья.

Следует добавить, что министры Абдул-Хамида II и другие члены его правительства проводили политику модернизации страны — впрочем, с большой осмотрительностью. Многие их этих высших чинов служили в посольствах Лондона, Парижа, Берлина, владели европейскими языками и имели представление о западном строе мысли, и, хотя они оставались верны мусульманству, тем не менее понимали, что слепое следование религиозным предписаниям тормозит общественный прогресс.

Лишь в 1849 году Блистательная Порта стала открывать свои дипломатические представительства в столицах Европы. До этого она отправляла за границу особых уполномоченных для ведения переговоров по тем или иным вопросам. Можно долго перечислять имена пашей, исполнявших эту миссию; почти всех их объединяет то, что они окончили коранические учебные заведения, а потом постепенно освобождались из тисков традиции, хотя формально соблюдали мусульманские обычаи, что было необходимо для продвижения по карьерной лестнице без риска для жизни.

Вся совокупность нововведений — впрочем, противоречивых — повлияла на государственную систему и на жизнь населения. Среди самых важных перемен, которые произошли еще до эпохи Абдул-Хамида II, следует назвать учреждение гражданских и уголовных судов (начиная с 1864 года), действовавших согласно гражданским — а не только религиозным — законам. В этих новых органах — радикально новых — вынесение приговора поручалось коллегии судей; новая система правосудия принципиально отличалась от прежних шариатских трибуналов, которые выносили решения, опираясь на законы шариата, то есть на такие источники, как Коран и Сунна. Если подумать о том, что еще сравнительно недавно на основе законов шариата выносились смертные приговоры — например, Салману Рушди за его роман «Сатанинские стихи», — становится ясно, каким крутым поворотом для второй половины XIX века было требование вершить правосудие с опорой на светские законы, которые обходили стороной религиозные предписания.

Нужно признать, что судебные чины, сохранившие приверженность шариату, считали такое нововведение кощунством и всячески пытались препятствовать претворению его в жизнь, пользуясь неграмотностью значительной части населения и незнанием людьми законов. В результате на практике религиозный закон мусульман частично утратил силу только в сфере уголовного и процессуального права; в остальных судебных делах шариатские трибуналы с завидным упорством продолжали применять древние нормы шариата — с молчаливого одобрения двора.

В августе 1876 года, когда Абдул-Хамид II занял трон, империя уже шаталась и стране не хватало стабильности. К концу того же года вспыхнули восстания в Сербии и Черногории, в Болгарии начались общественные волнения; эти события стали прямым следствием событий 1848 года в Европе, а также Крымской войны и все более тесных торговых связей Азии со Старым светом. Даже правитель, наделенный всей полнотой абсолютной власти, не был способен удержать под контролем ситуацию. 23 декабря Абдул-Хамид дарует империи конституцию и объявляет об учреждении парламента.

Подобные уступки, с воодушевлением встреченные образованной и прогрессивной частью турецкой буржуазии, были на самом деле вынужденной мерой, следствием тающей на глазах военной мощи Блистательной Порты. Россия снова пыталась укрепить свои позиции на Черном море и в 1877 году даже открыто угрожала Константинополю[45]. Недовольство политикой центральной власти усиливалось на периферии государства.

Абдул-Хамиду выпала трудная задача править страной на этом историческом этапе, сложнейшем как с политической точки зрения, так и со стратегической и финансовой: начиная с 1900 года Турция была вынуждена часто просить займы у иностранных государств. Что касается султана, то свои собственные «сбережения» он предусмотрительно поместил в банки за границей. Он крепко держался за рычаги центральной власти и хотел не просто «царствовать», но править; за тридцать три года на престоле он сменил семнадцать премьер-министров, возглавлявших двадцать шесть разных правительств. Видя упадок своей империи и безрезультатно обращаясь за поддержкой к европейским державам, он решает пойти на сближение с немецким императором в военной сфере, о чем уже упоминалось выше. Кайзер Вильгельм II дважды приезжает в Константинополь (в 1889 и 1898 годах) и преподносит в дар городу фонтан, которым мы с вами любовались на ипподроме.

