Между сестрами случаются ссоры.

И неважно, выросли ли они вместе или породнились, превратившись в золовку и невестку. Причиной ссоры может стать спор о том, у кого сари красивее, кто себе что купил, кого больше любят родители. Такие размолвки, неизменно заканчивающиеся примирением, столь же естественны, сколь и тягостный летний зной, который рано или поздно смывают муссоны.

Ошади отвлекала себя мыслями о погоде. Даже в тихом Гхаткопаре, в пятнадцати километрах к северу от Бомбея, в воздухе висела удушающая сырость. До дождей осталось всего несколько недель – как обидно, что они не подождали с этим своим торжественным чаепитием до первых дней муссона, когда капли так весело пляшут в воздухе. Перемена погоды наверняка восстановила бы хоть какую-то гармонию в отношениях Умы и Мангалы Бхатия.

Ошади медленно шагала в сторону Бхатия-Хауса; погрозила палкой бездомным псам, сбившимся в стаю на пустыре по другую сторону улицы: они дожидались корма, который им каждый день выносило состоятельное семейство джайнов[1]. Ошади бы никогда не позволила собакам бродить поблизости от Бхатия-Хауса: она проработала там дольше всех остальных и прекрасно знала значение слова «охранять».

Когда десять лет тому назад скончалась жена сэра Дварканатха, его старшая невестка Ума повысила Ошади до должности домоправительницы, начальницы над шестью служанками, работавшими в Бхатия-Хаусе. Ошади была ей за это благодарна, вот только теперь Ума-бхабху[2] давала ей множество поручений, не имевших никакого отношения к ее основным обязанностям. Сегодня Ошади отправили по магазинам – докупить свеч для многочисленных фонариков, расставленных во дворе. Прежде чем нашлось нужное, Ошади пришлось заглянуть в три лавки.

Ошади брела, прихрамывая, по посыпанной гравием подъездной дорожке, и тут тощая бурая сука с отвисшими сосками, поскуливая, подошла ближе. Ошади в очередной раз взмахнула палкой, собака отскочила, вернулась к остальным.

Ошади знала, что дурван[3], охраняющий Бхатия-Хаус, боится собак: он никак не реагировал, даже когда они проникали на территорию. А нынче вечером он еще и был занят – драил свою будку и украшал ее цветами гибискуса из сада. Все ради приема, который затеяла Ума: гости уже заезжали в парк в наемных экипажах, кто-то и на личных автомобилях. Ошади слышала, как женщины восхищенно ахали при виде просторного охристого бунгало из известняка, обнесенного двухуровневыми верандами. Благодаря изразцам на фронтонах и высоким окнам со ставнями дом казался еще более впечатляющим.

Некоторые из тех, что прибыли пораньше, – дамы-гуджарати из числа соседок – шли за Ошади следом, переговариваясь.

– Мой муж если и жертвует, то только в храм, – негромко поведала одна из дам своей спутнице. – Так я решила отдать свой набор золотых браслетов.

– Великолепное пожертвование, – заметила ее приятельница. – А я привезла десять рупий.

– Тебе муж позволил столько пожертвовать? – Голос первой понизился до шепота.

– Куда там! Я у матери попросила!

Дамам, видимо, надоела медлительность Ошади, они протолкнулись мимо и, хихикая, устремились во двор, шурша плотным шелком своих сари.

На веранде первого этажа стояли сэр Дварканатх Бхатия и его старший сын Парвеш; они наблюдали за приездом гостей.

Ошади остановилась у входа для прислуги, чтобы расслышать хоть обрывок их разговора. Уме-бхабху полезно будет знать, в каком настроении ее свекор.

– А чего это вы понаставили во дворе? Столько подушек – можно подумать, гости сюда спать приехали! – возмущался сэр Дварканатх.

– Мы ждем более пятидесяти дам. Им должно быть удобно. – Судя по голосу, Парвеш волновался.

– Хочешь сказать, дамам нужно умягчение под их тощие куллы? – Сэр Дварканатх использовал вульгарное обозначение седалища.

Парвеш нервно хихикнул.

– Бапуджи[4], не забывай, многие дамы совсем рядом. И могут тебя услышать.

– Вся эта тамаша[5] – только бабам потешиться, – проворчал сэр Дварканатх. – Я с этим вожусь только в память о твоей матери.

– Да. Ума занимается больницей по той же причине. – Парвеш подыгрывал отцу – как и все остальные.

Ошади поспешила в дом, ей хотелось хоть немного передохнуть в помещении для слуг, расположенном рядом с кухней. В семье было четверо поваров, все из браминов. Ошади принадлежала к более низкой касте, поэтому ей нельзя было заходить на кухню, но она негромко окликнула Аакера, одного из младших поваров, и он тут же подошел к ней.

– Вот свечки для торта. Остальные Пратип пусть вставит в фонари и зажжет в сумерках, – распорядилась она, повторяя инструкции Умы.

Аакер поморщился:

– Мангала-бхабхи[6] велела их зажечь прямо сейчас. В сумерках очень много будет народу, зажигать трудно.

Ошади не понравилась мысль зажигать свечи заранее. Лишний жар, а еще чем дольше они будут гореть, тем выше риск возникновения пожара.

– Ума-бхабху согласилась?

– Этого я не знаю.

Ничего, Ошади скоро все выяснит. Она попросила Аакера принести ей стакан воды. Опустившись на табуретку, которой, как знали все в доме, дозволялось пользоваться лишь ей одной, она утолила жажду. Освежившись, поставила стакан у дверей в кухню и снова вышла во двор.

Гостей уже прибыло много – выйти прямиком во двор Ошади не удалось, пришлось стоять в очереди вместе с остальными. Прямо перед нею оказалась занятная дама: в воздушном сари из бледно-желтого шифона, с массивным коричневым портфелем, больше подобающим мужчинам.

– Добрый день. Вы госпожа Бхатия? – спросила незнакомка у Мангалы-бхабхи, которая сидела за небольшим столиком у входа во двор.

– Да. Если вы принесли пожертвование наличными, пожалуйста, пересчитайте деньги в моем присутствии. – Голос Мангалы-бхабхи звучал сурово, как будто она говорила с кем-то из детей родни.

Посетительница подняла клапан своего портфеля – действительно мужского, с изумлением отметила Ошади. Вытащила конверт, положила его перед Мангалой-бхабхи. Зашуршала купюрами.

– Пятьдесят одна рупия. Это от Гюльназ. Она желает вам всяческих благ и благодарит за недавнее посещение в больнице…

– Я к ней не ходила. Вы, видимо, имеете в виду мою невестку Уму. – Судя по недовольству на угрюмом лице Мангалы, ее эта путаница рассердила. – Пожалуйста, проходите во двор.

– Прошу меня простить за ошибку. Могу я узнать ваше имя? Меня зовут Первин. Первин Мистри.

– Я Мангала Бхатия. Казначей больничного комитета.

– Вы не будете так любезны указать мне на Уму? – не сдавалась гостья. – Не хочется еще раз выставить себя на посмешище! Если, конечно, вас это не затруднит.

Мангала качнула головой:

– Я занята, принимаю пожертвования. Заходите, и как увидите даму в розовом сари – это Ума.

Первин Мистри прошла дальше, а Мангала хмуро глянула на Ошади:

– А ты что делаешь среди почтенной публики? Пытаешься завести друзей – или вытащить деньги из чужого кошелька?

– Я нужна Уме-бхабху. – Ошади говорила безыскусно, зная, что Мангалу не задобришь никакой лестью и подобострастием. Обвинение в воровстве сильно ее задело – Мангала знала не хуже других, что Ошади, прослужив в доме сорок лет, не присвоила даже спички.

– Хорошо. Когда бхабху что-то нужно, уж она это получит.

«Не всегда», – подумала Ошади.

От первой встречи с Мангалой Бхатия у Первин осталось ощущение, будто ее прогнали сквозь строй. Та с раздражением реагировала на каждое слово. Тем не менее Первин смогла прорваться в красивый, выстланный камнем двор, наполовину заполненный дамами в летних сари пастельных цветов. Оттенков розового тут было множество – да, очень мило, но это затрудняло поиски Умы Бхатия.

А совсем скоро разыскивать хозяйку будет уже поздно – все сядут слушать речь. На земле разложили тонкие матрасики, чтобы на них сидеть, перед ними стояли деревянные подносы на ножках. На каждом красовались подставка из банановых листьев, медный кувшин для воды и неожиданно простая глиняная чашка. В бомбейском обществе в большом ходу были европейский фарфор, серебро и мебель, и Первин это отклонение от моды показалось своеобразным и в своем роде очаровательным.

Первин обвела двор взглядом. Она ни разу еще не бывала в Гхаткопаре и сообразила, что среди гостей преобладают местные жители. Больницу, строительство которой собиралась профинансировать Ума Бхатия, решено было построить в Бомбее, поэтому Первин рассчитывала увидеть здесь и знакомые лица. Однако из всех присутствовавших дам узнала только одну, леди Гвендолен Хобсон-Джонс, заносчивую мать своей лучшей подруги Элис.

Леди Хобсон-Джонс повернулась от одной приятельницы к другой, взгляд ее льдисто-голубых глаз скользнул по собравшимся. Первин улыбнулась и шагнула было в ту сторону, однако леди Хобсон-Джонс не ответила на ее приветствие. Вместо этого высокопоставленная англичанка взяла под руку стоявшую с ней рядом полногрудую брюнетку и взмахом руки предложила третьей даме – стройной блондинке лет тридцати – подойти ближе. Теперь все три дамы оказались к Первин спиной.

Первин застыла на месте, пытаясь понять, было ли это намеренным оскорблением. Это то, что у британцев называется «не замечать в упор»?

Первин, если честно, сильно недолюбливала маму Элис, однако при встречах они всегда улыбались друг другу и непринужденно беседовали. Чувствуя закипающую досаду, Первин зашагала в противоположном направлении, решив во что бы то ни стало отыскать Уму Бхатия.

Рассмотрев множество дам в розовом, от совсем бледного оттенка до яркой фуксии, Первин наконец вычислила ту, которая всем своим видом походила на председательницу женского больничного комитета. Лет двадцати пяти, в дорогом на вид розовом шелковом сари с цветочным узором. Шею ее обвивало обручальное ожерелье из черных и золотых бусинок, к нему крепилась подвеска в форме цветка из мелких бриллиантов.

Пытаясь не проявлять навязчивости, Первин приблизилась к этой даме и ее спутницам – все они стояли вокруг рослой дамы в сине-белом шелковом сари, расшитом цветами. У нее было приметное волевое лицо, волосы собраны в тугой узел. Вместо ридикюля из ткани дама пристроила под мышку левой руки большой кожаный саквояж.

– Нужно сделать так, чтобы больница ни у кого не вызывала опасений. – Рослая дама бегло говорила на маратхи – языке, которым пользовались почти все уроженцы Бомбея и прилегающей местности. – Даже в охрану можно набрать женщин. Разумеется, у нас будут женщины-медсестры, но, кроме этого, нам понадобится много женщин-врачей. Я постараюсь их найти, но при этом надеюсь, что вы будете убеждать своих дочерей получать медицинское образование.

Дама в розовом взглянула на остальных, потом заговорила почтительным тоном:

– Доктор Пенкар, мы восхищаемся тем, что вы получили столь обширное и полезное образование. Но для большинства из нас медицинский колледж – это слишком дорого.

Услышав фамилию незнакомки, Первин поняла, что перед ней доктор Мириам Пенкар, единственная в городе женщина – акушер-гинеколог. То, что ее смогли привлечь к работе в едва замысленной больнице, выглядело настоящим подвигом.

– Девушки могут учиться и в Индии! – Доктор широко улыбнулась своей собеседнице. – На наше счастье, в Дели открылся Медицинский колледж леди Хардиндж. Одна из членов нашего комитета, миссис Серена Прескотт, даже участвовала в сборе средств на него. Она может помочь вашим дочерям.

Несколько женщин скептически переглянулись – они явно не верили в то, что англичанка согласится им помогать, как и в то, что решатся отправить своих дочерей в такую даль, в Дели.

– Это прекрасная мысль. Но давайте для начала построим больницу. Может, когда ее подведут под крышу, женщины-врачи не будут такой уж редкостью. – Ума говорила любезно, а потом, отвернувшись от остальных, заметила Первин. Перешла на английский: – Добрый день! Вы наша новая сторонница? – Она смерила Первин взглядом, явно оценила ее деловой портфель – родственника медицинского саквояжа доктора Пенкар.

Первин обрадовалась приглашению в разговор. Любезно улыбнулась и ответила:

– Моя невестка Гюльназ Мистри просила передать вам ее наилучшие пожелания. Меня зовут Первин Мистри.

– Та самая юристка? – выпалила доктор Пенкар. – Я про вас много слышала!

Первин польстило, что ее узнали.

– Правда? Насколько я понимаю, мы обе учились в Оксфорде – к сожалению, не одновременно.

– Мне пришлось сдавать экзамены в Мадрасе, потому что в Оксфорде мне отказались присваивать звание врача. – Доктор Пенкар выразительно подняла брови. – Так что я время от времени задаюсь вопросом: а стоило ли вообще получать образование за границей? Вам, насколько мне известно, обучение в Оксфорде пошло на пользу: Гюльназ постоянно хвастается вашим умом и достижениями. Вы обязательно должны войти в состав комитета и заниматься нашими юридическими документами.

– Благодарю вас, но я не уверена, что сейчас смогу это сделать, – поспешила отговориться Первин. – На самом деле я просто привезла пожертвование Гюльназ.

– Мы, разумеется, понимаем, что вы очень заняты в профессиональном плане, – вмешалась Ума. – Тем не менее хорошо бы вы побеседовали за чаем с доктором Пенкар.

Первин поняла, что таким образом ее пытаются переубедить. В обычном случае она уклонилась бы от подобного давления. Однако Мириам Пенкар ее заинтриговала, хотелось познакомиться с ней поближе.

Неподалеку появилась высокая худощавая служанка – она стояла, слегка сгорбившись. Ума вышла из кружка, подставила служанке ухо – та что-то забормотала, торопливо и чуть слышно, на гуджарати.

– Да, конечно, – успокоила ее Ума, а потом повернулась к дамам: – Ошади напоминает, что пора рассаживаться по местам. Пожалуйста, дайте об этом знать другим гостьям. Я позову пандита[7], чтобы он прочитал перед началом благословение.

Женщины двинулись к подушкам, разложенным в два ряда напротив украшенной платформы в центре двора. Трем британкам в платьях до колен оказалось весьма непросто усесться так, чтобы слишком сильно не оголять ноги.

– Похоже, не очень они довольны, что здесь нет стульев, – тихим голосом обратилась Мириам к Первин.

– Они важные члены комитета? – уточнила Первин. К ним как раз подошел официант с серебряным подносом, на котором грудкой лежали квадратики дхоклы, посыпанные кокосовой стружкой, кориандром и поджаренными горчичными семечками. Первин очень любила это приготовленное на пару лакомство из ферментированного горохового теста, поэтому попросила сразу два квадратика.

– Лично я знакома только с Сереной Прескотт, с высокой блондинкой, – поведала Мириам. – Сегодняшний прием затеяли, чтобы привлечь новых жертвователей. Мы рассчитывали, что соберется около восьмидесяти женщин, но их тут явно меньше. Бхатия поставили условие: на чаепитие допускаются только те, кто пожертвовал не меньше десяти рупий или сделал ценный вклад.

Первин подумала, что десять рупий – это очень много, а пожертвовать столько совсем непросто, потому что по большей части женщинам выдают деньги только на закупку продуктов. Мохандас Ганди, юрист и борец за свободу, без обиняков предлагал женщинам жертвовать личные украшения на нужды освободительного движения. Здесь использовалась та же схема.

– Отличная дхокла, – заметила доктор Пенкар. – А вон официанты несут подносы с алу-тикки и гулаб-джамуном[8]. Но где же чай?

Первин не успела ответить, потому что раздались пронзительные крики. Во двор выскочила компания хорошо одетых, но явно расшалившихся детишек, за которыми бежали три айи[9] – они пытались согнать их в стадо, точно козлят. Мальчик лет четырех вильнул в сторону – видимо, хотел подбежать к Уме, которая зажигала на платформе благовония. Он потянул ее за сари, она его шлепнула. Мальчик что-то выкрикнул, явно неподобающее, потому что Ума подняла руку, и мальчишка удрал к остальным детям.

Почти тут же на платформу поднялась Мангала, в руках у нее был поднос с фруктами и цветами. Сразу за ней стояла Ошади – она украшала свечками изумительный многослойный торт.

Неужели эти вроде как набожные индуисты едят яйца?

– Вы знакомы с сэром Дварканатхом и с Парвешем Бхатия? – Мириам прервала размышления Первин, указав на двоих мужчин в парадной индуистской одежде, которые только что вышли во двор. У обоих были волевые подбородки и глубоко посаженные глаза. При этом старший постоянно недовольно щурился, тогда как взгляд молодого человека был открытым и дружелюбным.

– Похоже, сэр Дварканатх ошеломлен таким женским обществом, а вот сын его скорее взволнован. Видимо, он любит празднества, – заметила Первин.

Вглядевшись в мужчин, Мириам ответила:

– Мне кажется, Парвеш испытывает гордость за жену. Он полностью поддерживает ее начинание.

Первин гадала, что Мириам думает про сэра Дварканатха, гуджаратского бизнесмена, любимца всего города. Он посмотрел на того маленького озорника – и взгляд его смягчился. Мальчик носился среди других детей, дергая всех за одежду.

– Какой подвижный малыш. Кто это?

– Ишан, единственный сын Умы и Парвеша, – ответила Мириам, подзывая официанта, который нес чайник. – Парвеш – старший сын сэра Дварканатха, соответственно, Ишан унаследует Бхатия-Хаус и весь их бизнес по добыче и обработке камня.

– Так он кронпринц? – Первин гадала, понимают ли уже это другие дети, его родичи.

– Да. У Умы и Парвеша две дочери старше Ишана и еще малышка, ей около полугода.

– Сложно, как по мне, всем этим управлять: такое большое хозяйство, да еще и благотворительность!

– Четверо отпрысков старшего сына для сэра Дварканатха невеликая обуза, – произнесла, скривившись, Мириам. – У Мангалы шестеро детей, из них трое сыновей, о чем она очень любит напоминать всем членам комитета.

– Похоже, соперничает с сестрой. – Первин и Гюльназ дружили еще с начальной школы. А когда породнились – Гюльназ вышла за ее брата, – их отношения стали более серьезными, но и менее доверительными, потому что главным человеком в жизни Гюльназ теперь был Растом Мистри. – А как по-вашему, сколько детей должно быть в семье в идеале?

Мириам отпила чаю, прежде чем ответить:

– Идеала не существует. Меня беспокоит другое: если девочка вынашивает ребенка еще в период пубертата, это наносит необратимый вред ее организму. Госпожа Бхатия – покойная свекровь Умы – по ходу своих многочисленных беременностей страдала от болей и инфекций и в результате погибла от внутренних травм. Кроме того, слишком уж в этом городе велика детская смертность – более половины младенцев не доживают до года. Это нерадостная статистика.

– А что становится причинами их гибели?

– Туберкулез, дизентерия, холера, недоедание. Кроме того, в мир они приходят физически слабыми, поскольку формируются в утробах у малолетних матерей.

– А детоубийства? Как по-вашему, они тоже влияют на статистику детской смертности? – спросила Первин, вспоминая некоторые случаи, которые рассматривались в полицейском суде.

– Еще бы. Родилась девочка – родственница или повитуха уносят ее прочь. Через несколько часов матери сообщают, что ребенок не выжил. На самом деле он просто не по средствам семье.

От слов Мириам Первин захлестнул стыд: ведь она была из куда более состоятельной семьи, чем большинство жителей Бомбея. Однако она тут же напомнила себе, что в больнице, которую скоро построят, будут спасать женщин от смерти.

– Полагаю, вы сообщаете своим пациенткам, что ранняя беременность – большой риск?

– Сообщаю? – с горечью повторила за Первин доктор Пенкар. – Да, я могу разъяснить им, как наступает беременность, однако мой авторитет врача гораздо ниже авторитета мужа. Кроме того, счастливые жены, которым нравится общаться с мужьями, и сами не хотят ничего менять.

Первин резко втянула воздух. Доктор Пенкар говорила так, как будто у женщин есть право решать, хотят ли они к кому-то прикасаться или чтобы прикасались к ним.

– Госпожа Мистри? Надеюсь, я вас не шокировала, – окликнула ее Мириам.

– Нет! – выпалила Первин. – Но вы меня удивили. Пожалуйста, расскажите подробнее.

– В Женской клинике Кальбадеви будут осуществлять дородовое и послеродовое наблюдение, а также проводить родоразрешение современными безопасными методами, – ответила Мириам Пенкар – Первин пришлось смириться с тем, что новых провокативных высказываний она не услышит. – Это снизит риски как для матери, так и для ребенка. Насколько я знаю, у вас, парсов[10], есть родильная клиника такого типа. Ведь там же сейчас лежит ваша невестка?

– Да. Гюльназ рожала в Женской лечебнице доктора Темулджи. Она проведет там сорок дней. Это обязательно – таковы наши религиозные традиции.

– На самом деле именно столько времени и требуется, чтобы обеспечить сохранность матки… – Мириам сделала паузу. – Простите, я не спросила, знакомо ли вам слово «матка».

– Орган, в котором растет ребенок?

– Совершенно верно. – Тон Мириам напоминал тон учительницы, довольной ответом ученика. – После травматического события – родов – матку и влагалище некоторое время нужно предохранять. В родильных клиниках женщинам обеспечивают должный уход в этот важнейший период.

– А матери из индуистских и мусульманских семей после родов обычно живут со своими родителями? – спросила Первин. – Я имею в виду – с той же целью.

– Если в родительском доме есть место и если там достаточно чисто. У нас, евреев, существует такая же традиция.

– Так вы еврейка! – воскликнула Первин. Она уже некоторое время гадала, каково происхождение этой удивительной женщины.

Мириам улыбнулась:

– Вы удивлены? На Сэссунов я не похожа.

Первин поняла: Мириам хочет сказать, что евреи из общины Бней-Исраэль больше похожи на обычных индусов, чем багдадские евреи, эмигрировавшие в Индию позднее: именно к ним и принадлежало упомянутое чрезвычайно высокопоставленное семейство. Первин собиралась что-то ответить вполголоса, но их разговор прервала Мангала Бхатия:

– Ш-ш-ш! Сейчас будут говорить речи! – Мангала устроилась поближе к Первин, будто вознамерившись следить за ее поведением.

На платформу поднялась Ума. Сложила ладони в изысканном намасте, склонила голову. Звенящим голосом произнесла на гуджарати:

– Добро пожаловать. Прежде чем начать церемонию, получим благословление от Панджитжи.

Помахивая курильницей, над которой вился благовонный дым, пандит начал речитатив на санскрите[11]. Потом он протянул серебряный поднос с цветами и фруктами Уме и еще трем женщинам. Мангала запоздало поднялась со своего места рядом с Первин и спешно запетляла между подушками, чтобы перехватить святые дары.

Первин обрадовалась уходу Мангалы – той, похоже, важно было оставаться в центре внимания. Шепнула Мириам:

– А почему вы туда не идете?

– Это религиозная церемония, – ответила Мириам. – В ней могут участвовать только индуисты. Англичанок из комитета тоже не пригласили.

Пандит спустился на землю, Ума же уселась в кресло рядом со столиком, на котором стояла медная шкатулка с пожертвованиями. Мангала остановилась рядом. Она будто бы сторожит деньги, с иронией подумала Первин.

– Собравшиеся сделали очень щедрые пожертвования. Попечительский комитет выражает свою признательность каждой из вас. – Ума уверенно произнесла это на гуджарати, потом перешла на довольно вымученный английский: – Шестьдесят рупий от леди Гвендолен Хобсон-Джонс. Попрошу вас встать, леди Хобсон-Джонс. – Прошелестели вежливые аплодисменты. – Мы признательны миссис Серене Прескотт, не так давно прибывшей в Бомбей, за пятнадцать рупий. Рядом с ней сидит миссис Мадлен Стоув, которая пожертвовала сто рупий от имени «Литейной компании Стоува».

Первин увидела, как спутницы Гвендолен Хобсон-Джонс одновременно встали, держась за руки и одинаково улыбаясь.

– Кроме того, мы получили изумительный дар из княжеской сокровищницы: ожерелье из жемчуга и бриллиантов, дар бегум[12] Варанпура[13]. Признательны вам от души, бегум Кора. Хочу также отметить, что торт «Черный лес» на сегодняшнем чаепитии тоже вклад бегум. Это настоящее европейское блюдо.

Первин догадалась: последние слова предназначались к сведению тех, кто не ест яйца. Она обернулась, ожидая увидеть высокородную мусульманку под чадрой, и едва не ахнула: бегум оказалась молодой белой женщиной с пламенно-рыжими волосами, которые она даже не покрыла полой своего голубого сари с серебряным шитьем.

– Всегда рада помочь полезному начинанию! – заявила бегум жизнерадостно на простонародном английском, помавая рукой и улыбаясь улыбкой королевы, взирающей на восхищенных подданных.

Дамы загомонили на гуджарати; Первин пришлось навострить уши, чтобы хоть что-то разобрать. Все, похоже, задавались одним вопросом: она кто? Мусульманка или христианка? Британка? Нет, австралийка!

– Пятьдесят одна рупия от миссис Гюльназ Мистри! – возгласила Ума, и только тут бегум наконец-то села обратно. – Гюльназ-бехен[14] не могла присутствовать, поскольку только что родила. Однако ее пожертвование любезно доставила мисс Первин Мистри! Попрошу вас встать!

Первин удалось подняться только со второй попытки: вдохновившись грациозностью бегум, она твердо решила подняться, не опираясь на руки. Справилась – и тут же поняла, что вокруг уже начались пересуды.

Невестка Гюльназ. Юристка – да, поверенная. Разведенная. Да нет же. Много зарабатывает? Деньги себе берет или отдает отцу?

Ума – видимо, чтобы пресечь этот гвалт, – быстренько перешла к следующей благотворительнице.

– Следующее пожертвование – изысканный набор из шести золотых браслетов от Сримати Радхи Шах! – Короткие аплодисменты, после чего Ума продолжила: – От доктора Мириам Пенкар… – Ума подняла взгляд от конверта, голос ее задрожал: – Дорогая доктор Пенкар, согласившись стать главным врачом нашей клиники, вы и так уже сделали бесценный вклад. А здесь… десять рупий. Прекрасно. Не согласитесь ли вы сказать несколько слов?

– Не ждала, – пробормотала Мириам Пенкар Первин.

– Вы прекрасно справитесь, – заверила ее Первин, погладив по предплечью.

Доктор встала, и, пока она шла к сцене, со своих мест встали еще две женщины: леди Хобсон-Джонс и Серена Прескотт. Первин было подумала, что они тоже хотят подняться на сцену, но вместо этого они, стараясь не привлекать к себе внимания, стремительно двинулись к выходу.

Мириам поднялась на сцену и глянула на собравшихся с лучезарной улыбкой.

– Для меня станет особой честью возглавить работу клиники, которая будет предоставлять услуги всем женщинам, вне зависимости от вероисповедания и дохода. Я благодарна вам всем, потому что каждое пожертвование – это кирпичик в стене нашего здания, еще одна койка в палате. Я знаю, что многие из вас пожертвовали сколько могли – и даже немного больше. Но нам нужны не только деньги. Нам нужны руки.

Доктор, раскрыв ладони, вытянула их вперед – Первин отметила, что она не носит браслетов.

– Сестры, мы с вами говорим на многих языках. Давайте ими пользоваться – просить о содействии соседей, родственников, состоятельных горожан. А когда клиника будет построена, ваш голос пригодится, чтобы привлекать туда пациенток. Пригодятся и ваши руки – сворачивать бинты, заполнять медицинские карты. Может, у вас есть мебель, которой вы больше не пользуетесь, – особенно нам нужны кровати, столы, стулья. Все это будет как нельзя кстати. Вот и все, что я хотела вам сказать.

– Я кратко повторю на гуджарати, – начала было Ума, но перевела только до середины; потом запнулась, скосив взгляд на боковую сторону двора.

Лорд Дварканатх смотрел на нее, нахмурившись, а Парвеш размахивал руками.

Ума взяла Мириам под локоть и торопливо проговорила:

– Благодарю вас, доктор Пенкар. Далее мне выпала огромная честь представить вам сэра Дварканатха Бхатия, моего свекра.

– Милые дочери, вы что же, приглашаете меня в мой собственный дом? – пошутил сэр Дварканатх, милостиво позволил Мангале помочь ему подняться на сцену.

Доктор Пенкар прошла через двор и снова села рядом с Первин, а Ума с Мангалой встали за спиной патриарха. Первин посмотрела на Мириам, пытаясь отследить ее реакцию на прерванный перевод, но доктор смотрела перед собой с подчеркнуто безразличным видом.

– Пятьдесят лет тому назад я вместе с отцом приехал в Бомбей. Это было долгое странствие – десять дней пешком из Бхаруча, где находится наша родная деревня. – Сэр Дварканатх обращался к сидящим с возвышения, голос его звучал протяжно, будто голос сказителя. – Отец нашел для меня бесплатную школу и хватался за любую работу – разносил товар, приторговывал, зарабатывая по две пайсы в день. Я помогал ему после уроков, и только благодаря милости Всевышнего мы смогли открыть первый магазин, а потом скопить денег и основать мастерскую по обработке камня. Я очень благодарен за то, что работа наша принесла богатые плоды, в частности мы построили множество прекрасных зданий по поручению властей Бомбея. Многим из вас известно, что моя жена Премлата скончалась десять лет назад. – Патриарх помолчал, глаза слегка потускнели. – Она была женщиной скромной, самоотверженной, всегда пеклась о благе ближних. Она бы наверняка всей душой поддержала это начинание. Не исключено, что врачи и медсестры из хорошей женской клиники смогли бы спасти ей жизнь. Я полагаю…

Тут его слова перекрыл пронзительный детский крик.

Первин резко перевела взгляд туда, где кучкой стояли дети. Две айи уже вскочили, испуганно озираясь. Кто кричал?

И тут Первин все увидела.

На дальнем конце двора подпрыгивал на одном месте Ишан Бхатия. Рукав его курты[15] охватило пламя, а поскольку он отчаянно махал рукой, оно быстро распространялось.

– Хай Рам![16] – взревел сэр Дварканатх, Ума же зажала рот рукой, будто пытаясь подавить рыдание. Женщины верещали, некоторые хватались друг за друга, другие, копошась и спотыкаясь, пытались подняться – как будто, приблизившись к заходящемуся криком ребенку, могли тем самым потушить огонь.

Доктор Пенкар сорвалась с места, забыв второпях свой саквояж. Первин подхватила его и как могла поспешила следом. Приблизившись, увидела, что одна айя упала сверху на охваченного пламенем мальчика. Через секунду подоспел Парвеш и выплеснул на них воду из графина.

– Сунанда, Ишан! – выкрикнула домоправительница Бхатия – она спеша ковыляла к мальчику. У нее в руке тоже был графин с водой, которую она вылила на обоих.

Доктор Пенкар спокойным голосом обратилась к Парвешу и Ошади на маратхи:

– Пламя потушено, но нужно еще воды. Пожалуйста, принесите еще.

– Вот ваши инструменты, – сказала Первин, опуская саквояж на землю.

– Откройте, пожалуйста. Первым делом мне нужны ножницы.

Мириам Пенкар нагнулась, дотронулась Сунанде до плеча – айя застонала от боли.

– Сунанда, огонь потушен. Я сейчас попробую разъединить вас и Ишана, – предупредила доктор Пенкар.

Айя затихла, но, хотя плечами она двигать могла, тело не слушалось.

– Слезь с меня, Сунанда! – захныкал Ишан.

– Что с моим сыном? – встревоженно спросил Парвеш.

– Хорошо, что вы принесли еще воды. Лейте сюда, потихоньку, – сказала доктор Пенкар, указывая на бок айи. Парвеш направил струйку куда она просила, а доктор схватила Сунанду сильными руками и рывком перевернула.

– Мальчик жив? – осведомилась бегум Кора, которая широко раскрытыми глазами смотрела на два тела, распростертые на каменных плитах двора.

– Был бы мертв – не верещал бы, – откликнулась по-английски доктор Пенкар. – Дайте мне, пожалуйста, сделать мою работу. – После этого она мягко заговорила на маратхи, опустив ладонь айе на плечо. – Сунанда, вы совершили очень храбрый поступок.

Под обугленными обрывками белого хлопкового сари Сунанды Первин увидела покрасневшую кожу и кровь на животе. От рукава шелковой курты Ишана остались лишь черные ошметки – страшно было подумать, что находится под ними. Первин не хотела смотреть, но и оторваться не могла.

– Это ты во всем виновата, Сунанда! Почему ты за ним не следила? – Мангала Бхатия, скрестив руки на груди, стояла над айей.

– Всем молчать. Некогда бросаться обвинениями! – отрезала доктор Пенкар, потратив секунду на короткий взгляд в разъяренное лицо Мангалы, а потом вновь сосредоточившись на Сунанде и Ишане. Она взяла у Первин ножницы, срезала ткань с руки Ишана. – Нужно ткань, смоченную в холодной воде, побольше.

Сунанда всхлипнула, доктор Пенкар достала из саквояжа стетоскоп, прижала к груди айи.

– Почему ты не села за стол вместе с детьми? – продолжала бранить Сунанду Мангала. – Нельзя было его никуда отпускать!

Первин почувствовала, как в груди закипает ярость. Айя проявила настоящий героизм и сильно пострадала.

– Мангала-бехен, – произнесла Первин, а потом дождалась, когда разгневанная женщина обратит на нее внимание, и прошептала: – Доктор Пенкар просила всех помолчать.

Взгляд Мангалы скользнул в сторону от Первин. Она громко произнесла:

– А, вот наконец и ты, Ума. Не переживай, он орет так, что на небе слышно!

– Мне нужно было помочь бапуджи спуститься с платформы. А потом я с трудом пробилась сквозь толпу! – Ума опустилась на колени, положила ладонь на голову сына. Он тихо застонал, повернув к ней перемазанное пеплом личико. – Ишан, пожалуйста, не умирай! – прошептала Ума. – Нельзя!

– Он, безусловно, выживет, – спокойно произнесла Мириам. – И у Сунанды тоже все будет хорошо. Скажите, здесь можно достать лед? Нам нужен запас на несколько часов.

Парвеш провел ладонью по лбу.

– Его продают в городе в одном магазине. Я отправлю слуг – пусть скупят всё что есть.

– Еще нужна одна мазь из аптеки. Нужно наложить тонкий слой американского вазелина, чтобы на ожоги не попали микробы.

– Для Ишана? – Голос Умы дрожал.

– Для обоих, – твердо ответила доктор Пенкар.

Ума смиренно кивнула. Дотронулась до рукава курты мужа, тихо заговорила с ним на гуджарати. Первин уловила слово «отец».

Она-то успела забыть про сэра Дварканатха. А он медленно шествовал сквозь толпу в сопровождении жреца.

Завидев их, Ума заплакала:

– Я все испортила. Мне так стыдно…

– Это несчастный случай, – оборвал ее Парвеш, хотя голос его срывался; он пошел навстречу отцу со жрецом.

В образовавшееся пространство скользнула бегум Кора, вперила взгляд в Сунанду.

– Бедняжка! – произнесла она на своем странном английском. Вытащила из сумочки банкноту, попыталась вложить Сунанде в руку. – Давай хоть я тебя вознагражу, если больше некому! Помни, что сама бегум Кора отметила твою храбрость. Тут десять рупий, слышишь? Это тебе.

Глаза Сунанды были закрыты, вряд ли она понимала, что бегум обращается к ней.

– Не надо, пожалуйста, – вмешалась по-английски Ума. – Она вас не понимает. Вы очень великодушны, но это лишнее.

Бегум сделала вид, что не слышит. Поднялась, так и держа банкноту в руках, протянула ее Ошади:

– Передайте ей попозже, любезная.

– Нет, нет, я не могу взять, – ответила по-английски Ошади.

Мангала положила ладонь на локоть бегум.

– Бегум, я прошу вас. Мы ей и так платим.

– Разумеется. Но это в знак благодарности. И особого признания со стороны княжества Варанпур.

Ошади так и не протянула ей ладонь.

Первин дотронулась до плеча Умы. Произнесла на гуджарати:

– Бегум от чистого сердца желает вознаградить вашу айю за самоотверженность при спасении вашего сына. Вы не считаете, что Сунанда это заслужила?

Взгляд Умы перескочил с Первин на Сунанду.

– Хорошо. Ошади, сохрани эти деньги до того момента, когда Сунанда сможет их у тебя забрать.

– Я тоже спасала жизни, – пробурчала Ошади на маратхи.

Первин взглянула на нее – хорошо бы Ошади продолжила, но та лишь засунула банкноту за пояс сари.

– Доктор, что с моим внуком? – По-английски сэр Дварканатх говорил отчетливо и гневно.

– У Ишана ожог второй степени на правой руке, это серьезно, но излечимо. Охлаждая ожоги, мы сейчас остановим процесс. Нужно будет это проделывать еще несколько часов. После этого они начнут постепенно заживать, если затронутые участки кожи содержать в чистоте и смазывать вазелином, за которым я уже послала.

– Благодарю вас за ваше участие. – Сэр Дварканатх благосклонно смотрел на Мириам Пенкар. – Вы спасли жизнь моему внуку.

О Сунанде ни слова, отметила Первин.

Ума, слабо улыбаясь, посмотрела на свекра:

– Бапуджи, я крайне сожалею о том, что случилось. Мы хотели устроить праздник.

– Да, полагаю, многие дамы разволновались, – заметила Мангала. – Пойду сообщу им, что все в порядке.

– И нужно подавать торт! – вставила бегум. – Да поскорее, а то от крема останутся одни лужи!

– Не сметь подавать этот яичный торт! – сердито отрезал сэр Дварканатх. – Ишана необходимо омыть и обиходить, о служанке тоже надлежит позаботиться. Ошади распорядится, чтобы слуги все убрали. Завтра к моему пробуждению двор должен быть вымыт дочиста. Оставшуюся еду отдать бедным. Праздник окончен.

– Считай, тебе повезло, что ты туда не попала. Глядя на Мангалу Бхатия и на то, как она себя ведет, я с трудом сдержалась, чтобы не залепить ей пощечину! А потом ее свекор просто свернул все мероприятие – впрочем, говоря по совести, продолжать было действительно неуместно. Два человека получили серьезные ожоги.

Через четыре дня после приема Первин пересказывала все подробности, сидя в кресле-качалке рядом с постелью Гюльназ в Женской лечебнице доктора Темулджи. Снаружи лечебница представляла собой величественное, типично готическое здание; при этом палаты выглядели очень уютно – милая голубая и желтая плитка на полу, свежая белая краска на стенах. В палате стояло две койки и две современные железные кроватки для младенцев: соседку Гюльназ вместе с сынишкой выписали неделю назад.

Была половина восьмого утра, и Хуши только что уснула в своей кроватке. Первин девочка напоминала красивую куклу: из тех, каких она держала у себя на полке, любила разглядывать, а вот трогать боялась. Собственно говоря, во время последнего посещения Первин попыталась взять Хуши на руки, но девчушка так раскричалась, что сиделка тут же выхватила ее из дрожащих рук тети.

Хуши родилась светлокожей, ротик бантиком, как у Гюльназ, а вот курчавыми черными волосами пошла в семейство Мистри. Миловидность ее сочеталась с (как это называла про себя Первин) неугомонным характером. Доктор Моди, пользовавший Гюльназ, заявил, что это временное явление, связанное с коликами. И тревожиться не о чем.

Первин, памятуя, что рядом спит ребенок, продолжила совсем тихо:

– По счастью, там оказалась доктор Пенкар. Зато от Мангалы Бхатия толку не было никакого – она только кричала на айю, как будто та была во всем виновата.

– Мангала утверждает, что лучше Умы понимает обычаи их дома. И детей у нее больше.

– Да, причем больше сыновей. Но разве Ума, как жена старшего сына, не обладает бо́льшим авторитетом? – Первин подмигнула Гюльназ, которая была ее всего на год старше.

– Ха-ха, – ответила Гюльназ. – Мангала все еще не смирилась с тем, что ее мужа отправили управлять семейными каменоломнями. А она решила остаться с детьми в Гхаткопаре.

Первин вспомнила слова доктора Пенкар о том, что в силу устройства семейной жизни у женщин нет права решать, беременеть им или нет.

– Полагаю, что, если они почти весь год живут раздельно, у нее меньше шансов забеременеть.

– При этом Мангала уже обзавелась шестью! – В голосе Гюльназ звучало скрытое восхищение.

– А ты сколько планируешь? – поддразнила ее Первин.

Гюльназ, бросив взгляд на детскую кроватку, ответила:

– Столько, сколько понадобится, чтобы родить сына.

Первин резко втянула воздух, подавив желание вставить крепкое словцо.

– Надеюсь, это не Растом внушил тебе такие мысли. Хуши просто сокровище. И я знаю, как долго вы оба ждали ее рождения!

– Пять лет. – Гюльназ поджала губы. – Но если бы родился мальчик, Растом приходил бы ко мне каждый день.

Первин хотела напомнить, что у брата в разгаре очень ответственная стройка в северной части города, но ведь нельзя исключать, что Гюльназ в чем-то права. Первин решила вернуться к разговору о приеме.

– Сунанда, айя, которая спасла Ишана, изумительная женщина. Ты ее раньше видела?

– Нет. Мне нужно нанять такую же айю для моей Хуши – чтобы была готова пожертвовать собой ради ребенка. – Гюльназ откинулась на подушки и удовлетворенно вздохнула.

– Многого же ты хочешь, – заметила Первин.

– Ты на что намекаешь?

Первин проиграла в голове ту страшную сцену.

– Мне не понравилось, что Бхатия назначили Сунанду виновной за этот несчастный случай. Хотя могли бы и поблагодарить. Ума подошла далеко не сразу, а вот Сунанда как-то сумела пробиться сквозь толпу и спасти Ишана.

– Может, Ума просто была шокирована. С детьми вообще очень трудно. Хуши плачет – а я никак не могу понять почему. Хочет молока или у нее мокрая пеленка? – Гюльназ бросила нежный взгляд в сторону кроватки. – Такое счастье, что есть няньки. Уверена, Хуши их любит сильнее, чем меня.

– Да ну что ты! – воспротивилась Первин. – Между матерью и ребенком существуют неразрывные узы!

– Расскажи еще про это чаепитие, – попросила Гюльназ, подчеркнуто игнорируя слова Первин. – Леди Хобсон-Джонс присутствовала?

– Еще как. И делала вид, что в упор меня не видит, – ответила Первин, сознавая, что ей не удается скрыть досаду. – А когда доктор Пенкар вышла на сцену, леди Хобсон-Джонс встала и ушла вместе с Сереной Прескотт. Из белых остались только Мадлен Стоув и очень красивая рыжая дама. Бегум, но не индианка.

Глаза у Гюльназ вспыхнули.

– Бегум Кора известная личность!

– Да, именно так ее и звали, но чем именно она известна? – поинтересовалась Первин. – Она замужем за правителем Варанпура, то есть дама весьма высокородная.

– Прежде чем выйти за него замуж, она была актриской в Австралии. – В глазах Гюльназ блеснуло озорство, знакомое Первин еще со школьных времен. – Наваб[17] привез ее на судне из Перта вместе с двумя жеребцами-чистокровками. У нас однажды была встреча комитета за ленчем в клубе «Рипон», и она заявила, что их роман – это настоящая сказка. Золушка и прекрасный принц. Что она пожертвовала?

Первин ответила не сразу, припоминая:

– Ожерелье из жемчуга и бриллиантов.

– Бриллианты во сколько каратов? – уточнила Гюльназ.

Первин удивила деловитость ее тона.

– Этого Ума не сказала. А должна была?

Гюльназ закатила глаза.

– Судя по твоим словам, очень щедрое пожертвование. Однако перепродавать драгоценности всегда приходится в ущерб. Если, конечно, не везти индийские камни европейским ювелирам. – Гюльназ взглянула на Хуши и добавила: – Обидно, что до ее рождения я не успела побывать ни во Франции, ни в Англии. Скажи, а мое пожертвование Уме понравилось?

Первин почувствовала, что Гюльназ остро нуждается в поддержке.

– Она очень искренне выразила свою благодарность.

– А какая сумма оказалась самой значительной?

– Поскольку после возгорания всех отправили по домам, не все пожертвования были оглашены. Насколько я помню, Мадлен Стоув внесла сто рупий.

– У Мадлен Стоув необычный статус, учитывая, что она жена боксваллы. – Гюльназ скривилась, поскольку употребила не слишком приличное слово, которым называли европейцев, занимавшихся ремеслом, а не состоявших на правительственных должностях. – Ее муж владеет очень старой и преуспевающей фирмой, говорят, что у нее есть и свое семейное состояние, хотя в Индию она приехала подцепить на крючок какого-нибудь толстосума.

– То есть найти себе состоятельного мужа, – поправила Первин, которой не нравилось столь неуважительное отношение к незамужним женщинам.

– Какая бестолковая эта Мадлен! Могла бы добавить еще рупию к своему пожертвованию! А так накликала беду – вот все и случилось!

– Она же не знает индийских традиций, – заметила Первин.

Плюс еще одна рупия давала нечетное число, а значит, деньги нельзя было бы поделить поровну. Такое пожертвование тратят единовременно.

Гюльназ наклонилась поближе к Первин, явно собираясь поделиться какой-то тайной:

– Думаю, Мадлен Стоув сделала такое большое пожертвование в надежде, что фирма ее мужа получит контракт на строительство клиники.

– Полагаю, что комитет рассмотрит все заявки, – отозвалась Первин. – Кто бы как ни обижался, но привилегии – это неправильно.

– Хорошо, что у меня есть собственные деньги. Могу не клянчить у Растома. – Гюльназ многозначительно посмотрела на Первин. – Дай мне, пожалуйста, мой кошелек – он в ящике туалетного столика.

Первин открыла ящик и увидела розовый шелковый кошелечек, который и передала невестке.

Гюльназ порылась среди монет и банкнот.

– Вот пятьдесят одна рупия, это добавление к моему первому пожертвованию.

– Сильно же ты любишь Уму, что решила удвоить свой вклад, – заметила Первин, хотя в душе понимала, что речь идет о соперничестве с миссис Стоув. Она положила деньги в конверт, а его засунула в портфель, потом подняла глаза и увидела обиженное выражение лица Гюльназ.

– А тебе она, похоже, не нравится. Почему? – спросила Гюльназ.

Первин попыталась облечь свои чувства в слова:

– Как по мне, Ума должна была поблагодарить Сунанду и защитить ее от нападок Мангалы.

Гюльназ фыркнула:

– Благодарить слуг совершенно не обязательно. Если ты видела такое за границей, это еще не значит, что все должны подстраиваться под твои представления!

Первин внутренне сжалась.

– Ты ничего не знаешь о том, как устроена жизнь в Англии. И пытаешься оправдать современных матерей, которые перепоручают своих детей слугам, а свое время тратят на то, чтобы приобрести титул богини-благотворительницы.

– Современные матери, – фыркнула Гюльназ. – Как глупо это звучит в устах деловой женщины. Ты из-за своей занятости даже не приехала ко мне на свадьбу!

Первин задохнулась, осознав, что эту обиду Гюльназ, похоже, лелеяла много лет.

– Не могла же я приехать из Англии. Я училась на юриста, а еще в это время шла война.

– Вот, теперь ты оправдываешься, – бросила Гюльназ. – И вообще, припорхнула сюда, прекрасно выспавшись ночью, и ждешь от меня радости и улыбок. Ты понятия не имеешь, как я устаю за ночь. Хуши нужно кормить каждые два часа – можешь себе такое представить?

Первин перевела дыхание, представив себе ситуацию в новом свете. Гюльназ, похоже, вредничает от утомления. Сейчас она, Первин, должна позаботиться о том, чтобы между ними не пробежала черная кошка. Она медленно произнесла:

– Прости меня. Я просто не подумала, как изменилась твоя жизнь и днем, и ночью.

– Уа-а-а-а-а! Уа-а-а!

Они обе обернулись и увидели, что Хуши копошится в кроватке. Глазки она так и не открыла, зато раскричалась вовсю.

– Ей страшный сон приснился? – Первин посмотрела на Гюльназ.

– Нет. Это ты ее разбудила. Своими ужасными словами довела мою дочь до слез! – выпалила Гюльназ.

Первин сглотнула, чувствуя, как ее захлестывают гнев и обида. Ну конечно, эта мелкая пакостница вовремя разревелась, чтобы подтвердить, насколько жизнь у Гюльназ тяжелее, чем у Первин.

Пакостница? Да как ей слово-то такое могло прийти в голову!

Хуши не умолкала, пока не вошла няня; даже не взглянув на молодых женщин, она взяла девочку из кроватки и, тихонько приговаривая, унесла ее из палаты.

– Все будет хорошо, – начала Первин. – Я просто хотела сказать, что…

– Даже не пытайся мне еще что-то сказать, – отрезала Гюльназ, с ненавистью глядя на золовку. – Говоришь жестокие вещи, а потом делаешь вид, что не то имела в виду. Надоело мне это – и ты тоже! Отстань, уходи!

Первин стояла у выхода из лечебницы и глубоко дышала, пытаясь смирить стук сердца. Думала, что расстройство с нее сейчас сдует, как сахарную пудру со сдобной булочки. Но настроение было испорчено, и совсем не хотелось прямо сейчас нестись в Мистри-Хаус, где на столе дожидались контракты.

Говоришь жестокие вещи, а потом делаешь вид, что не то имела в виду.

Обвинение Гюльназ не выходило из головы. Но она же говорила с Гюльназ совершенно откровенно. Похоже, задушевные разговоры в прошлом, ведь Гюльназ теперь мама и между ними целая пропасть неразделенного опыта.

Первин едва не споткнулась, проталкиваясь через толпу мальчишек в форме, которые валандались у входа в Мужскую соборную школу. Она настолько утратила и внешнее, и внутреннее равновесие, что едва не пропустила поворот на Харриман-роуд.

Улицу эту она знала, а вот приходить сюда раньше не доводилось. В Хестия-Хаусе на Харриман-роуд теперь проживал Колин Сандрингем, ставший вопреки всему ее добрым приятелем, англичанин, с которым им недолгое время довелось вместе работать. Колин оставил Индийскую гражданскую службу и на добровольных началах работал администратором Бомбейского королевского азиатского общества, соединявшего в себе научный центр и частную библиотеку. Неделю назад он прислал ей короткое письмо, где указал свой новый адрес. А заодно намекнул, что у него есть хорошие новости, которыми он бы хотел поделиться лично.

Именно хороших новостей Первин в это утро особенно не хватало.

Через пять минут она уже стояла перед четырехэтажным многоквартирным домом, который не мешало бы покрасить. От лепного украшения – греческого лаврового венка – отвалился край. Колин указал в записке номер своей квартиры: вторая. На почтовом ящике второй квартиры пока не было имени жильца, в отличие от других.

Повернув ручку, Первин попала в небольшой вестибюль, куда выходили две двери без номеров, рядом с каждой имелся звонок. Допустим, она позвонит, а ей ответит незнакомец? Если пойдут слухи, что к Колину приходила женщина, это может дурно сказаться на его репутации.

Так что Первин отказалась от этой мысли.

Было самое начало девятого утра. Она не могла исключить, что Колин вышел куда-то – прогуляться по утренней прохладе или посидеть в саду.

Первин двинулась вдоль каменной ограды и оказалась у черной чугунной калитки, запертой изнутри на щеколду. Отсюда открывался вид на заросший, запущенный сад. В него выходила открытая веранда, на ней стояли стулья.

Над спинкой одного из стульев Первин увидела мужскую голову. Волосы темно-каштановые, взлохмаченные, при виде их у нее затеплилась надежда – хотя, чтобы убедиться, нужно было разглядеть больше. Рискнет она прервать утренние размышления незнакомого человека? Она не успела набраться храбрости, потому что тут раздался голос самого Колина – он кого-то благодарил. Первин сообразила: Гюльназ ведь знакома с Колином и, видимо, слышала, как вежливо он разговаривает со слугами. Это так ее поразило, что она теперь обвиняет Первин в подражании привычкам британцев. На деле же совсем немногие британцы вели себя так, как Колин; впрочем, кому-кому, а Гюльназ Первин не стала бы излагать эти свои соображения.

Первин выждала, пока – по ее мнению – Колин остался один, а потом окликнула его:

– Мистер Сандрингем? Доброе утро.

– Пер… мисс Мистри? – Он встал, оказалось, что на нем белая курта и свободные брюки. Надев очки в стальной оправе, он вгляделся в сад. – Вы где?

– У садовой калитки. Она заперта.

– Подойдите, пожалуйста, к главному входу! – попросил ее Колин.

Чувствуя нарастающее волнение, Первин стремительно зашагала к дверям Хестия-Хауса. Вошла в вестибюль и увидела, что Колин уже там. Глаза их встретились, он слегка улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, которым как-то удалось избежать обычного английского уродства. Волосы, ранее растрепанные, теперь оказались причесаны, лежали аккуратно и даже были слегка напомажены.

Он помахал ей из дверного проема в правой части вестибюля. Трости у него в руке не было, из чего Первин заключила, что он надел протез, которого, впрочем, не было видно под крепкими кожаными башмаками.

– Вы идеально выбрали день для своего визита. Вчера приехал Рама, и он будет просто счастлив с вами повидаться.

Глядя в ласковые карие глаза Колина, Первин почувствовала желание броситься ему в объятия, но тут же одернула саму себя.

– Ваш слуга из Сатапура?

– Я его теперь называю домоправителем, – сообщил Колин. – После нескольких месяцев работы на моего преемника он решил, что лучше переберется ко мне. В этом доме ему многое в новинку – заходите, я вам тоже покажу.

Первин прошла в просторную комнату с высокими окнами, над которыми располагались фрамуги: их можно было открывать на ночь, чтобы впускать прохладный ветерок. Комната выглядела опрятно, но меблирована была очень скудно: большой диван, единственное кресло, низкий затертый и исцарапанный деревянный стол. Дальше располагалась столовая, там стоял ломберный столик и два плетеных стула – вид у них был такой, будто их позаимствовали из сада.

– Садитесь, пожалуйста. – Колин указал на кресло, которое было накрыто тканью – как полагала Первин, чтобы скрыть изношенную обивку.

Первин села, пружины кресла принялись протестовать, и ей пришлось сменить позу, чтобы не опрокинуться назад.

– Прошу прощения! – воскликнул Колин, присаживаясь на край старого желтоватого бархатного дивана. – Это мебель, которая тут была изначально. Если вас это утешает, кресло все-таки мягче моего матраса.

Первин зарделась при упоминании места, где Колин спит. Он, в отличие от нее, не затруднял себя выбором слов. Она поспешно произнесла:

– Очень милая квартирка, и я уверена, вы со временем приобретете подходящую мебель.

– Ну, если честно, пока у меня на это нет денег. Хотя мне как раз предложили работу по совместительству. Я бы с удовольствием вам про нее рассказал, а Рама, кстати, сейчас готовит завтрак. Вы согласитесь разделить со мной трапезу?

Первин с готовностью кивнула, потому что утром ограничилась чаем с сухим печеньем. Оставшись завтракать, она немного опоздает на работу. Отца это не встревожит – он решит, что она задержалась у Гюльназ, поскольку исходит из того, что между ними царит полное взаимопонимание.

Колин встал с дивана и пошел на кухню. Оставшись одна, Первин стала вслушиваться в гул двух голосов. Колин вернулся, а с ним Рама. Первин склонилась в вежливом намасте перед седоволосым худощавым индусом, одетым в домотканую курту и застиранные лунги с мадрасским узором. Формально Рама был слугой, но одновременно врачевателем, специалистом по аюрведе. Он лечил Колина травами после укуса змеи: ногу спасти не удалось, но Колин выжил. Кроме того, Рама обучил Колина йоге – в результате Колин смог вернуть себе физическую форму.

– Добро пожаловать в Бомбей, Рама-джи![18] – произнесла Первин. – Я очень рада, что вы здесь. По душе ли вам мой родной город?

– Намасте, Мистри-мемсагиб[19], – ответил Рама, слегка поклонившись. – По ночам очень шумно. Но я научусь засыпать и здесь. Уж лучше работать на Сандрингемсагиба[20], чем оставаться в Сатапуре с мистером Хуже Некуда.

– Вы имеете в виду нового агента, который теперь обитает в гостевом доме? – уточнила Первин.

– Совершенно верно. Он требует еды, какую в горах не приготовишь. Тарр-ми-дур[21] из креветок. – Презрение Рамы звучало в каждом слоге. – Велел мне начистить старые ковры, чтобы они выглядели как новые, а то срежет мне жалование.

– Действительно ужас, – согласилась Первин.

– Фамилия его О-Ф-А-Л, – произнес Колин с усмешкой. – Орвиль Офал, раньше служил в Бангалоре. Думал, что в Сатапуре его ждут такая же погода, светская жизнь и роскошь. Я очень рад приезду Рамы – с ним здесь жить будет куда уютнее.

– Домохозяин сказал, я могу посадить в саду что мне надо, если стану делать и другую работу.

– Какую работу? – заинтересовалась Первин.

– Все, что положено делать мали[22]. Стричь траву ножницами. Подрезать деревья. Поливать цветы.

– С какой радости вы будете заниматься садом? Жалованье вам платит мистер Сандрингем, а не хозяин!

Колин искоса посмотрел на Первин и пояснил:

– Я уговорил домовладельца платить Раме столько же, сколько он платил своему бывшему садовнику. Надеюсь, Рама расчистит эти джунгли и сделает их приятнее для глаза. Предлагаю позавтракать на воздухе, тогда я вам все покажу.

Снаружи Колин продемонстрировал ей деревья – помело, манго, папайю, все они были задушены лианами. Когда они вернулись на заросшую веранду, Колин предложил Первин стул из чугуна. Она, прежде чем сесть, вгляделась в спинку, украшенную затейливым узором из цветов, птиц и обезьян.

– Какой прелестный гарнитур, – заметила она. – Полагаю, что старинный, от «Литейной компании Стоува».

– Как интересно. Почему вы так решили?

Рама накрыл старый чугунный стол свежей хлопковой скатертью, Первин же тем временем получше рассмотрела стул.

– Такие мордочки животных умел делать только один литейщик по имени Надим. Он когда-то работал по металлу для нашей семейной строительной фирмы, а потом англичанин, основавший в начале девятнадцатого века «Литейную компанию Стоува», переманил его туда. Мы до сих пор на них некоторым образом в обиде. Кстати, я недавно встретила даму по имени Мадлен Стоув на благотворительном чаепитии.

– Если она замужем за Малькольмом Стоувом, боюсь, литье слез для нее дело привычное. – Колин хихикнул над собственным каламбуром, а когда Первин закатила глаза, продолжил: – Мистер Стоув не только владелец фирмы, но еще и член законодательного совета. Он имеет непосредственное отношение к новости, которой я хотел поделиться.

– Так делитесь. – Первин поудобнее уселась на стул, и тут появился Рама с подносом, на котором стояли непритязательный чайник из белого фарфора и такие же чашки. Рама налил Первин чаю, она с удовольствием поднесла чашку к губам.

– Я, когда жил в яхт-клубе, познакомился с неким Найджелом Прескоттом, – начал Колин, принимая чай из рук Рамы. – Мистер Прескотт был заинтересован в том, чтобы я сделал некоторые дополнения к картам, которыми пользуются в Азиатском обществе. Насколько я понял, Стоув, как член законодательного совета, хочет проанализировать, как на старых картах проложены границы между некоторыми горными княжествами и Бомбейским президентством[23]. Прескотт любезно устроил нам с мистером Стоувом встречу, прежде чем съехать.

– Так у вас теперь есть работа! На полный день? – спросила Первин, пытаясь понять, как Колину удастся сочетать эту новую деятельность с неоплачиваемой, но затратной по времени должностью вице-президента Азиатского общества.

– Нет, у меня почасовая оплата. Стоув и Прескотт попросили меня изучить границы нескольких графств, сопредельных с Бомбейским президентством. Пока это вылилось в двадцать рабочих часов.

– Надо же! – Первин понимала, что должна порадоваться за Колина, но ей чем-то не нравилась эта затея. – Если все пройдет удачно, вы можете открыть небольшую картографическую компанию. Уверена, в Бомбее будет на это спрос – здесь столько споров по поводу межевания.

Колин пожал плечами:

– Не могу сказать, что мне интересна такая работа. Однако мое нынешнее задание связано с изучением девственных лесов и гор, крупных и малых водоемов, а также богатой политической истории.

– Талипит![24] – торжественно возгласил Рама, который доставил на веранду две тарелки.

– Вкуснейшие блинчики с чили и зеленью! – пояснил Колин.

Первин скрыла улыбку – она не нуждалась в том, чтобы ей объясняли, из чего состоит местное индийское блюдо.

– Талипиты я знаю, но в исполнении Рамы еще не пробовала. Пахнет божественно.

Рама кивнул, вид у него сделался совсем довольный.

– Я тогда вернусь в дом. Скоро подам тосты.

– У вас такой даровитый повар! – заметила Первин, а потом примолкла, обдумывая, в какой Колин оказался ситуации. – Вы не обидитесь, если я задам вам еще несколько вопросов касательно вашей работы?

Колин приподнял бровь.

– Я буду только рад советам проверенного поверенного.

Первин улыбнулась, оценив его попытки ее позабавить.

– Законодательный совет заключил с вами официальный трудовой договор?

Колин покачал головой:

– Я имею дело напрямую с мистером Стоувом. Вместо договора – джентльменское рукопожатие.

Обдумав его слова, Первин решила, что не станет отмалчиваться и аккуратно сформулирует причину своей озабоченности.

– Вы, кажется, сказали, что часть вашего задания – пересмотреть границы между индийскими независимыми княжествами и Британской Индией?

– Именно так. – Колин выжидательно посмотрел на свою собеседницу.

– А еще вы сказали, что почти вся – если не вся – эта территория находится в сельской местности? – Он кивнул, и тогда она пояснила: – Не исключено, что там можно строить плотины и гидроэлектростанции, рубить лес для получения древесины и взрывать горы для добычи камня. Короче говоря, Бомбейское президентство обзаведется ценными территориями.

– Возможно, вы правы. – Голос Колина не дрогнул.

Первин решила высказаться откровенно:

– Карты, которые вы составляете, могут в буквальном смысле проложить империи дороги к завоеванию новых территорий на Индийском субконтиненте.

– Я боюсь, мои открытия вас удивят, – произнес Колин, его лицо было серьезно.

– Вот как?

– Границы меняются. Не только потому, что совершенствуются картографические техники, но и по естественным причинам. Приходят муссоны, реки разливаются, возникают новые русла. В итоге землевладельцам не всегда удается верно оценить размеры своих участков.

– Логично, – согласилась Первин.

– Не уверен, что мне удалось так же доступно объяснить это другим, – сокрушенно заметил Колин. – Или просто у вас, в отличие от них, нет никаких предрассудков.

– Так что именно вы узнали про границы?

Колин крепко сжал губы.

– Очень бы хотелось вам рассказать, но на данный момент я связан словом: это конфиденциальные карты.

Утро у Первин и так началось с мучительной конфронтации. Повторять тот же опыт не хотелось.

– Ясно. Я вас прекрасно понимаю, потому что и сама храню конфиденциальность в отношении своих клиентов.

Губы Колина снова распустились в улыбке.

– А теперь позволите сменить тему на ту, которая меня действительно интересует? Чем именно вы сейчас заняты?

– У меня в данный момент нет никаких особо интересных дел, обычная работа с договорами, – ответила, пожав плечами, Первин. – Главная наша семейная новость – рождение дочери Гюльназ, которую назвали Хуши; в конце недели мать и дочь должны вернуться домой из клиники.

– И сколько исполнилось Хуши? – заинтересованно спросил Колин. – Она уже в том возрасте, когда можно принимать посетителей с подарками?

– Ей почти полтора месяца, но я, к сожалению, вынуждена вас попросить воздержаться от визита, – созналась Первин несколько нервно. – Гюльназ в последнее время в дурном настроении, и мне трудно предсказать, как она поведет себя в вашем присутствии. Мы с ней сегодня утром повздорили.

– По какому поводу?

– Выяснилось, что некоторые черты моего характера ее сильно раздражают. А я – признаюсь вам честно – немного побаиваюсь того дня, когда Гюльназ вернется домой, а с ней у нас появится еще и айя. – Первин с трудом облекала свои чувства в слова. – Жизнь сильно изменится.

– Но ведь ваш брат с женой живут в отдельном доме, не так ли?

– У нас дуплекс. Детская будет возле той же стены, что и моя спальня. Так что мне все будет слышно, а если айя еще и любит петь… – Первин содрогнулась. – Вдруг она поет громко и фальшиво? У меня очень чуткий сон.

– Я этого про вас не знал! – Колин задержал на ней взгляд, и тут появился Рама с серебряным блюдом, на котором лежали румяные золотистые тосты, и подносиком, где стояли розетки с маслом и джемом.

Разумеется, не знал – они отродясь не ночевали в одной комнате. Первин, слегка зардевшись, сосредоточенно мазала тост сперва маслом, а потом джемом.

– Я очень скучал по твоему самодельному джему из помело, – обратился Колин к Раме. – Остается надеяться, что на дереве, которое растет здесь в саду, будут съедобные плоды.

– Поглядим. В Бомбее эти деревья привозные, – ответил Рама. – Сандрингем-сагиб, могу я попросить у вас разрешения…

– Конечно. – Колин отложил вилку. – О чем?

– Торговец овощами открыл свою лавку. Я не хочу упустить лучшее.

Колин прижал ладонь ко лбу.

– Как хорошо, что ты вспомнил. У тебя есть нужная сумма?

– Да, вчера сэкономил. До свидания, мисс Мистри. Пожалуйста, приходите снова.

– Обязательно, большое вам спасибо за завтрак, – откликнулась Первин, и Рама тихонько удалился.

– Как я рад, что вы ко мне зашли. – В голосе Колина появились интимные нотки, и Первин почувствовала, что внутри у нее нарастает напряжение. – Те дни, которые вы провели в гостевом доме, остаются лучшим моим тамошним воспоминанием.

Ответить Первин не успела – сверху раздался дребезг. Она подняла голову и увидела какую-то европейку в халате – та вышла на свой балкон. Свесив голову, она наблюдала за ними, будто зрительница в театре. Колин тоже поднял глаза, скривился. Сжал Первин руку под столом.

– Мистер Сандрингем, негоже оставлять снаружи посуду, – произнесла Первин, вернув пожатие, а потом выпустив руку Колина. – Обезьяны тут все разбросают.

Относить посуду в дом через дверь, соединявшую веранду с кухней, пришлось в два приема. Первин подозревала, что европейка сгорает от любопытства: еще бы – молодая индианка завтракает с британцем-холостяком! Да они еще и посуду носят вдвоем! Просто полное безобразие.

Составив тарелки на облупленном деревянном кухонном столе, Первин спросила:

– А вы уже успели познакомиться с соседями?

– Некоторые со мной здороваются. Супруги, которые живут наверху, пригласили меня на чай. А что?

Он стоял сзади и так близко, что Первин чувствовала на шее его дыхание. Она повернулась к Колину лицом и сказала:

– Дама, которая только что нас видела. Это она пригласила вас на чай? – Колин кивнул, и Первин добавила: – Упомяните между делом, что в понедельник утром к вам приходила деловая знакомая, принесла кое-какие бумаги. А вы в благодарность угостили ее завтраком.

– Вы предлагаете мне… солгать? – На лице его отразилось неудовольствие.

Первин покачала головой:

– Это перестанет быть ложью, если я оставлю вам документ, который вытащу из портфеля, не так ли? Кстати, я представляю законные интересы Азиатского общества.

– Ах да. Удачное совпадение. Но при этом вы прекрасно знаете, что в Бомбей я переехал ради вас.

– Не спросив моего согласия! – выпалила Первин.

Наконец Колин шагнул в сторону и позволил ей выйти из крошечной кухоньки. Первин прошла в гостиную, остановилась у высоких окон – ставни были закрыты, скрывая их от чужих глаз.

– Я тебя очень прошу, давай закончим этот разговор, – попросил Колин, подходя ближе. – Хотя я и понимаю, что расстроил тебя.

Первин сосредоточила все внимание на маленькой рептилии, которая грелась на подоконнике. Золотистое тельце и лапы были испещрены черными квадратиками. Первин негромко произнесла:

– Какое изумительное создание. Видимо, из семейства гекконов – видите, у нее глаза без век?

– На латыни она называется Hemidactylus gracilis. – В голосе Колина слышалось почтение. – Я таких видел в Сатапуре. Мне особенно нравятся ее лапки – заметила, какие они перепончатые?

Как будто бы услышав похвалу, ящерица повернула головку и посмотрела на них огромными черными глазами с белыми полосками.

– Посмотри, какие восхитительные глаза! – прибавила Первин. – Нам с тобой обоим нужно смотреть в оба. Я прекрасно понимаю, что, придя сюда без предупреждения, создаю прецедент.

– Прецедент чего? Моего счастья? – Колин взял ее руку, пальцы их переплелись. Первин представила себе, как снаружи на деревьях переплетаются лианы, образуют сложный союз, который многим представляется вредоносным. – До свидания, геккончик, – произнес Колин, когда рептилия уползла. Он искоса посмотрел на Первин и добавил: – Раздельное проживание с супругом тебе присудил суд в Калькутте.

– Да. – Почему он вспомнил о том, про что она ему сказала год назад?

Сощурив карие глаза, Колин негромко спросил:

– А ты не думала о том, чтобы открыть дело о разводе в семейном суде Бомбея? Вот уже почти четыре года, как вы живете врозь. Здесь всё куда либеральнее. Возможно, ты выиграешь дело.

– Парсийский закон о браке и разводе действует на территории всей Индии, – максимально безличным и профессиональным тоном произнесла Первин. – Я не могу требовать развода, потому что не могу доказать, что мой муж повинен и в жестоком обращении, и в супружеской измене. Существует единственный способ расторгнуть мой брак с Сайрусом Содаваллой: если он сам обвинит меня в измене – но в этом случае будет погублена репутация моей семьи.

– Понятно, – задумчиво произнес Колин. – Остается надеяться, что когда-нибудь закон изменят.

– Отец мне говорил, что целеустремленная женщина-юрист могла бы убедить законодателей пересмотреть формулировки. Вот только я не могу выступить в этой роли, а потом использовать закон в собственных интересах.

– Ну в этом случае ты стала бы Генрихом VIII, который изменил английское вероисповедание ради того, чтобы в очередной раз жениться. – Колин улыбнулся, но без особой радости.

– Да. Единственная роль, которая мне уготована, – роль этого чудовищного Генриха! – Первин потянулась и дотронулась до его предплечий, ощутила их тепло сквозь мягкий хлопок. – Должна сказать, я очень рада, что ты снял эту квартиру.

– Да, – согласился Колин, привлекая ее к себе. – Здесь мы хотя бы на несколько часов можем притвориться супружеской четой. И сделать вид, что имеем право быть рядом столь же невозбранно, как твой брат и его жена.

Первин сейчас не хотела про них вспоминать. Она подняла голову.

Первый поцелуй оказался робким, второй более страстным. Все это было сущим безрассудством, и понимание этого придавало поцелуям особый вкус. Страсть объединяла их, как и многое другое.

Первин за руку отвела Колина к дряхлому креслу, они разом плюхнулись туда. Еще поцелуи, ладони на шелке, потом на коже.

– Я люблю тебя, – прошептал Колин.

Эти слова он произнес впервые. А ей пока не хватало духу высказать свои чувства.

Она поцеловала его еще раз.

Совместное с Колином пребывание в кресле не ограничилось одними поцелуями. Первин не сомневалась: если бы не скрипнула кухонная дверь, они бы оба потеряли голову. То, что мужчина признался тебе в любви, еще не значит, что ты можешь забыться до такой степени.

Первин подскочила и присела на диван, пряча расстегнутую блузку под паллу[25] сари. Колин сокрушенно улыбнулся и заговорил о том, что нужно бы успеть в библиотеку до начала полуденной жары.

– Прекрасная мысль, – откликнулась Первин. – Тогда я пойду. Какой роскошный завтрак. Мне сегодня будет хорошо работаться.

Она быстренько вышла через кухонную дверь, попрощалась с Рамой, который мыл принесенную дыню. Возможно, Рама о чем-то и догадывался; Первин оставалось только уповать на обратное – не хотелось, чтобы он утратил уважение к Колину.

А про нее саму что он подумает? Негоже женщине одной, без сопровождения, приходить в гости к мужчине. Она повела себя крайне неосмотрительно – а все потому, что никак не могла успокоиться после размолвки с Гюльназ. Собственно, вот это действительно серьезная неприятность, об этом и надо думать.

Через десять часов после размолвки Первин написала Гюльназ короткое извинение, запечатала в конверт и отдала посыльному их фирмы Джаянту для доставки. Утром в среду ответа не последовало. Логика подсказывала Первин, что нужно еще раз съездить в лечебницу, вот только воображение рисовало ей, что Гюльназ так и кипит от негодования и готовит для нее еще более язвительные слова.

Первин понимала смехотворность своих колебаний. Если в Оксфорде она пережила безжалостные допросы своих тьюторов, поздно теперь бояться разгневанной невестки.

В результате она, однако, решила воздержаться от визита, потому что сорок дней, которые Гюльназ и Хуши полагалось провести в лечебнице, подходили к концу. Скоро они будут дома для ритуального омовения и торжественной трапезы, на которую приглашены и родители Гюльназ.

Первин помнила и про поручение Гюльназ – отвезти Уме Бхатия второе пожертвование. Первин убила кучу времени на размышления о том, что, если добавить это пожертвование к первому, получится несуразная сумма – 102 рупии. Но Гюльназ так пожелала; если, вернувшись в четверг утром домой, она узнает, что ничего не сделано, это может привести к новой размолвке.

Первин попросила Армана, их безотказного семейного шофера, еще раз доставить ее туда, куда она ездила на благотворительное чаепитие. В Гхаткопар они отправились поутру, до самого беспощадного зноя, и Первин смогла насладиться видами. Вдоль шоссе на Агру тянулись поля и солончаки, встречались небольшие скопления людей: многие что-то готовили у дороги или отдыхали в тени. Земля, как и деревья, была выжжена зноем. Срочно требовался дождь.

Первин сообразила, что многие из скопившихся у дороги ждут подвод, которые развезут их на работу в дома состоятельных местных жителей. Слуги по большей части каждый день ездили на службу и обратно, а билеты на поезд были для них слишком дороги.

В прошлый свой визит в Бхатия-Хаус Первин видела там множество слуг-мужчин, которые подавали на стол, и целую стайку нянек, которые следили за детьми. Еще она вспомнила представительную фигуру служанки по имени Ошади, которая сильно разволновалась, когда ей передали деньги для Сунанды. Первин гадала, на что Сунанда потратит свалившееся на нее богатство. Айи обычно зарабатывали по десять-пятнадцать рупий в месяц – Первин это узнала из разговоров родителей про будущую айю для Хуши.

Когда они съехали с широкого шоссе, Арман сбросил скорость и покатил по узкой дороге к Гхаткопару. Движение в это время дня в основном состояло из повозок, запряженных буйволами, и велосипедов. У переполненных корзин сидели торговцы фруктами и овощами, на некоторых лавках висели вывески на гуджарати: здесь продают лекарства, сухофрукты, все такое. Они миновали храм Вирешвар-Махдев – перед входом индуисты сбрасывали сандалии и заходили внутрь помолиться.

Судя по храму и коммерческим зданиям, это поселение стремительно переставало быть деревней. В географическом смысле Гхаткопар находился за пределами Бомбея, налоги здесь платили не как в городе. Однако, поскольку сэр Дварканатх щедро жертвовал деньги разным бомбейским организациям, ему присвоили рыцарское звание – на данный момент он был, как говорили, самым влиятельным индусом в составе городского законодательного совета. Невероятное достижение для человека, который, по собственным словам, прибыл в Бомбей из Бхаруха без гроша в кармане.

Во время чаепития выражение лица сэра Дварканатха никак не вязалось с его жизнеутверждающей речью. Первин не понравилась резкость его обхождения с Умой, хотя ей и было привычно видеть, что родители считают своих отпрысков полными неумехами. На работе Джамшеджи внимательно следил за всеми ее действиями, хотя недавно присвоил ей титул партнера, что значило, что справляется она не так уж плохо.

Рядом с будкой охранника на въезде в Бхатия-Хаус Первин высунулась из окошка машины и описала ситуацию дурвану – тот внимательно выслушал, записал ее имя и только потом впустил их на территорию. Первин заметила, что на части газона разбросаны крикетные биты и мячи – будто после прерванной игры.

Под навесом у главного входа стояли темно-синий «Роллс-Ройс» «Серебристый призрак» и зеленый «Бьюик». На широком переднем сиденье «Роллса» разлегся шофер, накрыв лицо газетой.

– Не знала, что у Бхатия две машины! – Первин пришлось говорить громко, чтобы перекрыть собачий лай.

– Мне кажется, сэру Дварканатху принадлежит только «Бьюик»; его шофер мне еще хвастался на одном приеме, – ответил Арман, открывая дверцу машины.

Первин вылезла, прихватив портфель, подошла рассмотреть машину и заметила на ней герб: два тигра по сторонам от дерева бодхи. Внизу красовалась надпись на гуджарати: «Варанпур».

Похоже, сам наваб приехал в гости к сэру Дварканатху. Первин занервничала, решив, что, возможно, выбрала неудачное время. А потом услышала неподалеку надрывный вой.

– Надеюсь, собаки не поймали кота, – пробормотала она, обращаясь к Арману.

– Что? – Арман покачал головой и вслед за Первин завернул за угол дома.

У Первин екнуло сердце, когда она увидела, что стая из дюжины бродячих собак окружила рыжеволосую женщину в лавандовом сари – та прижимала к груди ридикюль.

– Чалло, чалло![26] – закричал на собак Арман, но это не подействовало.

Заметив Первин, женщина выкрикнула по-английски:

– Ради всего святого, на помощь!

Выраженный акцент окончательно убедил Первин в том, что перед ней Кора, бегум Варанпура.

– Я позову охранников! – крикнул Арман по-английски. – Первин-баи[27], вернитесь, пожалуйста, в машину, там безопаснее!

– Она тогда еще сильнее испугается! – Первин махнула Арману рукой, прикидываясь, что ей не страшно. Вообще-то она не боялась собак, но эта стая вела себя очень агрессивно.

Самый крупный пес прыгнул, лохматыми лапами толкнул бегум в живот и попытался схватить объемистый ридикюль, расшитый блестящими гагатовыми бусинами. Бегум закричала громче прежнего:

– Он загрызет меня!

– Что у вас в ридикюле? – осведомилась Первин.

– Что? Вы что, не видите, что меня сейчас разорвут?

– У вас там есть еда, что-то с сильным запахом?

– А ведь верно! Там сосиски…

– Бросьте его как можно дальше! Немедленно!

Кора метнула ридикюль по широкой дуге, гагатовые бусины блеснули на солнце. Наружу выпал бумажный сверток, и собаки тотчас накинулись на него, вырывая друг у друга добычу.

– Бхатия не должны позволять собакам бегать по территории, – всхлипывая, объявила бегум Кора. – У нас сторожевых собак днем сажают в клетку.

– Вряд ли это домашние собаки. Ладно, все уже хорошо, – попыталась успокоить ее Первин; подойдя, она ощутила запах шерри, смешанный с едкостью пота. – Вас покусали? Дайте осмотрю ваши руки.

Кора сама оглядела свои запястья в бледных веснушках, отягощенные блестящими золотыми браслетами с самоцветными камнями. Царапины были, укусов вроде как нет.

– Считаете, вам нужно к врачу?

– Я собиралась домой, но, может, и заеду по дороге. – Бегум глянула через плечо на дом. – Окна в жилых комнатах открыты! Ума наверняка все слышала. И даже не шевельнулась!

Первин не могла точно сказать, слышала ли Ума переполох, но решила удовлетворить свое любопытство по другому поводу:

– А зачем носить сосиски в такой красивой сумочке?

Кора явно смутилась:

– В Санта-Крузе живет один португалец, который делает отличные сосиски. Я их у него иногда покупаю, чтобы позавтракать по-человечески. В машине не оставишь – очень жарко, а поскольку Бхатия вегетарианцы, я решила спрятать сосиски в сумочке.

– Вряд ли этим псам когда-то раньше доставались сосиски. У них могут разболеться животы, – с преувеличенной озабоченностью произнесла Первин.

Бегум Кора фыркнула, потом бросила отчаянный взгляд в кусты.

– Ну вот, еще и ридикюль мне испортили. Мой любимый, от Вьонне.

Тут из-за угла выбежали Арман с охранником и с криками набросились на пирующих собак. Когда охранник выхватил латхи[28], собаки бросились прочь в сторону полей.

Первин вслед за Корой подошла к кустам, где лежал гагатовый ридикюль. Бегум нагнулась, одной рукой придерживая сари с золотой каймой, а другой принялась шарить по траве. Торопливо подобрала патрончик с губной помадой, несколько рупий, чехол для визитных карточек и ручку, а Первин ухватила книгу, которая раскрылась и упала обложкой вверх. Называлась она «Порванная юбочка». Первин покрутила книжку в руках, удивляясь иллюстрации на обложке: блондинка в одной нижней юбке прижалась к стене, а над ней возвышается какая-то темная фигура; Кора выхватила книжку.

– Так, на пляже читаю!

Первин с деланой беспечностью поинтересовалась:

– Вы ее купили в книжном магазине «Оксфорд»?

– Нет, конечно! Книги и журналы мне присылают из Австралии. Мои тамошние друзья знают, что я люблю. Да, спасибо, но вам не обязательно пачкать руки и ползать по земле. Я всё собрала.

– Вы не хотите зайти со мною в Бхатия-Хаус? – предложила Первин, все еще думая, что Кора могла пострадать. – Вымыть руки, выпить холодной воды…

– Нет. Уму я уже видела, с меня хватит. – Кора провела ладонью по взмокшему лбу, на нем осталась грязная полоса. – А вы зачем приехали? И я боюсь, что мы не знакомы.

– Меня зовут Первин Мистри. Мы виделись на благотворительном чаепитии. Невестка попросила меня привезти еще одно пожертвование.

Ладонь Коры взлетела к розовым пухлым губкам.

– А, теперь я вспомнила. Это вы сразу примчались вместе с доктором Пенкар к обожженной айе. – Она покачала головой и добавила: – Я попросила сегодня дать мне повидаться с Сунандой, но Ума ответила, что она уехала с детьми на пикник. Но ведь невозможно, чтобы она так быстро поправилась, да? И Ишан тоже.

– Спасибо, вы меня успокоили, – ответила Первин. – Мне даже страшно было спрашивать у Умы про их здоровье – вдруг с ним нехорошо.

– Можете за них не переживать. И удачной вам попытки заставить Уму еще что-то принять. – Кора порылась в разодранном ридикюле, вытащила золотой футлярчик. Открыла его, вручила Первин бледно-розовую визитную карточку с изысканной золотой гравировкой.

Слова о том, что ей понадобится удача, чтобы сделать очередное пожертвование, показались Первин очень странными; она решила, что плохо понимает австралийский английский. Вгляделась в карточку. С одной стороны была надпись по-английски, с другой – на гуджарати и маратхи. Первин расстегнула портфель, чтобы дать Коре свою визитную карточку – лишенную изысков, черный шрифт на белом картоне.

– Адрес в Форте – местонахождение нашей фирмы, а в Дадаре – место моего жительства в доме родителей.

Бегум рассматривала английскую надпись на карточке.

– И как вас обычно называют – мемсагиб или мисс?

– Все зависит от ситуации. Друзья зовут меня Первин-баи, Первин-бехен или просто Первин. А как я могу обращаться к вам?

– Как вы видели на карточке, мое новое полное имя – бегум Кохинор Варанпурская. Он назвал меня в честь самого ценного бриллианта в мире.

На самом деле «кох-и-нор» означало «гора света», но Первин решила в это не вдаваться.

– Вы предпочитаете, чтобы вас звали бегум Кохинор?

– Ну уж нет! Княгиня Кора звучит куда красивее, тем более что Кора – мое настоящее имя. Понадобится помощь – так меня и зовите. – Она притянула Первин к себе и слегка чмокнула в щеку, обдав запахом табака и явно дорогих духов. – Вы спасли мне жизнь. Хотелось бы повидаться снова. Позвоните, если надумаете провести денек в нашем приморском дворце в Джуху.

– Обязательно, – ответила Первин. Погода стояла жаркая, она не отказалась бы погрузиться в морскую прохладу. – А наваб тоже здесь с вами?

– Да, но, к сожалению, через несколько дней отбудет. Он настоящий принц моей мечты, я стараюсь наслаждаться каждым мгновением. Все прекрасно, прямо как в книгах. – Княгиня Кора прижала пальцы к губам, потом дунула на раскрытую ладонь.

«Она дважды меня поцеловала!» – удивлялась Первин, когда княгиня Кора зашагала, покачивая бедрами, к своей машине.

По счастью, княгиня Кора не пострадала. Может быть, новая дружба выльется во что-то большее, чем просто прогулка вдоль моря. В любом случае нужно будет обязательно рассказать про эту незадачу с собаками Гюльназ – когда они снова начнут друг с другом разговаривать.

– Обе хозяйки заняты. Я не могу вас впустить.

Голос Ошади был таким же твердо-крахмальным, как и ее белое хлопковое сари. Она смерила Первин взглядом, хотя обычно так полагалось поступать гостье, а не служанке.

– Ума-бхабху нужна мне всего на минутку! – попыталась переубедить ее Первин. – Может, вы помните, я на прошлой неделе была у вас на чаепитии? Вы поразили меня тем, как быстро пришли на помощь, когда Ишан и Сунанда получили ожоги.

Вид у Ошади был по-прежнему недоверчивый, однако она, сделав шаг назад, жестом пригласила Первин следовать за собой. Первин сняла сандалии и почувствовала под ногами освежающий холодок мрамора. Через высокую, изукрашенную богатой резьбой дверь они прошли в просторную гостиную с большими окнами, прикрытыми ставнями от солнца. Ума сидела, положив ногу на ногу, на деревянных качелях, она подняла глаза от книги, что лежала раскрытой у нее на коленях. Напротив традиционных для Индии качелей стояли обитые тканью стулья в стиле Регентства и викторианский поставец из красного дерева со стеклянными дверцами – в нем красовалась целая коллекция бутылок со спиртным. Мазок на стекле поставца и забытый деревянный паровозик на полу напоминали, что в доме дети.

– Бхабхуджи, эта дама очень настаивала, – произнесла Ошади, глядя на Первин с той же неумолимостью, с какой держалась за свою трость.

Ума поставила обе ноги на пол, потом элегантно отвела их чуть в сторону и, разгладив дорогое сари из сливового шелка, закрыла книгу, положила рядом с собой.

– Доброе утро. Должна предупредить, что мой свекор в ближайшее время ждет на встречу деловых партнеров. Однако садитесь.

Явственное недовольство – ее оторвали от чтения. Первин, решив поскорее покончить с делом, села на жесткий стул напротив качелей. Еще раз представилась, заключив, что Ума вряд ли вспомнит имя одной из многочисленных гостий.

– Госпожа Бхатия, очень любезно с вашей стороны принять меня без предварительной договоренности. Как ваш сын?

– Прошу вас, зовите меня Ума. Ишан совершенно оправился – врач даже разрешил ему сегодня играть с другими детьми. А вы, полагаю, упали? Ваше сари… – Она умолкла, указав на колени Первин.

Первин, опустив взгляд, увидела ржаво-бурые потеки на своем шелковом сари в синюю крапинку. Неудивительно, что Ошади разглядывала ее с таким неудовольствием!

– Прошу прощения за мой внешний вид. Снаружи стая собак окружила бегум Кору, но нам удалось их отогнать.

– Я слышала лай, но и подумать не могла! – Ума вскинула брови, а Первин невольно подумала, искренне ли она встревожена. – Наши соседи-джайны прикармливают бродячих собак – этого требует их вера. Видимо, эти собаки забрели к нам, потому что соседи уехали в паломничество. Я теперь опасаюсь за детей – безопасно ли им играть в саду.

– Ваши опасения обоснованы. Я сильно перепугалась за бегум Кору. – Первин решила не упоминать про сосиски, которые княгиня прятала в ридикюле.

Ума бросила взгляд на Ошади, которая так и стояла у двери.

– Ошади, принеси влажную тряпку для Первин-бехен и чашку чая. Или вы хотите чего-то покрепче?

– Нет, чай – то, что надо, – ответила Первин, отметив, что Ума вроде как забыла о предстоящей деловой встрече.

Ошади проковыляла к стоявшему между ними столику, наклонилась и забрала хрустальную рюмку с золотистой жидкостью, которой явно угощали Кору. Когда экономка двинулась к двери, Ума произнесла:

– Ну хорошо, Первин-баи. Расскажите, как Гюльназ, как ребенок? Вы уже выбрали имя?

– Да. Ее назвали Хушна, а родители зовут Хуши.

– Хуши одновременно и индуистское имя, – заметила Ума. – У нас оно означает счастье.

– На фарси тоже. Какие у нас тесные связи! – заметила Первин. – Хотя должна вам сказать, что наша Хуши пока не спешит соответствовать своему прозванию. Много плачет – возможно, колики.

– Это со временем пройдет, – успокоила ее Ума. – Особенно если дома обеспечат необходимый уход.

– Хуши с Гюльназ завтра выпишут из лечебницы. Именно поэтому я и приехала, не предупредив… – Первин умолкла, потому что вернулась Ошади и принесла чашку чая с лемонграссом и имбирем. – Пахнет изумительно. Большое вам спасибо.

Ошади кивнула и позволила себе мимолетную улыбку, от которой ее морщинистое лицо вдруг стало моложе.

– Что вы говорили? – вернулась к разговору Ума, когда Ошади вышла за дверь.

– Я говорила, что привезла вам вот это от Гюльназ. – Первин поставила чашку, открыла портфель, вытащила конверт и протянула его через стол Уме. – Вскройте, пожалуйста, прямо сейчас.

Ума подсунула тонкий пальчик под клапан и, заглянув внутрь, поджала губы:

– Очень любезно с ее стороны прислать еще денег. Но мы не можем их принять.

– Это на строительство больницы. Официальное пожертвование.

Ума отвернулась от Первин и произнесла:

– Планы с больницей не осуществятся. Мы отказались от мысли ее строить.

Первин решила, что ослышалась.

– Но ваша семья – основа этого начинания! Что случилось?

– Сэр Дварканатх передумал. – Ума говорила с внешней невозмутимостью, однако глаза ее сузились. Она протянула через стол руку и вернула Первин конверт.

Первин вспомнила, как Кора на первый взгляд неуместно пожелала ей удачи. Теперь стало ясно почему.

– Мне очень прискорбно это слышать. Такое важное начинание, вы столько приложили усилий, чтобы заручиться поддержкой друзей и соседей. А сэр Дварканатх как-то обосновал свое решение?

– Он считает, что для меня это лишняя нагрузка. – Эти слова Ума произнесла, запинаясь. – Я должна проводить больше времени с детьми. Несчастный случай с Ишаном окончательно его в этом убедил.

Первин понимала, что Ума не может ничего возразить патриарху, но ведь она может поучаствовать и в другом качестве!

– А если вы останетесь в составе комитета, но руководство на себя возьмет кто-то другой?

– Нет. Я лишилась нашего главного актива. – Увидев замешательство в глазах Первин, Ума пояснила: – Строительство предполагалось на территории Кальбадеви, где наша семья владеет земельным участком. Если нам не подарят землю, мы ничего не сможем сделать.

Первин, бросив взгляд на открытую дверь, понизила голос:

– Я знаю, каково это, когда родственники на чем-то настаивают. Можно вести себя тихо и любезно – и со временем все-таки добиться желаемого.

Ума качнула головой и печально посмотрела на Первин:

– А что такое время? После кончины свекрови я решила, что смогу проводить часть времени за пределами дома. А теперь Мангала и ее муж твердят сэру Дварканатху, что я целыми днями предаюсь праздности, а супруг со мной слишком мягок.

– Как так?

Ума подалась вперед, качели опасно накренились. Книга упала на стол, Первин положила ее понадежнее и очень удивилась, увидев название.

– Им не понравилось, что Парвеш позволил мне организовать этот больничный комитет. Мангала в него вступила с одной целью: шпионить за мной. Я знаю, мой муж очень переживает из-за нашей неудачи, но, если он попытается отстаивать мои интересы, будет только хуже. – Ума, прикрыв глаза, добавила: – Это так унизительно. Я только что все рассказала бегум Коре, но столкнулась лишь с возмущением.

– Ее возмутили новости или необходимость забрать назад пожертвование? – Первин вспомнила то изысканное ожерелье из жемчуга и бриллиантов.

– Я попыталась ей вернуть это ожерелье! – В голосе Умы зазвучала безысходность. – Сказала, что оно лежит у меня в сейфе, пошла за ним наверх. Вернулась – а она уже ушла.

Первин вспомнила, как отказала Уме и Мириам в просьбе поучаствовать в их работе. Теперь ей было стыдно. Возможно, ей бы удалось предотвратить этот кризис.

– Я крайне сожалею, и, как мне кажется, хорошо, что вы отвлекаетесь на другие предметы. О чем эта книга? Судя по названию, очень интересная.

Щеки Умы порозовели.

– «Женщины и новая раса» – серьезная книга, ее написала американская медсестра по имени Маргарет Сэнгер. Она с профессиональной точки зрения рассматривает все тяготы женщин, которые рожают больше детей, чем в состоянии вырастить. Мне ее дала доктор Пенкар, чтобы я осмыслила идеи миссис Сэнгер. Но строительство больницы отменено, я даже не знаю, почему пытаюсь ее дочитать. Моя обязанность – отказаться от всех посторонних интересов и снова стать старшей невесткой в доме.

Подозрительность, которую Первин поначалу испытывала к Уме, сменилась состраданием. Она встала со стула, подошла ближе. Ума подвинулась, давая Первин место, а Первин спросила:

– Вы давно живете в этом доме?

– Свадьбу сыграли, когда мне исполнилось одиннадцать, но это была просто церемония. – Ума будто пыталась оправдаться. – Подростком я жила в одних комнатах с сестрами Парвеша, училась у его матери и Ошади – она была нашей айей. Моя свекровь часто болела, так что я почти постоянно за ней ухаживала; видимо, именно тогда я и заинтересовалась медициной.

– А когда вы сами стали матерью?

– Мы с мужем вступили в супружеские отношения, когда мне исполнилось шестнадцать, а ему девятнадцать. В семнадцать я родила первого ребенка. У нас три девочки. Всего один мальчик. – Она бледно улыбнулась.

– А когда вы перестали посещать школу?

– В школу я ходила, только пока жила с родителями. Когда меня привезли в Бхатия-Хаус, к нам иногда приходила гувернантка-англичанка, потому что свекор стал членом законодательного совета и понял, что женщинам из его семьи придется иногда иметь дело с англичанами. Мы немножко обучились английскому – даже Ошади кое-что усвоила, потому что всегда была поблизости. Но по большей части меня – и Мангалу, когда она здесь появилась, – обучал индуистский жрец. Умение исполнять семейные религиозные обряды так же важно, как и умение готовить еду.

– Но в семье наверняка есть кухарка? Я видела, как на чаепитии еду подавали слуги.

– У нас большой штат поваров, уборщиков, нянь. Но невестка не может отдать распоряжение, как приготовить еду или починить рубашку, если сама толком не умеет это делать. Мангала вошла в семью через несколько лет после меня, ее все эти занятия интересуют сильнее.

– То есть благотворительный проект вам так нравился, потому что давал возможность делать что-то полезное вне дома… – Первин осеклась, потому что услышала в вестибюле громкие шаги.

В комнату вошел Парвеш Бхатия, следом за ним его отец. Парвеш тревожно сверлил женщин взглядом. Сэр Дварканатх выглядел таким же недовольным, как и на чаепитии. Отличие было одно – на обоих теперь были хорошо пошитые европейские костюмы.

– Моя подруга Первин Мистри только что приехала, – сказала Ума, так стремительно соскользнув с качелей, что Первин, чтобы не упасть, пришлось ухватиться за шелковую веревку. – И сейчас уезжает.

– Доброе утро, – поздоровалась Первин, вставая. Она не ждала ответа, однако сэр Дварканатх чуть опустил подбородок.

– Вы приезжали на чаепитие с пожертвованием. – В голосе слышалась натянутость, которой там не было во время приема.

– Я привезла пожертвование от имени своей невестки, – разъяснила Первин, а потом решилась добавить: – Я, как и все, очень хочу, чтобы это начинание оказалось успешным.

Сэр Дварканатх нахмурился и в упор поглядел на Уму:

– Ты разве не поняла, что все пожертвования нужно на следующей неделе разослать почтой обратно?

– Я приехала без приглашения, – попыталась защитить Уму Первин. – И я очень сожалею об этом недоразумении.

– А эта рыжеволосая бегум все еще здесь? – спросил сэр Дварканатх, изображая гостеприимство. – Экий она устроила переполох!

– Она уехала, – сообщила Ума.

– Бегум пожертвовала драгоценности, верно? – уточнил Парвеш. – Что с ними делать?

– Она сегодня отказалась забрать свое ожерелье. Возвращать пожертвования довольно сложно, – угрюмо произнесла Ума.

– Если ваша невестка пожертвовала деньги, их вернут с курьером, – сказал Парвеш, глядя на Первин. – Надеюсь, вас не смутит некоторая задержка. Как сказала моя жена, ситуация непростая.

Вошла, прихрамывая, Ошади, низко склонила голову, заговорив с сэром Дварканатхом:

– Нана-сет[29], прибыл мистер Стоув.

Парвеш бросил тревожный взгляд на столик.

– Унеси чашку.

– И книгу тоже. – Сэр Дварканатх шагнул ближе и взял книгу, забытую на столике. Взглянул, лицо его побагровело. Срывающимся от гнева голосом обратился к Уме: – «Женщины и…» – это еще что за вздор?

– Это моя книга, – выпалила Первин. – Позвольте мне ее убрать обратно в портфель.

– Давайте я вас провожу, – вызвалась Ума, беря Первин за локоть.

– Всего самого лучшего, джентльмены, – попрощалась Первин и прошла мимо озадаченного Парвеша и его разгневанного отца.

В вестибюле Первин заметила магната-литейщика – он сидел метрах в шести от нее на бархатной скамеечке. Подумала, многое ли господин Стоув успел услышать. Подойдя ближе, вгляделась в мужа Мадлен. Широкоплечий, крупный, лет пятидесяти, в хорошо сшитом белом летнем костюме, подчеркивавшем смуглоту загорелой кожи. Впрочем, какое это имело значение? Первин просто пыталась отвлечься от бурной встречи с сэром Дварканатхом.

Впереди она слышала учащенное дыхание Умы, которая поплотнее натянула сари на голову, будто защищаясь от глаз Стоува. У Первин волосы тоже были накрыты паллу, но она не предприняла дополнительных мер, чтобы спрятаться. Она ведь никак не связана с этим домом. И сейчас ей казалось особым благом, что она не ведала тех строгостей, в которых Ума жила с подросткового возраста.

Выйдя наружу, Первин заметила, как Арман вскочил с водительского места, чтобы открыть ей дверцу. Прежде чем уехать, Первин решила убедиться, что у Умы все в порядке. Она произнесла:

– Я извиняюсь, что раньше не вышла из гостиной. Тогда и вы бы успели уйти вместе с книгой. Я верну вам ее по первому слову.

Ума покачала головой:

– С вашей стороны было очень любезно назвать ее своей. А я больше никогда не хочу ее видеть!

– Понятно. Я отдам ее доктору Пенкар, только сперва все-таки сама прочитаю!

Ума вздохнула, слегка поколебав влажный воздух:

– Надеюсь, господин Стоув ничего не слышал. Я поступила невежливо, пройдя мимо него и не передав Мадлен свои самые лучшие пожелания. Вряд ли мы с ней еще когда-то увидимся.

– Прошу вас, не теряйте надежды, – ответила Первин. – Ведь столько женщин, как и вы, мечтают о строительстве этой больницы. А кроме того, зря вы корите себя за поступки прислуги. Кстати, как оправляется Сунанда?

Ума словно перепугалась и ответила не сразу:

– Полагаю, что более или менее. Ею занимается Ошади.

Первин хотела было уточнить, проверила ли Ума, что Ошади отдала Сунанде десять рупий, но решила дополнительно не смущать Уму, все еще потрясенную тем, что ее свекор обнаружил книгу с непотребным названием.

– Благодарю, что приняли меня, Ума-бехен.

Ума дотронулась до ее локтя:

– Вы же объясните Гюльназ-бехен, что случилось? Мне предстоит написать столько писем!

Взглянув в изнуренное и издерганное лицо Умы, Первин пробормотала, что объяснит.

Утром в четверг все привычные домашние заботы отошли на второй план, вытесненные предстоящим приездом Гюльназ и Хуши. Джон, повар семейства Мистри, готовил дюжину блюд, в чем ему помогал юный Наин – у того покраснели глаза, столько ему пришлось нарезать лука. Гита скребла и драила, ей помогала еще одна служанка, специально нанятая несколько дней назад. Мать Первин Камелия ходила по саду, срезая розы для праздничных композиций.

Ни Первин, ни Джамшеджи, ни Растом в этот день не пошли на работу. Растом надел самый лучший костюм и теперь следил, как Арман намывает «Даймлер» – на нем предстояло ехать в лечебницу за Гюльназ и Хуши. К их возвращению должны были прибыть родители Гюльназ, а также жрец, которому предстояло благословить мать и младенца.

Посреди всех этих сложных приготовлений никто не заметил, что Первин после завтрака тихонько ушла к себе. Она мирно сидела в спальне и читала книгу Маргарет Сэнгер. С изумлением выяснила, что избыточное число беременностей является проблемой и в Америке, а вот в Голландии уже сорок лет женщины могут принимать таблетки, которые Сэнгер называла «контрацептивами». Первин с головой ушла в чтение и сообразила, сколько времени успело пролететь, только когда большие напольные часы пробили полдень.

Первин положила книгу на прикроватный столик, вышла в коридор и посмотрела на улицу. Перед дуплексом стояли их собственный черный «Даймлер» и большой, выкрашенный под заказ в зеленый цвет лимузин «Пежо», принадлежавший Бэнкерам.

Первин расправила парадное гара-сари[30] из голубого шелкового атласа с ручной вышивкой – розовыми цветочками, зелеными лозами и бирюзовыми попугаями – и спустилась.

– Давно все началось? – спросила она, засунув голову в кухню.

Джон, который склонился над столом и раскатывал ротли, поднял глаза:

– Полчаса назад. Ваши родные, родители Гюльназ и жрец пьют чай. Гюльназ-мемсагиб и новорожденная на другой половине, принимают ритуальную ванну.

Первин поспешно прошла через главный вход на половину Растома и Гюльназ. Аромат свежих роз долетал из серебряной вазы, стоявшей на нарядном резном столике в прихожей. Она услышала, что из комнаты, которую Гюльназ любила именовать будуаром, долетает вежливая болтовня. Это заграничное слово хорошо подходило роскошному интерьеру в светло-зеленых тонах, уставленному модной эдвардианской мебелью.

Первин мимоходом улыбнулась родным, а потом поприветствовала пожилого жреца и родителей Гюльназ, Хоми и Таджбану Бэнкер. Села на стул рядом с диваном, где расположились ее родители.

– Гюльназ все еще принимает священную ванну, – прошептала Таджбану – у нее, как и у Гюльназ, были тонкие черты лица и светлая кожа, хотя возраст наградил ее лишним весом и вторым подбородком. – Она пожелала остаться одна. Странно, не так ли?

Первин бы тоже не захотела принимать ванну при других, но вслух этого не сказала. Вместо этого спросила шепотом:

– А Хуши тоже она будет купать?

– Нет. Омовение Хуши она поручила нам с твоей мамой. – Таджбану с улыбкой повернулась к Камелии: – Гюльназ очень переживала, а нам нетрудно, правда?

Первин обвела взглядом безупречно убранный «будуар».

– А где Хуши?

– Крепко спит на веранде! – доложил Хоми Бэнкер, симпатичный пожилой мужчина, выглядевший особенно сухопарым рядом с округлой женой.

Первин смутило, что они не раздумывая оставили ребенка одного, однако переспросить она постеснялась, поэтому, тихонько извинившись, вышла из комнаты.

Хуши лежала в колыбельке, одетая в пышное белое платьице. Гюльназ и Камелия долго не могли сойтись в том, как должен выглядеть джори-пори – набор одежды для младенца. В результате решили его заказать в Пестонджи-Хаусе, расположенном в Форте магазине, где портнихами работали вдовы-парсийки. Магазин обеспечивал и качество, и соблюдение традиций.

Первин нагнулась над девочкой, разглядывая, как она при каждом выдохе раздувает крошечные ноздри. Глаза Хуши были закрыты, и Первин увидела крошечные реснички, такие же густые и черные, как и у нее самой. Она осторожно вытянула руку и отогнала муху, которая ползла по голове ребенка.

– Мемсагиб?

Услышав тихий неуверенный голос, Первин обернулась и увидела девушку в тускло-бежевом хлопковом сари со стопкой подгузников в руках.

– Я Первин, тетя ребенка. – Произнеся последние слова, Первин ощутила, как странно они звучат. Ей казалось, что она еще не достигла тех лет, когда ее можно будет называть тетушкой – молодые люди так обращались к более зрелым женщинам. И тем не менее перед нею лежала ее собственная племянница.

– Я только на минуточку отошла!

– Конечно-конечно, – поспешила успокоить айю Первин, поняв, что она боится нагоняя за то, что оставила ребенка. Потом Первин снова повернулась к Хуши, встала у колыбельки на колени, протянула руки. Может, на сей раз племянница позволит взять себя на ручки? Но стоило Первин подсунуть ладони под крошечные плечики девочки, та захныкала. Первин не сдалась и вынула малышку из колыбели. Потом посмотрела на айю:

– Как вас зовут?

– Лакшми, – ответила девушка, тревожно переводя взгляд с Первин на ребенка. – Это моя работа, Первин-мемсагиб. Я прошу вас.

– Вы из агентства? – Первин прикинула, что на вид Лакшми не больше пятнадцати.

Лакшми помотала головой и ответила:

– Я раньше работала в семействе Ковасджи. Бабушка вашей девочки с ними знакома.

– Боже! Что ты с ней делаешь?!

Первин обернулась и увидела, что на веранду вышла Гюльназ. Только что из ванны, пряди мокрых волос выбились из-под матхабаны[31], повязанной вокруг головы. На ней было новое изумительное сари из бледно-розового шелкового шифона с тонкой, вышитой гладью каймой из цветов и гранатов.

– С возвращением, – откликнулась Первин, надеясь, что Гюльназ наконец-то отреагирует на ее записку с извинениями. – Вот, учусь держать Хуши. Думаю, дома ей будет лучше, чем в лечебнице…

– Прекрати! Ты ей синяков на головку наставишь! – прервала Гюльназ и бросилась к ним, протянув руки к Хуши. Первин не сразу поняла, что Гюльназ не пытается по-другому расположить ее руки, а хочет вообще забрать дочку. Внутри всплеснулась обида, но, когда Гюльназ дернула малышку на себя, Первин отпустила.

В этот краткий миг девочка выскользнула из рук у обеих и полетела на каменный пол веранды.

Лакшми заверещала, а Гюльназ метнулась вперед – Хуши упала лицом вниз к матери на колени.

Сердце у Первин громко стучало, а Гюльназ осматривала головку, шейку и ручки кричащей девочки. Положив Хуши обратно в колыбель, Гюльназ выпалила:

– Негодяйка! Ты уронила мою дочь. Ты правда так сильно ее ненавидишь?

Слезы навернулись Первин на глаза, она попыталась их удержать. С трудом выдавила:

– Вовсе я ее не ненавижу. Просто решила подержать, потому что хотела… поближе с ней познакомиться.

Первин умолкла, а Гюльназ бросила на нее уничижительный взгляд:

– Зачем ты вообще здесь?

– Не пошла на работу, чтобы с вами обеими поздороваться. – Пытаясь доказать свою полезность, она добавила: – А вчера съездила в Бхатия-Хаус. Попробовала передать Уме твои деньги, но она не взяла.

– Почему? – Гюльназ сморщила нос. – Чего ты ей обо мне наговорила?

– Мы о тебе вообще не говорили! Лорд Дварканатх отказался жертвовать земельный участок. Я тебе потом подробнее расскажу, это сложная история… – Первин осеклась, увидев, что к ним из дома несется Таджбану Бэнкер.

– Доченька! Пора в дом, нужно поблагодарить жреца за визит.

Гюльназ осторожно взяла Хуши на руки, та закряхтела. Устроившись у матери на руках, Хуши повернулась так, чтобы взгляд ее блестящих глазенок сосредоточился на Первин. Ротик скривился, а потом раскрылся в крике.

– Уа-а-а-а!

– Ой, мамочки, – вздохнула Первин, густо краснея; малышка продолжала кричать, не отводя от нее глаз.

– Хуши сердится на Первин за то, что она ее уронила, – с укором произнесла Гюльназ. – Слава богу, я ее поймала.

– Она упала? Мери Май![32] – воскликнула Таджбану, наклоняясь к девочке. – Внученька моя ненаглядная!

– Я очень сожалею, – сказала Первин, рассудив, что, если не взять вину на себя, дело кончится неприятными препирательствами.

– Нужно быть аккуратнее. – Снова нахмурившись, Таджбану пошарила в сумочке, прикрепленной к сари на талии. Вынула палочку сурьмы и аккуратно нарисовала у Хуши на щеке большое круглое пятно.

– Мама, ее же еще не благословили! – воспротивилась Гюльназ.

– Сглаз – он повсюду, – рассудила Таджбану.

Щеки у Первин запылали сильнее прежнего – она поняла, что это упрек в ее адрес. Лакшми тоже, видимо, перепугалась, сделала шаг назад и натолкнулась на Гюльназ – та упала на стоявшее рядом кресло.

– Ты, поосторожнее! – рявкнула Гюльназ.

– Простите меня, простите, мемсагиб! – Взгляд Лакшми перелетал с Гюльназ на Таджбану Бэнкер.

– Нужно возвращаться в дом. – Таджбану положила ладонь на спину Гюльназ.

Поскольку Первин Таджбану больше не сказала ни слова, та отправилась в свою половину дуплекса. Все еще не отойдя от потрясения, она села на свой всегдашний стул у длинного стола, уже накрытого к обеду. Разглядывая фамильный минтоновский фарфор, хрусталь и тяжелые серебряные приборы, она думала между делом, как все это будет выглядеть в глазах Таджбану Бэнкер. Та может счесть, что стол накрыт слишком старомодно или слишком вычурно. Хоми Бэнкер был основателем банка «Маджестик», и все знали, что они с Таджбану не скупятся, приобретая моднейшую одежду, машины и мебель.

Через десять минут жрец отбыл, и Первин услышала перестук шагов в прихожей – явились все участники церемонии, кроме Гюльназ и Хуши.

– Она кормит, – пояснила Камелия, садясь рядом с Первин – и будто оберегая. Первин решила, что матери уже пересказали, что она едва не покалечила Хуши.

Лакшми принесла с веранды колыбель, поставила ее возле стульев, где предстояло сидеть Растому и Гюльназ. Слуги начали выносить еду. Через двадцать минут к родственникам присоединились Гюльназ и Хуши.

Положив Хуши в колыбельку, Гюльназ окинула стол довольным взглядом:

– Ах, как я по всему этому скучала – сорок дней одна безвкусная больничная пища!

– А я так скучал по тебе! – подхватил Растом, беря правую руку жены и целуя. Гюльназ улыбнулась в ответ, а Первин почувствовала всплеск невольной досады.

Джон превзошел самого себя – на столе стояли бараньи котлетки, лещ на пару в банановых листьях, куриное пулао, маринованные креветки, рубленая говядина с наструганным соломкой картофелем, обжаренные баклажаны, яичное карри, пури и ротли, запеченный сливочный крем, а еще райта[33], дал и всевозможные соления. Все многословно и посмеиваясь обсуждали полезную, но невкусную еду, которой Гюльназ вынуждена была питаться в лечебнице, сравнивали ассортимент с теми временами, когда в 1897 и 1898 годах там же находились Таджбану и Камелия, после рождения Гюльназ и Первин.

– У вас, как мне кажется, лучший повар на всю округу. Остерегайтесь, Таджбану может его переманить! – пошутил Хоми Бэнкер, пощелкивая пальцами левой руки.

Таджбану Бэнкер бросила многозначительный взгляд на Растома.

– Надеюсь, еда и в будни соответствует тем же стандартам. В первые месяцы Гюльназ, разумеется, не сможет сама готовить.

– Я ей буду помогать. Гюльназ замечательная кулинарка, но я уверена, что никто не заставит ее выбиваться из сил, – заверила сватью Камелия.

– Не волнуйся, любимая, – прошептал Растом, погладив Гюльназ по предплечью.

– И не забывайте: айя должна ежедневно смазывать лицо малышки пастой из куркумы. Еще не хватало, чтобы у нее кожа потемнела. – Миссис Бэнкер как бы между делом взглянула на Растома – он был гораздо смуглее Гюльназ.

Это оказалось последней каплей.

Пока ее брат пытался изобразить в ответ вежливую улыбку, Первин встала:

– Простите, вынуждена вас покинуть.

– Куда ты? – добродушно поинтересовался мистер Бэнкер. – Куда можно уйти без десерта?

– В полицейский участок Гамдеви.

– В полицейский участок? – Гюльназ зыркнула на Первин. – Этого не хватало!

Первин пожала плечами:

– Я должна забрать залог одного нашего клиента.

– Ах да! Как хорошо, что ты вспомнила! Ступай. – Голос Джамшеджи придал Первин уверенности.

Она тихонько попрощалась и выскользнула из столовой. Захватила в спальне свой портфель и зашагала к «Даймлеру»: Арман дремал на переднем сиденье.

– Простите, что разбудила. – Первин осторожно похлопала его по плечу. – Но мне нужно в город.

– Разумеется, Первин-баи. – Арман с некоторым трудом выпрямился. – Я думал, обед еще не закончился.

– Не закончился, но я там никому не нужна! Едем в Гамдеви.

Забирать деньги, оставленные в залог, – самое подходящее поручение для младшего клерка, но такового в адвокатской конторе Мистри не было.

Когда Первин еще только начала работать у отца, клерк, прослуживший у него двадцать лет, немедленно уволился, потому что ему показалось зазорным выполнять распоряжения женщины. Двух его преемников Джамшеджи уволил за «непригодность» – Первин подозревала, что частью проблемы было то же предвзятое отношение к женщине-начальнице.

Так что забирать залог выпало Первин, однако на сей раз ей по крайней мере предстояло посетить новый полицейский участок, куда менее угрюмый, чем большинство аналогичных заведений в городе. Участок Гамдеви был построен из блоков благородного серого камня в Адамовом стиле. Внутри находилась просторная лестница, которая вела в кабинеты. Первин поднималась по ней вместе с коллегами – барристерами, поверенными, клерками, полицейскими – и чувствовала, как у нее улучшается настроение. Как правило, она оказывалась единственной женщиной, приехавшей в Гамдеви по делам, однако профессиональная этика здесь была достаточно сильна, и она не чувствовала никакого стеснения.

Первин вошла в кабинет, где занимались залогами, предъявила документы, подтверждавшие, что ее клиент – торговец рисом, обвиненный в спекуляциях, – неделю назад явился в полицейский суд. Судья отклонил иск за отсутствием доказательств – это, по мнению Первин, стало результатом ее усердных изысканий в области торговли рисом; успеху поспособствовал и вклад Вивека Шармы.

Господин Вивек Шарма был барристером и борцом за независимость; они впервые познакомились в небольшом кружке юристов, сторонников идей Мохандаса Карамчанда Ганди. Господин Шарма десятью годами раньше закончил Правительственную юридическую школу в Бомбее и через бывших однокурсников теперь имел связи почти во всех областях юриспруденции. Первин ценила в нем прекрасную память, надежность, легкость, с которой он выслушивал указания женщины-поверенного.

Первин вернули деньги, оставленные в залог. Она сложила наличность в конверт, спрятала его в портфель и отправилась вниз, думая, какими бы еще делами заполнить вторую половину дня.

Ни Армана, ни «Даймлера» она не обнаружила. Вместо них перед участком стояло несколько конных полицейских повозок. Наверняка полицейские заставили Армана отъехать, и Первин решила поискать его поблизости. Но прежде чем ступить на тротуар, сделала шаг назад, чтобы пропустить задержанных, которых вывели из одной из повозок. Почти все закованные в цепи мужчины были в грубой одежде простых работников, некоторые вообще были полуголыми, в лохмотьях, свидетельствующих о нищете. А потом Первин заметила и вовсе необычную вещь: молодую женщину в цепях в самом хвосте колонны.

Узнице было на вид лет двадцать с небольшим, на длинной растрепанной косе ей явно пришлось спать. Тонкую фигурку облекало бежевое сари, покрытое слоем пыли и грязи. Профиль узницы показался Первин до странности знакомым. Она уже где-то видела эти высокие скулы и яркие, широко посаженные глаза. Что это за молодая женщина?

Последних задержанных выгрузили, все они стояли неподвижно. Пока полицейские что-то обсуждали со старшим офицером, Первин подобралась к молодой узнице. Негромко спросила:

– Вы Сунанда?

Услышав свое имя, женщина вскинула голову, но, увидев Первин, тут же отвернулась. То ли не вспомнила, кто это, то ли хотела остаться неузнанной.

– Я Первин Мистри. Я видела, как вы спасли Ишана. Ума-бхабху знает, что с вами случилось – что вы в этом участке?

Первин говорила торопливо, зная, что у них мало времени.

– Никто не знает! Полиция пришла вчера ночью ко мне домой. – Сунанда содрогнулась, прижав свободную от цепей руку к животу, где на грязном сари запеклась кровь.

Увидев кровавое пятно, Первин вздрогнула:

– И что там с вами произошло?

– Это все ожог. Не заживает. – В голосе Сунанды зазвучали жалобные нотки. – Вы врач?

– Нет, но я стояла рядом с доктором Пенкар, когда та оказывала вам помощь. Я юрист. – Первин не обращала внимания на других задержанных, которые повернули к ним головы. – Могу я спросить, почему вас арестовали?

– Меня обвиняют в… – Сунанда тяжело вздохнула. – Не могу произнести.

Первин сочувственно посмотрела на нее:

– При мне можно. Я всякое слышала.

– Они сказали… детоубийство! Но это неправда!

От этих отрывистых слов Первин – она ждала что-то более привычное, типа кражи – похолодела.

– У вас есть адвокат?

– Нет.

– В этом суде выпускают под залог. Вы можете дожидаться суда на свободе. – Первин старалась тщательно подбирать слова, ведь они находились в людном месте. – Полицейские назвали вам имя убитого ребенка?

– Да никого не убивали! – Голос Сунанды дрожал. – Констебли говорят, что я убила собственного ребенка. – Она снова прижала ладони к животу. – Совершила преступление – избавилась от нерожденного младенца. Но такого же не может быть!

Сразу несколько задержанных повернулись и стали глазеть на Сунанду. На одних лицах читалось презрение, на других сострадание. Один из охранников подошел ближе, взмахнул латхи, приказал осужденным двигаться дальше.

Первин, держась рядом с заключенными, поднялась на ступени крыльца.

– Констебль уточнил, что вас обвиняют в аборте?

Сунанда озадаченно посмотрела на нее:

– В чем?

– Гарбхапаат[34]. – Слово, которое употребила Первин, звучало одинаково и на гуджарати, и на маратхи.

– Констебль, когда говорил со мною, сказал: убийство ребенка. – Голос Сунанды окреп. – В полиции лежит бумага, где указано мое имя, но это ошибка! Я не делала ничего плохого. Я хочу одного – вернуться на работу к Бхатия, они, наверное, сердятся, что я сегодня не с детьми. Вы не могли бы им сказать? И…

Сунанда умолкла, когда Первин прижала палец к губам.

– Не обязательно все мне рассказывать прямо сейчас, – заверила ее Первин. – Я схожу в помещение суда и ознакомлюсь с документами, связанными с вашим арестом. Но сперва нужно уточнить одну вещь. Вы позволите мне представлять ваши интересы?

– А что это означает? – прошептала Сунанда.

– Я договорюсь, чтобы вас выпустили под залог, и помогу с дальнейшим.

– Да, я согласна. Но…

– А ну, не задерживаться! – рявкнул констебль, взмахнув латхи у самого лица Сунанды.

Сунанда в ужасе отшатнулась, вынудив стоявшего перед ней заключенного тоже сделать шаг назад. Он обругал ее, и, когда цепочка двинулась вперед, Сунанду заставили шагать быстрее прежнего.

Первин хотела прикрикнуть на констебля, но испугалась, что он этим воспользуется и потребует ее удаления из участка. Она последовала за заключенными на расстоянии – они вошли в вестибюль и оттуда в зал судебных заседаний; там их загнали за перегородку высотой по пояс.

Зал судебных заседаний в участке Гамдеви был тесным и далеко не таким внушительным, как просторные помещения Верховного суда, однако, подходя к бейлифу, Первин все равно чувствовала некоторую робость. Согласно британским законам, женщины-поверенные могли работать с клиентами, составлять документы для судьи, однако, поскольку доступ в коллегии адвокатов им был закрыт, они не имели права выступать в суде. Здесь, впрочем, речь шла не о судебном заседании, а о слушании касательно внесения залога; Первин подумала, что, возможно, судья позволит ей выступить от лица Сунанды. Но уверенности она не испытывала, поскольку в прошлом от имени всех клиентов их конторы, интересы которых нужно было представлять в таком суде, выступали барристеры, нанятые ее отцом.

Однако сейчас не было времени на переживания: Первин нужно было ознакомиться с постановлением об аресте Сунанды. Аборт считался неподсудным делом, то есть проходил по разряду мелких правонарушений. Арестовывали в этой связи крайне редко; более того, для открытия дела требовался подписной ордер, выданный мировым судьей.

Первин ободряюще улыбнулась Сунанде – та тревожно вглядывалась в нее из дальнего угла выгородки. Потом Первин подошла к бейлифу – он стоял у кафедры со стопкой документов в руках.

– Простите, могу я посмотреть на обвинительное заключение по делу… – Первин сообразила, что даже не знает фамилии своей подзащитной. – Задержанной, чье дело будут сегодня разбирать? Ее имя Сунанда.

Бейлиф, человек средних лет, смерил ее подозрительным взглядом:

– А кто вы такая, что запрашиваете документы?

– Первин Мистри, поверенный. – Первин протянула ему свою карточку.

Держа визитную карточку за кончики, бейлиф изучил надпись, потом карточку вернул. И даже не потянулся к документам, лежавшим на кафедре.

– Эй, живее! – рявкнул мужской голос у Первин за спиной.

Чиновник явно напрягся, отыскал документы и передал Первин. Потом предупредил строгим голосом:

– Не забудьте вернуть до начала заседания.

– Разумеется. – Первин отошла в сторону и стала читать. На разбор всех юридических тонкостей потребовалось бы несколько часов, но у нее не было столько времени. Суть дела была изложена в обвинении.

Во вторник, 6 июня, мистер Арвинд Викас Томар, джентльмен индуистского вероисповедания, подал жалобу в Управление полиции г. Бомбея. Мистер Томар устно изложил под присягой, что в субботу, 27 мая, слышал, как Сунанда Чавда говорит о том, чтобы принять яд в форме чая. Зная, что Сунанда – молодая айя, находящаяся в услужении в достойном семействе индуистского вероисповедания в Гхаткопаре, он с трудом поверил в то, что она могла забеременеть вне брака. Однако подтверждение того, что мисс Чавда приобрела препарат, вызывающий выкидыш и предназначенный для приема внутрь, он услышал от почтенной даи[35], Ошади, которая служит в том же доме. В этой связи он решил сообщить о своих подозрениях в полицию.

Помощник прокурора Уолтер Риппингтон передал соответствующее заключение мировому судье Патрику Симондсу, который в среду, 7 июня, выписал надлежащий ордер.

Во втором рапорте, составленном в полицейском участке Кальбадеви, подтверждался факт ареста Сунанды Чавды вскоре после девяти часов вечера в доме ее брата Говинда Чавды, проживающего в съемном жилье по адресу: Кальбадеви, квартал 7, линия 3. По ходу ареста в доме провели обыск, обнаружили в ведре испачканную одежду, ее изъяли для экспертизы. Сунанда Чавда призналась, что в субботу, 27 мая, пила травяной чай, что подтверждало слова мистера Томара.

Первин еще раз перечитала документы, сделала необходимые выписки в свой рабочий блокнот. Пришлось писать, прислонившись к задней стене, потому что, если пристроиться на скамье в зале заседаний, потом она из него уже не выберется и не сможет передать бейлифу бумаги до прихода судьи.

Первин быстренько закончила записи и поспешила вернуть бейлифу документы; в тот же момент раздался стук во внутреннюю дверь зала, за судейской скамьей.

Бейлиф выхватил у Первин бумаги и громогласно возвестил:

– Прошу всех встать и поприветствовать его честь Джеймса Пиля О'Брайена, мирового судью Бомбейского полицейского суда!

Присутствовавшие поднялись на ноги, а Первин подошла к двум рядам скамеек, где обосновались барристеры. К несчастью, все места у прохода были заняты.

Одно обрадовало Первин – она увидела своего знакомца, барристера Вивека Шарму. Он сидел рядом с одним из адвокатов, занявших места у проходов; глаза пожилого юриста были закрыты, дышал он ровно, как во сне. Первин перехватила взгляд Вивека, он взглянул на нее с недоумением. Тогда она подошла поближе к дремлющему адвокату и прошептала:

– Сэр, вы не позволите мне пройти?

– Мадам, места для публики сзади! – В голосе адвоката звучала неприкрытая ярость.

– Я юрист! – с напором прошептала Первин, но адвокат даже не шелохнулся.

И тут спереди раздалось громогласно:

– Здесь вам не базар! Прекратить разговоры, а то я удалю вас из зала суда!

Первин вздрогнула. Не так она собиралась обратить на себя внимание судьи.

Адвокат, отказавшийся сдвинуться с места, сделал жест, будто отгоняя муху. Вивек Шарма тут же отвернулся, делая вид, что не видит и не знает Первин.

Та сдалась и заняла свободное место среди публики. Тут сидели обычные граждане, родственники и друзья; все глаза были устремлены на выгородку, где находились задержанные. Общая тревога точно накрыла зал тяжелым влажным одеялом. Первин почувствовала, что блузка взмокла под мышками. А ей так сильно хотелось оказаться рядом с другими юристами! С ее нынешнего места подойти к судье будет сложно. Плохо и то, что на ней ни белого парика, ни черной мантии – обязательных атрибутов любого юриста, который намерен заговорить с судьей.

Ну и положение! Если бы у нее было лишних десять минут до начала заседания, она успела бы нанять Вивека Шарму и тот выступил бы вместо нее, попросил отпустить Сунанду под залог. Но Первин не успела: ей едва хватило времени прочитать обвинение.

Мировой судья О'Брайан зачитал список всех адвокатов, которым предстояло выступить на заседании. Вакилы[36] и барристеры вставали один за другим, чтобы ему показаться. После этого он озвучил имена обвинителей, тоже сидевших отдельной группой, – они, в свою очередь, вставали, подтверждая свое присутствие.

Потом начался разбор дел. Мировой судья выкликал имена обвиняемых, охрана снимала с каждого отдельно кандалы и подводила его к судейской кафедре. Каждый раз к судье выходил обвинитель, зачитывал обвинение и – в случае наличия таковой – рекомендацию выпустить задержанного под залог.

И вот бейлиф возгласил:

– Бомбейское президентство против Сунанды Чавды.

Как Первин повезло! Четвертое дело по счету.

Двое констеблей вывели Сунанду из-за загородки. В тусклом свете сари ее казалось еще грязнее, глаза глубоко запали. Губы дрожали – она с трудом сдерживала слезы.

Мировой судья объявил, что в суде присутствует переводчик мистер Шах, который может осуществлять перевод на маратхи, индустани или гуджарати.

Мировой судья повернулся к обвинителю, розовощекому молодому человеку, из-под мантии у которого торчали коротковатые штанины брюк. Молодой человек торопливо представился – он говорил с североанглийским акцентом: Уолтер Риппингтон, помощник прокурора.

Первин встала со своего места среди публики и подошла поближе; заметила, что ботинки у Риппингтона не начищены. То ли в силу молодости и небрежности, то ли в силу крайней стесненности в средствах.

Акцент у Риппингтона оказался сильный, однако Первин его понимала. Он объяснил, что Сунанде предъявлено обвинение в совершении аборта, и, хотя это неподсудное преступление, велика вероятность, что, оставшись на свободе, она покинет город, тем более что не имеет постоянного места жительства.

Первин резко выпрямилась – она ведь читала документы, а там был упомянут адрес. Судья пошуршал бумагами, взглянул на обвинителя. Недовольным голосом произнес:

– В ордере указан адрес в Кальбадеви.

– На самом деле это не дом, а лачуга; такую первый же муссон может снести, а до них всего неделя. Сидеть в цементированной камере в ожидании суда для нее просто роскошь. – Риппингтон говорил дерзко, и Первин так и подмывало высказать возражение, что он строит домыслы. Но она пока не являлась официальным представителем Сунанды.

– Это все? – обратился мировой судья О'Брайан к мистеру Риппингтону.

Тот расправил плечи.

– Прошу внести в протокол, что мисс Чавда была предупреждена о том, что аборт является преступлением согласно параграфу 312 Индийского уголовного кодекса и наказуем тюремным заключением. В свете угрозы лишения свободы эта незамужняя бездетная обитательница трущоб может с легкостью бежать еще до суда.

Первин больше не могла сдерживаться. Нужно указать судье, что Сунанда никакая не бездомная и не безработная. Набрав в грудь побольше воздуха, она произнесла про себя молитву, а потом, воспользовавшись тишиной, проговорила:

– Ваша честь, позвольте мне, пожалуйста, высказаться.

Судья сощурился, будто пытаясь ее разглядеть.

– Позволяю. Мадам, назовите, пожалуйста, свое имя и цель выступления.

Первин расправила плечи и в несколько шагов подошла к столу адвокатов. Положила портфель от Суэйна Эдени на стол между собой и Риппингтоном – тот смотрел на нее голубыми глазами, полными замешательства.

– Я Первин Мистри, поверенный из адвокатской конторы Мистри, расположенной по адресу Брюс-стрит, десять. Оказываю консультативные услуги мисс Чавде, трудолюбивой женщине, айе, работающей в доме лорда Дварканатха Бхатия в Гхаткопаре. Хочу объяснить, почему моя клиентка не обязана вносить за себя залог.

Адвокаты, сидевшие рядом, начали перешептываться и пересмеиваться, Первин расслышала в дальнем конце зала голоса, говорившие на маратхи:

– О чем это она?

– Она что, юристка?

– Тишина в зале суда! – рявкнул судья. – Все, кто нарушает ход разбирательства, будут удалены. Мисс Мистри, можете вы мне сообщить, на каком основании считаете себя поверенным?

С близкого расстояния Первин увидела, что глаза мирового судьи воспалены. Либо устал, либо нездоров. А еще она оказалась близко к Сунанде и чувствовала, как в той возрождается надежда.

Первин действовала исключительно в интересах клиентки. Она подавила смущение, которое всплеснулось в ней в ответ на презрительный вопрос судьи.

– Я получила степень бакалавра гражданского права в Оксфордском университете. После этого работала клерком во «Фрешфилдс», там мне присвоили звание поверенного. У меня с собой визитная карточка, я готова предъявить ее вам, ваша честь.

Судья сморщил нос:

– И какую оценку вы получили на экзамене на звание адвоката?

Вроде бы невинный вопрос, но Первин поняла его подоплеку. Почувствовала, как под мышками стало еще влажнее.

– Этот экзамен я не сдавала. Потому что женщины-студентки не имеют на это права.

Судья негромко фыркнул:

– И вы состоите в Лондонской – или, может, в Бомбейской коллегии адвокатов?

– Нет. – Ответив, Первин взглянула на Сунанду – на ее лице отражалось замешательство.

– По какой причине?

– По той, что обе эти коллегии отказывают женщинам в членстве. – Первин произнесла эти слова невозмутимо, но чувствуя тяжесть в голове. Она пообещала Сунанде свою помощь, а пока происходило строго обратное.

– А, вот оно что. – Посмотрев на сидевших в зале юристов, судья произнес: – Вызывающее поведение этой поверенной идет вразрез с этикой нашей профессии. Укажите в протоколе, что я дал ей слово с одной целью – чтобы она подтвердила свою личность. – Откашлявшись, он продолжил: – Мы все – судьи, практикующие юристы, сотрудники суда и обычные граждане – входим в это официальное помещение с пониманием того, что правила поведения в нем выработаны в Великобритании и подлежат соблюдению на всей территории империи с целью обеспечения единообразия в отправлении правосудия. – Он строго посмотрел на Первин. – Мисс Мистри сама признала, что у нее нет оксфордской степени и она не состоит ни в одной адвокатской коллегии. Она может обслуживать клиентов в качестве поверенного, но не имеет права выступать в роли адвоката.

Первин поняла, что судья не позволит ей высказаться от лица Сунанды – ему, похоже, доставляет удовольствие ее жучить: он решил преподать урок правоведения невежественной женщине.

– Мисс Мистри, вы сделали попытку представлять свою клиентку в суде, что идет вразрез с патентным законодательством, утвержденным Верховным судом Великобритании и, в свою очередь, принятым к исполнению в Верховном суде Британской Индии. Итог – вы без всякого к тому основания прервали ход судебного заседания. Это наказуемо…

Наказуемо? Первин вцепилась в край стола. Каким это будет унижением – упасть здесь в обморок, но последние страшные слова так ее потрясли, что голова закружилась.

– …наказуемо в диапазоне от удаления из зала суда до штрафа с внесением в личное дело, – продолжал судья. – Мисс Мистри, я готов принять в расчет вашу неопытность. Соответственно, назначаю вам самое мягкое наказание, удаление из зала суда. И надеюсь, мне нет нужды уточнять, что вы никогда больше не должны брать на себя обязанности адвоката.

Все свои поучения О'Брайан произносил подчеркнуто официальным тоном; Первин увидела, что глаза Сунанды наполнились слезами. Вряд ли она поняла многое из того, что говорил судья, однако всем в зале было совершенно ясно, что Первин осыпают упреками.

Мистер О'Брайан встал и указал на дверь:

– Именем полномочий, возложенных на меня Полицейским судом, требую, чтобы вы покинули зал заседаний!

– Да, ваша честь. – Первин хотелось кричать, но она решила придерживаться нейтрального тона, с которого и начала. Она в последний раз посмотрела на Сунанду, гадая, объяснит ли ей переводчик, что только что произошло. Если Сунанде откажут в залоге, она наверняка останется при убеждении, что в этом виновата Первин.

В коридоре Первин опустилась на длинную пустую скамью из красного дерева. Пот не только скопился под мышками, но и вся блузка оказалась мокрой сзади. Скрывают ли складки сари влажные пятна – или и в этом смысле Первин предстала в постыдном виде? Ей захотелось разрыдаться, но по коридору ходили юристы, сотрудники суда и полицейские – многие бросали на нее любопытные взгляды. Она вспомнила, как быстро расползаются сплетни: юристы, ставшие свидетелями ее унижения, точно не станут об этом молчать.

Ей оставалось только гадать, что происходит в зале суда. Возможно, судья задаст Риппингтону еще несколько вопросов, а потом вынесет вердикт о возможности внесения залога. А может, он уже принял решение.

Через час она услышала какое-то шарканье. В коридор хлынули юристы и зрители, все переговаривались. Несколько человек указали на нее пальцем, а вот Вивек Шарма сперва прошел мимо, а потом остановился.

– Достойная попытка. Скорее всего, в ближайшее время закон изменят. Я слышал, что в Американскую коллегию адвокатов уже принимают женщин. Там все прогрессивнее.

Первин обиделась на Шарму, когда он отвернулся, – теперь же он проявлял хоть какую-то доброту.

– Скажите, какое решение мировой судья вынес касательно Сунанды?

– Залог в десять рупий, – объявил, слегка улыбнувшись, Вивек. – Он не стал уточнять, что это результат вашего заявления о том, что она работает у сэра Дварканатха, но, полагаю, и не пропустил ваших слов мимо ушей.

– Спасибо, – откликнулась Первин.

– Вивек, идем! Тебя клиент ищет! – окликнул другой бейлиф.

Бросив на Первин извиняющийся взгляд, Вивек зашагал прочь.

Первин осталась сидеть на скамье – ее не покидала надежда, что она сможет поговорить с Сунандой. Наконец вывели задержанных, по-прежнему скованных цепью. Сунанда смотрела в спину находившемуся перед ней мужчине.

Первин знала, что Сунанда ее не видит, поэтому поднялась и подошла к хвосту цепочки. Дотронулась до локтя девушки и прошептала:

– Простите, что не смогла выступить от вашего имени. Но вам назначен залог. Судебный переводчик вам это разъяснил?

– Да. У меня нет десяти рупий. Ошади передала мне десять рупий от бегум, но они в Бхатия-Хаусе. – Голос Сунанды звучал отстраненно, она осторожно спускалась по лестнице вслед за другими узниками. – Пожалуйста, скажите Уме-бхабху, что меня здесь держат в тюрьме. Суд будет только в месяце ашадха, так мне переводчик сказал.

Услышав, с какой горечью говорит ее клиентка, Первин осталась с ней рядом и тоже пошла вниз.

– Вы здесь не останетесь, – пообещала она. – Как только вынесут постановление о внесении залога, я его заплачу. Вам не придется дожидаться суда в тюрьме – а суд будет еще не скоро.

Сунанда изумленно вытаращилась на нее:

– Но что вы можете сделать? Судья же вас выгнал.

Первин захлестнула волна унижения.

– Простите, что не смогла выступить от вашего имени. Но в канцелярии все устроено иначе. Там заправляют клерки, не судьи, так что любой гражданин может попасть туда и внести залог за другого.

Сунанда покачала головой:

– Вы же меня не знаете.

– Мы успеем все обсудить, когда вас отпустят. – Первин заторопилась, потому что к ним направлялся, помахивая латхи, констебль. – Я найму вам очень хорошего барристера.

– Не задерживаться! – рявкнул констебль, бросив на Первин свирепый взгляд и слегка ударив Сунанду латхи, чтобы она ускорила шаг. Сунанда съежилась, оступилась, упала на мужчину, который шел впереди.

– Грязная! – выкрикнул тот, и все остальные, не исключая и констебля, обрушили на девушку поток оскорблений.

Первин очень хотелось выхватить у констебля отполированную деревянную дубинку. Но тогда и она может отправиться в камеру. И это будет унижение похлеще всех предыдущих.

Стоя в канцелярии суда рядом с младшими полицейскими и несколькими барристерами, Первин ждала, когда из кабинета мирового судьи О'Брайана принесут ордер. Прошло сорок минут, прежде чем вошел клерк и положил на стойку стопку документов. Секретарь просмотрел их, а потом обратился к машинистке, сидевшей за столом у него за спиной:

– Принесли бумаги от судьи О'Брайана. Первыми подготовить документы Сунанды Чавды.

Первин сделала вид, что не замечает недружелюбных взглядов других ожидающих. Она часто бывала в этом учреждении и всегда очень корректно вела себя со служащими. Через десять минут она уплатила за Сунанду залог и получила на руки все необходимые документы. Просмотрела их, спускаясь по лестнице, и отметила, что судья поставил одно условие: Сунанда не должна до вынесения приговора возвращаться в дом Бхатия. Первин покачала головой, думая, как это неразумно – клиентку лишают возможности выполнять свои обязательства перед работодателем.

Первин предъявила квитанцию о внесении залога инспектору, сидевшему за главным столом в помещении тюрьмы. Вскоре после этого из одной из дверей вышла Сунанда – уже без наручников, но в сопровождении охранника. Она испуганно сделала шаг вперед, Первин взяла ее за руку.

Женщины вместе вышли из полицейского участка. Арман помахал из машины – она снова стояла во дворе.

– У меня новая клиентка, – сообщила Арману Первин, помогая Сунанде сесть в машину. – Сунанда, это наш семейный водитель Арман.

Арман кивнул Сунанде, та бросила на него мимолетный взгляд, а потом снова опустила глаза.

– Давайте-ка остановимся за углом. Сунанду нужно накормить обедом. – Сама Первин есть не хотела, но полагала, что Сунанда почти весь день провела без пищи.

– А меня впустят? – недоверчиво спросила Сунанда. – Я такая грязная…

На улице за полицейским участком находился известный вегетарианский ресторан – самое подходящее место. Первин знала, что вместе они выглядят очень странно, и совершенно не удивилась, когда официант усадил их за самый неприметный столик в дальнем конце веранды. Но на потолке веранды вращались вентиляторы, а еще тут была раковина с краном.

Сунанда попросила разрешения вымыть руки, Первин последовала ее примеру. Она стояла у Сунанды за спиной и видела, что вода, стекающая с ее рук и предплечий, окрашена в бурый цвет. Только через минуту вода стала прозрачной, но Сунанда продолжала мыть и тереть руки. Зная об опасности инфекций, Первин протянула Сунанде свой чистый носовой платок. Сама она обсушила руки на воздухе.

Когда они вернулись за стол, Первин сказала:

– Пожалуйста, выберите, что вам нравится. Я заплачу за нас обеих.

В этом простеньком ресторане даже не было меню, и, когда официант перечислил, что сегодня есть в наличии, Первин спросила у Сунанды, согласна ли та, чтобы Первин заказала тали[37] на них двоих. Вскоре на столе уже дымилось карри с картофелем и пажитником, стояли пышный желтый дал, тушеная стручковая фасоль, пури, томатный чатни, маринованная куркума, йогурт и морковная халва.

Ели они обе правой рукой, регулярно опуская ладонь в мисочки с чистой подогретой водой. После обильного обеда дома Первин брала всего понемногу, а остальное уговаривала съесть Сунанду.

Аппетит у той был отменный, и, когда пури и дал полностью исчезли, она заговорила:

– Большое спасибо. Я никогда не пробовала такой вкусной еды. Боюсь, это очень дорого стоит.

– Это недорогое место, – успокоила ее Первин, – не переживайте.

Сунанда продолжила напряженным голосом:

– Я вам очень признательна за то, что вы вызволили меня из тюрьмы. Но залог очень большой: почти мое месячное жалование. Мой брат – переносчик камня в компании Бхатия. Говинд зарабатывает не больше меня, а у него еще есть жена Амла и трое детей. Без моего жалованья нам не выжить.

– А что ваш брат сказал по поводу вашего ареста?

В глазах Сунанды заплескалась боль.

– Он им ни на миг не поверил, сказал, что они все выдумали. Умолял констебля меня не трогать – даже бакшиш[38] ему предложил, две рупии, если констебль скажет начальнику, что меня не нашел. Но констебль не согласился. Амла стала кричать на Говинда – что он сумасшедший, что меня нужно выгнать из их дома. А пока все это происходило, какой-то человек ходил по нашему дому и все рассматривал, а другой что-то записывал в блокнот. Интересно, что он там записал.

– А вы не заметили, они что-то унесли с собой?

– Они потребовали, чтобы мы им показали все, что похоже на палку. Потому что палку иногда используют… – Сунанда низко опустила голову от стыда, – …для этого самого. Говинд показал им свою латхи – она у него для защиты, а не чтобы драться.

– У многих мужчин есть латхи. Ее забрали?

– Нет. Зато они забрали одежду моей невестки.

Первин показалось, что она ослышалась.

– Это очень странно!

– У нее были месячные. – Последнее слово Сунанда прошептала – его не принято было произносить при посторонних. – Она оставила сари и лоскут, который подкладывала под него, в ведре с водой рядом с нашим жильем. Они спросили, чье это, и Амла указала на меня. Наверное, испугалась, что ее тоже арестуют. Я стала отрицать, что это мое, но они все равно все забрали.

– А вы… – Первин хотела подступиться к разговору об аборте, но понимала, что это будет непросто – Сунанда даже слова такого не знает. – Вы помните, когда у вас в последний раз были женские дела?

– Да. В джьешту. – Сунанда назвала третий месяц индуистского календаря.

Первин порылась в памяти.

– Он начинается в середине мая, да? А вы помните день недели?

– Суббота.

– То есть… – Первин быстренько подсчитала. – Пять дней назад?

Сунанда нахмурилась:

– Нет. В предыдущую субботу.

Первин постаралась запомнить дату. Суббота, 27 мая.

– Как вы думаете, ваша невестка об этом знала?

– Мы про это не говорили, но, скорее всего, знала – у меня стирки было больше обычного.

– В обвинительных документах сказано, что Ошади пыталась вам помочь, – продолжила Первин.

Сунанда тут же кивнула:

– Откуда в полиции узнали, что она заварила для меня чай? Обычный травяной чай, полезный для женщин, а констебль почему-то назвал его ядом.

– Секундочку. – Первин открыла портфель, достала календарь и рабочий блокнот. Увидела, что благотворительное чаепитие состоялось через пять дней после того, как Сунанда выпила чай. – В тот день, когда вы получили ожоги, менструация у вас еще продолжалась?

Сунанда, сощурившись, произнесла:

– Да. Закончилась, кажется, на следующий день. Точно не помню – очень ожог болел.

– А как он сейчас? Вазелин помог?

– Через два дня там все было очень плохо, и на вид, и на ощупь, – сказала Сунанда, перекладывая складки перепачканного сари, чтобы скрыть неприглядное пятно. – У аптекаря нашлась только одна баночка вазелина. Разумеется, ее использовали для Ишана. Ума-бхабху попросила Ошади приготовить для меня компресс.

Первин чуть не поперхнулась – это же ужасно, что Ума с таким пренебрежением отнеслась к Сунанде. Первин задала еще несколько вопросов, потом перелистала свои заметки, сделанные в суде. Арвинд Томар донес в полицию во вторник. Ордер от мирового судьи был получен в среду, и в тот же день вечером Сунанду арестовали. Быстро сработано, и усилий приложили немало, хотя речь идет о неподсудном правонарушении.

– Вы знаете человека по имени Арвинд Томар?

– Никого такого не знаю. Я с мужчинами не разговариваю, кроме тех, которые работают у Бхатия.

– А соседи-мужчины?

Сунанда немного помолчала.

– Мне приходится говорить с мужчиной, который подвозит меня на своей повозке – вместе с другими мужчинами и женщинами – от Кальбадеви до Гхаткопара. Но его зовут Мохан. Я слышала, как в повозке другие мужчины обращаются друг к другу, но этого имени, которое вы назвали, никто не упоминал.

– А вы рассказывали кому-то из женщин о том, что пили этот чай? Амле, Уме-бхабху, другим айям?

Сунанда покачала головой:

– Говорила я только с Ошади, мы были в кладовой. Она всех в Бхатия-Хаусе поит чаями, подходящими для их здоровья.

Может, Ошади кому-то проговорилась, даже не догадываясь, к чему это может привести, – или кто-то из посетителей случайно что-то услышал. Первин, впрочем, нужно было задать еще один вопрос, без этого никак, если речь идет об обвинении в аборте.

– А у вас есть друг, возлюбленный?

– Нет! – Сунанда зарделась от смущения. – Я хочу когда-нибудь выйти замуж. Говинд говорит, что, когда мы накопим на приданое, найдем кого-нибудь из гуджарати и нашей касты. Но теперь мое имя запятнано.

– Не вы его запятнали, – возразила Первин. – И мы обязательно его обелим, так что дальше вы будете жить так, как захотите. Но мне обязательно нужно знать все. Ошади объяснила, какой именно чай она вам приготовила?

– Нет. Сказала, что там только сушеные цветы и кора деревьев из сада Бхатия-Хауса. Многие женщины его пьют каждый месяц для регулярности. От него немножко болит живот, а потом начинаются месячные.

«Полицейские такие идиоты», – подумала Первин. Ну чего они лезут в истории с абортами и менструациями? Если бы они действительно заботились о благополучии женщин, арестовывали бы тех, кто убивает новорожденных дочерей своих родственниц, что было постоянной проблемой по всей Британской Индии и в независимых княжествах.

Сунанда снова посмотрела на улицу.

– Я сегодня не вышла на работу. Нужно как можно быстрее возвращаться.

– Мне очень жаль, но вы не сможете работать в Бхатия-Хаусе до вынесения приговора, – сказала Первин, коря себя за то, что не смогла отстоять интересы Сунанды. – Это одно из условий вашего залога.

– Но почему? Я там никому ничего плохого не сделала! – Голос Сунанды взмыл, обедавшие за соседними столиками с любопытством обернулись. – Я должна работать. Иначе что я буду есть? Я не могу жить в доме брата, не внося свою долю!

Первин накрыла ладонь Сунанды своей.

– Я тоже считаю эти условия несправедливыми. Полагаю, что судья не хочет, чтобы вы общались с Ошади, зная, что обвинитель, скорее всего, вызовет ее в качестве свидетельницы.

– Что такое свидетельница?

– Женщина, которую вызывают в суд, чтобы она описала судье, что видела и слышала. – Первин вздохнула. – Давайте я сама объясню Уме-бхабху, что на вас свалились нежданные неприятности с полицией. Вот только бо́льшую часть того, что вы мне сказали, я ей передать не смогу – эта информация не подлежит разглашению до суда.

Сунанда пристально вгляделась в Первин:

– А брату я могу рассказать, что случилось?

– Да. Только давайте я вам помогу, чтобы он узнал то, что нужно, но не больше. Я могу ему сообщить, что вам запретили работать в Бхатия-Хаусе. Но я уверена, что вы сможете на это время найти какую-то работу в Кальбадеви. – Первин вынула кошелек, чтобы заплатить по счету. – Мы вместе поедем к вам домой на моей машине. Вам нельзя долго находиться на улице в такой жаркий день.

Ехать оказалось недалеко, но долго – движение в Кальбадеви было таким напряженным, что Арману пришлось ползти со скоростью улитки, чтобы не посбивать пешеходов, отказывавшихся уступать дорогу, коров, коз и многочисленных возниц, которые сами тащили тачки, наполненные мешками риса, камнем и всевозможной поклажей.

– Куда нам? – спросил Арман после того, как они миновали храм Шри Дваракадиши, знаменитое индуистское святилище, построенное в 1870-х годах.

– Мы живем в переулках за фабрикой Бхатия, где обрабатывают камень, – ответила Сунанда Арману, но только после того, как Первин бросила на нее вопросительный взгляд. А потом прошептала: – Пожалуйста, скажите ему, что дальше я пойду пешком. Уже совсем близко.

– Не забывайте, что я должна поговорить с вашим братом. – Первин важно было понять, где именно живет Сунанда, ведь до суда им предстояло встретиться еще несколько раз.

Чем дальше они заезжали в деловой квартал, тем у́же делались переулки и гуще людские толпы. Все разговоры, влетавшие в открытые окна машины, велись на гуджарати – этот район Бомбея стал первым, куда стали переселяться эмигранты из Гуджарата[39]. У богатых предпринимателей вроде сэра Дварканатха не было никаких оснований отсюда уезжать, даже если им удавалось преуспеть, потому что сюда постоянно прибывали новые крестьяне в поисках хоть какой-то городской работы.

Многие районы Бомбея были поделены по этническому принципу, так что сам город представал своеобразным континентом. Первин знала, что благодаря профессиональной деятельности сильно расширила свои горизонты, а еще очень хорошо, что она говорит на гуджарати и сможет общаться с братом Сунанды на его родном языке.

Кроме того, она не могла не признать, что, несмотря на все тревоги по поводу Сунанды, она, Первин, радовалась возможности взяться за такое дело. Нет, она не считала себя ярой противницей абортов. Знала лишь, что по законам индуистской и парсийской религии аборт считается безнравственным, а вот у мусульман допустим в том случае, когда речь шла о тяжелых родах и спасении жизни матери.

Однако дело о преступлении Сунанды будет слушаться не в индуистском суде, а в полицейском, в котором каноны правосудия важнее религиозных традиций. Очень важно, чтобы Сунанду оправдали. Если Первин проиграет дело, его могут использовать как прецедент, и судьи станут не раздумывая выносить приговоры и другим женщинам, которым выдвинуты те же обвинения.

– Пожалуйста, сэр, остановитесь здесь. Дальше машина не проедет, – произнесла Сунанда, когда они свернули в проулок шириной не больше полутора метров, по которому еще и прогуливались люди.

Арман заглушил мотор.

Сунанда промямлила:

– Я не хочу, чтобы вы заходили в мой дом.

– Почему? – аккуратно поинтересовалась Первин. Она не имела права перечить клиентке.

– Я не знаю, что подумает мой брат. И полагаю, что Амла, моя невестка, не захочет принять меня обратно. Тем более что я теперь не могу работать…

Первин погладила Сунанду по руке.

– Моя работа – защищать вас. Я буду вести себя очень вежливо. Не переживайте.

Арман открыл им дверцу – на них тут же устремились любопытные взгляды.

– А, так тебя отпустили из полиции? – выкрикнула в окно какая-то женщина. – Ты чего натворила, бети?[40]

– Машину украла! – крикнул ей с улицы какой-то мужчина и подошел поближе осмотреть «Даймлер». Арман сурово распрямился, незнакомец отступил.

– Арре[41], Сунанда! – поздоровалась какая-то девочка лет шести, и Сунанда послала ей мимолетную улыбку. Потом пояснила Первин:

– Это моя племянница.

Вслед за Сунандой Первин зашагала по немощеной дороге, тесно обставленной лачугами. Домик, где жила Сунанда, вполне соответствовал описанию обвинителя: брезентовая крыша, стены сколочены из досок. Через низенькую дверь Первин попала в единственную комнату, где почти не было мебели. Потертый кусок холста разделял ее на два отдельных помещения. Из-за холста высунулись мальчик лет четырех и другой ребенок, помладше. Они разулыбались, подбежали к Сунанде, та бережно их обняла, пытаясь защитить обожженный живот и предплечья. Вошла девочка, которую они встретили снаружи, а за ней миниатюрная светлокожая женщина лет восемнадцати с массивным золотым кольцом в носу, в красно-зеленом хлопковом сари.

– Моя невестка, – прошептала Сунанда Первин.

– Тебя отпустили? – Амла Чавда говорила на гуджарати очень быстро, отчего вопрос прозвучал как обвинение. – Как так? И что это за дама?

– Амла, она меня вытащила из тюрьмы! Мистри-мемсагиб – мой адвокат. – Последнее слово Сунанда произнесла по-английски, Первин сомневалась, что Амла его поняла. На вид она была моложе Сунанды и грубее.

Объяснить Первин ничего не успела – Амла повернулась к ней со злобной гримасой:

– А, так вы важная дама, да? Скажите, чтобы полицейские отдали мое сари.

– Боюсь, его вернут только после суда, – объяснила Первин, которой Амла сразу же не понравилась. – Видите ли, они заключили из ваших слов, что это вещи Сунанды. Разумеется, вы можете обратиться в полицию и сказать там правду.

Амла шумно втянула воздух.

– Что, будет суд? Хай Рам, совсем плохо. Сунанда погубила наше доброе имя.

Сунанда тревожно переводила взгляд с Первин на Амлу.

– А где Говинд?

– Мой никчемный муж пьет тодди[42] в ближайшей гулли[43]. И все из-за тебя!

Первин нужно было переговорить с братом Сунанды, но прерывать попойку она считала нецелесообразным.

– Амла-баи, не могли бы вы попросить вашего мужа прийти сюда? Нам нужно ему объяснить, в каком положении оказалась Сунанда.

– Я его приведу, но он скажет то же, что и я. Пусть Сунанда проваливает! Тарун, Нила, идемте со мной! – произнесла Амла ядовито и с возмущением вышла из хижины в сопровождении старших детей.

«Сколько же Амле было лет, когда она родила первого?» – подумала Первин. Видимо, лет тринадцать.

Сунанда села на циновку в углу, и младшая девочка, на которой были только подгузник и крошечные сережки, подковыляла к ней, залезла на колени. На щеке у нее была нарисована черная точка.

– Кто-то ее решил защитить от сглаза? – догадалась Первин.

– Амла боится, что Тапси умрет маленькой. У нее несколько месяцев назад обнаружили туберкулез, – сказала Сунанда.

– Привет, Тапси. – Первин улыбнулась малышке. Та ответила улыбкой и протянула ручку к запястью Первин.

– Ей понравился ваш браслет. Она никогда такой красоты не видела! – сказала Сунанда.

Первин как раз снимала браслет, украшенный блестящими синими и зелеными стекляшками, и тут вернулась Амла в сопровождении Говинда. У него были такие же выразительные глаза, как и у Сунанды, а вот лицо выглядело суровым не по годам. Тело у него было жилистое: перевозка камня – изнурительное занятие.

– Говинд! – ласково произнесла Сунанда, но он даже не посмотрел на нее, а повернулся к Первин. Произнес слегка нетвердым голосом:

– Заберите ее, пожалуйста. Из-за этого ареста все думают, что она забеременела. Если она вернется, мы станем изгоями.

– Но я ничего такого не… – запротестовала Сунанда.

– Ты нас опозорила, – прервала ее Амла. – После всего, что мы для тебя сделали.

Первин поняла: бесполезно просить их оставить Сунанду в доме. Действительно, из-за безнравственного поведения одной женщины остракизму могли подвергнуть всю семью. И куда Сунанде деваться, если она останется без пристанища в Кальбадеви? Первин придется забрать ее с собой. Но прежде чем уходить, нужно воспользоваться случаем.

– Мы уйдем, только когда узнаем одну вещь. Перед полицейскими Сунанду оговорил некто по имени Арвинд Томар. Кому-то из вас знакомо это имя?

Говинд плюхнулся на пол и привалился к стене лачуги. Первин повторила вопрос, он качнул головой:

– Не знаю такого имени. Это сестрин… этот…

Амла вставила непристойное слово, обозначающее любовника.

– Нет! – выкрикнула Сунанда, и двое старших детей подбежали к ней.

– Не плачь, не плачь! – приговаривала Нила так трогательно, что Первин и сама едва не заплакала.

Решив не терять головы, Первин подошла к Амле поближе:

– Амла, просто ответьте «да» или «нет»: известно вам имя Арвинда Томара? Оно указано в ордере. Этот человек ложно обвинил Сунанду в том, что она сделала аборт.

– Нет. – Амла указала на дверь. – Уходите.

Первин еще была не готова уйти. Возможно, у этого человека был доступ в Бхатия-Хаус, поэтому она спросила:

– А может, этот Томар, пусть вы его и не знаете, работает на фабрике? Например, управляющим?

– Нет. Здесь только гуджараты, – пробормотал Говинд. – А Томар не наша фамилия.

– Вы правы, Говинд-бхаи. Больше похоже, что он с севера, – согласилась Первин. Ей трудно было сказать, вспомнит ли Говинд потом подробности их встречи, он же много выпил, но она надеялась, что произвела на него не такое скверное впечатление, как на Амлу. – Мы пойдем. Захотите с нами связаться – вот мой адрес.

Она вынула визитную карточку и, уклонившись от Амлы, уронила ее на колени Говинду. Подумала, что прочитать надпись он не сможет, но пусть тогда кому-нибудь покажет; впрочем, вряд ли он что-то станет предпринимать, чтобы помочь сестре.

Последовала душераздирающая сцена – Первин выводила Сунанду из лачуги. Та прикрыла лицо паллу своего сари, но вздрагивающие плечи выдавали то, что она пыталась скрыть: Сунанда плакала навзрыд. Первин подумала, что она рассержена на брата, однако девушка, похоже, смирилась с неизбежным.

Вернувшись в машину, Первин велела Арману ехать обратно. Пока они выбирались из глазеющей толпы, у Первин наконец-то появилась возможность поговорить с Сунандой.

– В гостинице, где мы обедали, может быть свободная комната. Я оплачу.

– Я никогда не жила в гостинице. Где там можно помыться?

Первин про это даже не думала, пока Сунанда не спросила. В отелях обычно имелись только общие ванные комнаты, среди постояльцев наверняка будут мужчины. Чем больше Первин об этом думала, тем отчетливее понимала, что в дешевой гостинице одинокой женщине будет небезопасно.

– Где еще вы можете поселиться? У вас есть близкие друзья среди работников Бхатия-Хауса?

Сунанда посмотрела на Первин, явно не веря своим ушам.

– Все, кроме Ошади, живут на стороне, с семьями – жилища в основном как у моего брата, кто-то ночует на улице. А меня обвинили в преступлении.

– Ладно. – Очевидное решение давно уже назрело у Первин в подсознании. – По крайней мере на эту ночь я заберу вас к себе. У нас тихо, и вы сможете спокойно помыться. Да, это самое подходящее.

Парсийскую колонию Дадар строили для состоятельных; у всех соседей Первин было хотя бы по одной служанке. В доме Мистри работали пятеро, обслуживая обе половины дуплекса, а впоследствии Растом с Гюльназ собирались нанять дополнительный штат – ухаживать за детьми.

Чтобы разместить служанок, в углу сада Мистри выстроили домик с двумя комнатами. Это была незамысловатая квадратная постройка из известняка с покатой черепичной крышей: благодаря широкому водостоку и вырытой под ним канаве струи дождя не попадали на веранду. Сейчас в этом домике жила только старшая горничная Мистри Гита, потому что ее мать Тару уехала домой в Бенгалию навестить родню.

Первин попросила Сунанду подождать на стуле в саду, пока она все объяснит Гите – та стояла у гладильной доски и орудовала утюгом, нагревая его на специальной подставке над уличной печуркой. Видимо, из-за крошечного роста – всего сто сорок пять сантиметров, последствия голодного детства, – Гита особенно тщательно следила за своей внешностью. На ней все еще было сари, которое она надела к торжественному обеду: из ярко-желтого хлопкового тюля, цвет которого подчеркивала гирлянда из бархатцев, вплетенная в уложенную на затылке косу. Все это ярко контрастировало с заляпанной кровью и грязью Сунандой.

– Добрый день. Не знала, что тебе поручат стирать вещи Хуши. – Первин сразу заметила стопку пеленок на гладильной доске, равно как и то, что лоб у Гиты взмок от пота. День стоял жаркий, так что работа ей выпала особенно тяжкая.

– На самом деле стирать и гладить должна Лакшми, но Гюльназ ее не отпускает от ребенка. – Взглянув на Сунанду, Гита прошептала: – Кто эта грязнуля? Она из трущоб?

– Ее зовут Сунанда Чавда. Она раньше жила в Кальбадеви, а не в трущобах. – Первин старалась говорить негромко, но так, чтобы ее было слышно поверх отчаянного рева, который начал долетать из окна наверху. Что, Хуши услышала ее голос и опять протестует? – Сунанде негде ночевать. Я бы хотела, чтобы она осталась у нас на несколько недель. Надеюсь, ты не станешь ее обижать, а я, в свою очередь, за нее ручаюсь.

Повисло молчание, в него вполз запах подгоревшего хлопка. Гита тут же подняла утюг и пробормотала:

– Вы хотите сказать, она будет ночевать в садовом домике? – Первин кивнула, а Гита продолжила совсем отрывисто: – То есть она будет вместо моей матери?

– Вовсе нет! – поспешила успокоить ее Первин. – Сунанда работает айей в Гхаткопаре. У нее выдалось несколько тяжелых дней, и я хочу, чтобы она передохнула. К возвращению Тару из Бенгалии она, скорее всего, уже съедет.

– Скорее всего? – Гита отложила исходящую паром пеленку и принялась наглаживать следующую, всем видом показывая, как она переживает.

По поведению Гиты Первин поняла, что недостаточно убедительно изложила все обстоятельства; нужно подумать, что еще она может раскрыть.

– Сунанда, как и ты, родом не из Бомбея. Она жила в Кальбадеви в семье брата. Брат с женой ее выгнали, хотя у нее раны от ожогов, и ей нужно место, где она может отлежаться.

– Если она настолько отлежалась, что может разгуливать по саду, что ей еще нужно? Она вами пользуется!

– Когда я вас представлю, ты увидишь вблизи следы ожогов на руках и пятна засохшей крови у нее на сари. – Увидев, что Гита поморщилась, Первин продолжила: – У нее на животе тоже ожог. Если тебе действительно интересно, я могу рассказать остальное. Только отставь утюг.

Гита водрузила утюг на подставку, а Первин подошла к ней ближе и заговорила шепотом:

– Помнишь, я на прошлой неделе ездила в Бхатия-Хаус на благотворительное чаепитие? Сунанда там работала, она накрыла собой маленького мальчика, на котором вспыхнула одежда. Спасла ему жизнь. Но потом ей никто не помог с лечением, раны от ожогов воспалились. Я считаю, что обязана ей помочь. Как мы с тобой помогли друг другу.

Выражение лица Гиты смягчилось. Во-первых, Первин рассказала очень трогательную историю, а во-вторых, последние ее слова стали напоминанием про их знакомство в Калькутте, где Гита, терпя постоянные издевательства, работала у свекра и свекрови Первин, Содавалла. Первин оплатила Гите и ее матери переезд через всю страну, они получали жалование в два раза больше, а работать в доме у родителей Первин было не так тяжело. Гита вздохнула и сказала:

– Надеюсь, она сама сможет наполнить себе ванну. У меня и так полно работы.

– Спасибо, Гита. – Вздохнув от облегчения, Первин вернулась к Сунанде и сообщила, что той ничто не мешает принять ванну, а потом отдохнуть в садовом домике, – возможно, первое время Гита будет ее сторониться, но потом они обязательно познакомятся. Первин лично представила их друг другу, отвела Сунанду в садовый домик, показала, где находится ванная. Сунанда, поработав в богатом доме, знала, как устроены водопровод и удобства с канализацией.

– Я тут все потом приберу, – пообещала Сунанда. – Большое вам спасибо.

«Ну и денек!» – подумала Первин, попрощавшись с Сунандой и напомнив, чтобы та ничего не говорила Гите про арест: чем больше людей будут об этом знать, тем сильнее вероятность, что их потом потащат в суд. Сунанда кивнула – Первин оставалось лишь надеяться, что она не забудет ее совет. Она знала, что после ареста, будучи в шоковом состоянии, клиенты зачастую даже не помнят, что делали накануне.

В дом Первин зашла через заднюю веранду и сразу почувствовала дивный запах кардамона – вернее, десерта, который ей так и не достался. Пошла наверх, к себе в комнату. Через стену, делившую дуплекс пополам, долетали взрывы плача. Первин расслышала приглушенное воркование – явно Лакшми, потому что Гюльназ всегда пела высоким приятным голосом.

Первин никак не могла сосредоточиться, поэтому отправилась в пустой кабинет Джамшеджи, расположенный на первом этаже. Усевшись за его рабочий стол, она взяла лист писчей бумаги и подумала, что напишет Уме Бхатия. С трудом подбирала нужные слова и в результате ограничилась запиской с сообщением, что в связи с непредвиденными обстоятельствами Сунанда сейчас находится в ее доме, а сама Первин очень просит разрешения приехать в пятницу и разъяснить суть дела.

После этого она подробнее рассмотрела визитную карточку доктора Мириам Пенкар, где значился ее рабочий адрес на Сэмюэль-стрит в районе Мандви. На карточке имелся и номер телефона, Первин позвонила, но трубку никто не взял. Она взяла еще листок писчей бумаги и написала доктору записку: ожоги у Сунанды заживают плохо, до выздоровления Первин поселила ее у себя. В конце она просила принять Сунанду при первой возможности, присовокупив номера телефонов и в Мистри-Хаусе, и домашний.

Последнее ее письмо было адресовано Вивеку Шарме с приглашением встретиться и обсудить его участие в качестве барристера в процессе новой клиентки. Здесь проставлять адрес и телефон не понадобилось: Шарма много раз бывал в Мистри-Хаусе.

Поместив все три послания в надписанные конверты и запечатав их красным воском со штемпелем адвокатской конторы Мистри, Первин вышла из дома и сразу увидела Армана – тот мыл «Даймлер» водой из ведра, которую набрал в саду у колонки. Судя по мокрому лицу, рукам и шее, шофер не забыл заодно освежиться и сам.

– Я отвезу ваши письма прямо сейчас, – пообещал он. – Сперва в Гхаткопар, потом в контору мистеру Шарме, а потом уже доктору на Сэмюэль-стрит.

Арман бросил ветошь, которой мыл машину, в ведро, и Первин вдруг подумала, сколько часов он дожидался ее сегодня утром.

– Надеюсь, вам это не в тягость после долгого и жаркого дня.

– Ездить на машине лучше всего после захода солнца, – заметил, пожав плечами, Арман. – А еще я успею все сделать прежде, чем нужно будет забрать вашего отца.

– А он где?

– После обеда уехал на поезде в Тхане. У него встреча с клиентом, и он собирался вернуться около половины десятого.

– Не забудьте до того поужинать, – напомнила Первин, доставая монету из кошелька. – А кому-то еще сегодня понадобится машина?

Арман с улыбкой сунул монету в карман.

– Десять минут назад я отвез вашего брата в парсийскую гимхану. Он сказал, что обратно его доставят друзья. Ваша мама пошла на китти-парти прямо за углом. Совсем близко, она сказала, что вернется пешком.

Сборища под названием «китти-парти» были для женщин способом одновременно и насладиться общением, и собрать денег на нужды одной из участниц. Камелия, по всей видимости, решила, что не может пропустить это мероприятие. Но одновременно это означало, что в первый же день после возвращения Гюльназ осталась в доме одна, и помочь ей с Хуши может только Лакшми.

Первин подумала, не пойти ли повидаться с Гюльназ. Однако плач вроде бы стих – возможно, все три заснули. Удовлетворенная тем, что переделала все дела, Первин стремительно зашагала в садовый домик.

Сунанда сидела на полу, привалившись спиной к стене. Глаза ее были закрыты, но при приближении Первин она подняла веки.

– Отлично, что вы приняли ванну, – сказала Первин, заметив, что волосы у Сунанды влажные и на ней свежее сари: старенькое, от Гиты, поношенное, зато чистое.

– Могу я уточнить у вас одну вещь? – Сунанда смущенно посмотрела на Первин. – Я не знаю, как за это заплатить. За жилье. За еду. За ваши услуги в суде.

– Не переживайте. Я забочусь о вас потому, что видела, как вы заботитесь об Ишане, – успокоила ее Первин. Ей очень хотелось надеяться, что отец согласится провести дело Сунанды на благотворительных началах.

– Но я не должна сидеть без дела! Я слышала плач. Гита мне сказала, что ваша невестка недавно родила. – Сунанда частила, едва не проглатывая слова. – Девочку зовут Хуши. Она должна быть счастлива – но ведь нет!

– Вы очень хорошо говорите на гуджарати, – с улыбкой заметила Первин.

– Конечно. Это же мой родной язык. Я знаю множество способов успокоить Хуши и могу научить вашу невестку. Как ее зовут? – настойчиво продолжала Сунанда.

– Гюльназ. Но у нее уже есть айя.

Сунанда качнула головой:

– У многих матерей не одна айя. Пожалуйста, позвольте мне ей помочь! Вы не могли бы ей про меня рассказать?

– Нет. Сначала вы должны отдохнуть в тишине.

Первин не хотела говорить о том, что Гюльназ страшно рассердится, если вдруг узнает, что Сунанда на данный момент находится под судом по обвинению в аборте.

– А с младенцем это и есть сплошной отдых. Куда легче, чем когда ходить начинают, – заметила Сунанда.

– Но… я не знаю, что подумает Гюльназ, узнав о ваших неладах с законом. Ситуация может только усугубиться.

Она заметила, что блеск в глазах Сунанды погас.

– Я понимаю. Я недостойна прикасаться к ребенку вашей невестки.

– Нет, ну что вы! – Первин внутренне ужаснулась. – Я очень вас уважаю за храбрость и самоотверженность. Я видела, как вы спасли Ишана.

Сунанда, как будто вспомнив, дотронулась до живота.

– Бинт в ванне только частично отлепился. Я больше не смогла – очень больно.

– Позвольте мне помочь вам с перевязкой, – предложила Первин. – Я не специалист, но мне кажется, лучше взять кипяченую воду, верно?

Сунанда указала на ведро, стоявшее в углу.

– Гита сказала, что вода кипела.

– Отлично. Только не поднимайте ведро, пока не поправитесь, – попросила Первин, переливая часть воды в чистую миску, которую заметила на деревянном столике. Сунанда неохотно раскрыла спереди сари, приспустила резинку нижней юбки. Обмакнула лоскут ткани в принесенную Первин миску, на миг приложила лоскут к животу.

И тут же дернулась.

– Нет! Слишком больно.

– Нужно попробовать. – Первин пыталась придать голосу уверенность, которой на деле не испытывала. Остатки бинтов были очень грязными, а ожог представлял собой черно-красную сочащуюся рану.

У двери раздался какой-то шум, Сунанда рывком запахнула сари, прикрыв живот.

В дверях, уперев руки в бока, стояла Гита.

– Первин-баи, вы почему здесь?

– Помогаю Сунанде продезинфицировать ожог.

– Не вам таким заниматься, – нахмурилась Гита. – Она сказала, что сама справится.

– Может, и справится, но мы же должны помогать друг другу. – Первин вызывающе посмотрела на Гиту, которая, как она подозревала, думала об индийских кастах – у парсов, впрочем, не было этой системы.

– Оставьте меня, – простонала Сунанда, густо покраснев то ли от смущения, то ли от боли.

– Наверное, стоит ей налить чашечку тодди, – негромко предложила Гита. – Говорят, помогает от боли.

– Что скажете, Сунанда?

Сунанда тяжело вздохнула:

– Если вы считаете, что это поможет.

– Сейчас принесу из дома, – вызвалась Первин, поднимаясь на ноги.

В гостиной никого не оказалось, и Первин прямиком направилась к высокому поставцу из розового дерева, изготовленному в Гонконге «под Чиппендейл». Все вроде было на местах, хотя Первин не слишком разбиралась в крепких напитках. Из всех домашних спиртное в основном употребляли Растом и Джамшеджи, выбирая из богатого ассортимента джинов, виски, бренди, рома и неких неведомых субстанций в хрустальных графинах.

Первин не могла сказать, держали ли Растом с Джамшеджи в своей дорогой коллекции напиток столь незамысловатый, как пальмовая водка, но в результате все-таки отыскала бутылочку из медового стекла с этикеткой на маратхи: «Отборный тодди».

Пробка выходила с трудом, в результате Первин ее сломала. Ей вообще не очень хотелось давать этот напиток Сунанде – она вдруг засомневалась, из чистой ли он приготовлен воды.

У дверей раздался какой-то звук, Первин обернулась. На нее с удивлением смотрела Камелия.

– Первин?

Первин почувствовала, что краснеет.

– Я не себе.

– Гита сказала, что в садовом домике поселили какую-то молодую женщину. Это она потребовала спиртного?

Первин быстро прикинула, что можно ответить. В результате сказала, что временно взяла к себе бывшую айю из семейства Бхатия, Сунанду, которая получила ожог, спасая одного из своих подопечных. В собственном ее доме в Кальбадеви слишком грязно, а ожог воспалился.

Выслушав ее речь, Камелия поинтересовалась:

– И ты хочешь вместо обезболивающего дать ей тодди?

– Это Гита предложила.

Камелия отобрала у дочери бутылочку и бросила в небольшую мусорную корзину, стоявшую в углу комнаты.

– Еще не хватало ей подцепить новую болезнь! Мне кажется, ей нужно дать очищенный напиток, вроде импортного бренди.

– Хорошо. – Первин взяла хрустальную рюмку и наполнила на две трети аква-витой от «Райналя и Сье». Дорогой французский бренди, подарок родителей Гюльназ.

– Я пойду с тобой. И давай прихватим бинты из комода.

Первин отправилась вслед за матерью в кладовую, мысленно благодаря ее за то, что она не стала вдаваться в расспросы.

– Спасибо тебе большое, что готова помочь. Я должна была тебя сразу предупредить.

– Ничего страшного. Я лучше вас справлюсь с перевязкой. Я во время войны иногда помогала медсестрам в Парсийской клинике. Когда ты училась в Англии, – добавила Камелия.

– Да, конечно! Вы с Гюльназ ходили туда помогать.

Камелия взяла три свежих бинта и ножницы, а потом спросила:

– Первин, ты сердишься на Гюльназ?

Первин глубоко вздохнула:

– Как ты можешь такое спрашивать! Гюльназ я люблю как сестру.

– Знаю, что любишь, но она говорит, что ты сердишься из-за того, что в доме ребенок.

– Нет. Я просто устала, – решительно ответила Первин.

– Помни: твоя усталость не то же самое, что усталость матери новорожденной. Будь с Гюльназ помягче.

Неужели еще и мама будет лишний раз напоминать, что сама Первин никогда не узнает, каково это – быть молодой матерью? Первин молчала и дулась, тем временем они вышли в сад и зашагали через лужайку к домику.

– Вот и мы! – произнесла Камелия, входя внутрь. – Сунанда, я миссис Мистри, мать Первин. Пришла помочь вам с перевязкой. Но сначала выпейте то, что Первин вам принесла.

Гита встала с табуретки, стоявшей рядом с кроватью. Первин села на табуретку и протянула Сунанде рюмку. Вглядевшись в дорогой хрусталь, Сунанда даже не прикоснулась к нему.

Первин чутьем поняла: Сунанда боится осквернить вещь, принадлежащую человеку более высокого статуса.

– Гита, дай мне, пожалуйста, какой-нибудь стаканчик.

Гита подошла к шкафчику у стола и вернулась с медной чашкой. Первин перелила туда бренди и протянула Сунанде. Та поднесла чашку к губам, а потом вдруг снова опустила.

– Что это? – прошептала Сунанда.

– Бренди. Очень похоже на тодди, но лучше на вкус. И для пищеварения полезнее. – Камелия говорила с Сунандой тем же тоном, каким раньше говорила с Первин, когда та не могла по болезни пойти в школу.

Сунанда зажмурилась и покачала головой.

Прямо как маленькая. Первин, потеряв терпение, поднесла чашку к губам Сунанды.

– Нет! – крикнула, отворачиваясь, Сунанда.

Бренди выплеснулся на голую кожу над блузкой, Сунанда вскинула руки и принялась лихорадочно его оттирать.

– Насильно не надо! – укорила дочь Камелия. – Гита, дай мне стакан кипяченой воды.

Сунанда ревела, точно ребенок, которого отшлепали. Первин отступила назад, вспомнив, как в ее присутствии плакала Хуши. Ее снова захлестнул стыд: вот, со взрослой женщиной она обращается так же неуклюже, как и с ребенком. Может, все из-за того, что она много лет упражняла мозги в ущерб рукам и сердцу?

Первин вышла на веранду домика, вдохнула свежий воздух, попыталась справиться с унижением. Ей было слышно, как Камелия утешает Сунанду, и в итоге Сунанда заявила, что ей теперь лучше.

Если Первин снова зайдет в домик, чтобы пожелать всем спокойной ночи, мама может разбранить ее за то, что она сбежала при виде слез, за то, что как женщина она никуда не годится.

Лучше пойти в кабинет и разобраться во всех событиях этого дня.

Потому что, когда приедет Джамшеджи, ей очень многое придется ему объяснять.

– Привет, привет! А где все? – раздался через несколько часов голос ее отца.

– С возвращением, – поздоровалась, выходя ему навстречу из кабинета, Первин. – Поел в поезде?

– Нет, и просто умираю с голоду. – Джамшеджи повесил фету[44] на вешалку и устало улыбнулся дочери. – Но главное – как там наша малышка Хуши?

– То плачет, то нет. – Первин старалась говорить невозмутимо и не рассказывать отцу, как ее раздражает этот непрерывный визг: она даже сбежала из собственной спальни.

– Младенцы всегда плачут, – знающим тоном произнес Джамшеджи. – Значит, здоровенькая. Сперва пошумит, а потом на боковую.

– Ага! Так ты еще и доктор юриспруденции в области младенчества, – пошутила Первин, а отец ее уселся в удобное кресло, с которого она только что встала. – Попросить Джона подать тебе ужин в столовую? Или лучше посидишь с Гюльназ и Хуши на их половине?

– Нет. Пусть ужин принесут сюда на подносе – мне нужно, чтобы ты вела записи.

Первин сходила к Джону на кухню – его подручный Наин как раз наводил блеск на одну из сковородок. Джон шагнул к плите, на которой стояло несколько накрытых крышками кастрюль.

– Сытный ужин для вас обоих? Вы ведь не успели поесть со своей мамой и Гюльназ-баи.

– Я не голодна, но не откажусь от ложечки лаган-ну[45] – если что-то осталось!

Повар одобрительно улыбнулся:

– Ваше общее любимое блюдо! Я вам его приберег.

Первин забрала в кабинет поднос, где стоял полноценный ужин для отца и десерт для нее, поставила на столик, увидела темные следы от пальцев на ручках подноса. Влажность – да и нервы.

Джамшеджи наверняка ужаснется, услышав, как его дочь окоротили на судебном заседании, но будет только хуже, если он узнает о случившемся со стороны. Сегодня еще можно сделать упор на то, что обошлось без официального наказания и без штрафа. Да и не позволит она отцу долго рассуждать на эту тему. Куда важнее получить его разрешение на то, чтобы Сунанда пожила у них в доме, а также заручиться его поддержкой в предстоящем судебном разбирательстве.

Наин принес чайник, столовые приборы, накрыл им обоим на кофейном столике. Джамшеджи с предвкушением рассматривал ароматную курятину с картошкой, шафрановое пуало и масур-дал[46] с пажитником. Тут же лежали свежеиспеченные ротли. За едой Джамшеджи рассказал Первин о встрече с новым клиентом в Тхане. Когда Первин налила отцу чаю, разговор перешел в другое русло.

– Ты днем поехала в Гамдеви и не вернула машину к тому моменту, когда мне нужно было ехать на станцию, – пожаловался он, принимая у нее чашку. – К счастью, меня подвезли Бэнкеры.

– Прости, пожалуйста. Я вернулась только около шести.

– Возникли задержки с возвратом залога? – Джамшеджи закатил глаза. – Ну что за люди!

Первин помедлила, собираясь с духом. Ладно, пора.

– С возвратом залога все прошло нормально. Но дело в том, что я встретила новую клиентку и осталась на слушанье ее дела. Поскольку у нее с собой денег не было, я внесла за нее залог. Разумеется, я все это распишу в финансовом отчете.

– Что? – Джамшеджи поставил чашку. – Семья новой клиентки не смогла внести за нее залог? А что написано в твоем с ней договоре?

Первин глотнула чаю – он попал не в то горло – и закашлялась. Отец явно перепугался, пришлось помахать рукой, сообщая, что она не умирает от удушья. Оправившись, Первин просипела:

– Договор я пока не составила, потому что познакомилась с клиенткой прямо в участке. Она получила ожоги, с которыми, по моим понятиям, опасно находиться в заключении.

Джамшеджи вгляделся в лицо дочери.

– Рассказывай подробно.

– Ее зовут Сунанда Чавда. Несколько лет назад приехала из деревушки рядом с Бхаручем. Двадцать лет, работает айей у Парвеша и Умы Бхатия. Парвеш – сын сэра Дварканатха Бхатия, владельца компании по обработке камня.

Лицо Джамшеджи смягчилось.

– А, ну так бы сразу и сказала. То есть гонорар за Сунанду заплатят Бхатия?

Первин набрала полную грудь воздуха и ответила:

– Думаю, что они обязаны это сделать. Она спасла жизнь внука сэра Дварканатха. Помнишь, я на днях вам с мамой про это рассказывала? Она получила ожоги, потому что героически…

– Да, припоминаю, – оборвал дочь Джамшеджи. – Расскажи, в чем Сунанду обвиняют.

– В аборте. – Брови Джамшеджи поползли вверх, и Первин заторопилась с пояснениями: – Некий Арвинд Викас Томар подал жалобу, где сообщил, что якобы слышал, как Сунанда говорила кому-то, что сделала аборт. На основании этого недоказанного обвинения полиция Кальбадеви получила ордер на ее арест.

Джамшеджи заговорил не сразу, но голос его звучал спокойнее, чем Первин ожидала.

– Сунанду обвиняют в том, что она сделала кому-то аборт?

Первин покачала головой:

– Ее обвиняют в действиях, которые якобы привели к прерыванию ее собственной беременности. Я с ней откровенно поговорила, она сказала, что пила некий чай, изготовленный из трав, растущих в саду у Бхатия. Чай приготовила и подала Ошади, домоправительница Бхатия. Сунанде сказали, что чай помогает регулировать цикл. Еще она мне сказала, что у нее нет возлюбленного – ее оскорблял каждый из подобных вопросов.

– А обвинитель считает, что чай мог вызвать выкидыш? – спросил Джамшеджи, погружая ложку в лаган-ну.

– Так написано в официальном обвинении, – кивнула Первин. – По словам обвинителя, чай этот Сунанде предложила почтенная даи по имени Ошади. Но Ума Бхатия представила нам Ошади как семейную домоправительницу. А никакую не повитуху.

– В заявлении есть показания Ошади по этому поводу? – спросил Джамшеджи, положив в рот еще одну ложку лаган-ну.

Первин взяла свой блокнот с заметками.

– Этого не упомянуто.

– Согласно статье 328 Индийского уголовного кодекса Ошади может быть привлечена за соучастие. Знаешь, почему?

– Ой, сейчас. Дай подумать… – Первин попыталась вспомнить формулировку статьи. – Склонение к принятию яда или иного одурманивающего, отравляющего или вредного для здоровья препарата с намерением причинить ущерб здоровью или совершить преступление карается наказанием вплоть до десяти лет тюремного заключения.

– У тебя отличная память. Да, аборт – неподсудное правонарушение, но за него могут дать срок до трех лет. Так что нужно обязательно доказать, что Сунанда выпила этот чай, чтобы ускорить начало менструации, а это не запрещено законом. Будем также надеяться, что обвинителю не удастся найти человека, который объявит, что вступал с Сунандой в связь, потому что в этом случае вероятность аборта окажется выше, чем вероятность попытки упорядочить цикл. – Вытерев салфеткой рот, Джамшеджи спросил: – А в заявлении указана дата, когда Сунанда пила чай?

– Нет. Но по словам самой Сунанды, это было двадцать седьмого мая – двенадцать дней назад. – Первин обвела дату ручкой.