Но правители двух государств приходят и к более серьезным соглашениям. Султан поручает группе немецких офицеров реорганизацию и боевую выучку османской армии; Германия предлагает финансовую поддержку одного из самых масштабных проектов султана — строительства железной дороги, которая будет проложена от Дамаска через Иорданию, Саудовскую Аравию и Медину до Мекки, и таким образом священный город мусульман окажется связан с Константинополем. Речь идет о знаменитой Хиджазской железной дороге — грандиозном с технической точки зрения проекте прокладки колеи длиной порядка двух тысяч километров почти сплошь по пустыне.

В финансировании строительства приняли участие мусульмане всего мира; расчетами занимались в основном турецкие инженеры, гордые возложенной на них задачей. Дамаск был соединен с Мединой к 1908 году; до Мекки железная дорога не дошла из-за технических накладок, диверсий со стороны англичан, враждебности бедуинов, которые считали поезда опасными конкурентами караванов, — мы уже касались этих проблем на страницах, посвященных рассказу о Лоуренсе Аравийском. А потом началась Первая мировая война, и довести до конца строительство дороги стало невозможно.

_{Кайзер Вильгельм II и султан Мехмед V}

Надо сказать, что этот проект был крайне интересен прежде всего с политической точки зрения. Идея уравнять всех граждан империи оказалась утопичной. На Востоке, как и в Европе, национальный вопрос выступал одним из решающих факторов политической жизни, и почти все улемы противились строительству железной дороги в отдаленные арабские провинции. В итоге Абдул-Хамид отказался от замысла соединить Дамаск с Меккой и стал вынашивать новый план: возродить халифат. Халиф — наместник пророка Магомета, политический и духовный вождь правоверных мусульман, он вроде исламского понтифика.

Абдул-Хамид II намеревался выдвинуть на первый план политический институт, возглавляемый с XVI века османскими султанами — начиная с Селима I и Сулеймана Великолепного. Теоретически «юрисдикция» титула халифа распространялась на весь исламский мир. Впрочем, Абдул-Хамид сознавал, что должен ограничить сферу своего влияния территорией Османской империи, а точнее, той частью ее населения, что относилась к турецкому этносу, поскольку на тот момент стало сложно добиваться подчинения от мусульман нетурецкого происхождения — например, от албанцев и курдов.

_{Рабочие укладывают рельсы Хиджазской железной дороги. 1905}

Кроме того, в империи проживало немало арабов, которые тоже выказывали неповиновение и сразу воспротивились замыслу Абдул-Хамида, заявив, что возглавлять государство надлежит арабам, а не туркам и претензия османов на титул халифа есть узурпация. Великобритания с выгодой для себя использовала эти противоречия и подстрекала арабов к бунту, поскольку ослабление Османской империи было ей на руку и она рассчитывала занять главенствующее положение в этом регионе.

Эти проблемы словно железной рукой сжимали султану горло, и к ним добавлялось бремя в виде государственного долга, к которому привел постоянный дефицит платежного баланса, причем ситуация усугублялась из-за огромных расходов в военной сфере. В попытке распутать этот клубок финансовых трудностей в 1880-е годы был создан орган, не зависевший от министерства финансов, — Совет директоров османского государственного долга. Его возглавляли семь человек — почти все они были европейцами, и в их числе итальянец, — которые являлись представителями основных держателей ценных бумаг Османской империи, иначе говоря кредиторов. Благодаря работе этого органа стал возможен выпуск ценных бумаг с более низкими процентами — ставка сократилась с пяти-шести процентов до трех-четырех. При таком раскладе, разумеется, страдал суверенитет Турции, но это была разумная цена за налаживание финансового положения страны. Очевиден параллелизм этой ситуации с теми резолюциями, которые принял Евросоюз в отношении Греции летом 2015 года. Кстати, в конце XIX века даже турецкие почты находились под контролем иностранцев, что противоречило положениям Бернской конвенции о почтовых службах, при том что Турция была в числе стран, принявших конвенцию.