– Как же странно обсуждать женские дела с собственной дочерью, – заметил Джамшеджи, коротко улыбнулся и сосредоточился на подносе с едой. – Кому предназначена вторая порция лаган-ну, тебе или мне?

– Мне! – Первин придвинула к себе вазочку и вгляделась в золотистую корочку пудинга. – Как я уже сказала, Сунанда приезжая. Жила с братом и невесткой, но они ее выгнали. Вряд ли невестка согласится давать показания. – Первин пересказала, как Амла соврала про сари в ведре.

– А даме, которая заварила чай, Ошади, тоже выдвинули обвинения? – Джамшеджи отодвинул тарелку и начал записывать. От этого – отец отнесся к делу серьезно – у Первин поднялось настроение, поэтому она положила в род ложечку лаган-ну. Рот заполнился утешительной сладостью, и Первин, проглотив, продолжила:

– После ареста Сунанда еще не появлялась в Бхатия-Хаусе, так что она этого не знает. – Первин положила ложку и добавила: – А правда, что обычно в случае аборта судят не беременную, а даи?

– Правда, – подтвердил Джамшеджи, продолжая записывать. – Более того, арестовывают тех членов семьи, которые вводили токсины или физическим воздействием вызывали выкидыш. Обвинители чаще заводят такие дела в случае гибели женщины.

Первин доела десерт и окончательно положила ложку на стол.

– Я собираюсь выяснить, чем закончились предыдущие судебные разбирательства. И все же как ты считаешь: на основании того, что я тебе рассказала про Сунанду, есть надежда на успех?

Джамшеджи провел рукой по своим жестким волосам с проседью.

– По моему мнению, все зависит от того, удастся ли убедить судью, что Сунанда пила этот чай как лекарство. А что думает наш барристер?

Первин, призвав на помощь всю силу воли, ответила:

– Там, в суде, я не успела нанять барристера. Попыталась высказаться от имени клиентки, но мировой судья отказался меня признавать.

– Ты… вышла к судье? – Эти слова Джамшеджи произнес медленно, как будто не постигая их суть.

– Я думала, что мне, может, позволят выступить, это же не уголовный суд! – поспешила сказать Первин. – Я четко обозначила, что я поверенный. Показала свою визитную карточку.

– Тем не менее ты находилась в зале суда – пусть и полицейского – и сама нарушила закон, обратившись к судье. Ты прекрасно знаешь, что не состоишь в коллегии адвокатов. – В голосе Джамшеджи звучала горечь. – И ты говоришь, он тебя выгнал?

Первин описала случившееся иначе, однако отец все понял правильно.

– По крайней мере, мне не назначили штраф. И Сунанду удалось освободить под залог. Полагаю, помогло то, что я упомянула имя сэра Дварканатха.

Джамшеджи уставился в круг света, который отбрасывала настольная лампа под зеленым абажуром.

– Сделанного не воротишь. Будем надеяться, что ты не превратишься в любимый анекдот всех бомбейских юристов. А теперь твоя задача – найти барристера, который сможет выступить на суде. А также того, кто оплатит его услуги.

Первин сглотнула.

– Может, барристер согласится работать бесплатно?

– А может, еще и корова через луну прыгнет?

– Вовсе я не глупости говорю, – возразила Первин. – Что скажешь про Вивека Шарму? Он присутствовал на слушанье. И раньше хорошо себя зарекомендовал.

Джамшеджи пожал плечами.

– Он работает в одиночку и, полагаю, считает каждую рупию. Но – может, и да.

– Еще я рассчитываю получить у работодателей Сунанды положительный отзыв о ней, – добавила Первин. – Или ты считаешь, что Уму или Парвеша Бхатия нужно вызвать в суд, чтобы они дали показания?

– Мне кажется, главное, чего нужно добиться от Бхатия, – оплаты барристера для Сунанды. Не исключено, что они откажутся. Если у мужа или свекра Умы были с Сунандой отношения, так просто все не разрешится.

Первин ужаснуло само это предположение.

– Думаю, что Сунанда бы мне призналась, если бы один из них был ее любовником.

– Или насильником? – Отец приподнял густые брови. – Не рассчитывай на то, что она заговорит. Она служанка. Они редко жалуются – боятся увольнения или чего похуже.

– Нет, из этого мы не можем исходить, – твердо ответила Первин. – Кроме прочего, если я съезжу в Бхатия-Хаус, то смогу расспросить Ошади. Возможно, она знает что-то важное про этот чай и про то, кто еще его пил.

– На этом и порешим. – Джамшеджи встал со стула, показывая тем самым, что разговор окончен. – А где твоя клиентка поселилась, если не у Бхатия и брата?

Первин набрала в грудь воздух.

– Я сделала единственное, что смогла придумать: привезла ее сюда и поселила в садовом домике вместе с Гитой.

– Ох, Ходай! – воскликнул Джамшеджи. – До что ж это, именем Божества?

– Ты мне никогда не запрещал приводить в дом тех, кто нуждается в помощи, – напомнила Первин.

– Не запрещал – еще не значит разрешал!

– Папа, я все понимаю. – Первин знала, что отец гневлив, но отходчив, и решила сыграть на его природной сострадательности. – Но ей больше некуда было пойти. Как я могла ее бросить на улице?

– А остальным членам семьи ты как объяснишь ее присутствие? У тебя обвиняемая живет прямо у Гюльназ за живой изгородью из гибискуса!

Первин очень удивилась тому, что отец не против, чтобы она вела такое неоднозначное дело, но не согласен оставить подозреваемую у себя в саду.

– Тебя смущает, что у нас в доме человек, которого арестовали? Это на тебя не похоже, папа. – Первин старалась говорить бесстрастно.

– Это вопрос профессионализма! Юрист не может поселить у себя клиента. В результате его родные узнают о клиенте слишком много подробностей. – Джамшеджи начал мерить комнату шагами. – А если вдруг твою маму или Гюльназ вызовут давать показания? В доме и так все сложно из-за новорожденной.

– Мама уже в курсе и помогает ухаживать за Сунандой, – сообщила Первин, пристраиваясь ходить рядом с отцом. – Я просто сказала, что Сунанда раньше работала у Бхатия и ей нужно пожить в чистом месте, пока она оправится от ожогов. Мама умеет делать перевязки – кстати, меня она услала, чтобы все сделать как следует. Гюльназ можно ничего не говорить – я уже предупредила Сунанду, чтобы она даже не пыталась помочь с Хуши.

Джамшеджи, будто бы не расслышав, развивал свою аргументацию:

– Еще одна проблема с проживанием клиента, выпущенного под залог, в доме у юриста сводится к рискам, которые могут возникнуть, если подозреваемая исчезнет до суда.

– Если бы Сунанда осталась на улице, вот тогда бы она точно могла исчезнуть. Кстати, к этому аргументу прибег обвинитель, когда пытался оставить ее за решеткой, – заметила Первин.

Джамшеджи замедлил шаги, потом остановился, глядя мимо дочери в открытое окно и ночную тьму.

– Полагаю, если она не останется здесь, состояние ее здоровья ухудшится.

– Да. Незалеченный ожог может иметь серьезные последствия, – сказала Первин, чувствуя облегчение от того, что отец успокоился и начал внимать ее доводам.

– Рана – дело очевидное, – заметил Джамшеджи. – Когда бы и истина была настолько очевидной.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Первин.

Однако на этот раз отец ей не ответил.

– Уа-а-а! А-а-ах! Ай-ай!

Человек, которому сорок шесть дней от роду, еще не умеет говорить – вернее, Первин раньше так считала. Однако у Хуши уже сложился целый лексикон всевозможных звуков. Первин в эту ночь спала урывками. Что делало еще мучительнее ощущение несправедливости: ведь впереди был день, полный забот и неопределенности.

Время она знала – половина седьмого утра, потому что к плачу прибавились птичьи крики. Попугаиха Лилиан, обитавшая в большой латунной клетке у Первин на балконе, просыпалась точно по часам. И прекрасно знала, когда всем пора вставать.

В стену бухнули кулаком, а потом раздался голос Растома:

– Уйми ты эту паршивую птицу!

А ты дочь свою не уймешь? Первин удержалась от упрека – все-таки тетушкам злиться не положено. Вместо этого вылезла из постели и открыла стеклянную дверь на балкон. Воздух в этот час был приятно прохладным. Проказливая птица не упустила возможности залететь к хозяйке в спальню и усесться на изголовье кровати. За стеной заплакала Хуши, Лилиан запищала.

– Кыш-кыш. – Первин замахнулась на птицу, та отскочила подальше, а потом полетела за хозяйкой в ванную, выстланную черно-белым кафелем. Раньше у Лилиан не было привычки наблюдать, как Первин утром принимает ванну, но после появления в доме Хуши в нем, похоже, изменилось все.

После ванны Первин обратила внимание, что малышка больше не плачет, но ложиться назад было поздно – нужно было приступать к делам. Первин быстро оделась, гадая, удалось ли Гюльназ заснуть. Она как раз скручивала влажные волосы в узел, когда в комнату вошла Гита.

– Простите, что опоздала принести вам чай. Пришлось помочь на другой половине. Они собираются в храм. – Гита поставила поднос с чаем и печеньем, вынесла на балкон блюдечко с обрезками овощей. Приметив завтрак, Лилиан метнулась обратно в клетку.

– Ничего страшного. Я и сама припозднилась. Как провела ночь Сунанда? – спросила Первин, когда Гита вернулась разгладить смятые простыни на ее кровати.

– Плакала во сне. Мне пришлось ее разбудить, потом уже все было хорошо.

Первин удивилась, услышав сострадание в голосе и словах Гиты.

– Спасибо тебе за это. Наверное, ожог очень болит. Да и других горестей у нее, видимо, немало.

Гита стремительно перемещалась по комнате, собрала в узел ночную сорочку Первин и полотенца.

– Сунанда меня спросила, что она еще сегодня может сделать, я сказала, чтобы закончила глажку. В моей родной деревне таких маленьких деток в жару держат в одном подгузнике. Мне кажется, Хуши плачет из-за всех этих нарядных одежек и одеялец!

– Может, ты и права, – кивнула Первин. – Надеюсь, Сунанде не тяжело будет держать утюг. Не забывай: ей нужно много отдыхать.

– Она, когда не работает, очень переживает. Тут я ее понимаю! – Гита широкими взмахами стирала пыль с секретера Первин. – Я потом ей дам перестирать вещи из корзины, которую забрала у Гюльназ. Пусть хоть это сделает. Скоро придет Лакшми.

Когда Гита перестелила постель, Первин отослала ее, решив, что волосы уложит сама – их всего-то нужно причесать и спрятать под паллу сари. Еще прошлой зимой ей пришлось остричь волосы до плеч в стиле «боб» – не потому, что она гналась за последней модой, а потому, что выяснилось, что с длинными волосами делать ее работу может быть опасно.

Первин спустилась вниз и вышла на веранду, где мама ее накрывала на стол. Пока Камелия не заметила, Первин немного постояла, восхищаясь ею. Камелия в свои сорок девять лет была очень хороша собой – густые прямые волосы лишь недавно начали серебриться на висках. Они были тщательно уложены в узел, хотя толком одеться мама не успела, ограничившись простеньким хлопково-шелковым сари. Это – равно как и то, что Камелия сама накрывала на стол, – могло свидетельствовать лишь об одном: в доме все наперекосяк. Камелия расправляла скатерть, на лице ее читалась тревога.

– Ты рано встала, мама, – поприветствовала ее Первин.

– Да. Твой папа с утра уехал в контору на поезде. Машину оставил тебе – решил, что понадобится. Я уже сходила к Сунанде. Не нравится мне этот ожог.

– Я собираюсь сегодня сводить ее на прием к доктору Пенкар.

Камелия нахмурилась:

– Но ведь доктор Пенкар, кажется, акушерка?

– Акушерка-гинеколог, – уточнила Первин. – Но у нее полное оксфордское медицинское образование, я уверена, что она правильно назначит лечение. Кроме того, она знакома с Сунандой.

– Возможно, поможет ей бесплатно. – Голос Камелии звучал задумчиво. – А если нет, я могу подать в свою женскую ассоциацию заявку, чтобы они оплатили счет. Мы это делаем постоянно – нужно лишь доказать, что она нуждающаяся. В каких условиях она живет?

Первин положила на стол вилку, которую рассматривала, и подумала: продать такую уличному торгашу – и можно оплатить расходы Сунанды на месяц.

– Она живет в трущобах в Кальбадеви с братом, его женой и маленькими детьми. Но они не в состоянии ее содержать, что в общем-то и хорошо, потому что в смысле гигиены это место совсем не подходит человеку с инфицированной раной.

– Да, в том районе многим тяжело живется, – вздохнула Камелия.

– Ты права. – Первин обрадовалась, что, судя по голосу, мать ее не собирается выставлять Сунанду за дверь.

Камелия откинула со лба влажную прядь, выбившуюся из узла.

– Не поможешь мне накрыть остальное? И давай не будем говорить Гюльназ про все это. Она немного нервная, ни к чему ей выслушивать еще одну грустную историю.

– Хорошо, мама. – Первин отметила, что Камелия думает точно так же, как и она сама, и Джамшеджи. – Я прямо сейчас схожу в домик и объясню это Сунанде.

Камелия бросила взгляд в сторону кухни.

– Джон печет дал-ни-пори[47]. Если готово, может, отнесешь ей?

Сдобная булка, начиненная чечевицей, орехами и изюмом, уже отдыхала на кухонном столе. Джон отрезал Первин два куска, она положила их на металлическую тарелку.

Пошла через сад – поверх ароматов только что раскрывшихся цветов витал приятный запах накрахмаленного белья: крахмал получали из рисового отвара. Сунанда гладила на доске, стоявшей рядом с жаровней, где тлели несколько поленьев. Увидев Первин, она довела утюг до края ткани и потом двумя руками медленно поставила его на жаровню.

– Доброе утро, – бодро поздоровалась Первин. – Очень любезно с вашей стороны помочь по хозяйству.

– Я хочу помогать. Не только с этим, но и с маленькой. Она много плакала ночью.

– Да. – Первин почувствовала рвение Сунанды и тщательно подыскивала слова: – Просто это ведь не ваша работа. Вы здесь не айя, а гостья.

– Недавно приходил ваш отец, представился. И сказал, чтобы я не приближалась к ребенку. Я не понимаю. – Сунанда, не поднимая глаз, водила тяжелым утюгом по ткани. – Он считает меня недостойной, грязной?

– Вовсе нет! – поспешила разуверить Сунанду Первин. – Просто мать ребенка, моя невестка Гюльназ, будет задавать слишком много вопросов. Я не хочу проблем. Вот, смотрите, я принесла вам лакомство!

– Я уже поела. Это не обязательно. – Тем не менее взгляд Сунанды задержался на сдобных ломтиках.

– Тогда отнесу в дом. И съесть лучше побыстрее, а то муравьи наползут. – Первин зашла в домик и огляделась внимательнее, чем накануне. В комнате было темно, воздух и свет проникали внутрь лишь через световые окна под самым потолком невысокой постройки.

Когда глаза привыкли к полумраку, Первин разглядела незамысловатую и немногочисленную деревянную мебель. У стены стояла узкая койка, аккуратно заправленная, имелась еще и веревочная кровать, чуть пошире и подлиннее, но голая. В домике, в отличие от жилища Мистри, не было электричества, зато имелись водопровод, ванна и раковина. К домику была пристроена уборная – фаянсовая платформа с дыркой, смывалось все из ведра. В домах индусов такое было обычным делом. Но Первин все-таки не могла не вспомнить про их большой дом с просторными покоями, широкими окнами, личными туалетами. Думает ли порой Гита: почему это Мистри так живут, а я нет? Может, и Сунанду посещают те же мысли про Бхатия?

Первин в задумчивости вышла из домика и снова направилась к Сунанде.

– Дал-ни-пори я оставила на столе. Скажите, где вы спали эту ночь?

– Я внутри. А Гита снаружи. А что? – Говоря, Сунанда продолжала орудовать утюгом.

– В смысле, вы спали на койке?

– Нет, я всегда сплю на полу. – Сунанда посмотрела на Первин так, будто та говорила на незнакомом языке. – Гита любезно одолжила мне циновку и простыню. Мне было удобно.

«Однако ночью вы плакали», – подумала Первин. А вслух сказала:

– У вас ожоги, поэтому нужно будет спросить доктора Пенкар, стоит ли вам лежать на полу – и можете ли вы поднимать тяжести.

Сунанда опасливо покосилась на Первин:

– Я попробую запомнить. А ей нужно будет показать только живот?

Первин сообразила, что Сунанда наверняка никогда не была у врача.

– Уверена, она осмотрит только то, что необходимо, чтобы вы поправились.

Сунанда кивнула и продолжила гладить. Первин стало неловко, она попрощалась и пошла за дом, решив нарвать цветов и поставить в домике букет. Ножниц она не захватила, пришлось срывать далии и бархатцы руками. Цвели они пышно, а вот стебли были совсем сухими. Первин изумлялась тому, что цветы и выживают, и сохраняют красоту на жаре, от которой сама она вянет.

Тут к дому подъехал их семейный «Даймлер», Первин подошла поближе и увидела, что из машины выходят Растом и Гюльназ. Гюльназ держала на руках Хуши, и Первин вспомнила слова матери о том, что они ездили в храм огнепоклонников. Лакшми – она только что стирала, и сари у нее спереди намокло – выбежала из дуплекса, чтобы взять у Гюльназ малышку.

– Хуши больше не плачет. – Первин попыталась улыбнуться Гюльназ, но та только отвела глаза.

– Этот букетик для Хуши? – Растом улыбнулся сестре, а потом посмотрел на малышку на руках у Лакшми. – Она сегодня такая умница. Заснула перед тем, как мы вошли в храм ко времени, когда ее должны были благословлять. Благодарение богу!

Цветы были не для Хуши, но Первин не решилась поправить брата. Она передала Растому букетик и обрадовалась, что их разговор прервало появление наемной повозки – она остановилась перед их домом.

Из повозки, не воспользовавшись протянутой рукой возницы, вышла рослая молодая женщина. Обернулась, вынула тяжелый докторский саквояж – и Первин тут же узнала доктора Мириам Пенкар.

– Доктор Пенкар? – Гюльназ встревоженно посмотрела на Растома. – Ты ее вызвал, мне не сказав?

– Нет! Я даже не знаком с этой дамой! – прошипел Растом; тут доктор заметила их всех и приветственно кивнула.

– Всем доброе утро! – поздоровалась Мириам Пенкар, подходя упругой походкой – тяжелый саквояж покачивался в ее левой руке.

– Видимо, вам передали мою просьбу. Очень любезно, что вы приехали. – Первин торопилась – не хотела, чтобы Мириам случайно упомянула имя Сунанды.

Доктор Пенкар повернулась к Растому и Гюльназ:

– Вы, полагаю, мистер Мистри, гордый отец славной дочурки? Гюльназ, дорогая, как я давно тебя не видела!

На лице Гюльназ мелькнула улыбка.

– Да. Ты говоришь, что приехала осмотреть Первин?

– У нас мало времени, доктор Пенкар. Сюда, пожалуйста. – Первин просунула левую руку под правую руку доктора и повлекла ее к дому. Так Гюльназ и Растом не увидят, что они вышли через заднюю дверь и направились в сад.

– Помните, я вам сказала: зовите меня Мириам, – негромко произнесла доктор Пенкар. – Вы несколько странно себя ведете. Надеюсь, ваша невестка не обиделась на то, что я так стремительно ушла.

Первин бросила взгляд через плечо – убедиться, что Гюльназ и Растом не идут следом. А потом прошептала:

– Они не должны знать, что Сунанда живет у нас. Она в садовом домике, вместе с нашей служанкой Гитой.

– А почему вы это от них скрываете? – удивилась Мириам.

– У Сунанды проблемы с родными, – решила сымпровизировать Первин. – Не знаю, много ли она согласится вам рассказать.

– Бедняжка. Одна беда за другой! – посочувствовала Мириам. – И они даже не знают про ее героический поступок?

– Кажется, нет. – Первин с радостью развила бы эту тему, но сейчас было не время.

Когда они подошли, Сунанда подняла глаза от работы. Тихонько произнесла на гуджарати:

– Доктор-джи. Здравствуйте. Спасибо вам за заботу.

– Здравствуйте, Сунанда. Рада вас снова видеть. – Мириам ответила любезно, на маратхи. – Я слышала, у вас все еще болит место ожога. Вы пользуетесь мазью, которую я порекомендовала?

Сунанда, поколебавшись, качнула головой.

– Бхатия купили ее только для Ишана, – объяснила Первин. – Ошади делала Сунанде примочки, а в последние несколько дней раны вообще никак не обрабатывали.

Мириам поджала губы.

– Как им не стыдно? Где я могу спокойно ее осмотреть?

– Можно вот здесь. – Сунанда указала на садовый домик.

– Первин, давайте вы меня подождете на веранде, – предложила Мириам, указывая туда, где стоял накрытый к завтраку стол.

Первин смотрела, как Мириам скрывается в домике, и ей было стыдно. Сможет ли врач провести полноценный осмотр в полумраке? Первин села на стул, взглянула на часы. Уже половина девятого; к девяти все соберутся за завтраком. Что она скажет Растому и Гюльназ, если те увидят, что доктор выходит из домика?

Через двадцать минут появилась Мириам, подошла к Первин. Улыбка исчезла с ее лица.

– Ну что? – с тревогой спросила Первин.

– Для начала могу я как следует вымыть руки?

– Конечно. – Первин проводила доктора к раковине рядом со столовой. – Вы завтракали?

– Да, мама всегда меня кормит перед уходом. – Завернув кран, Мириам взглянула на часы на левом запястье. Первин делала так же, когда отсчитывала время, работая с клиентом. Но не с Сунандой.

– Вы очень любезны, что пришли к нам на дом. Я-то собиралась отвезти Сунанду в клинику, – сказала Первин, передавая Мириам чистое полотенце.

– У меня в пятницу короткий день, у нас же шабат. Я бы не смогла ее вставить в свой график. – Мириам тщательно вытерла руки, повесила полотенце на вешалку рядом с раковиной. – Сунанда разрешила мне обсудить с вами ее состояние. Где мы можем поговорить с глазу на глаз?

– Вся семья скоро придет завтракать, – сказала Первин, вслушиваясь в стук посуды на кухне. – Я попрошу Джона налить нам чаю, и мы пойдем наверх, в мою комнату.

– Какая дивная просторная комната! – Мириам разглядывала спальню Первин: только что застеленная кровать, распахнутые окна, в которые влетает утренний ветерок. Первин поставила чайный поднос в уголке, где обычно принимала посетителей, – там стояли два стула с высокими спинками, обитыми золотистым бархатом, и низенький столик, расписанный цветами и птицами. В столешницу сверху и сбоку было вставлено множество мелких круглых зеркал. В детстве Первин ловила в этих зеркалах движение и цвет и верила в волшебство. А теперь гадала, есть ли хоть доля правды в поверье, что в зеркалах обитают духи – и если да, как они отреагируют на этот разговор, не предназначенный для чужих ушей.

– Я живу в районе Мандви, там здания гораздо древнее, – сказала доктор Пенкар, усаживаясь лицом к окнам. – Нам очень повезло: мой отец успел до смерти полностью выплатить ипотеку. Но весь первый этаж занимает клиника, а на втором тесновато.

– В городе жить, конечно, удобно, но в пригородах действительно просторнее. – Первин не стала распространяться о том, что Растом был одним из подрядчиков при строительстве колонии Дадар – именно поэтому они и смогли позволить себе такой большой участок.

Доктор поднесла к губам чашку с чаем, отпила.

– Очень вкусно. Ассам?

– Совершенно верно. – Первин уже поняла, что доктор почти ни в чем не ошибается. Подошла к стене, включила электрический вентилятор, вернулась, села на второй стул.

– Давайте к делу, – сказала Мириам, точным движением ставя чашку на блюдце. – Нам многое нужно обсудить, но для начала я вам озвучу медицинское заключение.

– Не возражаете, если я буду записывать? – Первин указала на ручку и блокнот, которые держала под рукой.

– Нет, конечно. Мне важно, чтобы вы в точности запомнили мои указания. Ваши подозрения оправданы – ожог на животе инфицирован. Я поражена тем, что Ума не поняла простую вещь: Сунанде вазелин необходим так же, как и ее сыну. – Мириам скривилась. – Теперь нужно средство посильнее. Я оставила Сунанде неполную баночку специальной мази с серебром, которая у меня была с собой. Выпишу вам рецепт, сходите с ним в аптеку Европейской клиники. Боюсь, в большинстве аптек этой мази просто нет.

– Европейская клиника совсем рядом с моей работой. Я заберу мазь сегодня же.

Индийцы не имели права лечиться в этой клинике, но в аптеке брали деньги у кого угодно.

– Теперь что касается режима. Она может выполнять легкую работу по хозяйству, с регулярными перерывами на отдых. Важно, чтобы она работала сидя. Ей нельзя сидеть на корточках, стоять, поднимать тяжести. И гладить! – Доктор Пенкар бросила на Первин строгий взгляд, как будто считая ее виноватой. – Сунанда может, например, держать Хуши на коленях, но не ходить с ребенком на руках.

– Надеюсь, она у вас не спрашивала, можно ли ей нянчить Хуши? – Доктор кивнула, и Первин осталось только простонать: – Но в этом помощь не нужна! У Гюльназ уже есть айя!

– Дальше самое важное! – Мириам вперила взгляд в Первин. – Сунанда говорит, что привыкла спать на полу. Я ей объяснила, что ей обязательно нужно спать на койке: там она будет меньше ворочаться и тревожить рану. Пожалуйста, проследите за этим.

– Я ей напомню и Гите тоже скажу. – Первин продолжила записывать. – Сколько дней нужно использовать мазь?

– До полного заживления рану нужно каждое утро промывать и потом наносить тонкий слой мази. Пользоваться только кипяченой водой. У вас есть перевязочный материал?

– Сколько угодно. Гюльназ во время войны нарезала столько простыней на перевязки – я точно знаю, что в доме остался большой запас. – Первин заметила, что выражение лица Мириам изменилось. – Что такое?

– Так, неважно. – Мириам коротко улыбнулась. – Что до перевязок: их нужно менять утром и вечером. Сунанда, скорее всего, справится сама, но, если будет очень больно, ей лучше помочь. Если кожа рядом с ожогом покраснеет и воспалится, обязательно позвоните мне. – Мириам отпила еще чая. – Есть еще одна вещь, но этого лучше не записывать.

Первин прижала к коленям вспотевшие ладони.

– Да, конечно.

– У Сунанды болезненный живот, я сказала, что следовало бы провести вагинальное обследование. Ее раньше никогда не осматривали, она побаивалась. В результате все-таки позволила, а потом… расплакалась.

– У нее еще одна травма? – Первин старалась говорить невозмутимо, но мысли неслись вскачь.

– Нет. Она сказала, что у нее было сильное менструальное кровотечение после того, как она выпила лечебного чая, и потом у нее болел живот. В полиции решили, что она его выпила с целью вызвать выкидыш. Учитывая все это, вы проявили невероятную доброту, когда решили ей помочь, Первин.

Первин вспыхнула.

– Я почти ничего не сделала. И вам очень благодарна за сострадание к ней. Многие сочли бы то, что она вам рассказала, просто безнравственным. А я пытаюсь доказать обратное. Кстати, если вы что-то можете мне сказать о том, что было в составе этого чая, мне это пригодится.

– Растений, которые используют для лечения так называемых женских хворей, больше, чем цветов на вашем дивном столике, – вздохнула Мириам. – В этих чаях содержится стимулятор – ингредиент, на который организм реагирует спазмами кишечника или матки. Я несколько раз лечила женщин, которым стало плохо от таких чаев, – и всем удалось помочь. Куда опаснее, когда в родовые каналы вводят палки или что-то еще.

Первин скривилась:

– Неужели такое бывает?

– Бывает, обычно от отчаяния, а врачам закон запрещает давать женщинам средства, препятствующие зачатию. – Голос доктора Пенкар звучал безучастно. – Большинство женщин не противятся желаниям супруга. А что, если речь идет о зачатии от кого-то другого? Рождение внебрачного ребенка означает жизнь на улице.

– А это полная безысходность. – Первин вспомнила, как Амла и Говинд выгнали Сунанду из дома.

– Да. Есть еще одна вещь: осматривая Сунанду, я не обнаружила девственной плевы. – Эти слова доктор Пенкар произнесла отрывисто. – Такое бывает по целому ряду причин. Но, возможно, это о чем-то да говорит.

Первин вглядывалась в стеклышки на столе, гадая, многое ли Сунанда от нее утаила. Возможно, у нее были романтические отношения с человеком, за которого она не могла выйти замуж, – как вот у самой Первин с Колином Сандрингемом.

– Чем еще я могу вам помочь, Первин? – спросила Мириам, бросив взгляд на наручные часы.

– Я читаю книгу, которую вы дали Уме. Вам она сейчас нужна?

– «Женщины и новая раса», – с мимолетной улыбкой произнесла Мириам. – Миссис Сэнгер мыслит очень смело, а кроме того, пишет о вещах, которые знает не понаслышке: она пыталась помочь женщинам, мечтавшим вырваться из круга деторождения. Читайте сколько вам понадобится.

– Меня заинтересовало, что в Голландии, где женщинам доступны средства контроля рождаемости, самый низкий уровень детской смертности в Европе. Мне в результате захотелось побольше узнать о средствах и способах контрацепции. Как вы думаете, в Индии они доступны?

– В Индии контрацепция пока недоступна. – Мириам покачала головой. – Врачи опасаются, что существующие средства могут навредить женщинам, а кроме прочего, врача могут арестовать за распространение безнравственных материалов. Что очень плохо, потому что женщины часто меня спрашивают, как предотвратить рождение новых детей, – и я не могу дать им совет, который устроил бы и их, и их мужей.

А еще, подумала Первин, очень плохо то, что ей недоступно ни одно средство, которое позволило бы вступить в такие желанные отношения с Колином без страха, что дело кончится беременностью. Боясь выдать себя выражением лица, Первин встала со стула и подошла к стеклянной двери, выходившей на балкон. Посмотрела на Лилиан, дремавшую в клетке, и ответила безлично, но честно:

– Мне кажется, это очень вредоносная ситуация, не только в плане незапланированных детей, обреченных на раннюю смерть или жизнь впроголодь, но и в плане благополучия женщин, которые не властны над тем, что происходит с их телом.

– Безусловно. – Мириам встала, приложила платок ко влажному лбу. – И можно ли винить Сунанду в том, что она выпила чай, который пьют многие?

Первин дождалась, когда Мириам подойдет к ней поближе. А потом спросила:

– Если дело Сунанды дойдет до суда, вы согласитесь выступить в качестве свидетеля-эксперта?

Мириам вздохнула. Помолчала, прежде чем ответить:

– Я бы с удовольствием, но вижу здесь несколько проблем. Во-первых, она же моя пациентка. Они попытаются заставить меня обнародовать результаты обследования. Ей это не нужно. Есть и еще одна проблема.

– Какая? – спросила Первин.

– Боже, храни королеву! – выдала пробудившаяся Лилиан.

Мириам рассмеялась, а Первин вкратце объяснила, что возраст попугаихи неведом, но приобрел ее покойный дедушка, еще в викторианскую эпоху. Потом Первин открыла клетку, и Лилиан вылетела наружу, сверкнув зелеными перьями.

Глядя на разрезвившуюся птицу, доктор снова заговорила:

– Смущает меня и то, что, если в газетах напишут, как доктор Мириам Пенкар свидетельствовала в деле об аборте, у сэра Дварканатха может сложиться ложное впечатление, что я интересуюсь этой темой и, возможно, буду проводить аборты в нашей будущей больнице. Вы и сами видели, каков он в гневе. Простите, что не могу вам помочь.

Мириам одарила Первин извиняющейся улыбкой, развернулась, ушла назад в комнату.

– Неважно. – Первин шагнула следом, постепенно соображая, что, судя по последним словам, Ума пока не сообщила Мириам об изменении планов. – Простите, что заговариваю об этом в такой момент, но… вы еще не слышали о том, что строительство женской больницы отменено?

– Что за вздор! – Мириам взяла свой саквояж, готовясь уйти. – Строительство идет полным ходом.

– В прошлую среду Ума мне сказала, что, по мнению ее свекра, больница отвлекает ее от забот о семье. Он отказался жертвовать земельный участок.

Мириам застыла, вперив взгляд в Первин.

– Простите, пожалуйста, – извинилась та. – Я сама совсем недавно узнала. Думала, что вам сообщат раньше.

– Нет! – прошептала Мириам, оседая на золотистый стул, на котором сидела раньше. – Как такое может быть? Сэр Дварканатх сам настаивал на проведении этого благотворительного чаепития.

Первин пересказала суть своего разговора с Умой, глядя, как волевое лицо Мириам делается суровее прежнего.

– Уж кто-кто, а сэр Дварканатх знает, какое это важное начинание! – Голос Мириам дрогнул. – Знает, как много погибает женщин. Его собственная жена скончалась от гинекологического недуга! – Мириам закрыла лицо руками, будто скрывая слезы.

Первин встала со стула, чтобы ее утешить, но Мириам сбросила ее руку.

– Все нормально! – произнесла она, доставая из саквояжа платок, чтобы вытереть глаза.

Тут обе вздрогнули, услышав негромкий стук в закрытую дверь спальни.

Первин вскочила и подошла к двери – за ней стояла Камелия.

– Простите, пожалуйста! – Голос Камелии звучал неуверенно. – Доктор Пенкар, я не могла бы попросить вас о небольшом одолжении?

Первин чуть сдвинулась, пряча от глаз матери Мириам, которая как раз убирала платок.

– Может, в другой раз?

– Первин, это очень важно! Не тебе говорить доктору, что ей делать.

Мириам прикрыла глаза, глубоко вздохнула. Встала и тоже подошла к двери.

– В чем дело, миссис Мистри?

– Вы такая добрая. – Лицо Камелии осветила просительная улыбка, ответственная за очень многие ее успехи на почве благотворительности. – Я бы хотела вас попросить зайти на другую половину и осмотреть мою внучку Хуши. Мы с Гюльназ переживаем – она слишком крепко спит.

– Мама, ну не будете же вы ее будить! Этот плач просто невыносим! – запротестовала Первин. – Доктору Пенкар пора домой, она и так потратила столько времени…

– Мы вас надолго не задержим, – ответила Камелия, бросив на Первин отчаянный взгляд.

– Буду рада произвести осмотр. – Мириам взяла саквояж и двинулась к дверям.

Первин удивилась, с какой легкостью доктор после серьезного потрясения переключилась в деловой регистр. Произнесла негромко:

– Огромное вам спасибо.

– Не за что. – Мириам посмотрела на Первин через плечо и добавила: – Ваша мама меня проводит. Потом мне нужно ехать в клинику. Мы ведь, кажется, все обсудили, да?

– Да, большое спасибо. – Пытаясь подражать бодрости и профессионализму Мириам, Первин обратилась к матери: – Я поеду в контору. Позвони, если нужно будет что-то привезти для Хуши из магазинов или из аптеки. Вы в надежных руках доктора Пенкар.

Поздним утром дороги в Южный Бомбей были почти свободны, добрались они быстро, хотя и заехали в Европейскую клинику за мазью.

– Адаб[48], Первин-баи. Вот утренняя почта. – В вестибюле Мистри-Хауса Мустафа вручил ей стопку писем.

Первин поднялась наверх, села на свое место за двухсторонним столом. Обычно отец сидел напротив и давал пояснения по поводу каждого письма, которое она ему передавала, расспрашивал про каждое адресованное ей. Сегодня сердце у Первин пустилось вскачь, когда она вскрыла конверт, обратным адресом которого значился Верховный суд Бомбея. Внутри лежало напоминание о том, что судебное разбирательство назначено на 7 июля, а досудебные слушанья с мировым судьей О'Брайаном на 29 июня.

Столько нужно было всего успеть: нанять и проинструктировать барристера, просмотреть показания, подготовить Сунанду, подать список свидетелей. Кроме прочего, защита имела право изучить все вещественные доказательства, представленные обвинением. Первин знала про единственное доказательство: ведро, в котором лежало сари Амлы. Поначалу она сосредоточилась на том, чтобы доказать судье, что Сунанда это сари не надевала. Но потом прикинула, что обвинитель ведь в курсе, что Сунанда выпила чай 27 мая, а значит, маловероятно, что сари, которое приобщили к делу 7 июня, может служить хоть каким-то доказательством. Для подтверждения даже показаний Амлы не понадобится.

Уверившись в собственной правоте, Первин решила заняться дальнейшими исследованиями.

По соседству, в кладовой, стояла стальная альмира, набитая справочной литературой. Первин достала «Дайджест судебных разбирательств в Индии» Вудмена и забрала с собой в кабинет. Отыскала упоминания о делах, связанных с абортами, и попросила Мустафу принести соответствующие тома «Хроник индийского судопроизводства».

Вдумчиво читая описания судебных процессов, Первин пришла к выводу, что дела об абортах делятся на три категории. Чаще всего речь шла о женах или вдовах, хотя в одном случае разбиралось дело англичанки, не жившей с мужем. Однако во всех случаях ответчиком выступал кто-то другой: муж, свекровь, врач, даи. И почти во всех случаях женщины уже не было в живых – она погибла от гинекологической инфекции, вызванной применением палок, кровотечения, отравления мышьяком или порохом. То есть обвиняемыми были не женщины, а те, кто либо склонил женщину к аборту, либо подверг ее этой смертоносной процедуре.

Тут Первин отвлек детский плач, она поморщилась.

Это не Хуши, кто-то другой.

В открытое окно Первин увидела, кто именно. По улице шла девушка лет шестнадцати, закутав младенца в складки поношенного хлопкового сари. За ней топал ужасно худой мальчик лет четырех. Поравнявшись с двумя мужчинами, девушка протянула им свободной рукой карандаши на продажу.

Один мужчина рассмеялся, другой жестом отогнал просительницу.

Нищее семейство медленно двинулось дальше по Брюс-стрит. Первин следила за ними взглядом, пока они не скрылись. Они как бы воплощали в себе те проблемы, про которые она только что читала: ранний брак, неконтролируемая рождаемость.

Первин, не выдержав, помчалась вниз, забежала на кухню, открыла коробку с мелкими монетами.

– Что такое? – Мустафа поднял глаза от серебряного чайника, который чистил.

– Мне нужно купить карандаш. – Первин схватила горсть монет, не глядя на их достоинство.

– В расходы внесете? – напомнил Мустафа, но она уже выскочила за дверь.

Молодую женщину с мальчиком и младенцем Первин настигла в самом конце Брюс-стрит. Мальчик обернулся, заслышав ее стремительные шаги. Вблизи она увидела, как выпирают его ребра. Вложила рупию ему в ладонь.

Женщина стремительно обернулась, обхватила его рукой, будто пытаясь защитить.

– Не трогайте моего сына!

– Я просто пытаюсь ему заплатить, – пояснила Первин, отметив, что на вид матери даже меньше шестнадцати, хотя с таким осунувшимся лицом она скоро будет выглядеть старухой.

– Покажи! – приказала женщина сыну, а увидев монету, растерянно уставилась на Первин.

– Я хочу купить карандашей. – Первин улыбнулась.

Женщины редко торговали на улицах Форта. Может, она сегодня вышла вместо мужа или отца – или убедила владельца канцелярского магазина дать ей товар на продажу?

– У меня сдачи не будет, мемсагиб. Один карандаш стоит две пайсы. – Она отобрала у сына монету и вернула Первин.

– Неважно. Дайте мне два карандаша. Остальное оставьте себе.

Торговка рассыпалась в благодарностях, прижала монету ко лбу, а потом засунула в кошелек, спрятанный под сари. После этого велела сыну выбрать у нее в руке два самых лучших карандаша.

Первин взяла карандаши, и тут в голову ей пришла еще одна мысль. Если у торговки мало мелочи, ей, скорее всего, придется отдать всю рупию тому, кто снабжает ее товаром. Первин рассмотрела другие монетки, нашла анну – монету достоинством в четыре пайсы. Негромко произнесла:

– Это отдадите тому, кто вас послал. А остальное пообещайте оставить себе, на нужды семьи.

– Да благословит вас Лакшми, – откликнулась молодая мать.

Видимо, она приняла Первин за индуистку. А Первин, возможно, ошиблась, решив, что она у кого-то в найме. Да какая разница? Этой женщине сгодится любая помощь.

Первин увидела на другой стороне улицы Джаянта, который иногда работал у них посыльным: он наблюдал за происходившим. Первин обрадовалась сразу по нескольким причинам.

– Арре, Первин-мемсагиб! – Худой жилистый юноша поднялся с земли. – Увидел, как вы бежите за этой женщиной, и подумал: зачем вам так утомляться по жаре, если есть я? Сколько вы ей заплатили за карандаши?

– Неважно. У меня к вам будет одна просьба.

Первин объяснила, что разыскивает человека по имени Арвинд Викас Томар, который, возможно, живет или работает в Кальбадеви. Может Джаянт выяснить, известен ли он в тех краях?

– Район населенный. – Джаянт, проведший детство среди рыбаков, выглядел озабоченно. – Все равно что иголку в стоге сена искать.

– Поспрашивайте на лотках с едой и чаем, у возниц. Местные полицейские тоже могут его знать.

– Я полицию не люблю, они меня тоже, – проворчал Джаянт.

– Возможно, у них есть списки съемщиков жилья. А насчет полиции не переживайте! Все ваши беды в прошлом, – напомнила Первин.

– Только благодаря вам. – Джаянт расправил плечи, вздохнул. – Хорошо. Если узнаю его адрес, что делать? Сходить к нему?

– Мне интересно, как выглядит его жилье, – ответила, поразмыслив, Первин. – Есть ли у него семья, все такое. Будет хорошо, если вы там походите вокруг и расскажете, что увидели. Напрямую с ним взаимодействовать не надо. Сделайте, когда будет время.

Джаянт поспешил допить чай.

– Прямо сейчас и пойду.

Первин достала из кошелька две рупии.

– На расходы. И если сегодня больше не увидимся, запомните, сколько это займет времени.

– Я пошел, – ответил Джаянт, убирая деньги в карман. – Смотрите, вон и сагиб!

Первин посмотрела в ту же сторону. Джамшеджи шел медленно, держа в руке портфель и не сводя с нее глаз.

– Уже из суда вернулся. Спасибо, Джаянт, – сказала Первин и поспешила перейти через улицу. То ли у отца неприятности, то ли на него давит жара.

– И почему ты не на работе? – спросил Джамшеджи, прикладывая платок к лоснящемуся лбу.

– Я отправила Джаянта на разведку в Кальбадеви, – пояснила Первин, когда они свернули на Брюс-стрит. – Как прошло заседание?

– Я отстоял свою позицию, – сказал отец небрежным тоном, однако глаза его сияли. – Они сначала сказали нет. А теперь позволили предъявить вещественные доказательства, подтверждающие благонадежность нашего клиента.

– Поздравляю!

– Пока рано – спугнешь удачу. – Джамшеджи жестом предложил дочери подняться на крыльцо Мистри-Хауса. – Давай пообедаем. Как ты знаешь, я сегодня уехал раньше тебя, но успел повидаться с Сунандой в саду.

Первин вошла в вестибюль первой, поэтому обернулась, чтобы видеть выражение отцовского лица.

– Что произошло?

– Она гладила – не хочет сидеть без дела, – ответил Джамшеджи. – По крайней мере, делала это не на виду из второй половины дуплекса. Внешность ее не сильно помогает делу, согласна?

– Ей нельзя гладить! – сердито произнесла Первин. – И почему ты заговорил про ее внешность? Какое это имеет значение?

– Благодарствуйте, сагиб! – обратился Джамшеджи к Мустафе, вошедшему с серебряным подносом, на котором стояло два стакана с водой. Он осушил стакан и только потом продолжил: – Она очень миловидная. Судья может заподозрить, что у нее все-таки был любовник. Может спросить, почему она до сих пор не замужем.

– Потому что брат не может собрать ей приданое! – тут же ответила Первин. – Сунанда одевается скромно, но чисто и достойно. У мужчины, которого ты сейчас защищаешь, рябое лицо и мешковатая одежда. И он, значит, преуспевающий человек?

– За день до суда я его проинструктирую, как нужно одеться. – Джамшеджи глянул на свое отражение в зеркале рядом со шляпной стойкой, а потом передал фету Мустафе, чтобы тот ее убрал. – Сунанда сказала: Бхатия могут решить, что она бросила работу без предупреждения, ее это очень беспокоит. Я сказал, что ты съездишь в Бхатия-Хаус и по мере возможности изложишь им ситуацию.

– Да. Я очень рада, что ты одобряешь мой план, – сказала Первин, вспомнив, с каким недоверием отец отнесся к Сунанде накануне.

– Особого оптимизма я не испытываю, но завтра поглядим, как разовьется дело.

Они вошли в светлый кабинет с высоким потолком, и Первин тут же принялась за письма, которые не разобрала с утра. Передала Джамшеджи послания от его клиентов, оставила себе свою почту, рекламу выбросила. В самом низу лежал конверт с рабочим адресом Вивека Шармы.

Первин поспешно пробежала письмо глазами.

Первин перечитала еще раз, чувствуя сильнейшую досаду. Очень занят – но готов предложить свои услуги? Да еще и намекает на то, что Джамшеджи редко с ним сотрудничает. Похоже, Вивек – человек далеко не таких прогрессивных взглядов, как она думала. Первин вспомнила, как Вивек сделал вид, что не узнаёт ее, когда она попыталась сесть рядом с юристами; не исключено, что он так поступил намеренно. Взял и сразу же отвернулся, когда мировой судья начал ее отчитывать.

– Вот сволочь! – пробормотала она.

Джамшеджи поднял голову от работы.

– Ты о ком?

Первин протянула ему письмо и сказала:

– Вивек Шарма отказался вести дело Сунанды. Без всяких объяснений – он, мол, очень занят.

– Как правило, он рад принять любое наше предложение. – Джамшеджи, нахмурившись, прочитал письмо. – Так, кто еще из барристеров есть у нас на примете?

Первин набрала в грудь побольше воздуха.

– Ты?

– Нет! – Джамшеджи говорил с укором. – Я больше люблю работу поверенного. А кроме того, слушанья по делу об убийстве Лахири начинаются пятого июля. А еще – клиентов я выбираю сам, а не по воле младшего партнера.

– Туше. – Первин попыталась обратить упрек в шутку. – Можно я возьму машину на несколько часов?

Отец пожал плечами.

– Если это поможет тебе с этим делом.

– Я очень постараюсь.

После волнений по ходу визита Мариам и дурных новостей от Вивека Шармы Первин хотелось, чтобы хоть что-то в этот день прошло гладко. Если она договорится с Умой, будет на ее счету хоть одна победа.

– Хотя бы собак отгонять не придется! – пошутил Арман, когда они прибыли в Бхатия-Хаус.

Первин тоже тщательно осмотрелась, но собак не увидела, только детей, играющих в крикет.

На дугообразной подъездной дорожке к дому стояла единственная машина – зеленый «Бьюик», который Первин видела и раньше – и теперь поняла, что машина принадлежит семейству Бхатия.

– Я, возможно, вернусь нескоро, – предупредила она Армана, который раскрыл перед ней дверцу.

Подойдя к дверям дома, Первин вздохнула поглубже, но постучать не успела – дверь распахнулась. На пороге стояла Ошади, вперив в Первин взгляд, – похоже, она успела заметить гостью в окно и совсем ей не обрадовалась.

– Вы Мистри-мемсагиб. Я вас запомнила, – произнесла Ошади на гуджарати. – Отдала ваше письмо Уме-бхабху.

– Спасибо. Я к ней с визитом, – ответила Первин на том же языке.

– Нет. – Рука Ошади сжала палку. – Она с нана-сетом и выйти к вам не может.

Первин отметила, что Ошади использовала титул «глава дома».

– Я могу подождать, когда они закончат разговаривать. Мне нужно переговорить с Умой-бхабху касательно Сунанды.

– Сунанда здесь больше не работает. – На имени айи голос Ошади дрогнул.

– Почему? – спросила Первин: нужно было выяснить, много ли Ошади знает.

– Нана-сет сказал всем, что она совершила преступление. – Лицо Ошади горестно скривилось.

– Сунанду арестовали, но она никому ничего не сделала, – возразила Первин, испугавшись, что Ошади сейчас расплачется. – Она в безопасности, со мной. Кстати говоря, поскольку я представляю ее интересы как юрист, мне важно знать: вы в последнее время готовили для нее особый чай?

Ошади крепче прежнего сжала палку.

– Я готовлю чаи из того, что нам дарует природа, для всех, кому нездоровится.

Первин заговорила тише:

– Вы, наверное, помните, как мне понравился ваш чай в мой прошлый визит. Мне бы нужно посмотреть на ваши чаи, чтобы спасти репутацию Сунанды.

Ошади оглянулась через плечо, потом знаком пригласила Первин в дом. Они прошли по коридору в коридорчик, потом в тесную душную комнатенку.

– Кто-то мог подслушать, как вы здесь разговаривали с Сунандой, – заметила Первин, глядя на открытое окно. – Мне бы не хотелось, чтобы то же самое произошло и сейчас.

Ошади захлопнула окно, а потом подошла к полке, заставленной всевозможными склянками. Содержимое некоторых было желтым (несомненно, куркума), других – серым, бурым и черным.

Ошади взяла большую склянку, в которой лежали слоем сантиметра в два какие-то бурые веточки.

– Просто цветы и кора. Как выпьешь, слегка побаливает живот. Регулирует цикл. У меня совсем немного осталось. Остальное забрали полицейские.

– У меня вопрос: Сунанда сама попросила чая или вы ей предложили его выпить?

– Это полицейские тоже спрашивали. – Ошади нахмурилась. – Сунанда была очень расстроена, – произнесла она, помолчав. – Я подумала, может, дело в нарушении цикла. И велела ей выпить этого чая.

Первин хотела записать ее показания, но испугалась, что тем самым напугает Ошади и та перестанет откровенничать.

– А многим служанкам вы давали такой чай? – спросила она.

– Я его уже много лет завариваю. – Ошади дотронулась корявым указательным пальцем правой руки до крышки. – С тех пор как у наны-сетани начались проблемы.

Первин вспомнила слова доктора Пенкар: леди Бхатия умерла от гинекологического заболевания.

– Леди Бхатия пила этот чай?

– Нет. Но Ума-бхабху, когда ее свекровь слегла, спросила, могу ли я ей помочь отрегулировать цикл. У леди Бхатия было слишком много детей. Она надорвалась, и в конце жизни ей было очень плохо.

– Я знаю, что есть Парвеш Бхатия и его младший брат, – заметила Первин. – А сколько всего у леди Бхатия было детей?

– Из мальчиков выжили только они, а еще есть две дочери. У леди Бхатия было трое мертворожденных и много выкидышей. Сколько именно – даже сама леди Бхатия не помнила.

Первин говорила с Ошади на маратхи и в очередной раз подметила про себя, что и выкидыш, и аборт называются одним и тем же словом – «гарбхапаат».

– Вы когда-либо оказывали помощь при родах или аборте?

– Я присутствовала при рождении всех детей в этом доме. Разумеется, за старшую всегда была даи. Я приносила воду, чистые простыни. И молилась. – Затуманенные глаза смотрели мимо Первин, в прошлое.

Первин подумала: похоже, Ошади исполняла обычные обязанности служанки, не имеющие ничего общего с сомнительной ролью, описанной обвинителем. При этом Ошади утверждает, что сама предложила чай Сунанде. Если обвинитель решит, что Ошади это сделала, подозревая, что Сунанда беременна, в юридическом смысле обе женщины окажутся в зоне риска. Первин понадобится соблюдать максимальную осторожность и обязательно подчеркнуть, что чай постоянно использовался для стимуляции месячных.

– Вы мне очень помогли. Мне нужно быстренько повидаться с Умой-бхабху. Как я уже сказала, я готова ждать сколько понадобится.

Ошади снова помрачнела:

– Вам лучше подождать наверху. Но, возможно, она не сможет к вам выйти.

– Спасибо, что взялись ей сообщить о моем приходе.

Первин последовала за Ошади – та медленно взбиралась по крутой лестнице, покачиваясь, придерживаясь за стену. Коридор представлял собой открытую галерею под крышей – она защищала от солнца и дождя. Ошади открыла дверь в небольшую гостиную и указала Первин на низкий тиковый[49] стульчик. Взгляд Первин тут же остановился на портрете неулыбчивой женщины лет сорока, в закрывающем голову сари и тяжелых драгоценностях. Фотография была в рамке из слоновой кости, увитой душистой жасминовой гирляндой. Судя по всему, это и была покойная леди Бхатия. Первин рассматривала ее, размышляя, что женщина эта всю жизнь посвятила вынашиванию детей – от чего в конце и погибла.

Дверь в гостиную осталась приоткрытой, мимо иногда проходили слуги, кидали взгляды на Первин, та, в свою очередь, вглядывалась в них, гадая, кто из этих молодых людей мог донести на Сунанду Арвинду Томару. А потом услышала тихий шорох шагов в сандалиях – он возвестил о приходе Умы Бхатии. Вместо шелкового на ней было простое хлопковое сари, сильно смятое.

Первин поднялась ей навстречу, Ума выбросила вперед руку.

– Оставайтесь там, а я сяду подальше, чтобы вы не подхватили инфекцию. Мой свекор болен.

– Сочувствую! – произнесла Первин, отметив, что Ума использовала английское слово «инфекция». – У него лихорадка?

Ума села на узкую скамеечку у открытой двери.

– Нет, он, по счастью, в здравом рассудке. Однако в дурном настроении. Сегодня заседание законодательного совета и голосование, он опасается, что в его отсутствие проголосуют нежелательным образом. Но у него нет сил ходить и даже встать с постели.

У Первин появилось дурное предчувствие.

– Вы вызвали врача?

– Вчера утром его осматривали. Врач сказал, что все будет хорошо, – ему нужно побольше пить и есть простую пищу, судя по всему, это вирус или пищевое отравление. Но я уверена, вы приехали не поэтому.

– Верно. – Первин встала и закрыла дверь, чтобы их не подслушали. – То, что мне нужно вам сказать, в письме не изложишь.

– Понятно, – сказала Ума, отклонившись назад, когда Первин на обратном пути прошла с ней рядом. – Сунанда вчера утром не вышла на работу, с детьми невозможно сладить. Днем пришел полицейский и вроде как сказал моему мужу, что она под арестом. Верно ли, что ее обвиняют в гарбхапаате?

– Причина ареста – подозрение в преднамеренном выкидыше, – признала Первин. – Но обвинения беспочвенны, тому есть ряд доказательств.

Ума поджала губы.

– Мы думали, что взяли на работу девственницу, но нас обманули. Она безнравственная.

– Вовсе нет, – возразила Первин, инстинктивно выпрямив спину. – Сунанда – храбрая и самоотверженная женщина, она спасла Ишану жизнь! – Ума отвернулась, будто смущенная этим напоминанием, поэтому Первин продолжила гнуть свое: – В полицию на Сунанду донес человек по имени Арвинд Викас Томар. Вы слышали про такого?

Ума призадумалась, потом покачала головой.

– Томар не гуджаратское имя.

– Оно, скорее всего, с севера Индии, – согласилась Первин. – Но в Бомбее много приезжих.

– Почти все наши знакомые – гуджараты, – сказала Ума. – У нас нет друзей, которые принадлежат к числу торговцев едой или лично знакомы с таковыми. С ними общаются повар или Ошади.

Первин подумала, что Ума пытается предстать представительницей клана, а не отдельным человеком – в индийских семьях такое было обычным делом.

– А среди слуг в Бхатия-Хаусе нет человека по имени Томар?

– Вряд ли. Сэр Дварканатх и мой муж берут в услужение только гуджу[50] или маратхов.

– А вы не могли бы выяснить, может, Арвинд Викас Томар чей-то работник, или деловой партнер, или знаком с кем-то? Он оклеветал Сунанду, поэтому ее и арестовали.

На лице Умы не отразилось никакого неодобрения, хотя Первин на это рассчитывала. Ума произнесла совершенно бесстрастно:

– Вы считаете, я должна спросить у свекра?

Первин понимала, что говорить с сэром Дварканатхом нужно крайне осмотрительно.

– Поскольку ваш свекор болеет, может, лучше спросить вашего мужа?

Ума натянуто улыбнулась:

– Я бы не хотела втягивать его в эти неприятности. Простите, но вам придется все выяснить иначе.

Первин неудобно было обращаться к Уме со следующей просьбой, но без этого она не могла вернуться к Джамшеджи.

– Есть способы помочь, не раскрывая своего участия. Я знаю, что вы ценили Сунанду и ее заботу о ваших детях.

– Совершенно верно. – Взгляд Умы смягчился. – Нам будет ее не хватать.

Первин взглянула ей в глаза.

– Я помогаю Сунанде бесплатно, но придется заплатить барристеру, который будет выступать от ее имени в суде. Может, вы проявите милосердие и оплатите эти расходы?

Ума начала трясти головой еще до того, как Первин произнесла последние слова.

– Вы спрашиваете, даст ли он хоть рупию на защиту женщины, которую обвиняют в аборте? Нет.

– Сунанда спасла Ишану жизнь…

– Я бы и сама подоспела, но мне помешала Мангала, – прервала Первин Ума. – Я бы поступила так же, как и Сунанда, но, по счастью, она не замешкалась. Мы даже хотели вознаградить ее деньгами, но сэр Дварканатх не позволил.

Первин заметила, что Ума снова заговорила официальным тоном.

– Я больше не буду просить у вас денег. Но не могли бы вы дать Сунанде письменную положительную характеристику? Упомянув, что она спасла Ишану жизнь. Барристер передаст это судье.

– Письменную характеристику за моей подписью?

– Да.

– Простите, но я уже сказала, какого поведения от меня ждут. Из-за того, что я пыталась что-то делать вне дома, едва не случилась беда. Так что ответ – «нет».

Ума встала, расправила сари – и тут Первин заметила, что оно забрызгано чем-то бурым. Проследив направление ее взгляда, Ума сказала:

– Я прошу меня простить – свекор нездоров, я не успела привести себя в порядок. Вы найдете дорогу вниз?

– Да, я сама спущусь. Пожалуйста, передайте сэру Дварканатху пожелания скорейшего выздоровления…

Ума решительно затрясла головой:

– Он расстроится, узнав о вашем визите.

– Ему не нравится то, что я защищаю Сунанду? – Первин не удалось скрыть сарказм.

– Об этом он даже не знает. – Выражение лица Умы было серьезным. – Но, по его мнению, женщинам не подобает работать рядом с мужчинами. В этом доме даже у слуг есть разделение труда. Ошади – старшая над служанками. Один из проверенных слуг – над мужчинами.

Первин поняла, что дальше говорить бессмысленно. Она узнала от Умы все что могла, при этом совсем немного.

По дороге обратно в контору Первин пыталась разобраться, что она знает, а что не знает про Уму Бхатия. Стремительный отказ в помощи выглядел лицемерием в свете тех похвал, которые она расточала Сунанде. Однако, когда виды Гхаткопара за окном сменились полями, Первин подумала: а может, Ума так резка из самосохранения? Может, она опасается, что Сунанда забеременела от ее мужа или сэра Дварканатха?

Первин не могла заставить Уму выступить в суде, потому что закон давал женщинам право самим решать, появляться на публичных слушаньях или нет. Это условие ввели в интересах семей, в которых считалось, что посторонний взгляд оскорбляет женскую скромность.

Первин поблагодарила Армана и побрела обратно в Мистри-Хаус; она так ушла в свои мысли, что даже забыла поздороваться с Мустафой.

– Адаб, – произнес он ей в спину. – Видели снаружи Джаянта? Он вернулся и хочет вам что-то доложить.

– Вы его не впустили внутрь?

– Я предлагал. Он смутился. – Голос Мустафы звучал натянуто – его задело, что Первин подозревает его в негостеприимстве.

– Это на него похоже. Лучше уж мне выйти. – Первин пошарила в портфеле, убедилась, что рабочий блокнот на месте, уколола палец. Оказалось – одним из новых, остро наточенных карандашей.

Знак того, что любое непродуманное действие влечет за собой последствия.

Джаянт сидел на том же месте, на тротуаре рядом с пекарней Яздани. Пот тек с него ручьями, и он с радостью принял из рук Первин стакан воды, который она вынесла из пекарни.

– Хотите еще стакан? – спросила она, когда Джаянт залпом осушил первый.

Он причмокнул губами и сказал:

– Спасибо, достаточно. Я вам сейчас все расскажу. Сперва я прошелся по окрестностям, поспрашивал. Расспросил нескольких работников неподалеку от фабрики Бхатия. Они его имени не знали. Не знали ни торговцы на базаре, ни чайваллы[51].

– А в полиции вы спрашивали?

– Только потому, что дал вам слово. – В голосе Джаянта звучала обида – он не простил полицейским когда-то выдвинутых против него необоснованных обвинений. – Они спросили, зачем я его разыскиваю, я сказал, у меня для него вести из родной деревни. Дежурный сержант сказал: если искать его имя в реестре, на это уйдет много недель. Чтобы все выяснить сразу, нужно заплатить.

То есть дать взятку.

– И сколько?

– Четыре анна[52], – с явным неудовольствием пробормотал Джаянт. – Они посмотрели, а потом сказали, что по их бумагам выходит – такой в этом районе не проживает. Денег больше не попросили, значит, видимо, ничего не скрывали.

– Гм. – Первин не любила тратить деньги попусту.

– Я еще кое-что узнал, – продолжил Джаянт. – Сержант сказал, что читал один ордер из Главного бомбейского полицейского управления и видел там это имя. Томар подал жалобу, но его адрес в ней не указан.

Это Первин и так знала – но теперь дело предстало в новом свете. Томар не живет в Кальбадеви; более того, он обладает таким авторитетом, что напрямую отправился в Главное управление или вызвал кого-то из полицейских на встречу в другом месте.

– Джаянт, вы потрудились на славу. Спасибо. – Первин вложила ему в ладонь четыре анна, которые ее посланец, по собственным словам, отдал в качестве бакшиша. Ее саму очень утомила жара, и ей страшно было представить, насколько тяжелее пришлось ему.

Джаянт сказал, что ничего не выяснил. На самом деле он исключил довольно много возможностей. А.В. Томар не принадлежал даже к дальнему окружению Сунанды. Совершенно посторонний человек – в будущем это могло сработать в ее пользу.

– Поехали. Нужно повидать Хуши, пока она еще не спит.

Жизнерадостное заявление Джамшеджи положило конец рабочему дню Первин. Складывая в портфель бумаги, она вдруг сообразила, что весь день почти не думала про Хуши, а ведь утром малышке вроде бы нездоровилось. «Какая же я бестолковая тетя», – думала Первин, глядя в окно машины по дороге домой.

– И где моя внученька-красавица? – вопросил Джамшеджи, когда они вошли в пустую прихожую.

Из кухни появился Джон, забрать у них судки из-под обеда, и с кивком сообщил:

– На веранде, Мистри-сет.

Первин пошла за отцом: через весь дом и стеклянную дверь в сад, где на ротанговом стуле обессиленно растянулась Гюльназ, а рядом сидела Камелия и держала Хуши на коленях. Взгляд Первин тут же устремился к садовому домику, и она с облегчением убедилась, что Сунанды нигде не видно. Та следует указаниям Первин.

– Наконец-то! – Камелия подняла голову и бросила на Первин многозначительный взгляд. – Ну и денек у нас тут выдался.

Джамшеджи встал рядом с женой на колени, чтобы заглянуть в полузакрытые глазки Хуши. Заворковал на гуджарати:

– Вот она, деточка моя славная! Ну здравствуй, красавица!

– Наверное, нужно позвать на помощь Лакшми, – предложила Первин, заметив, что айи на веранде нет.

Камелия посмотрела на Гюльназ, та скривилась и только потом произнесла:

– Я ее уволила.

– Что случилось? – Первин напряглась. Вряд ли служанка успела за один день доказать свою полную непригодность.

– Доктор Пенкар сказала: судя по дыханию Хуши, ей дали снотворное! – сообщила Гюльназ.

– Да как так… – Первин сперва подумала, что ослышалась, но потом взглянула на Камелию, та кивнула.

Джамшеджи, стоя прямо перед Хуши, вгляделся в малышку – та начала негромко покряхтывать.

– А сейчас все в порядке? Что именно ей дали?

– Что именно, неизвестно, но это средство явно принесли снаружи, – объявила Гюльназ. – Лакшми дала Хуши что-то такое, что она потом могла и вовсе не проснуться! Могла умереть!

Глаза у Джамшеджи расширились.

– А ты видела, как Лакшми это делала? И что она сама сказала?

Камелия сжала губы, а потом пояснила:

– Никто не видел. Лакшми, по ее словам, не поняла, почему мы обвиняем именно ее. Много плакала, мы ее почти не понимали.

– По словам доктора Пенкар, Хуши дали опасную дозу снотворного. – Гюльназ так и сыпала словами. – Пришлось протирать ей личико холодной водой. Очнулась она, только когда я ее ущипнула. Как я перепугалась!

Первин вспомнила свою досаду на то, что Хуши плакала всю ночь; девочка затихла только к утру. Теперь ей было стыдно за подобные чувства.

Джамшеджи вытащил платок, вытер глаза. Пробормотал несколько слов зороастрийской молитвы, жестом попросил Камелию передать ему ребенка. Первин следила, как нежно отец берет внучку на руки. Он улыбнулся, что-то проворковал, потом посмотрел на Камелию.

– Когда Первин была маленькой, она не любила засыпать. Всегда сопротивлялась. Помню, айя чем-то мазала палец и давала Первин пососать.

– Ромом, – ответила Камелия. – Моя мать и айя считали, что в таких количествах это безопасно, но потом дедушка Мистри это запретил, сказав, что так можно наделать бед.

– У вас в поставце всегда стоит ром. Поставец заперт? – обвинительным тоном спросила Гюльназ.

– Да уж наверняка! – ответила Первин. – Но я должна признать, что вчера по беспечности выбросила в мусор полбутылки тодди.

– Ага! – Джамшеджи поднял палец. – А слуги часто копаются в мусоре. Лакшми могла обнаружить бутылку.

Первин видела в этом сценарии слишком много невнятного и бездоказательного. Она спросила:

– А когда сегодня утром пришла Лакшми?

– У меня младенец на руках, а я должна все время смотреть на часы? – проворчала Гюльназ. – Не знаю.

– В половине девятого, – ответила Камелия. – Когда вы с Растомом были в храме, я велела ей выстирать пеленки и освежить…

Тут она умолкла, потому что Хуши срыгнула, по деловому костюму Джамшеджи побежала струйка молока.

– Ох Ходаи! – испуганно вскрикнул Джамшеджи.

Первин, не выдержав, рассмеялась. Вид у Джамшеджи был перепуганный, Камелия тут же забрала у него ребенка, накинула салфетку себе на плечо, и в ее опытных руках девочка срыгнула еще раз.

– Что нам теперь делать? – Гюльназ мокрыми глазами смотрела на свекровь.

– Я позвоню в агентство по найму персонала, – твердым голосом ответила Камелия. – Пока дома, буду тебе помогать по мере сил, но у меня много встреч с благотворителями. Может, твоя мама…

– Мама с детьми совсем не умеет. – Гюльназ вытерла кулаком заплаканные глаза. – И если даже соседи не могут подыскать мне нормальную айю, как я могу довериться агентству?

– Можно взять айю на день на испытательный срок, под постоянным наблюдением, – ответила Камелия. – И еще мы с тобой обе ее тщательно расспросим.

Камелия даже не пригласила Первин поучаствовать в расспросах. Первин понимала материнскую логику – она же работает вне дома, – но тем не менее отметила про себя: мама ее считает, что Первин ничего не знает про потребности младенцев.

Никто не заметил, как Первин ушла с веранды. Она обогнула высокую изгородь из гибискуса на другом конце сада, вышла к домику прислуги. Гиты не было видно. Первин шагнула внутрь, сноп света, падавший в окно на крыше, озарил аккуратно застеленную койку. Сунанды в комнате не было.

Услышав плеск, Первин подумала, что Сунанда, видимо, в мыльне, которая располагалась сразу за домиком. Первин положила на койку баночку мази с серебром – тут Сунанда ее обязательно заметит – и пошла обратно в дом, даже не заглянув на веранду. Она тоже примет ванну, освежится, а потом приляжет. Семейная сцена ее окончательно доконала.

Первин проспала довольно долго, хотя один раз и проснулась от жалобного крика Хуши. Было темно, в окно долетали перезвон столовых приборов и звуки голосов. Подали ужин, а ее никто не позвал, но так ли уж это плохо? Ей совсем не хотелось новых разговоров с Гюльназ. Лучше поступить так, как велит вера, изгнать дурные мысли, заместив их хорошими. «Добрые мысли, добрые слова, добрые дела» – таковы основы зороастризма.

Первин включила ночник, он осветил портфель с бумагами, который она принесла наверх. Там, среди прочих документов, лежало потенциальное доброе дело.

Первин открыла портфель и вытащила историю одного дела, слушавшегося в Бенгалии: обвиняемую в аборте оправдали. Значит, выиграть можно – как же добиться того же для Сунанды?

В дверь постучали, Первин не стала отвечать. Не хотелось ей ужина на подносе, да и вообще ничего не хотелось. Шли часы, Хуши то плакала, то умолкала. После полуночи к плачу добавилась громогласная перепалка Растома и Гюльназ.

Первин искренне радовалась, что у Гюльназ и Растома родился ребенок. Она никак не думала, что будет испытывать такую досаду, – и дело было не только в том, что она боялась брать на руки неспокойного младенца. Гюльназ и Растом совершили то, что самой ей было недоступно, – и родители Первин тоже были частью этой новой семейной конфигурации. У них родилась внучка, которую Первин так и не смогла им подарить.

Она могла предложить им лишь свои профессиональные достижения – а сейчас и они выглядели весьма сомнительно. Она прикинула, как репортеры могут обыграть вчерашнюю ситуацию: «Мисс Первин Мистри, единственная женщина-юрист в городе, оказывает своим клиентам весьма странные услуги. Молодая юристка из общины парсов настояла на том, чтобы клиентка поселилась у нее в доме, в убогой хибарке, предназначенной для прислуги. Юристка вынудила клиентку пройти медицинский осмотр и попыталась заставить ее выпить спиртное под предлогом помощи с лечением».

Навоображав себе этот сюжет, Первин была уже готова поверить, что дальше ей выдвинут обвинения в неэтичном поведении.

Она отложила в сторону журналы по юриспруденции, выключила свет. Малышка притихла – но вряд ли надолго. Ладно, короткий сон лучше, чем никакого.

В шесть утра субботы небо из черного стало густо-индиговым. Первин слышала, как на улице скрипят колеса. Раньше этот звук ее раздражал, но даже он лучше, чем то, что она терпела две последние ночи.

Она быстренько умылась из ведра прохладной водой, надела легкое желтое шелковое сари с вышитой черно-белой каймой. Волосы отросли и совсем не слушались, она зачесала их за уши и решила подвязать матхабаной – по крайней мере, пока не высохнут.

Спустившись вниз, она обнаружила, что Джон уже крошит на кухне овощи, напевая себе под нос.

– Доброе утро. Видите чайник? Налью через минутку.

– Я и сама справлюсь. – Первин достала из шкафа простенькую чашку, налила себе чаю.

– Ваш отец тоже встал рано. Он в гостиной, газеты читает. Я сейчас понесу ему поднос с чаем.

Заметив блюдечки с пряностями и миску с тестом для хлеба, Первин качнула головой:

– Вам есть чем заняться. Я налью ему чаю и отнесу сама.

– Чай должен настояться еще три минуты, – сообщил Джон. – И не забудьте сахар и молоко!

Через несколько минут Первин вошла с подносом в большую гостиную.

– Папа, доброе утро. Ты встал даже раньше меня.

– Сама знаешь, вредно тратить время на то, чтобы валяться без сна. – Отец был в легкой белой сорочке и пижамных штанах – обычном парсийском домашнем наряде.

– Ты ночью тоже слышал этот оголтелый рев? – спросила Первин, чувствуя, что они с отцом опять на одной волне.

Джамшеджи хмыкнул:

– «Оголтелый» – это про пьяниц в трактирах. А наша Хуши милая малышка и делает то, что малышам положено.

«Твоя Хуши», – подумала Первин, тяжело опускаясь на стул напротив отца. Его слова ее задели, но она не могла не признать их правоту: для младенца плач – единственный способ заявить о своих потребностях.

Джамшеджи потягивал чай, явно не заметив, что его налила Первин, а не Джон. Она решила, что так даже лучше. Попивая, Джамшеджи не спеша читал «Бомбей кроникл», Первин же углубилась в статью в «Таймс оф Индия», где рассказывалось, что Мохандас К. Ганди в своей тюремной камере в Пуне[53], прядет нитку на небольшой прялке. Читая о борце за свободу, приговоренном к шести годам заключения, Первин испытывала стыд за собственные душевные страдания. Да, она не может делать все, чего ей хочется, но по крайней мере она на свободе. Потом отец сложил «Кроникл» и протянул ей.

– Я позже почитаю, – отказалась она. – Не хочешь прогуляться?

Рассеянный свет струился сквозь ветки казуарий, они шагали рядом, молча здороваясь с вышедшими на прогулку соседями и слугами, спешившими на работу. Привычный ритуал успокоил Первин, и она решилась поделиться с отцом некоторыми из своих вчерашних мыслей.

– После того происшествия в зале суда я больше не буду так безрассудно обращаться к судье. Но я могу взять показания у А.В. Томара? Это нужно делать в частном порядке и заранее. Вряд ли я нарушу закон, ведь мы будем говорить не в суде.

Джамшеджи ответил дочери только через полквартала:

– Вероятно. Но нужно, чтобы присутствовал наш барристер – ему важно знать все нюансы ситуации. Барристера нужно найти как можно скорее. Я вчера утром коротко переговорил с Сунандой. Она очень робкая. Будем надеяться, что у нее хватит храбрости выступить в суде.

– Да. Жаль, что нельзя сделать так, чтобы вопросы ей задавала женщина, – подчеркнуто заметила Первин. – Да, я вчера написала двум барристерам, которых ты рекомендовал, сегодня курьер доставит им мои письма на работу.

– Лучше домой, – поправил ее Джамшеджи. – Не забывай, далеко не все юристы работают по субботам. А я бы хотел переговорить с ними уже в понедельник.

– Ладно. Но запросить показания А.В. Томара я хочу как можно скорее, тем более что, возможно, получить их удастся не сразу. Я не знаю его места жительства. – Первин до сих пор смущало отсутствие подробностей в обвинительном заключении, которое ей дали почитать в участке.

– Адрес должен быть в документах. Прокуратура недалеко от Верховного суда, я смогу в понедельник выяснить там эти сведения.

Поняв, что Джамшеджи готов участвовать в деле, Первин воодушевилась, а вернувшись домой, с наслаждением втянула воздух: пахло жареными сосисками. В столовой позвякивала посуда – заглянув, Первин увидела, что Гита накрывает на стол.

– Мы сегодня завтракаем в доме? – удивилась Первин. Обычно они в жару ели на воздухе.

– Гюльназ боится насекомых. – Гита искоса посмотрела на Первин и тихо добавила: – Вы мне вчера не ответили, когда я постучала.

– Прости, не услышала. Уснула, наверное. – Первин сама плохо помнила, слышала она стук или нет. Знала, что ей очень не хотелось спускаться, уж лучше остаться без ужина.

– Да, вы, видимо, устали. А теперь…

Первин повернулась, чтобы понять, на кого с такой тревогой смотрит Гита: оказалось, что на Гюльназ в измятой ночной сорочке и с Хуши на руках.

– А, доброе утро! – бодро произнесла Первин.

– Может, для тебя оно и доброе, – буркнула Гюльназ. – Я всю ночь не спала, носила Хуши. Она все не могла решить, хочет она есть или нет. Она будто позабыла все, чему научилась в лечебнице!

– Джон тебе сегодня приготовил акури[54]. Молодым матерям нужно обязательно есть яйца! – обратился к Гюльназ Джамшеджи; он вошел, остановился, пощекотал Хуши под подбородком. Малышка посмотрела на него, он что-то ласково заворковал.

Гюльназ посмотрела на Гиту:

– А где кроватка Хуши? Я же не буду есть, держа ее на коленях.

Первин сострадательно посмотрела на Гиту, та бросила накрывать на стол и отправилась за колыбелькой.

– А чего бы нам не завести две кроватки? Одна пусть стоит у вас наверху, другая на нашей половине, – предложил Джамшеджи.

– Ее же еще найти нужно. Я в такую жару не поеду с Хуши по магазинам.

– Да сколько можно! – вмешался Растом, который только вошел, в деловом костюме, волосы влажные после ванны. – Ты только и делаешь, что ищешь предлоги поворчать.

– Гюльназ, ты или я сегодня съездим в мебельный магазин, – пообещала Камелия.

Первин, видимо, должна была для исправления своей репутации тоже предложить помощь, но ей не понравилось, каким тоном Гюльназ говорит с Гитой, так что она промолчала.

Гита вскоре вернулась, тяжело дыша – она тащила кроватку. Гюльназ уложила туда Хуши, подали завтрак. Яичницу, известную как акури, приготовили с двойной порцией гхи, горячие сосиски потрескивали, но Первин не чувствовала особого голода. Она следила, как Гита беззвучно ходит вокруг стола, наливает всем чаю, подает ротли. Обычно они с Гитой разговаривали рано утром, когда та разносила по всем спальням чай и печенье. Первин только сейчас поняла, как рано у Гиты начинается день – и как поздно заканчивается.

Камелия строила планы, как они поедут в агентство к одиннадцати, Джамшеджи прочитал целую лекцию о животворящих свойствах яиц. Растом по большей части отмалчивался, при этом не сводил глаз с жены. Хуши несколько раз заплакала; в первый и второй раз Гюльназ взяла ее на руки, в третий раз оставила лежать, сказав, что той нужно «прокричаться». Это определение она слышала от матерей-англичанок, в результате они с Растомом заспорили, кто прав: индуски, высоко ставящие материнский долг, или бессердечные англичанки.

Первин не выдержала сочетания плача и скандала. Встала, положила салфетку на стол и вышла. Еще утром она собиралась зайти к Сунанде, но прогулка с Джамшеджи спутала ее планы. Сейчас можно было к ним вернуться.

До садового домика было рукой подать, и вот она уже стучит в закрытую дверь. Тишина. Трудно было себе представить, что Сунанда так заспалась, поэтому Первин приоткрыла дверь, заглянула внутрь.

Баночка с мазью стояла на койке, заправленной так же, как и накануне вечером. Значит, Сунанда на койке не спала?

– Сунанда? – окликнула Первин, подходя к двери, которая вела в мыльню; ответа не последовало.

Услышав стук торопливых шагов, Первин обернулась и увидела, что к ней из дома спешит Гита.

– Ее здесь нет. Я это вам и хотела сказать вчера вечером! – запыхавшись, выдавила Гита.

Первин уставилась на нее.

– Когда она ушла?

– Вчера, сразу после того, как ее осмотрела доктор. Мне сказала, что у нее с вами встреча, вы куда-то пойдете вместе. Я спросила: а куда? Первин-мемсагиб либо у себя в конторе, либо нет. Она подумала и сказала, что пойдет к вам и вашему отцу.

– Мы с ней ни о чем не договаривались. – Первин почувствовала, что жирная яичница, съеденная за завтраком, двинулась в обратную сторону.

– Наврала, значит. – Гита сощурилась. – А мы столько для нее сделали. Пользовалась гостеприимством вашей мамы, ела стряпню Джона, доктор ее лечила – а она взяла и сбежала.

– Я уверена, что мы просто чего-то не понимаем. – Первин прислонилась к шершавой известняковой стене домика и попыталась сообразить, что все это может означать. Помимо воспаления, у Сунанды был еще и сильный стресс. Но зачем сбегать, если в доме Мистри она в безопасности? Первин взяла с койки дорогую и теперь ненужную мазь, положила в портфель – на случай, если встретит Сунанду в городе.

– Я не хотела, чтобы она тут оставалась. Но когда вы мне про нее рассказали, мне ее жалко стало, – угрюмо произнесла Гита.

С Сунандой могло что-то произойти. Переутомилась и упала в обморок, а может, ее кто-то похитил.

Единственная возможность, которую Первин даже и рассматривать не хотела, – что Сунанда, выпущенная под залог, покинула Бомбей.

Первин решила не спешить с самыми неприглядными выводами. Стоит ли передать Джамшеджи то, что ей сообщила Гита? Да – но не прямо сейчас. Первым делом она выяснит у Мустафы, не появлялась ли Сунанда в конторе.

В субботу желающих попасть в центр было не так много, доехали они быстро. Отец перечитывал документы, связанные с делом о коррупции; Первин он вручил газету. Но от попыток читать в быстро движущейся машине ее замутило. Это она использовала как еще один предлог не заговаривать об исчезнувшей Сунанде.

В Мистри-Хаусе Джамшеджи приостановился в вестибюле – поговорить с Мустафой, осведомиться о его самочувствии. Первин бы предпочла, чтобы отец сразу прошел наверх, тогда она смогла бы расспросить Мустафу с глазу на глаз. Сердце у нее так и екнуло, когда Мустафа повернулся к ней и произнес:

– У меня для вас новости. К вам посетительница.

– Отлично! – Все дурные предчувствия тут же улетучились. – Вы ее впустили?

– Нет. Она звонила по телефону, – ответил Мустафа. – Я точно не знал, когда вы приедете, и назначил ей на два часа.

– Потенциальная клиентка, женщина? – Джамшеджи одобрительно посмотрел на дочь. – Похоже, наши объявления в дамских журналах на гуджарати и маратхи дают свои плоды.

– Иностранка! – торжественно возгласил Мустафа. – Я понял по акценту и по имени. Мисс Арбисон.

Джамшеджи вгляделся в дочь – та перестала улыбаться.

– Ты не рада тому, что у тебя есть клиентка? Ты же все время твердишь, что борешься за права женщин.

– Я просто удивлена, – соврала Первин. – И я не знаю, кто мог послать мисс Арбисон ко мне.

Джамшеджи зашагал наверх, а Первин задержалась расспросить Мустафу. Негромко задала ему вопрос – не заходила ли накануне молодая женщина.

– Нет. Совершенно точно. Вы еще кого-то ждете? – Он говорил тихо, озабоченно.

– Я надеялась услышать, что здесь была Сунанда, – прошептала Первин.

– А, клиентка, которую вы взяли бесплатно? – Когда Первин кивнула, Мустафа прибавил: – Если придет, я сразу дам вам знать.

– Если меня не будет на месте, впустите ее, пожалуйста. Она неважно себя чувствует, ее нужно накормить, напоить и дать отдохнуть, а потом я ее заберу.

Мустафа наморщил лоб, и Первин поняла, что переборщила с указаниями. В обязанности Мустафы входило обеспечивать безопасность в Мистри-Хаусе, назначать встречи и выполнять поручения. Первин открыла портфель и подала ему письма барристерам.

– Я очень ценю вашу помощь. Сможете сегодня нанять курьера, чтобы он это доставил?

– Безусловно, – ответил Мустафа, глядя на нее уверенным взглядом – что ее очень обнадежило.

Дежурные дела помогут успокоить нервы. Поднимаясь по лестнице, Первин сказала себе: то, что ее подзащитная исчезла, еще не повод бросать подготовку к процессу.

Джамшеджи что-то читал и писал на своей стороне стола и при появлении Первин даже не поднял головы. Она вытащила блокнот и журналы, которые читала накануне. Ей все-таки нужно было найти прецедент – дело, где в качестве способа аборта фигурировал бы чай. Если такого не существует, это еще один аргумент в пользу оправдательного решения.

В общем, сейчас ей нужна изнурительно-скучная работа, не сулящая результата.

– Мисс Арбисон пришла раньше, – объявил Мустафа, прервав Первин незадолго до двух. – Принесла торт.

Первин решила, что посетительницу соблазнили лакомства в пекарне Яздани на другой стороне улицы. Такое часто бывало с теми, кто приходил на Брюс-стрит.

– Вы ей предложили поставить торт в ледник?

– Она мне его всучила и сказала подать по ходу вашей встречи! – хмыкнул Мустафа. – Я открыл – хитрая штука, со взбитыми сливками и какими-то красными фруктами сверху. Вы бы сами посмотрели, Первин-баи.

– Может, ее отец держит кондитерскую, – заметила Первин, заподозрив, что с помощью торта мисс Арбисон пытается выговорить себе скидки.

– От него, кажется, пахнет шоколадом. – Глаза Мустафы взволнованно блеснули. – Так что предлагаю вам кофе, не чай.

– Хватит про торты! – проворчал Джамшеджи. – Это рабочий кабинет.

Первин тихонько спустилась, привстала у полуоткрытой двери, чтобы рассмотреть потенциальную клиентку. На той было модное платье без рукавов, из лазурного шелка. Щиколотки тонкие, вопреки приличиям не прикрытые чулками – голые, золотистые от загара.

Мисс Арбисон стояла к Первин в профиль; лицо затеняла голубая шляпка-колокол, украшенная неуместно крупным фестоном из белых перьев. Она деликатно вытирала нос платочком, и, только когда она его убрала, Первин смогла как следует разглядеть молодую красивую незнакомку.

Первин шагнула в комнату и любезно произнесла:

– Добрый день. Я сейчас представлюсь, но, возможно, вы меня уже знаете. Мисс Арбисон, вам никто не говорил, что вас можно принять за сестру-близняшку бегум Варанпура?

– Я не близняшка. Просто пользуюсь девичьей фамилией, когда не хочу себя афишировать! – ответила, шмыгнув носом, княгиня Кора. – Кстати, за закрытыми дверями вы вполне можете называть меня Корой.

«Видимо, подумывает о разводе». Первин протянула руку для пожатия.

– Оправились ли вы после неприятностей в среду?

Кора оглядела загорелое правое предплечье, продемонстрировала Первин красную царапину.

– Благодаря вашей помощи я почти не пострадала. После шикара[55] с мужем у меня бывали и не такие раны!

– Надо же! – удивилась Первин, жестом предлагая гостье присесть. Только понаслышке знала она про такие охотничьи затеи – прерогативу царственных особ, владельцев бескрайних ненаселенных просторов, где бродят слоны, тигры, леопарды и прочая дичь. – Только не говорите, что вас укусил тигр!

Кора опустилась в большое гобеленовое кресло, которое почти неизменно выбирали все иностранцы, и засмеялась:

– Нет, я просто пряталась в кустах. Чтобы поймать тигра, приходится сидеть на корточках.

– Полагаю, ваш муж очень ценит вашу готовность сопровождать его в подобных увеселениях? – поинтересовалась Первин.

– Скажете тоже – сопровождать! Я с девичества охотилась на самую разную дичь. У нас в буше. Без прислуги, палаток – только винтовка и зоркий глаз.

Первин улыбнулась, услышав от Коры слово «девичество». Даже в изысканном платье ей никак было не дать больше девятнадцати.

– Ему очень повезло, что он с вами познакомился.

Кора передернула плечами, широкий ворот скользнул вниз, обнажив тонкую лямку нижней сорочки. Поправив платье, Кора продолжила:

– Да. Он хочет научить меня ходить под парусом, у него совершенно обворожительная яхта. Больше всех тех, что стоят в Бомбейском королевском яхт-клубе, – видимо, именно поэтому ему постоянно отказывают в членстве!

– Туда индусов вообще не принимают, – сообщила Первин и заметила, как по лицу Коры скользнуло недоверие.

– Даже княжеской крови? А женщин? Я имею в виду – белых женщин? – Она в упор взглянула на Первин.

– Тоже нет. Насколько мне известно, клуб для женщин закрыт.

– Вам сказали, что я привезла торт?

Первин изумилась столь резкой смене темы.

– Да, Мустафа мне сказал. Очень великодушно с вашей стороны. Вы сами его испекли?

– Сама я и яйцо вряд ли сварю, – хихикнула Кора. – По дороге сюда я велела вознице остановиться у немецкой пекарни в Бандре и взяла там «Черный лес». Попробуем то же лакомство, которое я привезла на чаепитие к Уме Бхатия. Это пожертвование она тоже не сможет вернуть.

Вошел Мустафа с серебряным подносом, на котором лежало два безупречных треугольника торта, строго по центру минтонских блюдечек, тут же стояли кофейные чашки из того же сервиза, элегантный серебряный кофейник, молочник и сахарница.

Кора взяла блюдечко, рассмотрела.

– Выпендрежная штука, да?

Первин зарделась – она не привыкла к сарказму по поводу собственной посуды.

– Кофе, мисс Арбисон? – крайне натянутым тоном произнес Мустафа. Семейный фарфор был предметом его особой гордости.

– Приятная неожиданность, – одобрительно заметила Кора, когда Мустафа, обслужив их обеих, выскользнул за дверь. – Я думала, юридическая контора выглядит иначе.

– И что вы ждали увидеть?

– Кучу серьезных мужчин, склонившихся над письменными столами, – пояснила Кора, нагибаясь вперед и корча рожу. – А тут у вас прямо как дома.

Первин одобрительно рассмеялась и подцепила вилкой кусочек торта. Сперва она ощутила вкус мягкого пряного фрукта, потом – крема с легким оттенком шоколада: куда меньше сахара, чем в десертах, которые дома готовил Джон.

– Как вкусно! Расскажите, пожалуйста, что это за красные штучки сверху. Какие-то ягоды?

– Вишни, – ответила Кора, качнув головой. – Они растут на деревьях, но эти консервированные. Пекарь-немец придумал, как их импортировать, – равно как и голландское какао. У торта именно его вкус. По словам пекаря, рецепт придумали люди, которые живут в Черном Лесу.

– Занятная история: мы едим в Индии немецкий торт, который в Мистри-Хаус любезно принесла австралийка. – Первин льстила беззастенчиво, но очень уж ей хотелось заполучить Кору в клиентки.

Кора поднесла чашку к губам. Сделала длинный глоток, а потом сказала:

– Бхатия даже не поблагодарили меня за торт, который я принесла на чаепитие.

Опять она про торт. Неужели просто явилась с визитом вежливости? Первин решила напомнить:

– До него дело не дошло, потому что с Ишаном случилось несчастье.

– Верно. – Кора провела пальцем под носом, а потом добавила: – Вот только мне кажется, это даже не полуправда!

Первин была заинтригована.

– Вы о чем?

– Бизнес Дварканатха по обработке камня валится валуном. – Она ухмыльнулась собственному каламбуру. – Муж сказал, что его предприятие нуждается в финансах, но взять ссуду в банке им пока не удалось. Так что деньги на чаепитии они собирали на собственные нужды. А как заграбастали наши денежки, нужда в нас отпала.

– Что заставляет вас так думать? – спросила Первин, заподозрив, что Кора может пересказывать какой-то слух.

Кора отпихнула назад перья, которые упали ей на лицо. Вгляделась в Первин и пробормотала:

– Те, кто принес не деньги и не драгоценности, выписали чеки на имя лорда Дварканатха Бхатия. Наваб говорит: чтобы получить ссуду, нужно продемонстрировать, что у вас на счету положительный баланс. Дварканатх положил все чеки к себе на счет, сумма вышла приличная. А потом Ума написала всем про отмену строительства и попросила банк выписать чеки.

Первин вспомнила: письма и полученные деньги Бхатия собирались разослать на этой неделе. Возможно, Кора говорит правду.

– А что вы думаете? – Бегум пристально вглядывалась в Первин.

– Действия, о которых вы говорите, – поместить деньги, собранные на благотворительность, на личный счет и использовать не по назначению, – противоречат закону. Я уверена, что юрист, который занимался делами благотворительного начинания, предупредил, что так поступать нельзя.

– Собственного юриста у дам не было. Хотя они запросто могли бы его нанять, потому что одно из заседаний у нас проходило в каком-то клубе, где полно юристов.

– Наверное, в клубе «Рипон», – догадалась Первин, вспомнив, что про это упоминала Гюльназ.

– Да, точно. На следующие выходные назначен бал. Мы с навабом сейчас решаем, стоит ли ему остаться здесь подольше, чтобы мы могли туда пойти. А вам известно, что он собирался пожертвовать камень для строительства больницы?

– Нет, я этого не знала. Впервые слышу.

– Да, дамам очень не хотелось, чтобы я их обскакала. – Кора сузила зеленые глаза. – Варанпурский камень дивного зеленого цвета. Вообразите себе больницу, облицованную шикарным зеленым камнем, видом ничуть не хуже колледжей и судов в городе. Причем в этом перенаселенном обтерханном районе.

– Какая щедрость. – Первин все сильнее проникалась уважением к навабу Варанпура.

– Я обсудила это с мужем, он сказал, что, если он сделает это пожертвование, я официально стану самой дорогостоящей его женой. Притом что в свои девятнадцать я еще и самая молодая.

– А сколько всего жен? – поинтересовалась Первин.

– До меня было трое – и пятую я ему завести не позволю! Он мне уже пообещал, – добавила она, будто оправдываясь. – Сказал, что на всех предыдущих женился по настоянию семьи.

– А вы знали про других жен, когда познакомились с ним в Австралии? – спросила Первин.