К этому беглому обзору трудностей, с которыми пришлось столкнуться Абдул-Хамиду, следует добавить хотя бы пару слов о так называемом режиме капитуляций. Речь идет о совокупности привилегий и преимуществ, установленных в соответствии с международными соглашениями (собственно, капитуляциями) для западных граждан на территории Османской империи в ущерб интересам ее подданных. Это были гарантии неприкосновенности личности и частной собственности, свободы вероисповедания и торговли, а также освобождение от налогов и, главное, от местной юрисдикции. Этот режим был отменен лишь в 1923 году.

Итак, я попытался дать читателю представление о непростых условиях, в которых выпало править последнему султану. Он был авторитарен и часто безжалостен, с этим не поспоришь. Однако следует признать, что главе страны крайне редко приходится сталкиваться с проблемами во всех областях государственной жизни одновременно, то есть с проблемами территориальными, военными, финансовыми, законодательными, бытовыми и — как ни странно — затрагивающими такую тонкую грань жизни, как любовь.

Пол Гинсборг в своей книге «Семья в XX веке» пишет о глубинных изменениях, которыми были отмечены те годы: «Восторженное отношение к Западу и сопротивление Востока веяниям из Европы сделали Стамбул поистине удивительным перекрестком культур, и то, как складывались здесь судьбы семей, стало феноменом знаковым». Одно из следствий такого положения дел — осознание людьми того, что существует любовь. Конечно же, в османском обществе всегда была любовь и слагались песни о любви. Вспомним страсть Сулеймана Великолепного и его стихи, посвященные Хюррем-султан — сперва наложнице, потом законной жене. Но Гинсборг имеет в виду другое. Он отмечает, что «только с широким распространением французской литературы среди элиты турецкого общества любовное чувство стало играть ключевую роль в отходе от древнего османского обычая заключать браки в угоду интересам родственников, а не по велению сердец будущих супругов».

Одним из наиболее важных следствий обновления сферы чувств и перемен во взглядах на любовного партнера стал постепенный отказ от многоженства, которое обходилось крайне дорого и вдобавок нарушало мир в доме по мере того, как женщины все отчетливее осознавали свою роль в семье. О новом строе чувств и о правах молодых с удивительной силой пишет Намик Кемаль, один из тех авторов, которые заложили основы современной турецкой литературы, участник движения «Молодые турки» — оно было колыбелью младотурок.

Эти перемены оказались настолько фундаментальны, что коснулись всех граней общественной жизни, проникли в политику и привели — вкупе со многими другими факторами — к настоящей революции, которая изменила облик страны.

Именно армия — которая в Турции всегда была ориентирована (впрочем, с известной осмотрительностью) вовне и являлась «центробежным» организмом, причем скорее светской направленности, — сыграла ключевую роль в бурных событиях, знаменовавших конец не только правления Абдул-Хамида II, но и самого режима, который олицетворял султан.

Движение младотурок родилось в Париже в среде высланных из Османской империи подданных, и произошло это в 1889 году, то есть в столетний юбилей Великой французской революции, что неслучайно. Начиная с 1905–1906 годов события разворачиваются с нарастающей быстротой. В 1906 году в Дамаске группа молодых военных создает тайную организацию по образцу итальянских обществ периода Рисорджименто и дает ей название «Родина и свобода». Одним из ее членов становится младший лейтенант Мустафа Кемаль. Вскоре устанавливаются контакты с Салониками, тогда принадлежавшими Османской империи, — крупным портовым городом, связанным с Европой. Здесь есть крепкая прослойка буржуазии, в которой немало евреев, и базируется большой военный гарнизон. В августе того же года в Салониках возникает «Османский комитет освобождения». В него входят штатские и военные, преданные родине и полные решимости спасти империю; среди них много масонов, которых объединяют — при всех расхождениях в мировоззрении — либеральные взгляды и ненависть к тирании.

Движение набирало силу, ширилось, а Турция между тем была охвачена беспорядками, которые коренятся в экономических трудностях. Зима 1906–1907 годов выдалась холодной, вследствие чего возникли перебои с поставками продуктов, выросли цены, и это усугубило экономический кризис. Однако по-настоящему тревожным знаком для режима стало недовольство армии текущей политикой. Военным платили мало и нерегулярно, из-за чего те нередко устраивали бунты. С каждым днем султан терял поддержку общества, которая поначалу служила надежным основанием его власти.

В июле 1908 года Абдул-Хамид посылает отряд в Македонию для подавления вспыхнувшего там восстания. Но вместо того, чтобы задушить мятеж, солдаты султана присоединяются к восставшим и требуют восстановления Конституции 1876 года. Султан пытается настоять на своем, следуют стычки и перестрелки, и в конце концов мятежники добиваются возвращения отмененной конституции и, более того, дополнения ее новыми статьями в европейском духе: провозглашается тайна переписки, отмена особых трибуналов и, главное, свобода печатного слова. Утверждаются политические выборы для созыва парламента, который не собирался уже тридцать лет.

Историки долго обсуждали политическую природу этих общественных волнений: была ли то революция в полном смысле слова? Или прогрессивная реставрация? А может, внезапно нанесенный смелый удар по полномочиям султана? Неоспоримо одно: империя рушилась. Болгария объявляет себя независимым государством, Австро-Венгрия аннексирует Боснию и Герцеговину, Крит намеревается присоединиться к Греции.

В результате выборов, которые последовали за восстанием 1908 года, в парламенте большинство составили депутаты, поддерживавшие партию «Единение и прогресс»; впрочем, это было большинство с нетвердыми политическими взглядами, и оно стало сдавать позиции, как только парламент и правительство столкнулись с серьезными финансовыми и территориальными проблемами. Младотурок, которые в своей пропаганде обещали стране либерализм, способный держать в узде амбиции европейских держав, обвинили в том, что меньше чем за год они потеряли больше территорий, чем сумел присоединить султан за все время своего правления. В апреле 1909 года Абдул-Хамид II поддерживает контрреволюционное движение некоторых воинских подразделений, объединившее религиозно настроенных выпускников коранических школ. Восставшим, как казалось, сперва сопутствовала удача, но это была лишь иллюзия. Из Македонии армия надвигается на Стамбул, 24 апреля объявляется военное положение. Спустя несколько дней собирается парламент и 27 апреля 1909 года на пленарном заседании принимает решение отстранить султана от власти. Абдул-Хамида отправляют в ссылку в Салоники, на престол восходит его брат Мехмед V, которому на тот момент было шестьдесят пять лет, причем последние тридцать он провел в заточении в гареме Топкапы, и девять из них — в полном одиночестве.

Падение Константинополя, которое произошло за пять веков до этих событий, было трагическим событием, оно привело современников в отчаяние, героизм защитников города стал легендой. Константинополь, которым завладели войска Мехмеда II, учинив жестокое кровопролитие, теперь был подобен скорлупе выеденного яйца, и еще теплившаяся в нем интеллектуальная жизнь — плоды которой нельзя не признать значительными — не могла спасти его от упадка.

На страницах этой книги мы неоднократно проводили параллель между Константинополем и Римом, и вот напоследок представился случай еще раз указать на близость этих двух городов: десять веков назад, в 410 году, после восьми столетий беспрерывного господства над значительной частью мира — в известных для того времени географических пределах, — Рим был захвачен и разорен вестготами под предводительством короля Алариха I. Традиционно историки признают 476 год датой падения Западной Римской империи. Однако можно сказать, что Рим пал именно в 410 году, когда развеялся миф о непобедимости города. Святой Августин усмотрел в этом событии знак надвигавшейся скорой кончины мира и исполнение Божьего промысла наказать столицу язычества. Говоря проще, захват Рима Аларихом стал доказательством того, что ресурсы Вечного города — политические, экономические, военные — были истощены. И никогда не восстановятся, можем добавить мы, зная дальнейший ход истории.

Второе падение Константинополя тоже было событием печальным до пронзительности, даже хуже того — сопряженным с отчаянием. Османская империя, выступившая в Первой мировой войне 1914–1918 годов на стороне Германии, не просто оказалась в стане проигравших, но, по большому счету, перестала существовать как независимое, суверенное государство. Переговоры с целью разоружения состоялись на борту английского броненосца «Сьюперб», пришвартованного возле города Мудрое (на острове Лемнос). В реальности речь шла не о разоружении, но о подписании документа о безоговорочной капитуляции — такими жесткими были условия, выдвинутые победителями. Они требовали немедленного вывода войск и всех военных кораблей, свободы передвижения судов стран-победительниц по водам Дарданелл, бесплатного снабжения продовольствием и топливом всех гарнизонов союзных с ними держав, базировавшихся в регионах военных действий, и так далее.