Кора отвернулась, перья упали на лицо, выражения было не разглядеть. Потом заговорила с подчеркнутой беспристрастностью:

– Я про них узнала, только когда он привез меня в Варанпур. Рассердилась, но что я могла поделать? Я вообще не мечтала, что смогу вырваться из Австралии, а уж тем более выйти замуж за князя. Еще он сказал, что я совсем молодая и они должны меня обучить всему, что должна знать достойная бегум.

Первин подумала: наваб явно недооценил характер своей юной жены. Она осторожно заметила:

– Трудно, наверное, входить в дом, где у мужчины уже есть жены.

– Трудно – не то слово. Я бы сказала, адская мука! – Кора сняла шляпку, откинула со лба влажные рыжие волосы. – Жены и кое-кто еще считают, что с моей стороны эгоистично жить отдельно, но на самом деле это единственный способ остаться в живых.

Первин сглотнула, подавив инстинктивное желание возразить.

– Почему вы так думаете?

– Во время путешествия по морю я ужасно себя чувствовала. Поначалу думала – морская болезнь. Оказалось, я жду ребенка. – Кора посмотрела на Первин серьезным взглядом. – Но беременность прервалась… выкидыш… через три недели жизни во дворце. Я поправилась, но у меня постоянно крутило желудок. Все говорили, я еще не привыкла к индийской пище.

– Как вы думаете, вы сможете снова забеременеть? – Первин ободряюще улыбнулась, одновременно подумав, что, может, Кора и не обретет счастья в материнстве. То, что творилось с Гюльназ, заставило Первин многое пересмотреть.

– Доктор Флин из Европейской клиники взял у меня анализ крови. Сказал, что меня травили свинцом – это способно вызвать тошноту, выкидыш и даже привести к смертельному исходу. Я теперь каждый месяц у него проверяюсь. Не верите мне – поговорите с ним! – Голос ее взмыл, как будто она ждала возражений.

Первин подумала: такое хитросплетение обстоятельств вряд ли можно придумать.

– А мужу вы об этом сказали?

– Еще бы! Но он считает, что в анализах ошибка! – Кора откинулась на спинку и печально взглянула на Первин. – Мне кажется, Европейской клинике он не доверяет потому, что сам не может там лечиться.

– Какая неприятность, – искренне посочувствовала Первин. – Вы за это обижаетесь на мужа?

– В целом нет. Он ведь даже купил виллу, чтобы мы могли жить отдельно от других жен. Там я в безопасности. На самом деле у нас роман прямо как в книжке. Если б еще не было этих самых жен и паршивого правительства.

– Правительства Бомбейского президентства? – уточнила Первин.

– Его самого. Один советник заявил мужу, что, женившись на мне, он поставил под удар будущее Варанпура! Да как такое может быть, если у него уже четверо сыновей и все в очереди на трон? Просто смешно.

Первин вспомнила одну подробность, которую узнала, когда они с Колином выполняли особое поручение в Сатапуре.

– Проблема в том, что каждое независимое княжество обязано поддерживать связь с ответственным за него чиновником. Правительство полагается уведомлять о всех планах князя, а оно их либо одобряет, либо нет.

– Бред какой-то! – от души возмутилась Кора. – Так Мэнни и стал кому-то подчиняться!

– Мэнни? – Первин подняла брови.

– Его полное имя Мансур, а я его так зову. И лучшие друзья тоже. – Кора мягко улыбнулась. – Наедине у нас никаких формальностей.

Первин подумала, что сдержанное отношение правительства к браку Коры и Мансура явственно свидетельствует о желании препятствовать межрасовым бракам.

– Вы вдвоем пустились в дерзкую авантюру во имя любви. И как же далеко вы теперь от Австралии – да еще и в таком молодом возрасте.

– Да. Я уже говорила, что ни от кого не скрываю своего происхождения. Могу еще добавить, что мне всегда хотелось сбежать от отца и братьев – сколько себя помню, они вечно то пили, то просыхали. Мне самой приходилось о себе заботиться. Друг дяди сказал, что такой красавице нечего прозябать в захолустье, и нашел мне работу – петь и танцевать у него в клубе в Перте.

– Я восхищаюсь всеми работающими женщинами, – заметила Первин, сообразив, что Кора отчаянно нуждается в понимании. – А сколько вам было лет, когда вы поступили в клуб?

– Семнадцать. А когда туда пришел наваб, мне только исполнилось восемнадцать. В тот вечер я была так одета и причесана, что он принял меня за кинозвезду. Ужасно было смешно, потому что газеты все время называли его «шейх».

Первин догадалась:

– А! Вы хотите сказать, что он похож на итальянского актера из этого фильма… Рудольфа Валентино?

– Верно! – Кора хихикнула. – И он такой же галантный, как шейх, я ему постоянно об этом говорю. Вот только жен у него многовато. – Кора, причмокнув, съела кусочек торта, а потом продолжила: – Я слышала, что Сунанда больше не живет у Бхатия. Вы знаете, куда она перебралась?

– Сунанда? – удивилась Первин, услышав от Коры имя своей клиентки. Совсем ни с того ни с сего.

– Да, нянька, которая спасла Ишана Бхатия. Подумать страшно – совершить такой подвиг, а потом остаться без работы. Правда ведь? Это же произошло?

– В том, что она очень отважная, я с вами согласна. Но я не могу больше ничего сказать… в смысле, я больше почти ничего не знаю.

– А, выходит, вы ее адвокат. – Глаза Коры блеснули. – Вы собираетесь подать в суд на Бхатия?

Первин закусила губу, жалея, что не смогла ответить Коре так, чтобы сразу пресечь любые расспросы. С другой стороны, судя по всему, княгиня искренне сочувствует Сунанде – вдруг она согласится оплатить услуги барристера.

– Мне кажется, это отличная мысль! – заявила Кора, как будто Первин уже дала ей положительный ответ. – Собственно говоря, я-то к вам приехала потому, что хочу подать на Бхатия в суд за отказ от строительства клиники.

У Первин перехватило дыхание.

– Но… на каком основании?

– Вы же сами сказали, что эти их финансовые махинации противозаконны. – Заметив, видимо, неодобрение у Первин на лице, Кора добавила: – О расходах не переживайте. Мэнни хочет, чтобы я была счастлива и занималась тем, что мне нравится. А я хочу основать Женскую лечебницу имени княгини Коры.

Первин попыталась подобрать нужные слова:

– Это просто замечательно, что вы решили спасти это начинание. Но для того, чтобы подать в суд на Бхатия, у вас нет никаких оснований. Если вы хотите построить лечебницу, пригласите к диалогу заинтересованных дам. Кроме того, у вас есть еще одно преимущество – принадлежность к княжеской семье, вы можете договориться с другими княгинями, и мусульманками, и индуистками, чтобы они что-то пожертвовали.

– У меня нет подруг среди индийской знати, – возразила Кора. – Все знакомые мне княгини живут в пурде[56]. Но если я займусь строительством больницы, европейцы из Бомбея будут вынуждены со мной считаться. Станут меня уважать, как уважали Уму. А кто она теперь? Просто хозяйка Бхатия-Хауса, и только.

Первин прекрасно понимала: Кора с ее простецким происхождением очень переживает из-за общественного непризнания. Но использовать строительство больницы как ступень к вершинам общественной иерархии просто глупость. Первин негромко произнесла:

– Благотворительность помогает обзавестись дружескими связями и другими общественными привилегиями, но важно не терять из виду сути дела.

– Если вам так важна суть, почему вы не хотите браться за это дело? Давайте вместе их засудим! – Кора поудобнее устроилась на стуле.

– Вы мне только что сообщили, что Ума пыталась вернуть пожертвования. Бхатия не нанесли вам никакого ущерба. – Первин поднялась – в надежде, что Кора последует ее примеру.

– Но вы же сказали… – Кора воздела указательный палец, отягощенный изумрудом. – Вы сказали, что сбор денег на благотворительность прошел с нарушениями. Этого достаточно для судебного разбирательства. И тогда судья позволит мне встать во главе проекта.

– Чтобы собирать средства на строительство больницы, вам не требуется разрешения судьи. – Первин шагнула в сторону двери. – Княгиня Кора, признаться честно, у меня очень много дел. Через несколько недель очень сложное судебное заседание, причем я работаю без оплаты.

– Ха! Вас послушать – вы прямо адвокат Бхатия и пытаетесь их выгородить. Или есть иная причина, почему вы решили представлять интересы Сунанды?

Первин подавила желание вытолкать противную девицу за дверь. Однако голос ее звучал невозмутимо:

– Возвращаясь к вашему первому запросу – найти юриста, который будет представлять ваши интересы, – я, конечно же, могу порекомендовать вам другого поверенного. Например, фирму «Брэдбери и Кулкарни», у них контора на Эльфинстон-сиркл…

– Не трудитесь мне указывать, как поступить. – Кора вскочила так стремительно, что с колен у нее упала сумочка. – Я окончательно убедилась, что совсем одна в этой стране.

Первин нагнулась, чтобы поднять шелковый ридикюль – он был меньше того, который изгрызли собаки. В этом, похоже, лежала книга: наверное, тот же роман, подумала Первин.

– Простите, что больше ничем не могу вам помочь.

– Я вам не верю. – Кора положила ладонь на высокую грудь и сердито глянула на Первин. – У меня опять сердце колотится. Видимо, свинец.

Первин едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

– Попросить моего водителя отвезти вас в Европейскую клинику?

– Нет! У меня есть собственная машина. – Метнув на Первин испепеляющий взгляд, Кора направилась к выходу.

Первин не сразу пришла в себя после столь драматичного завершения разговора, а вот то, что она сумела Коре отказать, внушало ей гордость.

Она села, записала несколько подробностей разговора на случай, если сказанное Корой может впоследствии пригодиться. Довольно странно, что она задавала так много вопросов про Бхатия и Сунанду. По мнению Первин, сильнее всего Кору должны были занимать попытки отравления со стороны других жен и юридические манипуляции со стороны правительства. Впрочем, мыслит Кора еще очень незрело.

После большого куска торта Первин не успела проголодаться к обеду, который всегда подавали в половине третьего. Она зашла в столовую предупредить Мустафу и увидела, что тот уже убирает ее неиспользованный прибор, а Джамшеджи допивает чашку чая.

– Простите, что не предупредила, что не буду обедать, – извинилась Первин перед обоими.

– Не переживайте. Арман повез ваши письма барристерам на дом, – доложил Мустафа.

– Давай сегодня закончим пораньше и, как он вернется, сразу домой, – предложил Джамшеджи. – Уж больно жарко.

Первин, несмотря на жару, хотела съездить в Кальбадеви поискать Сунанду. Однако в субботу всегда был короткий день – не только у них с отцом, но и у Армана.

Первин за десять минут вкратце рассказала отцу про бегум Кору и почему она не хотела бы представлять ее интересы. В конце Джамшеджи покачал головой:

– По-моему, ты слишком поспешно отказалась. Никогда не знаешь, какие юридические дивиденды можно получить с такой вот вздорной жены.

Первин задумалась над его словами.

– Если ты про развод, он маловероятен. Она обожает мужа.

– А он известный волокита, – неодобрительно произнес Джамшеджи. – Не поручусь, что их брак не рухнет.

Через полчаса вернулся Арман, весь в поту. Выхлебал большой стакан воды, который ему протянул Мустафа, и облегченно кивнул в ответ на слова Джамшеджи, что рабочий день окончен.

Арман поспешил выбраться из центра, они проезжали мимо мужчин, которые катили повозки с рулонами ткани, и Первин подумала про брата Сунанды Говинда Чавду, который на работе таскал камни. Скорее всего, у него и сегодня рабочий день. Может, к нему Сунанда и отправилась – и ее не выгнали? Первин очень надеялась, что отношения в семействе Чавда наладятся, как надеялась на восстановление их с Гюльназ дружбы.

Подъехав к дому, они услышали звуки рыданий.

Джамшеджи встревоженно посмотрел на дочь:

– С кем-то что-то случилось!

– Опять? – Первин закатила глаза.

Арман выскочил из машины, наклонил голову в сторону дома, прислушался и только потом открыл пассажирскую дверь.

– Это на стороне Растом-сагиба. Мать или ребенок, я не разобрал.

– Ступай к ним, – сказал Джамшеджи, подталкивая Первин. – Я отнесу твой портфель в дом.

Первин не ответила; ей было очень досадно, что отец отправляет ее разгребать ситуацию. Все только потому, что когда-то они с Гюльназ были подругами…

Первин сглотнула, устыдившись собственной мысли. Она что, и невестка такая же скверная, как и тетя?

Входная дверь оказалась заперта, пришлось зайти со стороны, через густую изгородь из гибискуса и веранду.

– Есть тут кто? – окликнула она, открывая стеклянную дверь столовой Гюльназ и Растома.

В комнату вбежала Гита с пеленками в ведре.

– Хорошо, что вы приехали. Гюльназ очень расстроена.

– Почему? Хуши опять нездоровится? – Первин сделала шаг назад, стараясь не вдыхать вонь.

Гита прошептала:

– Гюльназ узнала про Сунанду!

– Что? – Первин произнесла это в полный голос: нет смысла таиться, раз теперь все всем известно. – Откуда?

– Оно вот как вышло. – Гита оглянулась через плечо, будто опасаясь, что ее услышат. – Джон готовил Сунанде поесть, а я ему сказала, что уже не нужно. А Гюльназ как раз была за дверью с Хуши. Она спросила, та ли это Сунанда, которая служила айей у Бхатия.

По крайней мере, Гита не знает всех подробностей про Сунанду – а именно, что ее обвиняют в преступлении. Первин медленно произнесла:

– Но почему Гюльназ так плачет из-за Сунанды? Разве они знакомы?

– Вряд ли. Просто Гюльназ считает, что у всех от нее тайны. – Гита скривилась при этих словах.

– Я бы, наверное, тоже переживала. Пойду извинюсь перед ней. – Первин заставила себя улыбнуться Гите, а та подхватила ведро и побежала дальше.

Первин, чтобы успокоиться, сосчитала до трех, потом стала подниматься по лестнице.

Через полуоткрытую дверь супружеской спальни она увидела Гюльназ – та сидела в кресле-качалке, уронив голову на руки, и плакала. В спальне тошнотворно пахло розами и мочой, у Первин перехватило дыхание. Она включила вентилятор на потолке, он завращался, вонь слегка отступила. И тут Первин вдруг осознала, что Хуши у Гюльназ на руках нет. Первин испуганно осведомилась:

– А Хуши с мамой?

Гюльназ подняла залитое слезами лицо.

– Нет, мама уехала на собрание. А тебе-то что? Ты только и ждешь, чтобы я что-то сделала не так!

– Где Хуши? – повторила Первин, плохо понимая, что Гюльназ имеет в виду; тревога ее нарастала. Почему ребенок в кои-то веки не плачет?

– В детской. Она отказалась сосать, а мне было больно, я ее положила спать.

Гюльназ не пошла за Первин в детскую, где воняло еще сильнее. Чувствуя, как накатывает страх, Первин шагнула к кроватке. Заметила с облегчением, что Хуши слегка раздувает ноздри и ровно дышит – при этом от нее пахло экскрементами.

– Она спит, – доложила Первин, возвращаясь в спальню и раздергивая занавески, чтобы обеспечить приток воздуха. – Когда проснется, нужно ей поменять подгузник.

– Ты мне приказывать будешь? – Гюльназ вскинула голову, вгляделась в Первин. – Ну знаешь!

– Я ничего тебе не приказываю, – бесстрастно ответила Первин. – Просто сообщаю на случай, если она проснется и заплачет.

Гюльназ начала покачиваться в кресле.

– А почему ты мне не сообщила, что у нас в домике находится лучшая айя во всем Бомбее? Сидит без дела, вместо того чтобы помочь, когда мне это так нужно! А теперь она пропала!

Первин попыталась придумать удовлетворительный ответ.

– Я молчала, потому что не хотела вмешиваться в твои отношения с Лакшми, а потом…

– Нет, – оборвала ее Гюльназ. – Ты молчала, потому что считаешь, что матери должны обходиться без помощи айи.

Первин смутилась.

– Я неправильно выразилась. После рождения Хуши я изменила свое мнение.

– Врешь! – Гюльназ погрозила ей пальцем, как директриса школы молодой учительнице. – Гита сказала, что Сунанда несколько раз предлагала помочь с Хуши. А ты ей велела не вмешиваться.

– Не может она работать! – в праведном возмущении вскричала Первин. – У нее рана воспалилась – за этим и приезжала доктор Пенкар. Поставить диагноз и прописать лекарство!

– А я что, здорова? – пробормотала Гюльназ, подтягивая ноги в кресло. – Я почти не сплю, мысли путаются. А ты не прислала айю мне на помощь.

– Она все равно сбежала! – отрезала Первин, отворачиваясь от Гюльназ. – Так что спорить уже не о чем.

– Сбежала, потому что ей нужна работа! – Голос Гюльназ взмыл вверх. – Гита сказала: Сунанда отчаянно нуждалась в заработке. Не могла больше жить у брата. А у нас все бы устроилось идеально!

Первин страшно ругала себя за то, что выложила Гите все подробности.

– Гюльназ, мне правда очень жаль, что ты так расстроилась. Но совершенно нелогично переживать из-за человека, с которым ты даже не знакома.

– Сунанда спасла Ишану жизнь. Она из тех редких людей, которым чужая жизнь важнее собственной. – Гюльназ утерла слезу. – Мне бы она идеально подошла.

– Я попытаюсь ее найти, – ответила Первин.

– Да уж давай! Ничего у нас не наладится, пока ты ее не вернешь.

Заплакала Хуши, Гюльназ рывком повернула голову в сторону детской. Встала и пробормотала:

– Пойду к ней. А ты попросишь Гиту вернуться? Она хотя бы пытается помочь!

Первин знала, что нужно предложить свою помощь, но после того, что случилось, когда она в прошлый раз прикоснулась к Хуши, она боялась реакции Гюльназ. Так что просто проследила, как невестка, механически переставляя ноги, бредет в детскую, а потом убежала вниз, радуясь тому, что вырвалась из этой вони и умопомрачения.

Первин вышла на послеполуденное солнце и услышала, что в гостиной играет «Виктрола»: значит, внутрь не попадешь, не встретившись с отцом. Он всегда ставил Брамса, когда ему нужно было успокоиться, – получается, он ждет от нее последних новостей. Ей на этот раз нечем его порадовать.

Первин напомнила себе: не стоит спешить к отцу с докладом, сперва нужно попробовать отыскать Сунанду. Она увидела мальчишку-соседа: тот бегал от дома к дому со стопкой газет под мышкой – и решила его расспросить.

– Арре, Арджун! – окликнула она, и мальчик остановился.

Для начала Первин спросила, не заметил ли он накануне незнакомую молодую женщину без сопровождения. Описала фигуру и лицо Сунанды, добавила, что та носит косу и в последний раз на ней было сари в красно-синюю клетку.

Она еще не договорила, а Арджун уже затряс головой:

– Я никогда не смотрю на женщин! Почему вы спрашиваете?

– Сунанда – айя, она остановилась в садовом домике, где живет Гита, – объяснила Первин. – Мы подозреваем, что она вчера заблудилась. Или… с ней что-то случилось.

– Если увижу кого похожего, скажу. – Арджун вручил ей газету и сообщил: – «Самахар» сегодня с опозданием привезли.

– Спасибо, – ответила Первин.

Арджун убежал, пытаясь нагнать минуту, потраченную на разговор. Первин начала разворачивать газету, и тут раздался рокот знакомого мотора. Арман поставил машину, Первин помахала свободной рукой Камелии и Растому, сидевшим сзади.

Арман открыл дверцу, Камелия вышла первой. Растом тут же выскочил тоже и обратился к Первин:

– Есть сегодняшняя газета?

– Да, но… – Первин удивило нетерпение брата. Обычно он читал только те газеты, где печатали его фотографии. – Лучше бы ты сначала поговорил с Гюльназ. Она расстроена.

– Почему? – В голосе Камелии слышалась легчайшая нотка раздражения. – Все переживает, что теперь она одна с Хуши? Она ясно дала мне понять, что, по ее мнению, я не должна ехать на собрание, но у меня не было выбора.

– Она не просто переживает. Она… – Первин осеклась, потому что Растом вырвал у нее из руки газету. – Растом, зачем так грубо?

– Вот! Значит, это не слух! – выкрикнул Растом, глядя на Джамшеджи, который как раз вышел из дома.

– Какой еще слух? – спросил, подходя, Джамшеджи. – И почему вы все столпились снаружи? Думаете, от этого муссон задует?

– Не слух про лорда Дварканатха Бхатия! – пояснил Растом, поворачиваясь к отцу. – Он скончался. Жаль, что я не поговорил с ним на прошлой неделе.

Камелия с любопытством взглянула на сына:

– А почему тебя так интересуют его дела?

А вот Первин содрогнулась при звуке этого имени и выхватила у Растома газету, не слушая его бурчания. На первой полосе красовался портрет неулыбчивого сэра Дварканатха в замысловатой чалме размером в две его головы. Заголовок на гуджарати гласил: «Скончался повелитель камня из Гуджарата».

Первин на одном дыхании прочитала заметку:

Обдумывая последнюю фразу, Первин вспомнила слова Умы Бхатия о том, что свекор велел ей до понедельника никому не писать об отмене строительства. До срока оставалось еще целых два дня. А это означает, что за пределами Бхатия-Хауса никто еще не знает о закрытии благотворительного проекта, если не считать наваба и бегум Варанпура, доктора Мириам Пенкар, Джамшеджи и саму Первин.

– Мне кажется, нам нужно это обсудить. – Джамшеджи многозначительно посмотрел на дочь. – У меня в кабинете.

Она обязательно изложит ему свои соображения касательно Бхатия. А заодно и объяснит ситуацию с Сунандой.

– Как я уже вчера говорил, брать на себя личную ответственность за залог и проживание клиентки было рискованно.

От слов Джамшеджи ей было так же тягостно, как и от невыносимой жары в кабинете. Они сидели в тех же позах, что и вчера, в той же комнате. Разница состояла в том, что раньше Первин была совершенно уверена, что поступает правильно. А теперь отец указывал ей на ее ошибку, и ее это страшно злило.

– Может, она и сбежала, но не исключено, что случилось что-то другое. Например, ей понадобилось срочно приехать к нам в контору, не дожидаясь моего возвращения.

– Приехать зачем?

Первин, не вставая с дивана, подалась вперед.

– Доктор Пенкар сказала, что Сунанда вчера сильно разнервничалась во время медицинского осмотра. Возможно, она собиралась признаться мне в том, что у нее все-таки была любовная связь. Возможно… по принуждению, – добавила Первин, думая про покойного сэра Дварканатха. – Как кончина сэра Дварканатха может повлиять на дело Сунанды?

– У тебя нет дела, потому что нет клиентки! – отрезал Джамшеджи. – Первин, у тебя выработалась привычка: ты постоянно связываешься с нечистыми на руку людьми. Да, Сунанда – жертва несправедливости, но своим поведением она поставила под угрозу твой статус поверенного!

– На официальное разбирательство случившееся никак не влияет, – ответила Первин, стараясь говорить очень сдержанно. – До суда еще несколько недель.

Отец бросил на нее неодобрительный взгляд:

– Я возмущен тем, что ты сегодня весь день писала барристерам, уже зная о ее исчезновении!

– О нем я узнала только сегодня утром, – возразила Первин. – Логично было довести начатое до конца. Я прекрасно понимаю: ты против того, чтобы я тратила на это дело оплачиваемые рабочие часы. Но я буду тебе очень признательна, если ты позволишь мне работать над ним по средам и по вечерам. – Она просительно посмотрела на отца. – Я дала обещание, что не брошу ее.

Джамшеджи вгляделся в дочь, пожал плечами.

– Я не собираюсь распоряжаться твоим свободным временем. Но рано или поздно тебе придется сообщить в прокуратуру, что клиентка исчезла. А ты сама понимаешь, что это означает.

– Ее будет искать полиция. – У Первин закружилась голова.

Ночью Первин долго ворочалась в постели – заснуть не давали крик Хуши и тревога за Сунанду. Та отсутствовала уже вторую ночь. Жива ли она? Почему отцу не приходят в голову те же страшные варианты, что и ей, Первин?

В результате Первин все-таки заснула и проснулась поздно – сквозь муслиновые занавески в комнату уже вливалось солнце.

Было девять утра воскресенья. Этот день семья по традиции проводила вместе. Первин умылась, оделась в легкое синее хлопковое сари. Чай, который Гита оставила на прикроватном столике, остыл, поэтому Первин решила спуститься в кухню; там Джон налил ей горячего, одновременно помешивая киму[57] в кастрюле.

– Завтрак через полчаса, – сообщил он. – Посмотрим, хватит ли у Гюльназ-баи сил спуститься.

– Я слышала, что Гюльназ вчера подслушала, как Гита рассказывает вам про уход Сунанды, – произнесла Первин, добавляя в чашку сахара.

Джон уронил ложку, тихо выругался, опустил ее в раковину.

– Да. Мне очень жаль, что это так подействовало на Гюльназ-мемсагиб.

– Ничего страшного. Я хотела узнать: а сами вы хоть раз говорили с Сунандой?

Первин надеялась узнать хоть что-то, что позволит ей отыскать Сунанду.

– Нет. Еду ей носила Гита. Она сказала, что Сунанда очень боится мужчин, поэтому я к ней не совался. – Джон говорил хмуро.

– Спасибо, – сказала Первин и понесла чашку чая наружу, для Гиты. По воскресеньям служанки обычно отдыхали, но сегодня Гита стояла в саду за гладильной доской, лицо ее выглядело хмурым. Первин предложила ей чаю, Гита хмыкнула в благодарность.

– Ты и сегодня работаешь? Сочувствую, – сказала Первин, глядя на мокрые пеленки, которые сушились на веревке.

Гита пожала плечами:

– Сегодня не перестираю – в понедельник только хуже будет.

– Я слышала от Джона, что Сунанда говорила с тобой про свои неприятности с мужчинами, – продолжала Первин. – Она упоминала кого-то конкретно?

Гита помотала головой:

– Я пыталась с ней поговорить о том, как она попала в такое положение, но она отказалась отвечать. А еще в ту ночь, когда она здесь ночевала, она плохо спала. Ей кошмар приснился.

– Она рассказала, какой именно?

– Нет. Но мне кажется, она выкрикивала мужское имя.

Первин нужно было узнать все подробности.

– Не исключено, что это очень важно. Ты не запомнила – какое?

– Она сказала «брат».

– Брат? – Первин похолодела, несмотря на зной. – Она произносила имя Говинд?

– Нет.

А если Говинд надругался над сестрой? Если что-то такое произошло, Амла наверняка бы ополчилась только на Сунанду, а не на мужа. Но стала бы Сунанда в таком случае возвращаться в Кальбадеви? Первин поняла: возможно, она сможет обнаружить признаки того, что Сунанда собиралась сбежать.

– Гита, а личные вещи Сунанды на месте?

– Она ушла с сумкой для продуктов, которую я ей дала, но свои вещи оставила, – с готовностью ответила Гита. – И моего ничего не взяла. Что говорит ваша мама? В доме все на месте?

Первин не сразу нашлась, что ответить. Ей и в голову не пришло, что Сунанда могла что-то украсть, однако ей были понятны подозрения Гиты.

– Я ничего такого не слышала.

– Пусть ваша мама проверит как следует. И Гюльназ тоже.

Первин не собиралась провоцировать очередную истерику, но знала, что ей нужно так или иначе поговорить с Гюльназ. Невестку с Хуши она заметила на веранде – они устроились вместе в ротанговом кресле.

Глаза Гюльназ были закрыты, но при приближении Первин она подняла веки.

– Доброе утро, – поздоровалась Первин. – Мне казалось, ты не любишь сидеть на воздухе.

– Не люблю. – Гюльназ зевнула. – Но здесь прохладно, и Хуши спокойнее. Ты нашла Сунанду?

– Пока нет. – Первин могла бы и заранее сообразить, что Гюльназ уцепится за тему, которой была поглощена всю вторую половину вчерашнего дня. – Гюльназ, ты не хочешь обсудить, что между нами происходит? Мне кажется, все не так, как раньше.

– Как раньше и не может быть, – ответила Гюльназ, слегка повернув ребенка. – Ты думаешь, Сунанду похитили или убили?

Первин над этим и раздумывала, но, увидев темные круги у Гюльназ под глазами, решила, что не будет делиться тягостными мыслями.

– Случиться могло что угодно, но, как говорит папа, если будешь носиться с каждой невзгодой – ничего не увидишь в жизни.

– Как меня утомили эти ваши семейные приговорки! – проворчала Гюльназ. – Ладно, не оправдывайся. Ты где-то скрываешь Сунанду, а заодно скрываешь и правду.

Первин набрала побольше воздуха в грудь и сказала:

– Потому что она… моя клиентка. Вернее, была ею.

– Но ты же на работе занимаешься договорами! – Гюльназ буравила Первин взглядом. – А ей зачем договор? Ну-ка, скажи!

Первин вспомнила, как именно факты были изложены в обвинительном заключении. Произнеся их вслух, она ничего не нарушит.

– Сунанду обвиняют в гарбхапаате.

Гюльназ застыла.

– Со мной тоже такое было. В этом никто не виноват!

Первин поняла, что ее невестка имеет в виду выкидыши.

– Проблема в том, что, если, по мнению суда, женщина специально пыталась прервать беременность, ей могут выдвинуть обвинение.

– Мужчинам все сходит с рук, – прошептала Гюльназ. – А если бы меня посадили в тюрьму?

– С тобой такое вряд ли могло случиться. Женщины из таких семей, как наша, вне подозрений.

– Тогда я понимаю, почему Сунанда сбежала. Она боялась суда. Я бы тоже боялась.

– Так ты думаешь, она действительно сбежала? – Первин очень хотелось надеяться, что Гюльназ не права, но ведь того же мнения придерживался и ее отец.

В глазах Гюльназ заблестели слезы.

– Я так хотела ребенка. Потому что, пока его не увидишь, не поймешь, настоящая ты мать или нет.

– Солнышко мое! – Первин импульсивно дотронулась до руки Гюльназ. – Ты замечательная мать. Ты просто устала, и тебе нужна помощь.

– Почему все женщины обязаны рожать детей? Столько младенцев умирают. И в мире их ждут одни только опасности от колыбели до гроба, – произнесла Гюльназ, осторожно извлекая Хуши из-под сари, где та сосала грудь.

Первин вздрогнула, услышав угрюмую нотку в голосе Гюльназ. А еще она боялась, что сказала лишнего.

– Гюльназ, здесь ты в полной безопасности. И Хуши тоже.

Гюльназ, тряся головой, положила Хуши в кроватку.

– Ш-ш-ш. Теперь давай говорить совсем тихо, она заснула.

Первин молча смотрела, как Гюльназ медленно покачивает кроватку босой ногой. А потом Гюльназ прошептала:

– Если бы Хуши могла остаться здесь!

– В колыбельке? Ты о чем? – шепотом откликнулась Первин, у которой вдруг появилось нехорошее предчувствие.

– Покинет она мое сердце, что слишком быстро стучит, утечет с потом. – Откинув со лба взмокшую прядь, Гюльназ хрипло произнесла: – Какая ужасная погода! Когда же начнутся дожди?

– Примерно через неделю, как всегда. Принести тебе воды? – Заметив на чугунном столике полную чашку, Первин заметила: – Ты не выпила чаю с утра.

– Мне чаю Растом принес.

– А потом лег спать дальше? – спросила Первин, думая о том, что и у брата выдалась беспокойная ночь.

– Нет. Он уехал часов в восемь утра, с визитом в Бхатия-Хаус.

– Вот как? – Первин вспомнила, как резко брат отреагировал на новость о смерти главы семьи. – Потому что он друг Парвеша?

– Нет. Мне кажется, речь о делах. Потому что это единственное, что Растом любит. – Гюльназ продолжала медленно покачивать колыбель. – Я все думаю: ведь сэр Дварканатх умер в больнице – был ли рядом кто-то из его родных?

Первин удивило, что Гюльназ это интересует.

– Полагаю, Парвеш был с ним – иначе кто бы привез его в больницу?

– У него еще есть младший сын. Сомнат Бхатия живет в Лонавале, рядом с каменоломней, но Мангала всем твердит, что не собирается ехать в такую глушь, – заметила Гюльназ. – Возможно, теперь, после смерти сэра Дварканатха, Парвеш и Ума смогут избавиться от Мангалы и ее детей.

– Вот как? – Первин взглянула на Гюльназ: выражение ее лица из плаксивого стало злобным.

– Мангала вечно всем рассказывала, что именно она любимая невестка. У нее, видите ли, трое сыновей, а у Умы только один. Более того, – Гюльназ провела языком по пересохшим губам, – если бы Ишан получил смертельные ожоги на этом чаепитии, семейный бизнес достался бы старшему сыну Мангалы.

– Какая мерзость. – Первин подумала: может, Гюльназ намекает, что возгорание тоже подстроили? Гюльназ глядела хмуро, как будто обиделась на реплику Первин. Повисло тягостное молчание, и конец ему положило только появление Гиты.

– Завтрак готов. Вы идете? – спросила Гита, с явной опаской глядя на колыбельку.

– Я помогу отнести кроватку, – вызвалась Первин, прекрасно знавшая, сколько часов служанка уже провела за работой. Она взялась за один край, Гюльназ за другой, и Хуши добралась до столовой, даже не проснувшись.

Гюльназ никого не поблагодарила, но Первин все равно гордилась своим поступком; за стол она села по правую руку от отца. Джон приготовил великолепный воскресный завтрак – не только вкуснейшее кима-карри и ротли, но еще и яйца кокот на цветах краспедии, креветки, обжаренные в гхи, и сладкий раво-пудинг[58] с изюмом. Камелия проследила, чтобы Гюльназ поела как следует, заметив, что та сильно похудела.

Джамшеджи сказал, что в утренней газете было новое сообщение о кончине сэра Дварканатха, что причина смерти пока не выяснена, дожидаются результатов вскрытия.

– Странно, – заметила Первин. – Обычно в больнице врачи точно знают причину смерти. Нет нужды проводить вскрытие.

– А уж тем более незачем плодить слухи, – произнес Джамшеджи, к досаде Первин – он же первым заговорил о смерти Дварканатха.

– Часто делают анализы и ищут яд. – Гюльназ подалась вперед, поставив локти на стол. – Когда Растом вернется, он нам расскажет, как все на самом деле.

– Анализы берут не только на яды, – объявил Джамшеджи. – В любом случае родным долго придется ждать похорон и кремации.

Гюльназ перевела взгляд на Первин:

– Я думаю, что по окончании траура они возобновят строительство больницы.

– Ты хочешь сказать, что пока оно приостановлено? – Камелия с удивлением взглянула на Гюльназ. – А ведь ты так болела душой за это начинание!

Гюльназ кивнула, но уточнять ничего не стала, поэтому Первин вкратце ввела всех в курс дела. Дослушав, Камелия заметила:

– Как мне кажется, Бхатия оказались в очень сложном положении. Если Парвеш и Ума отменят решение бывшего главы семейства, это могут счесть неуважением.

Гюльназ скривилась:

– Но многие индуисты жертвуют на благотворительность на смертном одре. Возможно, сэр Дварканатх передумал.

– Если был в силах говорить, – заметила Первин. – Здесь нужно многое…

– А, вы сели завтракать без меня! Какой ужас!

Резкий голос Растома прервал Первин на полуслове. Она не услышала, как брат вошел в столовую, а теперь смотрела, как он садится на свободное место рядом с Гюльназ.

– Прости, мы не знали, когда ты вернешься из Гхаткопара, – извинилась Камелия.

– Неважно, яичницы тебе осталось вдоволь. Смотри, и малышка Хуши здесь, мирно спит в колыбельке. И сны ее пахнут имбирем и кардамоном, – пошутил Джамшеджи.

Растом нагнулся и погладил дочку по головке – веки ее дрогнули, и она недовольно вскрикнула.

– Вот я и дома. – Растом отнял руку, взял вилку. – Из одного дома несчастий в другой.

– Бхатия очень подавлены? – спросила Первин, игнорируя обиду, нанесенную ее собственной семье; на самом деле ей было очень неприятно.

– Они стараются сохранять приличия, вспоминают все хорошее, что связано с сэром Дварканатхом. Все там болтали про то про се. Десятки людей пришли с соболезнованиями.

– Кто именно? – поинтересовался, подняв брови, Джамшеджи.

– Многие члены законодательного совета, строительные магнаты и, разумеется, соседи по Гхаткопару. Говорили все на гуджарати. Уходя, я даже заметил нескольких англичан, они как раз прибыли, в том числе Малькольм Стоув.

– Ты говорил с Умой? – осведомилась Гюльназ.

– Нет, конечно! – резко ответил Растом. – У меня деловые отношения с мужем твоей подруги. Мне важно было принести Парвешу свои соболезнования и понять, что он собирается делать с компанией отца.

Гюльназ поджала губы.

– Очень плохо. Она наверняка знает, каково было его предсмертное желание!

– Что ты имеешь в виду, душенька? – Камелия говорила очень мягко, как в последнее время уже привыкла говорить с Гюльназ.

– Ума должна знать, совершил ли сэр Дварканатх последнее деяние милосердия. Я только что говорила, что он, возможно, пересмотрел свое решение касательно больницы.

– Мы понятия не имеем о том, что происходит в их семье, – отрывисто произнес Джамшеджи. – Гюльназ, передай мне соль, пожалуйста.

Гюльназ так резко толкнула солонку, что она оторвалась от стола.

– То есть вы не позволяете мне высказывать свое мнение. Правильно говорила мама: вот родится ребенок – тогда увидишь.

Первин предупреждающе посмотрела на родителей и обратилась к Гюльназ:

– Объясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду.

– Вы меня больше не любите. Все за мной следят, все меня ругают. – Гюльназ повернулась и вперила глаза в Растома. – Даже ты. Жалкий из тебя отец!

– Я этого не потерплю, – отчеканил Растом, отодвигая стул от стола. – Ты днем такая же злобная, как и ночью.

– Ты считаешь, что я плохо выполняю свои обязанности? Давай, скажи это при всех. Скажи, почему кричал на меня вчера вечером.

– Дети, пожалуйста, не будем скандалить за столом… – начала было Камелия.

Растом стукнул кулаком по скатерти.

– Нет, я сыт по горло. Я сказал своей жене, что некоторые женщины лучше других справляются с материнскими обязанностями. Они с дочерью провели в лечебнице сорок дней! Я думал, она за это время всему обучится. Но похоже, Гюльназ и здесь оказалась скверной ученицей – как и в школе, где училась с Первин!

– Замолчи! – громыхнул Джамшеджи. – Я не позволю за столом таких речей. И ты немедленно извинишься перед женой.

Растом пробормотал что-то неразборчивое, но сесть не сел. Вместо этого скрестил на груди руки и вызывающе посмотрел на Гюльназ. Она съежилась на стуле, уронила голову, будто стыдясь смотреть на остальных. Первин пересела на соседний стул, но Гюльназ отстранилась. Видимо, из слов Растома она вынесла ложное впечатление, что Первин над ней насмехалась.

– Гюльназ, Растом сам не знает, что говорит. Просто вы оба очень устали, – попыталась сгладить ситуацию Камелия. – Нужно срочно найти тебе помощь. В понедельник утром я позвоню в агентство.

Гюльназ отозвалась чуть слышно:

– Не вкладывайте ему в уста слова, в которые он не верит. И я не хочу, чтобы за Хуши ухаживала посторонняя. Это небезопасно.

– Значит, Гита будет помогать тебе по мере сил, – выпалил Растом. – И вообще, почему ты внизу? Ребенка тебе принесут, когда ты понадобишься.

Первин больше не могла сдерживать ярость.

– Ты, значит, собираешься отнести Хуши наверх, когда она проснется? Так и подобает отцу, – произнесла она саркастически.

– Не лезь в наши отношения! – огрызнулся Растом. – Мы все знаем, что Гюльназ никчемная мать. Ее нужно показать врачу.

– Что? – Вилка Гюльназ зазвенела по столу. – Значит, на самом деле Мириам Пенкар за этим приезжала, да, Первин? Ты хотела, чтобы она вылечила меня?

Хуши захныкала, потом быстро перешла на крик, Растом зажал ладонями уши.

Камелия потянулась, взяла девочку, положила на колени. Произнесла, перекрывая плач:

– Это я попросила доктора осмотреть Хуши. И она ведь помогла, правда? Прости Растома, я прошу тебя. Он очень устал, поэтому и несет чушь.

– Я устала сильнее! – с вызовом произнесла Гюльназ. – И мне противно слышать, как вы оправдываете своего сына. Ну конечно, он-то вам настоящая родня!

– Гюльназ, ты моя дочь. Пожалуйста, не говори так, – взмолился Джамшеджи.

– Хорошо, мистер Мистри! Я вообще больше ничего вам не стану говорить, никогда в жизни! – Яростный взгляд Гюльназ заметался по столу. Она вскочила, уронив салфетку на пол. Посмотрела на Хуши, которая уже ревела во всю мочь. Покачала головой и вышла.

Миг – и Гюльназ исчезла.

Когда хлопнула входная дверь, Первин почувствовала, что стыд буквально пригвоздил ее к месту. Она посмотрела на Растома – тот был красным от гнева.

– Буря в стакане воды! – Надо сказать, что голос Камелии прозвучал неуверенно. Она взяла Хуши на руки, и через несколько минут девочка затихла.

– Дай Гюльназ немного очухаться, – обратился Джамшеджи к Растому. – А потом обязательно извинись перед ней.

Первин понимала, почему Гюльназ не пожелала оставаться в одной комнате с мужем. Он повел себя совершенно отвратительно – такие выходки Первин помнила со времен детства. А самое главное, он попытался выставить дело так, будто и Первин поддерживает его бесстыдство. Возможно, Первин когда-то и хвасталась, что обошла всех, в том числе и Гюльназ, на экзамене по географии. Зато Гюльназ обошла ее на французском! И Растом об этом забыл?

Глядя в глубины мутного чая, Первин вдруг осознала, что слышит знакомый звук: заводится мотор «Даймлера». Услышал, видимо, и Растом, потому что стремительно вышел из комнаты.

Вернулся почти сразу. Обвел их встревоженным взглядом и сообщил:

– Арман вывел машину – похоже, Гюльназ уехала.

– Поехала покататься? Прямо в ночной сорочке? – удивилась Камелия, оправляя простое белое платьице Хуши.

– Это же неприлично. – Голос Растома сорвался. – Арман не должен был ее увозить.

– Армана не вини, – увещевающе произнесла Камелия. – Его работа – возить нас куда скажут и не задавать вопросов.

– Может, она решила съездить в магазин, купить коробку конфет или что-то еще утешительное, – предположил Джамшеджи.

Вошла Гита и принялась убирать со стола. Несмело предположила:

– Может, Гюльназ-баи попросила отвезти ее к родителям; ее мама часто звонит по телефону.

Камелия взглянула на Гиту с благодарностью.

– Да. Лучший способ залечить душевные раны.

– Но она не взяла Хуши! – Первин указала на малышку у матери на руках. – Тебя это не тревожит?

– Ты утром была у Гюльназ, – тихо проговорила Камелия. – Когда она в последний раз кормила Хуши?

Первин сосредоточилась и вспомнила:

– Она кормила, когда я пришла, а это было около девяти.

– Думаю, что к половине двенадцатого Хуши проголодается, – заметила Камелия, с нежностью глядя на внучку. – И я уверена, Гюльназ это помнит.

– А если нет? – спросила Первин. – Что нам тогда делать?

– Первин, ты сегодня собиралась в Форт? – спросил, слегка нахмурившись, Джамшеджи.

Первин поняла, что отец просто оборвал ее, возможно потому, что ему даже страшно было подумать о таком развитии событий.

– Я довольно давно договорилась пообедать с Элис в «Тадже», а потом… походить, посмотреть.

– И как ты туда попадешь без машины? – вмешался Растом. – Не жалеешь теперь, что подлила масла в огонь?

– Что-нибудь придумаю, – процедила сквозь стиснутые зубы Первин. – Мне иногда разрешают ездить на поезде. Можно и сегодня, папа?

– Подождем, может, Арман вернется. А ты, Растом, пойдешь со мной в храм. – Тон Джамшеджи не допускал никаких возражений.

– Что? – удивился Растом. – Я там был вчера. Совершил все обряды.

– Сегодня ежемесячное собрание мужчин. Ты теперь отец, тебе положено в нем участвовать.

Когда со стола убрали, а мужчины ушли, Камелия положила Хуши в колыбельку и негромко обратилась к Первин:

– Я хотела бы узнать твое мнение по одному вопросу.

– Конечно, мама. – Первин удивилась искательному тону матери.

– В принципе, нужно бы позвонить Бэнкерам и узнать, там ли Гюльназ. Но Таджбану очень любит выворачивать чужие слова. – Камелия перевела взгляд на Хуши, которая тихо покряхтывала, будто посмеиваясь. – Я не хочу, чтобы Гюльназ решила, что я жалуюсь на нее ее матери.

– А не позвонив, мы не узнаем, все ли с ней в порядке, – заметила Первин, думая про Сунанду. – Знаешь что? Давай я позвоню. Как всегда, приму удар на себя.

– Ох, Первин! – расстроенно произнесла Камелия.

Первин не успела ответить – из кабинета Джамшеджи раздалась тихая трель телефона.

– Ну надо же! И пяти минут не прошло – а Гюльназ уже звонит, чтобы извиниться! – Глаза у Камелии засияли.

Вот только на приветствие ответила Мириам Пенкар – она хотела знать, слышала ли Первин про смерть сэра Дварканатха.

– Да, доктор Пенкар, – подтвердила Первин, чтобы Камелия, вошедшая следом, поняла, что звонит не Гюльназ. – О кончине лорда Бхатия вчера писали в дневной газете. Ужасное потрясение, правда?

– На самом деле… ко мне приходили с расспросами из полиции.

– Правда? Они объяснили почему? – Первин пыталась говорить бесстрастно, но не могла не насторожиться.

– Похоже, Парвеш Бхатия сказал им, что я последний врач, который осматривал его отца до появления признаков спутанного сознания. – Мириам слегка запиналась.

– Не понимаю. – Первин попыталась восстановить картину. – Вы были у него в больнице перед его кончиной?

– Нет. В пятницу я очень расстроилась, когда вы, а не Ума сообщили мне об отмене строительства больницы. Я вернулась к работе, но поняла, что не могу сосредоточиться. Последний назначенный на вторую половину дня пациент не явился, поэтому я закрыла клинику и поехала в Гхаткопар. – Мириам глубоко вздохнула и продолжила: – Мангала не впустила меня, отговорившись тем, что Ума неотлучно находится при сэре Дварканатхе – он заболел. Я сказала, что я ей не верю, и она отступила.

– В котором часу вы приехали? – спросила Первин, пытаясь сопоставить со временем своего визита в тот же день.

– Около четырех. Там я провела не более получаса, а вот обратно добиралась долго и к себе вернулась уже после заката. Опоздала на шабат, чем очень расстроила маму. Еще одна причина, почему мне не стоило ездить! – В голосе доктора Пенкар зазвенели слезы.

– Вы же не знали, что так задержитесь, – успокоила ее Первин. – Расскажите, что произошло у Бхатия.

– Мангала велела Ошади проводить меня в комнатку наверху – своего рода молельню. Мне было очень беспокойно, потом я услышала поблизости голос Умы. Я поняла, что она, видимо, у сэра Дварканатха – к ее голосу примешивались мужские стоны. Я с удивлением поняла, что он, видимо, действительно болен, и, если я помогу ему в трудную минуту, возможно, он из благодарности пересмотрит свое решение касательно больницы.

Первин одной рукой взяла с отцовского стола рабочий блокнот и произнесла:

– Прежде чем вы продолжите, я должна убедиться, что наш разговор строго конфиденциален. Тем самым вы подтверждаете, что доверяете адвокатской конторе Мистри свою защиту – вне зависимости от того, как разовьется ситуация с полицией.

– Да, пожалуйста. – Мириам откашлялась. – В общем, я вошла к нему в комнату, где пахло рвотными массами. Ума явно удивилась, но меня не выгнала. Дело в том, что Мангала ее предупредила, что ее ждет посетительница, но не сказала, что это я.

– После того как вы вошли в комнату, вы поднимали вопрос об отмене строительства больницы?

– Нет. Я знала, что ничего не добьюсь, если начну препираться с Умой в присутствии ее отца. Я сказала, что сэр Дварканатх, похоже, болен и я готова его осмотреть. Инструменты у меня при себе были.

– Как на это отреагировал сэр Дварканатх?

– Что-то простонал на гуджарати. – Мириам добавила прерывающимся голосом: – Если пациент в силу своего состояния не может ясно выразить свою волю, врачи часто проводят осмотр без его согласия. И Ума ничего мне не запрещала!

– Да, конечно, – поспешила успокоить ее Первин. – Ума же знает, что вы отличный врач. Мы все это знаем!

– Я стала считать пульс, тут вошла Мангала. Закричала, что, если женщина-врач будет осматривать ее свекра, пострадает его нравственная чистота. Он правоверный индуист и сам бы никогда такого не допустил.

Первин представила себе эту сцену – вонь, душевное напряжение. Врачам у постели больного иногда так же нелегко, как барристеру в суде. И в обоих случаях на кону человеческая жизнь.

– Что было дальше? – спросила она.

– Я ответила Мангале, что и раньше осматривала пациентов-мужчин и сейчас, как и в прошлом, буду вести себя сугубо профессионально. Ума вставила, что Мангала не высказывала возражений, когда я осматривала получившего ожоги Ишана. И тут началось! Ума вышла в коридор, Мангала следом, она что-то кричала ей в лицо. Я решила воспользоваться случаем: закрыла и заперла дверь.

– И что потом?

– Я сосчитала пульс. Немного ускоренный, сердцебиение тоже было учащенным. Почти все время я потратила на пальпацию желудка. И больной даже сказал мне несколько слов. Я спросила, что он ел в последнее время. Он твердил, что ел только дома и еще из судка, в который Ума накануне собрала ему обед на работу. Еще он пил чай, заваренный Ошади, и ел молочный пудинг, который Ума приготовила в среду к вечерней трапезе. В такую жару молочные продукты могут портиться очень быстро.

– И какой вы поставили диагноз? – спросила Первин.

– Аппендицит я отмела сразу, а для всего остального нужны были анализы. Я назвала Уме два наиболее вероятных диагноза: пищевое отравление или желудочный вирус. Посоветовала соблюдать диету, сказала, что больному, скорее всего, скоро полегчает, но, если у него поднимется температура, следует вызвать его личного врача.

– Мне кажется, вы вели себя в высшей степени разумно, – заметила Первин. – И очень великодушно вызвались помочь в трудную минуту.

– Полицейские упирают на то, что я не настаивала на госпитализации! – прервала ее Мириам. – В клинику сэра Джи-Джи сэр Дварканатх попал лишь потому, что Парвеш очень встревожился и отвез его туда ночью.

– Ума вам позвонила, сообщила о госпитализации? – уточнила Первин.

– Нет. С ней мы больше не разговаривали. Я все узнала от полицейских. И они могут решить…

– Что они могут решить? – спросила Первин.

В трубке молчание и потрескивание. Потом Мириам заговорила:

– В полиции могут решить, что я не порекомендовала его госпитализировать, потому что хотела его смерти.

Первин возмутила сама эта мысль.

– Если кто на такое хотя бы намекнет, это будет отвратительный навет. Согласно английскому гражданскому праву, лицо, попытавшееся оказать помощь больному или раненому, не несет ответственности за нежелательный исход.

– Это не все. – Мириам прерывисто выдохнула. – Пока я его осматривала, дверь была заперта. Многие в доме знают, что я очень расстроилась, узнав об отказе от строительства больницы, я знала, что ему препятствует именно сэр Дварканатх. Они решат, что я была заинтересована в его смерти.

Мириам, по сути, повторяла то, что уже сказала Гюльназ. Первин поняла, что теперь очень многое зависит от результатов вскрытия, – но спрашивать пока могла только о самых насущных вещах.

– Полицейские назвали вам свои фамилии?

– Того, что с бляхой, зовут Воган. Англичанин – тщедушный, неприятный.

– С инспектором Воганом я знакома. – Они пересеклись в деле, где из-за неуклюжих действий полиции могли погибнуть несколько женщин – их спасло только вмешательство Первин. То, что инспектор, занимающийся расследованием убийств, решил поговорить с подозреваемой еще до начала дознания, может означать лишь одно: коронер подозревает, что дело нечисто, а это не сулит Мириам ничего хорошего.

– Мистер Воган задавал какие-то вопросы, помимо тех, которые вы уже упомянули?

– Да. Он спросил, в каком настроении я приехала в дом. Я ответила – в обычном, на что он ответил, что, по словам слуг, я была в ярости и громко скандалила. Я стала это отрицать, потому что испугалась. Он уже поймал меня на вранье!

Первин сглотнула. Мириам впрямую не соврала, но скрыла информацию.

В свете этого тот факт, что она оставалась в запертой комнате наедине с умирающим, выглядит особенно подозрительно.

– Вы давали ему лекарства?

– Нет, никаких.

– Это хорошо. Спасибо, что кратко все подытожили.

– А что дальше? – Голос Мириам звенел от возбуждения.

– Пожалуйста, не общайтесь с полицейскими в мое отсутствие. Я пришлю вам на подпись договор, его нужно будет вернуть вместе с небольшим задатком. Простите, что говорю про деньги, но они нужны как подтверждение того, что я ваш официальный законный представитель и могу в дальнейшем действовать в ваших интересах. – Как только Первин договорила, громко заплакала Хуши.

– Спасибо, – угрюмо произнесла Мириам. – Это Хуши кричит?

– Да. Если честно… – Первин осеклась, раздираемая изнутри. Имеет ли она право попросить Мириам о помощи, если доктор и сама в таком отчаянном положении? Не говоря уж о том, что Гюльназ наверняка обидится.

– Если честно – что? – уточнила Мириам.

Первин торопливо пояснила:

– Гюльназ утром ушла из дома, а ребенка оставила. Я не знаю, где она и вернется ли.

– Ох, какая неприятность. – Голос Мириам опять зазвучал ровно. – У женщин иногда случается послеродовое расстройство рассудка. Что вы собираетесь предпринять?

– Хуши сейчас с моей матерью и нашей служанкой, но мы все в панике. Совершенно не понимаем, чем ее кормить.

– Если у Гюльназ психические проблемы, может, так для ребенка безопаснее, – заметила Мириам, и Первин подумала: возможно, нехорошие предчувствия у Мириам появились, еще когда она осматривала Хуши у Гюльназ дома. – Но вы совершенно правы, Хуши в таком возрасте, когда ей не выжить без материнского молока. Вам нужна айя, по возможности кормящая.

Первин постаралась аккуратно подбирать слова.

– Вы имеете в виду…

– Да. Вам нужна круглосуточная кормилица. И не такая, как эта ваша Лакшми. Вы слышали, что она, возможно, напоила ребенка алкоголем?

– Гюльназ что-то такое упоминала. Но мы так и не выяснили, правда это или нет, – добавила Первин, вспомнив, что Гюльназ все сейчас видит в черном свете.

– Младенцу дали большую дозу снотворного. Если б нам не удалось ее разбудить, я бы посоветовала госпитализацию.

Значит, история была серьезная.

– Я уверена, что моя мама с удовольствием взяла бы кормилицу, и мы бы ей хорошо платили. Но я боюсь, что Гюльназ не согласится, чтобы ее дочь пила чужое молоко.

– Ее же нет, так что никто ее не спросит, – здраво рассудила Мириам. – Ее муж наверняка одобрит меру по спасению жизни своей дочери. А больше вам ничего и не нужно.

Первин поняла, что это очередной пример того, как быстро и четко Мириам принимает решения – так же было в случае Ишана и лорда Бхатия. Решения, которые порой способны спасти пациента, а порой нет.

– Мама утром говорила, что нам нужна новая няня.

– И не абы какая. Я веду кружок для кормилиц, обучаю их основам медицины; им поэтому платят побольше, около сорока рупий в месяц. Я требую от нанимателей, чтобы кормилицам обеспечивали нормальный режим сна и питания. Хиба только что отлучила очередного моего подопечного. Она сейчас в Бикулле, совсем неподалеку. Я могу прислать ее к вам на такси – надеюсь, что совсем скоро.

Первин вспомнила, что у Мириам полно и своих забот.

– На вас и так столько всего свалилось. Я вам буду очень признательна.

– Какие благодарности между своими людьми!

Она повесила трубку, а Первин подумала: отец будет доволен, что Мириам Пенкар теперь их клиентка. Но ей самой это не казалось победой. За Мириам она переживала не меньше, чем за Сунанду.

Первин открыла дверь в кабинет и тут же отшатнулась, увидев Гиту с Хуши на руках.

– Ты тут все время стояла?

– Нет, только подошла. – Горничная перешла на шепот. – Мне на следующие два часа оставили ребенка – ваша мама сказала, что ей нужна свобода действий. Она наводит чистоту в детской. Вы посмотрите – я вам хотела показать, – как Хуши затихла. Поверить трудно!

Выражение лица Гиты стало еще счастливее, когда Первин сказала, что скоро, возможно, появится Хиба – кормилица, порекомендованная доктором Пенкар.

– Нам как раз кормилица и нужна. А эта Хиба не убежит?

– Вряд ли доктор порекомендовала бы няню, склонную к побегам. – Тут Хуши проснулась у Гиты на руках и пискнула.

– Хуши никого не хочет, кроме Гюльназ, – вздохнула Гита, неловко перекладывая малышку с руки на руку. – Ей трудно угодить.

– Давай я попробую. – Первин даже удивилась, с какой готовностью Гита передала ей Хуши – и как просто оказалось удерживать легонького, приятно пахнувшего младенца. Хуши, похныкивая, потерлась личиком о грудь Первин, и та немедленно растаяла.

– Молока хочет, – определила Гита. – Я окунала палец в кипяченое молоко с сахаром и давала ей пососать. Вы тоже можете попробовать!

Первин вспомнила, какие истерики умеет закатывать Хуши, и решила не рисковать. Она вернула малышку Гите и произнесла:

– Я должна обо всем рассказать маме.

Камелию она застала в детской – под потолком урчал вентилятор, на полу грудами лежало грязное и чистое белье. Камелия подняла голову, выслушала рассказ Первин про Хибу и согласилась, что это наилучший выход.

– А нам это по карману? – спросила Первин, объяснив, что платить кормилице нужно будет больше, чем Лакшми.

– А у нас есть выход? – спросила Камелия, укладывая стопку пеленок в ящик комода. – Кстати, какая-то машина подъехала. Если не Хиба, то, возможно, Арман.

Первин, выглянув в окно, убедилась: Арман вернулся один. Побежала вниз ему навстречу, он заговорил первым:

– Гюльназ-мемсагиб осталась в доме родителей. Я прождал час, потом вышла миссис Бэнкер и сказала, чтобы я уезжал.

– А она предупредила, когда нужно забрать Гюльназ? – спросила Первин, пытаясь понять, утихла ли буря. – Мне-то всегда казалось, что оттуда можно и пешком дойти, но Гюльназ ведь уехала в ночной сорочке!

– Это я заметил! – Арман покачал головой. – Так странно… И еще она всю дорогу тихонько плакала. Мне отказалась говорить, что не так, – наверное, и спрашивать не надо было. Миссис Бэнкер сказала, она не знает, когда Гюльназ будет готова вернуться.

– Миссис Бэнкер на нас сердится?

– Откуда мне знать? У нее лицо как черносливина. Всегда сердитое.

Первин невольно улыбнулась, потому что мнение Армана совпадало с ее собственным.

– Хорошо. Тогда отвезите меня в город, пожалуйста.

Первин думала, что с опозданием появится в открытом садовом ресторане «Таджа», но выяснилось, что Элис еще не приходила. Память у ее подруги была цепкая, вряд ли она могла забыть о назначенной встрече.

– Как предпочтете поступить, мадам? Сядете за столик и будете ждать? – Круглолицый англо-индиец чуть старше двадцати лет говорил очень вежливо, но Первин отвлеклась, вслушиваясь в перекличку женских голосов с типичными британскими интонациями. Вот только находились они не на земле, а довольно далеко, на двигавшихся цепью яхтах. Тут Первин догадалась, где, скорее всего, сейчас Элис.

– Похоже, клубная парусная регата еще не закончилась – вот почему моя подруга запаздывает. Если можно, я оставлю за нами столик, мы вернемся вместе минут через сорок пять, хорошо?

Метрдотель сверился со своим гроссбухом.

– Хорошо. Я помечу, что столик за вами, мисс Мистри.

Первин поблагодарила его и стремительно зашагала к причалу яхт-клуба. Она никогда еще не видела парусных гонок и совсем не удивилась, обнаружив, что в небольшой группе зрителей одни европейцы.

Членство в яхт-клубе было у отца Элис; оно распространялось на жен и дочерей. Чиновникам в эксклюзивных бомбейских клубах делали скидку, а то и вовсе не брали с них платы. У Колина был наставник из Индийской гражданской службы, который на месяц обеспечил ему проживание в гостинице яхт-клуба. Колин оттуда съехал, как только у него появилось другое жилье, сказав, что ему неприятно жить в клубе, куда не принимают индусов.

Первин тогда прониклась к нему благодарностью, хотя почему-то стала выгораживать этих негодяев, упомянув, что в клуб – в качестве исключения – приняли покойного Соломона Сэссуна. Колин тут же возразил, что багдадский еврей «по сути, европеец» в глазах англичан. В итоге они сошлись на том, что в клубе царит дискриминация.

Первин дошла до бревенчатого домика клуба. Яхты все еще были в море, но постепенно возвращались к причалу. Чтобы убедиться, что ее предположения касательно Элис верны, Первин вышла на открытую площадку у входа в клуб.

– А женская команда сегодня тоже тренируется? – спросила она у дежурного, пропускавшего гостей на территорию.

– Да, они в море, – отрывисто ответил он.

– А вы не знаете, мисс Хобсон-Джонс участвует в гонке?

Дежурный заглянул в список посетителей и осведомился:

– А вам зачем это знать?

Рядом с этим наглецом метрдотель из садового павильона был просто образцом любезности. Первин спокойно произнесла:

– У нас назначена встреча. Я пытаюсь понять, где она.

– Здесь только для членов клуба. Ступайте. – Он махнул рукой, отгоняя ее.

Первин едва сдержала крепкое словцо. Чуть задержалась, а потом объявила:

– Причал находится на открытом воздухе, то есть по закону принадлежит всем гражданам Бомбея.

Она оставила его бормотать себе под нос и пошла вдоль причала, не сводя глаз со стремительных яхт. Они были далеко, и разобрать, кто находится на борту, было невозможно, однако на краю причала стояла небольшая группа – несколько мужчин, но в основном дамы, а с ними дети: они хлопали в ладоши. Из индийцев тут были только айи детей и служители яхт-клуба.

«Мы в вашей стране, но это нам решать, в какие здания и заведения вам закрыт доступ». Причем закрыт даже самым богатым, таким как наваб Варанпура.

Суда скользили по воде под управлением женщин, не знавших таких забот. Ладная яхта под синим флагом мчалась вслед за другой, побольше, под названием «Королева Бомбея», и все дружно зааплодировали, когда вторая яхта пересекла финишную линию – буек, украшенный многоцветным флагом клуба.

Первин увидела, как на борту яхты-победительницы, «Дивной птицы», суетятся женщины, тянут канаты, спуская паруса. Рослая блондинка, стоявшая на планшире, бросила канат сотруднику яхт-клуба – он привязал его к кнехту, судно медленно притерлось к причалу.

– Первин, привет! Подожди минутку, я сейчас! – Элис – а это она бросала канат – без усилия перепрыгнула полуметровый зазор между бортом и причалом – ее просторные брюки полоскались на ветру. – Прости, что опоздала. Зато мы первые!

– Элис, как так? Ты не можешь пропустить награждение! – воспротивилась одна из морячек, вставая между ними. Это была рослая блондинка под сорок, с незамысловато-миловидными чертами лица. Первин вроде бы видела ее и раньше, но не могла вспомнить где.

– А. Ну да. – Элис остановилась, чтобы блондинка могла их догнать. – Ко мне пришла повидаться моя подруга Первин Мистри. Первин, это миссис Серена Прескотт, шкипер «Дивной птицы».

– Поздравляю с победой! – сказала Первин. – Очень красивая яхта.

– «Дивная птица» принадлежит Стоувам, – сообщила миссис Прескотт. – Сама миссис Стоув под парусом не ходит, но сегодня разрешила нам воспользоваться своим судном, потому что муж ее приезжает только по субботам, да и то изредка.

– Очень любезно с ее стороны, – заметила Первин, вспомнив, что Мадлен осталась на благотворительном чаепитии после того, как Серена и леди Гвендолен Хобсон-Джонс встали и ушли. Потом она добавила небрежно: – Мы с вами, кажется, уже встречались – может, на благотворительном приеме у Умы Бхатия?

– А, да. – Дама еще раз взглянула на Первин, на сей раз одобрительнее. – Я просто обожаю Уму. Мы только четыре месяца назад переехали сюда из Дели, и она очень мне помогла.

Судя по обобщенному комплименту, Серена еще не знала про отмену строительства больницы. Первин как бы между делом спросила:

– Чем же именно вам помогла миссис Бхатия?

– Главная проблема каждого новоприбывшего – найти слуг! – Серена усмехнулась, Первин же заметила, что Элис это неприятно. – Нас поселили в крошечную квартирку рядом с Бомбейской джимханой[59]. Там были только повариха и уборщик, чего совершенно для нас недостаточно – ведь в Дели у нас было десять комнат, шесть человек прислуги и шофер. Ума прислала мне айю, которая пристойно говорит по-английски. Считаю, что мне повезло.

– Да ну тебя! – произнесла Элис, а Первин одновременно поинтересовалась:

– А где находится ваша квартира?

– На Харриман-роуд.

– Ох! – У Первин екнуло сердце: она поняла, что Серена, возможно, живет в одном доме с Колином.

– Вилла «Пальма». Знаете такую? – спросила Серена, с любопытством глядя на Первин.

Не в одном доме.

– Название я слышала. Замечательное современное здание – оно, да?

– Так говорят. – Серена закатила глаза. – Электрические вентиляторы, свет, водопровод. По-здешнему современное. А вот в Дели…

– Прости, Серена, но, если мы и дальше будем болтать, пропустим награждение, – прервала ее Элис. – А потом мне нужно быстренько переодеться перед обедом.

– Не переживай, днем можно приходить в спортивной одежде. Нам уже подготовили большой стол, – успокоила ее Серена.

– Мы с Первин обедаем в другом месте, – оборвала ее Элис.

– Может, она присоединится к нам? Я вас приглашаю! – Серена остановилась и с покровительственной улыбкой повернулась к Первин.

– Спасибо за предложение, но индийцев в клуб не допускают, – ответила Первин, гадая про себя, действительно ли Серена Прескотт тут совсем недавно и ничего не заметила.

– Ой! Простите. – Серена зажала рот ладонью и искоса взглянула на Элис. – Я не знала.

– Ничего страшного, – успокоила ее Первин. – Элис, нам оставили столик в садовом павильоне.

– Но обедать в саду слишком жарко! – возразила Серена. – Впрочем, полагаю, вы, индуски, куда выносливее, чем мы!

– Садовый павильон находится в «Тадже», над ним навес, – пояснила Первин, в душе довольная тем, что снова уличила Серену в неведении. – Я, пожалуй, пойду прослежу, чтобы наш столик не заняли, а вам счастливого награждения.

Когда Первин добралась до павильона, метрдотель с извинениями сообщил, что заказы на обед прекратят принимать через двадцать пять минут и у них остался только один столик для двоих – у самой стены. Она не против?

– Большое спасибо! – ответила Первин, довольная тем, что столик стоит в тени и позволяет укрыться от любопытных глаз. Подошел молодой человек в накрахмаленной белой тужурке и черных брюках, принял заказ на напитки: сладкий лайм для Элис, лайм с солью для Первин – в оба побольше клаб-соды и льда. Через десять минут официант вернулся с напитками, а потом влетела Элис, раскрасневшись от бега; мокрые волосы прилипли к ее плечам.

– Вы ее гостья? – Официант в растерянности посмотрел на Элис, которая в ответ жизнерадостно закивала.

Когда он отошел, Элис пробормотала:

– Прости, что выгляжу как крыса-утопленница – прибежала прямиком из душа.

Первин рассмеялась:

– Думаю, он потому и удивился, что ты с непокрытой головой.

Элис ощупала макушку.

– А, я, видимо, забыла шляпку в раздевалке.

– Ничего страшного. Посмотри меню – нужно сделать заказ, пока их еще принимают.

В меню «Таджа» преобладали французские, а также итальянские блюда; индийских было лишь несколько. Из-за жары подруги выбрали охлажденный коктейль из креветок и салат по-лионски. Первин решила попробовать доселе ей неведомого «цыпленка по-американски». Элис спросила, из чего состоит блюдо дня, рыба под названием «бомбил» – расшифровывалось это англо-индийское название как «бомбейская утка».

– Обжарена в хлебной панировке, – ответил официант, похоже уже в тысячный раз.

– Всего-то? – разочарованно протянула Первин. Эту мелкую рыбку без чешуи из семейства миног обычно готовили с разными специями.

– Это континентальный ресторан, мадам. – Молодой человек глянул на нее с легким упреком.

Элис пожала плечами:

– Да еще и очень хороший ресторан. Лично я попробую. И я правильно углядела торт «Черный лес» на тележке с десертами?

– Да, мемсагиб. Я вам отложу кусочек этого торта. А вам? – Официант повернулся к Первин.

– Я сегодня сладкого не буду, спасибо. – Первин с трудом подавила желание посмотреть на часы. День близится к концу, а у нее еще столько дел.

Официант повторил их заказ и поспешно отошел.

– Вот занятно: в «Тадже» подают немецкий торт, хотя война закончилась совсем недавно, – заметила Элис. – И все равно я с радостью почувствую вкус шоколада. В Индии он редкость.

– Видимо, поэтому этот десерт так популярен, – задумчиво протянула Первин, оглядывая соседние столики: сразу несколько посетителей ели шоколадный торт, увенчанный взбитыми сливками и вишнями. – Бегум Варанпура Кора привезла «Черный лес» на чаепитие к Уме Бхатия. Кстати, твоя мама тебе рассказывала про этот прием? Там на ребенке вспыхнула одежда, он мог серьезно пострадать.

Элис тянула лаймовый напиток, но тут резко поставила стакан на стол.

– Ужас какой!

По счастью, их соседи по двум ближайшим столикам как раз собрались уходить, потому что они бы наверняка свернули шеи, пытаясь расслышать рассказ Первин о том, как Ишан Бхатия получил ожоги, а Сунанда его спасла.

– Про последнее я, кажется, слышала, – заметила Элис. – В раздевалке до меня долетел обрывок разговора Серены Прескотт с какой-то другой дамой про несчастный случай, который произошел уже после ее ухода.

– А Серена не упомянула, почему ушла так рано?

Элис передернула плечами:

– Они с мамочкой решили уклониться от одной встречи.

– С австралийкой, которая вышла замуж за наваба?

Элис хихикнула:

– У тебя есть собственные шпионы? Судя по всему, с бегум Корой не пристало говорить, а уж тем более принимать ее у себя, потому что в глазах государства она не является женой наваба.

Прибыли коктейль из креветок и салаты. Элис тут же засунула вилку в ледяную вазочку и извлекла оттуда содержимое. Прожевав трех креветок, она спросила:

– А как поживает Сунанда? Есть ли надежда на полное выздоровление?

– Я как раз хотела с тобой об этом поговорить, – ответила Первин, выжимая еще лимонного сока на креветок. – Через неделю после приема Сунанду арестовали по ложному доносу. Я случайно увидела ее среди других задержанных в участке и взялась представлять ее интересы. Папа очень недоволен, потому что, как тебе известно, я не адвокат, а поверенный. Плюс она не может мне заплатить.

– Ты не сказала, в чем ее обвиняют.

Первин провела языком по губам, прикидывая, сколько она может раскрыть. Элис иногда помогала им с отцом, считалась внештатным сотрудником их адвокатской конторы – ее никто не заставит повторить содержание разговора.

– Ее арестовали по подозрению в аборте – говоря юридическим языком, в стимуляции выкидыша.

– Правда? – Элис положила ложку, та звякнула о стол. – Какой ужас, что полиция вмешивается в подобные вещи! Полагаю, что Сунанда и так мать, которая вынуждена работать, чтобы прокормить детей? А новая беременность ей просто не по силам?

– Нет, она не замужем и бездетна. – Первин еще раз огляделась, чтобы убедиться, что на расстоянии метров десяти никого нет. А потом рассказала все остальное, в том числе и про то, как Сунанда оказалась в садовом домике вместе с Гитой.

– А что Сунанда тебе рассказала о своей жизни? У нее был любимый или… – Элис свела брови. – Над ней надругались?

– Сунанда исчезла. У меня есть некоторые подозрения, но вряд ли я когда-то узнаю правду.

– Исчезла? – Элис повысила голос. – А как же судебное разбирательство?

Первин предупреждающе подняла руку, чтобы Элис говорила потише. Элис кивнула, а Первин продолжила:

– Мне необходимо ее найти. Папа считает, что она сбежала из-под залога из страха, но мне в это не верится. До ее родной деревни слишком далеко, ей туда не добраться, тем более что у нее ожог и воспаление.

Элис нахмурилась:

– Меня страшно злит то, что Бомбейский суд считает себя вправе совать нос в ее жизнь. Этот обвинитель просто дрянь какая-то. Кто он такой?

Тут подошел официант с полными тарелками. Первин подумала, что порция «цыпленка по-американски» вдвое больше «бомбейской утки» Элис: оба блюда были в толстой хлебной корочке, зажаренной до одинакового золотистого цвета. Элис заявила, что у нее еда божественная, а Первин ее курица разочаровала своей пресностью.

Когда они обменялись впечатлениями, Первин вернулась к разговору.

– Обвинителя зовут Уолтер Риппингтон. Слышала про такого? С виду молодой.

– В светских кругах я такого не упомню, если ты об этом, – сухо ответствовала Элис.

– У твоего отца ведь есть друзья в прокуратуре, правда? Мне важно знать, какая у мистера Риппингтона репутация.

– Что ты имеешь в виду под репутацией? – Элис подперла кулаком подбородок, вглядываясь в Первин.

Первин попыталась сформулировать:

– Его стратегия – Сунанду обвиняют в том, что она выпила травяной чай, который не нанес вреда ее здоровью, – отличается от обычной стратегии ведения дел об абортах. Вот я и гадаю: то ли этот Риппингтон страшно наивный, то ли невероятно хитрый, а может, действует по наущению кого-то, у кого есть собственные интересы. Мне бы хотелось в этом разобраться прежде, чем он представит свою аргументацию.

– Тут масса возможностей – но я ума не приложу, как спросить папу про этого типа так, чтобы он не заподозрил, что я лезу в его государственные дела. – Элис расправила спину. – Интересно, твой мистер Риппингтон появится на Балу юристов?

Речь шла о благотворительном мероприятии в пользу государственной юридической школы. Перед тем как поступить в Оксфорд, Первин училась там некоторое время – и непрерывно мучилась, так что ей вовсе не хотелось оказывать помощь этому заведению, однако отец оплатил два билета и настаивал, чтобы она его сопровождала. Она сказала:

– Он в следующую субботу. Возможно, я туда пойду.

– Отлично, а вот и торт! – Элис захлопала в ладоши, а официант поставил на стол десерт: большой клин шоколадного торта с прослойкой из взбитых сливок, с кремом и вишнями наверху. Пока они над ним ахали, торт завалился набок на тарелку.

– Простите, мадам. – Официант явно переживал.

– Ничего страшного, – усмехнулась Элис. – Это ж известное дело: повалила кусок торта – не выйдешь замуж.

– Кто тебе сказал такой бред? – спросила Первин, пробуя своей чистой ложечкой десерт подруги. Торт оказался мягким, с привкусом шоколада, а взбитые сливки – очень пышными.

– Я это от кого-то услышала, когда была в Австрии. – Шестнадцатый год жизни Элис провела в австрийской санатории; так родители отреагировали на ее исключение из женского колледжа Челтнем.

– А, это религиозный предрассудок! – пошутила Первин. – А что касается Бала юристов: ты сможешь туда прийти?

– Нет. У отца бал стоял в графике, но он только что сказал, что ему придется поменять планы и пойти ужинать в Бомбейский клуб с важным правительственным гостем. – Элис размазала крем по тарелке. – Он заранее купил два билета, но я не уверена, что меня отпустят на бал без сопровождения. При этом мама в последнее время постоянно скандалит по поводу того, что я, по ее словам, мало вращаюсь в подходящих кругах.

– Можно? – спросила Первин, протягивая ложку. Элис кивнула, и Первин цапнула с ее тарелки еще кусочек воздушного торта. – Если у тебя есть лишний билет, можешь предложить его Колину Сандрингему. Или, если хочешь, попроси его тебя сопроводить.

Элис положила вилку.

– Я с Колином почти не знакома. Он же твой друг.

– Вы с ним несколько раз танцевали на государственных приемах, – напомнила Первин. – Плюс его знает твоя мама. Мне кажется, если ты соберешься с ним на свидание, она только обрадуется.

Глаза Элис сверкнули, а потом она ответила:

– Не исключено. Но мы все знаем, что я не в его вкусе.

После всех недавних треволнений мысли о приеме казались просто смехотворными – но и отказаться не было сил. Встречи с Колином всегда поднимали ей настроение.

– Можешь заодно ему сказать, что и я там буду.

– А! – Лицо у Элис просветлело. – Тогда у вас будет свидание. Какая ты хитрюга – вон как все придумала!

– Уверяю тебя, хитрить мы не собираемся. – Первин вспыхнула, вспомнив, чем они занимались у Колина в квартире. При всей их близости с Элис, в таком она не могла ей признаться.

Подчистив торт до крошечки, Элис ушла в яхт-клуб за своей шляпкой. Первин обнаружила, что Арман так и стоит на том же месте, и сказала, что следующая их цель – Мистри-Хаус.

– Машалла! Вы приехали! – изумился Мустафа, когда Первин подошла к двери.

– Да, по воскресеньям такое редко бывает, – согласилась Первин. – Но у меня очень много работы, и ее иногда проще сделать, когда рядом нет папы!

– Я очень рад вас видеть, потому что звонил домой, но вас не застал, – сказал Мустафа, закрывая входную дверь. – Приходил какой-то оборванец, искал вас. Сказал, что у него есть новости про Сунанду. Это не про нее вы вчера упоминали?

Сердце Первин понеслось вскачь.

– Про нее. Он сказал, как его зовут?

– Нет. Он, похоже, очень нервничал.

– Тогда опишите, что запомнили.

– Совсем мелкий. – Мустафа грациозно повел руками, очерчивая фигуру лишь немного повыше, но и потоньше, чем у Первин. – Руки очень сильные с виду. Башмаки, какие носят бедные люди, которые возят тачки или работают на улице.

Первин вспомнила, что дала Говинду Чавде свою карточку.

– Возможно, это был брат Сунанды!

– Брат? – Мустафа поскреб бороду, размышляя. – Да. Видимо, поэтому он и назвал ее по имени.

– Рада, что вы замечаете такие подробности! – похвалила Мустафу Первин. – Если выяснится, что это действительно Говинд, я знаю, где его искать в Кальбадеви. Наверное, у него сегодня выходной, вот он и пришел.

– Вам не кажется, что слишком уж приметной вы окажетесь в Кальбадеви? Вы же потому Джаянта и посылали. – Мустафа озабоченно наморщил лоб.

– Тогда мы вели поиски наобум, – пояснила Первин. – Не переживайте. Я точно знаю, куда еду, – мы с Арманом там уже были.

– Только пусть Арман сопровождает вас повсюду, – настойчиво посоветовал Мустафа. – Не хочу я потом объясняться с вашим отцом, почему у него пропала дочь.

Всего за десять минут они переместились из тихого Форта в шумный хаос Кальбадеви. Сегодня почти у всех женщин в руках были корзины, жены дергали мужей за рукав и указывали, что им нужно купить на придорожных лотках. Дети выскакивали из домов и убегали обратно, у тех, кому повезло, в руках были шарики и кулечки с орехами. На небольшой полянке перед фабрикой Бхатия молодые мужчины и мальчишки играли в крикет.

– Сюда? – Арман с неуверенным видом остановился на перекрестке.

Первин и сама толком не знала, поэтому вышла из машины, неловко подобрав подол сари, чтобы он не волочился по пыли. Прошла по нескольким переулкам, пока кто-то наконец не опознал имя Говинда и не показал направления к его жилищу. Она села обратно в машину, и Арман довез ее туда же, куда и накануне, – дальше по узкой улице было не проехать.

– Мустафа велел мне ходить с вами повсюду.

– Хорошо.

Первин подошла к лачуге, Арман следовал за ней. Заглянула внутрь – в комнате прибрано, но пусто.

– Говинд, наверное, еще на работе, – сказал сосед, обитатель соседней хибарки, когда они подошли к нему с расспросами.

– На работе в воскресенье? – удивилась Первин. – А где Амла с детьми?

– Домой уехали.

Если они уехали обратно в Гуджарат – значит ли это, что с ними уехала и Сунанда? Маловероятно, если вспомнить поведение Амлы. Может, поэтому Говинд к ней и приходил.

Единственное, что пришло в голову Первин, – съездить на фабрику Бхатия. Арман, повинуясь ее указаниям, отвез ее к складам, где работники толкали туда-сюда тачки, груженные камнем.

Дедуля Мистри часто водил Растома и Первин посмотреть, как его работники облицовывают камнем стены будущих городских зданий. Но он был подрядчиком, не производителем, так что процесс производства каменных плит Первин видела впервые. Она раньше воображала себе каменоломни среди живописных гор, крестьян, дробящих скальные выступы на отдельные валуны, чтобы другие доставили их по крутым склонам и бездорожью к поездам и судам. На аккуратных плитах, из которых складывали величественные фасады Мистри-Хауса, Верховного суда и Бомбейского университета, не видно было человеческих страданий. Сейчас Первин увидела, сколько в этой работе боли.

Через некоторое время она увидела среди других работников Говинда – он, надрываясь, вкатил во двор тачку, наполненную крупными камнями. Разгружали ее другие. Четверо работников ушли, каждый в своем темпе, а Говинд покатил пустую тачку обратно.

– Это он! Нужно дать ему знак, что мы здесь! – Первин заранее поняла: поскольку Говинд на работе, действовать нужно крайне осмотрительно, и рассказала Арману, чем он может помочь.

Через минуту Арман поставил машину и направился к дороге, туда, где должен был пройти Говинд. Нагнув голову, заговорил с малорослым работником. Говинд замедлил шаг, остановился. Начал оживленно отвечать, сопровождая свои слова жестами. А потом двинулся дальше, Арман же вернулся к машине.

– Сказал, что за углом есть чайвалла. Вам нужно пойти и подождать за ближайшим к ней домом. Он спрячет тачку на погрузочном дворе и придет туда.

– Портфель я оставлю у вас. – Первин натянула сари на голову, так что видны остались только глаза, дошла до лотка с чаем, свернула за угол. Стала ждать под любопытными взглядами нескольких мужчин, гадая, что она им скажет, если они приблизятся. Она знала, что сильно выделяется внешностью из окружения.

И тут мимо прошел Говинд, почти на нее не взглянув. Первин поняла, что должна за ним последовать, так она и поступила, в результате они оказались в узком проулке между двумя лавками. Вонь там стояла ужасная, смесь мочи и подгнивших овощей – достаточный повод, чтобы больше никто туда не совался.

Подойдя поближе, Первин спросила:

– Это вы приходили сегодня утром ко мне в контору?

– Хотел рассказать, что случилось, – пробормотал он. – Сунанду снова посадили в тюрьму!

Первин громко ахнула – таких новостей она никак не ждала.

– За что? И откуда вы знаете?

Говинд испустил длинный хриплый вздох.

– В пятницу под вечер Сунанда вернулась домой. Она почему-то сильно плакала, я дал ей рюмку тодди, чтобы она успокоилась. Раньше она не пила, а теперь иногда бывает.

– То есть она добровольно выпила спиртное? – Голос Первин резанул ее собственный слух, но она просто подумала о том, чтó мужчина может сделать с женщиной, которая выпила лишнего.

– Всего одну рюмку, а потом у нее совсем силы кончились. – Говинд искоса посмотрел на Первин, будто стыдясь того, что напоил сестру. – Я ей сказал, чтобы она переночевала у нас, а к вам вернулась с утра. Амла рассердилась и забрала детей к родителям.

– Где именно ночевала Сунанда?

– Она всегда ночевала с детьми. Там, за занавеской. – Голос Говинда зазвучал резко, как будто он почувствовал ее подозрения.

Первин не хотела обижать его беспочвенно, поэтому дальше очень аккуратно подбирала слова.

– Полагаю, дети очень хорошо относились к Сунанде. К своей любимой тетушке. – Говинд кивнул, а Первин продолжила: – Сунанда сказала, вы пытались найти ей пару.

– Она хочет выйти замуж. Но нам даже всей семьей не собрать ей приличное приданое. – Посмотрев на камни в тачке, Говинд прибавил: – Мою сестру нельзя выдавать за человека старого или злого. А именно такие обычно соглашаются взять бесприданниц. Я сказал Амле, что мы Сунанду такому не отдадим.

Первин и раньше слышала истории про то, как девушки со скудным приданым вынуждены были вступать в отвратительные мезальянсы со стариками. Говинд молодец, что решил не отдавать Сунанду кому попало.

– Полицейские за ней пришли в пятницу?

– Нет. В субботу утром. Она не успела к вам вернуться.

Первин предположила, что Сунанду могли арестовать по ошибке.

– Полицейские знали, что ее выпустили под залог?

– Констебль сказал, что она нарушила правила, когда пошла к Бхатия. – Глаза у Говинда увлажнились. – Пойти к бывшему работодателю за жалованьем – это разве преступление?

– Вот, значит, куда она отправилась в пятницу! – Первин с трудом скрывала недоверие.

– Да. Сказала, что ей нужно заплатить барристеру.

Выходит, Сунанда поняла рассуждения Джамшеджи о деньгах.

– И что там случилось?

– Она мне сказала только, что хозяйка была слишком занята и не смогла ее принять. Я ей на это: а ты чего ждала? Бхатия много кому не платят. – В голосе Говинда звенело отчаяние.

– Это очень плохо, – ответила Первин, чувствуя, что слишком мягко выразилась, а на деле ее душила ярость. – Как вы думаете, мне нужно еще что-то знать?

Глаза Говинда забегали, он будто боялся, что кто-то появится и прервет разговор.

– Ночью Сунанде приснился дурной сон, она проснулась с криком.

Первин успела увериться в том, что эти страшные сны – ключ к пониманию того, что Сунанда отказывается ей открыть.

– Вот как! А вы не помните, что именно она кричала?

– Кажется, там было слово «мотабхаи».

Первин вздрогнула: это совпадало с рассказом Гиты – та слышала, что Сунанда кричит во сне «брат».

– Может, Сунанда звала вас?

– Нет! – Говинд, похоже, испугался. – Мотабхаи – это старший брат. А я ее на год младше. Она меня зовет по имени.

– Она вам ничего не рассказала про свой сон?

Говинд уставился в тележку, будто ища ответ в ее грязных глубинах. А потом произнес:

– Она говорила про море. Большие волны. И еще что-то про детей.

Первин тут же зацепилась за это слово.

– Про детей Бхатия?

– Я не спрашивал. И Гхаткопар совсем не рядом с морем! – Говинд говорил тихо. – Сунанда выкрикивала что-то несуразное. Вроде подумала, что скоро умрет.

В Оксфорде Первин довелось читать «Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда. Погружение в воду и спасение из воды в этой книге связывалось с родами. Она подумала: на Сунанду обрушилось столько обвинений в прерывании беременности, что тревоги нашли отражение в снах.

– Она не боялась за жизнь детей?

Говинд беспомощно вскинул руки.

– Я ее не расспрашивал. Хотел только, чтобы она успокоилась. Она снова уснула. А в субботу, только солнце встало, пришел констебль. Я так разволновался, что даже не понял, куда он ее увез. Наверное, он мне вообще этого не сказал.

– Возможно, в участок Гамдеви, как и в прошлый раз. Я прямо сейчас туда поеду. Вы собирались ее навестить?

– Да. И пусть Амла говорит что хочет.

– Мне кажется, Сунанду это сильно утешит.

Первин уже корила себя за то, что заподозрила Говинда в надругательстве над сестрой. При этом она не могла отделаться от ощущения, что кто-то другой нанес Сунанде тяжелую душевную травму.

– Ваша сестра кого-то боялась?

– Разумеется! – Говинд вгляделся Первин в лицо. – Она боялась обеих матерей в Бхатия-Хаусе, переживала, что они к чему-нибудь придерутся и уволят ее. Детей она любила, но работать там было очень тяжело.

– Да, Бхатия очень требовательные, – с сочувствием произнесла Первин.

Говинд опустил на тачку натруженные ладони. Поднял глаза и пробормотал.

– Я таскаю камни для Бхатия. Спина болит, но день окончен – и я свободен. Она тоже таскала камни – этих драгоценных детей. Она этого не говорила, но мне кажется, в дом она в пятницу вернулась еще и из-за них.

Тут в проулок ворвался какой-то чумазый подросток. Взглянул на Говинда:

– А, вот ты где! Начальник идет.

Говинд выскользнул из проулка прежде, чем Первин успела попрощаться.

Всю дорогу до полицейского участка Гамдеви Первин молчала, склонившись над рабочим блокнотом – записывала по памяти слова Говинда. История со страшным сном показалась ей очень значимой – может, с нее и стоит начать разговор с Сунандой.

Когда они приехали, Первин посоветовала Арману подождать за углом, чтобы полицейские не гоняли его с места на место. В участке она сразу прошла к камерам для задержанных и представилась круглощекому клерку за стойкой юристом, представляющим интересы Сунанды Чавды.

– Задержанная нам назвала ваше имя, когда ее привезли. – Потом клерк сухо добавил: – Я вас обеих с прошлого раза запомнил.

– У вас случайно нет документов по ее аресту?

Клерк почесал подмышку и только потом ответил:

– Их искать – сколько возиться придется. А я собирался выйти попить чаю.

– Перерыв на чай – дело хорошее. – Первин незаметно достала кошелек, вытащила из него рупию. Та мгновенно исчезла у клерка в руке.

– Давайте вы тоже сходите попьете чаю, – предложил клерк Первин. – А как вернетесь, все вас будет ждать в конверте.

«Полное беззаконие», – подумала Первин, выходя из приемной. Юристам не положено давать взятки полицейским. Особенно если учитывать, что материалы дела – это общедоступная, а не тайная информация. Но ей они нужны были сейчас, а не завтра.

Первин выждала десять минут, вернулась и увидела за стойкой другого клерка: худощавого, с аккуратно напомаженными волосами. Она представилась и ему, а он вручил ей конверт с ее именем.

– Потом вернете, да?

– Конечно. И я, как представитель мисс Чавды, хотела бы ее посетить. – Первин присела на жесткую скамью, открыла документы. Читала и быстро записывала главное в блокнот.

Сунанда признала, что примерно с десяти до половины одиннадцатого утром пятницы находилась в Бхатия-Хаусе. Ошади ее не впустила, но она проникла в дом другим способом, после чего ее обнаружила миссис Мангала Бхатия – в спальном крыле на втором этаже. На вопрос миссис Бхатия Сунанда ответила, что пришла забрать свои деньги. Миссис Бхатия отругала ее и выставила из дома.

Первин вглядывалась в длинный, не сулящий ничего хорошего протокол. Безусловно, одна из причин, почему Сунанду вновь заключили под стражу, заключалась в том, что перед самой смертью сэра Дварканатха она находилась рядом с его спальней. Если следствие установит факт убийства, Сунанда еще более вероятный кандидат в обвиняемые, чем Мириам Пенкар.

Чем дальше Первин читала, тем сильнее расстраивалась. Документы она вернула второму клерку. Он сказал:

– На встречу с задержанными из женского блока очередь.

– Хорошо. Я могу поговорить с врачом, отвечающим за задержанных?

– Зачем он вам понадобился?

Первин обрадовалась, что баночка с серебряной мазью так и лежала у нее в портфеле. Она вытащила ее, показала.

– Я привезла лекарство, которое прописано моей подзащитной. Ей нужно два раза в день обрабатывать и смазывать рану. В противном случае у вас на руках окажется труп.

Клерк втянул воздух сквозь сжатые зубы.

– Она не может иметь при себе мазь. Личные вещи запрещены.

– Значит, ее нужно дважды в день водить в лазарет. – Сунанде от этого будет только легче, подумала Первин. – Как зовут врача?

– Доктор Гупта. Он сейчас в мужском блоке, проводит осмотр.

Первин не удивилась тому, что врач мужчина, – это значит, что Сунанда будет сильно смущаться при осмотре. Поставив баночку на стойку, Первин встретилась глазами с клерком.

– Тогда проследите, чтобы доктор Гупта это получил. Инструкции по применению на листочке, прикрепленном к банке. Если задержанную не лечить, она может умереть.

– У нас есть посыльный, он может попозже отнести это доктору. Но сегодня воскресенье, есть некоторые… э-э… сложности…

Первин пододвинула к нему монетку в две анна.

– Спасибо за помощь. Я потом обязательно обсужу с доктором план лечения.

Волнение ее нарастало, она ждала, поглядывала на часы, пыталась понять, почему все пошло наперекосяк. Сунанда нарушила условия освобождения – может, она, Первин, недостаточно четко ей все разъяснила? Поводов для чувства вины было предостаточно.

Наконец появился охранник, неспешно обыскал ее портфель, а потом отвел ее в сырой и зловонный блок с камерами.

Пропустил Первин в камеру к Сунанде, запер за ней дверь. Предвечернее солнце вливалось в зарешеченное окно, отбрасывая на пол золотые полоски. Сунанда вышла из тени в свет, глаза у нее были красными, лицо – удрученным.

– Вы меня отыскали! – Голос ее сорвался. – Я молилась – и вот вы здесь!

Первин подошла поближе, обняла Сунанду. Почувствовала, что та дрожит всем своим худеньким телом, однако постепенно дрожь унялась.

– Дорогая моя, я очень рада, что вас нашла, – и мне очень жаль, что вы в заключении. Я сильно переживала. Принесла вам лечебную мазь, которую передадут врачу. Что с вашей раной? – Первин отошла на шаг, чтобы рассмотреть Сунанду.

– Я про рану почти не думаю. Теперь голове больнее, чем животу.

Первин обошла клиентку по кругу, осмотрела.

– Почему больнее? Вам грустно, или голова болит, или…

– Там большой синяк, – пояснила Сунанда, осторожно прикладывая ладонь к затылку. – Меня, прежде чем перевести в камеру, отправили в другую комнату. Заставили стоять перед ними, задавали вопросы. Я сказала, что без вас говорить не буду. Молчала, и тогда меня ударили.

– Можно? – спросила Первин и, когда Сунанда кивнула, дотронулась до воспаленной кожи у нее на голове. Раздвинула волосы – нет ли крови, – нет, только краснота. – Вас ударили те же констебли, которые задержали вас дома у брата?

Сунанда на миг прикрыла глаза.

– Констебль, который ударил меня по голове, тоже был у брата. Другого зовут Мукеш. Я его раньше не видела. Он бил меня по рукам и по спине.

Первин осторожно ощупала руки Сунанды, потом приподняла паллу сари, осмотрела спину. Мукеш знал свое дело – бил, не оставляя следов.

– А кто-то из начальства к вам подходил после того, как вас избили?

– Потом пришел белый. Они его называли детектив-инспектор. – Английские слова Сунанда произнесла с трудом. – Они с ним говорили про меня, но слов я не поняла. Они все очень сердились, мне было страшно.

Первин достала из портфеля блокнот и фонарик на батарейках – он часто пригождался в темноте.

– Вы слышали имя – детектив-инспектор Воган? И как этот белый выглядел?

– Констебли переводили его слова, но имени не называли. Он маленького роста для англичанина, и волосы у него, кажется, рыжие. – Сунанда покачала головой. – Может, он болеет?

Рыжие волосы считались признаком недокормленности, так что Первин уловила мысль Сунанды. По описанию инспектор походил на Вогана – и он же допрашивал Мириам Пенкар.

– Давайте начнем с самого начала. Как я слышала, вы сказали Гите, что хотите со мной увидеться. Почему?

– Из-за разговора с вашим отцом, – пробормотала Сунанда. – Мы с ним говорили в саду утром в пятницу. Он спросил, знаю ли я кого-то, кто заплатил бы барристеру. Мне было очень стыдно, что я никого не смогла предложить, но у меня отложены кое-какие деньги, а еще мне должны расчет в Бхатия-Хаусе.

– Вы сказали отцу, что собираетесь за ними сходить?

Сунанда покачала головой:

– Я не хотела говорить – вдруг ничего не получится. Гите сказала, что пойду в город повидаться с вами, потому что надеялась, что вы отвезете меня в Бхатия-Хаус на машине.

Первин понимала: отец знать не знает, что спровоцировал Сунанду. Впрочем, Первин и сама не без греха.

– Я пытаюсь вспомнить, говорила ли я вам, что, поскольку вы под залогом, вам запрещено входить в Бхатия-Хаус.

Сунанда горестно скривилась:

– Не знаю. Я почти ничего не помню из того дня.

– Ну, сделанного не воротишь. – Первин вздохнула. – Сядьте поудобнее и расскажите, что случилось после того, как вы вышли из моего дома.

– Когда я вышла, было еще прохладно, – начала Сунанда, отступая в сторону и опускаясь на пол у стены. – Но еще в Дадаре мне стало очень жарко, рана заболела. Я спросила дорогу у торговца, он сказал, что до Форта пешком часа четыре. А до Гхаткопара меньше двух. – Сунанда бросила на Первин удрученный взгляд. – Когда я шла по Агра-роуд, меня узнал один возница и подвез бесплатно. Потом я за пятнадцать минут дошла до Бхатия-Хауса.

Первин задумалась о хронологии действий полиции.

– А когда вы заходили в ворота Бхатия-Хауса, вы видели охранника?

– Я зашла по-другому – через соседнее поле. Увидела детей, они играли с Чандини, с другой айей, – пояснила она Первин. – Они меня заметили. Ишан подбежал ко мне, за ним и остальные.

– А потом? – спросила Первин.

До того Сунанда сидела, привалившись к стене, а сейчас немного передвинула ноги.

– Ишан очень переживал – решил, что я от них ушла. Я не хотела ему говорить, что меня арестовали. Сказала, что еще приду повидаться. Дети обрадовались. Тронули мне сердце, я даже заплакала.

– Вы долго с ними пробыли?

– Недолго, – ответила Сунанда, и на глаза ей навернулись слезы. – Чандини боялась, что меня увидят, поэтому я пошла в дом.

Сунанда описала, что пробралась внутрь через черный ход – его не запирают.

– Из-за угла вышла Ошади, увидела меня, очень удивилась. Сказала, что мне нужно уходить, иначе будет беда.

Первин прервала записи.

– И вы ушли?

– Я сказала Ошади, что мне обязательно нужно получить расчет. Она ответила, что сегодня ни в коем случае нельзя беспокоить Уму-бхабху, потому что заболел сэр Дварканатх. Но я все равно решила попробовать, раз уж приехала в такую даль. Не хотелось возвращаться с пустыми руками.

Сунанда описала, как попрощалась с Ошади и вышла из дома, а потом тихонько вернулась по наружной лестнице.

– Но почему вы вернулись, если вам отказали? – Первин старалась говорить без укора, но ее очень смущало, что Сунанда раз за разом поступала наперекор ее советам. В суде это будет выглядеть подозрительно.

– Помните, бегум дала мне денег за то, что я помогла Ишану? Я их припрятала в доме. А потом меня заметила Мангала-бхабхи. Закричала, что сообщит в полицию, что я пришла что-то украсть. Я сразу же убежала, но знаю, что выглядит это очень дурно. Они больше никогда не возьмут меня на работу. – Закончив рассказ, Сунанда разрыдалась.

Первин подошла к ней, присела на корточки, погладила по голове.

– А почему вы потом пошли к брату, а не к нам?

– В Бхатия-Хаусе у меня ничего не получилось. А Говинд всегда мне сочувствует.

– Вы его старшая сестра. И он тогда заступался за вас перед Амлой.

– Да. Он сказал, что мне лучше переночевать у него, потому что некрасиво являться к вам в таком состоянии.

Первин ждала, что Сунанда упомянет про тодди. Та молчала, поэтому Первин заговорила сама:

– Он говорит, что ночью вам приснился плохой сон.

Сунанда плотно закрыла глаза и чуть заметно кивнула.

Трудно было сказать, многое ли она помнит.

– Вам такой сон впервые приснился?

– Нет. Но сон нехороший, я не хочу о нем говорить, – сказала Сунанда.

Первин решила задать другой вопрос:

– Ну ладно. Вы когда-нибудь ездили с детьми Бхатия к морю?

Сунанда будто одеревенела.

– Один раз. На праздник в большом доме. Прямо за домом было море.

– Ума или Мангала ездили с вами?

– Нет. Нас туда отвозил муж Умы-бхабху. – Губы у Сунанды задрожали.

– Кто-то из детей едва не утонул?

– Нет. Пожалуйста, я не хочу больше об этом говорить.

У Первин нарастало ощущение, что там, на морском берегу, что-то случилось, но сегодня она об этом точно не узнает. Главное сейчас – спасти Сунанду от новых неприятностей с законом.

– Хорошо. Давайте поговорим про нынешнюю ситуацию. Мне нужно знать, что вам сказали полицейские.

Прежде чем ответить, Сунанда тяжело вздохнула.

– Они мне сказали: им известно, что я оставалась с нанасетом наедине за день до того, как он умер. То есть теперь меня обвиняют уже в двух преступлениях: в аборте и в убийстве. Я тогда сильно расплакалась. А потом Мукеш мне сказал: приговор не будет строгим, если я скажу всю правду. Сказал, что белый инспектор хочет знать, кто этот плохой человек.

– Плохой человек? Как вы думаете, кого он имеет в виду? – осторожно поинтересовалась Первин.

– Того, чей ребенок был у меня в животе! – промямлила Сунанда. – Но вы же знаете: нет у меня никакого мужчины.

Сунанда держится за свою версию, подумала Первин.

– Тогда Мукеш сказал: «Если ты нам соврала про это, мы сразу поймем, что ты соврала и насчет сэра Дварканатха».

Первин и сама опасалась, что полицейские уцепятся за тот факт, что Сунанда оказалась в Бхатия-Хаусе во время болезни сэра Дварканатха.

– И что вы им ответили?

– Ничего, только назвала ваше имя. И сказала, что вы мой адвокат.

– Можно я вам задам еще один вопрос про сэра Дварканатха? – Первин помедлила, пытаясь сформулировать вопрос по мере сил безобидно. – Во многих домах мужчины пользуются беззащитностью служанок. Вы видели от него что-то такое в отношении других женщин?

– Нет. Он мог накричать, если домашние туфли стояли неправильно, велеть, чтобы чай подали немедленно, если кто-то опаздывал. Он требовал исполнения всех правил. Но таким образом женщин не обижал.

Спокойствие, с которым говорила Сунанда, вроде бы свидетельствовало о том, что сэр Дварканатх над ней не надругался.

– А каков Парвеш Бхатия?

– Он хороший человек. Добрый, храбрый.

Эти слова Сунанда произнесла совсем другим тоном. Если он ей так нравится, могла она вступить с ним в связь добровольно?

– Вы часто его видели, пока там работали?

Сунанда чуть помедлила с ответом.

– Не очень. Он иногда просил меня что-то поделать с детьми, например поиграть с ними в мяч. Иногда хотел, чтобы я села с ними на заднее сиденье машины, когда вез их на праздник или в театр.

Первин вспомнила: Парвеш добежал до Ишана быстрее, чем Ума. Она хотела расспросить о нем еще, но тут услышала шаги охранника.

– Я знаю, что вы не утратите силы духа, Сунанда. Если вас будут допрашивать, я готова приехать в любой момент и поприсутствовать. В полиции знают, где находится моя контора и что там есть телефон. И еще: вы им пока этого не говорите, но я подам жалобу на то, что к вам применили физическое насилие.

– А вы меня сегодня отсюда вытащите? – умоляюще посмотрела на нее Сунанда.

Первин не хотела внушать ей ложные надежды.

– Вряд ли это получится. Но мы еще не раз увидимся до суда. И помните: вы должны дважды в день ходить к врачу на процедуры. Я привезла мазь, которую вам прописали. – Последнее она произнесла так, чтобы услышал и охранник, который как раз отпирал дверь и жестами приглашал ее на выход.

Охранник привел Первин обратно в приемную, и там она еще раз переговорила с первым из двух клерков.

– Я благодарю вас за помощь. У меня осталось всего несколько вопросов. Старший здесь суперинтендант Грейвз, да?

– Да. – Вид у клерка был смущенный.

– А откуда инспектор Воган?

– Он из Главного управления полиции Бомбея.

– И последнее: есть один, я полагаю, констебль, который недавно заходил к вам. Имя Мукеш.

Тут глаза клерка забегали.

– Мукеша у нас нет.

Либо Мукеш – придуманное имя, либо клерк выгораживает любителя бить женщин. Возможно, в Гамдеви это обычное дело, а это значит, что новая сияющая звезда системы правосудия на деле столь же безобразна, как и любой старый полицейский участок Бомбея. Чему тут удивляться? Они сразу попросили взятку, а она заплатила им без лишних вопросов.

На выходе из участка на Первин вдруг навалилась усталость. Хотелось одного: вернуться домой и принять ванну. Вода хотя бы смоет пот и грязь – но не коррупцию, которую Первин видела и в которой участвовала.

Через полчаса Первин уже была дома. Шагнув за порог, она тут же почувствовала запах картошки, жаренной на сливочном масле, и томленой ягнятины. Это были любимые блюда Гюльназ. Видимо, Джон их готовил к ее возвращению.

Первин поставила портфель и через комнаты первого этажа прошла на веранду. Камелия сидела на оттоманке, погрузившись в чтение «Стри» – женского журнала на гуджарати. Растом развалился с ней рядом в кресле, у его локтя высился бокал с золотистым виски.

Камелия отложила журнал и улыбнулась дочери:

– Рада, что ты вернулась, но вид у тебя усталый. Ужасно жарко, да?

– Я отыскала Сунанду! – похвасталась Первин. – Только, к сожалению, в камере. Не могу рассказать все подробности, если вкратце, ее снова арестовали, потому что она случайно нарушила условия освобождения под залог.

– Гюльназ из-за нее тоже плакала. Но она, похоже, не такая уж идеальная служанка, если совершила преступление! – вмешался Растом. Язык у него слегка заплетался.

– Она настоящая героиня, – возразила, нахмурившись, Камелия. – Спасла сына Умы Бхатия. Уверена, поэтому Первин и пытается ей помочь.

Первин решила сменить тему.

– Гюльназ вернулась?

Растом так и зыркнул на сестру:

– И не подумала.

– Но два часа назад пришла новая айя, Хиба, – бодро сообщила Камелия. – И, похоже, прекрасно справляется.

Первин повернулась к Растому:

– Замечательно. А ты с Хибой поговорил?

– А зачем мне? Она вроде как знает свое дело. И молока у нее хоть залейся. – Растом покрутил ладонями перед грудью, выразительно сжимая пальцы.

Первин уперла руки в бока и смерила брата гневным взглядом:

– Тебе не стыдно собственной пошлости?

– И это последний бокал, Растом, – мягко добавила Камелия, бросив на дочь беспомощный взгляд. – Мне нравится, что Хибе целых двадцать девять лет. Она опытная, уверенная. Мы очень стараемся показать, как ее здесь ценят. Кстати, жить она будет на нашей половине дома для… удобства.

Первин сразу поняла, что няня отказалась жить на одной половине с отцом ребенка – тем более что видела его с бокалом.

– А в какую комнату мы поместим Хибу?

– Ты не сильно будешь возражать, если мы отдадим ей твой балкон? Садовый домик далеко, оттуда ребенка не слышно. И еще она сказала, что любит ночную прохладу.

– Надеюсь, ей не помешают вопли Лилиан. – Первин поняла, что ей придется на время оставить привычку пить по утрам чай на балконе – если Хиба не будет вставать еще раньше и уходить к Хуши.

– Я очень рада, что ты не против, – сказала Камелия. – Мы уже прикинули, что кроватка Хуши отлично встанет в твою спальню, между чайным столиком и стульями.

Первин подумала, что ослышалась.

– А почему кроватка Хуши будет стоять у меня?

– Так там ближе к Хибе! Не переживай, доченька. Помнишь, я велела поставить в детскую полноценную кровать – думала, она пригодится Гюльназ? Тебе там будет очень удобно.

Первин совершенно не улыбалось поступиться собственной комнатой, а еще последнее, что ей хотелось видеть поутру, – это физиономия Растома. Она присела рядом с матерью и сказала:

– Нет, меня это не устраивает. А почему не разместить Хибу и Хуши в детской?

– Ни в коем случае! – Казалось, Растом того и гляди взорвется. – Это же непристойно, если служанка будет ночевать в соседней с моей комнате. Если Гюльназ про это прослышит, у нее будет основание для развода.

Первин смерила брата взглядом:

– Что за бред ты несешь? Гюльназ просто пошла к матери передохнуть.

Камелия взглянула на Растома, потом на Первин.

– Нам звонила Таджбану. Сказала, что Гюльназ решила остаться у них на некоторое время.

Первин вспомнила слова доктора Пенкар: измученную мать иногда полезно разлучить с ребенком. Ответила резким тоном:

– Мне очень жаль, что Гюльназ плохо себя чувствует, но это еще не повод отправлять меня на половину Растома. Я сейчас веду очень сложное дело. Мне нужен нормальный отдых, поэтому позвольте мне остаться в своей комнате.

– Отдых – это важно, – согласился Растом. – Я тоже не хочу по ночам слушать эти вопли.

– Она твоя дочь, – огрызнулась Первин. – И ее вопли тебе слушать еще много лет!

– Только не надо опять ссориться, – остановила их Камелия. – Нам и так забот хватает. Подумайте – вдруг Хиба услышит наши пререкания, расстроится и уйдет? Я бы на ее месте так и поступила.

– Да. Мы можем ее потерять. – Первин, размышляя, поерзала на кресле. Придется приспосабливаться к новым обстоятельствам. – Пусть колыбелька Хуши стоит в моей комнате. Но я буду спать в своей постели.

Растом поставил бокал и вгляделся в сестру:

– Ты не в курсе, что спать в одной комнате с Хуши просто ужасно?

– Я, как и ты, не люблю, когда меня будят по ночам. Но Хуши моя племянница, и я сделаю все, чтобы стать достойной тетей. Если Хиба будет рядом, мы справимся.

Договорив, Первин вдруг поняла, что соседство Хуши уже не кажется ей таким ужасным, как несколько дней назад. Многое успело измениться.

– Отношения тети и племянницы – ценнейшая вещь, – одобрительно заметила Камелия. – Да и ребенку полезно спать в одной комнате с родственницей. Совершенно не обязательно с отцом или с матерью.

– Кстати, об отцах: а где папа? – поинтересовалась Первин.

– Пошел к Бэнкерам, – сообщил Растом. – Попытается сгладить ситуацию, только я уверен, что ничего у него не получится.

Первин поднялась наверх, помедлила, прежде чем зайти в комнату, которая ей больше не принадлежала. Под потолком, как всегда, вращался вентилятор, а вот занавески были задернуты, и в комнате пахло кокосом. Первин принюхалась – где же зловоние, – но ничего не почувствовала.

Она подошла к колыбельке и увидела, что Хуши спит на спине, глазки закрыты, на щеках тень от ресниц. Она напоминала ангельскую куколку.

С балкона с легким шорохом вышла новая айя. Первин очень впечатлилась тем, как уверенно Хиба ее поприветствовала; понравилось ей и то, что вместо скучного бежевого или белого на ней было веселенькое желто-голубое набивное хлопковое сари и такая же блузка. Сияние здоровой кожи усиливало кокосовое масло, блестящие черные волосы выглядывали из-под кромки розового хиджаба.

– Я вам так благодарна за то, что вы откликнулись в первый же день, – сказала Первин, повторяя правой рукой приветственный жест-адаб. – Пожалуйста, называйте меня Первин-бехен.

– Я счастлива войти в ваш дом, Первин-бехен. – Хиба дружелюбно улыбнулась. – Доктор Пенкар сказала, что у вас очень хорошая семья и вы нуждаетесь в помощи.

– Что вы думаете про Хуши? Сейчас-то она спит, но иногда так плачет! – сказала Первин, бросая взгляд на колыбельку.

– С маленькой все в порядке. Просто она была голодна. Теперь научится спать. Я буду учить ее держать головку. Ей сегодня уже делали массаж?

– Массаж? Не знаю, я днем редко бываю дома. – Первин не могла понять, почему Хиба не спросила Камелию.

– Ежедневный массаж очень важен для младенцев, – объявила Хиба, подходя к колыбельке и одобрительно глядя на спящую девчушку. – Дамы, члены семьи, иногда предпочитают делать его сами, но я с удовольствием их заменю. И вам покажу как.

Хиба говорила так, будто Первин, как тетя, несла непосредственную ответственность за ребенка. Вроде бы это должно было Первин задеть, но ей почему-то понравилось.

– Я с удовольствием поучусь. И пожалуйста, скажите откровенно, удобно ли вам будет спать на балконе. Вы, наверное, уже заметили нашего попугая Лилиан.

– Я люблю птиц. Она уже поела у меня с руки. – Хиба пошевелила пальцами. – Птицы мне напоминают о доме – там они постоянно поют утром, днем и ночью.

– Вы не из Бомбея? – спросила Первин.

– Я из Лонавалы. Там живут мои дети, под надзором моих родителей.

– Пожалуйста, расскажите про них! – попросила Первин, садясь на край кровати.

– Зайнаб двенадцать, а Надиму четыре. Я стала кормилицей, когда отлучила Надима. – Она говорила бесстрастно.

Глядя няне в лицо, Первин произнесла:

– Вы, наверное, очень скучаете по Надиму и Зайнаб.

– Да, но моим детям мое молоко больше не нужно. А на заработанные деньги я оплачиваю их учебу, – сказала Хиба.

Первин, чувствуя неловкость, заметила:

– Вы очень великодушно отдаете свое тело и душу Хуши. Я почти все дни в городе, но ночую в этой спальне. Пожалуйста, не стесняйтесь мне сказать, если вам потребуется отдых или что-то еще. Мы хотим, чтобы вам было удобно.

Хиба улыбнулась:

– Доктор Пенкар сказала, что вы хорошая хозяйка – с вами рядом почти как с мамой малышки. И Хуши рада, что вы поблизости.

Хуши пискнула, Хиба подошла к кроватке, ловко подхватила ее на руки.

– Пока не проголодалась, – сказала Хиба, склонив голову набок и разглядывая девочку. – Я полчаса как ее покормила.

– Но она же вскрикнула, – возразила Первин. – Вы разве не слышали?

– Просто соскучилась. – Хиба посмотрела на Первин и сказала: – Можете ее подержать.

Вдохнув поглубже, Первин взяла Хуши на руки. Племянницу она держала не впервые, но та вроде как стала немного тяжелее. Пахло от нее приятно – английским лавандовым мылом «Ярдли» и чем-то еще. Возможно, молоком Хибы.

Хуши уставилась на Первин карими глазками, будто ожидая ее реакции.

– Она ведь еще не умеет фокусировать взгляд, – заметила Первин.

– В этом возрасте они уже видят совершенно отчетливо, – возразила Хиба. – Она смотрит на тетушку. И говорит: «Тетя, я тебя очень люблю».

– Она не может меня любить, потому что не знает, – воспротивилась Первин.

– Я буду на балконе. Заплачет – приду.

Хиба выскользнула в стеклянную дверь, а Первин опустилась в кресло-качалку. Посмотрела на Хуши, сказала:

– Ну что? Все дни мы проводим врозь, а ночью будем делить комнату. Как я ее делила в колледже с тетей Элис.

Никто за нею не наблюдал, не говорил, что она неправильно держит ребенка. Но Первин вдруг вспомнила, куда поместить ладонь – и Хуши не стала возражать. Даже не заплакала. Первин держала малышку, и в груди разрасталось неведомое чувство. Это ее племянница. Не дочь, но единственное приближение, которое ей суждено.

В понедельник Первин проснулась в обычное время: в половине седьмого утра. Немного полежала неподвижно, дивясь тому, как спокойно прошла ночь.

Да, Хуши ночью просыпалась. Три раза – или четыре? И каждый раз с балкона сразу же появлялась Хиба и устраивалась в обитом бархатом кресле покормить девочку. В кресле – а не сидя на полу – она кормила по настоянию Первин. Пока малышка сосала, Первин иногда проваливалась в дрему, но иногда слышала ласковый шепот или чмоканье. И как это было трогательно: только они втроем.

Хиба вернула спокойствие в их взбаламученный быт. А что Гюльназ? Пробираясь на цыпочках в ванную, Первин поняла, что втайне надеется на еще несколько дней покоя, без присутствия невестки.

Когда Первин приняла ванну, пришла Гита, принесла чашку чая для нее и мисочку с нарезанными фруктами для Лилиан. Дребезг поставленного на стол подноса разбудил Хуши. Девочка закричала, Гита принялась извиняться.

– Ей пора просыпаться, – успокоила Гиту Первин и уверенным движением взяла племянницу из колыбельки. Тут же торопливо вошла Хиба, и Первин обратилась к ней: – Покажете, как ее перепеленать?

Это оказалось совсем не так сложно, как думала Первин. Когда девочку подмыли и завернули в чистую пеленку, Хиба уселась, скрестив ноги, на свою циновку на балконе и дала малышке грудь. Первин открыла клетку и выпустила Лилиан погулять по перилам, Гита же вернулась к другим утренним делам.

В целом утро оказалось необычным, но приятным – Первин даже не хотелось спускаться и уезжать на работу.

Она собрала документы в портфель, прихватив не только материалы по делу Сунанды, но и книгу о женском здоровье, которую собиралась вернуть Мириам Пенкар.

Джамшеджи уже ждал ее в прихожей, поправляя перед зеркалом галстук. Взглянув на дочь, он произнес:

– Полагаю, ночь тебе выпала непростая.

– Наоборот. Я немного почитала перед сном, а потом прекрасно выспалась. – Первин подошла к отцу и взглянула на себя в зеркало. – Разве со мной что-то не так?

– По лицу вроде так. Но я же знаю, что Хуши спала у тебя.

– Хиба так быстро встает, когда ее пора кормить, что Хуши плачет всего по несколько секунд. Это просто удивительно.

Джамшеджи кивнул:

– Ладно, позавтракать дома мы не успеем. Мне нужно до десяти успеть в суд.

– Хорошо. Купим что-нибудь у Яздани, – предложила Первин, подумав, что это у отца, похоже, была непростая ночь. – Пойдем перед отъездом попрощаемся с Хуши.

Джамшеджи вздрогнул:

– Я… ну если только мы не побеспокоим малышку и ее айю.

– Хиба недавно ее покормила, Хуши сейчас отдыхает на задней веранде под маминым присмотром.

Первин поспешила за отцом на веранду, там он остановился у колыбельки, пощекотал Хуши под подбородком. Уголки его губ поползли вверх. Потом он повернулся к Первин:

– Нам пора.

«Почему папа побаивается Хуши?» – недоумевала Первин, торопливо шагая к машине. Ей самой очень хотелось попрощаться с малышкой, но она чувствовала, что, если возьмет ее на руки, папа укорит ее за задержку.

Тут Первин вздрогнула, поняв, что, пока размышляла над тем, как ее тянет обратно в дом, успела дойти до машины и даже наткнуться на открытую дверь; Арман посмотрел на хозяйку с любопытством. Первин залезла в салон, Джамшеджи следом.

Он прокашлялся и сказал:

– Мама мне сказала, что ты нашла Сунанду и она в тюрьме. Что еще натворила эта девица?

– Ничего, просто неправильно поняла условия освобождения под залог! – Первин рассказала отцу, что Сунанда переживала о том, как заплатить барристеру, и попыталась забрать из Бхатия-Хауса свои сбережения.

– Мы не имеем права скрывать от клиента тот факт, что юристам положено платить. – Джамшеджи говорил скованно, как будто памятуя о том, что слова, сказанные им Сунанде по ходу их короткого разговора, могли спровоцировать все последующее. – Мы и так безвозмездно делаем свою часть работы. Я очень надеялся, что кто-то оплатит остальные расходы.

– Например… – Первин перебрала в уме участниц чаепития, ставших свидетельницами самоотверженности Сунанды. – Бегум Кора из Варанпура?

– Так называемая мисс Арбисон, которая приходила к тебе два дня назад? – Первин кивнула, и Джамшеджи продолжил: – Но ты отказалась представлять ее интересы. И тем самым сожгла все мосты. – Последние слова он произнес очень резко. – Расскажи, что ты услышала от Сунанды во время вашей встречи.

Первин рассказала, что Сунанда сопротивлялась расспросам и на нее воздействовали физически. Джамшеджи покачал головой:

– Все для нее складывается хуже некуда. Не исключено, что ей выдвинут новые обвинения. Будем надеяться, что не в убийстве.

– Но в тот день в Бхатия-Хаус приходили самые разные люди… – Тут Первин осеклась, сообразив, что не рассказала отцу про телефонный звонок Мириам Пенкар. Исправилась, и потом всю дорогу до Бомбейского верховного суда отец объяснял ей, как лучше защитить интересы доктора. У суда он вышел, а Первин поехала дальше, в Мистри-Хаус.

Мустафа вручил ей утреннюю почту. Разбирая ее наверху, Первин увидела отказ от одного из барристеров и очень расстроилась. Двое других уведомили, в какое время могут прийти на встречу.

Первин попросила Мустафу внести это время в график, который он вел у себя внизу. А потом села заполнять заявление на получение свидетельских показаний мистера А.В. Томара, сильно досадуя на то, что до сих пор не имеет официального статуса. Согласится ли прокурор выдать ей нужную информацию? Вряд ли – ведь мировой судья и так уже высказал ей претензии. Что делать?

К середине дня она так и не нашла ответа на этот вопрос, и тут прибыл первый барристер, мистер П.К. Дастур.

Дастур, старый друг Джамшеджи, с приветливой улыбкой дожидался ее в приемной. Они осведомились друг у друга о здоровье родственников, после чего Первин вкратце описала ситуацию с Сунандой. Заметила, что улыбка барристера погасла, и решила, что сумела увлечь его важностью предстоявшего дела.

– Нам очень важно выиграть, – сказала она под конец, нагнувшись ему навстречу. – Если будет вынесено решение в нашу пользу, в дальнейшем бомбейской прокуратуре сложно будет предъявлять схожие обвинения. В результате мы защитим личную жизнь горожанок и их право на выбор.

Первин умолкла, и тут барристер покачал головой:

– Нет, это не для меня.

– Почему? – озадаченно спросила Первин. – У вас две дочери – студентки университета. Я знаю, что вы сторонник женского прогресса.

– Наша вера запрещает аборты, – весомо произнес Дастур. – Соответственно, мне нельзя участвовать в этом деле.

– Так нам и нужно будет доказать, что никакого аборта не было. Где вы здесь видите конфликт?

– Может пострадать моя репутация.

Первин медленно считала в уме, стараясь сдержаться. Что еще можно на это сказать?

– Мистер Дастур, ведь ваша фамилия означает «жрец», не так ли?

– Да. Вам, как парсийке, следовало бы это знать. – В голосе звучала тень укора.

– Но вы сами не стали жрецом.

Барристер сжал кулаки и ответил:

– Юриспруденция – отличная область. Не все обязаны становиться жрецами.

– Тем не менее, полагаю, вы несколько раз в день читаете «Ниранг-и-кушти?»[60]

Дастур поерзал на стуле.

– Скорее от случая к случаю.

– Но по законам нашей веры мы должны произносить эту молитву ежедневно.

Дастур покачал головой:

– Не понимаю, к чему вы клоните, мисс Мистри.

– Я хочу сказать, что не так-то просто дать определение тому, что значит быть добропорядочным зороастрийцем. Кроме того, барристеры-зороастрийцы, в том числе и вы, часто представляют интересы людей, которых обвиняют в преступлениях, совершенно с нашей точки зрения недопустимых.

– Вы ловко это сказали, мисс Мистри. Тем не менее решение я уже принял и от дела отказываюсь. Вам нужен человек поотважнее этого старичка. – Он улыбнулся с толикой самоуничижения. – Передайте отцу мои наилучшие пожелания.

Весь разговор уложился в двадцать минут. Потом зашел Мустафа, чтобы убрать чашки и сообщить Первин две новости: позвонил второй барристер и отменил встречу, а отец прислал ей с курьером записку. Вот какого содержания:

Зашел в прокуратуру узнать адрес Томара, чтобы его можно было опросить. Жалобу они получили в письме из полиции, адреса жалобщика там не было. Не узнав адреса, мы не сможем снять с него показания; советую тебе обратиться за подробностями в бомбейскую полицию.

По правилам так делать не полагалось, и Первин знала, что полицейские неодобрительно отнесутся к тому, что юрист пристает к ним с расспросами вне стен здания суда. Однако из-за недосмотра прокуратуры ей придется выяснять все сведения самостоятельно. Первин собрала копии имевшихся у нее документов и прихватила готовый контракт на сделку по недвижимости для их клиента, мистера Хариани.

Здание Главного управления бомбейской полиции находилось на Пэлтон-роуд: трехэтажная постройка в викторианском псевдоготическом стиле, возведенная по проекту Джона Адамса – архитектора и инженера, строившего также Уилсон-колледж и жилой дом при яхт-клубе. Первин попросила Армана припарковаться рядом с длинной открытой галереей, шедшей вдоль всего первого этажа; проходя мимо хорошо одетых гражданских и английских офицеров в форме, она поймала на себе несколько любопытных взглядов. Здесь она появлялась редко, и вряд ли кто опознал в ней поверенного.

Первин назвала свое имя и цель визита вооруженным констеблям, охранявшим вход; они пропустили ее внутрь.

Приемная главного управления была обставлена куда изысканнее, чем типичная приемная простого полицейского участка: удобные кресла и диваны вместо деревянных скамеек. Со стен на нее взирали губернатор Бомбея сэр Джордж Ллойд, вице-король лорд Ридинг и король-император Георг V.

Других ожидающих в приемной не оказалось, и Первин сразу же подошла к клерку, сидевшему за конторкой из бирманского тика.

– Добрый день. Меня зовут Первин Мистри…

Клерк англо-индиец указал ей на лежавший на конторке гроссбух и отрывисто произнес:

– Запишитесь. Вас пригласят.

Первин вывела на странице свое имя и рабочий адрес. Места для телефонов предусмотрено не было – они все еще оставались редкостью.

В помещении больше никого не было, однако вызвали Первин только через пять минут. Клерк тут же добавил:

– Если хотите сделать заявление в полицию, обращайтесь в участок по месту жительства.

– Я не по этому поводу. Я поверенный, и в рамках дела, которое я веду, нужно отследить историю жалобы, поданной во вторник, шестого июня.

Едва Первин договорила, в приемную вошел старший инспектор, британец, в униформе бомбейской полиции, – он заинтригованно взглянул на Первин. Проигнорировав это, она продолжала смотреть на клерка.

– Эти сведения надлежит получить в прокуратуре, мадам. – Клерк смотрел мимо нее на полицейского, явно готовый ему услужить.

Первин не могла позволить ему закончить разговор на такой ноте. Она вытащила из портфеля копию документа и положила на конторку.

– Как вы видите, адреса заявителя у них нет. Потому я и пришла – получить отсутствующую информацию.

Клерк снисходительно улыбнулся:

– Жалобы подают в конкретные участки. У нас нет нужного вам документа.

– Здесь нет упоминания конкретного участка. А только главного управления полиции.

– Все, хватит. Не мешайте, нам тут есть чем заняться! – ворчливо произнес у нее за спиной старший инспектор.

Зная, что спорить с ним бесполезно, Первин сделала шаг в сторону. Но пока она шла к двери, в голову ей пришла новая мысль. Где бы этот Томар ни подавал свою жалобу, он должен был тоже записаться в реестр. Если заполучить гроссбух, лежащий на конторке, она по крайней мере выяснит, приходил он в главное управление или нет; выяснит, кто прав, она или клерк.

Направляясь к выходу из здания, Первин заметила знакомого офицера-индийца в полицейской униформе – он деловито шагал ей навстречу. Первин перехватила его взгляд, он остановился, приветственно кивнул.

– Мисс Мистри? Доброе утро, – произнес он с доброжелательной улыбкой.

– Инспектор Сингх! Душевно рада новой встрече.

– Я все еще младший инспектор, – уточнил он. – Какими судьбами?

Почему бы не попытать счастья? Первин произнесла с деланой беспечностью:

– Надеялась выяснить, не удастся ли узнать адрес одного заявителя. В обвинительных документах он отсутствует.

– Очень странно. Можно спросить у дежурного. Кстати, если у вас есть минутка, я хотел бы задать вам один вопрос…

– Разумеется. – Первин выжидательно посмотрела на Сингха.

– Инспектор Воган слышал, что вы недавно бывали в Бхатия-Хаусе?

Если полицейские интересуются тем, что она делала в Бхатия-Хаусе, значит, и она так или иначе фигурирует в деле. Она может оказаться под ударом наряду с Мириам Пенкар и Сунандой.

– Да. Я за последние недели несколько раз встречалась с Умой Бхатия, – сказала Первин. – В связи с одним благотворительным начинанием.

– Вы приезжали не затем, чтобы поговорить про Сунанду Чавду?

Возможно, это ему сказала Ума или Мангала.

– Я представляю ее интересы, поэтому не имею права это обсуждать. А я хотела задать вам другой вопрос. Нельзя ли мне ознакомиться с реестром посетителей за шестое июня? Мне нужен адрес одного заявителя.

– Того, на основании жалобы которого был выписан ордер на арест мисс Чавды? – Сингх помолчал. – На самом деле полицейские не имеют права обсуждать такие вещи не в зале суда. Расследование еще не закончено.

– Что у вас случилось?

Первин обернулась и увидела еще одного полицейского – не начальника Сингха, а незнакомца в белой форме бомбейской полиции.

Муж Серены Прескотт во всем был под стать своей супруге: рослый худощавый джентльмен с костяком как у фильмовой звезды. Лет ему было за сорок, волосы с проседью гладко напомажены в соответствии с последней модой, усики вытянуты воском в тонкую линию.

– Инспектор Прескотт, позвольте представить вам мисс Первин Мистри, – поспешил произнести Сингх. – Она поверенный и здесь оказалась по ошибке. На самом деле ей нужно в прокуратуру.

Первин посмотрела на Сингха со смесью досады и сочувствия. Почему он так нервно реагирует – боится Прескотта или пытается отвлечь внимание от просьбы, с которой к нему обратились?

– Мисс Мистри, ваша репутация вас опережает. – Прескотт протянул ей загорелую руку, и Первин ничего не оставалось, кроме как ее пожать, почувствовав, как прижался к коже твердый черный камень в кольце-печатке.

– Ваша жена обо мне упоминала?

Разжав тиски своего пожатия, Прескотт ответил:

– Она сказала, что вчера позволила себе лишнего в вашем присутствии, и я хочу извиниться от ее имени. Однако давайте начнем с начала. Мне сообщили, что вы первая женщина-поверенный в Бомбее. Мне это чрезвычайно интересно.

– Понятно. – Возможно, Прескотт тоже участвует в расследовании, а это значит, что ее разговор с Сингхом будет ему пересказан слово в слово.

Прескотт с улыбкой осведомился:

– У вас найдется минутка на чашку чая?

– Сэр, но через полчаса у нас встреча с мистером Стоувом, – напомнил младший инспектор Сингх, а Первин помедлила, размышляя, как поступить. Одно точно: Прескотт занимает такую высокую должность, что сможет оказать ей услугу, какой не окажет больше никто.

– Когда он появится, постучите мне в дверь. Идемте, мисс Мистри. – Прескотт повел ее по тому же коридору, по которому она пришла, к запертой двери – ее поспешно распахнул стоявший поблизости рядовой полицейский, так, будто открывать начальству двери входило в его обязанности.

Первин почувствовала, что кабинет Прескотта – примерно такая же комната для допросов, в какую водили и Сунанду, хотя на вид это было весьма благопристойное помещение: кожаный диван, удобные ротанговые кресла, солидный письменный стол, украшенный фотографиями в серебряных рамках.

Первин перевела взгляд с таблички на столе, которая гласила: «ПРЕСКОТТ, СОВЕТНИК ИМПЕРСКОЙ ПОЛИЦИИ ПРИ ПОЛИЦИИ БОМБЕЯ», на зловещее кривое копье, висевшее на дальней стене.

– Подарок махараджи[61] Раджпутана, – с гордостью сообщил Прескотт.

– Изумительное произведение искусства. – Первин опустила глаза и в упор посмотрела на полицейского. – Вы познакомились с махараджей, когда служили в Дели?

В дверь постучали, Прескотт крикнул: «Войдите!», появился констебль с подносом, на котором стояли чайник и две чашки. Молодой человек начал было наливать Прескотту чай, но тот остановил его резким движением:

– Сперва даме.

Констебль поморщился, пролил немного чая, но потом все-таки обслужил Первин.

– Молока и одну ложку сахара, пожалуйста. Нет, я сама размешаю. – Первин взяла чашку обеими руками, глядя, как молодой человек вытирает пролитый чай с блюдца Прескотта, прежде чем наполнить и его чашку.

Прескотт заговорил только после ухода констебля.

– На самом деле с махараджей я познакомился, когда служил в Раджпутане советником его военного командования. Памятный период, проведенный в настоящем раю, среди девственной природы. Бомбей в плане освоения земель полная противоположность. Серене, впрочем, нравятся здешний яхтенный спорт и светская жизнь. Она ходит под парусом вместе с достопочтенной Элис Хобсон-Джонс – с вашей, насколько мне известно, близкой подругой?

Смена темы показалась Первин резковатой, но на первый взгляд безобидной, поэтому она ответила:

– Да, мы сдружились еще в Оксфорде, в колледже Святой Хильды. И когда в 1921 году мисс Хобсон-Джонс приехала сюда из Британии, я была очень рада возобновить знакомство. Но она по большей части очень занята, поскольку преподает в колледже Вудберн.

– Полагаю, получить это место ей помогли ваши родственники? – В голосе чувствовалась легкая насмешка.

– Она прекрасный лектор и преподаватель, какая разница, кто ее рекомендовал? – Первин запоздало поняла, что как бы пытается оправдаться.

– Я лишь считал это примером того, что у парсов есть связи во всех слоях общества. Похоже на… агентурную сеть! – Прескотт улыбнулся, выдавая свои слова за комплимент. – А вы присутствовали на благотворительном приеме в пользу женской больницы?

Первин почти не сомневалась, что ответ Прескотт знает заранее.

– Да, конечно. Разве миссис Прескотт об этом не упоминала?

– Упоминала. Моя жена участвовала в создании женской медицинской школы в Дели и естественным образом решила поддержать и это начинание. Но сэр Дварканатх скончался. Такая тяжкая утрата. Вы слышали, в чем причина его смерти?

Первин насторожил тон его голоса.

– В утренней газете не было результатов вскрытия.

Прескотт приподнял брови.

– В газетах ничего не было и про повторный арест Сунанды Чавды.

Именно этого момента Первин и боялась: придется проявить стойкость и постараться раскрыть как можно меньше. Тихо усмехнувшись, она спросила:

– Вам кажется, моя клиентка имеет достаточную значимость в этом городе, чтобы ее историю печатали в газетах?

– Речь не о ее незначительности. – Прескотт сделал неспешный глоток и заговорил подчеркнуто безразличным тоном: – Но зачем зазря портить женскую репутацию? То, какими именно сведениями полиция делится с газетчиками, – неотъемлемая часть прогрессивной идеологии, которую я пытаюсь внедрить в своем департаменте.

Первин взглянула на Прескотта, а про себя подумала, что он, похоже, поддерживает цензуру, каковая в бомбейских газетах являлась обычным делом.

– Мисс Мистри? – окликнул ее Прескотт. – Я вас удивил?

– Простите. Да, вы меня ошеломили. – Первин широко раскрыла глаза, прикидываясь совсем наивной. – Какой у нас необычайно откровенный разговор за чаем! Я правильно понимаю, что сведения о причине смерти сэра Дварканатха в полиции отнесли к разряду конфиденциальных?

– Вскрытие завершилось два часа назад – в вечерние газеты результаты уже не попадут, но я считаю, что нет никаких причин скрывать их от общественности. Обнаружены признаки острого отравления ацетатом свинца. Интересные выводы. – Прескотт вгляделся в лицо Первин.

Отравление ацетатом свинца не имело ничего общего с тем, что увидела по ходу краткого осмотра Мириам Пенкар.

– И что собирается предпринять полиция? – спросила Первин.

– Разумеется, мы будем искать источник яда. На данный момент речь идет о подозрительной смерти.

– Я слышала, что фабрика сэра Дварканатха находится в Кальбадеви. Интересно, ацетат свинца не используют для окрашивания камня? – спросила Первин.

– Возможно. Что нам точно известно – что в течение недели перед смертью сэра Дварканатха в доме перебывало множество посетителей.

– Вам известно, что я тоже там бывала, – с беззаботной улыбкой заметила Первин. – Хочу спросить: это совпадение – достаточный повод, чтобы я начала искать себе адвоката?

– Признаюсь, мисс Мистри, вы меня интересуете, но не в этой связи. – Прескотт вгляделся Первин в лицо, отчего ее замутило. – Я хотел остаться с вами с глазу на глаз, чтобы задать несколько вопросов. Прежде всего – про вашу обеспокоенность благополучием женщин. Сэр Дэвид говорит, что вы представляли интересы нескольких дам-индусок из Бомбейского президентства и независимых княжеств.

– Да, – ответила Первин, гадая, что Прескотт имеет в виду под «благополучием». – По большей части клиентки приходили ко мне потому, что в их культуре существуют запреты прибегать к услугам юристов-мужчин.

– Вот и меня тревожит эта ситуация! – Слегка подавшись вперед, Прескотт пояснил: – Вице-король отправил меня сюда, дав задание превратить бомбейскую полицию в современную организацию, действующую в соответствии с этическим кодексом. И один из первых моих вопросов заключается в следующем: почему в составе бомбейской полиции нет департамента, который защищал бы права женщин и оказывал бы моральную поддержку тем из них, что стали жертвами преступлений?

– Не знаю, – ответила Первин. – Полагаю, у предыдущих начальников были куда более насущные проблемы.

– Мисс Мистри, а что вы думаете: стоит ли создать в составе бомбейской полиции особый отдел, который, допустим, получит название «Отдел защиты и охраны женщин»? – Фразу она закончил на победоносной восходящей ноте.

Первин ощутила, что Прескотт ждет ее одобрения, но почему-то не спешила его поддержать.

– Мне кажется, обращений туда будет немного.

– Не понимаю. – Прескотт поставил чашку на блюдце.

– Многим ли женщинам хватит силы духа рассказать постороннему человеку – да еще и противоположного пола – о том, что над ними издеваются? – Произнося эти слова, Первин почувствовала, как по спине ползет холодок: ей вспомнились горькие месяцы ее собственного краткого замужества. – В нас вбиты такие представления – как вот мужчины приучены считать, что все женщины невеликого ума.

– Вы хотите сказать, что работе этого отдела будет мешать различие полов.

– Совершенно верно. Есть и еще одна проблема: британские индийские власти позволяют разным религиозным общинам пользоваться разными законодательствами.

– Я с этим знаком, но поверхностно, вы не могли бы рассказать подробнее? – Прескотт поставил чашку и посмотрел на Первин своими ласковыми глазами.

– С начала восьмисотых годов колониальные судьи опирались в своих решениях на переводы классических индуистских и исламских юридических трактатов. После официального установления британского правления были формализованы и разные системы семейного права: для индуистов, мусульман-шиитов и суннитов. Сикхи попали под индуистское законодательство, а оставшиеся малочисленные общины – еврейская, христианская и буддистская – под общее английское право.

– А что парсы? – осведомился Прескотт.

Первин искренне изумилась, что забыла упомянуть своих единоверцев. Чувствуя, как вспыхнули щеки, она продолжила:

– В восемьсот шестидесятые годы главы моей общины затребовали ряд исключений в области брачного и наследственного права.

Прескотт улыбнулся:

– Мне кажется, что многообразие систем свидетельствует о внимании к культурным различиям. И нет никаких оснований полагать, что такое деление помешает работе особого отдела полиции, который будет заниматься благополучием женщин.

– Тем не менее помешает. Например, разница законодательств влияет на то, в каком возрасте девушка может официально выйти замуж. – Первин говорила сдержанно, боясь выдать свои подлинные чувства. – Различаются и понятия о том, какие насильственные действия со стороны мужа или отца суд считает допустимыми.

Прескотт не сводил с нее пристального взгляда. Помолчав минуту, он произнес:

– Тяжкие преступления подпадают под действие Индийского уголовного кодекса, применимого ко всем. Изнасилование считается тяжким преступлением.

– Параграф триста семьдесят пятый, – кивнула Первин. – Но в определении изнасилования есть оговорка, делающая насильника невиновным в том случае, если он является мужем женщины, достигшей тринадцатилетнего возраста. На деле женщин чаще всего насилуют и избивают в домах, где живет сразу несколько поколений. И вот скажите мне: какая семья станет доносить на собственного патриарха или сына? Придет ли женщине в голову, что у нее есть право пожаловаться на своих родственников?

– Согласен. – Прескотт отвернулся, взял перо с чернильного прибора. Рассматривая его, произнес: – Ну, допустим, такие ситуации вряд ли дойдут до полиции. Однако, если женщина подвергнется нападению мужчины не из числа ее родных, при наличии такого отдела выдвинуть ему обвинение будет проще и произойдет это быстрее. А наказание за изнасилование весьма сурово, до десяти лет тюремного заключения. Неужели женщины не станут сообщать о подобных случаях?

– Станут, но… – Первин вспомнила, как Амла Чавда отреагировала на слухи о возможной любовной связи Сунанды. – Если женщину изнасилует посторонний, родные, скорее всего, посоветуют ей замолчать этот случай. Потому что пятно позора останется на ней навеки.

Прескотт покачал головой:

– Возможно, при наличии такого отдела вину станут возлагать именно на виноватого: на насильника. Ведь наверняка же бывает, что влиятельные мужчины злоупотребляют своей властью. Что происходит в Бомбее, если обвинение предъявляют джентльмену?

Первин почувствовала, как по спине прошел холодок. С чем связан этот вопрос – с каким-то преступлением, о котором в полицию пока не сообщили?

– Мисс Мистри?

– Я не знаю ни одного случая, когда белому был бы вынесен приговор. Вам не кажется, что настало время вашей встречи с мистером Стоувом? – Первин посмотрела на наручные часики, отчаянно ища повод уйти.

– Он, видимо, еще не приехал. – Вкрадчиво улыбаясь, Прескотт добавил: – Мне очень интересно узнать, что в типичном случае происходит с представителями элиты, которым выдвинуты подобные обвинения.

– С радостью бы вам про это рассказала, но у меня нет доступа к бомбейским полицейским архивам. – Первин натянуто улыбнулась. – Но у вас же, наверное, есть?

Проигнорировав намек, Прескотт спросил:

– Ну а гражданские иски? Ведь ваша адвокатская контора специализируется именно на них?

– Да, мы ведем много гражданских дел. И за весь наш опыт работы я не припомню ни одного случая, когда клиентка обвинила бы европейца в изнасиловании. Но ведь англичане находятся в Бомбее с семнадцатого века, а я стала поверенным только в девятьсот двадцатом году.

Прескотт поспешно уточнил:

– Я имею в виду представителей элиты разных национальностей. Хотел выяснить: есть ли в общем праве лазейки, позволяющие лицам высокого положения выйти сухими из воды?

На этот вопрос можно было ответить множеством разных способов, но Первин не хотела помогать Прескотту достичь его неведомой цели.

– Мне известно, что в Британской Индии есть действующий закон, который не позволяет беднякам выдвигать обвинение в домогательствах против своего работодателя.

– Но это же чушь! – взорвался Прескотт.

– Как мне представляется, цель этого закона – дать работодателям возможность применять к работникам любые угодные им дисциплинарные меры, – пояснила Первин.

– Вы просто кладезь ценных наблюдений. – Прескотт сомкнул пальцы. – Именно поэтому вы занимаете первую строчку в моем списке потенциальных сотрудников отдела женской безопасности – если удастся его создать.

Первин сглотнула, поняв, что все ее подозрения были совершенно безосновательны.

– Как считаете, вас заинтересовала бы такая работа?

– Я крайне польщена, – ответила Первин. – Однако, если я уйду из конторы отца, это, безусловно, нанесет ей ущерб. Отец рассчитывает, что я стану его преемницей.

– Вы хотите сказать, что вас все устраивает в вашей работе? – Пристально глядя ей в лицо, он добавил: – Вы никогда не ощущаете никаких ограничений?

– То, что женщин-юристов дискриминируют в судах, довольно досадно, но это еще не повод бросать свое дело. – Тут Первин пришло в голову, что иметь дело с коллегами-полицейскими может оказаться даже противнее, чем с враждебно настроенными судьями.

– Хорошо, я учту ваше мнение, – ответил Прескотт, бросив на нее обескураженный взгляд. – В любом случае пусть этот разговор останется между нами.

Первин застыла, поняв, к чему он клонит. Ей запрещено распространяться о том, что было сказано, – похоже, Прескотт боится огласки некоторых своих вопросов и комментариев, особенно касательно изнасилований и того, что мужчинам из числа элиты часто удается избежать преследований. «Да чтоб тебя», – подумала Первин. Это не просто приказ, но еще и принижение. Она лучезарно улыбнулась и заговорила беспечным тоном:

– Что касается клиентов, я обычно вступаю с ними в конфиденциальные беседы только после подписания договора.

Ответной улыбки не последовало.

– Я вам ни в чем не признавался. Суть в том, что, если я все-таки решу заняться созданием этого отдела, лучше устроить дело так, чтобы сплетни о нем не начали расползаться еще до начала официального процесса.

Пульс у Первин выровнялся. Не все англичане враги. Возможно, мистера Прескотта выслали из Дели именно потому, что в полиции его начинания сочли слишком смелыми. Если он действительно хочет создать полицейскую службу, отвечающую за помощь женщинам, да еще и с женским штатом, возможно, ему и удастся что-то изменить.

– Я понимаю, о чем вы говорите. И от всей души желаю вам удачи.

В дверь постучали, раздался голос Сингха:

– Мистер Стоув прибыл.

– Иду! – откликнулся Прескотт. Встав, он встряхнул обеими ногами по очереди, точно спортсмен перед забегом. – Вы будете присутствовать на Балу юристов в субботу?

Первин снова инстинктивно насторожилась:

– Я пока еще не решила.

Открыв ей дверь, Прескотт добавил:

– Там будут многие высокопоставленные сотрудники полиции. Вам это может оказаться полезно.

Первин досадно было слышать новый намек на то, как было бы хорошо, если бы она стала его союзницей.

– Если я и пойду, то только вместе с отцом.

– Надеюсь, вы нас представите друг другу.

– Как скажете. Всего лучшего.

Выходя, Первин даже не посмотрела на Малькольма Стоува, сидевшего на стуле в приемной. Более того, она и вздохнула-то толком, лишь когда дошла до машины.

Арман дожидался в машине, и, когда Первин села, он спросил:

– Все прошло так, как вы хотели?

– Нет, я так и не узнала адреса этого Томара. – Увидев, как омрачилось лицо Армана, она заставила себя улыбнуться. – Едем на Эльфинстон-сиркл. Я хотя бы отвезу Хариани его контракт.

Контора господина Хариани находилась на втором этаже внушительного делового здания, на всех окнах красовались черные кованые решетки, особенно изящная находилась на входной двери. Первин вошла внутрь и обнаружила, что на перилах закругленной лестницы представлены те же мотивы – играющие обезьяны, птицы и даже мангусты. Видимо, это была работа давно почившего мастера Надима с литейной фабрики Стоува.

Господин Хариани остался очень доволен тем, что она привезла ему контракт; Первин предложила прояснить некоторые пункты на словах.

– Все именно так, как мне нужно! Но вам необходимо передохнуть в такую-то жару! Пожалуйста, выпейте стакан воды. – Хариани громко хлопнул в ладоши, вошел слуга, узнать, что понадобилось.

В горле у Первин пересохло, и она с радостью приняла предложение. Присев в мягкое кресло напротив клиента, она заметила:

– Очень красивое здание. И кованые перила на лестнице особенно хороши.

– Работа литейщиков Стоува, – пояснил Хариани. – Вам известно, что здание принадлежит его фирме?

– Нет. Я не заметила никаких табличек, пока поднималась по лестнице.

– Имя «Стоув» вырезано снаружи над входом. Его сразу видно.

Первин укорила себя за недосмотр. Ей любопытно было узнать побольше про человека, который унаследовал известную фирму и обеспечил работой Колина – и у которого были назначены встречи в Бхатия-Хаусе и в Главном управлении бомбейской полиции в те самые дни, когда там появлялась и она. Возможно, он считает, что у нее есть подозрения в его адрес.

– А какой распорядок дня у мистера Стоува?

– Я его редко вижу. Иногда он выходит из своей конторы уже одетый для вечернего приема. – В последние слова Хариани вложил явственное неодобрение столь фривольного поведения. – Говорят, он совсем не похож на своего отца. Теперь фирма почти не занимается производством мебели и украшений, в основном берет промышленные заказы, в частности на изготовление изделий из стали.

Слово «промышленные» заставило Первин вспомнить про то, что сэр Дварканатх умер от отравления ацетатом свинца. Возможно, полицейские отследят его передвижения по рабочим делам и выяснят, где именно он мог отравиться. Тогда не придется тревожиться о том, что Сунанде или Мириам Пенкар выдвинут серьезные обвинения. Первин отогнала эти неприятные мысли и продолжила:

– Ну теперь к нашим делам. Как я уже сказала, я внимательно проследила за тем, чтобы в контракте были соблюдены все ваши интересы. Осталось поставить вашу подпись, и я отвезу его юристу второй стороны.

Хариани ткнул в нее костлявым пальцем.

– Прежде чем подписать, я намерен отдать контракт на проверку вашему отцу.

– Пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь. Я лично составила этот контракт, и мы с вами его всесторонне обсудили. – Первин совсем не радовало, что с ней обращаются как с клерком, а не как с полноправным партнером юридической фирмы.

– Я в вашу контору обратился только ради вашего отца. И имею право на его время, – строго произнес господин Хариани.

– Я вас прекрасно понимаю, – ответила Первин, едва сдержавшись, чтобы не выхватить у него контракт. В результате Хариани заплатит им больше, потому что Джамшеджи выставит ему счет за свою работу. Доходы в плюсе – самооценка в минусе.

Перед тем как выйти, Первин приостановилась на первом этаже. Дверь в контору Стоува была стеклянной, украшенной чугунным литьем, сквозь стекло Первин увидела клерка-индуса в европейском костюме – он сидел за письменным столом. Возможно, мистер Стоув уже вернулся со встречи с Прескоттом.

Повинуясь внезапному побуждению, Первин вошла – клерк изумленно вскинул на нее глаза.

– Э-э… дамская парикмахерская находится через здание, – произнес он, смерив ее взглядом.

– Мне не нужна парикмахерская. Мистер Стоув у себя?

– Вы к нему по делу? – Клерк бросил взгляд на ее портфель.

– Нет. Я по поводу женской больницы, которой занимается его жена. – Первин заискивающе улыбнулась.

– Он здесь появится только послезавтра. Как вас зовут, мадам?

Первин заколебалась, зная, что, возможно, Найджел Прескотт не раз помянул ее имя в разговоре с мистером Стоувом.

– Он меня не знает: я одна из многих членов комитета, который возглавляет его жена. Я еще раз переговорю с ней.

Первин попросила Армана довезти ее до Бомбейского королевского азиатского общества – благо оно находилось совсем рядом. Сказала, что проведет там около часа – ей нужно кое-что уточнить в читальном зале. Если сэра Дварканатха все-таки убили – а к этому, как она поняла, склонялись в полиции, – нужно побольше узнать о его связях и деятельности в последнее время.

Первин вышла из машины и почувствовала, как зной окутал ее одеялом; она начала подниматься по бесконечным ступеням ко входу в здание Общества. К моменту, когда она вошла в зал периодических изданий, пот уже лился с нее ручьями. По счастью, она тут же увидела своего пожилого приятеля Абинаша К. Дасса, который сидел, погрузившись в «Таймс оф Индия».

– Доброе утро, мисс Мистри! Какой сюрприз! Не видел вас много месяцев.

– Да, мистер Дасс, в последний раз мы виделись на лекции в прошлом ноябре. – Первин устроилась на свободном стуле рядом с почтмейстером на пенсии, который очень гордился тем, что каждый день прочитывает не меньше шести газет. – Скажите, сколько газет вы сегодня просмотрели?

– Эта третья. – Дасс сложил газету. – О чем я могу вам рассказать?

– Я ищу дополнительные сведения касательно лорда Дварканатха Бхатия – помимо того, что содержится в некрологах. Но, видимо, придется просмотреть довольно много более ранних номеров.

– О да, – кивнул ее собеседник. – Смерть влиятельного человека часто вызывает подозрения. Признаться честно, я и сам полагаю, что дело нечисто.

Первин подумала, не поделиться ли с Дассом сведениями об ацетате свинца, которые ей сообщил Прескотт, но в случае, если потом пойдут гулять слухи, у нее могут быть неприятности.

– А почему вы так полагаете?

– Если бы сэр Дварканатх скончался от старости или от болезни, врачи бы уже вынесли свой вердикт. – Дасс постучал по газете. – Они бы высказались еще в субботу или в воскресенье. Кроме того, многие желали его безвременной кончины.

– Например? – Первин пыталась говорить бесстрастно, хотя теория Дасса могла оказаться ей очень полезной для защиты ее клиенток.

Дасс снял очки и заглянул Первин в глаза.

– В прошлую пятницу в законодательном совете голосовали за принятие одного закона. Сэр Дварканатх отсутствовал, а значит, не участвовал в голосовании. Закон приняли при небольшом перевесе голосов, а он выступал против.

– Пожалуйста, расскажите, что за закон! – Первин вспомнила собственные размышления о том, что у Бхатия могли быть соперники в законодательном совете.

– Он дает правительству право налагать штрафы на религиозные учреждения, которые не сообщают о получаемых ими пожертвованиях в Бомбейскую муниципальную корпорацию. Сэр Дварканатх решительно против этого возражал.

– И я прекрасно его понимаю. Закрытие храма или мечети может привести к серьезным беспорядкам. – Первин передернулась, представив себе, как полицейские избивают протестующих, как насилие выходит на новый виток.

– Это еще не все! – Мистер Дасс воздел костлявый палец. – Сэр Дварканатх написал редакционную статью, где отметил, что, если религиозные учреждения не смогут заплатить соответствующие штрафы, они лишатся недвижимости. И велика вероятность, что истинная цель принятия закона – освободить ценные участки земли в центре города, чтобы потом выставить их на продажу. Такое мог сказать только очень храбрый человек, тем более что он удостоен всяческих правительственных почестей.

– Да, согласна! – Первин подумала, что сэр Дварканатх Бхатия был человеком неоднозначным. Ей он не нравился, потому что сурово обращался с членами семьи, однако, судя по всему, очень любил покойную жену и скорбел по ней. И вот пример того, как сэр Дварканатх попытался оградить бомбейцев от алчных хапуг.

Мистер Дасс негромко произнес:

– Сэр Дварканатх умел предвидеть будущее Бомбея. Потому и высказывался против этого закона. Кто теперь займет его место в законодательном совете?

Возможно, кто-то, кто так рвался к власти, что пошел ради этого на убийство. Первин хотела было спросить, не подозревает ли мистер Дасс кого-то из представителей деловых кругов, но тут библиотекарь строго призвал их к молчанию: библиотека – место для научных занятий, не для разговоров.

Мистер Дасс залился краской и принялся вертеть в руках очки, а Первин поняла, что пора уходить. Шепотом попрощалась с дорогим другом и направилась к выходу из читального зала. Нужные сведения она получила гораздо быстрее, чем рассчитывала. У нее осталось сорок пять минут свободного времени – и она прекрасно знала, как ими распорядиться.

В отделе картографии было пусто, лишь парочка студентов перешептывались в дальнем конце. Первин сразу же увидела Колина Сандрингема – он склонился над широким тиковым столом, разложив лист кальки поверх какой-то старой карты. Первин дала ему закончить с фрагментом, который он обводил, потом тихонько приблизилась и позвала его по имени.

– Ох, здравствуйте! – Колин распрямился и посмотрел на нее с улыбкой. – Мисс Мистри! Какой приятный сюрприз!

Первин очень обрадовалась тому, что он не забывает о приличиях.

– Здравствуйте, мистер Сандрингем. Расскажите, что за карту вы копируете.

– Это карта начала девятнадцатого века, на ней изображены горы в районе Варанпура. Тогда вся эта территория принадлежала маратхам. – Колин указал пальцем на одну из гор. – Мусульмане перевалили через эту гору и захватили территорию. Именно тогда изменилось ее название.

– Это часть той работы, о которой мы недавно говорили?

Колин чуть помедлил с ответом.

– Не совсем. Ту задачу я выполнил.

– Отлично! И как вы думаете – вам еще придется работать на законодательный совет?

Колин начал складывать лист кальки.

– Я пока не знаю, что о них думать. Эту карту я могу спокойно оставить здесь. Выпьем по чашке чая?

Кабинет Колина располагался в подвале и, соответственно, не имел окон. Первин обратила внимание, что после ее предыдущего прихода он украсил стены обрамленными картами независимых княжеств. Возможно, тут были карты и тех территорий, о которых Колин предпочитал молчать.

У открытой двери приостановился молодой человек в аккуратно отглаженных серой рубахе и брюках.

– Салют, Кабир! – Колин жестом пригласил его войти. – Нам две чашки чая, пожалуйста.

Кабир с нескрываемым любопытством разглядывал Первин.

– С сахаром, молоком?

– Только с молоком. И я была бы признательна за стакан воды, – сказала Первин, усаживаясь в кресло из красного дерева с прямой спинкой, предназначенное для посетителей, – оно стояло перед заваленным бумагами столом; Колин сел с другой стороны стола в кресло побольше.

– Я к тебе в кабинет прийти не могу, а ты ко мне – пожалуйста. Ловко! – произнес Колин, откидываясь на спинку и улыбаясь Первин; Кабир уже ушел.

Заметив, как непосредственно ведет себя Колин, Первин приняла решение не поддаваться таким желанным соблазнам. Она улыбнулась и произнесла:

– Пожалуйста, не отвлекай меня от вопроса, который я задала наверху. Как продвигается твоя работа на законодательный совет? Ты относился к ней с большим энтузиазмом.

– Теперь я в этом не уверен. – В голосе Колина звучало смущение.

– Но ты сказал, что уже сдал готовую работу? – уточнила Первин, и тут как раз вернулся Кабир с чаем и стаканом воды для нее.

– Да. В первый раз я представил ее в пятницу, второго июня, в конторе у Малькольма Стоува – это тут поблизости.

Кабир вышел, прикрыв за собой дверь. Колин отпил чая, а Первин медленно тянула воду, думая, что Колин явно хочет ей что-то сказать, но пока не уверен, стоит ли. Тогда она спросила:

– А потом кто-то попросил тебя представить ее во второй раз?

– Неофициально, – подчеркнул Колин. – Вечером воскресенья Прескотт, член яхт-клуба, который и познакомил меня со Стоувом, пригласил нас обоих выпить в его новой квартире. А потом вдруг вытащил те самые карты.

Первин осушила стакан и теперь вглядывалась в золотистые глубины чайной чашки, вылавливая ложечкой беглую чаинку. Чаинка металась по чашке, подобно ее взбаламученным мыслям.

– Я тоже недавно встречалась с инспектором Прескоттом. Он вел себя весьма любезно. Пригласил меня к себе в кабинет для непринужденной беседы, а потом заявил, что я не имею права разглашать ее содержание.

Колин закатил глаза.

– Когда мы встретились, Прескотт выглядел славным малым, но, когда я подготовил карты, с ним стало сложно. Он даже пририсовал некоторые линии от себя, указывая, где я должен провести границы.

– А какие именно границы он хочет пересмотреть?

На скулах у Колина вспыхнули две красные точки.

– Как я тебе уже говорил в прошлый раз, разглашать подробности я не могу. В любом случае это не имеет особого значения.

Первин, повинуясь внутреннему порыву, протянула руку через стол и дотронулась до запястья Колина. Чувствуя под большим пальцем биение его пульса, она произнесла:

– Прости, я не хотела тебя смущать. Просто хочу сообщить, что по закону никто не может запретить тебе разглашать то, что уже опубликовано, – я имею в виду исходные карты. Ты, например, мог бы получить стороннюю оценку своей работы и сообщить результат заказчикам. Ну… если ты готов бороться за результат.

– Или оценщик подтвердил бы мою неправоту, – сказал Колин, отхлебнув еще чая. – Как тебе известно, я изучал географию в университете, но полноценного картографического образования у меня нет. Возможно, я себя переоценил.

В профессиональном смысле географы стояли выше картографов, как и поверенные выше барристеров. Первин удивило это совпадение: оба они отличные специалисты, обоим от этого никакого проку. Попытавшись разрядить обстановку, она заметила:

– Ты еще будешь рисовать новые карты, и в будущем все обернется удачнее; тем не менее я сожалею, что этот заказ не повлек за собой следующий.

Колин фыркнул:

– Признаться честно, мне хочется одного – умыть руки от всей этой грязи!

– Скоро пойдут дожди! – возгласила Первин. – Так что умоешь ты и руки, и все остальное.

Колин бросил тоскливый взгляд на одну из карт на стене.

– В Сатапуре дожди идут уже третью неделю. Представляю, какая там божественная прохлада!

Заметив, что Колин хандрит, Первин решила перейти к делу.

– У меня для тебя приглашение – надеюсь, в эти выходные ты свободен.

Она рассказала, что собирается на Бал юристов, что у Элис есть лишний и ей, Первин, нужен сопровождающий – и глаза у Колина опять заблестели.

– Пойду с огромным удовольствием, но не забывай, что танцую я ужасно! – Колин кривовато улыбнулся.

– О том, чтобы танцевать вместе, нам и мечтать не приходится! – осадила его Первин, ошарашенная тем, что он посмел допустить подобную мысль. – Там будет мой отец!

– Мне казалось, твой отец хорошо ко мне относится.

Увидев обиду в глазах Колина, Первин произнесла:

– Будет лучше, если он и дальше станет считать тебя лишь другом нашей адвокатской конторы. Он ожидает от меня безупречного поведения, особенно на балу в клубе, членами которого мы с ним являемся.

– То есть ты хочешь сказать, что любовь способна преодолеть не все преграды.

– Точно не в моей стране, да и в твоей тоже вряд ли. – Первин протянула руку через стол. А потом ласково произнесла: – Я очень ценю то, что нас связывает, но надеюсь, что ты понимаешь: у этой сказки не будет счастливого конца.

Колин нежно пожал ей руку – полная противоположность неприятному пожатию Прескотта. Первин руки не отняла, наслаждаясь каждой секундой.

– Когда ты снова придешь ко мне в гости? – тихо спросил Колин.

– Мне кажется, в прошлый раз мы непозволительно сблизились, – произнесла она, пряча смущение за смешком.

– А почему нам не сблизиться? Я люблю тебя! – выпалил Колин.

– А я… – Первин оборвала саму себя, все еще боясь сказать правду. – Я читала, как все это устроено, я имею в виду зачатие, – пояснила она, увидев замешательство на лице Колина. – Если женщина забеременела, спасти ее может только аборт, но сделать его безопасным образом нелегко, а кроме того, он считается преступлением.

– Боже упаси, – произнес Колин, выпуская ее руку. – И мне очень стыдно за то, что я создал у тебя впечатление, будто меня прежде всего интересует плотская связь. Но теперь мы по крайней мере живем в одном городе и можем видеться от случая к случаю. Обещаешь, что будешь иногда заходить в Азиатское общество?

– Да. А Бал юристов – как раз такое событие, которое может доставить нам хоть небольшую радость, – сказала Первин, пытаясь изобразить бодрость, которой на самом деле не испытывала. – Такси стоит дорого. Давай я попрошу Элис заехать за тобой на машине в половине седьмого? Тогда ты точно не опоздаешь.

– Почему бы и нет? – А потом жизнерадостным голосом актера-комедианта Колин добавил: – Приезжаешь в Бомбей, и тут выясняется, что в этикете все шиворот-навыворот. Дамы навещают джентльменов, оплачивают им развлечение и даже обеспечивают транспорт. Новоприбывшим я бы посоветовал каждый вечер разодеваться в пух и прах на случай, если прелестная дама постучит в дверь.

Первин захихикала:

– Мне кажется, одному моему знакомому джентльмену очень повезло.

Колин ответил, подмигнув:

– Так, как не везло еще никому не свете.

– Нам нужно поговорить, – объявил Джамшеджи на следующее утро, когда они шли от дома к машине.

– Да, давай, – ответила Первин, усаживаясь на заднее сиденье «Даймлера». Отец устроился рядом, и у Первин появилось тягостное чувство, что ее снова будут отчитывать. Отец уже высказал свое недовольство ее неспособностью одолеть сопротивление полицейских и заполучить адрес А.В. Томара. Не понравилось ему и то, что господин Хариани потребовал, чтобы Джамшеджи лично просмотрел контракт, подготовленный Первин. В свете всех этих провинностей Первин решила не заводить речи о своих встречах с Найджелом Прескоттом и Колином – а то попадет еще и за то, что она попусту тратит время.

– Хочу сразу же сознаться, – начал Джамшеджи, устраиваясь поудобнее. – Мы сегодня выезжаем с опозданием, и я приношу за это свои извинения. Вынужден был утром сходить на одну встречу.

– С потенциальным барристером?

Арман тронулся, а Джамшеджи продолжил:

– Хоми Бэнкер попросил нас с Растомом встретиться с ним с утра в парке Пяти Ангелов. И сообщил, что доктор Пандей посоветовал им пока не возвращать к нам Гюльназ.

Первин подумала: возможно ли, что, назначив встречу в парке, мистер Бэнкер пытался предотвратить свидание Растома с Гюльназ? Одновременно она испытала облегчение: второй дедушка Хуши не потребовал, чтобы ему отдали внучку.

– Трудно сказать, как все обстоит на самом деле. По счастью, у нас есть Хиба, и я правда не против, чтобы Хуши спала у меня.

– Не забывай, что ты юрист, а не мать! – слегка скривившись, произнес Джамшеджи. – Ребенок у тебя в комнате – это ни к чему.

– Я уверена, что это временная мера. Я справляюсь. – Первин решила выразиться помягче, потому что Джамшеджи, похоже, решил, что племянница страшно ей досаждает.

– Все члены нашей семьи пытались повидаться с Гюльназ, всем отказали. Ты даже не пыталась. – Джамшеджи в упор посмотрел на дочь. – Если тебе это удастся, ты можешь ей сказать, что с появлением Хибы все более или менее наладилось. Может, у нее изменится настроение. У нее вроде как все было в порядке до расставания с первой айей.

– Я была очень занята, мне некогда было ездить к Гюльназ, – начала было Первин.

– Отговорки, отговорки, – прервал ее отец. – Заедем туда по дороге с работы. Ты попросишь тебя впустить. Я останусь в машине.

Отец, ожидающий в машине, – повод свести посещение к минимуму. Но сама попытка казалась Первин мучительной.

– Все может стать только хуже. Мы с Гюльназ в последнее время не очень ладили.

– Ты сделаешь все от тебя зависящее. И я хочу попросить тебя еще об одной вещи: получить ее согласие на консультацию доктора Пенкар.

Первин так и застыла.

– Мне кажется, не стоит! Помнишь, Гюльназ обвинила меня в том, что я насильно прислала ей врача? Кроме того, доктор Пенкар теперь моя клиентка. Если я попрошу ее посетить Гюльназ, это осложнит наши отношения.

Джамшеджи поднял палец.

– Тогда давай так. Выясни по ходу встречи с Гюльназ, что она думает про доктора Пандея. Если окажется, что она безразлична или недовольна, дай ей номер телефона доктора Пенкар.

– Похоже, у меня нет выбора, – проворчала Первин.

Когда они доехали, Мустафа, видимо, заметил, что она не в настроении, и положил ей в чай лишний кусок сахара. Сколько чашек она выпила за этот день? Первин было не до подсчетов. Отставив полупустую чашку, она решила слегка видоизменить распоряжения отца и позвонить доктору Пенкар на работу. Так удастся заранее выяснить, сочтет ли доктор Пенкар посещение Гюльназ конфликтом профессиональных интересов.

Дозвонилась она не с первого раза. Сначала ответила медсестра, сказала, что доктор занята и что на следующие два дня все приемы у нее расписаны.

– Речь не о том, чтобы попасть на прием. Я знакомая доктора, – прояснила Первин, решив не произносить слова «юрист». – Она не могла бы мне перезвонить?

– А, тогда другое дело. – Медсестра помолчала. – Как, вы сказали, вас зовут – Мистри?

Первин подтвердила, а медсестра продолжила:

– Доктор говорила про вас с большим уважением. Приезжайте в четыре часа. У нее перерыв на чай, а потом она продолжает работу.

Первин согласилась, записала время встречи в ежедневник. Потом села на своей стороне стола и стала изучать документ, который Мустафа оставил на ее бюваре, – договор на покупку недвижимости. Приятно было заняться чем-то никак не связанным с делом Сунанды. Однако уже через пять минут Первин отвлеклась, потому что Джамшеджи встал с места.

Взял портфель и сообщил:

– Я поеду в «Рипон». Никак не сосредоточиться, ты все вздыхаешь, хмыкаешь и дуешься. Что у тебя сегодня в планах?

– Беседа с потенциальным клиентом, мистером Таккаром. – Потом, стараясь не выдавать голосом дурных предчувствий, она добавила: – И переговоры еще с двумя барристерами – если они явятся.

Оба явились, с промежутком в час. Первин изложила суть дела мистеру Рави Мальхотре, который оборвал ее и заявил, что, к сожалению, вряд ли сможет аргументированно рассуждать о тонкостях женского здоровья. После обеда Первин встретилась со вторым барристером, мистером Дуби, – оказалось, что тот, возможно, и рассмотрел бы ее предложение, но очень занят в июле. Может она попросить судью об отсрочке? Вспомнив о том, как Сунанда мучается в темной зловонной камере, Первин покачала головой.

Когда наконец появился потенциальный клиент, мистер Таккар, настроение у нее было хуже некуда. Она выпила с ним чаю в гостиной, выяснила, что он фармацевт и на него подали в суд за то, что он якобы выписал не тот рецепт пожилой даме, у которой два дня не прекращалась рвота. По его словам, клиентка сама схватила с прилавка пузырек, для нее не предназначенный, так что он ни в чем не виноват.

– Мне такое дело очень по душе. Я недавно представляла интересы владельца ресторана, которого обвинили в пищевом отравлении. Мы добились мирового соглашения, и сумма оказалась гораздо меньше той, которую требовал адвокат истца.

– Добиться мирового соглашения не значит выиграть дело. – Уголки губ Таккара поползли вниз. – А что скажет ваш отец? Я хочу услышать его мнение.

– Мистер Мистри сейчас занят с клиентом, – сказала Первин, не желая рассказывать про побег отца в клуб. – Ваше дело он поручил мне, на основании моего опыта ведения аналогичных гражданских дел.

– Мистер Джамшеджи Мистри вел дело аптеки «Раджамата», – с неприкрытым разочарованием произнес Таккар. – Уж у него-то есть нужный опыт. А у меня и так неприятностей хватает, ни к чему мне лишние риски.

– Мистер Мистри в курсе всех дел, которые я веду, – сдержанно произнесла Первин.

– Гордыня женщинам не к лицу. – Мистер Таккар бросил на Первин укоряющий взгляд. – Если вашему отцу некогда, я обращусь в другое место.

Он встал и вышел, Первин последовала за ним, пообещав на ходу, что ее отец с ним свяжется. Когда мистер Таккар удалился, у нее стало щемить в груди. Что это – несварение или сердечная боль? Да, мистер Таккар стал очередным ее провалом, о котором придется доложить Джамшеджи… До половины четвертого Первин мерила кабинет шагами, а потом решила, что, раз уж время поджимает, пора ехать в клинику Мириам Пенкар.

Клиника находилась на Сэмюэль-стрит, названной в честь Сэмюэля Эзекиеля Дивекара, еврея из общины Бней-Исраэль, который в конце XVIII века служил в чине офицера в армии Ост-Индской компании. Он попал в плен солдатам из княжества Майсур и дал зарок, что, если обретет свободу, построит синагогу в своем родном Бомбее.

История была живописная, Первин слышала ее от Растома еще в те времена, когда он только вступил на строительное поприще и живо интересовался каждым зданием в городе. Теперь же Первин шла по улице, разглядывая непривычные названия на лавках и конторах, гадая, принадлежат ли эти имена членам общины Бней-Исраэль, которые поселились вокруг той самой первой синагоги, Шаар а-Рахамим, приземистого здания с обнесенным стеной двором. Очередное религиозное учреждение, которое тоже подпадет под действие нового закона, принятого законодательным советом. Первин подумала: эта синагога наверняка уцелеет – хотя еврейское население города было невелико, оно становилось все многочисленнее и влиятельнее.

На здании клиники Мириам Пенкар оказалось две надписи. Старая, выведенная краской, тянулась под крышей трехэтажного кирпичного здания и гласила: «ДОКТОР АБРАХАМ В. ПЕНКАР, ВРАЧ». Вторая помещалась на стеклянной табличке: «МИРИАМ АБРАХАМ ПЕНКАР, АКУШЕР-ГИНЕКОЛОГ».

Первин обратила внимание на керамический цилиндрик, изящно расписанный синими цветочками, – он был прикреплен к правой стороне дверного косяка. Она никогда раньше не видела ничего подобного, но рассмотреть не успела – дверь распахнулась ей навстречу, она отступила на шаг и придержала ее, давая выйти глубоко беременной женщине в бурке, за которой следовали, держась за руки, двое детишек.

В приемной клиники Первин увидела несколько тиковых стульев и деревянных скамей, на которых сидели несколько женщин и девочек – некоторым было не больше двенадцати, но животы у них недвусмысленно круглились. На стенах висели в рамках дипломы доктора из Оксфорда и Мадрасского медицинского колледжа. Были тут также вручную раскрашенные картинки: мать-мусульманка с ребенком на руках, мать-индуистка с детьми и, наконец, мать-иудейка за столом, на котором стоял замысловатый подсвечник, а вокруг толпились детишки.

В углу у небольшого столика сгрудились малыши, они рисовали цветными карандашами; другие дети держали в руках книжки и понарошку читали друг другу.

– Доктор Пенкар заканчивает прием пациентки, – сказала сидевшая за стойкой медсестра. – Она просила вас пройти наверх, в квартиру. Ее мама вас ждет.

Первин вернулась в вестибюль и поднялась по узкой лесенке – наверху оказалась еще одна дверь с цилиндриком, этот был позолочен и украшен мелкими сапфирами.

Первин взяла молоточек и постучала. Горничная-мусульманка в сари поверх шальвар-камиз пригласила ее в гостиную, обставленную старинной мягкой мебелью из красного дерева и освещенную через большой эркер.

Первин тут же обратила внимание на несколько рамок на стене. В одной находился пространный документ, написанный еврейскими буквами, в другой – раскрашенная фотография красивого мужчины лет тридцати-сорока. Она догадалась, что это покойный Абрахам Пенкар.

– Здравствуйте, мисс Мистри. Я Батшеба Пенкар. Прошу вас, проходите.

Миссис Пенкар за пятьдесят, прикинула Первин. В черных волосах блестели серебряные нити, из углов глаз бежали морщинки. Первин сразу обратила внимание, что на хозяйке дома нет никаких украшений, а ее сари из изысканного шелка скромного серого тона.

– Вот лучшее место в доме. Займите его, пожалуйста. – Миссис Пенкар указала на самый роскошный предмет мебели – обитое бархатом канапе. – Мириам задерживается, потому что каждый раз принимает лишнего пациента. Я очень рада, что вы к ней пришли. Всю прошлую неделю она была в отчаянии, но теперь считает, что, возможно, строительство клиники возобновится.

– Она получила тому какое-то подтверждение? – уточнила Первин, одновременно доставая из портфеля «Женщин и новую расу», блокнот и ручку.

– Ума Бхатия ничего ей пока не говорила, но траур еще не закончился. Велика вероятность, что она сможет уговорить своего мужа. – Улыбнувшись Первин, миссис Пенкар спросила: – Попробуете с чаем мою халву? Мириам велит мне всегда сначала спрашивать – переживает за здоровье гостей. В халве есть сахар.

– С удовольствием, – тут же ответила Первин, и миссис Пенкар отдала указание Рехеме – горничной, которая впустила Первин.

Когда Рехема вышла, миссис Пенкар тихим голосом поведала Первин, что эта девушка – дочь одной из самых бедных пациенток Мириам. В один прекрасный день Рехема прибежала к ним и рассказала Мириам, что не хочет выходить замуж за старика, которого выбрал для нее отчим. Мириам сильно рисковала, когда брала в дом девушку, отец которой уже сговорился о браке. Однако, когда Мириам согласилась выплатить ее родным достаточно скромную сумму – эквивалент махра, который они могли бы получить от жениха, Рехему оставили в покое.

– Рехеме было всего четырнадцать лет, когда она у нас поселилась, – продолжила свой рассказ миссис Пенкар. – Мириам очень надеется на то, что при родильной клинике будет отдельный фонд, который позволит женщинам из бедных семей учиться и жить в общежитии с другими девушками. У Рехемы талант к живописи: это она нарисовала и раскрасила картинки с изображением женщин и детей, которые висят внизу в клинике. Она работает у меня по несколько часов в день, а еще мы оплачиваем ее обучение в старшей школе.

– Счастливый конец, – заметила Первин.

Миссис Пенкар бросила на нее хмурый взгляд.

– Это лишь первые главы в книге жизни Рехемы. Получит ли она стипендию для обучения в художественной школе сэра Джи-Джи? Мы очень на это надеемся.

Рехема принесла чай и сладости, в том числе и третью чашку с блюдцем для доктора – ее она аккуратно поставила рядом с пустым стулом. Уже была половина пятого, но Мириам так и не появилась. Первин подумала: отец будет досадовать, если она с запозданием вернется в Мистри-Хаус.

– Ешьте, пожалуйста, – уговаривала ее миссис Пенкар, и Первин откусила кусочек мягкой халвы со вкусом розовой воды и кардамона. Миссис Пенкар поинтересовалась ее семьей, потом пустилась рассказывать о братьях Мириам – один из них был директором мужской школы-пансиона в горах, другой – дантистом и жил в Кемпс-Корнере.

– Мой сын Боаз с удовольствием сам бы открыл практику у нас на первом этаже, но Мириам его старше и первой закончила учебу. Ей все и досталось – и я очень рада, что она всегда будет со мной рядом. Забота дочери – лучшая награда стареющей матери!

– Двух дочерей, – поправила Рехема, заново наполняя чашку миссис Пенкар.

– Да, конечно! Ты теперь тоже моя дочь, – кивнула миссис Пенкар. – Посидишь с нами, расспросишь тетушку Первин о ее работе?

– Простите, мне нужно готовиться к экзамену по английскому языку, – сказала Рехема.

– Тогда ступай! Я сама заварю еще чайник, когда придет Мириам. – Миссис Пенкар повернулась к Первин и добавила: – Я не думала, что Мириам останется незамужней и будет жить со мной. Ее несчастье обернулось счастьем для меня.

– Вы имеете в виду смерть ее отца?

– Да, после этого она к нам вернулась. Но, скорее всего, жила бы где-то в другом месте, если бы не умер ее возлюбленный.

– Возлюбленный? Я об этом не знала! – Первин удивило это произнесенное по-английски слово – в остальном разговор шел на маратхи.

– Мириам познакомилась с Джейкобом в Мадрасском медицинском колледже. Когда началась война, он был во Франции, ушел на фронт врачом и, к сожалению, погиб. – Миссис Пенкар продолжила, перебирая край своего сари: – Для соседей дочь моя – старая дева, которую уже поздно сватать кому-то из немногих холостяков в нашей общине.

Первин вспомнила простые армейские часы на руке у Мириам, вспомнила, как просто она одевается для женщины своего возраста, – и почувствовала укол сострадания.

– А найти жениха действительно непросто. Полагаю, численностью мы даже меньше вас, парсов. В городе также живут багдадские евреи – возлюбленный Мириам был из их числа. Его родные совсем не обрадовались, когда он надумал с ней обручиться.

Теперь стала ясна суть слов, которые Мириам сказала вроде как походя: что она с виду не в Сэссунов, – и на Первин накатила злость.

– Они должны были радоваться, что он женится на еврейке, ведь вас в Индии совсем мало.

– Многие багдадские евреи не считают Бней-Исраэль себе ровней. – Миссис Пенкар говорила невозмутимо и, похоже, ни на кого не держала зла. – Хотя мы безусловно происходим из Десяти Колен Царства Израиля.

– И в Индии прожили почти две тысячи лет, верно?

– Этого никто точно не знает. Согласно одной легенде, когда-то евреи из Йемена потерпели кораблекрушение у берегов Индии. Расселились по деревням, старались по мере сил соблюдать обычаи нашей веры. Это великое достижение – остаться иудеями, имея в запасе только рассказы о вере, которые передавались от родителей к детям. Но в прошлом веке знатоки религии из Кочина – там поселилась другая группа евреев, позже нас, но раньше багдадских, – приехали в Бомбей и стали учить моих прапрадедов Торе и всему остальному.

Первин поняла: Батшеба – искренне верующий человек, у нее не зазорно спросить про украшения на дверном косяке.

– Эта вещь называется мезуза, внутри лежит крошечный свиток, на котором написана еврейская молитва. – Морщинки возле глаз у Батшебы сделались глубже, и она добавила: – Каждый раз, входя в дом, я дотрагиваюсь до мезузы, а потом целую свои пальцы. А вот дочери велела этого не делать.

– Почему?

– У нее слишком много пациентов. – Улыбка Батшебы угасла. – У моего мужа тоже было очень много пациентов, и он умер от инфлюэнцы. Она моет руки внизу, потом еще раз наверху.

Первин взглянула на портрет на стене, потом снова перевела взгляд на Батшебу:

– Я очень сочувствую вашей утрате. И утрате Мириам.

Миссис Пенкар кивнула:

– Спасибо. Общее горе сплотило нас, сделало нашу любовь богаче, чем обычная любовь матери и дочери. Но давайте поговорим о будущем, не о прошлом. Смотрю, вы принесли эту странную книжку, которая принадлежит Мириам.

– Да. – Первин дотронулась до книжки, которую держала под рукой, однако на чайный столик не положила, памятуя, как резко на нее отреагировал сэр Дварканатх.

– «Женщины и новая раса», – произнесла Батшеба, и глаза ее сверкнули. – Мы с Мириам обсуждали некоторые утверждения миссис Сэнгер. Я сказала дочери, что для религиозных меньшинств вроде нас контроль рождаемости – порочная идея. Если мы хотим играть в стране хоть какую-то роль, нам нужно плодиться.

Скрипнула дверь, и Первин увидела Мириам.

– Добрый день, Первин. Как я рада, что вы все еще здесь. Сейчас, только руки вымою. – Мириам вышла, Первин услышала, как в коридоре льется вода.

– Она очень осторожна, – объяснила миссис Пенкар. – По счастью, эпидемия инфлюэнцы в прошлом, но многие пациентки, которые приходят лечить женские болезни, заражены туберкулезом или дизентерией. Легко подхватить инфекцию, когда лечебница так близко. Я пойду согрею еще воды, чтобы дочь выпила горячего чая.

Мириам вернулась одновременно с матерью – та долила кипятка в полупустой чайник. Мириам держала чашку двумя руками, как будто тепло приносило ей успокоение.

– Как прошел день, доченька? – спросила миссис Пенкар.

Губы Мириам сжались в тонкую линию.

– Тяжело. Одна из пациенток утром умерла дома от сепсиса. Еще одна не смогла прийти – сестра ее скончалась в родах от разрыва матки. Ей было всего тринадцать лет. – Голос Мириам стал суровым: – Многие женщины не могут нормально оправляться от болезни на дому. Там проблемы с гигиеной, им не дают отдохнуть. Будь они постарше, когда рожают… Это спасло бы много жизней.

– Да, – вздохнула Первин, вспомнив множество печальных примеров из книги Сэнгер. – А женщин, которые нуждаются в дополнительном уходе, переводят от вас в больницу Камы?

– Мириам сообщает им о такой возможности, но они редко туда обращаются, – вмешалась Батшеба. – Главная беда в том, что почти все врачи там мужчины. Многие пациентки боятся, что осмотр у врача-мужчины их безнадежно скомпрометирует.

– А если ситуация изменится и удастся открыть клинику для женщин, вы действительно сможете укомплектовать штат женщинами? – спросила Первин. – Мне кажется, вы уникальный случай.

– Женщины по всей Индии получают медицинское образование, но у них нет опыта работы из-за дискриминации при трудоустройстве. Я добьюсь, чтобы о нашей больнице узнали повсюду, и стану искать кадры не только в Индии, но и на Цейлоне, в Бирме, Европе и Америке. Вот увидите, врачи появятся. – В голосе Мириам сквозили гордость и вызов, которые Первин уже слышала по ходу их предыдущих разговоров.

– Есть еще и вопрос оплаты! – хмуро добавила миссис Пенкар. – Понятно, что европейки и американки захотят больше.

– Чтобы им платить, нам понадобится получить одобрение бомбейского муниципалитета. Так все устроено в больнице Камы; почему нам не воспользоваться той же схемой?

– А как вы считаете, муж Мадлен Стоув, член законодательного совета, поддержит эту идею? Ведь сэра Дварканатха больше нет.

– Боюсь, кому-то из членов нашего комитета придется заняться лоббированием в законодательном совете, – вздохнула Мириам. – Малькольм Стоув богат, а вот в его влиятельности я не уверена.

– Может, леди Хобсон-Джонс? – предложила миссис Пенкар. – Я слышала, что муж у нее здравомыслящий человек.