8 февраля 1919 года французский генерал Франше д’Эспере триумфально въехал в Стамбул под шумные рукоплескания христианской части населения города. Подобно Мехмеду II пятью веками ранее, он ехал, горделиво приосанившись, на белом коне во главе своих войск и ничуть не скрывал, что чувствует себя завоевателем под стать этому великому султану.

_{Мустафа Кемаль с представителями СССР. 1922}

_{В 1921 году новое турецкое правительство было признано Советским Союзом.}

Греция, которая совсем недавно и с немалым трудом завоевала независимость, предъявила права на территории восточной Фракии и Анатолии. В мае 1919 года верховный совет Антанты (Ллойд Джордж, Клемансо, американский президент Уилсон) дает грекам разрешение высадиться в Смирне и занять город с его окрестностями.

Для Османской империи это было горькое оскорбление, и вдобавок его нанесли греки, которые всегда считались соперниками турок в этом регионе, причем греки даже гордились этим. Турецкая общественность проявляет возмущение, появляются движения за отвоевание земель.

Историческая судьба османского государства вписывается в устойчивый канон развития, который характерен для всякой страны в состоянии полного упадка. Во второй раз, спустя пять веков после завоевания Мехмедом II, Константинополь познал горечь и унижение, сопутствовавшие его падению. Страна, которую в Европе долгое время называли не иначе как «больным человеком», в конце концов развалилась, как все и предполагали.

Однако на этом историческом витке случилось неожиданное. Молодой генерал Мустафа Кемаль — впоследствии он получил почетное имя Ататюрк, что означает «отец турок», — поднимает движение сопротивления и заручается поддержкой Национальной ассамблеи в Анкаре. Он вынашивает проект государства, которому суждено стать президентской республикой. Как раз здесь, в Анкаре, новой столице, 29 октября 1923 года провозглашается республика и Кемаль вступает в президентские полномочия. Султана отстранили от власти годом раньше, 1 ноября 1922-го; последовали колоссальные изменения: правительство Ататюрка упразднило халифат и объявило государство светским, лишив веса все религиозные сообщества. Кроме того, вводилось равенство полов и всеобщее избирательное право; воскресенье стало выходным днем; были приняты латинский алфавит, григорианский календарь и десятичная метрическая система. Женщинам отныне запрещалось носить паранджу в общественных местах, а мужчинам — феску, эти детали одежды считались пережитками прошлого, о котором следовало забыть. Единственной уступкой верующим было сохранение до 1924 года ислама в качестве государственной религии.

Последним султаном империи и сотым исламским халифом был Мехмед Вахидеддин, взошедший на престол под именем Мехмеда VI (1861–1926). Его правление оказалось коротким, беспокойным и лишенным важных событий. Он занял трон 4 июля 1918 года, когда Первая мировая война уже подходила к концу, а новая Турция готовилась родиться из пепла старой империи. 19 ноября 1922 года последний султан покидает Стамбул на борту английского военного судна. Свои последние дни он проводит в Сан-Ремо на вилле Магнолия в окружении скромной стайки жен (Мехмед VI заключил пять браков), а также евнухов, соглядатаев и ушлых людей, которые неизменно пристраиваются к богачам, скучающим от безделья. В мае 1926 года султан издает манифест, в котором требует восстановления своего халифата: «Я обладаю всеми достоинствами, какие надлежит иметь халифу». Общество почти никак не отреагировало на этот жест. Часть своего состояния Мехмед VI оставил в казино, как и следовало ожидать. Его смерть, наступившая внезапно после того, как султан отведал фруктового компота, стала предметом негромких пересудов. Прежде чем похоронить его в Сан-Ремо, провели вскрытие — впрочем, с большой неохотой. Позднее останки были перевезены в Дамаск.