– Сэр Дэвид входит в губернаторский совет, это не то же самое, что законодательный совет. Впрочем, он тесно сотрудничает с губернатором, – задумалась Мириам. – Вот только почему мы постоянно должны уговаривать жен повлиять на своих мужей? Если честно, нам бы очень пригодилось содействие Первин – она отлично умеет вести переговоры с власть имущими.

Миссис Пенкар перевела блестящие глаза с дочери на Первин.

– Мириам мне сказала, что ваша семья живет в Бомбее уже несколько веков. Уверена, у вас много друзей в деловых и официальных кругах.

Первин отвела взгляд от их выжидательных лиц. Представить, что она сидит за одним столом с чванливой матерью Элис, Сереной Прескотт и Мадлен Стоув и вырабатывает какую-то общую стратегию? Не удастся ей скрыть свое презрение – и, кстати, чувство это будет обоюдным.

Кроме того, она опасалась: Гюльназ решит, что ее намеренно оттеснили в сторону. Тут мысли Первин вернулись к Гюльназ: знает ли та, что Хуши проводит ночи совсем рядом с Первин?

– Я пока не могу дать своего согласия, но очень признательна за веру в мои силы, – осторожно произнесла Первин; миссис Пенкар бросила на дочь разочарованный взгляд. – Но я обязательно об этом подумаю. А теперь, если вы не против, мне нужно задать несколько вопросов – я за этим и приехала.

– Да, вы говорили об этом по телефону! – вспомнила миссис Пенкар, вставая с места и собирая пустые чашки и блюдца. – Оставлю вас наедине.

Когда они остались вдвоем, Мириам пояснила:

– Мама знает, что вы мой юрист. Но я не сообщала ей никаких подробностей.

– Я с ней ничего не обсуждала, – заверила собеседницу Первин. – Есть какие-то новости из полиции?

– Пока нет. – Мириам передернуло. – Но договор на ваши услуги я вам отправила – вы его получили?

– Да, спасибо. Он пришел вчера днем, я приобщила его к документам. – Первин заколебалась, гадая, стоит ли рассказывать о том, что она делала в понедельник. – Мне сообщили одну вещь, которая пока еще не оглашена публично, так что, пожалуйста, ни с кем этим не делитесь. По результатам вскрытия сэр Дварканатх скончался от отравления ацетатом свинца.

Мириам долго молчала. Потом наконец произнесла:

– Как я могла это просмотреть?

Первин попыталась ее успокоить:

– Симптомы, наверное, схожи с симптомами пищевого отравления?

– Отчасти да – но я должна была вглядеться внимательнее. – Мириам покусала губу. – Полицейские могут прийти к выводу, что я намеренно поставила неверный диагноз. В этом случае я буду считаться пособницей убийцы?

– Нет, – решительно возразила Первин. – Вы ничем не содействовали отравителю – да может, его и вовсе не существует! Сэр Дварканатх мог случайно проглотить эту отраву у себя на фабрике в Кальбадеви.

– Какая связь между камнем и свинцом? – удивилась Мириам. – Свинец и его производные встречаются на строительной площадке. Но вряд ли он в своем возрасте стал бы посещать такие места, правда?

Первин была с этим согласна. Скорее всего, сэр Дварканатх проглотил свинец, сам того не ведая.

– Скажите, а есть какие-то новости касательно Сунанды? Как идет процесс заживления?

Первин только сейчас сообразила, что не рассказала Мириам про невзгоды Сунанды. Постаралась сформулировать все кратко:

– К сожалению, она снова в камере в участке Гамдеви. Серебряную мазь я ей туда отнесла.

– Мне казалось, ее выпустили под залог. Ей выдвинуто еще одно обвинение? – Мириам пристально посмотрела на Первин.

– Она по незнанию нарушила одно из условий освобождения под залог.

Мириам сощурилась:

– Как это произошло?

Первин вспомнила про свои обязательства в отношении Сунанды – и про то, как все может осложниться в случае, если Сунанду или Мириам вызовут в суд.

– Я не могу об этом распространяться – за пределами того, что известно широкой публике. Простите меня.

– Да, у нас у обеих есть профессиональная этика. – Мириам распрямилась. – Если вы не возражаете, я позвоню в участок и поговорю с тюремным врачом. Он должен знать, что при таких ожогах отсутствие должного лечения может привести к смертельному исходу.

– Правда? – Первин содрогнулась.

– Да, – подтвердила Мириам. – Тем более что, как я слышала, в тюрьмах страшная антисанитария.

Первин было очень тягостно думать о том, что состояние Сунанды может ухудшиться, и она решила перевести разговор на Гюльназ. Начала с того, что расхвалила Хибу, потом перешла к более сложной теме.

– Гюльназ все еще в доме родителей – якобы по рекомендации их семейного врача. Мой отец сомневается в том, что у доктора Пандея достаточно опыта обращения с недавно родившими женщинами, и спрашивает, не могли бы вы высказать свое суждение.

– Господи боже. – Мириам смущенно поерзала на стуле. – Я, безусловно, понимаю обеспокоенность вашего отца, но он не пациент и не нуждается в помощи. Ситуацию нельзя назвать экстренной, так что посетить Гюльназ я смогу только в случае, если она сама позвонит и вызовет меня.

– Я вас понимаю, – ответила Первин, хотя и помнила, что к Сунанде Мириам пришла без всякой просьбы со стороны пациентки. Возможно, считала, что Сунанда не способна сама к ней обратиться, Гюльназ же была для Мириам избалованной богачкой, привыкшей, чтобы ее всячески ублажали.

Мириам взглянула на часы и бросила на Первин извиняющийся взгляд:

– Мне пора обратно в клинику.

– Мне тоже пора. – Первин взяла портфель, указала жестом на книгу Маргарет Сэнгер. – Я ее прочитала от корки до корки. Большое спасибо.

– И что скажете?

Первин безрадостно улыбнулась:

– Ее соображения по поводу предупреждения беременности кажутся мне очень здравыми, однако цензорам они не понравятся.

– В том-то и дело! Как я уже говорила, врачи не могут делиться в своих статьях информацией по вопросам контроля рождаемости, потому что тем самым нарушают закон о распространении непристойных сведений. – Мириам с возмущением качнула головой. – Первин, пожалуйста, не отказывайтесь от мысли присоединиться к больничному комитету. Если со мной что-то случится… Если меня арестуют, нужно будет найти другого врача. Я очень надеюсь, что вы свернете горы – и обязательно справитесь.

Первин вернулась в Мистри-Хаус, потом опять села в «Даймлер», чтобы ехать домой в Дадар, – и все это время мысли так и вихрились у нее в голове. Откуда у Мириам такой фатализм – она знает, что для ее ареста есть веские основания? Неправильный диагноз, поставленный Мириам, был не единственным тревожным признаком. Возможно, доктор сказала правду касательно того, что у сэра Дварканатха был вирус или пищевое отравление, – потому что сама же и отравила его за закрытой дверью.

Первин совсем не хотелось в это верить, и она переключила внимание на Джамшеджи – он пристально смотрел на нее с соседнего сиденья. Первин объяснила, что доктор придет, только если Гюльназ позвонит ей сама, он досадливо всплеснул руками.

– Гюльназ не понимает, что ей нужно. И все равно, прежде чем идти к ней, запиши на бумажке телефон доктора. И бумажку положи в карман, – наставлял дочь Джамшеджи.

Первин приподняла брови.

– Ты предлагаешь, чтобы я тайком подсунула ей эту бумажку?

– Когда вы были маленькими, вы вечно обменивались записочками. Помню, меня как-то из-за этого даже в школу вызывали, – с ностальгией произнес Джамшеджи. – Ее родители тоже там были.

– Добрые старые времена, – вздохнула Первин – они уже подъезжали к кварталу, где на пяти участках располагались владения Хоми Бэнкера, окруженные высоким забором из кованого чугуна, увенчанные острыми пиками: участок постоянно патрулировали два охранника с немецкой овчаркой. Мистер Бэнкер, владелец банка «Маджестик», небезосновательно опасался, что его могут похитить. Такое уже бывало с представителями банкирских семей в Индии.

Охранники узнали Джамшеджи и Первин, один из них зашагал к дверям особняка, явно чтобы оповестить членов семьи.

– Смотри-ка! – Джамшеджи указал в сторону дома. – Окно на верхнем этаже.

Первин увидела, как чья-та рука слегка отвела в сторону занавеску. «Может, это Гюльназ?» – подумала она.

Охранник вышел из дома и направился к машине. Сообщил через открытое окно:

– Миссис Бэнкер согласна принять только одного посетителя в связи с нездоровьем мемсагиб. Мистер Мистри, пока вы ждете, вам принесут чай.

– То есть меня она готова принять? – Первин не сразу поняла, о чем речь.

– Да, Мистри-мемсагиб.

– Это очень невежливо, – прошептала Первин отцу на ухо, прежде чем выйти из машины.

– Неважно. Главное, что тебя впустили.

Дверь открылась, едва Первин к ней подошла. На пороге без намека на улыбку стояла Таджбану Бэнкер.

– Как хорошо, что ты нас навестила, Первин. – Ее зоркие глаза обежали фигуру невестки. – Ты ужасно потная и растрепанная. Весь день работала в городе?

– Да, только еду домой. Тетушка Таджбану, мы очень переживаем за Гюльназ. Надеюсь, вы позволите мне с ней повидаться.

– Твой отец и Растом сообщили, что вы наняли кормилицу. Она чистоплотная?

– Ее зовут Хиба, и она очень чистоплотная, – ответила Первин, делая все, чтобы голос не сорвался. – А еще чрезвычайно добрая и работящая. Прошла обучение у доктора Пенкар.

– Никогда о таком не слышала, – откликнулась Таджбану. – И как растет Хуши?

Первин подавила желание уточнить, что доктор Пенкар женщина.

– Хиба говорит, что шея и головка у нее окрепли, а я сама вижу, что волосы у нее стали очень густыми. Очаровательная малышка.

– Да, наша Хуши очень похожа на Гюльназ. – Таджбану одобрительно усмехнулась. – Сколько она сейчас весит?

– Точно не знаю, но, кажется, прибавила, а не наоборот. – Первин подумала, что Таджбану, наверное, очень хочет снова увидеть внучку. – И кричит гораздо меньше – молока вдоволь.

– А кормилица ее не взвешивает? – резко осведомилась Таджбану.

– Я днем почти не бываю дома, точно не знаю. – Первин показалось, что ее слова прозвучали неуместно. – Вы правы, очень важно следить за весом Хуши. Я спрошу у кормилицы.

– У вас есть детские весы? – Таджбану вглядывалась в Первин, будто пытаясь поймать ее на лжи.

– Не знаю. – Тут Первин вдруг озарило: – У нашего повара Джона есть на кухне большие весы…

Таджбану прижала ладонь к голове.

– Ох, Мери Май! Мою внучку кладут туда же, куда мясо и лук!

– Мы к завтрашнему дню обязательно купим нужные весы, – поспешно пообещала Первин, понимая, что Таджбану, видимо, очень переживает из-за того, что пока не стала полноценной бабушкой. – Арман съездит в магазин.

Таджбану покачала головой:

– Пойду выясню, захочет ли Крошечка спуститься. Подожди, пожалуйста. – Она проводила Первин в гостиную. – Садись где хочешь, милочка.

Первин успела забыть, что в родном доме Гюльназ часто называли Крошечкой. Она была младшей из четверых детей и, став подростком, сильно невзлюбила это прозвище.

Первин присела на обитый розовым бархатом стул, неожиданно неудобный, и стала разглядывать гостиную: из розово-зеленой ее недавно переделали в розово-золотую. Первин обратила внимание на новую стенную обивку из блестящего золотистого шелка с обводами из черно-розового галуна. Бельгийскую люстру с сотнями хрустальных подвесок сняли и заменили на новую, похожую на гигантский обвисший книзу цветок. Это, безусловно, была дань последней французской моде – именно в ней Бэнкеры черпали вдохновение. Миссис Бэнкер с мужем поговаривали про долгое путешествие во Францию, но отложили свои планы в связи с беременностью Гюльназ.

Через несколько минут в гостиную вплыла Гюльназ в просторном розовом шелковом халате того же тона, что и краска на стенах. Лицо ее осунулось, и она выглядела неумытой.

– Привет, Гюльназ, – поздоровалась, вставая, Первин.

– Доброе утро. – Голос Гюльназ звучал хрипловато, будто она только что проснулась. Следом за ней вошла служанка в черном платье, белом кружевном передничке и наколке и проводила хозяйку до стула. Придержала его, пока Гюльназ садилась напротив Первин.

– Ступай, – обронила Гюльназ.

Служанка послушно повернулась и вышла. Первин заметила, что дверь она прикрывала медленно, чтобы осталась щелка.

Так куда удобнее подслушивать.

– На самом деле уже ближе к вечеру. Как ты себя чувствуешь? – Первин говорила громко, с подчеркнутой бодростью.

– Вполне неплохо. – Гюльназ уперлась глазами в пол. – А Растом тоже пришел?

– Нет. Он несколько раз пытался, но ему каждый раз говорили, что ты слишком устала и не принимаешь.

– Я все испортила. Я не в состоянии показаться ему на глаза. – Гюльназ повесила голову – то ли от изнеможения, то ли от стыда.

– Это ты просила его не впускать? – без обиняков спросила Первин: ей нужно было разобраться, кто на самом деле контролирует ситуацию.

Гюльназ сморщила носик – Первин вспомнила, что так же делает и Хуши.

– Как я могла, если я даже не знала, что он приходил? Но мама прекрасно знает, чего он мне наговорил, и она, видимо, его спровадила. Не хочет, чтобы я и дальше плакала.

– Душенька, я тебе очень сочувствую. Мне совсем не понравились его слова за завтраком в тот день, когда ты уехала. Но мне кажется, ты была бы не прочь поговорить с ним снова. – Первин подождала ответа, а когда его не последовало, добавила: – Ты, наверное, хочешь знать, как дела у Хуши. Я за этим и приехала.

– Мы столько лет пытались завести ребенка, – задумчиво произнесла Гюльназ. – Помнишь все эти наши попытки? И вот родилась Хуши.

Первин отметила: Гюльназ никак не отреагировала на упоминание о потребностях Хуши, а заговорила совсем о другом.

– Доктор Пенкар порекомендовала нам кормилицу по имени Хиба. Она очень опытная и невероятно добрая. Хуши хорошо кушает и ночью просыпается всего дважды.

– Замечательно. – Гюльназ сложила ладони, одну поверх другой. – То есть без меня мужу и дочери лучше.

Первин знала, что на это следует возразить, но Гюльназ, к сожалению, сказала чистую правду. Первин медленно, но верно привязывалась к Хуши – а ведь ребенок принимает только того, кто его не бросил.

– Я сказала: без меня Хуши лучше! – Гюльназ тянула все шипящие звуки.

Она выпила или приняла большую дозу успокоительного? Пристально вглядываясь в невестку, Первин ответила:

– Хуши регулярно кормят, уделяют ей много внимания – Хиба может остаться при ней и после твоего возвращения. Вопрос в другом: ты считаешь, тебе лучше побыть здесь или вернуться домой? Ты немного успокоилась?

– Доктор Пандей сказал маме, что я должна остаться здесь. – Гюльназ смотрела на Первин глазами маленькой девочки. Она будто бы вернулась вспять на двадцать лет, когда обе были школьницами.

– А доктор Пандей объяснил почему? – спросила Первин, отметив про себя, что Гюльназ не ответила, успокоилась она или нет.

– Не помню. Он оставил лекарства, которые помогают мне спать.

– Если ты захочешь получить другое медицинское заключение, к тебе может прийти доктор Пенкар. Но она просит, чтобы ты сама ей позвонила и назначила время. – Первин потянулась к поясу сари, за который спрятала записку с номером телефона Мириам.

Гюльназ медленно, будто через боль покачала головой:

– Нет, я не должна пользоваться телефоном.

Первин почувствовала вспышку гнева.

– Гюльназ, ты имеешь полное право…

– О, Первин, а я и не знала, что ты еще здесь! И о чем это вы разговариваете?

Первин резко перевела взгляд с Гюльназ на миссис Бэнкер – та стояла на пороге. Записку Первин сжала в руке, опасаясь, что Таджбану может ее заметить и начать расспросы.

– А, это вы! Я как раз говорила Гюльназ, что ей бы, пожалуй, стоило надеть другой халатик, – торопливо произнесла Первин в надежде обвести Таджбану вокруг пальца. – В этом она очень потеет.

– Это ее любимая одежда. – Миссис Бэнкер сложила руки на полной груди и холодно посмотрела на Первин. – Боюсь, тебя ждет отец. Он постоянно выпрыгивает из машины и пристает к охранникам, чтобы они тебя отыскали.

Первин почувствовала вспышку досады, которую сменила настороженность. Отцу наверняка жарко, но вряд ли он стал бы намеренно сокращать время ее разговора с Гюльназ.

– Тогда всего хорошего. – Первин естественным дружеским жестом накрыла ладони невестки своими – они оказались горячими и потными. Никто не заметил, как она всунула Гюльназ в руку листок бумаги.

А потом, нагнувшись к невестке, Первин прошептала:

– Хочешь что-то передать Растому?

– Скажи, что я его люблю. И пусть поцелует Хуши за меня. – Голос Гюльназ сорвался, она зарылась лицом в ладони.

Первин вышла из комнаты, и миссис Бэнкер тут же положила ладонь ей на спину.

– Я вижу, что Крошечка расстроена. Жаль, что ты этого не заметила и не попросила моей помощи. Теперь придется дать ей еще дозу лекарства.

Раз уж Таджбану сама подняла эту тему, Первин решила этим воспользоваться:

– Что она принимает?

– Веронал[62]. Его прописал доктор Пандей, лекарство улучшает сон и настроение. – Таджбану сняла руку со спины Первин, слегка дотронулась до ее щеки. – Полагаю, он и тебе бы не помешал для успокоения нервов. Ты не очень хорошо выглядишь.

В детстве Первин не посмела бы на такое ответить. Но теперь чувствовала за собой силу.

– Я совершенно здорова. Вы долго собираетесь держать здесь Гюльназ?

– Женщина имеет право находиться у родителей столько, сколько ей захочется. Ты тому пример – уехала из дома, а через год вернулась.

Первин почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, потому что поняла, что речь идет о ее неудачном замужестве.

– Я вернулась к родителям совсем по другой причине. Да, Растом многое наговорил не подумав, но он очень хочет лично извиниться перед Гюльназ.

– Порой мужу с женой полезно пожить врозь, ты с этим согласна? – Таджбану говорила невозмутимо, как будто они обсуждали, как лучше отделать комнату.

Первин заподозрила: Таджбану намекает на возможность раздельного проживания. Что придает ей дерзости – понимание, что Первин одновременно и юрист, и женщина, получившая официальное право жить отдельно от мужа?

– Вопрос о раздельном проживании должны обсуждать супруги, и они, разумеется, прежде всего примут в расчет интересы Хуши.

– Какая Хуши славная деточка – обязательно к ней зайду, когда выдастся минутка. Но ей лучше жить там, где при ней есть айя. Пусть растет в спокойной обстановке. – Таджбану говорила бесстрастно, и Первин сразу поняла, что ей важнее всего оградить от забот Гюльназ.

Вот только Первин казалось, что Таджбану слишком от многого ограждает свою дочь, – и ей, как юристу, это не нравилось.

– Я согласна, что спокойная домашняя жизнь – это хорошо, и к Гюльназ это тоже относится. Но не могли бы вы спросить у доктора Пандея, не слишком ли большую дозу лекарства принимает Гюльназ? Она сильно заторможена и вряд ли понимает, чего именно хочет в сложившейся ситуации. При этом высказывает озабоченность тем, что не смогла увидеться с Растомом.

– Она, кстати, просила, чтобы ты передала и ему, и Хуши, что она их любит, – со злобной ноткой добавила Таджбану. – А это не то же, что и повидаться с ними самой, правда? Впрочем, не стану тебя задерживать. Тебя ждет отец.

Первин села в машину, плохо понимая, с чего ей начать рассказ, однако, пока они ехали несколько кварталов до дому, ей все-таки удалось внятно изложить суть.

– Если верить твоим словам, Таджбану ведет себя крайне неблагоразумно, – заметил Джамшеджи, дослушав ее пламенную речь. – И позволь уточнить: я не выскакивал из машины и не спрашивал, где ты, – это ложь. Просто вышел размять ноги.

– Нужно предупредить Растома, что его теща, похоже, будет подталкивать Гюльназ к раздельному проживанию, – продолжила Первин. – В любом случае принять решение по этому поводу они с Гюльназ смогут только при личной встрече.

– Судя по тому, что я от тебя услышал, вряд ли Таджбану позволит им увидеться. – Джамшеджи растерянно посмотрел на дочь. – Мне очень прискорбно слышать про лекарство. Веронал – сильное успокаивающее, кроме того, он вызывает привыкание. Вопрос в том, не пытается ли Таджбану ослабить умственные способности Гюльназ, чтобы та вообще не думала про мужа и ребенка, – или хочет довести ее до состояния, в котором она утратит собственную волю.

У Первин по коже побежали мурашки – у нее тоже сложилось впечатление, что теперь Таджбану Бэнкер их противник. Тут же вспомнились слова Гюльназ о том, что она якобы не может пользоваться телефоном.

– Как бы то ни было, я передала ей записку с телефоном доктора Пенкар. Ты правильно посоветовал мне принести ее втайне.

– И это был единственный мой дельный совет. Надеюсь, Гюльназ соберется с силами и позвонит. – Джамшеджи откинулся на подголовник, как будто от усталости не мог держать голову.

– Смотри, Хуши, Лилиан для тебя танец танцует! – произнесла Хиба.

Первин прижала Хуши к себе, но та подняла головку и вгляделась в попугаиху, которая топорщила перья, вышагивая по перилам балкона.

– Она же еще не понимает слов! – удивилась Первин.

Хиба негромко рассмеялась:

– Верно. Зато видит все отчетливее. Видимо, будет очень любить птиц благодаря этой.

– Хуши считает Лилиан членом семьи, – заметила Гита, которая пристроилась в уголке и штопала одну из своих блузок.

Хуши загулила, Первин опустила руку и переместила покрытую пушком головку девочки, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Похоже, благодаря вам обеим она постепенно открывает для себя красоту мира!

– И благодаря вам тоже! Вы ей вторая мама! – Хиба разгладила последнюю пеленку и положила в корзину к остальным.

Первин попыталась приглушить теплое чувство, накатившее на нее от слов Хибы.

– Я не должна даже пытаться занять место Гюльназ.

– Но Хиба права! – Гита подняла голову от работы. – У любой девочки есть в сердце особый уголок для сестры матери, которая никогда не поругает, но всегда утешит.

Гита запела бенгальскую колыбельную – Первин растрогал мотив, хотя слов она почти не понимала. Как же это было прекрасно – держать на руках ребенка в обществе других женщин, которые тоже относились к нему с особым теплом. Почему жизнь не может быть такой всегда?

– Надеюсь, Гита, тебе не одиноко в садовом домике, – заметила Первин, когда девушка допела. – Когда вернется твоя мама?

– Обещала до муссонов.

– Значит, совсем скоро, – заключила Хиба. – Лучше бы поскорее, не нравится мне этот мужчина.

– Какой мужчина? – встрепенулась Первин, а Гита шикнула на Хибу.

– Ерунда это. – Гита смущенно посмотрела на Первин. – Я тут рассказала Хибе, что вчера, когда я гладила, какой-то незнакомец заговорил со мной через забор. Я вам клянусь, Первин-баи, что сама первая к нему не обращалась.

– Я тебе верю, – ответила Первин, заметив смятение на лице служанки. – И о чем он спрашивал?

– Несколько раз спросил, как меня зовут. – В присутствии Хибы Гита говорила на маратхи, который пока выучила плохо, так что получалось у нее медленно. – Я сказала: «Это не ваше дело». Тогда он спросил: «И кто живет в этом милом домике?» Я ничего не ответила, мне хотелось, чтобы он ушел. Только он не ушел и спросил еще: «Ты, что ли, тут одна?» Мне это не понравилось, – добавила Гита, посмотрев на собеседниц. – Я ему крикнула, что нас в домике живет очень много. Потом сказала, что сейчас пойду в большой дом и позову брата. Заперлась внутри, посмотрела в окно, но его уже не было.

– Шабаш! – восторженно воскликнула Хиба, хлопнув в ладоши.

– Да, ты отлично его отбрила, – согласилась Первин. – Нельзя позволять мужчинам так вот приставать к женщинам. Хотя, возможно, он просто искал жилье. И подумал, что в домике есть свободное место.

Гита помотала головой:

– Нет, он бадмаш[63]. Я по голосу поняла.

Первин заметила, что и Хиба, и Гита смотрят на нее с разочарованием. И поспешно добавила:

– Я не сомневаюсь, что ты поступила совершенно правильно. Уверена, что папа с мамой позволят тебе ночевать в доме до возвращения твоей матери. На балконах при спальнях, в коридорах внизу и наверху куча места.

Гита покачала головой:

– У вас в доме вентиляторы. Я под ними мерзну. Останусь где была, только буду запирать дверь.

Со стороны стеклянной двери раздался какой-то звук, они все втроем обернулись и увидели, что там в неловкой позе стоит Растом. Он сменил деловой костюм на судру[64] – тонкую хлопковую рубаху, какие носят мужчины-парсы, и легкие хлопковые брюки. В таком наряде он совсем не походил на президента компании. Растом не отводил глаз от Хуши, и Первин вдруг увидела его в новом свете. Он теперь отец.

– Присоединяйся. Садись. – Первин похлопала по качелям рядом с собой.

Растом послушался, смущенно поглядывая на Хуши. А потом начал:

– Папа сказал, ты сегодня виделась с Гюльназ. Она что-то обо мне говорила?

– А! – Первин пыталась выиграть время. – Мы немного времени провели вместе. Сейчас перескажу, что помню.

– Идем в комнату, – позвала Хибу Гита.

Хиба подошла к Первин, чтобы взять у нее Хуши, но Первин покачала головой:

– Если понадобится, я ее принесу. Пусть Растом поучится ее держать.

– Что? – выдавил Растом, когда служанки вышли.

Первин, убедившись, что они одни, переложила Хуши Растому на колени.

– Вот, держи.

У Растома затряслись руки.

– Ты не понимаешь. Я не умею держать младенцев. Вдруг уроню!

– Не уронишь, если не станешь отвлекаться, – успокоила его Первин. – Только поддерживай головку. И она любит качаться на качелях.

Когда Растом начал раскачиваться, Хуши устремила на него взгляд своих нежных карих глаз.

– Пока не плачет. Только… смотри! – Голос Растома сел. На губах Хуши появилась пена, а потом по лицу побежала белая струйка.

– Молока переела, – сказала Первин, поднимая девочку стойком и кладя ее голову Растому на плечо. Растом неловко придерживал дочь, пока Первин легонько постукивала ее по спинке. – Прости, что испачкали тебе судру, – улыбнулась Первин. – В следующий раз придешь к ней – захвати чистое полотенце.

– Ладно, – буркнул Растом. – Ну расскажи, как там Гюльназ. А то ты все отлыниваешь. И папа молчит.

– Он почти ничего не знает – в дом его не пустили, – невозмутимо сообщила Первин. – Гюльназ просила передать, что любит тебя.

– И все? Она к тебе вышла – и оказалось, что больше ей нечего сказать? Она собирается обратно? – Голос Растома охрип от волнения.

Первин тщательно подбирала слова:

– Она считает, что не справилась с материнскими обязанностями и ты ее за это коришь.

– Верно, – не стал отрицать Растом. – Но мне стыдно за то, в какой форме я ей это высказал. Я мог быть добрее. – Он посмотрел на Хуши, медленно поднял руку, поднес к ее волосам. – Если я ее поглажу, я ей не поврежу череп?

– Нет, конечно, – ответила, скрывая улыбку, Первин. – У нее кудри в точности как у тебя. Толстый защитный слой.

Растом начал робко поглаживать дочку по голове, а потом спросил:

– Ну и когда она вернется?

– Про это она ничего не сказала. – Первин наблюдала за лицом брата: выглядел он невозмутимее, чем она ожидала.

– А про Хуши она спрашивала? – спросил он натянуто.

Первин помедлила – не хотелось слишком расстраивать Растома.

– Я попыталась ей рассказать, как все хорошо устроилось, но она не проявила никакого интереса. Мне кажется, лекарства, которые она принимает по настоянию матери, лишают ее понимания, что ей бы лучше вернуться к нам.

– Вот и хорошо, – пробормотал Растом.

Первин изумленно вскинула на него глаза:

– Ты вообще слушаешь?

Хуши загулила, Растом восторженно посмотрел на Первин:

– Она со мной разговаривает! Только что она хочет сказать?

– Наверное, что очень тебя любит, – ответила Первин, которой важнее всего было придать брату уверенности в себе. – А еще твоя дочка прекрасно понимает, что ты ее тоже любишь. Но я не позволю тебе уклониться от серьезных вопросов, которые мы обсуждаем. Не исключено, что Гюльназ дают слишком сильнодействующее лекарство.

– Так ей и надо, – пробормотал Растом. – Потому что это Гюльназ дала Хуши сильнодействующее успокоительное на следующий день после возвращения домой. Сама она это отрицает, но я знаю правду.

Первин медленно, ошарашенно осмысляла его слова.

– Но Гюльназ сказала, что это сделал кто-то другой!

– Я нашел бутылку из-под шерри среди детской одежды. – Растом стал активнее гладить Хуши по голове. – Как она туда попала? У айи не было ключа от поставца, где мы храним спиртное.

– А! – Первин помолчала, вспомнив собственную уверенность, что спиртное взяли именно в гостиной у родителей, ведь Камелия совсем недавно выбросила полупустую бутылочку с тодди. – А сколько всего ключей от вашего поставца?

– Только один. Пока Гюльназ не было, он был у меня, а когда она вернулась, то попросила дать его ей. Она его держит на одном кольце с другими ключами, а кольцо прикрепляет к сари. Хочет, чтобы я меньше пил. – Эти слова Растом произнес без всякого выражения. – Видимо, она напоила Хуши перед тем, как мы поехали в храм. Помню, как мне полегчало оттого, что наконец-то Хуши спит. А теперь мне так стыдно!

Первин увидела, как по щеке брата скатилась слеза и скрылась в пушке у Хуши на затылке. Первин тронуло проявление проснувшейся ответственности – и любви. Она негромко произнесла:

– Я не знаю, что нас ждет в будущем, но признательна тебе за то, что ты мне доверился.

Растом приязненно посмотрел на Первин:

– Для Хуши ты можешь стать всем.

– Неправда. Ей нужен хотя бы один родитель. И ты уже доказываешь, что ты прекрасный отец.

Растом протестующе вскинул руку.

– Я ничего не понимаю в младенцах!

– И я не понимала, когда Хуши здесь появилась. – Голос Первин звучал твердо. – Но я учусь у Хибы и стараюсь по мере возможности читать книги о воспитании, которые накупила Гюльназ. Тебе бы тоже стоило с ними ознакомиться.

Растом переложил Хуши так, чтобы она видела его широкую озорную улыбку.

– Нет уж, сестренка, я лучше почитаю детские сказочки, чем учебные пособия!

– И последнее. – Первин понимала, что должна рассказать брату обо всем, что заметила в доме у Бэнкеров. – Гюльназ не знала, что ты пытался с ней повидаться. Мне кажется, тебе стоит и дальше настаивать на встречах – в смысле, если ты не хочешь все это просто бросить.

Растом искательно посмотрел на сестру.

– Если Бэнкеры так меня ненавидят, зачем они согласились на наш брак? – спросил он ворчливо.

Ответ он знал, знала его и Первин. Родители Гюльназ приняли предложение Мистри только после того, как убедились, что ни одно из титулованных семейств не проявляет к их дочери интереса. А еще Хоми Бэнкер знал, что дедушка Растома и Первин когда-то ссудил деньги его отцу, приехавшему из Персии без гроша в кармане.

Первин дотронулась до руки брата и произнесла:

– Вряд ли Бэнкеры разбирали тебя по косточкам – им была важна твоя должность. Куда существеннее то, что Гюльназ с радостью приняла твое предложение и очень хотела выйти за тебя замуж. Она в тебя влюбилась, когда ей было двенадцать лет.

В глазах Растома засквозила печаль.

– Тетушка Таджбану любит Гюльназ, но по-своему, а еще у нее слишком много свободного времени. Она не как мама и не занимается общественной деятельностью. Гюльназ же всегда восхищалась нашей мамой и говорила, что поставила себе цель со временем продолжить ее благотворительные начинания. – Растом посмотрел на дочку. – А ты что скажешь, маленькая? Может, мне хотя бы написать письмо твоей маме?

Получается, Растом мучался внутренними противоречиями: он хотел, чтобы малышка была в безопасности, но в глубине души боялся потерять Гюльназ.

– Не знаю, передаст ли Таджбану Гюльназ письмо, причем любое, – заметила Первин. – Она очень хочет защитить Гюльназ. Даже называет ее Крошечкой.

– Знаю. Гюльназ запретила мне так ее называть. – Руки Растома, лежавшие по бокам на тельце девочки, заметно дрожали. – Можно я ее передвину?

– Да, – сказала Первин, и Растом неловко переместил дочку ей на колени. Первин подмигнула брату и заметила: – У тебя отлично получается держать головку. Сказывается строительный опыт.

Растом усмехнулся и встал.

– Пойду переодену судру. Спасибо, Первин.

Едва Растом вышел с балкона, вернулись обе служанки.

– Мужчины приходят за улыбками, а как нужно вымыть ребенку попку – их и след простыл! – возмутилась Гита.

– Да, нам нужно поменять подгузник. – Хиба протянула к девочке руки.

– Вы же меня научили как, – вмешалась Первин. – Помните?

– Вы не обязаны…

Первин рассмеялась:

– Если сама не попробую, так и Растома не научу.

В десять Гита ушла спать в домик, а в половине одиннадцатого Хиба закончила кормление и уложила сонную девочку в колыбельку. Принесла циновку с балкона в комнату, объявив, что Лилиан нынче слишком расшумелась.

– Думает, что скоро пойдет дождь. И зовет его! Все животные так делают, – объяснила Хиба.

– Ничего, спите здесь. – Первин умылась, переоделась ко сну, забралась в кровать, опустила москитную сетку. С собой она прихватила позаимствованную у Гюльназ книгу о развитии детей, написанную на гуджарати, – там перечислялось множество полезных рецептов и процедур.

Книга была далеко не такая занимательная, как «Женщины и новая раса», зато там многое говорилось о том, что будет происходить с Хуши в ближайшие месяцы. Быстро перегрузившись подробностями, Первин заложила страницу закладкой, поставила книгу на полку. Возвращаясь в постель, посмотрела на колыбельку и попыталась представить себе, как Хуши – пухлая, десятимесячная – ползет по полу. Но перед мысленным взором то и дело вставала Гюльназ. Рассказ Растома про найденную бутылку из-под шерри выбил Первин из колеи, тем более что Гюльназ еще и обвинила в своем поступке другую.

И тут Первин подумала: а может, Таджбану Бэнкер тоже заметила что-то странное и необъяснимое в поведении дочери? Она же чаще других навещала Гюльназ в лечебнице. Именно она сказала Первин, что лучше на некоторое время разлучить Гюльназ с Хуши. Потому что Хуши нужен покой.

У Первин пересохло в горле. Получается, Таджбану действовала не из эгоистических соображений, она пыталась защитить свою внучку.

Одно представлялось неизбежным: рано или поздно Хуши начнет задавать вопросы о том, почему ее бросила мама. И даже заподозрит, что Мистри разлучили их намеренно. И это станет трагедией, справиться с которой не помогут никакие слова.

Первин снилось, что она держит Хуши на руках. Они вдвоем наслаждаются блаженным покоем на балконе, но вот прямо на них летит птица. Это Лилиан, не игривая, а рассерженная, она дерет Первин когтями и громко кричит.

Очнувшись, Первин услышала попискивание Лилиан и негромкий кашель – явно кашляла Хуши.

Видимо, звук был таким тихим, что Хиба не проснулась, потому что, дернув за цепочку на ночнике, Первин ее не увидела. Вспомнив, как это опасно, если лежащего ребенка стошнит, Первин кинулась к колыбельке. Отвела в сторону москитную сетку, подхватила девочку на руки.

Прижала к груди, похлопала по спинке. Хуши не срыгнула ни молока, ни желчи, а тонкий хлопковый подгузник сидел плотно и был сухим.

Хуши кашлянула снова, а Первин почувствовала, что снаружи тянет дымом. Прижав к себе племянницу, она вышла на балкон, откуда открывался вид на медленно колышущийся столб дыма и красное пламя. Птицы, обычно молчащие по ночам, перекрикивались и перелетали с дерева на дерево. Лилиан металась в клетке и испуганно пищала.

Первин не видела источника пламени, но сообразила, что, видимо, горит летняя кухня перед садовым домиком. В сухую погоду трава напоминала трут – огонь запросто мог перекинуться в сад и уничтожить не только дуплекс Мистри, но и все вокруг.

– Гита! – окликнула Первин. Девушка обычно спала на верандочке у домика – если она и сейчас там, то, возможно, уже задохнулась в дыму. Хуши опять закашлялась, закряхтела – ее, видимо, напугало стремительное биение сердца Первин.

Первин открыла клетку Лилиан, и та влетела в спальню. Вдохнула чистого воздуха, испуганный писк прекратился. Первин, не обращая на нее внимания, выскочила в коридор и обнаружила там Хибу: та медленно поднялась, расправляя ночное сари, и протянула руки, чтобы взять Хуши.

– Проголодалась?

– Нет! В саду пожар! Хуши и Лилиан учуяли дым и разбудили меня.

Хиба зажгла в коридоре свет. И тут же спросила:

– А где Гита?

– Не знаю! Пойду выясню, – ответила Первин, передавая Хибе ребенка. – Отнесите, пожалуйста, Хуши вниз, в гостиную. И держитесь поближе к входной двери.

– Да, и, если понадобится, мы выйдем наружу! – Хиба явно пыталась приободрить Первин. – А что ваши родители? И Джон-сагиб?

– Джон живет на квартире, как и Арман. Идите вниз, я разбужу родителей.

Хиба ушла, а Первин промчалась по коридору и распахнула дверь в спальню родителей.

– Что такое? – осведомился сонным голосом Джамшеджи. – Еще не утро, слишком темно. Это у тебя птица на плече?

– Пожар! – выкрикнула Первин, включая в комнате свет. – Снаружи, на заднем дворе. И я не знаю, где Гита! – Первин жестом попросила Джамшеджи последовать за женой, которая уже вылезала из постели.

– Гита обычно спит снаружи на койке. – Камелия торопливо встала, накинула шаль поверх ночной сорочки. – Она к нам не пришла… ох, ужас-то какой!

Первин махала рукой у отца перед глазами, пока он не зашевелился.

– Папа, идем со мной, немедленно. Растома тоже нужно разбудить!

– Я схожу за ним, – вызвалась Камелия, подхватывая с бюро связку ключей. – Пусть в кои-то веки послушается свою мать!

– И вызови пожарных! – крикнул ей вслед Джамшеджи, вставая и направляясь к двери.

Первин первой сбежала по лестнице, слыша за спиною шаги отца. Они вышли через заднюю дверь, выскочили на веранду. Первин бросилась по теплой траве к источнику дыма – и тут оправдались самые страшные ее ожидания.

Горел садовый домик – крыша и одна стена.

Первин подбежала к пламени, закашлялась в дыму, заметила, что на веранде пусто, нет даже койки. А вот к двери оказался придвинут железный садовый столик, так что открыть ее изнутри было невозможно.

Первин обернулась и посмотрела на отца – тот тоже не отводил глаз от препятствия, исключавшего возможность побега.

– Гита, мы здесь! – выкрикнула Первин, пытаясь оттащить столик. К ней присоединился Джамшеджи, они справились. Первин дотронулась до раскаленной ручки двери и отдернула ладонь, да так, что едва не упала на спину.

Услышала за спиной отцовский голос:

– Дверь слишком горячая, открывать ее опасно. Возможно, Гита потеряла сознание в дыму. Вряд ли мы сможем что-то сделать до приезда пожарных.

– Я ее не брошу! – воспротивилась Первин. А что, если их отделяет от Гиты стена огня и девушка молит о спасении?

– Господин Мистри! Мы принесли воду! – раздался сзади чей-то голос. Мучительные мысли Первин прервало появление десятка мужчин-соседей – одни бежали с улицы, другие перелезали через ограду, а снаружи им передавали ведра с водой.

– Спасибо. Мы вызвали пожарных, но не знаем, когда они приедут! – крикнул в ответ Джамшеджи.

Первин вспомнила, что на задней веранде стоит ваза, в которую собирают дождевую воду. Она бросилась туда, но рядом уже стоял Растом – он наклонил к ней вазу, показывая, что та пуста.

– Мама сказала, что Хуши еще в доме! – Голос его звенел от тревоги.

– Да. Она с Хибой, они у входной двери и готовы, если что, выходить. – Первин в отчаянии посмотрела на брата. – Папа говорит, что Гита могла потерять сознание в дыму или обгореть в домике. Мы ничего не знаем!

– Попробуем ей помочь. – Растом бросил пустую вазу и побежал в сторону миниатюрного пекла, вокруг которого суетились мужчины – плескали воду в огонь, но она тут же испарялась. Растом оглянулся на Первин и добавил: – Можно влезть в окно!

Первин побежала за ним следом к северной стене постройки – там под самой крышей располагался ряд узких длинных окон.

– Дайте гладильную доску! – крикнул Растом соседям, и трое из них тут же принесли металлическую доску, которую Джамшеджи и Первин обнаружили у двери. Вместе с Растомом мужчины подтащили крепкую доску к стене домика прямо под окнами. Растом тут же на нее вскарабкался.

– Видишь ее? – крикнула Первин, страшась услышать ответ.

– Да, – бросил Растом, а потом повернулся к окну: – Гита, не бойся. Можешь долезть до окна? Нет? Тогда подвинь стол и встань на него. – Повернувшись к Первин, Растом объяснил: Гита добралась до окна, но говорит, ей в него не протиснуться.

– Расширь его!

– Я бы с удовольствием, будь у меня рабочие инструменты, – огрызнулся Растом.

Тут Первин осенило:

– А утюг не поможет?

– Стоит попробовать! – В глазах Растома засветилась надежда.

– Принесите утюг! Он рядом с летней кухней! – крикнула соседям Первин.

Через миг увесистый инструмент уже был у нее в руках, и она передала его Растому. Он раз за разом ударял по краю оконного проема, пока известняковая стена не начала поддаваться.

– Гита! Попробуй еще раз! – крикнул Растом в окно.

В окне показалось сперва лицо Гиты, потом и плечи. Лицо посерело от пепла, глаза горели от страха.

– Мы тебя поймаем, – пообещал Растом. – Продвинься вперед.

Гита, извиваясь, вылезла наполовину, крепко держась за край оконного проема. Потом лицо ее исказилось от отчаяния, и она простонала:

– Бедра застряли! А пламя… – Она закашлялась.

– Мне больше окно не расширить, – обратился Растом к Первин. – Там элементы конструкции, их не выломать. А за инструментами бегать долго.

Первин оглядела окно и заметила, что в высоту оно больше, чем в ширину. В ширину бедра Гиты не проходили, но, если повернуться боком, она, может, и выберется. Нужно только, чтобы ей помогли удержать равновесие.

Мысли Первин опережали слова, она кликнула двоих соседей помочь ей принести тяжелый стол с веранды большого дома и поставить у боковой стены домика. Она вернулась к Растому, который задыхался от дыма и усилий, и объяснила, что придумала: он должен встать на стол и поднять гладильную доску к окну, Гита уцепится за нее и вылезет.

Растом подвел узкий конец доски к краю оконного проема.

– Гита, цепляйся покрепче. Тогда мы тебя вытащим.

Гита, морщась от усилия, повернулась – теперь плечи и бок находились на одной линии. Растом медленно тянул доску, мышцы напрягались, вот показались голова, плечи, туловище и бедра Гиты. И тут она потеряла равновесие. Соседи, наблюдавшие за процессом, успели подхватить ее в падении.

Первин упала рядом с Гитой на колени – та перемазалась золой и кашляла. Руки были все в порезах, а сари стало почти того же серого цвета, что кожа и волосы. Первин встревоженно спросила:

– Ты обгорела?

– Нет, – хрипло прошептала Гита. – Только дышать тяжело.

И тут раздался звон колоколов. По переулку за домиком мчались две упряжки.

Первин повернулась и увидела, как Растом выскочил через ворота в переулок. Каким сильным и волевым он показал себя в этой сложной ситуации – она не ждала такого. Ни на миг не задумываясь, бросился спасать Гиту, тогда как отец решил, что надежды нет. А еще Растом сразу понял ее замысел – использовать для спасения гладильную доску. Впервые за много лет брат и сестра действовали сообща.

Скоро пожарные уже заливали домик водой под ободряющие вопли соседей и зевак, наблюдавших с веранд и балконов. Шум воды, хлеставшей из шлангов, скоро заглушил треск пламени. Под приветственные крики зрителей пожарные потушили огонь.

Камелия взяла Гиту за одну руку, Первин за другую. Они медленно пошли к дому, где их ждала Хиба со стаканом воды. Когда Гита утолила жажду, они с Первин и Камелией медленно поднялись в комнату Первин, где Камелия бережно раздела служанку, а Первин наполнила ванну чуть теплой водой. Девушка дергалась и вздрагивала – Камелия обнаружила, что на теле у нее много волдырей и царапин.

Первин вспомнила свою провальную попытку обработать ожоги Сунанды, поэтому даже и не предлагала свою помощь, а вместо этого беседовала с Гитой.

– Когда ты заметила, что дом горит, Гита?

– Я спала, меня разбудило какое-то бряканье. Увидела в темноте огонь, побежала к двери, – слабым голосом рассказывала девушка. – Дверь не открывалась. Почему – не знаю.

– Кто-то придвинул к ней садовый столик, – объяснила Первин. – Специально, чтобы тебе было не выйти.

– Я редко сплю в доме, – сказала Гита, будто и не осознав серьезности слов Первин. – В этот раз легла там только из-за этого мужчины, который вчера со мной говорил.

– Какого мужчины? – удивилась Камелия, и Гита принялась сквозь слезы пересказывать разговор, после которого она убежала в большой дом.

– Очень подозрительно, – высказалась Камелия. – Но ты, главное, ни в чем себя не вини!

В половине седьмого глава пожарной команды Дипак Суле пришел в дом – встало солнце, и он вместе с подчиненными смог как следует осмотреть улицу. Суле зашел в столовую и показал несколько осколков стекла и обрывки обгоревшей ткани.

– Судя по всему, в крышу домика бросили бутылку из-под содовой, набитую горящей ветошью. Я сообщу в полицию, – сказал командир пожарных, принимая воду и чашку чая от Джона, который пришел совсем недавно и услышал всю историю от Первин.

– Вчера приходил какой-то человек, спрашивал у Гиты, кто живет в домике, – сообщила пожарному Первин. – А к двери придвинули чугунный столик, чтобы было не выйти наружу.

– Очень подозрительно! – заметил Дипак Суле, что-то записывая в блокнотике, который вытащил из кармана. – Я прослежу, чтобы полиция Дадара провела расследование и этого мерзавца поймали. Нехорошо, когда мальчишки играют с огнем в сезон засухи.

После ухода пожарного из гостиной вышла Гита – она все слышала; раньше она заявила, что слишком расстроена и не появится в столовой.

– Он думает, это мальчишки играли в игры? Ничего подобного!

Джамшеджи провел ладонью по волосам. Они торчали во все стороны, одет он был в судру и пижамные штаны, измазанные темно-серым пеплом.

– Гита, ты говорила, что какой-то незнакомец хотел знать твое имя и кто живет в домике. Можешь описать этого человека? Сколько ему лет?

Гита заговорила, частя, будто специально запомнила все эти подробности:

– Он хорошо говорил на маратхи, лет ему под тридцать, хотя поди скажи, если у человека усы. Ни шляпы, ни тюрбана на нем не было. С виду дружелюбный, но это выглядело фальшиво.

– Молодец, Гита, – похвалила ее Первин, подумав: отсутствие головного убора мешает определить религиозную принадлежность и место жительства незнакомца. А еще она подумала: не исключено, что поджигатель, так и не узнав имени Гиты, принял ее за Сунанду.

– Гита очень наблюдательна. Может, со временем она еще что-то вспомнит. – Голос Джамшеджи звучал ободряюще. – Отдохни, вдруг придут новые мысли. Не бойся, дорогая, ты в безопасности.

– Я хочу остаться с вами. Я не хочу в полицейский участок. – Гита переводила встревоженный взгляд с Джамшеджи на Первин. – Сунанда говорила, что полицейские – ужасные люди. Могут тебя запереть и натворить других гадостей.

Первин подумала, что Сунанду еще и избили. Сейчас главное было успокоить Гиту, унять ее страхи. Поэтому Первин негромко произнесла:

– Арест тебе не грозит. Наоборот, ты потерпевшая, и твое присутствие придаст веса обвинению. Мы заставим полицию выяснить, имеет ли этот назойливый незнакомец, который с тобой заговорил, отношение к поджогу.

– Да кто мог желать зла Гите? – недоумевала Камелия. – Единственное объяснение – он наказал ее за то, что она отказалась с ним говорить. Но в нашей колонии почти не бывает подобных преступлений.

Первин поднялась, разгладила шаль, стряхнула золу с ладоней.

– Пойду приму ванну. Скоро начнется рабочий день, а я вся в грязи и пепле.

– Я позвоню Мустафе и скажу, что мы сегодня не приедем в контору. Мне лучше остаться здесь и помочь Гите по ходу расследования. – Голос Джамшеджи звучал сурово.

– А я бы все-таки съездила в город. Надеюсь поговорить с Сунандой, – вставила Первин.

– Да, давай. А я побуду с Гитой. – Камелия погладила девушку по волосам, и та прижалась к ней, точно испуганный ребенок.

Искупавшись и переодевшись в чистое, Первин решила, что не будет отменять никакие дела. Когда Арман остановил машину перед полицейским участком Гамдеви, она взглянула на громоздкое серое здание в новом свете. Ужасно было, что Сунанда томится там внутри, однако здесь она была хоть как-то защищена от неведомого врага.

После недолгого ожидания Первин провели в камеру. Через прутья решетки она увидела, что Сунанда лежит на спине на койке, покрытой лишь тонкой простыней. На полу распростерлась другая женщина, изможденная и одетая в лохмотья, она с любопытством рассматривала Первин.

– Нужно поговорить в другом месте, – обратилась Первин к Сунанде через решетку, после того как та, вздрогнув, пробудилась.

Охранник, поворчав, позволил им вдвоем пройти в пустующую камеру, расположенную в дальнем конце блока. В камерах сидело много мужчин, они улюлюкали и выкрикивали непристойности вслед двум женщинам.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Первин, когда они уселись вдвоем на скамью в пустующей камере.

– Ожог побаливает, но, кажется, меньше, – сказала Сунанда, приглаживая всклокоченные со сна волосы. – Я дважды в день хожу в лазарет за мазью. Вчера вечером приходила доктор Пенкар. Уговорила охранников принести мне койку. Но эта новенькая хочет забрать ее себе.

Первин скривилась, поняв, что по возвращении в камеру Сунанде предстоит отстаивать свои права.

– Я напомню охраннику, что койка нужна вам по медицинским показаниям. Я удивлена, что мне не звонили из полиции и не просили присутствовать на допросах. С вами еще кто-то разговаривал? Вас не били, к вам не прикасались? – Первин намеревалась задокументировать все травмы своей подзащитной.

– Нет. – Сунанда выжидательно посмотрела на нее. – У вас есть новости – вы нашли этого А.В. Томара?

– Пока нет. Но этой ночью у нас дома случилась неприятность. Подожгли садовый домик, Гита едва не погибла. По счастью, нам удалось ее вытащить через окно.

Сунанда резко втянула воздух.

– Какой ужас! Что с Гитой?

– Она в состоянии говорить, но немного пострадала, – сообщила Первин. – Я хотела с вами это обсудить.

Она рассказала про расспросы и приставания, про странного незнакомца, который приходил за полсуток до пожара.

Сунанда молчала, а когда заговорила, голос ее звучал неуверенно.

– Вы думаете, он устроил поджог, потому что она отказалась с ним разговаривать?

– Возможно, но не исключено, что, поскольку Гита сказала ему, что живет в садовом домике не одна, он мог рассчитывать на то, что вы тоже погибнете при пожаре. Или принял Гиту за вас. Он спросил, как ее зовут, но она отказалась отвечать.

Сунанда сощурилась.

– Как он выглядел? На каком языке говорил?

Первин повторила описание Гиты, Сунанда ответила не сразу:

– Описание подходит многим мужчинам. А то, что он говорил на маратхи, еще не значит, что он маратх. В этих краях все так говорят.

– Вы рассуждаете как юрист, – похвалила клиентку Первин, вызвав у нее на лице слабую улыбку. – Скажите, когда вы в пятницу ездили к Бхатия, вы кому-то говорили там – или по дороге, – что до суда останетесь жить у нас?

– Я сказала Ошади. Но зачем бы ей передавать это злому человеку? Она сказала, что будет молиться, чтобы на суде все закончилось хорошо.

Первин согласилась: Ошади совершенно не склонна к двуличию. Да и откуда у пожилой, достаточно небогатой служанки деньги и возможности нанять поджигателя с покушением на убийство?

– Знала доктор Пенкар, – размышляла Первин вслух. – Еще я сказала Уме Бхатия, когда ходила к ней в пятницу. Моя невестка Гюльназ впервые услышала про вас, только когда Гита сообщила Джону, что вы исчезли. Кстати, Гюльназ хотела, чтобы вы стали айей Хуши, так что она к вам хорошо относится.

Сунанда кивнула и добавила:

– Видимо, этот, который говорил с Гитой, потом швырнул зажигательную бутылку в домик. Может, решил, что мы выскочим наружу, тут он ее и поймает. Мужчины, они такие – охотятся на беззащитных служанок.

Первин не стала упоминать про то, что дверь подперли столиком, – ей показалось, что Сунанда намекает на что-то важное. Но Первин уже знала, что спрашивать напрямую бессмысленно. Придется вытягивать информацию по капле.

– Я пытаюсь привести в систему факты, связанные с вашим делом. Чай вы выпили в субботу. А что вы делали накануне, в пятницу? Помните, куда ходили?

– В тот день в Бхатия-Хаусе было много разных дел. – Сунанда глядела мимо Первин, будто восстанавливая в памяти что-то очень давнее. – Утром я играла с детьми, ближе к вечеру мотабхаи сказал, что берет детей с собой на праздник на пляже Джуху. Это довольно далеко, мне нужно будет ехать на машине.

– Мотабхаи? – уточнила Первин, вспомнив сказанное Говиндом: это слово, обозначающее старшего брата, Сунанда выкрикивала в кошмаре. Только сейчас Первин поняла, что Сунанда могла говорить о человеке, не состоявшем с ней в родстве, просто старшем и заслуживающем уважения. – Мотабхаи тоже работает в Бхатия-Хаусе?

– Нет-нет! – поспешно возразила Сунанда. – Парвеш Бхатия – старший сын в семье.

Первин застыла на миг, переваривая информацию. Если Сунанда звала во сне Парвеша, значит, много о нем думала.

– А вам удобно было ехать в машине только с детьми и мотабхаи, без Умы?

Сунанда кивнула:

– Да. Зато на празднике одна белая мемсагиб очень жаловалась, почему Ума не приехала.

– Это была бегум Кора, та, которая дала вам денег после происшествия с Ишаном?

– Я мало что помню про чаепитие, – призналась Сунанда. – Я вообще стараюсь забывать все плохое.

Первин почувствовала сострадание к девушке, но теперь важно было внести полную ясность в эту новую историю – ради самой Сунанды. Первин подумала: не исключено, что ночные страхи Сунанды связаны с тем, что Парвеш пытался над ней надругаться.

– А в каком настроении мотабхаи был на празднике? – Первин решила пользоваться этим словом, потому что, скорее всего, именно так Сунанда называла Парвеша Бхатия в своих мыслях.

– Не могу вам сказать, я была с детьми. Он сказал, что они могут походить по воде, но не купаться. А детям других гостей разрешили заходить в воду. Я там была единственной айей на всех, было очень страшно. – Сунанда прикрыла глаза, а когда снова подняла их на Первин, в них плескался страх. – Волны были огромные. Детей могло унести, и они бы утонули!

Первин попыталась представить себе эту сцену.

– Вам пришлось кого-то спасать?

– Глубоко они не заходили. Но мы все промокли, и я обрадовалась, когда пришла служанка из дома и сказала, что детям подают чай.

– А где его подавали?

– На веранде. В одном конце накрыли для детей, в другом для взрослых. – Сунанда глубоко вздохнула и спросила: – Нужно еще рассказывать?

– Все, что вы скажете, останется между нами. – Первин дотронулась до ее руки. – И если рассказать все как есть, может стать легче. Не попробовав, не узнаешь.

Сунанда немного помолчала, потом продолжила шепотом:

– Когда я уже подходила к веранде, вышел слуга и сказал: мемсагиб не нравится, что я хожу перед гостями в мокром сари. Он сказал, что присмотрит за детьми и чтобы я пошла и высушила одежду. Указал на домик, стоявший у самой воды, – я туда уже раньше заходила обсушить детям ноги. Я знала, что там внутри есть полотенца, поэтому согласилась.

– Слуга проводил вас туда?

– Нет. Я побежала по песку, чтобы надолго не отлучаться от детей, потом в последний раз взглянула на виллу, прежде чем зайти. Слуга действительно смотрел за детьми.

– А что было потом?

– Я вошла внутрь и… – Сунанда содрогнулась и уронила лицо в ладони.

Первин заговорила как можно мягче:

– Все в порядке. Вы больше не там.

Сунанда продолжила чуть слышно:

– Я заперла дверь. Думала, что там безопасно. Но ошибалась…

– Вы поступили совершенно правильно! – Первин обняла Сунанду за плечи, но та так и не подняла глаз.

– Я вытерлась. – Долгое молчание, а потом Сунанда прошептала: – Уже завязывала сари, и тут он пришел с другой стороны.

– Какой стороны? – Первин решила начать с этого, а не с вопроса, кто именно пришел.

– В домике было две комнаты – я толком не разглядела, что и как, потому что было довольно темно. Видимо, второй вход тоже был. Но вошел он совсем тихо.

Первин так явственно представила себе эту сцену, что ужас, который испытывала Сунанда, заклубился и у нее в голове.

– Я крикнула, что извиняюсь, – думала, он рассердился, что я забралась в домик без спроса. Но он ничего не сказал, просто толкнул меня на землю. От него пахло спиртным, той штукой, которую вы мне давали у себя в доме. Я отвернулась и закричала – думала, кто-то услышит. – Голос Сунанды сорвался, и заговорить снова она смогла только через несколько секунд. – Он ударил меня по затылку. Я думала, он меня убьет.

– Какой кошмар. – Первин чуть не всхлипнула, наконец-то услышав всю правду. Она знала, что вряд ли клиентка согласится потом вернуться к этому разговору – значит, нужно сейчас выяснить как можно больше. – Это был тот слуга, который велел вам просушить сари?

– Это был не слуга. Богатый человек. На пальце у него было тяжелое кольцо, я почувствовала, когда он меня придавил. – Сунанда наконец-то оторвала ладони от лица, медленно подняла голову и посмотрела на Первин. – Больше я ничего не помню.

Первин вытянула руки, взяла влажные ладони Сунанды в свои.

– Вы вели себя совершенно правильно. Что было потом?

– Я услышала голос мотабхаи. – Сунанда говорила совсем тихо, но уже спокойнее. – Он пришел и спас меня, но мне было ужасно стыдно. – Голос ее прервали судорожные рыдания.

– Пришел он, потому что переживал за вас! – проговорила Первин, мгновенно проникнувшись к Парвешу уважением. – А напавший на вас убежал?

– Я спрятала лицо и почти ничего не видела. Мотабхаи заговорил с ним по-английски. Сказал… – Она помедлила, старательно вспоминая. – «Дружище». Я это слово знаю, потому что слышала его у детей на уроках английского. А потом он сказал: «Чалло».

«Чалло» означает «пошли» или «я пошел», слово используется в Индии во многих языках. Употребляют его и живущие в Индии европейцы.

– Он что-то еще сказал? – осведомилась Первин.

Сунанда долго молчала, а потом произнесла:

– Больше я никаких слов не помню. Слышала, как открылась дверь, а потом мотабхаи сказал мне, что тот человек ушел.

– Вы говорите, мотабхаи говорил с ним по-английски. Значит, человек этот, скорее всего, был европейцем?

– Не знаю. – Сунанда посмотрела на Первин беспомощным взглядом.

– Когда он толкнул вас на землю, вы не разглядели цвета кожи у него на шее и на руках?

– Был вечер, там тени гуляли… – Сунанда снова содрогнулась. – Руки у него были светло-коричневые, но, может, мне так показалось в темноте.

Первин подумала: возможно, Парвеш заметил, как один из европейцев отделился от компании и пошел в сторону пляжа. Как он в противном случае мог понять, что Сунанда нуждается в помощи?

– А вы сказали мотабхаи о том, что пойдете в домик?

– Нет. Но дети знали, куда я иду. Может, Ишан побежал к отцу. Он у нас шустрый, вы же знаете. – Сунанда говорила все торопливее.

Первин оценила, что Сунанда не сломалась от ее расспросов, и решила выяснить еще одну вещь:

– Я понимаю, что вы не вглядывались, но, как по-вашему: Парвеш угрожал этому человеку? Может, была драка?

– Нет. Он говорил совсем не сердитым голосом, вроде как в шутку. Но своего добился. Нехороший человек ушел. Мотабхаи сказал, что выйдет наружу и покараулит, пока я оденусь. Сказал, что отвезет нас с детьми домой, и запретил про это рассказывать Уме-бхабху. Чтобы она не расстраивалась.

Парвеш говорил так, как обычно говорят мужчины, но Первин показалось, что в результате Сунанда почувствовала себя виноватой. Это укрепило Первин в решимости установить личность нападавшего. Нужно, чтобы хотя бы Сунанда, Джамшеджи и она сама узнали всю правду.

– А перед уходом вы не заметили, чтобы кто-то вел себя странно, поглядывал на вас?

– Мне казалось, что на меня все смотрят. – Голос Сунанды пресекся. – Сари у меня было мокрым, а теперь еще и в крови. По дороге домой мотабхаи остановил машину у лавочек на прибрежной дороге. Дал мне денег, чтобы я купила новое сари, а детей в это время накормил кульфи.

– А что стало с тем сари, в котором вы были на празднике? – спросила Первин.

– Я его выбросила за лавкой.

Первин была уверена, что сари не найти – его наверняка подобрала какая-нибудь нищенка, выстирала и отдала еще кому-то, поносить или разрезать на куски для других целей.

– Вы сказали, что чай выпили на следующее утро. Значит, вы обо всем рассказали Ошади?

– Я не хотела ничего говорить, – произнесла со слезами в голосе Сунанда. – Но Ошади сразу заметила, что у меня новое сари, хотя оно было почти того же цвета. А еще увидела синяки у меня на руках и на шее и спросила, кто меня обидел. Я сказала, что сама не знаю. Она ответила, что этот человек негодяй, а мне посоветовала больше об этом не думать. А потом добавила, что мне стоит выпить ее чая – станет легче.

Первин подумала: Ошади, видимо, решила, что Сунанду изнасиловали.

– А что она вам сказала про этот чай?

– Сказала, что он полезный для здоровья, но от него может немного поболеть живот. И месячные могут начаться раньше срока, но это только на пользу. Они в тот же день и пришли.

– Я хотела бы поговорить с мистером Бхатия об этой истории с глазу на глаз. Уверена, что он знает имя вашего обидчика…

– Не надо, пожалуйста! – взмолилась Сунанда. – Мотабхаи спас мне жизнь. Не нужно ему новых неприятностей.

– Я восхищена вашей заботой, но то, что с вами произошло, считается преступлением. Как вы считаете, должно свершиться правосудие? Должен этот человек заплатить за нанесенную вам обиду?

– Нет. – Сунанда поднялась со скамьи и отошла в угол камеры, будто стараясь оказаться как можно дальше от Первин.

– Но в тюрьме должен сидеть ваш обидчик, не вы! – Первин услышала, как голос ее звенит от досады.

– Меня и так уже обвинили в аборте. Как я найду новое место, как вернусь жить к брату, если все узнают, что я нечиста?

Слова, которые Сунанда прошептала чуть слышно, были одновременно и душераздирающими, и безжалостно правдивыми. На Первин вдруг накатила ненависть к миру, в котором они жили, – миру, где мужчине дозволено безнаказанно надругаться над женщиной, потому что женщине стыдно будет потом про это кому-то рассказать.

– Какой там точный адрес? – спросил Арман, когда они пересекли мост, ведущий в Бандру, и покатили вдоль побережья.

– Вилла «Варанпур» находится в Джуху. В адресе на карточке Коры написано: Бич-роуд, – сказала Первин.

После рассказа Сунанды она решила незамедлительно ознакомиться с местом преступления. Первин однозначно дали понять, чтобы она даже не пыталась преследовать насильника по закону, однако она понимала, что, если вычислить его хотя бы частным образом, он, скорее всего, выведет ее на того человека, который выдвинул против Сунанды ложное обвинение в аборте.

– Ну, может, увидим виллу – поймем, что это она, – сказал Арман.

Слева от них расстилались белый песок и искрящаяся морская гладь с точками рыбачьих лодок. У песчаной дороги, ведущей на пляж, мальчишки разбивали и продавали жаждущим кокосы. Местами попадались лавочки, предлагавшие всякую всячину, от еды до хозяйственных мелочей. Когда показался лоток, где продавали кульфи, рядом с которым находился другой, увешанный сари и рубашками, Первин сразу сообразила, что именно здесь остановился Парвеш, чтобы купить Сунанде новое сари. Но с этим можно будет разобраться потом.

Наконец они въехали в Джуху, и Арман начал указывать Первин на местные достопримечательности.

– Пляжную виллу первым в Джуху построил мистер Тата. Его примеру последовали другие. Причем каждая следующая постройка оказывалась больше предыдущей.

– Откуда вы столько знаете про Джуху?

– Ваш брат строил здесь несколько лет назад большую виллу. Тогда здесь были прекрасные морские виды. Теперь вместо видов новые дома. – Арман указал на оштукатуренные виллы – высокие, с балконами со всех сторон. – Я не уверен, что смогу опознать, которая из них резиденция наваба. Пойду спрошу вон в той лавке, где торгуют тодди.

Арман остановил машину, вышел, вернулся очень быстро.

– Он говорит, поместье наваба дальше. Говорит, ищите дом розового цвета, где в саду лошади.

Первин рассмеялась:

– Лошади в саду? Вы не думаете, что он это выдумал?

– Не было у него причин меня разыгрывать, я у него купил бутылку тодди. Может, он имел в виду статуи лошадей.

Ответ на свой вопрос они получили несколько миль спустя, когда увидели огороженный манеж для верховой езды, в котором находились три огромных скакуна – двое из них жевали траву, а третий дремал. Первин всегда изумлял тот факт, что лошади умеют замыкать суставы, чтобы спать стоя. После пожара она и сама чувствовала в теле сильную скованность, однако даже помыслить не могла об отдыхе.

За манежем показались высокие ворота в обрамлении двух колонн. «ВИЛЛА ВАРАНПУР, 1921» – гласила медная табличка, украшенная также гербом с изображением тигра и лошади. На стуле под большим пляжным зонтиком развалился молодой человек в бирюзовом костюме и тюрбане.

Арман загудел, дурван вздрогнул и проснулся. Первин заранее опустила стекло и начала представляться, сетуя, что горло у нее пересохло от жары.

– Мисс Мистри, с визитом к бегум…

– Езжайте, – сказал молодой человек, жестом показывая на длинную узкую подъездную дорожку, затененную молодыми пальмами с одной стороны и плотно посаженными бугенвиллеями с другой.

«Слишком уж легко нас впустили, – подумала Первин. – Странно, что у наваба охрана куда менее строгая, чем в родном доме Гюльназ».

Сама вилла была безусловно розовая: трехэтажная, оштукатуренная, выстроенная в ренессансном стиле; над окнами красовались замысловатые венки, вырезанные из зеленого камня, длинные галереи были украшены перилами из того же зеленого материала – Первин догадалась, что это варанпурский камень, про который говорила Кора. Первин он показался довольно бледно-зеленым, но, возможно, лишь потому, что ослепительно светило солнце.

Арман остановился у широкой входной двери.

– Мне зайти вместе с вами?

Первин подумала: в этом доме напали на Сунанду. Чутье подсказывало, что насильник был из числа гостей, но точно она ничего не знала.

– Да, давайте. Зайдем вместе, через парадную дверь.

К изумлению Первин, никто их не дожидался ни перед дверью, ни за ней, хотя она и стояла приоткрытой.

– Это княжеская резиденция? А где слуги? – пробормотал Арман, когда Первин распахнула дверь настежь.

– Есть здесь кто-нибудь? – окликнула Первин по-английски, в надежде привлечь внимание Коры. Похоже, обставить этот совсем недавно построенный дом мебелью никто не потрудился, хотя на стене у самой двери висело несколько картин: изображение дворца в раме, а также профессиональное фото Коры вдвоем с каким-то мужчиной, наверняка навабом – оба были в парадных княжеских костюмах. Первин впервые видела на стенах мусульманского жилья изображения людей: судя по всему, наваб Варанпура не слишком строго придерживался религиозных установлений, когда находился вдали от бдительного взора своих сановников.

Первин открылся длинный вестибюль, устланный блестящими плитами черного и белого мрамора. В первый момент в нем было пусто. Потом раздался какой-то топоток, и к Первин выскочила белая собачка, тявкая и вертя хвостом. Первин погладила ее по голове, сообразив, что именно этой славной зверушке предназначались сосиски, которые лежали в сумочке у Коры в день их первой встречи.

– Поверить не могу, что этот клубок пуха и есть чаукидар[65], – пошутила Первин, обращаясь к Арману.

– Не переживайте. На подъездной дорожке есть охрана, – резко прозвучало у нее за спиной.

Первин обернулась и увидела, что к ним незаметно подошел ослепительной красоты индус, одетый в костюм для верховой езды. Ростом под метр восемьдесят, с широкими плечами и атлетическим телосложением, которые дополняли волевой подбородок, орлиный нос и глаза с поволокой. Мало того, он еще был и светлокож, точно багдадский еврей – или Рудольф Валентино, подумала Первин, вспомнив слова Коры. Первин тут же поняла, почему Кора увидела в этом мужчине – а лет ему было никак не больше тридцати пяти – воплощение своей мечты.

– Ваше сиятельство! – произнесла Первин по-английски, потому что он говорил с ней на том же языке. Запоздало склонила голову, проявляя учтивость. – Мое имя Первин Мистри. Я знакомая бегум. Она пригласила меня заезжать в любое время, вот я и заехала. Я совершенно не хотела высказываться неуважительно об этой славной собачке. Она очень милая.

– Его зовут Роувер, – с четким выговором выпускника частной школы произнес наваб. – Я сообщу горничной бегум о вашем приезде. Можете подождать на веранде – вон та дверь прямо. Ваш шофер должен вернуться в машину или переместиться во двор для прислуги.

Первин кивнула. Она не видела причин для Армана сидеть в раскаленной машине; во дворе явно есть постройки и тень.

– Ошади! – рявкнул наваб.

Первин вздрогнула от изумления, услышав имя главной служанки Бхатия. Из дальнего конца вестибюля к ним приближалась своей шаркающей походкой Ошади, постукивая палкой по мраморному полу; она остановилась, не поднимая глаз, в добрых трех метрах от наваба.

Первин так и подмывало спросить, почему Ошади теперь работает на вилле «Варанпур», но она догадывалась, что, скорее всего, дело в Уме, которая регулярно помогала подругам-иностранкам с подбором прислуги.

Наваб на индустани распорядился, чтобы Ошади проводила Армана и принесла ему кувшин с водой. Когда они ушли, Первин заколебалась. Почему навабу нужно кого-то просить позвать Кору?

– Где бегум? – поинтересовалась Первин.

– Она сегодня поздно встала. Наверху. В нашей комнате. – Он смерил Первин оценивающим взглядом. – Отвести вас туда?

У Первин не было ни малейшего желания подниматься в спальню с человеком, который, возможно, пытался надругаться над Сунандой.

– Я с удовольствием поброжу вокруг дома, пока она одевается. Она мне говорила, что при вилле есть прекрасный пляж.

– Ей он очень нравится – она плавает почти каждый день, когда не ездит верхом, – сообщил наваб. – В Варанпуре, когда была такая возможность, она каждую неделю ездила на охоту, но у меня теперь нет на это времени – бизнес по экспорту камня быстро растет.

– Я слышала, что вы обещали пожертвовать камень на облицовку женской больницы, – сказала Первин, оглядывая вестибюль в поисках фрагментов зеленого. – Ведь резьба на потолке из него, да?

– Совершенно верно. Что касается больницы, я рад, что ничего не состоялось. – Наваб слегка скривился при этих словах.

– Почему?

– У дам самые лучшие побуждения, но самим им не добыть ни земельного участка, ни строительных материалов. Всем этим должны заниматься мужья, а для нас на первом месте всегда бизнес. Камень из Варанпура можно использовать и в других целях.

– Понятно, – ответила Первин, подумав по ходу дела, что это пренебрежительное отношение напомнило ей про Дварканатха Бхатия и его отказ от добрых намерений. – В таком случае разрешите откланяться, я схожу и посмотрю на ваш знаменитый пляж, пока бегум одевается.

– Можно не через главный вход – если вы пройдете в конец вестибюля и через стеклянную дверь, окажетесь прямо на берегу, – посоветовал князь, кивая на дальнюю дверь, которую недавно открыла Ошади. Он повел левой рукой, и Первин заметила тяжелое кольцо-печатку. О нападавшем Сунанда помнила немного, но в память ей врезалось впечатавшееся в кожу кольцо.

Первин осторожно двинулась через вестибюль, чувствуя облегчение от того, что наваб поднялся наверх, а не последовал за ней. Оставалось надеяться: он уведомит Кору, что Первин на берегу, – хотя рассчитывать на это не приходилось.

Выйдя из дома, Первин оказалась на длинной веранде, выложенной зеленым варанпурским камнем и обставленной чугунной мебелью – ярко-белая краска на чугуне была в большой моде. В конце веранда загибалась, Первин увидела ее короткую сторону, выходившую на небольшой сад с фонтаном. С этой стороны белая чугунная мебель была трогательного детского размера: столик и восемь стульев. Судя по мебели, навабу нравилось привозить в этот дом своих детишек из Варанпура. Кора была примерно того же возраста, что и айи из Бхатия-Хауса, наверняка она любила играть с юными князьями и княжнами. При этом по ходу визита в Мистри-Хаус Кора даже не упомянула про детей мужа. Говорила лишь о том, что сама пытается родить.

За верандой расстилался светлый песчаный пляж, дальше стояла небольшая прямоугольная постройка, побольше садового домика Мистри, с простыми стенами из тростниковых циновок и с бамбуковой крышей. Первин она напомнила укрытия для переодевания, которые ей доводилось видеть на побережье в Англии. Тогда она решительно отвергала предложения Элис присоединиться к ней, надеть купальный костюм и поплескаться в Атлантическом океане. Первин не нравилась температура воздуха, и она подозревала, что море будет вовсе ледяным.

Первин сбросила сандалии, спустилась с каменных плит веранды и зашагала по песку. Белые песчинки сильно нагрелись, и очень манила к себе вода. Первин приподняла подол сари и, миновав стулья, устремилась туда, где теплый податливый песок делался влажным и прохладным. У края воды мелкие пенистые волны принялись лизать ей ноги. Дальше волны были сильнее, и Первин поняла, почему Сунанда опасалась, что детей может унести.

Первин повернулась посмотреть на постройку на берегу. В короткой, обращенной к ней стене была дверь, закрытая снаружи на простую щеколду. Первин подошла, откинула щеколду, шагнула внутрь.

Внутри, как и говорила Сунанда, стоял полумрак, свет проникал лишь в щели между тростниковыми циновками и бамбуковыми стропилами крыши. В муссоны внутри наверняка все затапливало, как и в трущобах, где жила Сунанда.

Первин не сразу поняла, что задерживает дыхание. Медленно выдохнула, ощущая внутри тяжесть – от переживаний и нахождения в замкнутом пространстве. Она не любила тесных помещений, а это выглядело особенно удручающим.

В полумраке кое-что все же можно было рассмотреть, и Первин, обогнув пару низких скамей, заглянула в шкафчик, где лежали полотенца и короткие женские одеяния – купальные костюмы вроде тех, которые она видела на европейках в журналах. Не удержавшись, Первин взяла в руки платье без рукавов, к которому под юбкой были пришиты панталоны. Судя по длине, оно было бы чуть ниже колен – или даже короче, если надеть на Кору.

В дальнем конце комнаты располагалась тонкая деревянная стена, делившая помещение пополам, – с другой стороны лежали мужские купальные костюмы. На крючке у двери висел коровий колокольчик, такой же, какой Первин заметила на женской половине. Возможно, им пользовались в каких-то экстренных ситуациях.

Скрипучий звук оповестил ее о том, что дверь на женскую половину открыли.

Первин слишком живо успела представить себе, что случилось с Сунандой. Задохнувшись от ужаса, выскочила наружу через дверь на мужской половине и оказалась у самой воды. Можно вернуться в дом и поискать Ошади – пусть она отведет ее во двор для прислуги к Арману.

Но через миг открылась вторая дверь постройки, и на пороге показалась Кора в шелковом свободном одеянии до колен – выглядела она так, будто только что проснулась. Она смотрела на Первин, заслонив ладонью глаза.

– А, вот вы где! А я уж испугалась, что вас унесло в море!

– Я не умею плавать, – созналась Первин, чувствуя, как ритм сердца начинает выравниваться. – И очень об этом жалею. Я просто осматривалась.

– В нашей кабане? – Кора скрестила руки, скептически глядя на Первин. – Я думала, вы устроитесь на пляжном стульчике.

Первин выдавила улыбку.

– Я никогда не видела таких построек для купальщиков. Она называется кабана? Я не знаю такого слова.

– Оно, кажется, итальянское – или испанское. Поди догадайся. Не училась я в школе, где преподавали разные языки. – Кора шмыгнула носом, повернулась лицом к морю. – Можем поставить зонтики над стульями – они защитят нас от жары. Скоро принесут напитки.

– Было бы просто замечательно. – Первин было сподручнее разговаривать с Корой подальше от виллы. В обществе наваба она не чувствовала себя в безопасности. – Сходим на веранду, позовем Ошади?

– Секундочку. – Кора вернулась в кабану – дверь так и стояла открытой – и вышла с колокольчиком. Легко преодолела метров тридцать в направлении дома и громко затрезвонила. Через секунду на лужайке появился молодой человек в голубой форме и бегом бросился к ним.

Кора жестами объяснила, что он должен подтащить стулья туда, где волны накатывают на берег, и раскрыть зонты. Словами она говорила только о выборе напитков. Обратилась к Первин:

– Я люблю добавлять в апельсиновый сок немного шампанского. А вы?

– Я ужасно скучная, – извинилась Первин. – В такую жару мне хочется только чистой воды.

– Со льдом? – спросила Кора.

– Если у вас доступна подобная роскошь! – закивала Первин и повторила те же слова молодому человеку.

Они уселись, слуга ушел. Повисло неловкое молчание, Первин решила прервать его первой:

– Позвольте сказать, что я крайне сожалею о том, как все сложилось при нашей последней встрече. Я долго переживала после нашего разговора у меня в конторе.

– Так вы передумали и готовы представлять мои интересы?

Первин заколебалась – она не хотела врать бегум в лицо.

– Я бы хотела узнать побольше о деятельности больничного комитета. У меня состоялся краткий разговор с вашим мужем, и он упомянул, что мужья дам из комитета не оказывают им должной поддержки. Хотелось бы знать, кто на данный момент участвует в этом начинании.

И кто мог присутствовать на празднике, где было совершено нападение на Сунанду.

Бегум покусала губу, оставив красную полоску на одном из передних зубов.

– Вам придется спросить у них самих – на мои звонки они не отвечают.

– Вы имеете в виду… дам из комитета?

– Разумеется! – В голосе Коры звучала досада. – Может, я и ношу титул княгини, но белые дамы из этого города явственно дали мне понять, что я не там родилась.

– Но Австралия пользуется в Британии большим уважением – ей даже даровали статус доминиона в 1901 году! – Первин не стала к этому добавлять, что причиной, почему такую привилегию получила Австралия, но не Индия, стал расизм.

– Я при них стараюсь не болтать про свою семью, равно как и про свою карьеру певицы и танцовщицы, – мрачно произнесла Кора. – А они, похоже, считают, что Австралию основали как колонию для каторжников. Считается, что в Австралию мужчины ездят за лошадьми – не за женами.

– Смотрите, вот и слуга! – произнесла Первин. Когда на стол поставили напитки, Первин обратилась к Коре: – Я на этом чаепитии тоже чувствовала себя чужой. Услышала, что Ума упомянула ваш титул, и подумала, что вы, наверное, будете держаться особняком, может даже высокомерно. Но потом увидела, с каким состраданием вы себя повели в трудный момент. Вы очень по-доброму отнеслись к айе Умы, Сунанде, – добавила она, как будто забыв, что Кора и так знает имя айи.

– А, да. – Судя по голосу, лесть пришлась Коре по вкусу. – Я дала ей денег, потому что в семье Умы, как мне показалось, к ней относятся не слишком хорошо. В их глазах она ничтожнее ничтожного. Надеюсь, у нее все в порядке?

Судя по вопросу, Кора полагала, что Первин знает на него ответ. Причина тому могла быть лишь одна: Коре известно, что Первин представляет интересы Сунанды.

– Более или менее.

– Я очень сердита на Уму за то, что она не прислала эту девушку ко мне, как вот прислала айю помочь Серене Прескотт. Мне бы, признаться, ее помощь пришлась очень кстати, как и помощь Ошади.

– Вы очень великодушны, – откликнулась Первин, подумав, что Кора, возможно, еще не слышала, что Сунанду арестовали. Но знала ли Кора о том, что именно Сунанда была с детьми Бхатия на коктейле в честь дня рождения наваба? Имела ли хоть малейшее представление о том, что с Сунандой случилось?

– Какой у вас чертовски серьезный вид! В чем дело? – В глазах Коры мелькнуло любопытство.

– Я хотела бы вас расспросить о двух благотворительницах, Мадлен Стоув и Серене Прескотт.

– Господи всемогущий. – Кора испустила вздох, потом надолго приникла к бокалу. – Наваб познакомил меня с Мадлен, потому что у него тесные отношения с ее мужем. С Мадлен было довольно весело, пока не приехала Серена. После этого они сделались не разлей вода. Стоувы собираются купить участок рядом с Прескоттами, когда в горах начнется продажа земли. Тогда у меня будет еще меньше возможностей встречаться с Мадлен.

Первин увидела обиду у Коры на лице и отвернулась, чтобы та могла справиться со своими чувствами. Взгляд ее упал на ступни Коры – она загребала пальцами песок. Ступни были очень крупные, да еще и ногти оказались выкрашены в красный цвет, как и на руках.

– А Стоувы были на вашем празднике в мае? – Узкие изогнутые брови Коры удивленно поползли вверх, Первин сообразила: Коре может показаться странным, что Первин известно про праздник. Она решила вывернуться: – Мне невестка докладывает про все приемы, про которые узнаёт.

– Да, они приезжали. Я пригласила многих дам из больничного комитета, но помимо Мадлен приехала только одна. Они друг с дружкой почти не были знакомы. Праздник был скорее для рогачей.

– Еще одно слово, которого я не знаю. – Первин улыбнулась, давая молодой собеседнице продемонстрировать свое превосходство.

Кора расхохоталась.

– Рогач – это название самца оленя. Праздник для рогачей значит для мужчин. Бомбейские приятели Мэнни – по скачкам, по бизнесу – любят повеселиться. Я в тот вечер и сама немного перебрала.

– А дети на празднике были? – осведомилась Первин. Кора резко погрустнела, поэтому она добавила: – Я заметила симпатичный столик со стульчиками на веранде.

Кора улыбнулась:

– Эту мебель выбрала я. Да, были старшие дети Умы и Парвеша Бхатия. Я сама об этом попросила, потому что приехали несколько отпрысков Мэнни – на поезде. Мне некогда было за ними присматривать, нужно было исполнять хозяйские обязанности.

– И как, младшим было весело?

– Вроде да. Они общались на гуджарати. Ужасно, что Ума не приехала.

Первин вспомнила слова Сунанды о том, что Ума не приехала только потому, что не хотела вызывать зависть у Мангалы, однако повторять слова клиентки не имела права. Вместо этого вслед за Корой зарылась пальцами ног во влажный песок. Нужно было делать вид, что она совершенно расслаблена.

– Я обратила внимание, что Ошади теперь работает у вас. Если будут еще праздники, детей можно будет доверить ей.

– Мне кажется, она для этого старовата, да еще и хромая. – Кора, нахмурившись, смотрела в пустой бокал. – Но я очень рада, что она теперь наша служанка.

«Почему?» – гадала Первин; спрашивать было неприлично.

– Давно она здесь?

– Приехала на повозке в воскресенье. – Кора приподняла тонкие выгнутые брови. – Парвеш уволил Ошади, Ума ее пожалела и дала денег, чтобы она смогла сюда добраться.

Первин опешила.

– Но почему, позвольте, Бхатия выставили за дверь надежную доверенную служанку?

Кора бросила взгляд в сторону домика, потом снова устремила его на Первин.

– Вы слышали про безвременную кончину сэра Дварканатха?

К этому Первин была готова.

– В сегодняшних газетах сказано, что причиной стало отравление ацетатом свинца. Но как это может быть связано с увольнением Ошади?

– Мужчины не сами готовят себе еду, значит, проще всего свалить отравление на женщину, которая этим занимается. – Кора возвела глаза к небу, а потом закрыла, ослепленная солнцем.

– Но готовила не Ошади. – Первин задумалась. – Правда, она поила всю семью чаем.

– Она мне то же самое сказала! Думаю, Парвеш решил, что проще будет избавиться от Ошади, чем Уме потом выслушивать, что она плохо заботилась о свекре.

Эти рассуждения соответствовали тому, что уже стало достоянием общественности: причина смерти – отравление, однако полиция пока не высказалась о том, было ли оно преднамеренным. Первин задала еще один вопрос:

– По-вашему, Ошади говорит правду?

– У меня нет оснований сомневаться в ее словах. – Кора постучала пальцами по подлокотнику пляжного стула. – Меня столь вопиющее поведение Парвеша Бхатия как раз не удивляет. Я предложила мужу больше не вести с ним никаких дел.

– Какое поведение вы имеете в виду?

– Он лезет не в свои дела, – пробормотала Кора. – И всем известно, что бизнес Бхатия катится под откос с тех пор, как Парвеш начал играть в нем заметную роль. А еще он испортил мне праздник – уехал с детьми совсем рано. Один сбежал – другие неизбежно за ним последуют.

– Полагаю, участие Парвеша в благотворительных начинаниях жены действительно можно считать попыткой влезть не в свои дела. Интересно, сам ли лорд Бхатия принял решение не передавать склады под строительство больницы?

Кора прищурилась.

– Мне не кажется, что Ума умеет лгать, хотя и умеет уходить от ответа. И кстати, не стала заступаться за Ошади, когда Парвеш ее уволил.

– Большинство женщин не решатся оспаривать решение мужа, – заметила Первин и тут же увидела удивление во взгляде Коры. – Важно другое – вы подарили Ошади новую жизнь, взяв ее на работу.

– М-м-м-м. – Кора шмыгнула носом, но, когда Первин посмотрела на нее, обронила: – Как мне нравится морской воздух. Вот только сегодня тянет гнильцой.

– У вас обоняние лучше моего. Может, на берег вымыло дохлую рыбу? – Первин пригубила воду, гадая, не пытается ли Кора скрыто высказать неудовольствие. В любом случае Кора успела опорожнить бокал, а оставаться на второй Первин не собиралась. Она попробовала прояснить последний вопрос: – Кстати, а есть у вас список гостей того праздника?

– Наверное, но это не имеет никакого значения. Вас я приглашу на другой, где будут гости посимпатичнее.

Первин обрадовалась, что у Коры не возникло подозрений.

– Вы упомянули, что на празднике были владельцы скаковых лошадей и бизнесмены. Их имена могут быть полезны для составления нового списка жертвователей на больницу. Преимущество в том, что они уже у вас в руках…

– Ничего подобного! – Кора встала и двинулась к морю. Зашла на несколько метров в воду, почти замочив край накидки.

Первин последовала за ней, но зашла только по лодыжку.

– Я так стараюсь, но мне очень тяжело, – произнесла Кора. – Иногда даже думаю вернуться домой, но что меня там ждет?

Первин почувствовала сострадание.

– А почему вам тяжело, дорогая?

– Я не знаю того, что знают другие женщины, – пояснила Кора, проводя ладонью по волосам. – Заказываю платья, не ведая, что самая модная портниха – мисс Маршалл, а не миссис Уилсон. Не знаю, что приглашения на прием не положено печатать в типографии из Санта-Круза, приемлемым считается только Хаддлстон из Южного Бомбея. Мадлен сказала, что у представителей нашего класса принято использовать только гравировку. Она очень мила со мной, но я такая тупица.

– Вы очень молоды для вашего положения, – попыталась утешить Кору Первин. – И как по мне, снобы никогда вами не будут довольны. Они и собой-то недовольны.

Кора бросила на море последний тоскливый взгляд, повернулась в сторону виллы. Заслонила глаза от солнца и сказала:

– Я вижу на веранде Ошади. Это может означать, что муж хочет поговорить со мной.

– Признак толковой прислуги. – Первин попыталась говорить подчеркнуто великосветским тоном. – Всегда под рукою, когда нужна, но незаметна, если чувствует себя лишней.

– Ха! – фыркнула Кора. – Я, вообразите себе, выросла без прислуги.

Первин легко могла себе это вообразить и радовалась тому, что Кора не приукрашивает своего прошлого, даже после всех неприятных взаимоотношений с окружением мужа.

– Отнесем бокалы в дом, чтобы Ошади сюда не ходить?

– Нет, их уберет мальчик, который нам их принес.

Кора шла на несколько шагов впереди Первин, уверенно ступая босыми ногами по сыпучему песку. В походке ее чувствовалась такая решимость, что Первин сказала себе: рано или поздно она обязательно обретет должное место в бомбейском обществе. А если нет – удастся ли ей заполнить жизнь чем-то стоящим?

Когда они подошли к дому, появился все тот же молодой слуга, он нес два тазика с теплой водой.

– Присядем ополоснуть ноги, – обратилась Кора к Первин, указывая на два ротанговых стула на веранде. – Мэнни не терпит даже песчинки на полу.

Странно это было и щекотно – чувствовать, что тебе моют ноги. Закончив омовение, слуга обсушил им ступни мягким хлопковым полотенцем и подал Первин ее вычищенные сандалии.

– Я пойду к мужу, – объявила Кора, надевая туфли на высоких каблуках, открывавшие носки. – И вряд ли вернусь, так что… давайте на всякий случай попрощаемся.

Первин заключила из этих слов, что Кора зачем-то срочно нужна мужу; что ж, в этом случае Первин сможет переговорить с Ошади. И она с благодарностью произнесла:

– Очень рада была вас видеть, Кора. До новых встреч. Я правильно поняла, что вы собираетесь на Бал юристов?

– Я этого не говорила, но с удовольствием поеду, если и вы там будете. – Глаза Коры блеснули. – Может, удастся уговорить мужа. Ну, пока-пока!

Первин поманила к себе Ошади – та стояла в стороне от ротанговых стульев, слегка скрючившись над своей палкой. Первин ласково произнесла:

– Вот мы опять встретились. Как вам на новом месте?

Ошади посмотрела на нее едва ли не с робостью.

– Очень странно. Как-то не чувствую себя дома. Я никогда не видела такого современного дома и таких людей!

– Ошади, садитесь, пожалуйста. – Первин указала на стул, где раньше сидела Кора. – Вам трудно будет дотянуть до конца дня, если вы совсем не будете отдыхать.

Чуть поколебавшись, Ошади опустилась на стул, аккуратно поставила рядом палку.

– Как Сунанда?

Первин задумалась, что ответить: лучше, наверное, не тревожить пожилую служанку новостью о повторном заключении.

– Ожоги заживают. И я уверена, что она бы попросила меня передать вам привет.

– Она, наверное, как и я, тоскует по Бхатия-Хаусу. – Ошади перевела печальный взгляд на прекрасный морской вид. – Здесь все не так. Ума-бхабху сказала, что я член семьи. Она-то знает: это я научила ее, как ухаживать за свекровью и делать так, чтобы нана-сет не сердился.

– Нана-сет – это сэр Дварканатх?

Ошади кивнула:

– Да. Мы так его называли, потому что он был главой дома. Теперь это титул Парвеша. Вот только он его совсем не заслуживает!

Первин подумала: видимо, Ошади обижена на то, что Парвеш ее выгнал.

– Сэр Дварканатх вам нравился больше? В смысле, он был хорошим главой семьи?

Взгляд Ошади метнулся в сторону – она будто бы проверяла, что рядом никого нет.

– Он достойно обращался со слугами, хотя и не был полностью порядочным человеком.

– В каком смысле? – спросила Первин, заинтригованная словами Ошади. У нее затеплилась надежда, что Ошади может знать, кто был врагами сэра Дварканатха в бизнесе – кому могло быть выгодно испортить ему репутацию, обвинив его служанку в аборте. – У него были неприятные друзья?

Ошади покачала головой:

– Нет. Я хочу сказать, что он не от души делал добрые дела – больницей никогда не интересовался. А еще притворялся религиозным, а сам нарушал установления индуизма.

– И что он делал вопреки религиозным установлениям?

Ошади приподняла седые брови.

– Часто пил спиртное. Тайком – об этом даже мотабхаи не знал. Его отец старался держать лицо перед другими индуистами.

– А вы откуда знаете, что он пил?

– Я была экономкой, – ответила Ошади. – Каждый вечер перед тем, как лечь спать, обходила весь дом – у меня была собственная комнатка. У единственной из всей прислуги, – добавила она с гордостью. – Обходы я совершала по ночам, когда все уснут, и иногда заставала его в гостиной – он засыпал там, потому что много выпил. Это случалось особенно часто, когда у него были проблемы в бизнесе. Я находила бокалы со следами желтой или коричневой жидкости на дне. Он пил бренди. Сын его пил джин, причем только с англичанами, чтобы они не чувствовали себя неловко.

Первин вспомнила: единственное, что тогда покоробило ее в элегантной гостиной, – отпечаток пальца на стекле поставца с крепкими напитками. Возможно, его оставил сэр Дварканатх.

– Ясно. А спиртное держали, чтобы угощать деловых посетителей-европейцев?

– Да. Но когда я в воскресенье уезжала, мотабхаи велел убрать все бутылки со спиртным.

Именно в воскресенье Первин случайно столкнулась с инспектором Прескоттом, который сообщил ей, что причиной смерти стало отравление ацетатом свинца.

– А вы не думаете, что бутылки забрали, чтобы их могла осмотреть полиция?

– Откуда мне знать? Мне было велено срочно покинуть дом. Сэр Дварканатх не хотел бы, чтобы пришедшие с соболезнованиями видели эти бутылки.

Первин поняла, что ей пора. Встала, расправила сари.

– Ну, теперь вы живете совсем в другом месте. Надеюсь, что наваб и бегум будут с вами уважительны и добры.

– Молодая мадам любит поговорить, но нам не обойтись без посредника, который переводил бы ее вопросы на маратхи. – Ошади встала, аккуратно подравняла свой стул со стулом Первин. Удостоверившись, что все идеально, она добавила: – Муж ее неприятный человек, но ведь почти все мужчины таковы. По крайней мере, его я могу понять, когда он говорит на гуджарати.

– Мне очень приятно поговорить с вами на маратхи. – Первин достала из портфеля свою визитную карточку. – Вот мой адрес, рабочий и домашний, с одной стороны по-английски, с другой – на маратхи. Я работаю на Брюс-стрит, наша контора называется Мистри-Хаус. В Форте все знают, как ее найти.

Ошади сжала карточку в кулаке, потянулась за палкой.

– Зачем мне такая карточка?

Первин подумала, говорить ей или нет, что в этом доме пытались надругаться над Сунандой, но вспомнила о профессиональных обязательствах, которыми руководствовалась и в разговоре с Корой.

– Пусть у вас будет мой адрес на случай, если понадобится поговорить.

Когда они ехали из Джуху, Арман упомянул, что, пока он дожидался во дворе, к нему подошла Ошади и стала задавать вопросы о самочувствии Сунанды.

– Я не стал говорить, что она опять под арестом. Не знал, хотите ли вы сохранить это в тайне, так что всегда лучше промолчать, верно?

– Да. Вы поступили совершенно правильно. – Первин подозревала, что Ошади просто переживает за девушку, тем не менее пожилой женщине не следовало знать никаких подробностей. – По дороге домой сделаем одну остановочку в Санта-Крузе. Мне нужна тамошняя типография. И еще я хочу купить пачку сосисок и отвезти Джону.

– Португальские сосиски отменно вкусные, – согласился Арман, светлея лицом.

Первин улыбнулась ему в зеркале заднего вида и добавила:

– Вам точно достанется на обед.

Домой Первин с Арманом вернулись только к чаю. Родители, Растом, Хуши и Хиба собрались на веранде; Первин заметила, что столы и стулья передвинули, чтобы не смотреть за едой на растерзанные окрестности садового домика.

– С возвращением! – приветствовал дочь Джамшеджи. – Хоть кто-то сегодня заработал денег!

Первин поморщилась.

– Полиция опрашивала Гиту?

– Да, и теперь ищут человека, подходящего под ее описание. – Джамшеджи ткнул пальцем в Растома. – Следи за руками. А то Хуши у тебя провисла.

Растом переложил спящую дочь поудобнее и сказал:

– Найти этого негодяя будет непросто. Мало ли мужчин с усами младше тридцати лет? Я, между прочим, и сам подумываю их отпустить – Гюльназ-то нет, никто не будет меня пилить.

Хуши что-то пробормотала сквозь сон, а Камелия улыбнулась:

– Какой из тебя получился отличный отец, Растом. Думаю, мы можем тебе позволить отпустить усы.

– Пойду в дом и еще раз поговорю с Гитой. Она, наверное, волнуется, – сказал, вставая, Джамшеджи.

– Я с тобой, – вызвалась Камелия. – Здесь слишком жарко.

Когда родители ушли, Первин опустила тростниковую завесу, чтобы защитить веранду от солнца. Посмотрела на брата и заметила:

– Судя по виду, тебе жарко. Хочешь стакан воды?

– Очень! – Растом усмехнулся. – Но боюсь пошевелиться.

– Я принесу воды вам обоим, – вызвалась Хиба, до того сидевшая на корточках в углу веранды. Она встала и ушла в дом.

Когда они остались наедине, Первин заговорила:

– Ты не мог бы оказать мне помощь? В воскресенье утром ты был в гостиной Бхатия-Хауса, ты не заметил там поставец со спиртными напитками?

Растом покачал головой:

– Нет. А если бы заметил, не отказался бы от рюмочки. Особенно учитывая, что меня ждало дома.

– Понятно. – Первин не хотелось возвращаться к обсуждению бегства Гюльназ. – Еще я хочу тебя расспросить о некоторых интересующих меня людях: вдруг ты их знаешь?

Растом подозрительно вгляделся в сестру:

– А почему я должен тебе про них рассказывать?

– Потому что тогда мне проще будет разобраться в одном деле. В результате мы, может, даже выясним, кто совершил поджог.

Первин повезло: в типографии в Санта-Крузе ей выдали дубликат списка гостей наваба. Представляться она не стала, просто попросила; но, видимо, то, как она себя держала, а может, упоминание бегум Коры подействовало, и клерк за стойкой вручил ей требуемое без лишних вопросов.

В списке оказалось двадцать пар и несколько холостяков, ни у кого из них не было явственных связей с правительством. Первин зачитывала имена гостей Растому, он иногда ее прерывал. Почти все имена были ему известны, среди гостей нашлись и близкие знакомые: Тигран Тата, торговец машинами, муж одной из одноклассниц Первин по начальной школе; Полад Шроф, поставщик спиртных напитков. Белых в списке было только двое: британец из Южной Африки по имени Остин Меррик – он занимался скачками – и Малькольм Стоув. Кора сетовала, что мало кто из дам откликнулся на ее приглашение, из чего можно было заключить, что изначальный список не полностью совпадал со списком тех, кто действительно оказался на вилле «Варанпур» в день нападения на Сунанду. У Первин возникли подозрения, что расспросы Прескотта о том, как могут наказать за изнасилование представителя элиты, были вызваны желанием помочь другу. Пристально посмотрев на Растома, она спросила:

– А что ты можешь сказать про Малькольма Стоува?

– Давний деловой конкурент нашей семьи. – Растом пожал плечами. – Мне много довелось с ним разговаривать, когда он выполнял заказы на литье для некоторых наших проектов. Когда мы только познакомились, я по внешности решил, что, возможно, мама его или бабушка была из Индии. Он, похоже, решил не тратить время на университет, однако учился в частной школе «Сциндия», там обзавелся тесными связями с представителями индийского высшего класса, в том числе и из княжеских родов.

Первин вспомнила, что Сунанда говорила про цвет кожи на руках у ее обидчика.

– А ты никогда не спрашивал, он англо-индиец или нет?

– Нет, для меня это неважно. Бизнесмен он крепкий, его фирма твердо стоит на ногах. Как говорится, никогда не встает из-за карточного стола, не оплатив все долги, а если дает кому-то в долг, ожидает возврата с процентами.

– То есть человек очень порядочный?

Растом скривился.

– Этого я бы не сказал. Он как-то раз упомянул, что не спешил жениться, потому что мужчина должен сполна насладиться жизнью. Как говорят, пускался во все тяжкие.

Первин вспомнила, как Стоув отвернулся от них с Умой, якобы уважая их скромность, когда ждал приема в Бхатия-Хаусе, а они проходили мимо.

– А что ты слышал о его нынешнем поведении?

– Ничего такого уж неподобного, – ответил Растом. Пришла Хиба и принесла два металлических стакана с холодной водой. – Лет десять назад нашел себе жену-англичанку из небогатых выскочек. У них как минимум парочка детей. Только знаешь, Первин: хочешь выяснить еще что-то – спрашивай его сама. Его контора недалеко от моей на Эльфинстон-сиркл.

– Спасибо, – ответила Первин и надолго приложилась к стакану. Глядя, как Растом уверенно держит Хуши, она подумала, что семья их прирастает. Не размерами, а силой.

Утром в четверг Первин все еще размышляла, как бы незаметно подобраться к Малькольму Стоуву. Только доехав до конторы и разобравшись с документами двух клиентов, она заговорила об этом с Джамшеджи. Сперва рассказала о признании Сунанды, потом про список приглашенных на праздник.

– Я согласен: если ты выяснишь имя того, кто пытался изнасиловать Сунанду, это сильно пригодится тебе в досудебных расспросах. – Джамшеджи положил на стол свой монокль и сурово посмотрел на дочь через стол. – Но выяснение может быть сопряжено с опасностью. Ты сказала, что на вилле наваб первым делом разлучил тебя с Арманом. У тебя не было охраны. Могло случиться что угодно.

Первин крутила в пальцах авторучку.

– Вокруг сновали слуги, да и жена его была дома…

– А если бы не была? – прервал ее Джамшеджи. – А как по мне, он вполне подходящий кандидат в насильники. Покажи мне весь список.

Первин вытащила его из портфеля, передала через стол и стала смотреть, как отец читает.

– Насколько мне известно, Тигран Тата, Полад Шроф и Малькольм Стоув будут на Балу юристов, – произнес через несколько минут Джамшеджи. – Сразу отвечу на твой вопрос, откуда мне это известно: я вхожу в организационный комитет бала. До него два дня. За это время нужно многое успеть. Я займусь контрактом Хариани – кстати, составлен он безупречно. Я местами чуть изменил формулировки, пусть увидит, что я приложил к нему руку.

– Хорошо, – произнесла Первин, очень довольная отцовской похвалой.

– Я запланировал тебе интервью с еще двумя барристерами, одно за другим, начиная с двух часов дня. – Джамшеджи поднял палец и прибавил: – Смотри, не опоздай на встречу.

Первин видела, что их отношения с Джамшеджи, до того слегка пошатнувшиеся, стремительно восстанавливаются. Она была признательна отцу за его попытки помочь, а что до его напоминания, что нужно соблюдать осторожность, оно тоже было совершенно уместным. Но главным для понимания причин непонятного ареста ее подзащитной оставалось выяснение личности доносчика. Первин уже подумывала, не воспользоваться ли разделом 211 Индийского уголовного кодекса, согласно которому ложное обвинение преследуется по закону. Можно заодно подать в суд на возмещение ущерба за клевету – это уже административное дело. Только согласится ли Сунанда?

Джамшеджи ушел на встречу с одним из судей Верховного суда, а Первин сказала Мустафе, что отвезет господину Хариани исправленный контракт, а потом еще заедет в контору к Малькольму Стоуву. Она специально упомянула при Мустафе его имя на случай, если что-то пойдет не так. В ее глазах мистер Стоув был одним из подозреваемых.

Первин попросила Армана отвезти ее – как из соображений безопасности, так и ради того, чтобы по прибытии выглядеть свежей. По дороге она рассказала, что ей предстоит зайти в две конторы, что оставаться она там намерена не более сорока минут.

– Если я задержусь, зайдите, пожалуйста, в контору Стоува; я не буду против.

Когда Арман открыл ей дверцу машины, Первин немного постояла, разглядывая эркер на первом этаже – там, видимо, находилась приемная «Литейной компании Стоува». Видно было вентилятор, вращавшийся под потолком, – явный признак того, что Стоув на месте. Но делать все нужно было по порядку: Первин оставила конверт с измененным контрактом в конторе у Хариани – и на сей раз не стала напрашиваться на разговор с владельцем. А потом спустилась в контору Стоува, вошла и увидела того же клерка – англо-индийца, который в прошлый раз попытался отправить ее восвояси. На сей раз Первин улыбнулась и положила на стол свою карточку.

– Еще раз доброе утро. На сей раз представлюсь. Меня зовут мисс Мистри, я поверенный из адвокатской конторы Мистри. Мне очень нужно видеть мистера Стоува.

Клерк с недоверием осмотрел сперва карточку, потом саму Первин.

– А вам назначено… мисс Мистри?

Первин прекрасно знала, что ей ничего не назначено. Она улыбнулась и произнесла:

– Я не успела позвонить. Все случилось неожиданно. Но это важно.

Молодой человек запустил пятерню в копну черных волос. Он явно соображал, не будет ли у мистера Стоува каких неприятностей, если он выставит эту незваную гостью. Мог также подумать, что это как-то связано с женой Стоува, которую Первин упоминала в прошлый раз. Он поднялся и сказал:

– Я доложу о вашем приходе. Пожалуйста, ждите.

Первин посмотрела на себя в зеркале над оттоманкой, поправила паллу сари – зеркало было в литой свинцовой раме и явно служило образцом продукции фирмы. Вид у нее был совершенно презентабельный, и она решила прибегнуть к безупречным светским манерам, чтобы Стоув не почувствовал в ней никакой угрозы.

Когда молодой человек вернулся и доложил, что Стоув готов ее принять, Первин сложила губы в ту же любезную улыбку, которой его приветствовала.

Клерк открыл тяжелую дверь – литье поверх тикового дерева – и отступил в сторону, пропуская Первин.

Площадью и планировкой кабинет мистера Стоува был точной копией кабинета мистера Хариани этажом выше, только обставлен был иначе: дороже, почти вся мебель – из бирманского тика или красного дерева. Рассмотрев слегка потертую обивку удобных кресел, Первин подумала, что вещи это старинные, равно как и дверь в кабинет, сделанная из куда более прочного дерева, чем принято в двадцатом веке.

Хотя ей уже доводилось видеться с мистером Стоувом, подробно она его раньше не рассматривала. Ростом он был за метр восемьдесят, дородная фигура свидетельствовала о склонности к чревоугодию, одет достойно, в бежевый летний шерстяной костюм. Он стоял у окна и обернулся на звук открывшейся двери.

– Чем обязан столь нежданному удовольствию, миссис Мистри? – Мистер Стоув улыбнулся, обнажив крупные квадратные зубы: такие чаще встречаются у индусов, чем у европейцев.

– Я поверенный и участвую в проекте строительства женской больницы – подключилась сравнительно недавно по приглашению доктора Пенкар. Да, и я мисс.

Он сощурил темные глаза.

– Если вы мисс, выходит, вы не жена Растома Мистри?

– Я его сестра. Он упоминал, что вы владелец крупного предприятия.

– Вот как? – Полные губы Стоува искривились в улыбке. – Я должен ему проставиться. Вы, наверное, знаете, что наши дедушки вместе пили виски.

– Да, я слышала об их дружбе. – Первин решила не вспоминать историю про литейщика, которого переманили из их семейного предприятия.

Стоув шагнул к ней ближе, протянул руку. Вблизи от него просто разило «4711», немецким одеколоном. Первин позволила пожать себе руку, пожатие оказалось крепким, а потом он долго тряс ее ладонь. Она почувствовала твердый ободок кольца. Отняла руку, попыталась разглядеть кольцо, однако Стоув засунул обе руки в карманы.

– Чем я могу вам помочь? – осведомился Стоув, усаживаясь на стул у стола.

Первин тоже села, обежала стол глазами: пустой бювар, красивый чернильный прибор, стопка бумаг, придавленная железным пресс-папье в форме гранаты – возможно, из их продукции военных времен. Первин снова перевела взгляд на Стоува и продолжила играть свою роль представительницы благотворительного комитета.

– Я пришла поговорить про больницу. Доктор Пенкар и другие дамы очень бы хотели продолжить свое начинание.

– Не хочу вас огорчать, но несколько недель назад сэр Дварканатх заявил мне в личной беседе, что передумал. Теперь он скончался. Скорее всего, его склад и весь находящийся там камень будут проданы, чтобы погасить его многочисленные долги. – Малькольм Стоув говорил деловитым тоном, ничем не выражая горя, которое полагалось бы испытывать другу покойного.

– Вот как? Какая, полагаю, это трагедия для родных – и какая утрата для города! И ведь подумать только: мы с вами были едва ли не последними, кто его видел! – Первин прижала к глазам платок, будто бы вытирая слезы.

– Что вы хотите этим сказать? Откуда вам известно, когда я его видел в последний раз? – Стоув откинулся на спинку стула, с подозрением вглядываясь в Первин.

– На самом деле неизвестно. Просто в прошлую среду я приезжала на чай к Уме Бхатия и, когда выходила, заметила вас в прихожей. – Она решила не упоминать о том, что видела его и в кабинете Прескотта.

– Ах да. Я-то вас совсем не помню – простите, не слишком вежливо такое говорить. – Стоув улыбнулся хищной улыбкой. – В следующий раз я уж точно вас замечу, мисс Мистри.

Первин поморщилась, осознав бестактность этих слов – видимо, он позволял себе такое потому, что она молода и не замужем. Она уже пожалела, что решила обратиться с расспросами к Стоуву, а не к его жене. Но теперь ничего не изменишь – остается лишь выжимать из разговора максимум пользы.

– Я слышала, что бегум Кора хочет возглавить это начинание. Что вы про это думаете?

– Ха-ха! – Прескотт расхохотался, брызгая слюной. – Ну вы меня и насмешили!

Первин старалась не думать, что капли того и гляди полетят ей в лицо.

– Правда? Как по мне, Кора единственная в комитете принадлежит сразу к обоим мирам, Востока и Запада. И муж ее, насколько мне известно, достаточно щедр.

– Насчет Мэнни – простите, Мансура – вы совершенно правы. Мы с навабом Варанпура знакомы еще со времен учебы в школе «Сциндия». Кстати, – он вытянул загорелую веснушчатую руку, давая Первин разглядеть кольцо на мизинце: блестящий овальный рубин в золотой оправе, – я до сих пор ношу кольцо «Братья по крови», которое он мне подарил, когда нам было по двадцать лет.

Первин постаралась рассмотреть кольцо, не нагибаясь; на вид оно было точно таким же, как у наваба.

Заметив ее интерес, Стоув продолжил:

– Рубин – бирманский, на нем вырезана буква «М», с которой начинаются имена нас обоих. Наваб умопомрачительно щедрый человек и всегда таким был. Мне кажется, именно поэтому он взял в жены австралийку без всякого светского опыта и с сомнительной репутацией. Я ему сказал: не дай ей превратиться в посмешище в этом комитете. Для тебя все станет еще хуже.

– Я слышала, что она раньше выступала в ночном клубе, – произнесла Первин, изображая праведное возмущение и одновременно гадая, почему Малькольм считает, что нынешнее положение наваба оставляет желать лучшего.

– Да, вломилась со своими плясками прямо ему в душу. Не удивлюсь, если выяснится, что она обманом вынудила Мэнни на себе жениться. А сейчас у бедолаги наконец-то пелена с глаз упала. Из лицедейки бегум не сделаешь.

Первин комкала в руках платочек.

– Я знаю, что вы с навабом дружите с самого детства. Скажите, а с мистером Парвешем Бхатия они давние друзья?

– Ничего подобного! Парвеш – ортодоксальный индуист и не стремится к общению с мусульманами, – объяснил Стоув. – Зато, когда ему понадобились деньги, он тут же прибежал к Мэнни!

– Я что-то такое слышала… – Первин помолчала, вспоминая, как слышала и от Растома, и от Коры, что наваб порой дает деньги в долг. – Неважно. Негоже дурно говорить о покойных.

– О чем вы? – Он взглянул на нее в упор.

Первин бросила взгляд на закрытую дверь, будто тревожась, не услышит ли клерк ее слова.

– Ходят слухи, что сэр Дварканатх собирал пожертвования, чтобы на время пополнить свой банковский счет.

– Совершенно верно. – Стоув взял со стола круглое железное пресс-папье и начал перебрасывать его из руки в руку. – Мне в прошлом приходилось ссужать ему деньги. То же самое делали и другие подрядчики.

– Но почему подрядчики, а не банк?

– Экая вы любопытная! – Стоув усмехнулся, но явно забавляясь, а не сердясь. – Ко мне он обратился, потому что знал: если я ему не помогу и наша общая работа остановится или затормозится, я тоже пострадаю – ведь я потратил тысячи фунтов на изготовление железных элементов для наружной и внутренней отделки здания.

– Это я прекрасно понимаю, – согласилась Первин, глядя, как железный шар перелетает из одной ладони в другую. Стоув говорил спокойно, но воспоминания явно его нервировали или злили.

– В ту среду, когда вы меня видели, я пришел узнать, не предвидится ли каких-то проблем с нашим текущим проектом. Поставки камня задерживались. Но сэр Дварканатх заверил меня, что у него есть необходимые средства, и посоветовал не волноваться.

Именно это и подозревала Кора: Дварканатх Бхатия пополнил свой банковский счет, чтобы предстать состоятельным человеком перед сотрудником банка, отвечающим за выдачу займов; похоже, она была близка к истине. Дварканатх Бхатия мог обналичить принесенные дамами чеки утром в пятницу, а потом выписать собственный чек, чтобы расплатиться с поставщиком камня. А по завершении строительства он получил бы расчет от заказчика и вернул деньги в фонд строительства женской больницы.

– Получается, положение Бхатия сильно отличалось от того, каким оно видится со стороны, – произнесла Первин.

– Так оно было не всегда, – заметил Стоув, подходя к эркеру и выглядывая на улицу. – Сэр Дварканатх начал как посредник между владельцами каменоломен и строителями. Поднажившись, купил собственную каменоломню к западу от города. Хорошо заработал, продавая тамошний камень, тогда шло строительство многих правительственных зданий. Но запасы истощились, а покупать камень у поставщиков оказалось дороже, чем раньше. С камнем есть и другая проблема, но я уверен, суть ее такой умнице, как вы, ясна и без моих объяснений.

Первин осталась сидеть, лихорадочно соображая, что такое она обязана знать. Но в памяти всплыли только брат Сунанды и другие рабочие, которых она видела в Кальбадеви – как они толкают тяжелые тачки.

– Его вес?

Стоув хмыкнул:

– Нет, дорогая. Главная проблема возникает, когда камень привозят в город и режут на блоки. В разных частях каменоломни добывают камень разного оттенка: где-то скорее бурый, чем серый, где-то скорее зеленый, чем желтый. Именно поэтому блоки иногда подкрашивают вручную. Случается, что подкрашенные блоки попадают не в ту часть здания – например, на фасад – и краску смывает первым же муссоном. Такое в последнее время случилось сразу с несколькими зданиями.

– Понятно. – Первин порадовала откровенность Стоува, тем более в общении с женщиной, нагрянувшей с неожиданным визитом. Впрочем, подумала она, возможно, у него к тому совсем другие резоны. – А это достаточно широко известно?

– Ваш брат в курсе, – ответил Стоув, устремив взгляд на здание строительной фирмы Мистри на противоположной стороне площади. – Некоторые заказчики жаловались, требовали замены или компенсации. Сэр Дварканатх не владел этими каменоломнями, так что мог переложить вину на непосредственных исполнителей.

– И все эти каменоломни находятся в Бомбейском президентстве? – уточнила Первин.

– Нет. Некоторые в независимых княжествах.

Раньше Первин полагала, что первым делом выгоду из карт, которые составляет Колин, извлекут британцы. Но теперь поняла другое: изменение границ между британской и княжеской частью Индии могло обеспечить фирме Бхатия доступ к новым неразведанным землям, богатым месторождениями камня. Возможно, в этом заключалась истинная причина того, почему сэр Дварканатх собирался взять заем в банке.

Тут Стоув резко развернулся и снова подошел к столу. Садиться не стал, оперся руками о край – в этой его новой позе читалась явственная агрессия.

– В чем истинная причина вашего визита?

Первин почувствовала, как кровь приливает к щекам.

– Я пытаюсь хоть как-то сдвинуть с мертвой точки строительство больницы – и очень признательна вам за то, что вы рассказали про сложное положение семейства Бхатия.

– И при этом подробно расспрашиваете про ситуацию с добычей камня. Скажите честно: вас прислал брат?

– Нет! – Она опешила от его ледяного взгляда. – Строительная фирма Мистри ваш союзник, не соперник. Я плохо разбираюсь в добыче камня, и мне показалось, что вам интересно меня просвещать.

Поняв, что время визита вышло, Первин встала – ноги слегка дрожали. По крайней мере, Стоув не сумел вычислить ее основного побуждения: оценить вероятность того, что это он напал на Сунанду.

– Ваш брат получит возможность поучаствовать в разработке наряду с остальными, – сказал Стоув; он обогнул стол и буквально навис над ней. – Передайте ему это – и пусть больше не посылает курочек в лисье логово.

Первин эта метафора показалась смехотворной, хотя литейная компания Стоува с давних времен вплетала в свои узоры причудливые фигурки животных. Отвечать она не стала, двинулась к выходу и тут обнаружила, что оставила у стола свой портфель. Вернулась, чтобы его забрать, но стоило ей слегка нагнуться, она с ужасом ощутила железную хватку Стоува на ягодице.

Со смесью ужаса и тошноты она развернулась, крепко прижав портфель к животу. Стоув выругался, она отшатнулась, почувствовав головокружение. Если Сунанда не смогла отбиться от насильника, то она уж точно не сможет.

– Все хорошо, мисс Мистри? – с деланой учтивостью поинтересовался Стоув ей в спину. Первин с трудом нашарила ручку и с ужасом осознала, что дверь заперта.

Через секунду Стоув уже отпирал ее ключом, который достал из жилетного кармана, одновременно откровенно давая понять, что намеренно давит на посетительницу сзади всей тяжестью своего жаркого грузного тела.

– Будьте осмотрительны! – произнес он с ухмылкой, когда Первин буквально вывалилась в приемную.

Все тот же клерк приподнялся со своего места, в смятении разглядывая обоих.

Первин расправила спину и повернулась к Стоуву лицом. Сообразила, что вылетела за дверь так стремительно, что у клерка могло создаться впечатление: ее вышвырнули. Нужно вести себя невозмутимо, иначе пойдут слухи – и разумеется, если чья репутация и пострадает, так только ее.

Первин постаралась придать голосу как можно больше любезности:

– Благодарю вас, мистер Стоув. Пожалуйста, передайте миссис Стоув мои наилучшие пожелания. Надеюсь на скорейшую встречу с ней.

Стоув зловеще сощурился, как будто осознал содержавшуюся в ее словах угрозу.

Через несколько секунд Первин уже шагала к выходу из здания. Вспомнила с облегчением, что Джамшеджи в суде и ей не придется с ходу рассказывать, где она была. Если бы отец узнал, что она осталась наедине с мужчиной, который, по их совместным подозрениям, мог изнасиловать Сунанду, он пришел бы в ярость. А поскольку Стоуву хватило наглости дотронуться до ее ягодицы, исчезли последние сомнения в том, что он склонен вольничать с женщинами.

– Что случилось, Первин-баи? – встревоженно поинтересовался Арман, когда она подбежала к машине.

– Ничего особенного. – Первин перевела дыхание и добавила: – У меня был сложный разговор. Но я довела его до конца.

– А контракт мистеру Хариани вы передали?

– Первым делом. Поехали домой.

Арман тронулся с места, а Первин подняла глаза на окно. Как она и опасалась, Стоув следил взглядом за машиной. Рассмотреть выражение его лица на таком расстоянии было невозможно, но Первин решила: он уверен, что одержал над нею верх.

Первые полчаса по возвращении в Мистри-Хаус Первин провела за чашкой чая, пытаясь решить, что стоит рассказать Джамшеджи про Стоува, а что нет. Если отец узнает все подробности, он, скорее всего, запретит ей и дальше проверять гостей из списка. И хотя она и намекнула Малькольму Стоуву, что все расскажет его жене, чего она этим добьется? Если они оба были на празднике у наваба, жена, скорее всего, в курсе его поступков – но закон написан так, что ее невозможно заставить свидетельствовать против мужа.

Первин допила чай, прикрыла глаза. Услышала, как внизу открылась дверь, и поняла: по всей видимости, прибыл один из барристеров.

Первый юрист, Сушил Рао, с сожалением отклонил просьбу на том основании, что состоит в близком родстве с Бхатия. Второй, Атул Нараян, внимательно выслушал Первин, после чего объявил, что недостаточно разбирается в вопросах женского здоровья, чтобы выступать по такому делу в суде. Джамшеджи присутствовал в обоих случаях и пытался переубедить коллег, но оба ответили отказом.

Вскоре после этого Первин с отцом поехали домой – в машине царило угнетенное молчание. Из дома Джамшеджи позвонил в полицию и выяснил, что отыскать поджигателя по достаточно расплывчатому описанию не удалось. Хуши куксилась, отвернулась от Первин и прижалась к Хибе.

Пятница тоже обещала стать непростым днем. Вместо того чтобы заниматься делом Сунанды, Первин решила разобрать документы по делу одного клиента – торговца книгами на английском, чей магазин разграбили во время беспорядков в дни визита принца Уэльского. Но, поработав всего полчаса, Первин почувствовала дурноту. Ей вспомнились притворно-учтивые слова Стоува: «Все хорошо, мисс Мистри?»

Какое там хорошо, если курочка едва вырвалась из лисьего логова? Даже совсем плохо, если учесть, что в ее собственный дом ворвался злодей, которого так и не поймали, – и он может повторить попытку.

Первин вздрогнула, услышав в коридоре шаги Мустафы. При нем не оказалось обычного подноса с чаем. Он вручил ей листок бумаги.

– В половине десятого звонила доктор Пенкар.

Первин было очень досадно, что она пропустила звонок.

– Я же была на месте! Почему вы меня не позвали?

Вид у Мустафы был сконфуженный.

– Я хотел за вами сходить, но она разъединилась. Сказала, ей срочно нужно к пациентке.

– Надеюсь, ничего не случилось. – Первин набрала номер клиники доктора Пенкар и с удивлением услышала на другом конце ласковый голос матери Мириам, Батшебы.

– Доброе утро, миссис Пенкар. Это Первин Мистри. Я думала, что звоню в клинику. Прошу прощения.

– А, это вы, Первин! Не переживайте. У нас общая линия. Я часто веду запись пациентов, – успокоила ее миссис Пенкар. – По какому вопросу вам звонила Мириам?

Первин подозревала, что миссис Пенкар тревожится из-за проблем дочери с законом.

– Не знаю. Я просто перезваниваю.

– Она сейчас у пациентов. Вы не смогли бы зайти к нам вечером, только до заката? Сегодня пятница, угостим вас субботней трапезой. Еды будет побольше, чем за чаем.

– Миссис Пенкар, я с удовольствием к вам зайду в какую-то другую пятницу. Вы не могли бы сходить вниз и сказать медсестре, что я звонила? Надеюсь, Мириам удастся мне перезвонить.

– Хорошо, сейчас.

– Большое вам спасибо.

Через полчаса Первин уже допила чай и даже немного разобралась с объемом ущерба в книжном магазине. Подняла глаза – очень хотелось сделать перерыв, – и тут на пороге появился Мустафа.

– Снова звонит доктор Пенкар.

Первин вскочила и поспешила вниз. Не стала тратить время на приветствия.

– Что случилось?

– Проблема с Ишаном Бхатия. – Доктор Пенкар явно запыхалась. – Позвонила Ума, сказала, что он заболел, попросила меня приехать. Я хочу, чтобы съездили вы.

Первин опешила:

– Но я же не врач. Разве у Бхатия нет своего педиатра?

– Нет. Есть врач общей практики, который пользует всю семью, но он уехал в отпуск. Помните, что он не смог прийти к сэру Дварканатху?

От упоминания покойного Первин стало и вовсе не по себе.

– А вы не можете им кого-то посоветовать?

– Я уже посоветовала Уме отвезти Ишана в больницу Камы, чтобы там ему поставили диагноз, но у них полон дом родственников, которые прибыли на церемонию прощания, и Ума говорит, что Парвеш хочет избежать переполоха. Считает, что ребенок просто переел и скоро поправится.

Первин подумала: поведение Парвеша – в русле того, о чем ей говорили Сунанда и Ошади. Хороший человек, но слишком заботится о приличиях.

– А вы считаете, что Ишан мог отравиться тем же ядом, что и его дед?

– Мне это приходило в голову. – Мириам говорила очень серьезно. – Я бы выполнила просьбу Умы и осмотрела его, но сегодня принимаю роды. Вы едва ли не единственная моя знакомая, у которой есть автомобиль. Вы не могли бы к нему заехать? Предложить Уме свозить мальчика в больницу. И не позволить Мангале встать у вас на дороге.

Упоминание завистливой невестки Умы заставило Первин насторожиться. Она раньше не допускала мысли, что отравителем может оказаться Мангала. Но полностью это исключить нельзя, тем более если у Ишана те же симптомы, что и у деда.

– Да, пожалуй, смогу.

– У вас есть ручка? – Мириам долго и подробно перечисляла симптомы разных заболеваний, от аппендицита до дизентерии и отравления, а Первин старательно их записывала. Кроме того, Мириам велела Первин осмотреть комнату Ишана и место, где он принимал пищу: не окажется ли там чего ядовитого – такие предметы необходимо сложить в пакет и отвезти в больницу на проверку. – Когда доберетесь до больницы, обязательно расскажите, что сэр Дварканатх отравился ацетатом свинца. Тогда их патологи сразу забегают.

Повесив трубку, Первин сбегала наверх и сообщила отцу, почему ей срочно требуется автомобиль. Джамшеджи предсказуемо заявил, что у нее нет необходимой подготовки, чтобы играть роль врача.

– Начнем с того, что я не буду даже пытаться поставить диагноз, – заявила Первин, не сводя глаз с сурового отцовского лица. – Просто сделаю все возможное, чтобы Ишан оказался в больнице. И разумеется, никуда его не повезу против воли матери.

– Памятуя, что произошло с сэром Дварканатхом, они не должны возражать, – заметил Джамшеджи. – Проследи, однако, чтобы с тобой поехал кто-то из родителей – или чтобы тебе дали доверенность. Возьми с собой бланк договора. – А потом, прижав пальцы к вискам, он осведомился: – И когда ждать твоего возвращения?

– Ближе к концу дня?

– Машина мне нужна к четырем. Арман повезет меня к Хэрруэю в Кемпс-Корнер на последнюю примерку – она ровно в четверть пятого. И ты собиралась съездить со мною, помнишь?

Да, отец что-то говорил про визит к портному, но Первин напрочь забыла, что он решил сшить себе к Балу юристов новый костюм.

– А это обязательно? Уж всяко портной лучше моего разбирается в крое жилетов.

– Если сможешь, поехали. – Джамшеджи хмуро взглянул на дочь. – Мы оба должны выглядеть на балу презентабельно. А он уже завтра, не забыла?

– Ну уж бал я ни за что не пропущу! – Первин чмокнула отца в щеку, сунула медицинские записи в портфель и помчалась вниз.

Дорога в Гхаткопар уже казалась очень знакомой. Первин не обращала внимания на виды, однако, подъехав к Бхатия-Хаусу, заметила там разительные перемены. Не только на подъездной дорожке, но и на территории у дома тесно стояли конные экипажи, рядом бродили возницы. Повсюду во множестве бегали дети. В саду играли мальчишки – перекидывались мячом. Девочки сидели в сторонке, наблюдали, иногда подбадривали игроков. Когда одна девочка попыталась присоединиться к мальчишкам, Чандини – айя, которую Первин запомнила по предыдущему визиту, – кинулась следом и оттащила ее обратно.

Когда Арман поставил машину, Первин пристроилась сзади к семейству, направлявшемуся в дом. Отец семейства рассказывал случайному собеседнику, из какой дали они приехали: на поезде из самого Гуджарата. У некоторых мужчин была начисто выбрита голова – знак, что это родственники, участвовавшие в кремации. Кто-то из скорбящих был в чисто белом, другие в одежде пастельных цветов; никаких золотых каемок или узоров.

Просторные залы Бхатия-Хауса были запружены посетителями, многие сидели, скрестив ноги, на полу или на подушках. Пусто было лишь в проходном вестибюле: комнате размером с длинную циновку, где стояли кувшин с водой и зажженная медная лампада. Первин услышала, как одна из посетительниц рассказывает детям: именно здесь лежал сэр Дварканатх перед тем, как его увезли на кремацию.

Первин собиралась подняться наверх и поискать Ишана у него в спальне, но решила по пути заглянуть в гостиную, заполненную скорбящими. В центре стоял Парвеш Бхатия – изможденный, осунувшийся, с запавшими глазами. Первин решила: видимо, он мучается бессонницей из-за смерти отца, бремени новых обязанностей, болезни сына – а может, и чего-то еще. Кора при последней встрече укорила Первин за любопытство, но что, если Парвеш давно догадался, что отец его тайком прикладывается к бутылке, и решил, что, если его не станет, ситуация только упростится?

Первин посмотрела на поставец, где раньше хранились бутылки со спиртным. Брат ее оказался прав: бутылки исчезли. Скорее всего, от них избавились либо Парвеш, либо Ума; кто-то из них мог при этом знать, что одна из бутылок содержит яд.

– Как любезно с вашей стороны приехать с соболезнованиями. Ваш брат тоже был здесь несколько дней назад. – Широкоплечая дама пристально вглядывалась в Первин, и та стремительно отвела глаза от поставца. Только через несколько секунд Первин опознала свою собеседницу: Мангала Бхатия. Сегодня она была вся в белом и в этом неброском наряде казалась не столь устрашающей, как при предыдущих встречах.

– Да, Мангала-бехен. У наших с вами семей тесные связи, и мы очень скорбим из-за кончины вашего свекра.

– Я познакомлю вас с нашими родными, прибывшими из Гуджарата. Завтра асти-визсаржан, день, когда пепел будет развеян над океаном. Они вам расскажут о наших религиозных обрядах. – Мангала крепко взяла Первин за локоть.

– Простите, но я здесь по делу. – Первин высвободила локоть. – Доктор Пенкар просила меня проверить, как самочувствие Ишана.

– Ума уже наверху. И вы не медсестра. – Мангала бросила на Первин вызывающий взгляд.

Первин шагнула к ней ближе – она на себе прочувствовала во время встречи с Малькольмом Стоувом, как можно ненавязчиво припугнуть собеседника. Ее ожидания оправдались – Мангала неуверенно сделала полшага назад. Первин заговорила очень тихо:

– Повторяю: доктор Пенкар прислала меня с поручением. И меня ждет машина на случай, если Ишана понадобится отвезти в город.

На них смотрели другие женщины; лицо Мангалы залилось краской. Видимо, она не хотела, чтобы гости узнали о состоянии Ишана. Она ответила так же тихо:

– Вы не знаете, где его комната. Я вас провожу.

Мангала отвела Первин наверх, они прошли по анфиладе комнат в спальное крыло. Мангала открыла дверь в детскую, где на низких полках во множестве стояли игрушки и книги. Складные кроватки были за ненадобностью составлены в углу, пол покрывали матрасы. Получается, Ишан, несмотря на плохое самочувствие, спал в одной комнате с другими детьми.

– В дни траура нам полагается спать на полу, – объяснила Мангала, видимо, заметив, как нахмурилась Первин.

Над матрасиком в дальнем углу склонилась женщина с неприбранными волосами. Услышав их голоса, она повернула к ним припухшее изможденное лицо.

– Ума-бехен, – произнесла Первин, изумленная тем, насколько она переменилась. – Доктор Пенкар вас предупредила, что я приеду вместо нее?

– Не волнуйтесь, я прекрасно со всем справляюсь, – прервала Мангала, взглянув на Первин с упреком. – Я сказала ей правду: он болен. Но оттого, что вы на него посмотрите, ничего не изменится.

– Доктор Пенкар сказала, что вы, возможно, сумеете нам помочь. – Ума бледно улыбнулась. – Наш врач в отъезде, а я очень беспокоюсь за Ишана.

– Мне очень жаль, что Ишан плохо себя чувствует, – сказала Первин, подходя, чтобы получше разглядеть ребенка.

Ума ничего не ответила, однако глаза ее наполнились слезами.

– Тебе ведь очень тяжело это выносить, правда? – Мангала повелительно опустила ладонь Уме на предплечье. – Ну увидела она Ишана. Пусть уходит.

Первин вспомнила мрачные мысли, посещавшие ее ранее: если Ишана не станет, бизнес в конце концов перейдет к сыновьям Мангалы. А Мангала, видимо, не в курсе, насколько расстроено финансовое положение семьи, не знает, что наследство может оказаться в тягость.

Ума сбросила руку невестки.

– Мангала, все в порядке, оставь нас, пожалуйста.

Мангала метнула на Первин испепеляющий взгляд, но все же вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

– Посмотрите на него поближе, – попросила Ума, снова опускаясь на колени рядом с сыном.

Первин присоединилась к ней. Ишан лежал, подтянув колени к подбородку. Глаза были закрыты, но, почувствовав рядом нового человека, он их приоткрыл.

– Ишан-бета! – Голос Умы звучал увещевающе, а слово, которым она назвала сына, было одним из самых ласковых обращений к ребенку. – Эта добрая тетя – помощница доктора Пенкар. Ты не помнишь, но она была рядом, когда ты обжегся на чаепитии.

Ишан пробормотал что-то неразборчивое, а Ума обратилась к Первин:

– У него очень сильно болит живот. Началось вчера, а сегодня он не вполне в сознании.

– Я приму это к сведению, – сказала Первин, доставая из портфеля список симптомов, продиктованный доктором Пенкар. – Доктор просила выяснить, мучает ли его жажда.

Ума провела рукой по влажному лбу.

– Нет. Он ничего не просил, а совсем рядом, как видите, стоит стакан с водой. Кстати, я вдруг поняла, что он и в уборную не просился с середины вчерашнего дня. А еще у него нет сил и он не хочет играть – говорит, что ноги тяжелые.

– Рвота была? – спросила Первин, имея в виду еще один симптом, упомянутый доктором Пенкар.

– По счастью, нет. Но он будто сильно устал. Видите, мы про него говорим, а он никак не реагирует. – Ума погладила сына по голове.

Первин наклонилась ниже, к лицу мальчика.

– Бета, посмотри на меня. Можешь сказать словами, что происходит у тебя внутри?

Ишан медленно открыл глаза.

– Живот болит. Глазки устали.

Он опустил веки и отвернулся. Первин вспомнила еще одну просьбу доктора и попросила мальчика открыть рот.

Ишан открыл, и Первин заметила странную вещь: десны слегка посинели. Мириам ей говорила, что это важный признак, – но Первин увидела лишь тонкую синюю кайму.

– Ума, вы видите синеву у него на деснах?

Ума заглянула сыну в рот.

– Боюсь, я не вглядывалась. Бета, тебе там больно? Рядом с зубками?

– Нет! – Ишан приоткрыл глаза, но не смог сфокусировать взгляд на матери.

Первин перечислила симптомы, которые почерпнула из разговора с доктором Пенкар:

– Спутанное сознание, отсутствие жажды и посинение десен могут свидетельствовать об отравлении свинцом. Его нужно немедленно показать врачу, причем в клинике, где есть лаборатория. Нужно забрать из его комнаты вещи, в которых может содержаться свинец или еще какие-то вещества, небезопасные при попадании внутрь.

– Значит, это то же самое, что случилось со свекром. – Голос Умы пресекся, она, видимо, поняла, что жизнь ее ребенка под угрозой. Прижалась лицом к его лицу и зарыдала.

– Ишан молодой, сильный. Я видела, как он бегает. Он настоящий борец!

Добиться от Умы отклика Первин не удалось, поэтому она сама стала перебирать игрушки, раскиданные по полу. В основном деревянные, попадались и металлические. Металлические она сложила в отдельную кучку. Ползая по полу, она заметила под кроватью Ишана коробочку из-под паана[66]. Она бы ее пропустила, если бы матрас лежал на месте.

Первин вытянула руку и достала коробочку, предназначенную для хранения листьев с начинкой из ореха бетеля.

– Это мой тайник! – пробормотал, внезапно очнувшись, Ишан.

– Он наверняка где-то нашел пустую коробку. Я никогда не стала бы давать детям паан. От него зубы темнеют, а дети перевозбуждаются. – Ума будто пыталась оправдаться.

Первин открыла коробочку, разделенную на множество отсеков, – все они были заполнены. В одном она обнаружила старый засохший паан. Достала, но увидела, что внутри не знакомая красно-черная смесь, а что-то белое. Первин аккуратно развернула бумагу и вытащила плотно сложенную банкноту в десять рупий.

– Чьи это деньги? – Ума ошарашенно посмотрела на сына, который, похоже, опять провалился в беспамятство. – У тебя деньги в тайнике!

– Баа[67], я их для нее хранил, – всхлипнул Ишан.

– Это деньги Сунанды? – догадалась Первин.

– Да, и я никому их не отдам! – простонал Ишан. – Ты знаешь мою Сунанду?

– Еще бы! Мы с ней настоящие друзья!

– Когда Сунанда дала тебе эти деньги? – напряженным голосом осведомилась Ума.

Ишан не ответил, а Первин предположила:

– Видимо, вскоре после чаепития.

После чего она продолжила рассматривать содержимое коробочки. Обнаружила там красный стручок кешью, пробку от содовой бутылки, пыльный красный резиновый мячик и блестящую медную коробочку, похожую на дамскую пудреницу.

– Это тебе тоже Сунанда дала? – спросила Первин, открывая коробочку – внутри были остатки какого-то розоватого порошка.

– Нет. Это я в саду нашел. – Ишан взял пудреницу и посмотрел на себя в зеркальце.

– Когда? – осведомилась Ума.

– Вчера. Другие тоже прибежали, хотели отобрать, но я нашел первым. Сама знаешь: кто нашел – тому везет, кто прошляпил – тот ревет. – Он посмотрел на мать, но та лишь качнула головой, потому что не поняла английскую присказку.

– Чья, интересно, это пудреница? – спросила Первин у Умы.

Ума всплеснула руками.

– Понятия не имею. Никому из домашних по цвету не подходит.

Мысли Первин вернулись к чаепитию. На нем присутствовали три европейки и одна австралийка.

– Возможно, ее обронила гостья на чаепитии, а косметика бывает ядовитой. Нужно взять это с собой в больницу. Ты согласен, Ишан?

– Но вы у меня ее не заберете?

– Нет. Твоя задача не забыть ее дома. – Первин старалась говорить бодро. – Пусть доктора восхитятся твоими сокровищами.

– Деньги брать не будем – их в больнице могут украсть. – Ума озабоченно взглянула на Первин. – И мне очень неудобно, что Сунанду выставили за дверь, когда она пришла за тем, что принадлежит ей по праву.

– Если позволите, я возьму банкноту в Мистри-Хаус и сохраню ее для Сунанды, – предложила Первин. – При возможности передам.

– Где моя Сунанда? – Голос Ишана сорвался на крик. – Говорите!

Первин заколебалась. Не хотелось расстраивать мальчика еще сильнее.

– Она в городе. И я точно знаю, что она очень по тебе скучает, но прежде, чем вы увидитесь, нужно полечить тебе животик.

Ума беспомощно взглянула на Первин:

– Я, как одна из хозяек дома, должна оставаться здесь и принимать соболезнования. Я сказала Мириам, что не смогу отлучиться.

– Могу поехать я, – вызвалась, входя в комнату, Мангала. – Я любимая тетя Ишана!

Первин уже собиралась предложить Уме подписать доверенность на свое имя, но решила не делать этого при Мангале – та может отговорить родственницу. Так что она сказала:

– Какое великодушное предложение, Мангала-бехен! Но Ишан несовершеннолетний, и врачи потребуют присутствия одного из родителей, то есть официальных опекунов.

– Парвеш уехать не может, значит, придется мне. – Ума, похоже, покорилась своей участи. – Первин, у вас есть автомобиль?

– Да, и мой шофер готов нас отвезти. Ваших слуг не придется отрывать от дела. – Первин повернулась к Мангале, которая, похоже, собиралась еще что-то возразить. – Мангала-бехен, вы так хорошо справляетесь с хозяйскими обязанностями. В этом вам нет равных.

Мангала, явно польщенная, улыбнулась:

– Это верно. За гостей не беспокойтесь.

Она торопливо зашагала вниз по лестнице, а Первин закрыла коробочку из-под паана и положила в портфель.

Ей очень хотелось поделиться с Умой своими подозрениями касательно Мангалы, предупредить, что Ишану постоянно грозит опасность. Но если потом выяснится, что отравитель кто-то другой, эти слова могут обратить против нее, Первин. Она ограничилась коротким:

– Ну, договорились. Поехали.

Ума поцеловала Ишана и тихонько забормотала:

– Бета, мы сейчас поедем кататься в красивой машине; там будет ветерок, он тебя остудит. Возьмем с собой твой тайник и еще одну игрушку, какую выберешь.

– Мишку, – тут же определился Ишан, указывая на плюшевую игрушку в дальнем конце комнаты.

Первин подобрала медведя, а Ума взяла Ишана на руки.

Арман стоял перед «Даймлером» и препирался с возницей, пытавшимся поставить перед машиной свой наемный экипаж.

– Здесь не вставать! Нам срочно нужно ехать в больницу! – обратилась Первин к вознице.

– Подождите!

Первин обернулась и увидела, что от дома к ним бежит Парвеш Бхатия.

– Дайте мне посмотреть на него! – выкрикнул он.

Приблизившись к больному ребенку, он сразу же посерьезнел.

– Он очень плохо выглядит. Хуже, чем я понял со слов Мангалы.

– Она просто не хочет, чтобы его осматривали врачи. – Ума поджала губы, как будто и у нее в голове начали зарождаться темные мысли, которые Первин не решалась высказать вслух. – Мисс Мистри любезно согласилась отвезти нас в больницу Камы.

Первин испугалась, не станет ли Парвеш этому противиться, но он протянул руки и взял у жены Ишана.

– Слушайся баа, мисс Мистри и докторов. И тогда обязательно поправишься. Я тебя очень прошу.

– Не надо его пугать! – воспротивилась Ума, успевшая сесть в машину и готовая принять у мужа ребенка.

Парвеш передал ей Ишана, в последний раз поцеловал его в макушку и захлопнул дверцу.

Первин все это время ждала снаружи, вглядываясь в Парвеша, – и видела, как осунулось его лицо. Несколько дней назад скончался его отец: он не мог не задаваться мыслью, не потеряет ли еще и сына. Первин жестом отозвала Парвеша в сторону, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз.

– Мы взяли с собой некоторые игрушки – проверить, не сделаны ли они из свинца и не содержат ли нечто похожее на вещество, которым был отравлен сэр Дварканатх. – Первин не отводила глаз от встревоженного лица Парвеша. – Мы обнаружили пудреницу и деньги, которые Ишан хранил для Сунанды. Десять рупий, подарок бегум.

Парвеш сокрушенно улыбнулся:

– Охотно верю. Он очень ее любил.

Отметив его реакцию, Первин тут же задала следующий вопрос:

– А вы знаете, что после посещения вашего дома в пятницу Сунанда снова оказалась за решеткой?

Парвеш повесил голову и пробормотал, что не знает.

– Что она натворила?

– Не разобралась в ситуации и нарушила условия освобождения под залог. Она не имела права сюда приходить, но решила, что ей обязательно понадобятся деньги, которые хранил Ишан. Мы с отцом все для нее делаем бесплатно, но барристеру нельзя не заплатить.

– Не будем говорить о таких вещах. – Парвеш оглянулся через плечо.

Первин твердо решила не отпускать его, не получив нужных сведений.

– Скажите мне одну вещь: верно ли, что в конце мая вы ездили на прием в Джуху с детьми и Сунандой?

Парвеш посмотрел на Уму и Ишана в машине, потом снова на Первин. Торопливо прошептал:

– Она ни в чем не виновата. Надеюсь, вы сможете ее защитить.

– Это верно, – согласилась Первин. – И никто из мужчин на этом приеме не вел себя неподобающим образом?

– У меня сейчас нет сил припоминать. – Голос Парвеша дрожал от волнения. – Пожалуйста, позвольте мне предаться горю. Вы очень добры, что согласились отвезти сына в больницу.

Парвеш развернулся и зашагал к дому, причем очень стремительно, словно боясь, что Первин бросится вдогонку.

Он не собирался раскрывать личность насильника. Почему? Первин некоторое время смотрела ему вслед со смесью смятения и отчаяния. Парвешу хватило мужества защитить Сунанду, почему же он не хочет предать ее обидчика правосудию?

– Что вы сказали Парвешу? Я видела, что он очень расстроился, – заговорила Ума, едва Первин уселась на переднее сиденье «Даймлера».

Первин не видела возможности затронуть интересовавшую ее тему, хотя теоретически Ума могла сообщить ей какие-то важные сведения. Или не могла? Первин повернулась, посмотрела Уме в глаза и сказала:

– Я спрашивала его про тот день, когда они с детьми ездили на прием к навабу.

– Да, на празднование дня рождения. – Ума нахмурилась. – Княгиня Кора очень расстроилась, что меня там не было, поэтому я постаралась быть к ней как можно внимательнее по ходу чаепития – оно же проходило всего через неделю. Но почему вам это интересно?

Судя по реакции, Ума ничего не знала про нападение. Первин, как юрист Сунанды, не имела права раскрывать факты, о которых ее доверительница предпочла умолчать.

– Не будем обсуждать это при Ишане, – сказала Первин и повернулась лицом вперед.

– Едем в больницу Камы? – уточнил Арман, искоса взглянув на нее.

– Да, и как можно быстрее, – ответила Первин.

Больница Камы, основанная в 1886 году, – детище Пестонджи Хормусджи Камы, богатого парса и убежденного филантропа. Он хотел, чтобы в городе было специальное лечебное заведение для женщин и детей, и, сделав колоссальное пожертвование в количестве ста тысяч рупий на его строительство, поставил себе целью подобрать по преимуществу женский персонал. Однако через семь лет после начала работ господин Кама скончался, и что до женщин-врачей, то нанять удалось лишь нескольких европеек. Общественные реалии были таковы, что руководство больницы предпочитало мужской штат.

Памятуя, как в больнице отказались взять в штат Мириам, Первин с некоторой настороженностью относилась к личным и профессиональным качествам доктора Ананда Мехты, молодого педиатра, который пришел осмотреть Ишана после того, как они прождали час в крошечном помещении. Первин внимательно следила за тем, как доктор прижал пальцы к запястью Ишана, глядя при этом на карманные часы.

– У пациента все в порядке, жара нет. – Врач улыбнулся Уме, которую представили ему как мать пациента. – Волноваться не о чем.

– Я не хотела вас попусту тревожить, – с робостью произнесла Ума. – Но у него болит животик. И отсутствует мочеиспускание.

Тут в разговор вступила Первин:

– Мы привезли ребенка, который очень плохо себя чувствует, по настоянию доктора Мириам Пенкар.

– А, гинеколога, она в городе работает. – Доктор Мехта бросил на Первин досадливый взгляд. – А кто вы такая, мадам?

– Первин Мистри, поверенный. – Первин не сводила с доктора взгляда. – В доме у пациента недавно был случай отравления, некоторые симптомы у Ишана те же, что и у его деда, скончавшегося от отравления ацетатом свинца. Возможно, вы слышали про это? Об этом писали в газетах.

– Вы имеете в виду сэра Дварканатха? – Врач снизил тон голоса, явно из уважения.

Ума взглянула на Первин, как бы ища подтверждения, нужно ли здесь пользоваться семейным статусом.

– Да. Мой Ишан его внук.

Голос доктора Мехты слегка потеплел; он заговорил с Ишаном. Достал из сумки фонарик на батарейке и попросил:

– Мальчик, открой, пожалуйста, рот. Мне нужно заглянуть внутрь.

– Он плохой! – выкрикнул Ишан, зарываясь лицом в материнскую грудь.

– Ишан-бета, ну пожалуйста. Открой ротик пошире. У доктора волшебный фонарик! – принялась уговаривать мальчика Первин.

Когда тот наконец разжал губы, доктор Мехта посветил внутрь. Спросил негромко:

– А горлышко у тебя болит, Ишан?

Ишан тут же захлопнул рот и ответил, что нет.

– Горло не красное, это хороший знак, – бодро сообщил Уме доктор Мехта.

– Доктор, а вы не заметили синей полоски у него на деснах? – спросила Первин.

– Нет. Я не видел ничего подобного.

– Вы не могли бы посмотреть еще раз? – с заискивающей улыбкой спросила Первин.

– Ишан, пожалуйста, открой ротик еще раз. А потом я тебе дам конфетку. – Ума открыла сумочку и достала оттуда ладду[68].

Ишан послушался, и доктор вглядывался довольно долго. Потом убрал фонарик и посмотрел на обеих женщин.

– Десны действительно выглядят несколько необычно. Я считаю необходимым взять анализы крови и мочи на предмет токсинов.

– Спасибо за вашу дотошность. – Первин подчеркнуто не стала упоминать, что осмотр произошел только по ее настоянию. – У лорда Бхатия симптомы проявились в четверг, и через двое суток он скончался.

Врач снова повернулся к Ишану:

– Мальчик, ты грыз игрушки?

– Нет! – Ишан надулся. – Я игрушки не ем. Я не маленький!

Первин достала пудреницу, которую обнаружила в детской.

– Помимо прочего, изучите, пожалуйста, и вот это. Я слышала, что иногда в косметике содержится свинец. Мы привезли и другие вещи…

– Это моя штучка! – возмутился Ишан. – Отдайте!

– Нельзя. А у тебя мишка есть! – попыталась успокоить его Ума.

Ишана она явно не убедила, поэтому Первин решила вмешаться:

– Смотри, мишка испугался, его нужно погладить. Ему страшно в незнакомом месте.

Ишан перестал плакать и прижал медведя к себе, а Ума с благодарностью взглянула на Первин. Чуть слышно прошептала:

– Трудно поверить, что у вас нет детей.

Первин не ответила, но внутри разлилось тепло.

Доктор щелкнул замочком, открыл пудреницу. Вгляделся в бело-розовый порошок, нахмурил брови.

– Я обязательно отдам это на анализ.

Положив пудреницу на поднос, врач вымыл руки и продолжил осмотр – прощупал Ишану живот, тот вскрикнул. Осмотрел конечности, а потом сказал:

– Нужно, чтобы медсестра взяла у него кровь и образцы других жидкостей. Думаю, его придется оставить здесь на ночь, а может, и дольше.

Доктор Мехта поспешно вышел, а Ума прошептала Первин по-английски:

– Раз его оставляют на ночь, значит, он серьезно болен. Если он умрет, я этого не переживу.

Первин сжала ей руку.

– Но мы и добивались, чтобы его тщательно осмотрели. А это возможно только в больнице.

– Я поначалу дурно с вами обошлась. Извините меня, пожалуйста. – В уголках глаз Умы блеснули слезы. – Не исключено, что вы сегодня спасли Ишану жизнь.

Первин покачала головой:

– Я всего лишь оказала посильную помощь. Не проявила никакой самоотверженности – в отличие от Сунанды. А она все еще в беде.

– Вы правы. И я от нее отвернулась…

– Вам самой было тогда тяжело. – Первин заговорила мягче: – Но все еще можно исправить, начав оказывать ей поддержку. Вы поможете, если попросите мужа еще раз со мною поговорить. Возможно, ему известны некоторые вещи, которые помогут оправдать Сунанду в глазах закона.

– Баа! Где Сунанда? – всхлипнул Ишан, а потом закрыл глаза, будто силы его совсем иссякли.

Когда Первин вернулась на автомобиле в Мистри-Хаус, Джамшеджи обедал внизу.

– Ага, ты вовремя. Чем кончилось дело?

– Ждем результатов. – Сев за стол напротив отца, Первин рассказала о госпитализации Ишана и о том, что его вещи будут изучены на предмет следов ацетата свинца.

– Значит… он тоже мог умереть? – Джамшеджи сверлил Первин взглядом. – А я еще не хотел тебя отпускать!

– Не знаю. Но его оставили в больнице как минимум на одну ночь. Я дала Уме оба наших телефона, домашний и рабочий. Если до пяти она мне не позвонит, я дойду до больницы пешком, чтобы узнать, как у Ишана дела.

– Хорошо. Через несколько минут поедем к портному. Помни, ты должна проверить длину брюк.

– Папа, я совершенно уверена, что портной даст тебе более дельный совет. Мне бы лучше побыть у телефона – ты не против, если я останусь?

Джамшеджи согласился, чему Первин вскоре очень обрадовалась, потому что телефон зазвонил сразу после того, как ее отец отбыл, а часы пробили четыре.

– Звонит госпожа Ума Бхатия, – доложил Мустафа. – Просит вас поторопиться – она пользуется больничным телефоном.

Первин поспешно спустилась и взяла трубку.

– Как Ишан?

– Медсестра сказала, что врач получил результаты анализов и скоро придет со мной побеседовать. Вы не могли бы приехать и поприсутствовать при разговоре? Я боюсь, что не смогу задать правильные вопросы.

Первин успокоила Уму и сказала, что идет прямо сейчас.

Послеполуденное солнце пекло немилосердно, поэтому Первин решила все-таки нанять извозчика, чтобы он отвез ее за несколько кварталов. Тот согласился подождать – Первин пообещала оплатить ему время простоя.

Ишана поместили в палату, где стояло еще одиннадцать коек, на всех лежали маленькие пациенты, почти при каждом был кто-то из родни – малышей забавляли и кормили из судков домашней едой. Рядом с Ишаном уютно устроился его мишка, а сам Ишан, судя по всему, крепко спал.

Ума, сидевшая с ним рядом, помахала Первин. Когда та подошла, Ума прошептала:

– Он так плакал, когда у него брали кровь, что теперь заснул. И тут я подумала: наверное, то, что он так долго спит, опасно? Вдруг он вообще не проснется?

Первин крепко сжала ей руку, хотя язык не поворачивался говорить, что все будет хорошо. Ведь наверняка те же мысли были в головах у всех Бхатия, когда они отвозили сэра Дварканатха в клинику доктора Джи-Джи.

Они тихо дождались вдвоем прихода доктора Мехты – тот выглядел куда менее уверенно, чем раньше. Он кивнул Первин и сообщил:

– Мисс Мистри, вы совершенно правильно указали нам на посиневшие десны. Это признак особой разновидности отравления свинцом.

– Какой именно? – взволнованно спросила Ума, а Первин попыталась осмыслить эту новость, одновременно испытывая облегчение от того, что все-таки добилась анализа в лаборатории.

– Речь идет о подостром отравлении. Это не так уж серьезно, потому что доза яда минимальна. Острое отравление возникает при одномоментном принятии большой дозы. Видимо, именно это и произошло с сэром Дварканатхом. Что интересно – порошок, который остался в пудренице, очень высокой концентрации: достаточно одной ложки для летального исхода.

– Правильно ли я поняла, что такого количества ацетата свинца не может быть в обычной косметике? – уточнила Первин.

– Совершенно верно. Похоже, что в пудру добавили чистый ацетат. Это, однако, еще не говорит о преднамеренном отравлении – ведь никто не знал, что мальчик найдет эту пудреницу. – Доктор Мехта с укором посмотрел на спящего ребенка. – Ну что, обсудим план лечения?

– Да, конечно, – согласилась Первин, а Ума вовсю закивала.

– У нас в больничной аптеке есть новый английский препарат, который связывает свинец и выводит его из организма, предотвращая долгосрочные последствия. Я бы очень рекомендовал его для скорейшего восстановления.

– Врачи из клиники Джи-Джи попытались использовать какой-то препарат для лечения сэра Дварканатха, – вспомнила Ума. – Не знаю, какой именно, но он не помог.

– Скорее всего, у вашего свекра уже было поражение всех органов, – пояснил доктор Мехта. – Альтернатива – традиционное лечение молоком.

– Ошади тоже бы порекомендовала молоко, – заметила Ума. – Я не знаю, что делать!

– Мы предлагаем вам препарат, который доступен далеко не всем детям, – строго изрек доктор Мехта. – Хелатные лекарства стоят дорого, и запас их у нас невелик.

– Что еще вы можете сказать об этом препарате и где он уже использовался? – поинтересовалась Первин.

Доктор Мехта объяснил, что изначально препаратом этим лечили от отравления газом во время войны, и, когда была доказана его эффективность, английские врачи стали использовать его для рабочих, которые покрывали керамику глазурью с содержанием свинца. Он заверил обеих женщин, что хелатный препарат Ишан будет получать в маленьких дозах, рассчитанных исходя из его массы тела.

– Что мне делать? – обратилась, дослушав, Ума к Первин.

Первин представила себе, что оказалась в той же ситуации с Хуши.

– Мне тоже нравятся домашние средства, но в данном случае я бы доверилась современной медицине. Ишану дадут небольшую дозу, полагаю, риск невелик. Но вы его официальный опекун. Поступайте так, как сочтете нужным.

Ума медленно кивнула:

– Я хотела, чтобы жительницам Бомбея были доступны лучшая медицина и хирургия. Я должна сделать то же самое и для своего сына.

Когда врач выписал рецепт, Первин попрощалась со всеми и пошла к дожидавшейся повозке. Облегчением для нее стало то, что решение приняли без участия Мангалы; она дала себе слово, что при первой удобной возможности поделится своими опасениями с Умой.

Не исключено, что именно Мангала подсыпала в пудреницу яд. Однако – об этом Первин уже говорила доктору Мехте – нужно было еще установить, был ли и лорд Бхатия отравлен ацетатом свинца из этой пудреницы. По мнению Ошади, лишь она одна из всей прислуги знала, что лорд Дварканатх любит выпить. Но ведь и другие могли об этом догадаться – либо принюхавшись к его дыханию, либо проследив за уровнем жидкости в бутылках.

Мысли Первин вернулись к Ишану. Надо же, он сохранил деньги Сунанды и по-прежнему отзывался о ней с большой любовью. Эта новость может стать для ее клиентки новой опорой, хотя и нет никакой гарантии, что ее потом снова возьмут на работу в дом Бхатия.

– Бхайя? – обратилась Первин к вознице. – Не нужно сразу везти меня на Брюс-стрит. Вы знаете дорогу к полицейскому участку Гамдеви?

Дежурный по тюремному отделению велел ей подождать. В этом не было ничего необычного, вот только на сей раз Сунанду ненадолго вывели на прогулку вместе с другими женщинами. Видимо, возможность пройтись по небольшому тюремному дворику считалась привилегией, хотя, подумала Первин, вряд ли это было так уж приятно в полуденный зной. Собственно говоря, возможно, именно из-за жаркой погоды заключенных и вывели именно сейчас, а не в середине дня.

Вскоре после шести охранник сообщил, что Сунанда вернулась. Первин последовала за ним, глядя, как столбы яркого света из узких окошек вливаются в темный сырой коридор. Впрочем, в камере у Сунанды стоял все тот же мрак, а вот ее соседка исчезла.

Сунанда сидела на краю койки в явственном напряжении. Увидев Первин, она поднялась:

– Вы снова пришли! Так скоро!

– Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее. Как прошел день?

– Не очень. Мне страшно. – Голос Сунанды сорвался.

– Из-за суда? – Первин и самой было страшно.

Сунанда покачала головой:

– Я тут плохо себя чувствую. После нашего последнего разговора все вспоминаю, что со мной случилось. Как будто все время смотришь страшный сон.

– Я вам очень сочувствую. Рассказав мне правду, вы проявили большое мужество. Но сегодня я хочу поговорить про Бхатия. – Увидев, как напряглось лицо Сунанды, Первин уточнила: – Про Ишана.

– Ишана! – Глаза Сунанды сверкнули. – Что с ним?

– Я к ним сегодня ездила, и Ишан отдал мне ваши десять рупий. Он очень вас любит и очень скучает. Рассказал, что прятал эти деньги для вас. Мне пришлось его уговаривать, чтобы он мне их отдал, но теперь они у меня.

– А! Это очень хорошо.

– Я не стану их использовать на оплату юридических услуг, пусть лежат у меня в конторе – когда выйдете на свободу, у вас будет хоть что-то. И еще одна вещь: Ишан отравился свинцом, как и его дед. Но врачи из больницы Камы говорят, что случай легкий, Ишан скоро поправится – ему дают особое лекарство.

Первин старалась говорить ободряюще, но лицо Сунанды исказилось.

– Кто мог его отравить? Как можно убить невинного ребенка?

– Известно только то, что яд он подобрал в саду, в пудренице. Знаете, что это такое? – Сунанда помотала головой, и Первин описала ей маленькую жестянку с зеркальцем внутри. – Вы когда-нибудь видели такую вещь?

– Нет! При мне он подобрал только пробку от бутылки. А остальные сокровища – его собственные находки. – Сунанда подвинулась, и до Первин долетело страшное зловоние. – Я знала про этот его тайник и попросила Ишана припрятать деньги бегум, которые мне отдала Ошади, в старом паане.

– Вы думали, это надежнее, чем держать их у себя дома?

– Их бы забрала Амла, – без выражения произнесла Сунанда. – А в шкафчике, где лежат вещи ай, я их оставить не могла, потому что другие айи очень мне завидовали. Я боялась, что деньги украдут.

– Напомните, сколько ай работает в Бхатия-Хаусе?

– Со мною нас было трое. Падма, Чандини и я. Но Падма ушла сразу же после чаепития.

– Вы знаете – она сама ушла или ее уволили? – Первин подумала: может, Бхатия решили, что Падма безответственно отнеслась к своим обязанностям? Или с девушкой случилось что похуже?

– Одной из иностранных подруг Умы-бхабху очень нужна была служанка, и Ума-бхабху предложила отправить к ней Падму. Падма лучше всех нас говорит по-английски.

Первин удивилась готовности Умы расстаться с айей – впрочем, Ума же не знала, что лишится еще и Сунанды.

– А вы говорили другим айям, что выпили тот чай?

Сунанда затрясла головой и ответила:

– Я никому про чай не говорила, но Падма оказалась рядом, когда у меня начались спазмы, а потом сильное кровотечение. Так что она могла догадаться. Ума-бхабху часто пила такой чай.

Первин попыталась все это осмыслить.

– Падму наняла Серена Прескотт, подруга Умы, европейка. Вы ее видели на чаепитии?

– Да. Прескотт-мемсагиб была на чаепитии. Через день после того, как я обгорела, она приехала к нам на красивой машине и увезла Падму – та стала ее айей. Помню, Чандини очень сердилась, потому что нам тяжело оказалось управляться со всеми детьми. Но Ума-бхабху сказала: Падме придется уехать, потому что она дала этой леди слово. И еще она сказала, что мне нужно работать, если смогу по здоровью.

– Выходит, Бхатия заставляли вас с ожогом постоянно следить за детьми, и это из-за них вы перетрудились! – воскликнула Первин.

– Лучше работа, чем тюрьма, – угрюмо ответила Сунанда. – Скажите еще раз: когда у меня суд?

– Седьмого июля. Примерно через три недели. – Первин говорила спокойно, пытаясь не думать о том, что из-за распространения инфекции клиентка ее может и не дожить до разбирательства.

– Как долго. – В голосе Сунанды звучало отчаяние. – Но я уверена, что к этому времени Ишан уже поправится. Скажите Уме-бхабху, чтобы добавляла сахара, без него Ишан выплевывает все лекарства. А ему от меня передайте: он хороший мальчик, и я очень довольна, что мои деньги теперь у вас.

Как же хорошо Сунанда понимала Ишана! Было бы замечательно, если бы она смогла и дальше работать у Бхатия, хотя Первин и смущали условия труда в их доме. Да, Ума – Первин это видела – теперь очень жалела о том, как нечутко относилась к Сунанде, но ведь это могло быть лишь минутное чувство.

Первин вернулась в наемной повозке на Брюс-стрит; время подбиралось к половине седьмого.

Рядом с Мистри-Хаусом стоял «Даймлер». Арман вышел и, нахмурившись, наблюдал, как Первин расплачивается с возницей.

– Что, Мистри-сагиб позволяет вам ездить с наемными извозчиками?

– Не переживайте. Я сама ему все объясню. – Первин поняла: Арман беспокоится, что ему могут найти замену – что не только Первин, но и другие члены семьи начнут пользоваться наемными экипажами.

Она вошла в Мистри-Хаус и узнала от Мустафы, что отец волнуется, куда она подевалась. Первин пошла наверх, готовясь извиняться. Джамшеджи поднял глаза ей навстречу. Встревоженно спросил:

– Ну и как пациент?

Первин пересказала прогнозы врача и извинилась, что заставила отца задержаться в пятницу на работе.

– Ничего страшного. Я подольше побыл у портного, в результате мы подогнали рукава под мой вкус. – Улыбнувшись дочери, Джамшеджи добавил: – Я просмотрел имена почти всех участников завтрашнего бала. Наверняка подберу среди них кого-то, кто сможет выступить на процессе Сунанды. Меня страшно разозлили эти барристеры, отказавшие нам вчера.

– Я уж подумала, что среди барристеров распространился слух: дело это безнадежное, – вздохнула Первин.

– Кто знает? Дай мне еще полчаса. Сможешь найти себе занятие?

Первин спустилась с целью позвонить в Бхатия-Хаус. По счастью, к телефону подошла не Мангала, а какая-то дальняя родственница; она вызвалась позвать Парвеша. Трубку он взял быстро, и Первин рассказала ему про отравление свинцом. Парвеш ахнул, но Первин заверила его, что врачи верят в благотворное действие хелатного препарата, который выведет свинец из организма.

– Сейчас очень важно установить, случайно ли Ишан проглотил тот же яд, который убил вашего отца. – Первин специально употребила слово «убил», рассчитывая, что Парвеш в запале сообщит ей что-то полезное. Этого не произошло, тогда она добавила: – Доктор Мехта из больницы Камы заверил меня, что пудреницу, в которой содержался порошок со свинцом, отправят на анализ в клинику сэра Джи-Джи. Вы можете вспомнить, что еще полиция изъяла в качестве улик?

– Ничего. Они спросили, осталась ли какая-то пища, но мы не едим вчерашнего. Все остатки охотно подъедают слуги. Повар готовит свежее к каждому приему пищи.

– Из поставца в гостиной пропали бутылки со спиртным. Полицейские забрали их в лабораторию?

– Нет. Зачем бы их забирать? Отец мой не употреблял спиртного. Мы держали его для гостей-европейцев. – В тоне Парвеша зазвучала презрительность, такая же, как и у его отца.

– Тогда где бутылки?

– Их не должно быть на виду во время траура! – отрубил Парвеш. – Я велел одному из слуг переставить их на полки, где Ошади раньше держала лекарства. Все эти ее пыльные чаи давно выкинули.

Выкинули и саму Ошади. Первин подумала было рассказать, как тяжело она привыкает к новому месту, но удержалась.

– Я понимаю, что мои вопросы звучат странно. Но я задаю их потому, что важно установить источник яда. Да, его обнаружили в пудренице, но он может быть и где-то еще, например в бутылках. Возможно, вашему отцу все-таки случалось употреблять алкоголь. Могу я спросить: а вы часто пьете спиртное и какой напиток предпочитаете?

– Я не удивлен вашему вопросу. Я знаю, что ваши соплеменники – парсы – употребляют спиртное. – Парвеш говорил обвиняющим тоном.

– Даже мы, парсийские дамы, – подтвердила Первин, пытаясь придать разговору непринужденность. – Мы считаем допустимым пить шампанское, бренди и шерри. Иногда коктейли с джином.

– Британцы пьют джин с тоником для профилактики малярии, поэтому у нас в поставце был изрядный запас и джина, и тоника. Этот напиток иногда пью и я. Но ваши расспросы неуместны – мы не в суде! Ишан поправится, я очень признателен вам за то, что вы отвезли его…

– Господин Бхатия, я вовсе не собираюсь вызывать вас в суд в качестве свидетеля. Однако это может произойти. Сами подумайте, что может случиться: если выяснится, что одна из бутылок отравлена, сложится впечатление, что и вашего отца, и, возможно, вас хотели убить.

– Но кто? Кто мог желать нам зла?

– У вас есть деловые партнеры. – Первин сделала паузу в надежде, что он упомянет имена Стоува или наваба. Этого не произошло, тогда она продолжила: – Кроме того, в любой большой семье существуют внутренние противоречия; не буду даже гадать, насколько серьезно соперничество в вашей. Важно, чтобы вы без промедления сообщили полиции о происшествии с Ишаном, а также о том, что у вас есть основания полагать, что в доме по-прежнему присутствует яд; пострадать может кто угодно.

– Вы хотите сказать… – Парвеш заговорил совсем тихо, – что едой или напитками из Бхатия-Хауса может отравиться любой из моих гостей?

– Да, если яд по-прежнему в доме. Что подают на стол за похоронной трапезой?

Парвеш ответил без запинки:

– Овощи простого приготовления, но гости еще едят ротли и рис. А завтра мы все поедем к реке для проведения асти-визсаржана.

– Советую вам до отъезда позвонить в полицию. Пока в доме пусто, они заберут бутылки. Отдайте распоряжение экономке.

– Ошади, – пробормотал Парвеш. – Как все без нее сложно. Придется поговорить с поваром.

– Господин Бхатия, вы попросите полицейских отдать напитки в лабораторию? – стояла на своем Первин.

– Нет! – Голос его взмыл от гнева. – Я не стану звонить в полицию, пока в доме родня. У нас траур.

Первин подумала: ей мало-помалу становится ясно, каков Парвеш Бхатия на самом деле. Скорее всего, его неспособность отстаивать свои – да и чужие – интересы связана с тем, что этим всегда занимался его отец, одновременно критикуя сына за мягкотелость.

– Полагаю, что все ваши родные, равно как и работники фабрики Бхатия, прекрасно знают, что теперь нана-сет – вы. Они научатся уважать вас так же, как уважали вашего отца.

– Почему вы это говорите? – затравленно спросил Парвеш. – У меня нет времени продолжать этот разговор.

– Полагаю, вам будет спокойнее, если вы убедитесь, что продукты в вашем доме не содержат яда. Это важно не только для вас, но и для членов семьи и гостей.

– Простите, меня зовут.

Раздался щелчок, трубка умолкла.

Больше Первин не смогла расслышать ни слова. Ей лишь оставалось надеяться, что Парвеш не выбросит из головы высказанные ею предположения.

– Смотри, Хуши, какая у тебя тетя красивая!

Хиба ворковала над девочкой, но Первин прекрасно понимала, что слова предназначены для ее ушей. И Хиба, и Гита отметили, что всю субботу Первин вела себя необычайно тихо. После телефонного разговора с Парвешем она так и не смогла вернуть себе душевное равновесие. Досадно было сознавать, что он обладает сведениями, которые могут помочь ее подзащитной, но держит их при себе. Похоже, сохранить положение в обществе для него было важнее всего остального.

А ей сегодня важно было выглядеть презентабельно. Впереди Бал юристов, и одеться нужно соответственно: не столько блистательно – тогда поставят под вопрос ее профессиональные качества, – сколько так, чтобы не сливаться с мебелью.

Джамшеджи сказал Первин, что волосы до плеч будут выглядеть неуместно в сочетании с парадным сари, поэтому она попросила Гиту сходить на рынок Кроуфорд и купить ей парик. Гита, которая обожала выполнять поручения, связанные с нарядами и прическами, просияла, а после наплела из купленных волос тонких тугих косичек, которые прикрепила к голове Первин, чтобы они свисали свободными петлями. Процесс занял сорок минут, по результатам Первин показалась себе похожей на Медузу – героиню греческих мифов, у которой на голове росли змеи. Гита с удовольствием выслушала историю про Медузу, а потом предложила поменять прическу, чтобы не навлечь беду.

– Глупости. Мне ужасно нравится, – заверила ее Первин.

Вид получился сногсшибательный – столь же парадный, как и длинные золотые серьги с жемчужными вставками, которые свисали ей почти до плеч.

Камелия с Гитой помогли Первин выбрать сари: из блестящего темно-бордового жесткого шелка с парсийской вышивкой-гара. Проводя ладонью по темно-зеленым лозам, зелено-голубым попугаям и алым соцветиям роз, Первин думала про женщин, которые долгими часами создавали в Гонконге эту вышивку; думала она и про женщин, которые отращивали волосы, а потом обрезали их на продажу.

А еще Первин гадала: возможно, это ни разу не надеванное сари, которое мама ее достала из своей альмиры, изначально предназначалось для Гюльназ – та любила цветок, в честь которого ее назвали. Как бы то ни было, в этом сари Первин чувствовала себя другой женщиной, куда более светской и при этом совершенно беззаботной.

– Одобряю! – объявил Джамшеджи, когда в половине шестого Первин спустилась из спальни. На нем самом был новый черный фрак. – Формальное, но не фривольное. Именно то, что сегодня и нужно.

– У тебя просто поразительный костюм! – похвалила Первин, обходя отца по кругу и разглядывая длинные фалды его фрака. – И туфли новые?

– Да уж. – Джамшеджи приподнял блестящий черный ботинок, демонстрируя узор из гладкой белой кожи. – Буду ими искрить, танцуя с дочерью.

– Мне совсем не хочется в толпу танцоров. Я в последнее время и так все время на людях.

– Ты два года занималась танцами – вместе с Гюльназ! – А потом, куда менее бодрым тоном, Джамшеджи добавил: – Растом сегодня днем ходил к Бэнкерам. Таджбану опять заявила, что Гюльназ спит. Я сказал сыну: нужно было дождаться, – но он боялся слишком давить на тещу.

– По крайней мере, Растом все лучше справляется с отцовскими обязанностями. Пообещал, что сегодня весь вечер проведет с Хуши и сам уложит ее спать. – Первин хотела донести до отца, что нынешнее положение вещей не так уж и безнадежно.

Джамшеджи потеребил запонку.

– Опасно поощрять Растома к такому тесному общению с ребенком.

– Это все твои старомодные предрассудки! – Первин подошла к отцу и застегнула запонку на его правой манжете. – А мы с тобой разве не тесно общаемся?

– Спасибо. – Джамшеджи вытянул запястья, одобрительно разглядывая безупречно ровные манжеты. – Нужно также иметь в виду, что, если Гюльназ подаст иск о раздельном проживании, опеку над Хуши, скорее всего, присудят ей. Растом потеряет дочь, и это может разбить ему сердце.

«И мне тоже». Первин сглотнула комок в горле.

– Но еще хуже отсутствие любви, правда? Папа, давай думать про хорошее.

Джамшеджи ответил чуть печальной улыбкой.

– Это верно. Ну а теперь нам пора в дорогу, на Бал юристов.

Когда они прибыли, у входа в клуб «Рипон» уже собралась очередь. Первин увидела Наримана, любимого метрдотеля их семьи, – он сверял имена гостей по списку, напечатанному на листах бумаги цвета слоновой кости. Стоя в очереди, Первин рассматривала спины своих соседей: много юристов и бухгалтеров – парсов, членов клуба, есть и те, кого пригласили со стороны, ведь бал был благотворительным. Тут и там мелькали сливки общества: английские чиновники из Индийской гражданской службы, в основном судьи, обычные и мировые. После проверки они сразу проходили в начало очереди к маленькому клубному лифту, явно считая себя важнее других.

– Бутоньерку и цветочный браслет из бархатцев для мистера Мистри и мисс Мистри, – проинструктировал Нариман своего подчиненного-официанта, когда Первин с отцом добрались до начала очереди.

Джамшеджи прикрепил цветы Первин к запястью, а она приколола бутоньерку ему к лацкану, все сильнее досадуя, что они так медленно продвигаются к цели. Пробормотала:

– При такой цене на билеты я бы предпочла розы, а не бархатцы.

– Это своего рода знак отличия! – пояснил стоявший рядом Вивек Шарма. – Все поверенные сегодня в золотом.

– Добрый вечер, Вивек. А как решили, что какой цвет обозначает? – Джамшеджи улыбнулся барристеру, как будто забыв, что Шарма отказался от дела Сунанды.

– Решили члены комитета юридической школы. Вашему брату полагается золотой цвет, потому что он служит напоминанием о драгоценном металле. Нам, барристерам, красные розы – мы пускаем кровь в суде. Прокуроры считаются белыми рыцарями – у них белая плюмерия, а на всех судьях зеленые листья, символ правосудия.

– А что же гости, не принадлежащие ни к одной категории? Бизнесмены, чиновники и прочие? – удивился Джамшеджи.

– Их вы увидите наверху. Их отличительный знак – гордый королевский цвет, багрянец. – Вивек с некоторым сарказмом поднял брови, а Первин вспомнила, что он участник освободительного движения.

– Папа, предлагаю не ждать лифта. Здесь страшная духота и очень неприятно пахнет. – Первин раздосадовала попытка Вивека напомнить о том, что он человек прогрессивных взглядов, притом что он первым отказался помочь Сунанде.

Поднимаясь по винтовой лестнице, Джамшеджи заметил:

– Зря ты это сказала. Очень многие решат, что ты их имеешь в виду.

– Ну уж конечно, все видели, как я мечу кинжалы в мистера Шарму! – вспылила Первин. – Пусть теперь гадают, что с ним не так!

– Сплетни не помогут нам найти барристера, – сухо ответствовал Джамшеджи.

Поднявшись на третий этаж, Первин тут же увидела, сколько труда было накануне положено на украшение. Все колонны были увиты лентами, под потолком сияли гирлянды. Огромное помещение, где обычно были вольготно расставлены столики, полностью очистили; между гостями сновали официанты с закусками и напитками на подносах.

В углу оркестр исполнял вальс, полдесятка пар кружились в танце. Некоторые дамы обнажили головы и отбросили длинные концы сари за плечи, что делало их свободными и современными.

– Совсем не так, как в прошлом году, – заметил Джамшеджи, беря с подноса два бокала шампанского, себе и Первин.

– Твое здоровье, папа. – Первин отпила, пузырьки приятно защекотали язык. – Да, с оркестром гораздо лучше. И песни новые.

– А я вижу твою давнюю подружку среди танцующих.

Первин проследила направление его взгляда и тоже разглядела – сантиметров на десять выше голов большинства мужчин – золотистые волосы Элис. Тут же узнала в ее партнере Колина; да, он смотрел в другую сторону, но ей тут же всё сказали его волнистые темные волосы и легкая хромота. Джамшеджи лишь однажды встречался с Колином и сейчас его будто бы не заметил – в результате Первин смогла свободно понаблюдать за танцующими.

А потом ее отвлек мировой судья по имени Освальд Пэкем – он подошел к ее отцу. Джамшеджи представил Первин как свою дочь, первую женщину-поверенного в городе. Пэкем лишь кивнул и тут же завел разговор о предстоящей замене главного судьи Бомбейского верховного суда. Кто, по мнению Джамшеджи, может претендовать на эту должность? Они погрузились в обсуждение, что важнее, статус или профессионализм, а Первин, воспользовавшись случаем, отошла в сторону. Она успела заметить, что Элис больше нет среди танцующих.

– А, вот ты где! – Первин поцеловала подругу в щеку. – Как ты стильно выглядишь!

– Мама неожиданно купила мне этот наряд. – Элис оглядела темно-синее шелковое платье с черной бахромой, длиной до колена. – Я, когда примерила, почувствовала себя едва ли не голой, но теперь постепенно привыкаю.

– Тебе очень идет. И танцевать в таком, наверное, очень удобно.

Браслет из багряных бугенвиллей запрыгал у Элис на запястье, когда она стала поправлять серебряный обруч на взмокшем лбу.

– Ну, всем известно, что с грацией у меня туго, да и Колин немногим лучше. Он, пока мы танцевали, приметил буфет и сразу же бросился всё пробовать. Слушай, тут нет местечка попрохладнее, где можно поговорить?

– Хорошо, давай выйдем на галерею. – Первин повела подругу к одной из многочисленных дверей.

Снаружи, прислонившись к балюстраде, Элис сообщила:

– Пока мы с Колином танцевали, с нами заговорили трое. Немыслимое нахальство – однако последний похвастался, что работает в прокуратуре. Зовут его мистер Уильям Рэндалл.

– Повезло тебе – познакомилась с обвинителем! – Первин подняла бокал.

– Он просто клерк, – подмигнула ей Элис. – Потому куда откровеннее прокурора. Мистер Рэндалл поведал, что Риппингтона сегодня здесь нет – у него мелкая должность, и большое пожертвование ему не по карману. А сам Рэндалл пришел только потому, что кто-то уступил ему билетик. – Элис привалилась к колонне и от души хлебнула шампанского. – Рэндалл ничего не говорил о том, что Риппингтон взяточник, но отметил его неопытность. Проиграл несколько дел, потому что запутался в уликах. Мы разговорились о том, часто ли обвинителю удается выиграть дело. Судя по всему, проблема вот в чем: обвинителям поручают слишком много дел, с ними не успеть толком ознакомиться. По словам Рэндалла, бомбейская полиция не дает им нормально работать.

– Интересно.

– Я спросила мистера Рэндалла, почему полиция позволяет себе такие глупости, а он ответил, что на всех давит некий советник имперской полиции, который начинал с полицейского управления. – Элис шумно вздохнула. – Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

– Меня это не удивляет, и все равно слышать неприятно. – Первин еще раз пригубила шампанское, думая о том, что чем дальше, тем отчетливее вырисовывается вероятность, что именно с подачи Прескотта на Сунанду поступила жалоба, повлекшая за собой арест.

– Я твое поручение выполнила, а вечер еще в самом начале, – заметила Элис. – Нужно что-то еще?

– Пойдем в дальний конец галереи, там потише. – Первин очень хотелось, чтобы остаток их разговора прошел с глазу на глаз.

Допив шампанское, Первин перечислила Элис имена мужчин, присутствовавших на приеме у наваба, которые могли быть и здесь на балу: Стоув, Тата, Шроф и сам наваб.

– Полад Шроф бесплатно обеспечил спиртное для сегодняшнего вечера. Это написано на табличке у бара. – Элис покрутила в руке пустой бокал. – Я могу поспрашивать, кто-нибудь мне на него укажет, а я поблагодарю его от всей души.

– Только будь осторожна и не заходи туда, где на тебя могут напасть, – предупредила Первин. – Того, кто надругался над Сунандой, не остановило присутствие нескольких десятков гостей.

Они решили, что беседовать с Малькольмом Стоувом нужды нет – довольно предыдущего разговора, однако Первин поговорит с Тиграном Татой, ведь он же друг ее семьи.

– Я потанцую с навабом, если удастся его уговорить, – с ухмылкой пообещала Элис.

– Это может оказаться не так-то просто в присутствии Коры. Она страшно в него влюблена и может обидеться, – заметила Первин.

– Не исключено. Пока мы с Колином танцевали, я заметила наваба, он был с миниатюрной юной блондинкой – моя мама всегда мечтала о такой дочери, – сокрушенно поведала Элис. – Мне показалось, она им действительно очарована. Это и есть счастливая княгиня?

– Нет, у Коры рыжие волосы. – Первин глянула за длинную приоткрытую перегородку – через нее из помещения клуба попадали на воздух. Несколько иностранок танцевали с мужчинами или болтали между собой, но Коры среди них не было.

– Мисс Мистри! Элис! Вот вы где! – До них долетел голос одной из англичанок, и Первин поняла, что слишком откровенно таращится на гостей.

С дальнего конца открытой галереи к ним спешили три женщины – две англичанки и одна индуска.

Серена Прескотт выглядела очень стильно в легком лавандовом шелковом платье, за ней следовала Мириам Пенкар. На Мириам было белое сари из шелкового атласа, расшитое золотыми и серебряными пейсли. Из украшений она надела несколько золотых браслетов и простую цепочку на шею. Третьей шла Мадлен Стоув в темно-синем платье – несколько старомодном, но явно очень дорогом. Платье вроде бы подтверждало то, что раньше говорил ее муж: она не хочет быть в центре внимания.

– Всем добрый вечер! – бодро поздоровалась Элис.

– Доктор Пенкар, какой приятный сюрприз, я не ждала вас здесь увидеть! – Первин решила сразу же поздороваться с Мириам, потому что вид у той был несколько смущенный.

– Я только сегодня утром узнала, что иду. Меня пригласила миссис Прескотт. – Судя по взгляду, который Мириам бросила на спутницу, она чувствовала себя не в своей тарелке в зале, где преобладали мужчины – обладатели либо высоких официальных чинов, либо больших счетов в банке.

– Я решила, что здесь будет много потенциальных жертвователей на женскую больницу, которым важно познакомиться с доктором Пенкар. – Серена обняла Мириам за плечи, та поморщилась. – Уж мы уговорим их раскошелиться.