Еще примерно до первой трети XX столетия эта игра отражений и взаимопроникновение разных миров — выдумки, сказки и множество реальностей — словно были воздухом, которым дышали тогда люди, и составляли неотъемлемую часть их существования, являлись неизменным спутником укорененных за века традиций, языков, прошедших долгий путь развития, религий, обычаев. Приведу лишь один пример. Долгое время в Турции было проблемой установить единое государственное время, и наконец 1 января 1926 года начался отсчет не только нового календарного года, но и новой эры, потому что все население страны стало жить согласно единой временной шкале. В период поздней империи была введена европейская разбивка года на месяцы — с 1 января по 31 декабря, — это сделали прежде всего для удобства заключения сделок и разного рода соглашений, а также для единообразия расписаний поездов; но вместе с тем счет времени производился согласно множеству самых разных систем. Православные греки жили по юлианскому календарю (в России, например, по нему живут до сих пор), который на тринадцать дней отстает от григорианского, принятого на Западе; евреи оставались верны библейской оси времени; правоверные мусульмане вели счет часам, ориентируясь на часы молитвы, восход и закат солнца. Вот еще одно проявление «противоречивости и хаоса», о которых пишет Орхан Памук, и оно объясняется положением города на стыке разных миров. Единая шкала времени в Турции была одним из нововведений XX века, которое совершил Мустафа Кемаль на территории отжившей империи. Причем эта перемена воспринималась людьми как радикальная мера, и даже сегодня, спустя столетие, протестующие против политики Эрдогана на площади Таксим выкрикивают имя Кемаля и осуждают его фундаментальные реформы.

Если сойти с проторенных туристических маршрутов в историческом центре города, оставить в стороне квартал Пера и прочие исхоженные тропы, то Стамбул предстанет скорее в своем суетном современном облике, чем в слегка старомодном образе с открытки, напоенном ароматами востока. Воды Золотого Рога загрязнены, старые деревянные дома, украшавшие некогда берега Босфора, с их изысканными эркерными окнами, посеревшие от соленого ветра, почти все сгорели при пожарах, а новые кварталы часто напоминают не слишком удачную копию европейской периферии, нищета и убожество нередко марают то, что осталось от великой истории.

Однако таков лик Стамбула, и нам ничего не остается, как принять и полюбить его: впрочем, это несложно, ведь чудо — по крайней мере, с точки зрения «иностранца», — состоит в том, что все эти разнородные черты в своем неповторимом сочетании дарят гармоничный образ, противоречивые детали составляют единую картину, смысловым центром которой неизменно остается величественный, легендарный абрис города, словно вырезанный на фоне неба, и именно он остается в памяти каждого путешественника.

Как мне теперь попрощаться с читателем, которому я так долго рассказывал о самых разных людях, местах, событиях, поворотах судьбы? Какие слова подыскать? Пожалуй, для прощания лучше всего подойдут строки, написанные французским писателем Пьером Лоти — чью песнь Стамбулу я поместил в качестве эпиграфа, — когда он в последний раз покидал город накануне Первой мировой войны, которая уничтожила Стамбул и дала ему третье рождение.

О, с какой грустью, воистину безбрежной, смотрел я на очертания города, удаляясь по Мраморному морю белесым мартовским вечером, — Стамбул становился все меньше и растворялся… А потом затерялся на горизонте, почти исчез, лишь тяжелые купола и минареты по-прежнему колыхались над холодной морской дымкой; несравненный, завораживающий абрис Стамбула был отчеканен вдали.

Ауджиас признается, какие чувства у него вызывает Стамбул, одна из бывших столиц мира:

В своих книгах о Париже, Риме и других городах я рассказывал о местах, хорошо мне знакомых и родных, с которыми в силу разных обстоятельств я был связан. В Стамбул я ездил много раз, и этот город поражал меня, открывая все новые и новые свои облики, — меня манили уцелевшие там живописные уголки, загадочный нрав его жителей, я чувствовал притягательность этого города, которая объясняется не только богатым наследием прошлого, но и современным хаосом, грязными улицами, выхлопными газами и сигаретным дымом, беспорядком, мусором, полуразрушенными зданиями, постоянным балансированием между двумя мирами и попытками сделать выбор (который так и не делается) в пользу одного из них — неслучайно Стамбул в поисках самоопределения на века застрял в цивилизационной ловушке.