Первин начала было гадать: а вдруг идея Малькольма – чтобы Серена Прескотт взяла на себя руководство сбором средств на больницу – все-таки принесет какие-то плоды? Но почему он не предложил на эту роль собственную жену? Первин посмотрела на Мадлен Стоув, та без улыбки вернула ей взгляд. Пытаясь понять, в чьих руках теперь власть, Первин спросила:

– Кто-то из вас встанет к рулю корабля – строительства больницы?

– Ну уж нет. Муж и так слишком много дел на меня навешивает, – ответила Мадлен, улыбаясь лицом, но не глазами.

Первин подумала: может, Мадлен просто не хочет проводить по многу часов вдали от мужа – или ей важно все время держать его под присмотром. Очень хотелось расспросить Мадлен, не произошло ли чего-то необычного на приеме у наваба, но вряд ли эта дама станет свидетельствовать против мужа – в случае, если именно он напал на Сунанду.

– И не я! – бодро сообщила Серена. – Ума прислала мне записку с сообщением, что по окончании траура она хочет возобновить сбор средств на строительство больницы. Насколько я поняла, такова была предсмертная воля ее свекра.

– Я про это услышала только сегодня от миссис Прескотт. Отличные новости! – Мириам крепко сжала руки своих спутниц – типично девичий жест, говоривший о том, что она очень рада тому, что их больничная «банда» опять вместе.

Ума ни словом не обмолвилась об этом Первин – видимо, слишком переживала за Ишана. Или – об этом раньше прозорливо говорила Гюльназ – предсмертное желание лорда Бхатия было просто хитроумной уловкой. В любом случае одного желания Умы недостаточно для претворения проекта в жизнь.

– Миссис Прескотт, а мистер Парвеш Бхатия, по словам Умы, поддерживает это начинание?

– Разумеется, – кивнула Серена, высвобождая ладонь из руки Мириам. – По окончании траура Парвеш найдет в бумагах отца документы по сделке на передачу комитету складских помещений. И нам, Первин, очень понадобится ваша помощь: нужно будет официально учредить благотворительный траст и завершить сделку. Официально до сих пор ничего не оформлено.

Похоже, Серена все-таки решила взять на себя заглавную роль, хотя на словах перепоручила ее Уме, подумала Первин. Ей снова вспомнилась пудреница, которая вполне могла принадлежать Серене. Допустим, она положила в нее яд и передала Уме, чтобы та осуществила немыслимое?

– Мы собираемся полностью реорганизовать комитет! – В тревожные мысли Первин проник приятный голос Серены. – Некоторые дамы вышли из его состава, и нам нужна свежая кровь. Вы как, Элис?

– Я обычно не участвую в том, в чем участвует мама, – ответила, закатив глаза, Элис. – Но тут речь идет об очень полезном начинании. Если Первин согласится, то и я тоже.

Первин улыбнулась, но ничего не ответила. Ей очень хотелось принять участие в этой затее, но, если смерть лорда Бхатия будет признана убийством, дам ждут такие осложнения, каких им пока себе и не представить.

Элис возвестила, что хочет еще шампанского, и они все впятером вернулись в бальную залу, где шума и людей только прибавилось. Заполучив бокалы, Мириам, Серена и Мадлен заметили одного важного человека, которому хотели представить доктора Пенкар.

Когда они втроем отчалили, Элис низко нагнула голову и прошептала Первин на ухо:

– Что ты думаешь о том, что Парвеш изменил свои планы?

– Даже если слова про предсмертную волю его отца чистая выдумка, Парвеш Бхатия теперь глава семьи и может поступать как ему вздумается, – ответила Первин. – Вот только зачем отдавать на благотворительность ценную недвижимость, если его фирма испытывает серьезные финансовые трудности? Или он просто хочет отмыть пожертвования, сделанные по ходу чаепития? Именно этим, по мысли Коры и наваба, занимался лорд Бхатия.

– Интересно, понимает ли Ума все эти тонкости. Я имею в виду не только финансовое положение их семейной фирмы, но и то, что Серена пытается выдвинуться на главную роль! – Элис вгляделась в подругу.

– Жаль, что Умы здесь нет, но, полагаю, в дни траура по балам не ходят! Неважно; я только что приметила Тиграна Тату, бомбейского автомобильного короля. Пора мне за дело. – Первин указала на худощавого джентльмена, который кружил в танце парсийку в европейском наряде. – Он здесь с женой. Ширин училась со мной в школе, но на несколько классов старше.

– Отыщи Колина и иди танцевать рядом, – посоветовала Элис. – Кстати, а где он?

– Колин тут ни при чем. – Первин попыталась сделать вид, что вовсе не выискивает его глазами. – Постою поблизости и дождусь, когда Тата закончат танец.

– Ну давай. – А потом Элис добавила с ухмылкой: – Насколько мне известно, Колин будет рад повидаться с тобой на верхнем этаже, если у тебя вдруг выдастся свободная минутка.

Ну и хитрюга же эта Элис! Первин густо покраснела и пошла в сторону танцующих. Мелодия завершилась, и Тигран с Ширин заметили ее обращенную к ним улыбку.

– Первин, выпейте с нами. Я тут говорил вашему отцу, что он вполне может поменять «Даймлер» на «Бенц». Вы не меньше, чем он, пользуетесь этой машиной. Или, может, вы предпочтете автомобиль новой фирмы, например «Майбах»? – шутливо произнес Тигран, импозантный мужчина лет тридцати, ростом ниже Колина, но крепче телосложением.

– Ну, это машина для махараджей и навабов, не для простых юристов. Нет-нет, не нужно мне больше шампанского! Сок, пожалуйста, – произнесла Первин, принимая стакан сока, который Тигран взял у проходившего мимо официанта. На правой руке у Тиграна красовалось крупное кольцо – большой сапфир, обрамленный бриллиантами.

– Вы не просто юристы – вы светочи своей профессии! – вмешалась Ширин, щедро отхлебнув шампанского. – Первин, в современном обществе можно не прятать волосы. Я вижу, что у тебя очень интересная прическа.

– Косички как косички, а вот твоя прическа – настоящее произведение искусства, – заметила Первин, указывая на пышный помпадур, не только ничем не прикрытый, но и украшенный шпильками с жемчугом. – Кстати, ты видела повелителей Варанпура?

– Наваб приехал один. Возможно, из-за того, что случилось месяц назад. – Ширин поджала накрашенные губы.

– Ты о чем? – Первин вспомнила, что в школе Ширин всегда была неисправимой болтушкой.

Та огляделась, пытаясь говорить тихо.

– Там было много детей, что, видимо, пришлось не по душе бегум – она же и сама еще почти ребенок. Вот она и нахлебалась спиртного, и весь прием пошел наперекосяк. От закусок до десерта царил полный хаос. Кроме того, от них постоянно уходят слуги, а те, что остаются, ничего не смыслят!

Первин расстроилась: Ширин нечего оказалось сказать, кроме как посмеяться над наивной молодой женщиной. Взглянув на Тиграна, Первин обратилась к нему:

– А что вы думаете?

– Мне было неловко за хозяев, – ответил Тигран. – Гости начали уходить после первого блюда. Даже сам наваб куда-то подевался.

– Надолго? – спросила Первин, прикидывая, что от веранды перед виллой до кабаны совсем недалеко.

– Понятия не имею. Я и сам немало выпил. Нечем было заняться, прием-то совсем не задался, – ухмыльнулся Тигран.

– Я решила побыть с Корой – не хотелось, чтобы она там осталась единственной из дам, да еще и в нетрезвом состоянии. – Ширин старательно изображала благодетельницу, делая вид, что никакая она не сплетница. – Плохо, что англичане не принимают ее в свои круги. Видимо, в этом еще одна причина того, что наваб сегодня не взял ее с собой.

– Тем более что тогда пришлось бы знакомить Кору с его юной спутницей, – пошутил Тигран. – Вон, полюбуйтесь!

Первин проследила за его указующим пальцем: в центре зала наваб, в черной фрачной паре, танцевал очень медленный танец с молодой европейкой со свеженьким личиком, в коротком серебристом платье.

– Как думаешь, сколько этой блондиночке? – хихикнула Ширин.

– Всяко не меньше восемнадцати. Ты не хуже моего знаешь правила клуба. – Первин стало нехорошо на душе, когда она подумала про Кору, считавшую в свои девятнадцать лет, что она центр мужниной вселенной.

– Представители знати часто нарушают правила, считая, что им никто не указ. Остается надеяться, что юная спутница наваба проснется в собственной постели, а не в отеле «Тадж-Махал». Мы слышали, он снимает там номер на постоянной основе для своих утех. – Ширин многозначительно улыбнулась.

Первин смотрела, как наваб ловко крутит в танце свою партнершу, улыбаясь ей очаровательной улыбкой. Был он мужчиной крупным, а колец сегодня надел даже больше прежнего. Такой рукой удобно придавить и удерживать женщину. Наваб, как и остальные, облачился в вечерний костюм, напомаженные волосы были элегантно зачесаны назад, открывая лоб. Он вполне бы мог сойти за джентльмена-европейца, если бы не цвет кожи.

Оркестр перешел с вальса на популярную песенку «И пусть весь мир подождет».

Ширин захлопала в ладоши.

– Лучшая песня Бреннана и Болла! Первин, дорогая, ты нас извинишь? Уж очень я ее люблю!

– Ступайте, конечно.

– Спасибо. Всего лучшего! – И Тигран повел жену танцевать.

Первин смотрела, как гармонично выглядит в танце эта пара, и думала о том, что на приеме у наваба они разделились – Ширин осталась рядом с Корой. Чем в это время занимался Тигран? Не могла она не учитывать и физических параметров Тиграна, не могла забыть про массивное кольцо. При этом он сообщил, что по ходу того вечера наваб куда-то отлучался. Этот факт мог значить многое.

Голова у Первин так и гудела от всевозможных мыслей – про мужчин, про семейство Бхатия. Зря она выпила, не закусывая, два бокала шампанского. Хотелось выйти на воздух. Глубоко вздохнув, она поднялась по лестнице на четвертый этаж. Элис ей намекнула, что там ее, возможно, ждет Колин, однако пока она его не видела.

Первин вошла в игровой салон – он занимал почти весь этот этаж. Горел свет, было видно, что в салоне нет людей, зато он тесно заставлен мебелью, которую перенесли сюда снизу. Бильярдные и карточные столы сдвинули к стене, освободив место для обеденных столов и стульев. Первин уже хотела было уйти, но тут услышала стук шагов на лестнице. На всякий случай пригнулась, спрятавшись между двумя ближайшими столами.

– Первин?

Опознав приветливый голос Колина, Первин распрямилась. Облегченно выдохнула и осведомилась:

– Ты все это время шел за мной следом?

– На расстоянии тридцати шагов. – Колин улыбнулся, а Первин подумала, как он неотразим в черном фраке и белой рубашке с галстуком. Пуговица на воротнике была расстегнута, галстук-бабочка слегка съехал в сторону – доказательство, что облачиться в торжественный наряд ему было в новинку. У Первин громко застучало сердце, она подошла к целому морю составленных штабелями столов и остановилась у берега. Колин взял ее правую руку в свою и прошептал:

– Мне Элис сказала, что ты пошла сюда.

– А мне она сказала, что ты будешь тут ждать. Вот ведь сводница! – хихикнула Первин.

– Дай на тебя посмотреть, – попросил Колин, и Первин немного повертелась, демонстрируя ему складки сари и свою фантазийную прическу. – Представить себе не мог, что ты будешь выглядеть такой красавицей в этом нелепом месте. Все эти столы и стулья! Мне бы несколько штук в квартиру, правда?

– Содействовать тебе в краже я не стану, – отказалась Первин: она собиралась игриво ущипнуть его за щеку, но жест вышел неуместно ласковым. – Обычно на этом этаже играют – как правило, в карты и в бильярд. А обеденные столы сюда перенесли временно, чтобы освободить внизу зал для танцев. Но я согласна – странное мы выбрали место для беседы. Вон там можно подняться на террасу на крыше.

Первин взяла Колина за руку и повела через нагромождение мебели, мимо запертой двери к еще одной – она вела на плоскую крышу, где была устроена терраса; отсюда открывался вид на Эльфинстон-сиркл, освещенный газовыми фонарями. Ее любимый город… нет-нет, их общий город. Он переехал сюда ради нее.

Колин стоял с ней рядом, глядя вниз.

– Можем продолжить светскую беседу, но мне нужно сказать тебе одну вещь. Я долго взвешивал, смогу или нет.

Первин почувствовала, как у нее екнуло сердце. После такого заявления мир не останется прежним.

– Пожалуйста, говори.

Колин заговорил, не отводя взгляда от огней на улице.

– Я рассердился, когда ты сказала, что за этим перерисовыванием карт стоит тайная подоплека. Это ведь был первый оплачиваемый заказ, который я здесь получил. Я подумал: ну что еще мне сделать, чтобы заслужить твое одобрение?

Первин подумала о том, что всего несколькими месяцами раньше он ушел с государственной службы, хотя мог бы до конца жизни безбедно существовать на свое жалование. А она даже не оценила его поступок.

– Ах, Колин…

Он вскинул руку, и она оборвала свой протест на полуслове.

– Хорошо, что ты меня предупредила. После того как я привез Прескотту и Стоуву новые карты, они продемонстрировали явную враждебность. Тогда я задумался: а почему они наняли меня, если можно было обратиться за помощью к официальным источникам? – Он повернул голову, и она увидела в его глазах разочарование. – Видимо, потому что Прескотт знает: у меня туго с финансами. Они решили, что я сделаю все, что мне скажут. Но тут они просчитались.

Первин попыталась вдуматься в смысл его слов.

– Ты хочешь сказать, что нашел какие-то неожиданные нюансы в расположении границ между британской и княжеской Индией?

– Именно, – тут же подтвердил Колин. – Готовые карты я передал им, но у меня остались кальки. По ним я изготовил еще один экземпляр и отправил одному своему приятелю из Колхапурского агентства[69].

Первин чувствовала, что сейчас Колин откроет ей что-то очень важное, но по опыту знала, что торопить его не следует. Нужно в кои-то веки проявить терпение.

– А Варанпур находится под патронажем Колхапурского агентства, верно?

– Именно так. Посмотрев на мою карту и на три предыдущих, мой приятель пришел к выводу, что я не ошибся. На данный момент площадь Варанпура на три тысячи квадратных километров меньше, чем по изначальному межеванию 1850 года.

– То есть наваб имеет право на дополнительные земельные владения? – В душе Первин досадовала на то, что этому неприятному человеку выгодны результаты тщательных изысканий Колина.

– Совершенно верно. И у агента, с которым я общался, есть подтверждения, что за последние несколько десятилетий правительство продавало под разработку земельные участки, которые, по сути, ему не принадлежат – это собственность наваба. Там, к примеру, имеется гидростанция с плотиной.

– Ничего себе! – изумилась Первин, осознав финансовую подоплеку ситуации. – И что агент говорит по этому поводу?

Колин набрал в грудь побольше воздуха.

– Говорит, что эти новости станут для правительства потрясением. Весьма неприятным, но это не повод скрывать правду.

– Наваб может обвинить правительство в захвате своих земель, – медленно произнесла Первин. – А что происходит на этих территориях? Идет какое-то строительство?

– Далеко не все земли распроданы. Там осталось много неосвоенных гектаров – правительство заинтересовано в том, чтобы продать их желающим разбивать плантации, строить гостиницы и даже бунгало для проживания на пенсии.

«Прескотт, – подумала Первин. – Ему почти пятьдесят, а значит, он уже отработал положенные двадцать пять лет на государственной службе. Вот куда он собирался податься – а дом Стоувов будет по соседству».

– Что ты об этом думаешь, Первин?

Она ответила не сразу. Мысли так и вихрились – что можно сказать, не поступившись интересами Сунанды?

– С самых времен начала британского владычества редко бывало, чтобы навабу или махарадже расширили территорию. Чаще у князей отбирают их земли.

– На каких основаниях? – уточнил Колин.

– Как правило, под тем предлогом, что князь так или иначе нарушил британский закон. Посадить его в тюрьму нельзя, но можно лишить части владений. – Первин помолчала, припоминая судебные дела, которые ей доводилось читать. – А когда ты с ними встречался, чтобы рассказать о своих находках?

Колин, чуть подумав, ответил:

– В первую пятницу июня.

– Второго июня, – уточнила Первин, вспомнив, что к следующему вторнику обвинителю передали жалобу касательно Сунанды. А еще через два дня девушку арестовали. Прескотт не был на коктейле в честь дня рождения наваба, а значит, не видел плачущую расхристанную Сунанду после нападения; однако совсем не исключено, что ему про это насплетничали. У Первин появилось две новые мысли.

Первая – Стоув не мог быть обидчиком Сунанды, потому что Прескотт ни за что бы не захотел, чтобы имя его друга всплыло в подобном свете. Первин с самого начала не рассматривала Тиграна Тату как вероятного преступника, но теперь поняла, что нужно серьезно обдумать кандидатуру наваба. Не исключено, что Прескотт краем уха услышал про то, что наваб причастен к нападению на Сунанду: если во время судебного слушанья Сунанда назовет имя наваба в обмен на смягчение приговора, у британцев появится официальный повод отобрать у него земли.

Ценой свободы Сунанды.

– Ты совсем примолкла, – вторгся в ее мысли голос Колина. – О чем думаешь?

Первин страшно хотелось рассказать Колину, какую загадку она столь мучительно пытается разгадать, вот только она обязана была молчать, пока во всем не удостоверится – и пока не будет закончено дело Сунанды. Пришлось импровизировать.

– Слышишь, что внизу исполняет оркестр? Знакомая мелодия, но я не могу вспомнить название.

– «У меня никогошеньки нет». На стихи Роджера Грэма. Я когда-то играл ее в Оксфорде со студенческим оркестром.

– Точно! Ты же мне говорил, что играл на пианино. – Первин склонила набок голову, вслушиваясь в печальную мелодию, долетавшую с третьего этажа. – Милая песенка, но я раньше не слышала слова «никогошеньки». Это американский слэнг?

– Совершенно верно. В контексте песни это означает «совсем никого», – объяснил Колин, обвивая рукой ее талию. – Но вот я рассказал тебе про карту – и больше так не считаю.

– Ах, Колин. – Первин повернулась к нему лицом. Приподняла подбородок, а он шагнул ближе и вставил два пальца в петельку-косичку.

– Весь вечер этого хотелось, – произнес он, поглаживая тонкое плетение.

Первин хотела было ему сказать, что это не ее волосы, но решила не портить момент.

Потом Колин наконец нагнулся ее поцеловать. «Это очень опасный поцелуй», – подумала Первин в самом начале. Наверняка это первый случай, когда парсийка целуется с британцем в клубе «Рипон». Соприкосновение их тел казалось безмолвным вызовом, брошенным самому городу.

Колин обнял ее за плечо и за талию, и она полностью отдалась поцелую. А когда уже начала терять рассудок, вдруг услышала, как ножки какой-то мебели проскребли по полу. Они без единого слова отпрянули друг от друга и вгляделись сквозь приоткрытую дверь в игровой салон.

– Наверное, Элис, – пробормотал Колин. – Она же всю кашу заварила.

Первин качнула головой. Да, Элис устроила им эту встречу – но точно бы не стала в нее вторгаться. С другой стороны, Малькольм Стоув и Найджел Прескотт затаили против Колина злобу и, возможно, следят за ним.

Сердце Первин забилось сильнее при мысли, какую власть над нею получит Прескотт, застав ее в компрометирующем положении. Да даже если в салон прокрался кто-то другой, он потом сможет рассказывать скабрезные сказки про бессовестную дочку Джамшеджи Мистри и аморального англичанина.

Им нужно разделиться и пробираться вниз, но как это сделать, стоя на крыше в центре города? Единственный путь отступления лежал через салон, но тогда они столкнутся с этим неизвестным.

– Может, переждем? – прошептал Колин.

– Слишком рискованно. – Первин покачала головой, жалея, что не может слиться со стеною.

Стена!

По пути на террасу они прошли совсем рядом с задней стеной салона, и Первин заметила в ней дверь. А сейчас вспомнила, как в прежние ее визиты сюда в салоне иногда появлялись официанты с напитками и закусками для картежников, а также для зрителей. Наверняка дверь эта ведет на лестницу, а та – в кухню на третьем этаже.

– Я знаю, где можно спуститься. Не шуми, – шепотом попросила она Колина.

Первин принялась ощупывать заднюю стену, несколько раз наткнулась на стулья, но в конце концов обнаружила ручку. По счастью, перед дверью не было преграды. Первин отворила дверь, поморщившись от громкого скрипа, посмотрела вниз. С третьего этажа лился свет, долетали перезвон посуды и команды старшего повара клуба.

Первин взглянула на Колина, а потом повела его вниз – придерживаться за перила ей не удавалось, потому что одной рукой она приподнимала подол своего тяжелого сари, другая лежала в руке Колина. Побег занял не более минуты: Первин шагнула через нижнюю дверь в кухню, какой-то официант вскрикнул от испуга и уронил на пол крышку от кастрюли.

– Простите! – Колин вскинул руки, будто на него набросился злодей или грабитель.

Первин жалостливо взглянула на своего спутника, а потом перевела взгляд на толпу поваров и официантов. Объяснила на гуджарати:

– Я заметила, что этому господину стало дурно. Повела его вниз по лестнице – он не хочет, чтобы его видел глава его фирмы. Простите нас за вторжение, ему нужно присесть, а еще не помешал бы стакан сока.

– Не переживайте, мисс Мистри! – Нариман шагнул к ним ближе и жестом велел одному из своих подчиненных освободить табурет. – Мы дадим ему апельсинового сока. Я знаю, что среди гостей есть женщина-врач. Иди отыщи ее.

– Отличная мысль. – Первин жестом пригласила Колина сесть, он подчинился, угрюмо на нее глядя.

– Мистер Сандрингем, вам нужно передохнуть. – Первин посмотрела на Колина строгим взглядом. – Когда оправитесь, приходите в бальную залу. А я тем временем попрошу кого-нибудь вызвать вам экипаж.

Она была уверена, что Колин выберется из кухни через несколько минут. Она тем временем отыщет отца. Побудет с ним рядом, на случай, если тот, кто шпионил за ними наверху, уже спустился и попытается как-то ее задеть. По счастью, в салоне ведь было совсем темно и никому бы не удалось разглядеть Колина.

Первин быстро перевела дыхание. И тут вдруг вспомнила, что, когда она поднялась на четвертый этаж, электрические люстры в салоне горели. А когда они с Колином вернулись с террасы, в нем стояла полная темнота.

Кто-то выключил свет. Не исключено, что кто-то из работников клуба решил, что он горит попусту, и повернул выключатель. Может, все было вот так просто. Но, возможно, кто-то специально поднялся наверх в поисках именно ее… или Колина.

Первин двигалась вдоль стены, высматривая знакомых. Заметила Элис – та беседовала с навабом Варанпура; ладонь князя покоилась на спине его белокурой спутницы – похоже, их уже не смущала подобная близость. Тигран и Ширин Тата все танцевали, а проходя мимо, она обнаружила, что танцуют и Стоувы, непринужденно, как положено супругам. Заметив, как они улыбаются друг другу, Первин подумала: вряд ли это Малькольм шастал наверху. Ей вдруг стало ясно, что Мадлен искренне влюблена в своего омерзительного мужа, как и Кора в своего ветреного князя.

Первин отвернулась и увидела отца: он беседовал с каким-то седовласым мужчиной, стоявшим к ней спиной. Европейцем – это Первин поняла по цвету волос и розовой коже шеи.

– А, вот она! – провозгласил Джамшеджи, увидев дочь. – Ты нынче очень занята!

– Столько приветствий и разговоров! – бодро сообщила Первин, и тут улыбка ее угасла: в собеседнике Джамшеджи она узнала Найджела Прескотта.

– Добрый вечер, мисс Мистри. Рад, что вы воспользовались моим приглашением и приехали на бал! – Голос Прескотта звучал жизнерадостно, а на ее отца он смотрел с широкой улыбкой.

При слове «приглашение» брови Джамшеджи неодобрительно сошлись к переносице.

Первин отчаянно пыталась переформулировать слова Прескотта, дабы приблизить их к истине.

– Добрый вечер, мистер Прескотт. Как я вам говорила в полицейском участке, мы с отцом каждый год посещаем это мероприятие. Я очень рада, что и вы нашли возможность почтить своим присутствием клуб «Рипон».

– И кухня, и музыка выше всяких похвал. Не к чему придраться, кроме жары, но что ж с ней поделать? – Прескотт провел рукой по седоватым волосам, она заметила, что лоб его блестит от пота.

– Через несколько дней начнутся дожди. И тогда мы все начнем жаловаться на тяжелую жизнь. – Джамшеджи любезно улыбнулся, явно оправившись от изумления, вызванного знакомством Первин с высокопоставленным полицейским. – Мистер Прескотт, до того как к нам присоединилась моя дочь, вы рассказывали историю своего пребывания в Индии. Вы всегда служили в имперской полиции?

– Нет. Там я совсем недавно – по переводу из Индийской гражданской службы.

– А в Раджпутане вы тоже работали в полиции? – спросила Первин, вспомнив меч у Прескотта в кабинете.

– Я в те дни был молодым политическим агентом в составе резидентуры княжеств западного Раджпутана. Представители имперской полиции предпочитают оставаться в Дели, – добавил он, скромно дотрагиваясь до изящного медного значка на кителе.

– За исключением тех, кто работает советниками в бомбейской полиции, – уточнила Первин и увидела, как сузились глаза Прескотта.

– Полагаю, инспектор Прескотт, вы большой специалист по культуре раджпутов! – вступил в разговор Джамшеджи, и Первин решила, что он, видимо, тоже вспомнил о том, что у человека, написавшего донос на Сунанду, раджпутское имя.

– У меня там появились добрые друзья. Более ничем не могу похвастаться.

В руках у Первин оказались все необходимые нити, пора было браться за шитье.

– Меня интересует фамилия Томар. Она раджпутская?

Прескотт помолчал, скребя щетину на подбородке.

– О чем речь? Сотрудникам Индийской гражданской службы положено освоить только один местный язык, я занимался урду. Может, вы спросите про эту фамилию кого-то другого?

– Конечно спросит. – Джамшеджи с укором посмотрел на дочь. – Можно попытаться прямо здесь, в этом зале. В Индии сколько эмигрантов, столько и фамилий.

Первин не собиралась бросать важную для нее тему.

– У вас там завелись знакомства, вы любите дикие края – вы не пытались вернуться в Раджпутан?

– Мне скоро в отставку, – заметил Прескотт, покачав головой. – А теперь еще жена увлеклась парусным спортом, вряд ли мы сможем уехать из Бомбея. Хотя, должен сказать, стоимость жизни здесь довольно высока.

– Может, вам стоит купить участок земли? – как бы между прочим осведомилась Первин.

Джамшеджи бросил на нее упреждающий взгляд, а потом с улыбкой повернулся к Прескотту.

– Инспектор Прескотт, хотели бы вы познакомиться с мистером Кангой, новым генеральным прокурором Бомбейского президентства?

– С удовольствием бы, но я пообещал жене танец. – Он улыбнулся с притворным сокрушением. – Она говорит, что после переезда сюда я превратился в занудного чинушу, так что теперь нужно доказывать обратное. Желаю вам обоим приятного вечера.

– Вам того же! – откликнулся Джамшеджи, уводя дочь в толпу.

Первин тихо спросила:

– И что ты о нем думаешь?

– Расскажу, пока будем танцевать.

Она-то подумала, что отец хочет поговорить с мистером Кангой, но оказалось, что это не так. Уголком глаза она заметила, что Колин и Элис сидят на стульях под рядом оконных проемов. Плечи у Элис тряслись от смеха – видимо, Колин в красках поведал ей про побег через кухню.

Оркестр заиграл вальс. Первин вложила правую руку в руку отца, и они принялись вальсировать, отстранившись друг от друга сильнее, чем большинство пар. Так оно полагалось отцу и дочери, и Первин порадовалась, что звучала совсем медленная мелодия – можно было и двигаться с приличествующей грацией, и разговаривать.

– Прескотт сказал, что собирается взять тебя на работу. В какое-то бюро обеспечения безопасности женщин! – Джамшеджи с укором посмотрел на дочь.

– Я ему не навязывалась! – тихим голосом запротестовала Первин. – Он затащил меня к себе в кабинет, когда я была в участке. Пришлось сидеть и выслушивать этот вздор. Разумеется, я ответила отказом.

– Что это наша радетельница за права женщин разбрасывается такими предложениями?

– Мы же партнеры по адвокатской конторе! Кроме того, я знала, что он говорит несерьезно. Он просто хотел, чтобы я перестала доискиваться правды в деле Сунанды.

Джамшеджи слегка ослабил хватку – они повернулись и принялись вальсировать в противоположном направлении.

– А где, кстати, этот господин? Утверждал, что хочет потанцевать с женой, однако я его не вижу.

– Наверное, просто искал предлог от нас отделаться.

– Ну а помимо выстраивания новых теорий, чем ты еще сегодня занималась? Заполучила хоть одного барристера?

Первин порозовела, вспомнив про поцелуй с Колином.

– Пока нет. Обходила гостей, кое-что выясняла касательно тех, кто был на приеме у наваба.

– Мы же договорились, что этим ты заниматься не будешь. – Джамшеджи нахмурился, а Первин вспомнила, что отец убеждал ее сторониться дел об изнасилованиях.

– Потом объясню, – сказала она, решив, что отца, скорее всего, впечатлят ее умозаключения касательно того, зачем именно Прескотт подставил Сунанду. – Но я, кажется, придумала, как сформулировать гражданский иск, в результате которого Сунанде, возможно, выплатят компенсацию за ущерб.

– Пустая трата времени, – отрубил ее отец.

– Почему? – Первин пока не знала наверняка, кто именно пытался изнасиловать Сунанду, но сильно продвинулась в расследовании.

Отец ее помолчал, формулируя свою мысль.

– Гражданский иск – дело затратное, а вероятность успеха крайне мала.

– Ты же даже не знаешь, что я выяснила!

– Прекращай выяснять. У тебя здесь сегодня другая задача – беседовать с барристерами.

Расстроившись, Первин пропустила такт и приблизилась к отцу вплотную. Отстранилась, поняв всю суровую правду его слов. Впереди суд, и она не сможет защитить Сунанду, если не найдет мужчину, который станет говорить от имени ее подзащитной. Накатила ярость – почему она обязана подчиняться правилам законодательства, написанного в Британии мужчинами-британцами?

– Да ладно тебе, Первин. – Джамшеджи утешал ее тем же тоном, каким утешал в десять лет, когда она проигрывала Гюльназ в бадминтон.

– Не ладно! – Голос ее дрожал. – Не могу я танцевать, зная, что на меня готовы смотреть, а слушать не станут!

– Это ты о чем? – Джамшеджи озабоченно взглянул на дочь.

– Мне нужно посидеть. – Первин посмотрела на огромные часы, стоявшие на пьедестале у входа. Всего десять. Она отошла в сторонку – груз переживаний, помноженных на жару в зале, сделался невыносимым. Она подумала было пойти к Элис и Колину, но что это изменит? Колин ничего не знает про ее расследование. А рассказать ему она не может.

Первин вышла из бальной залы на площадку – и лифт, и роскошная лестница манили спуститься. На улице будет посвежее. Там пахнет дымом и пряностями, а не духами и джином.

В вестибюле оказалось безлюдно, но, подходя к лифту, Первин заметила, как дрожат и натягиваются тросы. От волнения и шампанского слегка кружилась голова. Может, подождать лифт, а не спускаться, запинаясь о подол сари, с высоты третьего этажа?

Металлическая кабинка с дребезгом остановилась на третьем этаже, и у Первин вдруг перехватило дыхание. С силой толкнув тяжелую медную дверь, из лифта вышел Малькольм Стоув, а вслед за ним Найджел Прескотт.

Маслено улыбнувшись Первин, Стоув наклонился к ней так низко, что она ощутила запах его дыхания – смесь виски и его собственного зловония.

– Мисс Мистри, решили у стеночки постоять?

– Вовсе нет. Надумала выйти на воздух, – ответила Первин, взглянув на Стоува так, чтобы он сразу понял: она никогда не забудет ему того поступка в кабинете. – Полагаю, вы направляетесь туда же?

– В этом клубе не курят, – заявил Прескотт, вздернув брови, как будто говоря о чем-то совершенно несуразном. – Я только что узнал от Малькольма, что парсам запрещено курить.

– Для большинства из нас это справедливо, – кивнула Первин, понимая, что, отступив от мужчин подальше, почти прижалась к стене. – Некоторые высокопоставленные лица составляют исключение.

– А в чем причина такого табу? – Прескотт сложил руки на груди и таращился на нее с нахальной улыбкой.

Первин поняла, что вывела Прескотта из равновесия, и теперь он пытается поставить ее на место.

– Огонь для нас священен. А драгоценный дым от церемониальных костров – наше величайшее достояние. Мы стараемся не создавать дурного дыма от сжигания мусора и прочих субстанций, например табака. Возможно, именно этому мы обязаны своим здоровьем.

– Но вы, парсы, пьете спиртное! – хохотнув, объявил Стоув. – Никогда еще не видел в Индии столько женщин с бокалами, как сегодня.

Будь у Первин в руке этот самый бокал, она без раздумья швырнула бы его Стоуву в наглую физиономию.

– В нашей религии нет запрета на то, чтобы радоваться жизни. Можно – без излишеств – употреблять спиртное, мясо, сыр и яйца. – Первин выдвинула вперед одну ногу, пытаясь вынудить их ее пропустить. – Если не возражаете, я пойду.

– Одну минутку. – Прескотт улыбался, но она чувствовала, как в нем клокочет гнев. – Вы сегодня произнесли одно имя, над которым я все думаю. Томар.

Первин шагнула в лифт, но Прескотт прижал рукой складную металлическую дверь – аппарат застыл на месте. Глядя ему прямо в холодные глаза, Первин проговорила:

– Да, меня довольно давно интересует это имя. Оно стоит на доносе в полицию. Что странно – ни в прокуратуре, ни в полиции не зафиксировано, чтобы мистер Томар лично принес туда свою жалобу. Насколько мне известно, он находится в Раджпутане – или в чьем-то воображении.

Зазвучал голос Стоува:

– Вам не следовало…

– Дайте я скажу! – вмешался Прескотт. Скривившись от злобы, он начал: – Мисс Мистри, не переживайте за свою клиентку. Если она честно изложит все подробности случившегося, возможно, обвинитель отпустит ее на свободу.

Его слова послужили подтверждением ее теории. Однако ей страшно было находиться в непосредственной близости от столь неразборчивого человека; кроме того, она заметила, что Малькольм далек от того же безмятежного спокойствия. Лицо его пылало, и он сверлил Прескотта убийственным взглядом.

– Передайте служанке: пусть честно расскажет судье, кто стал причиной ее неприятностей, – промурлыкал Прескотт. – Ей нанесли оскорбление. Я же говорил вам: женщины нуждаются в защите.

Голова у Первин кружилась все сильнее. Гадая, как бы избавиться от Стоува и Прескотта, она шагнула в лифт и бросила взгляд в сторону бальной залы – вход в нее перекрывал дородный судья-англичанин, который беседовал с парочкой молодых юристов-англичан. Может, воспользоваться высокими, скрытыми жалюзи дверями, которые ведут на галерею? Первин бросила взгляд на ближайшую дверь, заметила за ней какое-то движение.

Что это – объектив фотоаппарата? Первин не сводила глаз с темного кружочка. Нет. Официальный фотограф не будет делать снимки сквозь жалюзи. Тот, кто там затаился, задумал недоброе.

– Там кто-то есть, – проговорила она тихо, делая неприметный жест в сторону жалюзи и потихоньку отступая к открытым дверям лифта.

– Где? Что вы за ерунду городите…

Конец фразы Малькольма Стоува потонул в оглушительном грохоте.

Первин в ужасе наблюдала, как Стоув, истекая кровью, начал заваливаться вперед. Прескотт вытянул руки и попытался его подхватить, но и сам рухнул на пол под весом грузного товарища. Раздался второй выстрел. Первин, скорчившаяся у задней стенки лифта, не заметила, вошла пуля в тело или нет, потому что уже катилась по полу, отчаянно пытаясь уйти из зоны поражения.

Дребезг, вопли, ругательства на английском, гуджарати и маратхи заполнили тишину, повисшую после второго выстрела. Из бальной залы хлынули гости.

– В кого-то стреляли! – раздался женский вопль. – Боже мой, боже мой!

Только после этих слов Первин наконец осознала, что зловещий кружок был ружейным дулом.

Найджел Прескотт неловко поднялся на ноги. По его черному фрачному костюму ручьями струилась кровь. Задыхаясь, он произнес слабым голосом:

– Я представитель имперской полиции. Освободить помещение. Всем вернуться в зал.

Откуда стреляли – из-за жалюзи на дверях? Запоздало поняв, что можно спрятаться от незримого стрелка, Прескотт, пошатываясь, двинулся к Первин.

– Вы ранены, сэр? – спросил судья Пэкем, схватив Прескотта за плечо.

– Не знаю! – рявкнул Прескотт – в глазах у него стояли слезы. В вестибюль выскочило сразу несколько официантов, и два барристера крикнули им, чтобы они оттащили тело Стоува в безопасное место.

Слугам положено рисковать жизнью – и здесь, и в Бхатия-Хаусе.

– Я видела между жалюзи дуло винтовки, – сообщила Первин подбежавшему к ней Джамшеджи.

Чуть поодаль стояли рядом Колин и Элис, встревоженно в нее вглядываясь.

– Я в порядке! – оповестила их Первин, досадуя, что голос все-таки дрожит.

– Стреляли из-за этой двери! – сообщил Прескотт, указывая на площадку. – Никому из гражданских на лестницу не выходить! Мне нужен кто-то из руководства клуба. Живо! – Директор клуба стоял в дверях бальной залы, заламывая руки; Прескотт добавил: – Всем оставаться в зале. Пожалуйста. Дайте мне стул.

– Вот и поглядим, сэр, какой вы полицейский! – выкрикнул кто-то из толпы.

Потом прозвенел еще один мужской голос:

– Вы нас пытаетесь сделать подсадными утками?

Сквозь ошеломленную толпу протолкалась Мириам Пенкар. Решительно объявила:

– Я врач. Раненые есть?

– Мистер Стоув, – сообщила Первин. – Мистер Прескотт просто в шоке.

Мириам бросила на Первин быстрый взгляд и пробормотала:

– В кои-то веки не взяла медицинский саквояж – и вот, полюбуйтесь!

– Да! – Первин поняла, что хихикает, несмотря на весь ужас ситуации. – Я тоже без портфеля!

– На вас брызги крови, – заметила Мириам, рассматривая ее сари. – Вы пострадали?

– Меня не задело. – Первин опустила глаза и увидела красные капли на предплечьях и верхней части сари. Начала гадать, в кого на самом деле стреляли: в Стоува, Прескотта или все-таки в нее?

Мириам Пенкар занялась Стоувом – его уложили на скатерть, расстеленную на полу бальной залы. Тщательно его осмотрев, Мириам сказала:

– Есть хорошая новость: задето только плечо. Мистер Стоув, вы слышите мой голос?

– Вы уверены, что не хуже? – простонал Стоув. – Вызовите английского врача. Прескотт, какого дьявола ты тут стоишь? Лови негодяя!

Первин подумала: скорее всего, Прескотт не бросился хватать подозреваемого, потому что он начальник имперской полиции, администратор с университетским образованием, не прошедший той подготовки, которую проходят рядовые сотрудники. Вряд ли в его облегающем костюме спрятано оружие. Серена Прескотт жестами подзывала мужа, чтобы он сел с нею рядом на стул у барной стойки. Мадлен Стоув пробилась сквозь толпу и встала на колени рядом с Мириам. Она не отрывала глаз от мужа, по лицу струились слезы.

– Малькольм, я люблю тебя, – шептала она. – Может, я чего и наговорила, но я совсем не хотела…

– Миссис Стоув, если вы хотите помочь, принесите, пожалуйста, чистые кухонные полотенца и миску воды, – оборвала ее Мириам. – И пусть вызовут карету скорой помощи. Я не вижу смысла извлекать пулю здесь, когда в Европейской клинике есть грамотные хирурги.

– Мы уже позвонили в Парсийскую клинику, – произнес, задыхаясь, Нариман, подавая Мадлен стопку полотенец.

Президент клуба Ксеркс Бхесания сделал шаг вперед.

– Прошу внимания! Предлагаю всем вернуться в зал! – зычным голосом возвестил он. – Мы уже забаррикадировали вход на галерею. Никто в зал не проникнет, а бар по-прежнему открыт!

Первин вспомнила про несчастный случай на чаепитии у Умы – после никто уже не смог вернуться к нормальному общению. Тем не менее почти все побрели обратно в танцевальную залу. В конце концов, там вроде как было безопасно и продолжали наливать шампанское. Видимо, подумала Первин, все решили, что преступник сбежал. Тут она сообразила, что, кроме нее, оружия не видел никто. Необходимо все рассказать представителям бомбейской полиции, когда они прибудут на место, – хотя Прескотт наверняка попытается взять все руководство на себя.

После этого она увидела лицо Колина. Он стоял за спиной у ее отца, и Первин, не удержавшись, послала ему слабую улыбку. Джамшеджи обернулся, задумчиво оглядел Колина:

– Сэр, я вроде как вас где-то видел. Мы знакомы?

– Меня зовут Колин Сандрингем…

– А, да. Вы нам очень помогли в прошлом ноябре. Во время визита принца Уэльского. – Джамшеджи приветливо улыбнулся. – Ну и вечерок выдался, верно?

– Да, – ответил Колин, явно ошарашенный расположением Джамшеджи. – Интересно, куда пошел инспектор Прескотт? Я хотел ему сообщить, что случайно выяснил одну вещь: в клубе есть вторая лестница, она проходит через кухню. По ней можно подняться на крышу, а можно ли выйти на улицу, я не знаю.

– Если честно, я тоже не знаю. Нужно спросить у сотрудников – от них и так куда больше толку, чем от нашего славного инспектора. – Джамшеджи взял Колина за локоть и повел к директору клуба.

С расстояния метров в семь Колин обернулся и умоляющим взглядом попросил Первин следовать за ними.

А она ответила ему безмолвной фразой.

Я люблю тебя. Вслух она никогда ему этого не говорила – оставалось надеяться, что он все понял.

Мадлен Прескотт передала Мириам полотенца и так и осталась стоять на коленях у самого лица Малькольма. Она перестала рыдать и заговорила торопливо и гневно:

– Только что видела твоего так называемого друга – он отдыхает в деревянном шезлонге. Какой мерзавец – даже не попытался тебя защитить и уж тем более поймать стрелявшего!

Малькольм в ответ пробормотал что-то неразборчивое, а Первин подумала, что надо будет потом подловить Мадлен и кое о чем расспросить.

– Первин!

Первин увидела отца – он знаками подзывал ее к себе; Колина с ним рядом не было.

– Ступайте, Первин, – отпустила ее Мириам. – Я прекрасно справлюсь. Смотрю, официанты несут воду, которую я попросила.

Первин подошла к отцу, и тот наконец заключил ее в объятия. Крепко прижал к себе, и, почувствовав на лбу влагу, она поняла, что Джамшеджи плачет. Он выдохнул ей в волосы:

– Ты едва не погибла. Но Божество дало мне второй шанс, я должен стать лучше, чем был.

– Ты и так замечательный, папа. Не ругай себя за то, что я чуть не подвернулась под пулю! – ответила Первин, страшно смущенная отцовской слабостью.

– Я всегда считал себя только твоим отцом. Но теперь мы еще и партнеры. А это значит, я должен больше слушать и меньше говорить. Расскажи, что случилось у лифта. Во всех подробностях.

Выходит, он перед ней извинился, пусть и обиняками, и она обязательно еще припомнит ему эти слова на работе, когда он станет на нее давить.

– Помню только, что вдруг что-то увидела сквозь жалюзи. Что-то странное, в первый момент я не поняла, что именно. Я правда понятия не имела, что это винтовка, наведенная на мистера Стоува или Прескотта. Интересно, это нападение на англичан или как-то связано с нашим делом?

– Есть основания полагать, что стреляли в тебя. – Джамшеджи промокнул платком кровь на ее сари. – Ведь именно у нас случился поджог – возможно, это было предупреждение. Ты защищаешь женщину, которой нанес оскорбление очень влиятельный мужчина, и этот мужчина демонстрирует свое влияние.

– Возможно, – ответила Первин. Но ведь Стоув и Прескотт были деловыми партнерами – вдруг влиятельный мужчина хотел убрать именно их? И тут она вдруг подумала: интересно, а наваб еще здесь?

– Папа, ты нигде не видел наваба Варанпура?

– Нет. Но должен тебе сказать, что понял совершенно отчетливо: Сунанде нужен законный представитель. Если все барристеры откажутся, я сам надену парик.

Первин крепко обняла отца, и тут раздался голос Элис:

– А, вот вы где!

– Привет, – откликнулась Первин, позволяя подруге обнять себя тоже.

– Я с новостями, – заявила Элис, разглядывая их обоих.

– Надеюсь, вы нам сообщите, что прибыла настоящая полиция? – уточнил Джамшеджи.

– Да, на задах клуба есть одно место, откуда я услышала звон колокольчиков. Две конные повозки и автомобиль, – добавила Элис. – Кстати, насколько я понимаю, Найджел Прескотт сделал все, чтобы погубить репутацию имперской полиции. После стрельбы прошло уже полчаса, а она даже не предпринял попытки поискать нападавшего. Тот, скорее всего, успел сбежать.

– Полицейские тоже люди, – заметил Джамшеджи. – Мы считаем, что все полицейские храбрецы, но и у них есть свои слабости.

– Я обошла все здание, но нигде не увидела наваба Варанпура. Как и его спутницы, – язвительно сообщила Элис.

– Мисс Хобсон-Джонс, о ком именно вы говорите? – осведомился Джамшеджи – в глазах его блеснуло любопытство.

– Наваб весь вечер не разлучался с молодой блондинкой, которая, как я слышала, несколько месяцев назад прибыла в Бомбей. Видимо, охотница за мужьями…

Первин отключилась от сплетен о загадочной блондинке. Прибыли полицейские и теперь прочесывали клуб. Один из констеблей попросил всех переместиться в гостиные на задах здания. Первин подчинилась и вдруг поняла, что все время прокручивает в голове разговор, состоявшийся на прошлой неделе в Мистри-Хаусе по ходу визита Коры: бегум рассказывала о всевозможных способностях своего мужа, в том числе и о том, что он заядлый охотник. А что, если молодая спутница служила ему лишь прикрытием? Мансур Варанпурский мог усадить ее в такси, а потом потихоньку вернуться в клуб. Возможно, все дело было в том, что Малькольм Стоув разочаровался в плане Прескотта и решил обо всем рассказать другу детства.

Да, подумала Первин. Нельзя этого исключить. Но полицейские наверняка будут искать стрелка своими способами. А к тому, что она им сообщит, отнесутся с тем же «уважением», какое ей выказал раньше мировой судья О'Брайан.

Слишком много мыслей в голове, нужно привести их в порядок. Первин шагнула в сторону от Элис, оперлась рукой о стену. Стена оказалась теплой. Вообще было слишком жарко.

– Первин неважно выглядит, – заметила Элис, обнимая подругу за талию и глядя на Джамшеджи. – Как вы думаете, кто-то из сидящих уступит ей стул?

– Не надо! – воспротивилась Первин. – Мне кажется, мне лучше сходить в дамскую комнату.

– Я тебя провожу, – вызвалась Элис, беря ее под руку.

– Только обязательно проводите ее обратно, – попросил Джамшеджи, встревоженно глядя вслед девушкам, двинувшимся к задней стене бальной залы: одну из стеклянных дверей там оставили открытой, обеспечивая доступ к уборным. На подходе Первин увидела, что в наружной галерее снуют полицейские, особенно тщательно изучая ту часть жалюзи, где Первин видела дуло.

– Внутрь я зайду сама, Элис. Там места совсем мало, – заявила Первин, когда они добрались до места.

– Разумеется, – подтвердила Элис. – Я тебя здесь подожду, как обещала твоему папе.

В тесном помещении уже находилась другая женщина – она мыла руки в одной из раковин. Первин заняла свободную раковину, открыла краны. Первым делом она хотела сполоснуть лицо, шею и предплечья. Она сильно вспотела от жары и страха. Холодная вода быстро ее освежила, она подняла голову и взглянула на себя в зеркало – от элегантности ничего не осталось, несколько накладных косичек распрямились и повисли. Первин посмотрела в сторону и вдруг поняла, что у другой раковины стоит бегум Кора в черном шелковом вечернем платье с воротником из золотой тесьмы.

– Надо же! – хриплым голосом произнесла Кора, заметив Первин. – Вы сегодня выглядите просто божественно!

Наваб уехал, а Кора здесь. Неловкое положение. Первин не знала, что сказать, потому произнесла:

– Я рада, что мы наконец увиделись. Помнится, вы говорили, что будете на балу, и я вас все время искала.

– Я приехала позже мужа – задержалась у парикмахера, – ответила Кора, дотрагиваясь до рыжих кудрей. Глаза у нее были большие, блестящие, густо обведенные черной тушью. – И нигде не видела наваба. Вы полагаете, он уехал домой?

– Не знаю. – Первин вспомнила про партнершу наваба: стоит ли рассказать Коре? – Не знаю.

– Он уехал с какой-то красоткой? – тоном едва ли не радостным осведомилась Кора.

– Не знаю. Я видела, как он танцевал с женщиной, которая мне незнакома. – Первин выдохнула. Она поступила честно, сообщила Коре правду. Почувствовала, что Кора вглядывается в нее пристальнее прежнего, ей сделалось неловко, она опустила глаза.

И тут заметила, что мыльная пена у Коры на руках окрашена черным, да и в раковине черные потеки. Что это – порох?

Видимо, она слишком задержала взгляд на руках у Коры, потому что та вдруг зачастила:

– Господи, что это у вас на сари, кровь? Давайте помогу ее смыть!

Кора ухватила паллу сари и подставила под текущую воду. Первин попыталась высвободить сари, но столкнулась с сопротивлением. Изображая благодарность, она сказала:

– Спасибо вам, дорогая. Вряд ли вы сможете сильно помочь моему сари. Его потом отстирает моя горничная.

Кора, крепко вцепившаяся в сари, качнула головой:

– Подождите. Сквозь мокрую ткань все видно.

Тут Первин вспомнила слова, с которыми слуга наваба обратился к Сунанде в день приема у Коры. Бегум Кора не пожелала, чтобы девушка в мокром сари сновала среди ее гостей. Ее муж, возможно, услышал эти слова и решил воспользоваться ситуацией.

– Знаете, в чем главная беда этой страны? – Голос Коры звучал напряженно.

Первин лихорадочно перебирала варианты.

– Все беды даже не перечесть! Отец говорит, именно поэтому у юристов всегда будет работа. Мы пытаемся исправить причиненное людям зло.

– И все же вы отказались представлять мои интересы. – Кора холодно вглядывалась ей в лицо. – Потому что всё знали.

– Знала? – Первин почувствовала, как надломился ее голос, и подумала: а вдруг винтовка все еще рядом или припрятана где-то в клубе? Возможно, наверху.

– Да, вы всё знали. Потому что всем так нравится с вами разговаривать! Вас принимают в свете, а меня нет.

– Далеко не всем…

– Кто вам рассказал, Парвеш Бхатия или Малькольм Стоув? – Кора сверлила Первин взглядом.

Первин не знала, что ответить.

– О чем?

– О том, что случилось с Сунандой. И откуда такой шум? Она же всего лишь служанка. Ничтожество. – Кора сощурилась, вглядываясь в Первин и будто бы ожидая ее возражений.

– Для вас ничтожество, – ответила Первин, перед глазами которой тут же встала плачущая Сунанда в тюрьме – воспоминания нахлынули, наслали тошноту. – Но ваш муж поступил дурно, недопустимо. Да и вашу честь это задело.

– Это у Парвеша Бхатия нет никаких понятий о чести! – мрачно заявила Кора. – Он взял денег взаймы – и что Мэнни получил взамен?

Тут Первин все поняла: именно из-за этого долга Парвеш и не назвал имени наваба, хотя сам и пришел в ужас от надругательства над Сунандой. Кора же считала, что Парвеш все рассказал Первин – и, возможно, не только ей. Может, она и стреляла в Стоува, потому что он был тогда на приеме и Кора решила, что он все знает?

Первин очень старалась ее не злить, а наоборот – успокоить своим участием. Для адвоката нет лучшего способа вытянуть сведения из враждебно настроенного свидетеля.

– Вы, видимо, очень любите своего мужа.

– Да. И когда он наконец дотащится до дому, я сообщу ему хорошие новости. – Кора хихикнула: – Скажу, что мы обзавелись тремя тысячами квадратных километров земли.

– Похоже, вы слышали мой разговор. – У Первин затеплилась надежда, потому что в этом разговоре они с Колином выглядели скорее соратниками, чем противниками Коры.

– Да, и с кем это вы там обжимались? – Кора произнесла это притворно-ворчливо. – Не знала, что у вас есть тайный воздыхатель.

Первин вспыхнула – ей не хватило духу ответить на этот вопрос.

– Вот, посмотрите: вы живете в постоянном страхе! – насмешливо произнесла Кора. – Хотя на самом деле вы очень смелая, потому что спасли меня от собак.

Первин вспомнила, как сильно перепугалась Кора в тот день в Бхатия-Хаусе. И тут ее опять озарило. Когда собак отогнали, Кора сама собрала рассыпавшиеся из ридикюля вещи, отклонив предложение Первин ей помочь. А сделала она это потому, что не хотела, чтобы один из предметов заметили. На тот момент пудреница уже была при ней, а ацетат свинца – с помощью которого какая-то другая бегум попробовала убить ее или ее нерожденного ребенка – Кора, скорее всего, нашла во дворце Варанпура.

Мысли грохочущим поездом мчались у Первин в голове. Кора боялась, что Парвеш Бхатия предаст огласке поступок ее мужа. Возможно, яд предназначался ему, но его выпил сэр Дварканатх.

– Чем вы так озабочены, милочка? – спросила Кора – зрачки ее превратились в две точки.

– Просто… Просто я хотела бы выйти на воздух. Это ведь совсем рядом, да?

– В Бомбее везде жарко, – откликнулась Кора. – Да и вообще, пострадаете еще немного, ничего. Вы же такая интриганка: притворялись подругой, а в действительности с самого начала хотели меня погубить. Думаете, я безмозглая дурочка, да?

– Напротив, у вас просто необычайно острый ум, – польстила Первин, а потом почувствовала страх. И почему Элис не зашла внутрь с ней вместе?

– Да, и стреляю я метко. – Кора покусала губу, а потом заговорила – на зубах остался красный след. – Я собиралась убрать Стоува. Если бы вы не подняли шум, ему пришел бы конец.

– Кора, мне кажется, вам нехорошо. – Первин пыталась говорить увещевающе, без осуждения. – Нужно показать вас Мириам Пенкар. Вы ее знаете и относитесь к ней с доверием. Давайте для начала выберемся из этой комнатушки…

– Рановато. – Кора так и не выпустила сари Первин и теперь накрутила паллу на руку, да так, что Первин невольно качнулась вперед. – Не хочу я, чтобы вы меня обсуждали с врачом. И почему вы тогда не сгорели?

К страху Первин добавилось замешательство.

– Вы… имеете в виду пожар в нашем садовом домике?

– Я думала, вы там вместе с ней.

– Что? – Первин помолчала, подумала. – Вы хотите сказать, что решили, будто я ночую в садовом домике вместе с Гитой?

– Сунандой, – поправила ее Кора. – И не делайте вид, что ее там не было. С ней говорил мой шофер.

– Незнакомец? – произнесла Первин, вспомнив назойливого пришельца, который напугал Гиту. – Но Сунанды уже не было в доме. Она была в тюрьме.

– В тюрьме? Какое ужасное место. А я думала, что она у вас. – Кора наморщила нос, и Первин невольно заглянула ей в ноздри – там виднелся какой-то белый порошок. Если это не пудра, то, наверное, наркотик? Возможно, этот диковатый бессвязный разговор бегум ведет под его действием.

Первин набрала побольше воздуха в грудь, старательно делая вид, что смотрит только Коре в лицо. Как бы подобраться поближе к двери и ухватиться за ручку?

– Сунанда с субботы находится в полицейском участке Гамдеви.

– Когда б я знала! – Кора не выпускала паллу, а сейчас еще и дернула за нее, подтянув Первин даже ближе. Но сосредоточилась Кора только на этом, что позволило Первин медленно отвести локоть назад и незаметно потянуться к дверной ручке. Почти получилось.

– Незачем нам отсюда уходить, – со зловещей улыбкой произнесла Кора. – И чего вы такая глупая?

В дверь постучали.

– На помощь! – выкрикнула Первин.

Расширившиеся зрачки Коры вперились в ее глаза, и Кора резко дернула за сари, так, что оно туго перехватило шею. Первин инстинктивно отшатнулась, ткань натянулась еще сильнее. Голова поплыла, ладонь соскользнула с дверной ручки.

«Сколько, интересно, я продержусь без воздуха», – подумала Первин и тут услышала за спиной глухой удар.

«Как это Коре удается одновременно и душить, и стрелять?» – удивилась она, но тут в спину ей ударила дверь.

– Господи Боже! – вскричала Элис Хобсон-Джонс, и тут раздалась звонкая пощечина. Паллу немедленно отпустили.

Через миг Элис уже стояла между ней и Корой. Произнесла свирепо:

– Я сквозь дверь все слышала!

– А чего это вы вдруг со мною заговорили? Знаете же, что меня не принимают в приличном обществе! – выплюнула Кора, дико вращая глазами между Элис и Первин.

– Я, мать твою, что хочу, то и делаю! – Элис закатила Коре еще одну пощечину, а потом выволокла Первин в коридор.

В тесную уборную тут же набились констебли, а Элис крикнула им вслед:

– Эта женщина пыталась задушить Первин! И на ней следы пороха!

Как быстро Элис все сообразила! И вовремя, потому что у Первин уже першило в горле. Сказать хотелось многое, но она понимала, что с этим придется повременить.

Констебли вывели из уборной княгиню в наручниках, та рыдала:

– Я ни слова не скажу без адвоката!

Первин лишний раз порадовалась, что они с бегум так и не подписали договор.

Элис стояла на коленях рядом с Первин.

– Я встревожилась, что тебя нет так долго. Но дверь была заперта…

– Я… просто удерживала ее рукой! – выдавила, кашляя, Перин.

Элис опустила голову и произнесла ей в ухо:

– Полицейские нашли на третьем этаже винтовку и скомканную форму служанки. Они пошли наверх, потому что Колин рассказал им про черную лестницу.

– Выходит, она сама стреляла? – Первин все еще не оставила подозрений касательно наваба.

– Скорее всего. – Элис хмыкнула. – Но полицейские, похоже, уже обнаружили наваба с этой девицей in flagrante delicto в «Тадже»!

– Я тебе доверяю, поезжай сама, но мне бы очень хотелось тебя сопровождать, – негромко произнес Джамшеджи, глядя на Первин через их двухсторонний стол. Прошло уже три дня после того понедельника, когда заголовок «ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО В КЛУБЕ „РИПОН“» появился на первой странице «Таймс оф Индия». За это время княгине Коре Варанпурской, урожденной Арбисон, успели предъявить официальное обвинение в причинении смерти лорду Дварканатху Бхатия и в покушении на убийство Малькольма Стоува.

– Вместе, конечно же, лучше, – честно созналась Первин.

Работать с отцом ей в последние дни стало легче. Они широко раскинули свои сети, опросили многих свидетелей и в итоге решили, что самыми важными являются показания Колина, Сунанды, Падмы, Мадлен Стоув и одного из официантов из клуба «Рипон». – Ведь это ты смог назначить встречу с секретарем генерального прокурора. Ты уверен, что взял с собой все записи показаний, а также копии? – уточнила Первин.

– Совершенно уверен. – Отец улыбнулся, как будто припомнив, сколько раз задавал дочери тот же самый вопрос.

Кабинет генерального прокурора находился в помещении Бомбейского верховного суда, совсем рядом с залами заседаний. От Мистри-Хауса туда можно было дойти пешком. Арман понадобится позже – когда они уже будут знать результат.

– Стоит захватить зонтики, – заметил Джамшеджи, с сомнением глядя в небо – Мустафа как раз открыл дверь, выпуская их из Мистри-Хауса.

– Да до этой тучи еще километров тридцать, – определил Мустафа. – Вряд ли дождь пойдет раньше полудня.

Вот уже несколько дней они оба пытались предсказать момент начала муссонов и постоянно ошибались. Но сегодня нужно было не допускать ошибок в другом – в разговоре с мистером Кангой («судьей Кангой», твердила себе Первин). Отставные судьи сохраняли свой титул до конца дней.

На входе в здание Верховного суда стояли, опустив руку на штык, вооруженные охранники. Джамшеджи пробормотал: похоже, правительство все переживает, что кто-то из посетителей-индусов сделает попытку убить сотрудника-англичанина, – и это при том, что в 1919 году был принят закон, ограничивший индусам доступ к огнестрельному оружию. Первин почувствовала, что за ними пристально наблюдают, и попросила отца говорить тише.

Кабинет генерального прокурора находился в полукруглом бутовом здании, построенном в 1874 году, за четыре года до того, как завершились работы над куда более внушительным зданием Верховного суда. Пока они шли по коридору первого этажа, Джамшеджи пояснил дочери, что Бомбейская коллегия адвокатов и кабинеты старших чиновников Бомбейского президентства расположены на верхних этажах. Ей показалось, что они даже слишком быстро добрались до кабинета генерального прокурора, миновав остальные рабочие помещения.

Первин с Джамшеджи вошли в приемную, клерк англо-индиец спросил их имена и цель визита. А потом без всякого выражения произнес:

– Судья Канга ждет. Я провожу вас к нему.

«Провожу вас к нему». Первин только сейчас осознала, что эта встреча будет сильно отличаться от встречи в зале суда. Как это повлияет на тональность их разговора? Технически Канга по-прежнему остается судьей, а значит, запросто может заткнуть ей рот.

Сопровождающий открыл дверь в конце коридора, на которой красовалось имя Джамшетжи Б. Канги, генерального прокурора Бомбейского президентства.

Генеральный прокурор Канга сидел за широким столом из красного дерева, на столе аккуратными стопочками лежали книги и документы. То был длиннолицый серьезный человек; увидев посетителей, он поднялся. Еще одно нарушение стандартного судебного протокола.

– Прошу вас, проходите, мистер Мистри и мисс Мистри. – Взгляд Джамшетжи Канги упал на единственное кресло, стоявшее напротив стола: он только сейчас понял, что не готов к приему сразу двух посетителей.

– Виноват, ваша честь. Я сейчас принесу второй стул. – Клерк поспешно вышел, однако вернулся с тяжелым креслом из розового дерева уже не он, а один из слуг.

Первин заняла первое кресло, ее отец – второе. Она старалась слишком откровенно не таращиться на судью Кангу – первого индийца, получившего столь высокий пост в системе правосудия Бомбейского президентства. Судя по манерам, был он человеком опытным и строгим, однако глаза за стеклами очков в золотой оправе казались добродушными.

Первин подумала: наверное, прокурор и сам в них вглядывается. Они все трое были зороастрийцами, Канге придется следить за тем, чтобы не допустить и намека на фаворитизм. Значит ли это, что они проиграют дело?

В комнату вошел слуга, принес серебряный поднос с посудой, украшенной изображением герба Бомбейского президентства: два леопарда, поддерживающие щит, сверху лев на задних лапах. Первую чашку предложили Первин, но она к ней не прикоснулась, пока не обслужили и мужчин.

Судья заговорил бесстрастно:

– Насколько я понял, вы хотите обсудить некоторые нестыковки, имевшие место в работе городской прокуратуры.

– Благодарю вас, ваша честь, – подхватила Первин и почувствовала, как голос срывается на писк. – Мы пришли к вам, чтобы со всем должным уважением испросить вашего мнения касательно того, не могли ли сотрудник или сотрудники полиции и прокуратуры осуществить арест, основываясь на ложных обвинениях.

Голос судьи Канги звучал невозмутимо.

– Вы говорите о серьезных вещах. Разбирали ли это дело у главного обвинителя?

Первин напряглась при мысли, почему они решили не обращаться к старшему прокурору. Джамшеджи подтвердил ее опасения, что главный обвинитель, возможно, пешка в руке Прескотта. Сейчас же она поняла, что генеральный прокурор может попросту отказаться их выслушать.

– Нет, не разбирали! – вмешался, заметив ее колебания, Джамшеджи. – Дело в том, что имя главного обвинителя стояло на ордере, который – мы это можем доказать – не имеет законной силы. Моя коллега прояснит вам все подробности.

– Продолжайте, мисс Мистри, – пригласил судья Канга, глядя на Первин чуть прищуренными глазами.

Первин обрела голос. Без суеты описала все обстоятельства ареста Сунанды, рассказала про свидетеля по имени Арвинд Викас Томар, не имеющего адреса и неведомого никому из причастных к делу, в том числе и полиции, – никому, кроме Найджела Прескотта, советника бомбейской полиции.

Пока она говорила, на лице Канги ничего не отражалось; Первин предпочла бы говорить более сжато, но они с отцом заранее составили и отрепетировали безупречный сценарий.

Потом настала очередь Джамшеджи. Он негромко произнес:

– Наша клиентка, ответчица мисс Чавда, не знает никакого мистера Томара, не знают его ни ее родные, ни соседи по Гхаткопару. Члены семьи Бхатия и их слуги никогда не слышали про этого человека. Равно как и работники фабрики Бхатия. Что интересно, Томар – не маратхское и не гуджаратское имя. Но оно часто встречается в Раджпутане, который является для мистера Прескотта своего рода вторым домом.

Глаза Канги блеснули под очками в золотой оправе.

– Индийцы часто меняют место жительства и работают в разных частях страны. Можно легко предположить, что мистер Томар проживает за пределами Раджпутана.

– Я с вами согласна, ваша честь, – подтвердила Первин. – Я сделала запрос касательно мистера Томара в надежде приложить его результаты к документам для грядущего суда. Однако ответа из полиции не последовало. Мы также выяснили, что по ходу подачи жалобы мистер Томар ни разу лично не встречался ни с кем из сотрудников. Насколько нам известно, все сведения он прислал в письме, причем на конверте не значилось обратного адреса.

– Вы хотите сказать, что обвинитель воспользовался напечатанным на машинке письмом, не провел опрос свидетеля – и на этом основании осуществил арест? – Глаза Канги за толстыми стеклами очков недоверчиво расширились.

– В точности мы утверждать не можем, ваша честь, – созналась Первин, чувствуя прилив неуверенности. – Видите ли, в прокуратуру письмо Томара передал мистер Найджел Прескотт, советник и сотрудник имперской полиции. Мы просили показать нам оригинал письма с подписью, изначально нам отказали, но вчера я наконец-то получила копию. Изучив ее, я пришла к выводу, что письмо, скорее всего, написано не мистером Томаром. Судя по языку, его писал хорошо образованный англичанин.

– Возможно, этот Томар обучался в Англии, как вот вы или ваш отец, – заметил судья Канга. В голосе его зазвенели льдинки, и Первин вспомнила чьи-то слова, что генеральный прокурор начал свою карьеру поверенным, а образование получил в государственной юридической школе в Бомбее.

– Прошу вас ознакомиться с этими доказательствами, – вмешался Джамшеджи, доставая несколько листов бумаги. Первое – письмо за подписью «А.В. Томар», написанное на изысканном английском языке: вместо «айя» там говорится «няня», присутствуют обороты «присовокупляя к вышесказанному» и «имел продолжение». Штампа переводчика на письме нет, то есть подбор слов нельзя считать прихотью стороннего человека.

Канга прочитал письмо, совершенно не изменившись в лице. Потом разложил перед собой остальные документы, поправил очки. Был там написанный от руки документ на маратхи, другой, отпечатанный на машинке по-английски со штампом переводчика. Первин пояснила:

– Документ на маратхи – данные под присягой показания Падмы, служанки из дома инспектора Найджела Прескотта. Мы вчера сделали заверенный перевод.

Канга медленно ознакомился с документом, потом поднял глаза:

– Довольно запутанно. Это запись устных показаний?

Первин заволновалась и мысленно выдохнула от облегчения, когда Джамшеджи ответил недрогнувшим голосом:

– Да, ваша честь. Мы беседовали с Падмой у себя в конторе два дня назад. Суть ее данных под присягой показаний состоит в том, что мистер и миссис Прескотт долго расспрашивали ее о Сунанде и явно старались выведать подробности того, в какой именно день мисс Чавда пила травяной чай. А еще Падма, по ее утверждению, слышала, как мистер Прескотт говорит миссис Прескотт, что, если Сунанда назовет в суде имя наваба, он может попасть в тюрьму или лишиться имущества. По словам Падмы, мистер Прескотт говорил взволнованно и с большим чувством.

Канга ничего не ответил, и тогда Первин вытащила из портфеля очередной документ.

– А вот данные под присягой показания мистера Наримана Инджинира, метрдотеля из клуба «Рипон». Он видел, как Малькольм Стоув и Найджел Прескотт курили у входа в клуб и ссорились по поводу какого-то письма. Нариман запомнил, что Малькольм Стоув сказал Найджелу Прескотту: «Не выгорело. Зря ты старался».

– Загадочно, – заметил Канга, вглядываясь в документ. – И что именно это доказывает?

– Мы бы очень хотели видеть это письмо. Мы полагаем, что Стоув имел в виду письмо, которое мы вам показали ранее, якобы написанное Томаром. Возможно, мистер Стоув хотел сказать, что, по его мнению, Прескотту не следовало отправлять это письмо в прокуратуру.

– Но в показаниях мистера Инджинира нет ни слова о попытке изнасилования, как нет и имени Сунанды.

– Это связано с тем, что заговорщики беседовали между собой, у них не было нужды повторять то, что известно обоим. Как мне представляется, показания двух свидетелей нужно рассматривать в связи друг с другом. – Первин пыталась сдержать дрожь в голосе. – Мистер Прескотт полагал, что, если Сунанда под угрозой преследования за нелегальный аборт вслух назовет имя наваба в обмен на смягчение приговора… Ведь именно это инспектор Воган пообещал ей во время допроса в тюрьме.

– Вы хотите сказать, что Прескотт составил крайне хитроумный план, – произнес судья Канга. – И очень коварный.

Джамшеджи прокашлялся:

– Ваша честь, мы выяснили, что Прескотт планирует купить участок земли, чтобы после выхода на пенсию использовать его в коммерческих и личных целях. Он попросил мистера Стоува помочь ему провести подлинные границы между Британской Индией и княжествами. Прескотт предложил поручить эту задачу наивному молодому вице-президенту Королевского азиатского общества по имени Колин Сандрингем. Мисс Мистри взяла показания у мистера Сандрингема.

Первин следила, как взгляд генерального прокурора неспешно скользит по отпечатанному на машинке тексту, где раскрывались подробности оплаты, конфиденциальности, а также гневная реакция Прескотта на то, что на новой карте принадлежащая навабу территория только увеличилась.

– Сложно, – заметил генеральный прокурор, помолчав. – Теория правдоподобная, но ее необходимо доказать.

– Для этого перейдем к моему недавнему разговору с Мадлен Стоув, – вмешалась Первин, доставая еще одну бумагу. – В своих показаниях миссис Стоув пишет: она упомянула при миссис Прескотт, что была на приеме в доме наваба, где видела, как наваб поправляет одежду вскоре после того, как Парвеш Бхатия увез плачущую служанку и своих детей домой. Она заподозрила наваба в нападении либо на служанку, либо на детей. В любом случае она сильно встревожилась и поделилась своими страхами с другой дамой. – Первин смотрела, как Канга пробегает глазами документ, в надежде, что не позволила себе слишком многого. Если дело сейчас не закроют, окажется, что она дала в руки обвинителям веский аргумент в пользу того, что Сунанда все-таки сделала аборт.

Как будто почувствовав волнение дочери, Джамшеджи ободряюще кивнул. Когда Канга дочитал, Джамшеджи продолжил:

– Ваша честь, меня крайне удивило упоминание миссис Стоув о том, что Серена Прескотт заговорила с ней о возможности покупки через год-другой поместья в горах. Как вы видите из показаний, миссис Прескотт сказала миссис Стоув, что в распоряжении Бомбейского президентства скоро окажутся неиспользуемые земли в горной местности. По словам миссис Стоув, мистер Прескотт запросил перевод на службу в Бомбей, потому что хотел выстроить дружеские отношения с чиновниками из Бомбейского президентства.

Мистер Канга сохранял внешнюю невозмутимость, однако Первин видела его ноги под столом. Одной из них он шаркал, будто бы от досады. Что бы это могло означать?

Джамшеджи подхватил нить разговора. Подавшись вперед, он заговорил тихо и многозначительно:

– Малькольм Стоув присутствовал на приеме, на котором, как мы полагаем, наваб мог совершить нападение на нашу клиентку. Мы считаем, что Стоув упомянул о действиях наваба в разговоре с Прескоттом, не предполагая, что Прескотт использует эти сведения в рамках продуманной интриги по очернению наваба. Именно из-за этого, как нам представляется, между Стоувом и Прескоттом возникли разногласия, часть которых услышал официант из клуба «Рипон».

Первин с восхищением слушала, как тщательно ее отец подбирает слова, не выдавая ничего, что адвокату выдавать не положено. Три дня назад она уже объяснила Сунанде, что именно Кора произнесла слова, после которых подозрение пало на ее мужа. Сунанда дала согласие на то, чтобы про нападение на нее упомянули в разговоре с генеральным прокурором.

– Судья Канга, мне представляется неэтичным, что ни в чем не повинная женщина находится под следствием по неподсудному делу. Дело, как я это вижу, было инициировано с целью приобрести земельные участки. И мы прекрасно понимаем, что, если суд все-таки состоится, жизнь Сунанды будет испорчена окончательно, – произнесла Первин и, набравшись храбрости, посмотрела в суровое лицо генерального прокурора. – Если тот факт, что незамужняя женщина вступила в половую связь, будет предан огласке, она никогда не сможет получить достойную работу, от нее отвернутся родители и семья. Скорее всего, не найдется желающих взять ее замуж. А ей всего двадцать лет.

– Кроме того, суд над Сунандой Чавдой создаст опасный прецедент для бомбейской прокуратуры, – вступил в разговор Джамшеджи. – Собранные нами сведения говорят о том, что обвинитель дал ход делу, в котором очень много нарушений. Да и когда женщину судили за аборт, совершенный до начала шевеления плода? Обвинитель наверняка понимал, что дело это не соответствует стандартам правосудия, принятым в Бомбейском президентстве.

Канга молчал. Потом медленно собрал документы в такую же аккуратную стопочку, как и другие у него на столе.

Можно было подумать, что тем самым он отметает их аргументы. Он явно собирался заговорить – Первин затаила дыхание.

– Этичность данного судебного преследования мне предстоит обсудить с главным обвинителем – такова стандартная процедура, – произнес Канга веско. – А тем временем, пользуясь полномочиями, возложенными на меня Бомбейским президентством, я подписываю ордер на освобождение Сунанды Чавды, причем без залога. Вы говорите, она находится в участке Гамдеви?

– Да, именно! – выпалила Первин, чувствуя, что в глазах закипают слезы – ведь злоключения Сунанды почти завершились.

– Как вы наверняка уже поняли, у меня есть веский повод провести дознание. Статья 219 гласит, что гражданские служащие не имеют права из корыстных или злокозненных побуждений вмешиваться в судебный процесс на любой его стадии. Это серьезное преступление, наказуемое крупным штрафом и тюремным заключением сроком до семи лет.

Судья Канга встал, давая тем самым знак, что разговор окончен.

– Благодарю вас, – произнесла Первин. – От всей души.

– И я вам очень признателен, судья Канга, – добавил Джамшеджи, едва ли не подпрыгнув с кресла. – Кстати, нам обоим очень любопытно, слышали ли вы что-то о судьбе княгини Коры?

– Подозреваемой в покушении на убийство, – кивнул судья. – Как правило иностранцев, обвиненных в преступлениях, экстрадируют на родину. Все судебные процедуры будут проводиться там. Как вам известно по опыту, европейцы редко попадают в индийские тюрьмы.

– Да, там сидят наши соотечественники, – кивнула Первин, думая про Ганди: он отсидел три месяца – а впереди еще, возможно, годы. Однако у нее сложилось ощущение, что с таким генеральным прокурором сложнее будет доказать, что свобода слова и проведение мирных собраний являются подстрекательством к мятежу.

Мысли ее прервал стук в дверь.

– Входите, мы как раз закончили, – сказал Канга куда более непринужденным тоном.

– Простите, ваша честь. Мистер Прескотт настаивает, чтобы вы его приняли! – возвестил Клерк.

– Я на одну секунду. – Найджел Прескотт в щеголеватой полицейской форме переступил порог. При виде Первин и Джамшеджи улыбка его угасла.

Длинное лицо Канги будто бы вытянулось еще на несколько сантиметров.

– Мистер Прескотт, у нас существует официальный протокол: вы должны договариваться о встрече через моего секретаря.

– Я по делу из полиции – должен сообщить вам важные сведения. Подлинные факты, – добавил Прескотт, злобно глядя на Первин.

От этих слов сердце у Первин упало. Если он сейчас начнет лжесвидетельствовать в привычной своей убедительной манере, генеральный прокурор, возможно, поддастся его обаянию и отменит расследование дела о коррупции.

– Я вызову вас позднее, – холодно объявил Канга. – Всего хорошего, мистер Прескотт.

Первин бросила быстрый взгляд на отца. Она никогда еще не слышала, чтобы индиец говорил с британцем в таком тоне. Прескотт, похоже, тоже опешил, потому что на скулах у него вспыхнули два красных пятнышка. Он вроде бы собирался что-то добавить, но потом просто сжал губы и вышел.

Первин снова взглянула на отца, а он знаком попросил ее собрать документы, просмотренные генеральным прокурором. Однако, когда она потянулась к стопке, Канга накрыл ее рукой.

– Как вам известно, в прокуратуре могут отказаться от разбирательств по незакрытому делу, – сказал Канга. – Я бы хотел поделиться с главным обвинителем представленными вами свидетельскими показаниями. Можно?

– Безусловно. У нас есть заверенные копии, – сказал Джамшеджи, открывая портфель.

«Да, – подумала Первин. – Эти показания мы защитим. Любой ценой».

Она глубоко вздохнула и сказала:

– Ваша честь, я вам крайне признательна.

– Довольно благодарности. – Одарив ее теплой улыбкой, Канга добавил: – Не забывайте, что я был свидетелем того, что произошло в прошлую субботу на Балу юристов. Именно вы передали стрелка полиции. И, по всей видимости, спасли от пули многих людей, в том числе и мистера Прескотта.

Через два часа распоряжение генерального прокурора об освобождении из-под стражи Сунанды Чавды уже лежало на столе в полицейском участке Гамдеви, а Первин сидела и ждала.

– Как светло на улице! – воскликнула Сунанда, когда они переступили порог, и заслонила глаза ладонью.

– Да, но я заметила, что собираются тучи. – Первин внутренне усмехнулась, поняв, что почти в точности повторяет слова отца. – Когда мы в первый раз покинули участок Гамдеви, мы отлично перекусили в ресторане за углом. Повторим?

Сунанда покачала головой:

– Я так счастлива, что совсем не хочу есть. Нет места внутри.

– Тогда поехали домой. Все будут очень рады вас видеть.

Пока Первин дожидалась освобождения Сунанды, Джамшеджи вернулся домой и сообщил новости Камелии и Гите.

– Вы так добры, что снова согласились взять меня к себе. Надеюсь, я смогу помыться, прежде чем предстать перед всеми, – сказала Сунанда, скребя грязные волосы.

– Конечно! И нужно обработать ваши ожоги, – добавила Первин.

– А когда я вылечусь, мне лучше уехать в Гуджарат? – продолжала лепетать Сунанда. – Вот только я не знаю, возьмут ли меня обратно в семью.

– Мы можем стать вашей семьей, – предложила Первин. – А что до остального, поговорим в машине.

Армен широким жестом распахнул заднюю дверцу автомобиля.

– Добро пожаловать, Сунанда! Я вас поздравляю. И вас, разумеется, тоже, Первин-баи, с благополучным исходом дела.

Первин поблагодарила шофера. Закрытое дело – не такая громкая победа, как дело выигранное. Если бы она выиграла суд по обвинению в аборте, это обнажило бы двуличие закона по отношению к женщинам. Был бы создан прецедент.

Однако, чтобы суд состоялся, все аргументы Первин должны были быть озвучены барристером-мужчиной. И как бы это выглядело, если бы он повторял как попугай написанные ею слова? Вряд ли бы мужчине удалось без смущения рассуждать о женском цикле. Главное – клиентка спасена от участия в постыдном процессе и вновь обрела свободу.

Когда машина двинулась с места, Сунанда заговорила снова:

– Вы мне сказали, что у вас в доме новая няня. Вашей невестке она нравится больше предыдущей?

Первин коротко ответила, что Гюльназ все еще остается в доме родителей, а потом прибавила:

– Но Хуши у нас очень хорошо. И Хиба не торопится уходить.

Сунанда, прокашлявшись, робко произнесла:

– А вы слышали что-нибудь про Уму-бхабху и мотабхаи? Я очень боюсь, что они обвиняют меня в плохих поступках по отношению к сэру Дварканатху.

– Они знают, что это неправда, – успокоила Сунанду Первин, сжав ее руку. – Парвеш наконец-то предложил полицейским осмотреть бутылки со спиртным, и они выяснили, что в бренди был добавлен ацетат свинца. Бегум сама мне призналась, что это ее рук дело.

Сунанда громко ахнула:

– Та самая рыжеволосая мемсагиб, которая носит сари? Зачем она так ужасно поступила?

– Это длинная история, я по дороге не успею вам ее рассказать.

Первин очень хотелось поведать Сунанде то, что она услышала от Элис: что наваба больше не принимают в бомбейском обществе и он даже выставил виллу «Варанпур» на продажу. Может, в тюрьму его и не посадят, но его репутация погублена.

Но пока, чтобы потянуть время, Первин заговорила про Ошади – к той внезапно явились Парвеш и Ума: они специально приехали в Джуху, чтобы извиниться перед ней за увольнение. А потом попросили ее вернуться, предложив поднять жалование, и Ошади с радостью согласилась.

– Я была в Бхатия-Хаусе и обратила внимание, что Ошади помогает Мангале и ее детям собирать вещи – они уезжают в Лонавалу, – добавила Первин. – Мангала хвасталась, что ее дети будут учиться в лучших школах – они расположены в горах. А сама она будет жить поблизости, в семейном бунгало, вместе с мужем.

– Думаю, так всем будет лучше! – рассудила, выслушав, Сунанда. – А еще, пожалуйста, расскажите, как Ишан. И… мотабхаи.

Из этих слов Первин заключила, что Парвеш всегда будет занимать особое место в сердце Сунанды: он так и останется для нее старшим братом-защитником.

– Ишану гораздо лучше, он уже играет в саду, но, наверное, будет скучать по двоюродным. Настойчиво спрашивал, отдала ли я вам деньги, которые были у него на сохранении, – я обязательно отдам, если вы завтра съездите со мной в контору. А вот что касается будущего фабрики Бхатия, оно под большим вопросом. Парвеш-бхаи хочет передать склады больнице и, возможно, вообще перестанет заниматься камнем.

– А что он будет делать? И на что они будут жить? – тут же встревожилась Сунанда.

– Парвеш-бхаи сказал, что они с Умой подумывают продать часть своих земель в Гхаткопаре под строительство. А у меня к вам важный вопрос! После всего, что случилось, согласитесь ли вы вернуться на работу в Бхатия-Хаус?

Сунанда выдохнула от счастья:

– Это моя главная мечта! Ошади мне как мать.

Первин, очень довольная, снова сжала ее руку. Ума очень хотела, чтобы Сунанда вернулась, и собиралась поднять ей, как и Ошади, жалованье. Впрочем, пусть об этом Ума сама говорит с Сунандой.

Они въехали в Дадар и медленно катили по колонии; вот и улица, на которой живут Бэнкеры. Первин знала: родители захотят, чтобы она и дальше посещала Гюльназ. Но сейчас она подумала: «Зачем идти к Гюльназ так сразу? Пусть сначала начнется дождь. Дожди приносят большие перемены».

– Спасибо, что привезли меня обратно. Зря я от вас ушла, – сказала Сунанда, когда автомобиль остановился перед дуплексом. – Это очень хорошее место.

– Арре! – На руку Первин упала капля. – Заметили?

Первые капли летнего муссона падали с промежутком в несколько секунд. Они крепко, как мелкие камушки, ударялись об землю, и Первин вытянула руки, глядя на Сунанду, которая улыбалась все шире.

Две молодые женщины, чьи судьбы переплелись по воле случая, танцевали и кружились под дождем, делая вид, что им на десять лет меньше и что между ними нет никаких общественных преград.

Через несколько минут Первин заметила, что на пороге стоит Камелия, подставив первым каплям дождя пухлые ладошки Хуши. Потом появился и Джамшеджи – он спешил к Первин и Сунанде с большим черным зонтом.

– Говорил, что дождь будет! – крикнул он дочери. – А ты что, слушала?

Первин, смеясь, обхватила Сунанду за талию, небеса разверзлись, и девушки бросились в дом.

Вдохновительницей для меня послужила Падма Лакшми Мехта Парих, одна из основательниц роддома и больницы Лакшминараян в Калькутте. Я хочу выразить особую признательность ее дочери и моей мачехе, Манджу Парих, которая великодушно согласилась прочитать эту рукопись.

Сифра Лентин, писательница и историк из Мумбаи, поделилась со мной своими обширными познаниями о еврейской истории Бомбея и о докторе Джеруше Джхирад, первой в Индии женщине-враче еврейского происхождения. Я признательна Симин Пател, историку и владелице «Исторического клуба Бомбейвалла», рекомендовавшей мне места действия для моего романа, а также Ксерксу Дастуру, председателю клуба «Рипон», за ценные подробности касательно архитектуры. Джахангир Патель, издатель журнала «Паризиана», главный редактор того же журнала Фаррох Джиджина и волонтер «Хаки лаб», а также Фарида Гуздар оказали мне важную помощь в вопросах парсийских традиций.

Огромное спасибо Митре Шарафи, преподавателю юриспруденции из Висконсинского университета. Она любезно согласилась прочитать рукопись, а кроме того, ее статья «Аборт в Южной Азии 1860–1947: медицинская и правовая история», опубликованная в журнале «Модерн эйжен стадиз» за март 2021 года, послужила основой для описания дела, которое расследует Первин. Я также узнала много подробностей касательно процесса судопроизводства от двух юристов из Мумбаи, Париназ Мадан и Мехернааз Вадья, а также от адвоката из Балтимора Эрики Шульц.

Я благодарна Мануши Дейв, Радхике Суббервал и Мамте Шах за краткое знакомство с гуджаратской культурой. Спасибо Соналу Пареху, Гопике Парех Мехте и Вандане Палан за особый взгляд на Гхаткопар. За помощь в вопросах австралийской истории и сленга я безумно признательна писательнице Фионе Стейджер!

Издание книги – это командная работа, и я бы не справилась без терпения и поддержки моего дорогого агента Вики Бижур и моих замечательных коллег из «Сохо пресс»: Алексы Вейко, Езаниры Венесии, Джульет Греймс, Рейчел Коваль, Руди Мартинеса, Пола Оливера, Стивена Трана, Таза Урнова и Бронвен Хруски.

И наконец, хочу выразить свою бесконечную любовь и благодарность своему мужу Энтони, нашему сыну Нилу, а также Пии – дочери, которая слишком рано покинула этот мир, но навсегда останется в моем сердце.

Джайны – последователи джайнизма, индийского религиозно-философского учения, возникшего в VI–V вв. до н. э., для которого характерны аскетизм и трепетное отношение ко всему живому.

Бхабху у гуджаратов – старшая невестка, жена старшего сына.

Дурван – сторож в доме или в общественном месте.

Бапуджи – обращение к свекру.

Тамаша – традиционная форма театра, часто с пением и танцами, аналог рыночного представления или балагана; слово также употребляется в значении «потеха, развлечение».

Бхабхи – невестка, жена брата.

Пандит – индуистский жрец.

Алу-тикки – индийские котлеты из отварного картофеля, гороха и различных специй. Гулаб-джамун – сладкие шарики из сухого молока со щепоткой муки, обжаренные во фритюре из масла гхи и поданные в сахарном сиропе.

Айя – служанка, ухаживающая за женщиной или ребенком.

Парс – последователь зороастризма, проживающий в Индии.

Санскрит – древний язык, являющийся основой многих языков Южной Азии.

Бегум – уважительное обращение к мусульманке из королевской, аристократической или высокородной семьи; добавляется к имени.

Варанпур – вымышленное княжество в Западной Индии.

Бехен – «сестра» на гуджарати; используется также как почтительное обращение к сверстнице.

Курта – туника без воротника.

Хай Рам – индуистское восклицание «О боже», применяется как в религиозной, так и в светской жизни.

Наваб – мусульманский правитель независимого княжества.

Джи – суффикс, используемый у индуистов в знак уважения.

Мемсагиб – форма обращения к женщине высшего класса.

Сагиб – уважительное обращение к мужчине из высшего класса, европейцу или индийцу.

Рама имеет в виду термидор, классическое французское блюдо, представляющее собой запеченное мясо омара под соусом бешамель и слоем тертого сыра и хлебной крошки.

Мали – садовник на хинди.

Бомбейское президентство – большая административная единица в Британской Индии с центром в Бомбее.

Талипит – блинчики или тонкие лепешки, изготовленные из специальной муки бханджи, смеси обжаренных зерен, бобовых и специй.

Паллу – свисающий конец сари.

Чалло – восклицание, означающее «Прочь».

Баи – суффикс, означающий «уважаемая сестра»; добавляется к имени.

Латхи – дубинка.

Нана-сет – хозяин дома, старший из мужчин.

Гара-сари – сари, полностью расшитое особым парсийским узором, обычно цветочным.

Матхабана – полоска тонкой белой ткани, которую парсы носят в качестве головной повязки.

Мери Май – восклицание, выражающее горе: «Моя мать!»

Райта – индийский гарнир, мелко нарезанные овощи в кисломолочном соусе.

Гарбхапаат – гибель зародыша в результате выкидыша или аборта.

Даи – повитуха на маратхи.

Вакил – адвокат, официальный представитель или агент.

Тали – индивидуальный поднос для подачи пищи.

Бакшиш – чаевые, благотворительный подарок или взятка.

Гуджарат – территория на западе Индии, находящаяся под британским правлением.

Бети – дочка на гуджарати.

Арре – восклицание, означающее «эй ты!».

Тодди – крепкий алкогольный напиток, изготовленный из сока кокосовой или других пальм; тем же словом обозначается смесь этого напитка с водой и сахаром.

Гулли – сточная канава (гуджарати).

Фета – жесткая шляпа, которую носят парсы.

Лаган-ну – парсийский десерт: запеченный заварной крем, который обычно украшают орехами и подают охлажденным.

Масур-дал – густой суп из красной чечевицы.

Дал-ни-пори – лепешка с начинкой из сладкой чечевицы и сухофруктов; блюдо парсийской кухни.

Адаб – вежливая фраза и жест приветствия у мусульман.

Тик – тропическое дерево, древесина которого славится своей прочностью и стойкостью к воздействию влаги и насекомых. Тик используют для изготовления мебели, полов, судов и других изделий, требующих долговечности. Растет в Юго-Восточной Азии и Африке.

Гуджу – сленговое название выходца из Гуджарата.

Чайвалла – уличный торговец чаем.

Анна – мелкая денежная единица, равная четырем пайсам или одной шестнадцатой рупии.

Пуна – крупный город, важный деловой и военный центр Бомбейского президентства.

Акури – индийская яичница с большим количеством специй.

Шикар – охота на тигра верхом на слонах.

Пурда – обычай, предполагающий проживание женщин в отдельной части дома почти в полной изоляции, чтобы избежать мужских взглядов.

Кима – острое блюдо из мясного фарша с овощами.

Раво-пудинг – парсийский десерт из манной крупы, молока и яиц.

Бомбейская джимхана – эксклюзивный спортивный клуб в центральной части Бомбея.

Кушти – священный пояс зороастрийцев, который носят на талии.

Махараджа – индуистский правитель независимого княжества.

Веронал – торговое название барбитала, первого синтезированного снотворного препарата. В начале XX века широко применялся и для лечения бессонницы, и как успокаивающее средство. Со временем утратил популярность из-за высокой токсичности. Сегодня его использование запрещено или строго ограничено.

Бадмаш – плохой человек, хулиган.

Судра – легкая белая нижняя рубашка, которую носят зороастрийцы.

Чаукидар – охранник, отвечающий за безопасность внутри дома, в отличие от дурвана, который охраняет ворота.

Паан – спрессованный порошок на основе листьев бетеля, называемый также «бетелевой жвачкой». Обладает антисептическим и стимулирующим средством, вызывает привыкание.

Баа – обращение к матери.

Ладду – сладкий шарик из манной крупы.

Колхапурское агентство – объединение 26 княжеств Западной Индии под управлением британской колониальной администрации, позже получившее название Деканского агентства.